Оболенская Л., 2025

ООО «Издательство АСТ», 2026

От души благодарю замечательных писателей Дмитрия Силлова и Полину Ром за неоценимую поддержку и полезные советы, полученные от них в процессе написания этой книги.

Телефон зазвонил прямо посреди урока.

Разумеется, беззвучно.

И зловеще, высветив на экране короткое слово «Директор», ибо Марь Иванна в рабочее время просто так не беспокоит. Значит, что-то случилось.

Я прервала рассказ о походе конунга Рагнара с забавным прозвищем Кожаные Штаны на Париж, и, мазнув пальцем по экрану, ответила:

– Да?

– После звонка зайди ко мне в кабинет, – проговорил телефон голосом директорши школы, не предвещающим ничего хорошего. И отключился.

Урок я закончила уже без вдохновения. Нам, молодым выпускникам педагогического университета, оно еще свойственно. Особенно когда ты любишь свой предмет и хочешь заразить той любовью своих учеников, порой рассказывая им интересные исторические факты, не предусмотренные школьной программой. И высшая награда для тебя в эти минуты искренний интерес в глазах детей – а больше в тот момент тебе ничего и не надо…

Звонок директрисы сбил меня с настроя. Я невольно скомкала урок, вернув его в русло учебника, и после звонка уже была там, куда мне было велено явиться.

…Мария Ивановна была дамой старой закалки, приученная добывать свет знаний из тьмы неученья любыми способами. Когда я вошла в кабинет, она подняла на меня тяжелый, немигающий взгляд и проговорила тоном, не подразумевающим возражений:

– В общем, так, Валя. У нас географичка ушла в декрет. И заменить ее некем. Кроме тебя.

Я захлопала глазами.

– Но… Это же не мой предмет.

– Понимаю, – кивнула директриса, не сводя с меня пронизывающе-рентгеновского взгляда. – Но если войти в положение школы, то ничего сложного. История человечества происходила как на земле, так и на воде. Вот и расскажешь детям по учебнику о привязке твоего предмета к местности. И лишние часы заработаешь, которые, между прочим, оплачиваются. Или тебя финансовая составляющая твоей работы не интересует?

Разумеется, деньги мне были нужны, но с непривычки для меня все и так было тяжело – отработай уроки, дополнительные занятия, факультативы, дома проверь тетради, составь поурочное планирование и план-конспект каждого урока для проверки методисту, у нас в школе с этим строго. Плюс в родительском чате изволь присутствовать, и в педагогическом тоже…

А жить-то когда?

Этот вопрос я и озвучила.

– Жить, Валя, будешь в выходные, – отрезала завуч. – Но не в эти. В субботу нужно будет провести экскурсию с восьмым классом в краеведческий музей…

– В субботу я не могу, – твердо отрезала я. – И вообще по субботам не могу ничего. Занята.

Мария Ивановна удивленно приподняла брови.

– И чем же, прости мое любопытство, столь юная девушка занята в выходные? Ты ж вроде не замужем…

– У бессемейных тоже могут быть причины не работать в дни, предназначенные для отдыха, – железным голосом произнесла я.

Когда нужно, я умею добавить в него металла. Так, чтоб собеседник понял: еще немного, и беседа может закончиться довольно резко. Если меня довести, то моя способность к вдохновению реализуется по-иному. Мне становится плевать на последствия, и я начинаю говорить то, что думаю. Уволят из школы? Переживу. Учителей везде не хватает, без работы не останусь. В крайнем случае займусь репетиторством, ибо свой предмет люблю и знаю отлично, так что на кусок хлеба с маслом уж как-нибудь заработаю.

Директриса, несомненно, почувствовала, что дальнейшее давление на меня ни к чему не приведет, и тут же сменила тон:

– Ну, что ж… Видимо, придется мне с моей варикозкой и высоким давлением отвести детей на экскурсию, коль уж ты так занята. С географией-то хоть пойдешь навстречу?

Я вздохнула.

Ладно, хоть выходной себе отвоевала, а с лишними уроками не по моей теме как-нибудь разберусь.

– Пойду, – кивнула я.

– Вот и отлично, – улыбнулась Мария Ивановна каменной улыбкой статуи с острова Пасхи. – Твое решение я сама доведу до завуча, а она уже тебя внесет в план и расскажет подробности.

По субботам я и правда была занята. Этот единственный день в неделю я полностью посвящала своему хобби, которое называлось «историческое фехтование», сокращенно – «истфех».

Смысл этого увлечения предельно прост.

Ты своими силами воссоздаешь доспехи средневекового воина – а после в этих доспехах рубишься затупленными мечами со своими товарищами по хобби. Особо отмороженные парни могут заниматься этим полутораручными «бастардами» либо полноразмерными двуручниками, которым если хорошо попасть по противнику, даже в доспехах мало не покажется. Ну а особо отбитые порой машутся боевыми топорами – но в нашем клубе подобное не приветствуется, ибо уж больно травматичное это занятие. Понятно, что подобное увлечение предназначено в основном для крепких мужчин, но встречаются среди нас и девчонки типа меня – которые, кстати, порой бьются друг с другом гораздо злее парней.

Разумеется, когда люди со всей силы лупят друг по другу мечами, собственная жизнь и здоровье зависят лишь от двух параметров: физической подготовки и качества самопальных доспехов. Потому и тому, и другому в нашем клубе уделялось большое внимание. Например, если защита сделана «на отвали», ни к тренировкам, ни к, тем более, турниру тебя не допустят. Потому доспехи некоторых моих товарищей по увлечению стоят очень существенных денег.

У меня таковых не водилось, потому практически все мне пришлось осваивать самой. В частности – кузнечное дело, когда приходится шлем, кольчугу или латные перчатки делать своими руками «с нуля». Кто-то скажет, мол, не дело это, когда молодая девушка стоит возле наковальни, лупцуя молотком раскаленную железяку. Ну а что делать, когда с деньгами напряг, а от увлечения, что называется, «колбасит не по-детски»?

И все это из-за любви к истории…

Когда проникаешься прошлым настолько, что оно становится буквально частью тебя, приходит желание ощутить, как оно было много веков назад на самом деле…

И внезапно ты обнаруживаешь, что не одна такая! Что людей, которых накрепко захватили в плен минувшие столетия, на самом деле немало. И вот ты уже стоишь рядом с рингом, где два самых настоящих рыцаря рубятся мечами так, что только искры летят во все стороны, – и понимаешь, что больше всего на свете хочешь оказаться там, за толстыми плетеными веревками, заменяющими канаты, с мечом в одной руке и щитом в другой, жаждущей лишь одного: чтобы твой клинок поразил противника так, что, будь твой меч остро заточенным, соперник уже валялся бы на дощатом полу, обливаясь кровью…

Но подобного у нас в клубе, разумеется, не происходит. Вместо этого судьи, облаченные в мантии «под Средневековье», просто засчитают удачный удар, и бой продолжится. А когда отведенное на него время закончится, победителя выберут согласно полученным очкам – либо если кто-то из бойцов отправит другого в нокаут, что тоже случается при крепком ударе по шлему. В этом плане наши правила похожи на боксерские – жаль только, что наш спорт не так популярен, как бокс…

Ну и, разумеется, помимо годных доспехов приходится много тренироваться, иначе есть нешуточный риск нахватать ударов по шлему и получить самую настоящую контузию. Или перелом, если удар придется по пальцам либо плохо защищенному предплечью.

Меня телосложением природа обделила. Хрупкая я. Та, про которых говорят «тоненькая». Но зато ловкая, это не отнять. Тем и беру, когда дело доходит до спаррингов. Мне проще уклониться от удара, чем его жестко парировать, – и, извернувшись, нанести свой, пока противник не принял вновь боевую стойку после своей неудачной атаки…

Естественно, никто в школе, где я работала, даже предположить не мог, что по субботам худенькая учительница истории превращается в воительницу, облаченную в доспехи, на создание которых была потрачена уйма сил и времени. Спасибо знакомому кузнецу Алексею по прозвищу Медведь, который в свое время не прогнал меня из своей мастерской, а проникся моим увлечением, научив многому. Причем не только ковать доспехи и плести кольчуги, но и тому, как самой сделать годный тренировочный меч, который не разлетится на части от первого удара по чужому наплечнику.

– А ты ничего, упрямая, – усмехался он, когда я, стиснув зубы, вновь и вновь перековывала не получившуюся деталь доспеха. – Уважаю таких. С виду и не подумаешь, что ты по характеру прям настоящая валькирия.

Ну, до дев-воительниц из скандинавского эпоса, думаю, мне было далеко, но за шесть лет в клубе я действительно научилась многому. И для меня мое хобби оказалось не просто блажью, а замечательным антистрессом – сначала после трудной учебной недели в универе, а потом – после крайне напряженной работы в школе. Отработаешь жесткий спарринг в тяжелом, но уже ставшем привычным доспехе – и любое нервное напряжение как рукой снимает. Никакой психолог не нужен. Выгорание на работе? Не, не слышала. Да, задалбывает, конечно, порой рутина. Но как только ты оказываешься на ринге, ощущая в руках приятную тяжесть меча и щита, так все надуманные проблемы сразу куда-то деваются. И в этом мире остаются лишь двое. Ты – и твой противник, жаждущий лишь одного.

Победы!

У меня из-за моего хобби и личная жизнь не складывалась. Как только парни узнавали, что по субботам я рублюсь на мечах с одноклубниками либо торчу в кузнице, латая доспехи, пострадавшие в очередной битве, они как-то незаметно сливались.

Хотя нет. Один заметно свалил, высказав напоследок:

– Ты, конечно, симпотная чикса, но отбитая на весь чердак. Бабы должны дома сидеть и щи варить для своих мужиков, а не друг другу мечами по тыквам стучать.

Я на это лишь рассмеялась и ушла, навсегда вычеркнув любителя щей из своей жизни. По мне, так лучше оставаться одной, чем терпеть рядом с собой того, кто тебя никогда не поймет. И спорить со мной на эту тему бесполезно, ибо каждый сам решает, чье мнение для него важнее – чужое или же все-таки свое.

Эта суббота обещала быть непростой…

Предстоял турнир.

Админы нашего клуба договорились с истфехами из другого города, о которых никто ничего не знал. Что за люди? Чем дышат? Какие у них внутренние правила?

Ничего не понятно.

Кто-то из наших сказал, будто слышал о них, мол, в той команде полно отморозков… Но такого рода слухи обычно присутствуют перед любыми турнирами с незнакомцами, так что ничего нового в этой информации не было.

Как всегда, с утра я проверила доспехи, щит, свои два меча – один рабочий, второй запасной на случай, если первый сломается…

Вроде все в порядке. Можно паковать амуницию в две парашютные сумки, мгновенно ставшие неподъемными, и выезжать к месту действия под комментарии пассажиров общественного транспорта по поводу моей объемистой поклажи. Но я давно привыкла и к ним, и к весу сумок, так что не реагировала ни на то, ни на другое.

Все мои мысли занимала внутренняя подготовка к предстоящим поединкам, на которые нужно было как следует настроиться. Шутка ли: главным призом этого турнира был тренировочный меч из порошковой стали премиум-класса, который не просто будет сломать об чужой шлем или наплечник. Купить такое чудо мне не позволяли финансы, а вот выиграть было бы прям ну очень круто! А то на мои два подубитых меча надежда была так себе. Еще несколько спаррингов, и меня с ними уже не допустят к рубилову, а в кредиты залезать не хотелось даже ради любимого хобби. Но если проиграю – придется брать в банке деньги под проценты, ибо воин без оружия – это как воин с оружием, только без него. Несомненно, крутой персонаж, но в историческом фехтовании на фиг никому не нужный.

…На этот раз наш клуб снял на вечер зрительный зал старенького городского Дворца культуры еще советской постройки. Удобно. На сцене происходит действие, в зале сидят зрители, которых обычно бывает немного – не настолько наш спорт раскручен, чтобы срывать аншлаги. Хорошо, если билетами хотя бы аренда отобьется, и то хлеб.

Наши организаторы предстоящего состязания оформили зал красиво: на стенах флаги в средневековом стиле, ринг с деревянными стойками, между которыми натянуты плетеные канаты, судьи в мантиях «под старину». У истфехов принято называть место для боев «ристалищем», но я все-таки про себя называю его рингом, ибо «ристалище» – это слово с двумя значениями. В русском языке оно означает и площадку для состязаний, и, собственно, само состязание. Ну, что делать, профессия накладывает отпечаток, и строгая учительница внутри меня требует однозначных терминов, не терпящих иных толкований.

Зрителей, правда, в зале было совсем мало, но мы ж не для них сюда собрались, а для себя. Тот случай, когда вкладываешь в хобби кучу времени, сил и финансов, получая взамен лишь сильные эмоции.

…Предсоревновательная рутина – переодевание, регистрация, проверка судьями оружия и амуниции – заняла около часа. И вот наконец наступил долгожданный момент начала поединков… от правил которых все наши немного обалдели.

– Сегодняшняя встреча пройдет по регламенту боев без ограничений! – провозгласил ведущий, одетый в костюм средневекового глашатая. – Оружие участников должно быть затуплено по общим стандартам, и более никаких правил нет! Почувствуйте себя настоящими бойцами прошлого, не стесненными какими-либо рамками. Данные правила предложены нашими гостями, и мы решили поддержать их инициативу.

– Ты чего, Серега, совсем с дуба рухнул? – подал голос Макс, один из наших. – Можно и колоть, и в пах с ноги зарядить, так, что ли?

– Совершенно верно, – отозвался глашатай по имени Серега. – Концы мечей закруглены, на каждом из нас есть защита, в том числе и на паховой области, так что данные правила вполне приемлемы.

– Не, я на такое не подписывался, – покачал головой Макс. – Ну на фиг, здоровье дороже.

В целом я была с ним согласна, но тут глашатай Серега вновь возвысил голос:

– Гости предложили увеличить призовой фонд, и кроме дорогого меча победителя ждет денежное вознаграждение в размере ста тысяч рублей!

– А это другое дело, – произнесла стоящая рядом со мной Дарья по прозвищу Коса, получившая кличку и за толстую косу, которая, будучи спрятанной под шлем, хорошо гасила удары, и за манеру в бою рубить длинно и с оттягом. – Я за стольник, пожалуй, рискну.

В этом я была с Дашей согласна. Дорогой меч дело хорошее, но деньги существенно повышали привлекательность опасного мероприятия. В конце концов, у всех нас стаж занятий не один год, так что уж как-нибудь прорвемся…

Трое наших все-таки отказались от участия в турнире. А остальные встали в очередь на рандом и, получив свои номера, стали ждать продолжения мероприятия.

Которое не заставило себя ждать.

Первым на ринг вышел гость в кастенбрусте, полном латном доспехе немецкого рыцаря, защищавшем своего хозяина металлом от макушки до пят. Стоила такая амуниция немерено, на эти деньги можно было моих самодельных защитных лат комплектов двадцать наштамповать. Правда, таскать на себе столько металла тяжеловато – но гость с этим справлялся, двигаясь довольно легко для рыцаря в полном доспехе. Тренирован, и хорошо. Что ж, посмотрим, как с ним сработает Макс, решивший все-таки остаться после объявления бонуса к призу…

И остался он зря.

Гость рубился лихо, но и Макс был не промах, раз за разом оставляя своим мечом заметные царапины и легкие вмятины на полированном доспехе гостя. По очкам он точно выигрывал, но внезапно гость рванулся вперед, снес Макса своей металлической массой и нанес локтем неожиданный и резкий удар в шлем противника.

Такому нас не учили… И Макс, не ожидавший подобного, в полной мере ощутил удар металлического налокотника, прилетевший в челюсть, лишь наполовину защищенную нащечником шлема.

От страшного удара наш одноклубник рухнул как подкошенный.

Нокаут. Или что-то посерьезнее?

Боковые судьи резво нырнули под канаты, подняли Макса, сняли шлем…

Жесть, конечно…

На челюсти Макса кровила широкая ссадина, взгляд мутный. Но вроде жив, и, как сказал судья, зубы с челюстью целы. Хотя могло быть и хуже… Победитель же, откинув забрало, усмехнулся, подобрал свой меч и гордо удалился с ринга.

Покачивающегося Макса увели под руки, после чего распорядитель объявил:

– А сейчас на ринг приглашаются Валькирия от нашего клуба и Хель от клуба гостей!

Валькирия – это я. Разумеется, красивым прозвищем я была обязана больше своему имени, нежели мегакрутым боевым навыкам мифологической девы-воительницы из скандинавского эпоса – хотя, конечно, за шесть лет в истфехе кое-чему научилась.

А вот прозвище соперницы меня смутило. Хель – это богиня мертвых в той же скандинавской мифологии. Мы, занимаясь столь травмоопасным боевым искусством, чисто из суеверных соображений старались как-то подальше держаться от упоминаний смерти. Гости же, получается, подобных ограничений себе не ставили… Ладно, посмотрим, что там за Хель такая…

Я нырнула под канаты, привычно размяла шею, крутанула мечом, разогревая суставы правой руки…

И увидела ее.

Это была высокая, плечистая девица, не иначе пришедшая в истфех из профессионального спорта. Доспехи на ней были дорогие и, сразу видно, – надежные, из толстого металла. Мои-то ковались как можно более тонкими, чтоб я со своим телосложением могла в них более-менее шустро двигаться, – а тут видно, что с латами моей противницы мастер не морочился. Сделал на совесть, хоть в реальном средневековом бою участвуй.

При этом интересно, что к своему шлему Хель отнеслась довольно легкомысленно, на мой взгляд. Я, когда делала свой по мотивам итальянского барбюта, позаботилась о том, чтобы максимально обезопасить лицо, защитив его металлом. Моя же противница ограничилась практически точной копией известного шлема викингов из Гьермундбю с полумаской, защищавшего лишь верхнюю часть лица, оставляя нижнюю открытой. Не исключаю, что сделано это было ради хайпа – стараясь полностью соответствовать образу скандинавской богини смерти, Хель выкрасила левую часть лица красной краской, а правую – черной.

Но не спортивная фигура, не латы и не агрессивный образ девицы меня озадачили. Гораздо серьезнее выглядело то, что у нее было в руках. А именно: небольшой круглый щит с окованными металлом острыми краями, что запрещено правилами, и небольшой, но увесистый одноручный топор – примерно такой, как на гербе современной Норвегии. Правда, затупленный. Но любому, кто хоть немного в теме, понятно, что по силе удар меча никогда не сравнится с мощью удара топором с закругленным лезвием, нанесенным практически в одну точку. Похоже, мои тонкие латы такой топор, даже будучи затупленным, прорубит запросто, глубоко уйдя лезвием в тело…

– Валь, уходи на фиг с ринга, – проговорила Дарья, стоявшая рядом с канатами. – Я не хочу потом ходить к тебе в больницу – у меня на апельсины лишних денег нет.

Я усмехнулась.

С одной стороны, Даша была права. Наши руководители клуба как-то уж очень легкомысленно в этот раз отнеслись к безопасности турнира, стараясь прогнуться перед гостями. Но, с другой стороны, а как еще понять, насколько ты готова к реальному бою с более сильным противником? Да вот только так, и никак иначе! Признаться, за несколько лет мне уже немного поднадоело однообразное лупцевание друг друга мечами по латам, ограниченное довольно жесткими правилами на тему «то нельзя, это нельзя».

Сейчас же мне представился реальный случай испытать себя – и я не могла от него отказаться.

– Готовы? – громко спросил центральный судья.

– Да! – звонко выкрикнула я. Хель же лишь оскалилась, ударив своим топором в щит – и, не дожидаясь выкрика судьи «начали!», ринулась в атаку…

Била она мощно!

Я первый удар на сближении еле отвела щитом, который затрещал вполне по-взрослому, а моя левая рука ощутимо заныла. Но зато я за счет длины меча достала бедро Хель. Думаю, попади я так в реальном бою да по голой ноге, просекла бы мясо до кости – мы с одноклубниками несколько раз выезжали за город на природу, где тестировали свои удары отточенным оружием на свиной туше, потому я знаю, как оно ощущается рукой, когда клинок входит в мясо.

Но, разумеется, моя противница практически ничего не почувствовала – тупым мечом по толстой стальной пластине это не существенно. Но обидно, ибо я краем глаза увидела, как боковой судья махнул флажком – мол, удар засчитан.

От ярости Хель заревела и ринулась на меня с удвоенной силой. Но я ж не дура, чтоб под такой танк бросаться. Поднырнула под топор противницы и ударила снова – но на этот раз неудачно. Хель стала осторожнее и ловко отбила мой удар щитом. Ладно, бывает, работаем дальше.

В нашем спорте когда сильный боец работает против ловкого – побеждает обычно второй. По очкам, разумеется. Если, конечно, не нарвется на нокаут, как Макс до меня. Потому я все попытки Хель смять меня мощью и массой пресекала, быстрой пантерой перемещаясь по рингу, в удобные моменты «покусывая» спарринг-партнершу длинными ударами и набирая очки.

Довольно быстро мне стало казаться, что еще немного – и я безоговорочно выиграю, как Хель тут же наказала меня за самонадеянность, изловчившись и краем щита ударив меня по ноге, чуть выше наколенника…

Боль немедленно прострелила ногу…

Вот черт! Ну да, такие удары у нас запрещены, потому я его проворонила из-за отсутствия навыка… И из-за своей самонадеянности, конечно. Нечего праздновать победу до того, как судья ударит в небольшой колокол, завершая поединок…

Но по моим ощущениям, до его финала оставалось меньше минуты, и, несмотря на болезненный удар, отсушивший ногу, по очкам я точно выигрывала. Потому лучшей тактикой для меня оставалось сейчас немного потянуть время – и победа у меня в кармане! Чем я и занялась, начав откровенно уклоняться от жесткой рубки, хотя это было непросто сделать с ногой, потерявшей чувствительность от колена и ниже. Ничего страшного, просто Хель мне бедренный нерв отбила. Неприятно – нога потом долго болеть будет, – но не смертельно. Главное сейчас не нарваться на нокаут…

А моя противница, кстати, подустала, выложившись на мощных атаках. Видно было, что ей очень хотелось прижать меня к канатам и одним ударом завершить бой – но сил на это уже не хватало… Воспользовавшись ее усталостью, я улучила момент и длинным ударом достала ее шею под ухом, защищенным кольчужной бармицей.

Все!

Это безоговорочная победа по очкам, удар в смертельную точку! Теперь только бы не нокаут…

Поняв, что проиграла, Хель взревела от ярости, ринулась на меня, занеся топор над головой, – но тут судья ударил бронзовым билом в колокол. Время вышло, поединок закончен!

Я, собрав последние силы, ловко уклонилась от последнего удара противницы – и довольно улыбнулась. Все, можно расслабиться, я победила! Нам с Хель, согласно этикету турнира, осталось только пожать друг другу руки и…

Додумать мысль я не успела, вдруг осознав, что на меня, неподвижно вставшую посреди ринга, сбоку летит Хель с перекошенным от ярости лицом и топором, занесенным над головой…

Я рванулась в сторону, понимая, что вряд ли успею уклониться из статичного положения тела, уже расслабившегося после боя…

Последнее, что я увидела, было лицо судьи с широко раскрытыми глазами, который поднял обе руки, отважно бросившись между нами…

Но он вряд ли успел спасти меня от неожиданного удара, так как в моей голове вдруг раздался звон гораздо более сильный, чем от судейского колокольчика, по которому ударили бронзовым билом величиной с карандаш.

Этот звук был в сотни раз сильнее!

Мне показалось, что он разорвал на части мой мозг, фрагменты которого мгновенно превратились в звезды… Которые, впрочем, тут же погасли, утонув вместе со мной в кромешной тьме, куда я провалилась стремительно и безвозвратно.

Тьма – это покой…

Безмятежность…

Отсутствие каждодневной суеты, которую принято называть жизнью…

И очень неприятно, когда где-то на краю нее раздается стук!

Омерзительно-навязчивый, насильно вытаскивающий тебя из таких уютных объятий тьмы…

А потом к стуку прибавился голос.

– Госпожа! Госпожа!

«Какая госпожа? И вообще, какого черта происходит?» – пришла в голову раздраженная мысль, от которой тьма разочарованно отпрянула, уступив место полумраку.

И вонище!

Она ударила в ноздри так, что у меня невольно закружилась голова.

Вонь была концентрированной, тяжелой и душной, как подушка убийцы, которой он собрался меня задушить. Но что удивительно – дискомфорта она мне не доставляла, да и головокружение скорее оказалось не физиологической, а психологической реакцией, которая возникла – и тут же пропала, не будучи подкрепленной никакой отдачей от организма. Как будто так и надо было. Словно я всю жизнь дышала этой адской смесью из характерного запаха зоопарка, концентрированного человеческого пота и удушливой гари…

Удивительно.

Мне казалось, что дышать таким воздухом без противогаза нереально – ан нет, дышу. И даже совершаю какие-то механические движения, к которым мой разум и воля не имеют совершенно никакого отношения.

Разумеется, я уже проснулась – если, конечно, пребывание в абсолютной тьме было сном – и сейчас чувствовала себя пассажиром такси, едущего без водителя. Вроде бы мое сознание находится внутри тела, как ему и положено, – но при этом мои руки и ноги двигаются сами по себе, подняв меня с какой-то лавки, застеленной вонючей мохнатой шкурой, и натягивая некие подобия странных сапог, пошитых мехом наружу.

Полумрак внутри тесной каморки обеспечивался скудным светом, просачивающимся сквозь узкие щели в дощатых стенах – и широкую под дверью, которую я открыла, предварительно сняв увесистый засов.

За дверью стояла девочка лет тринадцати в длинной рубахе до щиколоток с вышивкой по вороту, свидетельствующей о том, что передо мной рабыня. Интересное умозаключение, ибо я понятия не имела, как пришла к такому выводу. Да и я ли? Странно, наверно, пассажиру такси считать себя автомобилем, который куда захочет – туда и поедет.

– Что случилось, Рунгерд, зачем ты так стучишь? – проговорила я не своим голосом – более низким, чем тот, что я привыкла слышать от себя.

Но, что самое интересное, – говорила я не по-русски!

Предложение, которое произнесло мое – мое ли? – тело, было похоже на древнескандинавский язык с его характерными короткими и долгими гласными. Разумеется, я не знала этого языка и говорить на нем не умела. Так, общая информация осталась в голове, когда я «болела» темой викингов, от которой позднее отошла, переключившись на «рыцарское» Средневековье.

Но сейчас я явно говорила на нем! И прекрасно понимала девочку-рабыню, которая затараторила с частотой пулемета:

– Во фьорд вошел драккар вашего отца, который ушел в вик год назад! Все наши уже на берегу, ждут, когда он причалит. Правда, с ним нет кнорра, потому наши думают, что наиболее ценная добыча сложена в трюме драккара, а кнорр просто отстал и догонит его позже…

Я только успевала осознавать то, что хозяйке моего тела было с ходу понятно. Драккаром назывался боевой корабль викингов, древнескандинавских воинов-мореплавателей, любивших отправляться в вики – грабительские походы. В отличие от драккаров, кнорры были скорее транспортными судами, которые использовались для перевозки припасов, снаряжения и, разумеется, добычи. Соответственно, в вики было разумно ходить минимум двумя кораблями: пока один воюет, другой пребывает в роли вьючной лошади. При этом кноррами управляли такие же викинги, всегда готовые в случае беды прийти на помощь своим товарищам с драккара…

– И чего же мы стоим? – воскликнула хозяйка моего… наверно, моего тела.

– Так я до вас достучаться не могла, вы все спите и спите…

Но я уже не слушала оправданий малолетней рабыни, бегом ринувшись к выходу… который оказался довольно далеко.

Ибо я находилась внутри типичного длинного дома викингов, представлявшего собой огромный барак, в котором, слегка потеснившись, могли одновременно находиться человек сто.

Здесь было все, что нужно для проживания в глубоком Средневековье: спальные места на полу, широких лавках и сундуках, застеленные шкурами животных. Несколько длинных столов, за каждым из которых могли бы разместиться человек тридцать одновременно. Бочки для хранения пресной воды и съестных припасов. Большой очаг, обложенный камнями и похожий на огненную ванну, заполненную углями, – а также подвешенный над ним огромный котел, в котором что-то булькало, источая запахи совершенно неаппетитные…

«Круто постарались коллеги-реконструкторы», – промелькнула у меня мысль, пробившись через общее смятение и кучу вопросов на тему, откуда я знаю древнескандинавский язык и почему мое тело ведет себя столь самостоятельно.

При этом мой мозг на бегу отмечал, что неведомые воссоздатели старины не просто постарались, а конкретно заморочились, воспроизведя длинный дом в столь мельчайших деталях, вплоть до вышитых вручную гобеленов, древнего оружия и старинных доспехов, что были развешены на стенах.

Но еще большее удивление накрыло меня, когда я выбежала за порог…

Ибо снаружи моему взору предстала совершенно дикая природа, окружавшая длинный дом. Густой сосновый лес с высоченными деревьями, казалось, подпирал их кронами низкое, серое небо, похожее на нависшую над головой гигантскую надгробную плиту.

А там, где лесу не удалось захватить своими деревьями весь обозримый ландшафт, вздымались скалы. И я готова была поклясться, что таких высоких, отвесных и откровенно мрачных скал в моей родной России найти не получится…

А еще в этот суровый скалистый берег врезался похожий на рваную рану узкий и извилистый морской залив, который в Скандинавии с древности называли фьордом. И по зеркальной водной глади этого фьорда к берегу приближался парусный корабль с оскаленной деревянной мордой дракона на носу.

По мере приближения корабля к грубо сколоченному деревянному причалу ко мне приходило осознание, что происходящее вряд ли было отличной работой каких-то ролевиков моего времени, отыгрывавших сценарий из жизни викингов.

И дело даже было не в дорогущих декорациях, отстроить которые вместе с драккаром обошлось бы не в один миллион рублей.

И не в массовке из примерно сорока женщин, детей, стариков и подростков, столпившихся на пристани и одетых весьма аутентично, сообразно примерно девятому веку, с соблюдением мельчайших деталей нарядов, что без специфических знаний повторить просто нереально.

Дело было в моих внутренних ощущениях…

Я словно делила одно тело на двоих с кем-то другим…

И не только тело.

Сознание – тоже.

Крайне странное чувство. Словно в мои мысли, воспоминания и ощущения подселили другого человека, со своими мыслями, воспоминаниями и ощущениями. И сейчас мы взаимно офигевали друг от друга, пытаясь понять, что творится в нашей общей голове.

…Все на причале смотрели на приближающийся драккар – а я разглядывала свои руки. Более крупные, чем те, к которым я привыкла, с обгрызенными ногтями, под которыми въелись черные полоски грязи. И с твердыми мозолями на ладонях от топора и лопаты, ибо, согласно моим новым воспоминаниям, статус «госпожи» не освобождал от повседневных общих работ ради выживания нашей общины.

Я незаметно провела ладонями по телу, одетому в длинную, плотную рубаху, похожую на платье.

Хммм, а я стала покрепче, чем была. Бицепсы раза в полтора увеличились, бедра прям каменные, фиг такие без «химии» в спортзале накачаешь приседаниями со штангой и беговой дорожкой. Жирка побольше на талии, чем было, но он не рыхлый, а плотный – не иначе, обусловлен суровым климатом, от которого организм вынужден защищаться жировой прослойкой. Кстати, по ощущениям температура воздуха была не сильно выше нуля, но я в моей рубахе на голое тело совершенно не мерзла, что для теплолюбивой меня совершенно нехарактерно…

Значит, получается, что после того, как Хель тюкнула меня своим топором по голове, мое «я» вышибло в чужое тело, где мы теперь с его хозяйкой сидели как две вороны в одном скворечнике. И тесно, и вылезти никак.

Все это, конечно, было весьма шокирующе для осознания, но я по жизни всегда была хоть и тощей, но жилистой. И хоть и впечатлительной, но при этом стрессоустойчивой. То есть да, от всяких невзгод переживала, конечно, – но без истерик, одновременно стараясь разработать план на тему, как те неприятности преодолеть.

В принципе, соседство в одном теле с чужим «я» меня не напрягало.

Более того, стало даже интересно…

В целом жизнь человека двадцать первого века довольно скучна, и все эти смартфоны, телевизоры, компьютерные игры и разнообразные хобби особо веселья не добавляют. Отвлекают от рутины, да, несомненно. Но лишь на время и быстро приедаются. А вот с ходу влететь в девятый век, оказавшись при этом в теле крепенькой аборигенки, это было, мягко говоря, необычно. И сейчас я вместе с другими жителями побережья стояла на причале, ожидая, когда к нему причалит самый настоящий боевой корабль викингов.

Драккар красиво летел под парусом над волнами.

Но в какой-то момент, видимо, дневной бриз, дувший со стороны моря, ослабел, и команда выдвинула весла по обеим сторонам бортов, готовясь грести, как только ветер совсем сойдет на нет.

– По веслам не бегут, – проговорил старик, стоявший рядом со мной, – и мое второе «я» мигом выдало информацию: в случае удачного похода викинги при приближении к родному берегу имели обыкновение ставить длинные весла вдоль бортов параллельно воде и по очереди бежать по ним, рискуя под хохот соплеменников сорваться в прибрежные волны, если кто-то из гребцов не удержит весло под весом человека либо бегущий оступится. Соответственно, если сейчас никто на драккаре не предавался этой древней забаве, значит, воинам было не до веселья…

Повинуясь элегантному маневру веслами, корабль совершил полуоборот и довольно мягко ткнулся бортом о причал, после чего был тут же зафиксирован канатами, брошенными с носа и кормы.

И на пристань начали один за другим спрыгивать воины, под весом которых деревянные доски настила стали жалобно скрипеть.

Понятно почему.

Думаю, в боевом снаряжении, вместе с доспехами, кольчугами, мечами, щитами и шлемами каждый из этих крепких и рослых воинов весил килограмм сто двадцать, а то и поболее. Эдакие весьма впечатляющие на вид машины смерти с угрюмыми лицами, зачастую украшенными шрамами – как старыми и давно заросшими, так и относительно свежими…

Мои познания в истории подсказывали, что на драккаре таких размеров должно было быть шестьдесят-семьдесят гребцов и еще примерно три десятка воинов «абордажной команды», которая в случае морской битвы сражалась бы с противником, пока остальные гребцы орудовали веслами.

Но сейчас на берег с драккара сошли всего человек сорок. Причем кто своими ногами, а кому и помощь понадобилась. У одного рука ампутирована полностью, у второго ноги нет ниже колена, а у третьего, передвигающегося с помощью рук, и обе нижние конечности отсутствовали…

Впереди команды шел крупный северянин, лицо которого перечеркивала кожаная повязка, прикрывающая отсутствующий правый глаз. Навстречу одноглазому воину из толпы встречающих шагнул тот самый дед, что сказал о беготне по веслам.

– Приветствую тебя, Сигурд! – проговорил он. – А где наш доблестный хёвдинг Мангус, да славят скальды в веках его имя?

– Нет больше нашего хёвдинга, почтенный Тормод, – хрипло проговорил Сигурд. – Он и большая часть наших воинов навсегда остались в Гардарике, куда Мангус повел нас за богатыми трофеями. Но большинство из нас нашли там лишь собственную погибель, а добыча, что мы привезли, скудна настолько, что о ней даже стыдно говорить.

«Значит, отец погиб в далекой земле русов, – прошелестела у меня в голове явно не моя мысль. – Как же мне, круглой сироте, теперь прожить без него?»

С одной стороны, я пожалела соседку по телесному «общежитию», ибо, когда дочь теряет отца, это всегда печально. Но, с другой стороны, я порадовалась, что мои предки на далекой родине не позволили викингам себя ограбить и убить. Известная история с давних времен: кто с мечом к нам приходит, тот от меча и погибает. И отец моей соседки по телу не стал исключением из этого древнего правила.

– И что же теперь будет? – немного растерянно проговорил старый Тормод.

– Для начала вы все объявите меня хёвдингом, после чего я, чтобы закрепить свою власть, возьму в жены Лагерту, дочь Мангуса, – проговорил Сигурд.

И, посмотрев на меня, отметил:

– А ты выросла за этот год. Подойди, преклони колени и поцелуй мой сапог в знак того, что признаешь меня своим повелителем.

И тут я очень явственно поняла, что в эту минуту почувствовала Лагерта…

Страх.

Отчаяние.

Беспомощность…

Девушке-сироте, потерявшей отца, в толпе жителей побережья не от кого было ждать помощи, потому что никто не рискнул бы за нее заступиться. Все знали крутой нрав Сигурда, который при покойном вожде-хёвдинге был его личным телохранителем и командиром той самой абордажной группы, что задавала тон любой битве…

Но Лагерта ошибалась.

Сейчас я была частью ее – и эта самая часть усилием воли отодвинула в сторону сознание робкой девушки, и из толпы навстречу Сигурду шагнула уже не она.

А я.

Валентина Андреевна Волкова, учительница истории и боец наивысшего рейтинга «А» в историческом фехтовании двадцать первого века.

– То есть ты, Сигурд, проиграв сражение и едва унеся ноги из Гардарики, хочешь, чтобы я, дочь хёвдинга, жизнь которого ты не смог уберечь, целовала твои сапоги? – звонко, чтобы все слышали, проговорила я. Ранее Лагерта, видимо, не имела привычки повышать голос, потому громкая речь далась мне с трудом. Но я справилась.

Лицо Сигурда побагровело, глаза налились кровью.

– Что ты несешь, девка? – проревел он, делая шаг вперед и замахиваясь огромной ладонью.

Но удара не получилось.

Поднырнув под его руку, я изо всех сил ткнула пальцем в единственный глаз Сигурда!

Увы, природа не наделила нас, женщин, мужской физической силой, потому в обычной драке девушке нереально справиться с крупным нападающим. Но если знать уязвимые места, то невозможное становится возможным. И когда Сигурд схватился за лицо, я продолжила атаку, резко, словно по футбольному мячу, ударив викинга ногой в пах.

Признаться, это было больно – воины севера нашивали на свои штаны толстую кожаную прокладку в районе причинного места, которую в бою не просто было разрубить мечом при неудобном движении клинка снизу вверх. Но я была в сапогах, смягчивших последствия удара, а впечатавшаяся в причинное место кожаная прокладка штанов произвела на викинга должное впечатление. И наплевать, что пальцы моей ноги заныли от удара, – Сигурду было больнее. Он захрипел и, схватившись за пах, рухнул на землю…

Засмеялись все.

И те, кто собрался на причале встретить воинов, вернувшихся из похода, и сами викинги, сошедшие с корабля.

– Видал? – прорычал один другому, ткнув его кулаком в плечо. – Сигурд был прав, Лагерта явно подросла за это время. Правда, жаль ее. Сейчас наш хёвдинг очухается и прирежет ее, словно овцу.

Такой расклад меня явно не устраивал. Потому я ринулась к Сигурду, корчащемуся на земле, выдернула из его ножен, висящих на поясе, нож с костяной рукоятью, просунула клинок под бороду викинга и прокричала:

– Слушайте все! Сигурд нанес мне оскорбление! И потому я, Лагерта, дочь хёвдинга Мангуса, требую хольмганга, Суда Небес!

– Что ты делаешь, девочка? – в ужасе проговорил старый Тормод, стоявший неподалеку. – Сигурд берсерк, неистовый воин, не ощущающий боли в битве. При хольмганге он прихлопнет тебя, словно мошку…

Но мне терять было нечего. Я что в своем, что в чужом теле не собиралась целовать сапоги какому-то абьюзеру, чтобы потом всю оставшуюся жизнь просуществовать в положении, может, чуть лучше домашней скотины. По мне, так лучше сейчас умереть красиво!

– Виданое ли дело, чтобы девка вызывала викинга на хольмганг? – задумчиво проговорил кто-то в толпе.

Черт…

Еще немного, и меня просто задавят аргументами – обычно суеверия в ограниченных общинах очень сильны. И если нет такого правила, то убедить кого-то в своей правоте будет непросто…

Но тут на помощь пришла Лагерта, робко напомнив внутри моей головы об одном моменте, которого я не знала.

– Если Сигурд боится меня и откажется от боя, то по воле небес он станет трусом и нидингом, человеком, потерявшим честь! – прокричала я.

А про себя подумала: «Если сейчас Сигурд попытается отнять у меня нож, придется его прирезать, потому что за потерянный авторитет он отомстит – и отомстит жестоко… Но уж лучше после смерти новоявленного хёвдинга разгребать проблему с его соплеменниками, чем позволить ему издеваться надо мной при жизни».

Но Сигурд оказался умнее.

Видимо, боль понемногу его отпустила, и он, скосив на меня свой единственный глаз, прохрипел:

– Убери нож от моего горла, валькирия. Я уважаю твой вызов и принимаю его.

У меня возникло стойкое ощущение, что после моей выходки сознание Лагерты сжалось в комочек от страха, стараясь стать как можно более незаметным. Эта средневековая девушка решила, что в ее тело вселился то ли кто-то из асов, верховных богов скандинавского пантеона, то ли и вправду валькирия, невидимая дева-воительница, которая летает над полями битв и собирает души погибших воинов, чтобы переправить их в «чертог мертвых» Вальгаллу для продолжения героической жизни.

Девчонку было жалко.

Видимо, при жизни она обладала робким характером, потому Сигурд и решил, что легко укрепит свою власть посредством брака, унизительного для дочери погибшего вождя. Но конкретно обломался, нарвавшись на меня. И сейчас Лагерта вполне объяснимо боялась и его, и меня, мечтая превратиться в маленький камешек, на который никто не обращает внимания.

Что ж, несмотря на мою жалость, такая позиция хозяйки тела меня сейчас очень устраивала. Не мешает, передала условный «руль» биологической машины мне, надежно пристегнулась на заднем пассажирском сиденье – и умница. Мне будет проще, если никто не станет мешаться под ногами в процессе того, что я задумала.

А задумка оказалась очень непростой…

Дело в том, что древние скандинавы к хольмгангу относились очень серьезно, считая, что во время этого священного боя в воинов вселяются боги и руководят ими. То есть правил никаких, и вмешиваться в поединок нельзя, пока высшие существа между собой не разберутся. В результате обычно с места средневековой дуэли выносили труп. А порой и два, если разборку учиняли берсерки, безумные воины, не чувствовавшие боли от ран и увечий – и порой оба погибающие от критической кровопотери.

Правда, мистического в их состоянии было мало.

Я наблюдала, как Сигурд опрокинул в себя содержимое чаши, поднесенной ему одним из воинов, и зрачок в его единственном глазу почти немедленно расширился. Помнится, ученые археологи доказали, что так называемые берсерки перед боем хлебали отвары из белены, для здоровья категорически не полезные и вызывающие отравление, которое сопровождалось токсическим нервным возбуждением, покраснением лица и тем самым расширением зрачков, которое я сейчас наблюдала.

– Я чувствую, как сам верховный бог Один снизошел в мое тело, – проревел Сигурд. – И сейчас я принесу ему в жертву дерзкую дочь мертвого хёвдинга!

…Место для хольмганга нам расчистили довольно быстро, убрав с площадки возле причала три пузатые бочки и с дюжину больших ящиков, которыми и огородили края самодельного «ринга». В целом, места получилось достаточно. Но если у Сигурда выйдет загнать меня в угол, то деваться мне будет некуда – через бочку или ящик метровой высоты очень несподручно перепрыгивать, находясь к ним спиной.

Немедленно на двух ящиках, расположенных в разных углах «ринга», разложили оружие – мечи, топоры, а также круглые щиты из толстых досок по три штуки на каждого.

– Выбирай, девочка, – негромко проговорил старый Тормод. – Возьми средний щит, он сделан из ясеня, родственника Дерева Девяти Миров, на корнях которого держится вселенная. А меч лучше бери этот. Он хоть и тяжел, но, по крайней мере, не разлетится на части от первого удара Сигурда.

Я примерила на руку рекомендованный щит – и тут же отказалась от мысли тащить его с собой в предстоящую дуэль. Это был самый настоящий боевой скандинавский щит, способный отразить удар заточенного меча и даже, наверно, топора… Но такая тяжеленная деревяшка непременно ограничила бы мою подвижность, сделав легкой мишенью для атаки Сигурда. Потому я неторопливо взяла каждый из щитов и выбросила их за пределы «ринга», вызвав гул одобрения у зрителей. Благодаря воспоминаниям Лагерты я знала, что воины в процессе хольмганга имели право дважды менять разбитые и расколотые щиты. И то, что я сейчас публично отказалась от всех трех, указывало на мою уверенность в своей правоте и отсутствие страха проиграть в смертельном поединке.

Сигурд же от своих щитов не отказался. Выбрал один, потом взял топор, который я бы с трудом подняла двумя руками, крутанул его вентилятором так, что аж загудел воздух, рассекаемый тяжелым лезвием…

Да уж, впечатляющая сила, и навык владения этим оружием тоже достойный уважения. Нас всегда учили на истфехе – как бы ни был тебе неприятен противник в жизни, уважай его на ринге. Иначе недооценка боевых качеств врага может очень плохо отразиться для тебя на результатах схватки.

Средневековый топор, который был вдвое тяжелее тех, какими мне доводилось рубиться на турнирах, я, разумеется, проигнорировала – и выбрала явно трофейный франкский меч, самый легкий из тех, что были разложены на ящике. Соответственно, самый короткий, вследствие чего Тормод лишь осуждающе покачал головой, видимо, мысленно меня похоронив.

Кстати, может, старик был недалек от истины. Сигурд, обожравшийся психостимулирующей отравы, выглядел довольно жутковато: красный глаз вылуплен, рожа малиновая от прилившей крови, на бороде и усах повисла пена, вытекающая изо рта словно из прохудившегося огнетушителя…

«Спокойно, – дала я себе мысленную команду. – Думай, что это просто тренировочный спарринг, – и у тебя все получится…»

Установку я себе, конечно, дала хорошую, но настроить себя как следует получалось не очень… И дело даже было не в жутком облике Сигурда и не в демонстрации им навыка владения топором, на которые мне в последнее время прямо везет.

Просто тело было – не мое!

Да, покрепче физически, чем то, которым я пользовалась в своем мире. Пошире в плечах, ноги помощнее, хват пальцев более цепкий. Но управлять им пока получалось не очень уверенно. Это как с привычного автомобиля пересесть на другой. Вроде все то же самое, но мелкие отличия отвлекают от процесса, заставляют нервничать и дергаться где не надо. Потому на новых машинах все вменяемые люди ездят поначалу медленно и осторожно, а не ввязываются с ходу в гонки на выживание, как я сейчас, например…

Тем не менее деваться было некуда. Один из викингов дал команду к началу поединка, и Сигурд ринулся на меня, занеся топор над головой с явным намерением завершить бой быстро и эффектно…

На меня неслась биологическая машина, созданная для убийства, – и, честно говоря, я на мгновение оробела…

Но лишь на мгновение!

Ибо вдруг словно из ниоткуда пришло понимание: сейчас робость, неуверенность в себе и в своих силах равносильна смерти! Потому что Сигурд просто лишь один раз ударит топором – и погибну не только я, но и Лагерта, личность которой сжалась от ужаса где-то в уголке моего сознания…

Отчасти из-за ответственности за эту робкую девушку я собралась – и, как мне показалось, ловко поднырнув под удар Сигурда, ударила мечом в ответ, метя в колено.

Убивать викинга у меня в планах не было – практически уверена, что в этом случае его товарищи просто изрубили бы меня в фарш. Это в легендах о древности все такие бело-пушисто-благородные, а тут очевидно же: какая-то девчонка зарезала практически вождя разбойничьей ватаги. И наплевать, какое название было у обстоятельств того убийства, хольмганг или еще как-то. Зарубят в ответ, и фиг что вякнут на это мирные жители деревни.

Но моя атака провалилась с треском.

А точнее, со звоном!

Сигурд ловко изменил траекторию своего удара, поставив блок, – и мой меч, ударившись об обух топора, сломался… Две трети клинка улетели куда-то, а у меня в руке осталась лишь рукоять с торчащим из него огрызком стали длиной сантиметров в пятнадцать.

– Ну вот и все, дочь хёвдинга! – захохотал Сигурд, отбрасывая щит. – Не знаю, берут ли девок в Вальгаллу, но в Хельхейме ты точно сгодишься четырехглазому волку Гарму на закуску!

Он ухватил топор обеими руками и широко размахнулся им, чтобы эффектно разрубить меня надвое…

Но мне терять было уже нечего!

Потому я рыбкой бросилась вперед, шлепнулась на живот, с разгону проехалась с полметра на нем по промерзлой земле – и изо всех сил воткнула обломок меча в ногу Сигурда, попав точно в середину бедра!

…На турнирах по историческому фехтованию колющие удары запрещены, так как если даже затупленным кончиком меча со всей силы ткнуть в бедренный нерв, то человек примерно с месяц потом будет хромать, а то и на костыли встанет. Очень уж болезненное это место… Ну а когда туда влетает заостренный кусок стали, пронзая мясо до кости, то, думаю, боль будет нереальная…

Так и случилось.

Нанеся удар, я перекатом ушла в сторону – и в землю, где я только что лежала на животе, немедленно вонзился топор, с хрустом проломив тонкую ледяную корку. А потом земля вздрогнула, так как Сигурд, не ожидавший, что одна нога у него внезапно откажет, грузно рухнул на колено…

Я же была уже на ногах!

Бросившись к раненому воину, на мгновение растерявшемуся от происходящего, я выдернула обломок своего меча из его ноги, метнулась в «слепую зону» со стороны выбитого глаза Сигурда – и приставила обломок меча к его сонной артерии.

– Сдавайся, воин! – громко прокричала я. – Не заставляй меня отправлять тебя в Вальгаллу раньше срока, отмеренного норнами!

Из ноги викинга хлестала кровь, но это, похоже, ничуть его не заботило.

– Не бывать такому позору, лучше смерть! – взревел Сигурд, хватаясь за рукоять топора, – но тут внезапно возвысил голос старый Тормод.

– Остановись, воин! – вскричал он надтреснутым голосом. – Стыдно проиграть в бою женщине, но не зазорно сдаться валькирии, выигравшей Суд богов!

– Что ты несешь, старик? – прорычал Сигурд, не обращая внимания на то, что обломок моего меча сильнее надавил на его сонную артерию – сейчас-то мне уже точно терять было нечего.

– Разве не видишь сам? – воскликнул Тормод. – Ты был прав, назвав эту девушку валькирией. В нашу тихую и безответную Лагерту вселилась небесная воительница, и это очевидно любому, у кого есть глаза! Скажи, Сигурд, есть ли в Стране фьордов хоть одна женщина, способная победить тебя в бою?

Воин тяжело оперся на рукоять своего топора – силы быстро покидали его вместе с кровью, хлещущей из раны в ноге.

– Твоя правда, Тормод, – проговорил он. – Не родилась такая женщина во всем Мидгарде.

И, чуть повернув голову в мою сторону, угасающим голосом произнес:

– Ты выиграла хольмганг. Моя судьба в твоих руках… валькирия.

Воин на моих глазах истекал кровью…

Логичнее всего было бы его добить, ибо вряд ли Сигурд когда-либо простит мне свое поражение. Одно движение острым обломком меча, и из перерезанной сонной артерии хлынет кровь, после чего счет жизни викинга пойдет не на минуты, а на секунды. И никто из присутствующих меня не осудит, ибо побежденный сам сказал, что его судьба – в моих руках.

Но так поступить я не могла.

Может, в девятом веке это было нормой, да и в двадцать первом многие сделали бы этот самый логичный выбор в подобной ситуации. Но я просто была не таким человеком по своей натуре… Потому, отбросив в сторону обломок меча, я быстро развязала свой матерчатый пояс и перетянула ногу Сигурда выше раны, затянув узел как можно сильнее.

Краем глаза я видела бледное лицо викинга и его взгляд, в котором читалось явное желание свернуть мне голову, что с его силищей было вполне реально. Да наплевать. Наверняка я сейчас своими руками спасаю жизнь врага, но такой уж я человек, и ничего с этим не поделать.

– Помогите мне перенести его в дом! – крикнула я – и немедленно шестеро викингов из команды корабля сработали на удивление синхронно – видимо, тренировались на вынос раненых с поля боя. Подошли, бросили на землю три круглых щита, положили на них Сигурда, и, схватившись за лямки тех щитов, побежали в сторону длинного дома…

Буквально через пять минут раненый уже лежал на грубо сколоченной кровати, застеленной волчьими шкурами с сохраненными хвостами, лапами и головами, в пустые глазницы которых были вставлены шарики из обработанного янтаря. Вряд ли пользоваться таким шкурами было удобно, но выглядели они довольно впечатляюще.

– Теперь остается лишь ждать, заберет ли Один этого воина в Вальгаллу или же оставит его в Мидгарде, – проговорил старый Тормод.

– Вряд ли он останется в мире людей, если не оказать ему помощь, – проговорила я, вынимая нож из ножен на поясе Сигурда.

– Хольмганг окончен, и сейчас уже не получится добить побежденного безнаказанно, – заметил один из воинов с огненно-рыжей бородой и шевелюрой.

– Я знаю, – проговорила я, разрезая вдоль штанину раненого, от колена до паха. – Принесите мне чистые полотенца, хорошие нитки, иглу и самое крепкое вино, какое найдете.

– Ты решила вмешаться в волю Одина? – возвысил голос тот же воин, что предупреждал меня об ответственности за добивание Сигурда.

– Замолчи, Рауд, – прикрикнул на него старый Тормод. – Валькирия, вселившаяся в тело нашей Лагерты, сама решит, доставить ли Сигурда на небо или же оставить его на земле. Думаю, она знает, что делает.

Какая-то расторопная женщина принесла три больших и относительно чистых полотенца, моток ниток, довольно толстую костяную иглу и глиняный кувшин с мутной жидкостью, явственно пахнувшей самогоном.

– Что это? – на всякий случай спросила я.

– Будто не знаешь? – подняла брови женщина. – Аквавит, самый лучший и крепкий, настоянный на фенхеле и зверобое.

Разумеется, все самоназвания звучали по-иному, но я поняла их именно так. Что ж, насколько я помнила, в двадцать первом веке импортный датский аквавит был крепостью от тридцати семи до пятидесяти градусов, стало быть, как антисептик подойдет.

Я плеснула из кувшина на широкую рану, отчего Сигурд страшно заскрежетал зубами – и потерял сознание. Что ж, ему же лучше, ибо воина ждала весьма болезненная операция.

Понятно, что мои действия с точки зрения медицины двадцать первого столетия выглядели по-варварски. Но когда под рукой лишь те материалы, что может предоставить девятый век, ничего другого мне на ум не пришло. Обеззаразить рану, которую нанес совершенно не стерильный меч, как-то было надо – вот я и сделала что могла. После чего обтерла кровь с ноги Сигурда и бросила нитки с иглой в аквавит, чтобы их продезинфицировать.

…Никакого медицинского образования у меня не было. Все, что я знала по данному вопросу, было следствием прохождения курсов первой помощи от Российского Красного Креста, на которые нашу команду в самом начале моей тренировочной деятельности записал основатель клуба исторического фехтования. Мол, что случись на тренировках или турнирах, вы должны сами уметь оказать пострадавшему первую помощь.

Должна сказать, натаскивали нас очень хорошо. Я прошла обязательный для всех наших истфехов шестнадцатичасовой базовый курс для населения, после чего уже сама записалась на восьмичасовой курс отработки и закрепления практических навыков. А также на курс для тех, кто бывает вдали от цивилизации, и еще на курс помощи при кровотечениях. Увлеклась, короче. И потом мои знания не раз пригодились – спорт у нас все-таки травматичный…

Правда, сейчас мне нужно было впервые зашить настоящую рану на живом человеке, а не на куске говядины… Да, я для тренировки по собственной инициативе несколько раз работала хирургической иглой по свежему мясу, но там все-таки была современная кривая хирургическая игла и специальные щипцы для ее удержания, а не кусок заточенной кости с просверленным в нем ушком для довольно толстой нити…

Но выбора у меня не было.

И я приступила.

Проколоть кожу костяной иглой было нереально, потому для этой цели я использовала кончик все того же узкого ножа Сигурда – и лишь после этого протаскивала костяную иглу через прокол.

Сигурду повезло, что клинок моего меча прошел между мышечных волокон, в противном случае дальнейшая функция ноги без профессионального хирургического вмешательства была бы под вопросом. Здесь же, хоть рана была и глубокой, оставался шанс, что после ее заживления не останется даже хромоты.

Первый шов лег на середину раны, стянув ее края, – я хорошо помнила, что, если переусердствовать и слишком сильно затянуть нитку, возможен некроз ткани вследствие чрезмерного сдавливания. Или же нить прорежет мясо, и тогда вся операция насмарку, будет только хуже.

Шила я узловым швом, так как было не до изысков – главное, иглу сквозь мясо протащить, не сломав ее при этом. Получилось пройти сквозь плоть, узел завязала, нитку обрезала, выдохнула – и принялась за следующий шов…

Всего получилось шесть швов, каждый из которых стоил мне полкило нервов, так как посмотреть на мою работу собралось чуть ли не все селение. При этом я понимала, что если Сигурд в результате моих манипуляций загнется от гангрены, то виновата буду я. Что ж, в этом случае придется сетовать лишь на мое милосердие – на хольмганге отправила б викинга в Вальгаллу, и никто не предъявил бы никаких претензий…

В общем, когда я закончила, мои пальцы мелко тряслись от напряжения, как физического, так и нервного. Но зашитая рана на ноге викинга практически перестала кровить, так что осталось лишь обтереть кожу вокруг нее полотенцем, смоченным в аквавите, наложить на бедро Сигурда повязку из чистой материи – и ждать, что будет дальше.

Кстати, во время операции раненый так и не пришел в себя, на что Тормод заметил:

– Сейчас его фюльгья стоит у ворот Вальгаллы и беседует с Хеймдаллем, стражем богов и Мирового древа. И Сигурд умрет, если Хеймдалль ее впустит. Если же он сочтет, что Сигурд не выполнил своего предназначения в Мидгарде, то фюльгья вернется в это тело ни с чем.

– Обидно побывать у врат Вальгаллы и вернуться обратно, – заметил рыжебородый Рауд, на что Тормод пожал плечами.

– Обидно после смерти быть низринутым в ледяной Хельхейм, где придется целую вечность блуждать в тумане вместе с другими, кто не удостоился чести попасть в эйнхерии, став воином Одина. А Вальгалла может и подождать, если у человека на земле остались незавершенные дела. Сейчас же нам лучше удалиться, иначе фюльгья Сигурда, вернувшись, может не найти его тело в толпе живых.

Видимо, Тормод обладал существенным авторитетом в общине, будучи кем-то вроде местного шамана, так как все присутствующие заторопились к выходу.

Я тоже пошла со всеми, на ходу тряпкой вытирая пальцы, испачканные в крови Сигурда, и вспоминая то, что знала о скандинавских поверьях, – а точнее, осознавая информацию, которая с детства имелась в голове у Лагерты.

Соответственно, «фюльгья» – это некий аналог души, хотя не совсем, но мне так было проще понять функционал этого бесплотного индивидуального хранителя, имеющегося у каждого человека. А эйнхериями древние скандинавы называли лучших воинов, удостоившихся чести после физической смерти на земле жить в Вальгалле, тренироваться там, охотиться, пировать за столом верховного бога Одина – в общем, оттягиваться на полную скандинавскую катушку. Те же, кто в этой жизни проштрафился, отправлялись в подземный холодильник Хельхейм, морозиться и осознавать, насколько был неправ при жизни.

В общем, мифология у викингов была богатая и довольно интересная – например, мне понравилось, что Вальгаллу, гигантский зал со стенами, увешанными щитами и оружием, вместо огня освещает блеск мечей. Красиво, поэтично и впечатляюще…

Когда все выбрались на свежий воздух, Тормод вновь возвысил голос:

– Итак, мои соплеменники, теперь мы должны выбрать хёвдинга. Я думаю, что никто не сможет лучше справиться с обязанностями главы нашей общины, чем Лагерта, дочь покойного Мангуса, в которую вселилась небесная валькирия…

– Погоди, старик, – перебил Тормода рыжебородый Рауд. – Не спорю, все мы видели, что Лагерта внезапно научилась рубиться мечом так, как ни одна женщина в Стране фьордов. Но этого мало. Оружием хорошо владеет почти каждый из нас, но хёвдинг помимо этого должен уметь много чего еще. К тому же все мы знаем, что глава общины выбирается асами на небесах, но пока что мы не увидели знака богов…

– Люди!!!

Истошный вопль прервал размеренную речь викинга.

Кричала женщина, стоявшая возле большой пристройки к длинному дому.

– Люди, быстрее сюда!!! – вновь воскликнула она голосом, звенящим от напряжения. – С Агот случилась беда!

Так звали корову.

Агот, что значит «хорошая».

Хотя сейчас я бы назвала ее несчастной…

У некоторых зверюшек бывает все на лице написано, и я видела, что сейчас Агот очень плохо…

Когда мы вошли в коровник, примыкающий к длинному дому, корова посмотрела на нас огромными глазами, полными боли… и надежды. Мол, люди, вы же спасете меня, правда? Не можете не спасти…

– У нее не получается разродиться, – проговорила женщина с красивым именем Далия. Она, согласно воспоминаниям Лагерты, и правда соответствовала своему имени, означавшему «цветок долины» – простая, открытая и по жизни веселая, как только что распустившаяся полевая гортензия.

Но сейчас по ее лицу ручьем текли слезы.

– Давно? – поинтересовался Тормод.

– Уж второй день, – всхлипнула Далия.

– А почему ты молчала? – сурово нахмурился старик.

– Боялась, что вы ее зарежете…

Тут женщина разрыдалась в голос и выбежала из коровника.

– Ну что ж, тут и правда другого выхода нет, – вздохнул Тормод, доставая нож из ножен, висящих на поясе. – Мяса мы, конечно, сейчас поедим вдосталь, но боюсь, что без молока и скира наши дети грядущую зиму не переживут – коров у нас теперь останется лишь две на всю общину…

«Скир – это что-то типа скандинавского йогурта», – мелькнула у меня в голове совершенно ненужная в данный момент мысль. Которую я отогнала потому, что сейчас мне требовались абсолютно другие воспоминания…

– Погоди, старик, – сказала я, мысленно зажмурившись.

Так мне было легче освежить в памяти эпизод своего детства у бабушки в деревне, когда тетка Дарья помогала родить своей корове… Честно говоря, процесс был жуткий – но не могла же я допустить, чтобы Тормод зарезал сейчас это напуганное живое существо, в глазах которого стояли самые настоящие слезы…

– Так, – сказала я, открыв глаза и выдохнув. – Все мужчины – вон из коровника.

– Это еще почему? – насупил было брови Рауд. Но Тормод, взглянув мне в лицо, покачал головой и сказал:

– Боюсь ошибиться, но мне кажется, что сейчас валькирия внутри нашей Лагерты превратилась в Бейлу, богиню, что присматривает за коровами. Ты только посмотри, как на нее смотрит наша Агот.

Корова и правда сейчас глядела только на меня. Может, потому, что я слишком громко рявкнула, выгоняя мужчин из довольно тесного помещения, – а может, как и любая другая зверюшка, почувствовала, что я реально могу ей помочь.

Жаль только, что я такой уверенности в себе не ощущала… Но тут теперь другого выхода нет, придется действовать как во время трудного боя. Видишь, что противник сильнее тебя, а драться-то все равно надо, коль вызвалась, надела доспехи и взяла в руки меч.

Рыжий Рауд недоверчиво покачал головой.

– Если Агот сдохнет, мертвое мясо, не познавшее сталь ножа, есть будет нельзя. Надеюсь, ты понимаешь, старик, что делаешь.

И, словно рассерженный конь, недовольно фыркнув, вышел из коровника. За ним потянулись и остальные викинги.

Со мной остались лишь две заметно напуганные женщины, одна из которых прижимала к себе кувшин с аквавитом. Видимо, пофиг, что я в нем нитки с иголкой полоскала, пригодится!

– Что ты задумала, госпожа? – проговорила одна дрожащим голосом. – Сейчас не лучшее время злить мужчин. И если богиня Бейла не захотела помочь нашей Агот родить теленочка, то ей следует лишь помочь расстаться с жизнью – по крайней мере, мы все хотя бы отведаем мяса…

– Умереть всегда успеется, – проговорила я. После чего подошла к корове, погладила ее, почувствовав при этом, как животное дрожит. Внезапно Агот ткнулась влажным носом мне в ладонь – помоги, мол, а то ж помру.

Я почувствовала, что сейчас заплачу, но сдержалась. Разреветься можно потом, когда все закончится. Сейчас же надо собраться и помочь несчастной корове, которая на меня надеется.

– Тебе нужно лечь, – проговорила я. – Ложись, пожалуйста. Если все получится, теленок выпадет из тебя и может сломать ножку или свернуть себе шею. Ну давай, милая, помоги мне и ему.

При этом я слегка надавила ладонью на голову коровы – и мне показалось, что Агот меня поняла. Вздохнула прям по-человечески, подогнула ноги и тяжело завалилась на левый бок.

Я шмыгнула носом, чувствуя, что сама готова разреветься, как Далия. Было очень страшно – а вдруг ничего не получится? У меня ж опыта в этих делах вообще никакого…

Но две женщины смотрели на меня с надеждой.

И Агот тоже.

Корова с трудом повернула голову и жалобно замычала, при этом по ее морде скатилась крупная слеза.

И я решилась!

Для начала я сняла свое платье-рубаху, после чего полностью разделась. И разулась, ибо в условиях Средневековья после того, на что я решилась, любую одежду и обувь, оставшиеся на себе, можно было бы смело выбрасывать.

Аквавит и правда пригодился, им я продезинфицировала руки, после чего подошла к Агот сзади, сжала зубы, задержала дыхание – и осторожно полезла руками в корову…

Ощущения были непередаваемые…

Упругое мясо, все в слизи…

И мои вытянутые вперед руки с ладонями, сложенными перед собой, как у ныряльщицы в воду, прыгнувшей с вышки…

Долго задерживать воздух не получилось. Я выдохнула, вдохнула – и тут же пожалела, что это сделала… Но коль влезла в это дело во всех смыслах, придется лезть дальше и дышать запахом, который я точно никогда не забуду… Главное, только не блевануть. Тогда придется руки вытащить, и весь прогресс продвижения вперед пойдет насмарку.

Не блеванула.

Возможно, потому, что отвлеклась, нащупав пальцами передние ноги теленочка… Живой, ножкой дернул, когда я до нее дотронулась… Потом мягкий нос нащупала и язык, который шевельнулся, лизнув меня в большой палец…

В общем, я осторожно взяла теленка за передние ноги – и начала тянуть…

Агот, почувствовав мои усилия, помогла, начала тужиться, отчего мне в лицо плеснула порция слизи… Матерь котья, я это вообще переживу? Сознание не потеряю от вонищи и ощущения, как у меня по щекам стекают коровьи выделения?

Но нет, нельзя! Ведь сейчас у меня в руках две жизни! Одна маленькая, рефлекторно дергающая ножками, пытаясь освободиться от моей хватки. И большая, мычащая, понимающая, что я ей помогаю, – и отчаянно пытающаяся помочь мне в ответ…

Агот устала, перестала тужиться.

И я устала.

Зверски…

Такого насыщенного дня в моей прошлой жизни точно никогда не было. У меня тряслись руки, ноги, слезы непроизвольно текли по лицу, смешиваясь с коровьей слизью, залепившей ресницы…

Даже не знаю, каких усилий мне стоило не потерять сознание, – но тут Агот снова начала тужиться, я вновь потянула теленка за скользкие ножки… и поняла, что дело пошло!

Новорожденный совершенно неожиданно вынырнул из коровы, я шлепнулась на пятую точку, а теленок – мне на ноги. Тяжелый…

– Он не дышит! – всполошилась одна из женщин.

Блин, неужели умер?

Но тут я вспомнила, как тетка Дарья реанимировала своего новорожденного, извлеченного из коровы. Взяв несколько соломинок, я вставила их в ноздрю теленка и пощекотала там.

Эффект получился поразительный! Малыш, который до этого не подавал признаков жизни и лежал на боку со стеклянными глазами, вздрогнул – и закашлялся, выплевывая слизь…

– Живой!!! – заорала тетка с кувшином, на радостях выпустив его из рук. Разумеется, сосуд долбанулся об утоптанный земляной пол – и раскололся на две части, выплеснув из себя драгоценный аквавит.

Но женщинам было уже не до столь незначительной потери!

Они ринулись к теленку, осторожно подняли его и положили под морду Агот, которая немедленно принялась вылизывать своего детеныша, который оказался очень милым, ушастеньким и с белым пятном на лбу, по форме похожим на сердечко…

Потом одна из женщин схватила деревянное ведро и, ловко подсунув его под распухшее вымя, принялась доить корову.

Я помнила слова тетки Дарьи, что теленка после рождения нужно хорошенько напоить молозивом, чтоб нормализовать работу пищеварительного тракта и сформировать иммунитет, – и мысленно поблагодарила добрую женщину. Спасибо, тетя Дарья, что ты тогда оказалась на моем жизненном пути! Благодаря тебе я сегодня спасла целых две жизни… Кому как, конечно, а для меня это показатель, что свою я проживаю точно не зря!

…Тихо скрипнула дверь, в проеме между ней и косяком показались седая прядь и внимательный глаз.

– Бабоньки, чего орем? С радости или с печали? – осторожно спросил Тормод. И тут же охнул, когда кусок разбитого кувшина, пущенный сильной рукой одной из женщин, разбился об косяк в сантиметре от его головы.

– Забыл, что пока не свершилось таинство, мужчинам входить нельзя? – грозно прорычала суровая скандинавская дама, совершенно по-славянски уперев руки в боки. И прежде, чем старик успел ответить, смягчилась:

– Скажи чтоб горячей воды принесли, нашу валькирию омыть требуется. А то Агот ее уже за сестру своего теленка держит, облизать пытается.

– Неужто родился?! – ахнул Тормод. – Живым?

– А ты сомневался? – хмыкнула женщина. – Живее тебя, вон уже на ножки встать пытается. Ты вроде ж сам из саамских нойдов, должен угадывать будущее?

Память Лагерты услужливо преподнесла мне информацию, что Тормод из народа саамов много лет назад прибился к нашей общине, так как его племя вымерло от неведомой болезни. И был он из нойдов, потомственных саамских знахарей-шаманов, слава о сверхъестественных способностях которых гремела по всей Скандинавии.

– Судьбы людей для меня открыты, но будущее богов и валькирий мне неведомо, – ловко отмазался хитрый старик. – А вода сейчас будет!

И прикрыл дверь, из-за которой раздался его зычный крик – кто бы подумал, что этот седовласый старик умеет так орать?

– По воле небес наша Лагерта вновь свершила великое чудо! Агот и ее теленок живы и здоровы! Это ли не знак богов? Ну, есть среди вас еще те, кто не верит, что в тело дочери покойного хёвдинга Мангуса снизошла небесная валькирия?

Слизь и грязь с меня пришлось соскребать ножом, предоставленным мне одной из женщин, и лишь после этого в дело пошла принесенная в большой кадке горячая вода. На которую тело отреагировало странно…

Мыться было неприятно!

Казалось, словно с тела уходит некая защитная пленка, надежно прикрывающая его от холода и злых горных духов-альвов, норовящих в форме тумана проникнуть внутрь человека и сожрать его душу-фюльгью…

Конечно, это были мысли Лагерты, удивленной моим старанием полностью содрать с себя вонючую грязь. Ну, смыла с себя коровью слизь, а «кожную защиту» зачем трогать?

Короче, не сошлись мы в этом во мнениях насчет гигиены с моей внутренней скандинавской девой, которую как следует помыли лишь при рождении. Да и мои помощницы удивились, когда я попросила еще одну кадку горячей воды, так как в первой она после моей помывки стала просто черной. Но не особенно ворчали, принесли, после чего помывшаяся я – именно я! – ощутила, что наконец-то приблизилась к моему ощущению чистоты тела.

Конечно, после помывки надевать на себя сроду не стиранное платье-рубаху было не очень приятно, но тут уж ничего не поделать – другой одежды не было.

В общем, оделась я, обулась, наскоро заплела две влажные косы – и вышла из коровника к людям, которые терпеливо ждали меня.

– А вот и наша спасительница жизней! – закричал старый Тормод. – Она не дала уйти во тьму не только нашей Агот и ее теленку! Сегодня Лагерта спасла наших детей, которые не умрут зимой от голода!

Древние скандинавы оказались людьми эмоциональными. Сильный, но по-старчески надтреснутый голос Тормода перекрыл рев Рауда:

– Слава Лагерте! – во все горло заорал рыжий викинг. И его клич подхватили все, кто собрался перед коровником:

– Слава Лагерте! Слава! Слава! Да хранят ее асы! Пусть и впредь помогает нам валькирия, вселившаяся в ее тело!

А потом меня начали тискать.

Каждый из присутствующих старался подойти, дотронуться до рук, которые усмирили Сигурда и спасли Агот вместе с ее теленочком, – ну, или хотя бы прикоснуться к моей одежде. Память Лагерты услужливо подсказала, что при таком тактильном контакте сильный человек делился с другими своей удачей – если, конечно, он не против. Потому, чтобы не обидеть членов теперь уже моей общины, мне пришлось потерпеть, пока все кто хотел меня общупали, обтрогали и перегладили. При этом люди настолько искренне улыбались и радовались, что я не смогла сдержаться – и улыбалась в ответ, хотя при мысли, что теперь мне придется жить в средневековой деревне, становилось немного грустно…

Честно говоря, осознание, что все блага цивилизации остались в далеком будущем этого мира, накрыло меня только сейчас. Видимо, для того, чтобы понять – все, дорогая Валентина Андреевна Волкова, теперь ты тут навсегда, – нужно было не просто подраться с самым настоящим викингом, но и нырнуть в корову. Ощутить, так сказать, все прелести и запахи этого мира, в котором мне предстояло существовать не день и не два, а, возможно, всю оставшуюся жизнь…

От осознания этого по моим щекам побежали слезы…

Что именно я оплакивала? Быстрые автомобили, интернет, смартфоны, компьютеры, телевидение и доставку пиццы? Да, и это тоже, конечно… Но еще было жалко ту мою старую жизнь в целом, к которой я привыкла – и без которой сейчас, в толпе людей, чувствовала себя страшно одинокой… Настолько, что мне захотелось лечь на землю, свернуться в позу эмбриона и завыть от тоски и безысходности…

Но сделать это мне не дали.

– Ну все, все, хватит! – прикрикнул Тормод – и члены общины наконец отошли на несколько шагов назад, оставив меня в покое. После чего старик, подняв обе руки к небу, возгласил:

– Благодарю тебя, Один, предводитель асов, за то, что ниспослал одну из своих валькирий в тело нашей Лагерты. Благодарю и тебя, богиня Бейла, присматривающая за коровами, за то, что руками нашей Лагерты ты спасла Агот и ее теленочка.

Старик опустил руки и обвел пристальным взглядом всех собравшихся.

– Заранее благодарю и вас, жители побережья, за правильный выбор, который настало время сделать, – проговорил он. – Ибо Мангус, отец Лагерты, сейчас пирует в небесной Вальгалле с другими эйнхериями, а нам на земле настало время назвать имя нового хёвдинга, который поведет нашу общину к богатству и процветанию.

– Ты прав, старик, – проговорил рыжий Рауд, который, как я поняла, в шайке морских разбойников был вторым по уровню авторитета после Сигурда – а может, даже и равным ему. – Будь ты помоложе, я бы назвал твое имя, ибо асы дали тебе великую мудрость и способность видеть то, что недоступно другим. Вчера я бы не постеснялся назвать свое имя и поспорить с Сигурдом за звание хёвдинга. Но сегодня я вижу, что воинская доблесть, сила духа и благоволение асов объединились в достойной дочери нашего погибшего хёвдинга Мангуса, мужество и заслуги которого известны всем нам. Потому я называю имя его дочери Лагерты!

– Хорошая речь, достойная искусного скальда, – кивнул Тормод. – Есть ли кто-то, кому не по нраву голос Рауда? И найдется ли здесь тот, кто не согласен с его словами?

На мгновение над всеми присутствующими повисла тишина, нарушаемая лишь шорохом волн, задумчиво перебиравших мелкие прибрежные камни…

Я шмыгнула носом и совсем было собралась сказать, что не готова руководить этими людьми и пусть они выберут кого-то другого…

Но не успела.

– Да чего тут думать-то? – воскликнула женщина, разбившая кувшин с аквавитом. – Я своими глазами видела чудо, как наша Лагерта помогла родить корове, одним копытом уже стоящей в мире мертвых! Сколько живу на свете, я о таком даже в песнях скальдов не слышала! Это ли не знак богов?

– А я ни разу не слышал о том, чтобы женщина победила в хольмганге воина-берсерка, – подал голос хмурый викинг со страшным шрамом, наискось пересекшим лоб. – Зато слыхал, что в древние времена среди свеев, живущих на востоке, была дева по имени Бленда из Смоланда, которая мудростью и хитростью смогла победить данов, вторгшихся в ее страну. И тогда свеи назвали ее своей дроттнинг, королевой, и правила она свеями до самой своей смерти мудро и справедливо.

– Так пусть Лагерта и станет нашей дроттнинг, королевой скалистого берега нашего фьорда! – воскликнул Тормод.

И тут же один за другим раздались голоса:

– Верно говоришь, старик! Пусть так и будет! Да здравствует Лагерта, королева скалистого берега!

– Есть ли кто против? – прокричал Тормод, когда все наконец угомонились.

– Нет! Нет конечно! Все за то, чтобы Лагерта стала королевой побережья! – раздались голоса.

Внезапно вперед шагнул чернобородый викинг из тех, что прибыли с Сигурдом на драккаре.

– Все это хорошо, но очень странно, – проговорил он. – Тихая и скромная Лагерта внезапно победила в хольмганге опытного воина, а после совершила настоящее чудо, вернув из мрака смерти Агот вместе с ее плодом. Но уверен ли ты, старик, что именно валькирия вселилась в эту девушку, а не злобная ведьма-сейдкона, которая захотела получить власть над нашей общиной, чтобы привести ее к погибели? Ведь всем известно, что горные ведьмы питаются душами тех, кого они смогли столкнуть из Мидгарда, мира людей, в темную и холодную пропасть загробного Хельхейма.

Собравшиеся примолкли, начали переглядываться…

Память Лагерты вновь услужливо подсказала мне, что ведьм здесь, мягко говоря, не любят. И тех, кто подозревается в черной магии, подвергают страшным испытаниям, в результате которых несчастные преимущественно не выживают…

Но ситуацию разрешила одна из женщин, которая помогала мне принимать роды Агот в коровнике.

– Что за чушь ты несешь, Болли? – воскликнула она. – Ты теперь любого, кто честно победил твоего сводного брата Сигурда, будешь подозревать в колдовстве?

– Я сказал то, что думаю, и никто не властен заткнуть мне рот! – прорычал викинг.

Но тут подала голос вторая моя помощница:

– Эй, Болли, ты хоть немного соображай, прежде чем говорить этим своим ртом! Все знают, что ведьмы-сейдконы не умеют плакать. А я своими глазами видела, как Лагерта рыдала в коровнике, когда тянула теленка из Агот. И после этого слезы катились по ее лицу, когда Тормод назвал ее спасительницей жизней, а Рауд прокричал ей славу. И это уже видели все!

– Точно! Я видел! И я! – один за другим раздались голоса.

– Все знают, что сильные ведьмы умеют отводить глаза людям, – заметно стушевавшись, пробормотал Болли.

– Похоже, кто-то из них отвел глаза тебе, если ты не увидел того, что видели все, – рассмеялся Рауд. – Думаю, что места для сомнений больше не осталось и пора отпраздновать то, что на нашем скалистом берегу появилась новая дроттнинг, королева по имени Лагерта!

…К празднику подготовились быстро. Тут же из хвалграфиров, ям-схронов, прикрытых от собак тяжелыми деревянными крышками, были извлечены две оленьи туши, уже заранее насаженные на деревянные вертела. Развести костры для жителей фьорда оказалось делом недолгим, и уже совсем скоро над берегом поплыл запах жареного мяса…

Веселились люди по-простому. По мере того, как оленина поджаривалась, от нее отрезали куски и ели прямо не отходя от костров, запивая еду местным элем из меда, клюквы и брусники – ну и, разумеется, аквавитом, куда ж без него.

В результате к заходу солнца все были веселы, сыты и счастливы. Да и я, глядя на простые радости этих людей, немного оттаяла душой. В конце концов, глупо сожалеть о прошлой жизни, которую уже не вернуть. Гораздо разумнее сказать спасибо судьбе за возможность изнутри рассмотреть жизнь древних скандинавов, культура, оружие и история которых меня действительно интересовала.

Пришла мысль: а может, провидение специально забросило меня в эпоху, которая мне небезразлична? Тот случай, когда наши тайные желания оказываются услышанными кем-то – и исполненными? Викинги верили, что три богини-норны плетут нити человеческих судеб… И как знать, может быть, нить моей судьбы, разорванная подлым ударом, была подхвачена одной из этих богинь и связана вновь так, чтобы я могла прожить свою жизнь в мире, более подходящем для меня, нежели прежний…

А потом ночь мягко опустилась на скалистый фьорд.

Празднество закончилось. Люди потушили костры и потянулись в длинный дом.

Все устали, и я среди этих уставших была точно на первом месте, буквально валясь с ног. Не припомню, чтобы в моей жизни был еще один такой же насыщенный и нервный день.

Спать хотелось неимоверно.

Я добрела до своей каморки, буквально рухнула на матрац, набитый соломой, – и немедленно богиня ночи Нотт унесла меня на своих черных крыльях куда-то далеко к звездам. Туда, где нет места человеческой зависти, жестокости и злобе, где царит лишь космос, одинаково равнодушный ко всем разбросанным по нему планетам-пылинкам и к живым существам, населяющим эти планеты…

Мой сон был тревожным.

Вновь Хель, мерзко улыбаясь, заносила надо мной свой топор, на этот раз медленно… а я не могла двинуться с места, понимая, что эта тварь сейчас просто разрубит меня пополам. На мне не было шлема и доспехов, а луч потолочного прожектора очень красноречиво подчеркивал остро заточенную режущую кромку топора…

Но потом я осознавала, что это не Хель, а Сигурд, руки которого превратились в громадный топор, опускающийся мне на голову… Я чувствовала, как он касается моих волос, с легким треском проламывает череп, проникает в мозг и движется ниже, рассекая шею… Я хотела крикнуть – и не могла, так как вонючая слизь забила мне горло, а перед глазами маячила лишь бездонная чернота, из которой смотрели на меня глаза теленка с белым сердечком посредине лба…

А потом эта космическая чернота начала меня трясти, при этом что-то говоря надтреснутым старческим голосом…

Вынырнуть из тьмы оказалось непросто, но я справилась…

И почти сразу вспомнила, где я нахожусь, – вонища немытыми телами и внимательные глаза Тормода, подсвеченные языком пламени от факела, очень быстро поспособствовали возврату памяти…

– Ты стонала во сне, – проговорил старик, отодвигая от моего лица источник огня, после чего воткнул его в специальный держатель на стене. – Такое часто случается, когда человек пытается достичь чего-то в жизни. Тогда ночью к нему приходят злые утбурды и начинают мучить его во сне. Не любят они, когда люди становятся сильнее.

«Утбурды… – немедленно подсказала не моя память. – Духи младенцев, родившихся больными или уродливыми… От них здесь принято избавляться, живьем закапывая в снег или бросая в ледяную воду фьорда… Но они возвращаются во снах, чтобы мстить людям…»

– Пойдем, – сказал Тормод, протягивая мне шубку. – Королеве полезно увидеть свой первый рассвет новым взглядом.

– Почему новым? – чужим голосом недоуменно спросила не я.

– Потому что валькирия, живущая внутри тебя, дала тебе другие глаза…

И тут мое… нет, не мое, наше общее сознание разделилось…

Я прям почувствовала, как робкая, до смерти напуганная сущность Лагерты отпрянула от меня, словно от чудовища, с которым она по ошибке легла спать в одну постель, и метнулась во мрак… Эта скандинавская девушка с детства боялась темноты, но теперь она казалась Лагерте менее ужасной, чем я…

Я села на лежанке, сжала лицо руками…

Как же тяжело видеть общие сны, пропускать через себя чужой страх, понимать, что ты невольно своим присутствием сломала чью-то размеренную, привычную жизнь…

Хотя, как знать, сломала ли? Вчера б Лагерта точно поцеловала сапог Сигурда, и сегодня ночью этот громадный грязный убийца терзал бы ее на этом самом ложе так, как ему вздумается. А после использовал эту девушку как свою рабыню, судьба которой была бы хуже, чем у домашнего животного…

Да, понимаю, не мне решать, что лучше для Лагерты, но тут уж я ничего не могла поделать. Это все равно что одному из сиамских близнецов, сросшихся телами, сокрушаться, что он осложняет жизнь другому. Так сложилась судьба, и с этим ничего теперь не поделать.

– Пойдем, – повторил Тормод, заботливо накидывая шубку мне на плечи. – Пока все спят, мне нужно кое-что тебе рассказать. И показать.

Я не стала перечить старику. Поднялась с лежанки, и мы вместе вышли наружу из длинного дома, навстречу узкой полоске светлого неба, едва появившейся над скалами фьорда…

Я шла за Тормодом, который шагал довольно бойко для старика, так, что я едва за ним поспевала. Мы взобрались на возвышенность, с которой длинный дом и пристройки к нему казались игрушечными…

И я задохнулась от красоты, открывшейся передо мной…

Над фьордом вставало солнце. Его огненная шапка отразилась от воды, и мне показалось, что заполненная ею огромная трещина в суше наполнилась ослепительным огнем…

Я аж зажмурилась от этого неожиданного эффекта – а когда открыла глаза, волшебство пропало. Но я вряд ли теперь когда-нибудь смогу забыть, как горело море, подожженное новорожденным солнцем…

Тормод, внимательно смотревший на меня, улыбнулся.

– Теперь я вижу, что наша земля и вода приняли тебя, крылатая воительница. До этого я сомневался, сможет ли небесная дева жить среди людей. Но я видел восторг в твоих глазах, не свойственный богам, и теперь уверен, что ты принесешь лишь счастье и процветание нашей общине. А теперь пойдем, поднимемся повыше.

Я послушно повиновалась.

И ахнула, увидев, как взошедшее солнце заливает своими лучами большое поле, засеянное золотистыми злаками.

А точнее – золотыми!

Колосья, словно действительно отлитые искусным мастером из благородного металла, покачивались на ветру, будто недовольно кивая нам с Тормодом – мол, чего пришли? Уходите, не мешайте нам впитывать в себя теплые лучи рассвета…

Старик протянул руку, сорвал колосок, вылущил из него одно зерно, бросил в рот, звучно расколол зубами округлый дар природы…

– Ячмень созрел, – проговорил Тормод. – Завтра нужно приступать к жатве, пока его не побил дождь и не склевали птицы.

– Почему не сегодня? – поинтересовалась я.

– Разве ты забыла? – удивился Тормод. – Перед возвращением Сигурда рыбаки видели возле устья фьорда фонтаны в воде. Если стадо китов войдет во фьорд и нам удастся добыть хоть одного, можно считать, что этой зимой мы все точно не умрем от голода. А еще у нас будет жир для светильников, крепкие китовые кости для инструментов, мебели, детских игрушек и балок для крыш и стен. Сегодня последний день, когда киты могут войти во фьорд, – потом ветер и течение, как и каждый год подряд, погонят их дальше в море…

Мне показалось, что в голосе старика я услышала нотку грусти.

– А когда в последний раз удалось добыть кита? – спросила я.

Тормод покачал головой.

– У тебя сильная личная удача, но плохая память, дочь хёвдинга. Это сделал твой отец, когда тебе было десять лет. С той поры нам не удавалась Большая охота. Но теперь у нас есть сильные воины, и, если бог моря Ньёрд будет милостив к нашей общине, может, сегодня получится убить хотя бы китового детеныша. Это уже будет огромным подспорьем для твоих подданных.

– Будем надеяться, что все получится, – проговорила я, не совсем понимая, зачем старик поднял меня в такую рань и привел сюда. Показать красивый восход и поле ячменя? Может, в этом и имелся какой-то эзотерический подтекст, но пока что мне был решительно непонятен смысл этого странного ритуала. И Лагерта ничего не подсказывала – видимо, сама была в недоумении…

Которое исчезло у нас обоих, когда старик откинул полу длинной куртки и, отстегнув от пояса спрятанный до этого меч, протянул его мне.

– Возьми, дочь хёвдинга, – проговорил он. – Это второй меч твоего отца, который он вручил мне перед своим последним походом. При этом Мангус попросил отдать его новому главе нашей общины, если сам он не вернется. Меч хёвдинга вместе с этим выковали много лет назад из железного камня, упавшего с неба. Металла хватило на два меча, и оба передавались от вождя к вождю, из поколения в поколение. Теперь один из тех легендарных мечей остался в Гардарике вместе с телом твоего отца, а этот я передаю тебе, королева скалистого берега. Владей им достойно, добывая славу для нашей общины!

…Историческое фехтование прививает любовь к оружию и даже некий душевный трепет перед ним…

Я приняла из рук старика меч, извлекла его из ножен…

Понятное дело, это оружие не было произведением искусства. Обычный рабочий скандинавский меч, изготовленный по древней технологии, передающейся от отца к сыну из столетия в столетие. Однако по клинку, гарде и навершию рукояти шел красивый внутренний узор, как я полагаю, получившийся из-за примесей, содержащихся в метеоритном железе, – и оттого оружие с простой кожаной оплеткой рукояти наверняка выглядело для местных жителей волшебно-мистическим.

Еще бы!

Дар богов, упавший с неба, да еще с такими притягательными для взгляда волнистыми линиями, переплетающимися в толще металла… Оно и в мое время наверняка стоило бы немало, даже без учета его исторической ценности.

Я подняла вверх руку с мечом, чтобы оценить его вес и баланс, – и лучи взошедшего солнца заиграли на режущей кромке клинка, забегали по металлу, словно ища малейшее отверстие, чтобы проникнуть в него и остаться навечно внутри небесного оружия…

Что и говорить, посмертный дар моего – теперь уже моего – отца, переданный через Тормода, взволновал меня до глубины души. Пока мы спускались обратно вниз, к длинному дому, меня не оставляла мысль, что все произошедшее не случайно. Я несколько лет училась владеть именно мечом – и вот судьба забрасывает меня в мир, где искусство работы с этим оружием приравнивается к умению выживать… Для мужчин, конечно, – но не в моем случае. Вчера один меч уже спас мне жизнь, и вот сегодня я получаю второй, словно знак моего Предназначения, которое мне еще предстоит осознать…

Когда мы спустились, возле длинного дома уже царила суета. Викинги собирались на морскую охоту, готовя большую лодку и проверяя гарпуны – копья с выступающими боковыми зазубринами на наконечниках, сделанными для того, чтобы метательное оружие застревало в теле добычи. На противоположном конце древка у каждого из гарпунов были просверлены отверстия для крепления длинных веревок, которые, в свою очередь, привязали к бревну, уложенному на дно лодки.

Для чего так сделано – понятно. Если веревки прикрепить к самой лодке, кит может ее перевернуть. А так после того, как гарпуны вонзились в тело морского животного, бревно выбрасывалось в воду – даже если кит нырнет, его путь будет виден за счет деревяшки, движущейся на поверхности воды. Когда же объект охоты ослабнет от ран, то, зацепив бревно багром, можно будет отбуксировать его к берегу вместе с добычей.

Интересно, что каждый гарпун был подписан рунами, вырезанными на древке. Так охотники метили свое охотничье оружие для того, чтобы понимать, чья рука нанесла добыче смертельный удар. Соответственно, такому герою при дележке полагалась львиная доля добычи.

Заметив нас с Тормодом, викинги прекратили работу, оценивающе разглядывая меч, висящий на моем поясе.

– Надо же, – усмехнулся чернобородый Болли, сводный брат Сигурда. – Наша валькирия стала владелицей легендарного Небесного меча. Теперь ей обязательно надо принять участие в Большой охоте!

– Это еще зачем? – нахмурил рыжие брови Рауд. – Женщина может владеть мечом, но вряд ли у нее хватит сил метнуть гарпун так, чтобы пробить шкуру кита.

– А ей и не нужно этого делать, – пожал плечами Болли. – Всем известно, что Небесный меч приносит удачу своему владельцу, а значит, и тем, кто находится рядом с ним. Нашей новой королеве достаточно будет просто посидеть в лодке, пока мы будем охотиться, – и, думаю, ее присутствие должно наконец принести долгожданный результат.

– Другой Небесный меч, брат этого, не принес удачу Мангусу, – напомнил Тормод, которому, похоже, тоже не нравилась идея Болли взять меня с собой в лодку.

– Не принес, потому что топор какого-то мощного руса разрубил его клинок надвое прежде, чем рассек шлем хёвдинга и застрял в его черепе, – мрачно проговорил Рауд. – Я сам видел, как погиб Мангус, и готов поклясться, что, пока его меч был цел, нам сопутствовала удача в походе на Гардарику.

– Вот видишь, старик, – заметил брат Сигурда. – А сейчас нам просто необходима удачная охота, иначе община рискует умереть с голоду этой зимой!

– Эх, рано я отдал тебе оружие твоего отца, – тихонько проговорил Тормод.

– Ничего, – улыбнулась я. – Удача нам и правда сегодня необходима.

И, возвысив голос, проговорила:

– Болли прав. Я приму участие в Большой охоте!

– Не нравится мне эта затея, – покачал головой Тормод.

– Ничего страшного, я в сторонке посижу, – улыбнувшись, проговорила я.

И пошла переодеваться, ибо в шубке хорошо лазить по камням под пронизывающим ветром, но от брызг ледяной воды требуется другая защита.

Непромокаемая!

Таковая имелась в сундуке Лагерты и использовалась ею для рыбалки, когда женщины общины садятся в лодку и невдалеке от берега бьют гарпунами треску и палтуса, охочих до ячменных лепешек, раскрошенных в воде…

Думаю, если б такую одежду увидели наши современные модницы, они бы взвыли от зависти! Ибо пошита она была из шкуры тюленя, причем серебристым мехом внутрь, который был теплым и невероятно мягким!

Комплект одежды составляли куртка с глубоким капюшоном и воротником, края которых были вывернуты наружу, а также штаны и сапоги с серебристой меховой оторочкой. Да, стежки были довольно грубыми – ручная работа есть ручная работа, – но в целом одежда была очень красивой.

Причем за красотой тут никто не гнался, ценилась только практичность! Шкура тюленя обладает выдающимися водоотталкивающими свойствами и прекрасно сохраняет тепло. А подметки сапог были сделаны из кожи полярной акулы. Если провести рукой от носка к пятке, подметка ощущалась гладкой. Но если по неосторожности сделать то же самое в обратном направлении, то можно было просто снять кожу с ладони до мяса. Кожа акулы покрыта слоем мелких зубчатых чешуек, состоящих из костной ткани, и на мокрой поверхности такие подметки не давали ногам скользить назад.

Комплект такой одежды был, конечно, тяжеловат, но на открытой воде он должен был сослужить мне хорошую службу.

Разумеется, когда я переоделась, то с приносящим удачу мечом не рассталась, пристегнув его к поясу. А после сверху на гарду накинула специальный фиксирующий ремешок, чтоб оружие не вывалилось из ножен, когда я буду лезть в лодку.

Накинув капюшон, я вышла из дома и обнаружила, что викинги уже готовы отчалить.

– Тебя ждем, королева! – не преминул крикнуть Болли с легкой издевкой в голосе, которую можно было принять за неудачную шутку.

– Свою удачу можно и подождать! – скрипнув зубами, с улыбкой отозвалась я.

Похоже, с этим Болли проблем не избежать… К добру или к худу, в отличие от брата этот викинг открыто не хамил, помня неудачу Сигурда, на хольмганг не нарывался, но при каждом удобном случае, думаю, будет мелко пакостить. Впрочем, наплевать. Начнет вредить по-крупному, я уж как-нибудь найду на него управу!

Услышав мой ответ, викинги одобрительно заулыбались.

– А наша дроттнинг за словом в кошель не полезет, – заметил рыжий Рауд. – Ну что, отчаливаем! И пусть бог моря Ньёрд подарит нам сегодня хорошую добычу!

…Я устроилась на корме лодки, где в ее сужающейся части была небольшая скамья. Весла дружно погрузились в воду, и наше плавсредство стремительно полетело по волнам.

К счастью, волнение моря было не особенно сильным, потому лодка довольно быстро набрала приличную скорость – восемь викингов мастерски управляли четырьмя парами весел. Рауд стоял на носу, вглядываясь в даль и отдавая команды. Еще четверо охотников держали наготове гарпуны, хотя пока что никаких признаков наличия китов в воде я не заметила.

…Причал уже остался далеко позади, наш длинный дом на берегу отсюда казался едва различимой точкой, когда из большой темной волны слева по борту внезапно с шумом вырвался фонтан распыленной воды, словно там взорвался гейзер.

Но в следующее мгновение я поняла, что это была не волна!

Огромный кит внезапно выпрыгнул из воды – и с шумом плюхнулся обратно. Эти морские животные дышат легкими, и им, так же, как и людям, необходим воздух. А прыжки помогают китам получить больше кислорода и привлечь внимание самок.

Но увы, сейчас этот гигант вынырнул не в то время и не в том месте…

Четыре гарпуна, брошенные сильными руками викингов, почти одновременно вонзились в спину кита – и немедленно ремни, привязанные к ним и уложенные на дно лодки, принялись стремительно раскручиваться: кит, мощно ударив хвостом, рванулся в сторону от источника боли.

– Бревно за борт! – заорал Рауд.

Все викинги – и охотники, и гребцы, бросившие весла, – схватились за тяжеленную деревяшку и метнули ее в воду, хотя не все ремни еще раскрутились полностью. Оно и понятно – если они, развернувшись на всю длину, натянутся, то лодке несдобровать…

Разумеется, все взгляды были прикованы к киту, и мой тоже. Но краем глаза я заметила, что Болли, оказавшийся рядом со мной, наклонился и что-то там, внизу, сделал руками…

В следующую секунду ремень, обернувшийся вокруг моей ноги, со страшной силой выдернул меня из лодки – и я полетела в воду со скоростью стрелы, выпущенной из мощного лука.

Я ударилась об воду – и тут же пошла ко дну. Толстая и тяжелая одежда весьма этому способствовала, но основной причиной быстрого погружения было то, что раненый кит нырнул в глубину – и потащил меня за собой.

Скорее всего, я утонула бы достаточно быстро, так как хлебнула соленой ледяной воды и мысленно приготовилась к смерти. Даже успела подумать о том, как порадуется Болли, столь ловко сумевший подстроить несчастный случай…

Но меня спас кит!

Животное мгновенно разогналось под водой, с нереальной скоростью разрывая расстояние между собой и лодкой охотников, – но надолго его не хватило.

Внезапно я увидела, как снизу из толщи воды поднимается огромная темная масса – и в следующее мгновение меня со страшной силой вытолкнуло на поверхность!

…Такое мозг осознает не сразу.

Потому сначала срабатывают рефлексы.

Первое, что я осознала, была осклизлая поверхность, по которой я соскальзывала вниз…

Второе – моя рука схватилась за что-то, и я больше не падаю…

Третье – что я, держась за воткнутый гарпун, нахожусь на широкой спине кита, который несется к устью фьорда в открытое море…

А потом пришла следующая мысль, что да, сейчас я чудом выжила. Но это невероятное везение продлится лишь до следующего погружения гигантского животного в морскую пучину, при котором меня гарантированно смоет с его спины, что будет означать мою неминуемую смерть…

Когда человек настолько явно видит свою погибель, то у него неминуемо срабатывает один из инстинктов.

Сжаться в комочек и принять смерть.

Убежать.

Либо же драться, словно крыса, загнанная в угол, яростно бросающаяся на человека, который во много раз больше ее…

Умирать в позе эмбриона было не по мне – годы рубилова в историческом фехтовании научили меня не бояться ни боли, ни травм, ни смерти, которая весьма вероятна, если тебя ткнут обломком меча в лицо под забрало или в щель между шлемом и нагрудным панцирем.

Убегать мне было некуда.

Потому оставалось только одно…

Кита было жалко.

Очень.

Но в этом мире он был охотничьим трофеем. Едой, которую добывают не ради развлечения, а для того, чтобы выжить…

Потому я свободной рукой сбросила фиксирующий ремешок с рукояти своего меча, огромным усилием воли подтянулась, встала на ноги, отпустила гарпун, выдернула меч из ножен…

И вдруг поняла, что кит начал поворачиваться на бок! Видимо, почувствовал боль от того, что я дергаю за гарпун, глубоко всаженный в его тело, и решил веретенообразным поворотом скинуть меня с себя…

Я почувствовала вращение громадного тела – и побежала… навстречу громадному плавнику, вздымающемуся из воды.

Куда я бежала?

Зачем?

Да откуда ж я знаю?..

Просто убегала от воды, в которую меня пыталось скинуть раненое животное, и спасибо подошвам из акульей кожи, что я не поскользнулась…

Но долго это продолжаться не могло.

Еще секунда – и я точно окажусь в воде…

Потому я, недолго думая, перевернула меч – и изо всех сил вонзила его под грудной плавник кита!

…Видимо, когда человек находится на пороге смерти, внутри него включаются какие-то биологические механизмы, удесятеряющие силы…

Мой меч вонзился в плоть морского животного по самую рукоять! Я прям почувствовала, как клинок из небесного камня разрывает мясо кита, проникая все глубже и глубже. Наверно, в такие мгновения время растягивается, и человек ощущает происходящее намного ярче, чем обычно…

Животное ощутимо вздрогнуло, почувствовав новую боль. Настолько, что я, упавшая на одно колено при ударе мечом, не удержалась и шлепнулась на живот, отпустив рукоять своего оружия.

А потом меня смыло с кита, завершившего свой веретенообразный поворот…

Но и на этот раз мне повезло!

Петля, которую Болли искусно зафиксировал на моей ноге, сработала вновь. Ремень, обернувшийся вокруг туши кита, подтянул меня к ней – и вот уже я, словно кошка, отчаянно борющаяся за свою жизнь, карабкаюсь по мокрым ремням на спину морского монстра… который, дернувшись еще раз, вдруг перестал двигаться…

Я чувствовала, как оставшиеся силы стремительно покидают меня, но понимала – если я сейчас расслаблюсь, то все! Кит перестал двигаться, но это ничего не значило. Мало ли, может, шок у него или просто отдыхает, прежде чем совершить новый рывок. А у меня уже перед глазами плясали черные круги, чередуясь с кроваво-красными…

Было понятно: еще немного, и я просто вырублюсь. Перегорю, как предохранитель в электроприборе, не выдержавший запредельную нагрузку. И до любого из берегов фьорда справа и слева от меня я точно не доплыву – просто умру в воде от переохлаждения и нереальной усталости…

Потому я сделала единственное, что пришло мне в голову. А именно: еле шевеля задубевшими от холода пальцами, привязала себя ремнями к гарпунам, торчащим из спины кита.

И потеряла сознание.

Я лежала на спине, и лазурные волны мягко качали меня на своих пологих спинах. Нестерпимо синее небо расстилалось надо мной. По нему плыли белоснежные облака, красиво подсвеченные солнцем, и где-то там, далеко за ними, раздавались голоса…

Сначала они были невнятными, но потом я начала различать слова. Неужто скандинавские боги обсуждают мою судьбу перед тем, как забрать к себе на небо? Или же я за свою жизнь провинилась настолько, что заслужила лишь вечно блуждать по бескрайней ледяной пустыне Хельхейма?..

Но боги обсуждали не меня…

– Зачем нужно переворачивать кита? Разве нельзя его отбуксировать к берегу так?

– Ты силен как бык, Альрик, но видит Один, тюлень умнее тебя! Если кит будет лежать на брюхе, у него отвиснет челюсть и вывалится язык, который длиной с нашу лодку и весит как целый драккар. Как сам думаешь, далеко мы уплывем с таким балластом? Так что давай, перепрыгивай на добычу, втыкай гарпун и виси на нем, пока кит не перевернется. То же касается и остальных!

Я начала понимать, что это не боги чего-то там обсуждают насчет меня, а, судя по голосу, рыжебородый Рауд вправляет мозги самому молодому члену команды охотников на китов. А я не плыву по морю на спине, а лежу на дне лодки, на чем-то сыром и холодном. И если не хочу застудить себе спину и всю гинекологию, то надо срочно приходить в себя.

Что я и сделала, с усилием открыв глаза…

Викинги один за другим перепрыгивали на спину кита, которая возвышалась над бортом нашей лодки. Значит, морское животное все-таки погибло… А я – нет. Видимо, меня отвязали от гарпунов и перенесли в лодку. Что ж, похоже, не сегодня скандинавские боги будут чесать репы, куда после смерти отправить Лагерту, в чье тело вселилась дева на двенадцать столетий младше ее.

Я приподнялась на локте и увидела, как наша команда, вонзив гарпуны в тело мертвого гиганта, принялась его раскачивать туда-сюда. Делали они это синхронно и профессионально, используя вес своих тел, – и в конце концов туша кита провернулась в воде, оказавшись брюхом кверху.

Викинги, мокрые до нитки, со смехом перелезли через борт лодки, после чего Болли ударил себя кулаком в грудь:

– Ну что, все видели, что мой гарпун вошел в тело кита на три ладони глубже, чем у других? Стало быть, это я его убил!

– Туда посмотри. – Рауд показал взглядом за борт, над которым возвышалось полосатое брюхо морского гиганта с огромным плавником, грустно свешивающимся книзу.

Головы всех охотников повернулись в ту сторону, куда указывал рыжебородый.

– Великий Один… – в замешательстве проговорил широкоплечий Альрик, схватившись за свою едва отросшую юношескую бородку…

– Тут не Одину нужно возносить хвалу, а инеистой великанше Скади, покровительнице охоты, – хмыкнул Рауд. – Думаю, это она сегодня уговорила своего мужа Ньёрда направить меч Лагерты прямо в сердце кита. Иначе бы, думаю, сегодняшняя охота окончилась для нас так же, как и предыдущие.

С этими словами рыжебородый перегнулся через борт, протянул руку – и вырвал из туши кита Небесный меч, рукоять которого торчала возле плавника. После чего повернулся ко мне, встал на одно колено, и, протянув мне мое оружие, проговорил:

– Возвращаю тебе, королева, твое оружие. Думаю, если у кого-то из нас еще были сомнения о том, по праву ли ты стала дроттнинг, королевой побережья, то сегодня они рассеялись окончательно. Теперь всем очевидно, что тебя направляют асы, а значит, с тобой в нашу общину придут удача, богатство и процветание.

Я поднялась на ноги, покачнулась оттого, что закружилась голова, но устояла. И даже нашла в себе силы проговорить, принимая меч:

– Благодарю тебя, достойный воин, за слова поддержки. И тебя благодарю, Болли, за то, что помог мне оказаться на спине кита – ведь иначе мы все остались бы без добычи.

– О чем ты? – не понял Рауд.

– Я знаю, о чем говорит королева, – подал голос юный Альрик. – Вначале я подумал, что мне показалось, но теперь уверен в том, что видел. То, что Лагерта оказалась в воде, это не несчастный случай. Болли накинул петлю от гарпунного ремня ей на ногу, после чего кит выдернул дроттнинг из лодки.

Теперь все смотрели на чернобородого викинга, который вдруг резко вырвал нож из-за голенища сапога.

– Все вранье! – прорычал он. – Эта ведьма околдовала и вас, и моего брата! Но меня не проведешь! Сами подумайте, может ли обычная дева победить в хольмганге прославленного воина, вернуть с того света корову с теленком и вдобавок убить кита мечом? Я вам говорю, это не валькирия вселилась в Лагерту, а великая вельва Гулльвейг, злая колдунья, которую сами боги не смогли убить ни копьями, ни огнем! Иначе как объяснить, что она выжила, пробыв столь долгое время в ледяной воде?

– А ты на это и рассчитывал, Болли? – спокойно проговорил Рауд. – Что она или утонет, или умрет от переохлаждения, и тогда твой брат сможет стать хёвдингом общины. Не так ли?

Болли зарычал от ярости и, выхватив нож, бросился на Рауда…

Но Альрик ловко подставил ему подножку, и чернобородый упал, с размаху приложившись лбом об скамейку. Нож выпал из его пальцев, и в следующее мгновение Болли уже связывали двое викингов из команды, стянув руки чернобородого за спиной запасными ремнями от гарпунов.

Рауд равнодушно смотрел на то, как брата Сигурда швырнули на дно лодки, после чего проговорил:

– Что ж, похоже, настало время вернуться домой. Не забыли еще, что кита нужно тащить к берегу хвостом вперед?

– Я слышал об этом от своего деда, – проговорил Альрик, чем вызвал взрыв хохота среди викингов.

– Чего ржете? – усмехнулся Рауд. – Сами-то много китов отбуксировали к нашему причалу? То-то же. Все, хватит зубоскалить. Втыкайте гарпуны в хвост и начинайте грести. А то как бы владыка пучины Ньёрд не передумал и не забрал у нас добычу Лагерты, наслав шторм на наши головы.

Грести было непросто – казалось, что нереально тяжелая добыча словно тянет нашу лодку обратно в море.

Но викинги старались изо всех сил!

Соленый пот смешивался с брызгами волн, разбивающихся о корму, Рауд громко выкрикивал счет, чтобы гребцы не сбились с ритма…

А я сидела на самой близкой к носу скамье, куда меня определил рыжебородый викинг, чтоб на меня летело как можно меньше воды с весел, – и тряслась…

Крупная дрожь била меня изнутри. Видимо, накатило все разом: и переохлаждение, и усталость после пережитого, и нервы… И хотя Рауд снял с себя относительно сухую куртку и укутал меня в нее, помогло это мало. Я была мокрой с головы до ног, ветер нещадно хлестал по мне, словно хотел отомстить за гибель кита, а переодеться было не во что. Да и не стала бы я раздеваться под взглядами морских головорезов, лучше сразу утопиться, бросившись за борт.

А еще меня реально пугал взгляд Болли…

Чернобородый громила лежал на дне лодки, стянутый ремнями, словно колбаса, и сверлил меня взглядом. По-моему, он ни разу не моргнул с тех пор, как принялся сверлить взглядом мое лицо, словно пытался рассмотреть, что делается у меня в голове. Время от времени соленые брызги, слетая с весел, падали ему на щеки, хлестали по глазам – но это никак не влияло на взгляд викинга, остановившийся от ненависти.

Она же перекосила его лицо, страшно оскалила желтые, гнилые зубы, растянула губы в жуткой, звериной ухмылке. Скандинавы верят, что если разозлить мудрую, сдержанную и здравомыслящую богиню Снотру, то она может забрать свой бесценный дар – разум, которым наделяет каждого человека при рождении. Похоже, Болли удалось выбесить одну из самых спокойных и рассудительных богинь, и сейчас он просто превратился в животное, у которого из эмоций осталась лишь всепожирающая, ненасытная злоба. А может, он и был им? Просто умело притворялся человеком, до поры до времени скрывая свою истинную сущность?

Больше всего на свете мне хотелось, чтобы все это закончилось… Мелькнула предательская мысль на тему «как же хорошо было в моем времени…», но я страшным усилием воли прогнала ее прочь, эмоциональными пинками загнав в самый дальний угол сознания. Потому что если сейчас начать жалеть себя, то я очень быстро слечу с катушек, и, как Болли, начну бесконечно улыбаться, глядя в одну точку…

До берега было еще довольно далеко, и пришло понимание: у меня осталось совсем немного времени. А потом холод доберется до сердца, и оно просто остановится. Ступней и кистей рук я уже почти не чувствовала, и это был очень плохой признак. Обидно будет, если мое молодое и относительно симпатичное тело лишится конечностей или просто умрет оттого, что я не нашла в себе сил спасти его от обморожения…

И тогда я сделала над собой усилие, которое далось мне, пожалуй, труднее всех прежних, что мне приходилось совершать в своей жизни…

Даже мысль о том, чтобы пошевелиться, потерять те крохи тепла, что я берегла, скукожившись на носу лодки, была невыносима… Но я все-таки, стиснув зубы, разогнула свое тело, сбросила с плеч куртку Рауда, а после – и свою куртку, промокшую насквозь, оставшись лишь в кожаных штанах, сапогах и сырой рубахе, прилипшей к телу…

Викинги смотрели на меня с недоумением, некоторые – с суеверным ужасом, ибо ледяной ветер и холодные брызги, слетавшие с пенных шапок волн, никак не сочетались с образом девушки, тело которой прикрывала лишь тонкая мокрая ткань.

Я же на негнущихся ногах подошла к месту на скамейке гребцов, которое до этого занимал Болли, закусив губу до крови, вставила весло в деревянную уключину и принялась грести…

Сначала это, наверно, со стороны выглядело смешно – так механическая кукла пытается имитировать движения человека. Но вкус крови во рту от прикушенной губы, как ни странно, помог мне преодолеть скованность в промерзшем теле… Ведь если эта красная жидкость, дарующая жизнь, еще течет во мне, движется от сердца к остальным частям тела, значит, зря Болли лыбится, гоняя в своей башке мысль, что я умру раньше него, окоченев на холодном ветру…

Нет, мой несостоявшийся убийца, не дождешься! Я назло тебе и твоему брату выживу, вцепившись побелевшими от холода пальцами в заскорузлую поверхность весла так, словно это мой последний шанс остаться в мире людей, не рухнув из Мидгарда в ледяной ад Хельхейма, куда попадают лишь слабые и трусливые…

В моей прошлой жизни, которая для этого мира была невообразимо далеким будущим, мне доводилось грести лишь один раз, на легкой прогулочной лодке, двумя веслами. И, конечно, это была не работа, а развлечение.

Здесь же, когда лодка тащила привязанного к ней многотонного кита, каждый гребок веслом требовал неимоверных усилий… Погрузить широкую деревянную лопасть в воду, откинуться назад всем телом, одновременно таща весло на себя, вынуть его из очередной волны, вновь опустить вниз – и все повторить снова и снова бесконечное количество раз…

И я делала это, с каждым движением, отдающим адской болью во всем теле, ощущая, как в него возвращается жизнь…

Крохотная искра тепла, бьющаяся в моей груди, стала больше… Ее жар растопил острые иглы льда, пронзившие меня от макушки до кончиков пальцев ног, от непосильной работы разлился по телу – и вот я уже почувствовала, как по моему лбу потекла первая капля пота… И увидела, как из-под большого пальца левой руки по деревянной рукояти весла растеклось алое пятнышко.

«Кожу сорвала, – пришла мысль. – А боли нет. Значит, еще не все. Я пока не победила. Надо работать сильнее… Но я не могу больше… Злости не хватит… Силы на исходе… И где их взять? Кто поделится ими?»

Решение пришло само… А может, его подсказала Лагерта, которая поняла, что еще немного, и водитель, переоценившая свои силы, отправит наше общее такси в пропасть…

В детстве я сочиняла стихи, как и все девочки, еще не понявшие, что жизнь – это не сказка про розовых пони, а штука довольно жестокая и крайне редко приятная. Так себе были рифмы в моих стихах. Прямо скажем, никакие… Но сейчас, стоя на пороге реальной смерти, в голове начали складываться слова, нанизываясь одно за другим на нить смысла, словно просверленные кусочки янтаря, что порой находят на берегу местные жители.

И я, разлепив губы, стянутые запекшейся кровью, вытолкнула из сведенного холодом горла эти слова…

На берегу нас встречала вся община, от мала до велика!

Рауд бросил веревку на причал, которую немедленно схватили несколько рук. Через несколько минут наша лодка была надежно привязана, а кита начали буксировать вдоль берега, выволакивая его на прибрежную мель. Я уже знала, что величина прилива в нашем фьорде достигала половины руты, то есть около трех метров. Оставалось лишь дождаться подъема воды и максимально далеко отбуксировать кита на берег, еще в воде подложив под тушу деревянные катки – иначе охотничий трофей вполне мог унести в океан некстати случившийся шторм.

Но я не могла разделить радость жителей общины. Волевой стержень, благодаря которому я держалась все это время, дал слабину, как только лодка причалила к берегу, – и тут я поняла, насколько же мне плохо… Ноги стали ватными, и я точно сама не выбралась бы на причал, если б не помощь Рауда…

– Слушайте все! – зычно заорал он над моим ухом так, что я невольно поморщилась. – Кита убила дроттнинг своим Небесным мечом! Слава королеве скалистого берега!

Люди несколько мгновений молчали, осознавая услышанное, а потом от их воплей я аж зажмурилась.

Кричали все! Даже старый Тормод, потрясая бородой и своим посохом, вопил как ненормальный, приплясывая на месте.

Правда, занимался он этим недолго. Взглянув мне в глаза, он вдруг стал серьезным, подошел ближе. После чего поднял руку вверх – и постепенно толпа собравшихся затихла.

– Лагерта вырвала из рук Ньёрда великую добычу, – громко проговорил он. – Но бог моря решил взять за нее большую плату – жизнь нашей дроттнинг.

Похоже, старик был прав. Озноб снова начал колотить меня изнутри, стало трудно дышать, словно невидимая рука сдавила мне горло…

– В старые времена тех, кого выбрал Ньёрд своей жертвой, бросали в море, чтобы не злить великого бога, – неуверенно проговорил кто-то в толпе.

– То было в старые времена! – отрезал старик. – Среди асов есть и другие боги помимо Ньёрда, а мы все знаем, как они любят нашу дроттнинг. Если асы заступятся за нее перед Ньёрдом, значит, мы принесем ему другую жертву, а наша королева будет жить.

– И я знаю, кому можно принести такую жертву, – произнес Рауд. – Богу-покровителю воинов Одину. Сегодня Болли попытался убить нашу королеву, а за такое положен «красный орел». Таким образом мы и накажем преступника, и порадуем Одина.

Я знала, что такое «красный орел».

Эту ужасную казнь практиковали древние скандинавы. Человека клали животом на бревно, к которому крепко привязывали. После чего ножом взрезали ему спину вдоль и разрубали ребра на спине топором, затем раскрывая их подобно крыльям птицы. Далее наружу вытаскивались легкие, последние сокращения которых заставляли ребра трепетать, придавая им сходство с птичьими крыльями.

Не знаю, чья больная фантазия придумала эту ужасную казнь – надеюсь, ее изобретатель вечно летает по Хельхейму на собственных ребрах. Но, несмотря на то, что Болли пытался меня убить, такой мучительной смерти он точно не заслужил.

– Пусть уходят… – прохрипела я.

– Что? – не понял Рауд.

Я кашлянула, выплюнув на мокрые доски причала комок слюны с кровавыми прожилками, и проговорила более отчетливо:

– Пусть Болли уходит… И заберет с собой своего брата вместе с теми, кто считает, что женщина не может править общиной… Такие есть среди нас. Они молчат, но я вижу их взгляды и знаю, о чем они думают… Дайте им лодку и отпустите…

– Но дроттнинг… – в один голос попытались возразить Тормод и Рауд – однако я их перебила, сказав настолько твердо и решительно, насколько смогла:

– Такова моя воля!

Видимо, не стоило в моем случае перенапрягаться, давя викингов королевским авторитетом…

Внезапно я почувствовала, как причал уходит у меня из-под ног… Сильные руки подхватили меня, но я уже летела навстречу облакам, и ни цепкие пальцы людей, ни их крики уже не могли остановить меня…

…Это был воистину прекрасный полет!

Необычное, волшебное, незабываемое впечатление, когда ты можешь потрогать руками облака, чувствуешь, как ветер несет тебя куда-то, словно легкую пушинку, играет с тобой – а ты ощущаешь необычную, приятную легкость. Словно много лет тебя держали в заточении, вынуждая проводить время в унылой тюрьме, – и вдруг она исчезла!

Свобода переполняла меня, и радость от этого была непередаваемой! Сейчас я стала частью вселенной, и вселенная стала мной, и не было слов ни в одном из языков мира для описания того, что я чувствовала…

Но вдруг все исчезло, словно некая сила, вознесшая меня к небесам, внезапно швырнула меня вниз… Или вверх? Как понять, что происходит, когда есть лишь ощущение полета сквозь черную пустоту, наполненную одновременно и ледяным холодом, и нестерпимым жаром слишком близкой звезды, полностью состоящей из небесного огня?

…Картина сменилась – и вот я уже лежу на широкой скамье, застеленной шкурами медведей и волков, в глазницы которых вставлены огромные прозрачные камни. Скамья эта стоит посреди гигантского зала, стены которого увешаны доспехами, щитами и мечами, клинки которых сияют так, что никакого другого освещения и не нужно… Я слышу, как за одной из стен длинного дома раздаются пьяные вопли многих мужчин, громогласный смех и стук деревянных кубков, а за противоположной звенят мечи, ржут кони и кричат раненые, в тела которых вонзается заточенное железо…

А еще я слышу шаги, и жалобный скрип досок пола, словно кто-то очень тяжелый приближается к моему ложу…

Причем не один…

Их явно двое…

Я пытаюсь приподняться – но мне это не удается. Я словно вросла спиной в эти звериные шкуры, ибо мертвые хищники крепко держат меня своими когтистыми лапами, пытаясь заглянуть мне в лицо своими алмазными глазами…

Но мне все-таки удается немного повернуть голову – и я вижу двоих мужчин воистину великанского роста.

Один из них, седобородый, одетый в доспехи конунга, словно на посох опирается на копье, наконечник которого сияет ярче мечей, развешанных на стенах. Правый глаз его закрыт, веко ввалилось внутрь – понятно, что под ним нет глазного яблока. Зато левый глаз глядит пронзительно, и кажется, что этот взгляд сейчас прожжет дыру в моем лице. На плечах огромного воина сидят два ворона, которые тоже уставились на меня, словно готовясь выклевать мне глаза, как только седобородый пронзит мое беспомощное тело своим копьем.

Второй великан с похожими на водоросли длинными волосами, рассыпавшимися по плечам, одет богато. Его куртка расшита янтарем и жемчугом, а за спиной развевается и сам собой шевелится роскошный плащ ярко-синего цвета, хотя в доме нет и намека на ветер, – и кажется, что по этому плащу плывут крохотные корабли, а в его глубине проносятся тени морских чудовищ, которых, к счастью, пока что не довелось увидеть ни одному из людей, живущих на земле…

Два великана остановились возле моего ложа и озадаченно уставились на меня, словно размышляя, что со мной делать.

Не знаю, сколько продолжалось это безмолвное изучение. Сейчас я ощущала лишь боль от звериных лап, сжимающих меня все сильнее, вонзающих свои когти все глубже…

Боль – и еще, наверно, спокойствие. Ибо когда на тебя смотрят верховные боги скандинавского неба, беспокоиться уже точно больше не о чем.

– Ну, что скажешь, правитель ванов? – проговорил Один.

– Не знаю, что тут сказать, правитель асов, – покачал головой Ньёрд.

«Асы – самая известная группа скандинавских богов из Асгарда, небесного города, – ленивой рыбкой проплыла у меня в голове мысль. – Ваны – другая группа, не такая популярная, но не менее сильная. Живут в Ванахейме, который находится где-то между Мидгардом, миром людей, и Асгардом, столицей богов. Интересно, что здесь забыли эти боги? Для них же люди все равно что для нас бактерии…»

Интересное было ощущение у меня сейчас, словно знания Лагерты и мои слились в единое целое, и сейчас мы обе стали одной личностью – но при этом каждая из нас считала себя самодостаточной и независимой. Как такое вообще возможно?

– Тут вот какая история, – проговорил Один. – Много лун назад одна из моих валькирий решила пожить среди людей. Я не стал препятствовать воле женщины-воительницы: я, конечно, бессмертный, но не настолько, и вообще у меня остался только один глаз, который мне дорог как память о втором. Ну и жила та валькирия в Мидгарде, меняя тела, когда те увядали от старости. И ей все нравилось. В общем, дожила она до той поры, когда люди стали считать асов и ванов персонажами красивых легенд, – но однажды получила удар топором по голове, который выбил ее обратно на двенадцать столетий. И угодила она в тело девы, которая сегодня должна умереть, ибо так сплели норны нить ее судьбы.

– Да-да, – подтвердил Ньёрд. – Ее должны сегодня принести мне в жертву, в обмен на жизнь кита, которого она убила. Либо ее унесет скоротечная ледяная болезнь, которой я ее наградил на всякий случай, если люди забудут старые обычаи.

– Но ты же видишь, что происходит, – кивнул Один на меня. – Их фюльгья стали единым целым. Я не могу позволить тебе забрать себе мою валькирию в качестве ритуальной жертвы. Это нарушит Равновесие и приблизит Рагнарек, гибель богов и всех Девяти Миров.

– Это так, – кивнул Ньёрд, отчего его плащ шевельнулся волной за его плечами, и два крохотных судна, плывущих по его поверхности, исчезли, накрытые внезапно образовавшейся лазурной складкой. – Но и я не могу остаться без предназначенной жертвы, это тоже нарушит Равновесие Миров.

Один в задумчивости почесал бороду. После чего изрек:

– Изменить Предназначение не можем даже мы. Нить жизни Лагерты оборвется сегодня, но она до поры до времени останется здесь, у порога Вальгаллы. А вот куда отправится фюльгья этой девы, к тебе на стол в качестве жертвы, а после высосанной тенью – в ледяной Хельхейм, или же останется вечно жить в Асгарде, получив статус и крылья небесной валькирии, пусть решит Великое Испытание. Что скажешь?

Ньёрд приподнял кверху густые брови, похожие на клочки водорослей.

– А это может быть забавным, – проговорил он. – То есть твоя валькирия в теле обычной земной девушки будет противостоять Сетям Судьбы, которые специально сплетут для нее норны… Но ты же понимаешь, что она, скорее всего, погибнет, ведь валькирия в теле человека без сопровождения хозяйки этого тела становится обычной земной женщиной.

– Значит, если она умрет, я останусь без валькирии, за которой было забавно наблюдать все эти столетия, – пожал плечами Один. – А ты заберешь себе фюльгья Лагерты, которая принадлежит тебе по праву.

– Ну, а если твоя валькирия выживет, что, на мой взгляд, совершенно невозможно?

– Без фюльгья Лагерты она потеряет бессмертие, и ей придется умереть во время Великого Испытания, как и все неудачницы отправившись в Хельхейм. Но если она все же каким-то чудом уцелеет, то просто проживет жизнь земной женщины. И тогда Равновесие не нарушится.

– Спор?

– Спор! – широко улыбнулся Один. – Самое время делать ставки!

– Но ты же проиграешь! – усмехнулся Ньёрд в густые усы. – Твоя небожительница все эти века опиралась на чужие фюльгья, как безногий на костыли. И без них она будет просто обычной слабой женщиной. Сетям Судьбы не смогут противостоять большинство богов, а для людей это верная погибель…

– Значит, твоя ставка будет высокой, а моя поменьше, – усмехнулся верховный бог асов. – Думаю, пора обсудить их размер на пиру в Вальгалле, за чаркой свежего меда из вымени козы Хейдрун. А ты забери у моей валькирии свою ледяную болезнь, а то как она сможет пройти Великое Испытание, если умрет в человеческом теле?

– По рукам! – широко улыбнулся владыка моря.

Боги развернулись и ушли, напоследок громко хлопнув дверью, искусно сплетенной из костей неведомых гигантских животных. А я ощутила, как ветер, поднявшийся от этого хлопка, словно пушинку снес меня с ложа… на котором осталось лежать мое тело, крепко схваченное лапами мертвых медведей и волков…

Я открыла глаза.

И увидела темноту…

У темноты был запах.

Шкур, сырых от человеческого пота.

Горелого масла.

И трав…

Последний был особенно сильным, словно я очнулась не во мраке, а посреди цветущего поля, на который кто-то набросал вонючих шкур и дымящихся масляных факелов…

А потом я в этой темноте различила слабый огонек и лицо испуганной женщины, освещенное им.

– Дроттнинг, ты очнулась?

– Не… знаю… – проговорила я, едва шевеля во рту деревянным языком.

Женщина метнулась назад, и ее звонкий крик разорвал на части мрак, окутывающий меня:

– Хвала асам, наша королева выжила!!!

Я пошевелилась, при этом боль пронзила все тело. Но это была хорошая боль, та самая, которая сигнализирует: ты жива, просто долго лежала без движения, вот тело и онемело.

А еще я поняла, что вокруг меня не так уж темно. Сквозь щели в одной из стен пробивался слабый свет, позволяющий разглядеть мой королевский закуток в длинном доме общины.

И еще я была вся мокрая от пота…

Неудивительно.

На мне было надето что-то вроде вязаного шерстяного свитера, под которым чувствовалось нечто липкое, с острым концентрированным запахом тех самых трав, который я ощутила, как только пришла в себя. Кстати, эта мазь, частично впитавшаяся в толстый свитер, довольно чувствительно жгла кожу. Послабее, чем горчичник, но весьма ощутимо.

С трудом я приподнялась на своей лежанке, села… И тут в мою каморку буквально вбежал старый Тормод.

– Жива… – выдохнул он. – Слава Одину! И Ньёрду, который смог поступиться своей жертвой.

– Откуда ты… знаешь? – спросила я, с трудом проталкивая слова через пересохшее горло.

– Только Один мог заступиться перед богом моря за свою валькирию, – проговорил Тормод, пожав плечами – мол, очевидно же. – Ты видела их?

– Не знаю… – проговорила я.

Мой разум девушки двадцать первого века подсказывал, что меня посетила галлюцинация. Но когда бред настолько реален, то поневоле возникают сомнения в том, что увиденное было бредом…

– Значит, видела, – кивнул Тормод. – Все, кто имел счастье созерцать богов, сомневаются в том, что это было правдой, хотя их фюльгья, оставшаяся в мире живых, знает, что увиденное произошло на самом деле.

– Хватит разговаривать, старик! Покажи нам нашу дроттнинг! – раздался рев Рауда снаружи – моя каморка была слишком тесной для того, чтобы вместить всех желающих посмотреть на меня.

– Она еще слишком слаба, – попытался защитить меня Тормод. Но я уже поднялась с лежанки, хотя меня неслабо качнуло при этом. Пришлось схватиться за стену и примерно полминуты постоять, пока я справилась с головокружением.

– Я выйду к людям… Я должна… – проговорила я.

И вышла как была: босая, в дурацком свитере до колен с зелеными пятнами от травяной каши, которой я была натерта.

Но, наверно, ни одну из царствующих особ люди не приветствовали настолько радостно и искренне, как меня!

Вся община собралась в длинном доме. Суровые викинги растягивали до ушей рты, непривычные к улыбкам. Многие женщины плакали. А маленькая рабыня Рунгерд, ловко поднырнув под локоть охраняющего меня Тормода, бросилась ко мне, обняла, прижалась лицом и всем телом, бормоча и всхлипывая:

– Ты живая, Лагерта… Асы не забрали тебя… Многие говорили, что нужно отдать тебя Ньёрду, бросив в море, но Рауд сказал, что вызовет на хольмганг любого, кто посмеет причинить тебе вред. Я так рада, что Тормод тебя спас своими травами и заклинаниями…

– Я тут ни при чем, – покачал головой старик. – Пока валькирия вместе с фюльгья Лагерты находились в Асгарде, я лишь поддерживал тепло в теле нашей дроттнинг, чтобы им было куда вернуться.

И вот тут я прикусила губу…

Лагерта…

Я больше не чувствовала ее присутствия в своей голове.

Там была лишь я – и только я.

Никакой двойственности, никакого чужого опыта.

От воспоминаний скандинавской девушки остались лишь следы в памяти, какие бывают, когда кто-то расскажет тебе о своей жизни. Так неужто правда Лагерта осталась там, в обители богов, а я спустилась в Мидгард, чтобы занять ее тело и пройти какое-то Великое Испытание, о котором говорили боги? И, если я его не пройду, то мы обе отправимся в Хельхейм, скандинавский ледяной ад, в существование которого после такого и не захочешь – поверишь.

Но все равно мой разум девушки двадцать первого века отказывался принимать то, что все больше казалось очевидным…

Внезапно, повинуясь некому порыву, я задрала рукав своего свитера… и замерла, увидев на своей руке вдавленные следы, словно совсем недавно ее с силой сжимали чьи-то когтистые лапы.

Когда с тобой происходит нечто сверхъестественное, с чем твой разум может и не справиться, – лучше об этом не думать. А самый оптимальный способ не размышлять о том, о чем не хочется, – это прогуляться на свежем воздухе, отвлечься, поднабраться новых впечатлений…

Тем более, что их за порогом длинного дома было довольно много.

Надев теплое красное платье из плотной ткани, расшитое узорами, и подвесив к поясу Небесный меч, с которым решила теперь никогда не расставаться, я шла вдоль берега в сопровождении старого Тормода, который взял на себя роль экскурсовода-специалиста… по разделке кита!

Оказалось, что я провалялась в бреду целых два дня, и за это время жители общины успели многое.

Они выволокли на берег мой охотничий трофей, оказавшийся просто огромным, и принялись его потрошить. Процессом руководил, разумеется, Тормод, который для своего времени был просто ходячей энциклопедией ценных знаний!

– Это первый кит, добытый охотниками нашей общины, – говорил он, шагая рядом со мной и следя, чтобы я не упала от слабости. – Там, откуда я родом, море порой выбрасывает китов на берег, и мои соплеменники набили руку на их разделке. Первым делом нужно вырезать китовый ус, за который на ярмарке общин можно выручить многое. Режут по дюжине пластин вместе с китовой десной. Можно, конечно, торговать и по одной пластине, но они идут дешевле, так как по десне можно определить, когда убили кита. Чем свежее добыча, тем лучше: ус, добытый недавно, лучше выглядит и не крошится при обработке.

Старик знал немало и тараторил без умолку, явно гордясь действительно уникальными знаниями – а наученные им члены общины сноровисто работали, разделывая гиганта. Вонища от кита, которого кромсали вдоль и поперек, по всему берегу стояла адская, но людей это нисколько не смущало – работали они весело, перебрасываясь шутками и взаимными подколками, ибо в те времена счастье было незамысловатым. Если есть уверенность, что переживешь грядущую зиму не голодая, – то что может быть лучше? Большего и желать не надо, чтобы не прогневить небеса…

– У этого кита хороший ус, толстый, длиной больше полудюжины локтей будет, – продолжал Тормод.

«Больше трех метров», – мысленно на автомате перевела я скандинавскую меру длины в привычную. Интересно… Лагерта исчезла из моей головы, но знания, которые я успела почерпнуть от нее, остались. Ну да, логично: если ты заучил материал, то учитель, который тебе его преподал, как бы уже больше и не нужен…

– Самое вкусное у кита – это кожа, – продолжал Тормод. – Отделить ее от сала нельзя, потому надо срезать весь верхний слой и быстрее есть либо везти на ярмарку, где за него дадут все что пожелаешь, ибо это кушанье еще и отличное лекарство от выпадения зубов. Только надо резать участки, где нет китовых вшей – они неприятны на вкус и вредны для желудка. Скоро обед, и Рауд принесет тебе отличный кусок китовой кожи, но ты все-таки смотри внимательнее, когда будешь кушать: вши часто прогрызают себе ходы, забираясь глубоко в китовую плоть. Если почувствуешь, что во рту что-то шевелится, лучше выплюни.

«Пожалуй, лучше я голодная похожу на всякий случай», – подумала я.

– Также очень вкусен язык кита, если его правильно приготовить, – продолжал Тормод. – В нем не бывает китовых вшей и других паразитов, и он настолько крупный, что вес его равен весу четырех коров – а ведь это чистое мясо!

– Вот язык я бы попробовала, – проговорила я, вдруг ощутив, насколько голодна.

– Конечно, – расцвел Тормод. – Женщины уже делают жаркое из него с ягодами и молодыми побегами рогоза. Кончик языка – самое вкусное, и я велел приберечь его для тебя, ведь я был уверен, что ты обязательно вернешься из Асгарда!

Я расчувствовалась, шмыгнула носом. Что бы я делала без этого замечательного старика, который опекал меня, словно собственную дочь?

– Сала у кита много, – продолжал Тормод. – Думаю, мы забьем им все бочки, которые найдем в общине, а то, что останется, напихаем в китовые кишки, предварительно хорошенько их промыв, после чего зашьем. Такие колбасы, толщиной с крупного воина, тоже отлично продадутся на ярмарке, которая начнется уже совсем скоро. Можно сказать, что в ближайшие годы ни мы, ни наши соседи не будут знать, что такое жить в темноте.

«Ну да, – вспомнила я. – Китовый жир издревле прежде всего использовался как топливо для светильников. А еще как отличная смазка для различных механизмов – но до этого еще должно пройти несколько веков».

– Мясо закоптим про запас, и его хватит очень надолго, – продолжал Тормод. – Кости тоже пойдут в дело. Из них мы сделаем новые надежные балки под крышу длинного дома и его пристроек, остальное пойдет на поделки и амулеты, которые будем вырезать зимой, а по весне продадим на ярмарке. В общем, вся твоя добыча пойдет в дело, дроттнинг, не сомневайся. А теперь пойдем, я покажу тебе, что мы еще сделали.

…Знакомая дорога привела нас на поле ячменя, который жители общины успели сжать и связать в снопы. Один из них, который поменьше, Тормод сунул мне в руки.

– Вдохни аромат плода этой благодатной земли, королева, – немного пафосно произнес старик. – Почувствуй, как его сила наполняет тебя. Ты потеряла ее почти всю, путешествуя в Асгард и обратно, теперь тебе нужно быстро восстановиться чтобы и дальше нести пользу людям.

Я послушно подышала приятным запахом недавно сжатых колосьев, но, признаться, особого прилива сил не ощутила. От свежего воздуха у меня слегка кружилась голова, а от пешей прогулки я уже порядком устала. Но в то же время было понятно: телу нужна нагрузка, чтобы побыстрее вернуться в форму, – и потому я стойко выдержала довольно продолжительный моцион, сопровождаемый нескончаемым потоком информации от Тормода, который явно любил поговорить…

А потом, когда мы вернулись к длинному дому, меня накормили действительно вкусным жареным китовым языком, после чего я поняла: все… Больше всего на свете я хочу спать! Еще немного, и рухну возле костра, у которого сидели люди моей общины, с обожанием глядя на меня.

Некоторые пытались выведать у меня подробности охоты на кита, кто-то просил спеть песню, которую я сочинила на этой охоте. Но Тормод, видя мое состояние, возвысил голос:

– Все потом! Дроттнинг нужен отдых. Она и расскажет об охоте, и споет непременно, но позже. Рауд, проводи королеву, а то она уже еле на ногах стоит.

Я была очень благодарна старику и рыжебородому викингу, когда они отвели меня к моей лежанке. Не раздеваясь, я тут же рухнула на нее – и немедленно провалилась в глубокий восстанавливающий сон, от души пожелав напоследок, чтобы меня до самого моего пробуждения не тревожили ни кошмары, ни люди, ни суровые скандинавские боги…

Всю ночь шел дождь.

Его длинные водяные пальцы шебуршились в соломенной крыше, скребли стены длинного дома, осторожно стучались в деревянные ставни закрытых окон. Во сне мне казалось, что сын Ньёрда, бог дождя Фрейр пытается проникнуть в наше жилище, чтобы посмотреть, как я прохожу неведомое мне Великое Испытание…

«Уйди, пожалуйста, – просила я во сне могущественного бога. – Скажи отцу, что я просто обычная девушка из далекого будущего этого мира, волей случая попавшая в чужое тело. И никакая я не валькирия. Просто меня всегда тянуло к оружию, битвам и истории Средневековья».

«Вот видишь, – шуршал дождь. – Все неспроста. Иногда боги посылают людям великие испытания, а порой старшие из богов проверяют на прочность младших. И такие испытания могут длиться веками… Для богов столетия – ничто. Пролетающие перед их взором мгновения, которые они даже не замечают…»

«Зато играм с теми, кто слабее их, боги придают большое значение», – стонала я во сне.

«Им скучно, – шептал Фрейр. – На самом деле миром, прогрессом, и даже богами правит именно скука. И лишь ради того, чтобы избавиться от нее, и высшие существа, и люди устраивают войны между собой, совершают великие открытия – и умирают, не в силах побороть эту общую для всех неизлечимую болезнь».

Мне казалось, что я вижу его сквозь стены, могущественное божество в сверкающих доспехах, словно сплетенных из водяных струй. И спорить с ним было невозможно – у него на все находился ответ, еще более грустный, чем предыдущий. Потому я сделала усилие над собой – и, вырвавшись из объятий тяжелого сна, открыла глаза.

И тут же зажмурилась.

Сквозь щель в двери, отгораживающей мою каморку от длинного дома, просочился солнечный лучик, который, словно опытный снайпер, попал мне прямо в глаз. Мол, вставай, лежебока. Дождь закончился вместе с ночью, пора вставать!

Я села на своей лежанке и с удивлением обнаружила, что чувствую себя значительно лучше. Тело уже почти не болело от чрезмерной нагрузки, которую я пережила на Большой охоте, горло тоже не саднило. И дышалось мне легко и свободно.

Поневоле вспомнились слова Одина, обращенные к Ньёрду: «Забери у моей валькирии свою ледяную болезнь, а то как она сможет пройти Великое Испытание, если умрет в человеческом теле?»

По ощущениям, после Большой охоты я должна была подхватить как минимум воспаление легких – и вот на ж тебе! Нет, слабость в теле еще немного ощущалась, но это была слабость выздоровевшего человека, которому теперь требуется лишь немного времени, чтобы полностью восстановиться.

Я оделась, открыла дверь своей каморки…

В длинном доме уже никого не было. Ну да, людям нужно собрать сжатый ячмень, пока он не сгнил после дождя, – ну и, конечно, продолжить разделку кита! Погода уже явно поворачивала к осени, и было довольно прохладно, но жир и мясо все равно следовало побыстрее переработать, чтобы ценная добыча не протухла…

Я вышла наружу – и невольно улыбнулась.

Ночной дождь смыл в море кровь морского гиганта, которой был залит берег, а также лохмотья мяса и резкий рыбный запах китовой плоти. Свежий морской воздух буквально заполнил мои легкие, и я подумала, что никогда так вкусно не дышала! Даже на курортах моего мира к запахам моря всегда примешиваются нотки автомобильных выхлопных газов, или жареной кукурузы из корзинок местных торговцев, что ходят по побережью, пытаясь продать туристам свой товар, или же ароматических масел и духов, которыми обильно улила себя твоя соседка по пляжу…

Здесь же воздух был девственно чист, и я прямо ощутила, как он дарит мне и силы, которые я оставила в море во время Большой охоты, и радость от ощущения, что я живу хоть и в другом времени, но все же на этой земле, а не прикована к лежанке в небесной обители богов…

– С добрым утром, королева, – произнес Тормод, подойдя ко мне. – Сегодня ночью Фрейр потрудился на славу, избавив нас от необходимости мыть добытое тобой мясо перед копчением. А еще он зачем-то смыл в море половину южного холма.

Я посмотрела туда, куда указывал старик, и увидела, что и правда большой пласт почвы ушел в воду вследствие оползня. Хорошо, что наша община стоит в стороне от холмов, а то заодно и наш длинный дом мог бы уплыть в море…

– Боги развлекаются как умеют, – проговорила я. – И их шутки нам, смертным, понятны далеко не всегда.

– Кстати, расскажи, что ты видела там, за кромкой бытия? – попросил Тормод.

Ну, я и рассказала, добавив:

– Мало ли что может привидеться в бреду.

– Не надо так говорить, – погрозил пальцем Тормод. – Когда боги являют себя людям, это не бред, а большое везение. Я слышал о том, что они могут наслать человеку Великое Испытание, и горе тому, кто его не пройдет. Да только проходить его приходится и тем, кто находится рядом с таким человеком.

Я почувствовала, как кровь отлила от моего лица…

– Мне уйти? Ну, просто чтоб не подвергать опасности общину?

Старик вновь покачал головой.

– Если Испытание назначено, то бежать от него бесполезно и тебе, и нам. Оставайся, дроттнинг, ибо я вижу, что тебе благоволит Хамингья, богиня удачи, перед силой которой склоняются даже гордые владыки Асгарда. Остается надеяться, что ты поделишься своей удачей и с нами.

– Хорошо, – проговорила я, осторожно выдохнув…

Если б меня изгнали из общины, думаю, это было бы равносильно смерти. В следующий раз, пожалуй, я остерегусь рассказывать о своих снах кому-либо. Даже Тормоду. Ибо в Средневековье всему, что связано с мистикой, придавали слишком большое значение…

Я постаралась перевести разговор на другую тему, кивнув на людей, продолжавших заниматься разделкой китовой туши.

– Кстати, все хотела спросить. А куда подевался Болли? И мне кажется, что мужчин должно было быть побольше…

– Перед тем, как тебя забрали боги в Асгард, ты велела отпустить Болли, дав лодку ему и тем, кто хочет уйти с ним, – вздохнул Тормод. – Думаю, ты совершила большую ошибку, дроттнинг. Той же ночью Болли подговорил кое-кого из тех, кто вернулся из вика, – и под утро они, выкрав Сигурда, который так и не пришел в себя, угнали не лодку, а наш драккар. Всего ушло тринадцать человек, которые могли остаться, если б ты не приказала пощадить этого мерзавца…

Прикусив губу до боли, я опустила голову. Сейчас благородство по отношению к человеку, который пытался подло убить меня, казалось мне глупостью, в результате которой община лишилась дюжины воинов и единственного боевого корабля, который у нас был.

– Не печалься, королева, – проговорил старик. – Ушли те, кто не верил в тебя. Зато оставшиеся уверены, что в твоем теле живет настоящая валькирия, ниспосланная нам богами. Потому, если случится битва, нам не придется ждать, что в твою спину прилетит стрела или копье от тех, кого мы по ошибке считали своими.

– О какой битве ты говоришь? – спросила я.

– О той, которую мы ждем каждую осень уже третий год – и с облегчением вздыхаем, когда зимние холода покрывают льдом поверхность фьорда, не позволяя драккарам данов приблизиться к нашему берегу.

«Даны… – ворохнулось воспоминание у меня в голове. – Так в древности называли датчан. Мы – норды, или нореги, то есть норвежцы. Наши соседи, свеи, в будущем будут называться шведами. Ну и так далее… И не секрет, что викинги частенько нападали друг на друга, если для этого был повод».

– А сейчас есть хороший повод для того, чтобы даны переплыли Северное море, – проговорил Тормод, словно озвучив мои мысли.

– Хороший урожай ячменя, добытый мною кит… – продолжила я. – А также желание Болли и Сигурда отомстить мне любой ценой. Даже если для этого придется натравить данов на нашу общину.

Неприятно было осознавать, что из-за своего благородства я подвергла риску всю нашу общину. Болли был вполне способен на подлость. Например, рассказать данам о том, какой крутой охотничий трофей мы отхватили, да еще и про то, что воинов у нас не так уж и много… Вполне себе повод, чтобы какая-нибудь датская община соблазнилась таким призом, погрузилась на корабли и отправилась через Северное море за легкой добычей.

Если мне не изменяет память, от побережья Норвегии до Дании было немногим больше ста километров. Допустим, скорость драккара около двух километров в час при попутном ветре. Значит, за два-три дня отряд Болли доберется до другого берега. Пока договорятся с данами, пока те соберутся в поход – еще столько же. В общем, дней через десять при неблагоприятном раскладе можно было ждать незваных гостей…

Признаться, я приуныла…

И рассказала Тормоду о своих размышлениях.

– Все может быть, – вздохнул старик. – Можно, конечно, сразу сняться с насиженного места, погрузить на себя все, что мы сможем унести, и направиться искать новое место для поселения. Но хорошие территории давно поделены между общинами, а жизнь на куске голой, никому не нужной скалы – эта та же смерть, только медленная… Правда, можно посоветоваться с богами.

– Это как? – спросила я, тут же мысленно представив себе кадку с отваром из самых спелых и ядреных мухоморов.

Но ошиблась.

– Сходить к Черному озеру, – ответил Тормод. – На его берегу людей посещают боги, но при этом они порой забирают жизни у надоедливых смертных. Не любят асы, когда их тревожат попусту. Так что есть риск навсегда остаться у Черного озера, берег которого усыпан костями желающих пообщаться с богами.

Признаться, мне стало любопытно. К тому же, честно говоря, я не видела выхода. Если Болли и правда вернется с отрядом данов, нам точно не выстоять…

– Я виновата, – проговорила я. – И я пойду с тобой к Черному озеру.

Старик внимательно посмотрел на меня.

– Ты уже недавно общалась с богами, а они не любят тех, кто им досаждает. Даже если мне повезет больше, я не смогу тебе помочь, силы уже не те. А брать кого-то еще опасно, у нас и так слишком мало сильных воинов…

Я усмехнулась.

– Ну, если я выжила один раз в Асгарде, глядишь, и второй раз мне повезет.

Конечно, я была практически уверена, что встреча с Одином и Ньёрдом мне привиделась в горячечном бреду. Но как еще было убедить Тормода взять меня с собой?

– Хорошо, – кивнул старик. – Соберемся и завтра с утра отправимся в путь. Если повезет, к вечеру вернемся.

…Весть о том, что мы идем к Черному озеру спросить совета у богов, буквально потрясла жителей нашей общины.

– Это проклятое место, дроттнинг, – проговорил рыжий Рауд, и я заметила в его глазах суеверный страх. – Тот, кто умирает там, прямиком отправляется в Хельхейм, ибо нет чести в такой смерти. Говорят, на лицах тех, кто остался там навсегда, застыла маска невыразимого предсмертного ужаса, а ведь мы, люди севера, отважный народ, напугать который не так-то просто…

– Именно поэтому я и иду туда, – проговорила я. – Да, я разрешила Болли и Сигурду покинуть общину, но я не могла поступить иначе. И теперь я должна сделать все возможное для того, чтобы остановить данов, если они рискнут напасть на нас.

– Они бы и так напали рано или поздно, – проговорил юный Альрик. – Отец, прежде чем отправиться в Вальгаллу, рассказывал мне, что они используют наши берега так же, как мы поля. Приходят, собирают урожай из нашего имущества и наших жизней, уплывают обратно – а через несколько лет, когда мы восстановимся, приплывают снова.

– Это так, – кивнул Тормод. – Я за свою жизнь пережил два нападения данов, и оба раза мы бежали в леса, из-за деревьев наблюдая, как враги грабят наше имущество. Может, Черное озеро даст нам с дроттнинг ответ, что делать, если даны приплывут сюда в третий раз.

Воины начали наперебой предлагать себя в качестве сопровождающих, но мы с Тормодом решительно отклонили их просьбы.

– Не велика беда, если община лишится немощного старика, – проговорил Тормод. – Смерть дроттнинг будет большой потерей, но вы же видите, что Лагерту не переубедить. Так что мы пойдем вдвоем, и это не обсуждается…

Наутро собрались мы быстро. Оделись потеплее, захватили с собой по бурдюку с пресной водой. Копченого китового мяса уже было готово предостаточно, потому с провизией проблем не возникло. Я, естественно, взяла свой меч, Тормод сменил посох на боевое копье – и мы отправились в путь. При этом я прямо затылком чувствовала взгляды людей, которые доверились мне – и которых я невольно подвела…

Что ж, ошибки нужно уметь исправлять. Не верила я, конечно, в чудодейственные свойства неведомого Черного озера – но в них верил Тормод, а старику, не раз приходившему мне на помощь, я доверяла. Значит, нужно было попробовать то, что он предложил. Когда с шансами на победу не очень, разумно попробовать все – глядишь, какой-нибудь да сработает.

Наш путь пролегал через лес, что начинался сразу за ячменным полем. Мощные дубы, уходящие кронами в небо, соседствовали с елями, практически полностью перекрывавшими своими густыми ветвями доступ солнечному свету, – идти приходилось в полумраке…

Здесь было темно и сыро.

Казалось, что запах гниющей листвы пропитал все вокруг, а узловатые корни деревьев, словно толстые змеи, специально подползают к ногам путника, чтобы тот споткнулся, упал, приложился головой об корявый ствол дерева и навечно остался в этом мрачном царстве растительных гигантов…

– Чувствуешь затхлое дыхание Мюрквида, Мрачного леса? – спросил Тормод, шедший позади. – Он начинается здесь, неподалеку от нашего жилища, и прорастает корнями в ледяной Хельхейм, оттого даже самого смелого человека пробирает дрожь, когда он забирается в эту чащу. И дай-ка я вперед пойду, дальше ты дороги не знаешь.

Я и правда ощущала озноб – но, думаю, оттого, что в лесу было сыро и заметно холоднее ввиду почти полного отсутствия солнечного света.

– Если идти вперед не останавливаясь, то Мюрквид постепенно превратится в Ярнвид, Железный лес, растущий между Мидгардом, миром людей, и Йотунхеймом, населенным великанами-йотунами, что порой являются людям в обличье ведьм, волков и разъяренных медведей. Правда, сам я йотуна не видел – и слава Одину, ибо мало кто из людей после таких встреч оставался в живых.

Я была благодарна, что Тормод находит в себе силы говорить на ходу, – жутковатая, мертвая тишина мрачного леса действовала на меня угнетающе. Подозреваю, что со стариком творилось то же самое, оттого он и болтал без умолку, голосом развлекая нас обоих и спасая от подавленного настроения…

Не знаю, сколько мы шли. Может, два часа, может, больше – однообразная мрачная картина справа и слева притупляет чувство времени. Но внезапно деревья расступились, и мы оказались на берегу довольно большого лесного озера… поверхность которого была абсолютно черной. Словно сама ночь спустилась в Мрачный лес, чтобы здесь дождаться часа, когда солнце скроется за горизонтом.

Берег озера, как и рассказывал Тормод, был буквально усеян человеческими костями, прикрытыми клочками истлевшей одежды. А кое-где я заметила и относительно свежие трупы, практически не тронутые разложением…

– Кто-то приходит сюда как мы с тобой, чтобы пообщаться с богами и уйти, – проговорил Тормод. – А некоторые приносят им в жертву собственную жизнь. Главное, вовремя почувствовать, когда бог сможет потребовать плату за слишком затянувшуюся беседу…

От озера пахло свежей кровью, жидкой смолой, что сочится из древесных ран… и бензином. Смесь этих запахов была довольно сильной, и я сразу поняла, откуда на берегу столько костей…

Мы стояли на берегу открытого нефтяного месторождения. А сырая нефть токсична. Насколько именно – зависит от содержащихся в ней примесей. Но и без них, сами по себе пары нефти в больших концентрациях могут вызвать паралич дыхательных центров центральной нервной системы и быструю смерть. В меньших концентрациях они оказывают выраженное токсическое действие, сопровождающееся галлюцинациями, за которыми люди и приходили сюда, полагая, что общаются с богами… И многие из пришедших, не успев уйти вовремя, оставались здесь навечно…

– Нам нужно подойти ближе, сесть на самом краю озера, закрыть глаза, мысленно задать вопрос асам – и ждать, пока кто-то из них спустится с небес, чтобы на него ответить, – сказал Тормод.

– Нам нет нужды тревожить богов, – проговорила я. – Ибо я уже получила ответ, как нам спасти общину от нападения данов.

Тормод, похоже, рассчитывал долго дышать токсичными испарениями нефтяного озера, потому набрал с собой еды и воды на сутки, хотя по лесу мы шли не более трех часов. И потому изрядно удивился, когда я, напившись из своего бурдюка, остальную воду вылила на землю.

– Зачем ты это сделала, дроттнинг?! – изумленно воскликнул он. – Мы останемся здесь до следующего утра, и что ты будешь пить все это время? Тем, кто беседует на этом месте с асами, есть обычно не хочется, но жажда их мучает очень сильно.

«Конечно, таковы последствия отравления», – подумала я.

Но вслух произнесла:

– Асы уже сказали мне, что нужно делать, потому нет никакого смысла ждать здесь до завтра.

С этими словами я разулась, подвязала повыше подол платья и с бурдюком наперевес вошла в черную, вонючую жижу.

…В кожаную тару набиралась она очень неохотно. Где-то я слышала, что самая вязкая нефть является наиболее токсичной – и быстро ощутила это на себе. У меня почти сразу закружилась голова, к горлу подступила тошнота, и я почувствовала, что задыхаюсь…

– Нельзя так делать, дроттнинг! – суетился на берегу Тормод. – Озеро не любит тех, кто оскверняет его покой, и может убить сразу, само, не дожидаясь, пока боги спустятся из Асгарда на наш зов…

Я тоже поняла, что так могу и сознание потерять. Потому, наполнив бурдюк на три четверти, вышла из озера и прислонилась к ближайшему дереву, дыша как загнанная лошадь. Когда же черные мухи перестали летать перед глазами, я прохрипела:

– Тормод, напейся как следует. А потом отдай мне свой бурдюк.

– Но королева…

– Пожалуйста, – повторила я, добавив металла в голосе.

– Да, дроттнинг, – слегка поклонился старик.

Похоже, он обиделся – ну, что ж тут поделать. Возможно, со временем простит, когда поймет, что я делаю и зачем.

Отрезав мечом нижний подол платья, я смочила его водой, повязала на лицо, чтоб было немного легче дышать, вылила воду из бурдюка Тормода – и вновь отправилась в озеро.

На этот раз я не стала доводить себя до обморока, хватило и половины бурдюка. Я вышла на берег, отдышалась, сняла с лица мокрую тряпку и принялась ею оттирать ноги от нефти.

Получилось так себе – маслянистая черная жидкость смывалась плохо. Потому я угробила на это дело не только еще один кусок отрезанного подола платья, но и свои заранее намоченные шерстяные чулки.

Кое-как оттерев и руки, я отрезала от платья еще и рукава, сделав из них портянки. М-да, если б знала я, куда иду и что меня ждет, набрала бы тряпок в длинном доме… По идее, рукава можно было пустить на оттирку конечностей от вонючей жижи, а в толстых носках идти обратно, чтобы не испортить сапоги. Хотя вряд ли я бы простым холщовым полотном так хорошо почистилась. Шерсть же неплохо впитала в себя нефть, и даже была надежда, что мои мягкие сапожки позже не будут вонять черной кровью скандинавской земли.

– Никак не возьму в толк, зачем тебе колдовская вода Черного озера, – ворчал Тормод по пути назад. – Дышать ею дома, чтобы призвать асов, дабы они обрушили свой гнев на головы данов?

– Не угадал, – хрипло засмеялась я. – Но ты прав в одном: теперь данам точно мало не покажется, если они рискнут напасть на нашу общину…

Я не договорила, так как в чаще послышался треск. Кто-то большой и сильный, ломая кусты, стремительно к нам приближался.

– Йотун вырвался из Железного леса, – простонал Тормод. – Теперь нам конец!

Я не очень верила в то, что это инеистый великан из скандинавских легенд собрался нами поживиться. Но вполне допускала, что в эдакой чащобе могут водиться крупные и весьма голодные хищники…

Конечно, копье Тормода выглядело внушительно, да и меч у меня был весьма достойный – как-никак я им целого кита завалила. Но всякому везению бывает предел…

И, похоже, моему он как раз и настал.

Если, конечно, не принять соответствующие меры!

…Мы как раз вышли на большую поляну, потому перед неведомым противником у нас было некоторое преимущество: когда есть где развернуться – это уже неплохо.

Что-что, а соображалка у меня всегда работала неплохо, и в любом из миров это несомненный бонус к личному везению. Я схватила свой бурдюк, наполненный нефтью на три четверти объема, вонзила в него меч, распорола – и швырнула в ту сторону, откуда слышался треск кустов.

– Огниво, быстро! – воскликнула я.

– Что? – не понял старик.

– Огниво!!!

Тормод снял с пояса кожаный мешочек, протянул мне.

– Мне не надо, сейчас сам подожжешь.

– Чего подожгу?

Объяснять времени не было. Я схватила какую-то сухую ветку, валяющуюся неподалеку, макнула ее в лужу нефти, вытекшую из бурдюка, отступила назад.

– Поджигай!

Тут, видимо, до Тормода что-то дошло. Он ловко ударил железным бруском по кусочку кремня, и сноп вылетевших искр мгновенно зажег конец ветки, измазанной черной жидкостью.

И тут на поляну вылетел огромный медведь с разинутой пастью!

К счастью, лесной великан не атаковал с ходу. С разбегу влетев в нефтяную лужу, он тормознул, увидев огонь. Животные его очень не любят, но если сильно хотят кушать, то могут и пересилить себя.

Этот зверь, оскаливший пасть размером с небольшой чемодан, видимо, был сильно голоден. Потому, осознав, что огонь-то не очень и большой, явно вознамерился продолжить атаку – но я, не дожидаясь ее, швырнула ветку в черную лужу под когтистыми лапами…

Пламя взметнулось вверх, опалив брюхо хищника. Медведь взревел, крутанулся на месте, пытаясь сбить огонь, прилипший к чувствительным подушечкам лап. Огромному чудовищу стало явно не до нас, сейчас у него появилась гораздо более важная забота…

И тут не растерялся Тормод!

С неожиданным для его возраста проворством старик метнулся вперед, улучил момент, и с силой всадил копье под левую лапу медведя.

Зверь взревел, поднялся на дыбы… Но старик упер древко в землю, еще и ногу ловко подставил, чтоб оно назад не поехало по сырой земле, и теперь держал так медведя, который безуспешно пытался достать Тормода лапой, при этом все глубже насаживаясь на копье…

Видимо, железное жало в какой-то момент достало до сердца лесного великана, потому что он вдруг вздрогнул всей тушей – и рухнул на землю, сломав своим телом древко копья…

Старик ловко отскочил в сторону – и вдруг застонал, схватившись за поясницу.

– Что случилось? – вскрикнула я.

– Спину прихватило, – жалобным голосом проговорил Тормод. – Стар я уже для таких развлечений…

Я невольно рассмеялась.

Эти несколько секунд я стояла с мечом в руке, готовясь дорого продать свою жизнь, – и вдруг напряжение отпустило…

– Нехорошо хохотать над старостью, – поморщился Тормод.

– Я просто радуюсь, что медведь сейчас не ест твою прихваченную спину, – отбрехалась я. – А твою болезнь мы вылечим. Я слышала, что медвежий жир – отличное средство от боли в спине.

– Он мертв, – проговорил Тормод, показав глазами на медведя. – Уши не прижаты, шерсть уже не вздыблена.

– Что ж, жаль его, – вздохнула я. – Но это он напал на нас, а не мы на него. Но еще жальче будет, если сгорит этот лес.

– Можно ли тушить такой огонь? – усомнился старик. – Все-таки он возник из воды Черного озера, которая помогает говорить с богами.

Я вздохнула.

Тормод был очень продвинутым для своего времени, но оставался человеком девятого века, в котором рациональное мышление прекрасно уживалось с суевериями.

– Можно, – сказала я. – Мне сейчас пришло послание из Асгарда, что если мы не потушим огонь Черного озера, то боги отвернутся от нас.

– Тогда чего же мы стоим? – воскликнул старик. И, позабыв про больную спину, выхватил нож, упал на колени, и принялся ловко срезать пласт сырого дерна.

Я занялась тем же, и вскоре горящая лужа нефти была забросана мокрой землей и благополучно потушена.

– Уффф, успели, – проговорил Тормод, вытирая рукавом пот со лба. – Еще немного, и прогневили бы асов. А знатно горит эта черная вода! Гораздо сильнее китового жира.

– Зато китовый жир горит дольше, – заметила я. – И по этому поводу у меня есть кое-какие мысли…

В общину мы вернулись к обеду, чем немало удивили наших.

– Мы думали, вы до завтра будете говорить с богами, – сказал юный Альрик.

– Мы по-быстрому с ними перекинулись парой слов и все порешали, – отмахнулась я, заметив, что после моих слов глаза викингов расширились от удивления. Мол, ничего себе заявочка от королевы! Оказывается, она с асами беседует, как с соседями по длинному дому: постучал в перегородку, проорал что хотелось, получил ответ – и нормально.

– Чего глазами хлопаете? – проворчал Тормод. – Да, вот такая наша дроттнинг, а вы как думали? И это, мы с ней по пути назад медведя убили. Идите в лес и заберите, пока волки его не сожрали.

– Прости, старик, что ты сказал? – участливо поинтересовался Рауд. – Ты, одной ногой стоящий в Асгарде, и наша королева, которую еще вчера шатало после ледяной болезни, убили медведя, на которого ходят охотиться все мужчины общины, и при этом не всегда удачно? Прости, но, может, морок Черного озера еще не полностью выветрился из твоей головы и ее тревожат видения?

– О своей голове заботься, викинг, – проговорил Тормод, швырнув в Рауда медвежьим когтем, предусмотрительно вырезанным из лапы лесного гиганта.

Рыжебородый воин ловко поймал брошенное, лизнул коготь у основания.

– Клянусь небом, кровь свежая, – ошарашенно проговорил он.

– А я не удивлен, – пожал плечами Ульв, хмурый викинг со шрамом, наискось пересекшим половину лица, – в молодости страшный удар вражеского клинка лишил воина одного глаза. – Все видели уже не раз, что наша дроттнинг не только приносит удачу, но и сама горазда владеть мечом. Готов поставить свою долю китового уса, что это ее меч поразил медведя.

– Осторожнее, Ульв, а то так и без доли останешься, – рассмеялась я. – Царя леса убил Тормод…

– Ага, Тормод убил, – перебил меня старик. – Если б не Лагерта, мои кости уже хрустели бы на медвежьих зубах. Но хватит языками чесать. Собирайтесь и идите по нашим следам за добычей, а у нас тут без этого дел полно.

Авторитет старика был очень высок в общине. Шестеро викингов, прихватив мечи и топоры, немедленно отправились в лес, а я пошла было за деревянным ведром, чтоб сходить к колодцу, набрать воды и ополоснуться…

Но не тут-то было!

До ведра я не дошла, так как на полпути меня перехватила Далия – та самая женщина, которая так переживала за беременную корову.

– Позвольте поухаживать за вами, королева, – проговорила она. – Я заметила, что вы любите омывать свое тело. Удивительная привычка, конечно, но Тормод говорит, что каждому человеку асы дарят свои странности, чтобы богам с небес было проще различать нас. В общем, я к вашему приходу нагрела воды – подумала, что вы захотите омыть себя после долгой прогулки.

– Ох, ты не поверишь, насколько это кстати! – обрадовалась я.

– У нас же есть старый коровник, можно это сделать там, подальше от любопытных глаз, – проговорила Далия.

– Нужно! – воскликнула я. – И с сегодняшнего дня этот коровник мы будем называть баней!

– Странное слово, – пожала плечами женщина. – Но вы королева, вам виднее. Кстати, во что превратилось ваше платье?

– В жалкие обрывки материи, – вздохнула я. – Такова плата за истину Черного озера.

– Немного же оно взяло с вас, – усмехнулась Далия. – Я слышала, что у некоторых оно отбирало жизни.

– Ну, моя жизнь еще пригодится. И мне, и общине, – улыбнулась я.

Надо было видеть лица членов общины, когда викинги на волокуше, сплетенной из свежесрубленных ветвей, притащили снятую шкуру лесного гиганта и его лапы – местный деликатес, попробовать который за всю жизнь доводилось не каждому.

Я как раз вышла из бани, где вдосталь попарилась – Далия не пожалела дров и наносила достаточно воды, чтобы я как следует помылась. А Рауд натаскал камней, которых повсюду валялось навалом. Далее все действовали по моей инструкции, в результате чего получилась довольно примитивная баня «по-черному». Далия, глядя на меня, тоже разделась, и мы от души обработали друг друга вениками… которые были заготовлены для уборки длинного дома. Не то, конечно, что банные, но для первого раза сойдет.

– Ух, хорошо! – верещала скандинавская дама, которую я душевно так отхлестала по спине и ягодицам – ну и сама получила того же в полной мере, ибо местные женщины работали с раннего детства и были весьма крепкими физически.

А вот с одеждой получилось не очень…

В баню я захватила с собой наплечную сумку с относительно новой рубахой, взятой из сундука, но надевать ее на чистое тело уже не хотелось. Потому я, рискуя спалить ткань, долго трясла ту рубаху над огнем, слушая, как трещат падающие в пламя насекомые. Большинство, думаю, вытрясла, но, конечно, не всех – и дала себе слово в ближайшее время этим заняться.

В общем, вывалились мы из горячего помещения, раскрасневшиеся и довольные, – и тут же я наткнулась на восхищенно-испуганные взгляды людей.

Понятно…

Пока мы парились, Тормод, похоже, рассказал всем, как мы с ним убили медведя, ибо шкура лесного гиганта лежала на земле подпаленным брюхом кверху, а старик с довольным видом стоял рядом.

– В общем, можно сказать, что дроттнинг подожгла зверя горючей водой Черного озера, а мне лишь оставалось добить его копьем, – завершил Тормод свой рассказ.

– Все никак в толк не возьму, за какие такие заслуги Один послал свою валькирию в тело Лагерты, облагодетельствовав нашу общину, – произнес Ульв, поглаживая шрам на своем лице.

– А тебе какая разница, за что нам такое счастье? – усмехнулся Рауд. – Дали асы – значит, мы его заслужили. И в очередной раз я прокричу с радостью в сердце: слава Лагерте!

– Слава, слава, слава! – раздалось со всех сторон.

У меня после бани и так лицо было наверняка разрумянившееся, а тут я почувствовала, что краснею еще больше.

И от смущения, и от радости – приятно же, когда тебя хвалят!

Правда, я тут же свой сон вспомнила и слова богов про Великое Испытание. Бред то был горячечный, насланный ледяной болезнью, или не бред, я уже старалась не думать, а вот слова Тормода насчет возможного нападения данов из головы не выходили.

И что-то делать по этому поводу нужно было уже сейчас.

– Надо привезти остальную тушу, все за один раз увезти не получилось, – проговорил юный Альрик.

– Да, конечно, займитесь этим, – кивнула я. И, повернувшись к остальным членам общины, сказала:

– А нам до захода солнца нужно набрать побольше глины. В том месте, где в воду сползла половина холма, я как раз вижу отличные ее залежи.

– Но нам не нужна посуда, – проговорила одна из женщин.

– А это будет не посуда, – улыбнулась я. – Вернее, не совсем она.

…Пока мы шли обратно из лесу, Тормод успел рассказать мне, что после сбора урожая в большом соседнем поселении под названием Каттегат каждый год собирается ярмарка. Мода такая местная была – называть общины так же, как и проливы между Скандинавским и Ютландским полуостровами, соединяющие Балтийское море с Северным. В результате четыре поселения, равноудаленные от Каттегата, стали называться Большой Бельт, Малый Бельт, Эресунн и наше, Скагеррак.

– Пять поселков, как пять пальцев одной ладони, – говорил Тормод. – Живут по отдельности, но легко собираются в кулак, которым весело жахнуть об стол на пиру – либо ударить в лицо врага…

Помнится, последние слова старик произнес как-то неуверенно, отчего я поинтересовалась:

– Прям так все пять поселений собираются вместе в случае, если опасность грозит кому-то одному?

На что Тормод вздохнул.

– На ярмарке все и всегда клянутся друг другу в дружбе и верности, ибо торговля – дело выгодное, и все хотят выглядеть перед покупателями как можно лучше. Но я не припомню, чтобы в прошлое нападение данов кто-то примчался к нам, увидев дымы сигнальных костров.

Мне ничего не оставалось, как вздохнуть в ответ.

К сожалению, психология многих людей не меняется в течение столетий. Вспомнилось, что примерно через четыре столетия монгольская орда на реке Калке разобьет превосходящее войско русских князей именно потому, что пока одних убивали, другие смотрели и думали: «хорошо, что не нас» и «авось беда пройдет мимо меня».

Но, как бы там ни было, готовиться к боевому столкновению было надо по-любому, независимо от того, пройдет беда мимо или же все-таки нагрянет. Ибо когда она случается, то тут уж не до подготовки… А у нас недоставало как людей, так и самого необходимого: оружия и инструментов, которыми то оружие можно сделать.

И времени на подготовку к возможной битве оставалось не так уж и много.

До захода солнца все работали не покладая рук.

Мужчины продолжали пластать кита, к тому же вдобавок я им работы подкинула с разделкой медведя, тушу и голову которого викинги приволокли из леса ближе к ночи.

Женщинам я сказала вытапливать китовый и медвежий жир, чем вызвала у них некоторое удивление.

– А зачем? – спросила одна бойкая молодка по имени Отталия. – Напихать его в плошку, засунуть фитиль, и отлично горит. А вытопленный того и гляди прольется.

– Ты делай, что дроттнинг сказала! – прикрикнула на нее Далия. – Поди, она всяко лучше тебя, мелкой, знает, что делать.

Я спрятала улыбку в пушистый воротник.

«Мелкая» Отталия была младше меня на три весны, однако все считали ее еще ребенком, хотя родители уже подумывали о том, чтобы отдать девушку замуж. Но, видимо, у скандинавов в суровых природных условиях выработалась привычка идти за тем, кто сильнее, мудрее и дальновиднее. И если это молодая девушка, то почему бы и нет, коль дерется она неплохо, советы ее дельные и в общину она приносит не склоки, брань и раздоры, а реальную добычу? Мне все чаще казалось, что в чем-то эти люди мудрее многих моих современников, ибо дорожат они не придуманными ценностями, а лишь тем, что действительно приносит пользу.

Подростки и даже дети таскали глину к центру поселения, как я сказала. Зачем – вопросов никто не задавал. Дроттнинг сказала, значит, надо! Мысленно я поставила себе в карму большой плюс: такое доверие так просто не дается, его нужно заслужить. И, похоже, я этого добилась!

После ужина все завалились спать, а рано утром вновь принялись за работу, которой оставалось еще немало. Ну и я ее еще добавила, показав детям, подросткам и женщинам, как лепить из глины сосуды, по форме похожие на волшебную лампу Аладдина. С чем, кстати, они с ходу начали справляться довольно неплохо – видимо, у людей, с детства приученных к ручному труду, мелкая моторика пальцев и понимание симметрии были развиты намного лучше, чем у основной массы моих современников.

– А это зачем? – не унималась любопытная Отталия. – Воды в них много не нальешь, напиться из них не напьешься.

– Скоро все узнаешь, – улыбнулась я, пока что храня тайну, ибо неожиданный вау-эффект запоминается гораздо лучше, чем ожидаемый.

В плане гончарного ремесла я никакой особой «Америки» викингам не открыла. Они и ранее прекрасно с этим справлялись, вручную изготавливая глиняную посуду, и сейчас вполне профессионально мяли глину, выдавливая из нее пузырьки воздуха, чтобы посуда не растрескалась при обжиге. У них даже печь для этого имелась, небольшая, но хорошо «обкатанная». Но прежде чем загружать в нее первую партию «аладдиноподобных» изделий, их нужно было хорошенько просушить.

– Мы обычно ставим горшки в ту расселину, – ткнул пальцем Тормод в щель между двумя скалами. – Там ветер дует днем и ночью, и достаточно двух дней, чтобы глина хорошо просохла.

– Отлично! – обрадовалась я. – Как раз к ярмарке все и успеем.

Старик пожал плечами.

– Сомневаюсь, что мелкие горшки с носиками будут кому-то интересны. Но ты королева, тебе видней.

…Следующие дни были заняты чисто хозяйственными работами. Те, кто разделывал кита, добрались до его костей и сейчас чистили их от остатков мяса, а особенно ценные, поделочные, относили в муравейники, которых было немало в лесу.

В связи с чем мне пришла в голову идея!

Я выгребла из сундука Лагерты одежду, которой было немало, отнесла ее в лес и закопала в муравейники рядом с китовыми костями. Жаль было, конечно, лесных тружеников, которые суетились и наверняка материли нас семиэтажным на своем муравьином языке. Шутка ли – столько строить свой общий дом, и вдруг приходят какие-то великаны, которые суют в него окровавленные кости и вонючие тряпки, набитые полчищами вшей.

– Ну, вы уж извините, ребята, – тихонько проговорила я. – Иначе никак, задолбалась я чесаться. Помогите, пожалуйста. А я вам за это всякие вкусняшки потом носить буду.

Разумеется, из муравейника мне никто не ответил – наверно, не поверили обещаниям великанши. М-да, хорошо, что меня никто из викингов не слышал. Небось, сочли бы, что у дроттнинг фляга засвистела на почве постоянных бесед с богами.

Ну что ж, у каждого свои тараканы в голове. Люблю я со зверюшками поговорить, хоть и понятно, что это беседа в одни ворота, скорее, с самим собой, чем с существом, которое тебя не понимает. Ну и что? Порой и с собой поговорить полезно, иногда из этих бесед можно узнать много интересного.

С такими забавными мыслями шла я из леса обратно. Если из развлечений осталось только с муравьями потрепаться, нельзя ж себе в удовольствии отказывать. Это всяко лучше, чем тосковать по мобильным телефонам и телевизорам, которые все больше казались далеким сновидением не из моей жизни – гораздо менее реальным, чем суровые скандинавские боги, недавно явившиеся мне во сне.

Вообще, если честно, вот эта простая и суровая жизнь сейчас казалась мне гораздо более настоящей, чем моя прошлая. Там я гонялась за какими-то призраками, типа карьеры, моды, мнения людей, которых я совершенно не уважала…

Здесь же я жила!

По-настоящему!

Вкусно, ярко, насыщенно!

Да, не было у меня больше благ цивилизации – но, как ни странно, я уже не тосковала по ним. И предложи мне кто-нибудь вернуться обратно, в мой мир и в мое тело, я бы крепко призадумалась, надо мне оно или же лучше остаться здесь, где люди простые и открытые, природа еще не изгажена человеком, а чувства и ощущения искренни и осязаемы, как брызги соленых волн, разбивающихся о прибрежные камни.

И еще два дня в общине с утра до вечера кипела работа!

Викинги, разделав кита и медведя, теперь коптили мясо на кострах, а также заготавливали его впрок, наполняя им вырытые в земле ямы.

– Когда оно хорошенько протухнет, это будет просто блюдо небожителей, – закатив глаза к облакам, произнес Рауд. – Говорят, сам Один спускается с небес, когда люди открывают ямы с жиром кита, приготовленным самой природой, чтобы насладиться его запахом.

Я невольно поморщилась.

Тело Лагерты отреагировало на эти слова положительно, у меня аж рот слюнями наполнился. А вот я сама содрогнулась от мысли, что буду пить тухлый китовый жир, причмокивая от удовольствия…

Ну, что делать. В мое время, помнится, будут весьма популярны интернет-мемы про сюрстремминг, исключительно вонючую рыбу, приготовленную по древнему скандинавскому рецепту – менее аутентичному, не в земле, конечно, но тем не менее при открытии консервной банки с этим «деликатесом» далеко не все мои современники могут сдержать рвотные позывы. А тут я стояла, можно сказать, у истоков специфической кухни викингов, при этом дав себе зарок – как бы ни облизывалось тело Лагерты на тухлятину, я, Валентина Андреевна Волкова, это есть точно не буду.

…Кстати, от вшей мою одежду муравьи очистили буквально за сутки. Осталось только ее постирать в горячей воде, чтобы заодно избавиться и от самих муравьев, набившихся в ее складки, – и я, можно сказать, свои шмотки продезинфицировала.

– А что ты делаешь, дроттнинг? – поинтересовалась любопытная Отталия, почесываясь при этом, как и все остальные жители общины.

Я рассказала.

– И что, телесные насекомые исчезнут? – недоверчиво спросила девица.

– Конечно. Только нужно будет то же самое сделать и со шкурами, на которых мы спим, а также опалить огнем кровати, полы и стены в длинном доме.

– Хорошая идея, – проговорил подошедший Тормод. – Но, пожалуй, мы займемся этим, когда приедем с ярмарки, потому что она начнется уже послезавтра. А нам надо еще собранный ячмень домолотить и мясо докоптить, чтоб было с чем на рынок ехать.

– Да ладно! Уже послезавтра? – удивилась я. – Я думала, что у нас есть времени еще с неделю примерно.

– Можно и через неделю туда отправиться, – кивнул старик. – Но тогда мы приедем к концу ярмарки и вообще ничего не продадим. Либо к тому времени сюда прибудут даны и заберут все бесплатно.

– Значит, нам надо поторопиться с лампами, – проговорила я.

– С чем? – не понял Тормод.

– С теми горшками, что сушатся в расселине между скал, – пояснила я.

…Обжигать невиданную продукцию взялись трое молодых парней, которые, несмотря на возраст, управлялись с печью довольно ловко: чувствовался опыт.

– Сыновья горшечника, – с гордостью в голосе произнес Тормод. – Отец их утонул несколько лет назад, но парни духом не падают и продолжают его дело. Справные вырастут воины. Мечом и копьем умеет владеть каждый викинг, а вот мастерство типа этого асы дарят не каждому…

Несмотря на сноровку сыновей горшечника, примерно четверть ламп растрескались в печи – наверно, все-таки надо было их подольше посушить на ветру, но время поджимало. Однако партия из шестидесяти четырех глиняных «чайников» была готова на следующее утро – по моей просьбе сыновья горшечника работали не покладая рук посменно, днем и ночью.

– Симпатичные получились, – проговорила Отталия, крутя в руках нашу продукцию. – А может, их разрисовать красками? Не знаю, зачем они нужны, но смотреться будут поинтереснее.

– Отличная идея! – улыбнулась я. – А теперь давайте посмотрим, зачем они нужны.

Я налила в лампу недавно вытопленный, еще теплый китовый жир, через глиняный носик просунула кусок тонкой веревки, предварительно хорошенько смочив его этим жиром, – и поднесла горящий факел к фитилю, немного торчащему из носика.

Веревка загорелась, дав ровный и довольно высокий огонек, которым в темноте вполне можно было осветить путь перед собой глубокой ночью.

Люди собрались вокруг поглядеть на невиданное чудо.

– Отличная придумка! – улыбнулся Ульв, отчего его страшный шрам на лице жутковато сморщился. – Горит лучше, чем просто веревка в плошке с салом, чадит меньше и светит дальше. Думаю, на ярмарке твое изобретение, дроттнинг, расхватают сразу.

– Их расхватают гораздо быстрее, когда я распишу их сюжетом из саги, – встряла бойкая Отталия. – Ну, той самой, где бог огня Логи выиграл в споре с Локи, съев быстрее него целое корыто мяса вместе с костями и самим корытом.

Видно было, что строптивая молодка прониклась моей идеей и действительно хочет помочь.

– Очень хорошая мысль, – улыбнулась я. – Только все их одинаково расписывать не надо. Пусть на одной будет тот сюжет, что ты сказала, на другой драккар, на третьей просто узор из полевых цветов.

– Конечно, дроттнинг, – расцвела от моей похвалы девушка. – Весь день и всю ночь буду работать, так что завтра к утру все будет готово.

– А далеко отсюда Каттегат? – спросила я.

Тормод задумчиво посмотрел на меня.

– Я заметил, что ты стала другой после того, как побывала в Асгарде, – произнес старик. – Будто забыла то, что знала Лагерта. Мне кажется, асы забрали ее из этого тела и оставили в нем лишь свою валькирию…

Я опустила голову.

У меня в голове оставались воспоминания прежней хозяйки этого тела, но они с каждым днем становились все более блеклыми. И я уже не совсем понимала, что из них есть настоящие воспоминания, а что клочки моих ночных снов, имеющих мало общего с настоящим.

– Ничего не говори, – произнес Тормод. – Смертным не надо знать о делах богов, которые их не касаются. Если что нужно узнать – поинтересуйся у меня. А если людям покажется странной твоя забывчивость, можно сказать, что она эхо ледяной болезни, которая, к счастью, покинула твое тело. И эти слова не будут ложью, ибо не твоя вина, что вы с Лагертой обе побывали за кромкой мира живых, но вернуться смогла лишь ты. Кстати, как твое настоящее имя?

– Валентина…

– Вальентьина… – с трудом, но почти правильно произнес Тормод. – Красивое имя для небожительницы. Но трудное для языка смертных.

– Можно просто Валя, – улыбнулась я.

– Валья… Созвучно с «валькирия», только покороче, – улыбнулся старик. И тут же вновь стал серьезным: – Но больше никому не говори то, что сказала мне. Люди чтут все, что связано с миром богов, – но при этом и боятся его. И из этого страха у некоторых не очень умных членов общины могут родиться дурные мысли. Иногда то, что знаешь, лучше держать внутри себя. Просто чтобы не навредить и себе, и другим.

– Мне и общине очень повезло, что ты у нас есть, – улыбнулась я.

– Это мне повезло с вами, – улыбнулся в ответ Тормод. – Я живу в эпоху великих свершений и молю небеса дать мне еще немного времени, чтобы увидеть побольше. Смерти я не боюсь, но имею один недостаток – любопытство.

– Это очень хороший недостаток, который, скорее, достоинство, – заметила я. – И судя по тому, как ты ловко убил медведя, думаю, асы подарят тебе еще не один год жизни чтобы удовлетворить твое любопытство.

– Буду за это им очень благодарен, – усмехнулся Тормод. – А Каттегат находится в одном дне пути отсюда, возле истока соседнего фьорда. Богатая община, и укреплена лучше, чем наша. Отец возил тебя туда в детстве не раз, и Лагерта уж точно должна была знать, насколько далеко это поселение отсюда. Потому на будущее вопросы старайся задавать мне так, чтобы никто их не слышал.

– Поняла, – кивнула я, на всякий случай куснув себя за язык. Хороший способ для меня получше запомнить, что можно болтать этим языком, а от чего лучше воздержаться…

…Интересно, что у викингов, видимо, все рабочие процессы в общинах были синхронизированы по времени. Все одновременно убирали ячмень, заготавливали рыбу и товары для ярмарки. И когда над лесом и ближайшими скалами к небу взметнулись столбы черного дыма, наша община тоже была готова к тому, чтобы отправиться на ярмарку. Рауд поднес факел к огромной куче дров, собранных преимущественно из плавника – сырого дерева, прибитого волнами к берегу, – потому дым от нашего большого костра получился черным, густым и обильным.

В какой-то момент дым ненадолго перекрыли, натянув над костром бычью шкуру, которую быстро убрали.

– Три прерывистых дыма – это ответ соседям, что мы придем на ярмарку, где нам заранее заготовят торговое место, – тихонько пояснил мне Тормод. И хихикнул: – Правда, они даже не догадываются, сколько товара мы привезем на этот раз.

– А нам хватит места? – забеспокоилась я.

– Основную часть товара оставим на возах, – успокоил меня старик. – А на прилавки выложим лишь немного. Кому понадобится больше, сгрузим с возов, благо у нас их аж полдюжины.

…Собрались мы быстро.

Я даже как-то еще не успела привыкнуть к тому, насколько шустро и эффективно могут работать люди, с детства приученные к тяжелому ручному труду. Глядя на то, как викинги разделывали кита, выскабливали медвежью шкуру или рубили дрова для костра, я поневоле сравнивала этих людей со своими современниками и понимала – будь я в своем теле, вряд ли у меня получилось бы выжить в этом мире, где у любого представителя северного народа понижена чувствительность к холоду, желудки способны переваривать китовый жир и тухлое мясо без риска возникновения гастрита, а все мышцы тела могут быстро и эффективно работать как один слаженный механизм с раннего утра и до позднего вечера…

К наступлению сумерек шесть возов были заполнены товаром доверху, накрыты грубой тканью и надежно обвязаны веревками. А утром, с первыми лучами солнца, в наш транспорт впрягли мощных быков – и небольшой караван в сопровождении десятка воинов и полудюжины женщин выдвинулся в направлении Каттегата.

Дорогой, по которой ехал наш обоз, пользовались не часто. По сути, это была, скорее, тропа, пролегающая между скал и дубовых рощ. Трава тут местами росла высотой по пояс человека, а колеса возов то и дело натыкались на камни либо проваливались в ямы.

В целом поездка была весьма дискомфортной – кому приходилось ездить на телеге без рессор, тот наверняка поймет, что такое болтаться в большом деревянном корыте, к которому присобачили четыре колеса, по форме далеких от идеальной окружности.

Думаю, от такой болтанки я бы в своем теле уже блевала дальше, чем видела, заодно отбив пятую точку о плотно набитые мешки с товаром.

Но тело Лагерты на рефлекторном уровне было приспособлено к тяготам и невзгодам суровой средневековой жизни. Ее желудок совершенно никак не реагировал на тряску, а в телеге, сидя на мешках, она вела себя как опытный кавалерист, без раздумий, на автомате пружиня ногами, когда наше примитивное транспортное средство в очередной раз подбрасывало на новой колдобине…

Ну и мошкара, конечно, лютовала!

Возле фьорда ее гонял ветер, практически постоянно дующий то с моря на берег, то в обратную сторону. Здесь же, среди деревьев и скал ветру негде было развернуться, и гнусные насекомые целыми черными облаками набрасывались на путников. Опытные викинги несли с собой плошки с тлеющим лесным мхом и шерстью, смоченной китовым жиром, которые отчаянно чадили, хоть как-то отгоняя комариные тучи. Но все равно это не спасало от укусов летающих тварей, которые вообще непонятно чем питались, когда путников поблизости не было.

Однако при всех неудобствах путешествия стоило отметить, что природа вокруг была просто потрясающе красивой!

Густые леса в дымке утреннего тумана…

Величественные скалы, подпирающие вершинами низкие облака…

Солнце, своими нежными лучами освещающее великолепный пейзаж…

И, конечно, невероятно вкусный воздух, состоящий из прохладной свежести и аромата хвои, который кружил голову, словно легкое вино. Его хотелось пить, закрыв глаза от восхищения… Думаю, даже в тайге моего времени уже не получится так насладиться процессом простого дыхания, ибо человечество за пару столетий цивилизации умудрилось изрядно загадить планету, что отражается даже на глухих ее уголках, до которых прогресс еще не добрался…

Тормод сидел на передней телеге и где голосом, а где длинным копьем указывал оптимальный путь вознице, который управлял медлительным быком. Мне подумалось, что, наверно, при каждом успешном правителе есть такой вот «серый кардинал», который и совет дельный подкинет в непростой ситуации, и прикрикнет на сомневающихся, и, если что, лично насадит на копье того, кто посмеет рыкнуть в сторону опекаемого владыки. Даже не знаю, что бы я делала без этого крепкого старика, который с самой первой минуты моего переселения в тело Лагерты взял надо мной шефство. Можно считать, что мне с ним крупно повезло, – и надеюсь, что его отеческое отношение ко мне не иссякнет, ибо все хорошее в жизни имеет свойство заканчиваться…

Ближе к вечеру легкий ветерок донес до нас запах моря.

– Заночуем здесь, – сказал Тормод. – Ибо не дело напрягать соседей проблемами ночного размещения нас и нашего товара. А с рассветом сразу выдвинемся вперед, чтобы с третьими петухами въехать в Каттегат.

Меня как-то попервоначалу удивило, что скандинавы, как и славяне, помимо прямого назначения использовали петухов вместо будильников. Но, с другой стороны, при отсутствии электрического освещения люди всей планеты жили просто: пока светло – работаем, как стемнело – ложимся спать. И для такого режима громогласное утреннее «кукареку» было весьма удобно… хотя с непривычки меня немного подбешивало. Ну, что делать. До приятной пробуждающей музыки на смартфоне еще примерно двенадцать столетий, так что хочешь не хочешь, а придется привыкать ко всему, что преподносит местная объективная реальность.

Ночь прошла на удивление спокойно – видимо, комарью не нравился запах близкого моря и костров, сложенных из вымоченного туманами валежника. А с утра Рауд прекрасно справился и без петухов, зычно заорав:

– Подъем, братья и сестры! Нас ждет ярмарка в великолепном Каттегате! Поторопитесь, пока наши добрые соседи не разобрали лучшие прилавки!

Мы поторопились.

Но, похоже, не успели…

Каттегат и вправду был великолепен – по меркам скандинавского Средневековья, конечно. Размер этого поселения раза в четыре превышал площадь, занимаемую нашей общиной. При этом его окружал надежный деревянный забор из заостренных наверху кольев высотой метра в три. Такой, пожалуй, штурмовать замучаешься с учетом того, что за забором через равное расстояние возвышалось шесть башен, с которых было бы очень удобно обстреливать штурмующих из луков.

А еще на стене возле ворот я увидела два стреломета, схожих с большими арбалетами, установленными на станках. Из такой баллисты, стреляющей стрелами-болтами без оперения, пожалуй, взрослого человека насквозь продырявить можно, а то и двух сразу.

С башен, кстати, наш караван заметили издали. Тормод, заранее привязавший белый кусок ткани к копью, помахал им особым образом, описав в воздухе несколько замысловатых восьмерок, увидел с ближайшей башни такой же ответный знак – и дал сигнал двигаться дальше. Интересно. Вряд ли противники – те же даны, например – знают секретные знаки, помогающие распознать, кто свой, а кто не очень. Так что у врага никак не получится замаскироваться под мирный караван.

Ну а для друзей ворота Каттегата распахнули заранее!

Внутри поселение не особенно отличалось от нашего. Просто длинные дома оказались заметно длиннее, и их было четыре, расположенных прямоугольником.

Ну а в центре этого большого прямоугольника развернулась ярмарка!

Хозяева Каттегата сформировали торговые ряды из прилавков, дерево которых потемнело от времени. Похоже, это были разборные конструкции, использовавшиеся для таких целей не одно десятилетие. Оно и понятно: для поселения ярмарка была неплохим бизнесом. Аренда одного прилавка на три дня стоила пунд серебра, то есть около трехсот граммов. Викингам было наплевать, что это за серебро – монеты, кулоны, браслеты, серьги со следами крови тех, из чьих ушей они были вырваны. Их интересовал лишь вес металла, и только.

Как вариант, можно было расплатиться шкурками пушных зверей, стоимость которых зависела от качества их выделки, окраса и редкости животного. Также практиковался натуральный обмен товаров на товары по принципу «как договоришься».

В общем, на первый взгляд все было довольно цивилизованно для девятого века, однако, когда мы въехали на ярмарку, Тормод нахмурился.

– А почему заняты места, которые мы берем уже много лет? – поинтересовался он, кивнув на торговый ряд, где на каждом прилавке лежал камень – видимо, знак того, что аренда данного места невозможна. – Или же мы опоздали?

– Вы приехали первыми, уважаемый Тормод, – произнес высокий плечистый блондин в длиннополой кожаной куртке, подойдя к головному возу нашего каравана. – Но из года в год хёвдинги всех поселений недовольны тем, какие места выделяет им Каттегат. Потому в этом году я решил провести состязание вождей. Кто его выиграет, выберет лучшие места. Второй победитель заберет то, что останется после первого – ну и так далее.

– Да уж, Гуннар, ничего себе у тебя тут новые правила в Каттегате… – задумчиво почесал бровь Тормод, бросив на меня немного растерянный взгляд. – А мы вот недавно выбрали себе дроттнинг, королеву нашего берега.

– Это ты, что ли, королева? – спросил блондин, окинув меня взглядом. И мне показалось, что сделал он это без уважения.

Я, разумеется, сделала то же самое, осмотрев его с ног до головы, словно коня на рынке, после чего произнесла:

– Ну, допустим, я. И что дальше?

– Ничего, – с усмешкой пожал плечами блондин. – Можешь не участвовать в состязании хёвдингов. Просто сразу займешь прилавки возле дальней башни. Правда, заплатить за них придется те же деньги, что и за лучшие, – по новым правилам, любые места у нас теперь стоят одинаково.

– Мне кажется, ты только что оскорбил нашу королеву… – глухо прорычал Рауд.

– Тебе и правда это показалось, друг мой, – перебила я рыжебородого воина. – Уважаемый Гуннар, хозяин Каттегата, просто предположил, что я не буду участвовать в состязании хёвдингов. Но он ошибся.

Блондин вновь посмотрел на меня, на этот раз с удивлением.

– Ты хоть представляешь, что это за состязание?

– Какая разница? – усмехнулась я. – Мне не впервой соревноваться на равных с мужчинами. И при этом далеко не всегда им сопутствовала удача.

Гуннар хлопнул глазами раз, другой – и расхохотался.

– Ну что ж, королева Скагеррака. Посмотрим, как ты будешь драться на равных с лучшими воинами Норвегии.

С точки зрения бизнеса моего времени битва вождей поселений за место на рынке была так себе идея – авторитет может серьезно пострадать, к тому же есть нешуточный риск самому получить травму на ровном месте. Но я, немного пожив среди викингов, уже начала понимать их психологию, построенную именно на культе силы.

Викинг жил по принципу не «жизнь ради жизни», а «жизнь ради битвы»! Без хорошей драки его жизнь была пресна и скучна, и если появлялся повод сразиться с кем-нибудь, пусть даже не в настоящем бою, а хотя бы на состязании, – для него это всегда был праздник! И наплевать, что во время такого рубилова можно получить травму, несовместимую с жизнью, либо уронить собственный авторитет перед соплеменниками. Ибо ведь ту травму можно и самому нанести сопернику, тем самым хорошо укрепив свой авторитет, – а ради этого имеет смысл рискнуть!

В целом, такая психология воина сохранилась и в мое время. Ради того же самого спортсмены-бойцы выходят на ринг, чтобы выяснить, кто из них лучший. Да, можно потерять с таким трудом завоеванные спортивные звания. Но ведь можно и выиграть! И ради этой возможности мужчины во все времена всегда были готовы рисковать и здоровьем, и авторитетом, и даже собственной жизнью!

…Ристалище организовали по-простому – на площади Каттегата, с двух сторон которой уже тянулись торговые ряды. А оставшиеся две стороны отгородили толпами местных жителей и приезжих гостей, первым рядам которых вручили круглые щиты – отбрасывать в центр ристалища тех, кто отлетит к этим границам в ходе поединка.

Потом вынесли оружие для участников предстоящего боя – пять круглых щитов и пять тренировочных мечей с затупленными лезвиями и закругленным острием. С мечами не морочились, взяли те, что не жалко, – какие-то свои, скандинавские, изрядно подубитые, а какие-то трофейные – мол, нате, выбирайте, кому какой нравится.

А еще вынесли глиняную плошку с торчащей в ней широкой кистью.

– А это что? – хмурясь, спросил хёвдинг Малого Бельта, которому явно не нравилась затея хозяина Каттегата.

– Красная краска, – отозвался Гуннар. – Дорогущий алый сок особых червей из страны Саманидов, смешанный с медвежьим жиром. Им мы намажем клинки мечей, чтоб всем было видно, куда нанесен удар. Сразу выбывают те, кто получит отметины в голову, шею, сердце или печень, ибо удар туда ведет к быстрой смерти. Также проигрывают те, кто пропустит по три удара в руки или ноги. Вот и все правила.

Хёвдинг Эресунна в куртке с пышным воротником из волчьей шкуры первым выбрал меч, после чего ловко крутанул его над головой «восьмеркой», примеривая к руке оружие, и одновременно жутко заорав при этом. М-да, жутковато, наверно, выглядит, когда толпа таких мордоворотов идет в атаку, издавая лужеными глотками эдакие боевые кличи.

– А какова очередность поединков? – прооравшись, поинтересовался хёвдинг.

– Ее нет, – хохотнул Гуннар. – Все выходим на площадь, и каждый бьется сам за себя.

– Жестокая может получиться битва даже с тупыми мечами, – хмыкнул хёвдинг Большого Бельта, лицо которого было изуродовано двумя страшными, криво зажившими шрамами. – Но я такое люблю. Одину нравится с облаков любоваться на безумные схватки, даже такие, как сейчас, без крови и выпущенных кишок. А я всегда готов порадовать захватывающим зрелищем великого бога войны и победы.

– Ну, тогда мажем клинки кровью заморских червей и начинаем, – скомандовал Гуннар.

…Места для маневра на площади было достаточно. А вот идея битвы «каждый сам за себя» показалась мне довольно опасной. Драться предполагалось без доспехов и шлемов, кто в чем приехал, и удар со всей силы по черепу металлической полосой мог закончиться довольно печально…

Но, как говорится, назвалась королевой – добро пожаловать на ристалище, а там уж как кривая вывезет…

Меч и щит были рассчитаны на взрослого скандинавского воина и оказались для меня тяжеловаты. Таким оружием много не намашешь, хорошо, если сил хватит на десяток ударов, а потом плечо обязательно начнет отказывать…

Я, конечно, сделала поправку на физические возможности крепкого тела Лагерты, которые уже успела испытать достаточно, но все равно ни я, ни она не имели подготовки викингов, которые детскими деревянными мечами начинают махать, как только из колыбели вылезут. Потому все, что мне оставалось, это до поры до времени избегать прямого столкновения с участниками ристалища.

Гуннар сказал, что правил нет?

Отлично!

Значит, я буду играть по своим правилам…

К счастью, никто из викингов не воспринял меня всерьез.

Четверо хёвдингов тут же схлестнулись друг с другом двое на двое, и через несколько секунд от сокрушающего удара Гуннара щит вождя Большого Бельта раскололся надвое. Надо сказать, что и после этого хёвдинг продержался почти с минуту, теснимый сокрушительными ударами вождя Каттегата – но, попавшись на хитрый финт, открыл шею, куда и получил «смертельный» удар, сопровождающийся красной отметиной. Надо сказать, что он и правда чуть не закончился трагически, так как хёвдинг Большого Бельта выронил меч и, хрипя, схватился за горло – похоже, досталось трахее. Если она не сломалась – выживет. В противном случае ярмарка начнется с похорон…

Гуннар же, выключив из битвы одного из участников, метнулся было в мою сторону, но я скользнула вдоль торговых рядов так, что между мной и хозяином Каттегата оказалась пара хёвдингов, увлеченных рубкой. Оба примерно были равны по силе и мастерству, и никому пока что не удалось достать противника.

Гуннар церемониться не стал. Повернул меч и нанес его плоскостью удар по голове хёвдинга Эресунна, оставив тому на макушке широкую красную полосу.

– Сзади нечестно! – заорал хёвдинг, поворачиваясь назад, – и тут же получил от своего противника второй «смертельный» удар по той же самой многострадальной макушке. К счастью, хёвдинг Малого Бельта смягчил удар, иначе поборник честности мог бы рухнуть на площадь с расколотым черепом.

– Правил нет! – напомнил Гуннар – и ринулся на последнего оставшегося противника. Кроме меня, разумеется…

На этот бой смотреть было интересно. Похоже, схватились два сильных мастера меча, имевшие за плечами опыт не одной реальной битвы. Я аж подвисла немного, любуясь на мощь и скорость схватки…

Щиты у обоих разлетелись сразу, но это ни на что не повлияло. Оба противника умело парировали удары нижней третью своих клинков, которую в те времена часто и не затачивали, используя именно для этих целей, – либо ловко уклонялись от ударов, что в исполнении таких крупных бойцов выглядело почти как чудо…

Наконец викинги стали уставать. И вот уже у хёвдинга Малого Бельта алые пятна украсили бедро и левое плечо, но и на рукаве куртки Гуннара появилась красная отметина…

И это его явно разозлило!

Удары хозяина Каттегата стали заметно тяжелее, словно он хотел разрубить противника надвое. Даже кто-то позади меня в толпе проговорил:

– Кажется, Гуннар забыл, что это ярмарочный поединок, а не хольмганг…

В какой-то момент хёвдинг Малого Бельта немного замешкался – и тут же страшный удар упал на него сверху, в ложбину между шеей и плечом.

Я даже непроизвольно вздрогнула, когда явственно услышала хруст ломаемой ключицы. Раненый хёвдинг выронил меч, но Гуннар с красными от ярости глазами занес свой снова, чтобы добить противника, видимо, в пылу битвы и правда забыв, что поединок не смертельный…

Только раненому было все равно. Вместо того, чтобы попытаться уклониться от фатального удара, он тянулся к оброненному мечу, который уже ничем не мог ему помочь.

– Стой, Гуннар! – громко крикнула я. – Похоже, ты забыл про меня, хозяин Каттегата!

Гуннар развернулся на мой голос – и расхохотался.

– Ну да, как я мог забыть про маленькую дроттнинг Скагеррака? Должен признать, что ты довольно шустрая и хитрая воительница, и тебе по праву достанутся прилавки лишь чуть хуже моих. Только я боюсь, что от моего удара ты умрешь, и это омрачит наш праздник. Потому предлагаю тебе просто сдаться. В этом нет ничего позорного. Просто положи меч на землю и забирай себе второе место после моего.

Я и правда по сравнению с этим гигантом выглядела малышкой. Но его самоуверенная речь меня изрядно взбесила.

– Викинги не сдаются! – крикнула я, для убедительности встав в эффектную позу. Почти уже меч на плечо положила для убедительности, но вовремя вспомнила, что он крашеный – сама же оставишь полосу на плече, а судьи сочтут за нанесенный удар. – Ну, иди сюда, хёвдинг Каттегата, покажи, что ты умеешь работать мечом так же ловко, как и языком. Или боишься?

Я понимала, что сейчас очень сильно рискую…

Противник был в несколько раз сильнее меня, и если он рубанет со всей силы, попав куда надо, такой удар даже тупым мечом, скорее всего, отправит меня в Асгард к Лагерте и богам-спорщикам – если, конечно, они не привиделись мне в бреду…

Но я видела, что Гуннар подустал, сражаясь с остальными противниками, а я еще даже ни разу мечом не ударила. Ну и на моей стороне было преимущество в скорости…

И это Гуннар очень быстро прочувствовал…

Мои слова, как я и рассчитывала, привели его в ярость.

Взревев, словно раненый медведь, он ринулся на меня, собираясь одним ударом завершить поединок.

Но не тут-то было!

Его меч просвистел в воздухе – и проломил прилавок, возле которого я стояла мгновение назад. Отпрыгнув в сторону, я присела и попыталась достать мечом колено Гуннара – и чуть за это не поплатилась!

Вождь Каттегата был очень опытным воином. Выдернув меч из прилавка, он ударил назад с разворота, не глядя, словно у него на спине были глаза.

И попал…

По щиту, который я едва успела подставить…

Даже не знаю, что б со мной было, рубани клинок Гуннара по центру щита. Думаю, перелом руки был бы мне обеспечен. Но, поскольку меч викинга ударил лишь по краю, щит раскололся надвое, а моя рука мгновенно онемела. И плечо, чуть не вынутое из сустава, отозвалось резкой болью. Матерь котья, что ж за силища у этого человека?

Я чудом увернулась от второго удара, стряхнула с еле шевелящейся руки обломки щита – и принялась бегать по ристалищу.

А что мне еще оставалось?

Гуннар, хоть и уставший, оставался страшным противником, к которому я банально боялась приблизиться на расстояние удара меча. И сейчас ему ничего не оставалось, как носиться за мной по арене, надеясь прижать к одному из углов и наконец закончить этот поединок.

Толпа, ожидавшая худшего, понемногу развеселилась. То тут, то там раздавались смешки, а порой и выкрики:

– Эй, Гуннар, похоже, королева Скагеррака бегает быстрее тебя!

– Точно! Пора сдаваться, иначе придется тебя прирезать, как загнанного коня, чтоб не мучился.

– С похожей прытью мой старый петух носится за молодыми курочками, а потом лежит на боку и хрипит – мол, зачем так жить, лучше отправьте меня в суп!

Понятное дело, эти подначки бесили Гуннара еще больше – а ярость, как известно, придает сил. И в один не прекрасный для меня момент хёвдинг неожиданно ринулся вперед, словно торпеда, занося меч для решающего удара…

Я отпрыгнула назад, ткнулась поясницей в прилавок и поняла, что отступать мне некуда. Хоть влево, хоть вправо отпрыгну, меч викинга по-любому меня настигнет…

И тут ладонь моей левой отбитой руки наткнулась на что-то твердое.

Камень!

Из тех, которыми жители Каттегата пометили занятые прилавки!

…Бывают в жизни моменты, когда время замедляется и ты наблюдаешь за собой словно со стороны. Видимо, случаются они на пороге смерти, ибо жутко выглядело это – огромный викинг заносит меч над своей головой, чтобы обрушить его на девушку, стоящую возле грубо сколоченного прилавка и побледневшую от вполне объяснимого страха…

Говорят, у обычных людей в критическом состоянии срабатывает реакция «либо бей, либо беги». Я же, наверно, отношусь к третьей категории тех, кто в подобных случаях со страху совершает совершенно нелогичные поступки…

Что я и сделала, своей отбитой рукой со всей силы метнув камень в стремительно приближающегося викинга!

Разумеется, для Гуннара нечто, неожиданно полетевшее в лицо, проблемой не было. Но вместо того, чтобы нанести удар по мне, он махнул мечом, мощно отбив камень в сторону… и замер на месте от неожиданности…

Меч, за время боя не раз мощно сталкивавшийся с мечами противников хёвдинга, получил на затупленном лезвии несколько довольно глубоких щербин, ибо викинги в схватке не заморачивались, блокируя удары друг друга не плоскостью клинков, а как придется. И когда Гуннар отбил в сторону камень, клинок не выдержал и, жалобно звякнув, сломался посредине, заставив хёвдинга от неожиданности замереть на мгновение…

Которого мне хватило, чтобы сделать своим мечом резкий и длинный выпад вперед!

…На мгновение над площадью повисла мертвая тишина – лишь слышно было, как где-то в дальнем длинном доме плачет ребенок, да возле пристани недовольно шуршат волны, тщетно пытаясь сдвинуть с места камни, валяющиеся на берегу.

А потом площадь взорвалась криками:

– Лагерта!

– Победила Лагерта!

– Ай да дроттнинг Скагеррака!

– Не зря их община выбрала ее в королевы, ой не зря!

Я тоже нервно улыбнулась, глядя на недоуменное лицо Гуннара, рассматривающего на своей куртке красную точку от моего затупленного клинка, нанесенную точно в область сердца.

– Так… Так нечестно… – растерянно выдавил из себя вожак Каттегата. – Убегать от боя – это не по правилам…

– Правил нет, – напомнила я, на всякий случай бочком отодвигаясь в сторону – как-то не хотелось мне после победы получить по голове обломком меча, спасибо Хель за науку. – Не ты ли сам объявил об этом, хёвдинг?

Гуннар поднял на меня свои красные от ярости глаза… и внезапно расхохотался так громко, что над рынком от страха с карканьем взлетели вороны, которые в те времена имели привычку слетаться на шум битвы в надежде поживиться свежими глазами убитых воинов.

– Клянусь бородой Одина, меня только что победила девчонка! – отхохотавшись, заорал он. – Хитрая как лиса, быстрая как стрела и острая на язык, словно лезвие моего меча. Чтоб мне провалиться на этом месте, если к следующему утру я не сочиню сагу об этом поединке!

– Не девчонка, а королева Скагеррака, – заметил Тормод, подходя ближе и на всякий случай становясь между мной и Гуннаром. – А сага – это всегда хорошо. Лучше петь песни и веселиться, чем пытаться убить не врагов, а друг друга.

– Видит небо, я погорячился, – мотнув головой, произнес вождь Каттегата, вмиг утратив свою веселость. – Моим друзьям-хёвдингам я приношу свои извинения, а те, кто был ранен в этом бою, получат достойные подарки от меня.

– Забудь, Гуннар, – проговорил хёвдинг Малого Бельта, который поддерживал правой рукой левую, висящую плетью. – Наш бой должен был понравиться Одину, а это уже лучший подарок для любого викинга. Сломанные кости срастутся, сегодняшняя боль завтра забудется, зато в памяти людей останется сага о сегодняшней битве, которую ты обещал сложить. Так что объявляй начало ярмарки, люди и так уже заждались…

– Ты прав, друг мой, – кивнул Гуннар. И заорал: – Пусть начнется то, ради чего мы все собрались!

И, повернувшись ко мне, проговорил:

– Что ж, дроттнинг Скагеррака, пусть твои люди занимают лучшие места, которые ты выиграла.

– Нет, – покачала я головой. – В честь нашей битвы ты подаришь людям свою сагу, а я хочу подарить свой выигрыш хёвдингу Малого Бельта, который, получив ранение, не показал боли и поднял с земли свой меч вместо того, чтобы уклониться от смертельного удара. Думаю, такое проявление воинского духа послужит отличным примером для других бойцов, и оно достойно хорошей награды. Ибо для викинга важнее умереть с мечом в руке и попасть в Вальгаллу, нежели выжить, стоя на коленях перед противником.

Взгляд Гуннара внезапно стал другим.

– Сильное решение, уважаю, – произнес он. – И, кажется, теперь понимаю, почему жители Скагеррака выбрали своей королевой юную девушку.

– Ты отказалась от приза, и теперь нам достанутся худшие прилавки в дальнем конце площади, – с грустью проговорил Рауд.

– Ну, что делать, – вздохнула я. – Видимо, норнам захотелось именно так сплести нить сегодняшнего дня.

– Фроуд, Фроуд идет, – вдруг загомонили в толпе. – Дорогу слепому мудрецу!

Люди расступились, и на площадь вышел древний старик, по сравнению с которым наш Тормод казался просто зрелым мужчиной. Фроуд опирался на потемневший от времени боевой посох, окованный железом с обеих концов, а его глаза, устремленные вперед, были абсолютно белыми.

– Я все видел, – проговорил старик. – Асы забрали у меня зрение, но взамен дали способность слышать лучше других и видеть то, что недоступно людям. Пусть подойдет ко мне дева, выигравшая это состязание.

Много лет назад Фроуд был очень высоким и мощным воином. Годы согнули его, но все равно, когда я подошла, он оказался выше меня почти на голову. Пустые глаза без зрачков уставились на меня, словно заглядывая внутрь моей головы, – и мне даже показалось, будто невидимые узловатые пальцы копошатся в моем мозгу, перебирая мысли и воспоминания, которых не могло быть в голове средневековой скандинавской девушки.

– Ты пришла из мира богов, чтобы вершить великие дела на земле, – проговорил Фроуд после минутной паузы. – Но асы ничего не дают просто так, и тебе придется очень постараться, чтобы пройти назначенное ими Великое Испытание.

«Ну вот, – с некоторой грустью подумала я. – И как я теперь буду убеждать себя, что встреча с Одином и Ньёрдом привиделась мне в горячечном бреду? Впрочем, думаю, я справлюсь. Когда очень хочешь уломать себя на выгодные и удобные убеждения, обычно это получается и быстро, и качественно».

– Однако нельзя идти против воли богов, если следуешь по пути, предначертанному ими! – воздев палец кверху, громко проговорил старик. – Сегодня они даровали тебе победу, а от такого дара никогда нельзя отказываться, даже если у тебя благородное сердце. Потому мое слово таково: лучшие места на сегодняшней ярмарке займут жители Скагеррака. Рядом с ними разместятся торговцы общины Малого Бельта – это дар Лагерты хёвдингу, получившему случайную рану в дружеском поединке. Далее встанут жители нашего поселения, ибо Гуннар был вторым на ристалище. Ну а за ними возьмут свои места остальные согласно правилам, озвученным перед боем.

– Отлично сказано, Фроуд! – прозвучал голос из толпы.

И тут же раздались другие:

– Воистину устами этого старика говорят сами асы!

– Верно!

– Пусть так и будет!

Подошедший Гуннар осторожно положил громадную ладонь на плечо старика.

– Не зря твое имя означает «мудрый», – проговорил он. – Все будет так, как сказали асы, используя твой голос, чтобы донести до нас правду небес.

И, повернувшись к толпе, заорал:

– Друзья, снимайте камни с прилавков! Настало время торговать дарами земли, моря и леса, которые вы привезли сюда для честной торговли!

И все завертелось…

Люди принялись разгружать телеги на прилавки, выделенные для них Каттегатом. Честно говоря, я не совсем понимала, чем наши места лучше соседних. Но потом мне в голову пришло некое предположение…

На каждом из прилавков были начертаны руны, по которым можно было определить, как за ним шла торговля в прошлом году, в позапрошлом и много лет назад. Лагерта как дочь вождя была обучена руническому письму, искусство чтения которого досталось мне в наследство от нее. В результате я прочла, что за этим прилавком было продано более трех сотен бычьих кож, около тысячи дюжин баклажек дикого меда, примерно сто шеппундов вяленой рыбы, что соответствовало приблизительно семнадцати тоннам, и более тысячи мешков ячменя…

Список был впечатляющим. Каждый торговец считал своим долгом зафиксировать на черных от грязи и времени досках свои достижения, при этом в конце их списка подводились итоги года. А после ниже итожились итоги двенадцатилетней торговли – и так до бесконечности. Прилавок можно было читать как книгу, узнавая все новые подробности, – но времени на это уже не оставалось. Ярмарка началась, и нужно было выжать максимум из отведенного нам времени…

Прилавки были, скорее, демонстрационными. На них выкладывали далеко не весь товар, который в основном оставался на телегах за забором Каттегата. Те, кому был нужен опт, ознакомившись с образцами товара, шли туда, где на месте и совершалась сделка. Торговая площадь была довольно большой, но даже если б она вместила все телеги, что пригнали на ярмарку скандинавы, людям было бы просто не протолкнуться.

Нам досталось шесть прилавков в центре по правой стороне площади, при этом общинники Малого Бельта разместились на левой стороне точно напротив нас.

– И чем их прилавки хуже наших? – негромко поинтересовалась я у Тормода.

– В прошлые годы за ними не так хорошо шла торговля, – пояснил старик.

Понятно.

Как я и предполагала, викинги люди суеверные и первым делом пойдут туда, где раньше торговля шла лучше, в надежде ухватить товар покачественнее. И дураку ясно: если в прошлые годы за этими прилавками шла бойкая торговля, значит, за ними присматривает сам Один, который, помимо своих прямых обязанностей, покровительствует удачным сделкам.

Относительно китового жира, мяса, костей и уса у меня сомнений не было – этот товар был всегда в дефиците среди средневековых скандинавов. Ячменя мы привезли совсем немного – наше поле среди скал было относительно небольшим, потому на излишки зерна мы оказались не слишком богаты.

А вот насчет глиняных ламп необычной формы я ближе к началу ярмарки, признаться, засомневалась…

Заинтересует ли людей незнакомый товар? А вдруг вообще ничего не купят из-за каких-нибудь своих предрассудков и суеверий.

Может такое случиться?

Да запросто…

И тогда мой имидж удачливой дроттнинг может дать свою первую трещину. А, как известно, даже от одной трещины легко может рухнуть самое крепкое и надежное здание.

В общем, разложили мы наш товар на прилавках – и принялись ждать покупателей.

Которые, кстати, не заставили себя ждать!

– Разрази меня гром, это же китовое мясо! – подойдя к одному из наших прилавков, воскликнул викинг плотного телосложения, явно большой любитель покушать.

– Оно самое, уважаемый, – осклабился Ульв, растянув улыбкой свой страшный шрам, отчего его лицо превратилось в совсем уж жуткую маску.

Но упитанного викинга гримаса Ульва ничуть не смутила.

– Попробовать дашь? – облизнулся он.

– Конечно! – воскликнул Ульв, щедро отрезая ножом кусок китовой мякоти.

– М-м-м, – зачавкал от восхищения гурман. – Оно уже успело немного протухнуть! Еще недельку полежит на солнышке, будет просто асгардское наслаждение! Я возьму два… Нет, три вога! У меня большая семья, пусть порадуются жена, детки, отец с матерью, а также родственники жены. А, да что я мелочусь, беру пять вогов! Будет столько?

– Конечно, уважаемый, – Ульв от счастья состроил совсем уж жуткую рожу. – За один вог этого мяса, которое с удовольствием откушал бы сам Один, я возьму с тебя всего лишь одну марку серебра. Итого с тебя пять марок.

Я прикинула, что примерно за сто килограмм китового мяса гурману придется отдать больше двух кило серебра! Ничего себе ценник заломил наш Ульв! Хотя я уже успела наслушаться, что китовое мясо – это очень желанный дефицит среди скандинавов, так что конский ценник Ульва вполне мог прокатить.

Упитанный викинг аж крякнул от неожиданности.

– Ну и цены у тебя… Пожалуй, я куплю только три вога, родственники жены обойдутся. Дирхемами возьмешь? Почти все не рубленые, лично брал их в прошлом вике с сарацинского корабля.

– Конечно возьму, – сказал Ульв, доставая из-под прилавка медные весы с гирьками. – Мы берем любые деньги – монеты, украшения, шкуры. А главное – хорошее оружие.

– Могу отсыпать пару сотен отличных наконечников боевых стрел, выкованных исландскими кузнецами из железа, добытого из тамошних болот, – оживился толстяк. – И есть полдюжины мечей сарацинской стали, как раз привез на продажу. Два слегка побитых, но четыре прям как новенькие!

– Думаю, договоримся, – вновь осклабился Ульв. – Похоже, и родственники твоей жены попробуют нашего китового мяса!

– Ульв – прирожденный торговец, – негромко проговорил Рауд мне на ухо. – Думаю, его стараниями сегодня многие покупатели уйдут отсюда с пустыми кошельками.

– Я вижу, – так же тихо произнесла я, не зная, радоваться продажам китового мяса или огорчаться отсутствием спроса на мой глиняный стартап. К прилавку Ульва уже понемногу выстраивалась очередь, а мы еще не продали ни единой лампы и ни одного мешка зерна. Одна женщина купила немного медвежьего жира, но в Каттегате он, видимо, был не дефицит – медведей в округе хватало. Я уж и пару ламп зажгла, поставив их на прилавок – все без толку… При солнечном свете небольшие огоньки на их глиняных носиках просто никто не замечал…

И тут меня осенило!

– Рауд, нам нужна палатка! – заявила я.

– Что нам нужно? – не понял викинг.

– Ну, навес. Блин… Короче, ткань. Плотная. Которая не пропускает свет.

– У нас такой нет, – пожал плечами Рауд. – Товар мы привезли накрытым обычными рогожами. Можно, конечно, купить несколько отрезов плотной ткани, положить их один на другой, тогда…

– Покупай! – перебила я его. – А также купи длинные жерди и прочные веревки. Бери не скупясь, самое лучшее.

– Не знаю, что ты задумала, дроттнинг, – с сомнением в голосе проговорил викинг. – Плотные ткани стоят дорого. Можно, было бы сразу парус для драккара приобрести, но это очень большие деньги…

– Точно! – воскликнула я. – Бери два паруса, пригодятся!

Рауд ушел, сокрушаясь насчет того, что совершенно ни к чему покупать дорогущие паруса, когда нет корабля.

Правда, вернулся быстро. За ним несколько крепких викингов тащили свернутые паруса, веревки и длинные жерди.

– А теперь делаем пару вигвамов! – воскликнула я. – То есть две палатки…

И, видя непонимание в глазах викингов, наконец, нашла нужные слова:

– Короче, связываем жерди с одного конца в пучок и ставим два шалаша за прилавками, которые накрываем парусами.

– Но это будет минус два прилавка, так как за ними ни на что больше не останется места, – проговорил Рауд, уже совсем ничего не понимая.

– Конечно, – кивнула я. – А нам место больше и не нужно ни для чего, кроме нашего товара.

Похоже, в глазах скандинавов вместо того, чтобы нормально торговать, я творила какую-то лютую дичь! Нет бы, как все, чинно стоять за прилавками, зазывая покупателей. Так нет, по моей указке внутри них городили что-то несусветное.

Видя, что происходит нечто нестандартное, возле нашей торговой точки начал собираться любопытный народ, который принялся гадать, что же такое я ворочу.

– Мне кажется, дроттнинг Скагеррака решила поселиться на этой ярмарке, – предположил викинг с татуировкой змеи на щеке.

– А зачем два шалаша? – вздел кверху седые кустистые брови горбатый старикан с куском нежной кожи сбоку головы и дырой на месте уха – похоже, во времена его буйной молодости чей-то меч снес ему всю кожу с левой части черепа вместе с ушной раковиной.

– Ну, будет ходить в гости, – предположил татуированный. – Из одного шалаша в другой. Сама к себе. Сначала туда, потом обратно.

Собравшиеся начали подсмеиваться себе в кулаки. Негромко – все-таки я королева соседнего селения, – но тем не менее.

«Смейтесь, смейтесь, – думала я, нервно покусывая губы. – Посмотрим, кто будет смеяться последним».

Когда все было готово, я взяла обычный скандинавский светильник – плошку жира с фитилем, плавающим в ней, – а также свою лампу, подожгла фитили и провозгласила:

– Ну, кто первый? Пойдем посмотрим, что даст больше света!

Шагнула за прилавок в первый «вигвам», предвкушая победу…

И остановилась на пороге.

Потому, что и фитиль в плошке, и мой глиняный стартап давали примерно одинаковое количество света.

Но этого не могло быть! Я же сама испытывала свое творение в своей каморке длинного дома!

Из «вигвама» я выскочила, чуть не сбив с ног первого приглашенного, и метнулась к Рауду.

– В чем дело? – зашипела я. – Что наливали в светильники?

Рыжий викинг захлопал глазами.

– Ну… Китовый жир. Топленый.

– А воду Черного озера?

– Так это… Она ж священная. Как можно лить ее в глиняный чайник?

Я аж зажмурилась, сильно укусив себя за язык, чтобы не ляпнуть лишнего…

Вот дура, блин!

Да, в плане рубиться мечами и громко орать при этом викинги, возможно, на планете первые. И, похоже, я слишком в себя поверила, раздавая им ценные указания, но не проверяя при этом, насколько точно они выполняются. А ведь именно Рауду и Ульву я доверила смешать жир с нефтью в равных пропорциях и наполнить этой смесью светильники.

И не проверила…

Ну а доблестные воины не смогли преодолеть суеверный страх перед водой Черного озера и залили в «глиняные чайники» обычный жир, понадеявшись, что я не замечу.

Ругать здоровенных мужиков было бесполезно – Рауд смотрел на меня глазами нашкодившего ребенка. Нужно было срочно исправлять ситуацию, чтобы не прослыть ненормальной на весь Каттегат.

– Где бурдюк со священной водой?

– Там… Под прилавком… Я его подальше засунул…

– Чтоб я не заметила, что он полный. Понятно…

Я бросилась обратно к прилавку. Тот светильник, который я испытывала в длинном доме, был приметным: у него успел закоптиться носик. Его я и схватила. И, несмотря на то, что в толпе надо мной уже ржали в голос не таясь, закричала:

– Небольшая техническая проблема… Ну, блин, то есть кто смелый – приглашаю на демонстрацию товара!

– Что-то дроттнинг Скагеррака непонятное говорит, – усмехнулся викинг, которого я чуть не сбила с ног, выскочив из шалаша. – Но я все-таки схожу, посмотрю.

– Осторожнее, Асвальд, – посоветовал ему весельчак, шутивший про шалаши. – Если тебя в темноте вдруг кто-то укусит, ты потом тоже можешь начать строить жилища на ярмарке и говорить странные слова.

Лицо у меня уже горело и наверняка имело малиновый цвет. Но сдаваться я не собиралась:

– Эй, шутник, а самому слабо зайти в шалаш? – крикнула я. – Не бойся, кусать не буду – еще не хватало яд на тебя тратить.

– Мне слабо? – вскинулся весельчак. – Да запросто!

И полез через толпу к нашему прилавку. Я же нырнула в шалаш, с замиранием сердца поднесла огонек светильника к носику глиняной лампы – и улыбнулась.

Фитиль, вымоченный в смеси нефти и китового жира, загорелся ярко и ровно. Конечно, не электрическая лампочка из моего времени, но для Средневековья явный прогресс. По сравнению с ним обычная плошка с жиром давала света раз в пять меньше, и в темноте шалаша это было отлично видно.

– Ничего себе! – удивился Асвальд, зайдя в шалаш. – Клянусь небесами, при таком свете можно ночью ловить блох!

– И что же интересного может быть в пустом шалаше? – язвительно произнес татуированный весельчак, вваливаясь следом за Асвальдом – и заткнулся, удивленно хлопая глазами, чем изрядно развеселил товарища.

– Ну и рожа у тебя сейчас, Орм, – заржал он. – Будто вживую йотуна увидел!

– Да я… Это… Не ожидал как-то, – смущенно проговорил весельчак. – Ну, что тут скажешь, хороший товар! Светит как три факела, и смола с него не капает. И не страшно, что горящий фитиль выпадет и сожжет дом. Сколько ты хочешь за огненный чайник, дроттнинг Скагеррака?

– Всего лишь полмарки серебра, – улыбнулась я. – И это с запасом топлива на дюжину заправок.

– А заправку можно купить отдельно? – поинтересовался Асвальд.

…Я ждала этого вопроса.

Понятное дело, викинги ребята рукастые, и мое глиняное поделие скопируют очень быстро. Но вот рецепт секретного топлива для него я пока придержу в секрете.

– Можно, конечно, – кивнула я. – Тот, кто купит у меня огненный чайник, получает пожизненное право приобретать и топливо для него.

Викинги переглянулись. Асвальд почесал затылок и принялся развязывать кошель.

– Куплю, пожалуй, – проговорил он. – А то моя жена вечно по ночам ходит на скотный двор проверить животных, и я постоянно боюсь, что она со своим светильником подожжет коровник. Будет ей подарок.

– И я возьму, – сказал Орм. – Хорошие вещи расхватывают быстро. Думаю, к концу ярмарки не останется ни светильников, ни топлива для них. Кстати, королева, а сколько заправки можно получить на одну марку?

– Для первых покупателей я скупиться не буду и налью побольше, – вновь улыбнулась я.

Я как чувствовала, что пригодится и второй шалаш!

В нем мы с Альриком, скрывшись от лишних глаз, принялись в срочном порядке мешать нефть с топленым китовым жиром. Занятие, конечно, весьма вонючее, а что делать? После моей демонстрации заинтригованный народ встал в очередь к нашему прилавку, и пришлось поторопиться, чтобы топлива для светильников хватило всем.

Рауда и Ульва я не ругала.

А какой смысл?

Люди они суеверные, которым с детства вдалбливали в головы байки про священное озеро. Я их и на мешанину жира с нефтью звать не стала, пусть лучше торгуют у прилавков. Вон Альрик помоложе и вроде не такой замороченный на суевериях, как старшие викинги. Без разговоров сбегал к нашему обозу, приволок меха с нефтью, потом прикатил бочку с китовым жиром. И пустые бадейки тоже прикупил в крайнем ряду.

Ну и пошла работа в шалаше при свете глиняных ламп нашего же изготовления!

Правда, Рауд с Ульвом попытались предложить свою помощь, пряча в воротники виноватые взгляды, но были мягко посланы:

– Не надо, помогли уже, – проворчала я. – Идите торгуйте лучше, да следите, чтоб ничего не сперли.

– «Не сперли» – это как? – поинтересовался Альрик.

– Ну, не украли, – пояснила я.

– Викинги не воруют, – мрачно пробасил Рауд. – Похоже, ты забыла об этом, дроттнинг. Мы можем отнять все у чужих, но у своих без спроса не возьмем даже крошки хлеба, когда голодны.

«Никогда Валентина Волкова не была так близка к провалу», – промелькнуло у меня в голове. Но я тут же нашлась с ответом:

– Это все испарения от воды Черного озера, – проговорила я. – Даже здесь они кружат голову, отчего язык говорит не то, что я думаю на самом деле…

Нефть и китовый жир и правда воняли экстремально, и у меня реально начала побаливать голова. К счастью, сделано уже было много, плюс на помощь пришла Далия, которая решительно выгнала меня из шалаша.

– Дроттнинг, сходила бы ты прогуляться, – сказала она. – Пройдись по рядам, посмотри, может найдешь что нужное для нашей общины. А мы с Отталией пока тут займемся топливом для светильников – я вижу уже, что работа это не сложная.

И, бросив сердитый взгляд на переминающегося с ноги на ногу Рауда, добавила:

– Я уж прослежу, чтоб все было смешано как надо!

Предложение Далии было как нельзя кстати.

Я кивком поблагодарила ее и направилась вдоль рядов, присматриваясь больше к оружию и доспехам, которых нам явно не хватало. Альрика я взяла с собой в качестве провожатого – по бледному лицу парня видно было, что он тоже надышался нефтяных испарений и прогулка ему не помешает.

…Рынок Каттегата был насыщен товарами, на мой взгляд, довольно качественными для девятого века.

Добротно сшитая одежда.

Еда порой сильно на любителя, но в основном вкусная.

С любовью и мастерством сработанное оружие.

Искусно сплетенные кольчуги-хауберги.

Игрушки из кости для детей и изображения богов для домашних алтарей взрослых, выполненные из того же материала…

Но я искала что-то особенное… Причем сама не знала, что именно.

Меня постоянно грызла мысль об уплывших в никуда на драккаре чернобородом Болли и одноглазом Сигурде, которые вполне могли привести данов в нашу общину. Жажда мести страшная штука. Она как болезнь сидит в некоторых людях, затмевая им разум и толкая на ужасные поступки. Нет, конечно, я не исключала, что Сигурд, Болли и те, кто ушел с ними, начнут новую жизнь, забыв о мести. Но я слишком хорошо знала, на что способны некоторые люди, и потому сейчас главной моей задачей было по максимуму обезопасить общину Скагеррака…

– Напомню, королева, – за забором Каттегата есть другой рынок, – произнес Альрик. – Там торгуют прямо с телег товаром, который не поместился на ярмарочных прилавках.

– Точно! – сказала я. – Давай туда сходим.

И направилась к воротам…

Рынок за забором не был стихийным. Возы здесь стояли аккуратно в ряд, и возле каждого из них был разложен габаритный товар – огромные бочки для рыбы, строительный материал для домов и хозяйственных построек, запчасти для лодок и драккаров, паруса, свернутые в длинные и толстые рулоны…

А еще возле возов стояли люди с поникшими головами. Связанные либо закованные в цепи.

– О, кажется, Щербатый Грегер в этом сезоне удачно сходил в вик, наловив крепких трэллей! – заметил Альрик. – Жаль, что они у нас долго не живут. Часто умирают от самой простой работы, которая кажется им тяжелой, потому и цена на них невысока.

Из воспоминаний Лагерты, доставшихся мне в наследство, я знала, что трэллями здесь называют рабов. Людей бесправного низшего сословия, которые по статусу приравнивались к домашней скотине…

Да, этих несчастных было жаль, но что я могла сделать для них? Выкупить и отпустить на свободу? Так в ближайшем лесу их практически сразу задрали бы медведи и волки либо поймали другие викинги, вновь превратив их в своих рабов…

Впрочем, восемь трэллей, стоящих особняком в сторонке, меня заинтересовали. У них была странная анатомия – мощный, но слегка сгорбленный торс, переразвитая правая рука по сравнению с левой, а также непропорциональная, словно раздавленная левая кисть…

Я подошла к хмурому торговцу с тяжелым взглядом, которого Альрик назвал Щербатым Грегером.

– Приветствую, уважаемый, – проговорила я. – Продаются ли эти трэлли? И если да, то почем?

– И я приветствую тебя, королева Скагеррака, – неприятно оскалился викинг, у которого во рту от зубов остались лишь желтые обломки – судя по изуродованным губам, неуклюже замаскированным пышными усами, Грегеру несколько лет назад прилетело в лицо чьей-то дубиной. – Наслышан о твоих подвигах. Да, они продаются. Только вряд ли такие трэлли пригодятся тебе. Ты же не устраиваешь у себя в общине развлекательных боев, верно?

– Нет, – пожала я плечами, не совсем понимая, о чем говорит торговец.

– Ну вот. А на них уже положил глаз сам Гуннар, хозяин Каттегата. Он хочет после ярмарки устроить побоище между ними. Раздать им ножи для забоя скота, ибо другое оружие трэллям не положено, и пусть убивают друг друга, пока не останется один. Его и принесем в жертву Одину, чтобы следующая ярмарка была такой же удачной, как и эта.

– А…почему бы не использовать их для работы? – осторожно поинтересовалась я, так как подобная информация в воспоминаниях Лагерты отсутствовала.

– Этих? – приподнял брови Грегер. – Так это ж лучники с Туманного Альбиона. Их тренировали с детства, и они больше ничего не умеют. Только жрать как не в себя и стрелять из своих несуразных луков длиной больше человеческого роста. Я взял их в плен, когда захватил корабль, шедший из Альбиона к свеям с грузом тканей. Отличный трофей, который я уже продал за прекрасную цену вместе с кораблем. Ну а длинные луки ничем не помогли этим саксам, только подпортили нам десяток щитов. А взамен мы после ярмарки посмотрим, как они портят друг другу шкуры скандинавскими ножами для забоя скота.

Грегер расхохотался – видимо, понравилась ему собственная шутка.

Я же его веселье не поддержала и вместо этого направилась к пленникам, по пути вспоминая, чем современный мне английский язык отличается от англосаксонского.

Ничего путного по этому поводу мне не вспомнилось, кроме того, что после захвата Англии Вильгельмом Завоевателем язык коренных жителей острова будет заменен на англо-нормандский, который затем превратится в среднеанглийский…

Короче, шансов, что пленные саксы меня поймут, было немного, но я попыталась…

С английским у меня было неплохо, потому я для начала бодро так поинтересовалась у пленников, как их зовут, но понимания в глазах не увидела – то ли мое произношение было не таким хорошим, как я считала, то ли языковая пропасть в двенадцать веков оказалась совершенно непреодолимой.

Впрочем, один из пленников, видя мои попытки что-то сказать на смутно знакомом наречии, проговорил на довольно скверном норвежском:

– Вы, вероятно, говорите на кельтском, госпожа, но нам неведом язык народа, поголовно носящего юбки вместо штанов. Зато я немного говорю на вашем.

– Это хорошо, – кивнула я. – Вы, наверно, слышали, какую участь вам приготовил ваш новый хозяин?

– Да, госпожа, – кивнул сакс. – Мы все не доживем до завтрашнего рассвета.

– Есть и другой вариант развития событий, – сказала я негромко, чтоб не слышал продавец. – У меня есть к вам предложение. Я покупаю вас, а вы помогаете мне защитить мое поселение. Что скажете?

Сакс сначала не поверил. Я поняла это по его глазам. Подумал, что я шучу. Но я тряхнула кожаным кошелем, висящим у меня на поясе, в котором красноречиво звякнула наша сегодняшняя выручка от продажи светильников, – и в глазах пленника заблестели слезы.

– Мы не забудем этого, госпожа. Говорю за всех, я их начальник. Если вы это сделаете, мы будем верны вам до последнего вздоха.

Сакса можно было понять. Только что он смотрел, как солнце медленно движется к закату, и отсчитывал последние часы жизни – а тут у него появилась реальная надежда остаться в живых вместе со своими товарищами.

– Не очень хорошая идея, дроттнинг, – так же тихо произнес Альрик мне на ухо. – Ты же знаешь: трэлль, которому господин дал боевое оружие либо посадил за весло драккара, становится свободным человеком. Не думаю, что от этих рабов будет много толку, если раздать им ножи для разделки мяса и натравить на данов.

Я повернулась к продавцу.

– Эй, Грегер! А осталось у тебя оружие этих пленников?

– Ага, – отозвался продавец, одновременно чавкая оленьим окороком, которым решил подзакусить. – Вон в телеге кучей валяется. Думал продать его как диковинку, да не берет никто. Стрелы слишком длинные, а луки так вообще одно недоразумение. Если до конца ярмарки никто их не купит, срежу наконечники со стрел, а остальное пущу на растопку.

– Я куплю те диковинки, – сказала я.

– Все? – удивленно приподнял брови Грегер.

– Да, все. Уступишь за оптовую цену?

Викинг пожал плечами.

– Забирай все за полмарки.

– Годится, – кивнула я. – А почем ты отдашь этих пленников впридачу к их лукам?

Грегер аж чавкать перестал, открыв рот от удивления, отчего у него на бороде повис кусок недожеванной оленины.

– А… зачем тебе эти уроды, дроттнинг? – опомнившись, поинтересовался продавец. – Погляди на них, они ж работать не умеют. Плечи скособоченные, руки разные, спины кривые, как их луки. Какой с них прок?

– Мне нужны дешевые трэлли, чтобы копать ямы для мяса и жира, – сказала я. – У нас была удачная охота, и надо где-то хранить запасы. А с такими кривыми спинами и разными руками работать лопатами будет в самый раз.

Грегер расхохотался – видимо, по жизни он был веселым человеком, правда, со своеобразным чувством юмора.

– А это ты ловко придумала, хозяйка Скагеррака, – отсмеявшись, проговорил он. – И правда, руками разной длины можно будет довольно неплохо орудовать лопатой. Я слышал о том, что ты в одиночку убила кита и теперь у вас мяса и жира девать некуда. Ладно, забирай этих уродов. По марке за каждого.

– Почему так дорого? – возмутился Альрик. – Марку стоит раб-мастер, навыки которого бесспорны и должны окупиться впоследствии.

– Ну, так эти кривые саксы мастерски стреляют из своих луков, – заметил Грегер, хитро прищурившись. – Так что вполне подойдут под звание мастеров. А не хотите, продам их хёвдингу Каттегата для вечерней кровавой потехи.

Увы, перехитрить продавца не вышло… Впрочем, я и не очень надеялась, что получится.

Но и сдаваться так просто я тоже не собиралась!

– За лучников и их оружие я готова заплатить четыре марки, – твердо проговорила я. – Не больше. А нет – можешь сжечь их луки в печи, а самих саксов продать Гуннару для резни. Только сомневаюсь я, что он заплатит тебе за них такие деньги.

И, развернувшись, неторопливо направилась обратно, к выходу с тележного рынка.

– Хм-м-м… Это… Погоди, хозяйка Скагеррака, – раздалось мне в спину. – Так и быть, забирай саксов вместе с их барахлом за пять марок!

– Четыре с половиной, – бросила я через плечо.

– Годится, пусть будет по-твоему, – вновь рассмеялся Грегор. – Уважаю покупателей, которые умеют так лихо торговаться!

– Вот это другой разговор, – произнесла я, разворачиваясь обратно. – Приятно иметь дело с веселым и сговорчивым продавцом.

Тормод присматривал за нашими возами и, увидев, что я иду в сопровождении Альрика и восьмерых саксов, несущих свои луки и колчаны со стрелами, вытаращил глаза.

– Дроттнинг, надеюсь, ты не забыла, что, если вручить рабу боевое оружие, он становится свободным?

Вертанулось у меня на языке, что любой человек свободен от рождения – но я тут же передумала говорить такое.

Не поймут.

Никто.

Ни Альрик, ни Тормод, ни даже освобожденные мною саксы.

Не настало еще время для таких высказываний, потому я произнесла другое:

– Не забыла, Тормод. И, надеюсь, ты тоже не забыл, что воинов у нас в Скагерраке слишком мало. Каждый человек на счету. А лучников нет вообще. Но теперь будут.

Старик недовольно пожевал губами, окинул взглядом саксов.

– Ты уверена, что они станут воевать за нас, а не убегут в лес, как только увидят драккары данов?

Я хотела ответить, но меня перебил пленник, который более-менее знал наш язык.

– Меня зовут Кемп из Йорка, старик, – проговорил он. – Я профессиональный наемник. Мои отец и дед продавали свое воинское искусство тому, кто был готов платить за него. Меня тренировали с детства, и мои навыки высоко ценили сильные мира сего. Я честно служил Эрдвульфу, королю Нортумбрии, и со своими людьми спас ему жизнь, когда его настигли убийцы возле монастыря Рипон. Но короли не любят, когда рядом с ними находятся те, кому они обязаны жизнью. Нам пришлось бежать из Йорка и зарабатывать охраной купеческих кораблей.

– Как же такие лихие воины оказались на невольничьем рынке? – усмехнулся Тормод.

Кемп смутился. Но не промедлил с ответом.

– Это наша ошибка. Точнее, моя. Длинный лук хорош на земле, из него легко попадать по глазам лошадей или по ногам бегущей пехоты. Но на море ваши воины укрываются за корабельными бортами, прикрываясь щитами, и из лука их не достать. А потом они идут на сближение и абордаж…

– А в рукопашном бою с нами никто не сравнится, – кивнул Тормод. – Что ж, дроттнинг, по глазам вижу, что этот парень не врет. И бежать ему некуда: наемник, не сумевший уберечь хозяина, теряет доверие других клиентов, после чего ему один путь – в разбойники. Которых вешают гораздо быстрее, чем они награбят себе достаточно денег на достойную старость.

– Или же они могут найти себе вторую родину, которая примет их и подарит свободу, – добавила я. – Кемп уже принес мне клятву верности, поручившись за своих людей, так что, думаю, нашей общине они точно пригодятся.

– Ты королева, тебе решать, – пожал плечами Тормод.

– Ну и отлично, – проговорила я. – Пусть они останутся с тобой, помогут, если что. А мы с Альриком еще прогуляемся по рынку.

…Впрочем, эта прогулка больше ничего существенного мне не дала. Я обошла все телеги, закупив примерно с килограмм наконечников для стрел и десяток годных мечей, которые обошлись мне довольно недешево, и уже собиралась было идти обратно, как вдруг мой взгляд упал… на огромную деревянную ложку, валяющуюся на земле.

Заинтересовавшись, я подошла поближе – и наткнулась на недружелюбный взгляд продавца.

– Если ты подошла с вопросом про то, куда я девал котел для этой ложки, то проходи мимо, госпожа, – неприветливо произнес он. – Эту шутку я сегодня услышал уже столько раз, что у меня язык устал посылать в Хельхейм весельчаков, желающих развлечься за мой счет.

– Да нет, я здесь не для того, чтобы подшучивать над твоим товаром, – отозвалась я, уже поняв, для чего может служить огромная ложка, на конце искусно окованная железом. – А где остальное?

– Там, – кивнул продавец на две большие телеги, нагруженные доверху и накрытые грубой тканью. – Два года назад я захватил это орудие вместе с кораблем сарацин, где оно стояло на носу и метало в мой драккар обтесанные камни. Один из этих камней проломил нам борт, но мы успели приблизиться к сарацинскому кораблю, закинуть на него веревки с крючьями – ну а дальше, думаю, понятно.

– Конечно понятно, – усмехнулся Альрик. – Ты наверняка уже второй год не можешь продать этот странный механизм, в работе которого разбирались только сарацины, которых твои парни вырезали подчистую.

– Они дрались словно болотные демоны, и нам ничего больше не оставалось, – вздохнул продавец.

– Дай угадаю, – хмыкнула я. – И теперь ты подумываешь, не порубить ли этот механизм на дрова.

– Подумываю, – мрачно кивнул викинг. – Вроде бы и жалко, слишком тонкая работа. Но никто не соглашается снимать дракона с носа своего драккара чтобы установить на него эту штуку – мол, без дракона не будет кораблю удачи в битве.

– Ну-ка, дай я посмотрю, что там за механизм такой, – проговорила я.

– Все равно ж не купишь, а мне потом обратно тканью все затягивать, – буркнул викинг.

– Как знать, – отозвалась я. – Может, я и есть та самая покупательница, которую ты ждал целых два года.

В результате, когда мы, закупившись необходимым под завязку, тронулись в обратный путь, позади нашего обоза волы тащили две дополнительные телеги, по диагонали одной из которых поверх основного груза была накрепко примотана веревками огромная ложка.

Я думала, Тормод и остальные будут ворчать по поводу моих трат на этот механизм и лучников, которые шли рядом с нашими возами довольные, словно сытые удавы. Но нет, никто ничего не сказал. Подозреваю, еще и потому, что после всех наших покупок у нас остался еще увесистый мешок серебра, ибо мы продали вообще все, что привезли с собой. Даже излишки зерна, которое вроде как было не в дефиците, тоже как-то незаметно разошлись… А светильники, китовое мясо, жир и кости люди просили еще. На что я категорически заявила:

– За топливом для светильников приезжайте в Скагеррак в любое время, продадим с удовольствием. А остальное, уж извините, самим нужно.

– Так их, – одобрительно хмыкнул тогда Тормод. – Китовое мясо и жир мы для себя побережем, спрячем в ямы, где оно со временем станет только вкуснее. Думаю, в ближайшие года три голод точно не грозит Скагерраку.

– Это все так, – согласился Рауд. – Главное только, чтобы соседи не позарились на наше благополучие. Слух про то, какого громадного кита убила наша дроттнинг, уже разнесся по всем общинам, а с запасами пищи далеко не у всех так хорошо, как у нас.

– Не думаешь же ты, что соседи могут попытаться нас ограбить? – удивилась я.

Викинг пожал плечами.

– Все, что взято в бою, благословляется Одином. При этом я не слышал, чтобы Верховный бог в какой-то из саг говорил о том, что трофеи нельзя брать у соседа.

– Так и есть, – вздохнул Тормод. – Потому я сейчас начинаю думать о том, что дроттнинг правильно выкупила этих лучников: все-таки восемь молодых парней с крепкими руками – это хорошее подспорье для нашей общины. Даже если им никогда не придется стрелять во врагов, дело для них всегда найдется.

С этим я была полностью согласна – особенно глядя на счастливые лица людей, которые долгое время жили в цепях, а сейчас имели возможность свободно идти рядом с нашим обозом, нести на себе привычное оружие и разговаривать на своем языке. Причем я заметила, что Кемп пытается учить своих подчиненных норвежскому!

Молодец парень, все правильно понимает. Коль им придется жить среди нас, без языка никак, и чем раньше лучники начнут его изучать – тем лучше. Да и я при этом непроизвольно повторяла староанглийские слова и выражения, некоторые из них были похожи на современный мне английский язык. Пожалуй, буду брать уроки у Кемпа – такие познания лишними не бывают, глядишь, когда-нибудь да пригодятся.

…На следующий день мы уже были в Скагерраке, где за время нашего отсутствия, к счастью, ничего особенного не случилось. Зато, когда наш обоз въехал на территорию общины, поднялась знатная суета. Распаковка товаров, ахи, охи, вопросы, что там да как было, снова ахи, когда Рауд начал в деталях расписывать, как я там всех уделала на состязании, безбожно приукрашивая рассказ выдуманными подробностями.

Я не препятствовала: скандинавы всегда были горазды на придумки мифов – на мой взгляд, они не хуже греков в этом преуспели. Так что пусть Рауд тренирует воображение. Может, к старости заделается знатным скальдом – сочинителем преданий как о реальных событиях, так и о тех, что подскажет ему воображение.

Сейчас же меня больше заботила обороноспособность Скагеррака.

Признаться, понравилось мне то, как был защищен Каттегат: забор высотой около трех метров вокруг всего поселения и шесть сторожевых башен меня очень сильно впечатлили. Потому я еще на ярмарке твердо решила, что у нас будет такой же, только выше и лучше. Причем в самое ближайшее время!

Потому, когда через день после нашего приезда на дороге, ведущей в Скагеррак, наблюдателем была замечена толпа викингов человек в тридцать числом, народ, естественно, кинулся за оружием – но был остановлен мною.

– Спокойно! – крикнула я. – Это я на ярмарке пригласила соседей к нам.

– Зачем? Для чего? – посыпались вопросы со всех сторон. – И почему они при оружии, если приглашены?

– И где ж вы видели викинга без оружия? – удивилась я. – Ну а пригласила я их затем, что рабочих рук у нас мало, а дел впереди – куча. Каждый из них будет получать полмарки серебра в неделю и кормежку досыта два раза в день.

– Чтобы свободный викинг работал на свободного викинга из другого села за деньги? – удивился Тормод. – Видят асы, первый раз такое слышу.

– Они тоже впервые об этом услышали от меня, – усмехнулась я. – И идея им понравилась. Вам я ничего не сказала, боялась, что приметесь меня отговаривать. Но, как видите, желающие нашлись. Так что трудиться начинаем прямо с сегодняшнего дня.

И работа началась…

Теперь в Скагерраке и в соседнем лесу с утра до вечера не смолкал стук топоров, которые я закупила на ярмарке с большим запасом. Люди валили деревья, очищали их от корней и веток, заостряли концы и вкапывали рядом друг с другом как можно более тесно. Я хотела, чтобы забор вокруг Скагеррака был не меньше четырех метров в высоту и имел широкий боевой ход – галерею, по которой было бы удобно перемещаться вдоль стены. Также я велела начать строительство аж восьми башен: четырех обращенных к морю и четырех равномерно распределенных вдоль остальных стен.

Естественно, такой архитектурный размах требовал огромных вложений человеческого труда. Но я уже знала, как умеют работать эти северные люди, которые с малолетства приучены к топору. Потому не особенно удивилась тому, что уже через две недели вокруг Скагеррака вырос внушительный забор с восемью башнями, сложенными начерно. Теперь требовалась чистовая отделка, которая, по моим прикидкам, должна была занять еще около недели – и можно сказать, что работа закончена.

Помимо руководства строительством, я усиленно тренировала своих лучников стрелять по соломенным чучелам в рост человека, расположенным на плотах, которые качались на волнах примерно в сотне метров от берега. Из обычного лука викингов, понятное дело, такие цели было не достать. А вот несуразное с виду шестифутовое оружие саксов с таким расстоянием справлялось. Правда, их стрелы попадали в сложные цели далеко не всегда, но я не отставала от новых членов нашей общины, заставляя их тренироваться каждый день по несколько часов.

И сама тренировалась тоже!

Много времени уделяла я навыкам работы с мечом, которые мне с удовольствием оттачивали по очереди все воины – как из нашей общины, так и пришлые строители, когда у них находилось свободное время. Полезное это дело, тренироваться с разными противниками, – приучаешься мгновенно схватывать чужую тактику боя, подстраиваться под нее, находить слабые места в защите бойцов и неожиданно поражать их деревянным мечом, оставляя синяки на мускулистых телах северян.

Конечно, и мне порой доставалось, да так, что на ударенном месте спать было больно. Но я знала еще по своей прошлой жизни – то хорошая боль! В следующий раз тело запомнит, что не надо в бою щелкать нижней челюстью, подставляясь под чужой меч, и само, на рефлексах защитит себя от удара противника.

Также тренировалась я и в староанглийском языке, можно сказать, по бартеру – училась сама и параллельно натаскивала команду Кемпа в норвежском. Кстати, интересно: лучники чужой язык схватывали буквально на лету и через две недели уже более-менее общались с местными жителями, где словами, а где пока что жестами донося до них то, что хотели донести. Вот что значит чистый разум, не забитый ненужной информацией, плюс полное погружение в чужую языковую среду! Не захочешь, а обучишься незнакомой речи по ускоренному курсу.

А еще я, Рауд и Ульв осваивали катапульту, которую я приобрела в Каттегате!

Неповоротливый механизм был предназначен для установки на нос корабля и стрелял только прямо по курсу. Сам принцип стрельбы мы освоили быстро, собрав катапульту буквально за день. Но мне не нравилось то, что она стреляет только прямо, без возможности прицеливания.

Потому я придумала для нее поворотную платформу – два больших и толстых круглых деревянных щита с рукоятями по бокам и несколькими отверстиями, в которые можно было заливать китовый жир для смазки. Щиты насадили на толстую деревянную ось, нижний закрепили неподвижно, а верхний – с возможностью вращения. Получилось неплохо – два крепких викинга теперь вполне могли поворачивать установленную на верхнем щите катапульту влево и вправо.

С выше-ниже я тоже разобралась, придумав систему разнокалиберных деревянных клиньев, забиваемых под опору катапульты. Правда, на изменение угла выстрела требовалось несколько минут, но тут уж извините: для Средних веков моя придумка была прям чудом инженерной мысли – во всяком случае, мне так казалось.

Сомнения в том, что все получится, конечно, были – причем не только у меня, но и у всего остального населения Скагеррака. Но они быстро развеялись, когда мое приобретение метнуло камень весом примерно в двадцать килограммов на расстояние около ста пятидесяти метров.

– Ничего себе, – пробормотал Рауд, увидев, как далеко упал в воду наш снаряд. – Правда, вряд ли таким камнем получится потопить драккар.

– Согласна, – кивнула я. – Только стрелять из этой машины во врагов мы будем не камнями.

Кувшин, наполненный «заправкой для светильников», чиркнул в воздухе подожженным фитилем, описал правильную полукруглую траекторию и, ударившись об воду метрах в двухстах от камнеметной машины, породил небольшую лужу пламени, покачивающуюся на волнах.

– Неплохо, – кивнул Рауд. – Если такой кувшин с негасимым пламенем рухнет на середину драккара…

– Его потушат, набросав на него сырые шкуры, – перебил викинга Тормод. – Многие воины если не видели греческий огонь, то слышали о нем и знают, как с ним бороться. И еще я думаю, что сейчас нам всем повезло – горшок мог расколоться от удара ложки камнемета об ограничитель, и тогда костер пришлось бы тушить нам. Причем на своих собственных шкурах.

Я прикусила губу…

Тормод был прав.

Камнеметная машина не станет панацеей против драккаров, командиры которых наверняка дождутся попутного ветра с моря и влетят во фьорд на высокой скорости. Хорошо, если мы успеем выстрелить один раз, и далеко не факт, что попадем… А дальше последует стремительный десант захватчиков на берег, жестокая резня и очередная полная победа данов над теми, кто посмел оказать им сопротивление…

– Ой, смотрите, ежик! – воскликнула Рунгерд, игравшая неподалеку и отловившая в траве толстенького ежа. Зверек недовольно фыркал и топорщил иголки, норовя свернуться в клубок, но шаловливая девочка не давала ему этого сделать, соблазняя кусочком китового мяса, – и еж все никак не мог определиться что ему больше хочется: продолжать сердиться или же отведать заманчиво пахнущее лакомство.

И тут меня осенило!

– Есть решение! – проговорила я. – Предстоит много работы…

– И почему я не удивлен? – усмехнулся Рауд.

– А еще нам придется создать большие горшки с толстыми стенками, которые не расколются при ударе камнемета, – добавила я. – И это значит, что придется сложить печь для обжига побольше размером, чем та, что уже есть у нас.

…Кстати, за прошедшие несколько дней стена вокруг Скагеррака заметно выросла, и наши работники даже сложили первую сторожевую башню! Причем это был не просто навес на четырех палках с приставной лестницей. Викинги под руководством многоопытного Тормода поработали на совесть и построили мощную конструкцию, на вершине которой находился небольшой бревенчатый домик с окнами-бойницами, в котором можно было укрыться как от непогоды, так и от вражеских стрел.

Идея беспорядочно навалить под оградой побольше камней и нарыть скрытых ям-ловушек показалась мне здравой: пусть нападающие поломают себе ноги в попытках приставить лестницы к нашему забору, высота которого превышала три метра. Придумала я и еще кое-что, но до поры до времени решила этот секрет не раскрывать никому. Пусть для друзей он станет неожиданным и приятным сюрпризом, а врагам про него совершенно точно ничего знать не надо.

Интересно, что лучники, когда не тренировались, порывались помогать в строительстве – и помогали существенно, ибо сила в их руках, с детства развиваемых натяжением тугих луков, была огромной. Даже суровый Ульв порой, гневно посверкивая единственным глазом, гнал их на отдых:

– Без вас справимся, – рычал он. – С рассвета стреляют до полудня, потом идут работать, вечером снова стреляют. Человек не камнемет, отдыха требует!

– Ночью отдохнем, – смеялся Кемп, за короткое время заметно подтянувший свой норвежский.

– Ага, ты-то особенно отдохнешь, – ворчал одноглазый викинг. – Всю прошлую ночь с Оттавией по берегу шатались, взявшись за руки. Или думаешь, если у меня один глаз, то я ничего не вижу?

– Не ругайся, дядька Ульв, – отвечал молодой лучник. – Ну бывает, заговорились, Оттавия учила меня некоторым сложным норвежским словам. А потом начался рассвет, и мы не смогли оторваться от такого великолепного зрелища.

– А, делайте что хотите, – махнул рукой Ульв. – Понимаю, сам молодым был когда-то давно, будто в прошлой жизни. Главное, рукам давай отдых, чтоб, если случится битва, жилы были не потянуты. Я всегда был горазд мечом рубиться, но, когда локти и плечи просили отдыха, прислушивался к их голосам. Плох тот боец, который не слышит, что говорит ему его тело.

– Спасибо, дядька Ульв, поберегусь, – отозвался Кемп – но, как мне показалось, лишь чтобы ворчливый викинг отстал. Когда человек молод, ему свойственно слушать себя, а не других. Впрочем, частенько это касается и тех, у кого в бороде уже серебрятся седые нити…

Признаться, я все чаще забиралась на смотровую башню и с тревогой вглядывалась в даль, ожидая увидеть над гребнями волн чужие паруса. Но пока что мои тревоги оставались напрасными – а работа над строительством береговой крепости продолжалась. Уже был закончен забор вокруг Скагеррака, и четыре башни вздымались вверх по углам нашего поселения.

Соответственно, я тут же ввела и новую должность. Подозвав Кемпа, я сказала:

– Давай так. С сегодняшнего дня двое твоих парней должны постоянно находиться на двух башнях. Посменно.

– А на двух других? – поинтересовался сакс.

– На других встанут наши викинги.

– Все еще не доверяешь бывшим рабам, дроттнинг? – нахмурился Кемп. – Мы ввосьмером вполне могли бы посменно наблюдать за окрестностями.

– Не пойдет, – покачала я головой. – Ульв все верно сказал. Я ценю, что вы хотите быть полезными общине, которая приняла вас как своих. Но нам нужны сильные, хорошо отдохнувшие воины, а не уставшие бойцы, у которых дрожат руки, когда они натягивают свой лук.

Кемп вздохнул.

– Твоя правда, королева. Пойду скажу своим бойцам чтобы распределили, когда кто заступает на вышки.

– Хороший парень, – негромко сказал подошедший Тормод, глядя вслед удаляющемуся лучнику. – Похоже, не наврал он, что у него отец из викингов. Узнаю северный характер, об который еще не раз сломают свои мечи те, кто зарится на нашу землю.

Я улыбнулась. Старик суров, но отходчив. И уж если он оценил усилия Кемпа, то, думаю, и остальные члены общины вскоре станут считать лучников своими, словно те вместе с ними родились и выросли на нашем суровом скалистом берегу.

А ночью мне приснились боги…

На этот раз на Одине, помимо доспехов и плаща, был надет крылатый шлем, а возле его ног застыли два волка, Гери и Фреки, чьи имена переводятся как «жадный» и «прожорливый». На волков неодобрительно косились вороны Одина, Хугин и Мунин, восседающие на его плечах. Как известно, птицы и волки предводителя богов питаются фюльгья, душами воинов, которых не успели собрать валькирии, и из-за вечной взаимной конкуренции недолюбливают друг друга.

Ньёрд, бог ветра и морской стихии, также был облачен в доспехи. Его шлем, целиком выточенный из черепа древней акулы, сверкал словно отполированное зеркало. Грудь, руки и ноги бога защищали пластинчатый панцирь, наручи и поножи, состоящие из чешуи морского дракона, а в руках он держал трезубец из рогов нарвала. Плащ Ньёрда, темно-синий, как воды Мирового океана, был покрыт складками, похожими на волны, под которыми один за другим исчезали крохотные корабли…

А еще между мной и богами стояла кушетка, на которой лежал кто-то… Кто именно, непонятно, так как тело было скрыто множеством волчьих и медвежьих лап, царапающих его. Но я знала, кто лежит под ужасным одеялом, слабо шевелясь и надеясь, что эта пытка все-таки когда-нибудь закончится.

– Спор… – прошелестел ветер под потолком, больше похожим на небо, затянутое грозовыми тучами…

– Спор! – хрипло каркнул Хугин, глядя на меня в упор.

– Споррр! – зарычал Гери, и Фреки поддержал его ответным рычанием.

– Спор… – прошуршал по полу плащ Ньёрда, словно прибой, сердито перебирающий камни, рассыпанные по берегу…

– Я помню… – прошептала я – и мне почудилось, что из-под движущихся когтистых лап раздался тихий всхлип той, кто из-за моего появления зависла в жуткой неопределенности между небесной Вальгаллой и подземным Хельхеймом.

Но мне показалось, что меня услышали… Особенно мудрый Мунин, который молчал до поры, сосредоточенно чистя клювом перья. Закончив свое занятие, он посмотрел на меня совершенно человеческим взглядом, склонил голову набок, словно прикидывая, достойна ли я его совета, после чего отрывисто каркнул:

– Верь!

И сразу же картина обители богов сменилась ощущением стремительного полета, падения в бездну, от которого я проснулась, в ужасе цепляясь скрюченными пальцами за одеяло из медвежьей шкуры, которым была укрыта…

Некоторое время я лежала в темноте, глядя вверх и чувствуя, как по моим щекам текут слезы. Я и сама себе не могла бы сейчас сказать, отчего плачу. То ли из-за тревожного сна, который был слишком уж реалистичным и правдоподобным, то ли от облегчения, что он наконец закончился. Обычно слезы нам, девушкам, приносят успокоение, но сейчас этого не происходило. Наоборот – щемящее чувство тревоги в груди нарастало, и мне ничего не оставалось больше, как накинуть шубку и выйти из длинного дома на свежий воздух.

…За последние дни заметно похолодало. Осень властно вступала в свои права, готовя природу к наступлению суровой зимы. Ветер гонял по земле желтые листья, а море глухо рычало за стеной из кольев, словно дикий зверь, готовящийся наброситься на легкую добычу…

Ограда вокруг Скагеррака была достроена полностью, оставалось лишь закончить две башни из восьми запланированных – и можно считать, что большая работа завершена. Я с удовольствием осмотрела результат своего грандиозного плана, красиво освещенный первыми лучами солнца, едва появившимися над скалами.

Мне захотелось еще раз увидеть рассвет, встающий над фьордом. Это зрелище я наблюдала уже не раз, но оно относилось к той красоте, насытиться которой невозможно. Сколько ни смотри на то, как солнце нежно ласкает облака и волны, неторопливо возрождаясь из морской пучины, – не налюбуешься никогда. В моем времени люди не смотрят на восходы и не провожают закаты, при этом теряя очень многое в жизни. И не попади я сюда, никогда бы не подумала, какой внутренний восторг можно испытать, наблюдая за этими чудесными явлениями природы…

И я полезла на башню, возведенную неподалеку от берега, надеясь на то, что прекрасная картина восхода развеет беспричинную тревогу, холодным, скользким осьминогом сковавшую мое сердце…

Кемп сидел на скамье, прислонившись спиной к стене наблюдательной вышки. Он спал, и ему явно снилось что-то хорошее, так как лучник улыбался во сне. При этом палец его правой руки непроизвольно поглаживал простое железное кольцо, надетое на безымянный палец левой – такие кольца скандинавские девушки дарят своим женихам, когда принимают их предложение о свадьбе… Видимо, сегодня у Кемпа была долгая ночь, потому, заступив на дежурство, он не смог противиться шепоту повелительницы снов, коварной богини Нотт, – и сейчас пребывал в ее царстве грез, сладких, как первый поцелуй невесты…

Я хотела было порадоваться за бывшего раба, нашедшего в Скагерраке свою любовь, но тут мой взгляд зацепился за какое-то движение вдали, возле самого устья нашего фьорда… Несколько секунд мой мозг лихорадочно просчитывал варианты, которые бы меня устроили, успокоили, прогнали с моего сердца ледяного осьминога, тревожно зашевелившего своими мерзкими щупальцами…

Но правда была очевидной, а любое промедление подобно смерти… Потому я повернулась в сторону Скагеррака, сложила ладони рупором и закричала:

– Просыпайтесь, жители общины! В наш фьорд зашли драккары данов!

От моего крика Кемп моментально проснулся и вскочил со скамьи, хлопая глазами:

– Дроттнинг, я… Вроде на мгновение глаза закрыл… Прости…

– Один простит, – бросила я, вглядываясь в морскую даль.

За моей спиной было слышно хлопанье дверей и беготня – типичный шум стремительно просыпающейся общины. Сейчас все окончательно продерут глаза спросонья и все сделают как надо. В этом я была уверена, так как мы много раз отрабатывали, кому что нужно делать при нападении данов.

И, к счастью, мы его не проспали!

Корабли приближались быстро, но, думаю, у нас было еще минут двадцать для того, чтобы подготовиться и достойно встретить противника. Уже сейчас беспорядочный шум за моей спиной сменился знакомым лязгом: то викинги надевали кольчуги-хауберги и проверяли оружие. Что ж, неплохо. Никакой суеты и паники, все по-деловому, словно не к смертельной битве готовятся, а на ярмарку собираются.

По лестнице, ведущей на башню, простучали подошвы чьих-то сапог.

Я обернулась.

Это был Айварс, которого за силу и смекалку викинги, пришедшие на стройку в Скагеррак, выбрали старшим над собой.

– Дроттнинг, дозволь нам присоединиться к битве, – попросил он. – Как-то неохота нам сейчас бежать от данов, словно крысам с тонущего драккара.

– Мы можем проиграть битву, – негромко, чтоб никто не услышал, произнесла я.

– Понимаю, – кивнул Айварс. – Но с нами шансов выиграть ее у вас будет больше. К тому же я вижу, что осадка их драккаров низковата – а значит, они гружены каким-то весомым добром, в дележке которого после битвы мы хотели бы поучаствовать.

– Хорошо, – отозвалась я, и на душе у меня немного полегчало. Все-таки три десятка опытных бойцов – это очень крутая поддержка в бою!

– Кстати, плывут они как-то странно, – заметил глазастый Кемп.

– Ага, – присмотревшись, согласился Айварс. – Впереди идет малый драккар, которые даны в основном используют для охоты на тюленей. А за ним три других…

– Они словно гонятся за этим двадцативесельным малышом, на парусе которого нарисован красный ворон, – заметил лучник.

– Клянусь единственным глазом Одина, ты прав! – воскликнул Айварс. – С драккаров стреляют в малыша, но несколько смельчаков на корме выстроили стену щитов и прикрывают остальную команду.

«Стена щитов» – так называлось знаменитое построение викингов, напоминающее римскую «черепаху». Скандинавы становились в линию и сдвигали свои большие круглые щиты так, что противнику было чрезвычайно трудно мечом, копьем или стрелой добраться до тех, кто за ними скрывался. Зато из-за «стены щитов» викинги умело разили врага, пытавшегося до них добраться.

Правда, далеко не всегда такая защита была панацеей от всех бед. Уже и я видела, что тем, кто стоит на корме, прикрывая товарищей, приходится несладко – на них сыпался неслабый дождь из стрел и копий, который они умело отражали своими щитами.

Только надолго ли?

От вонзившихся деревяшек со стальными наконечниками щит становится тяжелее, и с каждым попаданием растет риск того, что он расколется, повиснув на руке хозяина двумя деревянными обломками и открыв его для вражеских выстрелов…

– Надень, дроттнинг, – проговорил Рауд за моей спиной. – Я принес твои доспехи и все, что к ним прилагается.

С недавнего времени я обзавелась трофейными заморскими доспехами и шлемом без полумаски, к которой так и не привыкла. И сейчас рыжебородый викинг позаботился, принес мне мою защиту.

– Спасибо, друг, – проговорила я, и, проскользнув внутрь вышки, быстро переоделась. Скинула шубку, натянула на себя поддоспешник, похожий на стеганое одеяло с рукавами, после чего надела доспехи и шлем, немного похожие на те, что остались в моем далеком прошлом, – потому я их и выбрала. Когда же я вышла обратно, Кемп и Рауд быстро застегнули у меня на боках ремешки, после чего осталось только затянуть пояс с пристегнутым к нему Небесным мечом – ну и, считай, я готова к битве.

Пока я переодевалась, корабли подошли на то расстояние, когда можно было не присматриваться, дабы увидеть то, что на них происходит. Кстати, на стене, предусмотрительно возведенной вокруг Скагеррака, уже стояли воины. Лучники, держащие наготове свое оружие, и мечники со щитами, которыми они в случае опасности прикроют стрелков.

Однако я, возвысив голос, прокричала:

– Стрелять только по моей команде!

И на то были причины.

Да, если сейчас драккары были пока вне досягаемости коротких норвежских луков, то саксы со своим оружием высотой в рост человека вполне могли б уже прицельно обстреливать корабли данов – и наш камнемет до них бы уже достал.

Но, во-первых, мне стало интересно, за кем гонятся наши исконные враги.

И, во-вторых, у нас помимо луков с камнеметом имелся весьма неожиданный и эффективный сюрприз для непрошеных гостей.

– Как думаешь, проскочит? – спросила я у Рауда.

Рыжебородый покачал головой.

– Вряд ли. Рыбацкая лодка прошла бы, как мы и рассчитывали. У этого кораблика осадка корпуса поменьше, чем у драккара, но все-таки достаточная, чтобы…

– Кемп! – перебила я Рауда. – Сможешь этому беглецу стрелой показать проход, который мы сделали в подводном заборе для лодок?

– Конечно, дроттнинг, – кивнул сакс, выдергивая из колчана стрелу. – Только поймет ли?

– Не эту! С лебединым пером!

– Ладно, – недоуменно пожал плечами стрелок, сменив стрелу с перьями часто встречающегося в Норвегии серого гуся на другую, с редким снежно-белым оперением, которые на рынке стоили впятеро дороже обычных. И не из-за функциональности, которая с обычными стрелами была одинаковой, а из-за своей заметности! Такие стрелы были сигнальными и использовались опытными лучниками как трассирующие пули в мое время, дабы показывать цель другим стрелкам.

Или же чтобы подать некий знак.

Как сейчас, например…

Такую стрелу и выпустил Кемп – и она легла на воду именно там, где требовалось. Что и говорить, этот сакс был настоящим мастером своего дела: с учетом ветра и расстояния около двухсот метров положить стрелу на воду именно в нужное место, по моему мнению, было настоящим искусством.

И тот, кто командовал корабликом, понял знак!

Он что-то крикнул рулевому, который резко сменил курс, – и нос судна вмял белое оперение стрелы Кемпа в пенистый гребень очередной волны, неторопливо катившейся к нашему скалистому берегу…

– Надо прикрыть их высадку на наш причал! – проговорила я.

– Сделаем! – отозвался Кемп и заорал своим лучникам, выстроившимся вдоль стены укрепления, обращенной к морю: – Прикрываем тех, кто будет высаживаться на берег!

– Данов, что ли? – удивленно крикнул в ответ один из них.

– Да, – звонко прокричала я. – Тех, кто будет высаживаться с борта этого кораблика. От тех, кто его преследует.

– Ясно, – кивнул лучник, защелкивая на тетиве ушко бронебойной стрелы…

Между тем кораблик, изящно повернувшись, ткнулся бортом в причал, и с него на доски, мокрые от морских соленых брызг, начали спрыгивать беглецы. И несдобровать бы им под градом стрел, летящих с драккаров преследователей, ибо когда бегущего человека не прикрывают высокие борта корабля, его ноги становятся легкой целью, если бы головной драккар преследователей вдруг не затрещал, словно насадившись деревянным брюхом на трезубец самого Ньёрда…

Но это, конечно, было не оружие морского бога, а следствие многодневной работы мужчин нашей общины, которые деревянными молотами вколачивали в морское дно деревянные колья с заостренными концами, для крепости и маскировки обожженными на огне. Ранней осенью вода во фьорде была уже довольно холодной даже для морозоустойчивых викингов, да и неудобное это занятие – вбивать с плотов длинные колья не просто под углом, но и на определенную глубину…

Но мужчины моей общины справились, и теперь вся середина фьорда на расстоянии примерно двухсот метров от берега была перегорожена подводным забором…

Правда, к сожалению, только середина, ибо значительная глубина возле скал не позволила перегородить кольями весь фьорд. Да, сейчас головной драккар с пропоротым брюхом медленно погружался в воду, но зато два других начали обходить наш подводный забор справа и слева. И вряд ли даны могли знать о том, что там более глубоко, чем по центру…

Похоже, Рауд подумал о том же. Зло сплюнув себе под ноги, он прорычал:

– Тысяча йотунов! Похоже, Сигурд и Болли пожаловали к нам в гости.

С этим трудно было не согласиться. Несомненно, братья прекрасно знали местные воды, и, увидев то, что произошло с головным драккаром, быстро сориентировались, дав команду рулевым повернув налево и направо, к скалам…

И при этом, конечно же, повернув бортами к нам свои корабли!

– Ульв, приготовься! – крикнула я. – Работать будешь по правому! Когда он приблизится к проходу между подводным забором и скалой, то снизит скорость. И тогда жди моей команды!

– Будет сделано, дроттнинг! – проревел одноглазый викинг. – И да поможет нам Тор, повелитель грома и молний!

В мастерстве Ульва я почти не сомневалась, и теперь меня беспокоил третий драккар, направлявшийся к левому отвесному берегу фьорда. Головной корабль, плотно насадившийся на подводные колья, сейчас превратился в полузатонувшую деревянную крепость, с которой в нашу сторону летели стрелы. И пока что неудобно было нашим лучникам одновременно и отвечать тем стрелкам, и обстреливать драккар, практически беспрепятственно обходящий подводный забор…

Но я ждала.

Бывает такое даже в самом жарком бою: кажется, что все…

Что ты вот-вот проиграешь, если не сделаешь хотя бы что-то…

Но это ложное чувство! Просто раздражающий отзвук звенящих нервов, готовых порваться словно натянутые струны от вполне объяснимого страха и нетерпения…

А ты в этот донельзя напряженный момент ничего не делаешь.

Просто стоишь и ждешь.

Потому что в данной ситуации это самое лучшее, что ты можешь сделать.

И я дождалась!

Драккар, огибавший наш забор справа, полностью развернулся к нам бортом. Еще немного, и он начнет поворот между подводным препятствием и скалой, проскользнет в узкий безопасный проход, и тогда одной проблемой у нас станет больше…

– Ульв, давай! – закричала я.

– Конечно, королева! – заорал одноглазый викинг, поднося горящий факел к большому горшку с толстыми стенками, загруженному в «ложку» камнемета. Из горлышка глиняной гранаты, плотно залитого смолой, торчал толстый фитиль, смоченный смесью нефти и китового жира, который мгновенно воспламенился.

– Бей! – рявкнул Ульв.

Альрик, стоящий рядом с обнаженным мечом, рубанул по стопорному канату. «Ложка» катапульты глухо ударила об ограничитель, отчего весь механизм подпрыгнул на своем помосте, словно бык, которому не терпится броситься в бой против тщедушного тореадора…

Горшок, рассыпая вокруг себя искры от фитиля, описал широкую дугу – и врезался точно в борт драккара!

Да уж, не зря мы с Ульвом пристреливали нашу катапульту, расколошматив об волны и деревянные плоты-мишени больше сотни таких горшков, при этом распугав из фьорда всю рыбу нашими огненными тренировками. Но теперь мы, по крайней мере, точно знали, куда и на какое расстояние летит горшок, под завязку наполненный коктейлем из нефти и топленого китового жира…

И какие случаются последствия от попадания им в деревянную цель – тоже знали. Не один десяток плотов разного размера был сожжен во фьорде, прежде чем результат метания меня удовлетворил. И то, что сейчас происходило с драккаром данов, меня вполне устраивало.

Горшок разбился точно об край борта. Мгновенно воспламенившаяся жидкость плеснула на круглые щиты, разлилась под ногами воинов…

Казалось бы, примерно двадцать литров – это не особенно большой объем.

Но лишь на первый взгляд.

И смотря чего объем…

Воды столько разольется под ногами морехода, он и не заметит. А вот если это жидкое пламя, то эффект будет совершенно иной… Я даже не ожидала, что огонь, мгновенно распространившийся по палубе, так резво набросится и на парус драккара, принявшись быстро пожирать его, словно дикий зверь, дорвавшийся до добычи… Жуткое и эффектное зрелище получилось, однозначно деморализующее противника – и вдохновляющее на подвиги жителей Скагеррака!

Я видела, как четверо данов, у которых загорелись ноги, побросали щиты и сиганули в воду. Но, что самое страшное, это не помогло – их одежда, мгновенно пропитавшаяся маслянистой горючей смесью, продолжала гореть и под водой вместе с человеческой кожей и мясом…

С одной стороны, этих людей было жаль. Но с другой – а зачем вы притащились сюда, храбрые воины? Убивать нас, верно ведь? Ну так извините, нам ваша затея не по душе. И сопротивляться мы будем всеми способами, какие только придумаем. Вплоть до экстремально жестоких…

Средняя часть правого драккара горела. Как только наш коктейль разлился по палубе, еще можно было закидать очаг воспламенения мокрыми шкурами, окажись они под рукой и не сработай эффект неожиданности. Но даны явно не ждали, что столкнутся на нашем побережье с машиной, стреляющей сосудами с греческим огнем. Потому они лишь бестолково носились по своему кораблю, пытаясь залить пламя водой – либо, поняв, что это бесполезно, прыгали в воду…

Надо отметить, что скандинавских воинов с детства тренировали плавать в одежде и с оружием. Благодаря Болли я это попробовала – и поняла, что если б не кит, невольно спасший мне жизнь, то такой эксперимент я бы точно не вывезла. Но все-таки возможности девушки, пусть даже с младых ногтей занимавшейся тяжелым ручным трудом, и здоровенного викинга, специально натренированного именно на такие подвиги, – это совершенно разные вещи. И потому сейчас я с удивлением смотрела на данов, которые в кожаных доспехах, а некоторые и в кольчугах плыли к нашему берегу, зажав в зубах свои мечи.

Но тут наши саксонские лучники начали расстреливать плывущих – и выглядело это жутковато, когда длинная стрела, выпущенная из шестифутового лука, попав в глаз, пробивает голову человека насквозь, выходя из затылка…

Даны почти сразу поняли, что наши стрелки работают на дистанции, чуть ли не вдвое превышающей возможности обычного скандинавского лука. Некоторые пытались нырять и плыть под водой, но в доспехах такое провернуть сложно даже для викинга…

В результате даны, намеревающиеся доплыть до нашего берега и вступить с нами в бой, повернули направо, к скалам, об которые сердито бились волны прибоя. Рискованное предприятие, но все-таки остаться в живых, не разбившись об камни и взобравшись наверх по почти отвесному берегу фьорда, было реальнее, чем выжить под меткими стрелами саксов…

Но это еще была не победа, так как оставался третий драккар, уже протиснувшийся слева между скалой и нашим подводным забором и направлявшийся прямиком к нашему причалу.

– Быстрее, Ульв! – закричала я, уже понимая, что не успеет одноглазый викинг вместе со своими помощниками развернуть камнемет, чтобы встретить приближающегося врага вторым горшком, по самое горлышко заполненным огненной смертью…

И Ульв меня понял!

Ибо сейчас мое «Быстрее!» было уже не про камнемет!

Высадка данов на наш причал, можно сказать, была делом решенным. Подводный забор они проскочили, а пламенный подарок из камнемета мы им отправить уже не могли: драккар вошел в «мертвую зону», и даже если б мы выбили все передние подпорки из-под нашего убойного механизма, все равно огненный заряд пролетел бы над датским кораблем, нос которого венчал деревянный дракон с зубастой раззявленной пастью.

…Между тем беглецы с причалившего кораблика уже закончили высадку. С двадцативесельной лодки на берег сошли два десятка данов, которые несли с собой раненых и убитых. И тех и других было примерно столько же, и я оценила самопожертвование беглецов, которые не оставили на палубе даже трупы своих товарищей.

Мелькнула у меня мысль, что, может, они таким образом просто спины себе прикрывают от стрел, что летели с преследующего драккара? Но я ее тут же отмела. Прикрыться можно было и щитами. Однако щиты они повесили на спины тем, кого тащили на себе, независимо, жив был воин или мертв. У одного такого из головы торчал обломок копья, пробивший череп насквозь. Ясно же, что труп. Однако здоровенного мертвеца тащил на себе впереди всех молодой светловолосый парень в кожаной броне, побледневший от напряжения, но все равно не бросивший свою ношу.

– Открыть ворота! – крикнула я, после чего Рауд, стоявший рядом со мной, неодобрительно покачал головой.

– Ты не думаешь, дроттнинг, что это уловка данов? Мы отопрем ворота, а они начнут бойню внутри крепости. А затем и вон те подоспеют, что собираются причаливать к нашему берегу.

– Все возможно, – кивнула я. – Но думаю, что Кемп со своими парнями успеют перестрелять тех, кто попытается начать резню в Скагерраке. А для тех, кто готовится к высадке, у нас приготовлен сюрприз.

Ворота, обращенные к морю, я специально приказала сделать на возвышенности. И лестницу с пятьюдесятью деревянными ступеньками к ним построить от причала до порога ворот, снабдив ее надежными перилами. Причем Айварс, старший над строителями, недоумевал, зачем я столько внимания уделяю этим ступенькам, заставляя рабочих делать их ровными и гладкими. Но в данном случае со мной «и так сойдет» не прокатило – лестницу сделали такой, как я сказала. И теперь Ульв с Альриком катили к воротам здоровенную бочку.

– Быстрее! – ревел Ульв данам, которые втягивались в раскрытые ворота. – Что вы тащитесь как драугры? Шевелите ногами, если хотите жить!

Я невольно усмехнулась, хотя ситуация была невеселой. Но бледные даны, измученные погоней и транспортировкой своих товарищей, и правда смахивали на драугров – известных мне по одной компьютерной игре скандинавских зомби, которые передвигались, еле переставляя ноги. Правда, я тут же себя одернула. Нашла время потешаться над людьми, которым и без того несладко. Хорошо еще, что мою дурацкую ухмылку никто не заметил. Но, надо отдать должное Ульву, даны и вправду стали двигаться пошустрее.

– Раненых и убитых складывайте возле южной стены, – распорядился Тормод – и беглецы послушно направились туда, куда старик указал им своим посохом. Ну да, они должны нас понимать. В моем мире норвежский и датский языки очень похожи – есть различие в произношении, датчане «проглатывают» некоторые звуки, но в целом жители этих двух стран вполне понимают друг друга. Похоже, в девятом веке все было то же самое. Что и неудивительно, когда между двумя странами пролегает водная преграда всего в сотню километров, и при этом то норвежцы плывут с набегом в Данию, то даны плывут с тем же в Норвегию. М-да, во все времена любили мужчины повоевать, помериться силой, выяснить, кто круче…

– Благодарю тебя, добрый господин! – с заметным акцентом громко проговорил светловолосый парень в кожаной броне, сложив свою окровавленную ношу возле забора из кольев.

Я с вышки увидела, как немного разгладилось суровое лицо Тормода.

– Потом пообщаемся, парень, – буркнул он. – Если выживем, конечно.

Тем временем все беглецы втянулись внутрь крепости, а на причал с драккара, развернувшегося бортом к берегу, полетели веревки с крючьями-«кошками» на концах. Осталось лишь притянуть корабль к причалу, и с него на берег посыплются здоровенные воины в доспехах, которые, прикрываясь большими щитами от стрел и метательных копий, ринутся на штурм нашей крепости…

Но Ульв с Альриком уже выкатили за ворота огромную бочку и развернули ее днищем к лестнице…

– Рано! – крикнула я.

Между тем на причал одновременно спрыгнули два воина. Оба здоровенные, рослые, в кольчугах-хаубергах, шлемах с масками и с боевыми топорами в руках. При этом один из них, спрыгнув, присел на правую ногу, словно стараясь ее поберечь, не растревожить в ней боль, которая унялась уже, но могла проснуться при неосторожном движении.

Следом за этими двумя викингами на пирс с палубы корабля посыпались и другие воины, также закованные в недешевую броню. Эх, не в тот драккар я дала команду стрелять из камнемета! На тех кораблях, что вышли из строя, были в основном воины в кожаных доспехах. А на этом, похоже, собралась элита – тяжеловооруженные бойцы, кольчуги которых изнутри заметно распирало тренированными мышцами…

Но сделанного не воротишь, так что придется нам отражать высадку средневекового датского спецназа.

И медлить больше было нельзя!

– Ульв, давай! – заорала я так, что от собственного вопля у меня самой аж заложило уши – и, небось, в своей Вальгалле вздрогнули от неожиданности Один с Ньёрдом, наверняка наблюдающие за ходом нашей битвы.

И Ульв дал!

Обухом топора, со всей силы по дну бочки! Так, что оно треснуло пополам, развалилось на две части – и его вынесло наружу желтой волной топленого китового жира, плеснувшей на ступеньки лестницы!

Даны, как раз начавшие бежать по ней вверх, заскользили подошвами сапог, словно по льду, и один за другим начали падать, роняя оружие, и по-звериному рыча от бессилия. Один из них поскользнулся, упал со ступеньки влево, на землю – и провалился в замаскированную волчью яму, из которой немедленно раздался душераздирающий крик. Видимо, какой-то из шести остро заточенных кольев, вбитых в дно ямы, что-то ему пропорол. Незавидная участь, конечно, – а что делать? Нефиг лезть на чужую землю, и не придется потом, обливаясь кровью, стаскивать себя с заточенной деревяшки.

Китовый жир растекся примерно по четверти площади причала, фактически отрезав данам легкий и простой путь к воротам крепости.

И они это быстро поняли!

– Кошки на стены! – заорал хромой предводитель.

– Больно у него голос знакомый, – пробормотал Рауд, доставая из колчана очередную стрелу. Пока даны пытались штурмовать лестницу, и саксы Кемпа, и наши лучники методично всаживали во врагов стрелу за стрелой. Откровенно говоря, норвежские луки были слабоваты против кольчуг-хаубергов – нанести урон получалось, лишь если стрела попадала в сочленение доспехов или в смотровую щель стальной маски шлема.

А вот у саксов все выходило интереснее!

Длинные стрелы огромных шестифутовых луков довольно часто разрывали звенья кольчуг своими бронебойными наконечниками и порой чуть не по самое оперение вонзались в тела штурмующих.

Но, к сожалению, их было слишком много…

Трехзубые крюки-«кошки» с привязанными к ним веревками взлетели вверх, зацепились за стены нашего забора, и даны полезли было наверх…

Правда, не у всех это получилось, так как бревна забора я тоже велела обильно смазать китовым жиром. Потому взбежать по ним в манере северян, перебирая веревки руками, не вышло даже в сапогах с подметками из акульей кожи. И со стороны это выглядело даже забавно, когда викинги с мечами в зубах, рыча и брызгая пеной изо рта, бросались на стены – и, поскользнувшись, с размаху шмякались об них, словно мешки с навозом, рассекая себе щеки лезвиями собственных мечей.

– Теперь некоторые из них будут улыбаться вечно. Если, конечно, выживут, – усмехнулся Рауд, отпуская натянутую тетиву своего лука. И выстрел не пропал зря! Дану, что болтался на стене ближе всего к нашей башне, стрела Рауда угодила точно между нижним краем шлема и высоким воротником хауберга, пробив шею насквозь. Отпустив веревку, дан покатился вниз по склону, хрипя и плюясь кровью из разорванной трахеи…

– Назад!!! – проревел хромой предводитель. – К драккару!

– Отступают? – широко улыбнулся Кемп.

– Вряд ли, – покачала я головой. – Не для того они плыли через море, чтобы бежать с поля битвы, покрыв себя позором. Если под этим шлемом скрывается тот, о ком я думаю, то он скорее вскроет себе горло, нежели повернет назад.

И, к сожалению, я не ошиблась!

Отойдя на относительно безопасное расстояние, предводитель данов снял с себя шлем – и все, кто был на стенах, кроме сакских лучников, глухо заворчали, словно рассерженные медведи, потревоженные в берлоге. Потому что даже если на таком расстоянии рассмотреть лицо, может, и непросто, то прикрывающую пустую глазницу черную повязку было видно достаточно хорошо.

– Думаешь, что ты самая умная и удачливая, королева скалистого берега? – проорал Сигурд, виски которого теперь были гладко выбриты по моде данов, а волосы туго собраны в длинный хвост. – Поверь, ты ошибаешься! Найдутся люди и поумнее тебя. А вот с удачей своей сегодня можешь попрощаться!

И, раскрыв рот, разразился жутким, нечеловеческим хохотом.

Стоявший рядом с Сигурдом здоровяк тоже снял шлем, и я совершенно не удивилась, рассмотрев густую черную бороду и шевелюру того же цвета, рассыпавшуюся по наплечникам хауберга. Болли ненавидел меня не меньше брата, и, конечно же, последовал за ним, чтобы уничтожить свое родное поселение.

Но я, в общем-то, и не питала особых иллюзий по поводу этих подонков. А вот то, что они делали, меня не на шутку встревожило. Ибо Сигурд неторопливо начал развязывать мешочек, висящий у него на поясе – и я поняла, что он задумал…

– Ты не сделаешь этого! – закричала я. – Это твой дом! Ты здесь родился, Сигурд, и ты, Болли, тоже! Помните – Один не любит тех, кто предает свою родину, и мстит им жестоко!

Сигурд расхохотался.

– Ты грозишь мне гневом Одина, ведьма? Насколько я знаю, именно он первым велел сжечь черную колдунью-сейдкону, которая насылала на людей проклятия и болезни. Так что сейчас я оказываю большую милость тем своим соплеменникам, чьи мысли и души ты украла. Очищенные огнем, они вознесутся в Вальгаллу, а не будут бродить живыми мертвецами среди ледяных глыб Хельхейма, коря себя за то, что поддались твоим гнусным чарам!

С этими словами он с силой ударил стальным бруском по кремню, который извлек из своего мешочка. Пучок искр сыпанул на факел, который услужливо подставил Болли, – и на деревяшке, обмотанной просмоленной тряпкой, заплясали язычки пламени.

В сторону предателей с нашей стены полетели стрелы, но отступившие к драккару даны ловко прикрыли щитами и себя, и своих предводителей. А потом над стеной щитов, вращаясь в воздухе, пролетел факел – и упал прямо у подножия лестницы, обильно политой китовым жиром…

Признаться, я растерялась…

В Средневековье не принято было идти в дальний поход, преодолевая множество опасностей, которые таит в себе открытое море, для того, чтобы просто сжечь чье-то поселение. Ведь в сгоревших домах просто нечем поживиться! Для любого предводителя грабительского похода схема «пришли-сожгли-ушли» стала бы неслабым репутационным ударом среди своих же подчиненных. Спрашивается, чего ради силы и время тратили? Посмотреть на языки пламени и развернуться обратно?

Но у Сигурда с Болли была иная мотивация и другие планы. Они наверняка подговорили данов на этот поход, суля им несметные богатства Скагеррака – но двигало братьями лишь чувство мести. Самолюбие, которое посмела уязвить девчонка, опозорившая обоих викингов. И смыть тот позор, по их мнению, можно было только кровью. Ну, или, как вариант, спалить его в родном поселении вместе со мной…

Я слышала возмущенный ропот данов, недовольных попыткой своего командира сжечь их законную добычу, – однако, как говорится, дело было сделано. Еще несколько мгновений, пламя факела, лежавшего совсем рядом с лестницей, коснется маслянистой лужи – и запылают и лестница, и забор, и вышка, на которой я стояла, и следом вся наша община…

Кажется, от увиденного впали в ступор все…

Но мне это только показалось!

Внезапно в открытые ворота крепости, которые мы еще не успели запереть, метнулся тот белобрысый дан, за лодкой которого гнались его соплеменники. Он ловко вскочил верхом на перила, по ним в своих кожаных штанах со скоростью стрелы соскользнул вниз, после чего, скинув с плеч плотный шерстяной плащ, накрыл им горящий факел!

Разумеется, в него полетели стрелы данов, но лучники на драккаре были так себе. Блондин ловко поймал рукой одну из стрел, рассмеялся, легко сломал ее и бросил на землю. После чего выхватил меч и закричал:

– Эй, ты, одноглазый! Только трус приходит с другого берега моря, чтобы повоевать с женщиной и ради мести сжечь дом, в котором вырос. Вылезай из-за чужих щитов, за которыми прячешься, и пусть боги отдадут победу достойному!

Это был вызов на хольмганг…

Конечно, Сигурд мог его проигнорировать и дать команду продолжать бой – похоже, он успел завоевать среди данов приличный авторитет… который в таком случае непременно б пошатнулся. Что норвежцы, что даны были викингами со схожими обычаями, и отказ от вызова на хольмганг восприняли бы как трусость.

К тому же сейчас и мы, и наши противники находились в патовой ситуации: случись бойня, непонятно, кто бы выиграл – даны в отличных кольчугах-хаубергах или же мы. Теперь, после того, как два драккара захватчиков вышли из строя, мы располагали некоторым численным преимуществом в воинах – но в битве вряд ли у нас получилось бы победить, ибо с кольчужными доспехами у нас было сильно хуже…

Но и даны теперь не были заинтересованы в битве. Даже если б они победили, хватит ли у них людей, чтобы сесть на весла последнего оставшегося драккара и вернуться обратно? Сотня с лишним километров водной глади, разделяющая Данию и Норвегию, это в мое время не расстояние. А в девятом веке для того, чтобы его преодолеть на парусно-гребном судне, была нужна полноценная команда мореходов. Живых, здоровых и не израненных.

Все это поняли и Сигурд с Болли. Я видела, как братья переглянулись – и, видимо, увидев в глазах Болли то же, о чем я только что подумала, Сигурд проорал:

– Согласен! Пусть боги решат, кто прав – мы или вы, жалкие защитники грязной ведьмы!

Он вышел из-за стены щитов, которая постепенно распадалась за ненадобностью: по скандинавским обычаям, если два викинга из противоборствующих кланов договорились о Суде богов, все боевые действия останавливались до его исхода.

Я затаила дыхание…

Конечно, если Сигурд победит блондина, это не значит, что мы сдадимся. Но, согласно поверьям викингов, из такой победы следовало, что боги не на нашей стороне. И в этом случае боевой дух воинов Скагеррака получит существенный минус – а у данов с этим параметром станет намного лучше. И тогда можно не сомневаться, кто одержит верх в предстоящем бою…

Признаться, на блондина я бы не поставила. Да, судя по тому, как шустро он соскользнул по перилам и потушил факел, ловкости ему было не занимать. Но по сравнению с Сигурдом выглядел он довольно скромно.

Одноглазый викинг был просто громилой! А блондин… Да, несомненно, он был крепкого телосложения. Но до Сигурда, с виду похожего на гору перекачанных мышц, ему было далеко…

Впрочем, было дело, и я справилась в этим амбалом – но тогда явно сработал эффект неожиданности. Не думал Сигурд, что я вообще умею обращаться с мечом, за что и поплатился. Сейчас же он был полностью готов к серьезному бою – что и продемонстрировал, выйдя из-за стены щитов с двумя мечами, которыми быстро провернул красивую «восьмерку», аж воздух загудел, рассекаемый остро заточенными лезвиями.

– Да свершится воля богов! – проревел он, бросаясь вперед.

– Да будет так! – неожиданно громко прокричал блондин – и вдруг опустил свой меч, воткнув кончик клинка в землю. И даже обе ладони положил на рукоять, словно, вызвав врага на Суд богов, вознамерился принести себя им в жертву…

Признаться, я испугалась.

Не столько за сумасшедшего блондина – ну решил он самоубиться об мечи Сигурда, так это его дело, – сколько за свою общину. Этот парень, которого мы спасли от данов, был не из наших, но формально сейчас он вышел на хольмганг из ворот нашей крепости. То есть, по местным законам, бился за Скагеррак. И если сейчас он погибнет, бонусы боевого духа закономерно увеличатся у данов – и катастрофически упадут у нас…

Между тем Сигурд приближался, замахнувшись сразу обеими руками – даже если блондин уклонится в сторону, какой-то из мечей его все равно достанет…

Но блондин не стал уклоняться.

Внезапно он сделал совершенно необычное, нетипичное, странное движение рукой, в результате которого меч оказался у него в ладони клинком со стороны мизинца… А потом блондин резко присел – и я увидела, как его меч вырвался у него из руки, блеснул на солнце короткой молнией… и, пробив пустую глазницу Сигурда, на два пальца вышел из его затылка.

– Клянусь бородой Одина, он метнул свой меч! – выдохнул Рауд. – Невероятно!

Это и правда было невероятно… Но, тем не менее, только что произошло. Я слышала о методике безоборотного метания ножей, но чтобы кто-то метнул свой меч на манер копья – такого, по-моему, даже ни в каких легендах не упоминается…

Совершенно очевидно, что этот прием стал неожиданностью и для одноглазого викинга, который даже не успел понять, что произошло. Он еще бежал вперед, твердо уверенный в своей победе, – но вдруг споткнулся, упал лицом вниз, рукоять меча блондина ударилась об землю – и окровавленный клинок вышел из затылка Сигурда на всю оставшуюся длину…

На мгновение над берегом повисла тишина – лишь было слышно как волны недоверчиво шелестят под причалом, да потрескивает горящий драккар данов…

А потом тишину взорвал вопль Болли:

– Это не по правилам! Мерзавец схитрил и подло убил моего брата!

Я ожидала, что сейчас разъяренные даны вновь бросятся на штурм нашей крепости…

Но внезапно произошло неожиданное.

Один из данов швырнул на причал свой щит и громко произнес:

– В хольмганге люди ничего не решают. Это Суд богов! И если в этого бойца вселился хитроумный Локи, то твоему брату остается лишь посочувствовать, потому что боги сегодня были не на его стороне. И не на нашей. Обернись, черноволосый! Один наш драккар догорает, второй раскорячился среди волн, словно загарпуненный тюлень. Две трети наших уже погибло, и я не собираюсь умирать сегодня потому, что поверил сладким речам твоего брата о несметных богатствах Скагеррака…

Договорить у дана не получилось – кулак Болли врезался ему в зубы.

– Молчи, трус! – взревел черноволосый викинг. – Клянусь небом, я сделаю все…

А вот теперь доорать не вышло у него! Дан, стоявший позади Болли, нанес ему точный удар краем своего щита чуть пониже затылка – и брат Сигурда рухнул на причал, словно мешок с навозом.

Дан же, которому Болли заехал кулаком в зубы, сплюнул кровь, зло пнул ногой безвольное тело предателя и заорал:

– Эй, королева Скагеррака! Все мы видели сегодня, как тебя любят боги. Эти два куска медвежьего дерьма наврали нам, что ты ведьма, затмившая разум жителей этой общины, – но теперь я вижу, что люди с туманом в голове вместо мозгов не станут так драться. Я бросил свой щит в знак того, что больше не желаю воевать с твоей общиной, – но подниму его обратно, если ты скажешь, что намерена заковать нас в рабские цепи.

Это было предложением остановить битву. Но я пока не понимала, на каких условиях.

– Чего вы хотите? – крикнула я.

– Мы похороним павших на вашей земле, заберем раненых и уйдем обратно в Данию на своем драккаре, забрав все ценное, что не сгорело и не утонуло на двух других кораблях, – прокричал викинг. – Ну, что скажешь?

– По-моему, неплохое предложение, – пожал плечами Кемп. – У нас осталось слишком мало стрел, чтобы отбить еще одну атаку.

– А, по-моему, нет, – отозвалась я. – Несколько десятков вооруженных данов в отличных хаубергах пройдут на нашу землю, чтобы похоронить своих, а потом передумают быть хорошими и добрыми и устроят резню. Так что мы предложим им другое.

И прокричала в ответ:

– Ваших храбрых воинов мы похороним сами с почестями по обычаям нашей земли. Два ваших драккара, попавшие в ловушки, это наша законная добыча. Но мы не будем настаивать на вашей смерти. Забирайте своих раненых, оставьте на причале убитых и уплывайте домой. Но прежде дайте клятву именем всех богов Вальгаллы, что больше никогда не пойдете в вик на Скагеррак!

Даны принялись совещаться.

– Не согласятся, – тихо проговорил Рауд. – Трюм того драккара, чье днище пробили подводные колья, гружен добычей по самую изнанку палубы – иначе б он так глубоко не сел на них. Жадность данов безгранична…

– Может, и так, – кивнула я. – Только жадные люди больше всего дорожат своей жизнью и готовы пожертвовать многим ради этого самого ценного для них достояния. К тому же они убедились, что боги на нашей стороне, и не много найдется смельчаков, готовых спорить с правителями Девяти Миров.

«Спор…» – прошелестела в моей голове мысль-воспоминание… Словно кто-то очень далеко вновь произнес это слово, при этом довольно усмехнувшись в густые седые усы…

– Мы посовещались и приняли решение, – прокричал дан. – Сегодня боги на вашей стороне, и сейчас они говорят голосом вашей королевы. А мы не настолько безумны, чтобы вступать в спор с ними. Мы уходим, дроттнинг Скагеррака. И привезем к себе домой легенду о женщине, которая смогла отстоять свой берег во время набега лучших воинов Дании.

– Да будет так! – прокричала я. – Предателя Болли можете забрать с собой!

– Ну уж нет, – зло прорычал дан. – Эта отрыжка кашалота приплыла с вашего берега и принесла с собой одни беды для нас. И больше его нога не ступит на палубу нашего драккара!

– Хорошо, – скрепя сердце согласилась я. – Тогда его будут судить члены нашей общины.

У меня не было ни малейшего повода для сочувствия к предателю. Но я понимала: если даны согласились бы забрать его с собой, то просто перерезали б ему горло на выходе из фьорда и сбросили за борт. Легкая смерть для того, кто принес им поражение в битве. Здесь же Болли на легкий уход в Хельхейм рассчитывать не приходилось.

И я оказалась права.

– Прости, дроттнинг, но предателя будет судить община, – проговорил Рауд. – Таков закон.

– Я знаю, – вздохнула я…

Бывают ситуации, когда даже королева бессильна перед волей своего народа. Но я хотя бы попыталась…

Я видела, как Болли, без сознания валяющемуся на причале, сами даны связали руки и ноги. После чего собрали раненых, в сторонке сложили убитых – и начали подниматься на свой драккар…

Но на судно взошли не все.

Один из данов, тот, что отказался забрать с собой предателя, и его товарищ, такой же мощный и широкоплечий, в нерешительности топтались на причале. Наконец первый повернулся в нашу сторону и проорал:

– Дроттнинг Скагеррака! А тебе, случайно, не нужны сильные воины, готовые принести присягу верности твоему народу? Мы с братом видели сегодня, насколько тебе благоволят боги Вальгаллы, – а вот нам как-то не везет в последнее время. Если ты согласишься, мы бы с радостью стали частью твоей общины.

– Не нравится мне это, – покачал головой Рауд.

В ответ я кивнула в сторону Кемпа.

– Этот парень сегодня сражался с нами наравне, хотя совсем недавно тоже не был членом общины. И если враг осознал, что был неправ, и готов стать другом, может, имеет смысл дать ему шанс?

– Здесь я поддержу тебя, королева, – поднимаясь по лестнице, проговорил блондин, спасший нашу общину от пожара. – И буду просить тебя о том же. Дома мне и моим людям больше нет места, потому мы готовы предложить тебе свои щиты и мечи.

Это была стандартная формула просьбы о вассальной зависимости для всех народов Скандинавии. Из воспоминаний Лагерты я знала, что нередко бывало, когда побежденные викинги просили принять их в войско победителей. И их часто принимали, ибо если человек клялся в верности именем общих богов, то это означало, что в случае предательства, какие бы подвиги он ни совершил до этого, Один после смерти однозначно отправит его в Хельхейм. А пролететь на том свете мимо Вальгаллы для викинга было намного страшнее самой гибели.

– У нас мало людей, – сказал Тормод, тоже поднимаясь на площадку вышки, которая превратилась в место совещания. – И я за то, чтобы принять клятву верности от всех данов, которые готовы ее принести. Все они видели, насколько благосклонен Один к нашей королеве, и каждому известно, что хороший правитель всегда готов поделиться удачей со своими подданными. Так что я готов им поверить – но при этом буду за ними присматривать.

– Да будет так, – кивнула я. И прокричала: – Мой народ готов принять от вас клятву верности, если вы готовы ее принести!

– Благодарим, королева! – воскликнули оба дана – и направились к воротам нашей крепости, которые во время битвы так никто и не удосужился закрыть. Что, впрочем, было объяснимо: подняться по лестнице, залитой китовым жиром, было не так-то просто.

– Я бы ничего не имел против, если б они сейчас оба поскользнулись на ступеньках и расшибли себе головы, – проворчал Рауд себе под нос. Потом окинул взглядом блондина и произнес: – Хоть я и не люблю данов, но ты сегодня со своим плащом оказался очень кстати. Прямо скажем, лихо ты в своих кожаных штанах прокатился по перилам! Клянусь небесами, я бы так не смог – да под моей тушей, думаю, они б сломались, и вместо подвига я бы наловил полную задницу заноз. Кстати о плаще. Примерь. Ты телосложением похудее меня будешь, тебе он нужнее, чтобы не мерзнуть.

С этими словами рыжий викинг скинул со своих плеч дорогой красный плащ и протянул блондину.

Тот от подарка отказываться не стал, накинул на плечи – и улыбнулся.

– Благодарю.

– Тебе спасибо, что мы тут не сгорели к йотунам, – осклабился викинг. И, протянув руку, добавил:

– Кстати, меня зовут Рауд. А тебя?

– Рагнар, – произнес блондин, пожимая ладонь викинга, размером похожую на саперную лопату.

– Ну что ж, дан, добро пожаловать в Скагеррак, – хмыкнул Рауд. – Надеюсь, ты не обидишься, если в память о твоем подвиге мы будем звать тебя Рагнар Кожаные Штаны?

Блондин ухмыльнулся.

– Ну, если в память о подвиге, то я согласен.

Я тогда вздохнула – а выдохнуть-то и забыла, совершенно другими глазами посмотрев на молодого парня, которого сегодня принесли к нам судьба, ветер и море.

История знала только одного человека с таким именем и прозвищем – и сейчас он стоял рядом со мной, улыбаясь и болтая со своим новым товарищем. Когда осознаешь такое, сердце начинает колотиться чаще…

Но потом приходит понимание, что во все времена люди – это просто люди, такие же как ты и тысячи, миллионы других. Да, некоторым удается навечно вырезать свои имена на коре Мирового древа, но от этого они не становятся небожителями. И стоя рядом с исторической личностью, которая пока еще никак особенно себя не проявила, совершенно не обязательно хлопать глазами и заранее млеть от осознания, что ты сейчас запросто можешь до нее дотронуться. К тому же не исключено, что все это просто совпадение. Как знать, может, в истории Скандинавии были десятки Рагнаров, носящих это распространенное имя с кожаными штанами впридачу, но история сохранила имя лишь одного из них.

Потому я просто выдохнула и повторила вслед за Раудом:

– Ну что ж, Рагнар Кожаные Штаны, добро пожаловать в Скагеррак.

Драккар данов удалялся, и через некоторое время превратился в едва различимую точку возле выхода из фьорда в открытое море. Ветер с берега был попутный для побежденных и словно подгонял их, мол, выметайтесь поскорее отсюда и не вздумайте возвращаться обратно!

И тогда все мы, наконец, облегченно выдохнули…

– Крутой был спор! – расхохотался Рауд. – И даны сегодня неслабо в нем проспорили! У нас почти нет потерь, а они оставили возле наших скал две трети своего войска.

«Спор…» – прошелестел у меня в голове чужой, не человеческий голос… Не было ли знаком богов то, что сейчас произнес рыжебородый викинг? Как теперь узнать, прошла я Великое Испытание и Лагерта теперь свободна, или же могущественные правители Вальгаллы сегодня только разогревались, чтобы и дальше продолжить подбрасывать мне мелкие и крупные пакости, наблюдая, как я буду из них выкручиваться?

Впрочем, узнать это мне все равно сейчас никак не получится. А забот у нас и без этого нынче выше крыши, только успевай разгребать…

– Один драккар данов наполовину затонул, но подводные колья не дают ему опуститься на дно, – проговорила я. – Нужно выяснить, можно ли его разгрузить и отремонтировать.

– Да и со вторым не все так плохо, – заметил Рауд. – Мачта и парус на нем, конечно, сгорели, но палуба у корабля толстая, и борта, я смотрю, целы. К тому же он сел на мель и затонет, только если мы промедлим до прилива.

– Значит, надо поторопиться, – сказала я.

…До наступления темноты все члены общины работали как проклятые. На лодках разгружали трофейные драккары, набитые дорогими тканями, бронзовой и серебряной посудой, пряностями и восточными сладостями. Братья-даны по имени Пиан и Хун, перешедшие на нашу сторону, сказали, что по пути сюда они вместе с командой ограбили большое торговое судно сарацин, оказавшихся не в том месте и не в то время, а потом увидели лодку беглого конунга, за голову которого новая королева данов пообещала полный шлем золотых монет. И решив, что сегодня норны сплели для них нить удачи из многих сверкающих нитей, ринулись за ним в погоню. Но жестоко ошиблись…

Я не стала выяснять подробности – не до того было. Время рассказов придет позже, а сейчас требовалось переделать еще кучу дел…

В результате до вечера мы разгрузили трофейные драккары, после чего даже сняли облегченные корабли – один с подводных кольев, второй с мели – и вытащили их на берег. Рауд не ошибся: оба судна оказались ремонтопригодными, так что через месяц-другой у нас будут два вполне боеспособных корабля.

Теперь настало время позаботиться о мертвых врагах, которым я обещала достойное погребение.

И о живом предателе тоже…

Связанный Болли так и валялся на причале, злобно сверкая глазами и ожидая своей участи. Признаться, я была за то, чтобы мои люди его быстро прирезали и скормили акулам, которые, почуяв кровь в воде, там и тут рассекали волны фьорда своими плавниками.

Но люди решили иначе…

– Болли раньше пытался убить нашу королеву, – провозгласил Рауд. – И я уже говорил, что за это по закону положен «красный орел». Но тогда дроттнинг его пощадила, позволив уйти. Сегодня он вернулся, чтобы уничтожить нашу общину. Жаль, что предателя нельзя казнить дважды, но одну казнь он точно заслужил.

– Да будет так! – стукнув посохом о причал, сурово проговорил Тормод.

– Да будет так! – эхом как один отозвались люди общины.

Все, кроме меня.

Я ничего не стала говорить. Просто отвернулась и ушла, зная, что сейчас произойдет. И смотреть на это мне не хотелось совершенно…

А потом я услышала душераздирающий крик Болли и лишь закусила губу… К сожалению, умирать предателю придется долго. Но, если честно, он точно заслужил, пожалуй, самую страшную смерть на свете, которую мог придумать человеческий разум. И сейчас там, на причале, в полной мере расплачивался за то, что сделал…

…Я присела на скамью возле длинного дома.

Ночь обещала быть долгой и бессонной. После того, как закончится кошмар, происходящий на берегу, нужно будет выделить одну из наших больших рыбацких лодок, погрузить на нее мертвых данов, а также достаточное количество дров, политых нефтью и китовым жиром, столкнуть лодку на воду и поджечь горящими стрелами. Так в Норвегии девятого века хоронили героев, и, откровенно говоря, даны не были достойны таких похорон. Но я обещала, что так будет. И я сдержу свое слово…

– Размышляешь?

Я подняла голову.

Возле меня стоял Рагнар, который сегодня обзавелся забавным прозвищем Кожаные Штаны, – и я теперь точно знала, какое происшествие было тому причиной.

– Размышляю, – кивнула я.

– Можно мне присесть?

– Присаживайся, – пожала я плечами. – Лавка общая, так что разрешения можно не спрашивать.

Блондин сел рядом.

Интересно…

Даны назвали его конунгом. Не молод ли он для такого высокого звания? Хотя, если объективно, я в теле Лагерты, по идее, тоже недавно вышла из подросткового возраста, однако ни у кого из членов моей общины и в мыслях не было оспорить мой титул королевы этого скалистого берега.

– Я хотел спросить: тот лучник, что выстрелом показал путь моей лодке, выбрал стрелу по твоему приказу? – поинтересовался Рагнар.

Странный вопрос… Похоже, заданный, чтобы скрасить неловкую паузу.

Но я ответила:

– Да, по моему.

– Но как ты узнала?

– Что именно? – не поняла я.

– Стрела с лебедиными перьями! Я сразу понял, что это сигнал для меня, ведь лебедь – это национальная птица Дании, моей родины! – воскликнул Рагнар.

– Надо же, – удивилась я. – Не знала. Я просто указала на стрелу, которую легче заметить.

– Ничего не случается просто так, особенно с людьми, которых выбрали боги, – очень серьезно произнес молодой викинг. – И мы с тобой точно из таких людей!

– Может, и так, – не стала спорить я. Поживешь тут еще немного и реально начнешь верить в то, что любое совпадение не случайность, а воля жителей небесной Вальгаллы. – Кстати, а что это за новая королева данов такая, из-за которой, как я поняла, тебе пришлось бежать из родной страны?

Рагнар помрачнел лицом.

– Она появилась у нас недавно, – глухо проговорил он. – Женщина-воин, которая забрала власть в Дании так же легко, как орлица в полете выхватывает рыбу из воды. Она не щадит никого на пути к своей цели – и мне, датскому конунгу, пришлось бежать с родной земли, так как по ее приказу были убиты почти все мои сподвижники. И имя у этой ведьмы подходящее…

– И как же ее зовут? – поинтересовалась я.

– Ее зовут Хель, – ответил Рагнар.

Наконец этот безумно длинный день закончился.

Ночь опустилась на Скагеррак.

Замолкли чайки, с криками летающие над местом недавней битвы.

Уснули люди, уставшие как от тяжелой и жуткой работы, так и от безудержной радости победы, которая тоже изматывает…

Но мне не спалось…

Сейчас я стояла на берегу моря. Слушала, как волны о чем-то перешептываются между собой, чувствовала, как шаловливый ветер играет моими волосами, одновременно лаская мое лицо невидимыми прохладными пальцами…

И думала…

О том, завершен ли спор между богами Вальгаллы и получит ли наконец Лагерта освобождение от своей жуткой посмертной участи?

Вернутся ли даны, чтобы, несмотря на свое обещание не возвращаться сюда, все-таки попытаться взять реванш за проигранную битву?

Кто такая эта Хель, которая так легко взяла власть над Данией?

И что принесет мне и моим людям завтрашний день?

На эти вопросы у меня не было ответов. Потому мне оставалось лишь смотреть вдаль на далекий горизонт и ночные облака, подсвеченные огромной луной.

Смотреть.

Дышать свежим воздухом, насыщенным соленой водяной пылью.

И надеяться на то, что со мной и людьми, которые назвали меня своей королевой, все будет хорошо…

От души благодарю замечательных писателей Дмитрия Силлова и Полину Ром за неоценимую поддержку и полезные советы, полученные от них в процессе написания этой книги.

Потолок был бескрайним, словно небо, усыпанное звездами.

А может он и был небом?

Только не тем, каким его видят люди...

Порой по нему проносились огромные всадники на гигантских конях, словно сотканные из миллионов астероидов.

Проползали бесформенные чудовища, контурами своих тел напоминающие галактики.

С огромной скоростью пролетали кометы, хвосты которых были слишком явно похожи на сверкающие мечи...

Космос, раскинувшийся над моей головой, был наполнен жизнью, неведомой людям, которые живут на маленькой планете и постоянно ссорятся по надуманным поводам, пытаясь отнять друг у друга то, что им не принадлежит. Отсюда все наши споры, битвы и войны казались глупыми и незначительными, как беспорядочное движение бактерий в капле воды. Да и сама наша крохотная планета отсюда выглядела как крохотная капля, что чудом не высохла, находясь так близко от Солнца, похожего на объятый пламенем огромный щит Логи, бога неистового огня...

— Ты проспорил! — раздался над моей головой громоподобный голос, который мог принадлежать самому Космосу. — Моя валькирия с честью прошла Великое Испытание!

— Я так не думаю, О̀дин, — пророкотал второй голос, похожий на рев штормового прибоя, безуспешно пытающегося разбить прибрежные скалы. — Норны закончили плести лишь небольшой клочок земной Сети Судьбы твоей девы, и уже приступили к новому!

— Ах вот как! — оглушительно загремел голос О̀дина. — Ты обманул меня, Ньёрд, и за моей спиной договорился с норнами чтобы не признавать своё поражение!

— О каком поражении речь, предводитель асов?

Голос Ньёрда стал похож на шелест волн, успокаивающих мятущиеся души викингов, утонувших во время битвы.

— Ты же знаешь, что норны сами решают какие сети им плести и для кого. Твоя валькирия выжила в одной небольшой передряге, но это не значит, что Великое Испытание завершено. Неужто тебе самому не интересно что будет дальше? По-моему, за ней очень увлекательно наблюдать, чтобы развеять скуку. Признайся, ведь тебе тоже надоели эти вечные пиры и битвы героев-эйнхериев, которые сегодня погибают, а завтра вновь возрождаются к жизни. А тут мы с тобой видим нечто свежее и необычное. Признаться, мне очень понравилось, как она хитроумно разделалась с данами. Это не примитивная битва лоб в лоб, а настоящее искусство!

— Тут я с тобой согласен! — пророкотал Один уже с заметно меньшим гневом в голосе. — Это и правда было увлекательно.

Сейчас я не видела богов. Только небо, усыпанное звездами словно черный бархат сверкающими золотыми монетами. Это было поистине восхитительное зрелище — но радости я не чувствовала.

Только боль.

Чужую.

Ибо хоть и не моё тело сейчас рвали и царапали когти медведей и волков, но я каждой своей клеточкой чувствовала, как страдает та, кто по моей вине зависла между небесными чертогами Вальгаллы и ледяной пустыней Хельхейма. Думаю, она была бы уже не против вечно бродить по колено в снегу — лучше уж хоть как-то двигаться, чем неподвижно лежать, будучи накрытой живым одеялом из лап мертвых чудовищ, терзающих тебя без устали...

— Что ж, значит спор продолжается? — вкрадчиво проговорил Ньёрд.

— Будь по-твоему, хитрец! — расхохотался Один. — Рано или поздно ты проспоришь, ибо моя валькирия даже в человеческом теле остается небесной девой-воительницей!

— Вот и посмотрим не помешает ли ей это человеческое тело преодолеть новые Сети Судьбы, над которыми норны постарались на совесть...

Голоса богов отдалялись...

Космический ветер засвистел у меня в ушах, и капли-планеты потекли по моему лицу, словно обычные человеческие слезы, какие порой случаются у простых земных девушек, когда они не в силах помочь той, кто страдает по их вине...

Ощущение падения вниз прервалось, и вместо него пришло понимание, что это был лишь дурной сон, навеянный тяжелыми событиями вчерашнего дня. Но всё равно где-то в уголке просыпающегося сознания шевелилась мысль, что слишком уж реальным и последовательным было это сновидение, где я вновь посетила чертоги скандинавских богов, в очередной раз выслушивая их приговор себе и Лагерте. Простой девушке, чье тело я невольно заняла...

Конечно, можно было подключить логику двадцать первого века, и попытаться убедить себя, что это просто моя психика так лечит сама себя, пытаясь найти объяснение моему перемещению во времени и пространстве. Так мне было бы проще жить без груза ответственности за посмертную судьбу Лагерты.

Но когда я искала легких путей?

Не зря же наверно меня в моем времени коллеги по увлечению историческим фехтованием прозвали валькирией... А значит, вставай со своей лежанки, небесная дева, и встречай новый клубок Сетей Судьбы на свою голову, который ждет тебя вместе с еще одним днем твоей земной жизни...

В моей каморке теперь пахло не звериными шкурами и человеческим по̀том, а лесными травами, пучки которых я развесила по углам. Духоту длинного дома эти запахи не отменяли, но по факту пробуждения немного приподнимали настроение. Эх, еще б не эти тяжелые сны, от которых потом целый день ходишь как стукнутая пыльным мешком по голове, было бы совсем замечательно! Но тут уж никуда не деться — люди не могут управлять ни своими снами, ни своим Предназначением, порой переменчивым, словно ветер в бурю...

Когда я вышла из длинного дома, день был уже в разгаре.

Все жители Скагеррака занимались своими делами.

Люди Айварса-строителя работали топорами — нужно было достроить еще две сторожевые башни из восьми.

Лучники Кемпа трудились над своими длинными стрелами, собранными на поле боя — наконечники, затупившиеся о доспехи данов, требовали правки.

Остальные сортировали трофеи, которых было довольно много — мечи, копья, луки, кольчуги-хауберги, местами покрытые пятнами запекшейся крови... И, конечно, товары, снятые с трофейных драккаров! Даны по пути в Скагеррак ограбили торговое судно мавров, и теперь всё, что мы собрали с кораблей захватчиков, было нашей законной добычей!

— Неплохой улов, королева скалистого берега! — раздался веселый голос за моей спиной.

Я обернулась.

Это был дан.

Рагнар с шутливым прозвищем Кожаные штаны, которым его наградил наш Рауд...

Я до сих пор не могла отделаться от ощущения, что происходящее отдает какой-то нереальностью. Если со своим пребыванием в чужом теле и времени я уже как-то свыклась, то встреча с парнем, имеющим такое имя и прозвище, казалась чем-то фантастическим. Не верилось, что этот молодой блондин и есть тот самый легендарный конунг, имя которого будет известно людям и через двенадцать веков! Проще было думать, что это просто совпадение, и не заморачиваться по пустякам.

— Добыча и правда богатая, — согласилась я. — Но я бы предпочла, чтобы вчерашней битвы не было.

— Странная ты, — усмехнулся Рагнар. — Но, тем не менее, я хотел еще раз поблагодарить тебя за наше спасение.

Надо отметить, что улыбка у него была красивая. Открытая, располагающая, приятная...

— Хватит уже благодарностей, — отозвалась я, не в силах сдержать ответную улыбку.

Рагнар отвел взгляд, посмотрел на берег, поросший лесом, на скалы, уже припорошенные снегом...

Когда подсчет трофеев закончился, оказалось, что община Скагеррака стала богаче на три десятка скандинавских мечей и полторы дюжины франкских, которые викинги частенько брали в качестве трофеев с кораблей неосторожных купцов. Также нам достались два десятка хаубергов, почти не рваных, ибо стрелы не особенно сильно портят кольчуги, и примерно столько же кожаных нагрудников, хоть и пострадавших в битве, но ремонтопригодных...

В подробности я не вдавалась. Это Тормод вел строгий учет захваченного добра, вырезая руны ножом на гладко оструганных деревянных дощечках. Старик записывал каждый трофейный шлем, каждую стрелу — и, конечно, не обошел своим вниманием ткани, одежду и другое всевозможно барахло, которое люди Скагеррака извлекли из трюма одного из захваченных драккаров.

— Зачем тебе это, старик? — посмеивался Ульв, ковыряясь в камнемете — викинг решил его сделать поманевреннее, чтобы осадная машина поворачивалась быстрее, и на больший угол.

— Всякое добро учета требует! — наставительно заявил Тормод. И потише добавил: — Ходят тут всякие. Потом уйдут — того и гляди, половины трофеев не досчитаешься...

Понятно было, кого он имел в виду. Айварса с командой строителей, которые — надо отдать им должное — честно выполняли свою работу. Правда, не нравилось мне как они поглядывали на наши трофеи, хотя из них строителям пообещали выделить справедливую долю за участие в битве. При этом, как я поняла, пришлые викинги нам просто завидовали, ибо надвигалась зима, и далеко не каждое поселение могло похвастаться обилием глубоких ям-холодильников, доверху набитых китовым мясом и жиром.

В те времена еда была главным богатством людей, ведь приближение холодов грозило трудностями в охоте и рыболовстве. По скрипучему снегу даже на лыжах непросто охотиться на чуткую дичь, к тому же человека на белом снегу прекрасно видно издалека. Это в моем времени на охоту ходят с дальнобойными ружьями, снабженными оптикой. В средние века оружием добытчика были лук, копье, нож и мастерство — которых, тем не менее, зачастую не хватало для того, чтобы в поселении за зиму никто не умер от голода.

По воспоминаниям, оставшимся мне в наследство от Лагерты, я знала, что в мороз с рыбалкой и у нас в Скагерраке не очень. С наступлением холодов фьорд затягивало толстым слоем льда, и рыба уходила подальше от берега в открытое море, где в воде было больше пищи и кислорода. Так что осенью все народы Скандинавии были заняты масштабной заготовкой припасов, чтобы их хватило до наступления весны.

— Повезло тебе с китом, дроттнинг, — заметил как-то за вечерней трапезой Айварс, попивая из глиняной кружки теплый китовый жир, от одного запаха которого меня бы в моем времени капитально вырвало.

— Везёт — это когда шел и нашел, — заметил Рауд. — А когда добыл своим мечом — это не везение, а доблесть.

— Как не назови, а с этим китом вы точно продержитесь до весны, и запасов еще на все лето хватит, — отозвался Айварс, который за время работы в Скагерраке успел отъесть себе заметное брюшко. — Так-то я с командой не прочь у вас задержаться на зиму — поди, работа для нас найдется.

Его слова мне не понравились.

Башни были закончены, стены тоже, а чужие викинги, шатающиеся по поселению и оценивающе поглядывающие на наше добро, уже несколько напрягали. Нет, они не бездельничали, но их работу мы уже вполне могли бы делать и сами.

— Нет, Айварс, — покачала я головой. — Я наняла строителей для того, чтобы возвести вокруг Скагеррака крепостную стену с башнями. И вы отлично справились. А сейчас вас ждут дома жены и дети с добром, которое вы честно заработали. К тому же чтобы ваши семьи не голодали, мы дадим вам бочку китового жира сверх договора, а также вола и повозку для того, чтобы перевезти подарок. На весенней ярмарке увидимся — отдадите транспорт обратно.

Я улыбнулась, надеясь на ответную улыбку, но Айварс лишь недовольно поджал губы.

— Что ж, спасибо и на этом, дроттнинг Скагеррака. Повозку и быка мы, конечно, вернем, хотя если дарят от души, например, зерно, то мешок обратно не требуют.

После этих слов я поняла, что в своем решении не ошиблась. И хотела достойно ответить — но меня опередил Рагнар, который со своими данами довольно органично влился в жизнь общины, и ни за ним, ни за его людьми я пока серьезных промахов не замечала.

— Цена мешка невелика, Айварс, — произнес Рагнар. — А повозка и бык для иной семьи — это целое состояние. Но я хочу, чтобы у твоих людей о Скагерраке остались хорошие воспоминания, потому выкуплю у общины из своей доли добычи и быка, и повозку — пусть они станут для вас еще одним подарком от жителей нашей общины.

Это было благородно.

И безрассудно.

Стоимость всего имущества, что было у Рагнара, включая долю трофеев после битвы, примерно равнялась подарку, который он собирался преподнести строителям. Но светловолосый дан просто был таким человеком, который мог с улыбкой отдать всё, что у него было незнакомым людям, и при этом в бою метнуть противнику в глаз свой меч так, что тот, насквозь пробив череп, войдет в него по самую рукоять...

Как по мне, такой характер не мог не вызвать симпатию — да и внешне Рагнар был весьма видным парнем. И я не раз замечала за собой, что поглядываю на то, как он работает, тренируется с мечом, копьем, топором или луком, или же просто разговаривает с кем-то из общины, при этом красиво и открыто улыбаясь.

— Что ж, спасибо за подарки, — проговорил Айварс. Потом неторопливо отхлебнул из своей кружки, поставил ее на стол недопитой.

Неприятное осталось у меня впечатление от общения с Айварсом. Но я утешила себя мыслью, что завтра он и его люди покинут Скагеррак, а дальше жизнь пойдет своим чередом. Я распорядилась после ужина подсчитать доли добычи, а также жалованье, причитающееся пришлым викингам, и полностью рассчитаться с ними.

— Может, после этого пусть и уходят? — предложил Рауд.

— Нехорошо отправлять людей в ночь, — покачала я головой. — Они честно отработали, потому и мы не поступим с ними плохо. Завтра утром плотно накормим их завтраком, и пусть уходят домой.

— Как скажешь, дроттнинг, — кивнул Рауд.

...Деньги и товары считали допоздна, и вроде бы люди Айварса остались довольны. У каждого на поясе образовался увесистый кошель с серебром, вдобавок им досталось по внушительному мешку с разным добром, взятым с трофейных драккаров.

— Ну, теперь можно и на боковую, — зевнул в кулак лучник Кемп. За это время он успел в совершенстве отточить свой норвежский язык, и говорил уже практически как человек, родившийся в этих местах. Если не прислушиваться, то огрехов в речи и не заметишь. Аж завидно. Вот бы мне такую способность к изучению языков!

Насчет того, что уже давно пора спать, я была полностью согласна с Кемпом, да и остальные члены общины уже разбрелись по своим лежанкам в длинном доме. Решение о том, что строители должны уйти завтра, пришло спонтанно, и потому мы так припозднились. Сейчас же настало самое время поскорее заснуть, так как вставать в Скагерраке было принято с первыми лучами восходящего солнца.

Но мне не спалось...

В голове ворошились мысли на тему правильно ли я поступила. По идее, можно было привлечь команду Айварса к починке двух драккаров, но и Тормод, и Рауд, и Ульв были единодушно за то, что с корабельным ремонтом они справятся сами, и гораздо лучше.

— Пришлые строители в основном из Эресунна и Малого Бельта, — говорил Тормод. — Эти общины живут лесным промыслом, и рыбачат только в реках. Мы же всю жизнь прожили на берегу океана. Не спорю, крепостные стены и башни лесовики может и получше нас сложили. Но что касается корабельной обшивки, где нужно вырубать длинные и ровные доски, а после гнуть их водой и огнем — тут нам нет равных! Ну, может еще в Каттегате и Большом Бельте найдутся мастера. Но среди парней Айварса таких нет. Потому если их оставить, то нам придется всю зиму кормить толпу бесполезных ртов.

Я была с этими доводами согласна, но всё равно червячок сомнений слегка глодал мою душу. Казалось мне, что мы всё-таки не очень красиво поступили с рабочими...

Проворочавшись на лежанке какое-то время, я поднялась, накинула шубку, и вышла из длинного дома. Обычно ночные прогулки на свежем воздухе хорошо на меня действовали, когда сон не шел. Пройдешься вдоль крепостной стены до ближайшей башни, полюбуешься на крупные звезды, к величине которой я так и не смогла привыкнуть, представишь, как скандинавские боги наблюдают за тобой из глубин космоса, поежишься от такой мысли — и обратно в дом, под теплую медвежью шкуру, пропахшую лесными травами, пучки которых я развесила по всей своей каморке...

Маршрут был известный, но в этот раз я решила пройтись немного подальше, чтоб по возвращении уж точно уснуть как убитая от перенасыщения мозга слегка подмороженным кислородом — приближение зимы уже чувствовалось, и первого снега все мы ждали со дня на день.

Впереди послышался какой-то шорох...

Я остановилась.

Кто бы это мог быть?

Ночной патруль Скагеррака по темным углам не шарится. Лесная кошка, которых завезли в Норвегию викинги из земли скоттов? Или медведь пробрался на территорию общины? Ему-то перелезть через стену как нечего делать. Вот бы с кем точно не хотелось встретиться ночью один на один...

Правда, судя по движению факела сверху, на стене уже кто-то двинулся на шум, да и из темноты в глубине крепости слышались удары подошв о землю — похоже, ночной патруль всполошился...

Но тут в полосу лунного света вышли те мечники, что метнули копья — и у меня немного отлегло от сердца.

Это были не строители Айварса, как я сперва подумала, а те два дана, что примкнули к нам после битвы. Бывшие враги с звучными именами: Пиан, что по-датски означает «Медведь», и его брат Хун, что в переводе значило «Пёс».

— Это мы, дроттнинг, — проговорил Пиан. — Услышали возню, подошли.

— А потом разобрали что тебе говорил этот корабельный червь, и поняли, что нужно тебя спасать, — добавил Хун.

Корабельные черви со времен изобретения человеком первой лодки были для моряков объектом лютой ненависти. Эти моллюски, имеющие длинное червеобразное тело, питаются древесиной, и способны меньше чем за год превратить обшивку драккара в подобие пчелиных сот. Потому не было хуже оскорбления в Скандинавии, чем назвать человека «корабельным червем».

Хотела я сказать, что и сама бы себя прекрасно спасла — но язык не повернулся. Судя по лицам братьев, они были очень горды тем, что выручили свою королеву, и сейчас отнять у них радость победы мне показалось неудобно...

— Благодарю вас, достойные воины, — кивнула я.

А больше ничего сказать и не успела, так как к нам подбежал Рагнар с топором в руке, и со стены спустился дозорный с факелом и коротким копьем наготове.

— Я слышал, что ты вышла из дома, — проговорил Рагнар. — Хотел тебя проводить, но, как назло, в темноте потерял сапог. Пока нашел, пока обулся... Этот мерзавец не успел ничего сделать с тобой?

— Всё обошлось, — проговорила я. — Просто неприятно в очередной раз разочаровываться в людях.

— Айварс никогда нам не нравился, — заметил Пиан. — Дроттнинг, может ты разрешишь нам охранять тебя постоянно? Не хотелось бы, чтоб подобное повторилось.

— Посмотрим, — сказала я. — Всё решим утром. А пока нам нужно хорошо выспаться — завтра нас ждет трудный день.

...Тело Айварса даны положили возле стены, предварительно выдернув из него свои копья, после чего я отправилась в длинный дом и плотно заперла за собой дверь своей каморки. После чего улеглась на лежанку, положив рядом с собой Небесный меч и засапожный нож, отнятый у Айварса. При этом я сама себе дала мысленную клятву больше вообще нигде и никогда не расставаться с оружием. Даже в бане пусть рядом ножик лежит на всякий случай.

А еще я задумалась о том, что сумка с серебряными монетами, называемыми здесь «марками», просто валяется у меня под лежанкой. Кто захочет стащить казну общины — украдет без проблем. Просто в Скагерраке до недавнего времени не знали, что такое воровство, ибо любое имущество было коллективным, если только человек не отделялся от общины, решив жить отдельной семьей. Но сегодняшнее ночное происшествие явно наталкивало на мысль, что этот вопрос следует пересмотреть...

Но думать уже сил не было. Усталость взяла своё, и хоть я была уверена, что от пережитого стресса не смогу заснуть, меня срубило почти сразу, как только я улеглась на одну мягкую шкуру, накрывшись второй...

Ну а утром мы провожали строителей.

Те, хоть и не были ни в чем виноваты, прятали глаза, явно ожидая претензий с нашей стороны — а может и стрел от лучников Кемпа, выстроившихся на стене во всеоружии со своими длинными шестифутовыми луками.

Думаю, отдай я приказ, и строителей просто убили бы прямо здесь, во дворе — настолько мрачными взглядами смотрели на них члены моей общины...

Но, разумеется, такого приказа я не отдала. Просто сказала:

— Берите что заработали — и уходите.

На лицах строителей я увидела облегчение — они явно ждали другого. При этом один из них, осмелев, заикнулся:

— А подарок можно забрать?

Я хотела ответить что-то вроде «забирайте и проваливайте уже», но меня опередил Рагнар, как и многие викинги общины, опоясавшийся мечом, словно собрался на битву. Не излишняя предосторожность с учетом того, что строители были вооружены. Но наших воинов всё-таки было больше, и я надеялась, что до кровавого побоища дело не дойдет.

— Мое слово в силе, — проговорил Рагнар. — Я выкупил у общины для вас быка и телегу. Но теперь вам придется выбрать что вы на ней повезете — подаренную вам бочку китового жира, или же тело Айварса, который этой ночью пытался ограбить и убить нашу королеву.

Как только ворота Скагеррака закрылись за строителями, я объявила общий сбор и озвучила то, что меня беспокоило.

— Мне не нравится, что наше серебро хранится в сумке, которая валяется у меня под лежанкой.

Люди переглядывались, чесали в затылке. Для викинга завоевать трофей в бою было обычным делом. А вот попытка ограбления внутри общины стала для них неожиданностью.

— Нужно построить отдельный дом для дроттнинг, — проговорил Рагнар. — У нас в Дании конунги живут в укрепленных строениях отдельно от остальных. Это такие небольшие крепости внутри крепостей. Даже если враг прорвется через стены, конунг и его войско могут укрыться в этой внутренней крепости — и тогда появляется шанс отбиться. Ну и лишние люди там не шляются, только доверенные лица вождя. И казна там же хранится.

— А дан дело говорит, — заметил Рауд. — Живи наша дроттнинг в такой крепости, никому бы в голову не пришло попытаться ее ограбить. Поди вынеси деньги, если внутри за второй оградой будет куча доверенных людей королевы.

Я припомнила, что в древней Руси такие крепости внутри крепостей называли «детинцами», и смысл в них однозначно был. Эдакая цитадель последнего шанса, куда можно было отступить в случае, если основные стены удержать не удалось. Ну и, как верно заметил Рауд, сохранность казны в ней будет выше, чем у меня под лежанкой.

— Хорошая идея, — кивнула я. — Может и рано мы строителей отпустили.

— Сами справимся, — махнул рукой Ульв. — На такую крепость не нужны настолько громадные стволы деревьев, как для основной стены, так что сильно надрываться не придется. Лес сейчас заготовим, пока морозы не ударили, а за зиму не торопясь сложим укрепленный дом для нашей королевы.

— А с драккарами что? — поинтересовался юный Альрик.

Старый Тормод понюхал воздух, уже отчетливо пахнущий зимней свежестью.

— Боюсь, что их починить до морозов не успеем, — произнес он. — Да и не нужны они зимой. На берег вытащим и оставим до весны. В холода же не торопясь очистим днища драккаров от налипших ракушек, чтобы они не тормозили ход кораблей по воде, снимем сломанные доски, подгоним по размеру новый парус взамен сгоревшего. А как потеплеет, всё быстро отремонтируем.

— Получается, не зря наша дроттнинг купила паруса на ярмарке, — усмехнулся юный Альрик. — Как знала! А то Рауд всё сокрушался, мол, зачем их покупать, если у нас нет кораблей.

— Так кто ж знал-то, — развел руками рыжий Рауд. — Это теперь понятно — всё, что делает наша дроттнинг, не зря.

— То-то и оно, — усмехнулся Ульв. — Думаю, малую крепость надо построить не из-за серебра. Его мы если не наторгуем, то возьмем в набеге, дело наживное. А вот вторую такую королеву нам вовек не отыскать, потому ее поберечь надобно!

— Да ладно вам, захвалили, — с улыбкой отмахнулась я. — Но, как бы там ни было, внутренняя крепость нам нужна. Так что приступить к ее строительству можно прямо сегодня.

— И воды̀ Черного озера нужно заготовить побольше, — напомнил Тормод. — Теперь я точно вижу — она нашей общине богами-асами послана. И мирный огонь от нее светит и греет, и враги от нее горят за милую душу...

В этот день мы всей общиной утвердили планы на ближайшее время — и немедленно приступили к их выполнению.

Работы по подготовке к зиме было очень много, только успевай поворачиваться. Без дела никто не сидел, и я искренне радовалась, глядя как быстро вписались в нашу общину даны, решившие примкнуть к ней. Интересно, что коренные жители Скагеррака не выказывали к бывшим врагам никакой неприязни. Принесли люди клятву верности — значит, свои, и нет никакой причины на них коситься.

В определенной степени это были золотые времена в плане доверия к чужим обещаниям. Это позже, через несколько веков народ станет хозяином своих слов — захотел дал, захотел обратно забрал. Тут же считалось, что за каждым человеком внимательно следят боги, и в случае клятвопреступления накажут так, что мало не покажется. Тот случай, когда суеверия явно идут на пользу.

...Зима пришла через несколько дней неожиданно быстро. Еще вчера в воздухе неуверенно кружились первые снежинки, а сегодня утром мы вышли из длинного дома — и обнаружили, что за ночь снега навалило по колено.

Он и сейчас шел. В воздухе кружились крупные снежинки. Я поймала одну, чтобы рассмотреть это прекрасное творение природы — и она медленно, словно нехотя растаяла у меня на ладони. Эх, красота-то какая...

— Зимний лес для построек лучше, — заметил Рауд, правя свой топор специальным точильным камнем. — Внутри мерзлых деревьев нет движения соков, и оттого они приобретают особую прочность. И разных паразитов в них меньше. Да и тащить бревна из лесу по снегу легче...

— Это смотря по какому, — заметил Тормод. — По смерзшемуся насту может и легче, а по сухому и свежему замучаешься.

— Волокуши соорудим и на лыжи встанем, — махнул рукой рыжий викинг. — Поди, не впервой. Ради того, чтоб у дроттнинг был хороший дом, стоит постараться.

Слышать такое было приятно. Люди общины относились ко мне так, словно я была не королевой, а их любимым ребенком. Каждый старался сделать для меня что-то приятное, как-то порадовать — и, конечно, ко всем ним у меня было ответное чувство. Тот случай, когда группа людей — это действительно единая семья, которая многое повидала, немало трудностей преодолела, и из всех испытаний вышла с честью.

А еще удивительно было смотреть как эти люди умеют трудиться!

Я это видела уже неоднократно, но каждый раз поражалась какими же безграничными ресурсами обладает тренированное человеческое тело! Викинги могли работать словно биологические машины по двенадцать часов в день, прерываясь только на еду и оправление физиологических потребностей. Причем работа эта была не из легких!

Разумеется, я не могла упустить возможности прогуляться на лыжах по свежему снегу чтобы посмотреть, как суровые северные воины рубят деревья. И зрелище это было впечатляющим!

Сила у древних норвежцев была поразительная, но валка деревьев это, скорее, не про силу, а про выносливость, технику, и точность ударов, когда топор бьет именно в то место, которое наметил глаз, словно является продолжением руки. Довольно толстое дерево один человек мог свалить менее чем за полчаса, потом самостоятельно обрубить ветки и закатить на длинную волокушу, напоминающую огромную лыжу, сделанную из бычьей кожи и дерева.

Потом уже в Скагерраке древесные стволы очищались от коры, и из них либо складывались бревенчатые стены, либо они распускались на удивительно ровные доски, причем для этого использовался только топор...

И тут мне в голову пришла идея!

Я подошла к нашему кузнецу, занятому правкой особенно зазубренных топоров, и, палочкой нарисовав на снегу чертеж, спросила:

— Сможешь такое сделать?

Викинг, ширина плеч которого была удивительной даже для представителей этого неслабого народа, почесал в затылке своей медвежьей лапой.

— Зачем это, дроттнинг? — спросил он. — Ты решила при помощи такой штуки вызвать йотуна, чтоб он помогал валить деревья? Если да, то, может, не надо, мы сами справимся.

— А при чем тут снежный великан? — не поняла я.

— Очень уж эта штука похожа на его пасть, — пояснил кузнец.

— Да нет же, — рассмеялась я. — Ты просто сделай, а я покажу для чего она нужна.

Кузнец пожал плечами, и под моим чутким руководством за день сделал вполне приличную пилу, специальными камнями заточив ей зубья. Правда, она получилась похожей на меч, с солидной такой гардой и мощной рукоятью. Ну да, попроси викинга сделать пилу — всё равно меч получится. В данном случае почти двуручный. Впрочем, если одной рукой держаться за рукоять, а второй — за гарду, может даже и удобно будет пилить такой штукой.

Я показала членам общины моё «изобретение», продемонстрировав как им пользоваться — но оценили его не все.

— Топор быстро перерубает волокна дерева одно за другим, и от этого оно не теряет свой прочности, — сказал Ульв. — А эта пасть йотуна будет его медленно грызть, отчего в бревне могут появиться трещины.

— Может ты и прав, дружище, но я попробую настолько ли вредна для дерева придумка нашей дроттнинг, — выручил меня Рагнар, берясь за пилу и взвешивая ее в руке. — Мне кажется, что этой штукой я располовиню бревно быстрее, чем ты топором.

Буквально за несколько дней пришли нешуточные морозы, довольно быстро сковавшие фьорд льдом неслабой толщины.

— Всё, бесполезно, — сказал Рауд, войдя в длинный дом и ставя у стены пешню — специальное копье с широким жалом для долбления льда. — Богиня зимы Скади в этом году что-то уж очень быстро заморозила прибрежные воды своим дыханием. Лёд толщиной уже больше эльна. Я прорубил лунку шириной в две мои ладони, но из-за слишком толстого льда топором ее не расширить, и на таком морозе она промерзает почти сразу...

Рауд со своими обледеневшими бородой, усами и бровями был похож на грустного Деда Мороза. Понятное дело, свежую рыбу в Скагерраке любили все, но добывать ее из-под льда такой толщины было сущим мучением. Особенно сейчас, во время сильных морозов, когда снаружи долго не поработаешь без риска схватить воспаление легких.

И тут меня осенило!

Я накинула шубу, вышла из длинного дома, и направилась в кузницу, где здоровенный кузнец по имени Магни как раз был занят тем, что правил на наковальне очередную затупившуюся пешню — не один Рауд пытался сегодня добраться до свежей рыбы.

Увидев меня, Магни отложил увесистый молот.

— Здравия тебе, дроттнинг, — добродушно прогудел он. — Опять пришла мешать мне работать?

— Ага, — улыбнулась я. — Хочу чтобы ты сделал...

Я покрутила в воздухе пальцами, не зная, как объяснить чего мне надо. И чертеж-то такой я не нарисую — а если и получится с ним что-то, вряд ли Магни меня поймет. Это у людей двадцать первого века мозг заточен под восприятие всяких технических штуковин, а в девятом люди голову на другое тренировали — чтение следов, предугадывание смены направления ветра, повадки промысловых животных, ориентирование по звездам, ну и так далее...

И тут мой взгляд упал на статуэтку из глины, которые викинги любили расставлять на небольших полочках, прикрепленных к стенам. Таких полочек в кузнице было несколько, и на них стояли фигурки богов и героев скандинавской мифологии. Одна из них, изображавшая гигантского змея Йормунганда, который обвивает мир людей Мидгард, привлекла мое внимание. Статуэтка была нестандартной: скульптор, не очень представляя, как изобразить этот самый Мидгард, вылепил его в виде дерева — явная отсылка к мировому древу Иггдрасиль.

— Сынишка мой балуется, — пояснил Магни. — Вместо того, чтоб кузнечные навыки тренировать, ерундой мается.

— Да не сказала бы, — отозвалась я. — Такие фигурки хорошо на ярмарке продаются. Немного руку поднабьет, и будет тебе хороший доход в семью. Но я сейчас не об этом. Видишь змея, обвившего дерево?

— Ну, вижу, — озадаченно почесал бороду кузнец, не понимая, к чему я клоню. — И чего?

— Представь, что у него на спине растет длинный и гибкий клинок меча. Прям от головы и до кончика хвоста. А из верхушки дерева торчит вот такая рукоять...

Свою идею я объясняла кузнецу до вечера. И ближе к ночи он ею не на шутку загорелся!

— Я понял! — воскликнул он. — Воистину ты любимица богини знаний Вёр, которая постоянно делится с тобой своей мудростью! В общем, никуда не уходи, а то я боюсь что-то забыть или напутать, как с той пилой.

В результате я всю ночь провела в кузнице, корректируя действия Магни, который хоть и был человеком недалеким, но имел очень сильные руки, растущие из нужного места, и соответствующие навыки, наработанные годами нелегкого труда в кузнице.

Я думаю, что двигатель прогресса — это скука, а не какие-то там душевные порывы, тяга к познанию нового и тому подобные высокопарные мотивы...

Нет!

Совершенно точно не они, а самая обычная скука.

Когда ты, например, сидишь в длинном доме, где тепло, привычно, относительно уютно. Где еды завались, и чистейшей воды — тоже. Только дверь открой, зачерпни снега деревянной бадейкой — и, когда он растает в натопленном помещении, вот тебе и вода, еще не отравленная смогом и токсичными испарениями прогрессивного человечества...

Но наступает время, когда все разговоры переговорены, все сны пересмотрены, и дальше — хоть вешайся, а надо себя чем-то занять. И тогда викинг надевает на себя теплую одежду, не стесняющую движения, выпивает кружку горячего китового жира, открывает дверь, и выходит наружу, в объятия лютого мороза, лишь бы подальше от скуки, вольготно расположившейся в уютном длинном доме...

Если б я в своем родном теле и времени выпила хотя бы мензурку горячего, маслянистого, давно прогорклого, экстремально вонючего китового жира, я б блевала дальше, чем видела, а потом еще неделю мучилась бы от изжоги и воспоминаний о том, какую гадость я в себя влила. Но тело, доставшееся мне от Лагерты, к такой диете было привычно, и, хотя я мысленно всё еще морщилась, но вместе со всеми пила в горячем виде это радикальное средство от мороза и голода. По идее, на кружке жира взрослый викинг мог жить целые сутки, калорий хватало с избытком — потому этот деликатес так ценился всеми народами Скандинавии.

А еще им его вкус нравился. Пили да нахваливали мою удачу, твердую руку и Небесный меч, которым я пронзила сердце кита... И тут меня обычно двойственное чувство накрывало. Тело Лагерты пило китовый жир, причмокивая от удовольствия, а я лишь мысленно удивлялась, как мои вкусовые рецепторы могут тащиться от эдакой гадости...

...Разгоняя скуку, жители Скагеррака монструозной приблудой, выкованной Магни, активно сверлили лунки во льду фьорда, таская из них рыбу, кололи дрова топорами и пилили их страшной пилой, которую они быстро освоили и всё-таки оценили, тренировались с мечами, копьями и луками, периодически сбивая намерзшие ледышки с усов и бород — в общем, развлекались по полной, несмотря на весьма серьезные морозы, похоже, обосновавшиеся здесь надолго...

Я бы хотела помогать членам общины, но к работе меня теперь не допускали — мол, не положено королеве рыбу чистить и дрова в поленницу складывать. Зато тренироваться с оружием — это всегда пожалуйста!

И чаще всего в тренера ко мне набивался Рагнар. Причем я была не против — этот симпатичный и веселый парень отлично владел всеми доступными видами оружия, и с удовольствием натаскивал меня в тонкостях ратного искусства. К тому же у него был явный талант к преподаванию, и вскоре я, благодаря Рагнару, весьма существенно подтянула свои боевые навыки.

— Кстати, всё хотела спросить — а почему ты бреешь усы и бороду? — спросила я как-то, когда мы присели отдохнуть на бревно после довольно интенсивного боя на мечах.

До моего вопроса Рагнар смотрел на меня с улыбкой — а после него нахмурился и отвернулся, словно я спросила что-то неприятное для него.

— Прости, — проговорила я, видя его реакцию, хотя совершенно не понимала в чем провинилась.

— Ничего, — буркнул он. — Это ты меня прости, но я не хотел бы отвечать на этот вопрос. Другим я говорю, что у меня чувствительная кожа, которая чешется от волос на лице, но тебе врать не хочу. Потому пусть это останется моей маленькой тайной.

— Да-да, конечно, — быстро проговорила я. И сразу же перевела разговор на другую тему, в результате чего мой тренер минут через пять уже снова улыбался, как и раньше...

Что тут скрывать, меня тянуло к этому парню, и я чувствовала, что нравлюсь ему. Но я не знала, как отреагируют жители Скагеррака если я вдруг дам волю своим чувствам... Всё-таки Рагнар чужак, пусть даже он сумел за короткое время весьма органично влиться в нашу общину благодаря своему искусству владения оружием, готовности помочь любому человеку, а также легкому и веселому характеру. Но я для жителей Скагеррака была уже чуть ли не талисманом, и фиг его знает, как они отреагируют, если вдруг узнают, что на их живой символ удачи покусился дан...

Но люди могут думать что угодно, а норны тем временем плетут их нити судьбы, порой свивая их вместе в прочные веревки, разорвать которые люди не в силах...

У длинного дома было несколько пристроек — большой коровник, курятник, оружейная, амбар для хранения зерна, куда я зашла как-то ближе к ночи перед сном чтобы посчитать, сколько мешков ячменя у нас осталось до весны...

И невольно вздрогнула, когда скрипнула дверь за моей спиной...

Обернулась...

Это был Рагнар, на лице которого лунный луч высветил целую гамму чувств — робость, смятение, и одновременно решительность. Никогда ранее я не видела такой смеси эмоций, первые две из которых были совершенно не характерны для этого человека.

Это была действительно безумная ночь.

Когда двое не думают о возможных последствиях происходящего, и обоими владеет только неистовое желание обладать телами друг друга...

Викинги считают, что, когда люди впервые занимаются любовью, богини Фригг и Фрейя, ответственные за любовь, деторождение и домашний очаг, забирают на время разум у влюбленных, позволяя им не отвлекать мыслями себя и друг друга от великого таинства природы. Оттого, когда человек наконец дорывается до исполнения своих желаний в отношении того, кто ему действительно нравится, обе богини незримо присутствуют рядом, и делают всё, чтобы эти мгновения влюбленные не забыли никогда...

Ну а после того, как всё заканчивается, Фригг и Фрейя возвращают людям их мысли, и улетают к другим парам, еще не познавшим сладость первых поцелуев.

А парень и девушка, обессилившие от любовных ласк, остаются.

И начинают думать...

Например, я размышляла о том, что с Рагнаром мне было безумно хорошо, и я без всяких волшебных снов несколько раз взлетала выше Вальгаллы. Но любовные утехи — это одно, а бремя правления — другое... Пусть наша община была небольшой, но я не раз замечала, какими глазами смотрят на меня и Рауд, и Ульв, и юный Альрик, и даже Кемп. У лучника вроде бы всё было хорошо с его Отталией, но, тем не менее, девушка уже довольно часто бросала в мою сторону ревнивые взгляды.

И что будет, когда мужчины общины узнают, что я из всех выбрала не соплеменника, а пришлого дана? Человека иного, враждебного нам племени. И чем это может закончиться?

Можно предположить, что просто недовольством. Но, зная нрав викингов, всё может быть гораздо хуже. Кто-то бросит слово, другой его подхватит — и вот уже Рагнар стоит посреди Скагеррака с мечом в руке, а вокруг него медленно сужается круг нордов, сжимающих в руках оружие. И как бы не был ловок дан в рукопашной схватке, со всеми мужчинами общины ему не справиться. Да и смогу ли я вообще остаться в Скагерраке, если из-за меня Рагнар убьет кого-то прежде, чем погибнет сам? Как люди будут смотреть в мою сторону после этого — да и у меня хватит ли сил глядеть им в глаза?

Я всё это очень живо представила, и аж зажмурилась от ужаса...

Если вы читаете эту книгу без качественных иллюстраций и движущихся кинофрагментов, значит перед вами пиратский вариант данной книги. Богато иллюстрированная версия этого романа, в том числе, с движущимися картинками, находится только на сайтах точка ком и точка ру

А когда открыла глаза, увидела, как Рагнар смотрит на меня глазами, полными любви, и настолько нежно гладит мои волосы, рассыпавшиеся по мешковине, что я этого даже не почувствовала...

Увидев, что я смотрю на него, он попытался что-то сказать — но я не дала словам любви сорваться с его губ.

— Прости, но мы не можем быть вместе, — проговорила я, чувствуя, как у меня в груди от этих слов сразу стало больно и холодно, словно я сама себе вонзила в сердце нож, валяющийся возле входной двери.

— Но... Почему?

В глазах дана безграничную нежность сменила растерянность...

Не таких слов он ждал от меня.

Но что я могла сказать ему?

Что смертельно боюсь и за него, и за себя тоже?

В любовных романах принято писать, что в подобные моменты женщины думают лишь о любимом.

Бред собачий.

Да, Рагнар мне нравился, и я не хотела его смерти. Но и быть изгнанной из общины, которая видела во мне королеву, мне тоже совершенно не улыбалось. Коварные богини любви похитили мой разум — и я об этом не жалела, ибо получила то, что действительно хотела. Сейчас же утоленное желание плоти мирно спало, сытой кошкой свернувшись внизу моего живота, и теперь ничто не мешало мне оценить ситуацию трезво.

— Просто прости если сможешь, — проговорила я. — Но нам лучше держаться друг от друга подальше... Некоторое время.

— И когда это время закончится? — стальным голосом проговорил Рагнар.

Этот парень умел держать удар, и в его глазах сейчас переливалась лишь холодная сталь. Я понимала, каких усилий стоило ему загнать себе глубоко в душу свои чувства, но иначе было нельзя.

— Я дам тебе знать, — сказала я, поплотнее запахивая шубу.

И ушла не оборачиваясь.

Я знала, что Рагнар смотрит мне вслед — ледяная сталь его взгляда буквально жгла мне затылок.

Но я не обернулась.

В том числе потому, что боялась — взгляну я сейчас в эти холодные глаза, и могу не сдержаться. Брошусь назад, чтобы согреть их своими поцелуями — и тем самым, возможно, подпишу приговор нам обоим. Потому я просто шла вперед, навстречу морозной ночи. Сейчас мне нужны были ее объятия, чтобы охладить голову, потушить в ней пламя эмоций — и заморозить слезы, готовые вот-вот хлынуть из моих глаз.

Рауд давно на меня засматривался, и понятно было, кого он имел в виду, говоря о будущем муже.

Что ж, пусть мечтает. Это не вредно, тем более, что меньше всего сейчас я думала о замужестве. Почему-то казалось мне, что скандинавские боги не успокоились, и моё Великое Испытание только началось.

Верила ли я в них?

Не знаю...

Сейчас я уже не могла сказать однозначно, что мои сны о Вальгалле — это только сны, и ничего более. Слишком уж связными они были.

Слишком детализированными.

И запоминающимися...

Я никогда не помнила своих снов. Вроде видела что-то ночью, и даже почти помнила, что именно... Но проходила минута-другая после пробуждения — и всё. Словно не было тех снов, будто ластиком начисто стерли из моей головы даже малейшие воспоминания о них.

А вот сны о скандинавских богах я помнила детально. Даже ярче, чем воспоминания о реальных событиях отпечатывались они в моей голове — и поневоле приходила мысль, что может они действительно реальны... Конечно, как человек, родившийся в цивилизованном обществе, я гнала от себя подобные размышления, но от очевидных фактов не отмашешься. Ибо они, как верно замечено в народе, вещь упрямая.

— Так где будем строить твой дом, дроттнинг? Может быть там?

Голос Рауда вывел меня из неожиданно подкравшейся задумчивости. Рыжебородый викинг указывал пальцем на западную стену Скагеррака.

Несколько дней назад я бы без раздумий отказалась от такого предложения. Зачем мне личная охрана внутри крепости, где каждый житель меня искренне уважает как свою королеву, немало сделавшую для общины?

Но то несколько дней назад...

Сейчас же мне пришла в голову мысль, что теперь я ответственна не только за свою жизнь...

К тому же эти парни, оказавшись в нужном месте в нужное время и убив Айварса, доказали свою преданность. Так что, может, их идея насчет постоянной охраны меня — это некий знак судьбы, пренебрегать которым не нужно?

— Благодарю вас за предложение, смелые воины, — проговорила я. — И я принимаю его. С сегодняшнего дня вы будете охранять меня, этот дом, и находящуюся в нем казну Скагеррака.

— Мы оба уверены, что ты не пожалеешь о своем решении, дроттнинг! — пафосно воскликнул Пиан.

— Мы оба уверены в этом! — покосившись на брата, эхом его слов отозвался Хун.

Мы с Далией разошлись по своим лежанкам.

Моя, конечно, была просто роскошной по сравнению с той, что осталась в каморке длинного дома. Размером с двуспальную кровать моего мира — хочешь вдоль ложись, хочешь поперек, хочешь по диагонали. И выделанных шкур члены общины для меня не пожалели — внизу слой оленьих, сшитых между собой, а сверху, вместо одеяла — медвежья. Снятая с того самого зверя, которого убили мы с Тормодом. Спи — не хочу! Осталось только мне подушки изобрести, и будет не кровать, а просто сказка!

Впрочем, и скрученные в валик три заячьих шкурки вполне сошли за подушку — но сон все равно не шел. То ли потому, что я легла спать на новом месте, то ли еще почему... Далия уже вовсю похрапывала на своей лежанке, а я ворочалась, укладываясь и так, и эдак — и всё без толку.

В общем, оставалось только воспользоваться проверенным средством: выйти прогуляться, посмотреть на звезды, подышать морозным воздухом. Разумеется, с Небесным мечом на поясе, ибо я хорошо помнила ночное приключение с Айварсом, едва не стоившее мне жизни.

Тихонько, чтобы не разбудить Далию, я оделась, и только собралась было опоясаться мечом, как услышала тихие голоса за дверью... Разумеется, я на цыпочках подошла к ней ближе и прислушалась.

Разговаривали двое.

Похоже, это были Пиан и Хун. Но почему они не спят в сенях? И что делают возле двери моей спальни?

— Как думаешь, ведьма заснула?

— Уверен в этом. Я наблюдал за ней. Ляжет в своей каморке, и почти тут же проваливается в крепкий сон. Думаю, сегодня она заплатит за наше поражение в фьорде Скагеррака.

— Ну да. Долго же мы ждали этой ночи.

— Всё случилось бы раньше, если б дурак Айварс не повернулся неудачно, и не подставил свой бок под мое копье.

— Да, помню. А я увидел тогда бегущего Рагнара, и понял, что лучше моё копье тоже метнуть не в королеву, а в Айварса.

— И правильно сделал. Этот дурень-строитель не смог нормально отвлечь девку, как мы договаривались — и получил своё по заслугам. Ну всё, хватит болтать, не первый раз уже всё это обсуждаем.

— Согласен. Просто говорить не так страшно, как делать. Я слышал, что эту нордскую ведьму охраняет сам О̀дин...

— Нужно не слушать, что бабы языками мелят, а думать о серебряных марках, которые лежат в сундуке за этой дверью. И о наших товарищах, оставшихся на дне этого фьорда, чьи неотомщенные фюльгья взывают о мести из ледяного Хельхейма. Ну же, давай! Сколько можно топтаться возле этой треклятой двери?

При свете горящего ночника я увидела, как в щель между дверью и косяком осторожно просунулось лезвие ножа, которое начало медленно поднимать засов...

Конечно, можно было попытаться повиснуть на тяжелой деревяхе всем своим весом, чтобы враги не смогли снять ее с пазов. Но мощному викингу ничего не стоило пробить мечом дверь насквозь вместе с моим телом за нею, препятствующим поднятию засова. Потому я сделала единственное, что было разумно в этой ситуации — бросилась к стойке с мечами, схватила первый попавшийся, направила его острие на дверь, и приготовилась к бою.

И тут позади Пиана раздался рёв, который не могло исторгнуть человеческое горло!

Дан обладал хорошей реакцией. Он мгновенно отскочил в сторону, разворачиваясь в прыжке лицом к опасности...

И я увидела Рагнара...

Правда, я не сразу его узнала...

Светловолосый викинг стоял возле двери, опустившись на одно колено.

Его лицо страшно менялось, словно превращаясь в звериное...

Потому, что даже в приступе самой жесточайшей ярости не может так трансформироваться человеческий рот, растянувшийся до размеров звериной пасти...

Не могут такой нечеловеческой злобой гореть глаза, зрачки и радужка которых сжались в едва заметные черные точки...

Невозможно, чтобы столь глубокие морщины избороздили лоб и подбородок, собрав их в кожаные продольные бугры, а ноздри раздулись настолько широко, словно у зверя, учуявшего добычу...

Хлопнула дверь — это выбежала из спальни Далия. Но в эту минуту мне было не до нее. Жива осталась — и отлично! Главное, чтобы у Рагнара сейчас сердце не остановилось от того, что с ним произошло. А, судя по тому, насколько бледным было его лицо и как тряслись у него руки, это вполне могло произойти.

— Пить... — попросил он.

Я метнулась к кадке, стоявшей в углу, зачерпнула воды кружкой, принесла. И придержала ее за донышко, чтобы она не выпала из трясущихся рук моего спасителя, пока он пил, постукивая зубами о край глиняной посудины.

— Благодарю, — произнес Рагнар, возвращая мне кружку и пытаясь улыбнуться. А потом он даже нашел в себе силы подняться с коленей и сесть на лавку у стены, кутаясь в медвежью шкуру. Его всё еще знобило, но было видно, что последствия трансформации идут на убыль, да и цвет лица от трупного возвращается к нормальному...

Я присела рядом и прижалась к Рагнару, обняв его и пытаясь согреть своим теплом.

Сейчас, несмотря на то, что я видела, он казался мне самым родным и близким человеком на свете.

Умеет превращаться в чудовище?

В спальне валяются мертвецы, изуродованные им?

Наплевать!

Он это сделал ради меня!

Спас от смерти!

И какая теперь разница кто этот человек? Во множестве сказок всех народов мира девушки влюбляются в чудовищ, которые потом превращаются в прекрасных принцев. Мне повезло больше — мой прекрасный принц умеет превращаться в чудовище, когда нужно меня спасти. И надо быть полной дурой, чтобы отвернуться от такого подарка судьбы — типа, фу, когда мой спаситель рвал на части моих убийц, он был такой некрасивый...

— Я думал, что после того, как ты узнаешь, кто я есть на самом деле, ты меня возненавидишь, — проговорил Рагнар. — Потому был даже немного рад, что наше чувство погасло не разгоревшись.

— Оно не погасло, — проговорила я, прижимаясь к своему спасителю еще сильнее. — Просто тогда мы решили, что так будет лучше для нас обоих. Но сейчас я и правда была бы не прочь узнать кто ты на самом деле.

Рагнар вздохнул.

— Ты, наверно, знаешь, что некоторые викинги перед битвой пьют отвар из мухоморов, после чего впадают в боевой транс и называют себя берсерками.

— Да, конечно, — проговорила я, вспомнив Сигурда, которому, помнится, тот отвар не особенно помог.

Мой спаситель усмехнулся.

— Они просто пытаются подражать нам. Берсеркам по рождению. Мы не пьем зелий из растений, дурманящих сознание. Просто, когда нужно, мы выпускаем из себя зверя, живущего в нас постоянно.

Желваки катнулись на лице викинга. Было видно — ему не просто дается это признание. Но он продолжил:

— Правда, потом бывает нелегко загнать этого зверя обратно. Да и не хочется, если честно. Ты не поверишь, насколько это непередаваемое блаженство ощущать безграничную силу, видеть мир, в котором твои враги двигаются слишком медленно, а ты запросто можешь ловить копья и стрелы, летящие в тебя, и с легкостью рвать пальцами тела тех, кто пытается подарить тебе смерть.

Рагнар хрустнул пальцами, сжавшимися в кулаки.

— Лесные медведи, даже очень крупные и злые, привычны и понятны. Но люди боятся нас больше, чем диких зверей, ибо не могут объяснить то, что происходит с нами. Даже небольшой отряд берсерков по рождению способен разогнать целую армию...

И тут я вспомнила!

О созданном в одиннадцатом веке знаменитом гобелене из Байё, на котором были вышиты сцены нормандского завоевания Англии, в частности, знаменитой битвы при Гастингсе. И о том, что на этом гобелене изображены безбородые потомки викингов, которые громят отлично обученную и хорошо экипированную армию саксов... Когда я впервые увидела фотографию этого гобелена, помнится, подумала — а где же бороды у норманнских воинов? Ведь викинг без бороды это в представлениях моих современников исторический нонсенс, как японский самурай без катаны.

А еще мне прямо очень отчетливо вспомнился один известный исторический момент, когда во время битвы при Гастингсе под натиском англосаксов нормандская армия начала отступать... И тогда королю Вильгельму Завоевателю понадобилось лишь снять свой рыцарский шлем, чтобы бегущая армия увидела его лицо, развернулась, и бросилась в атаку! На гобелене из Байё отдельно изображен этот эпизод где граф Евстахий Булонский указывает на лицо короля, также об этом повествует хронист Гильом из Пуатье...

Так что же заставило отступающую армию развернуться и броситься на врага? Что увидели бегущие солдаты? Если лицо, подобное тому, какое было у Рагнара несколько минут назад, то ничего удивительного. Думаю, животный страх, помноженный на ликование при виде могущественного человекозверя, ведущего своих воинов к победе, способен творить чудеса...

Да уж, иногда полезно быть учительницей истории, искренне увлеченной своим предметом. Порой делаешь такие выводы из собственных знаний, что дух захватывает!

— О чем задумалась? — поинтересовался Рагнар.

— О том, что будут петь скальды по поводу сегодняшней ночи, — улыбнулась я.

— Думаю, сложат сагу про то, как Рагнар Кожаные Штаны ворвался в спальню к Лагерте, убив охранявших ее медведя и пса, — усмехнулся дан.

— После чего предложил ей стать его женой... — изумленно продолжила я.

С моей памяти словно спала пелена...

Ну конечно!

Именно об этом примерно через двести лет напишет Саксон Грамматик в своих «Деяниях данов», указав, что именно охранявших Лагерту медведя и собаку убил Рагнар для того, чтобы девушка по прозвищу Валькирия согласилась стать его женой. Когда я читала об этом, мне подобное казалось глупостью — парень убивает твоих домашних животных, а ты такая: «О, милый, именно этого я от тебя и ждала, теперь я вся твоя!» И лишь сейчас всё встало на свои места.

Но почему об этом я вспомнила именно сейчас? И почему всего остального, что я знала о Рагнаре, нет в моей памяти, словно не было никогда? Ведь я же наверняка должна была знать это!

И тут меня осенило...

Я не помню ничего о Рагнаре и Лагерте потому, что этого еще не произошло! И я могу повлиять на наши дальнейшие судьбы, нити которых уже свили беспристрастные и равнодушные норны!

Мысль об этом буквально вогнала меня в ступор — из которого меня вывел вопрос Рагнара, который он задал слегка дрогнувшим голосом:

— А... ты хочешь этого? — спросил он, немного отодвинувшись для того, чтобы внимательно посмотреть мне в глаза, словно желая прочитать в них мои мысли.

— Чего? — не поняла я, все еще думая о своем.

— Чтобы я предложил тебе стать моей женой?

Я слабо улыбнулась, положив ладонь на свой живот.

— Думаю, что да. Ибо как я потом смогу объяснить общине это.

— Невероятно... — проговорил Рагнар, широко открытыми глазами глядя на мой живот. — Мы остановились на ночлег в лесу, и я уже было задремал, когда внезапно передо мной явился сам О̀дин! Он был в полном боевом доспехе, но без шлема. На его плечах сидели вещие во̀роны Хугин и Мунин, а в руке он держал свое сверкающее копье Гунгнир. «Проснись, конунг!» — сказал он мне. «Проснись и беги обратно в Скагеррак, если не хочешь проспать свое будущее. Беги так, словно за тобой гонятся все йотуны Мидгарда, ибо от быстроты твоих ног сейчас зависят две жизни, которые для тебя дороже всего на свете». Я не понял, о чем он говорит, но, проснувшись, оставил на месте стоянки всё, даже свой меч, и побежал так, как не бегал никогда в жизни! А вбежав в Скагеррак, увидел, что луч луны указывает на твой дом. И был тот луч формой точно как копье О̀дина...

Что я могла сказать на это? Поведать о своих снах, в которых боги Вальгаллы играют моей судьбой, наблюдая за тем, как я пытаюсь бороться со всяческими напастями, которые сыплются на меня словно из рога изобилия? Думаю, Рагнар поверил бы мне, но что с того? Вдруг после такого рассказа он тоже сочтет меня ведьмой? А мне только этого не хватало.

Потому я лишь вздохнула и сказала:

— Остается только поблагодарить тебя и О̀дина, потому что, думаю, без вашей помощи я бы уже была мертвой.

— Не только ты, но и наш ребенок тоже, — очень серьезно произнес Рагнар. — Даже не верится, что я стану отцом! Это великое счастье для любого викинга!

Надо признать: мужчины по-разному реагируют на такие известия от девушек. И мне понравилось, что Рагнар воспринял эту новость правильно.

— Думаю, нам нужно будет утром принести О̀дину хорошую жертву, — добавил он. — А также объявить людям о нашей свадьбе.

— Всё-таки решил взять меня в жены? — усмехнулась я.

— Конечно! — воскликнул Рагнар. — Я уже признавался тебе в любви, и готов повторить то признание столько раз, сколько есть звезд на небе! Или ты снова намереваешься мучить меня, делая вид, что я тебе безразличен?

— Нет, — покачала я головой. — Я тоже люблю тебя. И теперь понимаю, что нет смысла более скрывать от людей и себя чувство, которому покровительствует сам великий О̀дин. Только свадьбы принято справлять весной...

— Я не намерен ждать до весны! — запальчиво выкрикнул Рагнар. — Если наш союз благословили небеса, то о каком промедлении может быть речь?

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — вновь улыбнулась я. — А теперь, наверно, нужно выйти к людям. Полагаю, Далия уже разбудила весь Скагеррак, и сейчас, судя по гулу снаружи, перед нашим домом собралась порядочная толпа.

...Я не ошиблась.

Возле моего нового дома толпилась вся наша община. Чувствовалось — еще немного, и люди ринутся внутрь выяснять что со мной. Пока они не решались на это — видимо, Далия успела рассказать, что мои враги мертвы. Но по напряженным лицам людей было видно, что терпение у членов нашей общины уже заканчивалось.

Когда мы с моим женихом вышли из дома, я, предупреждая град вопросов, сразу же воскликнула:

— Люди Скагеррака! Этой ночью Рагнар убил подлых предателей Пиана и Хуна, которые пытались лишить меня жизни, а также сделал мне предложение выйти за него замуж. И я дала свое согласие.

Толпа глухо заворчала, словно большой, недовольный зверь.

— Пиан и Хун были данами, — громко проговорил одноглазый Ульв. — И Рагнар тоже дан. Как знать, не попытается ли и он когда-нибудь убить тебя, дроттнинг?

— Вот-вот, — подхватил Рауд, который после известия о моей предстоящей свадьбе стал мрачнее тучи. — Пиан с Хуном тоже казались лучшими друзьями общины. Кстати, Далия сказала, что Рагнар убил их голыми руками. Как такое возможно против двух взрослых бойцов, вооруженных мечами?

— Мой жених берсерк по рождению, — отозвалась я. — Ему не нужно пить отвар из мухоморов чтобы его посетило боевое безумие. Сегодня ночью сам О̀дин явился ему во сне, и по его указанию Рагнар прибежал ко мне на помощь.

— Это правда, — проговорил юный Альрик. — Сегодня я нес ночную стражу возле воро̀т Скагеррака. Рагнар бежал на лыжах от кромки леса со скоростью, непостижимой для человека, и я понял, что либо кто-то из богов вселился в него, либо они помогают ему в каком-то очень важном деле, потому и отпер ворота.

— И тем самым спас нашу королеву, — проговорил старый Тормод. — Промедли ты немного, выясняя, зачем Рагнар вернулся в Скагеррак, и нашей дроттнинг уже не было бы в живых.

— Может ты и прав, старик, но я не верю этому дану, — сплюнул в снег Рауд. — Да, он ведет себя как друг, и я сам подарил ему свой плащ. Но сегодня ночью мы все узнали цену дружбе данов. Если волк сейчас не скалит свои клыки, это не значит, что в следующее мгновение он не попытается вцепиться тебе в горло.

— Я понимаю тебя, Рауд, — проговорил Рагнар. — В тебе сейчас говорят боль предательства, которую мы сегодня все ощутили, а также любовь к нашей королеве. И я готов принять любое ее решение. Если она скажет мне покинуть Скагеррак, я уйду, и вы больше никогда меня не увидите...

— Я дала обещание выйти замуж за этого человека, — перебила я своего жениха. — И сейчас скажу следующее. Если вы считаете, что Рагнар не достоин быть членом нашей общины и должен ее покинуть, я уйду вместе с ним!

В морозном воздухе на несколько мгновений повисла гнетущая тишина. Которую нарушил надтреснутый от старости, но всё еще сильный голос Тормода:

— Люди Скагеррака! Поднимите правую руку те, кто хочет, чтобы Лагерта и Рагнар покинули нашу общину!

Пиана и Хуна похоронили бесславно. Раздели полностью — чего добротной одежде пропадать? — а обезображенные Рагнаром тела затолкали в прорубь.

— Надеюсь, рыбы не отравятся этой падалью и не передохнут, — сказал Ульв, напоследок плюнув в ледяную воду, поглотившую трупы.

В душѐ я была, конечно, против таких жёстких похорон, но ничего не сказала. Гнев жителей Скагеррака был вполне оправданным, и однозначно никто не стал бы рыть могилы для предателей в насквозь промерзшей земле...

Когда с этим неприятным делом было покончено, оказалось, что Далия с подругами уже успела отмыть от крови спальню в моем доме и привести там всё в порядок.

— Прости, дроттнинг, что сбила своим криком твой удар мечом, — проговорила женщина, глядя в пол. — Но всё это было так страшно...

— Не ругай себя, дорогая, — сказала я, обнимая ее. — Тут кто хочешь испугался бы.

— Но не ты, — вздохнула Далия. — Если б ты знала, как я завидую твоей храбрости, красоте — и жениху, конечно. Такой красавец, да еще и берсерк по рождению! Любая женщина мечтает о таком счастье!

Вот те раз...

Я опасалась, что община, узнав кто такой Рагнар на самом деле, выгонит человека-зверя в лес от греха подальше. А оказалось наоборот. Люди Скагеррака, посовещавшись между собой, в результате посчитали большой удачей, что на их стороне будет сражаться такой замечательный воин, умеющий по-медвежьи вырывать зубами куски мяса из своих врагов.

Как говорится, кто бы мог подумать!

И сам Рагнар не ожидал, что, поразмыслив, члены общины придут к такому выводу. Даже Рауд перестал коситься на моего жениха. Подошел, хлопнул его по плечу своей лапищей так, что Рагнар аж слегка присел, и проговорил:

— Ты это... Не прими в ущерб то, что я сказал сегодня утром. Сам понимаешь, все мы переживали за нашу дроттнинг, ну я в сердцах и ляпнул не подумав...

— Ничего страшного, дружище, — улыбнулся Рагнар своей фирменной добродушной улыбкой, протягивая руку рыжему викингу. — Я всё понимаю. Хорошо то, что хорошо заканчивается.

— Это ты отлично сказал! — отметил Рауд, пожимая протянутую руку. — Ну, что ж, если Лагерта выбрала тебя, а ты ее, значит такова воля норн, которые решили сплести воедино ваши судьбы. Остается лишь пожелать вам счастья, и начинать готовиться к свадьбе. Холодно будет, конечно, праздновать ее среди зимы, но что поделать — с волей норн не спорят, ибо таким спорщикам они запросто могут укоротить нити их жизней...

В девятом веке свадьбы особой подготовки не требовали. Люди просто надели свою самую красивую одежду, приготовили лучшие кушанья из возможных — и приготовились послушать, что скажет старый Тормод, который по общему и единогласному решению заведовал всеми обрядами общины.

Старик, надевший на себя целую коллекцию амулетов, вырезанных из кости и камня, торжественно провозгласил:

— Сегодня мы соединяем узами брака нашу прекрасную и храбрую дроттнинг Лагерту и конунга Рагнара, а также славного лучника Кемпа и достойную дочь нашей общины Отталию. Пусть Фригг, богиня семьи, брака и домашнего очага дарует вам любовь, счастье, достаток и много детей, из которых с такими родителями обязательно получатся замечательные жители Скагеррака!

Вообще-то свадьбы викингов были довольно сложными, с кучей обрядов, в которых не последнюю роль играли родители жениха и невесты. Но случилось так, что родителей ни у кого из нас уже не было в живых, а петь и танцевать на морозе никому не хотелось. Потому после оглашения Тормодом ритуальной речи, жители общины по-быстрому принесли жертву богам, зарезав быка и спустив его кровь на священный алтарь, потом разделали тушу и, затащив ее в длинный дом, пристроили на вертел над очагом, вокруг которого усердно пировали два дня подряд, отмечая столь знаменательное событие.

Я же про себя с удивлением отметила, что чувствую себя гораздо лучше, чем на любом корпоративе своего времени. Там, в моей прошлой жизни, среди коллег по работе и тех людей, что называли себя моими друзьями, не было даже намека на то духовное единение, какое присутствовало здесь между жителями нашей общины. Все мы здесь были даже больше чем семья. Я чувствовала себя неразрывной частью единого организма, где если кто-то посмеет обидеть своего, за него немедленно горой встанут все жители Скагеррака! И веселились здесь тоже искренне — хоть и по-простому, но от души, понимая, что, называя тебя другом, никто не держит камень за пазухой и говорит то, что думает...

В общем, мне слишком хорошо было среди этих людей для того, чтобы я хоть на мгновение пожалела о странном решении судьбы забросить меня в чужое тело. И если б мне сейчас предложили вернуться обратно в свое время, я бы совершенно точно отказалась. В том числе и потому, что рядом со мной сейчас сидел самый любимый на свете человек, отец моего ребенка — а что еще нужно женщине для счастья? Правильно, ничего больше и не надо...

А пото̀м мы с Рагнаром вместо свадебного путешествия просто гуляли по окрестностям, смеялись, взбирались на скалы, либо просто стояли держась за руки и глядя друг на друга.

Понятное дело, все ломанулись на стены крепости.

И то, что мы оттуда увидели, никому не понравилось...

Со стороны Каттегата шла не толпа людей.

Это двигалось войско.

Причем вооруженное и снаряженное не для охоты, и уж точно не для похода в гости к добрым соседям.

— Кажется, в Каттегате нет столько воинов, — заметил Рауд.

— В Каттегате нет, — согласился Ульв. — Но если собрать людей с Эресунна, а также Большого и Малого Бельта, то как раз такое стадо и наберется.

— Думаю, надо закрыть ворота и всем вооружиться, — сказала я. — Вряд ли они с ходу полезут штурмовать стены Скагеррака — тем более, что я не вижу у них ни лестниц, ни даже шестов. Значит, для начала будут разговоры. И лучше, если мы покажем, что готовы беседовать — но если придется, то станем сражаться до конца.

— Верно говоришь, королева, — кивнул Тормод. — Так и сделаем.

...Войско соседей приближалось не спеша, словно они хотели показать нам, что особо не торопятся. Мол, куда вы денетесь, жители побережья, когда мы вас окружаем подковой с трех сторон? По заснеженному льду фьорда побежите до самого океана? Забавное будет зрелище, особенно для наших лучников, давно не стрелявших по таким заметным целям на белом снегу...

Наконец соседи остановились на расстоянии полутора полетов стрелы английского лука — видимо, были в курсе как стреляют Кемп и его соплеменники. Тем не менее, я хорошо разглядела лица, знакомые по ярмарке в Каттегате. Ульв был прав: тут были воины из всех четырех поселений, в результате чего собралась очень неслабая армия, раз в пять превосходящая числом всех жителей Скагеррака, включая женщин и детей.

— Плохо дело, — пробормотал юный Альрик. — Если они все разом бросятся, недолго мы тут продержимся, несмотря на крепкие стены.

— В Каттегате-то они повыше будут, — вздохнул Рауд. — Надо было такие строить.

— Хорошо хоть эти есть, — проворчал Тормод. — А то б добрые соседушки, думаю, уже бы весело плясали на наших трупах.

...Кстати, насчет поговорить я оказалась права.

От войска соседей отделился высокий плечистый блондин в длиннополой кожаной куртке с воротником из волчьего меха.

Я узнала его.

Это был Гуннар.

Правитель Каттегата, проигравший мне поединок на осенней ярмарке.

На левой руке Гуннар нес щит, выкрашенный в белый цвет, который на фоне громадной фигуры викинга казался игрушечным. Щиты цвета первого снега скандинавские воины вывешивали на носу драккаров, возвращающихся домой с победой — чтоб соплеменники, ожидающие своих родичей, видели, что вик прошел успешно, и корабли плывут домой с богатой добычей.

А еще испокон веков при помощи белых щитов викинги демонстрировали свое желание мира и переговоров. Только странно конечно выглядел этот перфоманс при наличии огромной толпы вооруженных воинов, которые глумливо скалились, поглядывая на наши стены.

— Здоровья вам, и всякого благополучия, жители Скагеррака! — воскликнул блондин.

Кроме щита у Гуннара ничего с собой не было, и, думаю, при желании Кемп со своими лучниками могли бы утыкать его стрелами, работая навесом по столь крупной цели — и щит бы не помог. Но, разумеется, делать этого не следовало, ибо подобное было бы не только нарушением этикета войны, но и чистым самоубийством.

— И тебе не хворать, Гуннар, — прокричала я. — С чем пожаловали, соседи?

Блондин усмехнулся.

— Похоже, ты не рада гостям, маленькая дроттнинг.

— Гостям мы всегда рады, — отозвалась я. — Тем, кто приходит зваными и без оружия. Говори уже, правитель Каттегата, какая нужда привела вас под наши стены?

— Да вот, поинтересоваться хотели, не желаете ли вы выплатить виру за убийство нашего соплеменника Айварса, — прокричал Гуннар. — А также отдать работавшим на вас строителям те деньги, что были им не выплачены по договору. Ну и штраф за обман, разумеется.

Воины нашей общины возмущенно загалдели. Раздались крики:

— Ты в своем уме, Гуннар? Всем строителям всё было уплачено как договаривались! А Айварс пытался ограбить и убить нашу королеву, за что получил по заслугам!

— Не нужно оправдываться, друзья мои! — возвысила я голос. — Понятно же, что причина не в этом. Просто Гуннар и вожди соседних поселений не смогли забыть, что проиграли мне на летней ярмарке, и теперь считают себя опозоренными. Но еще более сильную обиду затаили они на нас за то, что в наших ямах полно китового жира и мяса, а в бочках — черной горючей воды. Так что смерть Айварса и мнимая недоплата за работу — это лишь повод для того, чтобы нас ограбить.

— Думай что хочешь, и говори что хочешь, маленькая дроттнинг, — заорал Гуннар, явно потеряв самообладание после моих слов. — Но я посовещался с вождями соседних поселений, и мы решили, что за смерть нашего соплеменника и обиду, нанесенную строителям, вы должны выплатить нам десять тысяч марок серебра. Времени на размышление и сбор виры мы вам даем до завтрашнего утра. Если не согласитесь на наши условия — пеняйте на себя.

Весь этот дешевый цирк с «переговорами» был просто работой на публику. Гуннар с ходу двинул бы свое войско на Скагеррак, если б заранее приготовил лестницы и длинные шесты, с помощью которых викинги штурмовали стены крепостей по схеме: трое удерживают шест за один конец, четвертый, зажав меч в зубах, держится за другой, все бегут, и четвертый, шустро перебирая ногами, буквально забегает на стену, сложенную из бревен.

Но тащить с собой всё это хозяйство на лыжах было неудобно, а соседи знали, что лес у нас растет рядом с поселением. Потому решили все необходимое подготовить на месте. А еще я заметила, что у людей Гуннара не было с собой вещмешков. Это значит, что они по-любому рассчитывали быстро захватить Скагеррак и поживиться нашими припасами. Без вариантов.

Мы наблюдали, как одна половина сборного войска Гуннара отправилась в лес готовить лестницы и шесты, а вторая осталась стеречь нас возле разведенных костров — мороз хоть и немного спал, но был еще вполне себе чувствительный.

— Может, мне вызвать Гуннара на хольмганг конунгов? — задумчиво произнес Рагнар. — Теперь я законный муж Лагерты, и имею на это право. Кто из нас одержит верх — за тем войском и будет победа!

Рауд покачал головой.

— Гуннар только посмеется над таким предложением. Хольмганг конунгов предлагают только когда силы двух армий примерно равны, и вожди не хотят заниматься взаимоистреблением своих людей, которое не добавит им славы даже в случае победы. Да и редко бывает, чтобы кто-то из вождей согласился на такое предложение от своего врага. Конунги обычно предпочитают рисковать своими армиями, нежели собственными жизнями. Потому рано утром люди Гуннара пойдут на штурм Скагеррака — и, думаю, всё у них получится. Самое время помолиться О̀дину, чтоб прислал за моей фюльгья валькирию посимпатичнее, типа нашей Лагерты.

— Можно и помолиться, а можно и подождать, — задумчиво произнес Тормод.

— Неужто ты хочешь сказать, что мы сможем отразить атаку такой армии? — удивился Рагнар. — Нет, я, конечно, уверен, что все мы будем драться как взбесившиеся йотуны, но, когда на одного воина приходится пятеро вражеских, шансов у нас просто нет.

— Шанс всегда есть, особенно если кое-кто готовил его заранее, — произнес старик. — Лагерта, Рагнар, Рауд, пойдемте-ка в новый дом нашей королевы, обсудим кое-что.

Рауд и Рагнар переглянулись, недоуменно пожали плечами, но пошли за нами, как и я ничего не понимая.

Однако, когда мы вошли в дом, Тормод не пошел дальше сеней. Взял с полки глиняный светильник, наполненный смесью нефти с китовым жиром, ловко зажег его при помощи огнива, поставил на пол, присел на корточки, отбросил край шерстяного ковра, достал нож, и начал отрывать одну из досок пола, который мы не стали менять, когда сносили старый дровяной сарай, стоявший здесь ранее — уж больно добротно был собран тот пол, прямо доска к доске.

— Что ты делаешь? — удивилась я.

— Похоже, наш Тормод слегка повредился рассудком, — тихо пробормотал Рауд.

— Сейчас посмотрим, кто у нас тут с ума сошел, — проворчал старик, у которого прожитые годы не отняли ни слуха, ни остроты зрения. — Чего стоѝте? Думаете, я вас позвал языками чесать? Доставайте мечи и отрывайте доски!

— Делайте что он говорит, — сказала я.

Конечно, со стороны действия Тормода выглядели странно, но внезапно у меня появилась надежда.

На что?

Не знаю...

Но старик точно не был похож на сумасшедшего. Может под полом находится склад пулеметов из моего времени? Перенеслась же я необъяснимым образом в чужое тело! Вдруг там, под полом, ждет нас второе чудо, которое сможет помочь нам победить шайку Гуннара?

...Всё оказалось не так фантастично, как я себе надумала — хотя произошедшее, пожалуй, вполне можно было назвать самым настоящим чудом.

Но рукотворным.

И вполне реальным.

Созданным людьми, умеющими продумывать различные ситуации далеко вперед.

...Когда первые две доски были оторваны, стало понятно, что под полом находится подвал, вглубь которого вела потемневшая от сырости и времени деревянная лестница, к тому же полностью заросшая черной плесенью.

Завидев эдакое, Рагнар с Раудом принялись шустрее орудовать мечами, и вскоре вход в подвал открылся полностью.

— Спускайтесь осторожно, ступени скользкие от плесени, — проговорил старик. После чего взял в руку горящий светильник и начал осторожно спускаться вниз. Мы, разумеется, направились следом за ним.

Лестница закончилась быстро. Теперь мы стояли в небольшом подвале перед входом в коридор, за которым была лишь тьма, воняющая концентрированной, удушливой сыростью.

— Что там? — спросил Рагнар, с недоверием взглянув на Тормода. — Не нравится мне это место. Оно похоже на врата, ведущие в Хельхейм.

Ночь наступила под стук топоров, который не прекратился и после того, как темнота накрыла Скагеррак — воины Гуннара усиленно готовились к утреннему штурму крепости. Разумеется, никто из членов нашей общины тоже не спал, ибо этой ночью дел у нас было немало...

При этом все, включая Тормода, удивились, когда я велела не брать с собой домашний скарб.

— Всем воинам, а также женщинам, способным сражаться, взять оружие, надеть доспехи и теплые поддоспешники, — распорядилась я. — Остальным нужно тоже одеться потеплее и не брать с собой ничего, кроме сушеного мяса и рыбы на всех на один день. А также проверить лыжи и взять запасные на случай поломки.

— И нашу казну тоже не брать? — удивился Кемп.

— Серебро мы возьмем с собой, — отозвалась я. — Деньги всегда лучше иметь при себе.

— Не понимаю тебя, дроттнинг, — покачал головой Тормод. — Судя по тому, что ты говоришь, мы должны будем идти очень быстро, не отягощая себя лишним весом. Но куда мы пойдем? Я думал о том, чтобы отправиться к свеям — может там нас примут. Однако до владений свеев не один день пути...

— Просто доверься мне, дорогой друг, — улыбнулась я.

— Возможно, королева планирует ударить по этим мерзавцам сзади, когда они пойдут на штурм, — предположил Рауд. — Но я бы предпочел в таком случае быть на стенах — воинам Гуннара ничего не стоит развернуться и разбить нас в чистом поле, просто задавив числом.

— А я верю нашей дроттнинг, — улыбнулся Рагнар. — Благодаря ее хитроумию жители Скагеррака разбили данов практически без потерь и захватили при этом два драккара, хотя всё указывало на то, что поражение неминуемо.

— Согласен с Рагнаром, — кивнул одноглазый Ульв. — Боги тоже не раскрывают смертным свои планы, а валькирия, вселившаяся в нашу Лагерту, небожительница. Так что делайте выводы.

— Не поспоришь, — кивнул кузнец Магни, до сих пор ходивший под впечатлением «изобретенных» мною пилы и ледобура. — Я готов идти за нашей королевой хоть на край света не задавая вопросов. А если она не хочет говорить о своих планах, значит, на то есть причины.

Причины и правда были.

Я хорошо помнила про то, как умело маскировались под друзей Пиан и Хун, которые в результате убили бы меня и украли наше серебро, если б не Рагнар. И кто знает, не спустится ли кто-то из тех, о ком я думаю слишком хорошо, под покровом ночи со стены Скагеррака, и не поведает Гуннару о том, что я задумала. О подземном ходе я никому не рассказала кроме своих самых доверенных лиц до того, как остальные недоумевающие члены общины, выполнив все мои указания, собрались перед моим новым домом.

— Ну, а теперь пошли, — произнесла я.

И первая перешагнула порог своего жилища, которое успела полюбить всем сердцем...

Подвал встретил нас мрачной темнотой, сыростью и кислым запахом плесени, который заметно усилился, когда мы вошли в подземный ход. Поначалу я боялась, что на каком-то из его участков случился завал, и мы не сможем пройти дальше — но светильники в наших руках, не погасшие от недостатка воздуха, вселяли надежду на то, что впереди есть сквозной проход без каких-либо препятствий на нашем пути.

Рассвет разгорался, постепенно заливая белые облака своим алым пламенем.

Хаук, страж стены Каттегата, сладко зевнул, прикрыв ладонью рот, чтобы туда ненароком не влетел кто-то из темных альвов — злых духов, что, набедокурив ночью, с рассветом ищут укрытие, и вполне могут выбрать в качестве такового человеческое тело. Один неосторожный зевок на рассвете, и замучаешься потом выгонять из себя вредоносного духа, нося подношения лесной ведьме-вёльве, чтоб избавила от ломоты в костях, которые любят забавы ради крутить в разные стороны вселившиеся в человека альвы.

Впрочем, частенько кости ломило по утрам и без альвов.

Хаук уже давно перешагнул рубеж в шестой десяток весен, и с тревогой подумывал о том, что может и не получиться у него погибнуть с мечом в руке. И тогда, умерев от старости, придется вечность таскаться по ледяному Хельхейму, страдая от того, что гигантская змея Нидхёгг и ее выводок периодически сжирает твое тело... Конечно, оно потом восстанавливается, но, наверно, это очень больно, когда змеиные зубы рвут тебя на части.

Хаук поёжился от таких мыслей. Уж лучше б Гуннар взял его с собой в великий поход на Скагеррак, где была возможность погибнуть с честью в бою, и, как положено, вознестись в Вальгаллу, к пиршественному столу героев-эйнхериев. Но правитель Каттегата предпочел оставить стариков и подростков охранять город, сам же забрал всех, кто способен держать оружие, и отправился за славой и знатной добычей.

Старый воин горько усмехнулся в седые усы.

Никогда не признается себе Гуннар, что не надуманные предлоги, а приближающийся голод погнал правителя Каттегата грабить богатых соседей. Вместо того, чтобы весной сеять ячмень, а летом и осенью ловить рыбу, жители города с одобрения его правителя тратили время на веселье, ярмарки и соревнования в воинской удали. А с наступлением холодов вдруг обнаружилось, что ямы с провизией не заполнены и наполовину.

Надо же, какая неожиданность!

Ну и придумал Гуннар простой план, надежный, словно отсчитывающая время солнечная доска, как те ямы заполнить доверху, и заодно добавить звонких монет уважения в кошелек своей славы. Эх, не дал О̀дин этому выскочке ума такого же, как у дроттнинг Скагеррака. Той королеве Снотра, богиня знаний и верных решений, вложила в голову самый настоящий драгоценный камень. А с нашим Гуннаром поневоле приходит на ум старая норвежская пословица: «не смотри, что сундук большой, смотри чем он наполнен...»

Подслеповатые глаза пожилого воина отметили какое-то движение на неширокой полосе белого снега, простиравшейся от стены Каттегата до кромки близкого леса.

Человек?

Интересно, кто бы это мог быть? Может враг?

Рука Хаука по привычке легла было на рукоять меча...

Рагнар

Я помню свои детские сны.

Как я бегу по заснеженной равнине, быстрый, словно северный ветер.

А следом за мной бежит волчья стая.

Моя стая...

Этот сон я видел почти каждую ночь, и, возможно, потому отец дал мне имя Рагнар, что означает «властитель войска»...

Помнится, однажды я спросил у отца что значат эти сны.

И тогда мой отец, король Дании по имени Сигурд Кольцо, с грустью посмотрев на меня, рассказал историю о великой битве при Бравеллире, что расположен в Восточном Даунланде.

Перед той битвой мой отец и король Харальд из рода Скьёльдунгов, имеющий странное прозвище «Боезуб», сошлись в хольмганге на виду своих армий, как это было принято согласно древним обычаям... И когда Сигурд Кольцо выбил меч из руки Боезуба, он узнал, за что Харальду было дано такое прозвище...

Обезоруженный король, словно дикий зверь, бросился на отца, метя зубами ему в горло, но Сигурд Кольцо успел подставить левую руку — и клыки врага впились в нее. Но отец не растерялся и пронзил мечом сердце человеко-зверя — а после, видя, как угасает жизнь в его глазах, вложил в руку врага свое окровавленное оружие.

Харальд Боезуб умер как истинный викинг, с мечом в руке — а отцу после той битвы стала сниться волчья стая, в которой он был вожаком... И однажды, когда во время очередной битвы он, потеряв самообладание, бросил меч и перегрыз горло врагу, всё стало ясно... Перед смертью Боезуб отравил кровь своего противника, укусив его — а может, сделал прощальный подарок достойному врагу, ибо по слухам Харальд прожил более полутораста лет, оставаясь в своем уме и не теряя физической мощи — и до самой смерти его выпавшие от старости зубы отрастали вновь за несколько дней...

В Дании воинов, способных впадать в боевое безумие, называли ульфхеднарами, «бойцами с волчьей шерстью», способными перевоплощаться в волков. В Норвегии таких воинов звали берсерками, «людьми с медвежьими шкурами», считая, что во время битв мы превращаемся в медведей... Правда, во всей Скандинавии простые люди частенько называли всех зверолюдей берсерками, особенно не вдаваясь в детали — когда человек внезапно становится похож на разъяренное животное, для крика ужаса подходит более короткое и звучное слово...

Хотя на самом деле наши тела в такие моменты не меняются.

Но всё же становятся другими...

Мы быстрее бегаем.

Дальше видим.

Сильнее бьем.

И при этом ощущаем дикое, ни с чем не сравнимое упоение своей невообразимой мощью! И настолько силен этот восторг, что не хочется возвращаться в свое человеческое состояние — и с каждым превращением это чувство становится сильнее...

Отец говорил, что мне через него передалось то ли проклятие, то ли дар короля Харальда Боезуба. И что не нужно злоупотреблять этим даром, иначе однажды желание остаться зверем победит, и тогда, согласно поверьям, ульфхеднар-берсерк убегает в лес, и действительно превращается в дикое животное...

Я уже перекидывался в зверя совсем недавно... Но потом к стенам Скагеррака пришел Гуннар со своей армией. Нам пришлось бежать через подземный ход... после чего Лагерта раскрыла свой план — и я понял, что женился на воистину удивительной девушке!

Она сказала, что вряд ли гордые свеи примут горстку воинов, бежавших из собственной крепости. А Тормод, поразмыслив, добавил, что и правда, скорее, свеи сочтут нас трусами — а, как известно, малодушные люди несут с собой неудачи, которые прикрепляются к ним навечно, словно дурные и неизлечимые болезни. И чтобы не заразиться нашим несчастьем, нас будет проще перебить стрелами со стены крепости, а тела закопать пока они не остыли, как это делают с заболевшими чумой или холерой...

И тогда Лагерта сказала, что нам нужно обойти Скагеррак по широкой дуге, чтобы часовые и разведчики Гуннара нас не заметили, и за день добежать до Каттегата. Ибо его самоуверенный хозяин наверняка оставил в городе слабую охрану, забрав с собой в поход всех самых мощных воинов. И нам нужно будет лишь на рассвете, когда сторожа̀м больше всего хочется спать, забросить на стены Каттегата крючья с привязанными к ним веревками, забраться по ним наверх, перебить малочисленную охрану и захватить город.

— Бесподобно! — воскликнул тогда Тормод. — Армия Гуннара, разграбив Скагеррак, разбредется с добычей по своим поселениям, и к стенам своего города он вернется с войском, которое будет уже намного меньше. А стены в Каттегате чуть ли не вдвое выше наших, к тому же на них стоят стрелометы!

— Но такой штурм унесет много жизней членов нашей общины, — задумчиво проговорила Лагерта. — И он произойдет лишь если не удастся мой первый план...

И тогда она поведала зачем велела ночью зацепить крюком белый щит Гуннара и втащить его в крепость, а после — взять с собой при побеге из Скагеррака.

Договорить ей не дал Рауд:

— Я понял твой план, дроттнинг. Я пойду к воротам Каттегата, чтобы обмануть наших врагов и заставить их впустить нас в крепость. Притворюсь Гуннаром, и может жители города мне поверят — плечи у меня не меньше, чем у него, и рост почти такой же.

— Конунг вернулся один, без войска, и требует отпереть ему ворота? — усмехнулся тогда я. — Нет, друг мой. Вряд ли в Каттегате живут слепые дураки. Думаю, у меня лучше получится обмануть гарнизон крепости.

И рассказал то, что придумал сразу же, как услышал о плане Лагерты.

Я видел, как тревогой вспыхнули ее глаза. Она искренне боялась за меня, и явно не думала, что я предложу такое. Но ничего не сказала, ибо люди могли предположить, что она выгораживает собственного мужа — и это был бы удар по моей чести, которая для меня дороже жизни.

...И вот сейчас я наблюдал, глядя поверх щита, как медленно открываются ворота, за которыми, обнажив мечи, стоят охранники Каттегата, недоверчиво глядя на меня.

Я бежала быстрее всех!

Навык передвижения на лыжах был привит телу Лагерты с детства, и на мне, в отличие от викингов нашей общины, не было доспехов. Только шуба — и меч в руке...

Ворота Каттегата приближались...

За ними слышался нечеловеческий рев и крики людей, до смерти напуганных ужасным зрелищем.

Насколько ужасным я уже знала, ибо видела на что способен Рагнар в состоянии боевой ярости.

И во что он превращается я видела тоже...

Сейчас мне было страшно за него.

Но я не могла бы с уверенностью ответить самой себе чего я боялась больше — что погибнет Рагнар, или же что защитники Каттегата успеют закрыть ворота. Ибо во втором случае нам пришлось бы штурмовать эти стены. И если б этот штурм не удался, вся наша община погибла бы в снегах, белым ковром расстилавшихся за моей спиной.

Потому, что еды у нас больше не было.

Да и, по большому счету, ничего у нас не осталось, кроме надежды, что мы сумеем добежать до этих проклятых ворот прежде, чем они закроются...

И мы успели!

Точнее, успела я, так как была легче моих воинов, и, сбросив лыжи перед самыми воротами, бежала так, словно за мной гнались все йотуны Скандинавии...

Ночью повалил снег.

И это было хорошо. Потому, что скоро должны были вернуться Гуннар и его воины, ушедшие с ним в поход на Скагеррак. И если б они увидели наши следы, ведущие от кромки леса к крепости, у них возникли бы вполне закономерные вопросы.

Но в эти минуты мне было наплевать и на Гуннара, и на его армию, и даже на судьбу Скагеррака, который сейчас грабили захватчики.

Я сидела на краешке застланной шкурами лежанки, по которой в бреду метался Рагнар...

Для него не прошли бесследно два превращения в берсерка с таким коротким промежутком времени между ними. Организм не выдержал перенапряжения, и сейчас явно боролся со смертью...

Но что я могла сделать?

Только обтирать смоченным ледяной водой полотенцем пылающее от внутреннего жара лицо своего мужа, и, закусив до боли нижнюю губу, стараться сдерживать рыдания, рвущиеся наружу. Ибо плохо будет, если кто-то из членов общины увидит, что их дроттнинг плачет как самая обычная слабая девушка...

Женское чутье подсказывало мне: Рагнар умирает. И я в силах была отсрочить его смерть даже на одно мгновение...

Скрипнула дверь, в щель между ней и косяком просунулось встревоженное лицо Далии.

— Может я чем помогу? А, Лагерта?

— Чем тут поможешь, — через силу протолкнула я слова через горло, сведенное нервным спазмом. — Разве только снегу принеси в кадке, а то вода уже теплой стала.

— Конечно, дроттнинг, сейчас!

Я бы и сама принесла снег, выплеснув растаявшую воду, но уж очень хотелось Далии помочь мне хоть чем-то...

Она быстро метнулась во двор, принесла деревянное ведро, полное снега.

— Вот...

И встала в нерешительности, глядя на Рагнара с жалостью и испугом. Понятное дело — те, кто видел моего мужа в состоянии боевой ярости, не скоро забудут его лицо, больше похожее на звериное, чем на человеческое.

— Благодарю, дорогая моя, — сказала я. — Пойди, скажи всем, чтоб не беспокоили нас больше этой ночью.

— Конечно, королева, конечно, — быстро сказала Далия. — Надеюсь, что О̀дин убережет этого великого воина от преждевременной смерти.

И выскользнула за дверь.

А я задумалась...

О̀дин...

Покровитель войн и побед. Скальдов, исполняющих саги, и шаманов, служащих ему...

А также повелитель валькирий, небесных дев, которых скандинавы считают его дочерьми.

И если одна из них выбрала земной путь, это не значит, что она перестала быть дочкой верховного бога!

Я пересела с кровати Рагнара на лавку, откинулась спиной на бревенчатую стену, закрыла глаза. Если мои сны имеют хоть какую-то связь с потусторонним миром, то я должна... Нет, обязана попробовать использовать то, что до сих пор считала лишь плодом своего воображения. Фантазией, приходящей ко мне во снах под влиянием местного колорита...

Усталость сморила меня почти сразу, как только я закрыла глаза.

Не удивительно.

Я не спала уже около двух суток, пробежала на лыжах приличное количество километров, потратила кучу нервов, стараясь при этом сохранять вид непоколебимой королевы, подавая пример стойкости воинского духа членам своей общины. Какой организм не потребует отдыха после такого?

Вот и мой почти мгновенно потерял связь с реальностью — и тут же сон поглотил мое сознание.

Сон ли?

В этом я теперь была уже не так уверена...

...Я вновь чувствовала, как лечу куда-то сквозь космос — быстрая, словно комета, несущаяся через стремительный поток вечности...

И вновь сияние впереди неожиданно ослепило меня. Настолько сильно, что я невольно зажмурилась...

А когда открыла глаза, то увидела огромный серебряный зал, стены которого были увешаны окровавленными мечами, горящими зловещим алым светом. У зала было двенадцать высоченных двустворчатых дверей, сплетенных из трясущихся от ужаса тел врагов О̀дина — убитых им, и воскрешенных для того, чтобы вечно мучиться от непобедимого страха перед верховным богом. Именно потому этот зал называют Валаскьяльв, что означает «Трясущиеся Воро̀та».

О̀дин, облаченный в серебряные доспехи, сидел на троне, называемом Хлидскьяльв, «Престол Мертвых». Трон был сложен из горного хрусталя, сверкающего так, словно он был подожжен изнутри ледяным пламенем. На его высокой спинке восседали во̀роны Хугин и Мунин, вечные спутники верховного бога-Всеотца, а у подножия трона, сверкая горящими глазами, лежали волки Гери и Фреки. В руке верховный бог держал свое копье Гунгниг, сияющее зловещим холодным светом.

Я сразу почувствовала, что О̀дин не в духе. Его хрустальный трон давал возможность верховному богу видеть одновременно все девять миров и знать всё, что в них происходит. Понятное дело, что сейчас он был в курсе зачем я заявилась в его чертог, и был этим недоволен.

— Ты пришла просить, чтобы я сохранил жизнь твоему мужу, который неосмотрительно использовал свой воинский дар, и поплатился за это, — высокомерно произнес О̀дин.

Почуяв перепад настроения хозяина, Гери и Фреки приподняли головы и оскалили пасти, горящие изнутри адским пламенем. Прикажет хозяин — и они разорвут на части любого, будь то человек, чудовище, или даже кто-то из богов Асгарда.

— Ты со всеми своими дочерьми так общаешься, отец? — с вызовом воскликнула я. — Или лишь с той, за жизнью которой ты следишь развлечения ради, и при этом делаешь ставки на собственную дочь, словно на скаковую лошадь?

— Карррасиво сказано! — каркнул Хугин.

— Прекарррасная ррречь! — поддакнул ему Мунин.

Мне показалось, что О̀дин немного смутился.

— Да тише вы! — шикнул он на своих пернатых спутников. И добавил, уже обращаясь ко мне: — Я вижу твою боль, и понимаю тебя, дочь моя. Но я не в силах что-либо сделать, ибо Хель, повелительница мира мертвых, уже стоѝт возле смертного ложа твоего мужа и поет Песнь Смерти. Как только она ее окончит, фюльгья Рагнара окажется в ее власти...

Внезапно пол зала Валаскьяльв стал прозрачным...

Я увидела сквозь него, как стремительно приближается к нам земля, похожая на лазурный мяч, брошенный чей-то сильной рукой...

И вот уже я вижу спальню.

Себя, спящую на лавке.

Рагнара, неподвижно лежащего на кровати с лицом белым, как свежевыпавший снег.

И высокую черноволосую женщину возле той кровати, которая, закрыв глаза, тихо поет песню без слов, от звуков которой я невольно задрожала... Но быстро справилась с собой, и заорала во все горло:

— А ну прекрати!!!

Женщина замолчала.

Потом повернула ко мне свое лицо совершенной формы, левая половина которого была выкрашена в алый цвет кровавого оттенка, а правая — в цвет космоса, лишенного звезд...

И мне стало по-настоящему страшно.

На меня смотрели немигающие глаза, внутри которых переливались холодным светом ледяные шарики без зрачков — и я почувствовала, как меня затягивает внутрь них, и прерванная Песня Смерти уже вновь звучит в моей голове...

Но теперь она поется для меня...

— Хватит, Хель! — рявкнул Один, с силой ударив своим копьем о прозрачный пол так, что с хрустального трона взлетели оба во̀рона, а волки Гери и Фреки в ужасе затрясли головами... При этом высокая спинка Хлидскьяльва мгновенно превратилась в частокол мечей, сверкающих изнутри ледяным светом...

Я проснулась.

Но глаза открывать не хотелось.

Было страшно...

Вдруг всё, что я видела, было просто сном?

И сейчас я подниму веки, а на кровати лежит мой муж.

Мертвый...

Как я переживу это?

Оказывается, правду говорят люди — именно в такие моменты, когда смерть стоѝт совсем рядом, понимаешь, насколько человек тебе дорог...

Мы были знакомы с Рагнаром не так уж долго, но лишь сейчас, сидя на этой лавке с закрытыми глазами, я поняла, насколько мне небезразличен этот человек.

В моем старом мире термин «вторая половинка» давно превратился в избитый, замыленный штамп. Здесь же я внезапно почувствовала на себе: может и правы скандинавские скальды. Возможно, богини судьбы норны действительно сплетают судьбы двух людей так, что друг без друга влюбленные чувствуют себя просто разорванными нитками, брошенными на грязный пол Мироздания...

Но внезапно я услышала тихий стон — и сама не поняла, как оказалась возле кровати Рагнара, словно неведомая сила перенесла меня через всю спальню!

— Как ты? — осторожно, словно боясь спугнуть свое вернувшееся счастье, спросила я, наклоняясь над мужем.

Он открыл глаза, слабо улыбнулся...

— Ты знаешь, я видел удивительный сон, — еле слышно проговорил он, с трудом приподнявшись и прислонившись спиной к стене. — Словно сама богиня смерти Хель пришла за мной, чтобы забрать в свое ледяное царство. И даже начала петь Песню Смерти — но ее отвлек твой голос. И вот теперь я лежу здесь, и чувствую себя значительно лучше.

Я прикусила губу...

С каждым разом я убеждалась, что мои сны — это не просто шалости отдыхающего мозга, показывающего самому себе занимательные сюжеты, а нечто гораздо большее... И вот сейчас я услышала слишком очевидное тому подтверждение, которое вряд ли могло быть случайностью...

Но сейчас мне было не до анализа мистических причинно-следственных связей.

Мой муж жив, на его бледное лицо вернулся слабый румянец — и это главное!

Я гладила его лицо и волосы, плача от счастья, и понимала, что сейчас вряд ли на всей земле нашлась бы более счастливая женщина, чем я...

Однако внезапно Рагнар нежно отвел мою руку от своего лица и произнес:

— Любимая, я очень рад, что Богине Смерти не удалось разлучить нас. Но я должен сказать тебе, что, к сожалению, это ненадолго.

— О чем ты? — с тревогой произнесла я.

Рагнар слабо улыбнулся, провел рукой по моим волосам, с грустью глядя на меня так, словно хотел навеки запечатлеть в памяти мой образ...

— Эта ночь скоро закончится, — произнес он. — Придет день, а с ним в Каттегат вернется Гуннар со своими людьми, несущими на плечах трофеи, которые они награбили в нашей крепости. Да, союзники Гуннара разбредутся с добычей по своим общинам, и их с ним не будет. Но воинов у него все равно больше, чем у нас.

— Ну и что? — не поняла я. — У Каттегата высокие стены, выше, чем у Скагеррака. И на них стоят тяжелые самострелы. Вряд ли у Гуннара получится взять эту крепость.

— Вот именно — вряд ли, — кивнул Рагнар. — Я участвовал во многих битвах, и могу сказать, что в целом наши силы будут равны. Исход осады предсказать трудно, а Гуннар не из тех, кто любит проигрывать.

— Все равно не понимаю о чем ты...

Рагнар улыбнулся.

— Он потребует хольмганг конунгов. Это старый обычай, когда вожди, имея примерно равные силы, не хотят заниматься взаимоистреблением своих воинов. И с результатами такого хольмганга обязаны согласиться все воины убитого конунга, ибо это воля богов.

— Ну и что? — запальчиво воскликнула я. — Я победила Гуннара в одном бою, значит, у меня есть шанс сделать это еще раз!

Рагнар покачал головой.

— Рауд рассказал мне о том ярморочном бое. Не обижайся, но твоя победа — просто случайность. К тому же у тебя не хватит сил пробить мечом толстый кожаный доспех, который носит Гуннар. Это далеко не то же самое, что поставить краской точку на одежде. Я видел хозяина Каттегата со стены Скагеррака, видел, как он двигается. Это очень сильный человек и профессиональный воин. Он просто ударит мечом один раз изо всех сил, и разрубит тебя пополам вместе со щитом.

— Не понимаю, к чему ты клонишь... — проговорила я.

Рагнар вздохнул, положил голову на свернутую шкуру, заменявшую ему подушку, и с улыбкой посмотрел в закопченный до черноты потолок, словно уже видел приближающиеся ворота Вальгаллы.

— Я твой муж, — произнес он. — Тот, кто по закону делит власть с женой-конунгом. А это значит, что на бой с Гуннаром я выйду вместо тебя. Но сейчас я слишком слаб, чтобы победить его в человеческой ипостаси. А значит, мне нужно будет превратиться в зверя. Ненадолго. Ровно настолько, чтобы нанести лишь один удар.

— Но это убьет тебя! — воскликнула я, чувствуя, как в груди тревожно замерло мое сердце, пропуская следующий удар...

— Да, — спокойно произнес Рагнар. — Я умру. Но останешься жить ты. И наш ребенок. А это для меня намного важнее собственной жизни.

Левая рука побаливала...

С рассветом я обнаружила, что вокруг укуса Рагнара образовалась воспаленная сеточка, состоящая из темных нитей, словно некий паук сплел под моей кожей черную паутину...

— Это... пройдет... — с трудом проговорил мой муж. — Когда твое тело примет силу зверя и перестанет ей сопротивляться... И прости что не сказал тебе... Просто укус бесерка тоже отнимает силы... у того, кто кусает...

— Но ты не умрешь? — с тревогой спросила я.

— Нет, — слабо улыбнулся Рагнар. — И даже выйду наружу... чтобы увидеть твой бой.

— Рауд и Ульв помогут тебе, — проговорила я. И видя, что мой муж собирается протестовать, добавила: — Это не обсуждается. Я не просто твоя жена, но и твоя королева. Потому не заставляй меня тебе приказывать.

— Ничего себе, — усмехнулся Рагнар. — Вот уж не думал... что женюсь на столь волевой девушке. Я привык сам отдавать приказы...

— Придет и для этого время, — нежно улыбнулась я. — А сейчас тебе нужно хоть немного отдохнуть. Пожалуйста. Ради меня и твоего ребенка.

Рагнару ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ.

Думаю, в глубине души он понимал, что я права, но мужское самолюбие никогда не позволило бы ему признать это. Впрочем, я и не настаивала. Главное, чтобы он сейчас не навредил самому себе. А остальное неважно.

...В другой комнате на специальной стойке висел женский кожаный доспех, захваченный в Каттегате вместе с другими трофеями. Прекрасная работа! Еще и потому, что он затягивался по бокам длинными и крепкими шнурками — то есть, не требовал подгонки по фигуре.

Я надела теплый и толстый поддоспешник из овечьей шерсти и попросила Далию затянуть покрепче шнуровку моей кожаной брони, с чем моя физически крепкая подруга-служанка справилась просто на отлично. После этого я надела теплые перчатки, взяла белый щит Гуннара, стоявший возле стены, и вытащила из ножен Небесный меч.

— Прекрасно смотришься, дроттнинг! — всплеснула руками Далия. — Настоящая королева скалистого берега!

— Спасибо, дорогая, — кивнула я.

И, миновав сени, вышла из дома.

...Как и ожидалось, в Каттегате царила суета.

Но не та, которую я ожидала увидеть.

Победители не делили трофеи, а побежденные не обсуждали какие из домов лучше отдать для проживания моего небольшого войска.

Люди по одному и небольшими группами направлялись в сторону стены, где и так уже столпилось немало народу.

— Это то, что я думаю? — поинтересовалась я у Рауда, который как раз подошел к крыльцу дома, где мы с Рагнаром разместились этой ночью.

— Да, дроттнинг, — кивнул рыжебородый викинг. — Войско Гуннара, груженное нашим добром, приближается к Каттегату.

— Быстро они, — невесело усмехнулась я. — Видимо, понадобились сани для того, чтобы вывезти все наши запасы. На плечах и волокушах много не унесешь.

Подошел Ульв.

Почесал то место, где когда-то у него был глаз, и произнес:

— Пора готовиться к битве, королева. Чувствую, сегодня будет горячий денек!

— Вам точно не придется в ней участвовать, — проговорила я.

— Почему? — в один голос удивились викинги.

— У меня к вам личная просьба, друзья, — негромко проговорила я, ибо уже по себе знала, что у берсерков даже в их человеческой ипостаси воистину звериный слух. — Если Рагнар будет рваться в битву, удержите его чего бы это вам не стоило. И до ее окончания оставайтесь рядом с ним. Ваша задача чтобы мой муж остался в живых.

Рауд и Ульв переглянулись.

— Странная просьба, королева, — произнес Ульв. — Но, если так надо, мы ее выполним.

— Так надо, — проговорила я.

И направилась в сторону стены.

...Увидев меня, поднимающуюся по всходам, люди расступились, освобождая место. Черт возьми, наверно эффектно я выглядела в кожаном доспехе, с волосами, рассыпавшимися по плечам, с трофейным щитом Гуннара и мечом в руках! Эх, жаль, что зеркало изобретут еще так не скоро. Вот бы напоследок посмотреться в него хоть одним глазком...

И тут же я мысленно одернула себя. О чем я думаю? Там нас убивать идут, а я всё о своем, о женском...

Между тем нас действительно шли убивать!

Видимо, Гуннар и его войско заподозрили неладное еще когда только увидели вдали стены теперь уже не своего города. Профессиональных воинов не обманул снег, засыпавший наши следы — чутье викинга, воспетое в сагах, их не подвело. Я видела, как позади войска Гуннара остались валяться на снегу многочисленные трофеи, награбленные в Скагерраке, а теперь просто выброшенные чтобы не отягощать бойцов в предстоящей битве. Ибо то, что она будет, не сомневался уже никто...

Но перед ней, конечно же, должны были состояться переговоры.

И вновь Гуннар отделился от своего войска, выстроившегося в стену щитов, и направился к крепости уже без какой-либо защиты.

На этот раз он остановился совсем близко — даже не стрелой, а броском копья достать можно. Возможно, надеялся на то, что мои люди убьют его, покрыв себя позором, а ему достанется посмертная слава. Хотя, скорее всего, он уже понял, что я никогда не позволю им этого сделать, и сейчас просто работал на публику.

Широко улыбнувшись, Гуннар заорал:

— Признаться, я недооценил тебя, маленькая дроттнинг! Пока я и мои люди праздновали легкую победу, ты как-то умудрилась захватить мой город! Но на мой взгляд, это неравноценный обмен — глупо сравнивать твое захолустье, и мой Каттегат. Потому тебе лучше отдать мне мой город. По-хорошему. И тогда я позволю тебе и твоим людям уйти живыми... куда-нибудь. Причем заметь — уйти с честью, а не сбежать как крысам через подземную нору.

— А ты попробуй забрать свой город обратно без помощников из других общин, которых ты обманул сказкой о безвинной гибели Айварса и нашем долге, невыплаченном строителям, — звонко прокричала я. — Сейчас у них есть трофеи, а точнее, плоды нашего труда, которые они с твоей помощью украли в Скагерраке! И вряд ли теперь жители соседних общин согласятся лезть на эти стены. Ведь тебе сейчас больше нечего им предложить, кроме смерти от наших стрел и мечей!

— Когда я выйду, немедленно закройте ворота, — приказала я. — И не открывайте их что бы не случилось!

— Если он убьет тебя, королева, мы вырвем ему сердце, — прорычал юный Альрик.

— Если он убьет меня, вы будете оборонять эти стены, — жестко произнесла я. — Помните: за вами старики и женщины, над которыми победители поиздеваются всласть, ибо они принесли мне клятву верности. А также дети, которых они убьют чтобы из них не выросли воины, мечтающие о мести. Поклянитесь мне в том, что будете защищать их до последней капли крови!

— Клянемся... клянемся... — раздались нестройные голоса.

— Отлично, — сказала я. — Зная, что вы не отступите от своего слова, мне будет легче идти к победе. Или к воротам Вальгаллы.

Произнеся это, я спустилась вниз по лестнице, по пути бросив взгляд в сторону дома, где провела ночь с Рагнаром.

Ни Рауда, ни Ульва видно не было.

Хорошо.

Надеюсь, они смогут удержать моего мужа на какое-то время. Ну а дальше всё в руках богов...

Я усмехнулась своим мыслям. Похоже, я почти поверила в то, что они существуют на самом деле. Хотя, возможно, боги реальны до тех пор, пока в них верят люди...

Створки воро̀т Каттегата раскрылись ровно настолько, чтобы пропустить одного человека — и я с удовлетворением услышала, как они захлопнулись за моей спиной, а потом с шумом задвинулся тяжелый засов, выточенный из цельного ствола дерева.

Отлично!

Похоже, я заработала среди своих людей достаточный авторитет для того, чтобы мои приказы исполнялись беспрекословно. А это значит, что даже в случае моей гибели жители Скагеррака не покорятся старому обычаю, и будут сражаться до последнего. Что бы там ни говорил Гуннар, проталкивая выгодную для него повесточку, этот бой будет между мной и им. А дальше в случае моей смерти всё решат мечи, а не красивые слова.

— А ты и правда храбрая девица, маленькая дроттнинг! — расхохотался Гуннар, извлекая из ножен свой меч. — Думаю, в Вальхалле тебя сегодня ждет веселая ночь среди эйнхериев, изголодавшихся по женской ласке.

Это было оскорбление, специально нанесенное с целью вывести меня из равновесия.

Но я не осталась в долгу:

— Думаю, сегодня ты будешь трястись от холода в Хельхейме, сильно жалея о том, что посмел совершить омерзительную подлость, подняв руку на своих соседей, — крикнула я.

И это тоже было оскорблением.

Викинги, как и любые другие грабители, считали, что любые их действия совершаются с благословления богов, а значит несут на себе печать благородного подвига. Потому когда их деяния называли своими именами, им это, конечно, не нравилось.

Лицо Гуннара исказилось.

Улыбка сползла с него, словно фальшивая маска. Верхняя губа приподнялась, обнажив крупные желтые зубы, глаза загорелись жутким, нечеловеческим огнем.

— Ты пожалеешь о том, что сказала сейчас, грязная ведьма! — прорычал викинг...

И внезапно я поняла, что уже однажды видела подобную трансформацию лица...

Совсем недавно...

Когда мой муж, охваченный боевым безумием, стал ужасным зверем...

Получается, Гуннар тоже был берсерком по рождению, и сейчас превращался в чудовище. А это значило, что его колоссальная от природы сила удесятерится, и двигаться он будет со скоростью, невообразимой для человека...

А я...

Я растерялась...

Да, после укуса Рагнара я ощущала, что с моим телом происходит определенная трансформация. Я определенно чувствовала себя лучше, чем раньше. Появилась некая легкость в походке, казалось, что даже дышать стало легче, и запахи я ощущала гораздо острее...

На как всё это поможет мне в битве с человеком, который сейчас быстро и, можно сказать, профессионально превращался в берсерка? Я просто на нервах забыла спросить у Рагнара что нужно предпринять перед битвой, дабы моё превращение началось...

Наши с Гуннаром взгляды пересеклись — и в глазах человеко-зверя я увидела радость победы! Он разглядел мое замешательство при виде его трансформации, и мгновенно понял, что я не умею пользоваться своим даром...

Его пасть растянулась в жуткой ухмылке от уха до уха. Гуннар визгливо расхохотался, словно гиена, нашедшая гниющий труп — и бросился вперед... но его бросок вдруг остановился в воздухе, будто невидимый кинооператор неожиданно прервал просмотр страшного фильма на самом напряженном моменте...

А потом мир вокруг резко изменился!

...Я стояла возле толстенных корней гигантского дерева, ствол которого вздымался вверх и терялся где-то в глубинах космоса, перевернутая звездная чаша которого раскинулась над моей головой. Один из корней дерева с яростью грызла огромная змея, свет от огненных глаз которой заливал всё окружающее пространство...

А неподалеку от меня, озираясь в недоумении, стоял огромный волк с ярко-желтыми глазами. Из пасти зверя капала слюна цвета гноя, от которой с шипением сгорала трава, словно политая кислотой...

Но тут волк увидел меня — и жутко оскалился. И показалось мне, что в этом оскале я разглядела глумливую улыбку Гуннара.

Но внезапно огромный волк вздрогнул, взвизгнул, и отпрянул в сторону!

И я увидела, что на его загривке повис маленький медвежонок, впившийся зубками и всеми когтями в шею чудовища...

Разумеется, причинить значительного ущерба такому монстру он не мог, но зато отвлек его.

И я смогла подняться...

Тем временем Гуннар изловчился, и, высоко подпрыгнув, стряхнул с себя медвежонка. А когда тот, упав на землю, приземлился на все четыре лапки и бросился на него снова, ульфхеднар ударил малыша лапой — и тот кубарем покатился по траве, при этом не издав ни звука...

Но я уже поняла кто этот медвежонок...

Материнским чутьем осознала...

И ринулась на Гуннара, забыв обо всем на свете! Ибо такая ярость мгновенно переполнила все мое тело и душу, что казалось, я вся состою из нее, и нет в Девяти Мирах силы, способной остановить меня...

Видимо, увидев что-то в моих глазах, Гуннар поджал хвост, попятился, оскалив пасть, словно предупреждая «не подходи, дроттнинг, я сильнее тебя!»

Но сейчас он был не прав!

Ибо не придумали, не создали боги такого страха, который может остановить мать, дерущуюся за своего ребенка...

И я ударила!

Так, как совсем недавно в мире людей ударил врага мой муж, спасая меня от данов, пришедших за моей жизнью.

Лапой.

Наотмашь.

Прямо по оскаленной волчьей пасти...

Удар немедленно отразился болью в ладони — один из клыков Гуннара рванул ее. Но вместе с болью я почувствовала омерзительный хруст ломаемых шейных позвонков, и увидела, как голова волка резко мотнулась в сторону... От этого резкого рывка кожа на шее берсерка порвалась, и из открывшейся раны на траву хлынула желто-зеленая кровь цвета гноя...

Гуннар рухнул на землю и в агонии засучил лапами, словно боялся не успеть в Хельхейм, ледяные ворота которого внезапно разверзлись прямо возле него. И оттуда, из ледяной пустыни, уже ползли к нему три серебристые змеи Грабак, Граввёллуд и Офнир, чтобы утащить в Настронд, Змеиный Чертог, где вечно страдают, мучимые ползучими гадами, души подлых убийц и гнусных предателей...

Но мне была неинтересна посмертная судьба Гуннара.

Я ринулась к медвежонку, подхватила его на лапы, и принялась вылизывать мордочку, которую пересекла рана, нанесенная когтем берсерка. Медвежонок слабо дышал, его сердечко билось мне в кровоточащую ладонь, но глаза малыша были закрыты.

— Ну, что скажешь, бог морей и океанов? — раздался где-то далеко над моей головой уже знакомый голос О̀дина.

— Скажу, что этот хольмганг нельзя признать честным, — словно сердитый прибой, бьющий об скалы, пророкотал недовольный голос Ньёрда. — Лагерта билась со своим врагом не одѝн на одѝн, ей помогал ее сын...

— Но в мире людей он еще не родился, — усмехнулся О̀дин. — Так что в Мидгарде сейчас просто беременная женщина вырвала фюльгья из тела берсерка. И вряд ли можно признать достойным поступок викинга, который вызвал на равный бой слабую девушку. Да, он умер с мечом руке, но мои эйнхерии никогда не посадят его за один стол с собой.

— Тут ты прав, Всеотец, в таком вызове нет чести, — с досадой в голосе произнес Ньерд. — Пожалуй, справедливо, что фюльгья этого берсерка будет вечно страдать в Змеином Чертоге. Но и ты должен признать, что Великое Испытание Лагерты еще не закончено. Она не дошла до края Сетей Судьбы, которые специально для нее сплели норны. Сегодняшний хольмганг, конечно, приблизил ее к этому краю, но явно недостаточно для того, чтобы признать твою победу в нашем споре...

— А тут прав ты, Ньерд, — произнес О̀дин. — Что ж, будем наблюдать дальше как Лагерта справляется со своим Испытанием.

...Голоса богов отдалялись. Да и мир вокруг стал расплывчатым, нечетким, словно я просыпа̀лась после недолгого, но очень яркого сна. И лишь тепло маленького тельца, которое прижимали к себе мои лапы, оставалось все таким же реальным до самого последнего мгновения...

— Что ты решила?

Голос Фроуда, пронизывающий, словно морозный ветер, буквально вырвал меня из состояния то ли задумчивости, то ли шока...

Ну да...

Я — королева...

И я должна решить, что делать с людьми, которые смотрели на меня кто выжидательно, кто со страхом...

Но, что я отметила — в их взглядах не было ненависти!

Странно...

Неужто Гуннар не пользовался популярностью среди своих воинов? И вот он лежит мертвый, зарывшись в снег лицом, но никто не подошел к нему, не перевернул, не послушал, бьется ли его сердце... Я-то знала, что фюльгья этого ульфхеднара уже грызут змеи в холодном Хельхейме, но мне казалось, что именно такой должна была быть естественная реакция воинов — хотя бы подойти и убедиться в том, что вождю уже ничем не помочь...

— Гуннар был жестоким правителем Каттегата, — словно отвечая на мой немой вопрос проговорил Фроуд. — Его отца и мать захватили во время вика в одном из поселений данов, и он родился рабом-трэллем. Но однажды бывший конунг, отметив силу и преданность этого трэлля, встретившись в море с превосходящими силами данов, посадил Гуннара за весло драккара. Однако нашим воинам все равно не удалось избежать той битвы. Даны, которых было вдвое больше, взяли драккар наших людей на абордаж, и принялись убивать одного за другим, задавливая числом. Тогда Гуннар вытащил весло из уключины, и убил им шестерых своих бывших соплеменников. Видя такую невиданную силищу, даны в страхе попрыгали в свой драккар, но это их не спасло. Наши воины выиграли ту битву и взяли богатые трофеи — а по возвращении домой Гуннар вызвал нашего конунга на хольмганг и убил его. Никто не рискнул бросить вызов молодому воину, обладавшему невиданной силой, и он стал хозяином Каттегата. И хотя правитель из него был не самый худший, люди его недолюбливали. Потому не думаю, что кто-то в городе будет лить слезы над его мертвым телом.

— Тем не менее, похоронить его следует достойно, — проговорила я. И, возвысив голос, чтобы слышали все, продолжила: — Храбрые воины Каттегата. Я не держу на вас зла за то, что вы разграбили Скагеррак. Никто из моих людей не погиб от вашей руки, так что между нами нет кровной мести. Потому вот вам мое слово. Те из вас, кто готовы принести мне клятву верности как своей королеве, могут остаться в Каттегате и продолжать жить здесь, работать и сражаться во имя процветания и благополучия этого города. Уверена, что мои люди примут вас как братьев, обманутых вашим конунгом, но осознавших свою ошибку. Но если кто-то хочет уйти — я никого не буду удерживать, и клянусь от имени всех своих людей, что вам в спину не прилетят ни стрела, ни копье, ни оскорбление. Любое ваше решение не уронит вашей чести, и будет принято мной без осуждения.

— Прекрасная речь, — негромко, чтобы слышала только я, произнес Фроуд.

На несколько мгновений над белым снежным ковром, разделяющим меня и воинов Каттегата, повисла гробовая тишина... Которую нарушил молодой воин, выйдя из строя и направившись ко мне. Да, сейчас он мог пронзить меня своим копьем, который держал в руке, но я не стала поднимать ни окровавленный щит, ни Небесный меч, лежавшие возле моих ног. Если эти люди захотят, они просто бросятся вперед толпой, собьют меня с ног, и зарубят прежде, чем им в лица со стен Каттегата полетят стрелы. Потому какой смысл скрываться от неизбежного, если есть возможность умереть так, что потом твою смерть будут веками воспевать в сагах? Правильно, никакого.

Но воин не пронзил меня копьем. Подойдя, он опустился на одно колено, и произнес:

— Дроттнинг Скагеррака. Меня зовут Джерард. Прими мое слово верности тебе и Каттегату. Пусть боги Асгарда будут свидетелями моей клятвы. Я буду счастлив работать и драться под твоим началом, ибо наслышан о твоей храбрости, удаче и разумном правлении.

Моего приказа открыть ворота никто не ослушался. Но бывших воинов Гуннара члены моей общины встретили настороженно. Одно неосторожное слово — и начнется битва не на жизнь, а на смерть...

И я была обязана ее предотвратить!

— Викинги! — крикнула я. — Вы слышали и видели со стен города, что воины Каттегата поклялись мне в верности именем богов Асгарда! Я же, в свою очередь, даю клятву богам, что сегодня в этом городе никто не умрет от меча, топора, копья или стрелы! И тот, кто поднимет руку на соседа по пиршественному столу, покроет позором не своё, а мое имя!

Я видела, как после этих слов смутились мои люди. Что тут скрывать, они не только уважали, но и любили меня, и подвести свою королеву не хотел никто.

— Только ради тебя, дроттнинг, — проговорил могучий кузнец Магни, завязывая на гарде своего меча ремешки мира.

Этими тонкими кожаными ремнями были обвязаны устья ножен каждого меча в Норвегии, но викинги использовали их лишь в исключительных случаях. Ибо когда меч привязан к ножнам, достать его оттуда — дело времени. Нужно развязать, или разрѐзать тонкие ремешки, а за это время даже очень медлительный враг успеет проткнуть тебя своим оружием.

Но мои люди сейчас по примеру Магни сознательно один за другим шли на это. И я увидела, что и воины Каттегата также принялись завязывать на рукоятях своих мечей ремешки мира. При этом лица многих из них оставались настороженными — но кое у кого уже и разгладились при виде знакомых лиц...

— Провалиться мне на этом месте, а я рад видеть твою гнусную рожу, Асбранд, — проговорил Магни, подойдя к викингу, ручищи которого были немногим меньше, чем у нашего кузнеца. — Не подскажешь, дорогой собрат по ремеслу, какого йотуна ты попёрся грабить мой дом?

— Услышал, что ты там у себя в Скагерраке научился через раз попадать молотом по наковальне, вот и решил стащить у тебя и то, и другое, — глядя исподлобья, пробормотал здоровяк. — Ради твоего же блага, чтоб ты не поотбивал себе пальцы, когда будешь промахиваться по очередной железяке.

От раздавшегося громового хохота Магни испуганно взлетели все воро̀ны с крыш Каттегата. И следом принялись хохотать викинги, которые услышали грубоватую шутку Асбранда. Те же, кто стоял далеко, и пропустил ее мимо ушей, принялись спрашивать что случилось — и, услышав пересказ, тоже принимались ржать как голодные кони, завидевшие ясли с ячменем.

Магни первый протянул руку Асбранду — и люди, которые могли сегодня схлестнуться в смертельной битве, скрепили свою дружбу крепким рукопожатием.

Рагнар повернулся ко мне.

Внимательно посмотрел мне в глаза.

— Итак, судя по тому, что сюда пришла ты, а не Гуннар со своей сворой, мы победили, — задумчиво произнес он. — Но ты лишила меня возможности увидеть твою победу.

— Я уже извинилась за это, — напомнила я.

— Я слышал, — кивнул Рагнар. — И принял твои извинения.

«Но осадочек остался», — мысленно продолжила я за него.

— И вот что я скажу, — продолжил мой муж. — Победа — это повод простить многое. Тем более, что ты моя жена, и мать моего будущего ребенка. Но давай договоримся на будущее. Ты королева для своих людей, и они обязаны выполнять твои приказы. Но ко мне это не относится. Я сам буду принимать решения относительно того, что касается моих действий и моей свободы.

Я опустила голову, размышляя над словами Рагнара.

И, подумав немного, ответила:

— Хорошо. Но с одной оговоркой. Ты волен принимать решения относительно того, что касается твоих действий и твоей свободы. Но только если эти решения не вредят нашей семье и нашей общине.

— А решать вредят они или нет будешь ты? — усмехнулся Рагнар.

И тут я поняла, что от моего ответа зависит сейчас будущее моей семьи...

У нас с этим датским конунгом получилось, как говорят в народе, «нашла коса на камень».

Он с характером — и я с характером.

Но, помимо всего прочего, на мне еще висят обязанности королевы. Долг перед людьми, которые мне доверились...

И как выбрать между своей семьей и всеми остальными членами моей общины, которые вверили мне свою судьбу?

Я почувствовала, что еще немного — и я распла̀чусь. Как самая обычная девчонка, которая не хочет, чтобы распалась ее семья...

Но в то же время я не могла допустить, чтобы мне надели на шею ярмо непростых отношений, которое притянет меня к земле, и со временем непременно начнет душить...

— Ты сейчас заставляешь меня выбрать что мне дороже, семья или община, — с трудом сдержав слезы, проговорила я. — Спроси себя сам, Рагнар, какой ответ ты хочешь от меня услышать? Что бы ты выбрал, если б был на моем месте?

Теперь настала очередь моего мужа задуматься...

И было над чем.

Потому, что сейчас по сути решалось кто будет верховодить в нашей семье — если она, конечно, сохранится.

Королева, которую не поймут ее люди, если она будет подчиняться воле мужа.

Или же мой муж, которого со временем члены общины начнут воспринимать как придаток к его жене... Для людей с характером подобная жизнь «под каблуком» зачастую хуже смерти...

Выражение лица Рагнара изменилось.

Черты лица стали жестче, в глазах сверкнула сталь — и я поняла, что через мгновение получу ответ, в результате которого, конечно, останусь королевой, но мужа у меня больше не будет.

И внезапно в моей голове словно молния сверкнула!

Ну да, как же я раньше до этого не догадалась?

В семье волевых людей не может быть главного — да это и ни к чему. Драться необходимо с врагами, а с близкими людьми нужно уметь делиться всем. Начиная от последней корки хлеба, и заканчивая властью!

— Послушай! — на мгновение опередила я ответ Рагнара, который с высокой вероятностью словно остро отточенный меч разрубил бы всё, что нас связывало. — Пока не нужно ничего говорить, ладно? Просто давай ты выйдешь сейчас вместе со мной на крыльцо этого дома и послушаешь то, что я скажу людям. А после этого дашь мне свой ответ. Что скажешь?

По лицу моего мужа проскользнула тень настороженного непонимания.

Впрочем, что он терял?

В общем-то, ничего. Лишь немного времени перед тем, как озвучить свое решение, которое я прочитала в его глазах.

— Хорошо, — пожал он плечами.

И попытался встать с кровати...

Получилось это у него со второй попытки, но я не рискнула помочь.

Не тот случай.

Еще подумает, что я сочла его беспомощным. Когда в семье между мужем и женой звенит натянутая струна противоречия, лучше за нее лишний раз не дергать, чтобы случайно не порвать...

Рагнар не без труда надел свою куртку с меховым воротником, опоясался мечом, и мы вместе вышли из дома, перед которым собрались не только воины моей общины, но и почти все жители Каттегата. Видимо, Рауд с Ульвом успели что-то рассказать людям, и теперь они ожидали моего слова.

И я не заставила их долго ждать!

— Славные жители Скагеррака и Каттегата! — громко произнесла я. — Сегодня произошло великое событие! Наши общины воссоединились, став одним целым! Но сейчас нам нужно решить один важный вопрос. Недавно Скагеррак стал не просто поселком. Теперь он обнесен стеной с сторожевыми вышками, и значит получил статус города. А каждому городу нужен свой правитель.

— И что, теперь ты уедешь в Скагеррак? — с тревогой спросил Рагнар после того, как мы вернулись в дом.

— А ты не хочешь этого? — лукаво улыбнувшись, спросила я.

— Не хочу, — набычился мой муж, словно ребенок, у которого собираются отнять любимую игрушку. Всё-таки я была небезразлична Рагнару. И, не скрою, было приятно чувствовать это моим женским сердцем...

— Мне придется съездить в Скагеррак, — уже серьезно произнесла я. — Но не одной.

— А с кем? — удивленно приподнял брови мой муж.

— С тобой, — усмехнулась я. — И с нашим войском. К счастью, Гуннар не сжег Скагеррак, да и вывез-то из него вместе со своими союзниками всего лишь треть наших запасов. Но и это существенное богатство, которое нам совершенно ни к чему терять.

— Не понимаю, что ты задумала, — покачал головой Рагнар.

— Узнаешь, — загадочно улыбнулась я.

...Этой ночью мы спали обнявшись, и — что уж тут скрывать — это было чудесно! Да, мы хотели друг друга, но я чувствовала, что уже нельзя... И Рагнар своим звериным чутьем это почувствовал. Вроде бы недавно пришли ко мне признаки беременности, но я ощущала, что ребенок уже толкается во мне. Пока еще робко и неуверенно, но вполне ощутимо...

— Ты родишь уже весной, — проговорил Рагнар, нежно гладя мой живот. — У медведиц беременность длится от шести до восьми месяцев, но берсеркам по рождению достаточно провести полгода в утробе матери. Я помню, что отец рассказывал, как он испугался, когда я родился шестимесячным. Но, едва появившись на свет, я зарычал и попытался укусить повитуху за то, что она меня чуть не уронила. И тогда отец понял, что со мной все в порядке.

— Уже весной... — прошептала я. — Так быстро...

— Мы с тобой другие, — произнес Рагнар. — Не такие, как остальные люди. Но бояться этого не нужно, потому что я всегда буду рядом с тобой и с нашим ребенком...

День прошел в заботах, а ночь — в любви, нежности, и разговорах о нашем будущем. Но, несмотря на это, утром я проснулась полностью отдохнувшей.

Рагнар еще спал.

Я змеей осторожно выползла из его объятий, чтобы не разбудить, тихонько оделась — и вышла прогуляться...

Бревенчатая стена, окружавшая Каттегат, была совсем рядом, и я не отказала себе в удовольствии подняться на нее по удобной, добротно сколоченной деревянной лестнице.

Солнце только-только показало из-за горизонта край своей огненной короны. Пока еще слабые, едва родившиеся лучи красиво подсветили снег, бескрайним пушистым ковром рассыпавшийся по льду фьорда, гораздо более широкого, чем в Скагерраке — словно миллиарды крошечных алмазов сейчас переливались на этом белом покрывале, казалось, раскинувшемся до самого горизонта...

Беседовала я со своими людьми не долго.

Рагнар был еще довольно слаб после всего пережитого, да и новый пост обязывал, потому я быстро уговорила его остаться в Каттегате — а Тормода попросила за ним присмотреть. Плюс оставила в городе кузнеца Магни, который был тяжеловат для скоростного бега на лыжах, Рауда с его травмированной рукой, и еще две дюжины своих воинов.

При этом, помимо викингов Скагеррака, я забрала с собой полтора десятка местных бойцов, прикинув, что если и начнется в городе смута, то преданным мне людям хватит сил, чтобы ее подавить. Судя по настроениям жителей города не похоже было, что они чем-то недовольны, но мало ли...

В общем, утром из Каттегата выдвинулись семь десятков лыжников — и еще не наступил вечер, как мы, быстро двигаясь по дороге, хорошо утоптанной войском Гуннара, были уже возле стен Скагеррака.

...Немного болела у меня душа на тему что Гуннар сделал с моим городом. Но когда я увидела совершенно целые стены и башни, то от сердца отлегло. Когда мы уходили из Скагеррака, я велела заложить ворота не засовом, а тонкой веткой, которая сломалась от первого же удара тарана. Он и валялся рядом с воротами, практически не пригодившийся — лишь длинную щепу от деревянной створки отколол.

Правда, сейчас ворота были заперты, а на стенах, держа в руках копья и луки, торчал гарнизон, оставленный Гуннаром.

Десять человек.

Достаточный отряд для того, чтобы отогнать от крепости шайку разбойников, но несерьезная защита против моего войска, всѐмеро превосходящего числом защитников крепости.

— Приветствую вас, воины! — звонко прокричала я. — Сделайте себе одолжение, откройте ворота моего города — и никто не пострадает.

К Эресунну мы вышли утром следующего дня.

— Вот уж не думал, что девушка может так ходить на лыжах! — слегка задохнувшись, проговорил Ульв. — У тебя, дроттнинг, я смотрю, даже дыхание не сбилось!

Я усмехнулась.

Если мне не изменяет память, медведица, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, на короткой дистанции может развивать скорость более пятидесяти километров в час — либо долго и планомерно преследовать добычу с вдвое меньшими скоростными показателями, что тоже очень впечатляюще. Похоже, укус Рагнара заметно прибавил мне и силы, и быстроты, и выносливости.

Впрочем, сейчас, после многокилометрового ночного кросса, нужно было больше думать о моих способностях к дипломатии. Жители Эресунна, завидев нас, уже толпились на стенах. Многие — с оружием. Видимо, поняли, что мы к ним не с дружелюбными речами в гости пришли.

Сбросив лыжи, я направилась к стене города, надев на руку белый щит Гуннара, испачканный моей засохшей кровью. Ульв и юный Альрик дернулись было сопроводить меня, но я мягко попросила:

— Не надо.

— Но, если они начнут стрелять, одного щита не хватит, чтобы прикрыть тебя! — запальчиво произнес Альрик.

— Если лучники Эресунна начнут стрелять одновременно, трех щитов тоже не хватит, чтобы спастись всем нам, — улыбнулась я. — Не думаю, что жители этого города настолько безумны, чтобы убить меня. К тому же когда я подниму руку, вы покажете, какие интересные сюрпризы мы захватили с собой.

И я неторопливо пошла вперед, кожей лица чувствуя взгляды горожан, скрестившиеся на мне. Если б глазами можно было сжигать заживо, я бы уже давно превратилась в дымящуюся головешку. Но природа не дала людям такой способности, и потому жителям Эресунна оставалось лишь наблюдать, как я иду к воротам их города.

Пока что их города...

— Приветствую вас, соседи! — крикнула я, остановившись в половине полета стрелы от бревенчатых стен, немного не дотягивающих высотой до тех, что окружали Каттегат. — Понравился ли вам китовый жир и мясо, которые вы украли у нас в Скагерраке?

— И то, и другое было вкусно, — после небольшой паузы отозвался хёвдинг Эресунна, крупный мужчина в куртке с пышным воротником из волчьей шкуры. — Только ты что-то не то говоришь, Лагерта. Мы ничего не воровали — лишь взяли трофеи, положенные нам по праву победителя и по законам войны.

— То есть, грабеж соседей — это теперь называется победой? — усмехнулась я. — Ладно, хёвдинг. Коль разговор зашел о войне, думаю, ты не будешь против, если мои люди сожгут твой город вместе с его жителями? По законам войны, о которых ты упомянул, у меня есть отличный повод отомстить за разграбление моего Скагеррака.

С этими словами я подняла руку — и за моей спиной раздался свист. Это Ульв и Альрик раскручивали на веревках глиняные светильники, которых мы немало налепили для продажи — и до которых, к счастью, не успели добраться люди Гуннара. Мы взяли эти небольшие глиняные сосуды в Скагерраке по пять штук на человека, плюс захватили с собой бурдюки с нефтью, смешанной с топленым китовым жиром — запасы этой зажигательной смеси были хорошо спрятаны, и захватчики до нее просто не добрались. Еще в битве с данами я выяснила, что потушить такую горючую жидкость крайне непросто, и если несколько десятков зажженных светильников разобьются о стены и строения Эресунна, то от города довольно быстро останутся одни дымящиеся угли.

Возле воро̀т стояла забытая старая телега — в нее и прилетели оба раскрученных на веревках светильника, разбившиеся об деревянные борта...

Жидкое пламя почти мгновенно охватило телегу, взметнувшись вверх алыми языками, неестественно высокими и агрессивными для обычного огня.

— Так я спалила драккар данов, пришедших в мой город чтобы уничтожить его! — выкрикнула я — Так же без колебаний я сожгу и город тех, кто осмелился разграбить Скагеррак. Но я не хочу загонять вас в ловушку — всё-таки мы долгие годы были добрыми соседями. Потому вот вам мое предложение! В знак примирения Эресунн выплачивает Скагерраку и Каттегату виру в размере ста марок серебра. И ту же сумму отправляет в казну этих городов каждые полгода. Также Эресунн обязуется по первому слову конунгов Скагеррака и Каттегата прислать полсотни воинов если в том возникнет нужда. Взамен те воины будут получать свою долю военной добычи, а Эресунн, в свою очередь, может рассчитывать на защиту и поддержку Скагеррака и Каттегата.

— А при чем тут Каттегат? — удивленно приподнял брови хёвдинг.

— Гуннар умер от моей руки, и этот город принадлежит теперь мне и моему мужу Рагнару! — отозвалась я.

Хёвдинг Эресунна задумчиво запустил пятерню в свою бороду, переводя свой взгляд с меня на горящую телегу, потом на моих людей, красноречиво покручивающих на веревках пока что не зажженные светильники — и обратно на меня. Такое впечатление, что мужчины специально отращивают себе бороды, дабы было что поскрести перед тем, как принять непростое решение...

Несмотря на то, что с хёвдингом Эресунна и его людьми мы обо всем договорились полюбовно, мой люди спали за стенами города посменно.

Я так приказала.

Полночи одна половина воинов дрыхнет, потом другая. Дружба с тем, кто тебя ограбил, дело, конечно, хорошее. Но, когда ты вернул своё с лихвой, у побежденных может возникнуть соблазн все это забрать обратно, заодно по-тихому перерезав новых приятелей...

Но, к счастью, всё обошлось, и из Эресунна мы вышли рано утром с трофеями в виде увесистого мешка с серебром и двух дюжин крепких рабов-трэллей, которых я отобрала лично из тех, что были в городе. Разумеется, хозяева живого товара смотрели на меня искоса, но я на это не обращала внимания.

Нефиг было на Скагеррак ходить.

Хотели легкой добычи? Получите тяжелые последствия.

...Тут же в Эресунне я оставила двадцать марок, купив на них оружие, воинское снаряжение, дополнительную еду и две дюжины пар крепких лыж. А когда наш отряд удалился от города на приличное расстояние, я скомандовала остановку, после чего велела снять с трэллей деревянные ошейники.

Разумеется, рабы этому удивились. Искусно вырезанные ошейники были довольно неплохо продуманы анатомически, и не мешали работать. Ну и зачем их снимать?

— Вы свободны, — коротко ответила я на немой вопрос трэллей. — И сейчас каждый из вас должен принять решение. Вы можете уйти куда угодно, при этом каждый из вас получит еды на два дня, щит, копье, нож, и кусок телячьей кожи, где рунным письмом будет написано, что вы являетесь свободными людьми. Либо вы можете принести клятву верности мне как своей королеве, получить меч воина, и продолжить путь с нами как равные с равными.

Рабы, получившие столь неожиданный и дорогой подарок, хлопали глазами и удивленно переглядывались.

— Мы не ослышались, дроттнинг? — неуверенно спросил один из них. — Если ты пошутила, то это очень жестокая шутка...

— Королева не шутит, — опередил меня Кемп. — Я и мои лучники были рабами, такими же, как вы. Но Лагерта подарила нам свободу, и теперь мы готовы сражаться под началом нашей дроттнинг хоть с самим великим змеем Йормунгандом.

— Только решайте быстрее, — попросила я. — У нас очень мало времени.

— Да чего тут решать? — усмехнулся бывший раб, потирая шею. — У меня под подбородком мозоли от ярма, как у строптивого быка. И даже с тем куском кожи, о котором ты говорила, мне в любом поселении быстро пристроят на шею новую деревяшку. Либо я просто сдохну в снежной пустыне, словно сбежавшая собака, забывшая где ее дом. По мне веселее умереть с мечом в руке за лихую королеву-валькирию, о которой говорят в каждом дворе, чем жить словно говорящая скотина. Дай мне меч, Лагерта, и знай, что теперь я перегрызу горло любому, кто осмелится посмотреть косо в твою сторону.

Один за другим горящие светильники, раскрученные на веревках, разбивались об стены Большого Бельта — и практически негасимая горящая смесь из нефти и топленого китового жира мгновенно растекалась по бревнам.

Такого страшного и быстрого эффекта защитники крепости не ожидали. Некоторые даже не успели спуститься со стены, и рвущееся кверху пламя перекинулось на них... Несколько человек спрыгнули вниз, в сугробы, надеясь снегом сбить огонь — но лучники Кемпа своими стрелами быстро прекратили их мучения.

...Большой Бельт был обречен.

Многие горящие светильники пролетели над стеной, разбившись об стены и крыши домов, которые занялись почти мгновенно. Город был старый, и здания из хорошо просушенной древесины, вдобавок крытые соломой, оказались просто прекрасным топливом для всепожирающего огня. Викинги свои хозяйственные пристройки возводили преимущественно впритык к жилым длинным домам, и если загорелось одно строение, значит, сгорали и остальные...

Это поняли и жители города.

Открыв горящие ворота, воины Большого Бельта выбежали наружу и попытались построиться в стену щитов, но им навстречу полетели горящие светильники и стрелы, выпущенные из шестифутовых луков. На коротком расстоянии такой выстрел пробивал насквозь и щит, и человека за ним, потому в строю защитников города сразу появились бреши — а несколько удачно брошенных светильников окончательно деморализовали противника. Когда видишь, как рядом с тобой корчится твой товарищ, объятый пламенем, поневоле станет как-то не по себе...

А вот мои воины были очень мотивированы! Меня подхватили и отнесли назад Ульв с юным Альриком, а остальные, обнажив оружие, уже бежали в атаку...

И началась битва, которую я бы не хотела видеть...

Но смотрела.

Потому что никогда никакой режиссер не снимал подобного, и через много веков тоже не снимет. Ибо кинематографическая цензура не пропустит максимально детализированную человеческую голову, срубленную ударом меча и летящую по воздуху, разбрызгивая алые капли. Как и воина, стоящего на коленях, пытаясь засунуть себе обратно в живот выпущенные кишки. И валяющуюся на снегу отсеченную руку, все еще рефлекторно шевелящую пальцами, никогда не увидят на экранах зрители будущего. Просто потому, что не нужно смотреть на такое обычному человеку...

А мне, королеве викингов, было необходимо.

Дабы знать и понимать, что ждет меня и моих людей в случае, если я приму неверное решение, проявлю малодушие, или пожалею врага, не знающего жалости. И, что ни говори, всё-таки лучше смотреть, как твои люди, побеждая, убивают врагов, чем видеть, как враги уничтожают твоих людей. Увы, в любом бою есть только два варианта развития событий, и выбор, какой из них предпочтительнее, думаю, очевиден...

Битва длилась недолго. Мои люди были слишком злы из-за той подлой стрелы, что прилетела в меня со стены Большого Бельта, потому те, кто не сгорел в городе, сейчас лежали мертвыми на снегу, обильно политом кровью...

А потом, когда всё было закончено, мои люди не стали собирать трофеи с убитых, как это было принято во все времена. Вместо этого они окружили меня, наперебой спрашивая:

— Как ты, дроттнинг? Тебе очень больно?

Последнее было особенно трогательно, так как некоторые из моих людей тоже были ранены — но они думали не о своей боли, а о моей... Которая, кстати, подутихла — если не трогать то, что торчит в ноге, то тело меньше реагирует на раздражитель, проткнувший бедро наполовину...

Кемп склонился надо мной, покачал головой:

— Плохо дело, королева. Стрела застряла в ноге, и если попытаться ее вытащить, то наконечник соскочит и останется внутри. Тормод рассказывал мне, что он умеет выреза̀ть наконечники из живого мяса так, что человек не истекает кровью и остается в живых. Но старик остался в Каттегате...

— Дай мне свой нож, Кемп, — перебила его я.

— Зачем он тебе? — удивился лучник, доставая из ножен требуемое и протягивая мне. — У тебя же есть свой.

Мне было страшно.

Очень...

Но что значит страх, когда на тебя смотрят люди, верящие в тебя — и боги, для которых ты словно беспомощная зверюшка, за которой забавно наблюдать, словно за слепым котенком, брошенным в пруд.

Выплывет — может, разрешим еще пожить.

Захлебнется — да и йотун с ней, у нас таких миллионы...

А запросит пощады — подумаем, одарить ли ее своей милостью и вытащить, или же пусть тонет, недостойная...

— Ну уж нет, — прошипела я, мысленно показав средний палец тяжелым серым облакам. — Не дождетесь...

И тут в моей голове беззвучно прозвучали слова мудрого Фроуда, сказанные им утром перед моим походом на Эресунн:

«Сильные колдуньи-вёльвы, как и сейдмады, умеют управлять своим телом так, как и не снилось простым людям»...

А что если...

Я больше не сомневалась!

Словно откуда-то изнутри вдруг пришло ко мне ощущение невиданной силы, ранее никогда меня не посещавшее, облаченное в форму двух простых, но таких весомых слов:

«Я — смогу!»

...Скандинавские ножи имеют бочкообразную деревянную рукоять, которую я, вложив поперек меж зубов, с силой сжала челюстями. Так — легче, когда думаешь про то, как болят челюсти от давления об деревяшку, а не о том, что ты сейчас делаешь с собой...

Я взялась за стрелу и принялась проталкивать ее через свою ногу.

Медленно...

Представляя, что не сквозь себя прогоняю острый наконечник, а всаживаю его в лапу огромной медведицы, для которой подобная боль — пустяк наподобие комариного укуса...

— Не мучай себя, дроттнинг! — словно сквозь пелену услышала я взволнованный голос юного Альрика. — Сделай это быстро!

— Нельзя, — глухо пророкотал волчий рык Ульва. — Если резко ткнуть, в ране может сломаться древко стрелы. Не мешай валькирии идти по пути, который она выбрала для себя...

Я вздрогнула...

Внутри моего тела мокрое от крови древко стрелы со скрипом терлось о бедренную кость, и этот жуткий звук заставил мои нервы трепетать, словно струны, по которым провели лезвием ножа... Огненные волны боли бились о мое сознание, словно о прибрежные скалы... Уже понятно было: еще немного, и психологическая защита, которую я выстроила в своей голове, треснет и рассыплется, словно куча щебня...

Но страшным усилием воли я удержала ее, представив, как громадная медведица обнимает серые скалы, защищая их от огненных волн адской боли, между тем краем сознания отмечая, что наконечник стрелы почти прошел свой страшный путь и изнури коснулся острием моей кожи с другой стороны ноги...

— Он показался! Он вышел!

...Голоса людей звучали где-то очень далеко, напоминая шелест опавших листьев по осени, которыми играет шаловливый ветер... И они никак не помешали мне взять нож Кемпа, смахнуть лезвием наконечник с древка стрелы, и так же медленно извлечь из себя окровавленную деревяшку...

А потом, когда я отбросила ее в сторону, то словно бы со стороны увидела, как мне на колени падает мой нож с треснувшей вдоль рукоятью, на которой отчетливо отпечатались следы моих зубов...

— Воистину неслыханный подвиг! — донесся до меня восхищенный голос Кемпа. — Я не слышал, чтобы кто-то из мужчин когда-либо совершал подобное! А чтобы такое сделала простая женщина...

— Наша Лагерта далеко не простая женщина, — возразил ему Ульв. — Она валькирия в теле девушки, а значит, богиня, под началом которой нам повезло воевать и побеждать!

...Нормальное восприятие мира постепенно возвращалось ко мне. И вместе с ним пришла омерзительная дрожь во всем теле — богиня я или нет, но естественную реакцию на такой стресс мой организм, похоже, отменять не собирался. Но я все-таки нашла в себе силы собраться и попросить:

— Друзья, я конечно все понимаю, но дайте какую-нибудь тряпку перетянуть рану — кровь-то все еще льется.

Ульв немедленно сорвал со своей шеи шерстяной шарф и туго перетянул мою ногу. Чьи-то руки поднесли к моим губам глиняную чашку с водой, которую я выпила всю и сразу...

— Нужно сделать носилки для дроттнинг и возвращаться в Каттегат, — решительно произнес юный Альрик.

— Нет, — проговорила я. — Нужно собрать трофеи, развести костры и просто немного отдохнуть. После чего мы выдвинемся в сторону Малого Бельта.

— Но ты можешь не пережить этот поход! — воскликнул Ульв. — После такого ранения даже сильные мужчины восстанавливаются полный лунный цикл, а то и более — если, конечно, в рану не проникнут темные альвы и не отравят кровь! И для того, чтобы этого не случилось, необходим покой и...

— Мне просто нужно немного времени, — перебила я его. — И тепла. Если вместо уговоров вы сложите костер для меня, это будет самой лучшей помощью.

Больше со мной никто не спорил, и буквально через несколько минут возле меня уже пылал костер, сложенный из несгоревших останков Большого Бельта. Грустно конечно осознавать, что от города, довольно большого по меркам средневековья, осталась лишь куча обгорелых бревен и досок. Но сейчас мне и правда нужно было тепло...

Потому печальные мысли я решительно отодвинула в сторону, и протянула руки к огню, представляя, как его энергия перетекает в меня, струится по венам, выжигает грязь из раны в ноге и, словно сваркой по металлу, сращивает поврежденные ткани...

Заночевали мы прямо тут, возле сгоревшего города. Многие здания еще тлели, ветер исправно сносил в сторону едкий дым, так что даже костры особенно разводить не пришлось — от останков Большого Бельта и без того веяло теплом так, что снег растаял вокруг пожарища на треть полета стрелы...

Я же всю ночь просидела возле костра, который подкармливала еловыми ветвями, которых мои воины приволокли целую охапку перед тем, как завалиться спать прямо на снегу. Если б кто-то из моих современников переночевал на насквозь промерзшей земле, думаю, утром он уже лежал бы в больнице с отмороженными почками. А этих детей севера, похоже, холод вообще не брал — хлопнут кружку топленого китового жира, и на боковую, постелив прямо на снег свой меховой плащ, и им же укрывшись...

Пока моя армия дрыхла, я занималась самолечением, мысленно переправляя энергию огня в свое тело. Удивительно: спать не хотелось совершенно! Да и рана стала заметно меньше болеть. Рассматривать ее при свете звезд было делом бессмысленным, но я и так знала, что утром мне будет уже значительно лучше...

И я не ошиблась!

Едва солнце осветило первыми лучами все еще дымящееся пожарище, я попыталась встать на ноги — и у меня это получилось! Да, рана еще ныла, но это была уже терпимая боль. И когда мои воины начали просыпаться, они увидели, что я вполне себе уверенно готовлюсь к походу, натирая лыжи медвежьим салом.

— Ты... куда собралась, дроттнинг? — не особенно веря своим глазам, проговорил юный Альрик.

— Туда же, куда и вы, — отозвалась я. — Мы выступаем к Малому Бельту. Если поторопимся, то к полудню будем на месте.

— А... как твоя рана?

— Думать нужно не о ней, а о победе! — ответила я. — Не тяните время, храбрые воины. Не думаю, что в Малом Бельте нас ждет теплый прием, так что лучше всё закончить до наступления следующей ночи.

...А вот тут я ошиблась! Но в данном случае, как говорится, почаще б так ошибаться...

До цели нашего сегодняшнего путешествия мы добрались без приключений — более того, ближе к концу этого перехода моя нога вообще перестала о себе напоминать. Что не говори, а быть мистической медведицей в теле человека это не так уж и плохо!

...У Малого Бельта не было стен.

Он представлял собой довольно большое поселение, расположенное на холме и защищенное не деревянными укреплениями, а естественной грядой из крупных валунов. В свое время ледник, проползая по этой местности, выворотил из земли немало огромных камней, и людям осталось лишь засыпать землей и утрамбовать промежутки между ними.

Думаю, случись нам штурмовать этот холм, многие мои воины остались бы лежать у подножия тех древних валунов, обильно поросших мягким зеленым мхом.

Однако, вместо битвы произошло неожиданное.

Жители Малого Бельта вышли нам навстречу хоть и при оружии, но без шлемов, причем их мечи находились в ножнах. При этом хевдинг поселения, которого я запомнила еще с осенней ярмарки, нес в руках большое серебряное блюдо, на котором горой лежала куча чего-то, по виду сильно напоминающего копченое дерьмо, заботливо нарезанное крупными ломтями. Причем запах от этой кучи шел такой, что я его ощутила за пару десятков шагов — и невольно остановилась, обоснованно опасаясь подходить ближе. Очень уж не хотелось окунаться в волну удушливой вони, от которой у меня даже отсюда невольно заслезились глаза.

— Приветствую тебя, дроттнинг Скагеррака! — радушно улыбаясь, воскликнул хёвдинг. — Мы наслышаны о твоих подвигах. Сегодня на рассвете до нас добрались двое жителей Большого Бельта, которые рассказали о том, что их города больше нет. И я от имени жителей моего поселения хочу сказать следующее. Мы не желаем повторения участи наших соседей, и потому предлагаем тебе, великолепная Лагерта, и твоим воинам в знак дружбы отведать наш хаукартль, приготовленный из печени гигантской акулы. Смею сказать, что во всей Норвегии не умеют готовить это блюдо лучше, чем в Малом Бельте! Четыре месяца оно, придавленное камнями, разлагалось в специальных бочках, после чего еще столько же вялилось на свежем воздухе. И сейчас мы готовы поделиться с вами своим сокровищем, после чего обсудим условия вечного и взаимовыгодного мира между нашими поселениями!

Из Малого Бельта мы отправились обратно в Каттегат, причем моих воинов жители поселения вдобавок нагрузили подарками — кусками того самого хаукартлья. Это простимулировало меня двигаться побыстрее, так как наш отряд вонял словно толпа живых мертвецов, восставших из могил и решивших прогуляться по снежной пустыне.

— А ловко ты прибрала под свою руку еще два соседских поселения! — восхищенно приговорил Кемп, поравнявшись со мной. — У нас в земле англов такие объединения называют королевствами, а поселения, что платят дань сюзерену — вассалами.

— Гордые викинги не потерпят таких названий, — усмехнулась я, мысленно добавив «пока что». — Мы вассальные поселения назовем фюльками, а их вождей ярлами, которых будем приглашать на тинги — общие собрания правителей.

— А ярлов в фюльках будет выбирать народ? — поинтересовался Кемп.

— Пока что да, — кивнула я. — А в дальнейшем, когда люди привыкнут к такой форме правления, ярлов будут назначать правители Каттегата.

— Умно, — улыбнулся Кемп. — Примерно так и действуют короли на моей родине. Но учти, дроттнинг — многим может не понравиться новая форма правления. И правитель, не имеющий личной охраны, однажды рискует, проснувшись поутру, обнаружить нож у себя между ребер.

— Согласна, — отозвалась я. — Потому с сегодняшнего дня я наберу личную дружину-хирд, которая станет оберегать меня и мою семью, пользуясь при этом значительными привилегиями. Ну что, Кемп, пойдешь ко мне в хирдманны?

— С радостью, — улыбнулся лучник. — А ребят моих возьмешь в свою дружину?

— Обязательно, — улыбнулась я в ответ. — Только сейчас давай помолчим, а то я уже немного устала бежать на лыжах, и одновременно обсуждать судьбу нашего нового государства.

...В Каттегате, куда мы прибыли утром следующего дня, нас ждала печальная новость... Мы ушли в поход — а вечером того же дня умер мудрый Фроуд. Старик словно предчувствовал свою смерть, встретив вместе со мной свой последний восход солнца. Умер он как настоящий викинг, уснув на медвежьей шкуре с мечом в руке, и больше не проснувшись.

— Он много хорошего и нужного сделал для норвежцев, — смахнув слезу с ресниц, проговорил Тормод. — И хоть погиб не в бою, но такая жизнь, какую он прожил, подобна самой жестокой битве. Скольких он вылечил, вырвав из рук смерти, скольким дал мудрые советы, спасшие людям жизнь... А я всё гадал, кого же первым призовут асы, меня или его. Оказалось, что на небесах он нужнее, чем я.

— Ты необходим нам здесь, Тормод, — проговорила я. — Однажды все мы уйдем в Асгард, но твое время еще не наступило. Теперь же нам нужно достойно похоронить Фроуда, чтобы О̀дин сразу же посадил его пировать за один стол с эйнхериями.

— Это да, — кивнул старик. — Думаю, его погребальный костер должен быть виден даже из Асгарда.

...Зимой в Норвегии тела уважаемых и достойных людей, ушедших на небеса, сжигали — благо лесами эта земля была не обижена. И чем бо̀льшим авторитетом пользовался покойник при жизни, тем более значительную поленницу складывали для него, собирая в последний путь.

...Последнее ложе Фроуда было высотой в полтора человеческих роста. Мертвый старик возлежал на шкурах зверей, убитых им при жизни. Рядом с ним положили его посох, а руки Фроуда сжимали рукоять меча, лежавшего у него на груди. Глаза старика были закрыты, словно он прилег поспать ненадолго перед тем, как проснуться и отправиться в новую жизнь. Согласно поверьям викингов, такое могло произойти — людей, способных воспитать новых героев на земле, бог О̀дин порой отправлял обратно в Мидгард, предоставляя им новое, молодое тело...

— Легкого тебе пути, друг мой, — проговорила я, бросив последний взгляд на человека, с которым была знакома так мало — и который успел оставить значительный след в моей жизни. После чего спустилась вниз по приставной лестнице, взяла факел из рук своего мужа Рагнара, и, обойдя поленницу, обложенную хворостом и обильно политую нефтью, подожгла ее с четырех углов.

Пламя взметнулось вверх, и я была готова поклясться, что в черном дыму, взметнувшемся в небеса, увидела тень всадницы на крылатом коне, позади которой сидел мужчина с мечом, зажатым в руке...

Кстати, насчет повоевать это Ульв прямо в точку попал! Как только маленькое государство начинает набирать силу, сразу же найдутся те, кто попытается указать выскочке его место. А может, если получится, и прибрать его к рукам — мне ли, учительнице истории, этого не знать?

...Мы с мужем стояли на стене Каттегата, обращенной к морю. Ветер играл моими волосами, и я заметила, что он уже не такой пронизывающе-холодный, как буквально несколько дней назад. Похоже, что весна, словно искусный лазутчик, уже проникла в логово суровой северной зимы, и теперь лишь ждет удобного момента, чтобы нанести свой решающий удар.

— Фьорд, на берегу которого стоѝт наш город, очень широк, — сказала я, вглядываясь в заснеженную даль. — Пока что водная гладь скованна морозом. Но пройдет совсем немного времени, льды растают, и тогда суровое море может преподнести нам неприятные сюрпризы.

— Ты сейчас про данов? — спросил Рагнар.

— Про них, — кивнула я. — Мне не дает покоя мысль об их королеве, про которую ты рассказывал. Осенью даны получили от нас хороший урок. И теперь если они отправятся в вик, то их целью будет не Скагеррак, фьорд которого довольно мелкий и легко перегораживается подводным забором так, что даже сильная армия рискует застрять в нем и погибнуть.

— А наш фьорд широкий, — вздохнул мой муж, после чего ткнул пальцем в сторону правого берега. — С этой стороны четыре драккара пройдут рядом, не задевая друг друга веслами. Кстати, даны, вернувшиеся домой после поражения, наверняка рассказали про негасимый огонь, которым твои воины спалили их драккар. То есть, ты уверена, что если они отправятся в вик большой армией, то их целью станет именно этот город?

Работа шла полным ходом! Даже те, кто вначале сомневались в моих проектах, видя результаты, приободрились, и уже намного веселее стучали топорами.

Драккары, вытащенные на берег, обзавелись строительными лесами, ибо без них было бы не просто смонтировать на кораблях устройства, которые я к тому же хотела сделать еще и съемными! Кузнецы Магни и Асбранд усиленно чесали бороды и затылки, осознавая то, что я задумала — и, осознав, работали не покладая рук, осваивая новые приемы кузнечного ремесла, ибо без них создать то, что я запланировала, было нереально!

Воистину титаническая работа шла и на острове, расположенном на самой середине фьорда! Мне было необходимо не просто бревенчатое сооружение, а нечто гораздо более надежное! И мы, совместным мозговым штурмом, вместе с Рагнаром и нашими дружинниками-хирдманнами наконец нашли оптимальное решение, которым все мы остались довольны!

— Вроде бы всё налажено. Наверно, мне имеет смысл поехать в Скагеррак, и там заняться укреплением города? — высказала я мысль, когда мы с Рагнаром примерно через месяц после начала работ обсуждали что в Каттегате сделано, и что еще предстоит сделать.

— А как же малыш? — спросил муж, обеспокоенно глядя на мой заметно увеличившийся живот.

— Скагеррак близко, и я не думаю, что эта поездка растревожит ребенка, — отозвалась я.

В воздухе уже ощутимо пахло весной, когда я поняла: время пришло.

И это было время боли...

Жуткой, страшной, разрывающей изнутри...

Где-то очень далеко метался голос Далии, срывающийся на крик:

— Тужься, моя королева, тужься! Сильнее! Ну давай же!

Но я чувствовала, что сознание покидает меня. Хоть я раньше и не рожала, но уже понятно было: плод слишком большой для обычного ребенка...

— Далия... — простонала я.

— Что, дорогая?

Встревоженное лицо женщины склонилось надо мной.

— Если... встанет выбор кому жить... мне, или моему ребенку... пусть живет он... Поняла?

— Нет, моя королева! Я не смогу!

По лицу моей подруги-служанки текли слезы.

— Ты сможешь, — проговорила я, стараясь придать голосу необходимую твердость. — Просто возьмешь нож и все сделаешь как надо. А потом... избавишь меня от страданий...

— Нет же! Как мы будем жить без тебя?!

— Хорошо будете жить, — улыбнулась я. — Рагнар отличный конунг... Он справится... Оххх!!!

Я заскрипела зубами, стараясь не закричать — новый приступ боли накрыл меня словно потоком раскаленной огненной лавы. Пришла сторонняя, словно чужая мысль, что в средние века женщины чаще умирали во время ро̀дов, чем от старости... Да, в мое время рождение ребенка перестало быть серьезным риском для собственной жизни. Но до моего времени должно было пройти еще слишком много столетий...

Я чувствовала, что окружающий мир ускользает от меня — или же я покидаю его.

Ухожу туда, где нет боли, страданий, жестокости...

А далеко внизу остается частичка меня, которую Далия извлечет из моего еще теплого тела, а Рагнар воспитает из своего сына великого воина...

— Без тебя ему будет нелегко, — прозвучал рядом со мной приятный женский голос...

Она вышла из серебристого тумана, клубящегося передо мной — и я сразу узнала ее, хоть никогда и не видела.

Фригг, жена верховного бога О̀дина. Покровительница любви, брака, домашнего очага и деторождения. Провидица, которой известна судьба каждого бога и человека — и которая ни с кем не делится этими знаниями. Существует легенда, что О̀дин женился на ней для того, чтобы узнать свое будущее — но и мужу ничего не рассказала Фригг, бережно храня свои тайны, которые лучше не знать никому из живущих. Ни людям, ни богам...

Прекрасная женщина была одета в легкое лазурное одеяние, словно сотканное из утреннего неба. На ее голове был надет золотой крылатый шлем, а тонкую талию стягивал пояс из того же металла, на котором висела связка серебряных ключей, усыпанных драгоценными камнями. В руке Фригг держала обмотанное сверкающей нитью веретено, больше похожее на короткое копье...

— Тебя послал мой отец, чтобы отвести меня домой? — спросила я.

— Нет, — произнесла богиня. — Тебе рано возвращаться в Асгард. Твое Великое Испытание еще не завершено.

Фридлейв сразу родился с зубами. Я это ощутила при первом кормлении, когда он больно прикусил мою грудь... Правда, после этого сын посмотрел на меня вполне осмысленным взглядом, словно извиняясь — и далее ел уже более осторожно.

— Это нормально для нашей породы, — сказал Рагнар. — Я тоже появился на свет зубастым. И, к счастью, мое рождение, как и у нашего сына, тоже произошло естественным образом.

— Не поняла, — отозвалась я. — А как еще можно родиться... кхм... в наше время?

— Я не хотел тебе говорить, — отвел взгляд мой муж. — Бывает, что дети берсерков прогрызают живот матери изнутри.

— Ничего себе, — невесело усмехнулась я. — Получается, мне повезло что Фридлейв оказался не настолько неистовым.

— В основном так происходит, когда берсерк не может родиться как все остальные дети, — пояснил Рагнар. — И так лучше, чем если ребенок умрет вместе с матерью.

В очередной раз я пожалела, что кесарево сечение изобретут еще очень нескоро. Конечно, в девятом веке есть свои некоторые преимущества перед двадцать первым, но в плане медицины тут, конечно, всё еще очень и очень плохо...

Фридлейв рос быстро. Когда лед фьорда начал вскрываться, мой сын уже вовсю ползал на четвереньках, и даже пытался встать на ноги.

— Ему всего второй месяц пошел, а он выглядит и ведет себя как почти годовалый, — восхищалась Далия, которая души не чаяла в нашем ребенке. — Видит небо, из него вырастет великий воин!

— Не сомневаюсь в этом, — вздыхала я. Нелегко примириться с мыслью, что ты являешься матерью не совсем человека... Но это был мой сын, и я любила его таким, как есть. А Рагнар вообще весь светился счастьем, когда видел Фридлейва, который уже тянул ручонки к ножу, висящему на поясе отца — другие игрушки, кроме оружия, его не интересовали, хотя Тормод навыреза̀л их из дерева целую кучу...

Но семейные радости и заботы — это конечно прекрасно, однако при этом никто не отменял наших обязанностей правителей Каттегата и Скагеррака...

Когда лед фьорда начал вскрываться и по лазурной воде поплыли подтаявшие льдины, мы с Рагнаром вышли на берег обсудить что будем делать дальше.

— Я уже послала в Скагеррак людей, которые перегонят сюда два драккара, — сказала я.

— Итого у нас будет шесть кораблей, — кивнул мой муж. И, поразмыслив, добавил: — Скоро можно будет начать строительство еще трех, место на берегу найдется.

Корабли данов двигались медленно. Гребцам приходилось отталкивать веслами льдины, чтобы те не повредили борта драккаров. К тому же ветер дул с берега, и паруса ничем не могли помочь мореходам. Так что у нас было время подготовиться к битве.

— Кемп, собери своих лучников. Рауд, возьми четыре десятка самых сильных воинов, вместе с ребятами Кемпа садитесь на плоты, и плывите в форт, — распорядилась я, собрав в длинном доме своих верных хирдманнов. — Данам наш Зуб нарвала будет как кость в горле, и атаковать его они станут яростно. Но чтобы победить мы должны драться с вдесятеро большей яростью!

Ночь опустилась на Каттегат.

Темным покрывалом накрыла город, фьорд, и прибрежные скалы.

До летних ночей, когда кажется, что крупные звезды можно собирать руками прямо с неба, было еще три долгих месяца.

Сейчас же тучи плотно закрывали небо, и усилившийся ночной бриз, дующий с суши на море, ничего не мог с ними поделать...

А вот с парусами — мог!

Чтобы драккары не унесло в море, даны спустили с мачт огромные льняные полотнища, и сейчас, при свете вражеских факелов, с берега суда неприятеля казались совершенно неопасными детскими лодочонками с воткнутыми в них гладкими прямыми палочками...

Но все мы знали...

Настанет утро, бриз сменит направление, по мачтам вражеских драккаров поползут вверх паруса, с ходу наполняемые ветром — и к нашему берегу двинется плавучая армада, несущая на себе армию, во много раз превосходящую нашу...

И этот день станет последним и для нас, и для Каттегата...

И для всей Норвегии.

...Потому довольно беспомощно смотрелись два драккара, которые, не зажигая факелов, отчалили от нашего берега. Паруса, специально измазанные сажей для маскировки, очень быстро растворились в темноте ночи, и теперь я, вглядываясь в ночь со стены города, видела лишь две крохотные тени, приближающиеся к кораблям данов.

А, может, их уже просто рисовало мое воображение... Наша союзница-ночь была слишком непроглядной, и я молила Мани, скандинавскую богиню Луны, чтобы она еще хоть какое-то время стыдливо скрывала за тучами свой сияющий лик... Ибо если она своей рукой, сотканной из серебряных лучей, сейчас раздвинет эти тучи, дабы посмотреть, что творится в мире людей, то и мой муж, и Ульв, который сейчас стоял у руля второго драккара, и два десятка викингов, что пошли вместе с ними, погибнут зря этой ночью...

— Твой сын плачет, моя королева. Он хочет есть...

— Да, Далия, конечно, иду...

Я почти всю ночь простояла, вглядываясь в темноту, раскинувшуюся между фортом и крепостной стеной, но больше ничего не увидела. А потом пришла моя подруга-служанка, и напомнила мне, что я не только королева и жена, но еще и мать...

Фридлейв аж порыкивал, жадно глотая молоко. При этом в свете ночника мне показалось, что его глаза поблескивают несвойственным для человека янтарным светом, словно у волка...

А еще мой сын никогда не плакал. Только скулил, подвывая, отчего Далия заметно робела, хоть и знала, что мой ребенок не совсем человек...

Когда же Фридлейв насытился, я убрала грудь под одежду и протянула Далии сына, чтобы снова отправиться на стену — но малыш протестующе заскулил. Тогда я завернула его в красную шерстяную накидку, и отправилась на берег. Со стены, конечно, видно дальше, но по воде лучше расходятся звуки, и если в темноте кто-то поплывет от форта, я скорее услышу плеск весел, чем увижу приближающуюся лодку или плот...

Мои стальные латы остались в Скагерраке, но в оружейной Каттегата нашлось кое-что нисколько не хуже.

Богатый город, многие десятилетия живший за счет грабежей и торговли, накопил богатый арсенал. Довольно большое помещение было заставлено стойками с мечами и копьями, а на стенах красовались разнообразные очень дорогие доспехи, развешанные с определенной последовательностью.

На одной из стен висели английские кольчуги искусного плетения, снабженные стальными нагрудниками и наплечниками.

На второй — франкские латы в комплекте с качественной для того времени защитой голеней и предплечий.

На третьей — арабские пластинчатые доспехи с золотыми вставками.

На четвертой — греческие бронзовые панцири, изукрашенные очень искусной гравировкой, скорее больше подходящие для парадов, чем для реальных сражений.

Ну а в центре зала стояло некое подобие стенда с развешенным на нем защитным снаряжением викингов — простым с виду, но при этом максимально функциональным для этого времени.

Разумеется, к каждому комплекту доспехов прилагался шлем и соответствующий щит. Видно было, что арсеналом занимался человек, любящий оружие, и хорошо в нем разбирающийся.

Мы с мужем довольно быстро выбрали себе качественные доспехи. Одновременно и относительно легкие, чтобы не очень стесняли движение, и довольно надежные. При этом Рагнар протянул мне классический шлем викингов со стальной полумаской, закрывающей верхнюю половину лица.

— Примерь, тебе должно подойти, — проговорил он.

Я покачала головой.

— Обойдусь, пожалуй. Сейчас нам предстоит битва, которую я должна видеть полностью, чтобы грамотно командовать нашими людьми — а шлем с такой защитой ограничивает боковое зрение.

— А ты, смотрю, неплохо разбираешься в доспехах, — с уважением в голосе произнес Рагнар. — Сам я никогда шлемом не пользуюсь — не люблю, чтоб во время боя мне давил на голову железный колпак.

— Ну и нечего мне предлагать то, что сам не любишь, — улыбнулась я. — В свое время шлем не спас меня от удара, который...

Я осеклась, ибо дальше следовал рассказ о девушке из совсем другой эпохи, получившей подлый удар по голове на турнире. Не факт, что даже родной муж поймет, о чем я говорю — и вряд ли поверит такому рассказу...

— В общем, неважно, — проговорила я. — Пойдем, скоро всё начнется.

— Да, пора, — кивнул Рагнар — и внезапно крепко обнял меня.

Я тоже прильнула к мужу — но почувствовала лишь холод металлических доспехов, в которые мы оба были облачены. Наши губы слились в коротком поцелуе, после чего я отстранилась и тихонько сказала:

— Мы обязательно продолжим, но позже, когда нас не будут разделять стальные нагрудники.

На свои драккары я посадила самых сильных воинов — в том числе потому, что дневной бриз, дующий с моря на берег, в нашем случае исключал применение парусов, и полагаться приходилось только на весла...

Тем временем даны начали приближаться к Зубу нарвала, явно намереваясь атаковать форт, высадившись на пологий берег одновременно с пятнадцати драккаров — но тут кто-то из незваных гостей увидел нашу маленькую эскадру, и затрубил в медный рог, привлекая внимание остальных к забавному зрелищу. Наверняка сейчас даны решили, что мы сошли с ума и решили самоубиться об их корабли — слишком уж неравными были силы...

Разумеется, захватчики немедленно решили изменить план атаки: сначала разделаться с нашими драккарами, потом с фортом, ну а после уже взять Каттегат, в котором воинов останется всего ничего...

Что и говорить, план был хорош!

Правда, даны не учли, что с прибрежных скал в океан уже начала течь теплая талая вода, формируя довольно сильные ручьи, которые, журча, бежали по глубоким руслам. Много столетий снег, растаявший под весенним солнцем, стекал в море одним и тем же маршрутом, формируя в фьорде мощные скрытые течения, вызванные смешиванием теплой пресной и холодной соленой воды. О чем мне и рассказал мудрый Фроуд незадолго перед своей смертью, и даже нарисовал на листе дорогого пергамента карту этих течений...

И сейчас наши четыре драккара, которые до этого плыли навстречу флоту данов, внезапно резко повернули вправо, что со стороны выглядело, будто мы испугались, передумали атаковать, и собираемся разворачиваться, чтобы вернуться в Каттегат...

Звуки по воде разносятся прекрасно, и до нас донеслись вопли данов:

— Эй, трусливые зайцы, куда собрались? Никак испугались наших мечей? Вернитесь и сразитесь как мужчины! Или вы слишком размякли, сидя под подолом вашей королевы?

— Клянусь бородой О̀дина, я вобью эти слова в глотку каждому шутнику по отдельности! — скрипнул зубами Рауд.

— Всему свое время, друг мой, — усмехнулась я. — Главное, чтобы они клюнули на нашу наживку.

В какой-то момент мне показалось, что даны откажутся от погони — но я ошиблась! Слишком уж лакомой была добыча, тем более, что корабли захватчиков с парусами, наполненными ветром, чуть ли не вдвое превосходили нас в скорости...

Драккары данов, словно гончие псы, ринулись за нами, теряя строй и мешая друг другу. Правда, у кого-то из мореходов быстро включился мозг, и он несколько раз дунул в рог, отдавая команду вытянуться в линию, чтобы поймать нас словно в капкан...

И это он, конечно, сделал зря.

В результате этого маневра три крайних драккара внезапно словно подхватила невидимая рука — и потащила прямо на Зуб нарвала! Не помогли ни лихорадочная работа с парусами, ни весла, на которые изо всех сил налегали гребцы... Весеннее течение, неумолимое, словно рука судьбы, несло корабли на остров, с одной стороны которого из воды торчали острые камни, похожие на наконечники копий...

Треск ломаемого дерева и крики людей, попадавших в воду, донеслись даже до нас, хотя расстояние было довольно значительным. Тем не менее, нам было видно, как волны перемалывают три корабля об каменные наконечники, откатываясь назад, и снова швыряя в эту природную мясорубку груду деревянных обломков, в которую столь быстро превратились крепкие, добротные драккары. А со стен форта уже летели стрелы и метательные копья, добивая тех, кому удалось выбраться из воды на берег...

Но всё равно преимущество данов было слишком велико, и, несмотря на потери, от погони они не отказались! Расстояние между их драккарами и нашими стремительно сокращалось... Причем удивительно: я рассмотрела, что фирменный знак викингов — голова дракона на носу — был лишь на головном корабле. Остальные не озаботились выставить этот непременный атрибут битвы. Вместо него деревянные носы этих кораблей были выполнены в виде то ли съемных, то ли стационарных... деревянных топоров.

Почему?

На данный вопрос ответа у меня не было.

Согласно тактике северных мореплавателей, в абордажном бою было принято сходиться борт в борт, сцеплять даккары трехзубыми крюками на веревках, посте чего биться на двух палубах до тех пор, пока одна команда не вырежет другую — ну, или пока другая не сдастся, что среди викингов случалось очень редко. Ведь каждый из них мечтал погибнуть сражаясь, с мечом в руке, чтобы автоматически переместиться в Вальгаллу, прямиком за пиршественный стол О̀дина.

Потому я заметила удивленные лица данов, когда наши драккары начали разворачиваться к ним носами, на которых были установлены деревянные головы драконов — ну, может, размером чуть больше, чем обычно. С точки зрения местной морской тактики очень странное решение... которое очень быстро нашло объяснение.

Асбранд не зря держал в руках две металлические дубинки странной формы. Когда корабль данов пошел на сближение, кузнец нырнул под голову дракона, вставил свое необычное оружие, оказавшееся рукоятями, в кузнечные меха, и принялся быстро качать воздух. В это же время Магни схватил заранее приготовленный факел, и поднес его к срезу специальной трубки внутри головы дракона, присоединенной к бочке солидных размеров.

...Выглядело это эпично!

Внезапно из клыкастой пасти деревянного чудовища вырвалась струя пламени!

Она ударила в борт приближающегося драккара, уже развернувшегося для абордажа, окатила почти всех, кто столпился на корабле с оружием в руках, готовясь ринуться в бой — и достала до паруса, наполненного попутным ветром...

Ужасный вопль людей, горящих заживо, наверно, достиг небес и заставил вздрогнуть богов, наблюдавших за этой битвой. И крики эти приумножились, когда с трех наших остальных драккаров в сторону вражеских кораблей плеснули такие же струи пламени...

Один из капитанов почти успел повернуть свой драккар, не растерявшись и отдав нужную команду гребцам.

Но «почти» — это не то же самое, что «успел»!

Огненная струя, состоящая из смеси топленого китового жира и воды Черного озера, настигла корму драккара — и пламя шустро побежало дальше, к мачте, пожирая всё на своем пути. Похоже, даны перед отплытием хорошо подготовили свои корабли, просмолив их заново — и это сыграло им плохую службу...

Буквально через несколько минут на воде горели четыре костра, с которых, спасаясь от пламени, в воду прыгали люди — но вряд ли это могло им помочь. До берега было далеко, а долго плыть в ледяной воде, будучи отягощенным тяжелым доспехом, практически нереально...

Я ожидала услышать: «викинги не сдаются!» на датском языке, не особенно отличающемся от норвежского. Но с кораблей раздалось на староанглийском:

— Не убивайте нас! Пощадите! Просим милости! Не надо нас жечь!

Благодаря Кемпу, я неплохо освоила этот язык, который изучала чисто из любопытства и для расширения кругозора. Кто же мог подумать, что он мне когда-нибудь пригодится?

— Если вы сдадитесь, спустите паруса и поднимите руки, то останетесь в живых! — прокричала я, не очень надеясь, что меня поймут.

Поняли.

И всё выполнили в точности.

Совещание затянулось до глубокой ночи — и, как это часто было и в мое время, к единому решению мы не пришли. Хёвдинги Эрессуна и Малого Бельта пытались пропихнуть повестку, что нужно сообща укреплять все поселения, и, разумеется, их — в первую очередь. Понять вождей было можно, каждый из них прежде всего болел за свой дом, но при этом делал вид, будто не понимает, что случись настоящая война с данами, первым под удар попадет именно Каттегат, как это случилось только что...

— Ладно, хёвдинги, поздно уже, — произнесла я. — Пора ложиться спать, а завтра как следует допросим пленных, может после этого еще какие идеи появятся.

— А что насчет дележа добычи? — аккуратно поинтересовался хёвдинг Малого Бельта. — Мы же вот пришли, время и силы потратили. Кто ж знал, что по воле О̀дина битва завершится так быстро.

Тут я увидела, что на лице Рагнара заходили желваки и он может не сдержаться — но ничего сказать не успела, так как жадного вождя Малого Бельта осадил не кто иной, как хёвдинг Эрессуна.

— Что-то ты, сосед, не то говоришь, — хмуро произнес он. — Кто сражался, тот и получает долю. Не уподобляйся вороне, что пытается отщипнуть кусочек от добычи волка.

Вождь Малого Бельта покраснел лицом, и неизвестно чем бы мог закончиться сегодняшний вечер, но я вклинилась в разговор:

— Не думаю, что нужно ссориться из-за столь скудных трофеев. Оружие и доспехи, что нам достались, мы оставим себе — Каттегату нужен металл для стрел и мечей, потому что в случае новой атаки он вновь первым примет удар на себя. Но вы в знак нашей дружбы можете забрать по дюжине пленников — скоро нужно будет готовить поля к посеву, и трэлли вам точно пригодятся.

— От имени жителей нашего поселения благодарю тебя за подарок, дроттнинг Каттегата! — оживился хёвдинг Малого Бельта. — Трэлли нам и правда пригодятся по весне...

— Интересно, как этот клоп собирается с ними общаться, — проворчал Рагнар, когда мы после собрания направились в нашу спальню.

— Ну, это не наша забота, — усмехнулась я. — Главное, что ты его не убил, и нам не придется по этому поводу идти уничтожать целое поселение потенциальных мстителей за смерть своего вождя.

— Всегда удивлялся твоей мудрости, любимая, — вздохнул мой муж...

В спальне мы обнаружили Далию, которая в растерянности стояла возле детской кроватки, на которой спал Фридлейв в обнимку с деревянным мечом — других игрушек мой сын не признавал.

Далия задернула плотный полог детской кроватки и ушла, плотно прикрыв дверь. А нас с Рагнаром обняла темная северная ночь, под сенью которой мы страстно любили друг друга, а потом уснули обнявшись, уставшие и счастливые, словно новобрачные, впервые познавшие взаимные ласки...

Но спала я недолго.

Внезапно мне показалось, будто на край нашего широкого супружеского ложа кто-то сел — осторожно, деликатно, словно опасаясь потревожить наш сон.

Я открыла глаза.

И увидела в неверном свете ночника силуэт мужчины, который и правда сидел на краю кровати и задумчиво смотрел на меня.

У него было узкое лицо, роскошные черные волосы, ниспадавшие на плечи, и глаза, казалось, светящиеся изнутри... Его фигуру скрывал плащ цвета ночи, который то расплывался, сливаясь с ночным мраком, то сгущался — и казалось, будто он соткан не из материи, а из плотных ночных облаков, что порой полностью закрывают луну, не давая ей заливать землю своим серебряным светом...

Я рванулась было к своему мечу, который по ночам всегда пристраивала рядом с кроватью... но тело меня не слушалось. Его словно окутал плотный темный туман, не дающий пошевелить даже пальцем. Мне удалось лишь приоткрыть рот и с усилием прошептать:

— Кто ты?

Человек усмехнулся.

— Я тот, кто вечно творит добро, но при этом люди считают меня воплощением обмана, хитрости и коварства. Им всегда сложно поверить в правду, которая им не нравится, и тогда они просто называют ее ложью.

При этих словах глаза ночного гостя сверкнули потусторонним белым светом, напоминающим блеск снежных вершин при свете луны — и я сразу вспомнила, чей взгляд излучал подобное сияние...

На следующее утро мы допрашивали пленных наемников.

Саксов и франков.

Которые, как выяснилось, нанялись к данам с согласия Этельстана, короля Восточной Англии, и Карла Второго, правителя Франкского королевства. Интересный нюанс: согласно договору, при первом же удобном случае любой из наемников был обязан доложить своим монархам о том, как прошло нападение на Каттегат, и удалось ли королеве Дании захватить Норвегию.

— Серьезных союзников завела себе Хель... — задумчиво произнес Рагнар, когда я перевела ему сказанное наемниками.

— Вряд ли короли Англии и Франкии считают правительницу Дании союзницей, — покачала я головой. — Скорее, для них она дикарка, которую удобно использовать в качестве инструмента. Завоюет она всю Скандинавию, обескровит свою армию, и тут на нее накинутся эти два стервятника, малыми усилиями разорвав и поделив меж собой ее государство.

Рагнар внимательно посмотрел на меня.

— Может, ты и права. Однако, зная Хель, могу предположить, что это она использует тех королей в своих целях. И, когда наберет достаточно сил, попытается захватить и Англию, и Франкию. Как бы там ни было, думаю, нам сейчас нужно все силы бросить на укрепление Каттегата. Этим летом к нам больше никто не сунется, а к следующей весне мы сможем настолько укрепить и город, и Зуб нарвала, что любая армия мира обломает свои клыки об наши крепости.

— Да, пожалуй, это наилучший выход, — улыбнулась я.

И вдруг внезапно я почувствовала, насколько сильно устала...

Но при этом одновременно наступило и облегчение. Огромная армия врага разбита, Каттегат цел, боевой дух у нашей армии просто замечательный, мои любимые люди живы, и даже не ранены — это ли не счастье?

— Хотя знаешь, у меня есть идея, — проговорила я. — Давай пока повременим с окончательными решениями, а просто возьмем Фридлейва, моих хирдманнов, и совершим морскую прогулку на самом крепком из наших драккаров.

— Про...гулку? — Рагнар покатал на языке незнакомое слово. — Что это?

Можно было, конечно, рассказать мужу о том, как отдыхают люди в мое время — но только поймет ли он? В девятом веке еще не изобрели такого термина как психологическая усталость, и, соответственно, не додумались, что лечить ее оптимально простой сменой картинки перед глазами. Новыми впечатлениями, которые выметают из головы всё лишнее, тягостное и ненужное.

— Увидишь, любимый, — улыбнулась я.

...Мы стояли на палубе драккара.

Я и Рагнар, который держал на руках маленького Фридлейва.

Пока еще прохладный весенний ветер играл моими волосами, и порой проказничал, швыряя в нас пригоршни мелкой водяной пыли, срывая ее с верхушек волн. Мы смотрели на проплывающий мимо нас каменистый берег Зуба нарвала, усеянный обломками вражеских кораблей, и я чувствовала, как накопившаяся усталость растворяется во мне, сменяясь восторгом при мысли, что мы в очередной раз победили очень сильного врага.

От души благодарю замечательных писателей Дмитрия Силлова и Полину Ром за неоценимую поддержку и полезные советы, полученные от них в процессе написания этой книги.

За густыми, неподвижными ветвями не было видно неба.

Я шла по лесу, стараясь не споткнуться об мощные, узловатые корни, торчащие из земли — а также не ободрать бока о стволы деревьев, покрытые неровной металлической корой, густо покрытой рыжим налетом...

Здесь всё пропахло смертью и кислым, затхлым запахом ржавчины. Не случайно это место люди зовут Ярнвидом, Железным лесом, который расположен между Мидгардом, миром людей, и Йотунхеймом, обиталищем снежных великанов-йотунов, которые ставят себя выше богов, так как появились на свете намного раньше них.

Что уж говорить о людях?

Нас эти существа вообще не считают достойными внимания, воспринимая лишь как пищу наряду с медведями, оленями и кабанами...

Но я всё равно шла по Железному лесу по направлению к Утгарду, городу йотунов...

Понемногу деревья начали расступаться, и мне открылась заснеженная долина, в центре которой раскинулось огромное поселение, обнесенное высокой ледяной стеной...

Мое задание было выполнено: я, наверно, единственная из смертных, своими глазами увидела Утгард, почувствовав при этом, как сияние, разливающееся от его сверкающих башен, также целиком вырубленных изо льда, проникает прямо в мое сердце...

Но мне захотелось рассмотреть поближе город йотунов, и я осторожно, прячась за железными кустами, начала спускаться в долину...

Правда, ушла недалеко.

Внезапно один из огромных сугробов передо мной словно взорвался изнутри, и я увидела стража — трехметрового гиганта, глаза которого горели пронзительным холодным огнем. Разинув клыкастую пасть, йотун зарычал — и бросился на меня, размахивая сверкающим ледяным топором.

Разумеется, только увидев это чудовище, я ринулась наутек со всех четырех лап, но в своем мире снежный великан был, конечно, быстрее любого существа, проникшего в Йотунхейм извне... Я слышала, как позади меня, приближаясь, бьют об землю ступни чудовища — а я всё сильнее проваливалась в снег, который на глазах становился всё глубже...

— Наставник! — взвыла я. — Помоги!!!

«Беги на свет!» — раздался в моей голове бесплотный голос — и я увидела, как в глубине железных деревьев что-то блеснуло!

Собрав последние силы, я рванулась вперед, видя перед собой лишь этот слабый лучик надежды...

...Внезапно Железный лес стал расплывчатым, словно стремительно утонул в белесой мгле, а тяжкая поступь ётуна за моей спиной стала глуше... Через пелену, повисшую перед моими глазами, проступили очертания обеспокоенного морщинистого лица, обрамленного длинными волосами цвета свежевыпавшего снега и густой седой бородой. Старик держал перед собой до блеска начищенный серебряный медальон, со всех сторон подсвеченный несколькими глиняными лампами. Значит, это его сияние послужило мне путеводной звездой, вытащившей из потустороннего мира...

— Слава асам, ты вернулась! — облегченно выдохнул Тормод. — Еще немного, и твоя фюльгья навсегда осталась бы в Йотунхейме, а здесь твоё тело превратилось бы в безвольный овощ.

— Прости, — шмыгнула я носом. — Решила поближе рассмотреть главный город снежных великанов — и страж, вырвавшись из засады, чуть меня не убил.

Тормод осуждающе покачал головой.

— У тебя пока что нет опыта осознанного посещения Девяти Миров. До этого ты попадала туда не по своей воле, а лишь по прихоти асов. Для того, чтобы стать настоящей колдуньей-сейдконой, способной использовать потусторонние силы для своих целей, тебе понадобится не только упорство, но и терпение.

— Если б я пошла туда как хотела, в образе медведицы, а не быстрой волчицы, как ты посоветовал, то мой сын Фридлейв сегодня точно остался бы сиротой, — всхлипнула я. — Обидно умереть вот так, по собственной глупости. Если б ты меня не спас, я сейчас была бы уже живым трупом.

Старик обнял меня, и принялся успокаивать, словно ребенка.

Что говорить, этот пожилой человек давно уже заменил мне отца. Не счесть сколько раз помогал он мне с той самой минуты, как Провидение перенесло меня в тело тихой, безответной скандинавской девушки, которую жестокий хёвдинг собирался силой взять замуж за себя... Думаю, не будь рядом со мной Тормода, я уже давно б умерла. И вот сейчас он взялся учить меня тайному искусству сейда, управляемой магии, которая не особенно поощрялась среди жителей Норвегии. Люди боятся всего непонятного, и порой бывают весьма жестоки к тем, кто привносит в их жизнь необъяснимое...

Но я понимала: для того, что я задумала, обычных моих сил может не хватить. Потому и обратилась к Тормоду, который, как мне казалось, владел тайными знаниями...

Старик согласился не сразу, лишь после долгих уговоров — боялся, как бы излишняя сила не навредила мне самой. И, наконец, видя мою решительность, уступил. Сначала с неохотой, но потом быстро и сам втянулся в процесс обучения, раскрывая передо мной всё новые и новые стороны древнескандинавской магии... И с тех пор, когда мы оставались с ним один-на-один, я звала его не иначе, как Наставником, что старику заметно нравилось.

Еще бы!

Сама знаменитая на всю Норвегию королева скалистого берега считает его своим учителем — а порой даже рыдает у него на плече от бессилия, когда у нее что-то не получается. Обучение сейду оказалось очень сложным, иногда откровенно жутким, а порой, как сегодня, и смертельно опасным. Но мне был нужен источник дополнительной силы, и я шла к нему, несмотря ни на какие трудности.

— Ничего страшного, всё уже позади, — приговаривал Тормод, гладя меня по голове. — Главное, что всё получилось! Ты увидела сияние ледяных башен Утгарда, оно проникло в твое сердце, и теперь дорога в Йотунхейм для тебя станет менее сложной. Как знать, может, со временем снежные великаны примут тебя за свою...

— И что будет после этого? — шмыгнув носом, спросила я.

— Не знаю, — покачал головой Тормод. — Так далеко не заходил еще ни один из смертных. Но кто знает, может ты будешь первой женщиной на земле, которая сама, по своей воле научится открывать врата всех Девяти Миров, и договариваться с их обитателями.

— Я буду очень стараться, Наставник, — прошептала я.

— Верю, моя королева, — улыбнулся Тормод.

Дорогие мои читательницы и читатели!

Добро пожаловать в мою книгу!

Ваши комментарии, замечания, мнения о героях, сюжете и иллюстрациях очень важны, ведь для меня они являются неиссякаемым источником вдохновения!

Буду искренне благодарна, если вы добавите мою книгу в свою библиотеку, поставите "Мне нравится" и подпишетесь на меня как на автора.

Огромное вам спасибо за внимание к моему творчеству!

Наша победа в битве при Каттегате была полной.

Бесспорной.

Абсолютной.

И, как многие победители, совершив невозможное, мы допустили ошибку...

Весь оставшийся день и всю ночь викинги праздновали наш потрясающий успех — а наутро в зал, где я и мои хирдманны собрались обсудить дальнейшие планы, заявился Рауд с лицом, помятым после ночного гуляния, не зная, куда девать глаза от стыда.

— Прости, дроттнинг, — прогудел он. — Хотя, конечно, нет нам прощения.

— Что случилось? — встревожилась я.

— Пока мы заливали глаза и орали песни в твою честь, четверо пленников под покровом ночи отвязали рыбацкую лодку, и сбежали...

— Плохо дело, — покачал головой Рагнар. — Если они доберутся до Дании, то всё расскажут своей королеве в подробностях. И про Зуб нарвала, и про рисунок наших весенних течений, и про огнеметные корабли.

— Вряд ли, конечно, на рыбацкой лодке они смогут пересечь Северное море, — проговорила я. — Но если это всё же случится, то следующей весной сюда приплывут не наемники на одноразовых кораблях, а лучшие воины Дании, знающие все наши секреты.

— Они за тем и приходили, — кивнул Тормод. — Разузнать как можно нас победить. Королева Хель бросила в бой всякий сброд, который в серьезной битве мог только помешать. Но свою задачу он выполнил. Теперь, коль те беглецы доберутся до Дании, у нас не будет шансов победить следующей весной. Если, конечно, мы как следует не подготовимся к встрече данов.

— Удивительная женщина эта королева Хель, — покачала я головой. — В одиночку подняться из ниоткуда, свергнуть власть в королевстве, подчинить себе и армию, и весь народ...

— Поговаривают, что ей покровительствует богиня с тем же именем, — произнес Тормод. — Она дала ей и силы, и власть, и несокрушимые ледяные доспехи, делающие королеву неуязвимой. Я слышал, что правительница данов вообще есть земное воплощение самой Хель, дочери Локи и владычицы Хельхейма.

— Тем не менее, кем бы она ни была, бороться всё равно нужно, если мы не хотим потерять Норвегию, — отозвалась я.

...Мы долго совещались на тему что можно сделать, но так и не пришли к единому мнению. Рагнар предлагал максимально укрепить Каттегат и Зуб нарвала — остров, на котором мы построили сильный форт, сыгравший не последнюю роль в морском сражении при Каттегате. Тормод считал, что нужно поднимать на битву дальние поселения. Рауд предлагал построить много огнеметных судов и брандеров — пусть не очень надежных, чисто чтобы можно было задавить врага количеством кораблей нашей флотилии...

Всё это было, конечно, хорошо, но при этом я понимала: предложенные моими соратниками меры это далеко не панацея от надвигающейся беды. Если даже нам и удастся отстоять побережье Норвегии, погибнет слишком много наших людей — и тогда на нас пойдут войной или Этельстан, король Восточной Англии, или Карл Второй, правитель Франкского королевства. А может, и оба сразу. Я была почти уверена: они потому так легко и дали своих наемников датской королеве, чтобы посмотреть со стороны, как мы будем убивать друг друга, чтобы потом прибрать к рукам и Норвегию, и Данию, которые ослабнут в междоусобной войне...

Потому, когда мужчины, устав говорить, замолчали, в повисшей тишине мои слова услышали все.

— Если битва неизбежна, нужно нанести удар первыми, — произнесла я.

Викинги принялись недоуменно переглядываться, не торопясь говорить что-либо — слишком уж шокирующе прозвучали мои слова...

Нарушил молчание мой муж Рагнар:

— Ты предлагаешь пойти в вик на Данию? — переспросил он. — Но у нас только четыре драккара. Пять сотен воинов для них мы наберем, правда, при этом в наших городах и дружественных поселениях останутся в основном лишь женщины, дети и старики. Но когда я бежал из Дании, у Хель была армия в шесть тысяч хорошо обученных, сильных воинов. Как бы ни были отважны наши бойцы, нам не победить при более чем десятикратном преимуществе сил врага.

— Чтобы содержать такую армию данам нужны большие деньги, — проговорила я. — И я уверена, что и серебро, и оружие, и провиант дают им правители Англии и Франкии, надеясь со временем ослабить, а после захватить наши страны. Но если у королевы Дании не будет ни денег, ни оружия, не еды для ее викингов, они просто разбегутся, так как нищий и голодный воин ищет не славы и подвигов, а чем бы ему набить пустой желудок.

— То есть, ты предлагаешь напасть на Англию или Франкию? — переспросил Кемп.

— Именно, — кивнула я. — Нас там никто не ждет, и при этом портовые города набиты серебром и оружием для отправки в Данию. Мы заберем всё это себе, а на те деньги купим драккары у свеев, которые тоже наверняка захотят поучаствовать в виках вместе с нами, позавидовав нашей добыче. И тогда, возможно, настанет время нанести визит Хель, уничтожив змею в ее логове.

— Безумный план, — покачал головой Тормод.

— Согласен, — кивнул Кемп. — И именно поэтому он может получиться. Мои соплеменники заносчивы, считают себя умнее и сильнее всех, и, конечно, не ждут нападения от северян, которых считают тупыми дикарями. Но тут есть одна загвоздка.

— Какая? — поинтересовалась я.

— Мою родину не случайно называют Туманным Альбионом. Летом и осенью ее берега, также, как и берега Франкии, окутывают густые туманы, которые простираются довольно далеко в море. В это время невозможно ориентироваться ни по звездам, ни даже по солнцу, которое едва видно через плотную пелену...

— Думаю, с этой проблемой мы справимся, — решительно проговорила я.

— То, что ты задумала, очень трудно, — покачал головой Тормод. — Ты не сможешь вернуться из Муспельхейма.

— Я должна.

Старик внимательно посмотрел на меня.

— Пойми, мир огня расположен дальше Йотунхейма, мира снежных великанов. Мой голос ты не услышишь, и тебе придется полагаться только на себя.

— Я попробую. Иначе наш поход в Англию и Франкию не имеет смысла — мы только разобьем драккары о прибрежные скалы.

Тормод опустил голову.

— Вижу, тебя не переубедить... Но для начала, чтобы это не было гарантированным самоубийством, я должен убедиться, что ты готова.

— Я согласна.

— Хорошо. Очисти свой разум полностью от всех мыслей как я тебя учил.

— Я помню. Представлять себе снежную пустыню до горизонта.

— Да. Сегодня ты отправишься в Нифльхейм, мир холода, тьмы и тумана. Когда ты перешагнешь границу миров, твоя первая задача — это увидеть свои руки. Ощутить их так, как ты ощущаешь сейчас. И вторая — взять пригоршню снега, после чего сразу вернуться. Если ты сможешь принести снег Нифльхейма в наш мир, значит, ты готова.

— Я пойду туда в своем человеческом теле?

— Да, именно так. Ты должна научиться путешествовать между мирами во всех своих обличьях. Это высшая ступень мастерства колдуньи-сейдконы.

— Поняла. Что мне нужно делать?

Рука старика нырнула в кошель, привязанный к поясу, откуда он извлек крупный сверкающий камень. Похоже, алмаз... В девятом веке гранить их еще не умели, но этот камень был прекрасной природной формы, вряд ли нуждающейся в огранке... И, похоже, что его всё-таки отполировали, ибо он сверкал довольно ярко при свете нескольких глиняных ламп.

— Этот камень я взял в своем первом вике много лет назад, — проговорил старик. — Вместе с его хозяином, которого я пленил, и не стал продавать на рынке. Это был старый мудрый сарацин, научивший меня многому. В том числе и тому, как использовать силу этого камня, который тот пленник называл адамантом.

«Ну, точно алмаз», — подумала я, услышав старинное название этого драгоценного камня.

— Для перехода между мирами я использовал его лишь один раз — и больше этого не делал.

— Почему? — поинтересовалась я.

— Было очень страшно, — смутился Тормод. — Правда, тогда тот сарацин помог мне вернуться, и я вновь постараюсь сделать то же самое для тебя, если что-то пойдет не так. Но прошу тебя, не задерживайся в Нифльхейме. Увидела свои руки, схватила пригоршню снега — и сразу же назад!

— Поняла, — кивнула я. — Что нужно делать?

Тормод поставил адамант на стол, придвинул лампы так, чтобы они освещали камень со всех сторон.

— Расслабь свое тело и смотри в камень так, словно хочешь проникнуть в него, — проговорил старик. — Не отрывай взгляда, при этом представляя снежную пустыню без мыслей. Когда твой мир вокруг тебя начнет расплываться, а мой голос отдаляться, входи в адамант, держа в голове картину той белой пустыни. Справишься?

— Попробую, — сказала я, прислоняясь спиной к стене и расслабляя тело.

И начала пробовать...

На самом деле, это очень сложно, выбросить из своей головы все мысли. Я долго тренировалась, глядя на свежевыпавший снег, либо на морскую даль, и получаться это у меня стало далеко не сразу. Но самостоятельно приблизиться к границе миров можно лишь с полностью очищенным сознанием, об этом мне Тормод сказал сразу — и я тренировалась постоянно до тех пор, пока не научилась освобождать свою голову от мыслей, постоянно копошащихся внутри нее, словно вши в грязных волосах...

Тормод тихо затянул песню на языке саамов, племени, откуда он был родом, где бытовая магия такое же обыденный и эффективный инструмент, как нож или топор... И я почти сразу почувствовала, как мир вокруг меня становится зыбким, словно я сидела внутри аквариума, и боковым зрением видела смутные очертания нашей тайной каморки, тонущие в полутьме...

А камень, в который я неотрывно смотрела, начал увеличиваться в размерах... И вот уже я — крохотная живая песчинка, что движется сквозь сверкающую толщу камня, навстречу снежной пустыне, расстилающейся передо мной...

Первое, что я почувствовала — это холод...

Не внешний, нет.

Ледяную стужу внутри меня.

Настолько лютую, что, казалось, еще немного, и мое сердце остановится. Но я помнила наставление Тормода — и, подняв свои руки на уровень пояса, опустила глаза...

Оказалось, что в этом мире очень трудно двигаться. Мои руки были словно отлиты из чугуна...

Но я справилась — и увидела их...

Они были полупрозрачными, будто вырезанными из льда. И через них просвечивали необычно крупные искрящиеся снежинки, похожие на торчащие во все стороны маленькие копья... Из них состояла вся снежная пустыня, раскинувшаяся до самого горизонта — точно такая, как я себе представляла, чтобы очистить свой разум от лишних мыслей...

«Не бойся того, что увидишь в других мирах, — вспомнила я наставление Тормода. — В мире людей мы воспринимаем всё так, как нас в раннем детстве научили видеть наши родители, а их, в свою очередь, их родители, и так далее. Люди приспосабливаются жить так, как им удобнее, стараясь не обращать внимания на то, что им неприятно — и со временем это входит в привычку. Неспроста новорожденные дети постоянно плачут, ведь они видят мир таким, какой он есть на самом деле. Но нас никто не учил воспринимать иные миры по-другому, потому попав в них, мы видим те вселенные и себя в них по-настоящему».

«Вот уж не думала, что в Нифльхейме я буду выглядеть как ледяная статуя», — подумала я...

И замерла на месте.

Ибо через снежную пустыню ко мне мчался огромный двухметровый воин в ржавых, побитых доспехах, на теле которого зияли страшные раны, а вместо глаз на лице, бледном, как у покойника, утонувшего в ледяной воде, зияли черные дыры. От этого лицо воина было похожим на оживший человеческий череп... В одной руке живого мертвеца был зажат длинный меч, изъеденный коррозией, в другой он держал такой же ржавый щит...

Признаться, я испугалась.

И напугал меня не жуткий вид драугра, ожившего трупа, питающегося людьми, а ощущение его взгляда на своем теле. Из пустых глазниц мертвеца исходила страшная, холодная, парализующая энергия... Я поняла: еще немного, и я действительно превращусь в неподвижную живую статую, с которой эта кошмарная тварь уж точно не станет церемониться...

Страшным усилием воли я отвела взгляд от приближающейся ко мне жуткой фигуры, сделав неимоверное усилие, наклонилась, зачерпнула ладонью немного снега... и представила, как сила моего мира, воплощенная в том, что мне дорого, уносит меня назад через древний адамант к моему телу, безвольно сидящему на лавке, прислонившись спиной к стене...

Я даже на мгновение увидела словно со стороны и себя, с остекленевшим, остановившимся взглядом широко раскрытых глаз, и камень на столе, и Тормода, обеспокоенно склонившегося надо мной...

А потом я ощутила страшную боль в левой руке — и опустив глаза, увидела, как на моей ладони тает пригоршня снега с необычно крупными снежинками, похожими на торчащие во все стороны маленькие копья.

— Ты видела драугра в Нифльхейме... — обеспокоенно произнес Тормод, выслушав мой сбивчивый рассказ. — Но это невозможно. Нифльхейм место обитания инеистых великанов-йотунов, а драугры покоятся в своих погребальных курганах, просыпаясь лишь если кто-то потревожит их могилу. Они существа из нашего мира, Мидгарда. И если кто-то из них пробрался в Нифльхейм...

Старик замолчал, опустив голову.

— И что это значит? — не выдержав, воскликнула я.

— Это значит, что где-то нарушились рубежи миров, — тихо произнес Тормод. — Очень плохой знак. По преданиям, с этого начинается Рагнарок, гибель богов и всех Девяти Миров. В их границах появляются бреши, через которые в соседние вселенные начинают проникать чудовища, пожирающие всё живое. Фюльгья погибших бесчестной смертью вырвутся из Хельхейма, дабы вселиться в тела мертвецов, что восстанут из могил...

— Не продолжай, — промолвила я, потирая ладонь, обожженную снегом Нифльхейма. — Я только что видела такого мертвеца, у которого подземная ржавчина подъела доспехи и оружие. Тем не менее, двигался он с такой скоростью, что и живой позавидует.

— Драугры очень быстрые существа, особенно когда голодны, — заметил Тормод. — Что ж, тебе в очередной раз повезло. Ты вышла на новый уровень познания тонкого мира. Я собрал воду, что получилась из растаявшего снега Нифльхейма, который ты принесла с собой — это необходимый ингредиент для того, что ты задумала. Но прошу тебя — повремени с походом в огненный Муспельхейм. Путешествия по Девяти Мирам отнимают жизненные силы, и сейчас ты просто погибнешь, не достигнув цели.

Я и сама чувствовала, что последнее путешествие вымотало меня до предела. Не столько физически, сколько эмоционально. Хотелось зарыться с головой в медвежью шкуру, заменяющую мне одеяло, и тихо плакать... Поведение явно недостойное королевы, и уж тем более — небесной девы валькирии... Но я ничего не могла с собой поделать — о чем и поведала Тормоду.

— Всё хуже, чем я думал, — покачал головой старик. — Драугры умеют своим взглядом замораживать фюльгья, чтобы было проще разделаться со своими жертвами. И, похоже, тебя коснулся его взгляд...

— И что делать? — шмыгнула я носом.

— Придется мне тряхнуть стариной и по твоим следам сходить в Нифльхейм, чтобы убить того драугра, — усмехнулся Тормод. — Тогда действие его взгляда прекратится, и твоя фюльгья вновь станет свободной. Я сделаю это завтра ночью, так как нам обоим нужно набраться сил после бессонной ночи. Давай-ка ложиться спать. Скоро рассвет. Переживем завтрашний день, а ночью я отправлюсь в мир стужи, мрака и туманов. Думаю, тот драугр не ушел далеко и ждет на том же самом месте, когда кто-то из нашего мира придет, чтобы помочь тебе. Ну а он, в свою очередь, попытается сожрать того помощника.

— Но как же ты... — попыталась возразить я.

— За меня не бойся, — улыбнулся Тормод. — Среди своего народа саамов я, еще будучи юношей, слыл сильным колдуном-нойдом. Думаю, что даже в своем преклонном возрасте я уж как-нибудь справлюсь с гнилым драугром.

Старик ушел в свою каморку, а я...

Я сидела на лавке и смотрела на адамант, который Тормод забыл забрать с собой... Казалось, камень сейчас собрал в себя свет всех глиняных ламп, и сиял, словно манящая путеводная звезда...

Не удивительно, что старик забыл забрать с собой алмаз.

Эта ночь была слишком тяжелой для нас обоих, и Тормод устал не меньше меня... Тем не менее, несмотря на возраст, он завтра пойдет биться с драугром ради того, чтобы ко мне вернулся мой боевой дух, замороженный живым мертвецом...

От воспоминания о нем меня бросило в дрожь... Но я всё-таки нашла в себе силы чтобы не разрыдаться от бессилия и жалости к себе.

— Быстро же ты стала размазней, валькирия, — прошептала я. — Стоило какой-то дохлой твари на тебя посмотреть, и вот ты уже готова, поджав хвост, скулить от ужаса. Соберись, ветошь! Не такой дочери завещал хёвдинг Мангус свой Небесный меч...

Моя рука непроизвольно легла на рукоять оружия, оставшегося в наследство от отца. С некоторых пор я никогда не расставалась с Небесным мечом, выкованным из метеоритного железа — и сейчас я прямо почувствовала, как сила, которой меня лишил драугр, вливается в меня...

Но при этом я понимала: она не бесконечна...

Не зря древние японцы давали имена своим мечам, считая их живыми существами. Мой меч, похоже, тоже был живым оружием — вступив на путь колдуньи-сейдконы я сейчас чувствовала это очень явственно. Но Небесный клинок отдал мне то, чего у него самого было очень мало, буквально поделился последним. И было ясно: мое тело очень быстро и жадно сожжет эту энергию, вследствие чего поутру мои телохранители-хирдманны вместо сильной, уверенной в себе королевы найдут трясущееся и плачущее существо, с головой завернувшееся в медвежью шкуру...

Я медленно вытащила из ножен Небесный меч.

Огонек светильника отразился от его плоскости, и показалось мне что мое оружие беззвучно прошептало:

«Сейчас или никогда, хозяйка...»

— Сейчас или никогда, — тихо повторила я. — Ты прав, Небесный меч. В конце концов, если я смогла принести пригоршню снега из Нифльхейма, то неужто я не сумею вернуться туда вместе со своим мечом?

Сейчас мне не понадобилась песня саамов, которую исполнял Тормод для облегчения моего перехода через границу миров.

По знакомой дороге всегда легче идти...

Ну, я и пошла, уставившись в алмаз, освещенный со всех сторон глиняными лампами. Просто я не могла допустить, чтобы человек, которого я считала своим Наставником, рисковал жизнью ради меня...

На колючем снегу Нифльхейма еще сохранились мои следы... возле которых стоял драугр, словно охотничья собака, ждущая добычу около кроличьей норы.

Но смотрел он не на меня, а на снежный вихрь, что стремительно приближался к нему...

А в следующее мгновение из того вихря выпрыгнуло человекоподобное чудовище с огромной оскаленной пастью, в которой сверкали длинные клыки!

Это был инеистый великан-йотун, согласно скандинавским легендам, исконный житель Нифльхейма, похожий на человека, собранного из мельчайших осколков льда.

Ну, как великан...

Да, высокий, плечистый, двухметровый, вооруженный ледяным мечом. Но как-то драугр показался мне более внушительным бойцом...

Что немедленно и подтвердилось!

Живой мертвец бросился на ледяного воина, который, как я понимаю, решил зачистить свой мир от непрошенного гостя — и началась битва!

В которой йотуну пришлось несладко...

Он ударил первым, но его ледяной меч, встретившийся со щитом живого мертвеца, раскололся надвое — впрочем, как и изъеденный коррозией щит драугра, осыпавшийся на снег кусками ржавого металла. И теперь йотуну ничего не оставалось, как обороняться осколком своего меча, отбивая яростные удары противника...

Я понимала: если сейчас драугр убьет инеистого великана, то следом настанет и моя очередь! Тормод был совершенно прав: живой мертвец ждал, когда кто-то из людей вернется за его трофеем, просто появление йотуна изменило его планы...

Видимо, ненадолго, так как инеистый великан уже пропустил один выпад — и с руки йотуна, по которой пришелся удар, звенящим каскадом на снег посыпались расколотые льдинки...

А я чувствовала, как и без драугра мои скудные жизненные силы высасывает Нифльхейм... Если б не Небесный меч, внезапно в этом мире засиявший потусторонним лазурным светом и вновь немного поделившийся со мной своей энергией, думаю, я бы уже свернулась калачиком на снегу и заснула, ибо мое тело требовало именно этого...

Кстати, только сейчас я заметила, что Нифльхейм изменил меня! На моих предплечьях появились боевые наручи, а на теле — кожаный корсет, который мог бы защитить от скользящего удара клинка...

И Небесный меч стал другим! Вместо оружия скандинавского образца я сейчас сжимала в ладонях полутораручную рукоять меча явно франкской работы, клинок которого сиял неземным лазурным светом!

Я чувствовала, что силы стремительно покидают меня, но всё-таки опробовала новое оружие, крутанув им в воздухе фигуру «двойное колесо», и с удивлением заметив, что клинок оставляет в воздухе сверкающий след цвета чистого весеннего неба...

Ну а больше ни на что сил у меня не осталось — только на самый последний рывок!

И я побежала вперед, занося свой сверкающий меч для единственного удара, ибо на второй у меня бы уже точно не хватило сил...

Я успела вовремя!

Под градом ударов раненый йотун упал на одно колено...

Драугр же, предчувствуя победу, захохотал жутко, страшно, не по-человечески — и занес свой меч над шеей поверженного противника...

Но нанести последний удар не успел, так как мой Небесный меч опустился ему на макушку — и надвое рассек голову, так похожую на оживший человеческий череп...

Из разрубленной головы драугра на снег Нифльхейма хлынула черная слизь... Живой труп покачнулся — и рухнул на снег... который, словно белое болото, немедленно принялся засасывать наконец-то упокоенное тело давно убитого мертвеца...

Йотун же поднялся на ноги, посмотрел на меня своими ледяными глазами, повернулся спиной — и вошел в снежный вихрь, немедленно появившийся рядом с ним. Миг — и этот сверкающий белый смерч, сорвавшись с места, исчез вдали.

Ну а я...

Я почувствовала, что у меня больше не осталось сил.

Вообще никаких.

И всё, что я могу, это просто медленно опуститься на снег, обнять свой потухший Небесный меч, и заснуть, чувствуя, как белая пустыня Нифльхейма медленно принимает меня в свои холодные объятия...

— Нет! — раздался надо мной знакомый голос. — Поднимайся! Этот мир поглотит тебя, если ты заснешь!

Я с трудом открыла глаза.

Тормод...

Только очень сильно постаревший... Похожий на труп, из которого Нифльхейм высосал последние остатки жизни... Ну да, наверно старик вспомнил про свой забытый камень, вернулся, увидел мое безжизненное тело, и ринулся мне на выручку... Только зачем? Мне и тут прекрасно спалось в снегу, который на самом деле не колючий, а такой нежный и ласковый, словно огромное пуховое одеяло...

Однако силы у Тормода еще остались.

Схватив за руку, он рывком поставил меня на ноги — и буквально швырнул в сторону трещины между мирами, за которой я увидела себя, валяющуюся на лавке, словно сломанная кукла...

И как-то жалко мне себя стало... Мыслей в голове вообще не было, кроме этой жалости к самой себе...

Я сделала шаг, другой...

И открыла глаза.

...Я сидела на лавке, держа в руке Небесный меч — холодный, словно ледышка, и ставший таким же, как обычно.

На полу лежало безжизненное тело Тормода.

А на столе лежал алмаз, расколовшийся точно посредине. Видимо, и у этого камня оказался свой предел прочности, когда люди слишком часто используют его в качестве воро̀т между мирами.

Дверь распахнулась от сильного удара — и в каморку ворвался Рагнар, успевший опоясаться ремнем с пристегнутым к нему трофейным боевым мечом.

— Что случилось? — воскликнул он, увидев тело Тормода.

— Он... остался там... — произнесла я, не сдержав слез.

— Где?

— За порогом Нифльхейма... И теперь я не смогу вернуть его обратно... так как адамант раскололся...

— Не понимаю, — мотнул головой Рагнар. — При чем тут Нифльхейм и какой-то адамант?

Мой муж ничего не знал о предмете наших занятий с Тормодом. Он был в курсе, что старик обучает меня, а чему именно я не рассказывала. А Рагнар и не расспрашивал, будучи уверенным, что этот мудрый человек ничему плохому меня не научит...

— Долго рассказывать, — отозвалась я, сдерживая рыдания, рвущиеся из моей груди наружу

— Впрочем, кое-что я уже понял и сам, — сказал Рагнар. — Похоже, вы с Тормодом зашли слишком далеко, пытаясь проникнуть за границы Девяти Миров — и вот результат.

Встав на одно колено, муж приложил два пальца к морщинистой шее старика.

— Сердце бьется, но очень слабо, — сказал Рагнар. — И грудь почти не вздымается при дыхании. Я видел такое несколько раз в бою, когда от сильного удара фюльгья воина покидает тело. Но обычно она или вскоре уносится в Вальгаллу, или же быстро возвращается.

Я покачала головой.

— Фюльгья Тормода не сможет вернуться из Нифльхейма без посторонней помощи. Он был слишком слаб, когда пришел мне на выручку. Без него сейчас я бы лежала на его месте, находясь между жизнью и смертью.

Рагнар вздохнул. Пото̀м, поднявшись на ноги, взялся за рукоять своего меча и потянул его из ножен.

— Что ты собираешься делать? — воскликнула я.

— Подарить этому воину достойную смерть, — произнес мой муж. — Вложи ему в руку свой Небесный меч, чтобы О̀дин без сомнений принял Тормода в ряды эйнхериев. Не дело это, когда фюльгья настолько достойного человека мечется между жизнью и смертью.

— Вложи свой меч обратно в ножны, Рагнар, — твердо промолвила я, вытирая слезы рукавом со своего лица. — А еще я попрошу тебя уйти и подождать за дверью пока я сама не выйду и не сообщу тебе свое решение. Сделай это для меня. И для Тормода.

Муж бросил на меня угрюмый взгляд, но всё же вдвинул обратно в ножны клинок своего меча.

— Не нравится мне то, чем ты решила заняться, Лагерта, — проговорил он. — Путешествия между мирами не заканчиваются хорошо для смертных.

— Я тебя услышала, Рагнар, — произнесла я. — Благодарю, что ты выполнил первую часть моей просьбы. Но еще больше я буду признательна, если ты выполнишь и вторую.

Ничего не ответив, мой муж вышел из каморки и так хлопнул дверью, что с потолка посыпалась труха...

Но мне было всё равно что подумают обо мне Рагнар, мои хирдманны, жители Каттегата, и даже всё население Норвегии. Сейчас на полу лежал человек, который сделал для меня слишком много, и вдобавок рискнул своей жизнью...

Так могла ли я оставить его сейчас?

Конечно же нет!

Правда, для того чтобы помочь Тормоду, мне нужно было принять очень трудное решение...

«Достаточно будет лишь мысленно попросить меня о помощи, а после прислушаться к внутреннему голосу, что прозвучит в твоей голове. При этом, конечно, лучше счесть его своими собственными выводами — просто так будет проще не сойти с ума от мысли, что тебя направляет бог коварства и обмана».

Эти слова вновь беззвучно всплыли у меня в голове так, словно их рядом со мной произнес вкрадчивый голос Локи, который недавно явился ко мне во сне. Пото̀м я целый день думала — что же такого должно произойти в моей жизни, чтобы я обратилась к нему за помощью? В скандинавской мифологии Локи это очень неоднозначный персонаж, с которым людям лучше не связываться. Божество-трикстер, который ради развлечения готов на любые проказы...

Но при этом сами асы нередко пользовались советами Локи, признавая его мудрость и способность решать весьма сложные задачи. И, надо отдать должное этому божеству, оно не раз выручало надменных жителей Асгарда из довольно щекотливых ситуаций. Так может и я сейчас стала звеном какой-то хитрой цепочки многоходовок Локи, вследствие чего ему стало выгодно, чтобы одна валькирий, непослушных дочерей О̀дина, стала ему обязанной?

«Если ты мысленно попросишь меня о помощи, и к тебе вдруг внезапно придет в голову правильное решение, просто не сомневайся, и следуй тому, что подсказывает тебе твоё сердце... или тот, кто искренне желает тебе добра» — продолжали звучать у меня в голове слова коварного бога, словно подталкивая меня к принятию трудного решения...

Да только это было ни к чему.

Ибо я уже приняла его, и мне просто нужно было несколько лишних мгновений, чтобы собраться с духом.

— Я согласна быть в долгу перед тобой, Локи, — прошептала я, закрыв глаза. — Прошу, спаси моего Наставника — и я вечно буду тебе обязана.

«Я бы не бросался такими обещаниями, — прозвучал беззвучный голос в моей голове. — Мне достаточно будет разовой ответной благодарности... когда-нибудь. А теперь очисти свое сознание от мыслей, представь снежную равнину Нифльхейма, которую ты только что покинула, и постарайся увидеть на ней единственно верное решение».

Не знаю, были ли это мои собственные мысли, или же действительно бог хитрости и обмана бросил мне подсказку...

Но я всё исполнила в точности...

И почти сразу посреди воображаемой снежной равнины увидела... сани, запряженные парой лошадей, которыми правила я. В санях лежало тело Тормода, а впереди, почему-то на севере, сияло странное солнце в виде шаманского бубна, раскрашенного в разные цвета...

Эта живая картинка провисела в моем сознании недолго. Внезапно поднявшаяся снежная буря заволокла ее, и я поспешила открыть глаза — слишком уж реальным было видѐние...

Но кое-что я для себя поняла.

— Спасибо, Локи, — прошептала я. — Если мне удастся спасти Тормода, я никогда не забуду о твоей помощи.

Ответом мне была тишина, но мне подумалось, что, возможно, где-то очень далеко на границе миров божество в черном одеянии улыбнулось, и при этом его глаза торжествующе блеснули ледяным светом...

Я поднялась с лавки и открыла дверь каморки, за которой стоял Рагнар и смотрел на меня довольно тяжелым взглядом.

— Ты остаешься править Каттегатом и Скагерраком вместо меня, муж мой, — произнесла я. — А я уезжаю.

— Куда? — нахмурился Рагнар.

— На север.

И, видя немой вопрос в глазах супруга, добавила:

— Тормод сам из народа саамов. Много лет назад он прибился к нашей общине, так как его племя вымерло от неведомой болезни. Наверно ты слышал про нойдов, потомственных саамских знахарей-шаманов, слава о сверхъестественных способностях которых гремела по всей Скандинавии. Тормод сам один из них, отсюда и его мудрость, и знания. Я хочу найти на севере племя саамов, может их нойды смогут вернуть фюльгья моего наставника из Нифльхейма.

— Ты же понимаешь, что это безумный план, — покачал головой Рагнар. — Саамы — кочевой народ. Сегодня они здесь, завтра там. И они очень не любят пришлых. Не исключено, что вместо помощи ты получишь копье под ребра — как и те, кто пойдет с тобой. И ради чего? Тормод очень стар, и скоро настанет его время занять заслуженное место среди эйнхериев Вальгаллы. Стоит ли рисковать своей жизнью, и жизнью наших людей ради того, кому и так недолго осталось?

Я почувствовала, что начинаю беситься. Несомненно, в словах мужа была своя правда — но иной раз бывает так, что подобная правда хуже самой откровенной и грязной лжи.

— Видишь ли, Рагнар, — проговорила я. — Если б ты лежал бездыханным, я бы не стала добивать тебя, а сделала всё, что возможно ради твоего спасения. Тормод давно заменил мне отца, и сделал для меня даже больше, чем мог бы сделать самый близкий на свете человек — пожертвовал собой ради того, чтобы жила я. Неужели ты думаешь, что я не использую даже призрачный шанс вернуть его к жизни?

— Делай как знаешь, — коротко бросил Рагнар, хрустнув кулаками.

И ушел, едва не столкнувшись в коридоре с Далией.

— Какой ужас! — охнула моя подруга-служанка, увидев лежащего на полу Тормода. — Что случилось?

— Сначала помоги мне перенести его на кровать, и потом я всё расскажу, — проговорила я.

...Когда мы уложили Наставника на ложе, застеленное хорошо выделанными шкурами, я поведала Далии обо всем, что не касалось уроков Тормода и моих видѐний — этой информацией я предпочитала ни с кем не делиться.

Но умница Далия и не задавала лишних вопросов.

— Если ты думаешь, что саамские нойды могут вылечить Тормода, то я еду с тобой, — безапелляционным тоном произнесла она. — Старику нужен уход. Кто будет кормить его молоком и скиром, а также менять ему белье, когда он начнет ходить под себя? Ты — королева, тебе такое не положено. К тому же ты наверняка захочешь взять с собой Фридлейва. Твой сын хоть и растет ни по дням, а по часам, но он пока что лишь ребенок, которому нельзя без матери. И, разумеется, без меня, потому что я привыкла к нему как к родному, и буду ухаживать за всеми вами — и за стариком, и за ребенком, и за тобой. Тебя ж не покормишь, ты так и будешь по уши в делах, пока не умрешь на бегу от голода.

— Спасибо, милая, — проговорила я, обнимая Далию. — Я и правда без тебя никуда.

— А кто еще поедет с нами? — осведомилась моя подруга.

— Только те воины, кто сами захотят этого, — проговорила я. — Никого неволить не буду, ибо мой муж прав: эта затея действительно выглядит безумной.

— Ну, даже если никто не согласится тебя сопровождать, поедем вчетвером — ты, я, Фридлейв и Тормод, — улыбнулась Далия. — Боги обычно благосклонны к безумцам, которые зачем-то, живя в этом жестоком мире, пытаются совершать добрые дела.

Весть о моем отъезде быстро облетела Каттегат — и возле нашего с Рагнаром дома собралась толпа. Мне показалось, что пришло вообще всё население города. Но впереди всех стояли мои хирдманны — дружинники, не словом, а делом неоднократно доказавшие свою преданность...

— Вы все уже наверно знаете, что Тормод сильно заболел, — крикнула я. — Этот человек слишком много сделал для всех нас, и потому я решила отвезти его к нему на родину. Надеюсь, там ему смогут помочь.

— Путь в страну саамов хоть и не очень долог, но опасен, — произнес Рауд. — Но ты права, королева. Тормод для нас всех давно стал вторым отцом, потому если есть даже призрачный шанс его спасти, им надо воспользоваться. Так что я иду с тобой.

— И меня возьми, дроттнинг, — проговорил Ульв. — Конечно, одного глаза у меня нет, зато другим я вижу лучше, чем некоторые обоими. И если что, за тебя и нашего Тормода я готов выйти на битву хоть с самим великим змеем Йормунгандом.

— Я пока не научился так красиво говорить на норвежском языке, как Рауд и Ульв, — произнес Кемп, шагнув вперед. — Но мои стрелы разговаривают с врагами на очень понятном им языке. Потому, моя королева, прошу тебя взять с собой меня и моих лучников.

— И меня возьми, дроттнинг! — воскликнул юный Альрик. — Конечно, бывалые воины будут посильнее меня, но в скорости боя на мечах я превосхожу многих. А в беге мне нет равных во всем Каттегате, так что во время похода у тебя будет хороший разведчик, который успеет сбегать вперед и вернуться прежде, чем ветераны протрут глаза после ночного сна.

— Сила тебе тоже понадобится, королева, — прогудел кузнец Магни, похожий на каменного йотуна Хрунгнира из скандинавских саг. — Застрянут сани в подтаявшем снегу, кто их оттуда вытащит? Уж явно не тощий лучник с шустрым разведчиком.

— И меня, и меня возьми, дроттнинг! — раздалось со всех сторон. Каждый из моих воинов стремился пробиться вперед, чтобы рассказать о своих навыках, заслугах и умениях — при этом возле крыльца моего дома образовалась толкучка, грозящая перерасти в потасовку за право отправиться со мною в поход.

— Спасибо вам, дорогие мои! — воскликнула я, перекрывая звенящим голосом рокот толпы. Признаться, я не ожидала, что воины поддержат мою идею — и когда они все как один изъявили желание идти со мной, у меня к горлу подступили слезы... Но я справилась с собой, ибо негоже королеве показывать слабость перед лицом тех, кто безоговорочно верит в ее силу.

— Благодарю вас, отважные воины! — вновь прокричала я, когда толпа немного успокоилась. — Вы хотите принять участие в благородном и опасном деле, но я не могу взять всех вас. Нужно защищать и укреплять Каттегат, охотиться и рыбачить, чтобы пополнить запасы пищи, истощившиеся за зиму. Дел много, и они не менее важные, чем мой поход. Потому я возьму с собой только своих хирдманнов. Десяти человек будет вполне достаточно для охраны — к тому же маленький отряд передвигается гораздо быстрее, чем большое войско.

— Надеюсь, меня ты возьмешь с собой? — мрачно поинтересовался Рагнар.

— Нет, муж мой, — покачала я головой. — Ты останешься управлять Каттегатом и Скагерраком. Помню, ты говорил, что укрепление города и Зуба нарвала это одна из важнейших задач перед возможным набегом данов. Что ж, я согласна с тобой. В мое отсутствие правь нашими городами мудро и справедливо, и пусть к моему возвращению они станут еще крепче и сильнее, чем сейчас.

Рагнар ничего не сказал, лишь кивнул, сделав при этом шаг назад. И почему-то показалось мне, что сейчас между нами по подтаявшему снегу поползла едва заметная трещина... Растает ли она за то время, что я буду отсутствовать? Или же превратится в пропасть, которую мы с мужем не сможем преодолеть?

Думаю, ответа на этот вопрос не знали даже всемогущие боги Асгарда... Но даже если б от того, уеду я или нет, зависело мое семейное счастье, я всё равно поехала бы. Просто потому, что не могла иначе...

...Наш небольшой отряд выдвинулся в путь на следующее утро.

Рауд, Ульв, Альрик, Магни и Кемп с пятью своими лучниками бежали на лыжах — несмотря на то, что солнце уже пригревало по-весеннему, зима не торопилась отступать под натиском его лучей, и за городом всё еще лежал снег... Я, Фридлейв, Далия и Тормод, так и не пришедший в себя, ехали на санях, запряженных двумя сильными конями. Викинги не любили ездить верхом, но в остальном использовали лошадей так же, как и многие другие народы, населяющие планету в девятом веке...

Мы с ходу взяли неплохой темп, и за день, по моим подсчетам, отмахали километров тридцать, а может и побольше. Рауд, который в свое время немало попутешествовал по Норвегии, говорил, что, если нам повезет, дней через пять мы уже можем наткнуться на стоянку саамов, перегоняющих стада оленей на весенние пастбища, освободившиеся от снега — а может даже и раньше.

Но увы, наткнулись мы не на кочевников...

Справа от нас маячил лес, по краю которого мы хотели пройти до наступления темноты чисто из соображений безопасности, дабы на привале не заполучить в гости волчью стаю, вылезшую из чащобы поохотиться, либо голодного медведя, проснувшегося раньше положенного срока.

Но из леса вышли не звери, а люди.

Которые порой оказываются хуже зверей...

Их было человек тридцать.

Все хорошо вооруженные, с мечами, щитами, и в боевых доспехах. И показалось мне, что некоторых из них я видела прошлой весной на ярмарке в Каттегате.

И я не ошиблась...

— Надо же! — воскликнул один из них, самый рослый и широкоплечий. — Да это никак дроттнинг Скагеррака, что сожгла наш Большой Бельт! Вернулись мы с охоты, а вместо родного города нашли лишь пепелище и обгоревшие трупы своих соплеменников. И с тех пор мы живем в лесу, словно волки, лишившиеся своего логова. Сдается мне, настало время взять кровавый должок с королевы скалистого берега!

У них было трехкратное превосходство.

И они не спешили, выстроив стену щитов и медленно приближаясь, растягивая удовольствие, надеясь увидеть наше смятение и — что самое главное — страх в моих глазах...

Но его не было.

Я сама удивилась своему состоянию полного, абсолютного спокойствия, нахлынувшему на меня...

Лучники Кемпа выдернули стрелы из колчанов, беря противника на прицел, но я их остановила.

— Нет. Стрелять только наверняка!

Сейчас тратить стрелы было бесполезно. Максимум что получится успеть — это дать первый залп по ногам, целясь под круглые щиты. И, может быть, второй, неприцельный, когда лесные викинги бросятся в атаку — а они сделают именно это увидев, как падают их товарищи, получив стрелы в колени.

А мне сейчас было нужно немного времени...

Совсем чуть-чуть...

...Об этом мне рассказывал Тормод.

Мол, была когда-то у саамов очень сильная колдунья-сейдкона, которая умела такое... Только она одна, никто больше из знахарей не мог повторить подобное. И вот при виде линии приближающихся врагов вдруг словно ниоткуда ко мне пришло понимание: я смогу!

Потому, что, поднявшись во весь рост в своих санях и протянув руки к лесу, я уже не была собой...

Я летела над верхушками деревьев, видя внизу, возле самой кромки леса, свою крохотную фигурку, моих малочисленных воинов, обнаживших мечи — и врагов, что словно стая волков медленно окружали нас полукольцом...

Но всё это было уже неважно.

Ибо сейчас я была частью леса, раскинувшегося надо мной.

Чувствовала, как бьются сердца множества птиц и зверюшек, населяющих его...

Как медленно текут соки внутри деревьев, пробуждающихся от зимнего оцепенения...

Как в берлоге дыхание спящего медведя щекочет его слюнявую лапу, вывалившуюся из пасти...

...Он был громадным, этот медведь.

Самым большим в лесу.

И потому я выбрала его...

Мой бросок сверху вниз был стремительным, как у орлицы, пикирующей на добычу. Миг — и вот я уже, разбросав ветки, прикрывающие вход в берлогу, бегу в снежном облаке вперед, лавируя между древесных стволов, туда, к просвету между ними, за которыми виднеются спины маленьких, слабых людей, собравшихся убить меня, стоящую на санях с закрытыми глазами...

Это было странное двойственное ощущение.

Малая часть меня осознавала, что я сейчас стою, подобно живой статуе, протянув руки в сторону леса, что мои люди с недоумением смотрят на меня — как и приближающиеся враги.

Я даже их похожие мысли чувствовала.

Кто-то думал, что я решила достойно принять смерть, но большинство решило, будто я сошла с ума от страха неизбежности лютой смерти, которую уготовили для меня бывшие воины Большого Бельта...

Но это была лишь очень малая часть меня...

Не та, что сейчас вырвалась из леса, подобно когтистому и зубастому воплощению смерти...

Заслышав треск ветвей, наши враги обернулись — и тут же залп лучников Кемпа поразил шестерых. Все стрелы прилетели точно в шеи, что на мгновение появились над верхними кромками щитов.

А потом я начала бить!

По головам, которые вряд ли спасет железный шлем, когда по нему прилетит удар тяжеленной, когтистой лапой.

По кистям рук, сжимающим оружие, ибо тренированный викинг вполне может поразить мечом сердце медведя, если, конечно, сумеет сохранить хладнокровие при атаке лесного гиганта.

По щитам, которыми воины Большого Бельта рефлекторно пытались прикрыться от когтистой смерти — но вряд ли щит спасет от мощного удара, нанесенного огромным медведем изо всех сил. И даже если воин останется жив после такого, то на ногах уж точно не устоит — а там можно и наступить на него, ощущая, как когти рвут лицо человека, стаскивая кожу с черепа, словно сапог с ноги...

В бок что-то кольнуло...

Ну да, один из моих врагов ударил мечом — и попал...

Больно...

Но эта боль лишь добавила мне ярости! Заревев, я ринулась на викинга, и одним ударом лапы свернула ему голову с плеч так, что из разорванной шеи вверх ударила струя крови...

Второй укол, под переднюю лапу, оказался больнее — от него по всему моему телу прокатилась дрожь, словно меня ударило молнией. Но я всё-таки успела развернуться и ударить сверху вниз по плечу копейщика, ощутив, как под моей лапой ломаются его кости — и увидеть, как второй залп лучников Кемпа пролетает над головами моих хирдманнов, ринувшихся в атаку!

А потом я вновь взлетела над полем битвы, на мгновение увидев, как медленно оседает на окровавленный снег огромная туша медведя — и как мои хирдманны добивают тех, кого не убили лучники и косматый хозяин леса, телом которого я управляла до того, как он пал на поле битвы...

И тут у меня подкосились ноги...

Я бы непременно упала, если б меня не подхватила Далия, которая помогла мне опуститься на солому, толстым слоем прикрывавшую дно саней. До меня еще доносились боевые кличи моих хирдманнов и стоны умирающих, но с каждым мгновением они становились всё дальше и дальше, ибо я стремительно проваливалась в ласковую, обволакивающую тьму, дарящую столь желанный покой...

— Совсем глупый нойда однако. В медведя как зимой голый в болото пошел. Не утонет, так замерзнет.

— И что, ничего нельзя сделать?

— Ай, всё можно. Она не умер же, дышит. Бубен бить будем, правильных альвов звать будем. Помогут вашей глупый нойда выйти обратно в Мидгард...

Голоса — скрипучий женский и мужской — плавали где-то очень далеко...

И, честно говоря, раздражали.

В мягкой, ласковой тьме было так хорошо, словно меня окутывала огромная теплая шуба, из которой не хотелось вылезать в колючий мороз, называемый пронзительно-неприятным словом «жизнь» — словно железом по стеклу скребанули.

Словно повинуясь моему желанию, голоса стали отдаляться, становясь неразборчивыми, похожими на бормотание волн, ворочающих мелкие прибрежные камни...

И я уже почти что вновь провалилась в уютную, бездонную тьму, как вдруг сквозь рокот далеких волн услышала... плач ребенка.

Моего ребенка!

Которому нужна была мать, а не безвольное тело, что блаженно нежится в сладких оковах небытия...

И я рванулась навстречу этому пла̀чу, с трудом выдирая себя из тьмы, внезапно ставшей липкой и неприятной, словно смола, в которой бьется угодившая в нее пчела...

Но тут я почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватили меня, вырвали из оков беспросветного мрака, и буквально выбросили наверх, к свету, больно резанувшему по полуоткрытым глазам, из которых немедленно полились слезы...

— Моя думал ваш нойда не справится, однако, — произнес женский голос над моей головой. — Вишь, плачет лежит. Значит, теперь выкарабкается. Много силы она отдал когда в медведя ходил, на жизнь совсем себе не оставил. Ду̀хи-альвы помогли, и ребенок её тоже. Не позвал бы сын, так и ушла б ваш нойда в Хельхейм.

— Спасибо тебе, матушка! Спасибо! — услышала я голоса своих хирдманнов, которых пока не могла разглядеть за пеленой слез.

— Э, слушай, одним спасибо оленя не накормишь. Мой ворожба дорого стоит.

— У нас... есть деньги... — прошептала я.

Хотела громко сказать, а едва сама себя услышала...

— Она что-то шепчет! — закричал Рауд — его рев я бы узнала из сотен других голосов.

— Ай, чего орешь как медведь при запоре? Конечно шепчет, говорю же, вернулась ваш нойда в Мидгард. Сейчас полежит немного однако, травяной отвар попьет, хороший олений скир покушает, не то, что ваши коровьи помои. День-два пройдет, ходить будет. А теперь идите отсюда все, весь лавву мне провоняли мужским духом.

— Где... мой сын... Фридлейв... и Тормод...

Говорить было трудно, словно я не языком двигала, а ворочала кузнечный молот. Но мысль о сыне не давала мне покоя. Его плач я больше не слышала, но ведь он звал меня! Я это точно помнила...

— Спит твой сын, однако, — произнес скрипучий женский голос. — И старик спит. Почти за кромку Хельхейма ушел, но пока живой. Ты тоже спи давай. Сил набирайся. Сейчас дым от сонный трава понюхать дам, легко уснешь. Не мертвым сном. Живым.

Моих ноздрей коснулся запах горелого сена, от которого захотелось отстраниться. Но сил на это у меня уже не было — последние из них ушли на несколько слов, которые я еле произнесла. И очень быстро я почувствовала, что вновь проваливаюсь куда-то... Но уже точно не в вечную тьму, из которой невозможно выбраться без посторонней помощи...

...А потом я просто открыла глаза с ощущением, что прекрасно выспалась — и это мне тут же подтвердила коренастая пожилая женщина с широким скуластым лицом, нетипичным для жителей Норвегии. Одета она была в некое подобие шубы, сшитой из оленьих шкур, а голову её прикрывала шапка, расшитая мелкими цветными камешками, напоминающими бисер.

— О, проснулась, — констатировала она, деловито разглядывая меня. — Долго ты спал, однако. Ночь, день, еще ночь. Жрать небось хочешь?

— Хочу, — улыбнулась я.

Манера речи женщины была грубоватой, но забавной. Видно было, что говорит она не на своем родном языке, но ломаный норвежский давался ей легко, как привычный, хоть и не очень удобный инструмент.

— Сейчас скир принесу, — кивнула женщина. — Хороший, не тот, что ваш вонючий из коровий молока.

Она ушла, а я принялась осматриваться, пытаясь понять, куда попала...

Я находилась внутри некоего подобия индейского вигвама, основание которого составляли длинные шесты, расставленные по кругу и сверху связанные кожаными ремнями так, чтоб оставалось отверстие для выхода дыма и проникновения солнечного света. На шесты был натянут чехол, сшитый из оленьих шкур, в котором для входа и выхода имелось небольшое отверстие, прикрываемое свободным концом того чехла. В центре жилища горел очаг, а земляной пол прикрывал слой ветвей, также накрытых оленьими шкурами.

Про такое жилище своего народа упоминал Тормод, называя его «ла̀вву». Получается, пока я была без сознания на пороге жизни и смерти, мои хирдманны нашли племя саамов, одна из женщин которого вытащила меня практически с того света...

Она вернулась, неся в руках большую глиняную миску, из которой торчала рукоять грубо вырезанной деревянной ложки.

— Кушай, однако, — сказала женщина, сунув мне миску в руки. — Хороший скир, густой, правильный, из олений молоко. Меня тётка Ларя зовут. А тебя, значит, Лагерта. Похожий имена у нас. И судьба, видать, похожая.

Пока я ела действительно вкусный скир, более густой чем норвежский, и приятно пахнущий травами, тётка Ларя пристально разглядывала мое лицо, словно пыталась рассмотреть, что делается у меня в голове.

— В медведя ты ходил, значит, — наконец проговорила она. — И выжил. Сильный нойда из тебя будет. Если не сдохнешь как волк, не умеющий чуять ловчий ямы. В какой из Девяти Миров уже бывал?

— А... откуда ты знаешь, что я там была?

— Э, по глазам вижу! — махнула рукой Ларя. — Ну?

— В Йотунхейме была. В Нифльхейме. В Вальгалле... наверно.

— В Вальгалле? — заинтересованно прищурилась саамка. — А ну, расскажи!

Ну, я и поведала о своих потусторонних похождениях...

Никому полностью не рассказывала «от» и «до» о моих снах, так похожих на явь — а тут прям выложила всё как есть, начиная с самого первого, с участием Одина, Ньёрда и настоящей Лагерты...

Выслушав мой долгий рассказ, Ларя покачала головой.

— Великое Испытание, значит... Любят боги играть с нами, как со свой куклами... Но и мы однако порой играем с богами, когда они зазеваются... Ладно, кушай, потом еще говорить будем. Много говорить. Есть о чём.

Мы стояли возле ложа из оленьих шкур, на котором лежал Тормод.

Тётка Ларя была облачена в шаманский наряд саамов, сшитый из оленьих шкур и украшенный множеством подвешенных к нему амулетов — камешков, косточек, зубов, птичьих черепов. В руках саамка держала большой бубен с нарисованными на нем знаками, некоторые из которых были похожи на фигурки людей, оленей, диких зверей и, возможно, богов Асгарда.

Вокруг Тормода были расставлены глиняные жаровни, в которых алели раскаленные угли.

— Сейчас сильных духов вызывать буду, — сказала Ларя. — Далеко пойду. Фюльгья Тормода нѐжить утащить в глубины Нифльхейма. Если не вернусь, за мной не ходи. Стану такой, как он — просто прирежь нас обоих. Поняла?

Я кивнула, принимая от саамки длинный нож, насаженный на костяную рукоять.

— Скажи, почему ты нам помогаешь? — задала я вопрос, который давно вертелся у меня на языке.

— А как иначе? — удивилась тётка Ларя. — В тундра принято так, помогать друг другу. Если по-другому, быстро сдохнешь, однако. Или замерзнешь, или волкам на обед пойдешь. Ну всё, хватит слова говорить, дело делать надо.

Шаманка побросала в жаровни пучки пахучих трав, отчего всё пространство тесной лаввы заволокло дымом, и принялась ритмично стучать в бубен деревянным билом, затянув монотонную песню...

Через некоторое время в плотном дыму мне начали чудиться какие-то тени... Пространство шалаша вдруг стало бескрайним, как целая вселенная, затянутая плотным туманом.

— Не ходи за мной сказала! — строго рявкнула на меня одна из теней — и исчезла в плотной завесе...

Но я чувствовала, что тётка Ларя что-то не договаривает.

Что именно?

Я не знала, но мне было очень тревожно...

Будто предчувствие какое-то посетило, что всё плохо закончится...

И я пошла, сжимая в руке нож...

Куда?

Я не знала...

В этом мире тумана не было видно следов, я даже своего тела не видела... Просто шла словно птица, которая летит, повинуясь инстинктам, а не разуму... Будто неслышный зов, тоненькая нота, звенящая в моей голове, вела меня сквозь туман... в котором я вдруг услышала голоса.

— Верни в Мидгард фюльгья моего брата, Ѝмир, — просила кого-то Ларя без малейшего намека на акцент. — Возьми меня взамен. Пусть Тормод поживет еще немного. Он нужен своей названной дочери, которой необходимо пройти Великое Испытание...

Если вы читаете эту книгу без качественных иллюстраций и движущихся кинофрагментов, значит перед вами пиратский вариант данной книги. Богато иллюстрированная версия этого романа, в том числе, с движущимися картинками, находится только на сайтах точка ком и точка ру

Речь Лари прервал хохот, от которого туман вздрогнул, словно живое существо.

— А мне какое дело до ваших человеческих бед, старуха? — проревел жуткий голос. — Ты по глупости своей сама пришла в Нифльхейм, к краю бездны Ги́ннунгагап — значит, я просто заберу и тебя, и твоего глупого брата без всяких обменов. Зачем мне какие-то условия, если вы оба в моей власти?

Дрожащий словно от ужаса туман немного рассеялся, и я увидела тётку Ларю — в той же шаманской одежде, но молодую и красивую, с толстыми русыми косами, спускающимися аж до пояса...

А над ней навис громадной тушей трехметровый великан, сам словно слепленный из тумана и покрытый сверкающей изморозью. Они стояли возле края черной бездны, из которой тянуло жутким могильным холодом... У ног великана лежал Тормод — тоже молодой, с еще короткой бородой, связанный по рукам и ногам толстыми серыми веревками...

На мои шаги Ѝмир обернулся — и расхохотался, раскрыв громадную пасть, над которой сверкал единственный глаз без зрачка, похожий на кусок льда, вырезанный в форме шара.

— А вот и еще одна фюльгья пожаловала! — заревел великан. — Похоже, сегодня у меня будет знатное пиршество!

«Его сила в ледяном глазе»... — словно кто-то прошептал в моей голове...

— Вряд ли, Ѝмир! — звонко воскликнула я. — Ты питаешься прожитыми годами людей, как мертвец-драугр кровью, который забыл, что уже умер, и продолжает считать себя живым. Вспомни, как тебя убили потомки бога Бури — О̀дин, Вили и Ве. И теперь твоя тень вынуждена вечно скитаться по краю мировой бездны Ги́ннунгагап, в надежде, что твои мертвые слуги принесут тебе чью-то украденную фюльгья — ведь иначе ты просто сам превратишься в клок тумана...

— Замолчи, проклятая нойда! — взревел туманный великан, делая шаг ко мне и занося громадный кулак. — Думаешь, если ты дочь О̀дина, то у тебя есть право унижать меня, Ѝмира, из тела которого был создан ваш ничтожный Мидгард?

— От этого тела уже ничего не осталось! — воскликнула я, крепче сжимая рукоять шаманского ножа, который спрятала за спиной до поры до времени. — Теперь оно — просто мертвая тень, воображающая себя живым существом! И да, ты, верно подметил: я — дочь О̀дина! Небесная дева, имеющая власть над душами убитых! И мне решать, что делать с ними — вознести в Асгард, или же низвергнуть в пропасть, на дне которой находится царство мертвых, где тебе самое место!

Крича это, я наступала, делая шаг за шагом вперед и распаляя себя собственным криком... а громадный великан, казалось, только что готовый броситься на меня, вдруг стушевался — и начал отступать к краю пропасти... Правда, быстро вспомнил, что позади него находится мировая бездна, и даже пасть разинул, готовясь ринуться в атаку...

Но не успел, так как я резким движением метнула свой шаманский нож, который, пролетев по воздуху сверкающей стрелой, вонзился точно в глаз туманного великана!

Ѝмир заревел, попятился — и, не удержавшись на краю пропасти, рухнул в нее... И в это же мгновение исчезли, превратившись в серую пыль, туманные веревки, которые опутывали тело Тормода!

— Быстрее! — закричала Ларя, бросаясь к своему брату. — Тень Ѝмира скоро возродится, и тогда мы навсегда останемся в туманной области Нифльхейма, окутывающей края мировой бездны!

Мы с двух сторон подхватили пока еще безвольного Тормода, еле шевелящего ногами, и помчались вперед... на раздавшийся впереди крик ребенка, зовущего свою маму...

— Мама! Мама! Проснись!

Фридлейв тряс меня за плечо с недетской силой — и я открыла глаза, чувствуя себя совершенно разбитой. Путешествия по Девяти Мирам пока что отнимали у меня много сил... Правда, тётка Ларя говорила, будто это пройдет со временем: опытная колдунья-нойда сама умеет брать силу из других вселенных — если, конечно, до этого они не убьют ее...

Моему ребенку на вид уже было лет шесть-семь. В его глазах стояли слезы, но я не заметила влажных дорожек на щеках своего сына. Как же быстро он разучился плакать...

— Спасибо, Фридлейв, — улыбнулась я. — Ты уже второй раз помогаешь мне вернуться к тебе.

— А ты уже в который раз пытаешься лишить меня матери, — насупился сын, и между его бровей появились знакомые складки. Он так похож на отца! Похоже, и характер будет такой же противный... Но при этом как же я люблю их обоих!

Я обняла своего сына, и он на мгновение прильнул ко мне... Но лишь на мгновение, после чего отстранился.

— Ну хватит, — буркнул Фридлейв. — Я воин, которому ни к чему всякие нежности. Иди к своим старикам, мама. Кажется, они еще живы.

...Тормод и Ларя лежали рядом. Такие же старые, как и раньше, но при этом мне показалось, что их морщины разгладились как у людей, с плеч которых свалился очень тяжкий груз.

И они дышали!

Так, как дышат люди, просто спящие глубоким сном, и не стоящие на пороге смерти.

И проснулись они почти одновременно.

Тётка Ларя, едва открыв глаза, кряхтя, наклонилась над Тормодом.

— Ты вернулся ко мне, бродяга Торми, — всхлипнула она. — А я уж думать, что всё, не встретимся уже, однако.

Веки старика медленно приподнялись.

— Я бы... пришел раньше... — с трудом проговорил он. — Просто думал... что ты умерла от болезни... как всё наше племя...

— Выжила, как видишь, — проговорила Ларя, размазывая слезы по лицу грязной ладонью. — Побывала на пороге Хельхейма, однако, но вернулася. С тех пор могу ходить по Девяти Мирам. И даже пока не сдохла от этого, О̀дин миловал...

— Пойдем, — шепнула я Фридлейву. — Им надо о многом поговорить.

Мы с сыном вышли из шаманской лаввы, расписанной магическими символами. Возле нее столпилось всё племя саамов, человек сто примерно, вместе с моими хирдманнами.

— Слава асам, ты жива! — взревел Рауд. — Мы все едва разум не потеряли, когда ты вновь собралась туда, откуда еле вернулась!

— С каждым разом у меня это получается всё увереннее, — улыбнулась я.

Мои хирдманны уже знали, что их Лагерта не просто хитроумная королева, которая дважды одержала победу над данами, а еще и колдунья-сейдкона — или «нойда» на языке саамов. И хотя норвежцы в основном с опаской относились к людям, обладающим подобными способностями, мои хирдманны быстро свыклись с тем, что их дроттнинг обладает еще и такой силой, которая уже не раз помогла выиграть битвы и сберечь много жизней. Как высказался Ульв, выслушав мой рассказ, «если оружие работает, то вряд ли сто̀ит от него отказываться потому, что оно непривычное». Ну а для саамов нойды, помогающие людям, были весьма уважаемыми членами общества — чисто практический подход жителей суровой тундры, где любая помощь в выживании ценится дороже золота.

— Дроттнинг, расскажи, как всё прошло! Ай, расскажи, однако! — раздались со всех сторон голоса и моих хирдманнов, и не менее любопытных саамов.

— Мама устала, — нахмурился Фридлейв. — Ей нужно отдохнуть!

— Ничего, сынок, я отдохну попозже, — улыбнулась я, втайне гордясь тем, как мой ребенок пытается защитить меня от невзгод этого мира...

Саамы быстро развели костер, положили для меня на землю белую оленью шкуру, что было зна̀ком наивысшего уважения, и я, сев на нее, рассказала о том, как мы с тёткой Ларей вытащили моего Наставника из недр туманного Нифльхейма. И о том, как он туда попал, рассказала тоже. Правда, умолчала о том, что, оказывается, Тормод приходится братом местной нойде: это их тайна, захотят — сами расскажут.

— Получается, наши ожившие мертвецы проникают в Нифльхейм через границу миров, чтобы служить темным силам... — почесал бороду Рауд. — Плохо. Очень похоже на начало Рагнарока, великой битвы богов, в результате которой погибнут все Девять Миров.

— Тормод говорил о том же, — кивнула я.

— И в то же время асы затеяли для Лагерты Великое Испытание, — раздался голос за моей спиной. — Случайно ли всё это?

Я обернулась.

Тормод!

Старик шел, тяжело опираясь на палку, при этом с другой стороны его поддерживала Ларя. Но шел сам!

Я почувствовала, как слезы подступили к горлу... Всё-таки мне, пусть и с чужой помощью, удалось вытащить старика практически с того света!

— Случайно или нет — главное, что ты жив, — всхлипнула я.

Это Фридлейв уже успел разучиться плакать, а я всё-таки женщина.

Мне иногда можно...

Тормоду нужно было набраться сил, потому мы задержались у саамов на пару недель. Тётка Ларя отпаивала брата травяными зельями, мои хирдманны наслаждались бездельем, а я...

Я училась!

Теперь, после того, как я уже несколько раз побывала за «кромкой», как Ларя с Тормодом называли границу Девяти Миров, я стала чувствовать себя увереннее в шаманских практиках, которым меня теперь усиленно обучали брат с сестрой.

Для обычного человека моего мира наука, что я постигала, могла показаться бредом сумасшедшего — так разум современных людей отгораживается от того, чего они подсознательно боятся.

Многие скандинавы девятого века вели себя более откровенно, просто страшась магических практик, в которые они верили на сто процентов, но при этом старались держаться от них подальше.

Ну а бесстрашные воины, типа моих хирдманнов, относились к шаманскому искусству как к полезному инструменту и грозному оружию. И если их обожаемая дроттнинг обучается им владеть, то в этом нет ничего плохого.

— Нойда — это хороший шаман, — говорила тетка Ларя. — Целебный травы знает, людей и животных лечит, за кромку ходит чтоб помощь делать. Но есть и гейду, плохой шаман. Этот вредить умеет. Яды знает, эльвов призвать может, которые болезнь с собой принесут. Или за кромку сходит и кого похуже, чем лесные духи, с собой приведет.

— Ты должна стать сейдконой, которой доступны оба искусства, — вторил сестре Тормод. — Сделал кто-то добро тебе, или твоим близким — верни его десятикратно. Но с тем, кто несет зло, нужно уметь бороться его же оружием.

— Брат дело говорит, — поддакивала Ларя. — Учи оба искусства, и смертоносный гейду используй против зла без сомнений. Если добро можно сотворить запретным оружием, то это тоже добро.

...Я чувствовала порой, что во время обучения уже порой не понимаю, какой из миров реальнее — мой Мидгард, или же, например, тот же снежный Нифльхейм, в который я уже ходила как в соседнюю лавву за дровами для очага...

Сейчас на меня, размахивая каменной дубиной, бежал тролль, сам похожий на трехметрового великана, вырубленного из скалы. Я уже знала, что эти существа очень любят человеческое мясо, которое для них самый настоящий деликатес. Никакой уважающий себя тролль не откажется полакомиться девушкой, которая зачем-то забрела в гористую южную часть этого мира, где находятся ворота в огненный Муспельхейм.

— Для того, чтобы отыскать этот вход, ты должна уметь бороться с горными троллями, — говорил Тормод. — Любым оружием, не думая о том, как на это посмотрят люди или боги. В битве с троллем главное выжить, и если будешь думать о правилах, то обязательно погибнешь...

Но я всё-таки попыталась драться честно. Мой сверкающий Небесный меч против каменной дубины, которая была размером с меня...

Увидев незваную гостью, тролль сразу же ринулся в атаку, занеся дубину над головой и явно собираясь прихлопнуть меня, словно муху — не иначе, любил кровавые отбивные из человечины. Но я уже попривыкла к виду чудовищ скандинавской мифологии. Тролль выглядел ужасно, кто хочешь испугается. Но, несмотря на это, на его удар я среагировала правильно...

Дубина с грохотом опустилась на то место, где я только что стояла. Я же, поднырнув под атакующую руку чудовища, с оттягом рубанула его сверкающим мечом по колену... и поняла, что мой клинок просто отскочил от кожи, не только по виду, но и по твердости напоминающей камень. А потом тролль просто пнул меня, словно футбольный мяч — и я отлетела метров на пять, понимая, что дышать в ближайшее время точно не смогу. Удар огромной ногой пришелся в живот, и моя попытка сделать вдох с хрипом провалилась...

А тролль с торжествующей ухмылкой на гнусной роже уже вновь замахивался своей дубиной...

«Смертоносный гейду используй против зла без сомнений. Если добро можно сотворить запретным оружием, то это тоже добро» — беззвучно прозвучали в моей голове слова тетки Лари...

Что ж, мне действительно ничего больше не оставалось, как выхватить из-за пазухи маленький ледяной шарик и швырнуть его прямо в харю приближающегося чудовища...

Раздался звон, с которым падает на кафельный пол хрустальная рюмка — шариком я попала троллю прямо в раззявленную пасть, где тут же разлилось лазурное сияние!

Голову чудовища окутало зеленоватое облако. Тётка Ларя говорила, что эти уродливые и кровожадные твари не любят запах дикого чеснока — так же, как и европейские вампиры. А еще они ненавидят вонь тухлой рыбы, ибо так пахнут речные тролли, с которыми каменные враждуют. Шаманка говорила про некоторые другие ингредиенты ее зелья, запакованные в ледяной шарик, но я предпочла о них побыстрее забыть, ибо пока была не готова возиться с настолько откровенной гадостью даже ради впечатляющего результата.

...Вдохнув зеленоватого дыма, тролль замер на мгновение, после чего выронил дубину, сделал шаг, другой, вероятно всё-таки пытаясь добраться до меня...

Но у него не вышло.

Тролль закашлялся, выпучил глаза, схватился за горло и, разинув кошмарную пасть, упал на колени, пытаясь сделать вдох...

Конечно, воздуха мне тоже не хватало... Но жить захочешь, и на том, что осталось в легких пробежишь расстояние, отделяющее тебя от врага — и Небесный меч, который не выронила, со всей дури вонзишь троллю в ухо так, чтобы кончик клинка вышел из другого...

«Не ведаю, справится ли твой Небесный меч с каменным троллем, охраняющим вход в Муспельхейм», — говорил Тормод. — «Но одно я знаю точно. Если закалить любое оружие в крови горного тролля, то оно сможет разить не только людей, но и многих других чудовищ Девяти Миров. А уязвимых мест у охранников Муспельхейма очень мало. Свои глаза горные тролли умеют в случае опасности прикрывать толстыми каменными веками, так что гарантированной смертельной точкой у них остаются только ушные раковины».

Тролль с головой, пронзенной насквозь Небесным мечом, тяжело рухнул на снег — а я упала рядом, изо всех сил пытаясь протолкнуть в легкие хоть немного воздуха...

Наконец мне это удалось, когда перед глазами уже поплыла черная пелена...

С хрипом, слезами и соплями, но удалось!

А потом я просто лежала на колючем снегу, дышала, и думала о том, что я жива, мой враг, жаждущий убить меня, мертв, и какая разница как я его убила? Ведь я сделала это для того, чтобы спасти людей, живущих в моих городах, доверяющих мне, надеющихся на меня...

И значит, я всё сделала правильно!

А потом я поднялась на ноги, выдернула Небесный меч из головы каменного тролля, и направилась к мрачным скалам, среди которых был виден огненный отблеск от пламенных воро̀т Муспельхейма.

Они были похожи на ворота в ад.

Казалось, будто кто-то гигантским мечом пробил дыру в скале, и открыл проход внутрь вулкана, из которого мне в лицо дохнуло жаром, словно из огромной печи.

Но идти было нужно...

Дело в том, что я довольно слабо разбиралась в металлургии и кузнечном деле — в моем мире я умела лишь свой зазубренный тренировочный меч качественно подправить, ну или, например, кустарные доспехи сделать, да и то под чутким руководством старших товарищей... А уж о геологии я имела представление лишь на уровне школьного учебника. Местные викинги тоже ничего не могли путного рассказать по интересующему меня вопросу: железо они добывали из болотной руды, и никогда не слышали о том, чтобы куски этого металла прилипали друг к другу.

Но когда мне Томод поведал о том, что в сокровищнице Сурта, владыки Муспельхейма и повелителя огненных великанов есть священные предметы, висящие на железных стенах без какого-либо крепежа, я подумала, что мне, пожалуй, нужно будет как-то попасть туда. И тогда, возможно, мой морской поход может увенчаться успехом...

Поэтому теперь я шла по растрескавшейся каменной тропе, где справа и слева от меня текли потоки самой настоящей раскаленной лавы. Пот ручьями лился по моему лицу, и я уже дважды сбивала пламя с края подола своего платья. К счастью, реки текучего огня находились сильно ниже края каменного перешейка, иначе я бы уже хорошо прожарилась, словно на гриле...

Под конец я уже бежала, прикрывая лицо рукавом чтобы не сжечь легкие раскаленным воздухом — и, наконец, оказалась на каменистом плато, где дышать стало немного полегче.

...Раскинувшийся передо мной Муспельхейм поражал своим мрачным великолепием. Со скал, окружавших плато, величественно стекали водопады огненной лавы. Тут и там раскинули свои ветви раскаленные железные деревья, корнями уходящие в пламенные недра этого мира. А неподалеку взметнулась ввысь скала, формой очень похожая на фантастический за̀мок с башнями, из вершин которых в черное от копоти небо били огненные фонтаны...

Именно так описывал Тормод жилище Сурта, огненного великана, правившего этим неприветливым миром. И мне ничего не оставалось, как побежать туда, лавируя между раскаленными деревьями и порой отпрыгивая от фонтанов пламени, вырывающихся из трещин в каменном плато...

У подножия горы-за̀мка раскинулось некое подобие города, состоящего из примитивных зданий, сложенных из кусков застывшей лавы. Пару раз я видела, как между ними вразвалку ходят трехметровые верзилы с глазами, горящими алым пламенем.

Гиганты явно скучали, и их можно было понять. Сиди себе в этом пекле, да жди Рагнарока — вот и всё их занятие. Врагов нет, ибо кто рискнет связываться с великанами, которые сами на первый взгляд созданы из застывшей лавы. С друзьями у них, наверно, тоже проблема. Кушать не нужно, Тормод говорил, что огненные гиганты питаются энергией своего мира — а значит, в гости тоже ни к кому не ходят, ибо там с голоду сдохнешь. Короче, в тюрьме, наверно, и то веселее, чем в мире с гордым и зловещим названием Муспельхейм.

Думаю, по той же причине отсутствия врагов вход в замок Сурта никто не охранял — ну я и зашла туда, правда, для этого пришлось, задержав дыхание, перебежать через каменный мост, под которым текла огненная река...

Жилище повелителя мира пламени было и правда вырублено в скале, и изнутри даже имело некоторую претензию на местную роскошь. Грубо обработанные массивные колонны поддерживали высокий потолок. Вдоль стен стояли каменные скамьи, на которых легко могли бы улечься десять человек одновременно. Со стен медленно стекала раскаленная огненная лава, освещая мрачное жилище Сурта. А в конце огромного зала стоял массивный металлический трон, на котором, развалившись, спал хозяин замка...

Он был огромен, наверное, метров пять ростом. На его теле красовались доспехи богатой отделки, пальцы украшали массивные золотые перстни, а на голове была надета корона из того же металла, украшенная драгоценными камнями. Всё тело и волосы повелителя огненных великанов были объяты языками пламени, но, похоже, Сурту это не доставляло ни малейшего неудобства.

Самое интересное, что весь пол возле трона был усыпан искусно выкованными из золота дорогими доспехами, парадным оружием и ювелирными изделиями, причем изрядно помятыми. Похоже, хозяину Муспельхейма доставляло удовольствие ходить по этому дорогущему ковру из драгоценного металла, попирая ногами то, что так ценится не только людьми, но и богами.

Понятно.

Видимо, это и была знаменитая сокровищница великана Сурта, который таскал к себе в за̀мок золотые изделия со всех вселенных Розы Миров, куда мог дотянуться. Но, вопреки рассказам Тормода, я не увидела на ее стенах никаких украшений — видимо, всё ценное правитель Муспельхейма свалил себе под ноги. И найти в этом толстом слое мятого золота, то, что мне нужно, можно было лишь одним способом...

Крадучись, я вышла из-за колонны, за которой пряталась, и, словно опытный минёр, сунула клинок Небесного меча в драгоценный ковер.

Раз...

Другой...

Третий...

Медленно, старясь не звякнуть какой-нибудь металлической безделушкой, я приближалась к трону Сурта... При этом стена за его спиной начала медленно раскаляться, видимо, своим невыносимым жаром предупреждая хозяина замка о том, что в его жилище проник чужой...

Но повелитель огненных великанов спал слишком сладко, во сне причмокивая и поглаживая рыжий левый ус — не иначе, видел себя на пирушке в чертогах О̀дина пьющим из золотого кубка мёд волшебной козы Хейдрун...

Внезапно я вздрогнула от резкого звука, который издает металл ударившись об другой металл — и увидела, что к клинку моего меча прилипла какая-то невзрачная безделушка, совершенно не похожая на золотое изделие...

И это было то, за чем я пришла!

Круто развернувшись, я ринулась обратно, уже не обращая внимания на лязг драгоценностей под моими ногами... и на то, что за спиной у меня ревёт проснувшийся великан!

— Все сюда! — заорал Сурт так, что с высокого потолка посыпались мелкие камни. — Нас обокрали!

Но я уже доставала на бегу крохотный глиняный кувшинчик с водой из растаявшего снега Нифльхейма, которую собрал Тормод после моего путешествия в мир вечных снегов и туманов. Ее я принесла оттуда в Мидгард, мир людей, и, по словам Наставника, она обладала лишь одним свойством — возвращать путешественников между мирами туда, откуда они пришли...

Если, конечно, они сообразят, как ею воспользоваться...

Я бежала к мосту через огненную реку, и видела, как навстречу мне по нему несутся огненные великаны, размахивая раскаленными докрасна железными мечами... Но я была немного ближе к огненному потоку, в который и бросила глиняный пузырек...

Разумеется, от неистового жара он тут же рассыпался, а вода испарилась, породив облако белого пара... в который я и прыгнула, здраво рассудив, что ничего не теряю: если всё получится, окажусь в своем мире. А нет — сгорю еще до того, как осозна̀ю, что погибла, так и не достигнув своей цели...

— Мама, мама, ты жива?

Голос Фридлейва пробился сквозь плотную пелену белесого пара, который после моего прыжка так и остался висеть у меня перед глазами.

— Жива, сынок... — прошептала я, сама не до конца уверенная в правдивости своих слов.

Правда, едва я шевельнула губами, клубящаяся пелена начала рассеиваться, и я смогла разглядеть обеспокоенное лицо сына, а также Тормода и тётку Ларю, стоящих рядом.

— Ты вернулась, — покачал головой Наставник. — Это великая удача. Я же говорил не ходить дальше края Нифльхейма. Нашла ворота в Муспельхейм — и обратно.

Я слабо улыбнулась.

— Подойти к двери и не открыть ее? Ты бы сам смог так поступить? — еле слышно произнесла я...

И закашлялась.

— Э, Торми, попозже слова поговорите! — воскликнула тетка Ларя. — Не видишь, горячий воздух Муспельхейма едва не сжег горло у нашей нойда. На вот, пей!

Шаманка сунула мне в руки глиняную кружку. Я приподнялась с оленьей шкуры, на которой лежала, отхлебнула...

Густая, неимоверно жирная жидкость с резким вкусом заставила вздрогнуть даже мой желудок, привычный к скандинавской пище.

— Это олений молоко, — пояснила тетка Ларя, заметив мою гримасу. — Для обожженный глотка лучше нет. Он целебный, не то что ваш жидкий коровий. Пей до дна говорю, хватит лицо кривить!

Я не сдержала улыбки, и послушалась. Удивительно, но высушенному горлу и правда стало легче, словно его жиром смазали.

— Правильно Торми сказал, не готова ты была так далеко ходить, — покачала головой шаманка, забирая у меня пустую кружку. — Но всё ж сходила. И вот чего принесла.

С этими словами тетка Ларя протянула мне... маленькое изображение нарвала, искусно выточенное из единого куска металла. При этом на спине фигурки присутствовало ушко, в которое шаманка уже продела тонкую нитку.

Несмотря на то, что я чувствовала себя ватной от слабости, я, приподняв руку, намотала на палец нитку — и нарвал, подвешенный на ней свободно, немедленно развернулся, указав бивнем на очаг в центре лаввы.

— Рог этого железного штормового кита, которого ты принесла из Муспельхейма, всегда указывает на Кувакса, звезду-олень, — проговорила тетка Ларя. — Слыхала я о такой волшебство, но видеть не видала.

«Ну да, — подумала я. — В Китае примитивные компасы уже используют вовсю, но до Европы эти знания доберутся еще лет через триста, не раньше».

— Главное, что ты жива, мама, — вздохнул Фридлейв. — Скоро я вырасту и обязательно стану великим воином не только в Мидгарде, но и в остальных восьми мирах. Потому что ты, дедушка Тормод и бабушка Ларя научите меня всему, что знаете. И тогда я буду вместо тебя, мама, сражаться с чудовищами, чтобы ты могла спокойно править своими городами.

Я почувствовала, как слезы подступили к моим глазам, а Тормод с Ларей переглянулись.

— В тебе, парень, я вижу кровь людей, медведей и волков, — произнесла шаманка. — Ты и правда будешь великий воин. А знания нойда мы тебе дадим, не жалко. Главное во зло не используй свою силу.

— Разве защищать свою мать и свой народ — это зло? — удивленно спросил Фридлейв.

Я почувствовала, что слезы всё-таки потекли по моим щекам. Первым моим порывом было прижать сына к себе, зарыться лицом в его светлые волосы...

Но я уже знала: он меня не поймет, и, скорее всего, отстранится. Слишком быстро вырос мой сын, слишком взрослыми были его речи. А свои нереализованные материнские инстинкты придется отложить до следующего ребенка, который, может быть, будет расти хотя бы чуточку медленнее, чем Фридлейв...

— Ну что, королева, домой теперь пойдешь? — спросила тетка Ларя. — Ты ж пришла сюда чтоб моего Торми спасти. Спасла, чего уж тут, правда, чуть сама не загнулась вместе со мной. Но то в прошлом. Пора вам сани обратно поворачивать, пока снег совсем не сошел.

— Сестра права, — кивнул Тормод. — Еще несколько дней, и снег превратится в грязь, по которой мы домой будем добираться втрое дольше.

Я задумчиво смотрела на фигурку нарвала, настойчиво указывающего острым рогом в строго определенно направлении...

— Нет, — покачала я головой. — Не домой мы отправимся.

— А куда? — в один голос удивленно воскликнули Тормод, Ларя и Фридлейв.

— На север, — тихо проговорила я, при этом понимая, что по сравнению с безумной попыткой спасти Тормода моя следующая идея выглядит гораздо безумнее...

— Идти к свеям?

Рауд сделал большие глаза.

— Прости, дроттнинг, но это... Я даже не знаю, как назвать...

— Безумие, — подсказала я.

— Ну, ты сама произнесла это слово, — мрачно произнес Ульв. — Я не против того, чтобы погибнуть в битве. Но свеи делают лишь то, что им выгодно, и не чтут законов гостеприимства. Даже если ты поднимешь всех медведей в Свеаланде, нам не справиться вдесятером с их армией.

— Мы пойдем к свеям не драться, а торговать, — сказала я, открывая крышку ценного трофея, который нашел Тормод под палубой драккара данов после нашей победы.

Это был небольшой сундук, окованный железными полосами, в котором тускло поблескивали сарацинские золотые динары в количестве пятисот четырнадцать штук. Об этом сокровище я не рассказала никому, и тайком забрала его с собой в поход, спрятав в санях под сеном.

Огромный Магни легко взял в руки сундук, который с трудом поднимали двое викингов, посмотрел на его содержимое, и прогудел:

— Если правда то, что я слышал о свеях, они просто заберут себе это сокровище, а нас убьют.

— Про саамов говорили то же самое, — напомнила я.

— Нам просто повезло, что Тормод оказался братом местной шаманки, которую все тут уважают, — заметил Кемп.

— Сдается мне, что мои храбрые хирдманны побаиваются идти в страну свеев, — прищурилась я.

— Кто как хочет, а я иду с нашей дроттнинг, — решительно произнес юный Альрик. — Даже если вы все уйдете домой, я пойду с ней.

— И я! — звонко выкрикнула Далия. — Когда мужчины в нерешительности переминаются с ноги на ногу, слабым женщинам приходится браться за копья и мечи.

Хирдманны глухо заворчали, словно медведи, собирающиеся не на шутку разозлиться. Еще бы! Какая-то служанка посмела чуть ли не в глаза обвинить их в трусости!

Но тут голос подал Тормод.

— Ни к чему нам ссориться. Просто поднимите руки те, кто идет с дроттнинг. А тем, кто захочет вернуться домой, никто препятствовать не будет.

И сам первым поднял руку.

— Ни к чему это, — произнес Рауд. — Мы все пойдем с нашей королевой хоть в Свеаланд, хоть в Хельхейм. Но хотелось бы до конца знать для чего всё это.

— Справедливо, — кивнула я.

И вкратце рассказала свой план.

Мои хирдманны дружно принялись чесать головы и бороды.

— А ведь может получиться, — сказал Ульв, первым как следует оценив мою идею. — Свеев никто не назвал бы людьми чести, но по жадности им нет равных во всей Скандинавии.

— Согласен, — отозвался Магни. — Пойду-ка я натру свои лыжи оленьим жиром. Уже вечер, в поход, как я понимаю, придется выдвигаться рано утром, а до Свеаланда путь не близкий. Так что лучше подготовиться заранее.

— Дельная мысль, — согласился Рауд. — Хотя отсюда до земли свеев гораздо ближе, чем если идти к ним от самого Каттегата.

...Наутро мы тепло распрощались с племенем саамов, а особенно — с теткой Ларей, которую Фридлейв уже называл бабушкой — и, нагруженные дарёной вяленой олениной, выдвинулись на север...

...В девятом веке границы земель, населенных разными народами Скандинавии, были довольно условны, и зависели от военных конфликтов. Государства на этой земле сформировались несколько позже. Сейчас же часто бывало, что один хёвдинг отжал у другого несколько поселений — вот они уже и нордские. А завтра побежденный вождь собрал шайку побольше, отвоевал потерянное — и вот уже это вновь свейская земля. Потому никто особенно не удивился, когда на третий день пути мы увидели довольно крупное поселение со щитом над воротами, на котором довольно грубо была намалевана голова лося — национальный тотем свеев.

— Надо же, — проворчал Рауд. — Помнится, отец говорил мне, что поселение Каупангр это нордская земля.

— Была нордская, стала свейская, — философски заметил Ульв. — Глядишь, наша королева захочет вернуть его, и снова оно нашим станет.

— Боюсь, что это произойдет не сегодня, — произнесла я, окидывая взглядом трехметровые стены, на которых при виде нас начали выстраиваться лучники.

— Если они начнут стрелять до того, как выслушают нас, тут мы все и погибнем, — заметил Магни.

— Если им не понравится то, что мы скажем, и стрелять свеи начнут после этого, то мало что изменится, — резонно заметил юный Альрик.

Словно в ответ на его слова со стены просвистела стрела и вонзилась в снег рядом с лыжей Рауда.

— Никому не двигаться! — проорал здоровенный воин со стены. — Кто такие, и зачем притащились?

Диалект свеев почти не отличался от нордского — прослеживался лишь небольшой акцент, не более. Тормод говорил, что у наших народов когда-то был единый общий язык, что весьма походило на правду.

— Мы пришли из Каттегата с миром! — звонко прокричала я.

Здоровяк на стене расхохотался.

— Кучка нордов прибыла под стены Каупангера чтобы сообщить, что не желает нам зла. Что ж, и мы не убиваем наших рабов без нужды до тех пор, пока они послушно выполняют приказы. С этой минуты вы все становитесь нашими трэллями. Бросьте оружие и встаньте на колени, иначе я сейчас же отдам приказ перестрелять вас, словно вороватых лисиц, пытающихся забраться в курятник.

Я не рассчитывала на такой прием.

Но и не исключала его.

И потому была к нему готова...

Техника, которой меня обучила тётка Ларя, называлась «горностай». Этот хищный зверек не любит и не умеет рыть норы, но не прочь занять жилище только что убитой жертвы, где со спокойной совестью отдыхает после охоты.

И сейчас я представила, что голова того здоровяка на стене и есть нора, в которую я проникаю через его ухо, вгрызаюсь в мозг, и становлюсь его частью...

— Невежливо так встречать гостей, Олав, сын Юхана, — прокричала я. — Не потому ли у тебя жена уже второй год мучается той же болезнью, от которой умерла твоя первая супруга Ингрид?

Между нашим маленьким отрядом и стеной повисла тишина... Настолько абсолютная, что, казалось, можно было услышать, как снежинки падают на подтаявший снег...

— А... откуда тебе это известно, женщина? — наконец прокричал кто-то из свеев, очнувшись от информационного шока.

— Я нойда Лагерта, ученица саамской шаманки Лари, — прокричала я. — Той, которую Олав просил вылечить его жену, но получил отказ, ибо моя наставница помогает лишь тем, кому сочтет нужным помочь.

Было слышно, как свеи переговариваются на стене. Я же стояла, закрыв глаза, и слушала, что происходит в голове Олава, хёвдинга этого поселения. Сейчас важно было не терять контакт с «норой», в которую я проникла. Если Олав решит убить нас, я покончу с ним раньше, разорвав его мозг изнутри. Правда, тётка Ларя предупреждала, что на моем уровне это очень опасно: я могу не рассчитать, и полностью лишиться жизненных сил, без которых организм даже очень способной нойды просто не выживет...

Однако я видела, что Олав очень любил свою молодую жену. Настолько, что и правда ходил на поклон к моей наставнице — которая благополучно послала его подальше. Тётка Ларя могла себе это позволить: свеи не посмели бы, оскорбившись, напасть на кочевье саамов, которые в случае войны довольно быстро объединялись в орду, способную очень быстро превратить любое поселение в кучу дымящихся головешек...

— Как тебя зовут, женщина? — проорал Олав.

— Лагерта, — отозвалась я, не открывая глаз...

— Если ты вылечишь мою жену, нойда Лагерта, то заслужишь благодарность от меня и получишь большую награду, — крикнул свейский хёвдинг. — Разумеется, тебе и твоим людям никто не причинит вреда, и вы будете приняты в поселении Каупангер как самые дорогие гости.

В голове Олава я прочитала иное, но сейчас и то, что оно озвучил, было приемлемо.

— Я попробую вернуть фюльгья твоей жены в Мидгард, хёвдинг, — прокричала я. — Но и ты не забудь о том, что пообещал.

— Олав, сын Юхана всегда держит свое слово! — напыщенно проорал свей. — Эй, кто-нибудь! Откройте ворота для нойды Лагерты и ее отряда!

...Свеи жили точно так же, как и норды. Деревянная стена отгораживала обширную территорию, на которой расположились несколько длинных домов с пристройками. А посредине поселения находилось нечто вроде плотницко-столярного цеха под открытым небом, где свеи собирали одновременно сразу два драккара. Один из них был почти готов и находился на стадии отделки, второй — только начат.

Приняли нас недоверчиво. Скандинавы вообще старались держаться подальше от всего, что было связано с потусторонним миром, а тут в их поселение самая настоящая нойда пожаловала. А вдруг это не хорошая шаманка, несущая добро, а гейду, которой ничего не сто̀ит самой навести порчу на человека? Кто их разберет, этих колдуний? У них же на лбу рунами не написано каким силам они служат...

— Ты не обессудь, нойда, но сначала покажи свое искусство, а уж после мы примем вас как самых дорогих гостей, — хмуро произнес Олав, широкоплечий викинг с волевыми чертами лица, которые так нравятся женщинам. — А то, сама понимаешь, сказать то можно всякое, а как оно там на самом деле одному О̀дину известно.

Трудновато было одновременно разговаривать с хёвдингом и контролировать то, что делалось у него в голове. Тетка Ларя научила меня рассчитывать свои силы, потому я разорвала ментальную связь с Олавом, дабы не терять их попусту. Ибо накапливались они медленно, а расходовались, к сожалению, очень быстро. А у меня сейчас было стойкое ощущение, что те силы мне вскоре понадобятся...

— Больная жена лежит в моем жилище, — проговорил Олав. — Туда мы с тобой и отправимся. А твои люди пока пусть отдохнут в общинном доме.

— Так не пойдет! — хмуро произнес Рауд. — Мы не оставим свою дроттнинг.

— Дроттнинг? — удивленно произнес хёвдинг Каупангера. — Ты назвал нойду королевой?

Рауд прикусил губу, поняв, что проговорился, но было поздно.

— Я не просто шаманка, — произнесла я. — Ты разговариваешь с королевой Каттегата и Скагеррака, хёвдинг. Но сейчас это ничего не значит. Я обещала попробовать помочь твоему горю — и сделаю это.

И, повернувшись к своим хирдманнам, произнесла:

— Идите отдыхайте, таков мой приказ. А за меня не беспокойтесь.

Рауд обвел глазами с полсотни свеев, взявших нас в кольцо. Мечи они держали в ножнах, но всем своим видом показывали, что немедленно пустят их в ход если мы попробуем не подчиниться.

— Похоже, мы сами сунули свои головы в капкан, — негромко произнес Ульв. — Но говорю сразу: если с нашей дроттнинг что-то случится, сегодня это поселение не досчитается многих своих воинов прежде, чем мы отправимся в Вальгаллу.

— Повторюсь, не нужно никому угрожать! — повысила голос я прежде, чем свеи после слов Ульва взялись за рукояти своих мечей. — Друзья мои, идите куда я сказала, и забудьте о том, что кто-то здесь может причинить мне вред.

— Верные слова, королева, — усмехнулся в усы Олав. — Что ж, пойдем, покажешь свое искусство.

Жилище местного конунга выглядело богатым по скандинавским меркам.

Его отдельно стоящий дом был обставлен добротной резной мебелью. Под ногами вместо ковров лежали медвежьи шкуры, а на стенах висели дорогое трофейное оружие и доспехи искусной работы, по которым понятно было, что я попала в дом предводителя морских разбойников, основным бизнесом которого был грабеж.

Впрочем, этим промышляли практически все викинги. Просто некоторые отдавали предпочтение сельскому хозяйству, охоте и животноводству, а другие предпочитали ходить в вики, и жить за счет того, что удалось отнять у других. И Олав со своей бандой свеев однозначно был из таких, а их поселение служило пиратской базой, занятой в основном ремонтом и производством драккаров, но не брезговавшей и набегами...

Жена хёвдинга поселения Каупангер лежала на кровати, безучастно глядя в потолок немигающими глазами.

Это была действительно красивая молодая женщина с белой кожей и роскошными волосами, светлыми волнами разбросанными по плечам и высокой груди. Понятно почему Олав потерял голову из-за нее. Среди местных девушек встречалось немало симпатичных блондинок, но эта, пожалуй, могла запросто занять первое место на конкурсе красоты всей Скандинавии, если бы таковые проводились в девятом веке.

— Не ведаю, откуда ты знаешь, как меня зовут, и какая беда постигла нашу семью, — проговорил Олав. — Но мне это всё равно. Спасешь мою Астрид — вознагражу достойно. Но если твои слова окажутся ложью, не обессудь, нойда — тех, кто пытается меня обмануть, я наказываю страшно.

— Неразумно угрожать тем, у кого просишь помощи, хёвдинг, — усмехнулась я. — А сейчас просто закрой дверь с той стороны. И не входи, пока я не разрешу.

Олав метнул в меня недобрый взгляд, но ничего не сказал.

И в точности выполнил мою просьбу, больше похожую на приказ.

...Когда за хёвдингом закрылась дверь, я подошла к кровати и, глядя в неподвижные глаза Астрид, попыталась мысленно коснуться ее разума...

И невольно отшатнулась, когда мне это удалось...

Обычно фюльгья человека всегда находится рядом с ним. Она похожа на него как две капли воды, только полупрозрачна. И когда ее хозяин находится в добром здравии и согласии со своей совестью, зачастую полностью сливается с ним...

Сейчас же рядом с Астрид вместо ее фюльгья лежал черный силуэт... А, точнее, бездонная дыра, повторяющая контур тела девушки... И из этого жуткого силуэта на меня дохнуло сырой могильной вонью и холодом, от которого у меня мурашки побежали по коже...

Я знала, что это за холод.

Испытала его однажды, когда билась с хёвдингом Каттегата Гуннаром возле корней дерева Иггдрасиль...

Когда я в образе медведицы победила этого мерзавца, рядом с ним разверзлись ворота в Хельхейм. Оттуда выползли три серебристые змеи Грабак, Граввёллуд и Офнир, которые утащили Гуннара в Настронд, Змеиный Чертог, где вечно страдают, мучимые ползучими гадами, души подлых убийц и гнусных предателей...

Тогда из тех воро̀т и повеяло таким же холодом... И мне стало понятно: фюльгья Астрид находится неподалеку от царства мертвых. Но не в нем самом, иначе грудь девушки сейчас не вздымалась бы еле заметно при дыхании, а ее рука, до которой я дотронулась, не была бы чуть теплой. Те, чьи фюльгья переходят в Хельхейм через реку Гьёлль по золотому мосту Гьялларбру, просто умирают, а не находятся в состоянии между жизнью и смертью.

— Хорошо, Астрид, я попытаюсь помочь тебе, — негромко произнесла я. — Мы с тобой или вместе вернемся в Мидгард, или же обе останемся за кромкой этого мира...

Я села на стул с высокой спинкой и закрыла глаза...

Для вхождения в глубокий транс и выход из своего тела тетка Ларя использовала шаманский бубен, погремушки и колокольчики из раковин, а также особые зелья. Но мне казалось, что они не несут какого-то практического значения, а лишь помогают поймать особый настрой, а также повысить авторитет среди суеверных людей за счет необычной атрибутики.

Мне всё это было не нужно...

Сейчас я, закрыв глаза, просто представила, что выхожу из собственного тела, подхожу к кровати Астрид — и бросаюсь в черную дыру, лежащую рядом с ней, словно в портал между мирами, гарантированно ведущий в Хельхейм. Царство мертвых, куда уходят те, кто не выполнил своего Предназначения, и потому не достоин Вальгаллы...

Передо мной лежала ледяная пустыня, из которой вверх, направив острые вершины к непроглядно-черному небу, торчали мрачные горные пики, напоминающие гигантские острые зубы какого-то чудовища, и тоже целиком состоящие изо льда.

Эту унылую пустыню рассекала надвое черная река, через которую был перекинут золотой мост, сияющий потусторонним светом и освещавший всё вокруг.

А по направлению к мосту бесконечной вереницей тянулись сгорбленные человеческие тени — то, волоча ноги по скользкому льду, шли фюльгья умерших. Тех, кто, перейдя мост Гьялларбру через реку Гьёлль, отделяющую царство мертвых от мира живых, навеки останется в Хельхейме...

Но я пока что находилась на этом берегу, а неподалеку, вперив в меня подозрительный взгляд, стояла женщина с обнаженным мечом в руке. А рядом с ней была накрепко привязана к ледяной скале фюльгья Астрид, которую я сразу узнала — даже душа этой девушки была очень красивой, хоть и выглядела весьма истощенной...

Мой Небесный меч висел у меня на поясе в ножнах, и слегка вибрировал, словно предчувствуя новую битву. Но я пока не стала его обнажать, ибо при виде двух фюльгья у меня возникли некоторые вопросы...

— Почему ты до сих пор находишься на этом берегу реки Гьёлль, Ингрид? — громко произнесла я, предположив, что вижу перед собой первую жену Олава. — И зачем ты удерживаешь здесь фюльгья Астрид?

И я не ошиблась.

Ингрид, только что готовая броситься на меня с мечом, смерила мою фигуру взглядом сверху вниз, и презрительно сплюнула.

— Еще одна нойда, которую Олав уговорил прийти сюда под предлогом спасения своей жены. Знай, глупая, когда ты вернешься ни с чем, он объявит тебя ведьмой гейду, что пыталась сжить со свету его жену, и велит утопить в проруби.

— Ничего не понимаю, — нахмурилась я. — Может ты всё-таки ответишь на мои вопросы?

Ингрид криво усмехнулась.

— Глупая нойда. Ты научилась ходить между мирами, но не можешь видеть самые простые вещи. Я владела Каупангером, который мне подарил мой отец, ярл Торви, правитель Свеаланда. Но в мое поселение пришел красавец Олав. Он сумел разжечь в моем сердце пламя любви, а после сделал предложение выйти за него замуж. Я согласилась, и по законам свеев Олав стал соправителем поселения, после чего отравил меня чтобы не делить власть, а тело велел сжечь на погребальном костре. Но Олав не знал, что у Торви есть младшая дочь Астрид, которая, заподозрив неладное, приехала в Каупангер с дружиной своих верных хирдманнов выяснить причину моей смерти — и, тоже попав под чары Олава, стала его женой. Но как только мой бывший муж узнал, что ярл Торви умер, и никто не станет выяснять причину смерти его младшей дочери, он отравил и Астрид тоже, чтобы стать единоличным правителем Каупангера, а после захватить власть во всем Свеаланде. И тогда я поняла, почему бог Локи не разрешил мне перейти мост Гьялларбру после того, как я умерла. Увидев фюльгья своей младшей сестры, бредущую к мосту, я накрепко привязала ее к ледяной скале, и теперь она находится между жизнью и смертью, мешая Олаву осуществить задуманное. В Каупангере остались верные хирдманны Астрид. Когда моя сестра умрет, они не дадут похоронить ее быстро, как меня, и будут выяснять причину ее гибели, так что по-тихому умертвить мою сестру не получится. Вот Олав и имитирует поиски лекарей для Астрид, хотя на самом деле мечтает о ее скорейшей кончине.

— Но... я видела его мысли! — воскликнула я. — Он искренне горюет о твоей смерти, и действительно хочет вылечить Астрид!

Ингрид расхохоталась.

— Ты и правда очень глупая нойда! Мужчины коварны. Они умеют сладкими речами заставить нас делать то, что им нужно, и даже подделывать собственные мысли! При этом они искренне верят в чистоту своих помыслов, но на деле совершают ужасные поступки.

— Не все мужчины такие, — покачала я головой, вспомнив своего Рагнара. — Но я пришла сюда не за тем, чтобы спорить с тобой. Думаю, сейчас ты уже можешь отпустить фюльгья своей сестры со мной. Поверь, я выведу ее обратно в Мидгард, и не позволю Олаву умертвить Астрид.

— А откуда я знаю, что мой бывший муж не подослал тебя, нойда? — усмехнулась Ингрид. — Я отпущу сестру, а ты просто позволишь ей перейти мост Гьялларбру. Ее тело в Мидгарде умрет, Олав получит желаемое, а мне останется лишь отправиться на другой берег реки Гьёлль чтобы вечно скитаться среди ледяных скал, сожалея о своей доверчивости.

— Ты можешь отпустить свою сестру, Ингрид, — прозвучал голос за моей спиной. — Твое предназначение окончено. Кстати, О̀дин оценил твою преданность сестре, и даровал тебе другое посмертие. Ты вознесешься в Асгард и станешь валькирией.

Я обернулась.

Позади меня стоял Локи, глаза которого сияли ледяным светом.

— Могу ли я верить тебе, бог обмана? — подозрительно спросила Ингрид.

Локи усмехнулся.

— Если помнишь, я не разрешил тебе перейти мост Гьялларбру после того, как ты умерла. Как думаешь, почему? Впрочем, можешь не отвечать. Смотри сама.

Внезапно черные небеса над нашими головами разверзлись. Вниз ударили лучи света, от которых, дымясь, яростно зашипел лед Хельхейма. И в потоке этих лучей вниз спустился на крыльях прекрасный конь, который, встав рядом с Ингрид, нетерпеливо ударил копытом — залезай, мол, я тут с тобой не молодею.

По щекам Ингрид потекли слезы.

— Благодарю тебя, бог обмана, — произнесла она. — Сейчас мне кажется, что во всех Девяти мирах верить можно лишь одному тебе.

Локи, усмехнувшись, развел руками.

— Через несколько столетий обо мне скажут, что я та сила, которая вечно желает зла, но при этом постоянно творит добро.

Повернувшись к сестре, Ингрид одним ударом меча перерубила веревки, которыми Астрид была привязана к скале.

— Прощай, милая, — проговорила она, обнимая сестру. — Надеюсь, что мы скоро увидимся.

— Какая трогательная сцена, — пробормотал Локи. — И, если разобраться, сейчас Ингрид пожелала своей сестренке скорейшей смерти.

— Ну, ее можно понять, — отозвалась я. — Это живые боятся умереть. Мертвым этот страх неведом.

— Ты валькирия, тебе виднее, — хмыкнул Локи. — Хотя я до сих пор не пойму зачем О̀дин и Ньёрд затеяли для тебя это Великое Испытание.

— Я тоже не понимаю твою игру, — отозвалась я. — Но помню о своем обещании отплатить добром за добро, и буду рада исполнить его.

— Похоже, в Девяти Мирах это редкое качество отвечать за свои слова осталось лишь у валькирий, — усмехнулся бог хитрости и обмана.

А потом я просто открыла глаза.

И на меня вдруг накатила паника...

Я всё еще сидела на стуле с высокой спинкой, на кровати так же лежала Астрид, и в целом вокруг ничего не изменилось. Было ощущение, что я просто задремала — и проснулась, а между этими двумя моментами просто увидела очень реальный сон...

Так может, все эти встречи с богами и есть на самом деле мои сны? А вода, что получилась из растаявшего снега Нифльхейма и которую я, типа, принесла с собой оттуда, есть ни что иное, как мистификация Тормода? И со своей сестрой он сговорился, прилепив к моему мечу магнит в виде нарвала пока я находилась в отключке, а меня они просто загипнотизировали... Шаманы же, что им сто̀ит?

Я вновь зажмурилась и сквозь зубы произнесла:

— Успокойся, истеричка. Это опять твои мозги двадцать первого века пытаются растолковать тебе на свой лад то, что происходит в девятом. Не нужно ничего объяснять, поняла? Просто принимай происходящее как есть, делай что должна, и будь что будет. А реально ли это магия, или просто твои сны — какая разница, если они помогают тебе в жизни?

— Ты... что-то сказала? — донесся с кровати слабый голос.

Я замерла на месте...

Астрид пришла в себя?

Или я так себя накрутила, что ее голос мне померещился?

Поднявшись со стула, я подошла к кровати... и увидела, что глаза спящей красавицы полуприкрыты вѐками, как у человека, который только что проснулся. Она была всё так же бледна, но сквозь эту мертвенную бледность на щеках слабо просвечивал зарождающийся румянец.

— Я... узнала тебя... нойда, — проговорила Астрид. — Видела тебя... во сне... Благодаря тебе... я вернулась в Мидгард... а моя сестра... получила прекрасное посмертие...

Я прерывисто вздохнула.

Что ж, даже если я слегка повредилась рассудком и вижу очень реальные мистические сны, то я не одна такая, и у нас тут эпидемия аналогичных заболеваний. Фиг знает, как оно было на самом деле двенадцать столетий назад. Может, тогда люди были просто другими, варились в едином информационном поле, замешанном на местной мифологии, и, контактируя друг с другом ментально, вполне себе прекрасно беседовали с воображаемыми богами, и даже порой видели общие сны...

Успокоив такими размышлениями моё истеричное мышление рациональной дамы двадцать первого века, я мысленно засунула его в темный угол сознания, и кивнула:

— С возвращением в Мидгард, королева Каупангера.

— Королева...

Астрид наморщила лоб — видимо, ей пока было трудновато собраться с мыслями.

— А... где Олав?

Дверь за моей спиной с грохотом распахнулась.

— Я здесь, проклятые гейду!

Резко обернувшись, я увидела Олава, который, видимо, подслушивал под дверью. Глаза мужа Астрид горели неудержимой яростью, а в руке он сжимал меч.

— Ты вселила в мою жену злого черного альва, ведьма, и теперь он говорит ее голосом! — проревел Олав. — Сейчас вы обе сдохните!

Викинг бросился на меня, явно намереваясь вонзить клинок в моё сердце...

Но не зря я столько времени занималась историческим фехтованием, а после в Скагерраке и Каттегате постоянно совершенствовала свои навыки владения оружием.

Олав не ожидал, что в последнюю секунду я отпряну в сторону, подставив под колющий удар мечом высокую спинку стула... куда клинок и вонзился, пробив дубовую доску насквозь и выйдя с другой стороны на треть своей длины.

Любой викинг с детства тренируется с оружием, и обычно готов к подобным ситуациям. Да, Олав не предполагал, что женщина способна на такой скоростной финт, но, тем не менее, он не стал пытаться выдернуть из стула застрявшее оружие. Отпустив рукоять меча, он схватился было за нож, висящий у него на поясе... но вытащить его не успел, почувствовав, как его горла коснулась острая сталь.

С той поры, как Айварс напал на меня ночью, я всегда носила с собой нож, отнятый у него. Правда, мне пришлось поменять на нем рукоять, которую я разгрызла зубами, когда доставала из себя стрелу, но остро отточенный клинок остался тем же.

— Не дергайся, ты, отрыжка корабельного червя, если хочешь еще немного пожить, — проговорила я, одной рукой схватив викинга сзади за длинные сальные волосы, а второй держа нож так, чтобы при малейшем движении Олава лезвие вскрыло ему трахею. — Медленно подними руки и встань на колени.

— Но... как ты это сделала? — изумленно произнес викинг, очень осторожно выполняя мой приказ — видимо, дорожил своей глоткой. — Люди... не могут двигаться так быстро!

— Люди... не могут, — проговорила Астрид, с трудом садясь и спуская с кровати исхудавшие ноги. — К счастью... она нойда... в которой соединилась кровь медведицы и волчицы... Лишь такая женщина могла вернуть меня оттуда... куда я попала по твоей милости... мой бывший муж.

— Ты ошиблась, тварь, — ощерился Олав. — Я твой настоящий супруг и владыка Каупангера. Больше половины воинов этого поселения — преданные мне люди. И если твоя ведьма сейчас прирежет меня, то вы обе не доживете до заката!

— Нужна помощь, дроттнинг? — раздался у меня за спиной голос Рауда. — Прости, что ослушался приказа, но уж больно подозрительно вел себя этот Олав.

— Ты вовремя, — произнесла я. — Свяжи руки этому корабельному червю. Пусть его судит народ и королева этого поселения.

...Когда мы вывели наружу связанного Олава, немедленно вокруг нас собралась толпа местных викингов. Думаю, если б рядом с нами, держась за стену дома, не стояла Астрид, для меня и моих хирдманнов, вставших рядом со мной, дело могло закончиться плачевно.

Но королева нашла в себе силы крикнуть:

— Люди Каупангера! Мой муж отравил меня, а эта нойда спасла. И теперь мы будем судить Олава по справедливости.

— Моя жена врёт! — взревел Олав. — Пришлая ведьма подселила в нее темного альва, который произносит речи голосом Астрид и заговаривает нам зубы! Нужно обеих ведьм связать спина к спине, привязать к ним камень и утопить в проруби, а пришлых нордов перебить. Ну, чего вы ждете? Вас много, а их всего десяток!

...Можно было, конечно, попытаться произносить какие-то слова в свое оправдание, но по хмурым взглядам свеев я видела — это бесполезно. Некоторые из них уже положили ладони на рукояти своих мечей, явно собираясь достать их из ножен. Еще немного, и вся эта немаленькая орава ринется на нас, и тогда нам ничего не останется, как геройски умереть в неравной битве...

Потому я решила действовать по-другому.

— Подождите немного, доблестные воины! — вскричала я. — Убить нас вы всегда успеете. Но сначала задайте себе вопрос: зачем королева нордов пришла к вам с малым отрядом? Неужто для того, чтобы продать себя в рабство или погибнуть от ваших мечей?

— И правда, какого йотуна ты делаешь в наших краях, женщина? — прорычал громадный викинг, взвешивая в руке боевой топор.

Вместо ответа я повернулась к Магни и сказала:

— Покажи им то, с чем мы пришли.

Кузнец молча открыл крышку сундука, я запустила в него руку и швырнула под ноги свеям горсть золотых монет.

— Смотрите, воины Свеаланда какой трофей я взяла с драккаров данов, что пришли завоевать мой Каттегат! — крикнула я. — И я знаю, где раздобыть в десятки раз больше! Если вы присоединитесь ко мне, то каждый из вас возьмет столько трофеев, что ему до конца жизни больше не придется ходить в вики, и еще вашим внукам останется.

При виде золота свеи разом забыли о своем связанном вожде, которого Рауд мощным ударом по ногам приземлил коленями в подтаявший снег. Подобрав монеты, викинги пробовали их на зуб, и удивленно переглядывались — некоторые из них в жизни не видали этого металла, лишь слышали о том, будто на него можно купить всё, что угодно...

— Королева данов не врет, — произнес здоровенный чернобородый свей. — Это действительно настоящие сарацинские золотые монеты. На десять таких можно купить хороший новый драккар вместе с парусами и веслами.

— Я знаю, что Каупангер известен всей Скандинавии своими замечательными драккарами, но еще более он славен отважными воинами, населяющими его! — вскричала я. — Потому я и пришла к королеве Астрид с предложением принять участие в моем походе на Англию и Франкию, после которого каждый из вас может стать обладателем сказочных богатств!

— Ты смешно шутишь, королева нордов, — хмыкнул чернобородый викинг. — Берега этих стран надежно защищены туманами, которые почти постоянно висят над ними. К тому же никто из нас не знает тех вод, где по слухам полно мелей и рифов. Мы просто разобьем наши корабли о прибрежные камни еще до того, как совершим высадку.

— Я родился в Йорке, и мне ведомы проходы между английскими рифами, — воскликнул Кемп. — А от туманов у нашей дроттнинг есть талисман, который она добыла в чертогах самого Сурта, владыки Муспельхейма!

Это Кемп, конечно, ляпнул зря. То, что знали мои хирдманны, совершенно не обязательно было доводить до остальных — мало ли как они воспримут мои способности, которые запросто могут расценить как черную ворожбу...

Но ситуацию поправил Тормод — часто для того, чтобы люди не обратили внимания на не к месту сказанные слова, нужно просто продолжить речь.

— Слухи о победах нашей Лагерты давно разносятся по всей Скандинавии, и наверняка достигли ворот Каупангера, — прокричал он. — Но слова — это лишь слова, если они не подкреплены доказательствами. Сейчас у вас в руках золотые монеты, с которыми мы пришли сюда чтобы купить ваши драккары и нанять вас для дальнего похода. При этом каждый из вас, помимо оплаты за найм, получит долю в добыче, которая обещает намного превосходить ту плату!

— Думайте, викинги! — крикнула я. — Но к словам мудрого Тормода я добавлю лишь одно: я согласна повести вас в этот поход лишь если на то даст разрешение ваша законная королева Астрид!

— Неужто вы верите этой ведьме? — заорал Олав, чувствуя, что чаша весов общественного мнения склоняется не в его пользу. — Она навела на вас мо̀рок! И то, что вы держите в руках, не золото, а мелкие камни, которые вы подняли с земли и теперь, околдованные, любуетесь ими!

— Это ты, хёвдинг, сейчас чушь сказал, — произнес чернобородый свей. — Я, даже выдув полведра аквавита, отличу золото от камня — а я прожил на этом свете достаточное количество зим, и могу сказать, что никакая ведьмина ворожба не сравнится с аквавитом.

Свеи заухмылялись.

Хороший признак.

Но пока еще не победа...

— А какую плату ты положишь нам, королева нордов, если мы согласимся на твое предложение? — поинтересовался здоровяк с топором.

— Я готова купить у вас десять драккаров по той цене, что была озвучена — десять золотых. И еще по одной монете я дам каждому воину за его участие в нашем походе. Провизия и пресная вода — за мой счет. А также, помимо этого, вы получите равную долю в добыче с моими воинами.

— Два золотых было бы в самый раз, — произнес чернобородый свей.

— Не думаю, что это тот случай, когда сто̀ит торговаться, — усмехнулась я. — На один сарацинский золотой динар можно купить шесть коров и дюжину свиней, которые будут кормить всю твою семью. Думаю, с учетом доли в добыче, это отличная сделка.

— Ты готов продать своего хёвдинга, Густав, за деньги поганой ведьмы? — прорычал Олав.

— Вот и ты разглядел, Олав, что это всё-таки не камни, а золотые монеты, — засмеялся чернобородый. — Напомню: ты кормишь нас плесневелым хлебом, лежалым сушеным мясом и обещаниями, что вот-вот наша жизнь наладится. При этом сам нежишься на медвежьих шкурах в красивом доме и ешь отборную пищу. А эта дроттнинг предлагает нам другую жизнь...

— Или же смерть от франкских мечей, — перебил его Олав.

— Ну, так-то любой викинг мечтает уйти в Вальгаллу с мечом в руке, погибнув в битве, а не от цинги, выплевывая изо рта собственные расшатавшиеся зубы, — заметил здоровяк с топором.

И тут к разговору подключилась Астрид.

Немного подышав свежим воздухом, несчастная женщина поднабралась сил, оттолкнулась от стены дома, чуть не упав при этом... Но сохранила равновесие, и громко произнесла:

— Я, королева Каупангера, даю свое согласие на поход Лагерты. Более того, я готова сама пойти с ней и с теми, кто согласится на ее предложение. Но сначала я желаю решить судьбу моего мужа, который хотел убить меня...

Олав, видимо, понял, что проиграл.

А мы, воодушевленные происходящим, отвлеклись...

И это стало нашей ошибкой.

...Викинги — профессиональные воины, очень часто имеющие в своем арсенале не только мечи и кинжалы, но и оружие последнего шанса. Видимо, такой небольшой нож Олав прятал в рукаве, и сумел им перерезать веревки, которыми Рауд стянул ему запястья...

Неожиданно пнув Рауда в колено, Олав вскочил на ноги и метнулся к своей жене...

— Я всегда доделываю то, что начал! — проревел он.

Но я уже выдернула из ножен свой Небесный меч! И когда Олав, развернувшись, бросился на меня с ножом в руке, успела выставить вперед клинок... на который хёвдинг Каупангера и насадился, словно медведь на рогатину...

Мои тренировки с оружием не прошли даром. Пробив кожаный доспех, прикрывавший грудь викинга, Небесный меч вошел точно в его сердце...

Олав еще пытался дотянуться до меня своим ножом, и в его глазах явно читалось недоумение по поводу того, почему ему не удается этого сделать... А потом смертельная пелена заволокла его взгляд, и хёвдинг Каупангера рухнул на снег, суча ногами, словно пытаясь убежать от собственной смерти...

Но я не стала ждать пока его агония закончится.

Отбросив меч в сторону, я ринулась к Астрид, которая медленно оседала на землю, пытаясь зажать рану под ухом...

Увы, у нее это получалось неважно — кровь тонкими, но упругими струйками просачивалась сквозь пальцы. Олав знал, как нанести смертельное ранение даже небольшим клинком, и полоснул лезвием точно по сонной артерии.

— Правь моими людьми достойно, Лагерта, — тихо произнесла Астрид. — А я ухожу в Асгард. Моя сестренка не заставила себя ждать...

Королева Каупангера уже не видела ни меня, ни окружающий мир. Ее взгляд был устремлен в небо, на котором вдруг разошлись в стороны тяжелые свинцовые тучи, набрякшие весенним дождем, и пробившийся между ними луч солнца упал на лицо Астрид... И сквозь слезы, выступившие на моих глазах, я вдруг увидела в этом луче летящую вниз всадницу на крылатом коне, лицо которой мне было хорошо знакомо...

Видѐние продолжалось лишь долю мгновения. Я сморгнула влажную пелену, что заволокла мой взгляд — и оно исчезло. Передо мной лежала мертвая королева Каупангера, на губах которой навечно застыла легкая, почти незаметная счастливая улыбка...

И тут я увидела, что многие из викингов плачут, не стесняясь своих слез. Похоже, жители Каупангера любили свою королеву, и при этом недолюбливали Олава, ибо все их взгляды были устремлены лишь на нее.

— Я стоял рядом и слышал последние слова королевы Астрид, — шмыгнув носом, произнес чернобородый Густав. — Она произнесла: «правь моими людьми достойно, Лагерта».

— И ты хочешь сказать, что мы должны признать главенство над нами пришлой нордки? — нахмурился здоровяк с топором.

— Я произнес лишь то, что услышал от нашей королевы, Скегги, — рыкнул Густав. — Как бы там ни было, мертвы и она, и Олав, и нам нужно выбрать того, кто будет править Каупангером.

— Прежде чем выбирать нового хёвдинга, нужно похоронить королеву Астрид и ее убийцу, который сначала отравил ее, а после добил, — воскликнула я.

— Нордская дроттнинг не врет, — скрипучим голосом произнес старый свей, согнутый годами, словно лук тетивой. — Все слышали, как Олав прокричал: «Я всегда доделываю то, что начал!» прежде, чем убить свою жену. И если б нордка не насадила его на свой меч, словно медведя на рогатину, Олав бы и ее зарезал.

Густав смачно сплюнул в подтаявший снег.

— Видит О̀дин, нами правил подлый и жадный человек. Надеюсь, выбирая нового вождя мы не совершим повторной ошибки. Королеву Астрид следует похоронить со всеми почестями, а Олава... Если б он был жив, его следовало казнить за такое «кровавым орлом» по заветам наших предков. Но что делать с мертвым мерзавцем я ума не приложу...

— Королева поплывет в Асгард на огненном драккаре, — произнес старик. — А ее убийца будет привязан к днищу того корабля, и в Хельхейме, куда он отправится, ему придется вечно тащить на себе горящее судно. Его ступни будут мерзнуть в снегах ледяной пустыни, а спина и плечи одновременно гореть и ныть от непосильной ноши. Так издревле наши предки хоронили убийц хёвдингов и ярлов, которым посчастливилось не дожить до «кровавого орла»!

Признаться, я подивилась жестокой фантазии викингов, ибо никогда не слышала о таком способе похорон, но промолчала. Не тот случай, чтобы лезть со своим мнением о том, что лучше бы просто закопать мертвого преступника в землю и забыть об этом месте. Не поймут, и всё равно сделают по-своему, ибо я, как верно заметил Скегги, для них пока что лишь пришлая нордка, не более...

Если вы читаете эту книгу без качественных иллюстраций и движущихся кинофрагментов, значит перед вами пиратский вариант данной книги. Богато иллюстрированная версия этого романа, в том числе, с движущимися картинками, находится только на сайтах точка ком и точка ру

Похороны организовали быстро, благо драккаров в гавани Каупангера было больше десятка — как выяснилось, их готовили на продажу данам, которые вот-вот должны были приплыть за всей партией. Но когда дело коснулось отправки любимой королевы в последний путь, свеи не поскупились, и снарядили для такого дела самый лучший корабль.

...Над Каупангером сгущались сумерки.

Солнце, похожее на пламенеющий боевой щит огненного великана Логи, готовилось нырнуть за горизонт.

Погребальный драккар до самых бортов нагрузили сухими дровами и хворостом, обильно полив топливо драгоценным медвежьим жиром. После зимы с продовольствием у свеев было так себе, но в данном случае они не пожалели последнего, чтобы достойно проводить свою королеву в последний путь.

Драккар был украшен дорогими тканями. В руки мертвой Астрид викинги вложили меч с золотой рукоятью, а рядом со своей королевой положили всё, что могло понадобиться ей в загробной жизни.

Искусно расписанный рунами щит с серебряной оковкой.

Лук со стрелами.

Плащ из красного византийского шелка.

Сушеное мясо и вяленую рыбу в кожаных мешках, а также большой кувшин с пресной водой, дабы королеву не мучили голод и жажда на пути в Асгард...

Глядя на эти приготовления, я старалась не смотреть на веревки, привязанные к деревянным уключинам для весел и уходящие в воду, где на днище драккара был крестообразно растянут труп Олава со спиной, сломанной килем корабля — ее тихий хруст, раздавшийся из-под воды когда викинги натянули веревки, до сих пор стоял у меня в ушах...

— Пора! — громко произнес чернобородый Густав. — Ночной бриз уже дует с суши на воду. Сам великий орел Хрёсвельг, что сидит на краю неба, нагнал своими крыльями этот ветер. Он хорошо наполнит парус драккара нашей дроттнинг, если мы, конечно, не будем медлить...

После этих слов все, кто хотел проститься с Астрид, сошли с драккара, на котором наиболее сильные мужчины общины быстро поставили и закрепили парус — а после поспешили спрыгнуть на деревянный причал, когда корабль, стронувшись с места, заскользил по волнам...

А потом несколько лучников сунули в заранее разведенный костер свои стрелы, обмотанные смоченными жиром тонкими веревками возле наконечников — и вслед удаляющемуся драккару полетели огненные росчерки...

Это было грустное, но в то же время красивое и величественное зрелище, когда корабль, плывущий в направлении заката, объяло пламя...

— Я вижу, что сестра нашей Астрид, забравшая ее фюльгья, вновь летит к огненному драккару, — произнес согнутый старик, указывая пальцем на вечернее облако, зависшее над горящим кораблем. — Это значит, что нашу королеву асы решили забрать в Вальгаллу вместе с телом, как воина-эйнхерия, погибшего в битве.

— Точно! — раздалось из толпы. — И я это вижу! И я тоже!

Признаться, я ничего такого не видела... Но, видимо, мое воображение уже плотно подсело на скандинавские саги и суеверия — и на какое-то мгновение показалось мне, что облако, действительно похожее на летящего коня, подгоняемое ветром, удаляется в закат... И на спине крылатого скакуна сидят две всадницы — две сестры, хотя бы по ту сторону кромки миров наконец-то оказавшиеся вместе...

Всю ночь викинги поминали убитую королеву — а после многие из них, завернувшись в меховые плащи, завалились спать прямо на земле. Этим жителям севера были не в диковинку такие ночевки. А кое-кто из них вообще считал, что сон на свежем воздухе полезнее, чем в длинном доме, провонявшем дымом и человеческим по̀том, что в некотором роде было не лишено здравого смысла...

Мое тело, возможно, тоже могло пережить эксперимент сна на голой земле, но мне как-то не хотелось ставить над ним такие опыты. Свеи выделили нам место в длинном доме, где я довольно долго лежала на вонючих шкурах, уставившись в черный от копоти потолок и размышляя о том, что будет дальше. В результате, решив, что утро вечера мудренее, я закрыла глаза... и, как мне показалось, тут же открыла их оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

— Вставай, дроттнинг, — негромко произнес Тормод. — Свеи собираются на тинг. Будут выбирать себе нового хёвдинга.

Тингом викинги называли народное собрание, имеющее законодательные и судебные полномочия. Решения, принятые на тинге, не обсуждались и принимались к исполнению немедленно. Считалось, что за такими собраниями наблюдают асы, которые сурово карают тех, кто усомнится в правильности решений, принятых под чутким божественным надзором. Решения предыдущих тингов мог отменить лишь последующий тинг при условии, что две трети присутствующих проголосуют за такую отмену. Интересный момент: на такие собрания женщин допускали лишь в исключительных случаях, и я не слышала, чтобы они при этом имели право голоса.

Исходя из чего, я поинтересовалась:

— А я тут при чем?

— Густав слышал последние слова своей королевы, и народ хочет их обсудить под присмотром богов, что будут присутствовать на тинге.

— Им приглашение в Вальгаллу отправили? — усмехнулась я.

— На тингах, посвященных выбору вождя, всегда присутствуют боги, — наставительно произнес Тормод, не разделивший моего скепсиса.

«Ну да, ну да, конечно, — мысленно ворчала я, собирая невыспавшуюся себя со шкур не самой лучшей выделки. — Всё, что касается скандинавских богов — крайне серьезная тема для любого скандинава. При этом то, что асы прошляпили Олава, допустив его к власти — это, конечно, другое, никоим образом на их божественную репутацию не влияющее».

Но ворчи, не ворчи, а если народ требует — идти надо.

Ну, я и пошла, опять же мысленно сетуя на тему, что «стала дроттнинг — и куда ты теперь денешься с подводной лодки? Суй свой невыспавшийся фейс в перископ, и готовь торпеды против тех, кто сейчас будет пытаться тебя потопить».

А такие, между прочим, нашлись...

Опухшие после поминок свеи выглядели не очень дружелюбно, и свои мечи с поясов не сняли. Это означало, что нас они по-прежнему воспринимают в качестве вероятных противников, которых, возможно, придется всё-таки покрошить в бастурму ради процветания их поселения — а наше золото, разумеется, забрать себе. Полагаю, что от этого разумного и дальновидного шага их удерживала лишь перспектива обогащения, которую я им вкратце обрисовала вчера. Но наше золото — вот оно, а за вкусной добавкой к нему еще придется тащиться по неприветливому морю под вражьи стрелы, потому чтобы доказать хмурым свеям целесообразность такого похода мне стоило быть крайне убедительной.

— Приветствуем тебя, королева нордов, — произнес чернобородый Густав, как я поняла, один из наиболее уважаемых жителей Каупангера — но лишь один из нескольких не менее уважаемых. Вчера мне показалось, что Густав на моей стороне, хотя, конечно, я могла и ошибаться.

— И я приветствую вас, достойные воины, — отозвалась я.

— Что ж, коль все в сборе, начнем наш тинг, благословленный бессмертными асами! — воскликнул Густав.

«Итак, на повестке дня...» — мысленно хмыкнула я, вспомнив школьные собрания из моей прошлой жизни.

Почти угадала.

— Итак, мы собрались здесь, чтобы выбрать нового хёвдинга, а также решить, отправимся ли мы в поход, о котором говорила Лагерта, или же останемся в Каупангере мастерить драккары на продажу.

— В этом искусстве нам нет равных во всей Скандинавии, — зевнул Скегги, пристроивший свой большой топор себе за спину в специальный чехол, что, впрочем, ни о чем не говорило — при должной сноровке выдернуть оружие из такого чехла было делом пары секунд. — В прошлый сезон даны купили у нас двенадцать драккаров, заплатив по сто марок серебра за каждый. На эти деньги мы на ярмарке закупили всё, что нам было необходимо, и прожили зиму не хуже, чем другие поселения — во всяком случае, от голода у нас никто не умер.

— Напомню, что я предложила за каждый из ваших драккаров вдвое больше, — произнесла я.

— Мы услышали тебя, женщина, — произнес Скегги, сделав голосом акцент на последнем слове. — Однако я считаю, что лучше гусь в руках, чем медведь в лесу. Через несколько дней даны приплывут за товаром, который заказали, и нам не придется плыть через море за мечтой, о которой ты нам поведала.

Сказав это, Скегги сделал эффектную паузу. После чего добавил:

— И которая, кстати, может закончиться для всех нас гибелью на рифах Туманного Альбиона, либо от стрел англов и франков.

Я почувствовала, что еще немного — и моя миссия провалится. После чего неиллюзорно возрастет риск погибнуть от мечей свеев, которым наше золото явно приглянулось...

И я пошла в атаку!

— Уж не испугался ли ты вика, храбрый Скегги? — с насмешкой произнесла я. — Там ведь можно погибнуть с оружием в руках. Гораздо спокойнее делать драккары для данов, которые не боятся ходить на них в походы и умирать, оказавшись после смерти в Вальгалле за одним столом с Всеотцом и его храбрыми эйнхериями!

Это был вызов, который ни один викинг не мог проигнорировать.

И Скегги, разумеется, на него повелся.

Лицо викинга перекосила гримаса ярости.

— Следи за языком, женщина! — прорычал он. — Иначе мне придется отрубить его вместе с твоей головой!

— Осторожнее с ним, дроттнинг нордов, — негромко произнес Густав. — Скегги в битве сто̀ит троих опытных бойцов, что он не раз доказывал не на словах, а на деле.

Однако я пропустила совет чернобородого мимо ушей, лишь голос возвысила, чтоб меня услышали даже дозорные на стенах поселения.

— А у тебя хватит на это смелости, храбрый свей? — громко поинтересовалась я. — Или же ты способен лишь угрожать женщинам, да рассказывать о том, насколько плотницкая работа лучше и безопаснее славного вика?

Говоря языком моего времени, это была элементарная «разводка на слабо̀» — ну и завуалированное оскорбление тоже. Я знала, чем рискую, но у меня просто не было иного выбора...

— Что ж, я предупреждал тебя, нордка! — проревел Скегги, вырывая свой топор из чехла, и бросаясь на меня...

Он и правда был быстр, этот свей.

И топором своим владел мастерски.

Даже удивительно как при эдаких габаритах ему удавалось двигаться на такой скорости...

Каждому человеку при рождении дается свой талант, о котором многие даже не подозревают, и потому никогда не используют его. Этому свею асы определенно выдали медвежью силищу и способность размахивать своим топором так, что широкое лезвие с гудением рассекало воздух и становилось похожим на молнию, от скорости размазанную в воздухе...

Но меня, похоже, в утробе матери некие высшие существа наградили способностью видеть Девять Миров иначе, чем остальные люди.

И существовать в них несколько по-другому...

Живи я в своем мире, я бы, скорее всего, никогда б об этом не догадалась. Но здесь на моем пути встретились учителя, которые открыли мне глаза — и теперь я экспериментировала с новыми знаниями и способностями.

Порой с риском для жизни...

Да, я могла убить Скегги, взорвав его мозг техникой «горностая», либо перенеся нашу битву в любой из остальных восьми миров, где мы дрались бы в иных обличьях.

Но я устала...

Путешествие на берег реки Гьёлль, отделяющей царство мертвых от мира живых, выпило почти всю мою ментальную силу, и я чувствовала, что столь сложные техники сейда — управляемой магии — могут просто убить меня...

И тогда я выбрала более простой путь.

Для нойды.

Но не для обычного человека, чье тело при такой работе приняло бы слишком большую нагрузку.

Однако другого выбора я для себя не видела.

...Для людей, незнакомых с шаманскими практиками, время течет подобно реке.

Равномерно.

Без ускорений и замедлений.

Но тетка Ларя учила меня, что нойда подобна гребцу, плывущему на лодке по этой реке, окутанной плотным туманом неизвестности.

Можно не делать ничего — но тогда ничего и не изменится.

Либо можно начать работать веслом и плыть быстрее, ускоряя события своей жизни...

А при желании сильная нойда способна начать грести и в обратную сторону!

Река времени при этом будет нести ее по течению, но немного медленнее.

Правда, такая работа потребует гораздо бо̀льших затрат физических и ментальных сил, чем ускорение, ведущее к окончанию путешествия и приближающее собственную смерть...

Но мне нужно было не попасть под топор Скегги, стремительно приближающийся к моей шее — и я представила, что не просто плыву сейчас против течения собственной жизни на большой лодке, а еще и бьюсь в ней с викингом, но при этом моя фюльгья, мой бесплотный двойник, моя душа если уж на то пошло, отделилась от меня, схватила весло, и изо всех сил гребет в сторону, противоположную течению реки времени...

Само собой, при этом я сама не стояла на месте.

Еще когда Скегги договаривал свой гневный монолог, я выдернула из ножен Небесный меч, при этом свободной рукой расстегнув пояс. Он уже падал на подтаявший снег, когда я вывернулась из своей шубы — и бросилась прямо под топор викинга... который стал медленно и немного задумчиво опускаться мне на плечо в косом ударе, предназначенном разрубить меня от плеча до пояса...

Увы, в данном бою мне нельзя было убивать Скегги.

Сделай я это, и в следующую минуту свеи просто перебили бы нас, мстя за смерть соплеменника.

Даже серьезно ранить его было нежелательно.

А вот поиздеваться не возбранялось!

Но и этого я делать не стала...

Была у меня мыслишка подцепить кончиком клинка завязки на поясе викинга и перерезать их так, чтоб с него свалились штаны. Да, свеи над этим, конечно, поржут от души, но зато я наживу себе смертельного врага в лице Скегги, который непременно сочтет себя опозоренным.

Потому я сделала иное.

...Топор медленно опускался на то место, где я только что стояла.

Хороший топор, добротный.

Окованный железной полосой по верхней части древка, дабы усилить его.

И плевать, что от этого оружие стало тяжелее — физическая сила Скегги позволяла ворочать такой махиной.

Но при этом даже его руки не справились с нагрузкой, когда я сверху вниз ударила изо всех сил плоскостью меча по топору, по инерции падающему вниз мимо цели...

Лезвие топора с хрустом вонзилось во всё еще промерзшую землю, войдя в нее почти полностью. При этом древко вырвалось из пальцев Скегги — а в следующую секунду моя фюльгья бросила весла, позволив лодке моей жизни плыть далее по течению, ибо в замедлении времени надобности больше не было.

Скегги стоял, замерев на месте.

Обезоруженный.

Чувствуя кадыком острие моего меча.

Одно легкое движение моей руки — и викинг начнет хрипеть перерезанным горлом, втягивая в легкие вместе с воздухом собственную горячую кровь...

Это было понятно и ему, и окружающим. Однако Скегги, глаза которого становились всё больше и больше от удивления, рискуя жизнью, сглотнул комок, дернув кадыком, и осторожно произнес:

— Как ты это сделала... королева нордов?

— Мне боги помогли, — проговорила я. — Те, что присматривают за тингом. Кажется, они не очень хотят, чтобы ты отрубил мою голову вместе с языком. Не так ли, Скегги?

Скегги покосился на клинок, кончик которого находился в опасной близости от его горла.

— Похоже на то, — сказал он.

Я сделала шаг назад, убрала Небесный меч в ножны, и спокойно произнесла:

— Что ж, если Скегги признал волю богов, присутствующих на тинге, значит, нам более нет нужды доказывать что-либо друг другу при помощи оружия. Потому повторяю свои вопросы. Согласны ли вы продать мне ваши драккары по цене вдвое выше той, что предложили вам даны? И если ли среди вас желающие пойти со мной в поход на Англию и Франкию?

Один из свеев, стоявших в первом ряду, хмыкнул себе в усы.

— Слыхал я на осенней ярмарке, что королева нордов мечом убила кита и уделала целую флотилию данов во фьорде Скагеррака, не потеряв при этом ни одного воина. Думалось мне, что это байки, которыми старики развлекают молодежь, но теперь я вижу, что слухи не врут. Клянусь бородой Всеотца, я готов пойти в вик под началом Лагерты! Думаю, это должно быть выгодное дело для моего кошеля, да и внукам будет что рассказать, грея свои старые кости у очага длинными зимними вечерами.

— Насчет рассказов это ты, Атли, прям как стрелой в луковицу попал, — проговорил молодой викинг, с длинным копьем в руке. — Не знаю, как другие, а я закис уже в Каупангере словно квашеная треска в закрытой яме. Который год машу топором, строя драккары на продажу, а сам еще ни разу в вике не побывал. По мне так лучше сдохнуть в бою и прямиком отправиться в Вальгаллу, чем помереть тут от скуки, и потом вечно слоняться среди ледяных гор Хельхейма.

— Кстати, насчет драккаров, — глубокомысленно произнес рыжебородый свей, поглаживая пышные и длинные усы, плавно переходящие в роскошную бороду. — Даны на ярмарке не внесли за них залог, хотя наши торговцы им прямо об этом говорили. Так что если мы продадим корабли Лагерте, то не нарушим своего слова.

После чего, возведя глаза к небу, добавил, словно ставя богов перед фактом:

— Был бы залог — другое дело. А без него мы вольны продавать свой товар кому угодно, и асы не должны осудить нас за это.

...Свеи говорили много и долго, обсуждая и мусоля две предложенные мною темы так и эдак. Я же стояла, прислонившись спиной к стене дома, и чувствовала, как меня начинает трясти. Перерасход жизненной силы во время шаманских практик дался мне нелегко. Пришлось даже стиснуть зубы чтоб не было слышно, как они стучат от внутренней дрожи, которая нарастала медленно, но верно...

— Вижу, что ледяное дыхание Хельхейма проникает в тебя, дроттнинг, — тихо произнес Тормод. — Еще немного, и оно достанет до сердца. Нужно быстрее уходить отсюда, иначе я ничем не смогу тебе помочь...

Намек старого шамана был понятен. Еще немного — и я банально сдохну, что будет весьма обидно, когда я почти победила...

Сделав над собой неимоверное усилие, я отклеилась от деревянной стены, и, с трудом расцепив сжатые зубы, прокричала:

— Доблестные викинги! Пора бы принять решение, а то асы уже наверняка устали слушать пересуды на этом тинге. Того и гляди они, заскучав, покинут его, и тогда ваше решение потеряет высшую силу. Просто поднимите руки те, кто не против продать мне ваши корабли за двойную цену.

Видимо, свеи не были в курсе что такое голосование, но, судя по одобрительным кивкам, в целом идея им понравилась. Одна за другой руки стали подниматься вверх, и очень быстро стало ясно — подавляющая часть собравшихся за выгодную сделку. О чем я и прокричала:

— Большинство из вас за то, чтобы продать мне драккары. Решение можно считать принятым?

— Конечно! — за всех громогласно воскликнул чернобородый Густав. — Даже ребенку понятно, что, если двое хотят идти в одном направлении, а третий в другом, ему придется подчиниться большинству, чтоб не получить по шее сразу с двух сторон.

Почти все викинги засмеялись — видимо, здоровенный свей был тут главным шутником, готовым с помощью огромных кулаков практически каждому привить любовь к своему своеобразному чувству юмора.

— С этим решено! — воскликнула я. — А теперь тех, кто готов отправиться со мной в вик, я попрошу подойти ко мне и принести клятву в том, что с начала и до конца похода он будет биться рядом со мной ради нашей общей цели, и не свернет с этого пути даже под угрозой смерти.

— Красиво сказано, — произнес свей — обладатель роскошной бороды. — Удивительно конечно, когда женщина предлагает идти в вик под ее началом. Но, с другой стороны, кто из нас не слыхал о великой воительнице Брунгильде, которая зимой перед праздником йоль во время Дикой охоты мчит по ночному небу в конном отряде О̀дина, и при этом герои-эйнхерии считают ее равной себе? Или о прекрасной Хёрвер, что не побоялась добыть из кургана своего отца про̀клятый меч Тюрфинг, и с его помощью одержала немало побед? Сдается мне, что Лагерта из той же породы, что великие воительницы прошлого, и я не собираюсь упустить шанс прославиться в сагах как тот, кто сопровождал ее в битвах.

— Скажи лучше, что тебе понравилась королева нордов, — хмыкнул Скегги, потирая горло, оцарапанное моим мечом. — Всем известно, что ты сильно охоч до женской красоты. Но тут я с тобой соглашусь. Многие сильные мужчины не могли со мной справиться. И если б мне кто-то сказал, что это совершит женщина, я бы просто выбил все зубы говорящему подобное, чтоб не болтал он более всякую чушь. Но сейчас я готов принести клятву верности Лагерте до конца ее похода — уж больно интересно мне посмотреть какова она в битве!

...Один за другим подходили ко мне свеи, становясь на одно колено и произнося клятву викинга, считавшуюся священной во всей Скандинавии. Их набралось больше сотни — вполне достаточно, чтобы довести до Каттегата по морю десять купленных мною драккаров. Когда же тинг окончился и все разошлись, я вернулась в дом, перешагнула порог и почувствовала, что падаю на руки Рауда, который, заподозрив неладное, вошел следом.

— Как ты, дроттнинг? Что с тобой?

Встревоженный голос моего хирдманна стремительно удалялся, ибо сейчас я летела в черную бездну беспамятства...

И не было сил у меня ни ответить ему, ни хотя бы подать знак о том, что я жива...

Хотя в этом сейчас я была совсем не уверена...

Туман, расстилавшийся вокруг, был ядовито-зеленого цвета. Конечно, можно было просто стоять на месте и ждать, пока он рассеется. Но почему-то мне казалось, что это вряд ли — похоже, эта взвесь лягушачьей расцветки обосновалась здесь надолго.

И я пошла вперед, опасаясь, что вот-вот упаду, так как своих ног я не видела...

Да и рук тоже...

Куда я шла?

Зачем?

Без понятия...

Но ведь если стоять на месте, то никогда ничего и не изменится. Это правило я усвоила давно, и оно не раз выручало меня в, казалось бы, безвыходных ситуациях.

Не подвело оно и на этот раз.

Туман стал менее плотным, и я вышла на поляну, окруженную жуткими деревьями со скользкими шевелящимися ветвями. Странно, что я не наткнулась на них во время своего пути сюда, но уже понятно было — меня вновь занесло в некую иную реальность, к которой вряд ли применимы физические законы Девяти Миров...

— Верно мыслишь, валькирия, — раздался позади меня знакомый голос.

Я обернулась.

Ну да, кто же еще мог встретиться со мной в местности, от одного взгляда на которую пробирает дрожь омерзения...

— Прости, что тебе пришлось оказаться в столь неприятном месте, но я не нашел в Розе миров другого анклава, где нас никто не сможет подслушать, — произнес Локи. — Асы любопытны, и вечно суют носы не в свои дела, потому порой и приходится назначать встречи друзьям в столь неприглядных местах. Я ведь могу считать тебя своим другом, верно?

Он улыбнулся, при этом его глаза сверкнули знакомым ледяным светом...

Конечно, Локи помог мне. Но при этом я не была уверена, что хочу иметь среди своих друзей бога лжи, хитрости и коварства.

— Впрочем, можешь не отвечать, — усмехнулся Локи. — Я пригласил тебя сюда не для обмена любезностями и заверений в вечной дружбе. Помнится, ты как-то сказала, будто согласна быть вечно обязанной мне. На это я посоветовал тебе не бросаться такими обещаниями, после чего намекнул, что вполне достаточно будет разовой ответной благодарности...

— Всё так, — кивнула я.

— Получается, настало время мне обратиться к тебе с просьбой, валькирия, — улыбнулся Локи. — Сегодня днем на тинге некий викинг упомянул о мече Тюрфинг. Слышала о нем?

Признаться, несмотря на педагогическое образование и работу в своем мире учительницей истории, я не была настолько глубоко подкована в скандинавских сагах...

— Вижу, что нет, — кивнул Локи. — Так вот. Пять столетий назад этот меч выковали для Сигрлами, конунга Гардарики, два гнома-цверга, Двалинн и Дурин. Тюрфинг не ржавеет, не тупится, с лёгкостью рубит железо и камень, а также всегда приносит победу своему владельцу до тех пор, пока тот не выпустит его из рук. Однако, поскольку конунг силой принудил гномов к работе, те прокляли свое создание. Потому Тюрфинг нельзя вложить обратно в ножны, не омыв клинка теплой человеческой кровью, и также он частенько становится причиной гибели своего владельца.

— Зачем мне знать всё это? — спросила я.

Локи усмехнулся.

— Через сотню лет после своего создания Тюрфинг был утрачен его хозяином, королем готов Ангантюром в битве с гуннами на Каталунских полях Галлии. С тех пор следы этого меча теряются. Говорят, что после той битвы разные люди обладали Тюрфингом, но, по моим сведениям, в большинстве своем это только слухи. Я бы хотел попросить тебя об одолжении. Если тебе в твоих походах попадется этот меч, добудь его для меня. Взамен ты можешь рассчитывать на мою постоянную помощь и поддержку.

— Я бы посоветовала не бросаться такими обещаниями, — отозвалась я. — Но могу заверить тебя: если этот меч попадется мне, я сделаю всё, чтобы раздобыть его.

Локи рассмеялся.

— Вернула мне мой же совет? Что ж, справедливо. Обязательства во все времена стоят немного, и потому особенно ценны те люди и боги, кто им следует. Что ж, пришло время нам расстаться. Надеюсь на скорую встречу, валькирия. И, конечно же, на твою удачу.

Ядовитый туман сгустился.

В нем пропали и фигура бога лжи, и жуткие деревья...

Да и я сама растворилась в нем полностью...

И вдруг услышала откуда-то сверху знакомый надтреснутый голос Тормода:

— Дроттнинг просто устала. Ей нужно немного отдыха, вот и всё.

— Так ли это? — усомнился его собеседник. — Ее лицо бледно, словно у мертвеца. Большинство жителей Каупангера готовы назвать ее имя на выборах нового хёвдинга нашего поселения, да и я тоже. Но вряд ли мертвец сможет править живыми людьми.

Я с усилием открыла глаза.

Рядом с моей лежанкой стояли Тормод и Скегги, тот самый здоровяк-свей, которого я победила на тинге. Надо же, проникся моим искусством, и теперь не против того, чтобы я командовала всей шайкой свеев Каупангера. Видимо, местные жители и правда, посоветовавшись, решили, что киснуть здесь, строя драккары на продажу, менее увлекательное занятие, чем заниматься морским разбоем...

Собрав все небольшие силы, что принес мне то ли сон, то ли беспамятство, я приподнялась на лежанке, и сказала:

— Я еще не умерла, Скегги. Не дождетесь. Передай жителям Каупангера чтобы готовили мои драккары к походу.

— Ты слишком сильно расходуешь свою силу нойды, — осуждающе произнес Тормод, протягивая мне чашку с жидкостью, приятно пахнущей травами.

— Что это, Наставник? — спросила я.

— Отвар из трав, которые дала мне с собой Ларя. Сказала «если твоя шебутная воспитанница совсем силы потеряет, шляясь по Девяти Мирам, завари это и дай ей выпить. Хорошее средство. Но чаще чем в одну луну его нельзя использовать. Сила этих трав просто сожжет ее изнутри».

— Спасибо, дорогие мои, — улыбнулась я.

...После моих путешествий сил у меня и правда оставалось немного, но отвар Тормода действительно совершил настоящее чудо. Примерно через четверть часа я ощутила невиданный прилив энергии и зверский аппетит — о чем и сообщила Наставнику.

— Это хорошо, — кивнул Тормод. — Затухающий костер требует дров, а обессиленное тело — пищи.

И крикнул:

— Далия, твоя очередь спасать нашу королеву!

Моя подруга-служанка появилась быстро, неся перед собой деревянный поднос, заставленный плошками с аппетитно пахнущим содержимым, на которое я накинулась как перезимовавшая в берлоге медведица на мёд — и не успокоилась, пока не заточила всё.

Едва я закончила уничтожать принесенную Далией пищу, как в спальню ворвался Фридлейв:

— Мама, как ты?!

— Всё хорошо, счастье моё.

Я прижала сына к себе, отметив, насколько он вырос буквально за пару дней. Причем не только вверх — его плечи заметно расширились, и взгляд совсем повзрослел. Вроде мальчик еще с виду, а глаза как у тридцатилетнего воина, прошедшего через немало битв...

Что ж, Рагнар предупреждал меня об этом. Такими темпами к концу года мой сын превратится в мужчину... которому уже не понадобится больше ни моя защита, ни мои советы. Да, конечно он станет к ним прислушиваться из вежливости и уважения ко мне, но, как и любой другой подросток, будет считать, что уже вполне может жить своей головой и самостоятельно принимать решения. Грустная участь материнства, которой мне с таким сыном точно не удастся избежать... Я своим женским чутьем чувствовала: совсем скоро сын отца-ульфхеднара и матери-берсерка обретет такую силу, что ему станут не нужны вообще ничьи советы...

— Что с драккарами? — поинтересовалась я.

— Свеи готовят их к походу, — отозвался Тормод. — Грузят пищу, пресную воду и всё необходимое, время от времени интересуясь заплатим ли мы им за это.

— Вот ведь жадные моллюски, — улыбнулась я. — Надеюсь, ты припрятал десяток золотых чтобы оплатить им припасы?

— Побольше припрятал, — усмехнулся Наставник в седые усы. — Но на драккары, найм свеев и всё необходимое для похода ушло больше половины тех денег, что мы привезли сюда.

— Надеюсь, женам и детям воинов, которые согласились пойти с нами, хватит этой суммы, чтобы продержаться до возвращения своих кормильцев, — сказала я.

— Не перестаю удивляться нашей королеве, — вздохнула Далия. — Эти скупердяи обирают нас до нитки, а она переживает о том, чтобы их семьи не поумирали с голоду.

— Заботиться о своих людях и их близких долг любого правителя, — заметила я. — А свеи теперь именно наши люди, коль принесли мне клятву верности...

...На следующее утро едва лишь лучи еще не взошедшего солнца позолотили верхушки волн, наша флотилия отчалила от пристани Каупангера. Ночной бриз наполнял паруса драккаров до самого устья фьорда, а после выхода в море мы поймали попутный ветер, и корабли, выстроившись в линию, поплыли по направлению к Каттегату.

Готовясь к отплытию, я переоделась в теплую куртку и штаны из шкуры тюленя, пошитые мехом внутрь, а сверху еще накинула водонепроницаемый кожаный плащ, спасающий от брызг волн, разбивающихся о борт драккара — оптимальная одежда для морского путешествия.

...Я стояла на носу переднего корабля.

Порывистый ветер играл моими волосами, и я невольно улыбалась оттого, что всё вышло как нельзя лучше. Удалось и Тормода спасти, и получить поддержку от соседей для грядущего похода. Пусть недешевую, но весьма существенную, ибо свеи были такими же викингами, как и норды — а значит, отличными бойцами, которых так недоставало для того, что я задумала.

— Неплохо всё начинается, — заметил здоровяк Скегги. — Море довольно спокойное, и с таким попутным ветром мы, пожалуй, за пару дней доберемся до Каттегата.

Драккары викингов в эти времена и вправду были рекордсменами по скорости передвижения. Длинная и узкая форма корпусов позволяла значительно снижать сопротивление воды, что делало корабли северян феноменально быстроходными.

— Не сглазь, — нахмурился Рауд. — Удача любит тишину. Повезло — лучше промолчи, чтоб не услышали завистливые духи-альвы, которые любят из вредности рвать даже очень прочные нити судьбы, сплетенные норнами.

— Да я любому альву проломлю башку своим топором, — усмехнулся Скегги. — Пусть только попробуют отнять у нас удачу!

— Не знаю, как насчет альвов, но не нравятся мне вон те белые точки прямо по курсу, — прищурился востроглазый Кемп. — Как бы они не оказались парусами кораблей тех данов, что собирались приплыть в Каупангер за своими драккарами.

Обычно конунги и ярлы викингов наносили свои гербы на паруса. Но в данном случае они у наших драккаров были пока что просто белыми — корабли готовились на продажу, и подразумевалось, что впоследствии покупатель сам намалюет на парусине собственные знаки.

Однако, при этом существовали еще и, так называемые, «вымпелы народов» — можно было поднять на верхушку мачты длинный и узкий флаг с расцветками, присущими нордам, свеям, данам, гётам или саамам, проживающим в эти времена на территории Скандинавии...

Что ж, если навстречу нам и правда плыли даны, то драки не избежать. И вряд ли она окончилась бы в нашу пользу. Да, у нас было целых десять драккаров, но на каждом из них находилось лишь по дюжине викингов. Достаточно для управления судном, но мало, чтобы его защитить, если вдруг случится битва пусть даже с вдвое меньшим количеством кораблей, но полностью укомплектованных...

— Поднять на мачты вымпелы свеев! — скомандовала я.

— Как-то это не совсем честно... — пробормотал чернобородый Густав. — Коль мы принесли тебе клятву верности, получается, что ты сейчас наша королева...

— Но ты ж от этого не перестал быть свеем, верно? — усмехнулась я. — На всех моих кораблях большинство представителей твоего народа, так что никто никого не обманывает.

— Верно, — почесал в затылке викинг. — Признаться, об этом я не подумал...

Очень скоро стало ясно, что навстречу нам и правда плывут четыре драккара данов — на парусах были отчетливо видны узнаваемые знаки этого народа: черные во̀роны, каждый из которых сжимал в когтях большой ключ.

— Не припомню я такого атрибута у данов, — почесал бороду Скегги. — Когда они приплывали прошлой весной, его не было на их парусах.

— Думаю, это знак королевы Хель, а в когтях во̀ронов — ключи от воро̀т Хельхейма, — предположила я.

— Многовато берет на себя их королева, — нахмурился Скегги. — Исправлять родовые знаки — неважная примета.

— Возможно, — кивнула я. — А вот плохая она или хорошая, думаю, мы скоро это узнаем.

Я была в курсе, что со свеями даны находились в нейтрально-торговых отношениях. Это нордов они считали своей кормовой базой, которую нужно и до̀лжно грабить, как только она обрастет жирком, словно мясная корова...

Но с той поры, как я стала королевой этого народа, всё несколько изменилось. Даны уже дважды получили по зубам — в Скагерраке и в Каттегате — и, думаю, среди них мое имя стало пользоваться некоторым уважением. Но пока что мне лучше было не показываться им на глаза. Потому я наскоро проинструктировала своих хирдманнов что нужно делать, а заодно и свеям раздала инструкции, которые оперативно были переданы голосом по цепочке остальным кораблям...

Расстояние между нами и данами сокращалось. При этом я, встав за мачту, дабы не светиться до поры до времени, отметила, что даны не вывесили на нос своего флагмана белого щита мирных переговоров — правда, и горящую стрелу в нашу сторону не выпустили, что было бы предложением сдаться немедленно. Значит, беседа всё-таки состоится, но результат ее непредсказуем — может начаться крошилово, а может и миром разрешится ситуация...

— Тормозим! — негромко скомандовала я.

Шестеро викингов, севших на весла, немедленно опустили их в воду и принялись грести в обратную сторону. Остальные, ослабив шкоты, «стравили парус», отчего он повис мешком, а Ульв навалился на рулевое весло по правому борту, выставив его под углом к движению драккара, отчего судно практически моментально потеряло скорость. При этом остальным нашим драккарам, чтобы не воткнуться носом нам в корму, пришлось обогнуть головной корабль справа и слева...

Четыре драккара данов шли «квадратом», по два корабля в ряд, причем идти им пришлось чуть ли не против ветра. Паруса практически не помогали, потому большинство викингов сидели на веслах...

— Куда это ты ведешь наши драккары, Скегги? — подняв руку, заорал с головного корабля здоровенный дан, облаченный в недешевые доспехи.

— Да вот, Барди, устали вас ждать, и решили сами перегнать свои корабли отличным покупателям! — проорал в ответ Скегги.

В его словах не было лжи, а значит, викинг не запятнал ею свое имя. А то, что дан воспринял эти слова на свой счет — его проблемы.

— А, понятно! — осклабился предводитель данов, заметно расслабившись. — Ну, это было ни к чему, мы бы и сами приплыли за своим товаром. Но за любезность спасибо. Думаю, королева Хель оценит ее по достоинству. Хоть платит она за службу немного, но я уверен, что никто из вас не откажется от великой чести воевать за королеву данов. Тем более, что она готовит большой поход против нордов, где всем хватит добычи.

— Обещаниям мы предпочитаем серебро, — усмехнулся Скегги.

— Всё у вас будет, — заверил дан. — Правда, мы не сможем купить ваши драккары за ту цену, что обещали на ярмарке — слишком много средств уходит на подготовку к войне. Но вы же уступите их нам за полцены, правда? А мы учтем это при дележе добычи, которую возьмем с нордов уже этим летом.

Пока предводитель данов распинался, агитируя свеев, наши остальные драккары, как бы невзначай, повинуясь воле попутного нам ветра, вытянулись в линию, которая довольно быстро превратилась в дугу, огибающую корабли данов. Те, почуяв неладное, начали озираться...

Но было уже поздно.

— Стоять! — рявкнул Рауд во всю мощь своих легких — и со всех наших драккаров в воду полетели каменные, либо окованные железом деревянные якоря, намертво застопорившие корабли и освободившие руки гребцов, которые весьма оперативно выстроились вдоль бортов, держа в руках луки с наложенными на них стрелами.

— Знаешь, Барди, пожалуй, мы откажемся от предложения продать наш товар за полцены и повоевать за обещания, — крикнул Скегги. — К тому же мы уже продали и эти драккары, и свои мечи дроттнинг Скагеррака и Каттегата, которая дважды победила вас, и сейчас готова сделать это в третий.

Я вышла из-за мачты и, встав рядом со Скегги, прокричала:

— Эй, Барди. Одно неверное движение или лишнее слово, и мои люди утыкают вас стрелами так, что вы станете похожими на ежей. Потому предлагаю тебе и твоим викингам сложить оружие, а также снять доспехи. В плен я вас брать не буду, рабов-трэллей из вас делать не стану. До берега недалеко, доплывете, а там уж пусть норны решают вашу судьбу.

— А ты кто такая? — неуверенно прорычал Барди, наверно, уже догадываясь, с кем имеет дело. — Неужто та самая хитроумная ведьма-гейду, что отбила наши вики на нордов?

— Почти угадал, дан, — отозвалась я. — Только я не гейду, что несет людям горе, а нойда, которая спасает их от таких, как вы. Я могла приказать убить вас, и это было бы правильно, ибо с нами вы б не церемонились. Однако я дарю вам жизнь. Скоро лето, и на суше вы не пропадете. А там может поймете, что можно существовать на этом свете и не делая людям зла...

— Ножи то разрешишь нам оставить? — мрачно спросил Барди, зачем-то щелкнув пальцами — может, от переизбытка эмоций...

— Конечно, — улыбнулась я, довольная, что всё закончилось миром.

— Дроттнинг, берегись! — внезапно закричал Рауд, бросаясь ко мне...

Пока я пыталась всё решить по-хорошему, из-за спины Барди внезапно вынырнул лучник и, резко рванув тетиву, пустил стрелу в меня... Получается, неспроста чернобородый щелкнул пальцами, подав стрелку заранее обговоренный знак на тему: «пристрели вождя, с которым я буду говорить». Видимо, Барди решил, что, убив меня, у него выйдет уломать свеев и корабли ему продать, и поступить на службу к королеве Хель...

И заодно устранить главную проблему в моем лице, которая уже дважды помешала данам захватить Норвегию.

Конечно, я изрядно лоханулась...

Корабли данов были окружены, но, видимо, они сообразили, что народу на тех кораблях немного, а основные силы сосредоточены на флагмане, где находилась я. И потому решились на битву...

И на подлость — тоже.

Выстрелить в королеву противника во время переговоров по негласному кодексу чести викингов было непростительным поступком. Но Барди, похоже, решил, что море всё спишет, а подельники по гнусной затее не выдадут. И потому стрела, выпущенная с близкого расстояния, летела мне прямо в сердце — а я от неожиданности уже ничего не успевала сделать...

Но вместо меня на пути стрелы встал другой человек.

Рауд бросился вперед, прикрывая меня — и стрела вонзилась ему в грудь...

...Доспех Рауда был очень хорош. Далеко не всякий меч смог бы разрубить несколько слоев бычьей кожи, сложенных вместе и прошитых толстыми нитками. Но увы, на небольшом расстоянии даже он бессилен защитить от бронебойной стрелы с тяжелым трехгранным наконечником, который способен разорвать даже звенья кольчужного хауберга...

Я увидела, как Рауд медленно оседает на палубу, а из его груди торчит оперение стрелы, пронзившей тело насквозь...

Это увидел и Кемп, который среагировал быстро, коротко крикнув на староанглийском:

— Бей!

Его лучники и так уже были готовы.

Коротко звякнули тетивы длинных шестифутовых луков — и Барди, поймав глазом одну из них, покатился по палубе своего драккара.

Лучник, прятавшийся за ним, попытался выстрелить снова, но стрела Кемпа вонзилась ему точно в горло, отбросив назад и пригвоздив к мачте драккара. Мерзавец попытался ее выдернуть, но не каждый может собраться с духом и вытащить из себя деревянное древко... И дан остался висеть на нем, пуская ртом кровавые пузыри, словно жук, насаженный на булавку...

Всё это заняло буквально пару мгновений, после которых я пришла в себя... но в бойне участвовать не стала.

Да и что я могла сделать?

Данов, у которых не удался их подлый план, сейчас просто расстреливали со всех наших драккаров и мои люди, и свеи, возмущенные столь омерзительным поступком.

Я же склонилась над Раудом, чувствуя, как по моим щекам текут слезы, ибо глаза раненого уже заволакивала пелена смерти. Но он всё-таки собрался с силами, и проговорил:

— Не плачь, моя королева... Я счастлив, ведь я умираю за тебя — а это воистину сладкая смерть... А теперь дай мне меч, а то сил у меня осталось не очень много...

Ну да, для любого викинга было главным умереть с мечом в руке...

Я поспешно выдернула из ножен меч Рауда и вложила рукоять в его холодеющую ладонь. А он посмотрел на меня, улыбнулся, и тихо сказал:

— Знаешь, а ведь я любил тебя... Всегда... По-настоящему...

— Знаю, — всхлипнула я, не стесняясь своих слез.

— Прощай, королева моего сердца... — прошептал Рауд.

Его взгляд остановился, устремленный ввысь, в небо... Оттуда сейчас наверняка уже спускалась одна из валькирий О̀дина, чтобы забрать с собой фюльгья человека, отдавшего за меня жизнь... И я ничего не могла с этим поделать — лишь спрятала лицо в ладони, и рыдала, как самая обычная женщина, потерявшая очень дорогого для нее человека...

Но всё же долг королевы взял своё.

Вокруг меня звенели луки, посылая во врагов оперенную смерть — и стонали раненые, ибо даны тоже стреляли в ответ, а с такого расстояния промахнуться было непросто.

Я отняла мокрые от слез ладони от лица и закрыла глаза Рауда. А после, выхватив из ножен Небесный меч, закричала:

— Вперед! На абордаж!

...Перестрелка, конечно, дело хорошее, но смерть Рауда требовала отмщения, и мои люди просто не поняли бы меня, если б я лишила их законного права ощутить, как клинок меча входит в тело врага, нарушившего многовековой кодекс чести викинга...

Мои люди, казалось, только того и ждали!

Весла синхронно вспенили забортную воду — и наш драккар буквально прыгнул вперед, стремительно сократив расстояние до корабля данов. Их борта еще не соприкоснулись, когда Ульв, вытащив меч, сорвал с пояса и отбросил в сторону ножны, чтоб не мешались в бою. А после, разбежавшись, прыгнул вперед, выставив вперед щит и занеся над головой свое смертоносное оружие... Одноглазый воин был очень дружен с погибшим Раудом, и сейчас его переполняла жажда мести, утолить которую можно было лишь одним способом...

И даны, столпившиеся на палубе своего драккара, дрогнули. Они заняли грамотную позицию, спрятавшись за «стеной щитов», выстроив которую небольшой отряд может довольно эффективно обороняться от превосходящих сил противника. Но вид одноглазого воина, буквально перелетающего над океаном с одного корабля на другой, заставил их на мгновение содрогнуться в мистическом ужасе...

И этого мгновения Ульву хватило.

Его щит с треском врубился во вражеский боевой порядок — и буквально проломил его! Заревев, словно дикий зверь, одноглазый воин немедленно принялся работать мечом с ужасающей скоростью и силой...

Даны тоже были викингами, наверняка участвовавшими во многих битвах. Но и они отпрянули перед натиском неистового воина, который успел зарубить троих, пока борта драккаров наконец не столкнулись, и с нашей палубы на корабль противника не начали перепрыгивать норды и свеи, рыча от переполнявшей их безумной ярости...

...Даны сопротивлялись.

Отчаянно.

Понимая, что пощады им не будет.

В этом мире — точно.

Сейчас они бились, надеясь, что О̀дин оценит их мужество и позволит присоединиться к пиру героев-эйнхериев в Вальгалле. Но я точно знала, что Всеотец ненавидит подлецов, и как бы лихо не рубились они перед смертью, всё равно их ждет лишь вечный холод Хельхейма...

Я, скинув на палубу свой плащ, рубилась вместе с моими людьми, изо всех сил нанося удары, и чувствуя, как ярость удесятеряет мои силы. Какой-то дан попытался закрыться от меня щитом, но я ударила сверху-вниз — и щит распался надвое вместе с лицом дана, рассеченным моим клинком от лба до самого подбородка...

Кто-то из врагов попытался ткнуть меня копьем. Но я просто отбила его рукой, словно обычную палку, и всадив меч прямо в раззявленный рот дана, провернула свое оружие, будто отверткой винт заворачивала, чувствуя при этом, как лезвия моего клинка с неприятным скрипом крошат зубы врага...

Даны попытались отступить и организовать оборону на узкой корме драккара. Но этого нельзя было допустить — и я первая ринулась вперед с воплем, вырвавшимся из моей груди, больше похожим на рев разъяренной медведицы, чем на человеческий крик:

— За Рррауда!

— За Рррраудааа!!! — раздался многоголосый вопль у меня за спиной — и я знала, что это сейчас идут за мной в атаку мои люди.

И норды, с которыми я прошла уже множество битв.

И свеи, принесшие мне клятву верности — и в этой битве доказавшие, что они действительно умеют держать свое слово...

Никто из данов не выжил...

Некоторые из них пытались спастись, прыгая в воду. Недалекий берег выглядел неприветливо, но там была хоть какая-то надежда справиться с прибоем и влезть на скалы...

Но наши лучники не дали беглецам ни единого шанса, хладнокровно расстреливая их в воде. И я их не останавливала, ибо, совершив столь омерзительную подлость, даны сами подписали себе смертный приговор.

А когда всё было окончено, ни один из моих воинов не издал победного клича.

Ибо не было радости в той победе...

Даны дрались отчаянно, и моя маленькая армия, помимо Рауда, лишилась еще четырех бойцов. Один лучник Кемпа погиб от вражеской стрелы, и трое свеев приняли героическую смерть в этой битве...

— Все они сейчас пируют за столом О̀дина, а мерзкие подлецы выстроились в очередь возле ворот Хельхейма, — произнес Скегги, вытирая свой окровавленный топор вымпелом, сорванным с мачты вражеского драккара.

— Истинно так, — кивнул Кемп. — Теперь нужно похоронить наших героев. Понятно, что тела данов отправятся на корм акулам, но как достойно проводить в последний путь наших? Пристать к берегу не получится — насколько видит глаз, это просто стена камней, об которую волны размолотят в щепки наши драккары. И даже если положить наших героев на погребальный корабль, горящие стрелы не подожгут сырую палубу — для этого нужно сухое топливо, либо огненная смесь, которой у нас нет.

— В открытом море наши предки хоронили своих товарищей в водяной могиле, — глухо произнес Тормод. — Море для викинга это и путь, и дом, и источник жизни. Отдать своего товарища морской стихии означает вернуть его той силе, что давала ему пропитание, славу и смысл жизни. Владыка океана Ньёрд либо сам отведет героев к столу эйнхериев в Вальгалле, либо возьмет их в свою свиту хирдманнов, что не менее почетно. Дайте мертвым мечи в руки, заверните тела в шерстяные плащи и, по веслам спустите их на воду. Это не менее уважительный способ погребения, чем сожжение на драккаре.

— Твоя правда, старик, — кивнул Скегги. — Наши воины тоже чтят этот древний обычай. Пусть же Ньёрд решит судьбу павших. Уверен, что бог океана сделает это мудро и справедливо.

...Я уже не плакала, глядя, как тела моих мертвых товарищей по оружию один за другим соскальзывают в волны по нескольким мокрым веслам, опущенным в воду.

Нечем было.

Выплакала все слезы над мертвым Раудом, а после высушила оставшиеся морским ветром, что хлестал меня по лицу в пылу битвы.

Смогу ли я еще плакать когда-либо в жизни? Да и нужно ли королеве показывать своим людям, что она просто женщина, способная горевать и чувствовать что-либо, кроме холодной ярости к своим врагам?

Не знаю...

Во всяком случае, сейчас не было в моей душе горя. Лишь пустота и ощущение, что Рауд и мои люди, погибшие в этом бою, не отмщены. И мне еще предстоит расквитаться с той, кто послала данов купить боевые корабли для нападения на мои города...

Да, мы захватили еще четыре драккара практически не поврежденными. А также нам достался увесистый мешок серебра, качественные доспехи, снятые с мертвецов, и немало оружия. Но, глядя на эти трофеи, сваленные в кучу на палубе, я думала о том, что слишком дорогую цену мы сейчас заплатили за них. И даже сотня захваченных кораблей не сто̀ит одной-единственной жизни тех, кого сейчас приветствовал Ньёрд в своей морской пучине...

Ко мне подошел Фридлейв, и сердито проговорил:

— Мама, в следующий раз, когда дело дойдет до битвы, я больше не дам тебе слова, что не полезу в бой, и не буду просто смотреть как убивают моих друзей. Дай мне боевой меч. Иначе я пойду в бой с голыми руками, просто выгрызу горло у какого-нибудь дана и заберу себе его оружие.

Я закусила губу...

Моему ребенку было всего несколько месяцев от роду, но я видела, что рядом со мной стоит просто невысокий мужчина с взрослым взглядом, в котором читалась стальная твердость. Было понятно: Фридлейв так и сделает. Способности матери-берсерка и отца-ульфхеднара вполне позволят ему совершить то, что он озвучил... И мне больше ничего не остается, как принять свою судьбу матери настоящего викинга.

— Хорошо, сын, — кивнула я. — С сегодняшнего дня ты больше не будешь тренироваться с деревянным мечом. Выбери из трофейного оружия тот, что тебе понравится, и Ульв сегодня же преподаст тебе первый урок настоящего боя.

Фридлейв покачал головой.

— Мне не нужно оружие данов, добытое не мной. У дядьки Рауда было два меча. Он давал мне тренироваться с одним из них, пока ты не видела, и обещал как-нибудь подарить его. Позволь мне взять этот славный меч. Думаю, дядька Рауд был бы не против.

— Я тоже так думаю, — кивнула я. — Бери. И будь таким же смелым и сильным, как его прежний хозяин.

— Обещаю тебе это, мама, — отозвался Фридлейв.

Попутный ветер, словно сочувствуя нашему горю, сопровождал нас до самого дома. Поэтому утром следующего дня мы уже увидели знакомые флаги, развевающиеся на форте «Зуб нарвала» и на вершинах башен Каттегата.

Несмотря на то, что мы выставили белые шиты на носы своих кораблей, сразу стало понятно: при виде нашей армады соотечественники изрядно напряглись. На пристани не осталось ни души, зато стены Каттегата практически сразу заполнили фигурки людей, с такого расстояния казавшиеся не больше муравьев.

Понимая, что встретить незнакомые драккары могут, мягко говоря, неприветливо, я отдала команду всем остальным кораблям спустить паруса и лечь в дрейф, а сама выдвинулась вперед на одном драккаре.

— Кемп, у тебя есть стрела с лебедиными перьями? — осведомилась я у своего хирдманна.

— Конечно, королева, — ответил он.

— Тогда пусти ее навесом в сторону Каттегата.

Лучник кивнул — и длинная стрела, выпущенная из шестифутового лука, по широкой дуге полетела в сторону города. Когда-то при осаде Скагеррака этот знак указал безопасный путь кораблю Рагнара. Может, он вспомнит об этом...

Вспомнил.

Из-за расстояния я не видела, куда вонзилась стрела — может в причал, или же вообще упала в воду неподалеку.

Но в Каттегате ее разглядели...

И прошло совсем немного времени, как по воде до нас донеслись восторженные крики горожан. А там уж, наверно, они и меня рассмотрели, стоящую на носу драккара с моей белокурой гривой, развевающейся по ветру...

Что и говорить, встречали нас восторженно! Я спрыгнула не на причал, а на руки жителей Каттегата, которые принялись качать меня, подбрасывая в воздух словно рок-звезду на каком-нибудь концерте двадцать первого века.

Правда, продолжалось это недолго.

Растолкав народ, к причалу пробился Рагнар, который заключил меня в объятия, едва при этом не задушив.

— А я... Я думал, что ты погибла... — бормотал он, зарывшись лицом в мои волосы. — Все сроки прошли, а тебя всё не было...

— Я вернулась, милый, — говорила я, не стесняясь слез радости. Думала, что плакать разучилась от горя — ан нет, огромная радость вновь проложила дорогу слезам. — Вот она я. И Фридлейв со мной. И Тормод, которого я спасла. И почти все наши...

— Почти?

Рагнар немного отстранился.

— Рауд погиб, — всхлипнула я. — В битве, как настоящий герой.

— Да возрадуется его фюльгья в Вальгалле за столом эйнхениев, — произнес мой муж, при этом не скрывая печали в голосе. — Он был великим воином... Но скажи, как тебе удалось уйти ни с чем, а вернуться с четырнадцатью драккарами?

— Это долгая история, мой дорогой муж. Позволь я расскажу ее позже, после того, как завершится праздник по поводу нашего возвращения.

...Общегородское веселье закончилось далеко за полночь. И хоть я валилась с ног от усталости, Рагнар ждал обещанного рассказа — и он имел право его услышать.

А услышав, нахмурился.

— Ты совершила великий подвиг, доставив в Каттегат столько отличных кораблей, — произнес он. — И я не ставлю тебе в упрек, что ты разменяла жизнь Тормода на жизнь Рауда — так норны сплели нити их судеб. Но почему ты не сказала мне, что в битве с данами мы взяли целый сундук золота? Ты не доверяешь мне, жена моя?

Я тяжело вздохнула, ибо ждала этого вопроса.

— Что ж, отвечу, как есть, — произнесла я. — Твой план был все силы и средства бросить на укрепление Каттегата. Но я чувствовала, что это не спасет город и Скандинавию от нашествия данов. Если бы ты узнал про золото, то, конечно же, потребовал потратить его на свой план...

— Ты что-то почувствовала, и потому утаила от меня наш общий трофей, использовав его так, как сочла нужным? — катнув желваками на лице, перебил меня Рагнар.

— Я не буду оправдываться, — с металлом в голосе произнесла я. — Надеюсь, ты видишь, что я оказалась права. Боги благоволят моему плану, в результате чего сейчас мы располагаем флотом, достаточным для того, чтобы напасть на Англию и Франкию.

Рагнар встал из-за стола, за которым мы сидели, и направился к двери. Но не вышел из нашей спальни. Остановился на полпути, обернулся, и произнес с горькой тоской в голосе.

— Неважно кто из нас прав. И не имеет значения, что думают боги относительно твоих планов. Важно то, что в них нет места для меня. И если ты не доверяешь мне, то зачем мы вообще идем по жизни рядом, делая вид, будто мы всё еще вместе?

Не дождавшись ответа, Рагнар вышел из спальни, тихо прикрыв дверь за собой...

Клянусь небесами, лучше б он хлопнул ею изо всех сил, сорвав с петель — думаю, тогда бы мне было легче.

Не страшно, когда мужчина дает выход своим эмоциям.

Страшно, когда он беззвучно уходит, не получив ответа на свой вопрос.

И непонятно, откуда сейчас он ушел на самом деле — из нашей общей спальни, или из моей жизни...

Я сидела за столом, уставившись в одну точку.

И думала...

На душе было тяжело.

Очень.

Можно было, конечно, чисто по-женски зарыться лицом в подушку, которую я сама сшила для себя, набив гусиным пухом, и попытаться поплакать. Старое средство, проверенное веками... Тем более, что не видит никто...

Но при мысли об этом я брезгливо поморщилась.

Да, Рагнар мой муж, которого я люблю. Но, помимо него, у меня есть еще сын, и мой народ. И если вдруг спросят однажды, кто для меня важнее, то я, будучи королевой, отвечу не как женщина, а как королева.

Народ — важнее.

Люди, что доверились мне, и за которых я в ответе и перед богами, и перед своей совестью. Потому если я сейчас раскисну, окунувшись в свое женское горе — в нем я и утону эмоционально, словно в болоте. И утром мои люди увидят не свою королеву, за которую готовы отдать жизнь, а просто заплаканную девушку, которую хочется пожалеть — а после забыть о ней, ибо у народа, лишившегося своего правителя, и собственных забот хватает.

— Хорошие мысли, дроттнинг, — тихонько похвалила я себя вслух. — А теперь встала, проведала сына, и пошла спать. Ибо завтра у тебя будет очень нелегкий день. С Рагнаром, или без него.

...Фридлейв теперь спал в отдельной комнате. И не деревянный меч лежал рядом с ним, а боевой. Наследие Рауда, попавшее в хорошие руки.

Как только я перешагнула порог, сын, не открывая глаз, положил напрягшуюся ладонь на рукоять меча... но тут же его рука расслабилась.

— Это ты, мама, — произнес он. — Со мной всё хорошо. Прошу, не надо больше приходить ко мне по ночам чтобы проверить, не замерз ли я, сбросив с себя во сне медвежью шкуру. Мне часто снятся битвы. И враги. Боюсь, однажды я могу не понять, кто крадется ко мне — ты, или ночной убийца. А потом всю жизнь буду корить себя за то, что, не разобравшись спросонья, убил собственную мать.

В свете ночника, который я держала в руке, сверкнули глаза Фридлейва. Так молодой волк смотрит на случайно потревожившего его сородича, равного ему по силе. Равнодушно. Мол, чего ты шляешься тут без дела? Спи давай, не видишь, я отдыхаю.

Ничего не ответив, я повернулась, вышла из комнаты, и тихонько прикрыла за собой дверь.

Что ж, Фридлейв по-своему прав. Сейчас этот волчонок, слишком быстро превратившийся в волка, жаждет погони, крови и добычи, а не моего нерастраченного тепла. А это значит, что свою материнскую нежность мне нужно просто потушить усилием воли... Или же затолкать себе в сердце поглубже, сохранив зачем-то, как старый хлам — вдруг еще пригодится когда...

Вернувшись в спальню, я легла на кровать, и приказала себе: спи. Сейчас это единственное, что ты можешь сделать полезного для себя и своего народа, которому нужна сильная королева, готовая к новым подвигам на том пути, который она для себя выбрала.

...Удивительно, но утром я проснулась без каких-либо эмоций по поводу вчерашнего.

Рагнар недоволен мной?

Что ж, пусть тогда решит, хочет он быть моим мужем, или же ему нужна другая женщина, которая будет каждый раз бегать к нему за разрешением сделать то, или другое.

Фридлейву более не требуется заботливая мать с ее нерастраченной гиперопекой?

Хорошо.

Вместо нее он получит королеву, приказы которой будет выполнять как любой другой викинг, находящийся в моем подчинении. Ибо моему народу не нужна дроттнинг, готовая прогнуться под кого-либо.

Да и мне самой уже абсолютно неинтересна такая я...

Когда я вышла из дому, то обнаружила, что мои люди уже занимаются драккарами, которые едва поместились возле нашей довольно длинной пристани.

От трофейных кораблей поначалу следовало отмыть кровь и стесать зазубрины на бортах, мачтах и палубе от стрел и мечей, а после хорошенько просмолить дефекты, чтобы они не начали гнить. Этим увлеченно занимались свеи, Густав и Скегги. Не сами конечно. Руководили трэллями, причем довольно демократично — бить рабов я запретила категорически. И гуманные соображения тут были не на первом месте. Просто коль уж я попала в рабовладельческое общество, то совершенно ни к чему озлоблять подневольных людей, провоцируя их на недовольство и мятежи, когда всё вполне можно решить мирно, если немного постараться...

А на новые драккары кузнец Магни со своим другом Асбрандом уже примеряли драконьи головы со скрытыми огнеметными устройствами. Прикидывали насколько быстро смогут сделать такие же, чтобы оснастить ими нашу флотилию. Я им мешать не стала, лишь похвалила за замечательную инициативу, чем вызвала улыбки кузнецов. Ну и хорошо. Когда твои люди довольны, значит, королева всё делает правильно...

Ко мне подошел одноглазый Ульв, почесывая бороду. Я его жесты давно изучила. Если скребет ногтями свою лицевую растительность, значит, что-то идет не совсем так, как хочется.

— Что случилось, Ульв? — осведомилась я.

— Да понимаешь, дроттнинг, такое дело... Драккаров у нас теперь более чем достаточно для похода. А вот людей мало. Ты вчера велела послать гонцов к союзникам, чтобы они срочно слали к нам людей для похода — и рано утром вестники отправились в путь. Но даже с подмогой мы от силы пять сотен воинов наберем. Со свеями, которых ты привела — ну, пусть шестьсот человек будет. А в каждый драккар нужно посадить хотя бы сотню бойцов, чтобы это была действительно сильная армия...

— Знаю, — нахмурилась я. — Но с чего-то же надо начинать. Пошлем вестников в другие поселения Скандинавии, может, откликнется кто...

Ульв покачал головой.

— Вряд ли кто-то из правителей отправит своих людей в вик под предводительством тебя или Рагнара без достойной оплаты вперед и гарантий большой доли добычи. Каждый из них считает себя великим конунгом, и сам не прочь сходить пограбить соседей. Зачем им объединяться с тобой, если они не увидят серьезную выгоду для себя, размером примерно со всю нашу будущую добычу, а то и побольше?

Я опустила голову...

В словах Ульва была горькая правда — свеи вон как торговались прежде чем согласились пойти со мной в поход. И если б я не убила их мерзавца-вождя, завоевав авторитет, кто знает, как бы оно дальше обернулось...

Можно было, конечно, выйти в вик и на шести драккарах. Но поход такими силами имеет смысл только если его целью будет лишь грабеж прибрежных поселений. Идти войной на Англию или Франкию со столь скромной армией — это чистое самоубийство...

Внезапно с башни, обращенной в сторону суши, раздался рёв боевого рога.

И сразу следом — крик дозорного:

— Закрывайте ворота! К Каттегату приближается большое войско!

Разумеется, после такого сообщения я пулей взлетела на крепостную стену...

И прикусила губу.

Вдали и правда шло войско.

Большое.

По меркам средневековья, армия викингов в тысячу человек была более чем серьезной, способной снести на своем пути любой укрепленный город, в котором хорошо если наберется две-три сотни обученных воинов.

А толпа, приближающаяся к Каттегату, на первый взгляд, точно превышала числом ту тысячу...

Но, разумеется, сдаваться я не собиралась. Обидно конечно, когда победа столь быстро превращается в поражение, но на всё воля судьбы. И теперь оставалось лишь одно: умереть с честью, унеся с собой как можно больше жизней убитых врагов.

Я уже собралась было начать отдавать необходимые распоряжения... но тут на плечо мне легла тяжелая рука.

— Не торопись, королева, — произнес Тормод. — Лучше приглядись повнимательнее к тем, кто приближается к Каттегату.

Я привыкла прислушиваться к тому, что говорит Наставник — и присмотрелась, приставив ладонь к бровям, чтобы солнечные лучи не мешали обзору, путаясь в ресницах...

И удивленно охнула, поняв, что приближающиеся к Каттегату люди не викинги, а... саамы!

Их было легко отличить от суровых северных воинов по практически полному отсутствию доспехов, мечей и щитов. Правда, почти у каждого из них я рассмотрела в руках лук и копье.

— Но... что они тут делают? — ошарашенно спросила я.

Тормод усмехнулся.

— Иногда моя сестра умеет видеть будущее. Особенно, если ей помогает шаман, равный по силе. Правда, к сожалению, не всё будущее удается рассмотреть даже в этом случае. Нойды развлекаются, приоткрывая нам лишь отдельные короткие фрагменты судеб. Но когда мы были в поселении саамов, нам с сестрой удалось чуть посильнее приподнять покровы будущего. И, когда мы ушли к свеям, Ларя собрала саамских вождей и поведала им об увиденном. Потому я не удивлен, что сейчас сборная армия саамов приближается к Каттегату, дабы помочь нам в большом походе.

— А что вам с сестрой показали нойды? — нетерпеливо спросила я.

Тормод пожал плечами.

— Мне — ничего. Можно сказать, я держал полог, когда Ларя заглядывала в будущее. Но, видимо, она рассмотрела там что-то очень убедительное, если все тринадцать саамских племен выделили воинов для нашего вика — именно столько цветов я вижу сейчас на флагах приближающейся армии.

— Но... у них почти нет оружия и доспехов!

Наставник усмехнулся.

— Саамский лучник с детства учится попадать белке в глаз, чтобы не подпортить шкурку. Думаю, если наши воины выстроят «стену щитов», то саамы своими стрелами из-за нее легко превратят в ежей любой вражеский отряд.

Я улыбнулась.

— Похоже, это будет самый необычный вик из всех, что происходили в истории Скандинавии.

— Вполне возможно, — усмехнулся в усы Тормод.

...Тетка Ларя приехать не смогла — возраст не позволил. Какой бы крутой нойдой ты не была, годы по-любому берут своё, забирая здоровье и дни оставшейся жизни. Но о сестре Тормода с большим уважением отозвались все вожди саамов. Этих командиров армии лучников я немедленно пригласила на пир в их честь, который после еды и короткого отдыха плавно перерос в совет, где также присутствовали и мои хирдманны, по факту являвшиеся заодно и командирами отрядов викингов.

Признаться, сомневалась я, что лишь один авторитет тетки Лари сподвиг вождей сорваться со своих оленьих кочевий и помчаться мне на помощь.

И оказалась права.

— Мы, люди тундры и леса, живем оленеводством, охотой и рыбной ловлей, — проговорил один из вождей, самый пожилой и, видимо, наиболее авторитетный. — Но в наших землях мало болотного металла, из которого куются ножи, наконечники копий, стрел и гарпунов, а также множество других вещей, необходимых для выживания. Нойда Ларя, да продлят асы ее жизнь, сказала, что в этом походе мы сможем взять за морем столько железа, что его хватит не только нам, но и нашим детям с внуками.

Мы с Ульвом переглянулись. Я сразу заметила, что наконечники большинства саамских копий и стрел были выточены из моржовой кости. В умелых руках и такое оружие эффективно, но всё-же железным копьем пробить толстую медвежью шкуру намного легче.

— Понимаю, о чем ты говоришь, вождь, — кивнула я. — Обещаю, что в этом вике вы сможете полностью загрузить железом один из моих драккаров — и всё оно будет вашим. Помимо этого, вы получите равные доли добычи со всеми моими викингами, которые будут участвовать в нашем походе — разумеется, при условии, что ваши воины станут сражаться храбро и достойно.

— В этом можешь не сомневаться, королева скалистого берега, — с достоинством произнес вождь. — Как и вы, наш народ верит в то, что смелый воин попадает в Вальгаллу после смерти в бою, а трус вечно дрожит от холода в ледяных пустынях Хельхейма. Потому наши воины будут драться как разъяренные медведи, дабы наши дети и внуки могли больше не думать о том, что наконечники их копий могут внезапно сломаться в битве или на охоте.

Прокормить такую толпу народа — дело непростое.

Это понимали и вожди саамов.

Потому на нашем совещании было решено как можно быстрее заготовить запасы пищи и пресной воды для вика, после чего немедленно отправиться в путь.

Заняться этим мы договорились на следующий день прямо с утра, после чего я распорядилась разместить нашу нежданную подмогу в Скагерраке со всеми возможными удобствами. Конечно, жителям города пришлось потесниться, но я пообещала, что это ненадолго — по моим прикидкам, уже в начале следующей недели можно было бы отправиться в поход.

...Ночь почти наступила, когда я уставшая, но очень довольная вернулась к себе домой.

— Я приготовила отличный ужин, госпожа, — улыбнулась Далия, встретив меня на пороге.

— Не называй меня так, дорогая, — попросила я, улыбнувшись в ответ. — Я хотела бы, чтоб мы остались с тобой просто добрыми подругами.

— Одно другому не мешает, — отозвалась моя подруга-служанка. — Нужно всегда называть вещи своими именами — и людей тоже. Ты госпожа нескольких городов, а теперь еще и целой флотилии драккаров, потому мне неудобно называть тебя просто Лагертой, словно я нахожусь в том же статусе, что и ты. Да и некоторые люди могут не понять, услышав от меня такое.

— Говори так, как тебе будет удобно, — мягко произнесла я. — Но могу сказать, что у меня никогда не было лучшей подруги, чем ты.

Далия аж расцвела от этих слов.

Ну и прекрасно.

Хорошо, когда верные и преданные тебе люди слышат от тебя правильные слова, которые им нравятся.

— А как насчет ужина-то? — спохватилась Далия.

— Я ж только с пира. Вроде ела там что-то, за разговорами не помню, что именно — то есть, не голодна. А вот устала как собака, и спать хочу больше, чем быть королевой всего Мидгарда.

— Не исключаю, что настанет тот день, когда это случится, — отозвалась моя подруга-служанка. — Спальня тоже готова. Я расчесала все шкуры, и взбила под...подушку. Так же она называется?

— Совершенно верно, — улыбнулась я.

...Но заснуть у меня не получилась.

Едва я прилегла на кровать, как дверь открылась и в спальню вошел Рагнар.

— Я снова недооценил тебя, жена моя, — произнес он. — Ты не просто привела драккары в Каттегат — сегодня твоими усилиями к нам пришло целое войско, с которым можно отправляться в поход. Если можешь, прости меня за вчерашние слова.

— Прощаю, — произнесла я голосом, которым женщины обычно говорят «нет». Ну ничего не смогла с собой поделать — одного «прости» мне было мало за вчерашнюю ночь, когда я сидела за столом, словно каменная статуя, и готовила себя к тому, что у меня больше нет мужа...

— Понятно, — произнес Рагнар. — Что ж, мне остается только сказать, что я люблю тебя. Такой, как ты есть. Несмотря ни на что. А теперь...

— А теперь иди уже сюда! — не выдержала я. — Ненавижу в тебе эту скандинавскую поэтическую патетику... Но и люблю ее тоже. Вместе с тобой.

— Па... те... что? — обескураженно произнес Рагнар, безуспешно пытаясь произнести незнакомое слово.

— Неважно! — отмахнулась я. — И ты меня тоже прости что не сказала о том золоте, на которое купила корабли у свеев. Тут ты прав: без доверия нормального брака не будет. Впредь обещаю обсуждать с тобой все свои планы. И как с мужем, и как с соправителем наших городов.

...Через несколько минут мы уже лежали рядом, целуя друг друга так же страстно, как в нашу первую ночь близости.

— Как же я соскучился по тебе, дорогая моя! — шептал Рагнар, зарываясь лицом в мои волосы.

— И я безумно скучала по тебе, любимый! — эхом его слов отзывалась я, выгибаясь под его натиском на нашем ложе любви, столь заботливо подготовленном Далией, которая словно знала, чем закончится сегодня этот долгий и насыщенный событиями день...

...А наутро всё в Каттегате пришло в движение!

Никто не сидел без дела.

Викинги погрузились на новые драккары и отчалили от берега — нужно было обкатать новые суда, а также наловить побольше рыбы для дальнего похода. Отрадно было видеть суровых северных воинов за мирным трудом, а наши корабли без драконьих голов на носах, которые устанавливались только во время военных походов, или при возможности нарваться на вражеское судно, рыщущее в поисках добычи. Эх, всегда бы так... Но, к сожалению, в текущих реалиях это были лишь несбыточные мечты...

Примерно половина саамов отправилась в лес на большую охоту, по поводу чего Ульв, усмехнувшись, сказал, что в ближайший год там можно даже не пытаться добыть хотя бы белку, так как глазастые и меткие охотники выметут из ближайшей чащобы всю промысловую живность. Разумеется, это была шутка — дичи в наших лесах, еще не тронутых цивилизацией, хватило бы не на одну сотню виков.

Оставшиеся саамы готовили пищу впрок: разделывали рыбу, коптили мясо, шили из шкур большие и надежные бурдюки для хранения воды и смолили бочки, предназначенные для той же цели, ибо в море пресной воды взять негде, вследствие чего она важнее пищи, которую в виде свежей рыбы можно наловить по пути...

Две кузницы Каттегата тоже не простаивали — оттуда постоянно слышался стук молотов: то Магни со своим другом Асбрандом правили мечи и копья, а также ковали внутренние части огнеметных устройств, предназначенных для установки на носы драккаров.

...В суете и заботах неделя пролетела быстро. И, наконец, настал день, когда Ульв подошел ко мне и сказал:

— Всё готово, дроттнинг. Можно выдвигаться в поход.

— Да будет так, — кивнула я. — Завтра с утра мы отправляемся в вик.

Ночь перед следующим днем прошла беспокойно.

Мне приснились три женщины разного возраста, сидящие возле Мирового древа.

Откуда-то я помнила их имена, и знала, чем они занимаются... Наверно у каждого существа в Девяти Мирах где-то в уголке сознания имеется информация о тех, кто создает его судьбу, вплетая ее нить в огромный, похожий на мелкоячеистую сеть гобелен Мироздания, растянутый на узловатых корнях Иггдрасиля, используемых вместо ткацкого станка.

Старшая из норн, Урд, выглядела как глубокая старуха. Впрочем, возраст не мешал ей очень быстро прясть — казалось, что ее руки с огромной скоростью работают отдельно от тела, выпуская из пальцев множество нитей одновременно. Правда, выглядели те нити неважно, будучи тусклыми и невзрачными, как большинство воспоминаний о прошлом...

Средняя, по имени Верданди, похожая на крепкую телосложением скандинавку средних лет, с такой же скоростью вплетала эти нити в полотно, где они сразу же приобретали цвет, окрашиваемые надеждой настоящего на лучшее будущее.

Скульд, младшая из норн, напротив, никуда не торопилась. С улыбкой на симпатичном личике она порой выдергивала из гобелена ту или иную нить, переливающуюся радужными цветами надежды, и ловко обреза̀ла их ножницами, скрепленными штифтом из старой, пожелтевшей от времени кости.

Рядом со Скульд лежала раскрытая Книга Будущего, с которой норна время от времени сверялась, чтобы ненароком не ошибиться с прерыванием чьей-то жизни...

Заметив меня, все три женщины одновременно поморщились, словно увидели птицу, собирающуюся нагадить на их прекрасный гобелен, переливающийся всеми цветами радуги.

— Заявилась, дочка О̀дина, — проскрипела Урд. — Надеется, что назначенное ее папашей Великое Испытание сможет повлиять на нашу работу.

— Бесполезно, — покачала головой Верданди. — Даже боги подвластны Сетям Судьбы. Они, конечно, порой приходят сюда чтобы попытаться узнать свое будущее. Но в этом нет смысла, ибо даже они не в силах изменить то, что уже вплетено в гобелен.

— Именно так, — отозвалась Скульд, выдернув из огромного полотна длинную переливающуюся нить и ловко обрезав ее ножницами под корень. — Мы же не сами придумываем узор Сетей Судьбы, а создаем его из материала, который нам даётся. А именно — из характеров, решений и поступков всех богов и людей в Девяти Мирах. У каждого из них есть свобода воли в настоящем. Правда, в его выбор вплетается неизменное прошлое, что в совокупности и формирует будущее. Потому записи в Книге Судеб постоянно меняются... Ой! Ну вот, я заговорилась, и обрѐзала нить через мгновение после того, как запись в Книге изменилась. Человек совершил поступок, отсрочивший его смерть, и теперь получается, что я досрочно перерезала ему нить жизни.

— Ничего страшного, — пожала плечами Урд. — Сейчас эта запись просто исчезнет, да и всё тут. Твой промах уже в прошлом, и он никак не повлиял на качество Сетей Судьбы, в котором таких нитей многие миллионы.

— Мне кажется, вы слишком легко относитесь к жизням, которые прерываете, — произнесла я.

Норны расхохотались.

— Ну вот, дочка О̀дина решила поучить нас как нам делать свою работу, — отсмеявшись, произнесла Верданди. — Скульд, сделай милость, загляни в Книгу Судеб. Может, уже можно обрѐзать нить жизни этой надоедливой валькирии, забравшейся в тело обычной земной девушки?

Младшая норна послушно бросила взгляд на толстенный фолиант, страницы которого сами собой перелистнулись до нужного текста... После чего лицо Скульд приняло озабоченное выражение.

— Никогда такого не видела... — произнесла я. — Руны корёжит, словно в пламени, и я не могу ничего прочитать. Такое впечатление, что Книга, в которой предопределен даже Рагнарок, сама не знает судьбу этой валькирии... О, нет! То же самое происходит и с записью о конце света!

— Надо же, — удивленно проговорила Урд. — Я ни разу не слышала о подобном, хотя помню прошлое всей этой вселенной! Похоже, судьбы Девяти Миров сейчас зависят от того, что совершит дочка Одина!

— Причем в самое ближайшее время, — заметила Верданди. — Ведь ничего подобного раньше никогда не было.

Внезапно довольно яркая картина происходящего начала быстро терять цвета, становиться расплывчатой и нечеткой. Встревоженные голоса норн стали тише, и исчезли вовсе, а вместо них в мое сознание ворвался стук в дверь и голос Далии:

— Госпожа, вы просили разбудить вас и Рагнара с первыми лучами солнца! Ведь сегодня вы отправляетесь в великий вик, о котором скальды непременно сочинят самые прекрасные саги на свете!

Когда всё готово, сборы не занимают много времени. К тому же викинги были привычны как к скоростному десантированию с драккаров, так и к быстрой загрузке на свои корабли. Каждый знал свое, заранее обговоренное место, как и обязанности, распределенные с учетом личных способностей.

Уже в полдень четырнадцать наших драккаров отчалили от пристани Каттегата. Провожать нас вышли все жители города без исключения. В основном это были старики, женщины и дети. Я знала, что в случае нападения все они как один встанут на защиту города, потому оставила для охраны Каттегата всего лишь два десятка преданных воинов, но всех своих хирдманнов взяла с собой. В таком походе личная гвардия, готовая умереть за тебя, просто необходима даже если ты берсерк в женском обличии...

В те времена викинги предпочитали путешествовать вдоль берега, дабы в случае шторма или недостатка провизии было куда причалить. Но в нашем случае такой тип плавания исключался.

Первой задачей было обогнуть земли данов, желательно так, чтобы сильные враги не заметили наши драккары. Для этого пришлось дать изрядный крюк. Выйдя из Каттегата, три дня мы плыли вдоль наших берегов, и лишь после этого вышли в открытое море.

— Непривычно, когда вокруг одни лишь волны, — поежился чернобородый Густав, когда земля пропала из виду. — Да и небо затянуло тучами. По солнцу-то еще можно определить направление, а куда плыть безлунной ночью?

В ответ я достала из-за пазухи маленького металлического нарвала с привязанной к нему ниткой, которую намотала на палец. И когда фигурка перестала качаться в воздухе, уверенно ткнула пальцем в ту сторону, куда показывал хвостик морского единорога.

— Туда, — ответила я. — Никуда не сворачивая.

— Это колдовство какое-то? — округлил глаза свей, удивленно глядя на фигурку, которая упрямо указывала бивнем лишь в одну сторону.

— Считай, что так, — усмехнулась я. — Я же нойда, мне положено заниматься колдовством, полезным людям.

С некоторых пор я свыклась с мыслью, что этот мир соседствует с другими, из которых даже можно вытаскивать некоторые вещи. Так было проще, иначе мой рациональный мозг девушки двадцать первого века начинал искать объяснения происходящему, и чаще всего оправдывал его тем, что я просто сошла с ума. Потому мне больше нравилась вера в существование и взаимодействие Девяти Миров, которой придерживались все окружающие меня люди. В конечном итоге, все мы верим в ту реальность, которая нас больше устраивает. И я — не исключение...

Минула еще неделя, когда впереди показалась земля.

— Совсем недавно ее населяли свободные фризы, — проговорил Тормод, ткнув пальцем в сторону приближающегося берега. — Вон, видишь там развалины крепости? Теперь эта земля полностью покорена франками, которые не считают фризов за людей.

— Печально, — произнесла я, выглядывая из-за его плеча. — Но увы, мы ничем не можем помочь этим людям. Сейчас нам нужно просто решить, какая из целей для нас важнее: Лунденвик, столица земли англов, или же Париж, столица Франкии.

— Лондиниум ближе, — заметил Кемп, назвав Лондон так, как было принято у него на родине. Похоже, лучнику не терпелось поквитаться с теми, благодаря кому он был вынужден бежать из своей страны. — К тому же до него путь по реке, впадающей в море, втрое короче, чем до Парижа.

— Но судя по сведениям, полученным от плененных нами наемников, у короля Карла армия сильнее, чем у Этельстана, — заметил Рагнар. — И в любой из битв у нас, конечно же, будут потери. Потому даже если мы возьмем Лунденвик, у нас может не хватить сил на армию франков. А для того, чтобы прекратить поставки данам от двух королей, нам нужно уничтожить флот обоих.

— Согласна, — кивнула я. — Если мы разобьем Карла, то, оценив наши потери, возможно, двинемся и на войско Этельстана. Но с ослабленной армией выходить против франков будет чистым самоубийством.

— Поддерживаю, — кивнул Тормод, слово которого имело вес на совете вождей. — Это наиболее разумное из решений.

...В результате конец марта мы встретили войдя в устье Сены. Идти пришлось против течения на веслах, но, к счастью, ветер оказался попутным, и наши корабли, выстроившись гуськом, довольно быстро продвигались вперед.

— Снять драконьи головы с носов драккаров, — скомандовала я. — А еще поднимите на мачты вымпелы данов. Пусть король Карл думает, что к нему в гости пожаловали союзники.

— Хорошая идея, — улыбнувшись, кивнул Скегги. — Думаю, после этого вика у франков отпадет охота снабжать деньгами и оружием тех, кто разграбил их земли.

— Что за река? — вздохнул Рагнар. — Извивается, как червяк. Или как речи короля Карла Лысого, который науськивает данов на наши поселения. И такая же грязная.

Воды Сены и правда чистотой не отличались. Если я верно помнила карту Франции, то сейчас в эту реку при отсутствии канализации сливали отходы своей жизнедеятельности сразу два города — Руан и Париж. Причем Руан был первым на нашем пути по Сене.

— Нам нужно пополнить запасы пресной воды, — подойдя ко мне, сказал Ульв. — Да и пищи тоже не помешало бы. У нас осталась всего две бочки квашеной рыбы, а на таких запасах мы долго не протянем.

— Хорошо, — кивнула я. — Остановимся в Руане. Никого не трогаем, покупаем то, что нам нужно, и спокойно двигаемся дальше.

— Покупаем? — хмыкнул Скегги. — Первый раз слышу, чтобы викинги, совершая набег, что-то приобретали у франков за деньги. Отобрать всё, сжечь город, и двигаться дальше — вот это по-нашему.

— Ага, — усмехнулась я. — Только мы плывем на веслах против течения, а попутный ветер сменился на боковой. Как ты думаешь, если мы начнем грабить Руан, как быстро Карл Лысый узнает об этом от городских гонцов, соберет армию и подготовится к нашему нападению? Сейчас ему наверняка доложили, что драккары союзников плывут к Парижу. Ну и прекрасно, пусть ждет друзей, а не врагов, которые по пути жгут его города.

— Что верно — то верно, — почесал бровь Скегги. — Об этом я как-то не подумал...

...По словам Тормода, много повидавшего, либо слышавшего на своем веку, в это время Руан был довольно крупным торговым городом, где северяне предлагали меха, янтарь и рыбу в обмен на товары с юга — сладкое вино, украшенную глазурью керамику, и ярко раскрашенные ткани. В подтверждение слов Наставника, возле городской пристани я увидела несколько кораблей, совершенно не похожих на драккары.

— Фризские купцы, — прищурившись, сказал Ульв.

— И два корабля англов, — добавил Кемп.

— Которые спешно садятся на весла и ставят боковые паруса в надежде смыться до того, как мы подойдем ближе, — хохотнул юный Альрик.

— Пусть бегут, — сказала я. — Меня больше интересуют береговые укрепления. Как-то не похоже, что воины на них готовятся встречать дорогих гостей.

И правда, суета на стенах руанского порта, больше похожего на прибрежную крепость, походила на подготовку к отражению осады...

— Объяснить это можно лишь одним, — произнес Ульв, в одном из виков потерявший глаз и потому хорошо разбиравшийся в нюансах грабительских походов. — Когда даны в прошлый раз проходили мимо, они неслабо вытрясли кошельки руанцев, а король закрыл глаза на шалости союзников.

— Похоже, не видать нам ни воды, ни пищи, — заметил Рагнар, наблюдая, как торговые корабли спешно выгребают вверх по течению, а за ними из воды поднимается цепь, протянутая через Сену от одного берега до другого и мешающая проходу кораблей. И такая же цепь, кстати, вынырнула из воды и позади нашей флотилии.

— Ого! — воскликнул Скегги, взвешивая в руках свой топор. — Да я смотрю франки решили, что мы попались в их ловушку, и теперь собрались поквитаться с данами за их прошлый вик. Ну, то есть, с нами.

— Это они, конечно, зря, — усмехнулся Кемп, защелкивая на тетиве своего лука ушко стрелы. — Королева, надеюсь, ты не против того, что теперь мы бесплатно возьмем всё, что нам нужно?

Я понимала, что франкам есть за что мстить данам. Но в то же время, конечно, сдаваться я тоже не собиралась. Если жители Руана выбрали битву — это их воля, и с этим я ничего поделать не могла.

— Не против, — произнесла я. И скомандовала: — Мечникам выстроить вдоль бортов драккаров стену щитов и прикрывать гребцов. Лучникам саамов скрыться за щитоносцами и стрелять только по моей команде!

...Откровенно говоря, укрепления франков выглядели не очень. Портовую крепость, оставшуюся с времен римского владычества, никто особенно не ремонтировал. Деревянные стены, стоящие на каменном основании, местами прогнили, а кое-где и вовсе развалились, после чего были довольно криво восстановлены при помощи глины и палок. Но, видимо, жители Руана надеялись на свою численность, а также на четыре почерневшие от времени камнеметные машины, похоже, тоже оставшиеся от римлян. Возможно, после того, как даны потрепали руанцев, те приволокли откуда-то эти выглядевшие достаточно грозно орудия войны, установили их на берегу, и теперь твердо решили при помощи своего супер-оружия разнести наши корабли в щепки.

— Кемп, сможешь со своими ребятами послать франкам наши домашние заготовки? — поинтересовалась я, надевая на себя кожаные доспехи, лучше подходящие для энергичной рукопашной битвы, чем нордские кольчуги-хауберги или тяжелые европейские латы. — Иначе они и правда могут доставить неприятности драккарам, как только мы подойдем ближе?

— Попробую, дроттнинг, — усмехнулся Кемп. — Сейчас как раз тот случай, когда не попутный боковой ветер, дующий в сторону крепости, может сослужить нам неплохую службу.

Как учительница истории, сильно любившая свой предмет, я была в курсе, что римский камнемет-онагр применялся для разрушения крепостей прямой наводкой на расстоянии около двухсот метров. Он мог бить и дальше, швыряя камни под углом в сорок пять градусов, но при этом точность попаданий оставляла желать лучшего. При этом искусный стрелок, работая по цели навесом из шестифутового лука, мог поражать ее довольно эффективно с расстояния примерно двести пятьдесят метров, что английские лучники с успехом докажут через пять столетий в битве при Креси. К тому же Кемп и его ребята могли — я проверяла! — прицельно выпускать до двенадцати стрел в минуту, а на перезарядку онагра уходило не менее двух-трех минут.

Потому сейчас я приказала всем остальным драккарам отплыть подальше от вражеского берега — просто прокричала команду, которую также криком передали дальше — а наш драккар, развернувшись носом к пристани, буквально полетел к ней по прямой, ибо викинги, сидящие на веслах, гребли изо всех сил, а ветер, ставший попутным, усиленно дул в парус...

Это был воистину смертельный номер — соревнование в силе, ловкости и смекалке! Руанцы явно собирались не спеша навесом расстреливать из камнеметов наши корабли, попавшие в ловушку — и тут прямо на них стрелою несется драккар, сам длинный и узкий, словно стрела...

Наши враги засуетились возле своих онагров, меняя прицел на «прямую наводку», но мы уже были слишком близко...

— Огонь! — заорала я так, что аж у самой уши заложило от собственного вопля...

И в данном случае эта команда, обладавшая определенной двусмысленностью, была оправдана как никогда!

В центре нашего судна стояла заранее разожженная железная жаровня. В нее лучники Кемпа сунули наложенные на луки зажигательные стрелы, у которых имелись специальные наконечники с широкими проушинами, куда была насована пакля, вымоченная в смеси нефти с китовым жиром. И как только позволило расстояние, во вражеские камнеметы полетели горящие «подарки» от лучников Кемпа!

Я понимала, что от нескольких стрел онагры вряд ли загорятся. Нужен был именно огненный дождь — который мы и обеспечили, так как возле каждого нашего дальнобойного английского лучника стояли двое викингов, заранее поджигавших стрелы в жаровне — на что тоже требовалось время — и подающих их стрелкам.

Я видела, как стрелы вонзаются в камнеметы — и, к сожалению, не причиняют им особого вреда, так как трудно поджечь толстенный деревянный брус даже нашей замечательной горючей смесью.

Но и задача у лучников Кемпа была иной...

Камнеметы работали за счет торсиона — действия упругих канатов, скрученных из конского волоса или воловьих жил. И вот для них наша огненная атака была губительной...

Руанцы пытались сбить огонь со своих онагров — и у них это даже получалось. Но когда горящая стрела вонзалась в канаты, тут уже избавиться от нее было сложнее... Горючая смесь, проникая между волокон, продолжала гореть, и потушить ее было практически нереально...

Я даже на таком расстоянии услышала, как один за другим лопнули два туго натянутых каната, и увидела, как на паре онагров свободно провисли их метательные рычаги.

Но две других машины сработали...

Рой камней пронесся над нашим драккаром, сбив мачту, треск которой я услышала за своей спиной. Один из грубо отесанных метательных снарядов попал стоящему рядом со мной воину в щит, разнеся его в щепки, и оторвав напрочь руку викинга. Увы, без потерь не обходится ни одна битва, и сейчас нам было необходимо, чтобы на этом они и завершились — с нашей стороны, разумеется.

— Кемп, не дай руанцам перезарядиться! — заорала я.

— Быстрее, ребята, быстрее! Работайте так, словно за вами гонятся волки О̀дина! — обращаясь к гребцам, ревел рядом со мной Рагнар, на губах которого выступила пена, а глаза стали желтыми, как у голодного волка. Мой муж уже обнажил свой меч, и был готов первым ринуться в битву, как только нос нашего драккара коснется пристани. И, видит О̀дин, я не завидовала тем франкам, кто рискнул бы встать на пути моего любимого берсерка...

Наш драккар с треском врѐзался в доски причала, и я увидела, как от страшного удара лопнули несколько досок правого борта... Но викинги уже перепрыгивали с палубы на пристань и сразу же бежали вперед, к камнеметам, которые франки теперь уже точно не успевали перезарядить...

Наш корабль, получивший нешуточное повреждение, начал медленно погружаться в воду, но свою задачу он выполнил. Чуть меньше сотни викингов успели десантироваться с его палубы на берег — и началась жесточайшая резня, которую я не смогла бы остановить при всем своем желании.

Но сейчас у меня была иная забота, нежели переживать за участь франков, которые сделали неверный выбор по отношению к нашей флотилии.

Ибо рядом с Рагнаром бежал Фридлейв!

Мой сын, которого я никак не смогла бы удержать от этой битвы, ибо дала слово и ему, и себе более не вмешиваться в его судьбу. Ведь если человек родился воином, то глупо пытаться удержать его от собственного Предназначения. Единственное, что я могла — это постараться, чтобы Фридлейва не убили в первом же настоящем бою...

Рагнар буквально разрѐзал построение франков, неуклюже попытавшихся организовать оборону — мой муж, с фантастической скоростью рубился мечом, раздавая удары направо и налево, и Фридлейв немного отстал от него, тоже работая своим оружием, но, понятное дело, с меньшей сноровкой.

Я видела, как мой сын проткнул клинком шею бородатого франка — а вот быстро выдернуть меч обратно не успел...

И как плечистый руанец в римском шлеме, почти полностью защищавшем голову, замахнулся своим топором, явно метя им в лицо моего сына...

Я уже точно не успевала подбежать к месту трагедии, которая должна была вот-вот случиться — тем более, что мне под ноги рухнул один из наших викингов, пронзенный метательным копьем — а для того, чтобы перепрыгнуть умирающего, требовалось лишнее мгновение.

Которого у меня не было.

Потому мне оставалось лишь одно...

Я видела, как этот прием однажды применил мой будущий муж в тот день, когда мы с ним познакомились. И, признаться, я отрабатывала этот трюк... с переменным успехом, ибо меч всё-таки предназначен для другого.

Но сейчас мне ничего более не оставалось, как схватить свой Небесный меч на манер копья и швырнуть его в франка, который уже опускал свой топор на моего сына...

От лица Фридлейва до остро отточенного вражеского лезвия оставалось расстояние не более ширины двух ладоней, когда Небесный меч вонзился в висок франка с такой силой, что проломил череп насквозь и вышел с другой стороны, сбив удар, который непременно убил бы моего сына...

Франк рухнул на бок словно сраженный камнеметом — а я ринулась к Фридлейву с вполне понятным материнским желанием обнять его, прижать к себе, и, возможно даже разрыдаться от счастья...

Но мой взгляд наткнулся на холодные глаза сына, в которых не было благодарности за спасение. Выдернув свой меч из шеи сраженного им врага, он процедил сквозь зубы:

— Не надо меня опекать, мама. Я бы справился сам.

И вновь ринулся в битву.

...Признаться, его слова долбанули мне в голову так, словно это я поймала своим черепом удар франкского топора.

Но при этом одновременно мне стало очень легко...

Одно дело, сидя за столом при свете ночника рассказывать себе о том, как ты круто будешь воспитывать сына-воина своим безразличием — и совершенно другое в пылу битвы осознать, что Фридлейв с высокой доли вероятности просто возненавидит меня если я еще раз попробую позаботиться о нем. Парень слишком быстро вошел в тот возраст, когда родительская опека воспринимается как досадное неудобство... Подозреваю, если б мой сын сегодня получил удар топором в лицо и выжил, то он гордился бы страшным шрамом, полученным в битве. Или умер героем, попав в Вальгаллу. Я же сейчас лишила его этих двух прекрасных возможностей доказать себе собственную крутизну, подарив жизнь без такого значимого для него довеска как подвиг...

— Дура, — пробормотала я, выдергивая Небесный меч из головы мертвого франка. — Столько живешь с викингами, и ни черта не можешь понять даже собственного сына, который в первую очередь воин. И во вторую. И в десятую. И только сильно пото̀м твой ребенок... который был им всего лишь несколько недель после рождения, после чего сразу стал мужчиной с невыносимым характером...

Философствовала я, отбиваясь сразу от двух франков, насевших на меня справа и слева... А пото̀м один из них рухнул, с удивлением глядя на свою отрубленную ногу — а я увидела стоящего за его спиной моего сына, который вторым ударом снес врагу голову. После чего глянул на меня, и сказал:

— Думать будешь после, мама. Сейчас надо драться. Бей назад.

На автомате я подчинилась, не оборачиваясь рубанув по шлему франка, который решил подкрасться ко мне сзади...

И при этом мысленно взвыла от желания отвесить своей героической корзиночке увесистую затрещину. Но в то же время одернув себя, что это непедагогично, с остервенением бросилась в бой уже без мыслей о тяжкой доли матери слишком быстро повзрослевшего викинга-берсерка...

...Солнце еще не перевалило за полуденную точку, как с франками было покончено. Те, кто не валялся сейчас в лужах крови, стояли на коленях, моля о пощаде.

— Думаю, им следует отрубить головы и подвесить их за волосы к пастям наших носовых драконов, которых уже пора бы установить на драккары, — предложил Ульв. — Так парижане, возможно, станут более сговорчивыми.

— Или же будут драться до конца, понимая, что их ждет такая же участь, — заметила я. — Боюсь, что вестники уже доскакали до Парижа, и сейчас жители города готовятся биться с нами до последней капли крови, уверенные, что пощады им не будет. Соответственно, нам будет разумно отпустить захваченных руанцев, сообщив им, что мы не убиваем тех, кто добровольно складывает оружие и сдается в плен. Эту весть, конечно же, руанцы немедленно отправят в Париж с гонцами, которые прискачут туда на лошадях раньше нас — и жители города поймут, что выгоднее будет сдаться нам, нежели драться до последнего парижанина.

— Никогда не уставал восхищаться твоим умом, жена моя, — покачал головой Рагнар.

— А я твоей отвагой, любимый, — произнесла я, мысленно добавив, что если бы он не настолько сильно увлекся битвой и присмотрел за нашим сыном, то у меня б сегодня было чуть менее тяжело на душе. Но я уже, наконец, поняла, что у викингов «любимая жена» и «любимая мать» это совсем не те же самые понятия, какими они будут через двенадцать веков в моем мире.

И поэтому просто промолчала.

Увы, остановить разграбление Руана я не могла. Это было всё равно, что стать на пути разгоряченного табуна коней, несущегося по степи. Да у меня никто и не спрашивал дозволения — перебив небольшую армию франков, викинги принялись потрошить город автоматически, по привычке, так же, как свежевали добычу на охоте после того, как ее убили...

— Вижу, что тебе тяжело смотреть на это, дроттнинг, — проговорил Тормод. — Но таков обычай предков, и ничего с этим не поделать. Воинам необходимо выпустить пар после победы.

— Понимаю, — вздохнула я. — Ладно. Надеюсь, до вечера они успеют получить от побежденного города всё, что хотят. А потом нам нужно будет хорошенько выспаться, чтобы с первыми лучами солнца двинуться дальше.

— Нам точно надо еще куда-то идти? — спросил Ульв, сбрасывая ворох красиво расшитой узорами одежды в общую кучу трофеев, которая росла с каждой минутой. — Думаю, тут хватит для того, чтобы загрузить наши драккары добычей по самые верхние края бортов.

— А мы точно за цветными тряпками плыли через всё море? — поинтересовалась я. — Или же нам нужно уничтожить флот франков и англов для того, чтобы они перестали снабжать данов деньгами и оружием?

— Так-то оно так, — почесал в затылке Ульв. — Но трофеи — это всегда трофеи...

— Ага, — согласилась я. — Продолжайте их собирать. Вам же, как говорит Тормод, необходимо выпустить пар.

...К вечеру на берегу образовалась огромная куча одежды, обуви, украшений, резной мебели, свернутых в большие рулоны выделанных кож и бочек с оливковым маслом... Видно было, что мои бойцы изрядно устали — подрались от души, а потом еще несколько часов рыскали по городу словно волки в поисках добычи. Да, жителей Руана мне было жаль. Но если б они повели себя по-другому, я бы очень постаралась, чтобы дело ограничилось лишь покупкой еды и воды для моей армии. А так — что получилось, то получилось.

— Пищу и бурдюки с водой грузим на драккары прямо сейчас, — скомандовала я — и мой приказ был выполнен довольно быстро. Не прошло и часа, как наши корабли оказались полностью укомплектованы и тем, и другим.

— Теперь трофеи грузим? — поинтересовался юный Альрик, поднимая факел повыше чтобы рассмотреть меня — поскольку на Руан уже опустилась ночь, все мои воины зажгли себе подсветку в виде палок с намотанной на ней просмоленной паклей.

— Погоди, — отозвалась я. — Я еще не добавила свою долю в общую кучу.

С этими словами я подняла с земли и швырнула на дорогие трофеи принесенный Тормодом с драккара бурдюк, из откупоренного горлышка которого полилась черная жидкость, обильно увлажняя добычу викингов...

— Дай-ка мне свой факел, хирдманн, — жестко сказала я — и Альрик, уже понявший к чему идет дело, не посмел ослушаться.

Я же швырнула факел на собранное добро, обильно политое смесью нефти с китовым жиром — и ревущее пламя взметнулось кверху, пожирая добычу моих воинов... которые замерли в недоумении, переводя взгляд с меня на разгорающийся огромный костер — и обратно...

— Слушайте все! — прокричала я. — Не за тряпками и барахлом мы пришли сюда! Наша цель — свобода от постоянной угрозы нападения данов, которые спят и видят, как захватить нашу землю! Корабли, нагруженные трофеями, плывут не так быстро, как стремительные драккары с командами отважных воинов, готовых перегрызть глотку любому за свою независимость! Те, кто не согласны со мной, могут убить меня прямо сейчас и бросить в этот костер — и я не буду сопротивляться, ибо не хочу быть королевой для тех, кому цветастое тряпье дороже свободы своего народа!

На несколько мгновений над Руаном повисла мертвая тишина — которая внезапно взорвалась многоголосым ревом, вырвавшимся из сотен глоток:

— Слава Лагерте! Слава нашей мудрой королеве!

Когда же все проорались и начали расходиться, ища место для ночлега, я услышала, как рядом со мной с облегчением вздохнул Тормод.

— Рискованное это было дело, ученица моя, — проговорил он, набрасывая мне на плечи мой алый плащ — видимо, заметил, что меня слегка трясет от нервного напряжения. — Для викинга его боевой трофей — святое. И если наши воины так отреагировали на твой поступок, думаю, теперь они пойдут за тобой и в огонь, и в воду, и в Хельхейм если ты вдруг позовешь их туда.

— Я и не сомневалась, — соврала я, ибо была совсем не уверена, что меня тут же не разорвут на части прямо возле зажженного мною костра. — Но по-другому было никак. И дело даже не в том, что груженые драккары плывут медленнее. Просто воины, захватившие богатую добычу, думают уже не о битвах, а лишь о скорейшем возвращении домой...

«Ну и к тому же в этом случае мой вик становился обычным грабительским походом, участие в котором меня совершенно не интересует», — мысленно добавила я, но не проговорила это вслух. Всё-таки Тормод был викингом, и такие мои рассуждения мог просто не понять... А тут — одобрил и поддержал:

— Ты всё сделала верно, ученица моя. Надеюсь, что нам и дальше будет сопутствовать удача в этом походе.

...К счастью, утром ветер переменил направление, и наша флотилия, подняв паруса, возобновила движение по извилистой Сене, оставив позади себя дымящиеся руины прибрежной крепости. Да, практически уничтоженный Руан было жаль, но так, по крайней мере, имелась гарантия, что на обратном пути нас не встретит засада франков, горя жаждой мести поквитаться за свое поражение...

При попутном ветре путь до Парижа занял ровно сутки, и на рассвете следующего дня мы увидели большой остров, который Сена огибала с двух сторон.

— Его называют Сите, — проговорил Тормод. — Природная крепость, со всех сторон окруженная водой. Хорошее место для своего Парижа выбрали франки.

Надо сказать, что остров Сите был застроен довольно плотно — в те времена весь Париж на нем и размещался. А прямо по курсу перед нами возвышались довольно внушительные береговые укрепления, построенные из дерева и камня.

Но не это меня сейчас обеспокоило больше всего...

Признаться, моё сердце царапнула тревога, когда я увидела две внушительные армии франков, строящиеся по обеим берегам Сены.

— Увы, король Карл Лысый успел подготовиться к нашему приходу, — сквозь зубы процедил Рагнар.

— Что ж, теперь лишь остается выяснить, насколько хорошо он подготовился, — невесело усмехнулась я.

Решение нужно было принимать быстро...

И я его приняла.

Идти вперед на драккарах, пусть даже огнеметных, под ливнем стрел и камнеметов, бьющих со стен Парижа, было чистым самоубийством. Потому я скомандовала:

— Высадка на правый берег! Быстро! Всем!

Рагнар бросил на меня взгляд, в котором я прочитала легкую досаду насчет того, что это решение пришло в голову не ему. И вопрос «почему именно на правый»?

Но разъяснять что-либо времени не было — викинги, громогласно продублировав мой приказ другим кораблям, направили драккары к правому берегу. И высадились на него быстро, как только могли — а они это умели...

— Стена щитов! — скомандовала я. — Саамские лучники назад, носильщикам колчанов встать за ними!

Еще дома я объяснила вождям саамов, что для непрерывного обстрела противника нужно, чтобы один лучник стрелял, а двое позади него, тоже с луками, несли каждый по пять полных колчанов и быстро подавали стрелы. А в случае гибели основного стрелка, обстрел начинал вести один из носильщиков колчанов. Удивительно, что столь простая мысль прозвучала для саамов как откровение... Но, как бы там ни было, сейчас свой боевой порядок мы выстроили именно так.

И не прогадали.

Увидев нашу высадку, франкский король немедленно послал на нас свою тяжелую конницу — закованных в железо рыцарей с длинными копьями наперевес...

Но эта грозная с виду лавина не смогла даже приблизиться к стене щитов — саамы уничтожили всадников на подходе, утыкав их стрелами, проникающими сквозь многочисленные щели между доспехами. А когда конные рыцари у франков закончились, я скомандовала:

— Ша̀гом — вперед!

Такое тоже было в диковинку для викингов, привыкших бросаться в атаку не строем, а беспорядочной толпой. Но сейчас мои воины шли неторопливо, скрываясь за большими круглыми щитами, а из-за них навесом стреляли саамы, не давая франкам даже приблизиться к нашему строю...

Конечно, саамский охотничий лук это не боевой шестифутовый английский, который стрелял вдвое дальше. Но сейчас мне и не нужна была исключительная меткость элитных лучников Кемпа, которых у нас было не так уж и много... А вот массовая туча саамских стрел делали свое дело — тем более, что на своем пути охотники через некоторое время начали подбирать те стрелы, что, пролетев мимо цели, упали на землю — получалось практически безотходное истребление противника...

Карл Лысый попробовал бросить против нас свою тяжелобронированную пехоту, но из этого тоже ничего не вышло. На подходе саамы изрядно проредили ее, метко стреляя по глазам пехотинцев, а вблизи разгром довершили викинги, которые, не теряя строя, просто перемололи мечами и топорами тех, кто сумел добежать до нашей стены щитов...

Не прошло и часа, как правый берег был полностью зачищен от противника. Король Карл потерял одну из двух своих армий, а мы — лишь шесть бойцов убитыми и десяток ранеными.

— Колдовство какое-то! — выдохнул Ульв, глядя на поле, усеянное трупами врагов, и на полсотни пленных франков, стоящих на коленях, моля о пощаде. — Я всего лишь пару раз мечом ткнул из-за щита — и такая победа!

— Это еще не она, — покачала я головой. И скомандовала: — Готовим плоты. Большие. Чем больше, тем лучше.

И викинги под моим чутким руководством споро принялись за дело, благо лес был неподалеку.

— Я много раз говорил, что восхищен твоим умом, жена моя, — проговорил Рагнар, подойдя ко мне. — Идея использовать лучников позади щитоносцев была воистину потрясающей, хотя некоторые наши воины ворчат, что так и не смогли как следует поработать мечами в этой битве. Но объясни мне, почему мы атаковали правый берег, а не левый?

— Потому, что он выше левого, — улыбнулась я.

— Ничего не понял, — покачал головой Рагнар. — Ты как всегда говоришь загадками. Но ведь мы будем штурмовать Париж после того, как соберем все стрелы и отдохнем, правильно?

— Нет конечно, — улыбнулась я. — Совершенно ни к чему заставлять наших людей переправляться через Сену под градом стрел, а после лезть по стенам на мечи франков. Я хочу, чтобы мы больше не потеряли ни одного воина, а Карл Лысый признал свое поражение и поклялся, что более никогда не будет снабжать данов деньгами и оружием.

— Теряюсь в догадках как ты собираешься это сделать, — нахмурился мой муж. — А плоты тогда зачем?

— Скоро всё узнаешь, — улыбнулась я.

До изобретения павез, больших щитов, используемых при осадах как переносные стены, оставалось еще около пяти веков.

Но мне они нужны были сейчас.

А чтобы долго не объяснять викингам мою задумку, я дала более понятное им указание: стройте плоты. Когда же дело было закончено, я попросила приделать к краям «плотов» надежные ременные петли и приготовить для них подставки из обтесанных древесных стволов, а с внешней стороны прибить одеяла из оленьих и волчьих шкур, которыми викинги укрывались во время сна, предварительно хорошенько вымочив те мохнатые покрывала в речной воде.

Викинги поглядывали в мою сторону с недоумением, но ни один из них не ослушался. Слишком хорошо все помнили о том, что мои «изобретения» обычно дают весомый бонус к «удаче», которую северные воины очень уважали. Правда, при этом частенько забывали, что удача не приходит к тем, кто сидит на пятой точке и ничего не делает.

— Кстати, Кемп, а сколько у нас зажигательных стрел? — поинтересовалась я.

— Мы строгали их всю зиму, так что после Руана осталось еще около тысячи, — усмехнулся лучник.

— Этого должно хватить, — кивнула я... хотя сомнения у меня были. Для моей задумки такого количества стрел хватило бы минут на десять... Может чуть больше, но ненамного. А вот потом уже возникли бы проблемы если франки не поддадутся на мою уловку...

— А... на что их должно хватить?

Я покосилась на Кемпа с недоверием — не издевается ли? Неужто по моим приготовлениям непонятно для чего изготавливались шесть «плотов» столь необычного дизайна?

Не, не дошло.

Это примерно, как пещерному человеку расческу показать. Вроде б очевидно, что данное приспособление есть аналог собственной пятерни, которой сей солидный мужчина в раздумье чешет свою волосатую репу — только более продвинутый и удобный в использовании. Но это нам понятно, что к чему. А когда наш разумный предок такой предмет ни разу не видел, то никаких мыслей о его применении у него в голове и не появляется.

— Сейчас мы поставим эти щиты прямо на берегу, у самой кромки воды, — терпеливо пояснила я. — Ты со своими лучниками и помощниками спрячешься за ними, и вы начнете через реку стрелять навесом зажигательными стрелами по деревянным башням Парижа пока они не запылают. Должно получиться — этот берег выше противоположного, и возвышается над островом. Даже если у франков есть дальнобойные луки, за павезами они вас не достанут, а камнеметы на стену перетащить не успеют. Сжечь наши щиты своими горящими стрелами они тоже не смогут — нашей зажигательной смеси у них нет, а простая подожженная тряпка потухнет, воткнувшись в сырую шкуру. Ну а коль франки рискнут сделать вылазку и форсировать реку, их ближе к нашему берегу встретят из своих луков саамы. Так понятно?

— Аааа, — протянул Кемп. — Так это не плоты получается, а большие щиты... Как-то я сразу не понял. Ты ж сказала плоты делать...

Понятно.

Логика в словах лучника была. Сказала я делать плоты — значит будем на них плыть, а не ими защищаться. Но если б я велела «делать большие щиты», то викинги непременно стали бы изготавливать огромные подобия своих круглых щитов. При этом в тупости их обвинять было никак нельзя — просто я сэкономила время, по-простому объяснив то, что в случае сложного объяснения заняло бы гораздо больше времени.

...Солнце уже клонилось к закату, когда я скомандовала:

— Несем щиты с подставками к берегу, устанавливаем на самом его краю. После этого к павезам выдвигаются боевые группы — один лучник Кемпа, один воин с жаровней и запасом дров для нее, и один подаватель стрел с полными колчанами. Берем все длинные стрелы, что у нас есть. Начали!

С понятными командами вопросов не возникло. Их исполнили бегом — и вскоре в сторону сторожевых башен Парижа потянулись горящие пунктиры. Каждый из лучников Кемпа мог выпускать по десять-двенадцать обычных стрел в минуту. Горящих меньше, ибо тратилось время на поджиг. Но теперь с этим справлялись подаватели, так что скорость огненного обстрела не особенно отличалась от обычной.

Франки на стенах заметно засуетились. Еще бы: на каждую из трех городских башен, обращенных в нашу сторону, приходилось по два наших стрелка с дальнобойными луками, практически за несколько минут утыкавших те башни очень трудно гасимыми источниками огня. Защитники крепости пытались лишить пламя доступа воздуха, набрасывая на него свои плащи и звериные шкуры — но толку от этого было немного: смесь нефти с китовым жиром зачастую прожигала их насквозь, продолжая гореть дальше.

Прошло буквально несколько минут, как все три башни объяло пламя. И чем это закончится в случае продолжения обстрела было понятно. Любой город в то время почти полностью состоял из деревянных зданий. И, продолжи мы обстрел в таком темпе, за час от Парижа осталась бы лишь груда дымящихся углей... Единственное, что длинные стрелы для шестифутовых луков у нас подходили к концу, а других взять было неоткуда...

— Ну, давай же, давай! — кусая губы, приговаривала я, ища взглядом на городских стенах, пока еще не объятых пламенем то, что хотела увидеть... Еще минута, может, полторы — и парням Кемпа нечем будет стрелять. А потом франки отделят свои башни от стен песком и землей, и либо потушат их, либо они сами прогорят — неважно. Главное, что Париж останется защищенным городом, для штурма которого потребуется форсировать Сену под обстрелом франкских лучников, стреляющих с уцелевших стен города...

— Белый флаг! — заорал Ульв, увидев то же, что и я — большую тряпку на палке, взметнувшуюся над стеной Парижа.

— Прекратить огонь! — закричала я.

— Уже, — обернувшись, в ответ усмехнулся Кемп. — У меня все колчаны пусты — я только что отправил франкам последнюю стрелу.

— Главное, что мы сделали это, — проговорила я. И, обращаясь к вождю саамов, проговорила: — Положите под павезы по две дюжины ваших колчанов со стрелами и накройте их шкурами так, чтоб было видно лишь оперение.

— Но зачем? — округлил глаза саам. — Наши короткие стрелы не подходят для огромных луков англов!

— Просто сделайте так, как я говорю, — устало попросила я.

После всего пережитого мне смертельно хотелось лишь одного — рухнуть прямо на землю, свернуться калачиком, и уснуть. Но уже было понятно: этой ночью поспать мне точно не удастся.

Было интересно наблюдать, как в стене Парижа со скрипом отворились внутрь двустворчатые воро̀та, открывающие выход... прямо в воду, куда на катка̀х была спущена большая лодка. В нее загрузились шесть гребцов и человек в богатых рыцарских латах, скорее, предназначенных для демонстрации статуса их владельца, нежели для реальной защиты. Рядом с рыцарем встал знаменосец в тоже недешевых, но более скромных латах, который держал в руке флаг с алым полотнищем, на котором было вышито нечто вроде золотых языков пламени. Знаменосец тщетно пытался поймать порыв ветра, наклоняя древко и так, и эдак, но флаг упорно не хотел эффектно разворачиваться.

— Их хёвдинг что ли? — поинтересовался Ульв, смачно сплюнув в сторону приближающейся лодки.

— Думаю, это сам король Франкии, — проговорила я.

— Да ладно! — удивился Скегги. — Прям самый настоящий? И не боится вот так, считай, в одиночку отправляться к нам?

— Не думаю, что это поддельный король, — отозвалась я. — Слишком уж высоки ставки. Он только что потерял половину армии, и едва не лишился своей столицы. По сравнению с этим его жизнь не стоит ничего. Если он не договорится с нами, его просто разорвут те подданные, кто сумеет остаться в живых. И король это прекрасно понимает.

Тем временем лодка довольно быстро пересекла Сену — гребцы работали на совесть — и, когда она ткнулась носом в наш берег, двое из них вскочили со своих скамеек, спрыгнули в воду, присели, и скрестили руки так, чтобы рыцарь мог спуститься по ним с лодки как по лестнице.

— Тьфу, — скривился Рагнар. — Что это за король такой, который не может сам сойти с лодки?

Я дипломатично промолчала. Демонстрировать презрение к Карлу — если, конечно, это был он — сейчас никак не входило в мои планы.

Тем временем рыцарь сошел на берег, снял шлем, отдал его знаменосцу, и направился к нам. При этом я заметила, как его взгляд скользнул по внушительному складу набитых стрелами колчанов, лежащих за нашими павезами... Ага, не зря я организовала эту имитацию! Пусть думает, что дальнобойных огненных стрел у нас хватит на три Парижа, и еще на один Лунденвик останется.

Вперед выскочил знаменосец, и на ломаном датском проорал:

— Мой король Карл Второй, повелитель Западно-Франкский королевств, есть приходить к вас говорить...

— Оставь это представление для менестрелей, Джон, — на приличном датском устало произнес король. Похоже, он, как и я, смертельно устал и хотел спать, но положение обязывало разруливать проблемы, которые он же сам и создал.

Король был молод, лет двадцати с небольшим, и на его голове произрастала пышная шевелюра, ниспадавшая ему на плечи. Если мне не изменяла память историка, «Лысым» его в насмешку прозвали старшие братья, с которыми он враждовал из-за того, что при разделе наследства получил меньшую часть королевства с неплодородными «лысыми» землями.

— Буду краток, — проговорил Карл. — Кто ваш вождь и чего вы хотите?

— Я Рагнар по прозвищу «Кожаные штаны», вождь викингов, почти уничтоживших твою армию и твой город, — произнес мой муж. — Я умею воевать, но не обладаю талантом говорить красиво. Потому пусть переговоры с тобой ведет моя жена, которая делит со мной правление Норвегией.

«Молодец», — мысленно похвалила я мужа. «Вряд ли без такого предисловия король согласился бы беседовать с женщиной, которых что франки, что англы в эти времена не считали за людей».

Карл Лысый перевел на меня взгляд, в котором читалось, что он согласен беседовать хоть с самим дьяволом лишь бы это всё закончилось и мы убрались подальше из его владений.

— Я готов говорить с вами, королева, — произнес он. — Чего вы хотите за то, чтобы навсегда уйти из моих владений и никогда больше не возвращаться?

— Я хочу, чтобы вы выплатили нам выкуп в двадцать тысяч марок серебра, — медленно, четко и раздельно произнесла я. — И тогда мы обещаем уйти.

Карл Лысый усмехнулся и покачал головой.

— Это более двенадцати тысяч английских фунтов. Даже если я отдам вам всю королевскую казну и вскрою вообще все секретные хранилища франкской короны, я не наберу столько серебра...

Я видела, что этот человек не врет. Но при этом понимала: мне сейчас жизненно необходимо вырвать ядовитые зубы у этой змеи, чтобы она больше никогда не смогла кусать мою страну, натравливая на нас данов, вооружая их, и оплачивая услуги наемников...

— Хорошо, король Франкии, — кивнула я. — Я верю вам. Но и вы должны понимать, что один взмах моей руки — и ваш город еще до восхода солнца превратится в кучу пепла, после чего мы разделаемся со второй вашей армией так же, как уничтожили первую. Итак, слушайте мое последнее слово. Вы выплачиваете нам выкуп в семь тысяч английских фунтов, а также отдаете все свои корабли, которые ваши люди спрятали в притоках реки и замаскировали в прибрежных кустах при нашем приближении. И еще вы дадите мне свое королевское слово, что больше никогда не станете натравливать данов на Норвегию, помогать им деньгами, торговать с ними, и вести какие-либо дела.

Сонный взгляд короля стал жестким и пронзительным. Но я не отвела глаз, с усмешкой глядя, как Карл Лысый усилием воли пытается скрыть ярость, которая начала корежить его лицо...

Но он справился с собой. После чего спросил:

— Как ваше имя, истинная королева Норвегии?

Хотела я было поспорить с данной оценочной характеристикой, но уж больно мне спать хотелось... Потому я просто проговорила:

— Меня зовут Лагерта.

— Хорошо, храбрая и мудрая воительница, — кивнул Карл. — Вашему мужу очень повезло с женой, а Норвегии — с королевой. Я согласен на эти условия. Но мне будет нужна одна неделя. Я не держу такие деньги в Париже, и, чтобы собрать выкуп полностью, мне придется потрясти кошельки своих вассалов.

— Прекрасно, — кивнула я. — Эту неделю вы проведете у нас в гостях, отдавая необходимые распоряжения своим ближайшим соратникам, пока они не соберут необходимую сумму и не приведут корабли к этому берегу Сены.

— Я буду вашим заложником? — нахмурился Карл.

— Как можно? — улыбнулась я. — Я же сказала — гостем. И только. Неужто вы оскорбите меня отказом погостить в моем лагере после того, как мы обо всем договорились?

— Хорошо, — вздохнул король Франкии. — Сейчас мои люди уплывут назад и передадут мой приказ кому следует. Думаю, уже утром треть суммы будет у вас, а остальное они соберут в ближайшие дни. А теперь скажите, можете ли вы выделить мне отдельную палатку с периной и одеялом, и сделать так, чтобы меня никто не тревожил ближайшие пару дней? Надеюсь, за это время я смогу нормально выспаться.

— Конечно, — кивнула я.

А сама подумала, что и я не отказалась бы от такой волшебной палатки, где б меня хотя бы сорок восемь часов никто не беспокоил по поводу решения неотложных государственных вопросов.

Семь тысяч фунтов серебра по меркам моего времени составили около двух с половиной тонн. Я смотрела, как на берегу растет огромная гора серебряных блюд, кубков, примитивных монет, и просто обрезков благородного металла, и понимала, что в отношении Франкии моя цель похода достигнута. Вряд ли Карл Лысый в ближайшие годы будет способен финансировать чью-либо подрывную деятельность — ему сейчас свою бы казну восстановить...

Насчет кораблей он, кстати, тоже сдержал слово — его люди пригнали к нашему берегу восемь парусно-гребных судов. С точки зрения викингов, боевые качества у них были никакие, но они вполне годились, чтобы сгрузить на них наши трофеи.

На берегу были установлены большие весы, при помощи которых Тормод скрупулезно взвешивал каждую серебряную вещицу, записывая ее наименование и вес в свой каталог, состоящий из восковых табличек. И, наконец в начале седьмого дня он торжественно провозгласил:

— Выкуп собран полностью!

— Я уж не верил, что это случится, — горько усмехнулся король франков. — Ну что, я могу возвращаться в Париж, или же вы предпочтете на всякий случай вытащить мне легкие через спину, как у вас это принято?

— Вы слишком плохо думаете о викингах, — покачала я головой. — Можете возвращаться в свой город — но лишь при условии, что дадите мне обещанное слово.

— Ах да, конечно, — поморщился король. — Обещаю вам, королева Норвегии, не иметь больше никаких дел с данами. Тем более, что в ближайшие годы им вряд ли будет интересна Франкия, которую вы ограбили подчистую.

— Ну, с этим бы я поспорила, — усмехнулась я. — Думаю, что очень скоро вы сами весьма качественно ограбите своих подданных и восстановите государственную казну. Но помните, что если вы нарушите свое слово, мы вернемся — и на этот раз никакой выкуп не спасет Париж от уничтожения.

Карл Лысый кисло улыбнулся, после чего направился к своей лодке, что ждала его на берегу. Мы же принялись грузить серебро на трофейные корабли.

— Как по мне, этот король подкинул неплохую идею насчет того, чтобы напоследок подарить ему «красного орла», — криво усмехнулся Скегги, поигрывая своим топором. — Тогда бы точно ни один франк больше не рискнул пакостить скандинавам.

— Тогда бы они больше никогда не стали стремиться к переговорам, зная, что их в любом случае ждет ужасная и мучительная смерть, — заметила я. — А так мы получили огромный выкуп, не потеряв ни единого воина, и обескровив Франкию на несколько лет вперед. Теперь Карл будет думать лишь о том, где бы ему раздобыть денег на собственные нужды.

— Дроттнинг дело говорит, — поддакнул Тормод. И поинтересовался: — А что теперь?

— Теперь мы пойдем на Лондон... кхм... то есть, на Лунденвик, — отозвалась я. — Один ядовитый зуб у этой змеи мы вырвали, теперь дело за вторым.

Я опасалась, что мои викинги, получив столь колоссальный выкуп, захотят вернуться домой.

Но ошиблась...

— Отлично, дроттнинг! — воскликнул Ульв. — Уверен, что с твоей мудростью и смекалкой мы вернемся из земли англов, волоча за собой еще несколько кораблей, груженых серебром по самые борта! Слава нашей королеве!

— Слава королеве! Слава нашей Лагерте! — разнесся над берегом многоголосый рев викингов.

Я улыбнулась.

Приятно, когда тебя поддерживает твоя команда. И даже Рагнар, который порой с ревностью относился к моим успехам, улыбнулся широкой, открытой улыбкой, которую я так любила, и обняв меня, проговорил:

— Знаешь, что самое обидное? Ты душа и сердце этого похода, его знамя и удача. Но ведь потомки скажут, что это я взял Париж и выпотрошил его, словно кабана, убитого на охоте.

— Знаю, — улыбнулась я, зарываясь лицом в мягкий воротник его плаща. — А еще они скажут, что ты пришел сюда с пятью тысячами воинов и десятью дюжинами драккаров, хотя столько кораблей просто не поместилось бы в этой реке возле острова Сите.

— Само собой! — расхохотался Рагнар. — Карл Лысый так и расскажет эту историю своим летописцам. Иначе ему будет просто стыдно, что его войско разгромила женщина, имея в своем распоряжении гораздо меньшее количество воинов, чем у него.

...Обратный путь по Сене занял намного меньше времени, так как нам пришлось плыть вниз по течению, которое само несло наши корабли к морю. Потому наш путь по извилистой реке занял всего лишь четверо суток.

Уже с головного драккара было видно расширяющееся устье реки, когда Тормод нахмурился и проговорил:

— Не нравится мне небо и эти волны, дроттнинг. Странно, в середине весны обычно здесь еще не бывает штормов. Но этот, судя по всему, зарядил надолго... Похоже, Сунд гневается на нас за то, что мы не принесли ему жертву, захватив богатую добычу.

В те времена скандинавы называли Ла-Манш просто «Сунд» — «пролив», не добавляя к этому слову каких-либо пояснений. В контексте разговора о землях англов или франков и так было понятно, о каком проливе идет речь, тем более, что говоривший при этом обычно всегда морщился, словно только что съел горсть кислой клюквы. Ибо Ла-Манш был весьма сложен для навигации с его сильными приливами, течениями, отмелями и частыми штормами. И если во Франкию мы вторглись, плывя вдоль бывших владений фризов, то сейчас нам предстояло пересечь Сунд, который и правда выглядел неприветливо. Свинцовые тучи заволокли небо, ветер заметно усилился, волны в устье Сены напоминали спины разозленных подводных чудовищ, и любому было ясно, что плыть через пролив в такую погоду не самая лучшая идея.

— И какую жертву обычно приносят в подобных случаях? — между делом поинтересовалась я, думая, конечно же, о том, как нам без особых проблем переправиться на другой берег.

— Сильного воина, — отозвался Тормод. — Того, кто храбрее других сражался с врагами и принес славу нашему войску. Если он в полном доспехе с мечом в руке прыгнет за борт, то быстро утонет, и О̀дин с почетом примет его в Вальгалле. А когда герой передаст просьбу Всеотцу о том, чтобы шторм прекратился, конечно же О̀дин сумеет уговорить бога морей Ньёрда утихомирить бурное море, чтобы мы могли совершить еще больше подвигов во славу богов Асгарда.

И вот тут я ничего не успела сделать...

Мгновения мне не хватило понять, что происходит.

Слишком задумалась...

А когда до меня дошло, то было уже поздно.

— Надеюсь, я сражался не хуже других, — извлекая свой меч из ножен, произнес Фридлейв. И воскликнув: — О̀дин, я иду к тебе! — перешагнул через борт драккара...

В битве при Руане мы захватили немало доспехов, в том числе и несколько маломерных, искусной ковки, созданных явно для детей какого-то высокопоставленного военачальника. И одни из них подошли моему сыну так, словно специально для него были сделаны. Из хорошей стали, без излишеств, утяжеляющих латы, но в то же время эстетичных и весьма функциональных для пешего боя.

Фридлейв как запаковался в них, так и не расставался с ними больше, хотя викинги обычно надевали защиту лишь непосредственно перед битвой, чтобы не таскать на себе лишнюю тяжесть. Но моего сына в его возрасте по силе вполне можно было сравнить с взрослым воином, потому подростковые доспехи были ему не в тягость.

В них он и шагнул за борт, принося себя в жертву О̀дину...

Мой мозг еще не до конца осознал произошедшее, а я уже неслась к борту драккара, на бегу сбрасывая с себя алый плащ с меховой опушкой...

— Нельзя отнимать у богов их жертву! — раздался позади меня громкий голос Тормода — но сейчас мне было совершенно всё равно, что подумают обо мне Наставник, мои викинги, и все боги Асгарда вместе взятые...

Я прыгнула «рыбкой», метя в то место, где еще не утихли круги на воде от падения в нее моего сына. На мне был облегченный кожаный доспех, который я предпочитала стальному, ибо он не стеснял движений. И сейчас в нем у меня появился шанс спасти Фридлейва, не уйдя на дно вместе с ним...

К сожалению, шанс весьма слабый...

Сена несла в море нечистоты двух крупных городов, расположенных на ней, а также множество всякого другого мусора. К тому же начинающийся шторм перемешал воду в устье реки, подняв со дна огромное облако ила, в котором невозможно было ничего рассмотреть на расстоянии вытянутой руки. Но я всё равно гребла так, что, казалось, конечности сейчас выскочат из суставов, мысленно призывая силу берсерка и ульфхеднара, кровь которых текла во мне...

И сила не подвела!

Я летела стрелой вперед и вниз, погружаясь всё глубже и глубже...

Но даже берсерко-ульфхеднару, обладающему нечеловеческой силой, необходим воздух для того, чтобы жить...

Я почувствовала, как у меня в висках застучала кровь, а легкие начали буквально разрываться от запертого в них пережженного воздуха... Но я не могла вынырнуть на поверхность, не найдя сына, и потому продолжала поиски, шаря руками перед собой — и натыкаясь пальцами лишь на мусор, принесенный рекой... Понятно было, что еще несколько мгновений, и грязная вода хлынет мне в легкие, неся мучительную, но быструю смерть, но как бы пото̀м я смогла жить на этом свете зная, что сделала не всё для спасения собственного ребенка?

Прошло еще несколько мгновений...

И когда у меня перед глазами заплясали кровавые пятна, я поняла — это всё...

Я не спасла Фридлейва, и сама уже не успевала вынырнуть на поверхность. Да и надо ли оно матери, только что потерявшей своего сына?

Я мысленно горько усмехнулась. Всё, что мне оставалось сейчас это разжать челюсти и, подражая Фридлейву, выкрикнуть в безжалостную воду:

— О̀дин! Я иду к тебе!

Но сил на это уже не было...

...А потом вдруг всё изменилось!

Внезапно я осознала, что стою в огромном зале, похожем на гигантский аквариум, вывернутый наизнанку...

За его прозрачными стенками была толща темно-лазурной воды, в которой колыхались гигантские подводные растения, и невиданные огромные рыбы порой подплывали поближе, разглядывая меня и удивленно пуча глаза — мол, что за чудо невиданное появилось в этом зале?

А посреди этого огромного аквариума наоборот стоял трон, искусно созданный из красивых, переливающихся ракушек и огромных разноцветных жемчужин. На троне, небрежно развалившись, восседал Ньёрд — уже хорошо знакомый мне повелитель подводного царства, облаченный в доспехи цвета морской волны.

— Ну вот, наконец, я обрел свою жертву, которую должен был заполучить уже очень давно, — неприятно усмехнувшись, произнес Ньёрд.

А потом, после эффектной паузы, добавил:

— Причем не одну, а с призом за долгое ожидание в виде ее сына. Дочь О̀дина и его внук, надо же! Неплохой улов в обмен всего лишь на то, чтобы прекратить шторм в одной небольшой луже.

Бог морей и океанов явно торжествовал — видимо, сейчас он чувствовал себя победителем в споре с О̀дином.

Но и мне было что ему ответить.

— Думаешь, Всеотец обрадуется, что ты забрал жизни у его дочери и внука?

Ньёрд усмехнулся, пожав плечами.

— Это был только ваш выбор. Чтобы остановить шторм твой сын принес себя в жертву, а ты не захотела жить без него. Мне оставалось только взять предложенное.

— А случайно ли случился тот шторм в середине весны? — прищурилась я. — Ведь в это время года воды Сунда обычно спокойны.

Довольная ухмылка сползла с лица Ньёрда.

— Или же это было частью твоего плана, владыка морей? — продолжала давить я. — За время моего похода ты хорошо изучил характер моего сына, и просто в нужное время и в нужном месте устроил волнение на море, зная, что Фридлейв принесет себя в жертву, не так ли? Думаю, я найду нужные слова для О̀дина по этому поводу, когда встречусь с ним в Вальгалле!

— Ну, ты прыгнула в воду без меча в руке, — уже менее нахальным тоном произнес Ньёрд. — Потому не факт, что Всеотец посадит тебя за один стол с эйнхериями. Но, думаю, мы могли бы договориться, не доводя дело до разборок с О̀дином...

Я, конечно, была вне себя! Ньёрд однозначно подстроил эту историю со штормом, но тут уже было ничего не поделать... Потому, пересилив свой характер и, стараясь не взорваться от бешенства, я процедила сквозь зубы:

— Слушаю тебя.

— Так-то лучше! — оживился Ньёрд. — Скажем, я верну к жизни тебя и твоего сына, но взамен ты отдашь мне свой меч, предназначенный для тебя норнами. Что скажешь?

Признаться, память об отце Лагерты была мне дорога так же, как и ей — Небесный меч не раз спасал меня в крайне непростых ситуациях. Но жизнь моего сына — и своя, конечно — были для меня дороже и важнее любого оружия.

— Я согласна, — произнесла я.

— Вот и отлично! — заметно повеселел бог морей и океанов. После чего неожиданно громко хлопнул в ладоши, причем так оглушительно, что любопытные рыбы отпрянули от прозрачных стен подводного зала, которые с глухим звоном лопнули — и сразу же хлынувшая со всех сторон вода затопила всё вокруг...

И меня в том числе...

Рефлекторно я зажмурилась — и вдруг почувствовала, как чья-то сильная рука, ухватив за во̀рот кожаного доспеха, тянет меня вверх... а мои пальцы судорожно вцепились в край какой-то железки, да так сильно, что, казалось, мясо на пальцах продавилось до кости...

А в следующее мгновение я вынырнула, кашляя и отплевываясь от воды — и зажмурилась вторично от рёва Рагнара над ухом:

— Веревку! Быстрее!!!

Рядом с моим лицом шлепнулся плетеный канат. Мой муж, который находился рядом со мной в воде, ухватился за нее рукой, и буквально взбежал по борту драккара, волоча за собой меня... которая сведенными судорогой пальцами продолжала удерживать Фридлейва за стальной наплечник его доспеха...

С борта судна протянулось несколько рук, и в следующие секунды викинги вытащили всех нас из воды. Я тут же рухнула на колени от слабости, продолжая выкашливать из себя вонючую воду Сены, а тем временем Ульв, покраснев лицом от напряжения, один за другим разжимал мои одеревеневшие пальцы, заметно продавившие стальной наплечник на доспехе моего сына...

— Он жив? — прохрипела я, наконец протолкнув в легкие немного воздуха.

— Не знаю, — прорычал чернобородый Густав, сноровисто разрезая ножом ремни, фиксирующие доспех на моем сыне. Справившись с этим, громадный свей перевернул Фридлейва, положил его себе на колено, сноровисто выковырял грязь изо рта моего сына своими пальцами, после чего засунул их поглубже — и тут же выдернул, заорав:

— Он точно живой! Только что мне чуть полруки не отгрыз!

Фридлейв же, лежа лицом вниз на колене свея, внезапно дернулся — и из него, словно из бурдюка, хлынула вода.

— Слава О̀дину, — прохрипел Рагнар, медленно сползая по борту драккара. — Я уж думал, что потерял вас обоих.

— Слава Одину, что никто не погиб! — эхом его слов отозвался Тормод, стоявший рядом. — Жаль только, что Небесный меч Лагерты вывалился из ножен и теперь покоится на дне реки... Кстати, солнце выглянуло из-за туч, и шторм пошел на убыль. Видимо, правду говорят древние легенды — иногда богам нужна не жертва, а акт самопожертвования, возвращающий им веру в людей.

Небесный меч, который, как я поняла, пришлось пожертвовать Ньёрду, было, конечно, жаль — уж больно я к нему привыкла. И кожаную оплетку рукояти по мере износа сама меняла, и когда гарда от принятых на нее ударов стала выглядеть не очень, тоже сама новую выковала... Ну, почти сама — Магни помог довести ее до ума. Но никакой меч не стоил жизни моего сына. А когда к ней впридачу еще и мою вернул Ньёрд, получилось, что прям я не выгодный обмен совершила, а джекпот сорвала в играх с собственной судьбой.

А шторм и правда пошел на убыль. И часа не прошло, как мы вышли из устья Сены в Сунд, подгоняемые попутным ветром. Который, на удивление, усилился, но на волны пролива почти никак не повлиял — они как были невысокими, так и остались.

— Чудо невиданное! — покачал головой Тормод. — Впервые вижу, чтобы при таком ветре вода оставалась спокойной.

— Так может, чем тащиться вдоль берега, рискнем по прямой пересечь Сунд, коль боги так нам помогают? — предложил Рагнар. — День пути точно сэкономим.

— Не знаю, — покачал головой Тормод. — Ветер прямо словно подсказывает, чтоб мы сделали так, как ты говоришь, но эти воды непредсказуемы. В любую минуту может начаться шторм, и тогда...

— Прости, Наставник, — перебила я. — У нас нет времени на споры и раздумья. Мы сделаем так, как предложил Рагнар.

— Твоя воля, дроттнинг, — слегка поклонился Тормод, похоже, слегка обидевшись.

С точки зрения здравого смысла старик был прав — безопаснее было проплыть вдоль побережья Франкии, после чего пересечь Сунд в самой узкой части пролива. Но сейчас я думала о том, что Этельстан, король Восточной Англии, уже получил весть о нашем нападении на Руан и Париж, и сейчас уже наверняка созывает вассалов под свои знамена, собирая армию. Так что у нас каждый час был на счету. Тем более рискнуть имело смысл еще и потому, что Ньёрд явно подгонял нас, стеля моим кораблям чуть ли не красную дорожку к устью Темзы. Видимо, ему зачем-то очень нужен был мой Небесный меч, коль бог морей и океанов столь щедро сыплет к нашей с ним сделке дополнительные бонусы...

Разумеется, для того, чтобы побыстрее проскочить опасный участок морского пути, я велела своим викингам грести в несколько смен, продолжительностью каждой по два часа. Бравые воины пытались противиться, мол, мы и дольше можем ворочать вёслами, но я эту инициативу пресекла на корню.

— Если мы хотим быстрее пересечь Сунд, каждая из смен должна быть максимально выспавшейся, сытой и отдохнувшей, — отрезала я — и никто не сказал слова против. Лишь Кемп осторожно произнес:

— Опасно будет ночью плыть через незнакомые воды. К тому же возле берегов моей родины в это время года случаются густые туманы...

— Мы уже испытали нашего маленького нарвала в открытом море, — улыбнулась я, демонстрирую лучнику свой компас. — Уверена, что он не подведет нас и в темноте, и в тумане.

...Так и случилось.

Путь, который по самым лучшим прогнозам должен был занять около недели, мы преодолели за два дня. При этом в устье Темзы нас не встретили туманы, чему Кемп был несказанно удивлен, а попутный северо-восточный ветер, подгонявший нас во время перехода через Сунд, словно по волшебству сменился на западный, буквально загоняя драккары в реку, ведущую к нашей цели...

— Тебе точно помогают боги, королева! — утвердительно произнес Тормод. — Прости, я был не прав, когда пытался настаивать на более безопасном переходе.

— Это ты меня прости, Наставник, что была резка с тобой, — улыбнулась я. — А насчет помощи богов... Думаю, что ты прав, и это действительно так. Только не могу понять почему — обычно они ничего не делают сверх договора...

Сказала — и прикусила язык, понимая, что ляпнула лишнего. Однако Тормод лишь внимательно посмотрел на меня — и ничего не сказал. И то правда. Что тут еще выяснять у воспитанницы, которая то ли действительно напрямую беседует с небожителями, то ли от всего происходящего просто повредилась в уме?

...Из-за нашего стремительного перехода, похоже, король Этельстан просто не успел подготовиться к битве. Я ожидала увидеть на берегах Темзы армию, строящуюся перед боем...

Но её не было.

Вместо этого нас встретили пустынные берега, выглядящие так, словно население Англии, в спешке схватив только самое необходимое, со всех ног сбежало вглубь страны. Брошенные строения и телеги, домашний скот, без присмотра слоняющийся вдоль реки и полное отсутствие людей на обоих берегах Темзы подтверждали эту догадку...

Мы еще не доплыли до порта Лунденвика, как до нас донеслась удушливая вонь, состоящая из смеси ароматов разогретой смолы, конского навоза, сырых кож, гниющих отбросов и протухшей рыбы.

— Викинги никогда не позволили бы себе так загадить свою пристань, — презрительно сплюнул в воду Рагнар.

— Тут люди не живут, а торгуют, — пожал плечами Кемп. — Никто не заботится о чистоте рынка, портовых складов и местности, прилегающей к ним. Все помышляют только о прибыли.

— Думаю, скоро наши потомки просто заберут себе эту страну, жители которой думают лишь о деньгах, и при этом, ослепленные блеском серебра, не видят дальше своего носа, — усмехнулся мой муж...

Порт Лунденвика, помимо экстремальной вони, встретил нас множеством больших и малых кораблей, скученных возле пристани — и также брошенных своими владельцами.

— Они могут вернуться, — заметил Рагнар. И скомандовал: — Приготовить огненных драконов!

Увы, муж был прав... Если мы хотели лишить англов возможности судоходства и помощи данам, это было единственным способом добиться нашей цели...

Примерно через час корабли англов возле пристани Лунденвика пылали, словно один гигантский костер. Мы же, высадившись неподалеку от горящего порта, оставили небольшой отряд охранять драккары, а сами, построившись в уже отработанный боевой порядок — щитоносцы спереди, лучники сзади — направились к крепости, находящейся примерно в паре километров вверх по течению Темзы.

Удивительно, но и в крепости нам никто не оказал сопротивления. Укрепление, довольно внушительное с виду, было брошено в дикой спешке, о чем свидетельствовали распахнутые ворота и множество вещей — порой довольно ценных — разбросанных повсюду. Похоже, они выпадали из доверху набитых мешков, и никто не стал их подбирать, предпочитая сэкономить лишние секунды ради спасения собственной жизни.

— Да уж, видимо, франки, которые добрались до Лунденвика, рассказали воистину ужасные вещи о нас, — усмехнулся Рагнар.

— При этом еще и наврали с три короба, чтобы их не сочли тру̀сами, — хохотнул Скегги. — Я уж думал хоть здесь мой топор вдосталь напьется вражьей крови, но, видать, не судьба. Разве что придется вон ту свинью на обед зарубить, вот и весь подвиг.

— И с трофеями, как я понимаю, здесь будет неважно, — вздохнул юный Альрик. — Англы наверняка всё утащили с собой.

— Не думаю, — произнес Тормод, пнув ногой кусок вяленого мяса, раздавленный лошадиным копытом. — Когда люди столь спешно убегают, они прежде всего берут с собой еду и воду, а не тяжелые украшения из драгоценных металлов.

— Значит, нам остается только хорошенько тут всё обшарить, — подытожил Кемп.

— Согласна, — кивнула я. — Только не забудьте выставить охрану на стенах — это может быть ловушка.

...Но я ошиблась.

Жители Лунденвика и правда все поголовно сбежали вглубь страны, оставив нам довольно богатую добычу. На этот раз куча золотых и серебряных изделий, а также других ценных вещей, оказалась гораздо выше чем та, что образовалась при взятии Руана. И ее я, разумеется, жечь не стала — на трофейных франкских кораблях, заполненных нашим выкупом за Париж, было еще достаточно места...

Но не всё оказалось так просто.

— Королева, тебе нужно на это взглянуть, — проговорил Ульв, подойдя ко мне.

— Что случилось?

— Просто пойдем, покажу, — произнес одноглазый викинг.

...Оказалось, что внутри крепости англов мои викинги нашли мощную дверь, которую вскрыли не без труда. После чего Ульву пришла мысль, что содержимое комнаты, находящейся за той дверью, необходимо сначала продемонстрировать мне.

...Это однозначно была сокровищница короля Лунденвика.

Перед побегом англы выгребли из сундуков серебряные пенни и слитки серебра сколько смогли унести — но много чего и оставили, ибо, помимо денег, тут были и парадные доспехи, богато украшенные серебром и золотом, и посуда из драгоценных металлов, и украшения...

И, также, разумеется, дорогое оружие.

Особенно привлекал внимание меч с полупрозрачным клинком, словно сработанном из горного хрусталя, которые стоял посреди сокровищницы клинком вниз на тронутой ржавчиной железной подставке, испещренной непонятными символами.

Странно...

С такой ненадежной опоры массивный меч должен был давно упасть при малейшем движении воздуха. Но нет, удивительное оружие казалось одним целым со своей ржавой подставкой... А еще в полу вокруг меча были глубоко врезаны непонятные знаки, заполненные, похоже, расплавленным золотом, отблески от которого причудливо играли на хрустальной поверхности меча...

— М-да, думаю, нам нужен Тормод дабы пояснить что здесь к чему, — проговорила я.

— Я здесь, дроттнинг, — произнес старик, входя в сокровищницу. — И ты права, я могу рассказать кое-что об этом оружии. Хотя, думаю, ты и сама слышала о знаменитом несокрушимом мече Тюрфинг, за обладание которым боролись многие сильные мира сего.

— Да, приходилось слышать... — потерянно произнесла я, вспоминая слова Локи, которые услышала то ли во сне, то ли в беспамятстве... Тем не менее, они накрепко засели у меня в голове, словно были выжжены на извилинах мозга каленым железом.

«Пять столетий назад этот меч выковали для Сигрлами, конунга Гардарики, два гнома, Двалинн и Дурин. Тюрфинг не ржавеет, не тупится, с лёгкостью рубит железо и камень, а также всегда приносит победу своему владельцу до тех пор, пока тот не выпустит его из рук. Однако, поскольку конунг силой принудил гномов к работе, те прокляли свое создание. Потому Тюрфинг нельзя вложить обратно в ножны, не омыв клинка теплой человеческой кровью, и также он частенько становится причиной гибели своего владельца. Через сотню лет после своего создания Тюрфинг был утрачен его хозяином, королем готов Ангантюром в битве с гуннами на Каталунских полях Галлии. С тех пор следы этого меча теряются...»

А еще Локи тогда сказал: «Я бы хотел попросить тебя об одолжении. Если тебе в твоих походах попадется этот меч, добудь его для меня. Взамен ты можешь рассчитывать на мою постоянную помощь и поддержку».

Помнится, я тогда еще удивилась во сне, почему всемогущий бог сам не может отыскать это удивительное оружие...

Но мне не понадобилось задавать этот вопрос вслух.

— Как интересно, — произнес Тормод, подходя к кругу из странных знаков, но не заходя за него. — Получается, всё это время Тюрфинг хранился у королей англов, защищаемый подставкой из железа и кру̀гом из тайных рун, заполненных расплавленным золотом. Потому никто из богов его до сих пор не похитил, а простому человеку он и сам не дастся в руки.

И, видя непонимание в моих глазах, Наставник пояснил:

— Альвы и тролли, которых боги могли послать на поиски этого оружия, недолюбливают железо, потому не могут учуять меч, находящийся на такой подставке. А сами асы не видят его, ибо Тюрфинг скрывает круг из очень непростых рун. Некогда карлик-цверг Андвари проклял свой клад, который отнял у него Локи, и полагаю, что именно тем самым золотом заполнены руны, скрывающие этот меч от взоров высших существ. Не знаю, кто делал эту защиту, но он бесспорно был величайшим сейдманом, сведущим в том, как устроен круговорот времени, событий и судеб во всех Девяти Мирах.

— Вот значит, как... — произнесла я, перешагивая защитный круг. — Сдается мне, что вся моя жизнь была лишь прелюдией к этому самому моменту...

Мои слова были не случайны.

Внезапно появилось у меня необъяснимое ощущение, что неспроста я, учительница истории, живущая в двадцать первом веке и неплохо владеющая мечом, перенеслась через двенадцать столетий назад по линии времени, попав в тело физически крепкой скандинавской девушки, стоящей не в самом низу социальной лестницы. Интересно, сколько еще девчонок до меня с аналогичными вводными данными вытащили в свой мир древнескандинавские боги, чтобы завладеть этим мечом?..

И для чего?

Этого я пока не знала. Да и домыслы мои вполне могли оказаться лишь беспочвенными догадками, нахлынувшими при виде оружия, которое необъяснимым образом манило меня к себе.

— Осторожно, дроттнинг! — вскричал Тормод. — Тюрфинг не может взять в руки обычный человек! Если норны не вплели его судьбу в линию жизни нового владельца, этот меч мгновенно выпьет жизнь из того, кто осмелится к нему прикоснуться!

Но я уже сомкнула пальцы на рукояти Тюрфинга — и внезапно почувствовала, что лечу куда-то, словно некая сила вырвала мою фюльгья из тела, и теперь несет ее ввысь, к облакам, за которыми по поверьям скандинавов скрывается сверкающая Вальгалла...

Меня окружало облако...

Серое.

Неприветливое.

Грозовое...

Под моими ногами глухо ворчал гром, и ослепительные молнии порой огромными сверкающими изломанными змеями проскальзывали где-то далеко внизу, просвечивая сквозь плотную толщу серой пелены...

В центре этого гигантского облака стоял трон из зеленого малахита, внутри которого задумчиво плавали небесные электрические разряды, словно заточенные в толще благородного камня... А на троне сидел Локи в своем обычном черном одеянии, перебирая пальцами обрывок какой-то веревки неприятного гнойного цвета...

— Ты всё-таки нашла Тюрфинг, дочь О̀дина, — задумчиво произнес бог лжи и коварства. — Не ожидал. Многие пытались его отыскать — и боги, и ётуны, и знаменитые герои. Но удалось это лишь одной прекрасной воительнице. Что ж, похвально. Теперь тебе осталось лишь сдержать свое обещание, и отдать Тюрфинг мне.

Странно, но у меня внезапно возникло стойкое необъяснимое ощущение, что нельзя отдавать Локи непрактичное с виду оружие, которое я сейчас держала в руке. Словно сам Тюрфинг беззвучно прошептал в моей голове: «Не делай этого...»

Я наморщила лоб, потерла его свободной ладонью, и проговорила:

— Мы, викинги, с рождения обладаем отличной памятью, и способны очень долго помнить слова, сказанные даже очень давно. Так вот, во время нашего разговора ты сказал: «Если тебе в твоих походах попадется этот меч, добудь его для меня». На что я ответила: «Могу заверить тебя: если этот меч попадется мне, я сделаю всё, чтобы раздобыть его». Вряд ли в этой фразе кроется обещание отдать Тюрфинг тебе.

Локи расхохотался — правда, довольно быстро стал серьезным. Настолько, что его лицо с обострившимися скулами стало похоже на череп мертвеца, обтянутый кожей.

— Ты думаешь, что провела бога обмана, валькирия? — прошипел Локи. — Что ж, признаю̀, ты умело выстроила свои слова так, что даже я ничего не заподозрил, считая тебя лишь глупой девчонкой, попавшей в чужое безвольное тело. Кстати, как ты думаешь, что это за веревка в моих руках?

Я пожала плечами.

— Очень сложный вопрос для простой учительницы истории из двадцать первого века.

— Я поясню, — кивнул бог коварства. — Это обрывок пут, которыми асы Вальгаллы связали меня, чтобы мучить целую вечность. А свили они эти веревки из кишок моего сына Нарви, дабы сделать мои страдания еще более ужасными. И как ты думаешь, на что я готов ради мести этим жестоким богам?

— То есть, меч нужен тебе для мщения асам, — кивнула я. — Прекрасно. А почему я узнаю̀ об этом только сейчас? Может, стоило сказать об этом раньше, когда ты подбивал меня на поиск Тюрфинга? И не маловата ли плата за такое оружие — пара ценных советов, которые то ли ты мне подсказал, то ли я сама до них додумалась?

Локи оскалился в ярости, и открыл было рот так, что его челюсти разъехались вверх и вниз, обнажив ужасные волчьи зубы... но ни сказать что-либо, ни броситься на меня он не успел, ибо внезапно из серого тумана вышел Ньёрд в своих лазурных доспехах.

— Закрой свой рот, Локи, — сурово пророкотал бог морей и океанов. — Ты разинул его на чужой кусок, ибо эта валькирия обещала Тюрфинг мне!

— Ничего себе, — усмехнулась я. — Напомни пожалуйста, когда это было?

— Когда я сказал, что верну к жизни тебя и твоего сына, но взамен ты отдашь мне свой меч, предназначенный для тебя норнами.

«А ему не отдавай меня тем более...» — прошелестело в моей голове.

— Было такое, — кивнула я. — Но я подумала, что ты имел в виду мой Небесный меч, который пропал из моих ножен, когда мы с сыном вынырнули из реки.

— Я имел в виду Тюрфинг, а не дешевую железку из звездного камня! — проревел Ньёрд, глаза которого от гнева потемнели, словно море в шторм.

— Ну а мне откуда было об этом знать? — усмехнулась я. — При заключении договора его предмет нужно конкретно озвучивать, а не пытаться обмануть того, с кем заключаешь контракт. В данном случае, уважаемые боги, вы перехитрили сами себя, потому Тюрфинг останется у меня.

— Ты об этом горько пожалеешь, дочь О̀дина! — прошипел Локи.

— Воистину так! — проревел Ньёрд.

— Возможно, — кивнула я, понимая, что мне не с руки ссориться со столь могущественными божествами. — Но вы же сами понимаете, что, пытаясь обмануть меня, попали в не очень красивую ситуацию. Сейчас вы оба претендуете на Тюрфинг, который, как я понимаю, всё-таки принадлежит тому, кто его добыл. Давайте так. Вы между собой решите кто должен им владеть, а потом победитель этого спора пусть сделает мне выгодное предложение, от которого я, возможно, не смогу отказаться. Вы же сами, надеюсь, понимаете, что я не могу сломать меч пополам и отдать вам по половинке каждому — полагаю, в этом случае Тюрфинг утратит свои замечательные качества. Тем более, что я слышала, будто он несокрушимый.

— Она права, — нахмурился Ньёрд. — Думаю, Локи, ты понимаешь, что этот меч должен принадлежать мне.

— Как бы не так! — ощерился бог лжи. — Тюрфинг мой, и только мой! Запомни это, владыка большой солёной лужи!

Облако под моими ногами мгновенно почернело, а молнии в его толще превратились в сплошную трещащую сетку, готовую вот-вот вырваться наружу.

— Ну, вы тут решайте, а я пойду, пожалуй, — осторожно проговорила я... — Потом сообщите мне, что да как...

Но ответа от богов я не дождалась.

Внезапно золотые молнии вырвались из толщи о̀блака, на котором мы стояли, и я поняла, что вновь лечу куда-то на остриях этих изломанных копий, изо всех сил сжимая в руке рукоять Тюрфигна. Почему-то даже в такой действительно жуткий момент я думала лишь о том, чтобы не потерять этот странный меч, о свойствах которого я по-прежнему имела лишь самое смутное представление...

Когда перед глазами рассеялись черные пятна от вспышек молний, я поняла, что стою перед огромными, мрачными — и одновременно величественными воротами, верхняя часть которых терялась в облаках. Поверхность их гигантских створок была покрыта сверкающим инеем, но сквозь щель между ними лился теплый огненный свет и раздавались звуки пиршества — звон кубков, рёв множества глоток, громкий смех и песни, славящие Вальгаллу и ее верховного бога О̀дина.

Я уже слишком хорошо была подкована в скандинавской мифологии чтобы понять где я нахожусь... Молнии принесли меня к знаменитым воро̀там Вальгринд, «Вратам павших», отделяющим мир живых от чертога павших героев-эйнхенриев. Там, за этими вратами находился роскошный зал Гладсхейм, «Чертог радости», в котором мёртвые великие воины веселились на вечном пиру, вспоминая свои прижизненные подвиги и поднимая кубки за тех героев, которые скоро присоединятся к ним...

Еще одна молния ударила в землю прямо передо мной — и из огненной вспышки вышел О̀дин.

Верховный бог, владыка Вальгаллы...

На нем были сверкающие парадные доспехи, в руке он держал свое копье Гунгнир, а вечные спутники Всеотца, вороны Хугин и Мунин, по-прежнему сидели на широких плечах божества, чистя клювами перья и неодобрительно посматривая на меня.

— Приветствую тебя, дочь моя, возле великих воро̀т Вальгринд! — воскликнул О̀дин. — Ты совершила великий подвиг, найдя про̀клятый меч Тюрфинг, и за это достойна сесть за один стол с эйнхериями! Отдай мне меч и проходи в зал Гладсхейм, где эйнхерии уже подготовили для тебя лучшее место за своим столом!

«Не отдавай...» — вновь прошелестело у меня в голове.

— Я как-то не планировала умирать в ближайшее время, — проговорила я. — К тому же у меня остались определенные обязательства. Например, я хотела бы знать, закончено ли моё Великое Испытание, и свободна ли теперь фюльгья Лагерты?

— В этом и заключалось твое Испытание! — торжественно произнес О̀дин. — Цепь событий твоей жизни должна была привести тебя к Тюрфингу, и теперь ты должна отдать его мне!

— Хорошо, допустим, — кивнула я. — Но спор был между тобою и Ньёрдом, с которым мы виделись совсем недавно, когда он вместе с Локи обманом пытался выманить у меня этот меч — и бог водной стихии ни словом не обмолвился о том, что Тюрфинг являлся целью Великого Испытания.

Мне показалось, что О̀дин немного смутился, но тут же взял себя в руки.

— Ты не понимаешь, — нахмурился он. — Ньёрду Тюрфинг нужен для того, чтобы срѐзать с Мидгарда всю сушу, и превратить весь мир людей в один громадный океан. А Локи мечтает пробить им проходы в границах междумирья, собрать под свою руку всех чудовищ Девяти Миров, и наконец отомстить асам за смерть своего сына, нарушив Равновесие и устроив Рагнарок, гибель богов и всей этой вселенной!

— А тебе тогда зачем Тюрфинг, отец? — прищурилась я.

— Мне он нужен, чтобы надежно хранить его, не допустив гибели асов и Девяти Миров! — торжественно произнес О̀дин.

— Да? — удивилась я. — Тебе напомнить, как Локи украл богиню Идунн и её волшебные яблоки, дарующие богам вечную молодость, без которых все асы начали стареть, слабеть, и вообще чуть не вымерли? Или как он стащил ожерелье Брисингамен у твоей жены Фрейи? Или же как он настолько искусно остриг золотые волосы Сиф, жены Тора, что она даже не проснулась? Неужто ты думаешь, будто сможешь сохранить у себя Тюрфинг, когда Локи настолько в нем заинтересован?

— Вррряд ли, — каркнул Хугин.

— Кррража пррредрешена, — согласился с ним Мунин.

— Да замолчите вы! — шикнул О̀дин на своих спутников, после чего вздохнул.

— Наверно, ты права. Мы, боги, слишком беспечны, а Локи хитер и упрям в достижении своих целей. Сейчас он и Ньёрд, возможно, соперничают за право обладания Тюрфингом, но они могут объединить усилия, и тогда этот меч точно исчезнет из Асгарда...

В свободной руке О̀дина полыхнула молния, тут же исчезла, и я увидела, что Всеотец держит ножны, переливающиеся золотистым светом — таким же, который, казалось, был заключен в клинке Тюрфинга.

— Вложи свой несокрушимый меч в эти ножны, и не доставай его без нужды, — произнес О̀дин. — Помни, что если ты извлечешь из них Тюрфинг, его клинок нужно будет смочить кровью убитого тобой врага — в противном случае он выпьет твою жизнь из тебя. Этот меч разрубает всё, в том числе и границы между мирами. Но он проклят гномами-цвергами, создавшими его, и я посоветовал бы тебе, дочь моя, избавиться от него как можно скорее.

— А как это сделать, отец, если он несокрушимый? — поинтересовалась я, принимая протянутые мне ножны.

— Не знаю, — коротко произнес О̀дин.

И, немного подумав, добавил:

— Есть во вселенной вопросы, ответы на которые неведомы даже богам.

Я опустила взгляд чтобы получше рассмотреть ножны — но внезапно подарок О̀дина, по которому то и дело пробегали огненные блики, вспыхнул особенно ярко...

Я невольно зажмурилась...

А когда открыла глаза, то увидела, что стою в сокровищнице короля англов, а мои воины смотрят на меня кто с удивлением, а кто и с суеверным ужасом.

-...К-как это? — слегка запнувшись от волнения, произнес юный Альрик. — Ты взяла в руки меч — и вдруг оказалось, что он в ножнах! Клянусь копьем О̀дина, их на нем не было!

— А, по-моему, были, — с сомнением произнес Скегги. — Меч же вроде бы как из ледяного камня сделан, что находят в Снежной земле, или из твердого песка, который получается, когда в него бьет молния. Ну и ножны у него такие же. Может, парень, увидев столько серебра в сундуках, ты ножны на мече и не разглядел?

Я знала про исландский шпат, и правда похожий по внешнему виду на материал, из которого были сделаны Тюрфинг и его ножны, а про стекло и подавно, потому в предположении Скегги и правда имелось некоторое рациональное зерно.

— Мне тоже кажется, что ножны были. И мне, — раздались голоса.

Ну да, люди всегда и во все времена старались найти логичные объяснения необъяснимому, и мои викинги не исключение.

— Поздравляю с обретением легендарного меча, любимая, — негромко произнес Рагнар. — А теперь, думаю, самое время выгрести серебро из этих сундуков, да поскорее убираться отсюда. Король англов и правда может одуматься, собрать войско и двинуться на нас. Битвы я не боюсь, но мне как-то неохота сидеть в этой крепости, отстреливаясь от лучников наподобие нашего Кемпа в то время, когда мы захватили столь богатую добычу.

— Согласна, муж мой, — кивнула я. — Собираем всё, что есть ценного в этой крепости, и с рассветом отплываем обратно домой.

...Пока викинги увлеченно стаскивали добычу в наши драккары, я примерила на себя трофейные парадные доспехи, выкованные специально под женскую фигуру, и эффектный красный плащ из дорогого сукна, а в оружейной мы с Фридлейвом выбрали себе по мечу. Он взял не очень длинный европейский себе по руке, а я выбрала оружие в скандинавском стиле с интересными ножнами, которые можно было носить на спине: при попытке достать оружие они раскрывались, не мешая его извлечению.

Конечно, я бы предпочла постоянно носить с собой Тюрфинг, но в то же время мне не хотелось привлекать к нему лишнее внимание — периодически меч сверкал, переливаясь огненными бликами, и я решила подождать, пока наш оружейник сошьет для него поясной кожаный чехол, скрывающий столь необычные свойства моего меча. Да и необычное условие использования Тюрфинга — не вкладывать его в ножны, не убив кого-нибудь — тоже меня напрягало...

Пока наши люди готовились к отплытию, перевозя трофеи на лодках к драккарам, я решила прогуляться по берегу Темзы вместе с сыном и мужем... который преподнес мне неожиданный подарок. Из поясной сумки Рагнар достал золотой обруч, украшенный драгоценными камнями, и возложил его на мою голову.

— Не знаю, как называется эта вещь, но Тормод сказал, что ее носила королева англов, — проговорил муж, улыбаясь. — Думаю, что тебе она будет больше к лицу.

— Это корона, — улыбнулась я в ответ. — Благодарю тебя за подарок, но я не буду носить ее постоянно. Тяжеловата она для меня. Во всех смыслах.

— Согласен, вещь нелегкая, — кивнул Рагнар. — Но поноси ее хотя бы сегодня — очень уж ты в ней красивая.

— Конечно, любимый, — улыбнулась я.

...Пока мы беседовали, Фридлейв осваивал трофейное оружие.

— Смотри, мама, как я умею! — произнес он — и сделал довольно неуклюжий выпад...

Я покачала головой.

— Этот меч слишком тяжел для тебя, — произнесла я. — Ты привык работать скандинавским, зачем тебе этот?

— И то правда, — раздраженно произнес мой сын, швыряя меч в реку. — У франков и англов хорошее только серебро, остальное их барахло никуда не годится!

Рагнар заливисто рассмеялся.

— Я слышу слова настоящего викинга! — произнес он. — Горжусь, что у меня такой сын! И не перестаю восхищаться его матерью, красота которой под стать ее уму и удачливости!

— Ой, ладно, захвалил уже, — улыбнулась я, прижимаясь к мужу, который одной рукой обнял меня, а второй прижал к себе сына. — А уж как я вас обоих люблю, так это не передать словами!

Мы стояли все втроем обнявшись на берегу реки, и я думала, что, пожалуй, это самый счастливый день в моей жизни. И мне искренне хотелось, чтобы он никогда не заканчивался...

Но увы, всё прекрасное проходит слишком быстро. Всю ночь мы с Рагнаром любили друг друга на широкой кровати короля англов, а утром наша флотилия выдвинулась в обратный путь к устью Темзы.

...Увы, но, похоже, я лишилась покровительства Ньёрда. Всю дорогу до Сунда ветер дул нам навстречу, но викинги слаженно работали веслами, да и помогало течение реки, несущей свои воды в море. Потому, несмотря на встречный ветер, через четыре дня мы вышли в устье пролива, который через несколько веков люди назовут Ла-Маншем.

— Не нравятся мне эти тучи, — покачал головой Тормод, глядя на небо. — Но ничего не поделаешь, плыть всё равно надо. Лучше сейчас пересечь Сунд в его самом узком месте, а после двигаться вдоль побережья Франкии. Если случится шторм, просто пристанем к берегу и дождемся хорошей погоды.

— Согласна, Наставник, — кивнула я. — Так и сделаем.

Похоже, настроение Ньёрда, повелителя морей и океанов, постоянно менялось во время нашего путешествия. То он гневался, насылая шторм и вынуждая нас отсиживаться на берегу, то, типа, махал рукой, мол, драугр с вами, плывите — и мы шли под парусами при относительно благоприятном ветре, не теряя из виду побережье Франкии... пока однажды пасмурным утром Тормод не сказал:

— Мы приближаемся к землям данов. И если ветер не переменится, дальнейшее наше путешествие может стать очень небезопасным.

— Нас целая армия, — возразил Рагнар. — Зачем данам рисковать, вступая с нами в морскую битву? Они же не знают, сколько серебра мы везем на своих кораблях.

— Ну, если мы возвращаемся с вика, то понятно, что не без добычи, — усмехнулся в усы Тормод. — Впрочем, я смотрю тучи рассеиваются, и ветер скоро может перемениться. Потому, думаю, сто̀ит дождаться этого, и попробовать пересечь море напрямую, подальше от опасных берегов.

Однако на этот раз нам не повезло.

Едва мы удалились от берега данов так, что его стало еле видно, ветер переменился и заметно усилился, словно Ньёрд, наконец, перестал сомневаться и решил либо утопить нашу флотилию, либо выбросить ее на прибрежные скалы...

Свинцовые тучи заволокли всё небо, волны становились всё выше, и мы приняли решение немедленно возвращаться к берегам вражеской земли.

К счастью — вовремя.

Едва мы успели доплыть до более-менее пологого берега и вытащить на него наши драккары, как разразился сильнейший шторм, который однозначно перемолол бы нашу флотилию в щепки.

— Это надолго, — нахмурился Рагнар, глядя на черное небо и стену ливня, по которой зло хлестали молнии. — Рано или поздно даны нас обнаружат и попытаются напасть.

— Нужно ставить лагерь, — проговорила я. — Вкопаем драккары в берег на четверть глубины корпуса, выстроив их кру̀гом, и в случае нападения данов у нас будет какое-никакое укрепление, в центр которого мы поставим саамских лучников. Пусть стреляют навесом по приближающейся армии врагов.

— Отличная мысль, — кивнул Тормод. — Но всё же я надеюсь, что даны не успеют собрать достаточно крупное войско для того, чтобы атаковать нас — это требует довольно много времени.

Но увы, на этот раз Наставник ошибся...

Шторм бушевал двое суток. А на третьи, когда тучи наконец начали расползаться в стороны, словно гнилая материя, а у уставших волн остались силы лишь на то, чтобы еле-еле поглаживать берег, мы увидели, как из полосы утреннего тумана стали выходить даны.

И с каждой секундой их становилось всё больше и больше...

— Не знаю как они это сделали, но, похоже, даны собрали армию почти вдвое больше нашей, — задумчиво произнес Рагнар.

Я примерно представляла кто мог нашептать данам и о нашем лагере, и о богатствах, которые мы везем... Однако сейчас это было уже неважно.

— Для того, чтобы уничтожить нас, им придется штурмовать какое-никакое, а укрепление, — заметила я. — Причем поджечь его горящими стрелами даны не смогут — за два дня ливень отлично пропитал водой наши корабли. Так что силы у нас практически равны, и вряд ли их конунг захочет перемолоть свою армию об нашу.

— А он и не будет этого делать, — невесело хмыкнул Рагнар. — Пока что.

И я тут же поняла, о чем он...

От линии данов, выстроившихся в «стену щитов», отделилась рослая девица в сверкающих доспехах. В правой руке у нее был боевой топор, причем казалось, что и защитное снаряжение воительницы, и ее оружие были вырезаны изо льда. А в левой руке она держала обычный меч, показавшийся мне знакомым...

Но не необычное вооружение поразило меня больше всего, а то, что, стараясь полностью соответствовать образу скандинавской богини смерти, девица выкрасила левую часть лица красной краской, а правую — черной.

— Королева Хель, — прищурившись, произнес Рагнар. — Та, из-за которой я утратил власть и вынужден был бежать с берегов своей родины. Кажется, настало моё время поквитаться с ней за всё...

Но дроттнинг данов интересовал не мой муж.

Подняв вверх руку с топором, воительница закричала голосом слишком сильным даже для девушки с плечами шириной как у взрослого скандинавского воина:

— Я, королева Хель, вызываю на хольмганг конунгов Лагерту, истинную правительницу Норвегии. И пусть наша схватка решит исход этой битвы. Если Лагерта убьет меня, то она и ее люди беспрепятственно покинут мою страну. Если же я убью королеву нордов, то ее армия просто оставит на берегу все трофеи, захваченные у англов и франков, и может убираться восвояси.

При этом глаза Хель полыхнули ледяным пламенем, который я уже однажды видела в чертоге О̀дина при близком знакомстве со скандинавской богиней смерти...

— Хитрый ход, — невесело усмехнулся Рагнар. — Она уверена в своей победе, и хочет, чтобы после твоей смерти наши люди не бросились мстить за тебя, вступив в битву с ее армией. А когда мы выкопаем драккары из земли и начнем на них грузиться, тут они нас и перебьют. Пожалуй, ну эту Хель к йотунам с ее предложением. Пойду-ка лучше я с ней разберусь, а там будь что будет.

— Нет, муж мой, — покачала я головой. — Я не могу тебе рассказать всего, но этот наш бой с ней начался не сегодня, а очень давно, и в совершенно другом мире. Может быть если я выживу, то поведаю тебе обо всем.

— Осторожно, дроттнинг! — произнес Тормод. — Похоже, эта дева настоящее земное воплощение богини смерти, ибо в сагах описаны ее несокрушимые ледяные доспехи и смертоносный топор, который так и называется «Хель».

— Что ж, — вздохнула я. — Это значит, что настало время извлечь из ножен мой Тюрфинг и наконец испробовать его в деле.

Рагнар не спорил со мной. Он лишь неотрывно смотрел на меня, и в его взгляде читались одновременно и глубокая печаль, и понимание, что битва, которая должна произойти сейчас — не его. Королева Хель вызвала именно меня на хольмганг конунгов, и если б я отказалась, это было бы равносильно признанию поражения. Примерно, как тогда, в другом мире и в другом времени, когда распорядитель турнира громко произнес:

— А сейчас на ринг приглашается Валькирия от нашего клуба, и Хель от клуба гостей!

Я тогда не отказалась от поединка, победив в котором расслабилась — и получила подлый удар от своей соперницы, в результате которого оказалась здесь, в Скандинавии пятого века... Что ж, теперь, практически в аналогичной ситуации, просто придется быть осторожнее, вот и всё.

Тормод торжественно поднес мне Тюрфинг, который я вытащила из ножен — и клинок, поймав отполированной поверхностью солнечный лучик, просочившийся между тучами, заиграл огненными отблесками, словно внутри него начало медленно разгораться жаркое пламя.

— Хель против валькирии, ледяное оружие мира мертвецов против небесного огня Тюрфинга, — торжественно произнес Наставник. — Это будет великий бой, который скальды пронесут в своих песнях через столетия!

— Вряд ли, — произнесла я, взвешивая в руке про̀клятый меч, выкованный гномами-цвергами. — Воины проигравшей стороны постараются о нем забыть, а победителям просто никто не поверит. Даже скальды не решатся рассказать о битве двух женщин, в тела которых вселились дочери О̀дина и Локи — слишком уж неправдоподобным будет такой сюжет.

Я уже не сомневалась, кем была королева данов. Слишком быстрый взлет от никому неизвестной девушки до правительницы целой страны, слишком необычно выглядящие доспехи... Похоже, мое Великое Испытание началось не в Асгарде во время спора Всеотца с Ньёрдом, а намного раньше. В тот момент, когда наш небольшой клуб исторического фехтования посетила группа очень необычных гостей во главе с девицей, лицо которой было раскрашено в цвета скандинавской богини смерти...

— Возьми хотя бы щит, — попросил Рагнар.

Я покачала головой.

— Он мне будет лишь обузой, которую топор Хель разрубит с одного удара. Потому прости, но я обойдусь без щита. И да, если что, воспитай Фридлейва истинным воином. Таким же, как ты.

В глазах Рагнара стояли слезы, но я не стала дожидаться ответа от мужа. Зачем затягивать драматическую сцену, когда самое главное я уже сказала? Потому я лишь бросила полный нежности взгляд на сына, который стоял рядом с отцом — и перепрыгнула через борт драккара.

...Хель уже мягко приближалась ко мне, поигрывая своим оружием. Видно было, что она владеет редким искусством боя обеими руками — а это значило, что предстоящая битва будет для меня очень непростой... Потому я усилием воли выбросила из головы все лишние мысли, оставив лишь те, что были необходимы для битвы — и приняла боевую стойку...

Видя, какой меч я держу в руке и оценив мою сосредоточенность, Хель попыталась вывести меня из равновесия. Мягкой походкой она пошла по кругу, выискивая слабину в моих движениях, и одновременно пытаясь своей болтовней вывести меня из равновесия.

— Ну, вот мы и снова встретились, валькирия, — усмехаясь, произнесла моя соперница. — Хочешь знать, что случилось с той девицей, чьим телом я управляла в твоем мире? Сейчас она томится в темнице за убийство тебя, совершенно не помня о том, что натворила. Впрочем, ты же понимаешь, что она тут не при чем. Это я отправила тебя сюда для того, чтобы ты отыскала Тюрфинг. Норны зачем-то так сплели нити судьбы, что только дочери О̀дина он мог бы даться в руки, так что пришлось вернуть тебя на родину из увеселительной прогулки сквозь время по чужим телам. Не жаль тебе двух девушек из твоего времени, одна из которых по твоей вине потеряла жизнь, а вторая свободу?

— По моей ли? — усмехнулась я. — Это ты с твоим папашей Локи продумали многоходовку для того, чтобы добыть Тюрфинг, после чего он смог бы, продырявив им Междумирье, наконец собрать армию йотунов, драугров и других чудовищ чтобы устроить гибель Девяти Миров!

— Это да, мы с ним искусны в добывании мечей, — жутко улыбнулась Хель. — Например, этого, который ты видишь у меня в руке. Как ты называла его брата? Небесным? Этот я разыскала в Гардарике. Он был погребен вместе с мертвым телом отца той девушки, чье тело ты заняла. Я лично разрыла могилу, вышвырнула оттуда полуразложившиеся останки конунга Мангуса, а его меч забрала себе. Слабый вождь не достоин владеть таким оружием ни при жизни, ни после смерти. Ты же свой утопила, верно? Что ж, показательно. И папаша был слабак, и его дочь такая же.

Понятно, что, желая уязвить меня, Хель сейчас оскорбляла не только покойного конунга Мангуса и его дочь Лагерту, но и заодно меня вместе с моим отцом О̀дином. Но мне было всё равно, что там говорит озлобленная богиня, захватившая тело какой-то безвестной девицы данов, которую, благодаря своим способностям, возвела на престол.

Я смотрела на Небесный меч, который Хель держала в руке.

Да, рукоять другая, гарда тоже.

Но клинок, слегка отсвечивающий небесной синевой, был идентичен тому мечу, что я утратила в реке, пытаясь спасти своего сына...

На это и был расчет коварной богини!

Заметив, что я отвлеклась, она неожиданно прыгнула вперед, занося над головой свой ледяной топор, сверкающий подобно вершинам ледяных гор Хельхейма — подземного царства мертвых, куда уходят те, кто умер глупо и бесславно...

Я едва успела отскочить в сторону, и в следующее мгновение топор с тихим свистом разрубил воздух на том месте, где я только что стояла...

Это было быстро.

Очень быстро...

С такой скоростью не умеют бить обычные люди — тем более, работая столь массивным оружием...

Я поняла, что шансы победить в этой схватке у меня минимальны, и мысленно попыталась нырнуть в Иномирье, где у корней Мирового древа происходят битвы берсерков...

Но у меня ничего не вышло — и Хель это почувствовала.

— Даже не пытайся, — хохотнула она. — Это с равными вам ваша порода может драться у подножия Иггдрасиля. С богиней подобное не прокатит.

Она специально употребила выражение из лексикона моего мира, чтобы у меня отпали последние сомнения в том, что я дерусь именно с Хель, владычицей царства мертвых, которая подлым ударом убила меня на ринге... Еще один неплохой способ вывести противника из равновесия перед сокрушительной атакой...

Которая немедленно и случилась!

Теперь Хель наступала на меня, нанося попеременно удары топором и мечом — а я, понимая, что богиня физически сильнее и быстрее меня, лишь отступала, с трудом уходя от сверкающх лезвий и парируя удары Тюрфингом, от которого при каждом столкновении с оружием богини смерти летели огненные искры...

— Сдавайся, несчастная! — взревела Хель. — Иначе я убью тебя и в этом мире тоже! И тебе не поможет то, что ты умрешь с мечом в руке — свой трофей я заберу в Хельхейм чтобы наслаждаться видом твоей фюльгья, навечно прикованной к ледяной скале!

— Не дождешься! — выкрикнула я. — Подлым ударом ты убила меня, твой отец обманом заставил меня отыскать Тюрфинг, и на большее ваша семейка не способна! Вся твоя божественная жизнь построена на лжи, подлости и кознях, отвратительных и для людей, и для богов!

Да, я скопировала тактику Хель, вынуждая ее совершить ошибку — уж слишком грамотными, сильными и быстрыми были ее атаки. Я понимала: еще немного, и один из ее ударов достигнет цели — потому и принялась выкрикивать оскорбления в надежде, что богиня разозлится и допустит просчет.

С первым я угадала...

Хель зарычала, словно взбешенная волчица, и принялась наносить удары с утроенной силой, которая у нее не заканчивалась — похоже, тело богини смерти не знало, что такое усталость...

А вот со вторым я просчиталась...

Удары Хель были всё такими же быстрыми, выверенными и точными, просто стали сильнее...

И одни из них, нанесенный ледяным топором, оказался катастрофически сильным...

Я не очень ловко заблокировала удар Тюрфингом... и клинок моего меча переломился посредине, звякнув так, что у меня заложило уши от звона, похоже, достигшего небес...

Мы замерли обе.

И я, и Хель, которая завороженно смотрела на обломок клинка, валяющийся у ее ног. Огненные сполохи внутри него стремительно гасли, словно пламя костра, в которое щедро плеснули водой...

— Нет... — в ужасе прошептала богиня смерти. — Как же так... Отец убьет меня...

«Если сначала это не сделаю я» — пронеслось у меня в голове — а тело уже в это время совершало прием, которому меня научил Рагнар...

И о котором не подозревала даже хозяйка Хельхейма, в растерянности опустившая свое оружие.

Обломок меча вылетел из моей руки подобно большому кинжалу с неровным острым сколом на острие... которое вошло точно меж бровей Хель, в тщательно прорисованную границу между красной и черной краской, нанесенной на лицо богини...

Хотя нет.

Не богини.

Обычной девушки, тело которой захватила дочь бога обмана, хитрости и коварства.

— Ты убила ее? — произнесла она, подняв на меня глаза, полные искреннего удивления. И, поняв, что произошло, разочарованно произнесла: — Жаль... Я любила это тело...

Снежное пламя в глазах королевы данов начало стремительно затухать, и в следующее мгновение на землю рухнуло мертвая девушка, которую покинула богиня смерти, словно выйдя из разбитого автомобиля, который стал ей больше не нужен...

На несколько секунд над берегом повисла тишина, лишь было слышно, как шелестят волны, задумчиво перебирая мелкие камешки... А пото̀м со стороны линии врытых в землю драккаров раздался торжествующий рёв воинов, прославляющих моё имя...

Но я даже не обернулась.

Сейчас меня больше интересовал Небесный меч, который лежал возле сведенных предсмертной судорогой пальцев королевы данов.

Я подошла, подобрала его, осмотрела клинок, слегка полыхнувший синевой цвета весеннего неба...

Да, я держала в руке брата-близнеца меча, утраченного мной, который был наверняка ценнее для Лагерты в качестве памяти, оставшейся от ее погибшего отца. Интересно, что на клинке Небесного оружия не осталось ни единой зазубрины от столкновения с Тюрфингом, в отличие от лезвия ледяного топора, утратившего заметный фрагмент после решающего удара по мечу, способному пробивать границы миров.

Впереди послышался глухой шум...

Я подняла голову — и увидела, как армия данов, развернувшись, уходит в туман, туда, откуда они вышли совсем недавно, полностью уверенные в победе. Теперь, после гибели своей королевы, им стало ясно, что на этом побережье их армии ничего не светит, кроме сокрушительного поражения — и даны приняли единственно правильное решение...

— Поздравляю с победой, любимая, а также с замечательными трофеями, — произнес Рагнар, подойдя ко мне. — Думаю, непробиваемые ледяные доспехи будут прекрасно на тебе смотреться.

— Может и так, — вздохнула я. — Только боюсь, они не подойдут мне по размеру. Поэтому пусть их носит кто-то другой. Например, тот, кто научил меня технике метания мечей, которая сегодня спасла мне жизнь.

В этот же день мы выкопали драккары из земли, спустили их на воду и отправились в путь...

Шторм стих.

Было полное впечатление, что как только Тюрфинг разрушился, бога морей и океанов Ньёрда перестали интересовать наши корабли. Ветер то усиливался, то спадал, но в целом погода обещала быть благоприятной для того, чтобы пересечь Северное море по кратчайшему пути.

— За пару дней доберемся, — сказал Тормод, поглядывая на облака, лениво плывущие по небу. — Когда богам нет дела до людей, чаще всего это к лучшему.

— Похоже, всё закончилось, — проговорил Рагнар, обнимая меня.

— Ох, не знаю... — покачала я головой. — Даже как-то не верится...

Тем не менее, нервное напряжение, державшее меня эти дни в состоянии натянутой струны, потихоньку отпускало. Я почувствовала, что нестерпимо хочу спать — и мой муж увидел это.

— У тебя глаза слипаются, — улыбнулся он. — Давай я прикажу сложить стопку шкур на носу драккара, где качка поменьше, и ты хотя бы выспишься.

— Отличная идея, — кивнула я.

Но как следует отдохнуть у меня не получилось...

Я вообще не понимаю зачем мозгу нужны сны. Улегся твой хозяин спать — ну и ты дрыхни себе, отдыхай перед работой. Нет же, ему непременно надо показывать самому себе кино — порой экстремально дурацкое, выматывающее, от которого устаешь еще сильнее, чем перед тем, как лег спать.

...А иногда ему надо покопаться в твоих воспоминаниях, и вытащить наружу те, от которых у тебя во сне текут по щекам слезы...

Снилось мне, что я сижу у себя дома за столом, где долгие часы проверяла тетради своих учеников, либо готовилась к проведению уроков. Передо мной лежит книга по истории Скандинавии. Я переворачиваю страницу — и вижу на ней рисунок топора со знакомой щербиной, образовавшейся от удара об Тюрфинг.

И текст под ним:

«История топора «Хель», по преданию принадлежавшего скандинавской богине смерти, прослеживается в «Саге об Олафе» Снорри Стурлусона, описывающей гибель претендента на трон Норвегии Олафа Второго в битве при Стикластадире в 1030 году. Автор повествует, что один из трех решающих ударов нанес Олафу топором «Хель» Торстейн по прозвищу «Корабельный Мастер», после чего претендента на норвежский трон добили Торир «Собака» и предводитель бондов Кальв Арнассон. Также данный топор упоминается в произведении того же автора, «Саге о Мангусе Добром», повествующем о сыне Олафа Второго, который, судя по тексту, владел этим оружием, послужившим одной из причин гибели его отца».

— Ты будешь продолжать собирать фюльгья для своей хозяйки, ледяной топор... — шептала я во сне. — И я ничего не смогу с этим сделать, ибо норны уже вписали тебя в историю Мидгарда. Миру известно два упоминания о тебе в сагах, а сколько еще безвестных жизней ты забрал за это время...

— Об этом тебе не нужно беспокоиться, дочь моя, — мягко произнес знакомый голос.

Картинка сменилась...

Я вновь стояла возле ворот Вальгаллы, но на этот раз рядом с О̀дином, задумчиво почесывая бороду цвета водорослей, переминался с ноги на ногу Ньёрд.

— Ты выполнила свое предназначение — нашла и уничтожила меч Тюрфинг! — торжественно произнес Всеотец. — Теперь Рагнарок, гибель Девяти Миров, отсрочен на неопределенное время, а Локи вновь пойман, и за свои злодеяния привязан кишками собственного сына к скалам возле водопада фьорда Франангр. Ну что, Ньёрд, признаешь ли ты, что моя дочь дошла до края Сетей Судьбы, которые специально для нее сплели норны?

Бог морей и океанов развел руками:

— Что ж, признаю̀. Сетям Судьбы не могут противостоять большинство богов, а для людей это верная погибель. Но твоя дочь в теле обычной земной девушки совершила невозможное, и при этом умудрилась остаться в живых. Это непостижимо — но это так.

— То-то же! — довольно усмехнулся О̀дин. — Ну что, дочь моя. Теперь ты вольна решать свою судьбу. Можешь перешагнуть порог Вальгринда, Врат павших, отделяющих мир живых от чертога павших героев-эйнхенриев, и вернуться в Вальгаллу, вновь став валькирией моей свиты и обретя бессмертие. А можешь остаться в теле земной девушки, которая должна будет умереть как все люди, и лишь норны знают куда после смерти отправится твоя фюльгья.

— Я остаюсь в Мидгарде, — решительно произнесла я.

О̀дин пожал плечами.

— Уважаю твой выбор, дочь моя, хотя и не понимаю его. Что ж, прощай. Не думаю, что мы встретимся в ближайшее время — если, конечно тебе не повезет умереть с мечом в руке.

Боги повернулись было, чтобы уйти, но я воскликнула:

— Стойте!

Небожители удивленно обернулись, причем Ньёрд нахмурился и произнес:

— Не много ли на себя берет эта земная женщина, останавливая богов на их пути?

— Достаточно для того, чтобы напомнить об обещанном! — твердо произнесла я. — Отец, ты забыл решить судьбу Лагерты! В начале моего пути ты сказал Ньёрду, что до поры до времени ее фюльгья останется здесь, в Асгарде. И куда она отправится пото̀м, к нему на стол в качестве жертвы, а после высосанной тенью — в ледяной Хельхейм, или же останется вечно жить в Вальгалле, получив статус и крылья небесной валькирии, должно было решить Великое Испытание. Вы оба сейчас признали, что моё Испытание пройдено. Так освободите же несчастную девушку, которая и так натерпелась слишком много!

Ньёрд усмехнулся.

— Меня всегда поражала способность людей зачем-то думать о других, и делать добро тем, кто потом обычно платит за него черной неблагодарностью, — произнес он. — Но твоя дочь права, Всеотец. Обещание было дано, и должно быть исполнено.

— Да будет так, — кивнул О̀дин — и ударил своим копьем сверху вниз, словно разрубал сверкающим наконечником Гунгнира невидимые оковы...

Послышался звон, будто где-то неподалеку развалились и упали на пол невидимые цепи — и рядом с О̀дином встала немного похожая на меня красивая девушка в серебряных доспехах, держащая за повод крылатого коня.

— Ну вот, твоя армия пополнилась новой валькирией, — с ноткой зависти в голосе усмехнулся Ньёрд. — Если твоя дочь утонет в море, я, пожалуй, возьму ее в свою свиту — мне тоже пригодится столь отчаянная дева, которой нипочем ни ярость людей, ни гнев богов.

— Тут уж от норн зависит какие новые Сети Судьбы сплетут они для моей дочери, — хмыкнул О̀дин. — А пока что пусть она спокойно доплывет до дома. Заслужила. К тому же я не откажусь вновь стать дедом до того, как моя дочь окончит свой земной путь.

— Да будет так, Всеотец, — слегка поклонился Ньёрд.

Шум волн ворвался в мой сон, который, потеряв краски, исчез в легкой дымке, что повисла над водой и драккаром, летящим под парусом, который старательно надувал попутный ветер.

— Ты стонала во сне, — обеспокоенно произнес Рагнар, наклоняясь надо мной.

— Не удивительно, — пробормотала я, приподнимаясь на локте. — Где мы?

— Уже виден берег Каттегата, — улыбнулся мой муж. — Скоро мы будем дома. Ты проспала почти два дня.

— А мне показалось, что целую вечность, — произнесла я, поднимаясь на ноги — и охнула, ощутив неожиданную, но уже знакомую боль в животе.

— Что случилось? — воскликнул Рагнар.

Я улыбнулась.

— Ты же хотел еще детей. Вот асы и решили вознаградить нас за все испытания.

— Не могу поверить! — радостно засмеялся мой муж. — Ты снова беременна?

— Да, — кивнула я.

Лицо Рагнара сияло.

— Как думаешь, кто там у тебя под сердцем?

— Полагаю, что дочь, — отозвалась я. — Причем похоже, что и не одна — судя по возне, похоже, они уже сейчас выясняют кто из них главнее.

Рагнар обнял меня.

— Я просто не верю своему счастью, — с улыбкой произнес он.

И запнулся.

— Похоже, ты хотел что-то спросить, — заметила я.

— Да, — кивнул муж. — Однажды ты пообещала рассказать кто ты есть на самом деле. И сейчас у нас есть для этого немного времени.

— Ты уверен, что тебе это нужно? — несколько напряженно спросила я.

— Конечно, — отозвался Рагнар. — Я хочу знать кому я обязан своим счастьем!

— Что ж, ты имеешь на это право, — кивнула я.

И рассказала всё...

Рагнар молчал некоторое время, и я уже начала опасаться, что между нами всё кончено — не каждый мужчина сможет принять такую историю, зная, что его жена то ли богиня в чужом теле, то ли самая обычная сумасшедшая...

Но мой муж лишь прижал меня сильнее к себе, и произнес, с трудом выговаривая непривычные слова:

— Я люблю тебя, Вальентьина Волькова. Только можно я всё-таки буду называть тебя Лагертой? Или же просто королевой моего сердца?

— Называй как хочешь, любимый, — улыбнулась я.

...Берег приближался, и уже видны были люди на пристани, которые приветственно махали руками нашим кораблям.

И я понимала: сейчас я плыву к себе домой.

Туда, где меня по-настоящему любят и ждут, где мой настоящий дом, который я волей случая нашла — и за который теперь готова биться до последнего хоть с людьми, хоть с богами, хоть со всеми чудовищами, какие только найдутся в Девяти Мирах...

Иллюстрации middfox

© Ефиминюк М. В., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026