Но сушилки для рук тут нет, только бумажные полотенца. Вино полностью пропитало мою одежду до самого бюстгальтера, а новая рубашка слишком тонкая, чтобы надеть ее без чего-то под низ.

Поморщившись, я смотрю на то, как четко проступают соски под белым хлопком, и начинаю лихорадочно соображать, что еще можно сделать. Где я могу высушить бюстгальтер?

Мы находимся в корпоративных апартаментах на верхнем этаже небоскреба. Вечеринка идет только в одной части квартиры. В другой, где, скорее всего, находятся спальни, никого быть не должно.

А где спальни — там должны быть ванные комнаты. И, возможно, фены.

Я осторожно приоткрываю дверь. На кухне никого. Я бросаюсь через нее и несусь по тихому коридору.

И точно — нахожу пустую спальню. Пол устлан мягким ковром, поэтому я скидываю туфли и босиком прохожу внутрь, высматривая ванную. Нахожу ее через огромную — и, к счастью, пустую — гардеробную.

И вот он — новенький, навороченный фен.

Одной рукой я споласкиваю бюстгальтер в раковине, а другой пролистываю сообщения от папы.

Папа: Я клянусь, я оплатил квартиру. Не понимаю, почему это происходит.

Я-то понимаю, и мне хочется заорать на него в ответ. Ты проиграл или пропил эти деньги. Может, и то, и другое. А потом соврал — себе и мне. И теперь мы бездомные.

Но крик не поможет. Хорошо хоть, что я предвидела этот день и заранее перевезла все ценное в мастерскую в колледже искусств, где учусь. Сегодня я смогу спать на диване в мастерской. И, может, еще пару недель — пока кто-нибудь не заметит, что я торчу там не потому, что работаю над проектом, а потому что мне просто негде жить.

Я не знаю, что буду делать потом. Снимать квартиру в этом городе в одиночку я не могу себе позволить.

Но это проблема на потом. Сейчас мне нужно отработать смену.

Я быстро набираю и отправляю последнее сообщение.

Вилла: Я не могу решить это за тебя, папа. Прости. Мне есть где переночевать сегодня, почти вся моя одежда уже там. Сейчас я на работе и должна выключить телефон, иначе меня уволят.

После этого даже становится немного легче — можно сосредоточиться на том, чтобы высушить бюстгальтер. Я как следует выжимаю воду полотенцем, включаю фен — он мощнее любого, что я когда-либо использовала.

Наверняка на это уйдет не больше минуты-двух. Потом я тихо вернусь обратно на вечеринку, и никто даже не узнает, что меня здесь не было.

Я построил империю на беспощадных сделках с недвижимостью. Никаких навыков общения — только острый глаз да умение наблюдать. Человек со стороны, который тихо становился все богаче и богаче.

Я охотился, жаждал большего, моя амбиция не знала границ и теперь я нацелился на мир технологий. Но вместе с покупкой корпораций пришло новое испытание — необходимость, черт побери, быть социальным.

Не моя сильная сторона. И, если уж честно, мне это вообще не интересно.

Я продержался пять минут на приеме с коктейлями в своей новой пентхаус-квартире на самом верху здания компании «Текбридж Ворлдвайд». Теперь это мое здание.

Правда, башня напротив еще выше. Штаб-квартира «Торн Интернэшнл» возвышается над горизонтом.

Но внутри этого здания рождаются стартапы.

Я уже много месяцев ощущал непреодолимое желание купить эту компанию. И вот теперь она моя. Моя, только моя.

Это вовсе не значит, что я хочу общаться с юными генеральными директорами, которые здесь обитают. Они должны уважать меня как короля, а не воспринимать как равного.

Я — вне конкуренции. И мне это нравится.

— Сюда, мистер Торн, — говорит мой новый помощник. Он шел в комплекте с пентхаусом. Я не знаю его имени и знать не хочу.

Я сверкаю на него глазами. Он съеживается. Отлично.

— Мне нужна бутылка шампанского, — рычу я. — Немедленно. — По крайней мере, это он понял правильно: шампанское появляется будто из ниоткуда.

Я вырываю бутылку из его рук и киваю:

— Сейчас присоединюсь к вечеринке. Просто нужно подышать воздухом.

Час-другой. Вечеринку я посещу только ради короткой речи и то перед самым закрытием.

Я срываю галстук, шагая по коридору к главной спальне, вспоминая, что рядом есть отдельная терраса. Правда, спать в этом пентхаусе я никогда не собирался.

Здесь никого не должно быть.

Должно… Но нет.

Из глубины спальни я слышу яростный, но приглушенный женский голос — тихий, но в нем клокочет злость.

Через секунду я едва не спотыкаюсь о пару черных кожаных мокасин.

Подняв их, иду на звук и нахожу невероятно красивую женщину, прислонившуюся к мраморной столешнице в ванной. Глаза закрыты, в белеющей от напряжения руке — телефон.

— Что ты имеешь в виду? Я же тебе... — Она резко обрывает фразу, завидев меня.

Темные, блестящие волны волос обрамляют потрясенное, изящное сердцевидное лицо. Она выглядит так, будто только что пришла из офиса: белая рубашка, заправленная в строгие черные брюки.

Обычный наряд... если не считать того, что, когда ее грудь вздымается от раздраженного дыхания, я вижу упругий изгиб не стянутых бюстгальтером форм.

Она без белья. И, что важнее, рубашка застегнута едва ли наполовину.

Что она задумала?

Отрицать очевидное я не могу: выглядит она потрясающе. Если она вдруг решит предложить мне себя, мне будет жаль отказать.

Впервые за... даже не помню за сколько лет, мои руки отчаянно хотят ощутить тепло чужой кожи. Ее кожи.

Но если она здесь из-за вечеринки, значит, она принадлежит к одной из компаний, в которые я теперь инвестирую.

Запретный плод.

Жаль, что мой член отказывается принять это как факт. Я не могу отвести взгляд, она тоже смотрит на меня... а потом будто вспоминает, что все еще держит телефон.

— Я не могу говорить сейчас, — выдавливает она сквозь зубы и сбрасывает звонок. Затем смотрит на меня — грациозно, извиняющеся... и, возможно, со страхом? — Мне так жаль…

— Не стоит, — хрипло отвечаю я, поднимая руку с бутылкой шампанского. — Это я вторгся в твое уединение, а не наоборот. Не думал, что здесь кто-то есть. Просто хотел перевести дух подальше от вечеринки.

Она моргает, ошарашенная.

Понимаю. От Романа Торна сегодня никто не ждал такого количества слов.

Но я готов на все, лишь бы она осталась.

— Не думаю, что мы встречались, — говорю я, облокачиваясь на дверной косяк. — Я Роман. А ты?..

Вилла на вкус как те горы клубники, что выложены внутри на столах, — свежая, чуть кисловатая, настоящий взрыв лета на моем языке. Я жадно пробую ее снова, углубляю поцелуй. В нем смешались шампанское и жгучая, юная жажда, которую мне, черт возьми, не положено знать… но я все равно запомню этот вкус на всю жизнь.

Ее губы такие сочные, слаще всего, что я когда-либо пробовал. И тот тихий стон, который она издает, когда я полностью беру поцелуй под свой контроль, пробирает меня до самой сути, на клеточном уровне.

Я рычу и прижимаю ее к себе сильнее, пока ее мягкие изгибы не впечатываются в мое обычно жесткое, неуступчивое тело.

Бедро к бедру. Талия к талии. Живот к возбужденному члену и скрывать уже нечего, я тверд для нее мгновенно. Грудь к груди.

А ее руки обвивают мою шею.

— Я слишком увлекся, — рычу я, наполняя ладони ее упругой попкой. — Скажи мне, чтобы я остановился.

— Зачем тебе останавливаться? — она издает удивленный смешок. — Ты хочешь остановиться?

Да чтоб меня громом. Ни за что. Я целую ее как можно глубже, поглощая остатки ее смеха. Черт возьми, какой же это вкус. Лучший на свете.

А когда я чуть ослабляю поцелуй, она сама тянется за моими губами.

Мы оба смеемся. Мы оба горим желанием.

Мои руки скользят вверх к ее талии, к этой тонкой блузке, которая нисколько не скрывает напряжение ее сосков.

— Так можно? — спрашиваю я прямо у ее губ, легко касаясь костяшками пальцев края ее груди.

— Еще как, — выдыхает она, тяжело дыша. — Пожалуйста, трогай меня.

Я обхватываю ее грудь через ткань, плотная мягкость заполняет мою ладонь, а большой палец идеально ложится на сосок.

Она срывается на стон прямо в мои губы.

— Да? Тебе это нравится? — я втягиваю ее нижнюю губу в рот, посасывая ее так, как хочу впиться в этот тугой сосок.

Она стонет и кивает — достаточно, чтобы я расстегнул первую пуговицу на ее рубашке. Но тут она вздрагивает, и когда мои пальцы тянутся ко второй, дрожь перерастает в полный, неудержимый спазм.

— Хорошо, милая, — шепчу я. — Не обязательно…

Она вцепляется в мою рубашку:

— Не останавливайся.

— Ты боишься.

— Я нервничаю, — отвечает она дрожащей улыбкой. — Но не думаю, что боюсь.

— Нечего тут нервничать. Ты прекрасна.

Она склоняет голову в сторону, заливаясь румянцем.

Я отпускаю ее рубашку и поднимаю ее лицо за подбородок, заставляя посмотреть на меня. Ее глаза расширяются от того, что она там видит.

— Вилла… — мой голос звучит гораздо грубее, чем я рассчитывал. К черту. — У меня тоже давно ничего не было.

На самом деле — уже много лет я не делал ничего больше, чем самые поверхностные, пустые сексуальные связи. И уж точно никогда не уговаривал женщину снять с себя одежду. Ну или хотя бы половину — ведь между мной и соблазнительными тенями под тканью все еще оставались две пуговицы.

Она пытается расстегнуть их сама, но ее пальцы дрожат.

— Дай я, — хриплю я.

Ее руки бессильно падают по бокам, пока я раскрываю ее блузку.

Ее грудь небольшая, но полная, созданная для того, чтобы я взял ее в ладони.

Теперь уже я сам дрожу, проводя по ее коже кончиками пальцев, проверяя, действительно ли она этого хочет — да, жаждет моего прикосновения.

Да, ей это нужно.

Да.

Да, да, да.

— Да, — рычу я и подхватываю ее на руки.

Она вцепляется мне в шею, пока я несу ее к низкой широкой лавке с мягкими подушками.

Я укладываю ее, осторожно подложив под голову толстую подушку.

— Хитрый прием, — шепчет она, вглядываясь в мое лицо. — Ты, наверное, знаешь, как сделать девушке хорошо.

Это просьба? Или вызов?

— Я хочу сделать хорошо только тебе. — Вот так лучше. Я не хочу думать ни о ком другом. Ни о людях внутри, ни о тех, кто когда-то был у нее.

Она резко вдыхает и задерживает дыхание, ее грудь приподнимается навстречу мне, пока я нависаю над ней.

— Только то, чего ты сама хочешь, принцесса. — Я обхватываю ее лицо ладонью, и она поворачивает голову, прижимая губы к моему большому пальцу. Этот инстинктивный жест заставляет мой член дернуться сильнее. Я провожу подушечкой пальца по ее мягкой нижней губе, наблюдая, как она открывает рот и берет мой палец внутрь.

Сосет палец чужого мужчины. Показывает мне, на что способен ее ротик.

Какая же она хорошая девочка.

Я срываюсь на стон, когда ее язык обвивается вокруг меня, лижет с таким жарким рвением, что у меня кружится голова.

— Этого ты хочешь? — шепчу я. — Чего-то во рту?

Ее глаза расширяются, и она перестает сосать.

Видимо, нет.

Я мягко вытаскиваю палец и целую ее вместо этого.

— Мне понравилось, — шепчу у ее губ, скользя поцелуями к шее, к уху. — Но я не прошу большего, чем ты сама готова дать. И, если ты не против, я предпочту сначала сам поласкать и полизать.

— Что ты имеешь в виду? — ее голос мягкий и медленный, чуть пьяный от поцелуев.

— Дай мне сначала полюбить твою грудь, — я осыпаю ее шею поцелуями.

Засасываю ключицу. А потом продираюсь носом между ее грудями, которые под моими руками становятся пышнее.

Я облизываю один сосок, потом второй. Они твердые, жаждущие, и не расслабляются, пока я не беру их глубоко в рот и не начинаю посасывать.

И как только она начинает таять — тает полностью, полностью растворяясь под моим голодным ртом.

Мое лицо, наверное, выглядит диким, когда я поднимаю голову, губы влажные от ее кожи. Но она только улыбается.

— Ого… — выдыхает она.

— Я еще не закончил, — мои пальцы скользят вниз по ее дрожащему животу. — Уже давно я не становился на колени, чтобы вкусить женщину, Вилла.

Она нахмуривается, невинно не понимая:

— Что ты имеешь в виду?

— Хочу, чтобы ты кончила у меня на лице.

— Ох! — она ахает, а потом смеется. — Прямо здесь? Но на мне же штаны.

Я улыбаюсь:

— Я как раз думал, что мы можем их снять.

Она выгибается спиной и смеется, глядя на ночное небо:

— Боже мой.

— Роман, если точнее. Но если ты кончишь у меня на языке и назовешь меня Богом — я не возражаю.

Она качает головой, сияя глазами и улыбкой:

— Ты такой забавный.

— Забавный? — у меня внутри все сжимается. — Вилла, сними сраные штаны.

Она скидывает туфли, потом спешно стаскивает черные брюки с бедер. Я быстро подхватываю их, аккуратно складываю на край лавки и тут же осыпаю поцелуями ее колени, разводя ноги, чтобы впервые увидеть спрятанное сокровище между ее бедрами.

На ней черные стринги, которые обрамляют лобок и почти не скрывают киску. С обеих сторон соблазнительно округляется попка, а там, где бедра встречаются у паха, — нежная кожа с ее особым ароматом, кожа, которую хочется прикусить.

Я не могу укусить эту женщину. Мы едва знакомы, а я уже прижимаю нос к ее внутреннему бедру.

И все же… эта кожа выглядит чертовски вкусной.

Я ограничиваюсь тем, что облизываю ее, и получаю за это потрясающий, дрожащий выдох Виллы.

— Не верю, что ты это делаешь, — шепчет она. — Со мной.

Я поднимаю голову:

— Что, черт возьми, это должно значить?

Она только выдыхает и гладит меня по волосам:

— Пожалуйста, не останавливайся.

Я срываюсь на стон и целую ее скрытую хлопком киску. Я не хочу останавливаться. Но мне нужно знать, что она имела в виду, выделяя это «со мной».

Потому что точно знаю одно: ни для кого другого я не хочу делать то, что делаю сейчас.

Вдыхая ее аромат, я не могу вспомнить, чтобы когда-то в жизни желал кого-то настолько сильно. Не с таким голодом. Не с такой жгучей, раздирающей потребностью.

А потом я отодвигаю ее тонкие трусики в сторону и у меня просто пустеет в голове.

Она такая красивая. Нежная, мягкая, с темными завитками, влажной кожей, янтарными внешними губами и розовыми, блестящими внутренними.

Моя.

— Иди ко мне, милая, — выдавливаю я, закидывая одну ее ногу себе на плечо, а вторую отводя в сторону — мне нужно место, чтобы касаться ее как следует. — Давай узнаем, что тебе нравится.

Она вскрикивает от моего первого прикосновения языка, а на второй уже стонет.

— Черт, да ты прямо налита, да? — я рычу между движениями языка. — Клубника и шампанское рядом не стоят с твоей киской, Вилла. Это лучший праздник, о котором я мог мечтать.

— А что мы празднуем? — спрашивает она хриплым голосом.

Позже я пойму, что этот вопрос важен.

Но сейчас, когда кровь гулко стучит у меня в ушах, а ее вкус и запах захватывают все мое существо, я способен думать только об одном — о том, как ее тело отвечает на мои ласки.

О том, как она выгибается подо мной, как пульсирует ее клитор под моим языком.

Я юркаю в тень служебного коридора как раз в тот момент, когда Роман с грохотом вылетает обратно на террасу.

Этого мне хватает, чтобы схватить телефон и лифчик в ванной, а потом со всех ног кинуться на кухню.

Я точно выгляжу так, будто меня только что трахнули. Потому что меня действительно только что трахнули.

И я полностью в жопе. В прямом и переносном смысле. Потому что теперь мне точно не вернуться к разливу шампанского — значит, за этот вечер мне, скорее всего, даже не заплатят, ведь я исчезаю посреди смены, не сказав ни слова.

Неважно. Пятьдесят долларов не спасли бы меня и не погубили. Я и так уже окончательно сломана, но не хочу, чтобы хоть что-то запятнало то, что только что произошло.

Самый горячий, самый безумный момент всей моей жизни должен остаться чистым и неприкосновенным.

Я бегу дальше, к служебному лифту, нажимаю кнопку, которая ведет в подвал.

А потом, наконец, выбираюсь на улицу через служебный выход соседнего здания. Оборачиваюсь и смотрю вверх, на то самое место, откуда я только что сбежала.

Я больше никогда не увижу Романа. Но и никогда не забуду то, что он мне подарил. То, что он показал — что возможно.

Моя жизнь только что стала больше. А значит, дальше обязательно станет лучше.

Я не хотела снова искать Романа. Даже в интернете его не гуглила, пока не пропустила месячные.

И тогда почувствовала себя полной дурой.

Я знала, что тот парень, с которым я переспала, явно не из моей лиги — у него все было под контролем. Карьера. Хороший костюм. И потрясающий талант… кое в чем другом.

Карьерой это, как оказалось, было названо очень скромно.

— Что значит, я не могу записаться на прием к мистеру Торну? — мой голос дрожит. — Мне нужно его увидеть. Это… важно.

— Мисс, это просто невозможно… — секретарь в компании «Торн Интернешнл» резко замолкает, прикладывая руку к наушнику. Потом глубоко вздыхает. — Мисс, можете подождать вот там.

— Он меня примет?

Она бросает на меня взгляд, в котором — вся я. Мое отчаянное выражение лица, растрепанные волосы, помятый и уставший наряд.

И да, я знаю, что на моем пиджаке есть пятно краски, но он у меня один, а на улице холодает. Я плотнее запахиваюсь, защищаясь.

— Вас примет его глава службы безопасности, — отвечает она. — А потом, скорее всего, просто выведет из здания.

Скорее всего, так и будет. Говорят, Торн — беспощадный человек.

Мой желудок сводит, и знакомая уже тошнота подступает к горлу.

— Можно воспользоваться туалетом, пока я жду? — спрашиваю я слабо.

Она указывает на знак возле лифтов.

— Спасибо, — выдыхаю я и бросаюсь туда.

Я едва успеваю добежать, прежде чем меня вывернет наизнанку.

— Нет, нет, нет, — шепчу я, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Малыш, перестань. Нам нужно удержать еду в животике, чтобы ты мог вырасти большим и сильным, понимаешь?

Но он не понимает. Он пока даже не малыш. Просто крошечное, микроскопическое обещание малыша.

Моего малыша.

И, видимо, малыша миллиардера Романа Торна.

Я рыдаю, уткнувшись в унитаз. Всего на секунду, ровно настолько, чтобы по-настоящему пожалеть себя.

Потому что я знаю, что скажет его охранник. Либо запретит мне приближаться к зданию, либо потребует тест на отцовство.

Я не выгляжу как девушка, которой мог бы сделать ребенка сам Роман, чертов Торн.

Последние две недели я провела, читая все, что могла, о Романе.

Чувствую себя полной дурочкой, что не узнала его в ту ночь на вечеринке. Думаю, я просто не хотела этого видеть. Делала вид, что все, что он говорил, мог сказать любой другой гость. Но теперь, оглядываясь назад, понимаю — все было очевидно: он владел зданием напротив.

И думал, что все внутри — его собственность, которую можно брать без спроса.

Ну да, конечно, ты ему отлично показала, как он ошибался… Например, когда сама снова и снова двигала бедрами ему навстречу.

Тупая, тупая дурочка.

Я сжимаю уставшие руки в кулаки и трясу ими в сторону потолка, где-то этажами выше — может, на пятидесятом — будущий отец моего ребенка сейчас раздает приказы в зале заседаний.

Не могу даже представить его спокойно председательствующим на совещании.

Я мою руки и лицо, кое-как приглаживаю волосы, чтобы не выглядеть как безумная художница, снимаю пальто и аккуратно складываю его на руку, чтобы скрыть пятно краски.

Расправив плечи, возвращаюсь в вестибюль.

Никто не ищет меня взглядом.

Девушки-ресепшиониста больше нет, ее сменил молодой парень в таком же наушнике.

Вздохнув, я подхожу к нему, готовая повторить унизительную речь еще раз.

— Здравствуйте, я говорила с девушкой…

— Вы сюда на собеседование в CurateMe?

— Н… — я моргаю. — Простите, что?

— CurateMe, — он произносит медленно, будто я не поняла. — Вы ведь художница, да?

Видимо, мой внешний вид все же выдает меня. Но, может, это даже к лучшему.

— Да, — киваю я.

Он протягивает мне пропуск.

— Третий этаж.

Сердце бешено стучит, когда я хватаю карточку и направляюсь к лифтам.

К сожалению, этот пропуск открывает доступ только на третий этаж — на верхние, где может быть Роман, я все равно не попаду.

Но собеседование… Оно может стать моим шансом попасть внутрь. Буквально.

И, возможно, шансом выбраться с моего неудобного дивана в мастерской.

Огонь вновь вспыхивает во мне.

— И ты не хотела меня найти?

— Не совсем.

— Не совсем?

Ее глаза сверкают.

— Ты собираешься повторять все мои ответы?

— Только те, которые кажутся мне невероятными.

— Тебе кажется невероятным, что на вечеринке с официантами я была обслуживающим персоналом?

— Мне кажется невероятным, что официантка оказалась в моей личной ванной, с расстегнутой блузкой и грудью, так и просящейся в мой рот. Мне кажется невероятным, что потом ты каким-то образом оказалась работать в моей чертовой тени, три месяца назад, и ни разу не попыталась…

— Не смей этого говорить.

— Что?

— Я пыталась, — резко бросает она. — Когда узнала, что беременна, поняла, что должна тебе сказать. И пыталась снова и снова добиться встречи, но никогда не заходила далеко. Первый раз я так нервничала… А потом мне повезло — я случайно получила эту работу и решила, что так будет проще. Но оказалось, что нет. Ты хоть представляешь, как трудно добиться аудиенции у самого Короля Торна?

Я замираю. Совсем.

— Ты пыталась.

— Конечно, пыталась, — огрызается она. — Но чем больше я узнавала о тебе, тем сильнее боялась, что, если мне и удастся получить эту долгожданную аудиенцию, ты не окажешься человеком, способным понять. Мне нужно было принять правильное решение ради моего ребенка.

Ее ребенка. Нашего ребенка.

Каждое ее слово гулко отдается в моей голове.

Я начал искать ее на следующий же день. А Вилла… Вилла не пыталась найти меня, пока не узнала, что беременна.

В ту ночь я лишил ее девственности. И подарил ей ребенка.

— Я бы никогда… — Осознание того, что я сделал, обрушивается на меня, как удар кувалды. Я набросился на молодую официантку только потому, что мне понравились ее груди и то, как она заставляла меня смеяться. А потом убедил себя, что она гостья, потому что… что бы это говорило обо мне, если бы я трахнул прислугу? — Я воспользовался тобой.

— Я сама хотела того, что было между нами той ночью, — говорит она и кладет руки на легкий округлый живот под рубашкой. — И я хочу своего ребенка.

— Нашего ребенка, — автоматически поправляю я.

Ошибка.

В ее глазах вспыхивает яростный, защитный огонь.

— Не говори так. Ты узнал о нем всего десять секунд назад.

Но я сам чувствую не менее яростное желание защищать.

— Семь минут и сорок девять секунд, если быть точным. Вот уже почти десять минут, а ты так и не спросила, что я думаю о том, что ты носишь моего ребенка, так что…

— Нашего ребенка, — резко перебивает она. — Если ты не позволишь мне называть его моим, я не позволю тебе делать то же самое. Ты пугающий человек, Роман Торн. Я сказала это в ту ночь, помнишь? Ты выглядишь могущественным. Опасным.

Она делает паузу, затем ее голос становится жестким:

— И люди говорят. Король Торн умеет заставлять проблемы исчезать. Разве не так?

Первое, что я делаю после встречи с руководством CurateMe, — вызываю начальника службы безопасности к себе в кабинет.

Я в ярости — на себя, за то что решил, будто Вилла была гостьей, а не присутствовала на вечеринке в другой роли. Но за что я тогда плачу профессионалу, если не за то, чтобы он учитывал все возможные варианты?

Он появляется через несколько минут, как всегда с непроницаемым лицом. Обычно я ценю его сдержанность, но сегодня это холодное спокойствие раздражает до крайности.

— Садись, — приказываю я, оставаясь стоять за своим столом.

Он послушно садится.

— Четыре месяца назад я попросил тебя найти женщину по имени Вилла, которая была на вечеринке «Текбридж Ворлдвайд», — мой голос звучит обманчиво спокойно. — Ты помнишь, что ты мне тогда сказал?

— Мы проверили все. Такого человека в списке гостей не было.

— Списке гостей, — я подаюсь вперед, упираясь кулаками в стол. — Когда ты отвечаешь за безопасность мероприятия, тебя должны интересовать только гости? Или абсолютно каждый, кто входит в здание, должен рассматриваться как потенциальная угроза?

На его лице на мгновение мелькает замешательство.

— Я не думал, что это вопрос безопасности, но да…

— Тогда почему, — рявкаю я, с такой силой ударяя ладонью по столу, что подпрыгивает ноутбук, — ты не проверил чертов персонал по кейтерингу?!

Он выпрямляется, напряженный.

— Сэр, вы сказали, что она была на вечеринке. Я предположил…

— Ты предположил, — я горько смеюсь, без тени веселья. — А это делает тебя для меня бесполезным. Она работала на той вечеринке. Была одной из нанятых официанток. Пользовалась служебными лифтами, черными входами — всеми зонами, которые должны были находиться под твоим контролем.

— Я могу поднять эти записи сейчас.

— Сейчас? — я выхожу из-за стола, и он вскакивает, делая шаг назад. Хорошо. Пусть боится. — Она три месяца работает в этом здании. Я нашел ее сегодня — случайно. И оказалось, что она сама пыталась пробиться ко мне, но ее останавливали на каждом шагу. В системе безопасности есть фундаментальная проблема, если я спрашиваю о женщине по имени Вилла, а эта самая женщина не может даже попасть ко мне на встречу!

— Я разберусь…

— Она беременна, — рычу я.

Его глаза расширяются.

— Мистер Торн, если бы вы сразу уточнили…

— Если бы я уточнил? — мой голос опускается до опасного шепота. — Я плачу тебе за то, чтобы ты был дотошным и продумывал то, о чем не подумал я. А вместо этого ты сделал минимум и назвал это работой. Ты понимаешь, чего стояла мне твоя некомпетентность? — Я почти в упор к его лицу, вижу, как на виске выступает пот. — Четыре месяца. Четыре месяца она думала, что мне плевать, что я не искал ее по-настоящему. Четыре месяца мой ребенок рос, а я даже не знал о его существовании. Ты уволен.

Он моргает.

— Что?

— Уволен. Снят с должности. Катись к черту из моего здания. — Я отворачиваюсь и возвращаюсь к столу. — У тебя есть один час, чтобы освободить кабинет. Потом, если ты все еще будешь здесь, тебя выведут охранники.

— Это ошибка. Вы действуете на эмоциях…

Я так резко разворачиваюсь, что он отшатывается назад.

— На эмоциях? Ты прав. Я действую на эмоциях. Я в бешенстве! Вилла думала, что я не позаботился о том, чтобы найти ее.

— Как я мог знать, что она настолько важна?

— Я когда-нибудь прошу о чем-то, что не имеет значения?

Ответа у него нет.

Когда он уходит, а я сообщаю отделу кадров о своем резком, но необходимом решении, я откидываюсь в кресле, чувствуя, как ярость медленно превращается в мучительное сожаление.

Не за увольнение — он его заслужил, за неполноценную работу, и выходное пособие получит соответствующее.

Но меня гложет вина за потерянное время.

Вилла все это время была рядом. Носила моего ребенка.

Я доверил кому-то задачу, которую должен был выполнить сам. И теперь мне предстоит убедить ее, что я не тот монстр, каким она меня считает.

Как и обещал, Роман врывается в офис CurateMe как раз в тот момент, когда я заканчиваю работу на сегодня.

— Вилла, мистер Торн здесь, — восторженно произносит мой начальник, словно это подарок, а не невероятно стрессовое осложнение моей и без того запутанной жизни.

Но, поскольку мне нравится эта работа, и никто здесь не должен знать, что их главный босс — отец моего ребенка, я просто киваю и говорю «спасибо».

Я уже объяснила коллеге, что утром произошло недоразумение, но я все уладила. Потрясающе, как люди легко верят в твои слова, если ты говоришь их с достаточной уверенностью.

Я хватаю сумку, сердце бешено колотится. Роман — мистер Торн, черт! — молча открывает для меня дверь, и меня накрывает волна дежавю. Точно так же я тогда шла за ним на террасу, думая, что он незнакомец, которого я никогда больше не увижу. Я жаждала вырваться из реальности, почувствовать, жить и утопала в его внимании.

Теперь его внимание пугает меня до дрожи.

Он вызывает лифт, и тишина между нами становится невыносимой. Когда двери открываются, он жестом предлагает мне войти первой, а сам встает на другой стороне просторной кабины.

Но даже такой лифт недостаточно велик для нас двоих, для ребенка в моем животе и для всей тяжести его вопросов, на которые у меня нет ответов.

— Во сколько у тебя прием? — наконец спрашивает он, нарушая молчание.

— В шесть тридцать.

Он бросает взгляд на часы на запястье.

— Клиника на территории кампуса?

— Да.

— Хочешь заехать домой переодеться? Или перекусить?

Я качаю головой. Мне хочется разрыдаться.

Он мягко произносит мое имя — тихо, почти шепотом. Я снова качаю головой.

Он делает шаг вперед, протягивая руку, но лифт уже прибывает на первый этаж. Двери открываются, и я, едва не задевая его, протискиваюсь мимо, вслепую устремляясь наружу.

— Сюда, — тихо произносит он, внезапно оказываясь рядом. Его рука скользит в воздухе у меня над плечами — направляя, но не касаясь.

У тротуара нас ждет черный лимузин. Человек в костюме открывает дверь. Я почти падаю на ближайшее сиденье, а Роман садится напротив, на длинную скамью.

Дверь захлопывается с тяжелым щелчком и я вздрагиваю.

Роман поднимает руки, его взгляд прикован к моему лицу. А потом он тяжело вздыхает.

— Все в порядке, — устало произносит он одновременно с тем, как я торопливо выдыхаю:

— Мне очень жаль.

Мы застываем, глядя друг на друга.

Машина трогается и отъезжает от тротуара.

— Мне нужно сказать ему, куда ехать? — спрашиваю я.

Роман качает головой. Затем произносит:

— Тебе не за что извиняться.

Я не знаю, что ответить, поэтому просто замираю — очень тихая, очень неподвижная.

Он откидывает голову назад и выругивается себе под нос.

— Это я должен просить у тебя прощения, — рычит он, вновь наклоняясь вперед, чтобы пронзить меня своим жестким взглядом. — Я не должен был делать… ничего из того, что сделал той ночью. Я все исправлю — ради тебя и ребенка.

— Мистер Торн, вы должны знать — я сама хотела этого, — слова вылетают из меня прерывисто, в панике. Я не могу позволить ему переписать нашу историю. Воспоминание о той прекрасной ночи держало меня на плаву все эти четыре месяца.

— Я не привык лишать девственности двадцатилетних, — мрачно произносит он.

— Я знаю. Я не сказала вам… — я пытаюсь вдохнуть глубже, но не получается. Мне не хватает воздуха.

Он подается вперед.

— Пожалуйста, не начинай задыхаться.

— Я не… — выдыхаю я почти неслышно. Но рубашка ощущается слишком тесной. И она действительно слишком тесная — я не могу позволить себе и одежду для беременных, и новый депозит за квартиру.

У меня кружится голова, я жадно глотаю воздух.

Я хватаюсь за край рубашки, пытаясь ослабить ткань, а он уже перемещается ко мне через салон лимузина и все вокруг начинает меркнуть.

Вилла регистрируется у окошка с толстой перегородкой из оргстекла, потом указывает на ряд потертых пластиковых стульев.

— Можешь подождать там.

Я киваю, но остаюсь стоять.

— Я буду там какое-то время. — Она мнется. — За тобой придут в конце.

Еще один кивок.

Она хмурится, но больше ничего не говорит.

А потом звучит ее имя, и она исчезает в коридоре.

Черт подери.

Я выдергиваю телефон из кармана и отправляю сообщение своей акушерке на горячей линии. Потом меняю ее контакт в телефоне, потому что Вилла может его увидеть, а мне хочется, чтобы она знала — я слушал.

Роман: Мне нужно больше узнать о четвертом месяце беременности.

Личный консультант — акушер: Ты знаешь, на какой неделе она сейчас?

Роман: Неделе?

Личный консультант — акушер: Тогда хотя бы дату зачатия помнишь?

Этого я знаю точно. Мрачно отправляю точную дату. Могу еще и время назвать — до минуты, — но это, наверное, уже лишнее.

Личный консультант — акушер: Тогда у нее восемнадцатая неделя. Почти середина срока. Сегодня, скорее всего, обычный ежемесячный осмотр. Она уже во втором триместре, и теперь можно будет услышать сердцебиение ребенка.

Роман: Она сама это сказала. Я в зале ожидания.

Личный консультант — акушер: Тогда присядь и почитай журнал. Так делают будущие папы.

Сесть? Читать? Это не про меня.

Я начинаю мерить шагами зал. И писать сообщения.

Нанял частного детектива, чтобы тот собрал для меня всю возможную информацию о Вилле, теперь, когда я знаю ее полное имя. Он присылает короткое досье.

Считается ли это за чтение?

В досье почти ничего нового. Ей двадцать лет, она учится на художественном факультете университета Эпплтон.

Но последняя строчка заставляет меня остановиться. Адрес неизвестен.

Я уже собираюсь выйти в коридор и позвонить детективу, чтобы уточнить этот момент, когда медсестра называет мое имя.

Я убираю телефон и иду за ней.

— Прямо туда, — указывает она.

Я толкаю дверь и резко замираю.

Вилла лежит на кушетке: футболка задрана почти до груди, штаны спущены чуть ниже ее небольшого округлившегося живота. Только он совсем не такой уж маленький, когда его не скрывает одежда.

Живот отчетливо виден, четкая округлая форма.

Она хрупкая. И сама крошечная.

А я… не знаю, что именно я ожидал. Что, если она ляжет, округлость станет менее заметной?

— Можете войти, — говорит врач, и я понимаю — это намек на то, что дверь стоит закрыть.

Я пересекаю комнату и подхожу к Вилле.

— Я… сказала, что ты только узнал обо всем, — шепчет она. — Все нормально.

— С ней все в порядке? Она здорова? — спрашиваю врача, не отрывая взгляда от Виллы. Не могу.

— Размер соответствует восемнадцати неделям, все идет по графику.

Восемнадцать недель. Именно так и сказала акушерка по переписке.

— Это середина срока?

— Почти, да. Хотите услышать сердцебиение?

В горле встает ком, но я киваю.

Да.

— Больше всего на свете, — хрипло произношу я.

— Это очень круто, — говорит Вилла, когда врач наносит на ее живот холодный гель. Она вздрагивает. — В прямом смысле — холодно.

Я беру ее за руку, пока врач водит по коже датчиком, соединенным с небольшим допплеровским аппаратом. Сначала раздается шорох, потом — глухой стук.

— Это…

— Нет, это мое сердце, — смеется Вилла.

— Слишком медленно, — добавляет врач.

Я прочищаю горло.

— Все равно круто.

Еще немного шороха — и вдруг…

Ох.

Тудда-тудда-тудда-тудда-тудда.

— Как быстро, — я в панике смотрю на врача. — Это нормально?

— Абсолютно. Сто пятьдесят ударов в минуту.

Я подношу пальцы Виллы к губам.

— Ничего себе… — выдыхаю я. — Спасибо.

Она ошеломленно смотрит на меня.

Я знаю, что должен отпустить, но не могу. Встречаюсь с ней взглядом и целую ее пальцы.

— Спасибо, — повторяю тихо.

Врач отворачивается, а потом возвращается с салфеткой, чтобы вытереть гель с живота Виллы.

И меня накрывает стыд. Вспоминаю ту ночь на террасе — как я хотел вытереть с ее тела совсем другое. Как наслаждался тем, что оставлял на ней свои следы.

И часть из того осталась внутри… и прижилась.

Ей двадцать. Чертовски плодовитая.

А я трахал ее без защиты, потому что она казалась мне раем, и я хотел чувствовать ее, быть в ней без всяких преград. Только в последний момент я отстранился, потому что понимал — нужно.

Потом пошел за полотенцем… а она исчезла.

Я все еще не могу оторвать взгляд от ее живота, пока Вилла выскальзывает из моей руки и натягивает футболку.

— Увидимся через четыре недели, — говорит врач. — А УЗИ можно сделать в любое время до следующего приема.

— УЗИ? — я смотрю на Виллу с неприкрытой паникой.

— Это плановая процедура, — отвечает она. — Пойдем.

— Извини, что я ничего не знаю про все это, — бормочу я.

— У тебя же есть твоя акушерка на связи, — шепчет она. — Заплати ей за экспресс-курс.

— Я уже ей писал.

Вилла смеется.

Я рискую и добавляю:

— Я сохранил ее у себя в контактах как «Личный консультант — акушер».

Она качает головой, но улыбается.

И это уже что-то. Немного, но… что-то.

Короткое чувство эйфории рассеивается, как только мы возвращаемся к машине. Вилла отказывается садиться.

— Мне нужно сделать следующее дело одной, — говорит она, избегая моего взгляда. — Мы могли бы пообедать завтра, вместо ужина сегодня?

Я-то планирую завтра провести с ней и завтрак, и обед, и ужин, но пока не собираюсь ей об этом говорить.

— Если хочешь, я могу подождать тебя снаружи, пока ты осмотришь новую квартиру. — Все равно она не собирается там жить. За ужином я объясню, что она может переехать в мой дом. Или я куплю для нее соседний, если она не готова жить со мной под одной крышей.

Пока не готова.

Пока, пока, пока.

Я опоздал на четыре месяца, и теперь мое желание все исправить сталкивается с необходимостью терпеть.

— Я просто пройдусь пешком, — говорит она, отступая на шаг. — Тут недалеко, через кампус.

— Постой. — Что-то здесь не сходится. — Ты же говорила, что смотришь квартиру.

— Так и есть.

— На территории кампуса? — я хмурюсь. — Но там нет жилых зданий, кроме… — Я осекаюсь, понимая, что она, скорее всего, говорит об общежитии. — Ты смотришь студенческое жилье?

Она снова пятится.

— Это всего на месяц-два. К тому времени, как родится малыш, у меня будет достаточно денег, чтобы снять нормальную квартиру. Я коплю, чтобы внести депозит за первый и последний месяц аренды.

— Что ты имеешь в виду? Где ты сейчас живешь?

— Я…

— Вилла, где ты живешь?

Ее подбородок взлетает вверх в упрямом вызове.

— Это не твое дело.

— Еще как мое. Ты носишь моего ребенка.

— Я прекрасно справлялась без тебя четыре месяца.

— Справлялась? Господи. Скажи мне, что у тебя есть безопасное место, где ты можешь переночевать.

Она открывает рот… потом закрывает его.

Внутри меня все леденеет.

— Вилла.

— У меня есть место, — быстро говорит она. Слишком быстро. — Просто… все сложно.

— В каком смысле «сложно»?

— Я не хочу тебе рассказывать.

— Прекрасно. Звучит очень обнадеживающе.

— Это временное решение.

И тут все складывается в отвратительно четкую картину. Тот звонок той ночью — ее отец, что-то про аренду. Ее паника, когда я ее нашел. Работа официанткой и учеба одновременно. Экономия на депозит, будучи беременной.

— Ты бездомная, — рычу я.

— Я не бездомная! — ее голос срывается. — У меня есть диван.

— Диван где?

Она обхватывает себя руками, защищая живот, нашего ребенка.

— В моей студии, в художественном корпусе.

— Ты спишь, черт возьми, в студии?

— Все в порядке. Это безопасно. В конце коридора есть туалет, и…

— Сколько времени ты уже там живешь? — мой голос звучит опасно тихо, потому что я уже знаю ответ.

Она поднимает подбородок.

— С той ночи.

Она спит на чертовом диване в студии с той ночи, как я лишил ее девственности и оставил в ее животе ребенка. А она даже не могла добиться встречи со мной.

Я гореть буду в аду.

— А твой отец? — вспоминаю я ярость в ее голосе тогда по телефону.

— Он… — она беспомощно пожимает плечами. — У него проблемы. Азартные игры. Алкоголь. Он проиграл нашу квартиру. Я видела, что это приближается, и заранее перевезла свои важные вещи в студию, до того как нас выселили.

— Ты была беременна и одна — без дома — целых четыре месяца?

— Я справлялась…

— Перестань произносить это слово, — рявкаю я и достаю телефон. — Ты сегодня ночуешь у меня.

— Нет. — Она снова пятится. — Нет, я не поеду. Именно этого я и боялась. Ты пытаешься все контролировать, а мне нужно…

— Тебе нужно безопасное место для сна. Настоящая кровать. Полноценное питание. Нормальная медицинская помощь, а не студенческая клиника. — Мои пальцы летают по экрану, я отправляю сообщения водителю, домоправительнице, всем, кому только можно. — Тебе нужен человек, который будет о тебе заботиться.

— Я сама о себе заботилась!

— На диване. В художественной студии. — Я поднимаю взгляд от телефона, и что бы она там ни увидела на моем лице, она делает еще шаг назад. Но теперь я иду за ней. — Они хотя бы знают, что ты там живешь? Или ты это тоже скрываешь?

Ее молчание — лучший ответ.

— Ты понимаешь, что есть правила, которые запрещают это? Тебя могут отчислить. Или хотя бы выгнать. — Я сокращаю расстояние между нами, голос становится мягче, почти умоляющим. — Вилла, пожалуйста. Позволь мне помочь. Не потому что я хочу тобой управлять, а потому что мать моего ребенка не должна спать на диване в здании, где ей даже находиться нельзя после занятий.

В ее глазах появляются слезы.

— Я не хочу, чтобы ты меня жалел.

— Это не жалость. — Я медленно поднимаю руки, давая ей время отстраниться, и заключаю ее лицо в ладони. Ее кожа — мягкая, такая же, как я помню. — Это… черт, неважно, как это звучит, учитывая, как я тебя ранил. Но теперь, когда я тебя снова нашел, мне нужно тебя защитить.

— Я не могу поехать в твой дом, — шепчет она, хотя невольно тянется ко мне, прижимаясь щекой к моей ладони. — Я не могу потерять себя в особняке Короля Торна, понимаешь?

— Нет, — честно отвечаю я. — Я правда не понимаю. Это просто дом, Вилла. В нем есть настоящие кровати. Пожалуйста, воспользуйся хоть одной. — И добавляю, уже не столь честно: — Только на эту ночь. А завтра мы решим остальное.

Если бы я верил в силу скрещенных пальцев при лжи, сейчас моя рука была бы за спиной.

— Сколько там кроватей? — Она беспомощно пожимает плечами, и я понимаю, что ее трясет всю. Она не плачет, но выглядит так, будто на грани полного срыва. — У нашего ребенка будет целое крыло особняка? Я не могу… я просто… не могу на это смотреть сегодня.

Черт возьми. Это уже совсем другой уровень. Я все еще не понимаю, но, наверное, мне и не обязательно. Ей двадцать лет, и я давлю на нее всем своим присутствием.

Король Торн. Чертова моя жизнь.

— Ладно, — рычу я. — У меня есть другой вариант.

Я смотрю в окно лимузина, пока мы возвращаемся в центр города. Все мои вещи свалены в кучу между мной и Романом, так что я даже не могу притвориться, будто еду в пентхаус компании «Текбридж Ворлдвайд» всего на одну ночь.

Либо я переезжаю в квартиру, где мы встретились, либо — в дом Романа. Он не предложил третий вариант, а у меня уже нет сил спорить с его чересчур разумными предложениями о помощи.

Да и аргумент насчет квартиры был не просто разумным. Он имел смысл. Сейчас пентхаус пустует. Нет персонала. Он буквально через дорогу от работы. И огромная кровать звучит чертовски заманчиво — отрицать это я не буду.

— Как часто ты ездишь в университет?

— А? — я оборачиваюсь к Роману.

Он пристально смотрит на меня. Телефон все это время был у него в руке — даже пока он перевозил меня из художественной студии. Каким-то образом ему удавалось одновременно управлять шофером, таскать половину моих вещей, подгонять меня и при этом отвечать на бесконечный поток сообщений.

— Ты работаешь полный день в CurateMe. Как часто у тебя еще занятия в университете?

— Сейчас я беру только один курс, — я смущенно краснею. — Практический — чтобы продолжать пользоваться студией.

— Хочешь записаться на большее количество занятий? Я выделю эту машину для твоих поездок.

Я даже не пытаюсь сказать, что могу ездить на автобусе. Этот спор — на завтра.

Машина плавно въезжает на парковку.

— Думаю, пока буду брать по одному кредиту за раз, пока… — я указываю на живот. — Ну, посмотрю, как пойдут дела.

Он что-то быстро набирает на телефоне.

— Ты что, кому-то докладываешь мое расписание? — спрашиваю я в полном недоумении.

Он поднимает брови.

— Я просто делаю заметки для себя.

— Ага. Просто показалось, что ты делаешь куда больше, чем… делаешь заметки.

— Так и есть. — Он выдыхает и убирает телефон, когда мы паркуемся рядом с лифтом. — Я работаю без остановки, Вилла. Мне сложно переключиться.

— Все нормально.

Шофер открывает дверь, и я выскакиваю из машины, лишь бы избежать этой темы. Мне все равно, что он работает сутками. Честно говоря, он мог бы работать еще больше и меньше волноваться обо мне.

Роман идет за мной, снимая рюкзак с моего плеча.

— Я сама несу! — протестую я.

Он слегка подталкивает меня к лифту.

— Мы все поднимем наверх.

— Думаю, ты оставил эту задачу водителю, — замечаю я, когда он заходит в лифт вместе со мной.

Он перекидывает рюкзак на руку, где уже держит мою папку с рисунками.

— Я не с пустыми руками. И мне нужно, чтобы ты устроилась. Держи… — Он достает карту из кармана. — Вот.

Я провожу картой по считывателю, и кнопка пентхауса загорается.

— Можешь оставить карту себе, — продолжает он. — Чтобы приходить и уходить, когда захочешь.

— О, ты позволишь мне выходить? — не удерживаюсь от шутки.

Шутки он не ценит.

— Обсудим твое желание сбежать из этой тюрьмы после того, как ты впервые за четыре месяца поспишь на настоящей кровати, — мрачно рычит он.

Волна смущения накрывает меня.

— Спасибо, — бормочу я. — Правда, спасибо. Я знаю, ты меня не знаешь, мистер Торн…

Моя папка и рюкзак с глухим стуком падают на пол лифта. Он резко нажимает кнопку аварийной остановки, и кабина дергается, замирая между этажами.

— Ты что творишь?!

— Я уже говорил тебе — не называй меня так, — его голос низкий, опасный. — Используй мое имя.

— Просто… Ты же генеральный директор, и…

Он нависает надо мной, прижимая к стене лифта.

— Я пробовал части тебя, о которых никто и никогда не узнает. Ты кончила у меня на лице. Потом — на моем члене. А сейчас наш ребенок растет у тебя в животе.

Мое лицо вспыхивает, будто в огне.

— Роман…

— Вот так лучше. — Но он не отступает. Наоборот, упирается руками по обе стороны моей головы, заключая меня в клетку. — Скажи еще раз.

— Роман. — Выходит более хрипло, чем я хотела.

— Хорошая девочка. — Его взгляд опускается на мои губы. — Ты знаешь, что со мной делает «мистер Торн» из твоих уст?

Я качаю головой, завороженная его интенсивностью.

— Это заставляет меня чувствовать, будто та ночь ничего не значила. Будто ты хочешь, чтобы мы были чужими. — Его большой палец проводит по моей челюсти. — Но мы не чужие, Вилла.

— Мы едва знакомы, — шепчу я.

— Я знаю, что ты крадешь клубнику, когда думаешь, что никто не видит. Я знаю, что ты превращаешь скучные моменты в игру. Я знаю, что ты бесстрашная и хватаешься за приключения обеими руками. Я знаю, как ты стонешь, когда я сосу твои соски, — его голос становится еще ниже. — Я знаю, что до меня ты была девственницей.

Я издаю всхлип, тело дрожит, слова бьют прямо в душу.

— И я знаю, — он склоняется еще ближе, — что если я поцелую тебя прямо сейчас, ты поцелуешь меня в ответ.

— Это самонадеянно…

Он не дает мне договорить, прижимая свои губы к моим. Не грубо, не требовательно, как я ожидала, а мягко. Вопросительно. Его губы двигаются осторожно, и мой протест тает.

Я целую его в ответ. Конечно, целую.

Мои руки хватают лацканы его пиджака, пока он углубляет поцелуй, его язык скользит по моему, доказывая, что он действительно меня знает — хотя бы в этом. Он помнит, что мне нравится. И когда из меня вырывается стон, он отвечает рычанием, прижимаясь ко мне еще ближе, так что я ощущаю его твердый, впечатляющий… каждый сантиметр его тела.

Когда он наконец отстраняется, мы оба тяжело дышим.

— Больше никакого «мистер Торн», — хрипло произносит он.

— Ладно, — выдыхаю я.

— Ладно что?

— Ладно, Роман.

В награду он дарит мне еще один поцелуй — короткий, но не менее страстный. Потом нажимает кнопку, и лифт снова приходит в движение. Роман подбирает мои вещи, будто ничего не случилось.

Если не считать его губ, изогнувшихся почти в улыбке. Нет, даже не «почти» — это настоящая улыбка.

Я глубоко вдыхаю. Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Мы не совсем чужие, — шепчу я.

Его улыбка становится шире, ослепительно белая.

— Ты помнил про ту клубнику, что я съела?

На скулах над аккуратной бородкой вспыхивает румянец.

— Я помню все, Вилла. Абсолютно все.

Лифт замедляется и открывается прямо в пентхаус. Это ощущается нереально — вернуться сюда и не через служебный вход.

В прошлый раз я пробиралась сюда украдкой, в промокшей от вина униформе. А сейчас сам миллиардер открывает мне дверь, словно я здесь хозяйка.

— Спальня там, — говорит Роман.

Я давлю смех.

— Да, я помню.

— Ты видела остальную квартиру?

— Только служебную кухню и эту гостиную.

— Есть еще нормальная кухня. Пойдем. — Он ставит мои сумки и ведет меня по коридору, по которому я в тот раз не ходила. — Я заказал доставку продуктов.

Назвать пространство, в которое он меня приводит, обычной кухней — настоящее преуменьшение. В центре длинного помещения красуется огромный мраморный остров. Как на страницах глянцевого журнала.

И он завален коричневыми бумажными пакетами.

— Это ты называешь «немного продуктов»? — я иронично вскидываю бровь.

Заглядываю в первый пакет. Клубника. Достаю контейнер и понимаю, что под ним еще пять таких же.

— Это слишком много.

— Я подумал, что держать тебя взаперти в этой адской тюрьме будет проще, если ты будешь сыта, — говорит он.

Я резко поднимаю голову.

— Шутка, — добавляет он после паузы.

В следующем пакете — арахисовая паста, еще четыре вида ореховой пасты, каждая из которых выглядит все дороже по мере того, как я вытаскиваю их на свет, и внушающий трепет ассортимент маринованных овощей.

— Серьезно? Соленья?

— Интернет сказал, что беременные иногда испытывают самые непредсказуемые желания, — поясняет он. — Еще должно быть мороженое. Консьерж уже должен был убрать его в морозилку.

Я открываю дверцу холодильника с морозильной камерой. Она забита доверху. И только мороженым. Минимум десять разных вкусов.

И все они выглядят чертовски аппетитно.

Роман стягивает пиджак, ослабляет и снимает галстук.

— Что ты хочешь на ужин?

— Мороженое — неправильный ответ?

Он смеется.

Я понятия не имею, что просить. Обычно я — девушка, которая питается дешевыми пакетиками лапши и консервированной курицей, так что…

— Лапша? — его голос становится угрожающим.

Я морщусь.

— Я сказала это вслух? В лапше нет ничего плохого. Но вообще я ем почти все.

— Стейк? Салат?

Мой желудок громко урчит.

Он кивает и закатывает рукава рубашки, обнажая еще одну татуировку на левом предплечье.

— Сколько у тебя татуировок? — вырывается у меня.

Он касается той, что на руке.

— Три. — Потом указывает на шею и за спину, похлопав себя по лопатке. — И одна на спине. Все набил, когда был моложе. А у тебя есть?

Я качаю головой и продолжаю разбирать пакеты.

— Четыре вида хлеба?

— Разнообразие — важная вещь, — заявляет он.

— По-моему, это про овощи, а не про хлеб.

— С овощами у нас тоже все в порядке, — он достает из пакета несколько сортов листового салата. — И если тебе чего-то не хватит в этих продуктах, тут еще есть витамины для беременных.

Я нахожу нужный пакет. Целый пакет — всех возможных брендов из магазина.

— Думаю, у тебя есть любимый вариант.

— Ты мог бы спросить.

— Время поджимало. Все лишнее мы пожертвуем в продовольственный банк.

— Так вот чем ты занимался в телефоне, пока мы грузили мои вещи в лимузин?

— Я всегда умел делать несколько дел сразу.

Я поднимаю упаковку женских прокладок.

— Ты в курсе, что они мне сейчас не нужны?

— Ох… возможно, я скопировал не тот список, — он вытаскивает телефон. — Ладно, это можно убрать до конца беременности. Но ты еще найдешь разные такие товары, потому что моя Личный Консультант-Акушер прислала мне список для беременных. Я загрузил его в приложение, которое сам написал, чтобы оно сверяло данные сразу по всем службам доставки продуктов.

— Эффективно, — бурчу я.

Он обходит кухонный остров, хватает клубнику, быстро промывает ее и подходит ко мне, протягивая одну ягоду как знак примирения.

— Открой рот.

Я приоткрываю губы и позволяю ему накормить меня сочной, слегка кислой ягодой.

— Божественно, — пробормотала я, сглотнув. Потом облизываю губы. — Спасибо.

Он открывает несколько ящиков, достает разделочную доску, нож и большую миску.

— Расскажи, что любишь в салате.

— Салат?

— Хорошее начало.

— Не знаю. Что бы ты ни приготовил — будет вкусно. — Я краснею. — Я могу помочь.

— Не нужно.

— Тогда я просто все разберу по местам, — решаю я. И это кажется неподъемной задачей, потому что продуктов слишком много. — Кстати, соленья я люблю, но у меня пока нет… ну, таких странных беременных желаний. По крайней мере, пока.

— Понял.

— Тебе не нужно было покупать столько всего.

Он откладывает нож и подходит ближе.

— Нужно. Мне нужно… — он берет мою руку и большим пальцем гладит костяшки пальцев, потом тянет меня еще ближе. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы встречаться с ним взглядом. — Мне нужно заботиться о тебе. О вас двоих. Я знаю, что мог слегка переборщить…

— Слегка?

— Лучше уж пусть у тебя будет слишком много, чем хоть на минуту останешься голодной.

Мое горло сжимается.

— Я не была голодной. Просто… экономила.

— Ты спала на диване и питалась лапшой быстрого приготовления, Вилла. Позволь мне немного переборщить в ответ.

— С дорогущей миндальной пастой?

Он сжимает мою руку, потом отпускает и отходит на шаг.

— А вдруг она окажется вкусной.

Я хватаю банку, потом ложку из ящика.

— Только один способ проверить.

Я нарочно набираю большую ложку, не сводя с него глаз. И это… потрясающе вкусно. Но я не собираюсь сразу признавать очевидное.

— Ну? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами, подходя ближе к нему.

— Приемлемо.

Он ухмыляется.

— Врешь. Ты в восторге.

Я смотрю на то, что он уже положил в салатницу. Салатные листья. Зеленый лук. Сельдерей. Краснокочанная капуста. Кукуруза.

— Да уж, сложный салат!

— Ты сложная девушка, — он отодвигает доску и рывком ставит меня между собой и столешницей. — Расскажи еще, как эта миндальная паста «просто нормальная».

— Ну… она… — я обрываюсь. Слова теряются, потому что внезапно понимаю: передо мной стоит тот самый Роман, в которого я стремительно и безоглядно влюбилась четыре месяца назад. Этот Роман, которого я знаю.

Он прав. Мы не совсем чужие.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он.

— Ты ненавидишь толпу, — мой голос дрожит. — Ты любишь смотреть на ночное небо. Ты обожаешь грудь.

— Твою грудь, конкретно. Да. Все верно.

— Я тоже помню, — шепчу я.

— Я хотел провести остаток той ночи, узнавая тебя, — он склоняет лоб к моему. — Почему ты убежала?

— Я знала, что ты думаешь, будто я из стартапа. Когда бы ты узнал, что я официантка и студентка колледжа… ты бы уже не смотрел на меня так же.

Он морщится.

— Хочется сказать, что это не так, но, скорее всего, ты права. Не потому что быть официанткой — это плохо, Вилла. А потому что ты слишком молода для меня. И остаешься такой.

— Тогда почему ты запер меня здесь, прижав к столешнице? — я зло смотрю на него.

— Не должен, — он целует кончик моего носа, потом отступает. — Ешь свою «просто нормальную» миндальную пасту.

Я зачерпываю еще одну вкуснейшую ложку.

— Ну, в конце концов, это всего лишь ореховая паста. Разве она может быть настолько хорошей?

Он смеется.

— Что? — я кладу ложку в посудомоечную машину.

Роман достает из холодильника большой стейк и, проходя мимо меня, шепчет:

— Твои глаза тебя выдают.

Я сглатываю и иду за ним к плите.

— В каком смысле?

— В них появляется удивленный блеск. Как будто ты поражена тем, что что-то настолько дорогое может действительно стоить этих денег. У тебя был точно такой же взгляд, когда ты попробовала мое шампанское.

— Оно было потрясающим, — выдыхаю я.

Он склоняется и касается губами моих губ — мимолетный поцелуй.

— Мне нравится показывать тебе, насколько хорошими могут быть вещи.

Следующее, что он мне показывает, — это насколько вкусным может быть стейк. Он обжаривает его до идеала, потом дает отдохнуть — еще один украденный поцелуй — прежде чем нарезать, как настоящий шеф-повар.

— Это невероятно, — говорю я, не скрывая восторга, когда мы садимся в столовой. — Просто потрясающе. Как ты так хорошо готовишь?

— В подростковом возрасте я работал на кухнях, — отвечает он.

Моя вилка с грохотом падает на тарелку.

— Да ладно!

— Я говорил тебе, что не осуждаю тебя за работу официанткой. Я не всегда был богат. Не то чтобы я был обученным поваром, но начинал с уборки столов и мытья посуды, потом перешел к подготовке продуктов и по дороге кое-что освоил. В другой жизни, возможно, я пошел бы в ресторанный бизнес. Но еще я набрался опыта в сфере недвижимости и жизнь пошла по этому пути.

— Так твой бизнес — это недвижимость? Не приложения?

— Сейчас в любой сфере есть технологическая составляющая. Но да, мое начало было именно в недвижимости. — Он сжимает ладони. — Нет ничего лучше, чем приобрести новый актив.

— Как подушка безопасности, только вместо подушки — здание?

— Допустим, — он улыбается.

— Почему ты не живешь здесь? — я обвожу рукой просторное помещение. — Достаточно шикарное место.

Он хмурится.

— Мне не нужно шикарное.

— То есть твой дом — хибара?

Он закатывает глаза.

— Нет. Но мне безразличен мой дом. Это просто еще один актив. Если ты захочешь жить здесь, мы сможем…

Он обрывается на полуслове, но я это слышала.

Мы.

У меня кружится голова от всего, что только что сказал Роман, но я никогда раньше не чувствовала, чтобы малыш шевелился так сильно.

— Прости, — выдыхаю я, переводя взгляд на Романа. Он уже отодвигается от стола. — Ты говорил такие… хорошие вещи. Продолжай.

— К черту все это, — рычит он, падая на колени рядом со мной. Легко разворачивает мой стул, будто он, вместе с беременной мной, ничего не весит, и зависает ладонями над моим животом. — Можно?

Я киваю, смеясь сквозь слезы.

— Не знаю, почувствуешь ли ты это тоже, но, по-моему, малыш вот здесь… — я беру его руку и прижимаю к боку живота.

— Как это ощущается? — тихо спрашивает он, глядя на меня снизу вверх.

— Это был настоящий пинок и перекат. Невероятно. Раньше я ощущала только легкое порхание, но ничего подобного. — Я дрожу. — Немного было и раньше, когда ты готовил. Я подумала, что это просто бабочки в животе… от того, что ты со мной флиртовал.

— Флиртовал, значит? — он ухмыляется. — Ладно, признаю, флиртовал. Может, малышу понравилось.

Я затаиваю дыхание, но ничего не происходит.

Роман не двигается.

Вокруг нас воцаряется тишина. Мы оба ждем.

И вдруг — перекат, мягкая волна ощущений изнутри.

— Подожди, — шепчу я.

Хватаю его руку и пытаюсь угадать, где это будет в следующий раз. Скольжу его ладонью ниже, к самому низу живота, и угадываю.

Малыш бьет точно в его ладонь, резко и сильно.

Лицо Романа озаряется светом.

— Святой… — он выдыхает.

— Ага, — шепчу я, не в силах сдержать улыбку.

— Привет, малыш, — мягко говорит он, опуская голову так низко, что его губы касаются моего живота. — Я твой папа. Нам с тобой придется вместе убедить твою маму, что я никуда не уйду, хорошо?

Горячие, счастливые слезы мгновенно выступают у меня на глазах.

Я хочу сказать: «Хорошо». Но не могу произнести ни слова, ком в горле слишком велик.

После всего этого эмоционального перегруза Вилла с облегчением уходит принять ванну. А я перехожу через улицу в «Торн Интернэшнл», чтобы забрать ноутбук и несколько папок, которые хотел просмотреть вечером.

Возвращение в пентхаус Текбридж ощущается как возвращение домой и куда глубже, чем я мог предположить. Даже после того, как рассказал Вилле, что эта квартира стала для меня значить после нашей первой встречи.

Теперь я понимаю — в ту ночь я не хотел быть один. Я хотел быть с ней.

Где-то глубоко внутри я знал это еще до того, как нашел ее. Даже до того, как мы встретились. Что-то толкало меня купить эту компанию, это здание — все ради того, чтобы прийти к ней.

И возвращение сюда сегодня — то же самое чувство. Как будто я возвращаюсь к ней.

Дверь в спальню закрыта, поэтому я устраиваюсь на огромном диване в гостиной. Азиатские рынки уже открыты, и я связываюсь с офисом в Гонконге, а потом разбираю свою почту.

Первым делом отправляю короткое письмо детективу, которого нанял сегодня днем. Мне больше не нужна никакая информация о Вилле. Все, что я хочу о ней знать, я узнаю напрямую от нее.

Затем открываю сайт CurateMe. Думаю о том, что слышал в их офисе. О том, как она уверена, что богатые люди смотрят на искусство совершенно иначе, чем рабочий класс.

Узнал бы меня тот Роман Торн — парень, который мыл посуду и мечтал забить все тело татуировками? Но тогда я потратил следующие пятьсот долларов не на тату, а на лицензию риелтора. И дальше — история.

Теперь я покупаю искусство как выгодное вложение, а мысль набить его на коже не приходила мне в голову уже двадцать лет.

Раздаются тихие шаги, и Вилла появляется в дверях, завернутая в огромное полотенце.

Фланелевые пижамы выглядят чертовски нелепо. Но выражение лица Виллы стоит того, чтобы я сохранял невозмутимое лицо.

Я застегиваю на себе каждую пуговицу, не отводя от нее взгляда, только чтобы увидеть, как она ерзает на месте.

— Сексуально, — говорю я.

— Самое сексуальное, — соглашается она, с трудом сдерживая улыбку.

А потом она сворачивается клубочком у меня в руках и засыпает с пугающей скоростью. Усталость, как заверила дежурная личная акушерка, — нормальна.

Но даже с этим объяснением мне трудно заснуть. Не верится, что она здесь — в моей постели и в моих руках. Ее сладкий аромат заполняет все мои чувства, но тепло ее тела рядом со мной все еще кажется чем-то невозможным.

И все же я незаметно проваливаюсь в сон.

Поэтому, когда просыпаюсь среди ночи и понимаю, что на мне полулежит голая женщина, я на секунду теряюсь. Но не жалуюсь. На самом деле — чертовски счастлив.

— Слишком жарко, — бормочет она, уткнувшись лицом мне в шею. — Сними их.

— Вилла, проснись, — я провожу ладонью по ее голой спине. — Ты голая.

— М-м, тебе стоит этим воспользоваться.

Мой член полностью поддерживает этот план.

— А как же твоя идея с пижамами, чтобы отомстить мне?

— Это было глупо. Разве это не было глупо? — она облизывает мою шею, и мой пульс подпрыгивает.

Я стону.

— Ты точно проснулась?

— Да.

— Я не воспользуюсь твоей уязвимостью?

— Если уж на то пошло, это я тобой пользуюсь. Посмотри на мистера Торна — весь такой застегнутый, в своей фланелевой пижаме… — она приподнимается, и я вижу самое прекрасное зрелище в своей жизни — мою растрепанную невесту, голую и сияющую, которая в полумраке пытается справиться с крошечными пуговицами.

Сдавшись, она сердито фыркает и разрывает пижаму в стороны, пуговицы разлетаются по комнате.

— Ой, — говорит она, но глаза смеются.

Эта нежная, юная девушка станет моей погибелью. И я умру счастливым.

— Я так сильно хочу тебя, — шепчет она. — Я всегда тебя хотела. Даже когда боялась. Даже когда оставалась одна и думала, что ты забыл меня.

— Никогда, — рычу я и притягиваю ее вниз, чтобы взять ее губы. Я закончил с ожиданием, закончил быть благородным. Четыре месяца голода вливаются в этот поцелуй. Она на вкус как рай, как дом, как моя.

Ее маленькие руки возятся с моими пижамными штанами, и я помогаю ей, отчаянно желая почувствовать ее прикосновения к моему члену.

— Прикоснись ко мне, — умоляет она, обхватывая меня рукой и начиная медленно двигать.

Я беру ее грудь в ладони, благоговейно ощущая ее новый вес, поглаживаю большими пальцами чувствительные соски. Она ахает и выгибается в моих руках, такая отзывчивая, что мой член дергается от предвкушения.

— Не сдерживайся, — бормочу я и закрываю губами ее сосок. — Я хочу слышать тебя.

Она вцепляется в мои волосы, прижимая меня крепче, пока я сосу и лижу, чередуя ее груди, пока она не начинает извиваться, двигая бедрами в поисках моего члена.

— Пожалуйста, — стонет она. — Мне нужно…

Она вся влажная, ее возбуждение блестит на внутренней стороне бедер.

— Я знаю. Мне тоже, красавица.

Мой член напрягся так, что больно. Мы находимся друг над другом, сплетаясь телами.

— Мне нужно быть внутри тебя, — рычу я, подавая бедра вперед, пока она устраивается сверху. Ее живот скрывает от меня вид, но это только заводит еще сильнее. — Мне нужно почувствовать тебя вокруг себя. Нужно по-настоящему заявить права на тебя.

— Да. Пожалуйста.

Головка моего члена находит ее вход. Она такая влажная, такая готовая, что, стоит мне задать правильный угол, она начинает медленно опускаться на меня, словно мы созданы друг для друга.

Когда она полностью принимает меня в свое тело, я даю ей понять, что это значит для меня.

— Ты моя, Вилла. Моя будущая жена. Мать моих детей. Моя.

— Твоя, — выдыхает она.

Я начинаю двигаться — медленно, глубоко, наблюдая за ее лицом, пока трахаю ее.