– А я, женской-от полк, одна середь них…

Женщина тряхнула мокрые тяжелые штанишки, подержала, как за уши, за оттянутые края опушки и прищепила их к шнурку, в ряд с тремя штанами же, убывающими по величине.

Нагнулась к корзине, ничуть не смущенная тем, что выставила в сторону собеседника зад. Подхватила очередную одежонку, и опять были парнишечьи штанишки, еще меньше, с круглой заплатой на тыловой части.

– Все? – спросил Савельев, крякнув, удивленный этим штанным ранжиром на веревке.

– Последнюю-то девку ждала… И вот видите…

Последние, шестые то есть, штанишки были совсем небольшие, короткие к тому же, новехонькие, с проймочками, они мокрой зеленью засияли на вечернем скупом солнце.

Потом она достала со дна корзины громоздкие мужские брюки, сердито встряхнула их трижды, подумала и не стала вешать рядом с зелеными малаейыми, а, сдвинув поочередно весь ряд, вывесила мужнину, видимо, собственность в начале шнура.

Отошла, склонила голову и скомандовала:

– Направо равняйсь!

– Хых! – кашлянул Савельев. – Теперь-то все?

– Кабы все! – сказала женщина, поправляя козонками пальцев желтоватые волосы под косынкой. – В армии еще есть один, старшой. Вот как приедет в отпуск, стащу с него казенные брюки, чистые ли, нет ли, выстираю, вот тогда приходите на весь мой парад смотреть!

– Да-а, – сказал Савельев и поднялся с перевернутого ящика, приспособленного кем-то у забора, за акациями; тут было тепло даже в ветреный день, когда на бельевых шнурах парусились простыни и металось в испуге нежное шелковье женских рубашек, сюда почти не задувало. – Семерых, значит, на свет произвела…

– На свет-то семерых.,. Ну, а вообще-то… – она замялась, скаля целехонькие плотные зубы, но начатый разговор оставила, а вернулась к своему: – Так надоело, так надоело штанье полоскать… Ну хоть бы одно платьишко. Малюсенькое такое, из ситчика… А вы откуда приехали? – спросила лукаво, будто не знает.

Савельев оперся на палку, все не спускал глаз с вывешенных в рядовку штанов, вздохнул и не ответил,

В другой корзине тоже был настиранный ворох. Женщина занялась рубашонками, маечками, простынками, напевая беззаботно.

Савельев посмотрел на ее крепкую молодую фигуру, на сильные ноги, запыхтел, соображая что-то. Наконец сообразил, сказал:

– Мою девку знаешь?

– Чья она?

– Дак моя. А я Савельев.

Он, конечно, тут же и понял, что загадал загадку: у какой же взрослой дочери останется отцовская фамилия? Довольный, засмеялся:

– Ага! Не знаешь, выходит. У меня их три, девки-то, было. Одна с фронта не выбралась, другая со мной живет, а меньшая здесь.

– Никишева, что ли?

– Как это ты угадала?

– Да уж угадала. Как не отгадать, когда вы из первого подъезда выходите.

– Она, значит, Ангелина. А тебя как зовут? – спросил, будто тоже не знает.

Женщина коротко и смешливо глянула на Савельева, сказала с ласковой усмешечкой:

– Симочка.

Как будто ей семнадцать – «Симочка»… Но ведь молода, разве чуть за сорок, а какая здоровенькая и крепенькая… Она опять нагнулась, взяла последнюю тряпицу, набросила на шнурок, подхватила полегчавшие корзины.

– А вы погреться вышли?

– Старики любят солнышко. Когда за просухой-то?

– Завтра, как с работы приду.

– Это во сколь же?

– Ну, в девять.

– Так что ждать буду, – сказал он, прикашлянув.

Она засмеялась и ушла, исчезла за полотнищами, сырыми и оттого вислыми.

Савельев еще постоял, опершись на палку, просто так, не думая ни о чем и никуда не глядя, потом встряхнулся и стал опять усаживаться на скрипучий ящик.

Отсюда вся шеренга штанов была видна, как на ладони – ближе всех были маленькие с проймочкой, встань и тронешь эти легонькие тесемки, и так хочется протянуть руку и потрогать их: ведь старый Савельев не растил своих парней, и не внуков опять же подарили ему дочери, а, как сговорились, рожают девок.

Грело солнце, было хорошо; где-то за спиной слышались приятные парнишечьи голоса, отгороженные от Савельева высоким забором…

На другой вечер, тоже теплый и мягкий, совсем безветренный, Савельев уже в восемь тридцать сидел на своем ящике, был сегодня одет он в костюм и даже при узком галстуке из капроновой нити, а собою принес две газеты: одну разложил на досочки, другую стал читать. Очки Савельеву не требовались, к тому же было куда как светло, и он постепенно, углубился в страницу «Окно в мир» – Египет и Израиль, война в Ливане, иранская революция…

Однако, читая, он ни на секунду не терял ощущения, какого-то скрытого и глубинного, что его маленькие личные проблемы больны и так же важны, как, допустим, для афганской или иранской нации решение их судьбы.

Вот почему – едва только стоило попасть в боковое зрение яркому пятну – он тотчас же отключился от всего этого мирового многоголосия.

Появилась действительно Симочка: в темном и заметном разноцветьем платье; если вчера на ее волосах был ситцевый платок, то сегодня косынка из воздушных синтетических тканей.

Она улыбнулась широко Савельеву, выказав два ряда белых зубов, и спросила смешно:

– Я не опоздала.?

Он вытянул из кармана часы на цепочке.

– Из минутки в минутку.

Она поставила на траву корзинку, прошлась вдоль шнурка, щупая брюки по порядку.

– Как, готова амуниция? – спросил Савельев.

Вокруг всей площадки для сушки белья росли акации, они были выше человеческого, роста, загустели и скрывали ее от окон четырехэтажного кирпичного дома, в котором жила и эта Симочка со своими парнями, и проживала его, Савельева, младшая дочь с мужем Евгением и дочерью Нелли, его внучкой, девушкой выхоленной и изящной.

– Готова, значит, – ответил Савельев сам себе, потому что Симочка, хоть и сказала, что пришла на свидание вовремя, все-таки главное-то свое внимание отдавала сейчас тому, что висело на бельевых шнурах, а не ему, поджидающему ее.

Он подошел, отцепил с прищепок крайние штанишки с проймочками, будто бы желая помочь женщине, а сам задержал их в руках, гладил и нежил.

Она повернулась к нему, сказала с улыбкой:

– Это Олежкины.

– Годика два ему?

– Да что вы! Скоро три!

– Ну знаешь, милая, – сказал он, с сожалением укладывая штанишки ей в корзину, – мне-то не мудрено ошибиться. Не было их, шельмецов. Ни в первом, ни во втором колене. Теперь вот вся надежда на правнуков.

Так начался разговор, к которому с почти бессонной ночи готовился, собственно, Савельев. С вечера за стенкой если не до двух, то до пол первого либо до часу все накручивала Нелька свои пластинки, потом заловила на транзистор вовсе какие-то дикие вопли. У Савельева от них, даже приглушенных, болела голова.

– Уж и замужем внучки есть? – спросила Симочка, шустро оснимывая со шпура майки…

– Если бы! Но одна все же поспела под замуж.

Он хотел, чтобы Симочка сама назвала Польку, тогда и речь повести о ней, но собеседница, словно бы не понимая ничего, спросила:

– Это там? У которой дочери живете?

Он оперся обеими руками о палку, поставив ее спереди, накренился вытянуто в сторону Симочки.

– По секрету сказать?

– По секрету!

– Ты мне понравилась!…

Симочка поставила корзину и заразительно. громко начала смеяться, упершись руками в сжатые колени.

Смеялась красивым, чистым смехом чуть не до слез.

– Ой, уморили… Живот свело мне…

Потом распрямилась, вытерла глаза, сказала:

– Приходите него вечерком, ухажер, ко мне. С мужем познакомлю.

– Да охота бы…

– Ко мне-то? – шутливо спросила.

– Куда уж нам! Кабы годков этак хоть двадцать скостить… А что он, где работает?

– Мой-то? Да одна у него любовь: тракторы. Видите – мыла, мыла, а все равно на штанах пятна. Ну, это дело знамое. Так придете? Про свою невесту расскажете, моих женихов посмотрите.

– Таких-то куда? – он нагнулся к корзине, тронул рукой зеленую пройму. – Да и другие, смотрю, не много крупнее.

– Вырастут! А Петя отслужит – первый жених. Мишутка с Гришуткой, что за ним, они в городе сейчас, в гэпэтэу, тоже подрастают.

– Мастерами, значит, будут?

– Бу-удут. Один в краснодеревщики подался, другой слесарем-монтажником пожелал стать.

– Мастера-а… Ну, а тот, как в этом профиле?

Савельев хотел, чтобы она, Симочка эта, поняла, что ему надо, к чему он разговор клонит, но она прикинулась непонимающей.

– Отец-то? Я ж сказывала.

– Да я не о нем. – Это о ком еще?

– Да о старшем.

– А-а… у него отцовская дорожка. Только на машинах он.

– А на службе?

– И там шоферит. Так придете к нам?

– Не-ет, – растянул он. – Боюсь. А вот к себе приглашаю. Чайку попьем. Потолкуем.

– Приду! А в какое время? Только поздно не назначайте, муж у меня страсть ревнивый, не отпустит, – опять стала насмехаться она.

Он посерьезнел:

– Эх, Серафима Ларионовна! Не до смеху мне. Такая беда тут, а моей Ангелине что? Ей недосуг…

Она сложила губы трубочкой, задумалась:

– Значит, про Петину любовь слышали?

– Все слышал, все знаю! – выкрикнул он, закашлялся. – А тебя увидел да наслушался во дворе о тебе, обнадежило меня что-то…

– Идите в квартиру, Сергей Петрович, – сказала она, берясь за корзину и ловко умещая ее на бедре под рукой. – Чай заваривайте. Теперь же и приду…

– А Нелька не помешает нам? – спросил.

– Да укатила она! Как я пошла сюда, жигуленок подкатил, парни там, девки ли, грудой в подъезд. И она тут выбежала, они ее в кучу – и развернулись. Я машинку-то эту уж давно примечаю, лимончиком таким катится. А на парнях-то, на девках-то – эти самые джинсы на всех, в обтяжечку, а на задницах у всех цветные метки, как у теленка пломба в ухе. А вообще-то, если честно сказать, Сергей Петрович, мне нравятся такие брючки, жалею даже, что, когда была молода и хороша, такое не носили. У меня фигурочка ничего была… Закачаешься!

Это словечко из жаргона нынешних девиц прозвучало у ней так мило, что Савельев только крякнул, подумав: ты, бабонька, и сейчас ничего…

– Я тебе помогу, – галантно сказал он, пытаясь взяться за плетеную ручку корзины, но Симочка энергично оттолкнула его руку, и ему ничего не оставалось иного, как смириться с тем, что он все-таки действительно и давно стар.

Симочка ушла.

2.

Выйдя из подъезда, она постояла немного, причем никак не относя это к нерешительности, а просто так. Из квартиры ушла, заторопясь, а теперь вот вспомнила, что хотела взять Петино фото и забыла. Петя на снимке красавец, свой и любимый каждой черточкой лица, но и чужой уже: что ж, второй там год – не шуточка, живет другой жизнью, другими заботами, и вот наложили они на родное лицо отпечаток того, что еще не было известно матери, не открыто пока и не принято ею. Стал сын строже, крепче в глазах – вот так именно и определила Симочка, получив фото, первое свое впечатление: «А глаза какие крепкие стали…», и сделалось ей чуть тревожно, что ушел от нее сын в жизнь, и радостно, что надежным будет человеком.

Здесь же подумала вдруг: а если он пишет Никишевой?… Если он, несмотря ни на что, шлет письма Нельке?… Как-то не приходило такое в голову, считала, что все там порвано у них, а сейчас вот, вспомнив о чуждо незнакомых черточках в облике сына, допустила и это.

Она легко поднялась в подъезде на четвертый этаж, постучала кулачком в ручку, потому что в дверь стучать – только смешить: обита она ласковым кофейным кожимитом, а под ним толсто – не то вата, не то кошма.

Могла и позвонить, да так привычнее.

Послышались шаги, дверь бесшумно подалась, и Савельев наклонил белую лобастую голову, приглашая войти.

В первый раз переступала этот порог Симочка, сердечко ее заполошилось даже. Чтобы скрыть некоторое смущение, она опять прибегла к испытанному приему – сказать что-то несерьезное, ироничное.

– Позвали вы меня, я и бегом! Вот дурочка!

– Проходи, дорогая Серафима Ларионовна! Уж такая милая гостья пришла, что не знаю и усадить куда.

Симочка оглядывала прихожую: тот же дом, та же трехкомнатная квартира, да не та обстановочка! Трюмо, светлой полировки, шкаф для одежды, занятная полочка, диковинные обои. Только вроде бы не очень прибрано.

Когда прошли в комнату, опять поразилась Симочка: обои на стенах темные, коричневато-землистые; с одной стороны полированная глухого цвета стенка во всю ширь и высь, a по ней, по клеточкам да по полочкам – где книжки, где ваза, где камень или корень какой. В стенке же и телевизор.

В одном углу, на светлом коврике – два кресла, меж ними столик, торшер, с темным же абажуром, в тон всему занавеси на окнах, и от этого в комнате полумрак, уют, красота.

Савельев провел ее по скользкому паркету и усадил в кресло, в другое тяжело сел сам.

– Свет зажечь? – и уже взялся рукой за кнопочку на шнуре.

– Нет-нет! – быстро сказала она, так хорошо и очарованно было ей в этом коричневом мирке.

– Я тебя хотел напоить чаем, но сварил кофе, – сказал он – Я это умею.

Поднялся, ушел, а вернулся с каким-то детским подносиком, на котором в двух маленьких чашечках коричнево же светились изнутри широкие стеклянные плошки, рядом лежали сахарки.

Вкусно и горячо кофе окатил Симочку своим ароматом.

Старик поставил подносик на стол, положил в свою чашку белый сахарок. То же повторила Симочка, попробовала: приятно.

Пили кофе, молчали.

Симочка тем временем еще раз оглядела комнату и старика тоже: пиджак он снял, и на нем, на широкой кости, белым висела полосатая рубаха; конечно, Савельев был более чем сух, однако еще прочен. Руки ничуть не жилистые, не как у большинства старых людей, небольшие и плотные. Конечно, не в трактористах ходил, где-нибудь в начальниках, определила она. В полумраке лицо его стало коричнево-смуглым и строгим, а глаза взглядывали на Симочку выжидательно.

– Что же вы, – спросила наконец она, – не расскажете, зачем звали?

Получилось это некстати сухо, ей самой не понравилось, и она села на старую свою телегу:

– Молодую женщину пригласили, а что делать – не знаете?

– Да я все знаю, – отозвался он, – только ведь надо бы нам сейчас по-серьезному.

– Не! Я человек несерьезный, – ответила она.

– Брось, милая, – проговорил он. – Что нам в прятки играть…

– Поиграли уж, – согласилась она.

– Вот и хватит. Конечно, о Нельке хочу с тобой поговорить. Да…

– Да о Пете моем?

– Может, и так. Может, и не так. О ней больше, Совета у тебя спросить.

– Какая из меня советчица! – прыснула она, но тут же отогнала от себя всю вздорность.

Он же продолжал:

– От того, от другого о тебе узнал… Ну и о Петре тоже. Собственно, не о нем даже, а применительно к Нельке. И пришел, милая Симочка, к такому итогу, что нет во всем этом городе другого человека, который бы понял меня…

– Но ведь Ангелина… Она ученая!

– Что. Гелька. Она-то человек, и дорожку свою выторила в жизни. Муж, работа, квартирка – все хорошо. А девка-то, а внучка-то моя, значит…

Он замолк, сглотнул, волнуясь.

– Знаете что? – сказала она. – Можно мне комнатку ее посмотреть?

– Что за вопрос? – ответил он, вставая. Савельев подвел Симочку к невысокой двери, сделал рукой приглашающий жест.

Если в никишевскую квартиру она входила, как в церковь, то Нелькин уголок был алтарем этой церкви, запертым для нее. У нее даже екнуло сердце, когда она взялась за ручку.

Распахнула дверь: прежде ей бросился в глаза беспорядок, потом сильно и приятно обдало ароматом дорогого табака. Симочка вкопанно встала, за нею остановился Савельев.

Комнатка была обклеена густо-синими обоями, в углу стояло трюмо со всякими пузырьками и тюбиками перед стеклом, на узкой тахте скомкано валялся клетчатый плед, один из двух стульев с мягкими синими же сиденьями лежал на полу, на стоячем поблескивал металлическими ручками магнитофон, на окне стоял проигрыватель, по стенам же, напротив друг друга, серыми прямоугольничками светились две звуковые установки, черные шнурки от них текли к проигрывателю. А на столе, на подоконнике, на полу даже – как космические тарелки – разных размеров черные, наползающие один на другой кружки грампластинок, кассеты, завитки оранжевой магнитофонной ленты, как новогодний серпантин.

Это был мир особый – странный и непривычный.

Симочка повернула голову в сторону стены, противоположной тахте. На синем поле висел огромный черно-белый поясной портрет певца с электрогитарой: неряшливая одежда, распущенные космы, изломанная поза, вскинутое куда-то вверх лицо с разинутой пастью. Нет, парень не был безмолвен, так и чудился вой, только вой… вечный и дикий вой одинокой души.

Долго смотрела Симочка на воющего бедолагу, переживая смятение и сожаление. Но скоро ее отвлек от него другой фотопортрет, висящий чуть в стороне, меньший размером.

Крупная женская голова, растрепанные богатые волосы и глазищи…

Не сразу поняла она, что это Нелька.

Симочка несмело передвинулась ближе, и взгляд Нельки, казалось, повернулся вслед. Сколько в тех больших глазах увидела Симочка ума, чувства и тоски!

Еще раз екнуло ее сердце, потому что она представила враз сына, своего Петра, которого могли погубить эти вот глаза, полные тайны и красоты.

Симочка вздохнула, оглянулась, сказала молчаливо стоявшему у двери Савельеву:

– Надо же такой вырасти!

– Не понял, – отозвался он.

– Да все завидую, что девки у меня нет. Не хуже бы вашей красавица была.

– Баские у меня внучки, – согласился Савельев. – Да и дочери тоже.

– Ну, Ангелина-то прелесть, – сказала Симочка. – Спору нет. И на заводе ценят. Что же девчонка не по ней живет?

– Вот этого и понять не мог. О том и речь наша…

– Этим вот и развлекается? – Симочка обвела рукой весь антураж комнатки.

– Этим. И день и ночь.

На столе, на черноте долгоиграющего диска, светился клочок. Симочка просто так взяла его, прочитала написанное красным фломастером: «Гаянэ! Есть мощный диск. Бони-М! Жду завтра в девять. Додик».

Спросила, подавая Савельеву записку:

– А кто такая Гаянэ? Подружка?

– Так Нельку зовут. Они.

– А почему не своим именем?

– Это известно им. Но не мне.

На столике стояла также массивная, из глины под коричневой глазурью, пепельница, забитая окурками и чуть прижженными длинными сигаретами. От них и било в нос табачным запахом.

– Она курит? – спросила у Савельева. – У меня мужики, да не курят.

– Конечно.

– Почему «конечно»? Вы ответили мне так, будто все девушки непременно должны курить,

Он махнул рукой.

Симочка опять задержала взгляд на портрете девушки. И опять словно встретилась с ее глазами, в них, кроме ума и тоски, словно бы прочитала вопрос: «А что такое жизнь?»

– Знаете, – сказала она, с трудом оторвав себя от Нелькиного взгляда и обернувшись к Савельеву, – я ведь тоже была небесталанная. Я так любила петь. И музыку тоже люблю. Только не эту, не механическую. Как запою, у самой нали душу замутит…

Она широко вдохнула в себя воздух, низко и протяжно пропела:

Золотые-вы-песо-очки-и… Да-тьгы-серебряиа-река-а…

Казалось, от ее голоса вздрогнули змейки магнитофонной ленты, свились кольцами на столе.

Комнату встревожил Симочкин голос, и все стихло.

– В певицы, наверное, мечтала выйти?

– Вообще-то, если бы война не помешала мне выучиться… то я стала бы учительницей. Люблю детей. И они меня понимают тоже. Не раз-раз, но все-таки; одно скажу, другое спрошу – и заговорят со мной. Не верите.?

– Спой еще.

– Не-ет. Я знаете кого люблю? Русланову да Марию Мордасову! Вот поют! И Зыкину тоже. А этих, которые шепчут или кричат да с микро-фончиком выпендриваются, терпеть не могу. Что у них – песни разве? – она потрясла рукой. – Нет, песня это…

Он перебил ее:

– Пойдем, я еще кофе налью.

– Спасибо, Сергей Петрович. А вы бы сели? – по-хозяйски предложила она, подняла опрокинутый стул и придвинула его к Савельеву, усмехнулась и стрельнула глазами сначала на него, потом на портрет девушки. – Садитесь, не стесняйтесь. И послушайте, как я с вашей внукой поговорю.

Это у нее сейчас вот и придумалось.

– Как это? – недопонял он. – Да садитесь же! Ну!

Он сел. Симочка подошла к окну, прислонилась к подоконнику спиной, протянула к портрету руку, как бы для пожатия:

– Здравствуй, девочка. Послушай меня. Вздохнула, высоко поднимая грудь, и ответила

себе мягким, не своим голосом:

«Что же вы хотите сказать мне, Серафима Ларионов на?»

И опять своим голосом, но чуть наигранно:

– Уж что спросишь, милая дочь.

«Так мне, пожалуй, нечего спрашивать у вас, Серафима Ларионовна. Все давно понятно…»

~ А вот и не права ты, девочка. Кривишь душой, я же вижу. В глазах-то у тебя тоска застыла, а это ой как еще разговора просит.

«Да я устала просто. Поздно ложусь. Утомилась».

– Сама такую жизнь выбрала, Нелечка. Никто

не заставлял.

«Нет, это не выбор, Серафима Ларионовна. Но вам не понять. Как еще должна жить в наше время молодая красивая девушка? Другой жизни я не представляю».

– Представля-а-ешь… По крайней мере, видишь. И знаешь. Прикинь-ка: у всех труд да дело… То есть работа. Вон и дед твой беспокоен за тебя…

«Ах, оставьте, тетя Сима, эту пропаганду. Мне все это ужасно надоело еще в школе. И потом, почему это говорите мне вы, посторонняя женщина? Я знаю вас, уважаю, вы хорошая труженица… Вот этим и будьте довольны. А меня оставьте. Мне мама ничего, слова не говорит, папка тоже. Так что оставьте свое красноречие для своих гвардейцев. Выступайте перед ними. Можете идти, я включу музыку…»

– Погоди, Нелечка. Погоди, милая дочь. Я тебя, может, понимаю: моя пропаганда вам кость в горле. Пусть так. Но ведь ты ошибаешься. Минуточку, минуточку… Я тебя слушала. Все одно еще: в другой жизни, которой ты не знаешь, в которой работа, столь много яркого и прекрасного! Больше, чем в твоей… Извини, что сказала по-книжному, может, в газетах такие слова попадались мне, я не знаю, но они мои. Ах, как заблуждаешься ты в начале своей самостоятельной жизни, милая дочь. Ну, все-все. Молчу, какая ты нервная. Но всего два слова еще. О Пете…

«Не надо, Серафима Ларионовна».

– Он пишет тебе?

«Нет, мы не переписываемся».

– Но ты знаешь, что он по-прежнему тебя… «Перестаньте! Мне это надоело! Уходите. При чем тут ваш сын и я? Школьные глупости давно улетучились».;

Симочка быстро глянула на Савельева: он был весь внимание и слух. Она не выдержала и засмеялась заливисто:

– Вее-все-все!

Он встряхнул головой:

– Ну, Симочка, ты еще и актерка!

– Пойдемте, Сергей Петрович, допивать кофе. Схватила его за руку и повела. Позванивая ложечкой в плошке, он спросил

раздумчиво:

– Откуда ты знаешь про Нелькину жизнь? Ведь, по-моему, все точнехонько. Как будто не Ангелина, а ты ей мать.

– Я мать своей семерки… А что про девчонку знаю – так не без глаз, – помолчала немного. – Сколько таких вижу… Вот тут у меня болит, Сергей Петрович, – потрогала девущ грудь, – когда думаю, что будет с ними… И за парней страшно, а за девок… Вот песенку-то запели теперь: то ли еще будет, то ли еще будет – ой-ой-ой!

Он спросил:

– Значит, все у них с твоим Петей? Не невеста, значит. Или ты сама бы отговорила старшего? Палкой от Нельки погнала его? Забоялась бы такой невестки?

Она подняла руку, сделала ею короткий рубящий жест.

– Погодите, погодите. Вы бы, Сергей Петрович, горохом вопросики не сыпали. А то ведь мне ответить охота. Али азарт берет. И не торопитесь, если еще что захочет спрашивать. Или захотите – надо сказать? Вот и не знаю, как правильно-то говорят. Да не в этом дело, Сергей Петрович. На первый вопрос я там ответила, – она показала глазами на Нелькину дверь. – Не переписываются, хотят забыть свою дружбу. Да она-то уж и забыла. А он не забудет… Потому и никакая не невеста, как бы нам с вами хотелось. А что меня касается, то вы напраслину на меня не возводите. Палку выдумали! Вот еще! Да у меня в руках никогда палки не было, не такая я, и парни мои в ней не нуждаются. И меня мамка с папкой не бивали, и я своих не трогала. У меня, может, в доме-то слово какое заговорное есть, зачем мне палка? А что до Петра, так если бы его Нелька ждала… Ух!… Взяла бы я ее в сношки, взяла с желанием… В семью бы свою как дочку родную приняла, вот такую,, какая она сейчас есть, да помогла бы ей свое женское и людское счастье понять… Вы не подумайте, что выхваляется Симочка, что болтаю – язык-то без костей… То скажу: отлетела бы около меня вся ее шелуха. Еще так отстала бы, как кожура с луковицы… Да что я вам говорю, вы же хитрый, вы же сперва все узнали обо мне, а потом и сами о таком же стали думать, что если бы у Нельки с Петей все сложилось, то и заботы бы ваши отпали о внученьке своей. Нет, что ли, не так вы думали, а? Ну, скажите?

– Все так, – проговорил он, трогая ее руку. – Одного только не предполагал, что тът рее мое мне же и откроешь…

– А почему бы не открыть? – не останавливалась она. – Почему? Вы хитрый, конечно, да и я не из простачков, хоть простенькая характером-то, да вижу, для чего вы за мной у вешала-то ухаживать начали да на что зазывали… Вас тревога-то за Нельку боле моего мучит, вот вы и нашли во мне, в мамке Петиной, спасительное окошечко. И я вас поняла, и больше скажу, хотите верьте, хотите нет: Петечка-то мой – один для нее, для Нелечки, журавушка в небе… А синичек-то, что она в руке держит, ой много… И есть, и еще новые будут, да все легкоперые то птички… Только поняла я, поглядевши Нелькино-то гнездышко, что Петя навек для нее потерян…

– Ты так думаешь? – спросил он как-то забавно.

– К нашему обоюдному огорчению – да! – выговорила она быстро и добавила: – И нет у нее золотых песочков, и серебряной своей реки нет. А все чужое, с чужого голоса записанное…

Уже было в комнате совсем темно, она протянула руку к выключателю, щелкнула им. Мягкий свет разлился над ними, отсеребрил широколобую голову старика. При верхнем освещении, да еще сидящий вблизи, он удивил ее лобастостью и впалостью щек, иссеченностью кожи лица тон-

кой сеткой морщин. Темнее стали глаза старика и вроде бы как скрасна даже, вроде с ветра. И еще что-то увидела она: в нем такое,;ot чего стало ей немножко не по себе, потому что открылось ей вдруг, что Савельев уже, перешел ту грань, за которой его воля, его сила уже вроде бы и не они уже, а только оболочка их… Он спросил вдруг:

– Так что мы решим но данному вопросу?

– Да вы как на собрании. Наверное, много их иопроводили в жизни-то, резолюций попринимали…

– Все верно.

– То-то. А вопросов-то два, Сергей Петрович. Ваш и мой, хотя и общий был.

– Был общий?

– Был-был. Да нету стало. Вот и ясно: если бы у наших детей продолжалось что… Нали жар окатил сейчас вот, как подумала такое. Вот оно как…

Она провела рукой по лбу, вздохнула. – А ведь я, пожалуй, – сказал он свое, – весь наш разговор Ангелине передам.

– Это можно, – ответила Симочка поспешно. – Дело, как говорится, ваше. И остались мы при своих интересах. Спасибо за чай-сахар. Время-то уж…

Она встала, огладила платье.

Он поднялся тоже – прямой, высокий, озабоченный. Протянул ей руку, долго тряс ее, бормоча:

– Извини… Что поделаешь, своя, выходит… линия-то у нее… Вообще-то думал – если что, какая будешь мне союзница…

– Союзница и есть, – щедро сказала она. – Я с Нелечкой-то думаю поближе сойтись все равно. Как вы?

– Вот-вот…

Она понимающе улыбалась, пожимая его сухую ладонь.

3.

Савельев ждал Ангелину; уже громоздкие часы в ее спаленке медленно пробили десять, а дом был пуст. О доме он, конечно, подумал зря, потому что дом-то в этот августовский вечер словно напичкан был народом, большим и малым, гудел и звенел, и звон доносился глухо через пол, стены и стекло, но никишевская квартира была темна и глуха. Его, привыкшего к постоянному гомону другой семьи, эта глушь в мрачноватой квартире давила. И если бы не желание встретить прямо у порога дочь и задать ей – в лоб – вопрос о Нельке, он ушел бы сейчас в сумерки улицы, побрел бы по ней, вглядываясь в лица встречных и определяя но ним, как живется тут, в уральском небольшом городишке, как дышится. На улице хорошо, там из-за посадок не видно, как за домами высится, будто половина гигантского футбольного мяча, зарытого в землю да надутого там, под лесом и травами, высоко-выпуклая, как пузырь, гора. Она видна из окон, и Савельев, степняк, никак не может привыкнуть к этому лесистому пузырю, кажется, что он сдавил простор земли и разлив неба.

Или вообще бы взять да уехать, лежать на нижней полке плацкартного вагона все сутки, что требует дорога, и думать о просторах, которые были когда-то исхожены и изъезжены, и казались эти просторы всегда бескрайними, как степи далекого Зауралья, где – куда бы ни пришел – открываются новые дали, а в тех – опять иные… А здесь он чуть не физически ощутил предел пространства и суженность своих нынешних дорог, и не потому лишь, что не может.уже своими силами одолевать их.

Й видел он теперь еще предел времени.

Вроде бы проявилась впереди некая стена, за которой не будет ни земли, ни сдета, ни звуков. Он открыл этот предел в себе не так давно и теперь привыкал к нему как к реальности своей жизни.

Где-то он прочитал рассуждения о смерти: пустота, нич/го, небытие. Долго думал, постигая смысл этого, и трансформировал вычитанную мысль для себя не как то, чего нет за этим пределом, а что пока есть в его существовании, перед чертою. Так родилось в нем ощущение иределяг, пусть все еще пока призрачного и неведомого по срокам, но неминучего. И потому хотелось еще преодолевать оставшиеся время и пространство, а не только знать о них.

О смерти у него было теперь свое, совершенно ясное представление: это когда человек навечно уйдет в себя, растворится во внутреннем своем свете, просторе и тьме своей, во всем огромном мире своей жизни, который всегда казался беспредельным прежде… Исчезнуть в себе – вот что такое смерть, а не что-то иное, напридуманное молодыми и здоровыми совершенно умозрительно и потому ложно.

У них еще нет чувства предела…

А зная такое о себе, он жил и не боялся тени ее, смерти, близкого крыла.

Оставалось только хоть что-то. еще сделать, кому-то помочь, выложить свою тревогу. О милой внуке Нелли прежде всего.

Савельев вяло тряхнул головой, освобождаясь словно от вдруг пришедших таких мыслей; он же знал, что пришли они потому только, что один в квартире, сумрачно, а за окном, за темным тем лесистым пузырем просвечивает заложенное облаками небо красным чем-то.

И потому еще, что показалось ему вдруг тихо везде. А тишина в этой квартире редкая, только ночью разве что улавливал он ее.

А то все музыка, с той самой минуты, как поднимается Нелька в десять-одиннадцать.

И пусть закрыта ее дверь всегда, но сквозь нее бьются, выползают к нему сквозь щели то крик, то визг, то непонятные заемные слова. И парень с лицом и волосами дикаря кричит не по-русски, завывает и визжит разными голосами.

И сколь в том парне неисчерпаем набор голосов, глушащих и тупящих его, деда Савельева.

Он подошел к окну, стал глядеть во двор. У столика четверо мужчин все еще забивали козла, поодаль две пожилые женщины беседовали, за опушкой акаций чуть белели простыни, где-то там притаился в углу и ящик, на котором поджидал он Симочку, чтобы завести разговор. И все теперь было.

Внизу спешила к дому женщина в плащике, в высокой шляпке с широкими полями.

Конечно, это торопилась домой Ангелина.

Через минуту пробил коротко звонок, но Савельев все равно вздрогнул, хотя стоял тут у двери и ждал. Он открыл.

– Ты один, папа? – спросила дочь, устало сев на пуфик. Савельев опустился на колени, помог ей снять туфли, пододвинул те тапочки, которые предлагал недавно гостье. Потом принял от Ангелины плащик, повесил его в шкаф. Сняв шляпку, дочь поправила перед зеркалом волосы, сказала:

– Я так сегодня устала! Было собрание, я председательствовала, вышла неувязка с выступающими. Пришлось власть употребить, поднять кой-кого. А этот нажим всегда так изматывает… Тянучка какая-то, а не собрание.

– Тогда и тянуть нечего было, – сухо отозвался он. – Прикрыла бы да распустила всех но домам.

– Что ты, разве можно! Да ей в моем это характере, сам знаешь. Раз надо – значит надо. Я выложилась, но все сделала…

– Не иначе как о воспитании молодежи говорили, – предположил он.

– Ты угадал, – устало сказала она. – Очень важный вопрос, Волнующий и сложный. И я…

– Решение приняли?

– Да, развернутое. Проект готовила я, – оживилась Ангелина, – и знаешь, прошел без единой поправки.

– Какие уж поправки, когда и выступать-то не хотели, – он беспричинно начинал сердиться. – Это ты умеешь: решения писать да собрания проводить. Только дома-то кто за тебя решать будет?

Он прошел с дочерью в комнату, сели в кресла к столику. Дочь положила свою теплую руку на его холодную кисть.

– Папа, ты опять начинаешь кипятиться. Не надо.

– Ты бы хоть спросила, дочь где.

– А где она, кстати?

– Где? Увезли. Эти, на «Жигулях» которые, с компанией.

– С Додиком? Так это ж ее друзья.

В комнате стало тихо. Ангелина сидела, откинувшись, прикрыв глаза. Родное милое лицо, удлиненное и чуть бледное, чистый выпуклый лобик, брови с изломом – все, как у матери, и губы она стала сжимать тоже как-то озабоченно и устало; нет, она не живет легко и без забот, вон уж и гнездышки морщин у глаз разлеглись…

Он поднялся, тихо прошел на кухню, поставил на газ чайник, вернулся.

Ангелина, наверное, заснула сидя, потому что дыхание ее стало вдруг тихим и ровным.

Он долго смотрел в бесконечно дорогое лицо, искал черты сходства с Нелькой и почти не находил. Разве что брови у той тоже узкие и одна с изломом.

А остальное, наверное, все отцово.

Неожиданно Геля спросила:

– От Никишева письма не было?

– Нет. Газеты только.

– Уж вернется скоро, – она тряхнула волосами, скидывая с себя дремоту, потерла ладонями щеки, от, чего они чуть порозовели.

– Я поставил чайник, – сказал Савельев.

– Спасибо, папа. Ты что-то хочешь мне сказать еще?

Посмотри это, – он протянул ей записку, ту, что смотрели с Симочкой в Нелькиной комнате.

Мельком взглянув, Ангелина сказала:

– Гаянэ… странное имя. Сразу вспоминаешь балет Хачатуряна. А кто эта Гаянэ?

– Твоя дочь.

– Это что – кличка? прозвище? новое имя?

– Это образ жизни, Геля. Не той Гаянэ, из балета, а нашей.

– Что ты хочешь сказать этим?

– Я полагаю, она не сделала своими руками ни одной полезной вещи.

– У них был в школе труд…

Не заметив ее реплики, он продолжал:

– Я думаю, она ни разу не подметала в квартире и не умеет держать веник. Молодая, здоровая, сильная, и год сидит без дела. Почему ты не устроила ее если не в цех, то хотя бы куда-нибудь в контору? Ведь это не только потому, что где-то не хватает рабочих рук. Это нужно ей самой. Наконец, она будущая мать!

– Что ты, она еще ребенок.

– Перестань, Геля. Ты же отлично понимаешь, что я говорю. Неужели было бы лучше, если бы я сейчас только льстил тебе, говоря, какая Нелли музыкальная, как она развита… Все это есть, но ответь мне: почему она не работает?

– Решила отдохнуть после школы.

– И ты согласилась?

– Да. Я не имею права ущемлять ее самостоятельность.

– Однако ты только что говорила – она еще ребенок. Где же логика?

– Ах, папа. Это все сложнее, чем ты можешь понять. Я не буду, не хочу ломать ее волю, потому что сама – да, сама! – нянчила в ней, как самое ценное, быть собой. Что за человек в наше-то время, если только и будет делать, что под кого-то подстраиваться? Нет-нет, папа, пусть она все решает сама.

– Я не узнаю тебя, Геля.

Он вскочил, стал посреди комнаты, спиной к дочери, потому что хотел увидеть за окном поднявшуюся над той горой-пузырем луну, и вдруг, против своей воли, сказал:

– Сюда приходила эта. Мать семерых парней…

– Симочка, что ли? – как-то деланно засмеялась Ангелина. – И чего потребовалось у нас этой парунье?

– Не говори так, Геля. Она мне показалась умной и понимающей женщиной,

– Не надо, папа, преувеличивать. Ты хоть спросил, где она работает?

– Не интересовался.

– А техничка! Вот кто твоя Симочка! И выше няньки в детском саду она не поднималась! Пришла рассказать тебе, как наша Неля дружила в школе с ее старшим парнем? Меня мутило от него! И я довольна, что Нелька поняла вовремя, что такое этот Петя, его мама Симочка и вообще вся ее семья! Она что ж, – Ангелина разволновалась, говорила торопливо и громко, словно у нее, как на собрании, истекал регламент, – приходила и говорила, что Петя не может забыть Нельку, что он любит, что у них судьба? Да она об этом на весь город трезвонит. Боже мой, боже мой… Почему меня не было дома, я бы показала ей на двери! Может быть, ты пустил ее и в Нелькину комнату?

– Мы были там вместе.

– Ой! – вздохнула-вскрикнула в отчаянии Ангелина. – Какой ужас! Теперь всему двору распишет, что видела, что не видела! Она же несусветная болтушка!

– Геля!

Дочь умолкла наконец, потому что отец не просто обратился к ней, а произнес имя с такой укоризной, как бывало когда-то давно. Она опешила враз и вновь ощутила себя маленькой и виноватой перед всесильным и всезнающим отцом.

Нет, теперь Савельев не жалел, что сказал дочери о визите Симочки, Если бы и не хотел даже, все равно надо было сказать.

Иначе бы он не все понял в этой семье.

Что-то, видимо, поняла сейчас, во всяком случае в своем отношении к отцу, Ангелина. Она сказала примирительно:

– Извини, папа. Наверное, эту тему надо было затронуть нам в другое время. Сегодняшнее собрание меня совсем выбило из колеи…

Савельев услышал назойливое, хоть и слабое, шипение: давно вскипела вода в чайнике. Он пошел, снял его, поставил на плиту, достав из холодильника миску с супом, сваренным позавчера еще Ангелиной.

Она успокоилась вроде, умылась и стала хлопотать, собирая на стол.

За ужином Ангелина стала рассказывать о своих делах, даже весело, опять была не то что сама собой, а его милой младшей дочкой, которая любит отца и которую любит он, и они будто бы так хорошо понимают друг друга.

Потом он помогал ей убирать посуду, а сам все поджидал, когда пробьет в прихожей звоночек, сообщит о возвращении внучки. Но звонок молчал.

Уже около двенадцати Ангелина расставила в коричневой комнате раскладушку, застелила ее; он лег. А сама ушла в спальню, и возле двери долго все светилась вертикальная, узкая, как игла, щель.

Когда часы пробили один удар, щель погасла.

Он все не спал, смотрел в серый потолок.

Потом часы пробили дважды, потом трижды. После трех часов он стал вслушиваться в голос ветра, залетавшего вдруг но двору, и незаметно уснул. Спал крепко, ничего не привидев во сне, зато уловил и сосчитал утренние семь ударов.

Пришло обычное время, когда он поднимается.

В спальне заскрипела кровать, послышались шуршащие шаги: то встала Ангелина.

Подумав о внучке – дома ли? – Савельев по-. вернулся на бок, чтобы переждать, когда пройдет на кухню Ангелина, но долгие ночные часы без сна дали себя знать: незаметно он вновь заснул, и спал, видимо, крепко, потому что не слышал ухода дочери.

Разбудила его музыка, непонятные ему ритмы.

Значит, внука дома, проснулась, и у нее начинается день.

Встав и прибрав после себя, унеся раскладушку, умывшись и побрившись жужжащей электробритвой, Савельев заглянул под салфетку на столе: глазунья, вкусно поджаренные кусочки батона, варенье. Чай был на плите,

Однако еда его отчего-то не приманила, а поманила улица, где было сыро, дождливо, дул ветер; натянув фуражку и плащ, старик вышел из квартиры и стал спускаться по лестнице.

Во дворе его охватило теплым легким мокром; нет, осенью это время еще нельзя было назвать, август как-никак хоть последний, но летний месяц, и он еще добр; однако как ни крути, августовское ненастье уж не сродни июньскому.

Постукивая палкой, потихоньку вышел из двора, пропустил пяток машин, разбрызгивающих лужи, перебрался через дорогу. На тротуаре мокро клеились редкие опавшие с лип листья, напоминая, что все-таки осень не за горами.

Наверное, около часу ходил он под мокрыми липами: улица то плавно спускалась куда-то вниз, то начинала дыбиться подъемом; с деревьев на него капало, сырой слабый ветер был тепл и приятен.

Его обогнала грудка парней и девчонок, все они были в коротких, петушино-ярких мокрых курточках, в джинсах, с распущенными волосами; он представил, что это если не те, что приезжают за Нелькой, то уж такие точно же, у которых какая-то иллюзорная, но его понятиям, жизнь – все забито пластиночно-магнитофонной дребеденью, как мешок трухой. И вроде полон он, дутый, а тронь – легковесен и мягок, потому что в нем пшик – и только.

И все потому, что главного-то, дела то есть, у них нет. А может, и есть, но оно ему не видно.

Савельев не мог даже подобрать какого-то сносного определения: если сравнить- с жизнью сытой кошечки, что сладко спит на диване, так ведь ошибешься, потому что она нежится до поры до времени, придет час – и вскочит, пружинисто потянется и отправится: царапать двери, чтобы выпустили, проникнет в подвал и будет настороженно и невообразимо долго, вся в напряжении и сторожкая, выжидать тихого мышиного шороха. Это ее призвание, это, наконец, ее суть.

А в чем суть таких вот ребят?

И отчего же Нелька в их кругу? Ведь мать ее, Ангелина, – человек не то что занятой, она вообще удивительно деловая и вечно крутящаяся в заботах. За две недели, пока гостит отец, только раз пришла с работы вовремя. А потом – все.в восемь да в девять: то у нее семинар, то она где-то выступала, то заседала, то совещалась, то ездила с делегацией.

«Тьфу! Вырастил на свою голову активистку! Прозаседала, а дочка-то и осталась в стороне. И отец такой же, готов дневать и ночевать в своем отделе да из командировок не вылазит. – Воспитатели!»

Вот эта беда, то есть, конечно, не Ангелипина загрузка, не зятева затяжная pa6oja, а внучкино непонятное существование теперь терзало его.

За тех-то трех девочек, что дома, он спокоен: все в ажуре, хоть и тоже днями на работе родители, да то ли чутье у них какое, то ли само так вышло- семья не малая, и хотел бы белоручку вырастить, да ничего не получится.

«Пропадет! Пропадет Нелька, – думал он, – что выйдет-то из нее? Для себя только и живет, для собственного, так сказать, удовольствия…

А уж на правнука и вовсе надежды никакой… От нее не дождешься. А те-то, домашние девки, еще когда заневестятся…»

«Который твой?» – спросил он как-то у Нельки, когда компания из пяти молодых человек ушла, отшумев и отдымив дорогими сигаретами, причем он не разобрался толком, сколько было середь них парней – то ли три, то ли два.

«А никоторый. Мы все друзья», – ответила внука и закрылась у себя, включила не успевший еще остыть магнитофон: ей принесли новые записи.

Он опять стал думать о своем доме, о той семье, где дочь Катерина с девочками-школьницами. Над крышей там вскинулись два тополя, под окнами течет ленивая У рейка, а над ней склонились, нависли старые, с кривыми уродливыми стволами ивы. Там у него вся жизнь, там степь и раздолье, а здесь он – гость для дочери и вроде совеем чужой человек для Нельки, как бы ни была она дорога ему, кровь от крови его Ангелины.

Выстукивая палкой мокрый асфальт, он все так же неторопливо шел и неторопливо думал, взвешивал по своей привычке все и пришел наконец к выводу, что эта его затея с Симочкой, с разговором, приготовленным вчера для Нельки, – затея не то что сомнительная, а вообще безнадежная; и вся беда в том, что не знает он ее, свою внуку, ни на грамм, не понимает тем более, и влезать в ее жизнь у него нет никаких оснований; но тут же он сам себя и осудил за последний этот свой вывод, потому что основания есть, когда у человека складывается начало такое… Но разве не может все выправиться в конце-то концов, если не само собой, то иод влиянием чего-то более основательного, чем его, старика, желание? Ведь жизнь не всегда будет вЪт так нежить и баловать его внуку. Тогда что? Без тебя, старого, все устроится? Может быть, но все равно захотелось, однако, того хотя бы, чтобы хоть на миг найти с девчонкой контакт – в слове ли, в молчании ли, и тем успокоиться, убедить себя, что человек она с душой и добрым сердцем, а остальное все мишура и обманка, которая осыплется, облетит, приди к тому только пора.

Вернулся он домой мокрый, по подобревший и помолодевший вроде бы.

За Нелькиной дверью теперь звучало что-то мелодичное, грустное и размеренное, понравившееся ему даже.

Разогрев чай, приготовив на столе все на две персоны, он постучал робко в звучащую удивительной мелодией дверь.

Еще раз постучал, громче, сказал:

– Внука! Нелечка! Позавтракали бы вместе, а?

– Не хочу.

– Я прошу тебя. Посидим… Уезжаю вечером… Да, об отъезде он решил окончательно, когда, после прогулки под мокрыми липами, поднимался долго по надоедливым ступеням лестницы к Ангелининой квартире.

Нелька была с утра без краски – ни на губах, ни под глазами, с разлохмаченной чернью волос, с чуть припухшими глазами. И от того, что без краски, была проста! хороша и мила. И глаза мерцали как-то глубже. Одно только не нравилось Савельеву, что все же бледновата девушка, может, потому так, что хоть городишко и мал, да все равно не село – воздух не тот, и вода не чиста, и машин вон сколь газует под. окнами.

Поздоровавшись, она села напротив.

Ела мало; крохотный кусок поджаренного хлеба, глазунью только ткнула вилкой, но выпила полный стакан чаю, налив одной почти что холимой заварки.

– Поездом или автобусом поедешь? – спросила внучка и подняла на деда глаза. Крупные материны глаза, темно-серые и с нутряной синевой, бархатистые какие-то, с короткиьш и блестящими ресницами. А под ними, под этими ресничками, не то безразличие ко всему, не то усталость.

И опять же, как вчера с Ангелиной, он непроизвольно проговорил:

– А я с Серафимой Ларионовной совет держал…

Нет, зря он отказался, бродя под липами, от разговора с Нелькой на эту тему, потому что сразу ее глаза сощурились чуть, ожили, в них птичкой промелькнула тень.

Нелька усмехнулась, взяла бумажную салфетку и начала протирать нежные длинные пальчики с длинными, фиолетово-красными, как некие драгоценные камни, блестящими ногтями.

– Все о Пете своем переживает?

– Переживает… А почему бы ей не переживать? А я о тебе…

– О себе я сама позабочусь. Извини, дед, – ответила она, встала, потянулась – стройная, высокая в этих своих брючках с лепешкой-картинкой на правой ягодице. – Извини, что перебила. Поезд во сколько?

– В восемь вечера, – как-то устало сказал он. Что еще оставалось: его спросили – он ответил.

– Я, может быть, подскочу, – и ушла.

До самого обеда он Сидел на кухне, потому что. сюда не так проникали бесконечные ритмы из Нелькиного угла; у него снова начала болеть голова.

На перерыв Ангелина прибежала торопливая, наспех пожарила картошки, пошла звать к обеду дочь, но та, видимо, отказалась от обеденной компании, не остановила музыку, не вышла.

Савельев сообщил о своем намерении уехать сегодня.

– Ну вот, – сказала Ангелина, – так и не дождался Никишева. Живи до воскресенья. Он обязательно в воскресенье приедет. Все говорил: давно старика не видел…

– Ничего, – ответил он. – Огорчение для него не велико. Может, осенью заглянете к нам? Все трое? Катя уж извелась по тебе. И девочки…

– Все трое? Не обещаю. Никишева не выдернуть. А я побываю. По сестре тоже соскучилась. Ты поездом? В восемь? Ну вот… А я с комиссией уеду сейчас на стеклозавод. Проверяем постановку идеологической работы. Поэтому поживи до завтра, пожалуйста…

– Нет, не могу, – сказал -он. – И вот еще что. С Нелькой у меня тоже не состоялось разговора. Извини, говорит, дед.

Ангелина торопилась прибрать на столе, эти его слова вроде бы и не услышала даже.

– Как ты без меня-то поедешь? Я прошу, останься до завтра. Не могу я отпроситься сегодня… Никак…

– А зачем? – сказал он, как можно веселее, провожая дочь до двери и выходя на площадку.

Ангелина вскинула руки на его высокие плечи, потянулась на цыпочках, чмокнула отца в щеку. Он погладил ее по душистым седеющим волосам.

– Приезжайте осенью. Обязательно.

– Нет-нет! Никуда ты не уедешь сегодня. Только завтра. Я отпрошусь на весь день. Сейчас я не прощаюсь…

Он вернулся в комнату, сел в кресло и задремал, Ему показалось, что у Нельки наконец стихло в комнате. Однако почти тотчас его заставило вздрогнуть теньканье звонка. Хотел встать, открыть двери, но пока поднимался, пулей вылетела Нелька, в комнату шумно ввалились двое в сине-красных курточках, парень и девка, тонкие и долгие. Нелька сразу же оказалась меж ними, закинула руки им на плечи, и троица исчезла в ее комнатке.

Враз усилившаяся мощь музыки опять загнала Савельева на кухню; однако уже минут через пять все было выключено, по коричневой комнате прошумели, выходная дверь стукнула, и в квартире стало невообразимо тихо.

Савельев, чуть подождав, занялся сборами.

4.

Накормив семью ужином, наказав своим наевшимся до отвала школярам все перемыть и прибрать на кухне, протереть к ее приходу иол в коридорчике, она пошла за Олежкой в детсад. Малышка был в продленной группе, и его следовало забирать:не позднее восьми, обычно это делали его старшие братики, а сегодня она освободилась поране и пошла сама. Семь только что показали стрелки, можно было не спешить, и во дворе Симочка остановилась с соседкой, Глашей Берестовой, женщиной всегда знающей все дворовые новости и охотно сообщавшей их каждому.

Поговорили о дневном недолгом дождичке да ветреной погоде, и тут Глаша сразу же сказала с осуждением, что вот старик от Никишевых поковылял к поезду, наверное, потому что с чемоданом, а его и проводить некому, багаж поднести.

– Вот те раз! – всплеснула рукой Симочка, удивясь столь неожиданному отъезду старика Савельева, и, ничего не сказав Глаше, побежала скорее в детсад, чтобы захватить Олежку.

На ходу она все придерживала иолы синего болоньевого плащика, но от быстрой ходьбы и от ветра, а также от малого запаха – уж так теперь шьют все экономно – полы то и дело вырывались в стороны, юбка взметывалась, оголяя белые Симочкины колени.

Но вот уже и Олежкина ручка в ее руке, и тянет она его, торопит, а он любознательно пучит глазенки по сторонам, пристает:

– Маму, а ето сто?

– Маму, а ето хто?

На автобус еле поспели.

Привокзальная площадь блестела сырым асфальтом, в занимавшем ее середину овальной

формы сквере шумели липки, было много народу, ожидавшего тот автобус, с которым Симочка только что приехала, все повалили навстречу, и она с трудом выбралась, ругаясь:

– Куда прете? Ребенка хоть выпустите!

Таща за руку малышка, Симочка вспомнила, что вчера вроде бы Сергей Петрович и словом не обмолвился, что собирается обратно, значит, стряслось что-либо там, в его семье, либо тут. А что тут? Завел с Нелькой разговор, разнервничался, расстроился, не выдержал…

У вокзального красноватого здания, кирпичной кладки об одном этаже, с выступами и всякими там полочками, ее внимание привлек куцый цветочный ряд: три женщины сидели на скамейке, а перед ними, в стеклянных банках с водой, рдели георгины, пестрели, шпаги гладиолусов, папахами висели крапчатые пионы. И хотя часы на вокзальном фронтоне показывали без пяти шесть, то есть по-местному почти восемь, она потянула Олежку к цветам, не раздумывая и не выбирая, купила белую астру с лепестками-трубочками и мраморно-сиреневый тюльпан для мальца. Он, получив цветочек, возликовал, но Симочка тут же поволокла его за собой вокруг вокзальной стены, на перрон.

Все ближние к нему пути были пусты, они открывали уходящее вдаль Пространство, выделенное тоскливо-сужающимися, исчезающими в перспективе рельсами, казалось, что они в расплывчатой дали упираются в синеватый от хвои холм, слитый с серым небом. Пахло криолитом, масляно поблескивали меж путей черные лужи.

Далеко на перроне стоял, опершись на палку, высокий прямой человек в светлом плаще; это был, конечно, Савельев.

К нему они подходили запыхавшимися и раскрасневшимися оба; Симочка улыбалась растерянно, а Савельев все не замечал их – то ли занятый мыслями, то ли просто в бездумном ожидании. Возле ног его смирно стоял чемоданчик.

Тронув старика за рукав, Симочка выговорила:

– А вот и мы! Поздоровайся с дедушкой, сына…

Он как-то странно посмотрел на подошедших, словно не понимая, кто они р зачем тут, и вдруг его губы дрогнули, он сглотнул и, растерянный, сказал:

– Ага! Самый большой человек появился.

– Здлавстуй, деда…

– Здравствуй, кузнечик. Какой ты зеленый! На Олежке была зеленая курточка, те самые

короткие штанишки с проймочками, серые чулочки и зеленоватые же ботинки.

Савельев нагнулся, подхватил парнишку под мышки и высоко поднял над собой.

– Москву видишь, герой?

– Визу-визу! – возликовал тот, мотая головой и ногами и просясь на землю, не забывая крепко сжимать в кулачке стебель тюльпана.

Когда парнишечка оказался на ногах, а Савельев опять распрямился, Симочка спросила:

– Поезд в восемь?

И подала старику астру.

– Что ты, зачем, Симочка? – сказал он сдавленно, однако цветок взял.

– Пришла на последний свид, вот и дарю на намять. Вы в вагоне его – в бутылочку, а дома – в книжечку, засушите и будете меня всегда вспоминать, дурочку такую. Там прибежала к вам, сюда прилетела… Это неспроста, вы только недогадливые, а то бы давно поняли, что Симочка неравнодушна к вам, – тараторила она простецки, и трудно было понять самой – шутит ли, всерьез ли говорит; ей же хотелось, конечно, чтобы все:это выглядело несерьезно.

– А поезд опаздывает на семь минут, – сказал Савельев, – только что объявляли. Иначе бы уж в вагоне сидел и махал вам рукой через стеклышко.

– Тогда надо присесть на дорожку! Недалеко виднелась скамья, возле ларька, в котором на витринке были выставлены пирожки, кульки с печеньем и копченой рыбой, лепешки, конфеты и бутылки с кефиром – почти стандартным набором перронной торговли.

Здесь и сели они.

Симочка спросила без обиняков:

– Что стряслось? Почему мне не сказали, не зашли?

Савельев сидел так же прямо, упершись ладонями в колени. Олежка прыгал перед ним на одной ноге.

– Иди ко мне, – сказал старик ему, протягивая руку. Олежка замер, но что-то словно подтолкнуло его, и он кинулся в объятия к деду, тот усадил его к себе на колени, прижал, стянул с головы мальчика матерчатую жокейскую шапочку и стал гладить волосики, гладил их долго, и было видно по лицу старика, как отходит оно и добреет.

– Как тебя зовут?

– Олл-лезка…

– A я дед Сергей. Ну-ка, наденем набекрень! Малыш натянул шапочку, а Сергей Петрович, ничуть не отпуская от себя крепонькое тельце его, сказал Симочке:

– Стрястись-то не стряслось, выходит, ничего. Вот так, милая. Думал: раз живой, значит, могу что-то сделать. Ну, и хотел, как ты понимаешь, в Ангелининой семье… Да ведь вместе мы с тобой размечталися… Себя переоценил, что, мол, с моими-то годами, да не с чужой, а с внукой… Скажу, что не так начинать, не так жить надо, вот что думал. Да дурень и есть, как ты говорила. Теперь я ничего не знаю, все сплелось. Может, так и надо, откуда мне понять? Ангелина что сказала: я не хочу ущемлять самостоятельность дочери, я сама ее в ней выпестовала, пусть дочка все сама решает и выбирает себе образ жизни. Вот что мне моя дочь любимая сказала, а понимать надо: не лезь, старый хрен, где ничего не смыслишь. А потом с девчонкой, старый дурак, сунулся с разговором. Сунулся, а что получил? «Я о себе сама позабочусь…» То и понял, хоть моя кровь, да все чужой. Все! С этим еще могу смириться, хотя трудно. Но и то я понял, что мне уж нельзя никуда влезать, потому как вычерпался, значит, и ничего в новой вашей жизни не смыслю. Вот что и погнало в свой угол, затаюсь там и доживу как-нибудь свои дни и умру, ничего не поняв, что происходит… Ведь Ангелина-то какой человек! Ведь труженица, активистка, а дочка ее… Ручки-ножки басеныше да глазки. Так неужели – и весь тут человек? С дедом разговаривать не пожелала…

– Сергей Петрович! – весело окликнула его Симочка, прервав тяжелые слова старика, и стала дергать его за рукав. – Сергей Петрович…

Он повернул лицо к Симочке: удивленная, она живо показывала глазами в сторону. Он посмотрел вдоль перрона и не сразу сообразил, что высокая простоволосая девушка в джинсах и яркой кофточке-батнике – это Нелька, его внука, идет, всматриваясь во встречных, ищет кого-то.

Увидела, замахала поднятой рукой, быстро подбежала.

– Ого! Какая тут семья! – и бесцветно кивнула Симочке: – Здравствуйте.

На первый путь, мелькая красными вагонами, влетел поезд, вот ход его стал замедляться, гаснуть, застучали сцепки, и враз стало тихо. В открывшейся напротив двери проводница в черном форменном костюмчике откидывала платформу над ступенями. Нелька подхватила чемодан деда и цветок, спросила:

– Который вагон?

– Этот – восьмой. Аккурат подкатил. Симочка забрала у Савельева сынишку, поставила его на ноги.

– Какое место? – опять спросила Нелька.

– Проходящий же. Что проводница даст.

– Пока я унесу вещи, вы попрощайтесь тем временам, – сказала с издевочкой.

– Счастливого вам пути, – сказала Симочка старику, подняв лицо и растерянно глядя Савельеву в глаза. Не успела она ничего сказать, пока сидели, пока выговаривался, выливал свою горечь. И потому надо было сказать сейчас, пока одни, что-то главное, такое, что успокоило бы, утвердило в надежде не только его, Нелькиного вконец расстроенного деда, а более того ее самое; хотя она-то – не-ет! – не потеряла надежду. Не на счастливый союз ее Петра, не на восстановление хотя бы его отношений с девушкой, а веру в то, что выправится девка, жизнь приведет так, и откроются, в ее душе такие качества, о которых Симочка только догадывалась, а увидев Нелькин портрет, утвердилась в этой мысли безмерно.

Она затараторила:

– Сергей Петрович, и я бы тоже с удовольствием поехала куда-то… Да никак своего Мишаню не сговорю, куда, говорит, с такими хвостиками? Вы столько тут наговорили мне нехорошего о себе, и вообще… Вообще я вам скажу, что сегодня вы на сто процентов не правы, а тогда вы думали лучше, когда мы пили с вами кофе, л тогда вы были правы… А сейчас вы расстроили себя… Вы не думайте, что никому не нужны, ведь примчалась же внучка, значит, есть в ней доброе сердце… До свидания, Сергей Петрович, приезжайте. Олежка, номаить деду ручкой, по-машь… ну, Нелечка, какую там полку деду выхлопотала – не боковую, не верхнюю?

– Нижняя, хорошая полка. Двадцать третье место. Уже дали отправление.

У ступени Савельев повернулся. к малышу:

– Ну, кузнечик! Поедешь с дедом? Тот сразу вцепился в материну юбку,

– Прощай, Симочка! Приезжайте, Неля! – Счастливого пути, дед!

Он обернулся, поцеловал Симочку в голову, погладил по разлетным черным волосам девушку.

– Увидимся ли еще, внука? У моих-то годов неожиданностей много припрятано. Что вывалится – неведомо…

Он посуровел вдруг. Вероятно подумала Симочка, чтобы скрыть волнение, поднявшееся в нем.

Стук сцепок прокатился но поезду, убежал куда-то назад, к последнему вагону.

Старик неподатливо стал подниматься на первую ступеньку, Симочка подскочила подсобить.

Потом сказала сыну:

– Маши ручкой, Олежка, маши… Уезжает деда;

Савельев сказал, стянув с головы фуражку, забелев в сумраке тамбура крупной головой:

– Неля, ты Серафиму Дарионовну не осуждай. И не сторонись ее, она тебе…

Поезд тронулся, загрохотав колесами и сцепками, старик говорил что-то, но слов нельзя было различить, и Симочка сполошно крикнула:

– Я вам напишу!

Он закивал головой, поняв.

И вот уже поплыло все перед глазами Симочки, замелькало, ускоряясь, красными пятнами, она одной рукой вытирала глаза, другой все махала, и Олежка истово вымахивал ручкой, Нельма помахивала пальчиками.

Поезд ушел, сходили с перрона редкие провожающие.

Симочке стало зябко, она поставила на плащике воротник, присела, поплотнее застегивая на мальчике курточку.

Нелька ждала их. А когда Симочка поднялась, сказала:

– Идемте.

Окончание следует

Средняя Азия… Ее территория огромна – на западе примыкает к Каспийскому морю, на востоке – к границе с Китаем, она пролегла от Арало-Иртышского водораздела на севере до Ирана и Афганистана на юге. Прохлада и щедрость зеленых долин, сушь пустынь, ледники в горах. Четыре советских социалистических республики на среднеазиатской земле – Узбекская, Таджикская,

Туркменская, Киргизская. Каждая, как вечная поэма, которую пишет история: с прологом, уходящим в глубь веков; с главами, где жестокие междоусобные войны, опустошительные нашествия иноземцев, гнет местных баев и ханов, восстания нищеты; и, наконец, начало новой главы, первая строчка которой – Великая Октябрьская революция. Сегодня мы предоставляем слово узбекскому поэту Эркину Вахидову. Родился он в 1936 году в Алтыарыкском районе Ферганской области. В 1960-м окончил филологический факультет Ташкентского университета. Печататься начал с семнадцати лет.

Он – автор многих сборников стихов и поэм. Кроме того, переводит на свой родной язык произведения Иоганна Гёте, Леей Украинки, Сергея Есенина, Михаила Светлова.

Проводы

Ах, стихи мои,

Детушки-дети,

Я за вас, дорогие, в ответе.

Собираю вас в сердце своем,

Сердце -

Это родительский дом,

Причешу я вас всех,

Приодену,

Труд приходит

Забавам на смену.

Провожаю я вас навсегда

В незнакомые зам города.

С похвалой или, может, с упреком

Повстречаться в краю вам далеком,

Ваш учитель, наверное, там

Вас обучит другим языкам.

Перед долгой нелегкой дорогой

Я хочу вам сказать очень много;

Ни любви не жалел я,

ни сил:

Жизнь свою я вам всю посвятил!

Сколько сжато бессонницей ночек,

Каждый стих -

Это сердца кусочек,

Я ласкал вас

И мучил не раз,

Все ж поставил я на ноги вас.

Вы сбегали в зеленые дали,

Вы от лжи в стороне вырастали,

Смелость,

Искренность -

Ваших друзей

Я привел из цехов и полей.

Иногда я вас мог и обидеть,

Чтоб холенными вас не увидеть,

И знакомил с бедою большой,

Чтобы выросли с доброй душой.

Обучал не роскошным нарядам,

Обучал вас народным обрядам,

Чтоб а мелькании дел и забот

Вас назвал бы

Своими

Народ.

Чтоб служили ему без заминок

В пору свадеб его и поминок

И за правду вставали горой,

Хоть мечом пригрозят вам порой…

Эй, учитель стихов -

Переводчик,

Принимай моих выросших дочек

И подросших моих сыновей,

Проведи по земле их своей.

Там, где льются индустрии зори,

Я просил их:

меня не позорить,

Гордо жить, быть самими собой

И на стиль не польститься чужой.

Эй, ведущий, стихи

В мир огромный

Мир вмещался в стихах моих скромных,

Наставляй их на избранный путь,

Чересчур лишь жестоким не будь.

Не вини их – прошу – за наивность,

За излишнюю, может, активность,

Выпрямляй им походку и стан,

Лишь бы помнили Узбекистан.

И, уйдя от Востока далеко,

Не забыли б учтивость Востока,

Тюбетейка, халат – не нужны,

Ведь одежды совсем не важны.

Что б в стихах моих ни изменилось,

Лишь бы сердце узбекское билось.

Не таю я тревоги своей -

В дальний путь провожаю детей.

Ах, стихи мои, детушки-дети,

Я за вас перед всеми а ответе.

Подошел расставания срок.

Я желаю вам добрых дорог!

Эркин ВАХИДОВ

Рисунок С. Малышева

Померкшие звезды

Веков, наверно, двадцать

Пространствовав,

В ночи

В окно мое стучатся

Померкших звезд лучи.

О, ззезды, что погасли

Мильены лет назад,

Сказали не о вас ли: -

Как радостно горят!

Кто заявить посмеет,

Что вас сегодня нет?

Как прежде, пламенея,

В сердца нам льете свет.

Вновь из-за вас влюбленный

Не покидает пост,

Летящие бессонно

Лучи померкши звезд.

Какое это чудо,

Что свет наш не погас,

Я думаю о людях,

Когда смотрю на вас.

И кажется нередко:

Идут из прошлых лет

Дела великих предков,

Как звезд погасших свет.

Их нет давно на свете,

Но в горестях Земли

Лучи нам часто светят,

Что судьбы их зажгли.

Перевел с узбекского Л. Сорокин

Укротитель львов

(Ванкуверское представление)

В клетке огненный обруч, треща, горит,

Лев хозяину холодно смотрит в глаза,

Плеть над вздыбленной львиною гривой свистит,

Лев рычаньем своим сотрясает зал:

– Беспомощный человек!

Брось плеть!

Не накликай беду.

Тебе бы гореть

У всех на виду.

Слышишь,

Ярость во мне не буди.

Тщеславное сердце

Из тощей груди

Вырву!

Никто не поможет.

О, как ты ничтожен!

Не стану прыгать в огонь твой,

Нет!

Ты видел саванны мерцающий свет?

Я царь там.

А ты, выходящий на плац,

Клоун никчемный,

Подлый паяц.

От славы звенит твоя голова.

Но знаешь ли силу гневного льва?

Слепец, ты не ведаешь,

Что через миг

Предсмертный выдавишь крик.

Я день проклинаю,

Когда был пленен!

Я век проклинаю!

О, пакостен он:

Клоуну в руки он плеть дает,

Слабый сильного бьет!…

В клетке огненный обруч, треща, горит,

Лев хозяину холодно смотрит в глаза,

Плеть над вздыбленной львиною гривой свистит,

Лев рычаньем своим сотрясает зал.

Укротитель почуял: что-то не то,

Плеть опустил и ко льву шагнул,

Плеть шевельнула упруго хвостом,

Словно змея начеку.

Легла тропа поперек тропы,

Судьба легла поперек судьбы.

Замер в неясном предчувствии зал.

Укротитель тихо сказал:

– Я не невежда, я знаю,

Что ты силен и коварен,

Не называй меня подлым,

Не называй – хозяин.

Мы – одной крови,

Мы – одного плена:

Тебе уготована клетка,

Мнe – эта арена»

Есть надо мной хозяин,

Мы для него – тени.

Ты ведаешь запах мяса,

Он ведает запах денег,

А я не богач, не кролик -

Мечусь между вами,

Снедаем одною болью,

Терзаем одним призваньем.

Всего-то во мне и толка,

Что волшебства намного,

Что душу познать живую -

Талант у меня от бога.

И если еще добавить,

Так это самую малость:

К невольникам горького мира

Не гаснет любовь и жалость…

Слушай меня, дружище,

Плеть ненавистна? Брошу!

Слушай меня внимательно,

Яростный и хороший,

Мне-то казалось, к некоему

Таинству я причастен.

Грады не за награды

Возводит истинный мастер.

К чему мне аплодисменты,

Если меня невзлюбишь?!

Мне ведомы люди, как звери,

Но чаще – звери, как люди.

Если меня ненавидишь,

Прикончи.

Вот и награда,

Без твоего признанья

Мне жизни

Не надо,…

Легла тропа поперек тропы,

Судьба легла поперек судьбы.

В клетке огненный обруч, треща, горит,

Сердце есть и у льва – обагрилось от мук,

Над ареной, над болью летит он вдруг

Желтой молнией в огненный круг.

Перевел с узбекского Л, Римяйцев

Г. С Мосин

Центральная улица страны – улица Горького… За чистыми высокими окнами Выставочного зала Союза художников России остался пронзительный шум машин, многоязыкий говор Москвы. Здесь, в просторном помещении, словно в осеннем лесу, тишина, много света, на стенах – картины, картины, картины… Вступая в эту тишину, люди подолгу стоят то у одного, то у другого холста…

Москвичи и гости столицы знакомятся с выставкой уральского живописца, графика и скульптора Геннадия Мосина.

О чем же ты хочешь рассказать им, художник? Что ты принес людям?…

Горняцкий поселок Березовский… Тридцатые годы… То там, то тут шахтные отвалы… Сколько каменной породы поднято из глубин земли! А сколько перелопачено глины в окрестных лесах, сколько песку перемыто на речке Пышме! Немало народу здесь счастье искало, да немногие его находили… Не так-то часто улыбался старателю самородок, да и золотого песка Пышма-река не горстями бросала ему в бутару *.

[* Бутара – старательский станок для промывки золотоносного песка]

И не потому, что беден батюшка-Урал – про сокровища подземных кладовых все наслышаны! Железные да медные руды, золото, самоцветы – все есть в его тайных сундуках. Да неохотно, с великой скупостью отдает он свои богатства людям. Оно и понятно: куда ни копнешь – всюду камень. Как замок на дверях его кладовых. Попробуй-ка сковырни его!.

Это теперь всякие комбайны в горе, а в прошлые-то времена кайла да лопата – вот весь инструмент! Семь потов да еще семь потов сойдет с человека, пока тот на жилку, как на тропку к тем тайным сокровищам, выйдет. А тропка та ох как обманчива – ведет, ведет тебя, подзадоривает да вдруг и оборвется… Начинай все сызнова!

Невесел труд по таким местам – потому и строги лица мастеров…

Пахать, сеять на этой земле – тоже не радость. Веками здешний народ на камне живет, зеками горы ворочает, потому и крепок духом. Потверже скал будет. И, как сосна, вцепившаяся корнями в расщелины камня, слился всей душой с этой неласковой суровой землей…

В этих местах и проходили мальчишеские годы Мосина. Здесь узнал он героев будущих своих картин: горняков, старателей, огранщиков, мастеровых – кряжистых, сутуловатых, не шибко многословных, да зато рассудительных, основательных в ремесле. И были эти люди чем-то под стать могучей и суровой природе Урала.

Однажды, хмурым осенним утром, припав к тусклому оконцу, увидел мальчонка тяжелые фигуры людей, идущих по улице на работу в шахту… Люди шли, закутанные в свои мысли, у каждого в руке покачивался горняцкий фонарь с огарком свечи; встречаясь в серых утренних сумерках, они глухо говорили друг другу: «Здорово, Кузьма…» – «Здорово, Петр…» И шапки, и лица их – мальчик на всю жизнь запомнил это – были коричневато-желтыми от глины. И еще – запало ему в память – руки людей были огромны и тяжелы, словно камни…

…Люди идут от картины к картине – и чувствуется, что какая-то незримая сила объединяет их здесь, в этом зале, волнует. Так оно и должно быть: настоящий художник как бы настраивает души многих и многих людей на одну волну и беседует с ними. Давайте же пройдем вместе по выставке, послушаем, что говорят ее посетители.

Алексей НАДЕЖДИН, рабочий Московского автозавода имени Лихачева:

– Уж так получилось, что я никогда не бывал на Урале и зот только теперь познакомился с вашим краем. Мне хочется от зсего сердца поблагодарить художника Геннадия Мосина за это путешествие. С такой искренней, с такой глубокой любовью рассказал он о своих земляках – уральских рабочих.

Более всего зззолновала картина «Сказ об Урале», в ней я почув-ствозал сурозую историю «опорного края», проникся любовью к далекой и теперь такой близкой мне уральской земле…

Писатель Булат ОКУДЖАВА:

– В работах Геннадия Мосина мне понравилось слияние мужественности и лиризма, это. – истинная, одухотворенная поэзия. В живописи я более всего люблю портреты, поэтому всегда отношусь к ним придирчиво и строго. У Мосина – в современной живописи для меня весьма редкий случай – почти все портреты мне понравились. Его портреты очень человечны, они мужественны и печальны…

Вообще, я думаю, живопись не следует объяснять словами, я всегда воспринимаю ее эмоционально. Спасибо прекрасному художнику.

Рисунок к портрету Е. Калининой

Портрет автоклавщика Котова

Композитор, народный артист РСФСР Эдуард КОЛМАНОВСКИЙ:

– В годы войны, когда в Москве разбомбили нашу квартиру, мне Довелось жить в Свердловске. Всегда с благодарностью вспоминаю уральцев.

Знакомство с творчеством Мосина всколыхнуло в душе многие воспоминания о вашем крае. Я проникся полным доверием к этому талантливому и самобытному мастеру. В работах Мосина есть, на мой взгляд, счастливый и редкий сплав достоверности изображения и личного отношения художника к изображаемому предмету, в каждой картине – это чувствуется – схвачено самое глазное.

Мосин большой знаток человеческой души. А глазное: сам художник – сильная и незаурядная, личность. В его сдержанном, мужественном характере чувствуется большая духовная мощь. Это проявилось и в большом историческом полотне «Сказ об Урале», и в пейзажах, воспевающих живописную природу Урала, и в великолепных иллюстрациях к сказам Бажоза. Ни одна работа на выставке не оставляет равнодушным: в каждой – любовь, тревога, боль, надежда…

Поэт, кандидат медицинских наук Владимир ДАГУРОВ:

– Помню, когда жил в Свердловске и учился в медицинском институте, в картинной галерее выставлялось полотно молодых тогда художников Мосина и Брусилозского «1918 год». Мы, студенты, толпами ходили вокруг него и, околдованные необычайным видением живописцев, сами себе казались толпой на той площади, которая слушает страстное слово Ильича. Казалось, взойди по этим свежеоструганным сосновым ступенькам – и ты рядом с Лениным, рядом с Историей.

Объединяющая сила сквозит в картинах Геннадия Мосина. Они многозначны, потому что пронизаны аллегорией мысли, и у каждого смотрящего вызывают свои ассоциации.

Вот «Сказка о мертвой царевне» – четыре богатырских лика, объятых скорбью и, гневом над навзничь лежащей девушкой с русой косой. Стоят люди и думают: «А ведь это война…»

Вот «Заброшенный двор»… Кого не тронет эта человеческая старость, крепко вросшая в сугробы и землю!

Вот «Весна»… Среди изумрудного хоровода молодых уральских березок могучее сгорбившееся дерево, глубокие морщины избороздили его кору, голые кривые ветви заломлены в небо… И вдруг – авторское озарение: птица, сидящая на высоком высохшем суку. Она одна, легкая и отчаянная, как бы оживляет умирающее дерево, делает его нужным и родным каждому из нас.

В такие мгновения и рождается в душе благодарное чувство к мастеру.

Народный артист СССР, солист Большого театра Александр ВЕДЕРНИКОВ:

– Живопись, как и всякое другое искусство, – это борьба за красоту человеческую. Творчество Мосина знаю и люблю давно. И вот когда все или почти все его картины, портреты, пейзажи, скульптуры собрались здесь, в Москве, в одном зале, стала воистину видна вся мощь его таланта – таланта очень русского, самобытного.

Сказ об Урале.

Портрет матери.

Иллюстрация к сказу П. Бажова «Серебряное копытце».

Портрет Вани Мосина.

Рисунок и портрету рабочего Уралмаша Чугунова.

Весна.

Март.

Рисунок, к портрету Г. Свиридова

Иллюстрация к сказу П. Бажова «Малахитовая шкатулка»

Я люблю его «Портрет матери» – портрет женщины, которую не согнули никакие невзгоды, которая мужественно и достойно прожила жизнь в России. Она полна чувства собственного достоинства. Замечателен портрет «Волжанка». В нем мы видим, как талантливо Мосин развивает линию Петрова-Водкина, восходящую к традициям русской иконографии: в образе мадонны – русская женщина с ее возвышенной, суровой и чистой красотой.

Прекрасны мосинские пейзажи, они, словно окна, настежь распахнутые в суровую природу Урала. Можно часами «ходить» с художником по его любимым местам, дышать глубоко, всей грудью крепко настоянным воздухом синих сосняков, стоять у причудливых громадных скал на берегу Чусовой…

Сильным гражданским чувством проникнута его картина о Пушкине: великий поэт, глубоко ушедший в свои раздумья о России, изображён на фоне тревожного пейзажа – «Мчатся тучи, вьются тучи…». Это

глубокий философский образ поэта и России.

В каждой работе Мосина присутствует его личная оценка действительности, его высокая гражданская ответственность перед своей совестью, перед своим народом.

Поэт Евгений ЕВТУШЕНКО:

– Выставка Геннадия Мосина еще раз напоминает о том, как талантлив наш народ. Мы иногда волей-неволей обращаем внимание на несколько имен, а живая жизнь русского искусства заполняет все огромное пространство нашей страны. Я знаю и люблю живопись Мосина и Брусиловского, графику Воловича, творчество Засыпкина и других уральских художников…

У Мосина самые сильные, на мой взгляд, работы – это «Сказ об Урале» и «Башкирия». В «Сказе» – колоссальная эпическая мощь. По композиции очень хорош «Портрет художника Воловича», по психологическому проникновению в глубь образа – «Портрет Пантелеева» и «Портрет Ивана Мосина». Четок, скуп и в то же время выразителен «Портрет матери». Очаровательны многие иллюстрации к бажовским сказам.

Самое замечательное в этом художнике – его огромная сила духа.

Откуда же в тебе эта сила, художник?… Не от родной ли земли? Не от тех ли людей, которых ты увидел однажды хмурым осенним утром, чтоб полюбить на весь свой век?… Не они ли – горщики, кузнецы, углежоги – вдохнули в тебя силу, накопленную в вековом богатырском труде?…

…Люди шли в серых осенних сумерках, у каждого в руке покачивался горняцкий фонарь с огарком свечи; встречаясь, они глухо говорили друг другу: «Здорово, Кузьма…» – «Здорово, Петр…» – и шли дальше, сутуловатые, молчаливые, с большими и тяжелыми руками… И никто из них, наверное, даже и не заметил мальчонку, припавшего к тусклому стеклу оконца и глядевшего им вслед большими, удивленными глазами…

Путешественник пришел в поселок вечером в день Урожая. Он ходил от дома к дому, искал пристанища и нашел его у плотника Валента. Лог узнал о Путешественнике, когда уже стемнело и выйти не было никакой возможности: мать усадила его качать малышей, а сама возилась на кухне. Лог нервничал: в свои недолгие семнадцать лет он ни разу не говорил с Путешественником, таким вот, только пришедшим, пахнущим дальними полями и странствиями. Старый, больной, никому уже не нужный Лепир, от которого Лог услышал множество историй, странных, как осенняя сушь, тоже когда-то был Путешественником. Но он пришел в поселок задолго до рождения Лога. Его рассказы, сто раз слышанные, обросли выдуманными подробностями, а Логу нужна была правда.

Когда малыши заснули, Лог прилег в своем углу и стал ждать утра. Он знал, что не сможет заснуть. Возбуждение нарастало, даже после разрыва с Леной он не был так взбудоражен. Путешественник! Вот действительно смелый человек! На памяти Лога никто в селении не решился вот так выйти однажды за дома без страховочной веревки и пойти в туман, куда понесут ноги, отдавшись на волю случая. Когда-то – Логу было два года – ушел и не вернулся его отец. Потом мать привела отчима, родились малыши. Отчим был человеком спокойным, уходить не собирался, жил для матери, для детей, для дома, но недолго жил, вот в чем беда. Совсем недавно, весной, балка упала с крыши, и не стало отчима.

Путешественники казались Логу идеалом человека. Из-за этого он и повздорил с Леной. Обычно они встречались у заброшенного дома, что стоял на самой окраине селения со стороны поля. Там никто не жил, слава у дома была дурная, вроде в нем водились привидения. Никто их, конечно, не видел, а слышали многие, в ночном тумане слышно хорошо.

– Ты представляешь, – сказал в тот вечер Лог, – найти новое селение, новых людей, узнать новые леса, поля. В хорошую погоду можно взобраться на дерево и увидеть листья. Когда я был маленький…

– Ты и сейчас лазаешь по деревьям, – чужим голосом сказала Лена. – Я же знаю, и все знают, и когда-нибудь тебя накажут. Я не хочу, чтобы ты сломал себе шею, понятно?!

– Ну что ты, милая, – ласково сказал Лог, – я не упаду с дерева даже в самую густую полночь! И я никогда не ухожу из дома без страховочной веревки, ты же знаешь…

Лена оттолкнула его и почти мгновенно скрылась в тумане. Лог услышал, как она идет к своему дому, и бросился за ней, вытянув руки, чтобы не налететь на что-нибудь.

– Лена, милая, – говорил он, – я никогда больше не буду лазить на деревья, ты слышишь меня?

Лена остановилась, сказала тихо:

– И не будешь запутывать веревку, чтобы тебя не нашли, когда ты уходишь из селения?

Лог замер. «Знает, – подумал он. – Неужели знает? И скажет? Что, если скажет?»

Лена ушла, а он стоял, раздумывая, что делать дальше. С того вечера они не виделись. Лена то ли сердилась, то ли охладела к Логу, а он не шел мириться, хотя и безумно скучал в первое время. Боялся проговориться. Никто не должен был знать, почему Лог, выйдя из селения в поле, запутывает свою страховочную веревку. Никто. Даже Лена.

Путешественник носил длинную бороду, одежда его была старой, сотни раз залатанной, котомка имела столько кармашков, что, казалось, только из них и состояла.

Лог наткнулся на Путешественника, когда, постучав, открыл дверь и вошел в темную прихожую плотника Валента. Утром туман немного поредел, хотя, конечно, до вчерашней прозрачности было далеко. Но, подойдя вплотную, Лог все же сумел разглядеть Путешественника с головы до ног. Хорошо, что плотник не мог увидеть этого взгляда, иначе наверняка побежал бы к старосте. А Путешественник увидел и понял и, отступив с дороги, молчаливым жестом пригласил Лога войти. Плотник последовал было за ними, но утром всегда было много дел в мастерской, и он ушел, пробормотав что-то, на что Лог не обратил внимания, а Путешественник не расслышал.

Путешественник скинул с плеч котомку и сел рядом с Логом на широкую скамью. От него действительно пахло чем-то незнакомым, далеким и притягательным.

– Меня зовут Лог, – начал Лог со стеснением в голосе.

– А меня Петрин, – спокойно сказал Путешественник. – У меня мало времени, я хочу до темноты пройти как можно больше.

– Ты… вы… – Лог поразился. То, что он услышал, не вмещалось в сознании.

– Да, – усмехнулся Путешественник. – Я ухожу, Я никогда не задерживаюсь в одном селении больше чем на два-три дня. А ваше невелико, и я решил ограничиться ночлегом.

Путешественник очень правильно выговаривал слова и строил предложения, как дома из плотно пригнанных бревен. У Лога мурашки побежали по коже, когда он представил, как Путешественник каждое утро вскидывает на плечи котомку и идет в туман, в серое ничто, не только не зная, заночует ли под крышей или в лесу, но не ведая даже, доберется ли вообще когда-нибудь до человеческого жилья. А может, окончательно заблудившись в тумане, так и останется навсегда среди деревьев или скирд и будет бродить, и кричать,. и клясть судьбу, пока не умрет от голода? Потом, много дней спустя, кто-нибудь из ближайшего селения при уборке урожая случайно наступит на его побелевшие кости и мгновенно ужаснется, как ужаснулся Лог, однажды нащупав ногой что-то твердое и круглое. Он присел тогда на корточки и… увидел череп и крепко вцепился в страховочную веревку, потянул ее, убеждаясь, что она все так же надежно привязана к одному из сотен столбиков безопасности на окраине селения,,.

Никто – -Лог был уверен в этом! – не решался на Путешествие дважды. Максимум, на что мог надеяться человек, – это пройти от одного селения до другого, случайно оказавшегося на пути. Этот путь, который мог продолжаться от одного дня до долгих недель, так выматывал и пугал любого, что Путешественник навсегда оставался в селении, до которого с таким трудом добрался. Как же идти, если не знаешь куда, если не видишь дороги и все время возвращаешься назад, плутая в тумане, если холод забирается под сердце, потому что чем дальше уходишь, тем ужаснее становится сознание, что нет никакой надежды куда-то прийти. Но уйти опять, уже достигнув цели, это… Для этого нужно быть безумцем…

– Не смотри на меня так, малыш, – сказал Путешественник, ласково улыбаясь. – Я вышел из дома два года назад. Я побывал в одиннадцати селениях, ваше – двенадцатое.

Лог весь подался к Путешественнику и ловил каждое слово.

– Несколько раз я думал, что – все, конец, заблудился окончательно. Но я шел и каждый раз приходил. Однажды почти неделю ничего не ел, кончились припасы. Но дошел. В том селении я провел месяц и едва не остался навсегда, мо что-то позвало меня, и я ушел опять… Каждый человек для чего-то живет, малыш. Лог, да? Каждый человек, Лог, живет для чего-то. Женщины – для того, чтобы не зачах род, чтобы в доме был уют и покой. А мужчины – чтобы люди жили завтра лучше, чем вчера, а потом еще лучше. Чтобы вопросы не оставались без ответов. Чтобы никто ничего не боялся…

Путешественник замолк, и Лог.у неожиданно захотелось признаться ему во всем. Путешественник уйдет сегодня, он просто не успеет донести на Лога, да и не станет этого делать, ведь он сам такой, и он один может понять,

– Петрин, – сказал Лог, звуки чужого имени казались необычными, как сам Путешественник. – Вы… вы не боитесь Голоса неба?

– Я боюсь всего, чего не знаю. А что такое Голос – я не знаю. Как и ты не знаешь, И никто. Я боюсь Голоса неба только поэтому, хотя и знаю, что еще никто и никогда не пострадал от него.

– Почему? – Лог заговорил торопливо, уж это он знал, об этом им всем ежедневно твердили в молитвенном доме. – Голос может быть добрым, и тогда урожай родится хороший; и Голос может быть злым, и тогда в селении кто-нибудь умирает. Не так давно Голос призвал Антора, пекаря, а он был не так уж стар.

Путешественник неожиданно рассмеялся.

– Скажи, Лог, сколько раз в году ты слышишь Голос неба?

– Ну…, Двадцать,

– А урожай бывает дважды, и умирают люди не так уж часто. Значит, в большинстве случаев Голос звучит впустую? И еще: ведь люди умирают не сразу после того, как прозвучит Голос? Или до, или после. Бывает, что намного после. И все же виноват Голос…

Лог хотел возразить, но скрипнула дверь, и он прикусил язык. Вернулся плотник.

– Мне пора, – сказал Путешественник, поднимая с пола тяжелую котомку. – Валент проводит меня до последнего дома. Прощай, малыш. Рад был поговорить с тобой.

Путешественник быстрым движением привлек к себе Лога и зашептал ему в ухо, щекоча жесткими волосами:

– Ты видел когда-нибудь голубой туман с желтыми прожилками? Он переливается всеми оттенками, и кажется, что ты в огромной игрушке… А желтый туман? Он неприятно пахнет, и голова от него болит, и дрожат ноги. Остерегайся желтого тумана. А оранжевый?… Ты видел когда-нибудь оранжевый туман?

Лог потрясенно качал головой. Он не видел. И он не смел признаться сейчас, когда плотник стоял неподалеку и ловил каждый звук, что в этом и заключается его мечта, смысл жизни – увидеть ярко-оранжевый туман, и туман желтый, и голубой. Всякий, кроме этого, скучного, обыденного, серого… Лог держал Путешественника за локоть и не хотел отпускать. Если бы мог, он ушел бы с Петрином. Но он не мог. Путь Лога был иным, однако и в этом он не смел сейчас признаться.

– А знаешь ли ты, – жарко шептал Петрин, – чем туман отличается от воздуха?

– Ничем, – удивился Лог.

– Почему же два слова, а не одно?

– Мало ли слов повторяют друг друга? – Лог пей жал плечами. – Ложь и обман. Правда и истина.

– Подумай, малыш, и ты услышишь в этих словах различия. Ложь может быть нечаянной, обман всегда преднамерен. А как же туман и воздух? Если слова разные, то кто-то, придумавший их, вкладывал в них разный смысл, верно?

– Не знаю, – растерянно пробормотал Лог, не понимая, отчего Путешественник в такую минуту заговорил о словах.

– Ну скорее, – заскрипел плотник, который наверняка, стоя в двух шагах, прислушивался к шепоту. – Пойдемте, Петрин, А ты, Лог, еще будешь наказан за то, что с утра не в поле.

Путешественник легонько оттолкнул Лога и пошел на голос. Шаги протопали по улице, и все стихло. Лог опустился на угол скамьи. «Как это замечательно,- думал он. – От селения к селению. Сквозь туман. Ничего не видеть впереди, не знать, что тебя ждет через мгновение, и все равно идги. Достичь нового селения, но не остановиться, а идти дальше». С детства, когда Логу сказали об уходе отца, Лог часто думал: где тот сейчас? И зарождалась мечта – узидеть иной туман. Оранжевый. Почему-то этому цвету Лог отдавал предпочтение перед остальными, возможно, потому, что Лена любила все оранжевое. Может быть, оранжевый туман прозрачнее серого, и если здесь, в селении, даже в лучшие дни видно не дальше, чем на три-четыре локтя, то там… Там, может быть, разговаривая с человеком, всегда видишь его лицо и не только по интонации догадываешься о настроении. Но старый Лепир, единственный в селении, пришедший издалека, не видел никакого оранжевого тумана. Да и пришел он, скорее всего, из ближайшего селения. Хотя, по его словам, проплутал немало и едва не погиб, но ведь плутать можно и на одном месте – таково уж свойство тумана, таков Закон. То, что сказал, уходя, Петрин, не укладывалось в сознании. Нет, укладывалось, еще как укладывалось, это было первым подтверждением того, что мечта может сбыться. Он, Лог еще многое может узнать о мире, в котором живет. Он еще увидит такую красоту, какую не видел никто…

Лог выбрался на улицу, нащупал веревку, ведущую в поле, – она отличалась от других, натянутых вдоль дороги, своей толщиной – и быстро пошел, перебирая веревку пальцами. Лог нашел бы дорогу и так: он ходил в поле ежедневно уже два года, с тех пор, как старейшины объявили его совершеннолетним. Но сейчас он не хотел идти наугад. Боялся? Да, и боялся тоже, потому что забрезжила цель. Нельзя рисковать по пустякам.

До вечера Лог подсекал упругие стебли и складывал вдоль гряды в ровные полосы, чтобы шедшие за ним младшие ребята убирали стебли в скирды. Работа была монотонной и не мешала думать и даже разговаривать с соседями, которых он, естественно, не видел, но прекрасно слышал и знал.

Когда гулко пронесся удар гонга, уже темнело. Лог устал, проголодался и подумал, что в таком состоянии не сможет сделать то, что задумал на сегодня. Дома его ждал обед, малыши повисли на руках, а мать, невидимая в тумане и вечерней серости, сказала:

– Лог, староста просил тебя зайти.

Ухнуло сердце. «Просил зайти». Приказал – это вернее. Последний раз Лога вызывали к старосте три года назад, когда он с ребятами ходил побивать камнями дом с привидениями. Дому-то ничего не сделалось, а ребят и Лога наказали.

Наскоро поев, Лог бросился вон из дома и одному ему известной дорогой добрался до окраины селения. Присев на корточки, долго искал конец оставленной вчера веревки. Обнаружил ее немного в стороне от того места, где ожидал, и поспешил в сгустившуюся темноту, уверенный в том, что ничего не найдет на тайной своей делянке, что вызов к старосте связан именно с этим ужасным событием, перечеркнувшим все надежды и поданы. Он так торопилсяг что поранил обо что-то ногу, но на делянке все оказалось в порядке, все, как он оставил вчера, ничто не сдвинуто с места, ничто не пропало. Сердце перестало колотиться. Лог пощупал все пять мешков, изготовленных из тонкой материи, сотканной матерью на белье, Мешки округлились и стали чуть больше, чем вчера, хотя и не намного. Они рвались вверх, но, прочные нити удерживали их над самой землей. Лог принюхался: едва различимый запах, тянувшийся из почвы, не стал ни резче, ни слабее. Все было в порядке.

Лог пошел обратно, торопясь застать старосту до сна: иначе не. избежать новых наказаний. О причине вызова он больше не думал. Главное, что никто не нашел делянку. Остальное – ерунда.

Открыв дверь в дом старосты, он прислушался, но все было тихо. В глубине комнаты горели лампады, рассеивая свой желтоватый свет по небольшому островку тумана – три круглых пятна на сером полотне. Лог переступил порог. Староста жил один, и если не молился в доме собраний, то обычно лежал на кровати, отдыхая после трудного дня. У старосты никогда не было легких дней. Человек он был немолодой, а забот хватало.

– Иди сюда, Лог, – сказал староста. – Не бойся, я позвал не для наказания, хотя ты и заслужил его.

Лог нащупал скамью у стола, сел.

– Путешественник поразил тебя, – продолжал староста, – и я хочу предостеречь. Ты, Лог, падок на все необычное, это у тебя в крови. То тебя тянет в дом с привидениями, то к Путешественнику. И не замечаешь, что он глуп.

Лог сделал движение, едва не смахнув со стола кружку с водой.

– Да, глуп, – староста повысил голос. – Умный человек не станет мотаться от селения к селению, когда жизнь везде тяжела и одинакова. Разве не этому учит Закон?

Разве не для того, чтобы служить Закону, живет человек? Ты и сам, Лог, прекрасно это знаешь, ведь ты был лучшим учеником у старейшин. Далеко ли может видеть взгляд? Не дальше протянутой руки. Далеко ли может слышать ухо? Не дальше соседних домов. Вот и все. Жить нужно тем, что рядом с тобой. Голубой туман… Если даже есть такой, искать его – недостойная ересь. Чтобы жить, нужно работать и работать. И думать о ближних: о матери, о малышах, о том, что на доме скрипит доска и, значит, нужно сделать ремонт. Это жизнь. Ты умен, Лог, а Петрин глуп и умрет где-нибудь в поле от голода и сырости. Тебя будут помнить, а его забудут. Ты успеешь сделать добрые дела, а он не сможет даже зла совершить. Понимаешь, Лог?… Старейшины хотят наказать тебя, но я пока не стану. Подумай обо всем, что я сказал. А теперь иди…

«Значит, староста узнал о последних словах Путешественника, – подумал Лог, выходя из дома. – Неужели плотник Валент все слышал?» То, что староста сказал в назидание, Лог знал – это были поучения Закона, и все это было верно, но не для него…

Старый Лепир жил, к сожалению, не один. Он снимал маленькую комнатку в доме, где обитали сразу три семьи, и когда Лог разговаривал со стариком, ему всегда мешал шум за стеной, голоса, смех, а то и крики. К тому же, и там, за стеной, при желании можно было услышать, наверное,, даже шепот, и Лог не знал, какая часть их разговоров с Лепиром становится известна старейшинам. Лепир уже больше года не покидал своей каморки, к старости он вовсе ослеп.

– Я думал, что ты уже не придешь сегодня, – проскрипел Лепир, узнав шаги.

– Здесь был Путешественник, – прошептал Лог.

– Знаю, – Лепир тоже перешел на шепот, – Я тут за день всякого наслышался… Пришел и ушел. Ты говорил с ним?

Лог пересказал разговор, стараясь вспомнить не только слова, но и интонацию.

– Когда-то и я тоже, – вздохнул Лепир. – Но чтобы так, сразу уйти.;. Он безрассудный человек, этот Петрин. Погибнет. Оранжевый туман, да… Это красиво. И подумать только, что люди губят себя ради красоты. Какая разница, какого цвета туман?

Лог молчал, пораженный. Это был день изумления. Теперь его поразил старый Лепир, который всегда, сколько помнил Лог, с упоением вспоминал свое Путешествие, продолжавшееся восемь долгих дней.

– Ага, – сказал Лепир, – ты думаешь, что я спятил на старости лет. Нет, просто я думаю… Если ты ищешь неведомую красоту – оранжевый туман, говоришь ты, – то ведь знаешь, что хочешь найти. Но тогда и искать не стоит. Вообрази себе оранжевый туман, и наверняка в воображении он будет красивее, чем/Окажется на самом деле. Идти нужно только тогда, когда не знаешь, что найдешь. Вот потому-то так мало Путешественников. Все знают все. Знают, что днем свет, а ночью мрак, и так везде. Знают, что Голос неба забирает часть урожая, оставляя нам столько, чтобы мы не умерли с голода. И так везде. Знают/ что новые ножи и топоры появляются на дороге, когда этого захочет Голос. Почему появляются? Знают и это: Голос дает их в награду за наш урожай. Мы все. знаем. Зачем же тогда путешествовать?

– Искать красоту, – убежденно сказал Лог. – Я представляю себе оранжевый туман, но если то, что я найду, окажется невообразимо прекраснее?

– Все-таки ты ищешь не красоту, а знание, – едва слышно сказал Лепир. – Новое знание. Пусть это будет знание новой красоты. Но разве для того чтобы узнать что-то новое, Лог, обязательно куда-то уходить?

– Ты сам сказал, что в селении мы знаем все, – усмехнулся Лог.

– А что находится под землей, там, куда мы не докопались, глубже самых глубоких колодцез? А что находится в песчинке, такой маленькой, что глаз наш не в силах разглядеть?

– Да, – сказал Дог, решившись наконец приоткрыть перед Лепиром часть своей тайны, не всю, не настолько, чтобы старик понял, но достаточно, чтобы услышать ответ. – Я не знаю этого. И еще я не знаю, что там, высоко над головой, выше деревьев, выше домов.

– Голос, – сказал старик. – Голос неба и свет. И ничего больше. Если бы не было Голоса, мы бы не жили, если бы не было света, земля осталась бы бесплодной.

– А если там, откуда приходит свет и где обитает Голос, туман не серый, а оранжевый?

– Опять ты об этом, – с досадой сказал старик. – Ты вырос, Лог. Прежде ты слушал меня, а сейчас – себя.

Лог промолчал, ему почудилось какое-то движение за тонкой стенкой. «Мы слишком громко разговаривали, – подумал Лог. – И не о том. Не такие разговоры принято вести в селений. Об урожае. О пахоте и севе. О ремонте домов. О ремеслах. И конечно – не о красоте недостижимого».

Лог коснулся рукой тонкого плеча старика, приник к нему в темноте, зашептал:

– Путешественник Петрин смелый человек, но он не, там ищет красоту. А ты, Лепир, не там искал знание. Ни в двух, ни в трех, ни в тысяче дней перехода нет ничего нового – ты ведь сам был Путешественником, и Петрин говорит то же самое. И под землей ничего нового нет. И ты, и Петрин, и мой отец – все вы повторяли друг друга. Один искал новую красоту, другой – новое знание, третий – новую, лучшую жизнь. И никто не нашел, и не мог найти, потому что шли тем же путем, по которому ходили многие. А нужно иначе. Совсем иначе, понимаешь? Чтобы увидеть красоту, которую никто не видел, чтобы узнать то, чего никто не знает, нужно ведь и сделать то, чего еще никто не делал.

– Что ты задумал, Лог? – шепот старика был тревожен. – Я не понимаю тебя. Ты говоришь странные вещи, и хорошо, если говоришь только мне. Не забывай о Законе, Лог…

За ним пришли рано утром. Лог успел покормить малышей и оделся, чтобы идти в.поле. В это время в дом вошли несколько человек, один из которых, судя по голосу, был старостой, /lor и не подумал прятаться.

– Ты неразумен, Лог, как младенец, – сказал староста, связывая ему руки. – Я предупреждал тебя… Ничего, наказание, думаю, не будет очень суровым. Ты ведь впервые перед судом.

И в это время раздался Голос. Он возник из утренней тишины, сгустился из тумана, за какие-то мгновения уплотнился, набрался сил и загремел оглушающе над самой головой, отражаясь от стен, крыши – от всего, что попадало ему на пути. Низкий и властный, зовущий и пугающий. Голос неба.

Все замерли. Староста едва слышно в этом грохоте кричал молитву, а у Лога пересохло в горле, и он молчал, думая в испуге, чья же сейчас очередь умирать. Ведь не за урожаем явились боги в этот неурочный утренний час? Уж не за старым ли Лепиром? О себе Лог не подумал. Только после того, как Голос смолк, растаял в тумане, после того, как руки старосты неожиданно жестко схватили его за локти и потащили к невидимой в тумане двери на улицу, после того, как закричала мать, а малыши, путаясь под ногами, заревели почти так же громко, как Голос, только после всего этого, уже на улице, Лог подумал, что явление Голоса воспринято старостой и всеми, кто пришел с ним, как согласие богов: его, Лога, наказывают справедливо.

До землянки, в которую сажали провинившихся и кающихся, Лог дошел- сам. Дорогу он знал не хуже «.- остальных. Туман несколько поредел, и Лог видел даже плечи двух человек, шагавших рядом с ним. Лог позволил запихнуть себя в тесное помещение, где только и было место для лежанки, а в отверстие в крыше можно было просунуть руку и даже голову, но не больше. Дверь захлопнулась, и голос старосты сказал:

– Судить тебя будем завтра. Думай и кайся, Лог. Вот твоя провинность: ты хотел запретного и посягал на устои.

Шаги стихли. Лог опустился на лежанку, постель была сырой, но больше сидеть было не на чем. «Конечно, – подумал Лог, – вчерашние разговоры дошли до ушей старейшин. И с Путешественником, и с Лепиром. Но за крамольные желания наказывают месячным покаянием. А потом он продолжит свою работу. Если только… Нет, не должно случиться, чтобы его делянку нашли…»

Лог закрыл глаза: густо-серый в полумраке землянки, туман действовал на нервы. Представил себе свою делянку и повисшие над землей матерчатые шары, все более разбухающие, почти готовые сделать для Лога то, чем он жил последние полгода.

Полгода назад – стояла зима, все кругом было матово-белым от оседавшего из тумана инея – Лог забрел случайно на заброшенное поле. Земля здесь не родила, чахлые стебли были неприятны на вкус, и роле забросили, хотя каждый участок был на счету, Страховочная веревка тянулась за Логом, легко сматываясь с поясной катушки. Был зимний праздник Благодарения, и все сидели по Домам, стряпали пироги, готовились к большой вечерней молитве. В поле тишина стояла необъятная, какая-то гулкая, бездонная. Мороз продирал, но Логу было хорошо. Возвращаться не хотелось, и, достав из многочисленных карманов запасенные щепки и кремни, он высек огонь, раздул его, присел на корточки, вытянул над костерком руки. Огонь был багровым, и туман, сквозь который он просвечивал, казался розовым. Розовое облачко, клубящееся и рвущееся кверху. Рука тоже ощущала это движение тумана, и мысль Лога, ясная и не стесненная ничем, впервые отметила это как некую реальность. «Вверх, – подумал он. – Вверх. Что-то есть в этом». В кармане завалялся клочок материи, Лог расправил его на ладони и, подержав над огнем, выпустил из рук, Полотно начало было падать, но повисло на какое-то мгновение, а потом даже поднялось немного, медленно-медленно, и… упало. Исчезло в пламени, истлело. Лог смотрел, как угасает огонь. «Вот оно что, – думал он. – Огонь – вот сила, которая толкает вверх полотно. Нет, не полотно. Огонь почему-то тянет вверх туман, а уж туман увлекает за собой кусок полотна…

Неужели никто из Путешественников раньше не додумывался до этого? Вверх! Идти вверх!

Рано думать об этом, – прервал Лог собственные размышления. – Полотно ведь все равно упало».

Полгода назад это было, и с тех пор у Лога началась странная, двойная жизнь. Появилась тайна, в которую он не посвящал никого. Лишь одному человеку он хотел довериться – Лене, но она не поняла его. Сначала Лог экспериментировал с огнем и полотном. Он нарезал из материи кусочки разной формы и размера, бросал в туман над костром. Когда однажды довольно большой кусок полотна неожиданно выгнулся куполом и застыл трепеща, а потом медленно двинулся вверх и скрылся в тумане над головой, Лог в восторге даже загасил пламя неосторожным движением. Он стоял во мраке и впервые за все время подумал о том, что это реально. Это. Странное, немыслимое, никем еще не придуманное, только им, Логом, увиденное и теперь реальное, вполне реальное. Нужно только пробовать еще и еще, ведь если вверх мог улететь такой большой кусок полотна, то улетит и еще больший. А если полотно может лететь, то оно способно унести с собой и еще что-нибудь. Нужно больше пламени. Огромный костер – и огромный лоскут материи.

Почему лоскут? Если именно туман увлекает вверх полотно, то нужно… Да! Нужно сделать так, чтобы этот особый, создаваемый огнем туман так и остался в материи, не растекся по сторонам…

На следующий вечер, обманув мать уверениями, что должен сшить себе новую рубашку, Лог сел за разваливающийся станочек, оставшийся, кажется, еще от прабабки, и сшил неуклюжий, но легкий мешок с горловиной, которую можно было легко затянуть тугой нитью, Малыши мешали работать, станок раскачивался и грозил окончательно развалиться, но Лог все же довел дело до конца и заснул удовлетворенный, измученный и заинтригованный, а на другой день работал в поле из рук вон плохо, считая время от колокола до колокола. В тот вечер неуклюжее сооружение, которому Лог придумал звучное название «туманный шар», повисев над костром, начало подниматься, натягивая нить, на которой висел довольно тяжелый камень.

Шли дни. Точнее бы сказать, что дни тянулись, а вечера летели, полные забот и волнений. Сначала Лога не беспокоило, что кто-то может выследить его. Найти в тумане именно тот колышек, к которому была привязана его, Лога, страховочная нить, можно было лишь чисто случайно, в этой части селения, где начиналось заброшенное поле, люди появлялись нечасто. На вопросы матери о вечерних отлучках Лог придумывал нечто полувразумительное, но мать верила, а если и не верила, то думала, наверное, что у него свидания с Леной, и не особенно допытывалась.

Через месяц Лог знал уже, что большой мешок, самый большой из сшитых им «туманных шаров», способен поднять камень и продержаться на высоте более человеческого роста примерно- полвечера. Потом все кончалось. Туман, созданный огнем, почему-то терял свои необычные свойства, и мешок медленно опускался. Это еще не было трагедией: Лог вовсе не горел желанием тут же испытать на себе подъемную силу «туманных шаров». Он даже не знал, сделает ли это когда-нибудь.

Однажды, погасив пламя, собрав и сложив под камнем мешки – не унес бы ветер, – Лог услышал в ночной тишине негромкое потрескивание. Иней с почвы сошел, открыв мокрую, липкую и холодную землю, то и дело вздувавшуюся маленькими пузырьками. Пузырьки лопались, исчезали в тумане, оставляя тот неприятный, горьковатый запах, который Лог почувствовал еще в свой первый приход на делянку. Из-за этого запаха отчасти и было заброшено поле много лет назад, Лог знал об этом, но раньше ему и в голову не приходило как-то связать запах с пузырьками.

Услышав потрескивание и вспомнив, что оно означает, Лог подумал неожиданно, что ведь пузырьки – тот же туман, они зарождаются где-то под землей, прорываются вверх и сливаются с туманом, ничем от него не отличаясь, только запах выдает их присутствие. Лог накрыл место, где пузырьков было больше всего, куском полотна и обнаружил, что полотно приподнимается, что пузырьки тянут его вверх. Это новое открытие так увлекло Лога; что он забыл о возвращении. Из оцепенения его вывел нарастающий звук Голоса неба. Лог пустился бежать, едва не заблудился и явился домой грязный, падая от усталости. Мать бранила его, но он не слышал, он подумал внезапно, что эти пузырьки очень легкие, иначе не могли бы приподнять полотно, и что если собрать их много, очень много и наполнить ими большой «туманный шар»…

Все, что было потом, слилось для Лога в одно прекрасное деяние, прерываемое необходимостью работать в поле, сидеть с малышами, помогать матери, носить еду старому Лепиру. В мыслях Лог был где-то там, наверху, и вокруг него клубился изумительный ho красоте оранжевый туман, в котором легко дышалось, легко думалось и легко жилось. Да, так могло получиться, потому что уже первые опыты с пузырьками показали – они могут поднять значительно больше полотна, чем туман, создаваемый огнем.

Логу не удалось сшить мешок, который поднял бы его самого. Не потому, что это было невозможно, – просто он не сумел бы избежать вопросов матери, не сумел бы скрыть необычность своего шитья. Он сделал пять не очень больших «туманных Шаров» и подвесил над местами выделения пузырьков. На счастье Лога, свойство пузырьков поднимать «туманные шары» не исчезало со временем. Более того, к середине лета, с приближением дня Урожая, пузырьки стали выделяться интенсивнее, будто под землей усилилась невидимая и постоянная работа какого-то таинственного, доброго к Логу существа.

День прошел, Лory не было скучно: он размышлял. Он впервые размышлял так спокойно, считая свободное время не пригоршнями, а целыми охапками. Под вечер явился староста, опустил в оконце похлебку и подождал, пока Лог насытится.

– Завтра соберется совет старейшин, – сказал староста. – Если ты одумался, то тебе, конечно, окажут снисхождение, и самое страшное, что тебе грозит, это год заключения.

Год! Год в этом земляном мешке, и выпускать будут только в поле, потому что работать должны все. А как же мать? Как же старый Лепир? А «туманные шары»т уже почти наполненные легким туманом? Их могут найти, и тогда – новое наказание, и все будет кончено. Все и так кончено. Чтобы жить с людьми, нужно быть таким, как все, как каждый. А если хочешь чего-то иного, о чем нельзя и подумать? Тогда – в мешок тебя. Оранжевого тумана захотелось? Будет и оранжевый, и зеленый в крапинку. Во сне.

Староста ушел, так и не дождавшись от Лога вразумительного ответа, голос и шаги его давно стихли, а Лог все сидел неподвижно, будто примерз, хотя летняя ночь была тепла. «Нужно было уйти, – думал Лог. – С Путешественником Петрином или одному». Какой он глупец! Не хотел делать то, что все. Даже то, что делали Путешественники. Избрал себе другой путь – и потерял все. Через год, выйдя из землянки, он не сможет никуда уйти: за ним будут следить, любой его шаг – а шаги его научатся узнавать в самом густом тумане – тут же станет известен старейшинам. Пропадут «туманные шары», пропадет мечта, пропадет жизнь.

– Лог, – услышал он растерянный шепот. – Лог…

Это был голос Лены. Лог мгновенно вышел из состояния полусна. Он вскочил на постель и вытянул вверх руки. Ладони уперлись в низкий земляной потолок и нащупали тонкие горячие пальчики Лены, тянувшиеся к нему из оконного отверстия.

– Лена, – сказал Лог. – Лена…

Лена тоненько заплакала, как тогда, когда он поцеловал ее в первый раз, против ее воли притянув к себе, сам не ожидая от себя такого поступка.

– Не надо, Лена, – сказал он, морщась и стараясь придать голосу уверенность, которой не испытывал. – Ну подумаешь, год. На следующем празднике Урожая мь\ будем вместе, и навсегда.

«Вместе, и навсегда, – подумал он. – Навсегда – вот это верно». Ему тоже захотелось заплакать, губы скривились, а пальцы царапнули по земляному потолку, и на голову посыпались мелкие камешки и песок. Промелькнула смутная мысль, Лог даже на мгновение задержал дыхание, чтобы она не ускользнула.

– Лена, милая, хорошая… – сказал он.

– Я принесла то, что ты хочешь, – неожиданно ясным и спокойным голосом сказала Лена. – Топор и лопатку.

– Ты подумала об этом даже раньше меня, – пробормотал Лог.

Это была единственная возможность, и то, что Лена подумала о ней, вдруг заставило Лога понять: есть и кроме оранжевого тумана, кроме мечты об иной красоте, кроме странствий и поиска неведомой истины, – есть кроме всего этого вещи, ради которых стоит жить. Любовь, например. Лена поняла сердцем,, что не будет Логу жизни с сознанием пустоты в душе, слепой покорности Закону…

Лог думал об этом, и слезы текли по щекам впервые за последние годы; он давно забыл, что способен плакать, и плакал он не о себе, а о своей Лене, которая останется в селении и будет любить его даже тогда, когда он, может быть, уже умрет где-нибудь в поле или на чужбине. Лог думал-об этом, а руки сами делали все, что нужно. Подхватили инструменты, начали разбивать топором и разрыхлять лопаткой камень и песок, расширяя отверстие, а песок и камешки сыпались на Лога, в глаза и рот, за воротник. В ночь перед судом старейшин узника не положено сторожить: до людского суда Лог был узником Голоса неба. Если он не использует этот шанс, сбежать потом будет невозможно. И Лена, милая Лена, поняла это…

Отверстие над головой стало достаточно велико, и Лог с помощью девушки выбрался из ямы, повалился на землю, тяжело дыша, а Лена стряхивала с его лица и одежды песок, будто это было так уж необходимо сейчас, и целовала Лога в грязные щеки.

– Вот, – сказала она потом. – Это мешки с провиантом. Это твой, а это мой.

Только после этих слов Лог понял смысл ее поступка, гораздо более безрассудного, чем показалось вначале. Лена решила уйти в Путешествие вместе с Логом. Быть с ним если не здесь, то там. Если не там, то нигде. Лог прижал девушку к себе, шептал слова, которые дазно хотел и не решался сказать, – слова, которые были правдой еще минуту назад, а сейчас стали лишь средством усыпить подозрения Лены, потому что взять ее с собой Лог не мог. Он вовсе не хотел стать Путешественником, повторяя бессмысленные подвиги Лепира и Петрина. А «туманные шары», рвавшиеся вверх на его делянке, не выдержали бы веса двоих. Лог вовсе не был уверен, что они выдержат и его одного, но выхода уже не было. Сейчас или никогда.

Он взвалил на спину обе котомки и, стараясь вспомнить путь к своему страховочному колышку, низко пригнулся к земле, прощупывая в полной темноте направления тропинок. Лена шла сзади, держась за конец веревки, свисавшей с одной из котомок.

В селении было тихо, люди спали, сквозь туман не проникал ни один лучик. Логу казалось, что он ужасно долго не может найти своего колышка, вот-вот придет рассвет, и его начнут искать. Лена молчала, и Лог знал, что ее мучит один вопрос: что они ищут? Уйти в Путешествие можно ведь в любом направлении и из любого места, хотя бы от той же землянки.

Вот он, колышек, и вот страховочная веревка, ведущая к делянке. Лог перевел дух и обернулся к Лене. Он должен сейчас предать ее, это единственный шанс спастись им обоим.

– Лена, милая, – сказал Лог, обняв девушку и чувствуя, как сам слабеет. – Лена, хорошая моя, я не могу уйти так, мне нужно домой – взять кое-что. Ты тоже иди к себе и возвращайся на рассвете. Вот… запомни колышек и дорогу.

Лена промолчала. Если уж она решилась быть с Логом, то должна делать все, что он скажет, не расспрашивая и не рассуждая… Когда шаги девушки стихли в гулкой темноте, Лог взвалил на спину котомки – Лене они ни к чему, а ему пригодятся обе, если «туманные шары» смогут их поднять, – и шагнул в поле, перебирая рукой страховочную веревку.

На делянке ничего не изменилось: низко над землей висели пять мешков, насыщаясь легкими пузырьками пахучего тумана. Лог распустил веревки на полную длину, и шары рванулись вверх, повиснув невидимо где-то над головой. Лог притянул назад один из них, это удалось с трудом, и привязал к веревке котомку с провизией. «Туманный шар» легко поднял этот груз. Лог привязал и вторую котомку – к другому мешку – и лишь потом задумался над простым, в сущности, вопросом: что ждет его там, наверху? В любом Путешествии по земле была неопределенность риска, но было и точное знание: Путешественнику пригодится пища, чтобы не умереть от голода, и постель, чтобы не спать на сырой земле. А там, наверху, где нет ничего, кроме тумана и Голоса неба?

«Я только должен убедиться, – подумал Лог, – должен сам увидеть оранжевый туман. А потом отрежу один или два мешка и опущусь в поле и тогда, узнав наконец истинную красоту, стану Путешественником.,,»

Так убедив себя, что котомки с едой и постелями еще пригодятся, Лог начал привязываться. «Туманные шары» были связаны вместе, лямки, которые должны были обхватить Лога за плечи, под мышками, он приладил несколько дней назад, а сейчас привязал крепким узлом сиденье и сел на него. Сидеть было неудобно, веревки впивались в тело, В котомках есть постели: использовать их? Лог начал было отвязываться, но в это время ощутил, как дернулась страховочная веревка, все еще привязанная к поясу. Лог замер. Почудилось? Веревка дернулась ощутимее.

«Лена вернулась, – подумал он. – Теперь станет пробираться сюда, и нужно будет ее успокаивать и убеждать вернуться…»

Это была не Лена. Лог услышал голоса. В тумане вдоль веревки двигались люди Гулкий бас принадлежал одному из старейшин, мужчине огромного роста с неприятным бородатым лицом. Второй голос, что-то бормотавший в ответ, был голосом старосты. Слов Лог не разбирал, но это и не имело никакого значения.

Неужели Лена поняла, что Лог ее предал? И вместо того чтобы идти домой, все рассказала старосте?

Лог отбросил подальше конец страховочной веревки, уселся покрепче, чтобы случайный рывок не вывалил из сиденья. Он едва доставал ногами до земли и не мог нагнуться, чтобы отвязать от вбитого в землю кола веревки, удерживавшие «туманные, шары». Голоса приближались, и тогда Лог извлек удобно положенный в карман нож и полоснул по веревкам.

Все осталось по-прежнему, только сиденье слегка покачнулось, и ноги, сколько ни вытягивал их Лог, не находили опоры. А потом Лог услышал голоса – откуда-то снизу, будто из-под земли,

И лишь тогда понял, что летит.

Был мгновенный, иглой кольнувший страх, и было быстрое успокоение, потому что связка «туманных шаров» поднимала свою ношу легко и почти неощутимо. Но главное, почему Лог знал, что не висит на одном месте, было возрастающее ощущение холода. На поле стояла летняя вяжущая теплынь, а здесь было холодно, как в хорошее зимнее утро. Лог не мог этого предвидеть и теперь дрожал, согревая себя тем, что пытался ответить на возникающие одно за другим «почему». Почему наверху холодно? Почему, несмотря на то что до утра еще далеко, над головой наметилось нечто расплывчато-зеленоватое, едва видимое, но все же различимое, как далекие отсветы горящего фонаря? И почему. когда Лог поднес к глазам намокшую вдруг ладонь, он увидел на ней огромные снежинки?

Лог протянул в туман руку,.чтобы поймать побольше этих неожиданных в летнее время снежинок, и ощутил, как мгновенно вспотела спина и волосы, кажется, зашевелились на макушке: он видел кончики пальцев вытянутой руки! Даже в этом мраке, едва освещаемом непонятной далекой лампадой, он видел в тумане то, что с трудом мог разглядеть в самые, прозрачные дни! Он посмотрел вверх и с предельной отчетливостью, будто перед самыми глазами, увидел все пять «туманных шаров», различил все связывающие их веревки, котомки с провизией, и все это, совершенно невозможное для охвата одним-единственным взглядом, на слабо светящемся фоне зеленоватого почему-то тумана.

«Почему туман и воздух – разные слова?» – вспомнил Лог.

Он смотрел вверх, выворачивая шею, а туман над головой редел и редел, и в нем. все четче возникал огромный светящийся круг, непонятно как державшийся там, в небе. Страх, который Лог испытал по этому поводу, сменился и вовсе безотчетным ужасом: издалека приближался, сминал ночную тишину Голос неба. Что-то невидимое надвигалось, рвало в клочья воздух, туман и все вокруг, сиденье под Логом раскачивалось все сильнее, а Голос ревел, и это был конец. Это был гнев небес, и он был ужасен.

Полностью парализованный, Лог ждал смерти, но Голос стал затихать, нырнул куда-то в глубину, и Лог слышал его почему-то под собой, куда не смел взглянуть. Лишь много времени спустя, когда Голос истаял окончательно, Лог посмотрел вниз и увидел белое поле снега, стоявшего буграми с броскими четкими тенями, и поле это тянулось так далеко, как… Логу не с чем было сравнить, и он понимал только одно: он видит. Не на пять, не на двадцать, не на сто локтей. Может, даже не на тысячу.

Заболели глаза: они не привыкли к такой работе – смотреть вдаль. Лог зажмурился на мгновение, а когда вновь решился их открыть, взгляд был направлен не вниз, а вверх.

Туман исчез.

Была чернота, абсолютная чернота вымазанного жирной сажей купола. И на куполе блестели, искрились, светились, переливались яркие и слабые белые, голубые, желтые точечки. Снежинки. Казалось, они меняются местами и приплясывают. Сознание Лога уже не было способно оценивать впечатления, и он не понимал, что эти точечки на небе – звезды – совершенно неподвижны, а связка шаров раскачивается в высотном течении, унося Лога прочь от родного селения и от всех навсегда для него умерших земных проблем.

В глаза Логу заглянуло огромное зеленоватое лицо с какими-то пятнами, безглазое» и безносое, почему-то с выщербленной щекой. Это была та лампада, которая светила сквозь туман, она превратилась в лицо, четкое и страшное, под черным куполом, окруженное снежинками-точечками. Лицо тянуло Лога к себе, и он, широко раскрыв глаза и уже не сдерживая рвущийся из горла крик, чувствовал приближение неотвратимого и безнадежного.

Бездна купола становилась все глубже, все более слабые искорки являлись из мрака, вступая в общий пляс, их стало больше, чем снежинок в поле, и бездна уже не казалась черной – напротив, она сверкала, слепила, а когда Лог повернул голову, снежинки ринулись на него, упали на плечи, заколотили жгучим дождем, завертелись, и противная тошнота поднялась к горлу.

Он не чувствовал ни рук своих, ни ног, он умирал среди огней, ловил ртом остатки воздуха, разреженного на этой высоте, и не понимал, что губит его не гнев Голоса, а простой недостаток кислорода. И это не глаза богов смотрят в его глаза. И внизу – г не снег, а все тот же туман, из которого воздушные шары, наполненные легким газом, вынеслись в прозрачную и открытую вышину.

Туман лежал холмистой равниной, освещаемый ровным и равнодушным светом почти полной луны, а между туманом и небом, которое возсе не было твердью купола, неслась в воздушном потоке неуправляемая связка шаров, отбрасывая на поверхность тумана причудливую тень.

Лог уже не видел всего этого великолепия обычной летней ночи. Мир для него померк. Он умер.

…И родился вновь.

Как младенец, он ничего не понимал, в том, что увидел, заново явившись в мир. Как у младенца, в теле его жили только ощущения – приятно и светло, тепло и хочется есть. Он не думал этими словами, он вообще не думал. Пришло время, и он начал разбирать детали внешнего мира, и увидел кое-что знакомое по прежней жизни. «Стол, – он вспомнил название. – Стулья. Скамья. Окно. Свет. Человек». Было и еще что-то непонятное (ведь малыш не понимает назначения никогда не виденных предметов). Внимание сосредоточилось на человеке, сидевшем у изголовья постели, на лице человека, и это позволило Логу выйти из, младенческого возраста. Он стал взрослым почти мгновенно и вспомнил все. Всю свою прежнюю жизнь и весь ужас последних минут.

Голова закружилась, и Лог вцепился пальцами в мягкое одеяло. Воздух! В комнате не было воздуха! Он видел стол, стулья, скамью у противоположной стены, окно, выходящее в черноту ночи, яркую слепящую лампаду под высоким потолком, – видел все сразу! Его глаза, от рождения привыкшие глядеть на расстояние вытянутой руки, не воспринимали объемности удаленных предметов, и до потолка в этой комнате без воздуха могло быть десять локтей, а могло быть и все сто тысяч.

Человек, сидевший у постели, улыбался и Молчал. Лицо его было выбрито до синевы, как у юноши, но, покрытое тонкими морщинами, принадлежало, несомненно, старику. Лицо казалось знакомым, но и это впечатление могло обмануть.

– Малыш, – сказал человек, – малыш, тебя зовут… – Лог, – он почувствовал, как клокочет в горле.

Малыш. Человек был похож на Путешественника, на Петрина, Это не мог быть Петрин, но желание, чтобы это был именно Петрин, оказалось сильнее разума. Обретя наконец возможность если не мыслить логически, то хотя бы связно говорить, Лог спросил:

– Почему?

– Почему? – переспросил человек.

– Почему я дышу? Здесь нет воздуха. Почему я вижу? Все кружится, но я вижу. Почему?

– Разве туман и воздух – одно и то же? Это разные слова, и обозначают они разные вещи.

– Петрин!

– Меня зовут Ярин… И я буду твоим наставником, Лог, в этой новой для тебя жизни. Пока ты не станешь самостоятельным. И скажу тебе сразу: ты жив. Ты был без памяти всего сутки, не так уж долго. Ты на Горе. И это теперь твой дом. Остатки твоего воздушного корабля в соседней комнате, как и твои вещи. И ты действительно видишь на много локтей вокруг. Глаза даны человеку, чтобы видеть мир. Весь, и сразу. Здесь и там, далеко. Запомни это, Лог. Повторяй, пока не привыкнешь, пока, это не войдет в тебя, не станет тобой… Ты жил в тумане и не видел ничего дальше собственного носа. И не знал, что туман не воздух, а помеха. Но ты был недоволен, ведь так? Искал нового, не мог жить, как все- И ты нашел способ узнать. Ты узнал. Не все, только малую толику. Ты дышишь воздухом. Он вокруг тебя, невидим и неощутим. Воздух открывает тебе мир, а туман закрывал его. Тумане здесь нет, Лог. Он остался внизу. Ты поднялся выше тумана. Ты поднялся выше себя, Лог. Подумай об этом, Лог, прими это как закон. Так есть.

Прежде чем Лог успел произнести слово, за окном раздался грозный, басовитый; рокочущий Голос неба. В этом звуке невозможно было ошибиться. Голос гневался на Лога, он едва не убил Лога там, в ночном тумане, он настигнет Лога здесь.

Ярин тоже услышал Голос, но остался совершенно спокоен. Он что-то сказал, и Лог даже услышал, но не воспринял: слова не проходили в сознание, где властвовал Голос.

– Это винтолет, – повторил Ярин.

И Лог успокоился. Его успокоило слово, на котором лежала печать неживого, придуманного. И пренебрежение, с которым Ярин произнес это странное слово.

– Винтолет, – повторил Лог. – Это… Голос неба…

– А… – Ярин покачал головой. – Да, для тех, кто в тумане, это Голос неба. Нам приходится летать выше тумана, опускаемся мы редко, навигация только по.приборам, это сложно и опасно, А вы не видите машину, вот и легенда. У вас много легенд. Больше, чем знаний. Есть и у нас легенды, притчи. Но совсем иные…

– Что поднимается выше туч? – Горы.

– Что простирается выше гор?

– Небо.

– Что же за кебом, где светят планеты и звезды?

– Мысль и Знание.

Лог почти ничего из сказанного не понял, кроме одного: богов нет. Он приподнялся на постели. Руки и ноги вполне повиновались, они больше не дрожали, и Лог решил встать. Но отказали глаза. Все закружилось, перевернулось, Лог вцепился в плечо Ярина. Но не лег. Сидел, пережидая с закрытыми глазами приступ тошноты. А Голос все звучал, доносился издалека, и, когда, открыв глаза, Лог увидел все предметы на прежних местах, он спросил:

– Его… можно увидеть?

– Ты молодец, малыш, – сказал Ярин. – Ты просто молодец, Лог. Конечно, винтолет можно увидеть и даже потрогать. А потом и полететь на нем, если захочешь. Скоро взойдет солнце, станет светло, и ты увидишь город, и винтолеты, и заводы, и людей, которые уже любят тебя… А сейчас, чтобы ты не мучился ожиданием, я расскажу тебе историю нашей бедной планеты…

Лог покачал головой. Он не понимал и половины слов. Город, завод, солнце, планета. Пустые звуки.

«Один шаг, – подумал Лог. – Один шаг, и один удар ножом по натянутым веревкам, И – - новый мир. Один шаг – и новый мир». Лог повторял эти слова, их-то смысл он прекрасно понимал. Забыл он только о том, что до этого одного шага сделал множество других. Он шел всю жизнь. Желая необычного, хотел того, что еще мог понять и представить, потому что человек просто не может хотеть того, чего не представляет. И получил свое, хотя совсем не то, чего ждал.

– Винтолет, – еще раз повторил Лог, – город, планета… Все кружится перед глазами, Ярин…

– Это естественно, – сказал Ярин. – Это пройдет. Закрой глаза, Лог. Слушай…

И Лог узнал.

Несколько тысяч лет назад, это была прекрасная зеленая планета, с высоким и прозрачным зеленым небом («Не оранжевым?» – вставил Лог), по которому плыли белые облака («Что?» – - спросил Лог, но больше не перебивал, только запоминал непонятное).

Жили на планете люди – племя землепашцев и умельцев, летали птицы, в лесах водились звери.

А потом пришел туман.

В недрах планеты шли процессы, которых никто из людей в то время не понимал. И постепенно воздух, прекрасный, чистый и прозрачный воздух, начал мутнеть. Почти всюду из почвы выделялись газы и пары, следы подземных реакций. Они были безвредны для людей, но птицы погибли почти сразу. Туман был везде, и уйти от него можно было, только поднявшись повыше. Туман был тяжел, он стлался по земле, быстро густел, и люди жили, будто в молочном плену.

Они ушли в горы – не все, только часть. Другая часть осталась на равнинах, в привычной, хотя и изменившейся, обстановке. Те, что остались, сеяли и убирали и жили этим, и этот труд, достаточный, чтобы не умереть от голода, был их жизнью. Они ничего не видели в тумане, но и не стремились видеть, потому что забыли, что это такое. Они привыкли. Еще сотня тысячелетий такой жизни, и у них, конечно, развилось бы новое чувство, скажем, инфракрасное видение или звуколокация. Но времени прошло немного – чуть меньше тысячелетия. И в долинах жило племя слепцов, создавших себе удобную веру в то, что так и должно быть, что так было всегда, что мир – это селение, жизнь – это работа в поле, дом, семья, дети, и больше ничего не было, нет и быть не должно, потому что таков Закон. Это твое племя, Лог…

А другая часть народа уходила в горы. Туман настигал их, но они поднимались все выше. Им было худо, потому что в горах пищи мало, но они не хотели сдаваться – не для того даже, чтобы выжить, а для того, чтобы ответить на вопрос: почему? Почему случилась такая беда?

Туман поднимался медленно, но неотвратимо. Только четыре горные вершины оказались выше тумана, когда движение его наконец прекратилось. Только четыре горстки людей остались жить, отделенные друг от друга тысячами километров. Ничего друг о друге не зная. Четыре острова в океане тумана. Но они отстояли себя. Они выжили. Более того, они сохранили знания. Они строили в горах поселки, а когда не хватало места, взрывали скалы. Появились города, выросли заводы. Чтобы передвигаться по горным склонам, люди придумали вездеходы. Чтобы сообщаться с другими городами, изобрели радиосвязь и воздухоплавание. И только одного у них всегда не хватало: пищи. Горные поля скудны, спустя два-три столетия они уже не могли прокормить возросшее население. И перед нашими предками возникла проблема проблем.

Вот тогда им и пришлось спуститься в долины.

«…И небо разгневалось на людей, явился Голос, и началась буря, которая продолжалась много дней и ночей, а когда Голос умолк и люди покинули свои дома и вышли в поле, чтобы собрать в амбары урожай, оказалось, что Голос наказал их, забрав половину скирд на небо. И когда люди молились богам своим, Голос неба отвечал: так будет всегда…»

– Забирая у нас часть урожая, вы оставляли взамен орудия, – сказал Лог, понявший в рассказе Ярина лишь суть, но не детали.

– Да, – кивнул Ярин. – Орудия, которые вы не могли сделать сами, ведь у вас нет литейного производства…

– Нет чего? – сказал Лог.

– Мы для вас боги, могучие, бестелесные и, громогласные, – вздохнул Ярин. – Вы для нас братья, которым мы не в силах помочь прежде всего потому, что вы не нуждаетесь в нашей помощи, вы отвергли бы ее, не поняв. Вы счастливы, как ни странно. Вы глупо счастливы, ничего не зная ни о себе, ни о мире. Туман незнания скрывает от вас мир. Туман просочился и в ваши мысли. Отделил, их одну от другой, отучил связывать их в цепочки рассуждений. Вам достаточно того, что у вас есть. У вас просто нет воображения. Туман. Проклятый туман…

– Может, это и к лучшему? – пробормотал Лог. Он подумал о матери, о малышах, о Лене, о Лепире, обо всех сразу, как-то одним взглядом охзатил всю свою жизнь и жизнь селения под этим новым для него углом зрения. – Вот вы, Ярин, не утратили способности стремиться к тому, чего у вас еще нет. И я хотел… хочу того же. Оранжевый туман… Теперь, когда я знаю, что это глупость, я хочу еще большего, хочу так много, что, кажется, лопну от нетерпения… И так тоскливо. А они счастливы. Те, кто остался в Тумане. Значит, им лучше, чем вам… Чем нам.

Ярин помолчал, глядя Логу в глаза.

– Ты хотел бы вернуться вниз? – спросил он. – Жить, как живут другие?… Вот видишь. Это прекрасная болезнь разума – желание знать и уметь. Как и всякая болезнь, она мучительна. Но если ты выздоровеешь, твой разум угаснет. К счастью, эта болезнь неизлечима. Но вы редко болеете… Туман, в котором вы живете, не дает болезни стать эпидемией.

– Путешественники, – сказал Лог.

– Это лишь легкая форма болезни, – сказал Ярин. – Не сон разума, но еще и не явь. Это дрема, пробуждение. Неясное ощущение неудобства, влекущее чувство таинственности мира.

– Откуда вам столько известно о нас? Вы ведь никогда не приходили к нам.

– А ты, Лог? – улыбнулся Ярин. – Среди тысяч Путешественников находятся такие, кто смутно понимает, что поступать нужно совсем иначе. Искать не там, где ищут все. Это люди с воображением. Они приходят к нам. Нет – прилетают. Они открывают закон теплового расширения или, как ты, Лог, наполняют шар легкими

газами. Их очень немного. И лишь считанным единицам удается сохранить рассудок, когда туман неожиданно рассеивается и они видят, что мир необъятен. Видят далекий горизонт, вспаханное ветрами поле тумана, а над собой то, что и для нас пока недостижимо далеко: солнце, луну, планеты, звезды… Вот теперь к нам пришел ты, Лог.

Слушая Ярина, Лог смотрел в сереющий проем окна. Тьмы уже не было, но не было еще и света, день только нарождался. Лог потянулся к окну. Ноги повиновались ему, хотя комната и качалась перед глазами. Но шаг был сделан. Второй и третий. Вцепившись в подоконник, чтобы не упасть, Лог смотрел перед собой в мир, явившийся ему от горизонта до горизонта.

Дом стоял над крутым обрывом. Ослепительно-белый ковер лежал внизу. А небо вокруг полыхало алым, оранжевым, желтым, всеми возможными оттенками, и что-то зарождалось между туманом и этой непередаваемой игрой света. Что-то более яркое и слепящее, чем пламя.

– Восходит солнце, – сказал Ярин. – Идет день. Лог отшатнулся. Мысль о том, что он сейчас умрет,

была мимолетной и сгорела в пламени восхода. Лог почувствовал это пламя в сзоей груди.

– Солнце, – повторил Лог. Пламя в груди не гасло, и Лог подумал, что оно останется в нем до самой смерти, и будет жечь его, и сожжет наконец, но прежде он узнает все, что знают эти люди. И больше того, что они сейчас знают

– Туман засасывает, – сказал Ярин, поняв состояние Лога. – Он гасит пламя в груди. Туман… Он поднимается, Лог. Несколько десятилетий назад извержение газов из почвы вновь усилилось. Туман поднимается, и через два-три поколения… Туман будет здесь.

– Нет! – сказал Лог, ужаснувшись тому, что мгновенно нарисовало его воображение. Никто не должен жить так, как живут люди там, внизу. Никто. Никогда.

– К сожалению, туман сильнее солнца, – грустно сказал Ярин, и Лог подумал, что Ярин уже наполовину погрузился в туман, в свой туман, если смог сказать эти слова. – Чтобы победить туман, мало победить себя. Нужно победить мир. Кто сможет сделать это?

– Я, – сказал Лог.

Фантастика «ближнего прицела» ассоциируется у нас с именем В. Немцова, В. Сапарина, В. Охотникова… Между тем, у них, оказывается, были предшественники.

Известный русский электротехник Владимир Николаевич Чиколев (1845 – 1898), будто бы под влиянием посещения «передового имения около Д.», описал в 1883 году «некоторые интересные применения электричества… в значительно преувеличенном виде». Своему очерку он дал название сугубо ученое: «Электрические аккумуляторы на действительной службе». Но издатель, без ведома и к ужасу автора, изменил его на «менее приличное»: «Чудеса электричества».

8 1895 году В. Н. Чиколев опубликовал продолжение своего «электротехнического рассказа», скромно назвав его: «Не быль, но и не выдумка». В предисловии автор пишет: «…многие обвиняли меня в фантастических преувеличениях, другие думали польстить мне сравнением с Жюлем Верном. Я не считаю лестным дпя себя сравнение с Жюлем Верном, потому что мой маленький технический рассказ не может быть сравним с интересными, но фантастическими повествованиями знаменитого автора… Я должен предупредить, что все… как и в прежнем моем рассказе, изложенное осуществлено или может быть осуществлено во всякую минуту, лишь бы были на то потребные средства. У Жюля Верна читатель встречает обратное: он описывает почти всегда не только неосуществленное, но и неосуществимое, что можно часто доказать математически».

Сюжет рассказов прост – автор посещает имение некоего Г., в котором уже осуществлены все эти «чудеса электричества». Диалог состоит из вопросов рассказчика и подробных объяснений радушного хозяина.

Фигурирующие у В. Н. Чиколева электрические экипажи, трамвай, электрохронометры, автоматическая выдача книг в библиотеке, электростанции и электролаборатории – все это давно уже осуществлено. В этом автор оказался действительно прав. Но вот насчет неосуществимости фантазий Жюля Верна он, похоже, ошибся…

X. Алымов

* Музей подводной лодки «С-56», которая немало вписала славных страниц в историю морских сражений Великой Отечественной войны, открыт в Харьковском клубе юных моряков. Диорама, личные вещи подводников, точная модель легендарной советской субмарины, фотодокументы рассказывают о подвиге экипажа подводной лодки,

* Обычное для следопытов дело – установить место гибели солдата-фронтовика. Подобную просьбу жительницы Саратова H. М. Измайловой выполнили следопыты Ельнинского Дома пионеров, когда Надежда Михайловна попросила их установить место гибели ее брата-офицера, погибшего «где-то под Ельней». А потом из Саратова от Н. М. Измайловой пришла посылка. По просьбе родственников погибшего офицера был изготовлен комплект памятных нагрудных значков специально дли следопытов Ельни. На значке изображен монумент, сооруженный в Ельне в честь первых гвардейских сооружений.

* Исполнилось полвека с того времени, как поселок бумажников в Горьковской области получил имя Правдинск. Красные следопыты клуба «Глобус», которыми руководит заслуженная учительница РСФСР. Н. С. Кирюхова, подготовили к юбилею родного поселка обширный краеведческий материал – документы, фотографии, воспоминания ветеранов, первых строителей бумажного комбината,

* Смоленское областное отделение педагогического общества РСФСР выпустило листовку-плакат – об опыте работы штаба «Поиск» Ельнинского Дома пионеров и школьников. Штаб существует семнадцать лет. За это время юные ельнинцы сумели установить имена и увековечить память 164 неизвестных советских солдат и офицеров. Только за последние пять лет около трехсот родных, близких и однополчан погибших по приглашению следопытов посетили Ельню.

* Много хороших музеев в Курганской области. Но и среди хороших есть лучшие. По итогам всероссийских смотров звание «Лучший школьный музей» получили музей Шадринской школы № 4, рассказывающий об истории народного образования в районе, исторический музей Катай-ской средней школы, литературно-краеведческий музей имени Кюхельбекера в селе Кашино Кетовского района.

* «Шестьдесят пионерских костров» – так называется альбом, составленный шестиклассниками Круповской восьмилетней школы Луцкого района на Волыни. Альбом рассказывает о славном пути Всесоюзной пионерской организации.

* Поисковый отряд Гомельского профессионально-технического училища № 56 имени дважды Героя Советского Союза П. Я. Головачева в результате многолетней работы разыскал места гибели более ста советских самолетов.

* Агитпробег досаафовцев 35-й златоустовской школы проходил по маршруту, где формировалась 97-я отдельная стрелковая бригада – воины ее стаяли насмерть под Сталинградом и на Курской дуге. Участники агитпробега встретились с ветеранами, собрали фронтовые реликвии.

* Новый экспонат пополнил коллекцию этнографического музея школы № 1 в кишлаке Карамазар Ленинабадской области. Им стал старинный музыкальный инструмент кубусг изготовленный народным умельцем в XVI веке.

* Понемногу собирали следопыты Пертнурской средней школы Горномарнйско-го района марийскую одежду, старинные унрашення, мебель, изделия гончарных мастеров. Сейчас,в школе открыт этнографический музей…

* Дети блокадного Ленинграда

Три тысячи экспонатов в музее Ленинградского педагогического училища № 5 рассказывают о жизни ленинградских детей в тяжелые дни блокады.

Осколки, каски, обрывки колючей проволоки – сколько этих красноречивых реликвий войны хранится в музеях страны!… Но это – особые осколки и обрывки; учащиеся педагогического училища привозят их из экспедиций на Синявинские болота. В войну, когда случались перерывы между боями, солдаты собирали на болотах клюкву для голодных ребятишек Ленинграда. Не раз рядом с драгоценной витаминной ягодой падали капли горячей крови – одного цвета с ней…

Незатейливые игрушки – их взрослые делали для детей, когда стране было не до производства игрушек. Кукольный театр из бумаги, из простого темного лоскута – негритенок… Эти игрушки приносят в музей уже внуки тех, кто их делал.

Интересен раздел творчества. Здесь, например, есть такое горестное свидетельство блокады. Как-то в детском саду ребятишек спросили: «Что падает с неба?». Они назвали кирпичи, осколки, бомбы, всю «атрибутику» войны – только не снег, который, должно быть, падает и замечается лишь в мирное время…

Музей педагогического училища № 5 получил звание народного.

* Памятник… Дороге

Нет поэта, который не посвятил бы стихи дороге; нет художника, который хоть раз в жизни не изобразил бы ее; нет человека, которого никогда не поманила никакая дорога…

Возле белорусской деревни Мясота, на пересечении шоссе Минск – Вильнюс появился памятник Дороге – наверное, единственный памятник такого рода в мире. Он представляет из себя три каменные глыбы величиной с человеческий рост, с написанными на них изречениями поэтов.

Нынешнее шоссе проходит по бывшему тракту, издавна соединявшему Россию, Украину, Белоруссию и Прибалтику. Много путников за все века видел старый тракт. Янка Купала прошел здесь пешком каждую пядь – в поисках счастья по свету. Шел шляхом Тарас Шевченко, мчался на лихом коне Денис Давыдов, – проезжал в почтовой кибитке Гоголь… Владимир Луговской в Отечественную войну мерил эти версты тяжелыми солдатскими сапогами. А в наше время тут шуршат шины автомобилей. Многое видели камни, стоящие на дороге.

Один из литовских поэтов так приветствовал памятник:

Я чту священную память поклоном

От себя, от республики всей.

Встает благодарность друзьям незнакомым,

Поставившим тут, величаво и скромно,

Гряду говорящих камней.

В селе Мясота школьники создают музей. Он расскажет о всех выдающихся людях, чей путь лежал через их село, по старому тракту.

* Род старого Хачмафа

Есть на Северном Кавказе горный аул Большое Псеушхо, в нем, как и везде, есть школа, а в ней, как во многих школах, – краеведческий музей. У одной экспозиции подолгу останавливаются посетители. Рассказывает она о семье здешних старожилов Напсо.

Главой своего рода Напсо считают Хачмафа, у которого было шесть сыновей. Эти шесть сыновей-«корней» дали сорок три семьи. Теперь у старого Хачмафа насчитывается 150 потомков.

Особенно подробно рассказывается в экспозиции о том поколении Напсо, которому выпало жить в нынешнем веке. Вся судьба страны отразилась в жизни семьи. Глава ее Тату Хачмафович и его жена Хаджерет Бирамовна не только помнят, как зарождалась Советская власть в родном селении, но и сами были ее активными строителями.

Шестерых сыновей и трех дочерей воспитали супруги Напсо. Во время Отечественной войны все сыновья ушли на фронт. Долетчерий защищал Севастополь, пришел с войны инвалидом. Алий воевал на многих фронтах и после войны долго еще нес морскую службу. Трижды был ранен Сагид, но вернулся с фронта живой.

Погиб на войне джигит Шумафа, в тяжелых боях на Украине сложил голову храбрый кавалерист… Гузер пал смертью храбрых за месяц до Победы… После жестоких сражений на Южном фронте пропал без вести Бахсет…

Но род Напсо продолжает жизнь. По всему Северному Кавказу расселились внуки и правнуки Хачмафа. Они представляют все специальности, которые только есть на селе.

* Почта через… четыре десятилетия

Почтальон на фронте был такой же солдат. Для него и осколок был «припасен», и пуля его не миновала, и вражеский самолет летал над головой, и снайпер целился в сердце…

Никто сейчас не узнает, что случилось с фронтовым почтальоном, сумка которого была найдена жителями старого поселка Аксай под Ростовом, когда сносился один из домов.

На почтовых треугольниках до сих пор стоит штемпель сорок четвертого года…

Передали сумку в школьный музей, следопытам. Подключились к розыску ростовские краеведы и журналисты. И вот уже двенадцать адресатов из тридцати четырех получили весточки из далекого военного времени.

Зал встал. Столько восторга светилось в ребячьих глазах, в таком едином порыве отбивались ладони!…

Ему бы в ответ по-стариковски растрогаться, смахнуть слезу благодарности. А Мальцев лишь еще больше ссутулился и часто заморгал, не зная куда деть белоснежные гвоздики, куда поставить ребячий подарок – огромный каравай хлеба.

Старшеклассники докладывали: сколько посадили деревьев, сколько вырастили уток, надоили молока, какой собрали урожай мальцевских сортов пшеницы «шад-ринская», «вера», «зауральская».

Терентий Семенович вышел на трибуну. Он не стал пространно благодарить ребят за восторженный прием. Сказал просто:

– Дорогие юноши, милые девушки… Большое вам спасибо за теплые слова. А еще больше я благодарен вам за желание работать там, где живете!…

Он повел разговор о самом главном в своей жизни – о хлебе. Терентий Семенович не поучал. Он поверял ребятам свои мысли, вслух размышлял, говорил о смысле жизни:

– После плохой погоды бывает хорошая, после будней бывают праздники. Отдохнуть приятно, когда устанешь, а когда в жизни сплошной праздник, он надоедает… Человеку надо прежде всего учиться работать. И не просто работать. Академик Энгельгардт говорил: не тот пахарь, который пашет, а тот, кто любуется своей пашней. Вот и я считаю: самое главное – чтоб можно было любоваться результатами своего труда…

Восемьсот человек на слете ждали выступления Терентия Семеновича. Как привыкли ждать напутствия Мальцева колхозники перед севом: каждую весну выступает он по радио и в газете – делится своими знаниями по стратегии и тактике полевых работ.

За советом в зауральское село Мальцево едут люди со всей страны, – как когда-то приезжал туда Леонид Ильич Брежнев в тяжелые для целинного урожая дни.

Что больше всего нравится ребятам в академике Мальцеве?

– Он очень простой, – ответил один.

– Терентий Семенович справедливый, – продолжил другой.

– Мальцев никогда не призывает к тому, что бы сам не делал…

– Мальцев предан самому главному делу на земле – хлеборобскому…

Что ценят в нем взрослые?

Первый секретарь Курганского обкома партии Кирилл Филиппович Князев так сказал:

– Ценю мудрость Терентия Семеновича… Его искренность. Желание всегда помочь. Постоянное стремление к самосовершенствованию. Творческий подход ко всему, за что он берется. Особо ценю желание передать опыт молодым.

Без постоянного стремления – сделать лучше все, к чему он прикасается, – наверное, не было бы Терентия Семеновича Мальцева. Как и у каждого человека,

перед ним всегда стоял и стоит выбор: делать так, как привыкли делать другие, или поступить иначе, перестроить привычное, чтобы получить лучший результат? Шестьдесят лет он мог бы пахать землю так же, как испокон веков пахали его деды в Зауралье. Он же, не боясь насмешек и неверия, начал боронить свое поле, чтобы сохранить влагу перед севом, хотя веками делалось наоборот – пытались сохранить ее после сева. И борону.по-другому устроил. В стране тогда делала первые шаги индустрия минеральных удобрений, и поддерживать плодородие земли, считалось, может лишь «отдых» под парами и многолетними травами. А Мальцев добавляет: «И – под однолетними тоже…»

– Мы вот осушаем болота, обводняем пустыню, вырубаем лес, распахиваем целину… Все для того, чтобы больше хлебушка вырастить. Но придет время, и нечего будет обводнять, осушать, распахивать. Об этом надо думать сегодня. Вся надежна на ту земельку, которая веками нас кормила, и задача главная – как сохранить плодородие почвы.

Об этом думает, этим болеет всю свою жизнь Терентий Семенович Мальцев.

Как-то спросили у него: какое его самое любимое время года? Он ответил:

– Время колошении пшеницы.

– А время дня?

– Восход солнца…

– Цветы?

– Колос пшеницы.

– Место на земле?

– Поле колхоза «Заветы Ленина» в родном селе.

– Правило жизни?

– Успевать работать, успевать читать и думать о прочитанном, «переваривать» прочитанное с пользой для жизни.

Ради этой пользы и живет Терентий Семенович, встает по-деревенски рано, в свои теперь уже восемьдесят семь лет ходит – не ездит! – по своему полю, чутко, каждую весну, прислушиваясь к дыханию земли. Смысл жизни он видит в том, чтобы было ЧТО оста вить после себя на земле, было КОМУ оставить – чтоб вот так же любили люди и золотой пшеничный колос. и восход солнца, и раннюю весну, и свое поле, и свое село.

Где бы ни выступал Терентий Семенович, он не устает говорить о любви и верности хлебному полю. Человек, внешне неласковый, он уменьшительно, любовно произносит: «полюшко», «хлебушко»… Земля у него -«матушка», «кормилица», просто «земелька». Вся его хлеборобская душа в этих словах, все отношение его к кормящей человека хлебной ниве.

«Заочно нельзя полюбить земельку», – считает Мальцев. Поэтому так часто он выступает за тесную связь сельской школы с крестьянским трудом, за уроки труда в поле, на ферме – чтобы образование помножилось на трудолюбие.

– Получается же часто наоборот. Ребенок должен сидеть за нартой в школе, а его посылают убирать картошку – неожиданно, вдруг взяли – отправили… Вместо теплого класса – грязь, дождь… Вот так мы и взращиваем в детях нелюбовь к крестьянскому труду. Другое дело, если бы по шкальной программе в сентябре была сельскохозяйственная практика, за которую ученик бы оценку получал… Вот была бы и польза, и помощь государству, и действительно настоящий подход к делу воспитания нового поколения хлеборобов!

О пользе трудового воспитания, о профессиональной ориентации Терентий Семенович размышляет много. Спроси у него: почему все же ребята уезжают из села? Ответит не сразу. Поведет разговор об изменениях, происшедших в современном селе, о недостатках воспитания детей в семье… Что нужно сделать, чтобы выпускники школ оставались в селе? Что бы он сам предложил?

– Прежде всего скажу: растить хлеб – самое благородное дело на земле, профессия хлебороба – самая почетная профессия. Если сумеем привить такое уважение к труду землепашца – сделаем много. Но сегодняшнюю молодежь одним призывом к уважению хлеборобской профессии в селе не удержишь. Нужно молодым сразу давать жилье. И напрасными будут наши надежды на то, что они сами что-то себе построят. Не припомню случая, чтобы в последние годы ко мне как депутату Верховного Совета республики обратились с просьбой помочь достать материал на строительство дома… Нужно, считаю, на селе строить домики для молодых и продавать их в кредит,

В его родном Мальцеве сейчас, как правило, остается более половины выпускников – гораздо больше, чем в других селах района. Есть в этом заслуга и Мальцева: ребята из ученической производственной бригады местной школы каждый год проводят интересные опыты по районированию сортов пшеницы, выведенных Терентием Семеновичем, выращивают урожаи по 35 – 40 центнеров с гектара.

Пока что лучшим агитатором за хлеборобскую профессию в Зауралье является сам жизненный подвиг Терентия Мальцева. Здесь не найдется ни одной школы, где бы имя его не стало символом любви к родной земле и природе Урала, символом высокой духовной культуры. и полной человеческой отдачи своему делу.

Ребята пишут о нем сочинения. В школах проводятся классные часы и пионерские сборы, так или иначе связанные с жизнью знаменитого земляка. Более двух лет назад в Мальцево открылся областной героико-патриотический клуб «Родная земля». Программа его заседаний построена так, чтобы на примере жизни Терентия Семеновича воспитывать у детей любовь к земле, уважение к людям труда, чувство бережного отношения к природе, народным обычаям. Ребята знакомится с музеем в Мальцево, бывают на, опытной станции, летом ездят в поле. У них часты встречи с Терентием Семеновичем Мальцевым. И не только у них. К Мальцеву часто приходят домой и учителя местной школы. Приходят за советом, за книгой, просто узнать мнение Терентия Семеновича по поводу самых различных педагогических проблем.

Приходят к человеку, который ни одного дня не сидел за школьной партой… В графе «образование» пишет: самоучка. Писать он учился палкой по снегу, прутиком на песке. И сносно уже писал, когда впервые в руки ему попал огрызок карандаша…

Теперь у Терентия Семеновича самая большая в Мальцево библиотека – около пяти тысяч томов. В сегодняшние свои восемьдесят семь лет он на память цитирует древних философов; особо ценит труды о педагогике, знает и почитает работы Макаренко и Сухомлинского.

…Выходит Мальцев на трибуну. Ребята ему восторженно аплодируют. Он же вместо ответных любезностей заводит разговор о воспитании высокой коммунистической нравственности. При этом просит не путать два понятия: грамотность и воспитанность. Грамотным в наш век быть немудрено… А то вдруг станет колючим, категоричным. Особенно, когда речь заходит о современной моде. Более того, не станет даже разговаривать с парнем, обтянутым узкими джинсами. Отвернется и уйдет, увидев накрашенную девчонку…

Не чудачество, не стариковский каприз. Это – отношение человека, привыкшего делать выбор. В современной одежде некоторых молодых ребят, старающихся как можно больше нацепить на себя заморских этикеток, Терентий Семенович видит поклонение всему иноземному. Он же, горячо любящий все русское, бывает просто оскорблен:

– Меня часто приглашают па комсомольские конференции. С удовольствием выступаю на них. Перерывы только н е люблю… Горько. Выйдет в фойе баянист, заиграет «Уходили комсомольцы на гражданскую войну» или «Тревожную молодость» – споют делегаты два-три куплета и замолкают: не знают слов. Заиграют вальс, «русского» – ни одна пара не выйдет… Но вот загремело что-то ритмическое – и заколыхались, замелькали, все вышли в круг… Обидно! Почему?! Почему не знают, не умеют то, что любили и почитали отцы?!

Таков он, Терентий Семенович Мальцев. Дважды Герой Социалистического Труда, единственный в стране почетный академик ВАСХНИЛ СССР, лауреат Государственной премии СССР, депутат Верховного Совета РСФСР, знаменитый полевод колхоза «Заветы Ильича», всю свою жизнь свято хранящий верность хлебному полю. И он прав: у его поля должны быть достойные наследники, у общества – достойные продолжатели общего дела, у великого народа – достойные потомки.

Не всегда, не сразу, не с полуслова понимают его ребята. Но он терпелив, как сама земля…

Выпускница школы № 4 города Шадринска Лена Вишневская в книге отзывов клуба «Родная земля» так написала: «Для меня любовь к Родине, к земле неделима. Где бы мы ни работали, будем стараться строить свою жизнь на примере судьбы Терентия Семеновича Мальцева, а девизом нам станут его слова о том, что человек – это прежде всего сеятель. Сеятель всего са-мого доброго, что он оставляет после себя людям».

Есть наследники у Терентия Семеновича Мальцева! Не такой он человек, чтобы в свою веру не обратить.

Это – живописная чугунная картина, сценка из жизни петровской эпохи. В центре овала высокий горельеф. Солдат, очень похожий на самого Петра, копает землю. перед ним мужчина в парике читает царский указ, а может, указывает на чертеж, по которому будет возводиться здание. Слева – богослужение: освящение уже построенного храма; справа – рабочие, строящие корабль. Вся картина заключена в богато орнаментированную чугунную раму. В орнамент должны были включаться медальоны бояр – сподвижников Петра, но сейчас их нет – остались только отверстия крепления медальонов.

В краеведческом музее Каменска-Уральского привлекает внимание овальное чугунное блюдо размером 45x30,5 сантиметра. В центре – барельеф с изображением высокой горы, а вокруг дремучие леса.

Внизу овала – молоточки горняков. Может, в таких горах добывали РУДУ? Внизу указан год – «1875». Может быть, это вид Лисьей горы в Нижнем Тагиле?

В Воткинске, в музее машиностроительного завода, хранится блюдо, экспонировавшееся на Урало-Сибирской выставке в Екатеринбурге в 1887 году. Блюдо отлито в честь 125-летия пребывания завода в казне. В центре круга – главное здание Боткинского завода, выше надпись: «Основан в царствование императрицы Елизаветы 1760 года». Две медали в центре – награды завода на всемирных выставках в Лондоне в 1851 году и в Филадельфии в 1876 году. Чуть пониже – паровоз, производство которых началось в 1828 году. По краям блюда – в клеммах – изделия Боткинского завода. А внизу бородатые старцы-мастера держат эмблему с молоточками. Якорь слева означает. что якорному производству на Боткинском заводе около 100 лет (в 1840 году в Воткинске на берегу городского пруда был установлен 176-пудовый якорь). Подобная отливка, только из другого металла, находится в краеведческом музее города Кушвы.

Памятные или дарственные блюда изготовлялись по заказу для важных сановников или именитых гостей.

Удалось установить, что албазпнские мастера знали холодную и горячую ковку металла, владели искусством кузнечной сварки, грамотно делали и чинили огнестрельное оружие. Из дерева мастерили всю бытовую и хозяйственную утварь. Шили яз шкур одежду, обувь, подсумки, Находок было много: сошники, серпы, гвозди, мотыги, кирпич… А вот предметы военного обихода: ядра, картечь, клинки, пороховницы, сигнальные рожки. Когда же принялись вскрывать землю посередке бывшей крепости, поняли – тут тайна городка. Отрыли братскую могилу. В ней покоились останки нескольких сот безымянных защитников Албазино. Что же все-таки случилось в городке и воеводстве Толбузина в те далекие годы XVII века? За что история помнит приказного человека из Киргинской слободы?…

…Вечер выдался студеный. Где-то рядом а тайге бухает выпь. Сыро. С Амура наплывает густой пепельный туман. Вот он вползает по многометровому земляному валу, затопив широкий ров, лижет стены из матерых крепких бревен, сторожевые башни с бойницами и притулившиеся у оснований караульные избы. Зашевелились дозорные.

– Посматрива-а-ай!… Покрики-ва-а-ай!… – несется с четырех углов попеременке.

А крепость спит. Темнеет в центре баня, по-диковинному замер колодезь журавлиный, прогорклым дымом пахнут ладно сделанные землянки. 1\1еряет двор широкими шагами караульный: рядышком склады для зерна и прочей снеди, пороховой погреб.

Беспокойно вокруг. Стали дерзить, охальничать маньчжуры. На прошлой неделе угнали дюжину лошадей. Посевы портят, бьют скотину, тревожат малые слободки и русских людей угоняют в плен. По всему, грядет беда немалая.

– Посматрива-а-ай! – несется сквозь туман…

Шумно сегодня в остроге, людно. Китайский император Кап-Си прислал воеводе грамоту, велел тихо и бескровно сдать крепость, покориться иль покинуть навовсе обжитую землю. Взамен всем – жизнь. Воевода оглашает текст.

– Что делать, казаки, а? – вопрошает Толбузин.

Секундная тишина. После шум, гам, крики летят:

– Скажи-ко, милость какая. Не н-нада!…

– Пущай подавится, ирод!

– Город не сдадим, животы положим…

Кто-то из казаков рожу скукожил да такое бранное слово ввернул. что стоящие рядом смехом зашлись.

Доволен Толбузин. По сердцу пришлось особо:

– Кровью изойдем, а ворогу здесь не бывать!…

В наше время бы сказали: Албазино занимало важное стратегическое положение. Прикрывая русские владения с юга от набегов чересчур воинственных, но отсталых феодальных государств Маньчжурии и Джунгарии, воеводство Толбузина держало в своих руках единственный здесь тогда торговый путь – водный по Амуру.

В марте 1684 года Кап-Си послал в крепость еще одну гневную грамоту с требованием удалиться русским кз Приморья. А в подтверждение серьезности своих намерений подвел к городу большое войско. Дело принимало нешуточный оборот. Безо всякого промедления Толбузин отправил с оказией воеводские письма (слезно просил подмогу) в Москву, Тобольск, Нерчинск, Енисейск. Москва посчитала нужным отрядить полковника Афанасия Бейтона, который уже в Тобольске собрал шестисотенный полк при легкой артиллерии.

Но помощь далека. А 4 июня 1685 года 15-тысячное маньчжурское войско Ланг-Тана при 100 полевых и 50 осадных пушках двинулось на приступ русского поселения. Причинив немалый урон строениям, понеся огромные потери, враг на время отступил. Потом приступ повторился. И еще. Слишком уж неравными были силы – у русских истощались боеприпасы и «людей побитых числом не счесть». После трехнедельных боев Толбузин решает покинуть городок и прорываться в Нерчинск. Однако уже 20 августа Толбузин вместе с прибывшим полком Бейтона возвращается назад в полуразрушенную крепость.

7 июля 1686 года под стенами Албазино снова объявились маньчжуры – «три тыщи конно, тыщ восемь пеше, да лодок до полтораста, в коих по 40 шапок (маньчжуров) сиживало». По крепости открылась «пальба во всю мощь и из всякого ружья», полетели стрелы. Враг атаковал почти беспрерывно: и с земли, и с излучины Амура. Но ему и на сей раз не удалось с наскоку сломить оборонявшихся. Вскоре атаки маньчжуров выдохлись. Тогда враги обложили городок со всех сторон. Оградили свой лагерь частоколом, по-опасились и навалили вдобавок стены из деревьев. Началась нудная, тяжелая осада. Но удалые подобрались у Толбузина казаки. Они, не мешкая, весь частокол сожгли «в отместку» из орудий, а лесные завалы подорвали из подкопов.

Но шло уже из Нерчинска подкрепление сильное, да сквозь заслон врага пройти не удалось. Осталось уповать лишь – на собственные силы. И говорили воеводе казаки:

– Пропадем так, Лексей Ларионыч, вели пущать за стены!

И через тайные свои подземные ходы выходили русские в минуты затишья за пределы городка и крадче обрушивались на врагов. Пять раз совершали казаки подобные вылазки, Маньчжуры теряли много воинов. И веселел лицом, бодрил товарищей своих воевода Толбузин. Про него, изрядно потертого жизнью и которого «ослушаться не можно», говаривали так: «Ему в обед сто лет, в ужин сто дюжин. Выдюжим, мужики!»

Но в одной из боевых вылазок Алексей Ларионович был ранен ядром в ногу и вскоре скончался. Похоронили Толбузина и его многочисленных павших товарищей в братской могиле, на которую потомки наткнутся лишь в 1860 году. Оборону крепости возглавил полковник Бейтон.

Из 826 защитников городка к ноябрю 1687 года в живых осталось 150 человек, к маю следующего – 66 казаков. И эта горстка русских людей до августа 1689 года (!) стойко обороняла заданный рубеж. Маньчжуры, потеряв здесь свыше половины своих воинов, были вынуждены сменить осаду на блокаду, но, толком ничего не добившись, после совсем отступили от Албазино к Айгуню…

В июне 1969 года газета «Известия» писала:

«Были в нашей истории Куликово поле и Чудское озеро, Бородино и Севастополь, была Брестская крепость. Была и Албазикская оборона. которая по праву занимает достойное место в этом перечне…»

…А. Н. Дорохина и А. К. Шпакова, директор музея, ознакомили меня со своим, на редкость занимательным, хозяйством. Хороший музей. уютный. Здесь хранится довольно богатый материал об истории села, крепости, ее обороне. Специальный раздел посвящен первому воеводе – Алексею Ларионовнчу Толбузину. Показали мне и большую карту современной Амурской области. Три флажка на ней. Первый стоит возле Поярково – это поселок городского типа, центр Михайловского района; еще один флажок обозначает станцию Ерофей Павлович, что на стыке Амурской и Читинской областей; а третий алеет совсем рядом с Албазино – тут по соседству с ним лежит село, прочитав название которого, тепло становится на сердце, светлее на душе. И почти беспредельная признательность ко всем людям, что живут здесь, в этом красивом, богатом крае, заполняет ваше существо.

Село то называется так – Толбузино.

Постскриптум. Приятная весть пришла из Албазино. Сотрудники местного музея помогли реставраторам восстановить облик старинных казачьих поселений на Амуре. На основании собранных ими сведений здесь началось строительство мемориального архитектурного комплекса, который с точностью воссоздаст уголок старейшего в Приамурье села.

Типография Ивана Рахманинова

В 1788 году секунд-ротмистр Иван Рахманинов купил печатный станок и литеры, но организовать вольную типографию в Петербурге ему не удалось. Он перевез имущество в село Старая Казинка на Тамбовщине. Здесь, в деревенской глуши, и началась его издательская деятельность. Рахманинов решил выпустить двадцатитомное собрание произведений Вольтера на русском языке.

Увы, на Рахманинова донесли в Петербург. Екатерина II приказала закрыть типографию. Рахманинов, кстати, предок выдающегося композитора и пианиста Сергея Рахманинова, был отдан под суд.

Теперь в Старой Казинке на месте первой сельской типографии установлена мемориальная доска.

Б. Cоседов

Случай на БАМе

В 1979 году на одном из участков Байкало-Амурской магистрали нашли серебряную ложечку с надписью «К. 1838». Как потом выяснили иркутские краеведы, эта ложка принадлежала Вильгельму Кюхельбекеру – поэту, ссыльному декабристу, другу Пушкина.

Именно они, декабристы, составили первые проекты освоения богатств Сибири и Дальнего Востока. Декабристы были первыми, кто изучил те места, кто предложил проект освоения Сибири, кто увидел, что Сибирь – земля богатейшая.

Б. Галин

Находка на крутояре

Владимир ДЕНИСОВ

Переправившись на правый берег Томи» карабкаемся на обрыв. На другой стороне реки хорошо видна заводская часть Кемерова – коксовые печи, цехи «Химпрома» и «Карболита», электростанция… Жизнь им дает уголь. Он близко, под нами: в нескольких метрах от воды кручу опоясывает угольная лента – здесь наружу вырвался мощный пласт.

Стоим в молчании: на этом самом месте более 260 лет назад русский рудознатец, Михайло Волков впервые обнаружил кузнецкий уголь. Вот так же в далеком 1721 году стоял он здесь, на томском крутояре, по капризу природы чуть-чуть приоткрывшем несметные богатства здешней земли. О чем думал первооткрыватель, глядя на полноводную Томь, на ее тогда совсем пустынные берега? Был ли рад находке) Наверное, был рад г всегда довольны люди успеху поиска. Только вряд ли догадывался Михайло Волков, что именно тут он сделал главное дело своей жизни.

Архивные документы повествуют, что в феврале следующего, 1722 года рудоискатель доложил о находке – об этом сказано в сообщении уральского горного начальства. «Волков заявил по Томи в 7 верстах от Верхтомского острога горелую гору от 20 сажен высотою». А петровское горное ведомство, берг-коллегия, получив образцы, постановила; «О оном угле осведомить не возможно ль оттуда водяным путем к заводам или рудникам каким промыслам возить, и о том репортовать».

И черев толщу лет вполне ясна оперативность, с какой берг-коллегия попыталась найти практическое применение новому месторождению. России, всколыхнутой преобразованиями Петра, требовалось много металла. Старым железоделательным заводам в центральной части страны не хватало древесного угля; большая часть лесов вокруг была выжжена. Металлургия шагала на богатый рудой и лесом восток – на Урал и в Сибирь. Правительство Петра считало важным «иметь старание о прииске каменного угля как и в протчих европейских государствах обходятся дабы оным лесам теми угольями было подспорье». Так что вовсе не случайно минеральное топливо в те же годы обнаружили еще и в Донбассе, и в Подмосковье…

Поиски вели особые группы рудознатцев. В одну из них вместе со Степаном Костылевым и Федором Комаровым входил и Михайло Волков, Кроме угля он нашел железную руду и – на Алтае – медную.

Время сохранило лишь скупые сведения о первопроходце, открывшем кузнецкий уголь. По одним данным, был Михайло крепостным рязанской помещицы Селивановой. Известна ее жалоба в берг-коллегию, что-де рудознатец часто отлучается для поисков руд, бросая помещичью работу. На это правительственное ведом-. ство постановило объявить Волкову и другим искателям, что, хоть и нужны минералы, они, крепостные, должны быть послушны хозяевам, исправно трудиться? во время же отлучек Платить государевы подати и исполнять барщину обязаны семьи, а также специально нанятые люди. Что ж, документ вполне в крепостническом духе. Кстати, ничего не известно о награде Волкову за. его открытие Возможно, и не было награды,

Не исключено, что в жалобе помещицы речь идет о другом Волкове – таком же, впрочем, смельчаке, гонимом страстью к путешествиям, к поискам минералов. Сотрудница кемеровского партархива Г. А. Грякова несколько лет назад нашла иные сведения о первооткрывателе в одном из старых изданий. Был якобы Михайло «тобольский казачий сын». Это представляется более достоверным, ведь огромные пространства Сибири открывали в первую очередь казачьи отряды.

Легко представить себе все сложности тогдашних поисков – геологической разведки. Известен маршрут Волкова. Он прошел путь примерно от Томска до Новокузнецка – это сотни километров в безлюдных тогда местах, с одним-двумя острогами на пути. Где верхом, где водой, а то и пешком, в зной и стужу, без добротного снаряжения, нередко поодиночке пробирались искатели в глубь неведомой земли. Они были смелые, находчивые, сносили любые лишения… Разведчики не могли, не считали возможным приносить приблизительные или тем более ложные сведения.

Дальнейшая судьба Михаилы Волкова неизвестна, хотя о его товарище Степане Костылеве говорится в других документах. Это, в частности, связано с открытием здесь серебряных и медных руд.

Уникальная находка на Томском крутояре вскоре была надолго забыта, поскольку она не понадобилась. Образцы минералов, взятые Миханлой Волковым» больше века лежали в кунсткамере. Лишь в 1842 году инженер-капитан Соколовский дал первое описание угольного месторождения – той самой горелой горы. Чуть позже маршрутом, близким к Болконскому, прошел известный географ и геолог Петр Александрович Чихачев, Он составил первую геологическую карту угленосных отложений и он же дал бассейну название – Кузнецкий, по имени города и уезда. Труд Чихачева был настолько значителен, что Французская Академия наук даже учредила специальную премию его имени – за выдающиеся геологические открытия в Азии. Эта премия присуждалась, в частности, академику В. А. Обручеву. Исследования недр Кузбасса продолжали известные ученые Л. И. Лутугин, М. А. Усов, В. И. Яворский. Сегодня запасы каменного угля в бассейне оцениваются в 725 миллиардов тонн, Геологи нашли также железные, медные, марганцевые, алюминиевые, ртутные руды, золото, фосфориты, асбест, доломит, графит, тальк, слюду, мрамор, цементное сырье – и это далеко не полный перечень богатств кузнецкой земли.

А началось все с открытия горелой горы самоучкой из народа. В народе чтут память Михаилы Волкова Тот, первый пласт и сегодня называется Волконским – здесь трудятся шахтеры производственного объединения «Северокузбассуголь». Именем первооткрывателя названа одна из центральных площадей Кемерова. Здесь же установлен памятник Михайле Волкову. С глыбы угля, как с эстафетой нынешним шахтерам, застыл на постаменте один из многих, порой малоизвестных, а порой и вовсе безвестных, россиян, чьими тяжкими трудами приращена к Отечеству земля Сибирь.

Китайский император пытался задобрить и подкупить госпожу

Цип. присвоив ей звание королевского конюшего и принимая деятельное участие в подыскание ей жениха. Но адмиральша оказалась женщиной строптивой Нового мужа она подыскивала сама, и довольно придирчиво, отклоняя одного за другим: тот казался ей чересчур сентиментальным, этот – недостаточно смелым…

А бон с императорским флотом продолжались с переменным, как говорится, успехом Затем начались затяжные переговоры, в которых сама Цин почти не принимала участия. Используя «каникулы», она отправлялась отдыхать в Сингапур или Аомынь (португальская колония Макао). Побывала и в Индии: многочисленные джонкн адмиральши приносили неисчислимые бедствия индийским кораблям. До конца жизни Пин оставалась авантюристкой. торгуя жемчугом и участвуя к сомнительных кнпраоаиднстскгх операциях.

Вернемся, однако, в наши дни к мадам Вонг.

Многие буржуазные журналисты взахлеб пишут о ее изготовленных на Западе. бесшумных пистолетах, стоимость каждого из которых – целое состояние. Пишут с еще большим смаком о ее молниеносных передвижениях: сегодня она на Филиппинах завтра в Гааге, еще через два дня замечена в Гонконге, а к концу недели – уже па французской Ривьере и в игорных домах Монте-Карло. Что и говорить – интересная особа…

Не скрою, рассказать несколько подробнее о пиратах в юбках захотелось еще и потому что их деятельность недостаточно широко отражена в экспонатах музея истории морского пиратства… «Музей пиратства? – возможно, удивится кто-то. – А есть ли такой?… Есть, единственный в мире. На кубинском острове Пинос, в помещении лютеранской церкви. Небольшой островок, Тот самый, карту которого приложил к своему роману Т. Стивенсон. Правда, не всегда кубинцы называют его островом сокровищ. Есть и другие названия: «остров-тюрьма», «остров убийств и пыток». Это здесь находился в изгнании национальный герой Кубы Хосс Мартна несколько десятитетий назад, здесь же томился сосланный диктатором Батистой заключенный № 4914 – Фидель Кастро…

И неизвестно, кто же в конце концов был более жестоким – пираты прошлых веков или нынешние инквизиторы типа того ко Батисты! Об изуверстве и садистких издевательствах букслиеров, флибуетьеров и корсаров написано много. Они как бы состязались в этом; Дрейк и Морган, Гобертсон и Жан-Франсуа (кличка Олоневец). К примеру, капитан Робертсон чтобы избавиться от людей, знавших, что он завладел золотым кладом (a таких свидетелей было около двадцати), хладнокровно и изощренно избавлялся от каждого. Кстати, этот клад – два миллиона золотых пиастров – зарыт на острове Григан и доселё еще не найден.

Щадя нервы читателей, из всего списка пиратских бесчинств и зверств упомянем лишь об одном. У берегов Туниса находится остров Джерба. Именно здесь пиратами была сложена огромная пирамида из человеческих черепов, простоявшая триста лет и убранная сравнительно недавно.

Неудивительной кажется поэтому и та строгость, с которой подходили к пойманным пиратам. Их протаскивали под килем корабля, вешали на реях. Еще в древности Юлий Цезарь наказал разбойников, грабивших корабли в районе острова Родос. Изгнанный диктатором Сул-лой, Цезарь попал в руки пиратов. В плену он вел себя независима и пригрозил пиратам расправиться с ними. Слово свое он сдержал. Получив свободу, собрал несколько военных галер и разгромил разбойничьи гнезда на Фармакузё.

Норой казалось, что сама природа, стихия справедливо карает джентльменов удачи за их злодеяния. Достаточно вспомнить судьбу небезызвестной разбойничьей столицы Порт-Ройял.

Это был процветающий город. Пиратским Вавилоном называли его. Здесь находили приют бродяги всех морей и океанов, люди разных национальностей и рас; их притягивали к себе многочисленные та- верны, увеселительные дома, беспечная и распутная жизнь, хотя она быстро опустошала набитые золотом карманы морских скитальцев.

В последние десятилетия XVII века Генри Морган, сменивший парчовое и бархатное одеяние пирата на строгий военный мундир, стал в угоду английскому королю преследовать и выкорчевывать своих недавних дружков и собутыльников. Делал он это с не меньшей жестокостью и рвением, чем совсем недавно грабил испанские корабли и прибрежные поселения. Столица Ямайки как бы замерла в ожидании дальнейших событий.

И вот наступил роковой день.

С утра 7 июля 1662 года солнце над Ямайкой выкатилось такое же горячее и круглолицее, как всегда. Как всегда, в трактирах шипело на жаровнях мясо, разливался черепаший суп. на огромных сковородах готовилась яичница из десятков яиц. Матросы горланили; звуки песен смешивались с ударами кружек. А тучка, появившаяся на горизонте и едва тронувшая густую голубизну. казалась до смешного невинной, но именно она и принесла беду. Туча разрасталась, чудовищный фиолетовый кулак навис над землей и океаном; хлынул ливень.

В ту же секунду ураган и неописуемой силы подземные толчки стали сотрясать сушу и прибрежные воды. Рушились дома, взбесившиеся волны заливали улочки Порт-Рой-яла.. Город мгновенно превратился в груду развалин. Никто уже не помнил о золотых дублонах, лишь наиболее находчивые люди поспешно глотали уникальные жемчужины, резонно полагая, что собственный желудок куда как надежнее потайных карманов. Спаслись, однако, единицы. Население пиратской столицы погибло почти полностью. Несметные сокровища, золото и серебро пошли на дно океана. С годами (веками!) они оказались наглухо запечатанными илом, водорослями, камнями. Находки все же бывают. Недавно (в августе 1980 года) группе молодых аквалангистов с острова Тринидад удалось поднять сундучок, набитый пиастрами и талерами…

В 1976 году Соединенные Штаты Америки отмечали 200-летие своего существования. Отмечали с помпой. Пышные празднества пришлись по вкусу многим чиновникам, они стали искать повод «продлить удовольствие». И вот губернатор Калифорнии не придумал ничего другого, как отметить круглую дату в честь пребывания знаменитого морского разбойника Фрэнсиса Дрейка в тамошних водах.

А литературные напластования! Мутные потоки пиратской литературы!… Искусственно нагнетается к ним интерес на книжных рынках Запада. Вот одна из них: Александр Оливье Эксквемелин «Пираты Америки». Автор – то ли моряк, то ли хирург, то ли искатель приключений, то ли пленник пиратов – прошел с ними длительный путь, военный, грабительский, разгульный, и оставил свои записи. Книга снабжена общим подзаголовком: «Подробные и правдивые повествования обо всех знаменитых грабежах и нечеловеческих жестокостях, учиненных английскими и французскими разбойниками над испанским населением Америки, состоящее из трех частей…» – и далее идет краткое описание каждой из них.

В отличие от большинства писателей-беллетристов, романтизирующих жизнь буканьеров Карибского моря, А. О. Эксквемелин ничего не приукрашивает. В своих описаниях он сух, но щепетильно точен, грубоват, беспощаден. Книгу смело можно назвать энциклопедией пиратства.

Впервые книга была издана в 1678 году амстердамским издателем Яном теп Хорном и затем перепечатывалась во многих странах мира.

Русский перевод неоднократно готовился в XVIII и XIX веках, но по разным причинам не был осуществлен. «Пираты Америки» впервые (и единственный раз?) вышли у нас в 1968 году (издательство «Мысль», Москва). Тираж массовый, но это все же песчинка в книжном море. Наибольшую ценность для современного читателя имеет, конечно, разоблачительный характер записок: яркий показ колониальной борьбы за новые земли и золото.

Не хотел бы, чтобы меня обвинили в пуризме: # приключенческая литература нужна, в том числе и о пиратах. Ничего страшного не вижу, скажем, и в том, что парусник «Эспаньола», после съемок на студии им. Горького фильма «Остров сокровищ», был вытащен на сушу и впоследствии оборудован под пивной бар – рядом с известной ялтинской интуристской гостиницей «Ореанда». Надо только правильно расставлять акценты. И не выискивать «клубничку». Чего, к примеру, стоит вот такая фраза из книги современного польского публициста Я. Маховского «История морского пиратства»: «Вождь осушил с англичанами бокалы, наполненные смесью морской воды с порохом, как привык делать с пиратами, частенько посещавшими остров».

Бандитизм, оттого что происходит на море, а не на суше, бандитизмом быть не перестал. Отбросы общества. Люди самых разных национальностей: англичане, испанцы, французы, греки, славянский воевода Унибор, немец Клаус Штерте-беккер, Синаи – еврей из города Смирны, турки – братья Арудж и. Хайраддин, арабы, негры, китайцы…

По мнению западногерманского журнала «Велт дер арбайт», пиратство «не только не уничтожено, но даже растет». Маловато сил, чтобы уничтожить его навеки? Нет, конечно же. Кому-то просто выгодно сохранить пиратские синдикаты и их боссов. Кому же?… Попытки сингапурской и филиппинской полиций завладеть фотографиями той же госпожи Вонг постоянно заканчивались провалом: тех, кто на это шел, находили убитыми. Наконец за дело взялась американская разведка. Вскоре она получила полнейшие данные о госпоже Вонг, мадам, однако, осталась неуязвимой. Руководство разведки, видимо, посчитало: пиратская деятельность может быть использована в борьбе с растущим революционным движением на Азиатском континенте. Ведь от грабежа и торговли наркотиками до убийства прогрессивных деятелей – один шаг.

Короче, при всем уважении к знаменитым Брокгаузу и Ефрону мы вынуждены признать: в своем словаре они поспешили указать, что «разбой морской, или пиратство… в настоящее время почти не существует».

В странах, где процветает диктатура денежного мешка, v пираты даже выгодны: капиталы рано или поздно все равно стекаются в банки. А нынешние накопления всяких Вандербильтов, Рокфеллеров и Дюпонов, этих американских супербанкиров, намного превосходят денежные богатства не только всяких пиратов, но и целых династий Габсбургов, Романовых, Гогенцоллер-нов и Бурбонов. И здесь уже четко вырисовывается подлинное лицо капитала, на котором ни единой черточки романтики.

Николай ШАМСУТДИНОВ

– Значит, зритель – соучастник?

– Еще какой!… А разве есть журналист без читателя, повар без гостя?… Мне часто вопросы так задают, будто я в безвоздушном пространстве, только и делаю, что разучиваю программы, раскатываю по соревнованиям. А у меня же есть мама, папа, друзья, тренеры, соседи по дому и зрители – их-то ой как много.

– Из этого что-нибудь следует?

– Следует все. И главное – ответственность. Я за границей много, конечно, бываю. Какие зарубежные сверстники? Они дерзкие. И поначалу это вызывает искреннее уважение. А потом видишь: это дерзость иной природы. Моя сверстница Дениз Бильман из Швейцарии исполнила такой элемент на чемпионате Европы, что я просто была уязвлена до глубины души. Сложнейший элемент – он теперь так и называется «Бильман»… Нужна была настоящая спортивная смелость, чтобы показать его европейской публике. Но как только Дениз стала чемпионкой, она ушла в профессионалы. Дерзость была направлена на то, чтобы обеспечить успех в жизни. А я разучила все-таки этот элемент, рискуя быть уличенной в подражании. Но он прекрасен, нравится зрителям, и я его показываю иногда. Ответственность – это для нас много значит. Много-много… Если можно, это будет моим советом юным читателям – будьте ответственны. Перед кем? А оглянитесь вокруг – перед родителями, школой, улицей, городом, страной!

– Подростка еще интересуют вопросы личности, индивидуальности, самоутверждения. Не все могут быть чемпионами, поэтами, артистами. А выделиться, отличиться так хочется…

– Надо, чтоб сильно хотелось! А то ведь иной раз вялое, слабое чувство движет человеком – это бы сделать, то бы совершить. Дни летят, мечты рассеиваются. Если за словом не следует дело, то разочарование неизбежно. Я не сильно поучаю?

– Семнадцать лет уже позволяют это…

– Да, я уже позволяю себе подучивать. Вот у нас Марина Климова тренируется, запомните это имя, очень талантливая, я подкатываю иногда: «Марина, это так, а вот это так…» Или к вашей землячке Марине Пестовой – ей всего 14 лет. Удивительно, Свердловск по фигуристам чуть Москву не обогнал. Марина пришла в сборную, и одна у нее любовь – по кинотеатрам, ходить. Я ей говорю: «Марина, зрение испортишь!» Она смеется: «Уральцы зрением крепкие». Крепкие, согласна. Сразу верхние ступеньки пьедесталов увидели. Першина, Лебедева – какие симпатичные у вас фигуристки!

– Симпатичные, мы согласны. Иной раз кажется: фигурист молчаливо как бы воплощает идеал человека, про которого Чехов говорил: в нем асе должно быть прекрасно – душа, мысли, одежда…

– Почему – молчаливо? А музыка? Один Чайкозский – вселенная. Костюмы нам шьют красивые. А вот душу и мысли чужие не примеришь. Но знаете, во зсем мире один обычай – дарить цветы. И когда – будь то в Свердловске, Лондоне, Праге, Токио – получаешь пахучий, прекрасный букет, то и душой, мыслями подымаешься до единства нашего человеческого. Честно, я всегда это чувствую и волнуюсь от такого открытия. Ради него одного спорт имеет право на уважение людей.

– Лена, мы будем откладывать письма Читателей к вам до того, когда станете чемпионкой мира. И надеемся на новое интервью

– Новую встречу с читателями «Уральского следопыта» обещаю в любом случае. Пусть задают вопросы.

…Там, в телевизионном экране, Лена парила, будто и не касаясь льда. Она была необыкновенно хороша – да простится мне пристрастие.

…Елене Водорезовой, чемпионке страны, исполнилось восемнадцать. Как неумолим ход времени, как прекрасен его ход…

Спутнику – двадцать пять

Двадцать пять лет назад, когда советская ракета вывела на орбиту спутника Земли первое искусственное тело, мир признал, что это событие рассеяло любые сомнения, скептицизм в отношении научных достижений СССР.

Наш первенец совершил 1400 оборотов вокруг Земли. Он весил 83,6 килограмма, имел диаметр 58 сантиметров. У него было четыре уса-антенны, через которые на Землю шел звонкий «голос».

«В моей памяти свежи воспоминания тех дней, – рассказывает руководитель радиотехнического кружка станции юных техников в уральском городе Ревде Н. Ашихмин. – Ученые обратились к нам, радиолюбителям-коротковолновикам и ультракоротковолновикам, с просьбой помочь проследить сигналы первого искусственного спутника Земли. За три месяца до этого исторического момента мы отлаживали свою аппаратуру, настраивали. Вместе со мной в Ревде готовились к приему сигналов два начинающих радиолюбителя – П. Блажевский и И. Панаев. И вот 24 октября 1957 года мы не только услышали «голос» спутника, но и увидели движущуюся по небосводу сверкающую точку. Это был он!… Несколько лет назад радиотехнический кружок, которым я руковожу,,стал участником всесоюзного конкурса «Космос». Ежегодно на его финал в Москву съезжаются юные умельцы, сделавшие различные модели и макеты космических кораблей, систем, аппаратов – часто фантастических конструкций. Перед взыскательным жюри надо не только представить, но и теоретически обосновать свою работу. Однако, присутствуя на защите проектов, невольно отмечаешь теперь: наши юные техники очень грамотны, талантливы. Конечно, не все они будут космонавтами или конструкторами космических кораблей, как мечтают о том, но все обязательно будут хорошими, умелыми людьми. В нынешнем году группа ревдинских школьников вот уже в пятый раз защищала честь Свердловской области на финале конкурса «Космос». Их большая действующая панорама «Легенда о пришельцах» и макет космического аппарата, тоже действующий, пользовались успехом и отобраны для экспозиции на ВДНХ СССР».

…Четверть века назад русское слово «спутник» стало международным словом. Оно позвало в неизведанные дали тысячи юных граждан нашей страны, тысячи их зарубежных сверстников. Нет сомнения, это поколение успешно продолжит дело, начатое Циолковским, Королевым, Гагариным…

В огне Севастополя

На снимке – боевые друзья, известные фронтовые кинооператоры Владислав Микоша (слева) и Константин Дупленский. Они сфотографированы в Севастополе на Сапун-горе после освобождения города от фашистских захватчиков.

Много дней и ночей провели они в боевых рядах защитников Севастополя, а потом – и освободителей города.

Заслуженный деятель искусств РСФСР Дупленский живет сейчас в Челябинске. Более двадцати лет он возглавлял там кино-корреспондентский пункт Свердловской киностудии. Не счесть, сколько отснял документальных фильмов и сюжетов для журнала «Советский Урал»!

Но в истории советского кино он прежде всего фронтовой летописец. Его боевые репортажи вошли в киноэпопею «Великая Отечественная», в фильмы «Разгром Японии», «Битва за Севастополь» и другие.

Б. Зеличенко

Томский гигант

Начал рабочую службу Томский нефтехимический комбинат – новое ключевое предприятие химической промышленности страны, Здесь введен в эксплуатацию завод полипропилена мощностью сто тысяч тонн б год (все действующие предприятия отрасли вместе взятые давали его в два с половиной раза меньше). Этот полимер нужен и для производства товаров народного потребления, и для машиностроения, и для сельского хозяйства…

Одна тонна химического волокна из полипропилена заменяет дзе с половиной тонны хлопка или шерсти, сберегает народному хозяйству десять тысяч рублей.

Ежегодно на Томском нефтехимическом комбинате должен вступать в строй действующих один новый завод. Вот где работа для молодых рук!

Поэт науки

Исполнилось сто лет со дня рождения А. Г, Уфимцева разносторонняя научная деятельность которого удивляла всех.

Среди изобретений А. Г. Уфимцева – первый в мире аэроплан типа «летающее крыло», лечебная светокамера, прибор для изготовления пельменей, музыкальный инструмент, тонам которого может быть придан любой тембр… Ученый-самоучка построил первый в мире биротатианый двигатель для самолетов, удостоенный на выставке воздухоплавания в Москве в 1912 году серебряной медали. Максим Горький назвал Анатолия Георгиевича поэтом в области научной техники. В Курске, где жил Уфимцев, открыт Дом-музей.

3. Борисов

Высшая точка БАМа

Рельсы важнейшей комсомольской стройки – БАМа поднялись на хребте Удо-кан на высшую отметку магистрали.

Над уровнем моря в этом месте – около тысячи метров. С «горы» словно бы особенно ясно видно, как много сделано, Еще три года назад эти места были известны только охотникам-промысловикам и геологам.

Коллектив Всесоюзной ударной особенно гордится тем, что в последнее время установлен рекорд в скорости укладки стального пути. Комсомольско-моло-дежная бригада Владимира Хроллова из 54-го мостоотряда в первой полозине нынешнего года, заступив на вахту в честь XIX съезда ВЛКСМ, сумела уложить 90 километров глазного пути магистрали.

Черное море: новый ребячий городок

Спроектирован Всесоюзный трудовой оздоровительный лагерь для ребят из профессионально-технических училищ. Он расположится на берегу Черного моря, близ Анапы. Круглый год каждую 45-днезную смену восемь тысяч «пэтэушников» будут не только отдыхать в лагере, но и учиться. Для этого там оборудуют специализированную зону – мастерские, лаборатории, кабинеты.

Учащиеся ПТУ страны сами будут создавать свой город у Черного моря.

Фрегат «Паллада»

Парусник русского флота «Паллада» под командованием адмирала Путятина в 1852 -оду вышел из Кронштадта в Японию с мирной дипломатической миссией. Но…

Рейс продолжался более трех лет. Стройную яхту видели берега Дании и Англии, острова Мадейра и Зеленый Мыс, Африка и Индонезия. Путятин стоял у Явы и в Сингапуре, в Гонконге, Маниле и Нагасаки.

По заданию русского правительства гидрографический отряд на «Палладе» проводил картографию корейского берега и залива Лазарева.

Па борту парусника совершил путешествие писатель А. Гончаров, написавший впоследствии книгу «Фрегат «Паллада».

«Паллада» закончила свой путь у входа в нынешнюю Советскую Гавань. Команда затопила фрегат в узкости пролива, преградив тем самым путь японской эскадре.

В одном из будущих номеров журнала мы предложим читателям репортаж «15 минут на «Палладе» – о водолазном спуске на океанское дно нашего специального корреспондента Сергея Мельникова.

Из фото – макет фрегата «Паллада».

Мир еще не весь открыт

* Небольшой железный осколок весом в 144 грамма, случайно обнаруженный несколько лет назад а глыбе донбасского каменного угля, оказался дрезней-шим метеоритом, известным на Земле. Его нашли музейные работники, готовя глыбу к экспозиции. Как утверждают ученые, осколок метеорита попал на Землю в разгар каменноугольного периода ее развития – двести восемьдесят пять – триста сорок миллионов лет назад. Сейчас этот «пришелец» – в природоведческом музее Академии наук Украины.

* Тридцать тысяч лет назад человек взял в руки каменный резец и из отростка шейного позвонкз шерстистого носорога вырезал голову медведя. Эту древнюю скульптуру нашел при раскопке палеолитического поселения Толбага в Забайкалье студент В. Сумароков. Ее возраст определили с помощью радиоуглеродного анализа. Топтыгин из Толбаги – одна из старейших скульптур в мире.

* Новый род флоры верхнего девона помогла открыть находка советских геологов на берегу Баренцева моря. По месту находки – Лудоватый Нос – он получил название «лудоватия необыкновенная». На плите слюдистого минерала весом около ста пятидесяти килограммов геологи увидели отпечатки диковинного древовидного растения и отправили их сначала в Архангельск, затем в Московский университет, где палеонтологи и палеоботаники и сделали вывод о сенсационности находки.

* Англичанин Д. Коупер совершил в одиночку кругосветное путешествие на яхте по маршруту «Восток – Запад», преодолев 31 300 миль за 237 дней. Это на 38 дней быстрее прежнего рекорда такого кругосветного плавания. Любопытно, что и в кругосветке по маршруту «Запад – Восток» высшее достижение (224 дня) принадлежит ему же. Д. Коупер – единственный яхтсмен, обогнувший земной шар в обоих направлениях.

Художник – природа

Каких только причудливых форм не лепит природа из своих материалов! Несколько удивительных образцов есть и в моей коллекции камней.

Вот эта находка попалась мне в Сибири, в районе Витимского слюдяного месторождения. Кусок породы полевого шпата при определенном повороте смотрится как скульптурное изображение. Нам видится суровое лицо человека, напоминающее шахтера или рыбака, с брезентовой шляпой на голове. Человеческие руки не прикасались к «скульптуре», все сделала сама природа.

Р. Рубель

Очередь… в пещеру

Пещера Альтамира (север Испании) вновь принимает посетителей, но… Если прежде в ней бывало до трех тысяч человек в день, то теперь – только по пятнадцать, и ни одним больше.

Пещера, открытая в 1875 году, знаменита тем, что в ее большом зале размерами 18X9 м оказалось около 150 рисунков, выполненных почти двадцать тысяч лет назад. Это – изображения животных, главным образом бизонов, человеческие фигурки.

Паломничество в пещеру Альтамира, начавшееся в начале нашего века, в конце концов испортило микроклимат в ней. Возникла опасность за сохранность рисун» коз. Теперь, однако, она устранена. «Подземная картинная галерея» и ее «экспонаты» специальным образом законсервированы.

Опилки против нефти

Шведский инженер Я. Маред изобрел агрегат, который прессует топливные брикеты из отходов деревообработки и бумажного производства, а также из макулатуры и торфа. При этом не требуется каких-либо связующих материалов. Предпринимательница А. Стернер, используя изобретение, открыла небольшую фабрику по выпуску брикетированного топлива. На фабрике заняты всего четверо рабочих. Тем не менее уже в нынешнем году они изготовили брикетов на 3,5 миллиона крон (сто крон равняются почти тринадцати рублям). Спрос на брикеты очень большой. А почему? Да потому, что при сжигании они дают тепла немногим меньше, чем нефть, а стоимость их – наполовину дешевле.

В Швеции теперь намерены вложить десятки миллионов крон в строительство предприятий на основе изобретения Мареда. А крупные нефтяные компании пытаются «перехватить» патент на новинку, чтобы преградить ей дорогу.

Мир еще не весь открыт

* Инженер М, Коломбан (Франция) построил трехмоторный самолет, который весит всего 12. килограмма. Коломбан летает на нем, расходуя на 100 километров лишь четыре литра бензина. Скорость полетов – до 200 километров в час.

* В Антарктиде открыты еще два действующих вулкана (прежде были известны только три). Вулканический пепел покрывает рядом с ними большую часть шельфового ледника Ларсена (берег моря Уэдделла). Это говорит о сравнительно недавнем извержении вулканов-новичков.