⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Подборка беллетристики, напечатанной в журнале «Химия и жизнь».
Журнальные комментарии, предваряющие, либо резюмирующие произведения, приведены полностью.
Четвёртая книга серии.
⠀⠀
v 1.0: создание fb2 — Corvus
Машина времени оказалась не совсем исправной, так что величайший преступник всех эпох и народов очутился немного не там, где хотел, — а именно на полигоне близ Семипалатинска. И как раз возле ядерного боеприпаса, который собирались испытывать военные. Через несколько миллисекунд боеприпас взорвался. Тодор Киле[1] превратился в сгусток раскаленной плазмы — он даже не успел ничего почувствовать.
Несколько минут в том месте возвышался чудовищный грязно-бурый гриб из испарившейся земли и продуктов распада. Военные вели наблюдение — все шло по намеченному плану.
И вдруг над ядерным облаком возникла огромная черная фигура. Она уходила головой в поднебесье и по сравнению с грязно-бурым грибом выглядела примерно так же, как рослый человек рядом с боровиком или подберезовиком. Фигура отбрасывала на землю тень — столь густую, что она казалась не тенью, а бездонным провалом в теле планеты.
А потом произошло что-то уж вовсе невероятное: исполин наклонился над грибом, а тот, вместо того чтобы разбухать и постепенно рассеиваться, стал, наоборот, съеживаться, будто вдавливаемый колоссальными ладонями в землю, — это было похоже на фильм, прокрученный задом наперед. Через несколько минут то, что осталось от гриба, раскаленным шаром ушло под поверхность, оставив над собой совершенно неповрежденную почву. Тотчас исчез и черный человек — лишь тень его какое-то время держалась, пока её не размыло весенним солнцем.
Есть вещи, о которых не докладывают. И в отчете военных значилось, что в силу невыясненных причин боеприпас не сработал. Пленку с записью происходившего, естественно, уничтожили — тем более, что черного человека на ней не оказалось.
— Мы вновь спасли тебя, — сказал Тодору Киле черный человек, уже обычного роста, когда они перенеслись в другое место и время.
— Ты пустил процессы вспять, Наставник? — спросил Киле.
— Разумеется, — бросил Наставник небрежно. — Но впредь постарайся не попадать в такие ситуации. Все же в случае чего — зови! — И исчез.
Прошло пять месяцев — по часам Тодора Киле, естественно, потому что все остальные системы отсчета, кроме собственных часов, теряют свое значение для путешественника во времени. Сколько злодеяний было совершено за эти пять месяцев хозяином этих часов, сколько жизней безвинных загублено, никому не известно — ну разве что Наставнику, потому что сам Киле со счету сбился. Но через пять месяцев и один день произошло событие, коренным образом изменившее ситуацию.
⠀⠀
Стоял ясный земной осенний день — а именно 23 сентября 1794 года от Рождества Христова. Воздух был холоден и чист, но в нем ощущалось что-то такое, что присуще только осеннему воздуху — может быть, запах увядания. Деревья стояли в рыжем наряде, земля была покрыта ковром из опавших листьев. По этому-то ковру и шел путник в белом — он направлялся к двухэтажному дому, сложенному из меловых плит и окруженному высоким частоколом из заостренных черных кольев.
Путник был стариком с пожелтевшим лицом, изборожденным глубокими морщинами и шрамами, с которого серебристыми прядями свешивалась длинная седая борода. Он шел, опираясь на золотистого цвета посох с массивным голубым набалдашником. Идти старику было трудно: его прижимал к земле, сгибая в три погибели, огромный безобразный горб.
У ворот путника встретил чопорный широкоплечий привратник.
— Что вам угодно? — спросил он, смерив старика презрительным взглядом.
— Мне бы хозяина! — произнес путник неожиданно звонким для своего возраста голосом.
— Убирайся прочь, попрошайка. Хозяин в отбытии. — Привратник занес было руку, чтобы ухватить старика за шиворот, но тот оказался проворнее и толкнул его в грудь с такой силой, что привратник пролетел несколько метров и ударился о частокол. Лицо его выразило глубочайшее недоумение, но в следующий миг глаза у него лопнули и из глазниц высунулись два орудийных ствола. Еще один ствол, покрупнее калибром, выдвинулся изо рта.
Путник поднял посох. Из набалдашника ударил белый луч, и привратник взорвался — брызнули во все стороны детали и обломки корпуса, замаскированного под человеческое тело.
Земля во дворе вспучилась и осела, разлетелись, закружились в воздухе сухие палые листья — это вылезла целая армия созданий, как две капли воды похожих на взорванного привратника. В руках каждый держал полевой дезинтер.
Путник пригнулся, одежда на спине у него треснула, и из горба вылетело несколько десятков самонаводящихся ракет.
После того как дым рассеялся, глазам путника предстала обожженная, изрытая взрывами земля, усеянная обломками оплавленного металлопласта, обуглившиеся деревья, покрытые копотью стены дома — трудно себе представить, что только что они были снежно-белыми.
Так-то лучше, подумал он, черный цвет тебе идет больше.
Двери дома раскрылись, и на крыльцо вышел человек с холодными глазами.
— Федор Трифонович Килев, если не ошибаюсь? — произнес путник. — Он же Тодор Киле, Теодор Киллер, Тевадориус…
— Довольно, — перебил его человек с холодными глазами. — Это действительно я. А теперь вы, может быть, пройдете внутрь, раз уж все равно пришли? Я, как видите, разговариваю не в этой дурацкой манере, которая принята сейчас, — все равно вы не из восемнадцатого века.
— Ну а теперь, — сказал Тодор Киле, когда дверь за необычным гостем закрылась, — я хочу знать, кто вы. Тем более, что через несколько минут спросить будет не у кого.
— Можешь называть меня Бэнифектором[2], если нравится, — ответил вошедший.
Теперь он был без горба, держался совершенно прямо, кожа на его лице посветлела и разгладилась.
— Без шуточек! — взревел Киллер, вытаскивая из ножен на поясе длинный острый кинжал с витиеватой чеканкой.
— О-о, нож накаливания НН-505, две тысячи триста сорокового года изготовления, разогрев лезвия до восьмисот градусов, — протянул человек, назвавший себя Бэнифектором, притворяясь заинтересованным, и тотчас резким ударом посоха выбил из рук пространственно-временного злодея кинжал и подхватил его на лету. — А теперь ты должен будешь меня выслушать.
— Я и так намеревался сделать это, — заявил Федор Килев.
— Так вот, я — Виктор Мачтин. Помнишь такого?
— А как же! — оскалился Федор. — Мы ведь дружили дошколятами, а потом рассорились из-за чепухи… из-за котенка.
— Которого ты собирался поджечь, — добавил Мачтин. — Можно дружить с человеком, животным, инопланетянином, даже кибером, — но только не с тем, во что ты уже тогда начал превращаться. Я поклялся себе, что никогда не стану таким, как ты…
— Вот и стал дебилом, — перебил его Тевадориус.
— Ты знаешь, о чем я говорю. Я пытался быть равным тебе по значению, но обратным по знаку — насколько это было возможно. Ограждал от тебя младших, старался не отставать в постижении тайн науки и техники…
— Шпионил за мной!
— Да. И когда ты построил машину времени, я находился рядом. Там была, как ты помнишь, запасная кабина. На случай неудачи. Я забрался в нее, как только за тобой захлопнулась дверь основной кабины.
— Так вот почему меня забросило только в двадцать третий век, а не дальше! — догадался Тодор Киле. — Машина оказалась перегружена.
— Но и этого, к сожалению, оказалось достаточно, — с горечью констатировал тот, кто звался Бэнифектором. — Знаний, которыми располагает двадцать третье столетие, хватило, чтобы ты смог построить ещё более мощную Эм-Вэс обратным ходом и стать тем, кем стал, — нечеловеком, не дающим спокойно спать людям всех стран и времен — как прошедших, так и будущих, до двадцать четвертого века, но не далее…
— Это я и без тебя знаю, — вновь прервал его Теодор Киллер. — Дальше-то что?
— Сделал свою собственную Эм-Вэ и стал обезвреживать твои происки.
— Не очень-то у тебя это получается! — отметил Федор Килев с ехидцей. — Шесть городков в прошлом и будущем сметены с лица Земли ядерными бомбами. Космические корсары наводят ужас на звездных трассах. Экологический кризис в нашем родном двадцать первом столетии. Эпоха Напастей[3]. И все это — я!.. А что сделал ты?
— А почему, по-твоему, не разразилось ни одной ядерной войны? Почему космическим корсарам так и не удалось захватить Землю? И каким чудом удалось спасти природу в нашем родном столетии? А тебе не кажется странным, что так быстро вымерли мутанты Эпохи Напастей?..
— Хватит! — взревел Тодор Киле. — Как бы то ни было, в результате моих акций погибло, по самым скромным подсчетам, несколько десятков миллионов человек. Этого-то ты отрицать не будешь?
— Буду, — уверенно ответил Мачтин. — Все они воскрешены людьми Светлых Времен и переправлены туда. Я тоже научился воскрешать, однако на сей раз хочу поступить наоборот.
— Хочешь убить? — переспросил Тевадориус. — А как же «не убий»? Или это уже не входит в число твоих принципов?
— Входит, конечно, — подтвердил Мачтин.
— Но это я испортил машину времени Дитера Смита, это из-за меня ты попал на семипалатинский полигон…
И не произнеся ни слова более, Бэнифектор ударил пространственно-временного злодея ножом НН-505. Нож скользнул по чему-то гладкому и сломался. Тогда Бэнифектор выхватил из складок своего одеяния два противотанковых пистолета, и воздух распорол треск двух очередей. Одежда и кожа Теодора Киллера сгорели, но то, что открылось под ними, не было человеческой плотью.
— Робот, — пробормотал Мачтин, опуская пистолеты. — Но ведь я знаю тебя с детства, и ты тогда был человеком, по крайней мере, биологически.
— Был, — согласился Киллер. — Но уже давно обнаружил, что это невыгодно: живое тело слишком прихотливо и уязвимо, и я постепенно заменил в себе все ткани квазиметаллом, металлопластом, синтактином. Оставил только кожу и тонкий слой мышц. Для красоты. Все равно нечеловеком обзывают, так что терять нечего.
— Я, конечно, предполагал, что ты киборгизирован, — пробормотал Мачтин, — но чтобы до такой степени… Какой же я идиот!
— Ты прав, — улыбнулся Киле. После обстрела из пистолетов от его прежнего лица остались только губы, и странно было видеть, как они растягиваются на круглой поверхности головы — твердой и блестящей. — Ты прав, но прав в первый и последний раз в жизни.
Он щелкнул металлическими пальцами, и, повинуясь сигналу, из всех углов выдвинулись стволы самонаводящихся орудий. Ослепительная вспышка пересекающихся лучей, ударная волна разогретого воздуха… И словно ничего не произошло. Мачтин стоял как ни в чем не бывало.
— Это еще что? — поинтересовался Киллер.
— От такого залпа ты должен разлететься на электроны и атомные ядра!
— Если бы состоял из них. Но я тоже кое-что поменял в себе, — со скромной небрежностью сообщил Бэнифектор.
Последние слова его утонули в реве и грохоте орудий. Когда ослепительное свечение лучей погасло, обнаружилось, что Виктор Мачтин исчез. Заметив в полу огромную дыру, Федор Килев понял, в чем дело: пол и фундамент, сделанные, разумеется, из чего-то более прочного, чем обычное дерево и обычный камень, не выдержав испепеляющего зноя лазерных лучей, расплавились и испарились.
Но Мачтин остался невредим. Подобно бестелесному духу, выплыл он из дыры, края которой еще дымились, и завис в воздухе, сложив руки на груди. С его хламиды капал расплавленный квазиметалл.
Тодор Киле ринулся на обидчика с кулаками, но в последний момент тот ловко уклонился, и Киллер пролетел мимо и, пробив стену головой — силу его синтактиновых мышц можно было сравнить разве что с силой лазерных пушек, — вывалился во двор.
Мачтин спокойно дожидался его возвращения. Киллер влетел обратно. На сей раз пространственно-временной злодей был осторожнее и старался лучше координировать свои движения — один за другим наносил он Бэнифектору страшные удары, но кулаки проходили сквозь того, почти не встречая сопротивления. Бэнифектор в долгу не оставался — правда, он был слабее в нападении, но зато сильней в защите.
Одиннадцать дней бились они, обратив в кварки стены дома, забор из деревянных кольев и близстоящие деревья, но решающего перевеса ни один добиться не смог. И когда изнеможенные противники опустились на дно глубокого кратера, образовавшегося на месте их стычки, Тодор Киле решил, что настало время вызвать Наставника.
Наставник появился мгновенно — казалось, еще одно такое же мгновение, и он не оставит от Мачтина и мокрого места. Но еще до того, как это второе мгновение наступило, перед Наставником появилась другая человекоподобная фигура, похожая на него как две капли воды, или, точнее, как позитив — на негатив, с которого был отпечатан. Фигура отбрасывала белую светящуюся тень.
— Ты думал, Наставник есть только у тебя? — с ехидцей ответил Виктор на немой вопрос Федора.
И в тот же момент Наставники сцепились — да так, что мельканье черного и белого превратилось в серый смерч, вокруг которого бешено крутились по всей земле, вплоть до горизонта гигантские тени — снежно-белая и угольно-черная.
Схватка Наставников продолжалась сравнительно недолго — всего одиннадцать часов, по истечении которых они разошлись в разные стороны и синхронно воздели руки к небу.
Вызывают своих Покровителей, поняли Килев и Мачтин.
Покровители явились. Один из них напоминал лучезарное облако, непрерывно переливавшееся и испускавшее радужное сияние. Другой являл собой темный сгусток клубящегося тумана и тоже испускал сияние, только черное. При взгляде на него Мачтину захотелось бежать без оглядки: этот косматый сгусток распространял вокруг себя волны панического ужаса. И лишь переведя взгляд на лучезарное облако, Бэнифектор сумел привести свои нервы в порядок.
Одиннадцать минут теснили друг друга облака, сплетаясь в замысловатые узоры, и разлетелись в разные небесные сферы.
Вызывают своих Повелителей, поняли Мачтин и Килев. С силами такого высокого ранга им иметь дело еще не приходилось — они знали о них лишь понаслышке да по телепатическим проекциям Наставников.
В мире возник силуэт — плоский, как тень, и в то же время многомерный, как Вселенная. Одна его половина была светлее, чем вспышка сверхновой звезды, другая — темнее чернейшей черной дыры. Они не были застывшими и неподвижными — там, где эти половины соприкасались, бушевали черные и белые протуберанцы, возникали и пропадали полосатые черно-белые смерчи. В одном месте чернота теснила белизну, в другом белизна теснила черноту, и каждое мгновение картина менялась на противоположную.
Покровители обменялись негодующим излучением. Наставники послали друг другу телепатические импульсы. Витя и Федя переглянулись.
— Ну и где же Повелитель Покровителя твоего Наставника? — не без подковырки спросил Киллер.
— Где Повелитель Покровителя твоего Наставника, ты хотел спросить? — отозвался Бэнифектор. — Моего — вот он.
И только тут, можно сказать — одновременно, они все поняли: Повелитель оказался общий, один на двоих. Добро и Зло, Свет и Тьма в одном лице.
— Повелитель! — первым сориентировался в ситуации Виктор. — Быть может, Тевадориус служит тебе так же преданно, как и я, но прошу тебя: покарай нечестивца! Он разрушает гармонию Мироздания! Не дай смерти и разрушению восторжествовать!
— Повелитель! — чуть припоздав, подал голос и Федор. — Не слушай этого наглеца! Он хочет нарушить равновесие Мира! Хочет, чтобы в нем воцарилась диктатура Добра, — но это же нечестно, несправедливо, недемократично, в конце концов! Испепели жалкую букашку, осмелившуюся бросить вызов твоему могуществу!
Черно-белый силуэт уселся на край кратера. Размышления Повелителя длились ни много ни мало одиннадцать секунд.
Потом он направил ладони на облака: светозарную — на воплощение Добра, черную — на воплощение Зла. Облака устремились к ладоням и растворились в них.
— Вот так-то лучше, — удовлетворенно произнес Повелитель. Голос его исходил со всех сторон и вместе с тем ниоткуда. — Добро и Зло остаются, а их воплощения отныне отменены, дабы не запутывать сути дела. И вас. Наставники, ждет сходная участь: сперва один из вас станет сном, и тотчас за ним последует другой, потому что оба вы — всего лишь тени друг друга. А с вами, люди, — после недолгой паузы произнес Повелитель, — я поступлю иначе, внемлю вашим просьбам и накажу…
— Кого? — разом выдохнули Мачтин и Килев.
— Обоих, — объявил Повелитель. — Человечество разберется и без вас — вы только мешаете друг другу. Отныне вы будете жить в одном теле, а властвовать над ним будет поочередно то один, то другой. Каждый из вас будет видеть и понимать, что созидает или разрушает другой, но вмешаться не сможет — до тех пор, пока не придет его очередь…
«Я постараюсь устроить так, чтобы мое правление телом оказалось последним», — одновременно подумали и тот и другой антипод.
— Не выйдет, — разочаровал их Повелитель. — Тот из вас, кто предпримет попытку самоубийства, чтобы не дать другому свести на нет свои труды, навсегда потеряет власть над телом. Только и всего!
И черно-белый силуэт исчез.
С тех пор, овладевая собой, Тодор Килев в ярости стремится натворить побольше бед, — но стоит ему уступить место Виктору Мачтину, как тот, завязывая время в петли, не оставляет камня на камне от плодов его усилий.
Так и живем.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Разговор начался банально, с собак.
Профессор Минц с Удаловым сидели на лавочке у дома № 16, чувствуя себя старичками, хотя, конечно, ими не были. И смотрели, как внучка Ложкина Дашенька, приехавшая в Гусляр на каникулы, гуляла со своей стройной, поджарой, почти породистой собачкой и вся была подстать ей — поджарая, стройная, почти породистая.
— Любопытно, — сказал профессор, — каков механизм подбора людьми собак?
Удалов, который понимал Льва Христофоровича с полуслова, возразил:
— Но, может, это собаки подбирают себе хозяев, похожих на них?
Так как разговор происходил в сентябре, окна были открыты, с первого этажа откликнулся Саша Грубин:
— Я думаю, что собаке и хозяину надо пожить вместе, тогда они становятся на одно лицо. Поэтому у бабушек собаки совсем как они сами.
Спорить с Трубиным не стали. Тем более, что в подтверждение общих мыслей из-за угла вышел хулиган Корочкин, крутой качок, как называла его с придыханием Дашенька, мелкий рэкетир и террорист, который недавно приобрел в области за баксы настоящего бультерьера — существо, более всего похожее на большую жирную корявую крысу. Говорили, что Корочкин, известный в уголовном мире Великого Гусляра под кликухой Крыс, в память о популярном в детстве мультфильме, ходит со своим булем на операции и тот уже задушил двух или трех лоточников. Может, и не в самом Гусляре, но на станции или в Потьме. В любом случае хозяин и собака были похожи, и, только когда они прошли, пугнув по пути Дашеньку Ложкину, Удалов несмело произнес вслед кожаной спине Корочкина:
— При взгляде на собаку понимаешь суть хозяина. А вы говорили.
Удалов ждал возражений, но не дождался.
Через некоторое время Грубин сказал из открытого окна:
— Впрочем, это даже неплохо.
Удалов, который прожил с Трубиным больше двадцати лет в одном дворе, все понял и возразил:
— В тех случаях, когда облик соответствует содержанию, собака может многое поведать о своем хозяине. Но бывает множество исключений. Идет болонка, ведет болонку, а внутри бульдог-душитель.
Еще помолчали.
На втором этаже открылось окно, и старик Ложкин позвал:
— Даша, ужинать пора.
Даша застучала каблучками, собака — коготками. И скрылись в подъезде за хлопнувшей дверью.
Ложкин сказал:
— Главная беда человечества — несовпадение облика и содержания.
Значит, он весь разговор о собаках слышал.
— Я сейчас по телевизору министра слушал, не буду называть его фамилии. Он врет, улыбается, дикторшу по коленке гладит, а я знаю — врет!
— Ну уж и гладит! — засмеялся Грубин.
— Морально гладит. А она хвостиком мотает.
— Он, наверное, сам себя со стороны не видит, — сказал Удалов. — Это часто бывает с людьми. Даже удивляешься порой — ну как же ты не видишь, что ты — скотина!
— А что делать? — спросил Минц, до сих пор напряженно молчавший, что свидетельствовало о бурной работе его мысли. — Как открыть истинное лицо? По собаке?
— Чудесная мысль! — проворчал сверху Ложкин. — Вижу волкодава, и сразу владельца в тюрягу!
— Я же не о действиях, — возразил Минц. — Я хотел обратить ваше внимание на неточность выводов, которые можно сделать из нашего наблюдения. Не раз человечество пыталось найти способ определить характер, наклонности и способности человека по формальным признакам. Одни искали преступников по форме черепа, другие — гениев по почерку, третьи — наклонности по расположению звезд.
— Хорошо вам говорить, ученым, — откликнулся Ложкин. Сказал он так, чтобы его опровергли, потому что считал себя немалым ученым и в свое время, пока еще перо рука держала, сочинил немало кляуз в журнал «Знание-сила». Даже печатали порой.
Но никто Ложкина не опроверг, никто не закричал: «Ты у нас первый ученый, дедушка Николай!».
— Конечно, — сказал Удалов, — сладко было бы жить, если бы каждому человеку выделить по лицу, которое соответствовало бы его поступкам и душевному состоянию. Посмотрел на человека — и сразу на другую сторону улицы. Потому что смотрит на тебя не лицо, а убийственная рожа.
— Интересная задача, — сказал Минц. Словно задачу эту задали ему и он готовился её решить.
— А как этого добьешься? — подумал вслух Трубин, который и сам был не последним изобретателем.
— Впрыснуть! — не выдержал Ложкин. — Каждому впрыскивать средство от лжи. А то идет, видите ли, улыбается, на Аполлона похожий. А только что тетеньку задушил.
— Не получится, — сказал Минц, подумавши. — Люди куда сложнее, чем вам кажется. Человек — это целый мир. Он может быть сейчас плохим, грабителем, а через полчаса вытащит ребенка из проруби или в горящую избу войдет.
— Но все равно, — подзуживал соседа Удалов, который подумал, как будет славно, если он придет домой, а у Ксении все на лице написано и не надо гадать. Успеешь принять меры против семейного конфликта. — Эта задача по плечу только гению, — добавил Удалов.
— Если вы имеете в виду меня, то я не претендую на уникальность, — скромно возразил Лев Христофорович. — Я всегда с благодарностью вспоминаю своих учителей — Ньютона и Эйнштейна.
— Их с нами нет, — сказал Грубин.
— В самом деле? — рассеянно спросил Минц и, неожиданно поднявшись, быстрыми шагами прошел в подъезд, к себе. Думать. Пробовать. На горе или на счастье человечеству.
⠀⠀
Дня три Минца никто не видел. Соседи, зная о том, какие научные запои бывают у профессора, покупали и ставили у двери молоко, хлеб и пепси-колу. Минц инстинктивно отворял дверь и брал приношения. Не замечая этого.
На четвертый день веселый Минц с утра включил оживленную музыку Гайдна, отворил окно, потопал немного, изображая зарядку, выпил принесенное Ксенией молоко, а потом отправился к Удалову. Застал его как раз в тот момент, когда он вышел из ванной, только что побритый и добрый.
— Корнелий, кажется, я решил проблему, — сказал Минц.
— Истинной рожи? — догадался Удалов.
— Или истинного лица.
— Вы проходите, проходите. Ксюша, принесешь каши Льву Христофоровичу?
— Несу! — откликнулась Ксения. — Вам с молочком или с вареньем?
— С медом, — ответил профессор и продолжал, обращаясь к Удалову: — Мы с вами пошли по неправильному пути. По пути, лишенному парадокса. Мы хотим увидеть истинное лицо человека. Но зачем?
— Чтобы он стал лучше, — без запинки ответил Удалов. — Или чтобы задержать его и сдать в милицию.
— Именно твой первый ответ, Корнелий, меня порадовал. А второй огорчил. Мы хотим увидеть истинное лицо человека, чтобы уменьшить на планете число преступлений и злых дел, изгнать несправедливость и жестокость. А для этого надо, чтобы человек увидел самого себя!
— Не понимаю, — сказал Удалов.
Минц не спеша сгреб с каши мед и сунул в рот.
— А когда человек увидит собственное лицо таким, каков его внутренний облик, он ужаснется и скажет: «Что я наделал!» Каждый из нас живете самим собой, и воспитание человечества я переношу на индивидуальный уровень.
Удалов ничего не понимал.
— Сиди здесь, я тебя позову, — приказал Минц.
Он поднялся из-за стола, подошел к платяному шкафу, узкая створка которого была зеркальной, вынул из кармана пузырек с какой-то мазью и ватку. И, тряся пузырьком, чтобы мазь попадала на ватку, он стал возить ваткой по зеркалу.
Когда работа была завершена, Минц сказал:
— Теперь подождем, пока просохнет.
Удалов сделал вид, что ничему не удивляется, хотя не переставал удивляться гениальности Минца, и принялся за чай.
Но не успели они допить чай, как Лев Христофорович, кинув взгляд на зеркало, произнес:
— Ну вот, все готово.
— Что готово?
— Истина, Корнелий. Подойди к зеркалу и посмотрись в него.
Корнелий послушно поднялся и подошел к зеркалу.
И ничего особенного не увидел. Полчаса назад это же лицо он лицезрел в ванной, в тамошнем зеркале.
— Ничего особенного не вижу, — сообщил он. — Наверное, эксперимент провалился.
— Что и следовало доказать! — ответил профессор. — Потому что ты, Удалов, полностью соответствуешь сейчас своему внутреннему содержанию.
— А что дальше?
— Дальше я хотел тебе сказать, что видел вчера на улице Батыева. Вернулся он к нам в Гусляр, ходят слухи, что назначат его главгором вместо Коли Белосельского.
— Что? — воскликнул Удалов. — Не может быть!
— Смотри на себя в зеркало! — приказал Минц.
Удалов обернулся к зеркалу и был поражен тем, что оттуда на него глядело странное животное, похожее во многом на Удалова — например, лысиной и цветом венчика волос вокруг лысины. Но уши его стояли высоко, на лице почему-то росла шерсть, верхняя губа была раздвоена — Удалов видел себя в образе зайца. Правда, зубы у зайца были хищные, оскаленные, и это нарушало единство образа.
— Кто это? — спросил Удалов.
— Кто это? — откликнулся зверь в зеркале.
— Это ты сам, Корнелий, — ответил Минц. — Это твоя истинная сущность на настоящий момент. Мое сообщение о Батыеве испугало тебя, превратило внутри в дрожащего зайчишку, а все сильное в тебе сконцентрировалось в зубах — так что получился заяц, который будет кусаться до последнего патрона.
— Это я?
Но на вопрос Корнелия и не стоило отвечать, потому что изображение зайца на глазах расплывалось, возвращаясь к образу Корнелия Удалова.
— А вы сами покажитесь, — попросил Удалов профессора. Ему нужно было время, чтобы осознать величие изобретения.
Минц безропотно подошел к зеркалу.
Корнелий увидел Минца. Но вокруг его головы сияли яркие лучи, отчего в комнате Зазеркалья было куда светлее, чем в комнате Удалова.
— А это что? — спросил Удалов.
— Думаю, что отблеск моей гениальности, — сказал профессор и начал в зеркале надуваться, превращаясь в гигантский воздушный шар, который покачивался, намереваясь оторваться от земли.
— Высокого мнения о себе? — спросил Удалов, догадавшийся о причине метаморфозы.
— В сущности, я ничего особенного не изобрел, — быстро ответил профессор, и тут же его изображение в зеркале приняло первоначальный вид. Даже нимб вокруг головы потускнел.
— Спасибо, Лев Христофорович, — сказал тогда Удалов. — Я думаю, что человечество отныне начнет новую жизнь. У вас будет еще мазь?
— Я хочу сделать её побольше. Чем больше истинных зеркал, тем выше моральный облик жителей города.
И с этими словами профессор помазал зеркало в туалете, трюмо в спальне и ещё зеркало в чулане.
Когда он возвратился в комнату, друзья принялись обсуждать возможности великого изобретения.
— Надо в общественных местах намазать, — подумал вслух Удалов.
— В общественных местах у нас зеркал нету, — усомнился Минц. — Трудно отыскать такое, чтобы все в него смотрели.
— А что, если установить? — спросил Минц. — Ты пришел куда-нибудь, допустим, на собрание пенсионеров, посмотрись сначала в зеркало. Если увидел в нем что-то непотребное, поворачивай и иди домой, не порти людям настроение. Пусть везде будут зеркала!
— Пусть везде будут зеркала! — поддержал друга Удалов.
И тут из ванной донесся дикий крик.
Кинувшись туда, мужчины столкнулись в дверях с Ксенией Удаловой. Она была бледна как мел, руки её тряслись, а сама она старалась показать через плечо на зеркало, висевшее в ванной.
— Там… — бормотала несчастная женщина. — Там чудовище…
Удалов все понял.
— О чем думала, когда в зеркало смотрела?
— Я… да я ни о чем не думаю, когда в зеркало смотрюсь! — Ксения нервным движением поправила упавшую прядь волос.
— А сейчас думала?..
— Ну, только об этой.
— О ком?
— О Ванде, вот о ком! Вчера к ним аргентинскую индюшатину привезли, дешевую, под соусом. Она мне оставила? Нет, ты мне скажи, она мне что оставила?
— Все ясно, — сказал Удалов. — Работает наше изобретение.
И он рассказал пораженной Ксении о волшебной мази.
Ксения встретила известие с искренним восторгом. Правда, восторг был эгоистического свойства. Суть его сводилась к фразе: «Вот теперь я их всех выведу на чистую воду!»
⠀⠀
Николай Белосельский принял известие об изобретении практически. То есть радость, охватившую город ввиду того, что теперь человек знает о себе правду, использовал в интересах администрации. Во-первых, приказал милиции установить зеркала на автобусной станции, о ресторане «Гусь» и у входа в парк культуры. Возле зеркал поставить милиционеров с записными книжками, которые должны фиксировать особо неприятные отражения. Милиционеры, конечно же, поставили еще одно зеркало у себя в отделении, а Белосельский — на столе в приемной, так что в ближайшие два дня открылось множество преступлений, дурных замыслов и планов.
На третий день обычный поток посетителей к Белосельскому иссяк. Оказалось, что людям не так уж и приятно оглядываться на зеркало, которое строит тебе рожи.
Кризис наступил, когда к Белосельскому пришла Маша Дюшина, человек тихий, невзрачный и безвредный. Она просила помочь с пособием как матери-одиночке, а Белосельский, прежде чем начать беседу, нажал на кнопку, связался с секретаршей, и та сказала условным шифром:
— Катастрофа!
Что означало крайнюю степень озверелости на лице Маши Дюшиной.
Так что, руководствуясь объективным средством заглядывания в душу, Белосельский сразу внутренне сжался и готовился отказать женщине. На все его вопросы Маша отвечала робко, ласково и беззлобно. Но Белосельский понимал, что имеет дело с крайне хитрой и замкнутой стервой. Отказав, он проводил плачущую Дюшину до дверей и из открытой двери поглядел, что же отразится в зеркале.
В зеркале отразилось сушество махонькое, бабочка с обломанными крыльями, которая беспомощно ползла по лужайке…
— Стойте! — вскричал Белосельский, поняв, что трагически ошибся.
И в этот момент картинка в зеркале изменилась. Все его заняло страшное лицо женшины-убийцы.
— Стой! — повторил Белосельский. И уже другим тоном: — Что там вы увидели? О чем подумали?
— А я их ненавижу, — произнесла Маша Дюшина, — я их всех перебить готова. — И она показала на таракана, который мирно полз по плинтусу.
Тогда Белосельский пригласил Дюшину снова в кабинет, выписал ей направление на материальную помощь, а сам задумался. И понял, что к изобретению Минца следует относиться с осторожностью. Он подумал — не исключено, что в городе из-за этого происходят трагические ошибки и неприятные недоразумения.
Сам он попросил секретаршу зеркало убрать, а после работы заехал к своему приятелю, семью которого любил за уют и взаимную любовь.
Когда он вошел в дом к приятелю, то увидел, что зеркало в прихожей разбито, а осколки его сметены в угол.
— Здравствуй, — сказал Белосельский, делая вид, что не заметил разгрома. — А Белла где?
— А Белла твоей милостью уехала к маме, — ответил приятель.
— Что такое?
— Она в зеркало заглянула, когда я брился и думал о палестинских экстремистах, которые вчера самолет с заложниками угнали.
— И что?
— Она сказала, что с убийцей жить не может.
— А кто зеркало в гостиной разбил? — спросил Белосельский, входя в другую комнату.
— А это уже сегодня утром, — ответил приятель. — Она собиралась к маме, а телевизор был включен. Там в сериале этот самый играл… усатый Педро!
— И что?
— Я смотрю, а она в зеркале уже голая, и уже на кровать бежит. Тогда я ей и сказал, что она правильно делает, раз к маме уезжает.
⠀⠀
К рассвету четвертого дня все зеркала в Великом Гусляре были разбиты. Даже в милиции — с помощью кулака начальника отделения майора Пронина, который увидел себя, когда входил на службу, переживая за судьбу футбольной команды «Гусляр»: ей грозил переход в нижнюю областную лигу.
Минц так сказал Удалову, когда они с ним обсуждали эту проблему:
— Само мое изобретение гениально. Но оно не учитывает того, что человек внутренне может реагировать на события неадекватно. Он может показаться страшилищем, хотя подумал всего-навсего о соседской собаке, в кал которой наступил на дворе, и равнодушно отнестись к землетрясению в соседнем городе, из-за чего тот провалился под землю. Понимаешь?
— Что же делать?
— Передать зеркала следователям с предупреждением быть осторожными.
— А в городе?
— В городе мы придумаем что-нибудь другое.
Удалов вернулся к себе. У него, конечно же, тоже все зеркала были разбиты: большое — сыном Максимкой, а туалетное — Ксенией.
Но тут Удалов вспомнил, что в чулане должно оставаться старое зеркало, намазанное профессором Минцем на всякий случай.
Он открыл чулан. Там было пыльно и пусто. Лишь низкое рычание донеслось из того угла, где стояло на полу прислоненное к стене зеркало. Удалов прищурился, приглядываясь в полутьме, и не смог не рассмеяться:
Перед зеркалом сидел кот Васька. У его ног лежала придушенная мышь.
В зеркале отражался могучий бенгальский тигр, а у его ног лежал придушенный соседский бультерьер.
⠀⠀
Курившие у камина мужчины поговорили о погоде, о собаках, об охоте, потом перешли к привидениям, духам и колдунам.
— Я верю в колдовство, потому что сам видел заколдованную лошадь, которая проиграла скачки, хотя могла бы их выиграть. А если я что-то видел, тут уж меня не переубедить, — с пафосом произнес хозяин дома.
— А как быть, если не веришь собственным глазам? — мягко возразил Синглтон. — Такое случилось со мной в Африке.
До сих пор казалось совершенно невозможным вытянуть из этого молчаливого человека какие-то африканские впечатления. В ответ на просьбы он уклончиво отвечал, что ничего особенного не происходило, — мол, поехал, поработал и вернулся. Теперь все с ожиданием уставились на Синглтона. И он начал свой рассказ.
Ван Ритен и я предполагали заняться изучением пигмеев в африканских джунглях. Мы разбили лагерь в непроходимом и сыром лесу, где жило малочисленное племя туземцев. И вдруг в такую глухомань однажды в полдень является англичанин. Одежда неожиданного визитера была в лохмотьях, на лице густая щетина — и все же мы с первого взгляда поняли, что перед нами приличный человек из того общества, где бреются дважды в день.
Имя нашего гостя было Этчем. Он принял приглашение к ленчу и ел так неторопливо, что никому бы и в голову не пришло, что последние запасы его маленький отряд разделил три дня назад.
Когда закурили сигары, Этчем объяснил цель своего визита.
— Мой шеф нездоров, — сказал он. — Надо бы вывезти его отсюда. И я подумал: возможно, вы согласитесь помочь…
— Кто ваш шеф?
— Стоун.
— Ральф Стоун! — воскликнули мы с Ван Ритеном. Этчем утвердительно кивнул.
Труды Ральфа Стоуна высоко ценились в ученом мире, и мы нередко обсуждали его открытия в африканистике, посиживая на привалах у костра. К тому же я учился со Стоуном в одной школе. Года два назад Стоун поселился на землях племени балунда и занялся наблюдениями. До нас доходили слухи, что он не поладил с местным колдуном и что это противостояние закончилось поражением африканского мага. Народ балунда даже сломал свисток, служивший колдуну волшебным талисманом, и отдал осколки победителю. Посрамленный и униженный колдун проклял Стоуна. Старейшины племени утверждали, что еще никому не удавалось освободиться от такого страшного проклятия. Но Стоун, естественно, не обратил внимания на угрозы и продолжал работу.
— Давно болен ваш шеф? — приступил к делу Ван Ритен.
— Больше месяца.
— Что же с ним?
— Похоже на карбункулы.
— В таком сыром лесу нетрудно нажить карбункул, — подтвердил Ван Ритен.
— Но у него их не один — десятки, — мягко уточнил Этчем. — И в некотором смысле это вовсе не карбункулы.
— Что вы имеете в виду?
— Понимаете, — нерешительно произнес Этчем, — они не воспалены, не проникают глубоко в плоть и не вызывают лихорадки. Это скорее внешние симптомы болезни, которая поразила весь организм.
— Как же Стоун лечится?
— Срезает карбункулы бритвой до самой кожи.
— Что? — воскликнули мы.
Этчем промолчал.
— Простите, — пробормотал Ван Ритен. — Конечно, это не карбункулы, иначе он бы давно умер. Но, Боже мой, наверное, Стоун сошел с ума?
— Похоже, что так, — согласился Этчем. — Он не слушает ничьих советов, а когда болезнь обостряется, запрещает входить к нему в палатку.
— Он бредит?
— Как вам объяснить… Он непрерывно что-то говорит. И от его слов среди людей балунда начинается паника. Да и нам делается не по себе.
— Не по себе? — недоуменно переспросил Ван Ритен.
— Стоун разговаривает двумя голосами. — Этчем уже не мог скрыть волнения.
— То есть как?
— Один голос — его собственный, а другой — высокий, будто надтреснутый, с присвистом. Я в жизни не слыхал такого голоса.
— А что говорят об этом люди балунда? — спросил Ван Ритен.
— Они страшно пугаются и кричат: «Лукунду, лукунду!» На их языке это значит «леопард».
— По местным обычаям, нельзя вслух произносить слово «колдун», — объяснил Ван Ритен. — Поэтому они говорят «леопард», давая понять, что человек стал жертвой колдовства.
— Поверьте, когда слышишь два голоса, становится просто жутко, — проговорил Этчем.
— Они что, спорят? Один голос спрашивает, а другой отвечает?
— Иногда говорят оба сразу, или один говорит, а другой свистит. Порой все перерастает в сплошной крик.
— Но вы заходили в палатку? — воскликнул Ван Ритен.
— Нет. Стоун нам запретил.
Ван Ритен мрачно задумался.
— Он очень нездоров… — повторил Этчем.
Наступило молчание.
— Я готов отправиться к вам, как только мы закончим работу, — объявил наконец Ван Ритен. — Не раньше. Помочь Стоуну мы вряд ли сможем, а планы свои погубим.
Этчем молча достал из кармана куртки два круглых предмета. Черные, чуть больше сливы, но меньше яблока. С первого взгляда я даже не понял, что это такое. А приглядевшись, увидел, что это высохшие человеческие головы, прекрасно сохранившиеся, с маленькими плоскими носами и белыми зубами, сверкавшими меж приоткрытых губ.
— Откуда это? — оторопел Ван Ритен.
— Не знаю, — ответил Этчем. — Я нашел их у Стоуна в коробке, где он хранит лекарства. Не представляю, как они к нему попали. Клянусь, их не было у него раньше.
Ван Ритен вырвал из блокнота листок, разорвал на три части и вручил мне и Этчему.
— Проверим наши впечатления, — объяснил он. — Пусть каждый напишет, кого напоминают эти головы.
Мы написали. Ван Ритен собрал листки и протянул мне:
— Читайте.
— Так! — удовлетворенно воскликнул Ван Ритен. — И вы говорите, что раньше этих голов у Стоуна не было?
— Уверен, — подтвердил Этчем.
— Дело заслуживает того, чтобы его расследовать, — твердо произнес Ван Ритен. — Но прежде всего надо помочь Стоуну. — Он протянул руку Этчему, и тот с благодарностью пожал её.
Мы нашли Стоуна лежащим на полотняной раскладушке, рядом стоял складной стол, на нем бутылка с водой, какие-то пузырьки, часы и бритва в футляре. Стоун скользнул по вошедшим затуманенным взглядом, но, казалось, не увидел нас.
Этчем помог Ван Ритену раздеть больного. На теле не было шрамов или следов воспаления, только на ногах виднелись круглые рубцы и с десяток порезов на плечах. Мы обнаружили две опухоли на груди. Их правильнее было бы назвать шишками. Конечно, это были не фурункулы и не карбункулы, а что-то твердое, выпиравшее сквозь кожу из, казалось бы, совершенно здоровой плоти.
— Я бы не стал трогать эти шишки, — сказал Ван Ритен, и Этчем согласился с ним.
Стоун лежал будто в прострации. Этчем остался у его постели, а мы пошли в соседнюю палатку, и вскоре я уснул.
Проснулся я в полной темноте от каких-то непонятных звуков. Прислушался. До меня доносились два голоса. Один явно Стоуна, а второй… Больше всего он походил на назойливое жужжание крупного насекомого. Рядом в темноте завозился Ван Ритен, и я понял, что он тоже прислушивается.
Сначала голоса доносились по очереди, прерываемые долгими паузами. И вдруг они зазвучали одновременно, все быстрее и громче, словно два человека ссорились и старались перекричать друг друга.
— Пойдемте, взглянем, — не выдержал Ван Ритен.
Он нащупал фонарик, включил его и махнул рукой, предлагая мне следовать за ним. У палатки Стоуна Ван Ритен приложил палец к губам и выключил фонарь, будто свет мешал слушать.
Теперь мы стояли в полной темноте, только невдалеке тлел костер. Два голоса продолжали спорить. Но вдруг жужжащий звук стал набирать высоту и превратился в свист — невыносимый, как лезвие бритвы.
— Бог мой! Бог мой! — воскликнул Ван Ритен, и мы вбежали в палатку.
Свист прекратился. При свете фонаря мы увидели, что Стоун лежит в той же позе, в какой мы его оставили, а рядом крепко спит Этчем, измученный тревогой и двумя трудными переходами.
Шишка на груди Стоуна прорвалась и из нее высовывалась голова, точно такая же, какие показывал нам раньше Этчем. Черная, маленькая, блестящая, она нагло пялила глазки, скалила зубы и злобно раскачивалась из стороны в сторону на тощей шее. При этом она ворчала и взвизгивала, облизывая толстые красные губы. Стоун что-то устало бормотал.
Ван Ритен с трудом разбудил Этчема. Тот, проснувшись, уставился на голову:
— Опять колдун балунда!
— Вы говорили, что Стоун срезал шишки? — спросил Ван Ритен. Этчем кивнул.
— Сильно шла кровь?
— Чуть-чуть.
— Держите ему руки, — приказал Ван Ритен. Он взял со стола бритву и передал мне фонарь. Стоун не выказывал признаков того, что видит свет или осознает наше присутствие. Но маленькая голова угрожающе зашипела.
Рука у Ван Ритена не дрогнула, он сработал бритвой быстро и точно. Как только голову срезали, Стоун перестал бредить. Мы вернулись в нашу палатку, но так и не сомкнули глаз до рассвета.
На следующий день в палатке Стоуна опять послышались голоса. Прорвалась вторая шишка. Из нее торчала уже знакомая голова. Охрипший, усталый голос Стоуна едва пробивался сквозь визгливую брань на языке балунда.
Ван Ритен шагнул к столу, взял бритву и нагнулся над раскладушкой. Крохотная голова злобно оскалилась.
— Кто здесь? — вдруг произнес Стоун.
Ван Ритен замер. Ясными блестящими глазами Стоун обвел палатку.
— Мне кажется, я вижу Этчема, — проговорил он. — И Синглтона! Ах, Синглтон! Призраки детства пришли проводить меня в последний путь. И вы, странное видение, с моей бритвой в руках! Прочь все!
— Стоун, мы не призраки, — с трудом выговорил я. — И это не сон, а реальность. Здесь Этчем, и Ван Ритен, и я. Мы хотим помочь вам.
— Ван Ритен! — воскликнул Стоун. — Моя работа перейдет теперь лучшему профессионалу. Какая удача, что вы пришли, Ван Ритен!
— Потерпите, старина, — снова нагнулся над раскладушкой Ван Ритен. — Минутная боль — не больше.
— Я испытал уже столько боли… — проговорил Стоун — Оставьте меня. Позвольте мне умереть. Стоглавая гидра — детская игрушка в сравнении с тем, что вселилось в меня. Можно отсечь хоть тысячу голов, но это не поможет. Черное слово проникло в мою душу, и его нельзя удалить через плоть. Не кромсайте меня больше, Ван Ритен! Обещаете?
— Обещаю, — в замешательстве пробормотал Ван Ритен.
И едва он ответил, как взгляд Стоуна снова помутнел. Мы в бессилии смотрели на маленькое мерзкое чудовище.
— Невыносимо! — Ван Ритен вскочил и схватился за бритву.
Глаза Стоуна тут же открылись. Ясные и сверкающие.
— Ван Ритен не держит слово? — произнес он. — Не верю.
— Но мы должны помочь вам!
— Это конец, — сказал Стоун. — Пришел мой час. Проклятие колдуна растет из меня, как редиска из земли, хотя я по-прежнему не верю, что все это возможно.
— Ты наказан за гордыню, — неожиданно по-английски проскрипела крохотная голова. Микроскопический язык облизал выпяченные красные губы. — Ты ради тщеславия сгубил мой свисток. А ему было больше тысячи лет. Ты возомнил себя выше меня, меня — того, кто разговаривает с ветром и солнцем и к кому являются тени предков. — Колдун опять зашелся в ярости.
Стоун глубоко вздохнул, будто хотел возразить, но передумал и повернулся на бок. В следующее мгновение он был мертв.
Когда Синглтон замолчал, в комнате наступила тишина. Первым заговорил хозяин дома.
— Невероятно! Быть не может! Но вы, конечно, заспиртовали это чудовище и привезли в Англию?
— Мы похоронили Стоуна, не мучая его тело после смерти, — с холодной сдержанностью ответил Синглтон.
— Но тогда — тогда у вас нет никаких доказательств!
— Никаких, — согласился Синглтон. — Я рассказал эту историю потому, что видел голову колдуна собственными глазами. Но до сих пор не могу себя убедить, что должен верить тому, что видел.
⠀⠀
Перевод с английского Д. ПРОШУНИНОЙ
⠀⠀
⠀⠀
Те, кто прочел статью Д. Терещенко «Гены и мемы», вероятно, с особым интересом познакомятся с отрывком из научно-фантастического романа современного американского писателя Майкла Флинна «В стране слепых» (и те, кто статью не читал, надеемся, тоже).
[Полный текст.]
Дождь лил как из ведра; капли, выбивая отрывистую дробь по булыжной мостовой, сливались в целые реки и океаны. Сквозь сплошную водяную завесу проступали лишь смутные очертания предметов. На тротуаре под шипящим газовым фонарем стоял человек. Струи воды сбегали с широких полей его шляпы, текли за шиворот. Ливень был теплый, парной и ничуть не освежал, но человек терпел. Он перехватил поудобнее — наверное, уже в сотый раз — непромокаемый кожаный саквояж, который держал под мышкой. Издалека, с юга, доносились глухие раскаты — то ли гром, то ли артиллерийская канонада.
Послышался стук копыт. Человек нетерпеливо повернулся, но из-за угла показался всего лишь кавалерийский отряд. Лошади высоко поднимали ноги, выбивая подковами искры из мостовой. Кожаная сбруя влажно блестела в тусклом свете фонаря; сабли, шпоры и удила нестройно позвякивали, как побрякушки на арабской плясунье, исполняющей танец живота.
Человек под фонарем прочел на кокардах всадников: «Третий Пенсильванский», и, подняв руку, крикнул «ура!» Капитан пенсильванцев щеголевато отсалютовал ему хлыстом.
Человек провожал взглядом всадников, пока они не исчезли за пеленой дождя, направляясь к мостам через Потомак — навстречу неведомой судьбе.
Когда человек снова повернулся, прямо перед ним стояло ландо. Ближайшая лошадь, оказавшаяся на расстоянии вытянутой руки, шумно выдохнула и скосила на него глаз. От неожиданности он сделал шаг назад, в лужу. Возница — бесформенная тень на козлах — натянул вожжи, чтобы успокоить лошадь.
Дверца экипажа открылась, и высунулась голоса Айзека.
— Эй, Брейди, — сказал он, криво усмехнувшись. Резкий выговор выдавал в нем уроженца Новой Англии. — Будешь садиться или собираешься мокнуть дальше?
Брейди молча поставил ногу на подножку и сел рядом со стариком. Внутри пахло затхлой сыростью, при каждом вдохе ощущался слабый привкус плесени. В Вашингтоне этот запах стоит повсюду. Ужасный город. Как это про него говорят? «Очарование городов Севера и деловитость Юга». Брейди стряхнул воду со шляпы и вытер лицо шейным платком. Экипаж, дернувшись, покатил вперед.
Брейди заметил, что Айзек украдкой взглянул на саквояж, и хмыкнул.
— Не терпится, Айзек? — Он говорил нараспев, как все жители Индианы. — Мой поезд пришел два часа назад. Мог бы встретить меня на вокзале.
— Да, — согласился Айзек. — Мог бы. Но не встретил.
Брейди что-то проворчал и глянул в окно на проплывающие мимо дома, блекло-серые под дождем. Экипаж направлялся в сторону Джорджтауна. Неожиданно грохот колес по мостовой сменился глухим чавканьем. Копыта громко зашлепали по грязи. Брейди улыбнулся.
— Я вижу, у вас еще не все улицы замостили.
— Ну да. И купол Капитолия тоже не достроили. — Айзек бросил взгляд на Брейди и тут же отвел глаза. — Еще много чего не доделано.
Брейди ничего не ответил, и некоторое время они ехали молча.
— Город весь помешался на шпионах, — заговорил наконец Айзек. — Слишком много народу ездит взад-вперед. Поневоле задумаешься. По-моему, за мной на прошлой неделе тоже следили. Наше Общество тут ни при чем, но Совет решил, что нам с тобой лучше, не встречаться на вокзале.
Брейди удивленно взглянул на него — похоже было, что Айзек оправдывается. Брейди вздохнул.
— Ну, неважно, — сказал он.
Айзек подался вперед и постучал указательным пальцем по саквояжу.
— Вот что важно, — произнес он. — То, что ты привез. Скажи мне прямо, Брейди, без уверток, здесь то, чего мы ждали?
Вместо ответа Брейди погладил рукой саквояж, ощутив ладонью влажность кожи и холод металлических застежек.
— Здесь три недели расчетов, — сказал он. — Три недели, даже на машинах Бэббиджа[4]. Мы работали вшестером, двумя независимыми группами, круглые сутки. Численное интегрирование и кое-что из этой новой теории, которая следует из статей Галуа. Когда закончили, обменялись результатами и проверили все заново. — Брейди покачал головой. — Ошибки быть не может.
— Значит, он должен умереть.
Брейди резко, повернулся к Айзеку. Лицо у старика было бледное и изможденное. На коже, напоминавшей пергамент, темнели коричневые старческие пятна. Брейди коротко кивнул, и Айзек прикрыл глаза.
— Ну, эта новость порадует кое-кого в Совете, — произнес он как будто про себя. — Дэйвиса и Мичема. И Финеаса тоже. У него фабрики стоят — хлопок не везут с Юга.
Брейди нахмурился.
— Неужели они допускают, чтобы их личные интересы…
— Нет, нет. Они так же подчиняются уравнениям, как и мы с тобой. С рабством надо кончать. Против этого в Обществе никто не возражает, даже южане. Эти уравнения… они показали нам, что будет, если рабство останется. — При этом воспоминании Айзек содрогнулся. — Вот почему мы… приняли меры. — Лицо старика напряглось еще сильнее. — Они поймут, что и это тоже необходимо.
Он открыл глаза и пристально посмотрел на Брейди.
— Они принимают неизбежное с улыбкой, а мы с горечью, — ну и что? Какая разница?
— Проклятье, Айзек! Нельзя было до этого доводить! — Брейди громко шлепнул ладонью по саквояжу. От резкого звука Айзек поморщился.
— Не хочешь замарать руки его кровью? Да у нас они уже по локоть в крови. Эта война…
— Случайность. Ошибка в расчетах. Дуглас[5] должен был победить. Он мастер уговаривать. Он мог покончить с рабством, да так, что Юг был бы ему только благодарен. Народный суверенитет и закон о гомстедах — вот и все, что требовалось.
— Может быть, — согласился Айзек. — Но Бьюкенен[6] назло Дугласу наложил вето на закон о гомстедах, а этого мы никак не могли предвидеть. Мы не знали, что сепаратисты настроены так решительно. После того провала на съезде в Чарльстоне невозможно было предсказать, чем кончатся выборы. А Линкольн со своими республиканцами…
— Ох уж мне этот фигляр из захолустья! — сердито сказал Брейди. — После того как его избрали, все пошло насмарку! Юг так перепугался, что решил отделиться. Но как мы могли это рассчитать? Что бы он ни затевал, у него никогда ничего не получалось. Дважды разорялся, получил нервное расстройство, не прошел в законодательное собрание штата, провалился на перевыборах, даже должности государственного землемера не смог получить. Два раза пытался попасть в сенаторы и один раз в вице-президенты, и его ни разу даже не выдвинули кандидатом. Черт возьми, Айзек, он ведь и президентские выборы проиграл!
— Но коллегия выборщиков проголосовала за него, — уточнил Айзек. — Относительное большинство он все-таки получил.
— Этот человек — какая-то статистическая аномалия!
Айзек усмехнулся.
— Но тебя же на самом деле не это беспокоит, или я ошибаюсь?
Брейди хотел было ответить резкостью, но сдержался. Как ни погоняй загнанную лошадь, быстрее она не побежит. Он угрюмо понурился.
— Ладно, будь что будет. Война была случайностью, но это — совсем иное!
— Он снова шлепнул по саквояжу. — Точно рассчитанное действие, а не просто сознательный риск.
Айзек неторопливо кивнул.
— Хотя покойнику скорее всего будет все равно, умер он случайно или по плану. А за себя не беспокойся. Мы никогда не действуем напрямую. Словечко здесь, намек там. Вашингтонцы всегда были в душе конфедератами. Кто-нибудь обязательно клюнет.
— Правильно. Но грех ляжет на нас.
— Да, на нас! А до сих пор ты этого не знал? Может, ты в этом сомневался, когда давал клятву?
Брейди отвел глаза и стал смотреть в окно.
— Нет.
Они снова замолчали, прислушиваясь к чавканью грязи под колесами и стуку дождя по крыше экипажа.
— А что будет, если он не умрет? — Айзек никак не мог угомониться. Брейди сердито посмотрел на него.
— Что будет, если он не умрет? — настойчиво повторил Айзек.
Брейди вздохнул. Он приподнял саквояж и бросил его на колени Айзеку.
— Прочитай сам. Там все написано. Побочный путь от пятнадцатого рычага. Мы устроили негласное медицинское обследование его и всей семьи. Его старинный деловой партнер Билл Херндон прямо намекает каждому встречному и поперечному, что жена у этого человека безусловно душевнобольная, хотя ни у кого пока не хватает смелости сказать об этом во всеуслышание. По крайней мере двоим из его сыновей болезнь передалась по наследству. Проклятье! — Брейди крепко зажмурился и сжал кулаки. — Мне еще не доставалась работа гнуснее, чем чтение этих отчетов. — Он понемногу успокоился и взглянул на Айзека. — Ошибки быть не может. Он лишится рассудка раньше, чем кончится новый срок его президентства. Уже сейчас его мучают… странные сны.
— А сумасшествие президента дискредитирует всю его программу гражданского примирения.
— Да. Это приведет к победе радикалов и, возможно, к импичменту. Юг навсегда останется оккупированным, в промышленности там наступит застой, среди белого населения будет расти недовольство, начнутся мятежи и расовые погромы, за которыми последуют карательные акции. И в 1905 году вспыхнет новое восстание, которое открыто поддержат по меньшей мере две европейские державы. Это тоже следует из расчетов.
Айзек невесело усмехнулся.
— Значит, нам надо беспокоиться не о том, что мы замараем руки в крови, а о том, чья это будет кровь и сколько её прольется.
Брейди судорожно кусал костяшки пальцев — кожа на них была уже обкусана почти до крови. Айзек задумчиво посмотрел на него и отвернулся к окну. Молчание затянулось.
— Мрачная ночь, — наконец произнес Айзек, по-прежнему вглядываясь в темноту за окном экипажа. — Вполне соответствует случаю.
— Мы не смогли построить утопию, а?
Старик покачал головой.
— Пока что нет. Не все сразу, мальчик. На это нужно время. Рим тоже строился не за один день. Нашему Обществу еще не под силу заметно изменять мир. Рано или поздно мы станем сильнее, если не отступим. — Повернувшись к Брейди, Айзек бросил на него колючий, пронизывающий взгляд. — Ты только вспомни, Бренди. Голод, мировые войны, оружие пострашнее пушек Гатлинга или броненосных кораблей, — все это есть там, в расчетах, ты сам видел. Не пройдет и ста лет, как появятся снаряды со взрывной силой, большей, чем у двадцати тысяч тонн — тонн! — пироксилина или этой новой взрывчатки — динамита. Господи Боже! В той питерсбергской шахте было всего восемь тысяч фунтов — фунтов! — черного пороха. Представь себе, что будет, если взорвать сразу пять тысяч таких шахт! — Айзек потряс головой. — Я сам проверял эти кривые, Брейди. Они растут экспоненциально. Если мы хотим замедлить их рост, мы обязаны действовать, и действовать немедленно!
Для Айзека это была целая длинная речь. Брейди удивленно посмотрел на него, потом неожиданно для самого себя с сочувствием положил ладонь поверх его руки и пожал её. Старик посмотрел на свою руку и поднял глаза на Брейди. В этот момент возница что-то крикнул лошадям, и ландо остановилось около скромного кирпичного дома. Брейди отпустил руку Айзека, открыл дверцу и уже собирался выйти, но Айзек задержал его.
— Там, в чемодане, есть ведь еще кое-что, не так ли, Брейди Куинн? Я слишком хорошо тебя знаю, так что не пытайся от меня это скрыть.
Ветер задувал капли дождя внутрь экипажа.
— Не заставляй меня говорить об этом, Айзек, — глядя в сторону, сказал Брейди.
Айзек отстранился от него.
— Что это, Брейди? Это имеет отношение к Обществу? — В голосе старика звучали неуверенность и что-то похожее на страх.
— Айзек, ты двадцать лет был мне вместо отца. Пожалуйста, не спрашивай меня.
Айзек расправил плечи.
— Нет. Вся моя жизнь в этой работе. Я создал Общество, Брейди. Финеас, старый Джед Кроуфорд и я. Это мы сумели прочесть то, что у Бэббиджа было написано между строк, и поняли, что можно сделать. Что нужно сделать. Мы довели расчеты до десятого рычага. Если вы обнаружили что-то такое, что…
Неожиданно Айзек потряс головой.
— Я должен это знать!
Брейди вздохнул и отвел глаза. Он знал, что рано или поздно этот момент наступит, и страшился его. Он знал, что расскажет Айзеку все. Но от этого ему не становилось легче.
— Молодой Карсон разработал новый алгоритм, — сказал Брейди. — На основе детской игры, между прочим. Этот алгоритм… Ну, в общем, он изменяет все в корне после двадцать девятой развилки.
Айзек в недоумении нахмурился.
— Двадцать девятой? Ничего не понимаю… Если все, что идет после… Нет! Ну, говори же, Брейди!
Выслушав ответ Брейди, старик застыл с открытым ртом. Брейди на мгновение прикрыл глаза от боли, затем вышел из экипажа и направился к дверям дома. Он оглянулся только один раз. Сквозь завесу дождя было видно, что старик плачет.
⠀⠀
Сара окинула взглядом окно и подумала, что оно слишком грязное — ничего через него не разглядишь. Осмотревшись, она увидела в углу пустой комнаты тряпку, наверное, такую же грязную, как и все остальное в этом старом доме. Кругом висела паутина, пол был усыпан мышиным пометом и кусками штукатурки, отвалившимися со стен, оставив дыры, в которых виднелась дранка.
Вздохнув с отвращением, Сара подошла, подняла тряпку и встряхнула её. Оттуда вывалился паук. Сара проводила его взглядом.
— Сколько времени пустовал этот дом? — спросила она.
— Лет пять-шесть, — ответил Деннис, её архитектор. Он простукивал стены, пытаясь определить, где проходят несущие балки. Дойдя до двери, он остановился, внимательно осмотрел косяки, пробежал пальцами по скосам углов и одобрительно кивнул.
— Хорошая, основательная работа. Раньше умели строить.
— Старое доброе время, — рассеянно сказала Сара. — Когда женщины знали свое место.
Деннис посмотрел на нее.
— Они и сейчас знают, — сказал он. — Только мест, стало больше.
Сара фыркнула. Вернувшись к окну, она стала протирать стекло тряпкой. Слой грязи, скопившейся за долгие годы, упорно не поддавался. Саре удалось расчистить лишь небольшой кружок посредине окна. Она выглянула сквозь него наружу, на Эмерсон-стрит.
— Сможем ли мы восстановить этот дом? Так, чтобы он соответствовал всем нормам? Я должна знать. В этом районе вот-вот начнется строительный бум, и я хочу быть здесь первой. — В кварталы Лаример и Орария Сара опоздала, но здесь непременно будет первой! На этот раз пусть остальные застройщики для разнообразия побегают за ней.
Сквозь протертое стекло были видны окна вторых этажей домов, стоящих напротив. Все они были выстроены по тому же плану, что и этот, — бывшие особняки, превращенные в меблированные комнаты. В одном из окон стоял голый по пояс мужчина и что-то пил из банки. Он заметил Сару и приветственно помахал ей.
Не обращая на него внимания, она прижалась щекой к стеклу и попыталась заглянуть как можно дальше направо. Там виднелся лишь купол капитолия штата, сверкающий золотом под полуденным солнцем. Вид на горы закрывали небоскребы в центре города. «Не беда, — подумала она. — Их все равно ниоткуда не видно из-за дыма и копоти». Сара перевела взгляд на перекресток и прикинула, сколько автомобилей проезжает здесь в минуту.
Она отошла от окна и отряхнула пыль с ладоней. Денниса в комнате уже не было — слышно было, как он постукивает по стенам где-то в коридоре.
— Ну, как там? — крикнула Сара и, вынув блокнот, быстро набросала несколько строк.
— Коммуникации как будто в неплохом состоянии, — донесся голос Денниса.
— Компьютерных входов, разумеется, нет, но мы можем их подвести, когда будем заново прокладывать электропроводку.
Сара пошла на голос и нашла Денниса в одной из спален. Архитектор ковырял пальцем в какой-то дыре в стене.
— Здесь до сих пор остались трубы газового освещения. — Деннис оглянулся на Сару и покачал головой. — Сотню лет назад это, наверное, был шикарный особняк, пока его не запустили. Вон там, в конце коридора, — Деннис неопределенно махнул рукой, — есть даже отдельная лестница для прислуги.
— Знаю. У меня дома в компьютере есть список всех прежних владельцев. Дом построил когда-то один из серебряных баронов, но несколько лет спустя случилась очередная паника на бирже, и пришлось его продать.
— Дешево досталось — легко потерялось.
— Но ты верно говоришь — работа великолепная! Хотела бы я знать, что за сукин сын закрасил паркет на главной лестнице. — Это в самом деле взбесило Сару. Она преклонялась перед любым проявлением мастерства, в чем бы оно ни заключалось. А паркет на лестнице был просто шедевром столярного искусства. Когда-то в этом районе жили представители высшего общества, пусть и не такого аристократического, как на «Островке Гумбольдта», что располагался на фешенебельной стороне Колфакс-авеню напротив Чизмэн-парка. Занятно, что и у жилых кварталов тоже есть свои циклы расцвета и упадка.
Деннис кивнул.
— Я тебя понимаю. Когда особняк переделывали под пансион и делили перегородками на клетушки, стены просто заколотили сверху досками и оштукатурили. Можешь себе представить? Нет, ты только посмотри, какие тут были стенные панели! Вот, — Деннис потянул за угол штукатурной плиты, и она отвалилась. На пол посыпались куски известки, гипса, какие-то гвозди и клочья бумаги. Открывшаяся их взгляду подлинная стена имела жалкий вид: деревянные панели сохранились лишь местами, в штукатурке зияли дыры, но Сара смогла представить себе, как выглядели эти стены, когда были еще новыми.
Её внимание привлекли обрывки бумаги на полу. Сара нагнулась и подобрала их. Привычка. Глупость, конечно, — от этого здесь намного чище не станет, но привычка есть привычка, она как компьютерная программа, которая загружается сама. Сара взглянула на бумажки — пожелтевшую газетную вырезку и обрывок писчей бумаги, на котором были от руки написаны столбиком какие-то даты.
— Что это? — Деннис отряхнул руки и подошел к Саре.
— Да так, мусор. Похоже, кто-то приготовил шпаргалку для экзамена по истории. — Сара прочла заголовок газетной вырезки. — Какая-то заметка из «Денвер Экспресс» за 1892 год. — Передав рукописный листок Деннису, она пробежала заметку.
— Перестрелка, — сообщила она. — Два ковбоя на Лаример-стрит. Никого из них даже не задело, но был убит случайный прохожий. Старик по имени Брейди Куинн.
Сара нахмурилась. Куинн? Где-то она встречала это имя, причем совсем недавно. Оно так и вертелось в её голове. Ладно, ерунда, рано или поздно само всплывет. Часа в три ночи, например.
— Странная шпаргалка.
— М-м? — Сара взглянула на Денниса. Тот, наморщив лоб, изучал листок. — Ты о чем?
— Смотри. Во-первых, записи сделаны двумя разными почерками. Те, что раньше, — в старинной манере.
— Кто-то начал список, — сказала Сара, — а потом кто-то другой его продолжал.
— А это слово, сверху, — что тут написано? «Биологический»? «Диологический»?
Сара взглянула, куда он указывал.
— «Клиологический». И что-то еще. Дальше смазано, не могу разобрать.
— Спасибо за разъяснение. Может, теперь объяснишь еще, что такое «клиологический»?
Сара пожала плечами.
— Сдаюсь. Никогда раньше такого слова не слышала.
— И записи тоже какие-то странные. Известные исторические события и мелкие эпизоды, все в куче. Выдвижение в президенты Франклина Пирса[7], избрание Ратерфорда Хейса[8] или назначения в армии, сделанные генералом Уинфилдом Скоттом[9], — как они могли попасть в один список с убийством Авраама Линкольна или потоплением «Лузитании»? Или… Ого!
— Что? — Сара придвинулась к нему и заглянула через плечо. Деннис показал пальцем, и она прочла: «Бренди Куинн убит».
— Ну да, твой приятель Куинн стоит тут же, в одном ряду с Линкольном и Тедди Рузвельтом. А рядом — «маневр фон Клюка»[10]. Не знаю, что это значит. «1914 год». Должно быть, что-то про первую мировую мировую войну.
— Серьезно? А вот еще: «Фредерик У. Тэйлор — успех примерно в 1900-м». Кто это такой?
Деннис покачал головой.
— Здесь с полдюжины событий, о которых я никогда не слыхал.
— Вот плоды современного образования. Теперь никто не учит тому, что для наших прапрадедов разумелось само собой. Я считаю, все это началось с Томаса Дьюи, когда он выдумал обучать чтению целыми словами. — Сара постучала ногтем по фамилии Дьюи, стоявшей в списке. — Английский — не китайский, его так не выучишь, ничего не выйдет. Неудивительно, что половина детей в стране растут, в сущности, безграмотными. Мои собственные учителя — по крайней мере некоторые — сами были не слишком грамотны.
— Держу пари, что они все-таки имели педагогические дипломы.
Сара фыркнула.
— То есть знали все, что положено, о том, как обучать, кроме одного — самого предмета.
— Когда я был в аспирантуре, один профессор педагогики уверял меня, что это и не обязательно. — Сара недоверчиво взглянула на Денниса, он пожал плечами и добавил: — Честное слово, я это не выдумал.
— Так уж устроены люди. «Если я этого не знаю, значит, это не важно». Спроси любого инженера о правилах стихосложения или любого поэта о сопротивлении материалов, и ты получишь такой же ответ.
В который уже раз Саре подумалось, что у нее-то жизнь сложилась совсем иначе.
Деннис, усмехнувшись, показал на листок.
— Или спроси любого архитектора о факторном анализе. Видишь, здесь внизу, где конец оторван, написано: «Попробовать ортогональный факторный анализ».
— Ортогональный факторный анализ? А, я его проходила в курсе социологии. Это — статистический метод, им выявляют социально-экономические группы в обществе. Каждая группа определяется совокупностью взаимно коррелирующих параметров в п-мерном пространстве. По-моему, этот метод применяют еще и в антропологии.
Деннис посмотрел на нее, подняв бровь.
— Вот как? — Он снова перечитал записи на листке. — Тут против каждого пункта стоит цифра — 1, 2 или 3. Наверное, это и есть три твоих «ортогональных фактора». — Он сложил листок и сунул его в карман рубашки.
— Ладно, попробую разобраться на досуге. Может, и выясню, что все это значит.
⠀⠀
По черной лестнице они спустились на первый этаж. На лестнице было темно, под ногами хрустели обломки штукатурки.
— Послушай, — спросил Деннис по дороге, — если образование у нас такое плохое, то почему ты такая умная?
Сара остановилась и посмотрела на его смутный силуэт в полумраке.
— Потому что я не позволила себя обмануть! — резко ответила она. — Все, что мне досталось, приходилось вырывать с боем. Из-за того, что я женщина. Из-за цвета кожи. Я не могла позволить себе роскошь остаться недоучкой!
— Видит Бог, Сара, я не хотел тебя обидеть. Ты же меня знаешь. У меня тоже были… нет, конечно, не такие трудности. Но ведь от богатых бездельников и не ожидают, что они будут особенно стараться.
— Знаю, Деннис. Не твоя вина, что ты родился и белым и богатым.
— Ну, я же попросил прощения. Просто мне кажется, что ты обо всем знаешь намного больше всех, с кем я знаком.
— Бралась за все, но ничему не выучилась, — хмыкнула Сара. — Ты прав, извини, что я на тебя накинулась. — Она отвернулась. — Наверное, у меня чересчур развита шишка любопытства, вот и все.
Но она знала, что так было не всегда. Когда-то ей, как и её подругам, доставляло удовольствие плыть по течению — и на уроках, и в жизни. Она и в школу-то пошла только потому, что этого требовали закон и её родители.
— Если не ошибаюсь, это случилось в пятом классе, — Сара провела пальцем по грязным перилам. — Нас повели на экскурсию в Музей науки и промышленности. Это было… ну, в общем, ужасно давно.
Она явственно увидела, как бегала тогда от экспоната к экспонату, широко раскрыв глаза от восторга, — негритянская девчонка из трущоб Чикаго с тугими косичками, едва умеющая читать. В музее были выставлены всевозможные вычислительные машины — от старинных клавишных арифмометров до новейших настольных компьютеров. Там стояла огромная модель сердца, внутрь которой можно войти. Там лежал камень, доставленный с Луны!
— Это было как ледяной душ, — сказала Сара.
Экскурсия потрясла её, словно разбудила от спячки. Даже сейчас, столько лет спустя, она ощутила дрожь возбуждения, охватившую её тогда.
— Передо мной открылся огромный потрясающий мир, о котором учителя мне ничего не говорили! Вот почему… — Сара смущенно пожала плечами. — Вот почему я принялась изучать этот мир сама. Я убегала с уроков, чтобы посидеть в публичной библиотеке, а потом в библиотеке Чикагского университета.
Чтобы её туда пускали, приходилось идти на всевозможные хитрости: никто не верил, что негритянская девчонка приходит сюда читать.
А она читала все подряд. Об африканской музыке и о физике, о праве и медицине, об истории Китая и статистике, о немецкой философии и компьютерах — все подряд, без всякого разбора. Некоторые из её друзей — те, кто знал, чем она занимается, — недоумевали, зачем это ей надо. Какую пользу она собирается из всего этого извлечь? Такие вопросы внушали ей презрение, как и то безразличие, которое за ними крылось. Какую пользу? Просто она хотела стать образованной, а не дрессированной.
Разумеется, она прошла всю школьную программу и сдала все экзамены. У большинства учителей — Сара это чувствовала — её успехи вызывали возмущение, потому что были достигнуты вопреки им. Правда, нашлись среди них двое… О, это были настоящие наставники!
— Наверное, трудно менять свои привычки?
Услышав голос Денниса, она очнулась.
— М-м? О чем ты?
Они уже спустились на первый этаж, здесь было светло, и Сара увидела на лице Денниса улыбку.
— Интересно, сколько дополнительных курсов и семинаров ты прошла за те несколько лет, что мы знакомы?
— Законодательство о недвижимости. Семинар по литературе. Дюжину курсов по программированию. Больше всего мне нравилось заниматься хакерством…[11]. А сколько всего, не знаю. Давно сбилась со счета.
— Теперь поняла, о чем я? — сказал Деннис. — Я тобой просто восхищаюсь. Ты не остановилась, а по-прежнему держишь себя в форме. Иногда я даже завидую твоей любознательности. У меня дома лежит куча книг, которые я все собираюсь прочесть. Я покупал их с самыми благими намерениями, но, видно, до них у меня руки так никогда и не дойдут. Все свободное время уходит на журналы по специальности и техническую литературу.
— Время всегда можно найти. Надо только решить, что главнее.
Деннис погладил карман рубашки.
— Да. Наверное, любознательность, как и все остальное, приходит с тренировкой.
⠀⠀
Они задержались на тротуаре у дома, пока Деннис делал наброски в своем альбоме. Сара знала, что лучше ими пока не интересоваться. Деннис всегда десятками браковал вполне приемлемые идеи, прежде чем остановиться на одной-единственной, самой удачной, чтобы продемонстрировать её Саре. За годы совместной работы она научилась доверять его вкусу.
Сара отряхнула пыль с одежды. По обе стороны улицы тянулись вереницы припаркованных вплотную друг к другу машин. При застройке квартала надо будет позаботиться об автостоянках.
Деннис бросил альбом на заднее сиденье своего «датсуна».
— Пообедаем вместе в пятницу?
Сара рассеянно кивнула, размышляя о том, какую часть квартала ей удастся скупить до того, как кто-нибудь заметит, что происходит, и цены взлетят. Может, стоит это устроить через какие-нибудь подставные акционерные общества.
— Я придумал название.
— М-м? Для чего?
— Для нашей стройки. «Квартал Брейди Куинна». Можно будет привлечь историю. «От рубежа веков до рубежа веков». «1890-е годы возрождаются в 1990-е». «Солидность и изящество прошлого, помноженные на эффективность и технику настоящего».
— Неплохо, — согласилась Сара, подумав.
— Неплохо? Великолепно! Наш город полон ностальгии по тем временам. Ковбои. Бэби Доу Тэйбор. Мэтти Силкс. Шериф Дэйв Кук.
— Я об этом подумаю, — сказала Сара. — Разузнай, кем был этот Брейди Куинн. Вряд ли стоит использовать его имя, если он окажется какой-нибудь дешевкой.
— Пусть даже так, что из этого? Мэтти Силкс содержала публичный дом.
— Ну, женщину легкомыслие только украшает.
⠀⠀
Сара вела «вольво» по улицам, пересекавшим центр Денвера, мимо башен из стекла и стали, где размещались телекоммуникационные компании, и думала о том, какая судьба постигнет их, когда каждый сможет, не выходя из дома, подключаться к компьютерным сетям. В квартале, который она собиралась перестраивать, каждый дом будет иметь выход в сеть «Дэйта-Нет» и коллективные антенны для связи через спутник. Молодым технократам это понравится!
Сначала она хотела ехать домой через центр, по Колфакс-авеню, чтобы посмотреть, не появилось ли там чего-нибудь новенького на щитах коммерческой рекламы, — но в последний момент передумала и свернула на Шестую авеню. Скоростная трасса почти без светофоров тянулась на запад до самой горы Хогбек, и на всем её протяжении прямо впереди, перед глазами водителя, открывался вид на Передовой хребет Скалистых гор — вид, которым Сара не уставала любоваться.
Несколько лет назад она прошла спецкурс по выживанию для служащих. Скалолазание, спуск по горным рекам, жизнь среди дикой природы. От современной техники — к образу жизни первобытных предков. Она научилась даже обращаться с ножом и луком. В качестве заключительного испытания её забросили куда-то далеко в горы в чем была, без всякого снаряжения. За те двое изнурительных суток Сара узнала о себе много нового. И полюбила горы: они стали для нее спасительным убежищем от всех забот и тревог. Сара подумала, что, как только решится дело с Эмерсон-стрит, нужно будет на несколько дней отправиться в горы.
Облака плыли над вершинами так низко, что, казалось, до них можно достать рукой. Сара задумчиво посмотрела в небо, гадая, не пойдет ли дождь, а потом все равно открыла люк в крыше машины. Какого черта! Пусть обдувает ветерок, а если начнется дождь, всегда можно успеть закрыть люк. Сара любила рисковать во всем.
⠀⠀
Позже, когда Сара, сидя у своего камина, поднесла к губам рюмку бренди, у нее в памяти неожиданно всплыло имя Куинна. Она вспомнила, где встречала его раньше. Отставив рюмку, она рывком встала с дивана. В камине громко стрельнуло полено, по комнате пронеслась волна смолистого соснового аромата. Мистер Мяу, её домашний кот бесхвостой породы с острова Мэн, последовал за Сарой, уселся на столе рядом с компьютерным терминалом и стал внимательно наблюдать, как хозяйка вызывает файл и быстро просматривает его. Наконец Сара нашла то, что искала, и удовлетворенно кивнула.
Когда-то, давным-давно, Брейди Куинн был владельцем дома на Эмерсон-стрит. Он купил его у серебряного барона в 1867 году, а в 1876-м продал особняк Рэндаллу Карсону. С тех пор дом поменял еще несколько хозяев, пока не перешел к ней.
— Получается, что Брейди Куинн вроде как мой предок, — объяснила Сара коту. — Наверное, Деннис прав, можно использовать его как приманку. Если, конечно, не выяснится, что это была единственная его заслуга — угодить под пулю, когда кто-то с кем-то сводил счеты.
Кот одобрительно прищурился.
— Может, я отыщу что-нибудь о нем в старых подшивках «Ньюс» или в «Пост». Как ты полагаешь, Мяу?
Кот зевнул.
— Ты прав. «Экспресс» и «Тайм» давно уже не выходят. Разве что-нибудь найдется в зале истории Запада Денверской публичной библиотеки. Или в архиве налогового ведомства.
Сара сделала несколько заметок для памяти. Когда-то, в свои репортерские дни, она терпеть не могла копаться в архивах. Но на этот раз она с удовольствием думала о предстоящей работе. Хоть какое-то разнообразие. Когда занимаешься такими вещами по обязанности, этого не приносит никакой радости. Сара решила просмотреть самые разные архивы: большую часть сведений, которые её интересовали, пока еще не ввели в базу данных сети «Дэйта-Нет». Зачем тратить драгоценный объем памяти на акты о владении недвижимостью столетней давности?
⠀⠀
Когда на следующее утро Сара появилась в отделе городской хроники «Роки Маунтин Ньюс», то застала там Моргана Граймза, склонившегося над своим столом. Сара вышла из лифта, обогнула колонны, миновала конторку секретаря приемной и подошла к Моргану. Комната была отделана в красновато-лилово-серых тонах и поделена низкими перегородками на отсеки — по шесть репортерских столов в каждом. Кроме Моргана в отделе была только выпускающая, которая сидела на своем обычном месте во главе П-образного стола. Она мельком взглянула на Сару и снова погрузилась в работу.
Морган сосредоточенно разговаривал по телефону. Придерживая трубку левым плечом, он одновременно печатал на компьютерном терминале. Увидев Сару, он что-то сказал в трубку и прикрыл её ладонью.
— Чем могу служить, мадам?
— Да ну тебя, Морган. Я пришла немного поработать в библиотеке. Не возражаешь?
— В библиотеке? — проворчал он. — В морге, черт побери. И мне наплевать, если кто-то называет это иначе. — Он окинул её взглядом. — И это все? Пришла только порыться в нашем морге? А не желаешь вернуться на старое место?
Сара рассмеялась.
— Ни капельки. Отказаться от первоклассного офиса и «вольво», от сшитых на заказ нарядов и собственных апартаментов на лыжном курорте в Аспене? Ради чего?
— Ради острых ощущений, — ответил Морган. — Ради романтики. Первая полоса! Вся президентская рать! Ну и так далее.
— Как же, помню я эту романтику. Некрологи. Пресс-конференции. «Возможности» прессы! Брехня по заказу. Не говоря уж о нищенской зарплате, ненормированном рабочем дне и о том, что тебя в любую минуту могут послать с заданием в какую-нибудь глухомань. Нет уж, спасибо.
Сара попыталась заглянуть на экран его монитора, но Морган быстро нажал на клавишу, и текст с экрана исчез.
— Ни-ни, — сказал он. — Это табу.
— Над чем работаешь, Морган?
— Зарабатываю Пулитцеровскую премию, разумеется.
Сара взглянула на него, не зная, шутит он или нет. Всегда, когда речь заходила о деле, Морган Граймз принимал необычайно серьезный вид, а искренностью от него разило, как от других мужчин одеколоном. За время их совместной работы Сара так и не научилась понимать, когда он её разыгрывает, и Морган пользовался этим без всякой жалости.
Интересно, поменял он свой код для входа в компьютер? Сара расшифровала его много лет назад, просто для тренировки, но, разумеется, ни разу не пользовалась этим, чтобы войти в файлы Моргана. А теперь ей подумалось, что не худо бы проникнуть туда через общенациональную компьютерную сеть «Дэйта-Нет» и оставить Моргану какое-нибудь ехидное послание. Чтобы неповадно было морочить ей голову. Сара подумала, что скорее всего, смогла бы это сделать, хотя репортерские терминалы не всегда соединены с общей компьютерной сетью. Есть способы, которые позволяют проникнуть в любой компьютер.
Сара обвела взглядом отдел.
— Все на заданиях?
— Угу. Кроме Кевина. Опять поехал рекламировать свою очередную книгу. Вернется на следующей неделе. Ты, наверное, слышала о его новом бестселлере?
— Да. Продолжение «Молчаливого братства», если не ошибаюсь? Он неплохо устроился. Ладно, скажи всем, что я забегала, и передай привет.
— Они будут вне себя от восторга. Кроме шуток, рад был повидать тебя. Ты была неплохим репортером, если не считать того…
«Не вздумай, Морган!»
— …что ты женщина. Морг — там же, где и был, только теперь там все на дискетах, а не в микрофильмах. Хотя тебе, наверное, все равно?
— Конечно. Я, ведь родилась с микрочипом в голове, — сказала она и удалилась, вызывающе качнув бедрами.
⠀⠀
Встреча была назначена на 15:00, и Деннис прибыл на исторический факультет Денверского университета точно в 14:59. Из центральной приемной вело несколько дверей, но в самой приемной никого не было, хотя стоявшая на столе вахтера откупоренная жестянка с газировкой намекала, что он вот-вот вернется. Деннис в растерянности огляделся, но тут одна из дверей открылась, и оттуда выглянула полная круглолицая женщина.
— Мистер Френч? — осведомилась она.
— Да. Вы — профессор Ллуэлин? — Деннис направился к ней. — Спасибо, что согласились встретиться со мной. Я знаю, как все вы заняты.
— Вовсе нет. Семестр уже кончился, и теперь у меня появилось свободное время. Просто это немного неожиданно — обычно ко мне на прием приходят студенты. Проходите и садитесь. — Она проводила его в свой кабинет. — Меня зовут Гвиннет Ллуэлин.
Они обменялись рукопожатием. Рука у Ллуэлин оказалась неожиданно сильной. Деннис присел на старый стул с высокой спинкой, аккуратно поддернув брючины, чтобы не Пузырились на коленях. Он сидел прямо, сложив руки на животе.
Ллуэлин уселась за письменный стол и облокотилась на него мясистыми руками, её бледная кожа вся была покрыта рыжими веснушками. Толстые круглые щеки делали её похожей на добрую домохозяйку. Деннис уже ожидал, что сейчас она угостит его какао с кукурузными лепешками, и был несколько обескуражен, когда профессорша вынула трубку из кукурузного початка и раскурила её. Выпустив колечко дыма, она с лукавой усмешкой в глазах посмотрела на него.
— Итак, чем я могу помочь вам, мистер Френч?
Деннис сразу взял быка за рога. Лишнего времени у него не было, да и у нее, наверное, тоже.
— Я хотел бы выяснить, что означает этот перечень исторических событий.
Он вынул из жилетного кармана обрывок бумаги, который они с Сарой нашли в доме на Эмерсон-стрит. Два дня подряд — вторник и среду — он читал книги по истории и беседовал с кое-какими своими знакомыми по университету. В общем, пытался наверстать упущенное, как сказала бы Сара. Он был убежден, что все события в перечне как-то связаны между собой. Был некий общий принцип, который определял, что вошло в перечень, а что нет. Денниса раздражало, что он не мог с первого взгляда распознать этот общий принцип, как мог, едва взглянув на здание, сразу понять, какими принципами руководствовался архитектор, когда его проектировал. Он не знал, в чем здесь дело — то ли ему не хватало образования и сообразительности, то ли дело было в самом перечне. Это не давало ему покоя, как камешек в ботинке.
Деннис развернул листок и передал его профессору Ллуэлин. Она достала старомодные бифокальные очки и водрузила их на нос. Взглянув на Денниса с извиняющейся улыбкой, она погрузилась в чтение, слегка откинув голову и наморщив губы.
Закончив читать, она сняла очки и взглянула на Денниса.
— Как я поняла, вас интересуют не сами эти события. О большинстве из них можно прочесть в любом хорошем учебнике истории.
Деннис кивнул.
— И я прочел, сколько успел. Я архитектор-консультант, и боюсь, у меня просто не хватит времени, чтобы влезть в эти дела настолько глубоко, насколько требуется. Люди, с которыми я до сих пор советовался, сообщили мне кое-какие подробности. Очень любопытные, о многих я даже не подозревал. Сейчас у меня такое чувство, будто я лично знаком с некоторыми людьми из этого списка. Вот, например, Томас Б. Рид[12]. Выдающаяся личность! «Безмятежно-саркастический Будда из Новой Англии» — так его прозвали.
— Один из самых блестящих политиков своего времени, — сказала Ллуэлин.
— Его следовало бы выдвинуть в президенты.
— Но меня интересуют не просто факты. Я хочу… Никак не могу подобрать слово. Ну, понять их взаимосвязь, что ли. Некоторые их этих записей касаются выдающихся людей и событий, другие — совсем неизвестных. Между потоплением линкора «Мэн» и выдвижением кандидатом в президенты Франклина Пирса ни один нормальный человек не увидит связи.
Профессор Ллуэлин улыбнулась.
— Да, конечно. — Она снова просмотрела на листок. — Взаимосвязь — очень точное слово, мистер Френч, оно отражает как раз то, что вы пытаетесь выяснить. Та же самая мысль возникла у меня, когда я читала перечень. Если мы имеем дело с ответами на какую-нибудь викторину или со шпаргалкой для экзамена, то это какой-то очень странный раздел науки. Боюсь, даже я не знаю, о чем идет речь в некоторых пунктах, не говоря уж о том, что они могли бы означать. Разумеется, мне известно, что Амброз Бирс бесследно исчез в Мексике[13], но кто такие Брейди Куинн, или Дейвис Белло, или Агата Пенуэзер?
— Жертвы убийств.
Ллуэлин с досадой кивнула.
— Да, я умею читать. Но что они делают здесь, рядом с Тедди Рузвельтом и Линкольном, или с Эдисоном и Дьюи, Фордом и Тэйлором? — Она положила листок на стол и откинулась на спинку вращающегося кресла. Пружины жалобно скрипнули. Пыхтя трубкой, она задумчиво уставилась в потолок. — Кажется, у меня появилась идея, — произнесла она наконец. — Скажите мне вот что, мистер Френч. Кому принадлежат слова: «При нашей системе работнику необходимо знать только то, что он должен делать и как делать. Любая попытка предпринять что-нибудь помимо полученных указаний положит конец его карьере»?
Деннис пожал плечами.
— Не знаю. Ленину? Мао? — Он не понимал, какое отношение к делу имеет её вопрос.
— Нет, это сказал Фредерик Тэйлор, — и она указала на список.
Деннис вспомнил этот пункт, «Фредерик У. Тэйлор, успех примерно в 1900-м».
— Ах, вот что. А кто был этот Тэйлор?
Она ткнула чубуком трубки в его сторону.
— Инженер, и он жил в конце прошлого века. В те годы американская промышленность столкнулась к наплывом малообразованной рабочей силы — иммигрантов. Тэйлор создал систему повышения производительности труда, отделив планирование работы от её выполнения. Инженеры и управляющие разрабатывали планы, а техники и рабочие их выполняли. Было покончено со старой системой ремесленничества, когда каждый работник планировал свой собственный труд. И с тех пор это стало основой философии американского предпринимательства.
Деннис рассмеялся.
— Не может быть! А я-то подумал на Ленина или Мао. Замечательно!
Она чуть заметно улыбнулась.
— Не забывайте, что Энгельс сам был фабрикант, и не факт, кто в их тандеме-с Марксом играл второстепенную роль. Энгельс считал, что целыми народами можно управлять так же эффективно, как и фабриками.
— Мне еще ни разу не приходилось видеть бизнесмена, который бы вел дело рационально, — перебил её Деннис.
Ллуэлин хмыкнула, но не обратила внимания на его замечание.
— Социализм в конечном счете — не что иное, как кульминация капитализма. Высшая стадия — если так можно выразиться — того, что я назвала бы Управляемым Обществом. Если хотите увидеть государство Ленина в зародыше, изучите историю компании Генри Форда. «Инспекторы» его так называемого социологического отдела могли без предупреждения являться домой к служащим компании и расспрашивать об их семейных делах, о финансовом положении и личной жизни. А громилы из «наружной охраны» Гарри Беннета были просто-напросто доморощенными коричневорубашечниками. О, конечно, у них обоих, и у Форда и у Ленина, были самые лучшие намерения. Они хотели улучшить положение простых людей. Но система менеджмента, которую они создали…
— Минутку! Но ведь Ленин рвался к власти!
— А Форд не рвался?
— Генри Форд никого не казнил, — возразил Деннис.
— Однако головорезы Беннета избивали тогдашних «диссидентов» и измывались над ними. А другие работодатели в ходе классовых битв не брезговали убивать профсоюзных лидеров. Иногда они содержали собственные армии, но чаще прибегали к содействию правительственных войск. Разница между Фордом и Лениным — только в масштабах и ни в чем более, мистер Френч. Ленин превратил в один огромный рабочий поселок всю свою страну. Советский Союз, попросту говоря, — величайшая капиталистическая организация на планете. Члены партии — её акционеры, а Политбюро — совет директоров. Рядовой гражданин, или наемный работник, не имеет никакого влияния на управление этой организацией. Централизованная бюрократия составляет пятилетние планы, которые никогда не выполняются. Критика внутренних порядков запрещена, хотя предложения по усовершенствованию системы поощряются, если они, конечно, не носят по-настоящему революционного характера. Каждый обязан быть «коллективистом», что у них означает не столько думать о подлинных интересах коллектива, сколько выполнять распоряжения начальства. Строптивых ссылают в Сибирь или переводят на какую-нибудь бессмысленную работу. Или устраняют. — Доктор Ллуэлин невесело улыбнулась. — Изящное они подобрали словечко.
— Не забудьте о захвате власти, — сказал Деннис.
Профессор Ллуэлин рассмеялась.
— Вот именно!
— Знаете, я никогда об этом не задумывался, — признался Деннис. — Большими корпорациями действительно управляют точно так же, как социалистическим государством.
— Как раз наоборот. Не забывайте, что появилось раньше.
— Благодаря Фредерику У. Тэйлору.
Ллуэлин кивнула.
— Тэйлор был не единственным предтечей, но он сыграл роль катализатора.
— Значит, вы полагаете, что… — Деннис не закончил фразу.
— Ах, да, ваш перечень. Только имейте в виду, это чистейший экспромт. Но, кажется, те события, какие мне известны, похожи на поворотные пункты истории, пусть и не слишком очевидные. Сами по себе эти события были незначительны — я имею в виду, что в них участвовало не так много людей, — но они имели несоразмерно большие последствия. Вы помните стихотворение Джорджа Герберта? «Не было гвоздя — подкова пропала. Не было подковы — лошадь захромала. Лошадь захромала — командир убит…» И так далее, до потери королевства в итоге. Если бы Ричард III не лишился лошади, то битва на Босуортской равнине могла бы закончиться иначе, все к тому шло. И что тогда? Вероятно, не было бы Тюдоров, и вся английская история сложилась бы несколько иначе. Вот и эти ваши события в том же роде. Понимаете, отдельные события обычно почти не влияют на общий ход истории, но из некоторых, подобно снежной лавине, вырастают такие последствия, заметить которые можно лишь задним числом.
— Понимаю. Вроде того, как попытка мистера Тэйлора поднять производительность фабричного труда привела к вашему Управляемому Обществу.
— Это не мое общество, — ответила она слегка раздраженно. — Я выступала против него еще в шестидесятых и продолжаю выступать до сих пор. Мысль о том, что те, кто у власти, знают лучше… Если кто-то утверждает, что правительство должно учиться управлению у бизнесменов, то им следовало бы поинтересоваться, как обстоят дела в Советском Союзе. Или, еще лучше, в кое-каких из наших крупных корпораций.
Деннис усмехнулся.
— Между нами говоря, лично я никогда не испытывал большого уважения к методам больших корпораций. Потому и занимаюсь бизнесом самостоятельно. А что вы скажете о других пунктах перечня?
Он расправил листок на столе, и оба склонились над ним.
— Как насчет… Вот, назначения в армии, произведенные Уинфилдом Скоттом. От какой подковы этот гвоздь?
Ллуэлин взглянула на Денниса и вынула трубку изо рта.
— Гвоздь от подковы? — повторила она с улыбкой. — Неплохо. Пожалуй, я использую это в своих лекциях в следующем семестре, с вашего разрешения.
— С моего разрешения? — изумился Деннис. — Ну конечно.
— Спасибо. Я бы сказала, что назначения, сделанные Скоттом, затянули гражданскую войну на несколько лет. Понимаете, на ключевые посты он ставил преимущественно южан, что неудивительно, ибо сам он был вирджинцем. В результате у конфедератов оказались более опытные офицеры. Разумеется, в то время еще никто не знал, что вскоре разразится гражданская война, а сам Скотт был стойким унионистом. Так что нельзя сказать, что он это планировал заранее.
— В этом перечне как будто немало записей, касающихся гражданской войны. Вот это что значит? «Янв./февр., 1861. Дело Твиггса: задержаны приказы о нем, но не его возвращение».
Ллуэлин покачала головой.
— Не знаю. Я же не ходячая энциклопедия. Имя мне как будто знакомо, но не помню, в связи в чем. Советую вам найти какую-нибудь хорошую книгу по истории гражданской войны и периода, который ей предшествовал.
— Обязательно Найду. Если будет время. — Он продолжал изучать список. — Значит, тогда выдвижение Теодора Рузвельта в вице-президенты было тем незначительным событием, которое привело к антитрестовским законам и другим прогрессивным реформам?
Ллуэлин затянулась трубкой и выпустила к потолку облако дыма.
— Возможно, — сказала она неуверенно. — Но если так, то почему вместо этого не включить в перечень его вступление на пост президента? Известно ли вам, что выдвижение его в вице-президенты на самом деле организовали его политические противники? Ведь пост вице-президента — это тупик для политика, и они пытались таким способом положить конец его карьере.
— Но дело кончилось совсем не так, как они рассчитывали, — заметил Деннис.
— Конечно. «Мы счастья ждем, а на порог валит беда», как однажды написал Бобби Берне. — Она сложила листок и вернула его Деннису. — Может быть, выдвижение Рузвельта в вице-президенты — это был, так сказать, гвоздь, который пошел вкось?…
— …Вследствие убийства президента Мак-Кинли. Понимаю. — Деннис всегда считал историю чем-то незыблемым. Чем-то неизбежным. Но после объяснений Ллуэлин история показалась ему не более чем причудливым сочетанием случайных событий, результатом множества маловероятных совпадений, которые легко могли обернуться и так, и эдак. Гвозди от подковы! У него появилось ощущение, будто он долго рассматривал собор, восхищаясь его арками, шпилями и сводами, как вдруг свет упал на здание под другим углом, и оно мгновенно преобразилось. Это было странное, волнующее чувство — по-новому увидеть нечто хорошо знакомое.
Деннис встал.
— Еще раз хочу поблагодарить вас за то, что потратили на меня время. Вы мне очень помогли.
— Что вы, пустяки, — смутилась Ллуэлин, пожимая ему руку.
Он повернулся, чтобы уйти, но остановился.
— Да, и последнее, если вы позволите. То слово в заголовке. «Клиологический». Вы знаете, что оно означает?
— «Клиологический»? — она нахмурилась. — Нет, я никогда… Ах, вот оно что! — она рассмеялась.
— Что это такое?
— Клио была древнегреческой музой истории. По всей видимости, автор перечня иди кто-то еще придумал новый термин, по аналогии с названиями «биология» или «социология», подразумевая естественнонаучный подход к истории. Наверное, это был какой-нибудь студент-естественник, решивший заняться историей.
⠀⠀
Направляясь домой по Юниверсити-авеню, Деннис размышлял о своей встрече с Ллуэлин. Вот вам и научный подход к истории. Какой же он научный, когда такую огромную роль играет здесь случайность? То, что какой-то студент, живший сто лет назад, считал это возможным, еще ничего не значит. Студенты всегда отличались склонностью к полету фантазии. Даже он сам, когда учился в колледже… Впрочем, теперь это неважно. Тогда он бросил лингвистику и увлекся архитектурой, а его «искусственный язык» пылится где-то в дальнем ящике стола. Сейчас у него появился шанс переключиться еще раз!
Что там написано в конце перечня? «Попробовать ортогональный факторный анализ»? Листок лежал у него в кармане, но руки держали руль, и доставать бумагу он не стал. «Попробовать ортогональный факторный анализ». Да, там было написано именно так. Даже сейчас звучит ужасно научно. Потом он вспомнил, что строки на листке были написаны двумя разными почерками. Два разных «клиолога»? Он вспомнил еще, что один из почерков относился к гораздо более раннему периоду. Что бы это значило?
⠀⠀
Проработав три года в службе контроля компьютерной сети, Ред Мелоун так и не знал имени своего напарника. Они сыграли бесчисленное множество партий в рамми, обменялись массой выдуманных историй о женщинах, которых знали (а иногда — не знали). Они вместе расследовали десятки тихих кризисов, о которых не пишут в газетах. Но до сих пор Ред не знал даже того, на какое из агентств работает «Чарли».
А Чарли, разумеется, знал про Реда ничуть не больше.
В некотором отношение это не лишено смысла. Взаимный контроль — они слышали об этом приеме от инженеров по надежности. В смене постоянно дежурят двое, охраняя сеть от «кротов» и компьютерных пиратов, норовящих провернуть какую-нибудь незаконную операцию. Вероятность того, что сразу обоих перевербуют или превратят в агентов-двойников, несравненно меньше, чем если бы они дежурили по одному. В эпоху, когда воюют с помощью информации — или дезинформации, — безопасность таких объектов, как служба контроля компьютерной сети, не менее важна, чем надежная охрана пусковых ракетных шахт.
Так что каждый из них сидел здесь, чтобы контролировать честность другого, а это не способствовало близкому знакомству.
Ред взял рабочий журнал и просмотрел записи обращений к сети за две последние смены. Большинство было сделано шифрованными кодами, знать которые ему не положено. Они принадлежали другим инспекторам из других агентств. Зевая, Ред подумал — любопытно, какие из этих кодов может прочесть Чарли? Каждый инспектор имел собственный код. Ред частенько развлекался, пытаясь их раскрыть. Это было интереснее, чем разгадывать кроссворды. Просматривая записи, он насвистывал «Восточную Вирджинию», немилосердно фальшивя.
Иногда он прикидывал, что будет, если ему понадобится ввести в сеть какую-нибудь дезинформацию. Не то чтобы он мог написать такую программу, но он знал людей, которые могут. В том-то и заключалась его работа — знать тех, кто это умеет. Вот была бы потеха — воспоминание о такой проделке изрядно скрасило бы ему бесконечные часы в Ливенуортской тюрьме.
Ред вздохнул. Скучно все-таки жить по правилам. Иногда он думал о тех, кто превратил всю жизнь в свод правил. Но тут же вспоминал, чем занимается сам, и разражался смехом, вызывая удивленные взгляды Чарли.
Кондиционер с шипеньем гнал холодный воздух по выкрашенной в серый цвет комнате. На дежурство Ред всегда надевал пиджак. Он не мог понять, как его напарник выдерживает здесь в одной рубашке. Покачав головой, он отложил журнал. Разве трудно было подобрать ему в пару человека, у которого хотя бы обмен веществ был похожий? Он пошарил в кармане пиджака и вытащил колоду изрядно потрепанных карт. Ред ненавидел субботние дежурства. Он разделил колоду надвое и соединил обе её половинки, пустив их одну в другую из-под больших пальцев.
Машины тихо гудели, то и дело подмигивая сигнальными лампочками. Время от времени слышалось жужжание дисководов, щелкали реле. Звуки напомнили ему тот ночлег в лесу. (Когда это было? Два года назад. С ним тогда была… Неужели прошло столько времени?) Звуки ночного леса были очень похожи на гул компьютерного зала, только там их издавали насекомые и звери. Когда он говорил об этом сходстве другим любителям вылазок на природу, те лишь с недоумением смотрели на него.
Теперь он сидит здесь. Разбил лагерь в электронных джунглях и прислушивается, не появится ли какой-нибудь хищник. Он перетасовал карты еще раз и постучал колодой по консоли компьютерного стола.
Прозвучал сигнал тревоги и негромкое настойчивое гудение, замигала красная лампочка на консоли. Ред встрепенулся, сразу насторожившись и забыв про карты. Чарли протянул руку и щелкнул выключателем своего монитора.
— Что это? — спросил он.
Ред пробежал пальцами по клавиатуре и взглянул на экран.
— Капкан сработал. Кто-то ищет доступ в файлы, которые наш инспектор пометил как запретные.
— Да? Значит, оставил там наживку и ждет, кто на нее клюнет. Кого мы должны предупредить?
Ред просмотрел список.
— М-м. Какую-то «Борзую».
— Должно быть, кодовое имя.
— Да ну?
Чарли кисло взглянул на него.
— Не морочь мне голову. Что это за пометка и чья она? — Он уже нажимал клавиши, загружая код предупреждения. Компьютер сверит, совпадает ли его команда с командой Реда. Не столько для защиты от преднамеренной дезинформации, сколько на случай ошибки при наборе команды.
Ред перелистал текст на своем экране. Он прочитал вслух сетевой пароль доступа к файлам, а Чарли повторил его. Активная и пассивная проверка.
— Искали слово… э… «Куинн», — сообщил он Чарли. «Куинн? — повторил он про себя. — Ну-ну». И продолжал вслух: — Здесь сказано, что за последнюю неделю капкан срабатывает на это слово уже в третий раз и вызывает его один и тот же пользователь. Третий раз — это уже занятно, правда? Сигнал тревоги включается трижды подряд на одно и то же ключевое слово. Сдается мне, кто-то собирается пошарить в чужом банке данных.
— Не забивай себе голову чепухой. Какие были коды центрального процессора? Все три.
Ред прочитал их номера, Чарли повторил их.
— Пользователь сейчас в последнем? — спросил Чарли.
— Да. Знаешь, где он находится?
— Нет, и знать не хочу. Тебя это тоже не должно волновать.
— Ага. Так вот, приставка «восемнадцать» означает, что это автономная программа — она хочет проникнуть в сеть, но она ей не родная. Следующие девять цифр — обычный почтовый индекс, а остальные — шифр входного порта, где стоит модем. Не так уж трудно расшифровать, если все это знаешь.
— Прямо Шерлок Холмс! Послушай, все, что нам полагается знать, — кодовый номер входного порта. Эта «Борзая» или её дрессировщик сами найдут его адрес. Это их забота. Инспектор пометил файл как запретный, значит, у него есть на то причины. Все, что от нас требуется, это следить за сетью и замечать любую попытку проникнуть в этот файл. Мы не знаем, что это за инспектор и кто этот пользователь. Мы не знаем, где находится его терминал и что означает ключевое слово.
Ред усмехнулся.
— А что-нибудь мы вообще знаем?
Чарли развернулся в своем кресле.
— Знаем. Я знаю, как играть в рамми, а ты нет. Ты столько времени их тасуешь, что уже стер картинки. Ну-ка, сдавай.
Ред сдал карты с проворством, говорящим о долгой практике.
— Это самое волнующее событие за две недели нашего дежурства. У меня даже сердцебиение началось.
Чарли хмыкнул.
— Те, кто работает с сетью, обычно не суют нос, куда не надо. Ты уже решил, как проведешь отпуск?
Ред положил остаток колоды на середину стола и перевернул верхнюю карту. Это была дама.
— Да. Пойду в поход.
Чарли взял карты.
— В поход? А мне казалось, ты терпеть не можешь подобные развлечения.
— Так оно и есть. Потому и иду. Самодисциплина. Чтобы воспитать характер, надо делать что-нибудь очень неприятное.
Секунду Чарли озадаченно смотрел на него. Потом грустно покачал головой и сказал:
— Скоро начнешь жарить крыс на завтрак. Чудак ты. Я тебе это когда-нибудь говорил? Ты просто чудак.
⠀⠀
Сара сидела в зале истории Запада Денверской публичной библиотеки, когда запищало её карманное сигнальное устройство. Был понедельник, и весь день она просидела за библиотечным компьютерным терминалом. От непрерывного вглядывания в экран глаза у нее воспалились и слезились. Брейди Куинн никак не давался в руки. В поисках его она безуспешно просматривала один файл за другим. Продав дом на Эмерсон-стрит, он не купил другого, по крайней мере в Денвере. По сути, кроме упоминания вскользь еще в одной газетной заметке, он не оставил никаких следов за все время, начиная с продажи особняка и до самой своей смерти шестнадцать лет спустя.
Впрочем, сто лет назад остаться в тени было гораздо проще, чем теперь. Тогда гражданин мог прожить всю жизнь, не имея почти никаких дел с властями. Это сейчас никто не может даже чихнуть, чтобы об этом не осталось записи в каком-нибудь банке данных.
Впрочем, эта вторая заметка в газете дала Саре ниточку, которая привела её в Национальный архив, и там она наконец напала на след Куинна. Она как раз читала распечатку оттуда, когда запищал сигнал. Читатели, сидевшие рядом, обернулись. Сара смущенно улыбнулась им и пошла вниз, где стояли телефоны-автоматы, чтобы позвонить к себе на работу.
Звонок был от Денниса. Он просил позвонить ему, если она сейчас в центре города и в настроении: они могли бы пообедать вместе. Он угощает.
Сара не могла устоять, если её приглашали. Она позвонила Деннису и договорилась о времени. Затем снова поднялась на третий этаж, чтобы собрать свои вещи.
В дверях она застыла. Рядом с её портфелем стоял какой-то человек и читал её заметки. В первый момент она была настолько поражена, что только изумленно уставилась на него. Какая наглость!
— Я могу вам помочь? — язвительно осведомилась она.
Человек обернулся и взглянул на нее. Он был высокий и мускулистый, с худым носатым лицом, на котором не появилось и тени смущения или удивления. Глаза, пустые и лишенные всякого выражения, смотрели на нее, как на мебель.
— Нет, — сказал он. — Не можете.
Говорил только его рот, а все лицо оставалось неподвижным. В этом человеке чувствовалось что-то зловещее. В его манере держаться, в чертах его лица сквозила почти нескрываемая угроза. Сара закусила губу. Какой-то сумасшедший забрел с улицы? Может, позвать полицию?
— Я буду благодарна, если вы оставите все это в покое, — сказала она неуверенно — ей показалось, что он вот-вот на нее кинется.
Человек улыбнулся. Улыбка была холодная и безжизненная, только губы на мгновение изогнулись в странной гримасе. Затем улыбка исчезла. Она напугала Сару почище любой угрозы. Нет, он не сумасшедший. Не вполне, по крайней мере.
— Я все это сейчас оставлю в покое, — сказал он. — А вот вы — нет.
И он пошел напрямик к двери, так что Сара поспешно отпрянула в сторону, чтобы не оказаться слишком близко к нему. Но он прошел мимо, не обратив на нее никакого внимания.
Сара смотрела ему вслед, пока он не исчез из вида. Только потом она судорожно перевела дыхание.
— Ушел?
Сара, вздрогнув, обернулась. Рядом стояла одна из соседок по читальному залу. Маленькая женщина неопределенного возраста с дочерна загорелым обветренным лицом, в грубой хлопчатобумажной куртке.
— Я говорила ему, чтобы он не трогал ваши вещи, — сказала она с сильным акцентом жительницы гор. — Но он на меня глянул, как на какую-то козявку.
Сара потрясла головой.
— Кто это был?
В ответ женщина пожала плечами.
— Никогда раньше не видела. По-моему, из Нью-Йорка — там все такие нахалы.
— Он ненормальный?
— Кто его знает. Вот что, мисси, может, это не мое дело, только… Вы заметили, как он на вас посмотрел?
При одном воспоминании об этом Сару бросило в дрожь.
— Как?
— Я такое видела один раз. Объезжала свое ранчо на Баффало-Крик и увидела, как гремучая змея уставилась на птичку. Овсянку. Так вот, змея смотрела на нее точь-в-точь как этот тип на вас.
Сара сглотнула подступивший к горлу ком. Сравнение было точным: этот человек действительно очень напоминал змею.
— Спасибо за сочувствие, — сказала Сара. — Меня ждут обедать, так что если вы не возражаете, я… — Она прошла на свое место, собрала бумаги, сунула их в портфель и застегнула его. Когда она уходила, женщина снова остановила её.
— Мисси, я все про ту змею. Я ведь её не остановила. Так уж устроено в природе, даже змее надо что-то есть. Только та птичка…
— Что птичка?
— Та бедная птичка просто сидела и ждала. Даже не пыталась спастись. Сидела на месте и ждала, пока змея её не схватит. — Она улыбнулась Саре. — Будьте осторожны, мисси, слышите?
Сара думала о человеке из библиотеки все время, пока ехала в автобусе по Шестнадцатой улице. Она продолжала думать о нем, когда вошла в ресторан и увидела, как Деннис из глубины зала машет ей рукой.
Он встал, пока официант усаживал Сару, затем снова опустился на стул.
— Херес «Бристоль» с содовой для мисс Бомонт, — сказал Деннис официанту. — И виски «Джеймсон», чистого, для меня.
Официант удалился. Деннис повернулся к Саре.
— Что случилось? У тебя расстроенный вид.
— Да нет, ничего страшного. Просто одна встреча в библиотеке. — Сара рассказала о незнакомце, и Деннис сочувственно покачал головой.
— Запад все больше становится похожим на Восток, — произнес он. — Ладно, выбрось это из головы. — Он достал свой альбом для набросков. — Я подумал, что тебе, может быть, захочется взглянуть — я тут кое-что придумал по поводу квартала Брейди Куинна.
Квартал Брейди Куинна. Она почти совсем забыла, почему взялась за изучение биографии этого Куинна. «Вместо того чтобы заниматься проектом застройки, — подумала она, — я потратила целую неделю на эти розыски». Ей стало стыдно, что она развлекалась подобной ерундой, тогда как Деннис трудился в поте лица.
Сара взяла альбом и просмотрела рисунки типового дома. Очень неплохо. Как обычно у Денниса. Особенно ей понравился открытый внутренний дворик на южной стороне с выходящим в него балконом второго этажа.
Они некоторое время обсуждали проект, обмениваясь идеями. Затем, когда официант принял заказ, разговор перешел на Брейди Куинна.
— Я наконец раскопала, кто он такой, — сказала Сара. — Это было нелегко, но в конце концов я его выследила. Нескольких лет перед гражданской войной и во время войны он служил статистиком в Министерстве внутренних дел.
— Разве ты не жаловалась мне вчера, что нигде не можешь обнаружить ни малейшего его следа?
— Так и было, пока я не наткнулась на газетную заметку. Нет, не ту, что мы нашли в доме, а другую. Она дала мне нить и натолкнула на мысль, что… Впрочем, сам поймешь. Я её тебе прочитаю. — Сара расстегнула портфель и вынула фотокопию. — Это «Роки Маунтин Ньюс» за 18 июля 1881 года.
⠀⠀
«Дерзкое ограбление поезда неизвестными в масках произошло в субботу, 16 июля, на железной дороге Чикаго — Рок-Айленд — Тихий океан, в Уинстоне, близ Камерона, штат Миссури. Предполагается, что грабителями, числом шесть человек, предводительствовал Джесси Джеймс[14]. Они сели в поезд в Камероне. После остановки поезда в Уинстоне они вынули револьверы и встали в проходе пассажирского вагона. Один из бандитов с револьверами в обеих руках подошел к кондуктору У. Уэстфоллу и приказал ему поднять руки. Кондуктор замешкался и получил пулю в сердце. Другой бандит прострелил голову Джону Маккаллогу, каменотесу с разъезда Уилтон, когда тот обернулся в его сторону, сидя на своем месте. Затем тот же человек выстрелил в Брейди Куинна, который был правительственным чиновником во время войны, а ныне находится в отставке, и ранил его. Потом бандиты перешли в почтовый вагон и, угрожая проводнику, заставили его открыть сейф, откуда было похищено 3000 долларов».
Сара передала Деннису фотокопию.
— Там есть еще, дальше. Банда Джеймса хотела захватить машиниста, но он привел в действие тормоза, заполз под решетку спереди паровоза и там спрятался.
— Дикий, неотесанный Запад, — сказал Деннис, глядя на фотокопию. — Кое-кто пытался сделать героев из Джесси Джеймса и его братьев. Но тут уж точно никакого геройства не видно.
— Люди становятся легендой только после смерти, когда у творцов легенд развязаны руки, — заметила Сара. — Так вот, тут говорится, что Брейди Куинн был правительственным чиновником во время войны. Я решила, что речь идет о гражданской войне, подключилась из библиотеки к сети «Дэйта-Нет» и проникла в Национальный архив в Вашингтоне.
Деннис отхлебнул виски.
— Разве это не противозаконно? — спросил он, ставя бокал точно на то место, где он стоял, — на влажный кружок на скатерти.
— Конечно, противозаконно, — ответила Сара. — Иначе было бы неинтересно. В эти файлы очень трудно войти, а изменить их или стереть нельзя. — Она подождала, пока официант расставлял еду: жареное мясо по-лондонски для Денниса, омар для нее. — Короче говоря, я нашла файл с послужным списком Брейди Куинна. Министр внутренних дел Мак-Клелланд назначил его статистиком для специальных исследований в 1853 году по рекомендации некоего Айзека Шелтона из Массачусетса. Каждый последующий министр, вплоть до Ашера, подтверждал назначение. После войны Куинн ушел в отставку и уехал сначала в свой родной Манси, а потом в Денвер. Пенсионное управление потеряло его след в 1876 году. Я не нашла ни единого упоминания о нем между 1876 и 1881 годом, когда он был ранен в поезде в Миссури.
Деннис поднял брови.
— Так, а потом в него снова стреляли… Когда это произошло? В 1892-м? Дважды попал под пулю как случайный прохожий? И оба этих случая никак не связаны между собой?
— Правильно. Я подумала о том же. Кто-то хотел убить его, но так, чтобы это выглядело несчастным случаем. Наш мистер Куинн становится весьма загадочной персоной. Совершенно очевидно, что с 1876 года он скрывался. Но от кого? И почему?
— Статистик Министерства внутренних дел, — задумчиво произнес Деннис. — Могу себе представить, где мог нажить себе массу врагов человек на таком ответственном посту. — Он ухмыльнулся собственной шутке. — Ладно, все это происходило больше ста лет назад. Что было, то прошло.
Сара хмыкнула.
— Конечно, прошло, но ведь мы хотели разыграть этот мотив, а не просто использовать имя как этикетку. Не можем же мы назвать застройку «Кварталом Брейди Куинна», не объяснив людям, почему. С таким же успехом можно поставить любое другое имя. Нет, какая бы там ни была тайна, её-то мы и должны, обыграть.
— Знаю, — сказал Деннис. Он разрезал мясо на аккуратные кусочки, поддел один из них на вилку и переложил вилку в правую руку. Много лет назад Сара приучила себя пользоваться ножом и вилкой на европейский манер и давно пыталась убедить Денниса, что его способ менее эффективен, но успеха не добилась. — Если бы мне удалось понять, почему его смерть попала в тот перечень исторических событий, — задумчиво сказал он, — то у нас появилась бы ниточка. А так это-не укладывается ни в какие рамки. — Он взглянул на Сару. — Знаешь, у большинства событий в том перечне есть одна общая черта. Все они — гвозди от подков.
— Гвозди от подков? Что ты имеешь в виду?
Он улыбнулся.
— Это я так пошутил. В прошлый четверг я беседовал с одной профессоршей из Денверского университета. О том самом перечне, что мы нашли. Это её идея. Она сказала, что во всех упомянутых там случаях действия сравнительно небольшой группы людей имели несоразмерно важные последствия: они изменяли ход истории — иногда явно, иногда незаметно.
Деннис коротко поведал ей о встрече с профессором Ллуэлин.
Поняв, что он хотел сказать, Сара кивнула. Про себя она удивилась, услышав, что Деннис тоже потратил время на что-то «сверх программы». Теперь она не чувствовала себя столь виноватой, что потеряла целую неделю.
— Наверное, она знает, что говорит. В конце концов, это её специальность. Но она действительно считает, что Тэйлор породил коммунизм? По-моему, это чересчур большое достижение для рядового инженера.
— Нет-нет. Она только сказала, что Тэйлор, Форд, Ленин и другие действовали в одном направлении. Это были только ступеньки на пути к Управляемому Обществу, где власть сосредоточена в руках класса профессиональных администраторов. Ты понимаешь, что я хочу сказать. Делай, что тебе говорят, а остальное запрещается.
Деннис посмотрел на свой кусок мяса, нахмурился и принялся энергично его резать.
— Ох уж мне эти бюрократы! — со злостью воскликнул он и поднял глаза на Сару. — Я тебе когда-нибудь рассказывал? Когда я работал инженером-строителем, еще до того, как получил диплом архитектора, мою компанию проглотила одна большая корпорация. Знаешь, из тех гадов, что пытаются прибрать к рукам все подряд. Новые владельцы прислали своих управляющих, и, представь, ни один из них не был инженером.
— Постой. Могу поспорить, что у них были дипломы менеджеров-администраторов с финансовой подготовкой.
— Угадала. Мой новый начальник ни уха ни рыла не смыслил ни в сопротивлении материалов, ни в методике испытаний. Знаешь, что он заявил? Мол, профессиональный администратор может управлять любым бизнесом или любым процессом, где требуется правильное администрирование. Прямо как в учебнике.
Сара хмыкнула.
— Мне это напоминает того профессора педагогики, о котором ты рассказывал. Того, что говорил, будто учителя должны только знать, как учить предмету, а не сам предмет. Ну, и что случилось дальше?
— А как ты думаешь? Производительность упала, а расходы подскочили. За какой-нибудь год полностью сменился весь персонал. Компания из доходной превратилась в убыточную. И прогорела. Все только ради того, чтобы чиновники, сидя за сотни миль, могли держать в своих потных цепких ручонках бразды правления. — Он покачал головой. — Странно. Кажется, я до сих пор злюсь, хотя прошло столько лет.
— Если бы централизация себя оправдывала, то Россия уже экспортировала пшеницу.
Деннис усмехнулся.
— Хорошо сказано. Кстати, профессор Ллуэлин тоже говорила, что Россия управляется так же, как корпорация. Однако скажи мне вот что. Ты заметила, что общего между учителями и администраторами? И те и другие остались без всякой специальности.
— Не поняла.
— Когда учителя и администраторы стали профессиональными учителями и профессиональными менеджерами, они разучились быть учителями истории или управляющими на машиностроительном заводе.
Сара рассмеялась.
— Судя по всему, кто-то заинтересован в нашем невежестве и низкой производительности. Похоже, Томас Дьюи и Фредерик Тэйлор были участниками заговора.
— Но есть в том перечне две вещи, которые никак не укладываются у меня в голове. В истории было множество поворотных пунктов, которых в нем нет.
— А Брейди Куинн есть.
— Верно. В этом и есть главная загадка. И она имеет отношение к нам и к нашему проекту застройки. Как это будет звучать, если мы назовем квартал именем Брейди Куинна? Как изменила ход истории его смерть, а также смерть или исчезновение других людей, которых мы тоже не знаем?
— Маленькие события с большими последствиями, — задумчиво произнесла Сара, обмакивая омара в растопленное масло.
— Ну, не все эти события, — заметил Деннис. — Профессор Ллуэлин думает, что одно-два события так и не состоялись. Они могли бы вызвать важные последствия, но случилось что-то непредвиденное, что помешало им осуществиться. По её выражению, «гвоздь пошел вкось».
Сару осенило. Она направила вилку на Денниса.
— Погоди минутку! Ничего важного не произошло, потому что Куинн был убит.
Деннис озадаченно посмотрел на нее.
— Ну да. Это-то и непонятно.
— Нет, это как раз понятно! Ничего важного не произошло именно потому, что Куинна убили. Наверняка так и было. Возьми… Ну, возьми гибель «Челленджера» во время запуска, помнишь? Там было довольно просто проследить причину и следствие. Все опять сводится к твоим любимым профессиональным администраторам. Помнишь, как тогда вице-президент велел чиновнику, ведавшему запуском, «забыть, что он инженер, и вспомнить, что он администратор»? Представь себе, что послушали бы настоящих инженеров-ракетчиков. Тех, кто предостерегал против запуска. Представь, что запуск был бы отложен. Сейчас все жалеют, что этого не случилось. Позже, при более теплой погоде, запуск прошел бы удачно. Если бы предупреждение услышали, катастрофы не произошло бы. Маленькое событие с большими последствиями.
— Хорошо. Но тогда возникает другой вопрос.
— Какой?
— Как попали те события в перечень? Проще всего сказать, что нечто важное не произошло, потому что Брейди Куинн был убит или потому что Амброз Бирс пропал без вести. Но откуда это стало известно? Как можно узнать об аварии, которая так и не произошла? Ты когда-нибудь пробовала что-то доказать только на том основании, что нет доказательств против?
— Профессиональные администраторы только этим и занимаются. Именно поэтому они и запустили «Челленджер», помнишь? — Сара промокнула губы салфеткой и взглянула на часы. — Послушай, Деннис, я очень не люблю убегать из-за стола, но есть один дом у вокзала Юнион, на который я хотела бы взглянуть.
— У вокзала Юнион? — Деннис в недоумении заморгал глазами: слишком неожиданно она сменила тему.
— Да. Я уже давно присматриваюсь к недвижимости в том районе. Опять начали поговаривать о строительстве там комплекса для конференций, вот я и подумала, а почему бы нет? Заеду-ка я туда по пути домой.
Деннис возвел глаза к потолку.
— Еще один проект! Прекрасно. А то у меня сейчас мало работы.
— Не волнуйся, — рассмеялась Сара. Деннис любил поплакаться, но на самом деле работа доставляла ему только удовольствие. — Я не собираюсь застраивать его прямо сейчас. Может, из этих разговоров о комплексе ничего и не получится. Но просто на всякий случай я хочу застолбить там ключевой участок. — Она снова усмехнулась. — Забавно, ведь это некоторым образом будет продолжением истории с Брейди Куинном.
— Как это?
— Когда-то хозяином здания, которое я собираюсь посмотреть, был Рэндалл Карсон — тот самый, что купил у Куинна особняк на Эмерсон-стрит. В поисках Куинна я рылась в старых актах о купле-продаже недвижимости. Представляешь себе — карточки, заполненные от руки! Наверное, когда еще в восьмидесятых годах окружное управление микрофильмировало свои архивы, то решило, что с этим старьем не стоит возиться. Я искала имя Куинна, но ты знаешь, как это бывает, — в глаза мне бросилось имя Карсона.
⠀⠀
Здание находилось возле путей железной дороги «Юнион Пасифик». Оно стояло под виадуком в маленьком переулке, выходившем на Пятнадцатую улицу. Сара поставила машину около багажного отделения и дальше пошла пешком. Под виадуком было уже темно, хотя солнце еще не село. Его лучи пробивались между старыми пакгаузами, опоры и железные фермы отбрасывали причудливую паутину теней. Это напомнило Саре чикагские улицы, над которыми проходит надземная железная дорога. По виадуку проносились машины, сверху слышался шелест их шин. А здесь, внизу, улица была пустынной.
Стук её каблуков по тротуару эхом отражался от виадука над головой с задержкой на полтакта: цок… ок, цок… ок. Вдруг Сара услышала странное двойное эхо: цок… ок… топ. Она инстинктивно остановилась и обернулась.
«Там кто-то есть», — подумала она, вглядываясь в тень. Бродяга? Пьянчужка? Рядом сортировочная станция — самое удобное место, чтобы залезть зайцем в товарный вагон.
Она повернулась и пошла дальше. В её мозгу проносились сцены из фильмов, которые обычно показывают после полуночи. Одинокая женщина идет ночью по пустынной улице. Не ходи туда! Все знают, что её поджидает инопланетянин — чудовище — сумасшедший убийца. Но глупая женщина все равно идет навстречу гибели. Насколько зритель всегда умнее её!
Наверное, никого позади нет. Просто случайное эхо от виадука. Нет никаких инопланетян — чудовищ — сумасшедших убийц. Да, но вот именно это и говорят всегда в фильмах ужасов… Когда снова прозвучало двойное эхо, Сара с трудом удержалась, чтобы не сорваться с места и не побежать.
Современная мода требует сохранять без изменения внешний вид здания, как бы оно ни было переделано внутри. Охрана памятников старины. Сохранение неповторимого облика района или города. Сара стояла на противоположной стороне улицы и рассматривала фасад. Солидная постройка из красного кирпича. Три ряда окон, два верхних — темные. Она вспомнила, что, согласно документам на владение недвижимостью, компания «Реставрационные работы Уайднера» занимает только первый этаж старого дома, а два других пустуют. Она удовлетворенно кивнула. Годится.
Она вошла в здание и огляделась в поисках мастера второй смены; Компания Уайднера была небольшим предприятием, где работали инвалиды. Она скупала старье и подержанные вещи и подновляла их для перепродажи бедноте. Сара постояла в просторном помещении на первом этаже, глядя, как мужчины и женщины красят, паяют, подшивают, скрепляют проволокой. Меньше всего это походило на конвейер: все вещи были разные. Чтобы найти поломку в каждой и починить её, требовалось недюжинное мастерство.
Сменного мастера она нашла в его конторе. Кругом на полках и на шкафах в беспорядке валялись папки и каталоги. Стол был завален ворохом бумаг. В углах накопились горы грязи и мусора. Мастер, Пол Эббот, восседал посреди этого великолепия, откинувшись на спинку старого деревянного стула и положив ноги на стол, и читал какой-то журнал. Сара сморщила нос.
— Мистер Эббот? Я — Сара Бомонт. Мы вчера говорили с вами по телефону. Об осмотре здания.
Эббот окинул её взглядом, выждал немного, затем опустил ноги на пол. Он положил журнал на стол обложкой вверх — журнал был порнографический. Мастер перевел глаза с журнала на нее. Он ухмыльнулся, но ничего не сказал, а только шарил по ней оценивающим взглядом. В конце концов, одобрительно хрюкнув, он передвинул зубочистку из одного угла рта в другой и сцепил руки на затылке.
— Да?
— Да, — подтвердила Сара. — Я думаю купить это здание…
— Как, и выкинуть на улицу меня с моими дефективными?
Сара даже слегка удивилась, что это существо обладает даром речи.
— Ничего подобного, уверяю вас. Я только хотела бы осмотреть помещение.
— Осмотреть помещение, — передразнил он. — Бога ради, мадам, сказали бы прямо, что вам надо посмотреть на этот сарай. Любуйтесь сколько угодно. Только зачем напускать столько важности. — Он вытянул ногу, поддел носком ящик стола и рывком выдвинул его. — Вон там фонарь. Он вам пригодится наверху. Мы на верхние этажи не ходим, так что свет там отключен.
Доставать ей фонарь он, по-видимому, не собирался, поэтому Сара нагнулась и выудила его из ящика сама. Это был большой ручной фонарь, каким пользуются рабочие.
— Благодарю, — язвительно сказала она.
— Нет, это я вас благодарю, — ответил Эббот, осклабившись. Тут Сара сообразила, что, наклонившись к ящику стола, предоставила ему возможность заглянуть себе за вырез блузки. Она вспыхнула и сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Как говорила всегда её мать? Есть на свете скверные люди. До сих пор она не понимала толком, что это значит.
— Где лестница наверх?
Эббот нехотя поднялся со стула.
— Пошли, я провожу. — Обойдя Сару, он придержал для нее открытую дверь. Удивленная такой галантностью, она двинулась вперед, как вдруг его рука скользнула по её ягодицам.
Она развернулась и взмахнула фонарем. Удар пришелся Эбботу чуть повыше локтя, и он взвыл.
— Эй леди, нельзя ли поосторожнее!
— Еще чего, подонок. Ты сам будь поосторожнее. В следующий раз я из тебя отбивную сделаю. Понял?
— Да ладно вам, уж и пошутить нельзя. Почем я знаю — может, вы не против. Мало ли что бывает, кое-кто и соглашается. Какого черта! — Он потер локоть.
Когда они подошли к лестнице, которая вела на второй этаж, Сара неожиданно вспомнила, что, по словам Эббота, света там нет. Ей вовсе не улыбалось гулять в потемках наедине с этим гнусным развратником. Она остановилась и, помахивая фонарем у него перед носом, сказала:
— Я думаю, лучше я посмотрю все сама.
Он пожал плечами.
— Как хотите.
Сара пошла вверх по лестнице. Воздух здесь был горячий и спертый. Деревянные ступени скрипели под ногами. Наверху она зажгла фонарь и обвела комнату тусклым, но широким лучом. Перед ней стояли рядами какие-то старые станки, покрытые густой пылью. Она явственно ощутила во рту привкус ржавчины.
Сара подошла к ближайшему станку и внимательно осмотрела его. «Штамповочный пресс», — решила она. Ремень на маховике давно сгнил, металл был изъеден ржавчиной. Медные детали покрывала патина. Большим пальцем она протерла латунную табличку и прочла: «Блисс Компани». Дальше следовал целый парад цифр — номер патента и какие-то даты.
Она прошлась по комнате, проверяя состояние пола и несущих балок. В одном углу, где когда-то была калибровочная лаборатория, она обнаружила заплесневелую старую койку. Вернее, бесформенный матрас, брошенный прямо на пол. Рядом лежала стопка журналов с голыми девицами.
Она вернулась к лестнице, поднялась на верхний этаж в комнату, которая очень напоминала нижнюю. Только здесь станки были меньше, разнообразнее и, если это вообще возможно, выглядели еще более запущенными. В комнате стоял тяжелый запах ржавчины и давно засохшего машинного масла. В круге света от фонаря ближайший станок казался рельефным переплетением света и теней, выступов и впадин, похожим на лунный пейзаж. За ним в темноте горбились силуэты других станков. Сара не могла понять, почему они брошены здесь. Ведь все это наверняка стоит денег, даже сейчас.
В дальнем конце комнаты находились туалеты. Она зашла внутрь и осмотрелась. На нее глядели старинные, в потеках ржавчины, унитазы, выстроившиеся в ряд, как идолы с острова Пасхи. Из треснутой трубы капала ржавая вода, образуя лужицу, посредине которой рос сталагмит. Сара уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг заметила краем глаза какую-то странную тень в углу.
Она подошла ближе и обнаружила слепой закуток, который заканчивался выломанной дверью. Душевая кабинка? Чулан? Поперек двери были прибиты три доски, а к ним приколота табличка с поблекшей надписью: «На лестницу хода нет».
Лестница? В уборной? Наверное, черный ход. Она посветила туда фонарем. За дверью действительно виднелись ступеньки. Но вели они не вниз, а вверх. Странно. Снаружи она видела только три ряда окон, и главная лестница на этом этаже заканчивалась.
«Что ж, — подумала она, — чем я рискую?…» На вид ступеньки казались не хуже тех, по которым она только что поднималась. На покрывавшем их толстом ковре пыли не было ни единого следа. Ну, пойдем нехоженой тропой. Сара отодрала доски и шагнула вперед.
Насчет ступенек она ошиблась: они оказались совсем ненадежными. Шестая из них не выдержала, когда Сара наступила на нее всем своим весом, её правая нога провалилась сквозь гнилое дерево, а расщепленные края доски оцарапали щиколотку и впились в голень. Ногу пронзила боль. Сара схватилась за перила, чтобы не упасть, но они свободно отошли от стены. Фонарь выскользнул из её руки и скатился на две ступеньки вниз, оставив её в полутьме.
— Черт возьми! — Она попыталась вытащить ногу, но её защемило, как «китайскими наручниками», в которые она играла в детстве. Она сморщилась от боли и негромко застонала. «Спокойнее», — приказала она самой себе.
Она заставила себя прислушаться. Тишина стояла такая, что её, казалось, можно пощупать. Словно под толстой периной. Едва слышные в тишине шорохи лишь усиливали это ощущение. Старый дом что-то бормотал и нашептывал. Вздыхал сквозняками, кряхтел перекрытиями. Снаружи едва доносился глухой рокот автомобилей на виадуке. Где-то рядом в лужу медленно капала вода. После каждой капли слышалось одинокое, сиротливое эхо. Четко отмеренный ритм: бульк… бульк… Чувство было такое, будто она находится в глубокой пещере.
У нее мелькнула мысль позвать на помощь. Но Эббот двумя этажами ниже и едва ли услышит. А если и придет, то наверняка воспользуется случаем полапать её, пока будет высвобождать ногу. К тому же она всегда обходилась без посторонней помощи. Из любой беды старалась выпутаться сама.
Нагнувшись, Сара ощупала пальцами края дыры. Щепки торчали вниз, как миниатюрные копья. Если потянуть ногу прямо вверх, они вонзятся в лодыжку. Она просунула пальцы в дыру и принялась обламывать щепки одну за другой, понемногу расширяя отверстие. Через несколько минут упорного труда дыра увеличилась настолько, что можно было вытащить ногу.
Сара повернулась и села на ступеньку, растирая лодыжку. Нога была ободрана до крови. Чулки, конечно, пропали. Она осторожно попробовала встать на поврежденную ногу. Больно, но терпеть можно. Стиснув зубы, она подобрала фонарь. Он еле мерцал. Сара шлепнула по фонарю ладонью, и он загорелся чуть ярче.
Она посветила вниз по лестнице, потом наверх и упрямо продолжала подниматься, тщательно пробуя каждую ступеньку, прежде чем наступить на нее.
На четвертом этаже окон не было, и тьма стояла, как в преисподней, без малейшего проблеска света. Луч фонаря выхватывал из темноты какую-то непонятную деревянную мебель. Вдоль стены выстроились в ряд дубовые шкафы с выдвижными ящиками, вдоль другой — пять старинных письменных столов-бюро с откатывающимися крышками. В центре комнаты стояли массивные дубовые столы, а на них — какие-то неуклюжие механизмы. Все кругом покрывал толстый слой пыли. На нем виднелись мышиные следы, но ни одного отпечатка человеческой ноги не было видно.
Сара обошла комнату. Ей почему-то стало жутко. То один, то другой предмет вдруг появлялся в луче фонаря, словно актер, дождавшийся своего выхода на сцену. Она была первым человеком, попавшим сюда за бог знает сколько лет. Судя по виду, этот этаж был заброшен намного раньше нижних. Интересно, могут ли жить в мастерской привидения?
Она попыталась открыть крышку одного бюро, но та не поддалась. Сара налегла посильнее, и крышка чуть приподнялась. Сару вдруг охватил безотчетный страх, она отступила на шаг и затаила дыхание. Она направила луч фонаря в щель, хотя точно знала, что ни за что на свете не сможет туда заглянуть.
«Это все от темноты, — подумала Сара. — Наверное, скоро мне начнет чудиться, что тут есть кто-то еще».
Она подошла к столам посредине комнаты и принялась разглядывать стоявшие на них механизмы. Они состояли из множества кулачков, шестеренок, храповиков и рычажков. Изнутри под самыми разнообразными углами торчали какие-то планки с делениями. Каждая машина имела клавиатуру с клавишами на рычагах, как у старых механических пишущих машинок. В центре клавиатуры — десять рядов клавиш, по десять штук в каждом. Сара стерла пыль и увидела, что на клавишах стоят цифры — от нуля до девяти. Ради любопытства она попыталась нажать одну клавишу, но рычаг давно приржавел намертво.
Очевидно, это были старинные счетные машины. С тех пор как Сара увлеклась компьютерами, её всегда пленяли подобные механизмы. Она вспомнила выставку первых механических счетных устройств, которую давным-давно видела в Чикаго. В 1885 году появился комптометр Дорра, в 1911-м — машина Берроуза. Судя по исполнению, здешние машины еще старше. Похоже, что кулачки вытачивали каждый отдельно и вручную. Сара посмотрела, нет ли где-нибудь таблички с названием фирмы-изготовителя, но ничего не нашла. «Может, что-нибудь удастся выяснить в бюро патентов», — подумала она.
Она протерла еще несколько клавиш и увидела, что на них стоят символы арифметических действий. На других клавишах были знаки.
Были и такие значки, каких она никогда не встречала. Что бы могло обозначать —|? Или C—? Или (x) и (+)?
Она решила, что нечего попусту ломать голову, и занялась шкафами, выдвигая ящик за ящиком. Но большинство их оказывалось пустыми, лишь в некоторых валялись разрозненные листы бумаги, исписанные какими-то математическими расчетами. Свет фонаря упал на обрывок, где можно было прочесть заголовок: «К вопросу о возможной бифуркации динамических комплексов с прочными связями».
Один из ящиков был заперт. Она посильнее потянула за ручку и услышала, как поддается язычок замка и трещит дерево. Еще рывок — и язычок отогнулся. Ящик выехал наружу под протестующий скрип ржавых роликов и покоробленных деревянных направляющих. Внутри лежали две толстые папки. В тусклом свете фонаря Сара попыталась разобрать, что на них написано. Чернила были старые, выцветшие, почерк витиеватый.
«УКАЗАТЕЛЬ».
Она вынула папку из ящика и отнесла на стол. Держа фонарь в левой руке, она открыла папку и стала читать заголовки. «Оптимальная политика закупок предметов потребления с использованием интегральных упрощений». «Разветвленно-граничный подход к проблеме найма рабочей силы». «Об n-мерной структуре графов наследования по женской линии у ирокезов». «Применение функции Грина к очередям в полузакрытых сетях». «Уравнения динамики распространения идеонов».
Что это? Математические исследования? Да нет, не совсем. Некоторые из заголовков касались антропологии или экономики. Значит, прикладная математика. Странная смесь, и место для нее странное! Даты, проставленные после заголовков, кончались 1892 годом. Самая ранняя работа некоего Джедедаи Кроуфорда была датирована 1833 годом — это было нечто совсем непонятное: «Некоторые стохастические процессы с поглощающими барьерами».
Сара еще раз осветила фонарем шкафы. Архив математических исследований за шесть десятилетий? Институт, упрятанный на четвертом этаже какой-то мастерской?
Она вынула из ящика другую папку и посветила на её обложку. «Эксплуатация и ремонт аналитических машин Бэббиджа».
Она застыла. Чарлз Бэббидж был профессором математики колледжа св. Луки в Кембридже с 1828 по 1839 год. Про него знает всякий, кто интересуется вычислительной техникой. Он описал счетную машину нового типа, которая намного превосходила механизмы для сложения и вычитания, существовавшие в то время. По его утверждению, такая «аналитическая машина» смогла бы самостоятельно проделывать целые цепочки операций без участия человека, который задавал бы промежуточные действия. Кроме того, она была наделена способностью выбирать одну из двух альтернативных цепочек в зависимости от результата предшествующих вычислений.
Запоминающее устройство у этой машины было чисто механическое, состоявшее из валиков и перфорированных карточек, но в сущности Бэббидж описал не что иное, как цифровой компьютер. К сожалению, воплотить его идею в виде реальной «аналитической машины» оказалось не под силу технологии середины девятнадцатого века. Ни одного её экземпляра так и не было построено.
Сара похолодела. Она обернулась и посмотрела в темноту, где стояли машины. Те самые, которые так и не были построены.
Мурлыкая под нос старую песенку из «Зоны сумерек», она отнесла папку на стол и начала её листать. Страница за страницей шли технические чертежи с подробными спецификациями и деталировкой. Кошмар, похожий на рисунки Руба Голдберга[15]. Однако машина — вот она, на столе. Дальше начинались рукописные инструкции, написанные вычурным спенсерианским почерком.
Рассматривать это в темноте не имело смысла. Сара решила взять папку с собой и уже закрывала её, когда её взгляд упал на пометку, сделанную на полях одного из чертежей.
Её брови поползли вверх. «Б. Куинн». Брейди Куинн? Ну и ну! Похоже, Карсон не просто купил особняк Куинна. Не были ли они деловыми партнерами?
И партнерами Эдисона тоже. По крайней мере, Сара не знала, с каким еще Томасом можно было обсуждать «электрический привод» в Менло-Парке в 1881 году.
«Вот теперь это становится похожим на дело», — подумала она. «Квартал Брейди Куинна» — название звучало все лучше и лучше. Куинн не просто здесь жил. Он был с Эдисоном на «ты». И, очевидно, каким-то боком был причастен к первым в мире компьютерам.
Да это может стать сенсацией! Пыль на полу и на столах лежит толстым слоем. В комнату уже много лет никто не заходил. Много десятилетий. «Никто, кроме меня, не знает об этих машинах, — подумала Сара. — А когда я куплю это здание, машины тоже станут моими».
Фонарь опять стал гаснуть, и она наградила его новым шлепком. Но на этот раз свет не стал ярче. Мысль о том, что обратную дорогу придется искать в полной темноте, не понравилась Саре. Она закрыла папку и вместе с «Указателем» сунула под мышку. «Вернусь сюда позже, с более подходящим освещением».
В дверях она остановилась и напоследок окинула комнату взглядом. Луч пробежал по черным, едва различимым в темноте механизмам. Первые в мире компьютеры. Стоят здесь, заброшенные и забытые. Странно. Имея в руках такое изобретение, они могли бы делать историю.
⠀⠀
Когда она возвращала фонарь Эбботу, тот заметил папки у нее под мышкой и ехидно ухмыльнулся.
— Трофеи, а? Ободрали бы еще немного латуни с прессов. За нее неплохо заплатят на любом складе металлолома.
Сара понимала, что Эббот не подозревает о заколоченной лестнице. Она надеялась, что он не станет выяснять, где она взяла папки. Пусть лучше беспокоится о другом.
— Уайднер знает, что вы таскаете его имущество на продажу?
— Уайднер? Да он в жизни сюда не показывался. Я да Бэбс — она мастер дневной смены, — только мы здесь всем и пользуемся. Никто из инвалидов не может подняться по ступенькам, так что они даже не знают, какая золотая жила там наверху. А вы ничего не расскажете, леди, иначе я скажу, как вы тоже кое-что с собой прихватили. — Он с самодовольным видом откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.
Сара примирительно улыбнулась.
— Боюсь, я попалась.
— Да, черт возьми, — он энергично закивал. — Ничуть вы не лучше, чем я или Бэбс. Я… — Его взгляд скользнул по её ноге.
— Эй! Вы поранились наверху? С вами все в порядке?
— Как вам сказать…
— Говорил же я вам, что там опасно. Я же предлагал пойти с вами. Надеюсь, вы не собираетесь из-за этого судиться или что-нибудь в этом роде, нет? — От волнения зубочистка у него во рту так и плясала.
Сара было подумала, что он беспокоится за нее. Впрочем, наверное, даже лучше, что все его мысли заняты только собой. Приступ альтруизма нарушил бы цельность характера такого законченного поганца.
— Нет, — сказала она ему. — Я не собираюсь судиться или что-нибудь в этом роде. — Не хватало еще, чтобы там, наверху, начала шнырять по всем углам целая орава адвокатов и следователей.
Когда она вышла из здания, солнце уже село, и улица погрузилась в абсолютную темноту. Лишь под фонарем на углу Уинкуп-стрит виднелось пятно света, в остальном тьма была такая же густая, как в комнате на четвертом этаже. Неожиданно вспомнив, какой ужас охватил её наверху, Сара пожалела, что не оставила машину поближе.
Она торопливо пошла к углу улицы, к зданию багажного отделения. И снова ей показалось, что она услышала призрачные шаги за спиной.
Она попыталась убедить себя, что это лишь акустический обман и никто за ней не идет. Успокаивал и приобретенный за годы здравый смысл. Но тысячелетний инстинкт возобладал. Зло всегда живет в темноте. Сара ускорила шаги.
В тот момент, когда она поворачивала за угол, ворота одного из грузовых подъездов багажного отделения разъехались с металлическим лязгом, заставившим её вздрогнуть. Бригада рабочих начала выдвигать на погрузочную площадку большие почтовые контейнеры. Они переговаривались между собой и смеялись. Шаги за спиной стихли. («Если действительно были шаги», — подумала Сара, досадуя сама на себя.) Взглянув в сторону грузчиков, она узнала их бригадира. Они встретились однажды на вечеринке, еще когда она работала в газете. Он был братом одного из репортеров. Тогда он даже прокатил её на своем «сузуки». Как же его звали?
— Эй, Пат! — крикнула она, неожиданно вспомнив. — Все еще гоняешь на мотоцикле?
Пат удивленно обернулся.
— Кто?… О! — Он прищелкнул пальцами. — Подожди, не говори мне. Сью… Нет, Сара, верно? Да, Кевин говорил мне, что ты ушла из газеты. Занялась недвижимостью или чем-то еще. Словом, купи-продай, как он выразился.
— Верно. Я смотрела здание там, за углом. — Она оглянулась в темноту Пятнадцатой улицы. — Может, я и ошибаюсь, но мне показалось, что кто-то за мной шел. Ты не мог бы проводить меня и посмотреть, пока я не сяду в машину? Я оставила её тут рядом.
— Конечно. Нет проблем.
Она понимала, что все это нелепость, но все же почувствовала облегчение. Теперь кто-то знакомый знал, что она была там. Остальные грузчики ждали, не проявляя особого интереса к происходящему, но они тоже это запомнят.
Сев в машину, Сара первым делом заперла изнутри все дверцы и только потом перевела дух. «А что, если он уже в машине?» Она резко обернулась. На заднем сиденье никого не было. Она облегченно вздохнула. Теперь она чувствовала себя настоящей дурой. Она расслабилась на сиденье, откинув голову на спинку и закрыв глаза. «Я просто перепугалась», — подумала она. Эта атмосфера запустения на верхнем этаже дома, пустынная улица под виадуком, слишком много фильмов ужасов. Скорее всего, на самом деле её никто не преследовал.
Она выпрямилась, завела мотор и включила передачу. «А что, если это был тот человек из библиотеки?» — пришла ей в голову неожиданная мысль.
Эту ночь она спала плохо. Во сне её преследовали темнота, шаги и долговязые незнакомцы, похожие на мертвецов. Ей приснилось, будто она открывает крышку бюро в доме Уайднера и видит там человека из библиотеки. Улыбнувшись ей, он издает змеиное шипение, и изо рта у него на мгновение высовывается язык — черный, похожий на веревку и раздвоенный на конце.
Она проснулась, чувствуя удушье. Ночная рубашка была влажной от пота, от нее пахло страхом. Кровь стучала в висках. Она быстро оглядела темную спальню, и ей показалось, что в углах притаились какие-то смутные тени. «Ты дура», — сказала она себе, но все же протянула руку и включила вполнакала ночник. Потом откинулась на подушки и стала терпеливо ждать, когда снова придет сон.
⠀⠀
Утром, когда она пила черный кофе, размышляя о том, что же теперь делать, ночные кошмары отступили. Кофе был крепкий и горячий, и, выпив полчашки, Сара уже наполовину убедила себя, что тот человек в библиотеке был просто любопытным нахалом. И конечно, никто не шел за ней под виадуком.
Она положила на кухонный стол две папки, которые принесла из дома Уайднера, и стала их просматривать, а кофеин тем временем делал свое дело. «Указатель» с непонятными заголовками она проглядела мельком, отметив лишь некоторые даты и имена. А вот руководство по машинам Бэббиджа её действительно заинтересовало.
Она слишком плохо разбиралась в чертежах и в технике, чтобы понять схемы, но назначение машины явственно вырисовывались из описаний. Несомненно, речь шла о механическом компьютере, и выглядел он точно так же, как те три, что она видела на верхнем этаже дома Уайднера. Она вспомнила закутанные в пыльный саван механизмы — машины Бэббиджа, — и её охватило волнение. Это было открытие огромного значения. Шанс войти в историю. Остаться в памяти людей не просто Сарой Бомонт, перекупщицей недвижимости и бывшей журналисткой.
Брейди Куинн оставил на полях инструкций несколько поправок и замечаний. То же самое сделали Рэндалл Карсон и некто по имени Дейтон Блейк. Сара перенесла папку к своему компьютеру. Согнав Мистера Мяу с письменного стола, она взяла листок бумаги и ручку и составила список имен, которые нужно разыскать. Немного подумав, она добавила еще несколько ключевых слов: «машины Бэббиджа», «Айзек Шелтон», «Томас Эдисон», «Чарлз Бэббидж», «Денвер», «Менло-Парк», «Джедедая Кроуфорд».
У нее мелькнула мысль, что не стоит тратить на это столько времени. Не так уж важно, как будет называться квартал, который она собиралась застраивать. Она вспомнила, что потратила уже целую неделю неделю на поиски Куинна. У Моргана Граймза в «Ньюс» она побывала ровно неделю назад. «Вместо того чтобы плутать по сети „Дэйта-Нет“, мне надо было подсчитать смету на перестройку дома на Эмерсон-стрит», — подумала она. Дел невпроворот. Надо составить график работ, договориться с подрядчиками — словом, начинать действовать. Куинн ждал сто лет, может подождать еще немного.
Сара дала себе слово, что отныне вплотную займется скупкой остальной недвижимости в квартале. А для поиска связей между Куинном, Карсоном и другими напишет специальную программу-«мышь». Пусть компьютер сам проделает черную работу. Она сообщит «мыши» ключевые слова и отпустит её на пару дней побегать по компьютерной сети. Пусть поглядит, что там имеется. Потом можно будет посмотреть, что получилось, и решить, надо ли будет вмешаться в поиски самой.
Она села перед терминалом и размяла пальцы, как пианист перед концертом. Друзья в колледже иногда спрашивали Сару, почему при таком несомненном таланте она не стала программисткой. Она отвечала, что компьютер — полезный инструмент, но она не намерена становиться слесарем-инструментальщиком. Это немало шокировало кое-кого из заядлых программистов. Оказывается, они даже не подозревали, что занимаются таким плебейским делом.
⠀⠀
Деннис читал в своем любимом кресле, когда услышал, как кто-то возится с замком входной двери. «Должно быть, Джерри с покупками», — подумал он и, заложив книгу закладкой, пошел открывать.
Перед дверью стоял Джереми Коллингвуд с двумя большими пакетами продуктов в руках, пытаясь попасть ключом в замочную скважину. Деннис взял у него один пакет.
— Мог бы постучать, — сказал он. — Что, если бы ты все рассыпал?
— Виноват.
— Ну, ничего. Ты все купил по списку?
— Разумеется, все. Разве я когда-нибудь что-то забывал? Сегодня Джерри казался раздраженным. Деннис подумал, уж не сцепился ли он опять с кем-нибудь в магазине. Он отнес сумку на кухню и стал выкладывать покупки на полки позади уже стоявших там банок. На их домашнем продовольственном складе Джерри ввел систему строгой очередности по принципу: «Первым пришел — первым ушел». Продукты, купленные раньше, всегда оказывались впереди, и, как только очередная вынутая банка обнажала наклеенную на полке звездочку, Джерри или Деннис отправлялись в магазин и пополняли запас.
— Послушай, Джерри, — сказал Деннис, пока они возились на кухне, — у тебя есть книги о гражданской войне?
Джерри закрыл дверцу морозильника.
— Кажется, есть Брюс Кеттон. А зачем тебе?
Деннис свернул пустые бумажные пакеты и сунул их в контейнер для макулатуры. Он был почти полон — пора ехать в центр приема вторичного сырья и обменять его на пустой. Интересно, какая цена на бумагу на этой неделе. Джерри должен знать. Он же бухгалтер.
— Да понимаешь, на прошлой неделе я немного подзанялся историей.
— В самом деле? Вот уж чего от тебя не ожидал.
Деннис обиделся, но постарался не показать вида.
— У человека могут быть разные интересы, — сказал он.
Джерри взглянул на него.
— Конечно, могут. Посмотри в третьем шкафу на второй полке. По-моему, ближе к середине.
Книжные шкафы занимали две стены в передней их квартиры.
Деннис поискал там, где сказал Джерри.
— Кеттон, говоришь? Здесь три тома. В каком из них можно будет найти февраль 1861 года?
— Ты что, не знаешь? — В голосе Джерри звучало неподдельное удивление.
— Я же сказал, что решил подзаняться историей. Если бы я все знал, зачем мне это читать, как ты думаешь?
— Ладно, Деннис, не кипятись. Посмотри тот, что называется «Ярость нарастает».
Деннис снял с полки большой белый том и, усевшись в свое любимое кресло, открыл указатель в конце книги.
— Большинство людей начинает с первой страницы.
— Я — исключение. Меня интересует только одно событие. Для этого я не собираюсь читать все… — он заглянул в книгу, — все пятьсот страниц.
— Твое дело, — пожал плечами Джерри.
Деннис не ответил и начал водить пальцем по именному указателю.«…Трамбл. Трескотт. Твиггс». Вот он. Твиггс, Дэвид Эмануэл. Деннис открыл страницу 226 и начал читать.
Глава называлась «Полковник Ли[16] покидает Техас». В ней упоминался бригадный генерал Твиггс — командующий Техасским округом. Семидесятилетний уроженец Джорджии «с пышными седыми волосами и бородой от уха до уха». Его симпатии были полностью на стороне сепаратистов, в отличие от его заместителя полковника Ли, писавшего, что «раскол страны есть не что иное, как революция».
Приказ, отстранявший Твиггса от командования, был подписан 28 января, но по каким-то необъяснимым причинам его послали обычной почтой, и он пришел в Сан-Антонио только 15 февраля, когда полковник Карлос Уэйт из Первого пехотного полка, который должен был сменить Твиггса, находился в шестидесяти милях от Сан-Антонио, на границе индейской территории. Твиггс уже вел переговоры с уполномоченными штата Техас о передаче всего армейского имущества и сдаче в плен офицеров и всего личного состава.
Техасцы попытались арестовать Ли, который проезжал через Сан-Антонио, направляясь в Вашингтон, куда ему было приказано явиться. Однако Ли заявил, что он уже выведен из подчинения Твиггса и переведен в Вашингтон, а потому не подлежит включению в список сдающихся в плен офицеров.
«Любопытно», — подумал Деннис. Похоже, это были самые критические месяцы перед нападением на Форт-Самтер[17]. По-видимому, Скотт предлагал Ли занять пост командующего юнионистскими вооруженными силами в случае начала военных действий. Но Ли уклонился на том основании, что Вирджиния тоже может примкнуть к сепаратистам. Он недолюбливал сепаратистов, однако воевать против родного штата не хотел.
Но каким образом дело Твиггса стало «гвоздем от подковы»? Если бы приказы пришли раньше, должно было случиться что-то очень важное? Или, как сказала Сара вчера за обедом, из-за того, что приказы опоздали, что-то важное не произошло?
Ответ Деннис нашел ниже на той же странице: «Здесь возникает захватывающее „если“. Несколькими месяцами раньше, в отсутствие Твиггса, Ли временно исполнял обязанности командующего Техасским округом. Если бы сепаратистский кризис обострился тогда или если бы Твиггс задержался с возвращением до середины зимы, то уполномоченные штата предъявили бы требование о передаче армейского имущества Ли, а не Твиггсу. Вне всякого сомнения, Ли категорически отказал бы. И тогда вполне могло кончиться тем, что именно Ли, а не майор Роберт Андерсон первым принял бы удар сепаратистов и ответил им огнем, и Сан-Антонио, а не Форт-Самтер, стал бы местом сражения, послужившим прологом к великой войне. В результате все дальнейшие события могли пойти существенно иначе».
Если бы Ли оказал сопротивление техасцам, Джефферсон Дэвис никогда не назначил бы его командующим армией конфедератов. Да, вся дальнейшая история могла бы пойти по существенно иному пути.
«Задержаны приказы насчет Твиггса, но не его возвращение», — было написано в той бумаге. Интересно, кем задержаны?
⠀⠀
Несколько следующих дней Сара не покладая рук занималась претворением в жизнь своего проекта. Она начала переговоры о покупке полудюжины других домов в том же квартале, расположенных так, чтобы никто не смог перестраивать его без её участия. В торговле недвижимостью самое главное — верно выбрать. Она действовала через сложную систему подставных лиц и посредников. Скрыть размах операции все равно было невозможно, но Сара не хотела, чтобы кто-то пронюхал, что за всем этим стоит она.
Она навела справки о возможной стоимости работ по реконструкции зданий у нескольких знакомых подрядчиков, не сообщая им ничего определенного и взяв за основу дом, который они осмотрели вместе с Деннисом. Она сделала пометку, что надо будет встретиться с ним и уточнить детали предполагаемой реконструкции. Она хотела, чтобы работы обошлись как можно дешевле, но была достаточно опытна и понимала — это вовсе не означает, что нужно гнаться за самой низкой ценой.
Она также сделала заявку на дом Уайднера. Хотя он и не был, выставлен на продажу, все знают, что всегда можно купить любую недвижимость. Главное — предложить подходящую цену.
Только в пятницу днем Сара решила устроить передышку. Она отложила в сторону свои бумаги, вставила в проигрыватель компакт-диск с рэгтаймами, прошла на кухню и сварила себе кофе. Потом вернулась к компьютерному терминалу и вызвала свою «мышь»: самое время посмотреть, что та разузнала о Куинне и машинах Бэббиджа. Сара рассказала Деннису о странных примитивных компьютерах. Тот остался очень доволен — интуиция не подвела его. Название «Квартал Брейди Куинна», в честь человека, причастного к ныне забытым первым в мире компьютерам, великолепно подчеркивало суть их замысла, согласно которому информация расценивалась как коммунальное удобство, а подключение, квартир к компьютерной сети было таким же обычным делом, как подключение к канализации и электричеству.
В комнате звучала мелодия «Creole belles», а Сара просматривала на экране то, что нашла её «мышь», тихонько подпевая: «Мои прекрасные креолки…»
Как и ожидалось, основная масса информации касалась Эдисона и Бэббиджа: ведь это были выдающиеся исторические фигуры. Однако ничто не связывало их ни с Куинном, ни с Карсоном, ни с машинами на потайном четвертом этаже. Сара узнала, что Томас Эдисон имел обыкновение регулярно встречаться с Генри Фордом, Харви Файрстоуном и Джоном Берроузом «для обсуждения дел в стране». Они прогуливались на лоне природы в личном заповеднике Форда в Мичигане. Оно и понятно: бизнесмены во все времена брюзжат, что страна катится в тартарары. Берроуз — Сара выяснила это, когда навела о нем справки, — был натуралистом-любителем. Одним из первых экологов.
— Так вот что это за прогулки, — произнесла она вслух и рассмеялась, представив себе, как три промышленных магната гуляют по полю, разглядывая грибы и мотыльков. Форд, наклонившийся понюхать розу, выглядел, должно быть, странно.
Что касается Бэббиджа, то было, конечно, любопытно узнать, что он ненавидел уличных шарманщиков и не раз возглавлял кампании с требованием запретить им появляться на улицах, но к делу это отношения не имело. Гораздо интереснее было то, что он и в самом деле начал строить «дифференцировочную машину» — прототип механического компьютера, но, истратив двадцать три тысячи фунтов, включая шесть тысяч собственных денег, бросил эту затею на полпути.
Бэббидж был одним из учредителей Аналитического Общества и пропагандировал страхование жизни — «бизнес, основанный на том, что непредсказуемые события могут принимать предсказуемые формы». В 1832 году он написал «Экономию машин и машиностроения», предвосхитив многое из того, что сейчас называют исследованием операций и системным анализом. В общем, человек был незаурядный.
В 1833 году Джедедая Кроуфорд напечатал в «Записках Нью-Йоркской Академии наук» любопытную заметку, в которой предлагал устроить открытое обсуждение теоретических воззрений Бэббиджа и создать Общество Бэббиджа для их распространения. Сара вспомнила, что Кроуфорд был автором самой ранней работы в «Указателе» из запертого ящика. «Мышь» выяснила, что он одно время, в 1820-х и 1830-х годах, был профессором математики Йельского университета. Интересно, удалось ли ему основать свое общество? Все совпадало. Такое общество вполне могло попытаться изготовить машины Бэббиджа.
Других упоминаний об Обществе Бэббиджа «мышь» в компьютерной сети «Дэйта-Нет» не обнаружила. Впрочем, сеть была сравнительно новой, и в нее еще не успели внести многие базы данных. Любопытно будет покопаться в других компьютерных сетях, имеющих выход в «Дэйта-Нет», — не удастся ли извлечь что-нибудь оттуда?
Она еще немного посидела за компьютером. Из проигрывателя звучал старинный, 1908 года, «Блэк-энд-уайт рэг» Ботсфорда, и её пальцы выстукивали ритм в такт музыке. Надо бы вернуться к работе над проектом. Но было уже три часа дня, и к тому же пятница. У нее остались кое-какие дела в городском и окружном управлениях по строительству, и, хотя она могла их решить по телефону или модему, поездка в центр была прекрасным предлогом наведаться в редакцию газеты и в библиотеку. Сара некоторое время боролась с искушением, но в конце концов сдалась. Конечно, работу над проектом откладывать нельзя, но слишком уж увлекательной оказалась охота за Куинном и Обществом Бэббиджа. Она подняла трубку и договорилась о встрече с окружным консультантом по недвижимости.
⠀⠀
Сара не очень надеялась обнаружить в редакционном «морге» сведения об Обществе Бэббиджа и поэтому не расстроилась. В конце концов, «Ньюс» начала выходить только в 1851 году. Но Морган обещал навести для нее справки. У него был приятель в «Нью-Йорк Таймс». Правда, «Таймс» не намного старше «Ньюс», но эта газета издавалась на восточном побережье, и вполне вероятно, что там могли сохраниться какие-нибудь сведения об Обществе, созданном Кроуфордом.
Закончив свои дела с юристом и выйдя из здания управления, Сара решила решила пройти до библиотеки напрямик через Центральный парк. Она перебежала под носом у машин через Бэннок-стрит к парку и не спеша пошла в толпе гуляющих, погрузившись в собственные мысли. Кругом лениво бродили молодые люди, некоторые расположились на ступенях Греческого Театра. Над головами гуляющих, как кузнечики над лугом, то и дело поднимались в воздух пластиковые «летающие тарелочки».
«Мне понадобится помощь», — подумала Сара. Она вспомнила заголовки в «Указателе». Тарабарщина. Хотя было понятно, что некоторые из них касаются проблем исследования операций — еще одно связующее звено с Бэббиджем. А чертежи в руководстве к машинам Бэббиджа? Здесь нужен будет по меньшей мере инженер-механик. И математик. А может быть, еще и историк. Саре совсем не нравилось, что придется делиться с кем-то своим открытием. Специалисты перехватят его, а её вежливо отодвинут в сторонку. «Спасибо, мисс Бомонт, но дальше мы этим займемся сами».
Всю свою жизнь она действовала в одиночку, на свой страх и риск, не прося ни у кого помощи. Мысль, что её оставят в стороне, не давала покоя. Дело не только в том, что, использовав машины Бэббиджа для рекламы, будет легче распродавать дома в «Квартале Брейди Куинна». Это не зависит от её личного участия в расследовании тайны первых в мире компьютеров. Нет, черт возьми, дело в другом! Она хотела сама раскрыть тайну! Прославиться как первооткрыватель!
Сара проходила мимо Греческого Театра, когда её правый каблук попал в трещину на асфальте. Царапины, полученные на лестнице, еще давали себя знать, и Сара оступилась. В этот момент что-то просвистело в воздухе, ударившись о стоявшую рядом колонну, и в щеку ей впились осколки камня.
— Эй! Вы соображаете, что делаете?
Она обернулась на голос. Рослый плотный мужчина в расстегнутой спортивной рубашке широкими шагами направлялся в её сторону, кого-то окликая. За ним виднелся патрульный полицейский, который взялся за свою кобуру. Несколько детишек с любопытством оглянулись.
Что происходит? Сара повернула голову. На той стороне сверкающего пруда стоял человек с пистолетом. Он держал его обеими руками, широко расставив ноги. Пистолет был направлен на нее. На нее!
Сара не успела ни о чем подумать — сработал инстинкт самосохранения. Она кинулась вбок, между колоннами Греческого Театра, и плашмя упала на землю. «Не может быть!» Последовал еще один хлопок и визг пули, отскочившей от камня. Послышались крики. Она проползла до конца колоннады. Сердце её отчаянно колотилось. Рискнуть выглянуть? Но, может, он только и ждет, когда она высунет голову. А вдруг он уже бежит сюда! Прятаться или удирать? Она должна это знать.
Сара осторожно выглянула из-за колонны, и увидела, как человек с пистолетом повернулся и выстрелил в подходившего к нему рослого мужчину. Пуля попала ему прямо в рот, из затылка фонтаном брызнули кровь, мозг и осколки костей. Удар отбросил мужчину назад, он упал навзничь, уставившись раскрытыми глазами в небо.
Человек с пистолетом повернулся и взглянул на Сару. Люди вокруг бежали кто куда. Он поднял пистолет. Полицейский окликнул его. Он уже вынул свой револьвер и направил его на убийцу. Тот молниеносно развернулся и выстрелил. Полицейский попятился и быстро нажал на курок два раза подряд. Убийца дернулся и осел на землю. Полицейский упал на колени, схватившись за живот.
Издалека послышался вой приближавшихся сирен. Цепляясь за колонну, Сара поднялась на ноги и окинула взглядом парк. Вокруг царила паника. Кто-то еще бежал, другие уже остановились. Женщина поддерживала тело первого мужчины, с рыданиями прижимая его к себе. Он, несомненно, был мертв. Возможно, он спас Саре жизнь, когда отвлек внимание убийцы. Как его угораздило напасть на вооруженного человека? По-видимому, он просто не знал, что у того пистолет: звуки выстрелов были совсем слабыми из-за глушителя.
Сара перевела взгляд на убийцу. Он лежал без движения. К нему подошел какой-то молодой человек и уставился на тело. Бело-голубая птица спорхнула откуда-то сверху, наклонила головку налево, потом направо и клюнула труп в лицо.
Сара почувствовала, как к горлу подступает ком. Она отвернулась, и её стошнило. Желудок сжимали нестерпимые, выворачивающие наизнанку спазмы. Когда рвота закончилась, она пошарила в сумке, нашла платок и вытерла рот. На платке осталась кровь со щеки, оцарапанной осколками камня.
Сара словно оцепенела. Чувства её притупились, яркую картину парка она видела где-то далеко-далеко, как будто смотрела не в тот конец подзорной трубы, и все звуки казались приглушенными. Она повернулась и пошла в сторону Четырнадцатой улицы. Где-то краешком сознания она понимала, что должна остаться и подождать полицию. «У тебя шок, — произнес внутренний голос. — Ты не в себе».
Она уже пересекла Чероки и шла позади Монетного двора, когда сзади подъехала машина и остановилась, взвизгнув тормозами. Сара резко обернулась, все её тело напряглось, сердце на секунду замерло.
Морган опустил боковое стекло машины.
— Быстро, — сказал он. — Лезь внутрь.
Она удивленно посмотрела на него, потом обошла машину и села с ним рядом. Морган ездил на старом «шевроле» непонятного цвета и неизвестного года выпуска. Захлопнув за собой дверцу, Сара съежилась на сиденье и обхватила себя руками.
Морган потряс её за плечо.
— Сними жакет. И красный бант тоже.
— Что?…
— Делай, что тебе говорят. — Он включил передачу, не дожидаясь, послушается ли она. Сара молча стянула жакет и развязала бант. Он был ярко-красный, как кровь, её затрясло.
Морган сунул ей блокнот.
— Надень темные очки и заткни карандаш за ухо. Чтобы не выглядеть чернокожей деловой женщиной элегантной наружности.
Сара повернулась к нему.
— Зачем?…
— Затем, что про такую женщину только что передавали по полицейскому радио. Сказали, что какой-то маньяк расстреливает на выбор людей в парке, и, судя по описанию, одна из его мишеней очень похожа на некую особу, которая только что побывала у меня.
На Четырнадцатой улице разрешено только одностороннее движение — на восток. Сара увидела, что они направляются обратно к парку, её желудок снова сжался, она затрясла головой.
— Я сообразил, что ты себя чувствуешь не лучшим образом, и отправился тебя искать.
— Ох, спасибо.
— Да уж.
Полиция перегородила дорогу и направляла поток машин на Бэннок-стрит. Морган проворчал что-то про себя и повернул. Опустив стекло, он подозвал одного из полицейских.
— Эй, что здесь происходит?
Сара отвернулась в другую сторону. Она чувствовала, что по щеке у нее опять потекла кровь.
— В парке была перестрелка, сэр, — ответил полицейский.
— Кто-нибудь пострадал?
— Не знаю.
— Из «Ньюс» кто-нибудь там есть?
— Да, сэр. Только что подъехали репортер и фотограф.
— Ладно, спасибо. — Морган поднял стекло и поехал дальше по Бэннок.
— Ты ему не сказал, кто я.
— Он не спрашивал.
— Они меня ищут.
— Значит, найдут. Ничего, потерпят до завтра.
— Морган, почему ты поехал меня искать?
Он повернулся к ней и улыбнулся.
— Чтобы не упустить сенсацию, разумеется. Интервью из первых рук: очевидец рассказывает о крупнейшем происшествии года.
— Сенсацию — и все?
На этот раз он даже не посмотрел на нее.
— Конечно все.
— Морган, а что бы ты делал, если бы полицейский сказал, что никого из «Ньюс» там нет?
— Как что? Прицепил бы на шляпу карточку «Пресса», и мы с тобой пошли бы делать материал вместе. Как в старые добрые времена.
— Морган, но если бы мы пошли туда, кто-нибудь мог меня узнать!
Он повернулся к ней, изобразив на лице удивление.
— Да ну? А я-то думал, что все люди похожи друг на друга.
Сара ничего не могла поделать — ей вспомнились первые дни их совместной репортерской работы, когда они все время разыгрывали друг друга без всякой жалости. «Блэк-энд-Уайт Рэг» — черная и белый. Она рассмеялась, но смех тут же перешел в рыдания.
⠀⠀
Морган Граймз жил на Капитолийском холме в бестолково построенном старом доходном доме, превращенном в кооперативный еще в семидесятые годы. Морган провел Сару черным ходом. Они поднялись на третий этаж и пошли по коридору, напоминавшему лабиринт. Он впустил её в квартиру и запер за собой дверь.
Сара дошла до дивана и опустилась на него. На стене перед ней висели японские свитки: длинные узкие картины с непривычной вертикальной перспективой. Хризантемы и пагоды. Горы, неясно вырисовывающиеся сквозь туманные гряды облаков. Волшебные водопады, падающие с уступов крутых скал. На глазах у нее стояли слезы, и водопады, расплываясь, казались совсем настоящими.
Неожиданно перед ней появился стакан: Морган предлагал ей выпить. Она взяла стакан и выпила, не ощутив вкуса. Затем сунула стакан обратно в руку Моргану.
— Еще? — спросил он.
— Да. Пожалуйста.
— Рассказывать будешь? — Он отошел к бару и налил из бутылки чего-то янтарно-желтого.
— Да. Нет. Не сейчас. Меня до сих пор трясет. Морган, этот человек пытался меня убить.
— Маньяк. Он подстрелил трех или четырех человек. Я это слышал по полицейскому радий. Одного насмерть, одного серьезно ранил, двоих легко. Просто ты попала туда не вовремя. Теперь все позади.
— Нет, черт побери! Он стрелял в меня! А остальные — они просто случайные жертвы.
— Я понимаю, тебе, возможно, сейчас так кажется, но…
— Морган, я уверена. Он смотрел прямо на меня. — Она задумалась, вспоминая. Вся сцена прошла перед ней, как в замедленном фильме. Каждое слово, каждое движение навсегда запечатлелись в её памяти. — Он смотрел прямо на меня. Господи боже, он улыбался!
— Я же говорю, маньяк.
— Маньяки не пользуются глушителями. Они не становятся в стойку, как в тире. — Морган передал ей полный стакан, и Сара выпила его залпом. Она вспомнила, как первая пуля ударилась в каменную колонну рядом с ней. В нескольких сантиметрах. Если бы она не споткнулась, то была бы сейчас мертва. С разнесенным в куски черепом. Невозможно себе представить: только что — запах травы и деревьев, гомон играющей детворы, золотой блеск купола Капитолия под солнцем в конце парка, а в следующий момент — ничего, даже темноты. Нет больше Сары Бомонт, её стала бить дрожь.
— Держи, — сказал Морган. Она обернулась. Он протягивал ей длинный купальный халат из фланели и бело-голубой плед.
— Тебя рвало. На одежде остались следы. Иди в мою спальню и переоденься. Я отнесу твои вещи вниз, в прачечную. А потом займусь твоей щекой. Там, в аптечке, есть йод.
Она сделала, как он сказал. Отдав ему запачканный костюм, она села на край кровати, крепко обхватив себя руками, и стала ждать. Время тянулось бесконечно долго. Когда Морган вернулся из прачечной, она встала и подошла к нему.
— Обними меня, Морган, — попросила она.
Он посмотрел на халат и нахмурился.
— Сара, я не думаю…
— Обними меня, — повторила она, позволив полам халата распахнуться.
Он покраснел. Его уши вспыхнули ярко-красным цветом, и он отвернулся.
— Никогда не думал, что смогу такое сказать, но… — Он закусил губу, протянул руку и запахнул на ней халат. — Послушай, Сара, ты только что избежала смерти. Сейчас ты хочешь доказать себе, что жива. Это не ты говоришь. В другой раз, если ты не передумаешь, я всегда готов, клянусь богом. Но не сейчас, не сегодня. У меня все-таки есть какие-то принципы.
— Морган! — Она обвила его руками. — Меня так трясет, что я должна за что-то держаться. За что-то прочное. Только и всего. Ничего больше.
Он неуклюже обнял её, и она наконец почувствовала облегчение. Глаза у нее слипались — начал действовать алкоголь. Она заставила себя заснуть, и вместе со сном пришло успокоение.
⠀⠀
На следующее утро Сара проснулась в незнакомой постели. В первые секунды она ничего не могла понять и шарила глазами по стенам, не находя привычных вещей. Она села в постели и обнаружила, что на ней какой-то чужой купальный халат, надетый прямо на голое тело, её одежда была аккуратно развешана на внутренней стороне двери спальни. Где она?…
И тут она вспомнила. Центральный парк. Выстрелы. Но вчерашние события уже казались далекими. Как теленовости из десятичасового выпуска. «Сработал защитный механизм», — решила Сара. Мозг отстраняется от таких ужасов, иначе можно сойти с ума.
Она встала и оделась. Вспомнила, как Морган обнимал её, как она поцеловала его и спустя мгновение он вернул поцелуй. Бедный Морган. Должно быть, ему было нелегко. Он ведь никогда не пропускал ни одной юбки. Сара ясно чувствовала, что его охватило желание.
Она нашла его в гостиной. Морган спал в раздвижном кресле, скорчившись в неудобной позе, костюм на нем весь помялся. Сара покачала головой. Морган любил представляться жестким, циничным репортером, но иногда из-под этой маски проглядывал подлинный Морган Граймз. «Странно, — подумала она, — почему мы так и не смогли с ним сработаться?»
На кухне она отыскала яйца, красный перец, кое-что еще и принялась готовить яичницу по-мексикански. Она натирала сыр, когда на кухню зашел Морган. Он посмотрел, что она делает, усмехнулся и вышел. Через минуту она услышала, как он включил душ.
⠀⠀
Потом Сара стояла перед окном его комнаты и смотрела на город. За домами, далекие, но все же величественные по сравнению с карликами-небоскребами, виднелись сквозь дымку Скалистые горы. Там есть такие места, где можно побыть в одиночестве. И где не встретишь ни единой души на многие километры вокруг. Поежившись, как от озноба, Сара вспомнила, как две недели назад смотрела через окно дома на Эмерсон-стрит. Это было примерно в то же время дня и совсем близко отсюда. Все как будто осталось прежним, но от того дня её уже отделяла глухая стена. Там осталась другая Сара, другая жизнь, и ей казалось, что все прежнее случилось не с ней. Она подумала — каждый ли, кто столкнулся лицом к лицу со смертью, тоже испытал это: крещение муками и вслед за ним — второе рождение? Может, потому японцы и превратили самоубийство в священнодействие.
— Значит, ты не сомневаешься, что убийца специально охотился за тобой?
Она обернулась к Моргану, Репортер сидел в раскладном кресле, держа на колене раскрытый блокнот.
— Нет, не сомневаюсь. Уже известно, кто он такой?
— Нет. Утром я звонил в редакцию. У него не нашли удостоверения личности и вообще никаких документов. Они проверяют его по фототеке и показывают по ящику. Кто-нибудь узнает его и позвонит. — Морган прищурился. — Ты-то случайно его не знаешь?
Сара решительно замотала головой.
— Нет, конечно нет.
— Но тогда, если он не сумасшедший, зачем ему понадобилось убивать тебя?
— Не знаю.
— Тебе не кажется, что ты могла бы и знать?
Сара рассмеялась. В первый раз после того, как в нее стреляли, она смеялась от души.
— Если кто-то и должен это знать, так это я. Но он теперь ничего не расскажет.
— Существует только восемь поводов для убийства. Можем пройтись по списку, если желаешь.
— Всего восемь? А я всегда думала, что их столько же, сколько жертв.
— Нет, только восемь. Убийства различаются между собой деталями, но не основными мотивами.
Сара пожала плечами.
— И что это за мотивы?
Морган растопырил пальцы и начал загибать их своей авторучкой:
— Они бывают не связанные с личностью убитого, эмоциональные и рациональные. Что до первых, то убийцу-маньяка ты сама исключаешь. А как насчет политической демонстрации?
Сара заколебалась.
— Террорист? Но что это была бы за политическая демонстрация, если бы он убил меня?
— Да ведь они убивают кого попало. Не забывай, что он стрелял еще в четверых, одного из которых убил. Полицейский, по-видимому, выживет.
— Нет, это было… Ну, я не знаю, для отвода глаз, что ли. Он же ни в кого больше не стрелял до тех пор, пока я не спряталась за колоннами.
— Значит…
— Значит, он не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что настоящей мишенью была я.
— Но ты-то знаешь, что из этого у него ничего не вышло.
— Да. Не вышло. Он должен был действовать иначе.
Морган странно посмотрел на нее, потом пожал плечами.
— Хорошо. Он убийца-профессионал, и ему было важно, чтобы никто не стал слишком глубоко копаться в причинах, которые заставили его стрелять в тебя. Кто его нанял?
— Если бы я знала…
— И почему? Как насчет ненависти или мести? Это два эмоциональных мотива.
Сара покачала головой.
— Нет. Мстить мне — за что? За перехваченную сделку? Глупость. Те, кто торгует недвижимостью, не нанимают из-за этого убийц.
— Ты не выселяла жильцов по суду?
— Морган, я никогда не поступала с людьми так гнусно.
— Ненависть не всегда бывает обоснованной. А часто даже не имеет действительной причины. Достаточно одного — чтобы кто-то возненавидел другого человека. Ладно, что скажешь о ревности?
— У кого сейчас есть время на амуры? С Эйбом мы разошлись много лет назад…
— Профессиональная зависть?
— Нет, черт побери! Я всегда со всеми прекрасно ладила.
— По крайней мере, так считаешь ты. Тут то же самое, что с местью. Кто знает, что может возбудить в человеке зависть? Ты хорошо зарабатываешь. Кого-то может возмущать, что женщина, и к тому же привлекательная чернокожая женщина, так преуспевает. Или какие-нибудь старые Приятели могли позавидовать твоему успеху.
В её памяти всплыл Старый Город в Чикаго. Гайд-Парк. Лица тех, с кем она играла в детстве, о ком даже не вспоминала целую вечность. Где они теперь? Наверное, по-прежнему в Старом Городе. Друзья, оставленные где-то далеко позади, на другой планете. Может быть, они возненавидели её за то, что она их покинула и больше не возвращалась?
— Боже мой, Морган, ты сделаешь из меня параноика.
— Даже у параноиков бывают враги.
Злость накатила на нее волной, и она не смогла сдержаться.
— Это что, допрос? — Она повернулась к нему спиной и снова уставилась в окно. Но на этот раз она видела там не Денвер, а Чикаго. Она оперлась руками на подоконник.
— По крайней мере, я рад, что ты мне доверяешь.
Она обернулась.
— Что ты имеешь в виду?
— Мы оба были бедными голодными репортерами, помнишь? Теперь ты богата, а я по-прежнему бедный и голодный. Во всяком случае, сейчас. Тебе прекрасно известно, что я могу быть безумно ревнивым, но ты не боишься стоять ко мне спиной.
Она криво усмехнулась.
— Спасибо, Морган. Ты — настоящий друг. Больше я этого делать не буду.
Лицо Моргана оставалось серьезным.
— Нет, я не шучу. Если только ты не ошибаешься. Если попросту не выдумала все это, то никогда не сиди спиной к комнате. Именно так подловили Хикока[18].
— Хорошо. Прости, что сорвалась. Ты же репортер и делаешь свое дело.
Он пристально посмотрел на нее, потом опустил глаза.
— Ну да. — Он постучал карандашом по блокноту. — Так вот, те, кто имеет эмоциональный мотив для убийства, обычно действуют сами. Значит, остаются рациональные мотивы. Например, желание заполучить нечто, чем владеешь ты. У вас случайно нет мальтийского сокола, а? — Последнюю фразу он произнес с шепелявым акцентом, как Питер Лорр.
— Он же не пытался меня ограбить, Морган. А с сегодняшнего дня я вычеркиваю его из своего завещания. — Она рассмеялась. Морган нахмурился и начал подниматься с кресла. Сара жестом остановила его. — Нет, со мной все в порядке. Господи! Я уже могу шутить на эту тему. Просто не верится, что существует так чертовски много причин для убийства.
Морган невесело улыбнулся.
— Только восемь, вспомни. Номер седьмой: чтобы скрыть другое преступление. Ты случайно не была свидетелем чего-нибудь такого? Я могу себе представить, как детектив, или репортер, или секретный агент, которые что-то разнюхивают, могут оказаться на грани раскрытия какой-нибудь страшной тайны, даже не подозревая об этом. Но торговец недвижимостью? Едва ли.
— Да ты, оказывается, развел вокруг этого целую науку.
— Так что ты в последнее время разнюхивала?
Сара колебалась. Она не хотела, чтобы кто-то раньше времени узнал об её проекте на Эмерсон-стрит. А тем более чтобы он попал на первую полосу «Ньюс». Правда, она просила Моргана помочь в розысках Общества Бэббиджа, но не сказала зачем.
— Ничего особенного, — ответила Сара. — И наверняка ничего опасного. — А потом, взяв с Моргана обещание, что это не попадет в газету, она рассказала ему об Эмерсон-стрит, о Брейди Куинне и о компьютерах Бэббиджа вековой давности. Он слушал и делал пометки.
— Ты права. За успех не ручаюсь, но попробую навести справки. Кто еще об этом знает? Ты сказала, что мастера, с которым ты разговаривала, звали Пол Эббот? А у Денниса Френча хранится бумага, которую ты нашла? — Морган записал имена. — Я повидаюсь с обоими сегодня же, если успею.
— Эббот ничего не знает о машинах Бэббиджа, и я не хочу, чтобы он узнал. Он разломает их на части и сдаст как металлолом.
Морган улыбнулся.
— Я буду сама осторожность. Может быть, Эббот испугался, что ты обвинишь его в воровстве, и нанял убийцу прикончить тебя. Ладно. Восьмая и последняя причина: стремление защититься от тебя.
— От меня?! Морган, ты шутишь! Я никому не угрожаю. Я даже паука не раздавлю.
— А зря. Некоторые из них ядовиты. Но с самозащитой такая же история, как с остальными мотивами. Это может быть сплошное воображение. Ты об этом даже не будешь подозревать. Ты где-то что-то сделала, а кто-то воспринял это как угрозу.
— Ну, теперь ему не отвертеться, Морган! Пойдем и арестуем этого сукина сына!
— Сара, я пытаюсь помочь.
— Ты пытаешься сделать репортаж!
— Да. Верно.
— Кроме того, почему просто не предупредить меня? Почему понадобилось стрелять в меня средь бела дня?
— Может быть, само предупреждение разоблачило бы их окончательно.
— Ты начитался шпионских триллеров. — Тут Сара вспомнила человека в библиотеке и свое ощущение, будто за ней кто-то идет. Может, это и были предупреждения? А если так, то о чем? Она рассказала все Моргану.
Он кивнул.
— В этом что-то есть. Тот тип из библиотеки, не он стрелял в тебя?
— Нет.
— Хм-м. Тогда, если между этими двумя событиями существует связь, значит, тут действовала организация, а не одиночка, который сам пытался тебя застрелить.
— Не берусь судить, существует ли такая связь. На меня никто никогда не покушался, если не считать Ку-Клукс-Клана и Мусульманских Братьев.
— Организация, — повторил Морган и, откинувшись на спинку кресла, постучал по зубам авторучкой.
— Скажи-ка, — спросил он небрежно, — что тебе известно о Джоне Бентоне или Женевьеве Вейл?
Сара покачала головой.
— Никогда о них не слышала.
— А о Дэниеле Кеннисоне?
— Только то, что читала в газетах. Но какое отношение может иметь «Кеннисон Демографикс» к покушению на меня?
— Может быть, никакого, а может быть, и прямое. Но даже если имеет, то я все равно не знаю какое. Хотя это более подходящий вариант, чем твой Бренди Куинн. Дай мне время на проверку, и потом продолжим разговор.
Она подождала, не скажет ли Морган еще чего-нибудь, но он молчал. У нее возникло смутное подозрение, что он знает больше, чем говорит, и считает дело серьезным. Морган явно связывал все это с той статьей, над которой сейчас работал, но не собирался рассказывать, в чем дело. Морган никогда не любил распространяться заранее о материалах, которые готовил. Может быть, поэтому их репортерский тандем так быстро распался.
Теперь он явно собирался заняться проверкой. Что ж, спасибо и на том.
⠀⠀
Сара стояла на балконе своего дома, расположенного высоко на склоне Южной Столовой горы, и смотрела вниз, в ночь, время от времени раскручивая бренди в бокале. Позади нее во всей квартире свет был потушен. Горел только камин — в его тусклых красноватых отблесках по комнате плясали тени. Сара любила вот так постоять ночью одна. Это умиротворяло. Хотя иногда одиночество проникало внутрь, и у нее начинало щемить где-то в горле.
Тьма казалась сплошной, без единой щелочки. Нельзя было сказать, где кончается земля и начинается небо. Огоньки внизу складывались в безупречный геометрический узор, похожий на драгоценные камни на черном бархатном наряде, но чуть дальше строгий городской порядок уступал место сельской безалаберности — огоньки становились все реже и наконец окончательно сливались со звездным хаосом ночного неба.
Торговый центр на углу Тридцать Второй и небоскреб на Янгфилд-стрит можно было принять за созвездия. Некоторые огни быстро двигались, но что это — автомобили или метеоры, — было непонятно. Слева от нее непроницаемой туманностью вырисовывалась гора Лукаут — черная громада с несколькими горящими огоньками на черном фоне.
Сара сделала глоток бренди. Когда от Моргана она зашла в полицию, там ей посочувствовали. Полицейские понимали, почему она не могла явиться сразу. Шок, сказали они. Но версию Сары об умышленном покушении на нее они не приняли — не поверили, что другие жертвы были только маскировкой. Слишком уж привлекательна была версия о маньяке, слишком удобна.
«Улыбнись мне, Скотти, — пропела она про себя слова популярной песенки.
— Никто меня не понимает там, внизу».
Хотя нет, это несправедливо. Она так и не смогла вразумительно объяснить, почему именно себя считает главной мишенью, а интуицию к делу не подошьешь. Но она прочла это в глазах убийцы, когда их взгляды встретились. В полиции понимающе кивали. Нет ничего страшнее бессмысленной гибели, как сказал Морган, ужасно стать жертвой убийцы, которому ты безразличен. Шальная пуля террориста лишает человека индивидуальности, неповторимости, и жертва любым путем старается найти причину — любую причину, лишь бы она имела хоть какое-то отношение к её личности. Но полицейские не испытали на себе взгляда того человека. Они не видели его глаз.
Кто-то обрек её на смерть, а она не знала за что. Вот в чем состоял настоящий ужас. Тот взгляд, который бросил на нее убийца, невозможно было описать словами, но он не оставлял никаких сомнений. Человек безусловно узнал её, и в его взгляде появилось смешанное чувство удовлетворения и предвкушения. Вспоминая его взгляд, она теперь понимала, что этот человек испытывал наслаждение от своей работы.
Её спасли курсы по выживанию. Она нырнула в укрытие автоматически, не раздумывая. Но даже после этого способность думать не вернулась к ней, и это её тревожило. Всю свою жизнь она сама создавала возможности, из которых потом делала выбор, а не выбирала из тех, что ей представлялись. Но вчера было иначе. Она вспомнила, как просила Моргана обнять её, и при мысли об этом её щеки загорелись. Такого она не говорила никогда и никому, насколько себя помнила. Никогда и ни в ком она не нуждалась.
Если ты сам по себе, то у тебя никогда не появится искушение переложить вину на кого-то другого. Сара всегда презирала тех, кто обвиняет в своих неудачах друзей, обстоятельства, невезение, все что угодно, кроме самих себя. Но вчера она как будто стала одной из них: она защищалась, а не наступала, подчинялась обстоятельствам, которые от нее не зависели, она оцепенела от неожиданности, от ужаса, а главное — почувствовала полную беспомощность.
Беспомощность. Вот что может лишить мужества кого угодно. Может быть, у тех, остальных, просто ниже порог психологической уязвимости?
«Решили покопаться в своих переживаниях, мадам?» На губах у Сары появилась слабая улыбка. Внизу по шоссе несся поток автомобилей. Люди направлялись в горы. Они проведут субботний вечер в мотеле «Олд Диллон Инн». За ними никто не охотится. Сара подумала, не последовать ли их примеру — сесть в «вольво» (нет, лучше в «блейзер») и умчаться в горы. Она знала там места, где её не разыщет никто на свете. Места, которые она могла и сама не найти. До перевала был всего час езды, но она знала места и ближе, в предгорьях.
Бежать, скрыться. Вот что посоветовал ей Морган на прощание. Но бегство никогда не было в её характере. («Если не считать бегства из Старого Города», — напомнил ей внутренний голос.) Она не беспомощна. Она может постоять за себя. Чикагские улицы мало напоминали благодатный рай, колорадские горы — тоже. Теперь она готова ко всему.
«Расправиться со мной, как с Бренди Куинном, им не удастся». Однако что за странная мысль! Ведь это давнишнее дело, с тех пор прошло сто лет.
⠀⠀
Сара вернулась в квартиру, задвинув за собой стеклянную дверь. Она сделала всего четыре шага по освещенной камином комнате и застыла на месте. Что это? Звук, который уловило её подсознание? Едва ощутимый запах, оставшийся в воздухе? Тень, неподвижная, как камень, среди остальных теней, колеблющихся в отсветах камина? Бокал выпал из её руки и разбился о паркет.
В комнате кто-то был!
Ей захотелось свернуться в клубок, чтобы только её оставили в покое. «Я больше не в силах этого перенести!» Но в то же время её охватила ярость. «Я больше не намерена это терпеть!»
В два шага она оказалась у камина с тяжелой кованой кочергой, крепко зажатой в руке. Спиной она держалась к стене. Так сделал бы «Дикий Билл» Хикок.
— Глупо, — произнес голос из темноты. — Глупо так стоять перед камином. На фоне огня вы как на ладони. — Голос был мужской, и в нем звучала насмешка.
— Кто вы?
— Друг.
— Конечно. Все мои друзья только и делают, что вламываются ко мне в дом без спроса.
Он зажег настольную лампу, и Сара сощурилась от неожиданного света. Когда глаза её привыкли, она увидела в его руке пистолет. В животе у нее что-то оборвалось, но с места она не двинулась, прикидывая дистанцию. Калибр, кажется, небольшой. Сразу насмерть не убьет. Или убьет?
Он поднял револьвер дулом вверх. Барабан открылся, и патроны высыпались на пол.
— Вот, — сказал он. — Теперь я беззащитен.
Сара окинула его взглядом.
— Я в этом не уверена.
Он улыбнулся.
— Вы мне нравитесь. У вас есть чувство юмора. Но если вы думаете, что я пришел убить вас, то ошибаетесь — ваш труп уже час как валялся бы под горой. Получается, что я — не враг. Кто знает, может быть, я как раз друг.
Она немного расслабилась. Незнакомец прав, он пришел сюда не для того, чтобы её убить. Но кочергу Сара из рук не выпустила и по-прежнему держалась у стены.
Она видела перед собой коренастого мужчину с ежиком рыжих волос. Его короткие пальцы походили на обрубки. На лице играл здоровый румянец. Он непринужденно развалился на её диване, словно старый знакомый, и улыбался. По морщинкам на его лице Сара решила, что он часто улыбается.
Но это еще ничего не доказывает. Убийцы тоже улыбаются.
— Кто вы такой и что вам нужно? — резко спросила она.
— Я — друг…
— У всякого друга есть имя.
Он посмотрел на нее долгим взглядом, потом кивнул.
— Зовите меня Ред.
— Хорошо, Ред. Давайте взглянем на ваши документы.
Он пожал плечами и вынул бумажник. Порывшись в отделении для визитных карточек, он извлек оттуда какое-то удостоверение и протянул ей.
— Положите на стол, а потом сядьте и подложите руки под себя.
Он с улыбкой подчинился. Сара шагнула вперед и схватила с кофейного столика удостоверение. Это была карточка с фотографией, выданная «Ассоциацией утопических изысканий» на имя Реда Мелоуна, корректировщика по профессии. Фотография совпадала.
— Сколько у вас разных удостоверений в бумажнике? — спросила она, положив карточку обратно на стол.
Он снова улыбнулся.
— Я их не считал.
Сара вздохнула. Она устала стоять. Отойдя в дальний от дивана конец комнаты, она присела на стул лицом к нему.
— Итак, скажите мне, Ред, друг мой, зачем вы вломились в мой дом?
— Чтобы предупредить вас об опасности.
— Вы опоздали. Я уже в курсе.
Он смутился.
— Да, я слышал. Это моя вина. Я не знал, что у них здесь есть человек, и действовал недостаточно быстро. Глубокое программирование подсознания чертовски трудно обнаружить. Тот человек мог сам не знать, что он — один из них, откуда же об этом было догадаться нам? Телефонный звонок с фразой-паролем, приказ о проведении операции — и человек отправляется на дело прежде, чем кто-то об этом узнает. Но в определенном смысле это неплохая новость.
— Неплохая?
— Конечно. Это означает, что здесь они еще не успели как следует развернуться. Есть более удобные способы избавиться от человека, чем подсылать к нему убийцу. Значит, они запаниковали и использовали первого, кто им подвернулся и кем можно пожертвовать. Вот это с их стороны действительно глупо.
— Значит, они глупые, — повторила Сара. — О, прекрасно. Теперь мне стало намного лучше.
— Вы живы, а он мертв, — заметил Ред. — Вам действительно намного лучше, чем ему.
— Это чистое везение, просто случайность. Если бы я не повредила себе щиколотку…
— Когда человек поддается панике, он всегда делает глупости. Но вы не должны их осуждать. Они перепугались, когда узнали о вашей операции против них. Они давно это чувствовали, но никак не могли выйти на вас. Однако вызывая файл Брейди Куинна, вы допустили ошибку, воспользовавшись своим собственным входным кодом в сеть. — Он погрозил ей пальцем. — Это было неосторожно с вашей стороны.
— Я до сих пор ничего не понимаю, — вспылила Сара. — Кто такие «они»? Почему для них так важен этот Брейди Куинн? И причем здесь вы?
Улыбка на лице Реда погасла. Он был явно озадачен.
— Вы меня не разыгрываете? — Он пристально смотрел на нее. — Если вы не понимаете, о чем я говорю, тогда зачем вы сунулись в жизнь Брейди Куинна?
— Сунулась?… А что здесь такого? Он когда-то был владельцем дома, который я только что купила. Мы с моим архитектором нашли старую газетную вырезку о том, что его застрелили, и подумали, что для отреставрированного дома имя Брейди Куинна стало бы неплохой рекламой. — Она едва не проговорилась о том, что Куинн как-то связан с машинами Бэббиджа, но вовремя остановилась. Хватит и того, что об этом знают Морган и Деннис. Им она могла доверять. А рассказывать о машинах Бэббиджа и о своих планах совершенно незнакомому человеку она не собиралась.
Теперь он выглядел обеспокоенным.
— Так вы не расследовали убийств Кенни Робертсона и Алисы Маколиф? — Произнося последнее имя, он нахмурился.
— Я даже не знаю, кто они такие.
Он закусил губу.
— Мне кажется, произошла ошибка.
— Ошибка? — Это слово разъярило её. — Ошибка! — закричала она. — Кто-то всего лишь пытался убить меня, мистер! И только ради того, чтобы скрыть это, он стрелял в четырех других людей и убил одного из них. И вы называете это ошибкой?
Ред поднял на нее глаза.
— Ошибки не обязательно должны быть мелкими. Бывало, что по ошибке творили страшные дела. — При этих словах в его глазах промелькнуло странное выражение.
— Вот теперь я чувствую себя прямо великолепно! Меня едва не убили, но все прекрасно, потому что это была глупость и ошибка. А других приятных новостей у вас нет? Вы наконец скажете мне, что происходит, или мы будем продолжать сидеть здесь и заниматься пустой болтовней?
— Лучше бы нам заниматься пустой болтовней. Безопаснее.
— Какая уж тут безопасность!
Он задумался, выпятив губы.
— Кое-что я все-таки могу вам рассказать. Вас это удовлетворит?
— Посмотрим.
— В вашем положении глупо торговаться, и вы это знаете. Я могу уйти прямо сейчас, и вы от этого больше знать не будете.
— Я уже знаю, что вы работаете на ЦРУ.
Ред явно удивился. Она увидела это по его глазам — они на мгновение расширились. Потом они приняли прежнее выражение, и он усмехнулся.
— Почему вы так решили?
— Вас выдает манера разговора. «Проведение операций». «Свой человек». Это жаргон тайных агентов. А тот человек в парке — по вашим словам, жертва промывания мозгов и гипноза. Запрограммированный убить меня и погибнуть. Это прямо-таки из старых триллеров Роберта Ладлэма.
— Так ведь я читал много старых триллеров. Это просто ваши догадки.
— Да, но я угадала?
Он рассердился.
— Могу сказать вам одно: на ЦРУ я не работаю. Если хотите, позвоните в Лэнгли и спросите. Там вам скажут, что слыхом обо мне не слыхивали.
— Не сомневаюсь, что так и скажут, — согласилась она. — Ладно, скажите мне, во что я впуталась. Черт возьми, я имею право это знать.
Ред неожиданно встал и начал прохаживаться по комнате. К Саре он не приближался, но она инстинктивно крепче сжала кочергу. Он остановился и повернулся к ней.
— Послушайте, — сказал он. — Если вы действительно не знаете, что происходит, то вам лучше всего и дальше оставаться в неведении. Если мне удастся убедить их, что вы не представляете опасности, то они оставят вас в покое.
— Не понимаю, почему кто-то хочет меня убить. Я никогда никому не причиняла зла. И при чем тут Брейди Куинн?
Он покачал головой.
— Я не должен был вам ничего говорить, но я думал, что вы уже знаете. Проклятье. — Он снова зашагал по комнате.
Сара наблюдала за ним. Туда и сюда. Взад и вперед.
— Существуют «они» и существуем «мы», — сказал он спустя некоторое время. — Неважно, кто такие «мы» и кто такие «они». У них есть одна маленькая грязная тайна. И у нас — тоже. Они, как и мы, хотят, чтобы тайна осталась тайной. Ради этого они ни перед чем не остановятся.
— А вы?
Он остановился и грустно посмотрел на нее.
— Мы остановимся. Перед некоторыми вещами. — Он снова начал мерить комнату шагами. — Месяца три назад они стали замечать, что кто-то проводит операцию… — Он замолчал, взглянув на нее, и сделал недовольную гримасу.
— Мне и в самом деле надо следить за своей речью, — признал он с виноватым видом. — Кто-то вертелся вокруг их операций, — продолжал он. — Кто-то очень осторожный. Назовем его Чужаком. Он интересуется вещами, которых лучше было бы не трогать. Складывает воедино кусочки и связывает вместе ниточки, которые должны оставаться порознь. Шарит по чужим банкам данных, забираясь в такие файлы, которые никогда не должны попасть кому-нибудь на глаза. Они начали очень и очень нервничать. Если бы все вышло наружу, то для них это кончилось бы ближайшим деревом или фонарным столбом. И для нас тоже, раз уж на то пошло. Разумеется, они запросили нас, что происходит, но мы знали не больше, чем они.
Он остановился и посмотрел на нее.
— Затем у них сработал сигнал тревоги — это вы запросили «Дэйта-Нет» по поводу Брейди Куинна. Вот они и решили, что Чужак вот-вот раскроет все. И ударились в панику.
— Получается, я сама виновата, что меня хотели убить, — едко заметила Сара. — Что же мне теперь делать, попросить прощения?
Он, казалось, не заметил сарказма.
— Нет, вы же сделали это непреднамеренно. Дело в том, что они сами ничего толком не знают. Им просто не пришло в голову, что вы вовсе не тот человек, за которого они вас приняли.
— Значит, если бы они застрелили настоящего Чужака, то это послужило бы им оправданием?
— Оправданием? Смотря по каким законам. Разве загнанная в угол крыса виновата, что кусается? Любая организации — это живой организм. Почувствовав угрозу своему существованию, она защищается. Таков закон природы для живых систем. И абсолютно неважно, крыса это, мафия или бойскауты.
— Бойскауты не убивают своих противников, — возразила Сара.
Он ткнул пальцем в её сторону.
— Тоже станут убивать, если в противном случае им будет грозить суд Линча! Я пытаюсь вам объяснить, что естественно, а вы продолжаете толковать о том, что нравственно или безнравственно. Мы говорим на разных языках. Когда я говорю, что такая-то ответная реакция естественна, то я только это и подразумеваю. Мне самому это нравится не больше, чем вам. Характер реакции зависит от степени угрозы, вот и все. Для них угроза смертельна.
— А для вас?
Он не ответил. Вместо этого он вернулся к дивану и сел. Потом снова заговорил, как будто сам с собой:
— От угрозы всегда можно убежать. Или дерись, или удирай. Однако иногда и это не помогает. — На его лице появилось странное выражение рассеянности. Затем его взгляд снова остановился на Саре. — Послушайте. Все это вам ни к чему. Оставьте в покое Брейди Куинна. Не так уж он необходим для вашего проекта, верно? Бросьте его. Что вы потеряете? Несколько часов, проведенных в библиотеке и за компьютером, — вот и все. Я поговорю с ними. Попытаюсь убедить их, что вы не тот, кто им нужен.
Встав с дивана, Ред подобрал с пола патроны и вставил их обратно в барабан.
— Сделайте мне одолжение, — сказал он. — И себе тоже. Держитесь подальше от Брейди Куинна и от всего, что с ним связано. Хорошо? Занимайтесь своей недвижимостью.
— Именно так я и наткнулась на Брейди Куинна, — напомнила ему Сара.
Он холодно взглянул на нее и пошел к двери. Сара последовала за ним.
— Когда вы мне скажете?
Он обернулся в дверях.
— Что скажу?
— Согласились ли они не убивать меня.
Он покачал головой.
— Узнаете.
— Нет, вы сами придете и скажете мне. Уж на это я имею право.
Ред пристально посмотрел на нее.
— Хорошо, — медленно произнес он. — Вы действительно имеете на это право. Но только при одном условии. Пообещайте, что вы не огреете меня своей кочергой.
Сара проследила за его взглядом и с удивлением обнаружила, что по-прежнему крепко сжимает в руке железную кочергу от камина.
— Справедливое требование, — заметила она. — Но только если вы позвоните мне в дверь, как подобает воспитанному человеку.
Он улыбнулся.
— Ну, тогда до встречи.
⠀⠀
Проводив его, Сара вернулась к письменному столу и села, положив на стол стиснутые руки. Вокруг стояла тишина. Только из коридора слышалось неустанное, как метроном, тиканье старинных дедовских часов, но оно лишь подчеркивало тишину. Родительский дом всегда был полон звуков.
Тик-так. Интересно, куда запропастился Мистер Мяу. Его нигде не видно. Чересчур самостоятельный, паршивец. Вечная история с этими котами — приходят и уходят, когда им захочется.
Тик-так. Забавно. Раньше Сара никогда не замечала, как она одинока. Тик-так. Деловых партнеров у нее многие десятки, но где её друзья, её семья? Она всегда гордилась тем, что независима, самостоятельна. Когда же она перешагнула грань, что отделяет независимость от одиночества? Тик-так.
Проклятые часы! Она вскочила, быстро прошла в коридор, открыла дверцу часов и сняла гирьку. Часы как будто задумались, пропустили такт и замолчали.
Сара закрыла дверцу и прислонилась к ней лбом. Стекло холодило кожу. Спустя минуту она отступила назад и посмотрела на свое отражение. На нее смотрело лицо её матери. Чуть помоложе, покруглее, чем запомнилось Саре, но глаза и подбородок были её.
Она затаила дыхание, пытаясь вновь услышать звуки родительского дома. Звуки, которые смутно помнила из прошлого. И через мгновение услышала их: посвистывание чайника на старой газовой плите, басовитый храп отца, вернувшегося из рейса, тихое мурлыканье матери, напевающей свой любимый рэгтайм, вопли братишек, гоняющихся друг за другом по комнатам. «Зачем я вообще решила сбежать от этого?»
Видение погасло, осталось только её собственное отражение в стекле, и в глазах у себя она увидела только одно — страх.
Она медленно пошла обратно в кабинет. Пора взять себя в руки. «Ты сама хозяйка собственной судьбы, — сказала она себе. — Ты, и никто другой». Ощущение было такое, словно она очутилась посредине минного поля. Каким-то образом, благодаря слепой удаче, она сумела дойти до того места, где стояла сейчас. Но куда двигаться дальше, она не представляла. «Я знаю слишком много, — подумала она. — И в то же время слишком мало».
Мало знать опасно. Эта банальная мысль рассмешила её, настолько верной она оказалась. А что делать? Забыть то немногое, что знаешь, нельзя; можно только попробовать узнать больше. Столько, сколько нужно для собственной безопасности.
Она вставила компакт-диск в проигрыватель, уменьшила громкость, чтобы музыка была слышна, но не отвлекала. Однако первым на диске оказался «Новоорлеанский лирический танцевальный блюз», и Сара едва не повернулась, чтобы его выключить — так невыносимо печальна была эта мелодия. Но, подумав, она решила оставить её, потому что фоном в ней звучал непобедимый ритм рэга. Меня можно побить, но меня нельзя победить.
Она села за стол и положила перед собой блокнот. Взяв из подставки авторучку, она посидела немного, размышляя. Ред предупредил её, что нужно держаться подальше от всего, что касается Брейди Куинна. Но если она не будет пользоваться базой данных сети «Дэйта-Нет», то откуда они узнают, чем она занимается у себя дома?
Она обвела взглядом кабинет. Панели из светлого дерева. Высокий сводчатый потолок. Цветочные горшки на стенах. Интересно, стоят ли тут «жучки». У Реда была такая возможность. Сколько времени он находился в доме, пока она прохлаждалась на балконе? От этой мысли у нее по спине побежали мурашки. Как он сумел войти, что она даже не слышала? А если бы он пришел, чтобы убить её? Сейчас она была бы уже мертва, даже не узнав, за что её убили.
Её снова охватил гнев. Не от того, что ей грозит смерть, — это вызывало лишь страх. А от того, что она не знает, за что её хотят убить.
Стены молчали, стояла зловещая тишина, в которой слышались только тихие стоны блюза. Она повернулась спиной ко всему миру и склонилась над столом, сосредоточившись на блокноте, лежащем в круге света от настольной лампы. «Прикинем итог, — сказала она про себя. — Итак, что мне известно?»
«Мне известно, что кто-то пытается меня убить». Она записала эти слова наверху страницы и обвела рамкой. Не сводя с них глаз, она стиснула ручку и закусила губу. Затем глубоко вздохнула и продолжала писать.
«Почему они хотят меня убить? Потому что думают, будто я вот-вот раскрою их тайну. Почему они думают на меня? Потому что считают меня Чужаком. Почему они так считают? Потому что мой интерес к Брейди Куинну пересекся с чем-то, что делает Чужак. Из слов Реда можно понять, что это связано со смертью двух людей, которых звали Кении Робертсон и Алиса Маколиф». Сара нарисовала двойную стрелку, соединившую Брейди Куинна с этими двумя именами. «Почему смерть этих людей их волнует? Это возможно только в одном случае — если они сами их убили. Может быть, Робертсон и Маколиф тоже случайно натолкнулись на ту же смертоносную тайну?»
Она схематически изобразила ход своих мыслей в виде символического дерева — этому её много лет назад научил Эйб. В своих рассуждениях люди часто ходят по замкнутому кругу, многое упуская из вида и просто забывая. Сара давно обнаружила, что, если изображать свои мысли в виде схемы, это помогает привести их в порядок. Эйб называл такую схему «деревом ошибок», но она придумала свое название — «схема-почемучка», что всегда раздражало Эйба, её манеру пользоваться логическим методом он издевательски называл «рассуждениями придурка».
Странно: она уже давно не вспоминала Эйба. Почему он вдруг всплыл в её памяти? Интересно, где он сейчас, чего достиг как инженер. Ей всегда казалось, что Эйбу не хватает энергии и деловой хватки, без которых не пробиться наверх. У нее они имелись в избытке. Какое-то время ей было хорошо с Эйбом, но потом он ушел — она так до конца и не поняла, почему.
Она подумала, что сейчас не время ворошить прошлое. Надо было докопаться до сути проблемы, а не предаваться бесцельным воспоминаниям о том, что больше уже не имеет значения. А может быть, и никогда не имело значения.
Она сделала пометку на полях: «К.Р. и А.М. Выяснить, кто это», — и в задумчивости постучала черенком ручки по зубам. Эта ветвь, похоже, тупиковая. Без дополнительной информации здесь до сути не докопаться. Если только не считать её собственного предположения, что она — не первая жертва.
Теперь надо разобраться с Куинном. Именно он послужил причиной покушения на нее. Что такого опасного она узнала об этом человеке? Ну, служил в правительстве статистиком «по специальным исследованиям» перед гражданской войной и во время нее, а вскоре после войны подал в отставку. Некоторое время она тешилась мыслью, не стоит ли за этим ЦРУ — как в том старом боевике «Три дня Кондора». Отставку Куинна со «специального» поста не приняли. «От нас можно уйти единственным способом — ногами вперед». Только тогда, к сожалению, и в помине не было ЦРУ. Существовала с грехом пополам секретная служба охраны президента (да и та не очень надежная, как выяснилось). В те годы еще не играли в шпионские игры.
Или играли?. Она поймала себя на том, что едва не вычеркнула целую линию рассуждений. Что это были за «специальные исследования»? Что-то такое, о чем лучше было помалкивать? Что правительство хочет держать в секрете даже сто лет спустя? Она покачала головой. За последнее время из шкафов повылезло столько свежих скелетов, что никакой скандал времен гражданской войны не мог таить в себе мало-мальски серьезной угрозы.
Кстати по тому, что Ред говорил о «них» и о «нас», у нее сложилось четкое впечатление, что он имел в виду не правительство.
Но это было только впечатление. Она могла ошибаться, а потому оставила эту ветвь на схеме.
Было еще что-то, что связывало Брейди Куинна с гипотетическим Обществом Бэббиджа. Если за именем Брейди Куинна и стоит какая-то тайна, то Общество и его удивительные машины наверняка имеют к ней отношение. Хотя с тех пор тоже прошла целая вечность. Что общего это могло иметь со вчерашним нападением на нее?
«Стоп!» Она вспомнила о листке бумаги с перечнем «гвоздей от подковы», который хранится у Денниса. Кажется, там говорилось о нескольких убийствах. Кроме Куинна убили еще двоих. До сих пор они её не интересовали, поскольку не имели отношения к проекту застройки Эмерсон-стрит. Но теперь она подумала, а не были ли эти убийства частью той сети, которая сплелась вокруг нее? Как их там звали? Она на секунду задумалась, жалея, что не оставила себе копию перечня. Дейвис, как дальше? Беллоуз? И Агнес, нет, Агата… Как её? Пенуэзер. Да, точно. Агата Пенуэзер. И Амброз Бирс. Правда, он пропал без вести, но это мало что меняет.
Она вписала их имена в свою схему. Как ей помнилось, Беллоуз был убит за несколько лет до Куинна. В 1876-м? Ага! А разве не в том же году исчез Брейди Куинн? Может, именно потому он и скрылся! Она в волнении записала эту мысль. Надо будет позвонить Деннису и уточнить дату. Пенуэзер, кажется, была убита позже, около 1915-го или 1916-го. Заглянув в энциклопедию, она выяснила, что Бирс пропал в Мексике в 1913 году. Она сделала еще одну заметку: «Робертсон и Алиса М. — когда?»
Она просмотрела схему с начала до конца — и похолодела. Боже! Неужели за ней охотятся те же люди, которые убили Брейди Куинна? Он прятался шестнадцать лет, но в конце концов они все же его разыскали. Неужели ей придется всю оставшуюся жизнь озираться в страхе? Несмотря на тепло, шедшее от камина, она почувствовала озноб. Беллоуз, Куинн, Пенуэзер, Бирс, Робертсон, Маколиф. А сколько других? Сколько было других?
Вновь охваченная тревогой, она продолжала размышлять. Как связаны убийства с Обществом Бэббиджа? Куинн был его членом? Не исключено. И другие жертвы тоже в нем состояли? За ними кто-то охотился?
Нет. Куинн ушел в подполье, но его партнер Карсон этого не сделал. Очевидно, не считал, что находится в опасности. И Эдисон тоже. Каким-то образом он был связан с ними. Тут Сара вспомнила кое-что из того, что разыскала её «мышь». Эдисон регулярно встречался с Фордом и другими. Ячейка Общества? Но на них никто не покушался.
Значит, членство в Обществе было недостаточным условием, чтобы стать жертвой. А не было ли это необходимым условием? Может, жертвы организовали свою фракцию внутри Общества?
Сара выдвинула средний ящик стола и достала папку «Указатель», которую нашла в шкафу на четвертом этаже. Труды Общества Бэббиджа? Кусая кончик авторучки, она просмотрела имена авторов. Джедедая Кроуфорд. Основатель. Финеас Хэммондтон. Айзек Шелтон. Хм-м. Не тот ли это Шелтон, который устроил Куинна на работу в Министерство внутренних дел? Статьи, написанные всеми троими, помечены близкими датами — это 1830-е и 1840-е годы. Основатели организации?
Да, здесь упоминался и Брейди Куинн. Но его работы написаны позже. Значит, он не входил в Общества с самого начала. Сара прошлась по именам снова, на этот раз более внимательно. Вот оно! Дейвис Белло. Оказывается, Белло, а не Беллоуз. Его труды тоже написаны в 1830-е и 1840-е годы. Еще один основатель! Сара в волнении принялась искать имена других жертв.
Нет, Пенуэзер и остальных в списке не оказалось. Значит, либо они не входили в Общество, либо вступили в него после 1892 года — последнего года в «Указателе».
Зато очевидно другое совпадение: именно в 1892 году застрелили Куинна. Не тогда ли была покинута контора в доме Уайднера? Не из-за этого ли её покинули?
Она припомнила, какой толстый слой пыли лежал там. Как сотню лет молчаливо ржавели машины на тяжелых старинных столах. Как искусно замаскирована лестница на четвертый этаж — мастерская под ним служила явным прикрытием. Как после краткого сообщения об основании Общества о нем больше нигде не упоминалось.
Она сделала еще одну пометку: «Тайна Общества Бэббиджа». Его помещение, его аналитические машины, даже сам факт их существования — а что, если это и есть та самая тайна? Само существование Общества Бэббиджа? Но какое значение это может иметь сегодня?
А что если «они» и есть Общество Бэббиджа, по-прежнему тайное, по-прежнему смертельно боящееся, что его тайна будет раскрыта?
Вот еще один повод для новых вопросов. Например, почему Общество было тайным?
Сара подперла голову ладонями и уставилась в стену. Такая длинная череда смертей. К тому же нет никаких оснований думать, что ей известны имена всех жертв. Интересно, сколько еще авторов из этого «Указателя» встретили смерть раньше времени? Стоит проверить.
Она рассеянно грызла кончик ручки. А как насчет Рэндалла Карсона, партнера Куинна? Ведь Карсон не ушел в подполье.
Они не знали о Карсоне! Не в этом ли дело? Она снова полистала «Указатель» в поисках его имени, еще не зная точно, что рассчитывает там увидеть. Наверное, какую-то особенность. Что-то такое, что выделяет Рэндалла Карсона среди других. Эйб как-то говорил, что всякая особенность всегда заметна на общем фоне.
Одна странная мысль возникла у нее в подсознании, а потом всплыла на поверхность. Она еще раз внимательно просмотрела «Указатель». В списке не встречалось работ Рэндалла Карсона, датированных ранее чем 1867 годом, когда Куинн приехал на Запад. Больше того — еще через несколько минут она заметила, что за исключением Брейди Куинна имена авторов в «Указателе» распадались на две не перекрывающиеся части — до и после 1867 года. Что бы это значило?
Минутку. Она вынула ручку изо рта и уставилась в пространство. «Мы» и «они», говорил ей Ред. Две группы, объединенные одной тайной. И два не перекрывающихся круга авторов. Что если Общество раскололось, и одна его часть стала преследовать другую?
Точно! Куинн порвал с Обществом в 1867 году, когда приехал на Запад. Здесь он организовал свое собственное общество. Вот почему работы, написанные после гражданской войны, принадлежат совсем другим авторам.
Потрясающе. Правда, когда ученые расходятся во взглядах, они обычно не стреляют друг в друга. За исключением одного случая: когда одни боятся, что другие раскроют их смертельную тайну.
Картина прояснялась. В Министерстве внутренних дел Куинн был тайным агентом Общества Бэббиджа. Что он там вынюхивал, один бог знает. Сразу после окончания гражданской войны он неожиданно оттуда уходит, переезжает на Запад и организует собственную группу. Затем убивают Белло, а может быть, и не только его. Куинн уходит в подполье, за ним охотятся. Контора, которую она обнаружила в доме Уайднера, принадлежала Куинну и была тайной по той же причине, по которой скрывался её хозяин. Карсон, неизвестный другим, был прикрытием. Но потом, когда Куинна убили, контора закрылась.
Сара припомнила, как выглядели шкафы, — их опорожняли явно в спешке. Дверь заколотили. Хотя они могли и не закрыться, а просто переехать в другое место.
Все это начинало приобретать зловещий оттенок, её пробрала дрожь. В волнении она даже не сразу сообразила, что пока ни на шаг не приблизилась к главному. До сих пор она видела лишь внешние симптомы. Так после сильного землетрясения заметны только трещины в земле, сбросы, развалины домов. Но ей пока не удавалось нащупать линию разлома. Что вызвало все эти события? В чем заключалась страшная тайна?
Общество построило механические компьютеры. Машины Бэббиджа. Ну и что? Зачем держать их в секрете? Особенно в викторианскую эпоху, когда всячески поощряли технический прогресс? Бэббидж открыто начал строить свою машину, но отказался от замысла только потому, что понял его неосуществимость. Или не отказался?
Ответ: Дело не самих машинах, а в том, как их использовали.
Если для чисто научных исследований, то зачем это скрывать?
Стояла уже поздняя ночь. Блокнот Сары был полон заметок, вопросов, предположений. Зевнув, она перевернула страничку и начала новую. Ред намекал на что-то, от чего общественность пришла бы в негодование и расправилась бы с ними без суда и следствия. Значит, это был не обычный маленький секрет.
Ответ: Тайной были не сами научные исследования, а их цель.
Вопрос: Какая цель?
Ответ: А при чем тут перечень событий, которые вызывали важные последствия?
Впрочем, это не ответ. Это следующий вопрос. Она чуть не забыла про перечень, который хранился у Денниса. Ей казалось, что там не было полезной информации, кроме упоминания об убийстве Брейди Куинна. Сейчас она усомнилась в этом.
Нет ли связи между «гвоздями от подков» из этого перечня и исследованиями Общества Бэббиджа? Она записала в блокноте: «Позвонить Деннису» и трижды подчеркнула эти слова.
Она снова просмотрела «Указатель» насквозь, на этот раз обращая внимание не столько на авторов и даты, сколько на названия работ, и стараясь понять их смысл. Большинство названий звучало для нее полной абракадаброй. Часто встречались слова «рычаг» и «идеон». «К последствиям устранения „Цилиндра“ на пятнадцатом рычаге». Это написал Куинн в 1864 году. «Подкрепление комплекса идеонов, относящихся к использованию ламп накаливания»; Карсон, 1871.
Она посмотрела в словаре, что значит «идеон», но не нашла такого слова. Хотя там был корень «идео-„, берущий начало от «идеи».
На второй странице она нашла еще одно необычное слово, но его она припомнила. Работа Финеаса Хэммондтона называлась «Клиологический анализ чужеземных поселений» (Слово «чужеземные» было для нее не ново. Она еще со школы помнила, что «чужими землями» когда-то называли территорию к западу от Миссисипи.) Но термин «клиологический» она видела в том перечне, что теперь был у Денниса. А его знакомая профессорша говорила, что это слово может означать научный подход к истории.
Ответ: Они пользовались зачатками системного анализа, которые сформулировал Бэббидж, для изучения истории.
Да, в этом что-то есть. Но в чем же состояла их главная цель? Для чего нужна была секретность? Конечно, поиск научных законов, которым подчиняется история, мог вызвать споры. Достаточно вспомнить, какой шум поднялся вокруг теории Дарвина! Но люди викторианской эпохи гордились тем, какого прогресса достигли в науках. Мысль о том, что возможен научный подход к истории общества, вызвала бы у них не больше возмущения, чем применение научных методов в биологии.
Она терпеливо продолжала читать: что-нибудь да выплывет. На заголовки, написанные чисто математическим языком, она не обращала внимания. Понять их она все равно не смогла бы. Но среди них попадались названия работ на вполне доступном языке. «Воздействие зоопрактископа на театр», 1879. «Скорость изменения полномочий федерального правительства по сравнению с полномочиями некоторых штатов и её значение применительно к 15-му и 16-му рычагу», Мичем Кларк, 1836. «Даты присоединения некоторых мексиканских территорий», Кроуфорд, 1834. «Влияние беспроволочного телеграфа на распространение идеонов», Шелтон, 1847. «Геологическая оценка округа Сьерра и её вероятное влияние на заселение Калифорнии», Дж. С. Фремонт, 1841. «Размышления о нехимической природе сверхвзрывчатого вещества, основанные на свойствах искусственных бильярдных шаров, изготовляемых Джоном Хайеттом», Карсон, 1871. «Идеоны, необходимые для поощрения воздухоплавания», 1862. «О замене железных дорог автономно передвигающимися экипажами». «Ожидаемые результаты всеобщей европейской войны (примерно 1910–1915)». Эта последняя работа была написана человеком по имени Ф. П. Хэч в 1882 году. «Желательность третьей субветви на уровне 35-го рычага и идеоны, необходимые для её реализации», 1853.
Сара читала, и её все больше и больше охватывало беспокойство. Некоторых названия вызывали удивление. Многие работы были написаны задолго до событий, которым посвящались. «Ну и что, наука ведь для того и существует, чтобы предсказывать события, разве не так?» А если они, пользуясь научными методами, прогнозировали исторические события… И все-таки в этих названиях была и другая странность, её литературное чутье безошибочно уловило необычность в самом подборе слов. В них звучало чувство собственного превосходства, некий вызов. Речь шла не просто о наблюдениях, а о действиях. О требованиях, которые необходимо выполнить.
«Они были не учеными — они были инженерами!»
Эта неожиданная мысль мелькнула у нее в голове, и прошло несколько мгновений, прежде чем она её осознала. И поразилась. Они вовсе не пытались изучать общество — они пытались управлять им!
Сара уронила папку с «Указателем» на стол и уставилась в пространство, приоткрыв рот. Неужели в этом все дело? Неужели Общество Бэббиджа намеревалось из-за кулис направлять ход истории? Она еще раз вспомнила про перечень, который остался у Денниса. «Гвозди от подков», — сказал он. Моменты, когда действия кучки людей могли иметь непропорционально важные последствия. Поворотные пункты истории. И какие-то загадочные люди с огромными лязгающими компьютерами вычисляли их и делали так, чтобы история поворачивала в нужную им сторону. Могло ли быть всему этому другое объяснение?
Теперь понятно, почему они так боялись разоблачения. Рабство, эксплуатация, войны, кризисы. Боже мой, и убийство Линкольна тоже! Она вспомнила, что и оно упоминалось в перечне. История превращалась в длинную череду горестей и трагедий. И если бы люди узнали, что существует группа, как бы ответственная за все… О, да! Не миновать бы им ближайшего фонарного столба.
Она вспомнила то, что так стремилась забыть. Все беды её семьи. Как трудно было отцу найти работу. Как агент по недвижимости не давал им поселиться в определенных кварталах, заставляя жить среди наркоманов и гангстеров, что в конце концов и погубило её младшего брата. Как мать умерла совсем еще молодой, потому что не могла позволить себе покупать нужные лекарства. Сара стиснула зубы. «Они» боятся суда Линча, да? Ну, так она сама затянула бы веревку.
Но с другой стороны, если «они» управляли историей, почему не поблагодарить их за то хорошее, что в ней было? За технические изобретения, которые облегчили жизнь, за освободительные движения последних десятилетий, за законы о детском труде, о социальном обеспечении — за целый пакет законов и постановлений, которые защищают беспомощных людей хотя бы от гораздо худшей эксплуатации.
Нет, все это чересчур неправдоподобно. История слишком сложна, чтобы ею управлять.
Но настолько ли она сложна, чтобы не сделать такой попытки? А попытавшись, благодаря сохраненному в тайне научному открытию, не могли ли они преуспеть хотя бы в немногом? А преуспев, не шли ли они на убийства, чтобы сохранить тайну своего успеха? Здесь крылся страшный, ужасающий смысл.
Комната закружилась вокруг нее, и она вцепилась к край стола, чтобы не упасть. «Значит, я хозяйка своей собственной судьбы, да?» — подумала она со злостью. Хотя еще сто пятьдесят лет назад Кроуфорд, Куинн и другие написали сценарий моей жизни? Какое грандиозное заблуждение! Комедия. Потемкинская деревня. История — сказка для простонародья, а её герои и героини — всего лишь шуты гороховые.
Прошлое внезапно представилось ей в новом свете. Она растерялась, слова утратили привычный смысл. Словно лицо её матери чуть сдвинулось в сторону, и стало видно, что это маска, а из-под любимых и родных черт вдруг выглянул какой-то чужой человек, совсем незнакомый.
Она сидела в полумраке кабинета, в круге света от настольной лампы, и всю её била дрожь, а потухающий огонь в камине отбрасывал на стены тени глумливых призраков. Бодрый ритм рэга «Тучи войны» звучал в её ушах насмешкой. Еще никогда она не чувствовала себя такой одинокой.
⠀⠀
«Что бы это могло значить?» Деннис заложил книгу пальцем и задумчиво уставился в пространство. Что бы это могло значить? Он слышал, как Джереми насвистывает в спальне, завязывая галстук.
Деннис еще раз взглянул на газету, лежащую на кофейном столике. «СУМАСШЕДШИЙ УБИЙЦА В ПАРКЕ», — кричал заголовок на первой полосе. И сбоку колонка Моргана Граймза: «НА ВОЛОСОК ОТ СМЕРТИ». Эксклюзивное интервью с известным риэлтером Сарой Бомонт. Пуля, пролетевшая в нескольких сантиметрах. «Какие чувства вы испытываете, едва разминувшись со смертью?» Старая фотография Сары, до невозможности жизнерадостной.
Денниса передернуло. Он названивал ей весь день, с того самого момента, как услышал ужасную новость, но никто не отвечал. Он оставил ей сообщение на автоответчике.
Из спальни вышел Джереми, подтягивая узел галстука.
— Как я выгляжу?
Деннис бегло оглядел его.
— Прекрасно.
Джереми прищелкнул языком и с досадой поднял глаза к потолку.
— Ты ничего не понимаешь в моде. Кажется, ты собираешься пойти на спектакль прямо так? — Он повернулся, чтобы выйти.
— Джерри, погоди. Я хочу, чтобы ты кое-что послушал. — Деннис раскрыл книгу, которую читал до этого. «Культура и грамотность» Е. Д. Гирша-младшего. Он нашел нужное место и, откашлявшись, начал читать.
— «…Хотя орфографические и толковые словари Ноя Уэбстера пользовались небывалым спросом, они не уникальны ни в каком другом отношении. В сущности… содержание американских школьных учебников девятнадцатого века было таким однотипным и взаимозаменяемым, что их авторов можно заподозрить в заговоре с целью навязать всем юным американцам одинаковые взгляды, включая свирепую национальную преданность и гордость».
Он закрыл книгу и взглянул на Джереми.
— Что ты скажешь?
Джереми озадаченно пожал плечами. Деннис вздохнул.
— Ну, неважно.
Джереми, недоуменно покачивая головой, пошел обратно в спальню.
— Ты готов? Мы выходим через несколько минут.
Деннис положил книгу поверх газеты. «Сумасшедший убийца» — как бы не так! Он снова подумал о перечне, который хорошо помнил. Дейвис Белло убит. Брейди Куинн убит. Амброз Бирс пропал без вести. Агата Пенуэзер убита. Нет, никакой это не сумасшедший.
«…Заговор с целью навязать всем юным американцам одинаковые взгляды».
«…Может быть, Тэйлор и Дьюи были участниками заговора».
«Гвозди от подковы…»
«1860-й — избран Линкольн».
«Статистик Министерства внутренних дел… Дважды попал под пулю как случайный прохожий?»
Фрагменты разговоров и отрывки прочитанного всплывали в его памяти, перекликаясь друг с другом и складываясь, подобно стекляшкам в калейдоскопе, в новые и новые пугающие картины.
«Гвозди от подковы…»
«Эдисон, Форд и другие имели обыкновение регулярно встречаться для обсуждения дел в стране».
«1896-й — Томас Б. Рид проигрывает кампанию по выдвижению кандидатом в президенты».
«Поступки горстки людей, которые имели непропорционально важные последствия».
«1865-й — убийство Линкольна».
«…Изменяют ход истории, иногда явно, иногда скрытно».
«1914-й — маневр фон Клюка».
«…Некоторые события, как снежная лавина, приводят к последствиям, которые становятся очевидными только задним числом…»
«1865-й — приказ о Твиггсе задержан»… Кем?
«Может, этот гвоздь пошел вкось».
«1900-й — Теодор Рузвельт становится вице-президентом».
«…Поворотные моменты истории, которые трудно заметить…»
«Фредерик У. Тэйлор — успех примерно в 1900-м».
«…Часть заговора…»
«Клиология… означает научный подход к истории».
Куинн. Карсон. Потайная комната. Машины Бэббиджа.
«…Попробовать ортогональный факторный анализ…»
«Клиология… означает научный подход к истории».
Дейвис Белло убит. Брейди Куинн убит. Амброз Бирс пропал без вести. Агата Пенуэзер убита.
«…Изменить ход истории…»
Что еще это может означать? Перечень больше уже не казался ему интригующей головоломкой. Он обнаружил в нем внутреннюю логику, и логика эта была страшной.
Дейвис Белло убит. Брейди Куинн убит. Амброз Бирс пропал без вести. Агата Пенуэзер убита. Сара Бомонт…
Но почему Сара? Почему только она? Ведь они вместе нашли перечень. Почему же не он?
Действительно, почему? Его начало трясти. Почему не он? Хорошо, он хотел удовлетворить свое любопытство, так? Он трудился над этим всю неделю напролет как проклятый. А любопытство, как известно, до добра не доводит.
Однако должна же быть причина, почему они напали на Сару, а не на него. Они знали о Саре, а о нем нет. Это — одно возможное объяснение. Другое, разумеется, состояло в том, что до него еще не добрались. Пока.
Сара была хакером. Почти всю свою работу она делала с помощью сети «Дэйта-Нет». Может, дело в этом? Сам Деннис мало разбирался в компьютерах. Честно говоря, он им не доверял. Но его познаний хватало, чтобы понимать: за каждой программой может наблюдать другая программа, она может проследить, кто к какой информации ищет доступ. Однако никому не под силу вести наблюдение за всеми публичными библиотеками, книжными магазинами, архивами и частными беседами.
«В таком случае они могли выследить её, но не меня. Тогда мне ничто не грозит. — Он судорожно перевел дыхание. — Они не могут знать обо мне».
Эта мысль успокоила его, согрела, восстановила душевное равновесие, которое он утратил в тот момент, когда понял, что на самом деле означает список на клочке бумаги. «Я должен предупредить Сару». Он потянулся к телефону, но замер с протянутой рукой. Ведь телефон, возможно, прослушивается. Если он позвонит и предупредит её, а эти люди, кто бы они ни были, подслушают, то поймут, что он тоже в курсе их дел.
Пуля пролетела в нескольких сантиметрах. «Какие чувства вы испытали, разминувшись со смертью?»
Дерьмовые чувства, Морган Граймз, вот какие.
Чтобы позвонить Саре и предупредить её, невзирая на опасность, грозящую ему самому, надо иметь мужество.
Но она с утра не отвечала на звонки. Может быть, скрывается, как Брейди Куинн. А может, уже все поняла сама. Тогда, пытаясь предупредить её, он только подставится без всякой пользы.
Деннис медленно убрал руку с телефона и опустил её на колени. Рука дрожала, но не от страха. Только что он узнал о себе кое-что новое, и это ему совсем не понравилось.
На следующее утро Сара проснулась сразу, как от толчка. Она спала, уронив голову на стол. Шея и руки у нее затекли. Смутно припоминались какие-то ночные кошмары, теперь, к счастью, забытые. «Значит, я заснула прямо за терминалом. Интересно, до которого часа я работала?» Она потянулась и рывком поднялась из кресла. Пошатываясь, она добрела до окна и, подняв шторы, сощурилась на утреннее солнце.
Потом она прошла на кухню, поставила кофе и тупо смотрела на него, пока вода не начала закипать. По пути к входной двери она заметила, что дедовские часы стоят. «Наверное, забыла их завести». Сара зевнула, открыла дверь и, нагнувшись, подобрала утренний выпуск «Ньюс».
И тут она вспомнила все: что сама остановила часы и полночи размышляла о Брейди Куинне, что пришла к жутким выводам и что кто-то пытается её убить.
Ночные кошмары вернулись. Она отступила назад, захлопнула дверь и прислонилась к стене, тяжело дыша. «Черт! Это было неосторожно, Сара!» Там мог быть снайпер, который ждал, когда она выйдет за газетой. Она припомнила, что поднимала шторы, стоя на виду у любого, кто мог засесть напротив окна, на склоне горы. Со снайперской винтовкой.
«Стрелять снизу вверх трудно, — напомнила она самой себе. — Пули ложатся ниже цели. К тому же снайперу здесь негде спрятаться — разве что на участках соседей». Она выглянула через глазок на аллею, которая вела к дому. Ни души. Однако декоративные кусты по бокам аллеи теперь казались зловещими — за ними могла бы спрятаться целая рота наемных убийц.
Она закрыла глаза и потихоньку выдохнула воздух. Затем боком подкралась к окну и, прижавшись спиной к стене, задернула шторы. В комнате стало темно.
Вернувшись на кухню, она швырнула газету на стол и попыталась налить себе кофе, её рука ходила ходуном, и первые капли пролились на блюдце. «Успокойся, Сара, — уговаривала она себя. — Паника до добра не доводит». Она выждала немного, стараясь дышать как можно ровнее, затем налила себе кофе. Потом села и заставила себя не спеша обдумать все сначала.
Тайное общество — Общество Бэббиджа, которое пытается управлять ходом истории? Безумие. Как такое вообще возможно? И тем не менее, все свидетельствует об этом. Бэббидж и его начатки системного анализа. Механические компьютеры. Названия работ в «Указателе». «Гвозди от подков». Человек в библиотеке. Появление Реда. Если уж на то пошло, то теперь это безумие казалось ей еще более вероятным, чем прошлой ночью.
Ну, и что теперь делать? Ред говорил, что лучше ничего не предпринимать. Сидеть тихо, и он все уладит. Но кто такой Ред, чтобы ему доверять? Он её не убил, хотя легко мог это сделать. Но едва ли это достаточное основание для доверия и дружбы. «Вы не знакомы с моим добрым другом Редом Мелоуном? Он не стал меня убивать, хотя и имел такую возможность».
И все же — что еще остается делать, как не сидеть тихо? Позвонить Деннису? Она пыталась это сделать ночью, после того как поняла, что собой представляет Общество Бэббиджа, но никто не ответил. Вероятно, они с Джереми куда-то ушли. Они часто где-нибудь бывали по субботам. Деннис не доверял разным техническим усовершенствованиям вроде автоответчика, и гудки телефона продолжались до тех пор, пока она в отчаянии не бросила трубку.
Сейчас, при свете утреннего солнца, эта мысль уже не казалась такой удачной. Неважно, что знал Деннис и чего он не знал, но он не выходил в сеть. А значит, оставался в безопасности, по крайней мере временно. Но если она ему позвонит, а её телефон прослушивается людьми из Общества — такой вывод напрашивался, — то тем самым она накличет беду и на Денниса.
«Морган!»
Она была у Моргана в пятницу, перед происшествием в парке — попросила его помочь разыскать старые публикации про Общество Бэббиджа. Она провела с ним вечер после покушения на её жизнь и рассказала все о Куинне. Конечно, тогда она не подозревала, насколько опасны эти сведения, и не связывала их с нападением на нее в парке. Морган пообещал поспрашивать, где можно, об Обществе Бэббиджа. Он собирался наводить справки, даже не подозревая, чем это грозит. Она обязана предупредить его!
Она уже набирала номер редакции «Ньюс», когда послышался сигнал встречного звонка. Сара секунду поколебалась, стоит ли отвечать. Потом подумала, что это могут быть Мелоун или Деннис, и нажала на рычаг телефона, чтобы освободить линию.
— Да?
— Сара! Слава богу!
— Морган? Я только что собиралась звонить тебе. Я…
— Подожди. Я буду у тебя через пару секунд. Никуда не выходи. И никому не открывай дверь, пока я не приеду.
— Морган, что с тобой? Я никогда не слышала, чтобы ты…
— Тебе грозит опасность. Гораздо худшая, чем я предполагал. Ты видела седьмую полосу сегодняшней «Ньюс»?
— Нет.
— Прочти.
Связь прервалась. Секундой позже она услышала гудки отбоя и повесила трубку. Затем она рассмеялась. Она хотела предупредить Моргана об опасности, а он сам звонит, чтобы предостеречь её. Какой абсурд!
И что там такое напечатано на седьмой полосе? Сара вернулась на кухню и взяла чашку с кофе. Взгляд её упал на газету, валявшуюся на столе её имя кричало с первой полосы гигантскими буквами, но у нее не было желания заново переживать случившееся, и она стала листать внутренние страницы, мельком просматривая заметки. Обычная ерунда; высосанная из пальца. Ни малейшего содержания. Политика, бизнес, коммерция. Интересно, много ли ежедневных новостей инспирируют «они»?
Ей стало почти весело. Сейчас придет Морган. Хорошо, когда он рядом. Страх не прошел, но уже не давил так сильно. Теперь она не одинока.
Сначала заголовок седьмой полосы никак не затронул её. «ДВОЕ ЗАСТРЕЛЕНЫ В ЛЮБОВНОМ ТРЕУГОЛЬНИКЕ». Такое случается чуть не каждый день. Человек по имени Джозеф Доусон выследил свою жену Барбару в мотеле на Западной Колфакс-авеню. Там он застрелил её вместе с любовником Полом Эбботом, работавшим вместе с ней, а потом застрелился сам. Сплетня с трагическим концом. Из разряда тех, что могли бы украсить первую полосу какой-нибудь нью-йоркской бульварной газетенки. Секс и насилие.
Но… Пол Эббот? Мастер у Уайднера? Дрожащей рукой она поставила чашку и перечитала заметку. Грязная история, подобная сотням других. Супружеская измена. Ревность. Озлобление. Убийство и самоубийство. И ничему этому она не поверила ни на секунду.
«Бедная Бэбс, — подумала она. — И бедный её муж». Она почувствовала жалость даже к Полу Эбботу. Он был грязный развратник, но все же живое существо. Он не заслуживал того, что с ним сделали. Хотела бы она знать, как «они» уговорили Доусона. А может быть, просто убили всех троих и устроили так, чтобы это выглядело как любовный треугольник.
Должно быть, именно это имел в виду Морган. Он пришел к тем же выводам, что и она. Но почему «они» убили Эббота? И Барбару Доусон, мастера другой смены? С Эбботом Сара едва была знакома, а Барбару не знала вообще. И тем не менее случившееся должно иметь какое-то отношение к Обществу Бэббиджа. Слишком многое совпадает. Взяв свой кофе, она побежала к компьютеру.
Все-таки кто-то шел за ней тогда, под виадуком. В доме Уайднера она пробыла довольно долго. Может быть, «им» пришла в голову нелепая мысль, что между ней и Эбботом что-то есть? Или они сами зашли туда и обнаружили потайную комнату с машинами Бэббиджа? Если так, то «они» убивают каждого, кто мог что-то знать.
Но когда она тайком проникла в файлы полиции, то там даже не упоминалось о каком-либо покушении на хозяина дома Эрнста Уайднера или на кого-то еще из его служащих. Не оказалось там и рапортов о краже со взломом или о каких-нибудь актах вандализма в доме Уайднера. Но ведь совершенно очевидно, что если «они» нашли потайную комнату, то наверняка забрали оттуда машины, чтобы их не обнаружил кто-то еще.
Зачем же тогда убивать Эббота и Доусон? Её пытались убить из-за того, что она, по их мнению, что-то знала. Но ведь Эббот ни о чем не догадывался.
А они об этом знали? Они могли решить, что она что-то рассказала Эбботу. Хотя почему они могли так подумать, одному богу известно. Но почему они не начали действовать сразу? В доме Уайднера она была в понедельник, а её никто не трогал до пятницы. Почему они не действовали немедленно — против нее и её предполагаемого «сообщника»?
Может, сначала они сомневались. В конце концов, есть масса причин, почему любой досужий исследователь вздумал бы между делом поинтересоваться Брейди Куинном. Нет, за это время должно было произойти что-то еще, что убедило их. Но что?
Её «мышь»! Она бегала по сети, выискивая связи между Куинном, Обществом Бэббиджа, аналитическими машинами и еще полудюжиной других вещей. О господи! Одного интереса к судьбе Брейди Куинна было недостаточно, само по себе это вызвало бы у них только подозрение. Но «мышь» перепугала их до смерти. Неудивительно, что они даже не сделали попытки предостеречь её. По их мнению, она уже все знает и предупреждать поздно.
«Мышь» бегала по сети несколько дней, прежде чем они спохватились. Значит, сразу её не заметили. А это означает, что они не всеведущи. И Мелоун сказал, что они перепугались до потери сознания. Впервые Сара подумала о них, как о живых людях, а не о безликой силе. Они не были непогрешимы. Они совершали ошибки. Смертельные ошибки. Они, возможно, так же не знали, что делать дальше, как и она!
Сара зажгла экран и вызвала «мышь». Думать об осторожности уже поздно. Ред затеял бесполезное дело. Теперь он никогда не сможет убедить их, что она — не Чужак. Больше того, как только Ред узнает про «мышь», и у него, наверное, тоже появятся сомнения.
«Я знаю, что они делают в подобных случаях. Если сомневаешься, убивай». А что делают люди Реда? Ведь он не сказал, что её не убьют. («К нашему большому сожалению, придется с ней кончать», — так, наверное, он выразится.) С внезапной дрожью она подумала о том, какого рода «корректировкой» занимается Ред.
Сара снова взяла газету и взглянула на заголовок «ДВОЕ ЗАСТРЕЛЕНЫ В ЛЮБОВНОМ ТРЕУГОЛЬНИКЕ». Теперь ясно, что они идут по её следу, уничтожая каждого, с кем она могла говорить.
Она вскочила так резко, что сдвинула стол, расплескав кофе. Каждого, с кем она могла говорить?! Значит, теперь поздно бояться за Денниса. Она бросилась к телефону и набрала его номер. Он был в памяти аппарата, так что достаточно нажать только две кнопки. Тем не менее в спешке она умудрилась ткнуть пальцем мимо одной из них. Она выругалась, прервала связь и вызвала номер снова.
Послышались гудки. «Ну, подойди же! — молила она сквозь стиснутые зубы.
— Ну, подойди…»
Трубку взял Джереми, друг Денниса.
— Джерри, это я, Сара. Деннис дома? Мне надо немедленно с ним поговорить. Это важно.
«Может быть, я ошибаюсь. Наверное, ошибаюсь. Надеюсь, что ошибаюсь».
— Вы хотите сказать, что ничего не слышали? — ответил Джерри. Его голос срывался, как будто он только что плакал. Это в духе Джерри — он был легко возбудим и чувствителен. — О, все ужасно. Просто кошмар.
Её сердце упало, а рука стиснула трубку.
— Что? Что случилось?
— Деннис… Вчера ночью его сбила машина. Сбила и умчалась. Мы возвращались домой после спектакля и… Его отвезли в Портеровскую больницу и всю ночь оперировали.
— О нет! Он будет… Он сейчас вне опасности?
— Я… не знаю, — сознался Джерри. — Я постоянно туда названиваю. Надоел им ужасно. Они будут знать только к концу дня, а сейчас, говорят, состояние критическое. За ним наблюдают сестры, и к нему присоединены всякие приборы, так что врачи сразу узнают, если что-то изменится.
«Надо поблагодарить Бога за космическую программу, — подумала Сара. — Она продвинула медицинскую технику на целое столетие вперед. Теперь можно спасти человека, который не выжил бы всего несколько десятков лет назад». Она понимала, что старается успокоить себя. Хирурги не волшебники, а медицина не всесильна. Однако «критическое состояние» — все-таки лучше, чем «скончался по пути в больницу». Еще остается шанс. И неплохой шанс.
«Должно быть, у них тут не один „свой“ человек», — подумала она. Ночной наезд — куда более тонкий способ, чем сумасшедший с пистолетом в парке. Полиция в таких случаях задает меньше вопросов.
— Кто это сделал, Джерри? Уже известно?
— Кто? Неизвестно. Юнцы, которые накачались «материнскими слезками», или еще кто-нибудь в этом духе. Полиция объявила розыск, но их никогда не поймают.
«Нет, — подумала Сара, — не поймают. Полиция даже не догадывается, где их искать».
— И какая, к дьяволу, разница, если даже поймают?
В душе Сара согласилась с этим. Но она произнесла несколько обычных в таких случаях фраз о том, что не надо терять надежды, что Деннис выкарабкается и все закончится хорошо. Она старалась говорить как можно увереннее, хотя не очень рассчитывала на это сама, да и Джерри, как она полагала, тоже.
⠀⠀
Сара удивилась, когда обнаружила, что страдания другого человека могут действовать на нее так же сильно, как и то, что она испытала сама. Ах, Деннис! Она тихонько всхлипнула. Если бы она позвонила ему вчера вечером… Тогда он, может быть, никуда бы не пошел. Остался бы дома, и они не добрались бы до него.
Или явились бы к нему на квартиру, и он был бы уже не в «критическом состоянии», а мертв. И Джереми заодно. Не стоит брать на себя ответственность за чужое преступление. Не её вина, что его сбила машина. Это их вина. Дело в их злобной паранойе, а не в её расследовании и не в том, что она не дозвонилась.
Когда же приедет Морган? Она с нетерпением посмотрела на часы. От центра до Эпплвуда ехать минут двадцать пять. И в воскресенье утром не должно быть большого движения.
Она вздрогнула от неожиданной мысли, как от пощечины. Вчера Морган сказал, что собирается зайти к Полу Эбботу и к Деннису. На обоих совершены покушения. А что, если?…
её охватил безотчетный страх. Ред Мелоун намекал, что человека можно запрограммировать помимо его воли или согласия. Наркотики. Гипноз. Тот убийца в парке был запрограммирован, сказал он. Что, если и Морган тоже? Они могли нацелить его на Денниса, на Эббота и запустить, как ракету «Стингер».
А кто может сказать, гипноз ли это? С таким же успехом Морган мог действовать вполне сознательно. Как называют таких людей? «Кроты»?
Нет, только не Морган! В нем этого нет!
И все-таки, откуда ей знать? По-настоящему близкими друзьями они никогда не были. Приятелями, не больше. «Привет, как поживаешь? Рад тебя видеть, знаешь последнюю новость?» В сущности, она не знала Моргана Граймза — она видела только то его лицо, которое он считал нужным ей показывать. Сейчас Морган едет сюда. Чтобы убить её? Какое безумие!
«Даже параноики имеют врагов».
Но им не дано иметь друзей, не так ли? Морган сказал ей, чтобы она не поворачивалась к нему спиной. Не пытался ли он предупредить её, несмотря на то что был запрограммирован? Задним числом его слова показались ей еще более зловещими. Он старался выяснить, что она знает. И даже тогда у нее создалось впечатление, что ему известно больше, чем он говорит.
Она заметила, что мигает сигнал её автоответчика. Давно ли? Когда в последний раз она прослушивала записи звонков? Вчера? Она машинально отмотала пленку назад. Звонил Деннис. Он хотел узнать, как она себя чувствует. Он слышал про стрельбу в парке и беспокоился. На долю секунды ей показалось, что это он сам говорит с ней, и она едва не начала отвечать, но тут же опомнилась и ткнула пальцем в кнопку выключателя. Несколько мгновений она молча смотрела на аппарат, потом снова перемотала пленку и прослушала её еще раз, и еще. «О, Деннис, во что мы впутались?»
Беги и прячься.
Здравый совет, что ни говори. Но бегство — дело серьезное, легкомыслия оно не терпит. Куда направиться? Сняв номер в мотеле, исчезнуть невозможно. Скрываться надо в лесу. В горах.
⠀⠀
В гараже стоял запах масла и бензина. Гараж был большой, великоватый даже для двух машин. Вдоль стен располагались ярко-красные шкафы с выдвижными ящиками. Забрызганный грязью, старый «блейзер» белого цвета приткнулся в дальнем конце. Несколько минут она занималась погрузкой. Бежать без хорошего снаряжения не имело смысла. Она почувствовала облегчение от того, что нужно двигаться — неважно зачем, пусть даже удирать. Все лучше, чем ждать неподвижно.
Пуховый спальный мешок. По ночам в горах ох как холодно, даже летом. Карты Геологической службы. Компас. Керосиновый фонарь. Электрический фонарь с запасными лампочками и батареями. Спички — те, что зажигаются в любых условиях. (В крайнем случае, она могла добыть огонь с помощью самодельной смычковой дрели, но зачем зря уродоваться?) Рыболовная леска и крючки. Проволока и кусачки. Охотничий нож и точило.
Она вытащила нож из ножен. Лезвие недобро блеснуло в свете единственной голой лампочки под потолком гаража. Она повернула нож так и эдак, глядя на свое искаженное отражение. Ей вспомнился «выпускной экзамен» в горах после спецкурса по выживанию. Этот нож безупречно уравновешен. Он делает полный оборот на дистанции в десять метров — это полезно знать, в чем убедились, на свое несчастье, несколько кроликов. На кроличьем мясе можно умереть с голода, вспомнила она. Слишком постное, жира не хватает. Но тогда она только играла в выживание. По сравнению с настоящей борьбой за выживание это была детская игра.
Сара повернулась, взмахнула рукой, и нож вонзился в центральную филенку ворот гаража. Она, кряхтя, выдернула нож и сунула в рюкзак.
В спальне она переоделась в походную одежду. Длинная куртка с ремнем и накладными карманами. Плотные брюки, защищающие ноги. Прочные башмаки. Смена белья — на случай, если промокнешь. Зашнуровывая ботинки, она вспомнила слова Реда Мелоуна о том, что всегда можно убежать от угрозы, но бывали случаи, когда это не помогает. Тогда она удивилась его словам.
Она села в «блейзер» и собиралась уже открыть ворота гаража, когда взгляд её упал на часы на приборном щитке. Без десяти десять. Правильно они идут? Она проверила по наручным часам. Да, все верно. Морган запаздывает.
Или он стоит снаружи и ждет, когда она откроет ворота? Может быть, для этого он и звонил, чтобы подтолкнуть её к паническому бегству? Она вернулась из гаража к входной двери и снова выглянула через глазок.
По-прежнему никого. А что она собиралась увидеть? Человека с винтовкой? На этот раз они не станут работать так грубо. Второе точно такое же покушение на ту же самую жертву вызовет слишком много вопросов. Даже полиция может заподозрить неладное.
Что делать? Ждать или бежать? Кто меньше рискует: сидящая утка или утка летящая?
Когда она шла обратно через кухню, зазвонил телефон, и Сара уставилась на него, словно он внезапно превратился в живое существо. После трех звонков включился автоответчик. Она услышала записанный на нем собственный голос: «Алло, в данный момент я не могу подойти к телефону…»
Она пошарила рукой под кухонным столом и, выдвинув табуретку, села, не сводя глаз с автоответчика.
— Сара? Это Кевин, из «Ньюс». Перезвони мне сразу же. Это очень срочно.
Она стиснула руки. Кевин? Где-то в глубине души у нее зашевелилось дурное предчувствие. Схватив телефонную трубку, она набрала номер отдела городских новостей и попросила Кевина. «Скажите ему, что звонит Сара Бомонт».
Кевин был на проводе через несколько секунд.
— Сара, мне жаль, что приходится сообщить тебе это, но твоего старого партнера Моргана Граймза полчаса назад зарезали насмерть на автостоянке.
Словно мощный электрический разряд потряс Сару. Морган? Моргана невозможно было даже представить себе мертвым. Он был нерушим, как гора Маунт-Эванс. Вечен. Она вспомнила, как они без конца ругались между собой, когда она была начинающим репортером. Как он делился с ней «халтурой». Как заботился о ней в тот день, когда в нее стреляли.
Она вспомнила, как подозревала его, как боялась, что он придет сюда, и ей стало стыдно. Глаза у нее защипало. Какая дикая, сумасшедшая мысль!
— Боже, не может быть! — сказала она в трубку. — Известно, кто это сделал?
Она-то знала. Это сделали они. Они проводили обстоятельную чистку. Морган мертв, и это целиком на её совести. Стоит поддаться страху, и начинаешь делать глупости. Злоба не причиняет и половины того ущерба, как глупость.
— Какой-то торговец наркотиками, — ответил Кевин. — Под его телом нашли пакетик «материнских слезок», а в кармане куртки — толстую пачку денег. Полиция думает, что он покупал наркотики и дошло до драки.
— Кевин, ты же знаешь, что это неправда!
— Эх, я знал Морга не хуже других. И знаю, что это не в его стиле. Но выглядит эти погано.
Что она могла ему сказать? Что за последние два дня произошло четыре легко объяснимых убийства, которые не так-то легко объяснить? Сумасшедший стрелок, любовный треугольник, наезд неопознанного автомобиля и темная сделка с наркотиками. Полиция не усмотрит здесь никакой связи. А если она расскажет об этом Кевину, то лишь сделает его следующей жертвой.
— Сара. Я вот почему звоню… Его последние слова предназначались тебе. Он сказал: «Передайте Саре, что Пулитцеровская премия того не стоит». — Кевин подождал, не скажет ли она чего. Не дождавшись, он спросил: — Тебе это что-нибудь говорит?
— Мне… Нет. Нет, ничего. — Она поблагодарила его за звонок и быстро повесила трубку.
Она не могла больше ни о чем думать, перешла к кухонному столу и села. Остатки кофе остыли и выдохлись. Она не стала мыть чашку, просто отодвинула её в сторону и опустила голову на руки.
«Я навечно перед ним в долгу за то, что он для меня сделал. Я позволила его убить. Могла бы предупредить его, но побоялась. Испугалась и не поверила ему. Я должна была знать его лучше. Я должна была сойтись с ним поближе — еще тогда, когда мы работали вместе. Впрочем, теперь все это неважно. Что случилось с Сарой, которая всегда могла постоять за себя?»
Она перепугалась до смерти, вот что с ней случилось. Она поняла, что уже не может постоять за себя.
«Дерьмо собачье. Ну хорошо, положение не из лучших. Скверное положение. Прекрасно. Ты не можешь его изменить. Три с лишним миллиарда людей в мире тоже не могут изменить положение. Но у тебя есть выбор, как себя в этом положении вести».
Легко сказать, её лучший друг лежит в больнице, превращенный в лепешку. Другой — в морге. («Морг — в морге», — пронеслась у нее в мозгу дикая мысль.) И вряд ли они оставят её в покое.
«Нет, наверняка не оставят. Ну и что делать — сдаться? Единственный абсолютно надежный, гарантированный способ проиграть. Им не надо будет даже стараться: ты все сделаешь сама».
Но что делать?
«Дать сдачи!»
Кому, дурочка? Ты даже не знаешь, кто они такие.
«А зачем тебе это знать?»
Сара выпрямилась. «Нет, знать это необязательно», — сообразила она.
Она стиснула зубы. Теперь она знала, как отдать долг Моргану. Конечно, не весь долг — ей никогда не расплатиться с ним сполна. Но ведь ему понадобится монета, чтобы заплатить паромщику?
Сара села за терминал и принялась за работу.
⠀⠀
— Вы уверены, что телефон не прослушивается?
Ред Мелоун сидел в номере мотеля на кровати, подложив под спину подушки. Он звонил по обычному гостиничному телефону, который был подключен через обычный коммутатор к обычной телефонной сети.
— Конечно, — ответил он. — Разве я хоть раз вам соврал? — Левой рукой он открыл банку «Севен-ап» и отпил глоток.
— Зачем вы вышли на контакт с нами?
— Соскучился по вашему голосу, кузен Дэниел. — Ред ухмыльнулся в трубку. — А еще захотелось поболтать немного. Как делишки по вашу сторону забора? Сколько невинных женщин и детей вы за последнее время убили? — Подначивать Кеннисона всегда доставляло Реду удовольствие. Мало что в его жизни приносило ему такую чистую радость.
— Невинных — ни одного, — ответил Кеннисон, и в его голосе Ред почувствовал раздражение.
— Что вы имеете в виду?
— Я вам не обязан ничего объяснять. Если уж кто кому обязан, то это вы. Вы должны быть нам благодарны.
— Благодарен? — переспросил Ред сквозь стиснутые зубы.
— Да. Кучка заговорщиков чуть не раскрыла нашу тайну. К счастью, мы раздавили их в зародыше.
— Вы упустили её. Она уцелела.
— Это временные трудности. Зато мы разделались с её организацией.
— Вы болван! Нет у нее никакой организации! Она ничего не знает. И к Чужаку не имеет никакого отношения. Она наткнулась на Куинна случайно, когда устраивала какую-то сделку с недвижимостью. Но о его роли она не догадывается. Я велел ей бросить это дело.
— Как это?
— А вот так.
— Значит, вы встречались с ней? Вряд ли это благоразумно.
— Конечно. Но мы предпочитаем сначала задавать вопросы.
— В подобных случаях лучше перестраховаться. Кто колеблется, тот проигрывает.
— Очертя голову действуют только полные идиоты. Слушай, ты… — Ред прикусил язык. Он собирался назвать Кеннисона сукиным сыном, но решил, что собаки слишком симпатичные животные, чтобы обижать их подобным сравнением.
— Я с ней разговаривал и верю ей.
— Ах, кузен Мелоун, у вас всегда была эта слабость. Вероятно, она хорошенькая.
Каким же надо быть мерзавцем, чтобы бередить именно эту его рану! Кеннисон заговорил о том, кто кому обязан? Что ж, этот должок пока за ним.
— Даже если бы она была такой же уродиной, как вы, это не меняло бы дела. Вы отзовете ваших псов?
— Поверив вам на слово? Боюсь, что нет. Это было решение Совета.
— Тогда соберите ваш проклятый Совет и сообщите им то, что я сказал вам. Мы договорились делиться информацией по этому делу — вот вам моя информация.
— Информация, которая не подтверждается фактами, мой дорогой друг.
— Фактами? Что вы имеете в виду?
Кеннисон прищелкнул языком, и Ред свирепо уставился на телефон. Кеннисон рассказал ему о программе-«мыши». Ред слушал, не проронив ни слова и прикрыв глаза.
— Вы в этом уверены? — спросил он, когда Кеннисон закончил.
— Нам удалось проследить путь программы вплоть до её домашнего терминала.
— Это какая-то нелепость. Как она могла поступить так неосторожно? Чужак таких ошибок не допускал.
— И на старуху бывает проруха.
Ред посмотрел в окно мотеля. Мимо сплошным потоком проносились автомобили. Стекло дребезжало. Банка с лимонадом на столике у кровати шипела пузырьками. Ред почувствовал, себя круглым идиотом.
— Да, полагаю, что бывает.
— Вот вам и карты в руки. Может быть, вы сами покончите с этим делом?
— Я на вас не работаю.
— Верно, но тайна защищает нас обоих. В наших общих интересах ликвидировать утечку информации, пока она не стала всеобщим достоянием.
— Палец о палец не ударю. Это — дело Совета. — Ред почувствовал удовлетворение, обернув против Кеннисона его же слова.
— Но нашим действиям вы мешать не будете, не так ли?
— Я буду делать то, что мне нравится, черт вас возьми. — Он бросил трубку с такой силой, что банка на столике упала и пролилась ему на брюки.
— Проклятье! — Он выскочил из кровати и носовым платком стер брызги. Получилось еще хуже — теперь брюки выглядели так, словно он обмочился. — Проклятье! — повторил он и, схватив банку, швырнул её через комнату, забрызгав ковер и постель. Он терпеть не мог попадать впросак и выглядеть дураком. Придется еще разок повидаться с мисс Бомонт.
⠀⠀
⠀⠀
Сара провела весь день у экрана терминала, сочиняя «червя». Дело оказалось нелегким, даже для нее — двухуровневая программа, в которой второй уровень зашифрован в первом. Внешне она должна была выглядеть как обычное послание по компьютерной сети — некий хакер желает что-то во всеуслышание остальным хакерам. Такая программа перегружается с терминала на терминал, не вызывая подозрений.
Но в глубине безобидного текста был надежно зашифрован тайный алгоритм — самозагружающийся и запускающий программу второго уровня. Этот второй уровень был анаграммой первого. Построенная подобно сложному кроссворду со словами, пересекающимися сразу в нескольких измерениях, программа второго уровня начнет создавать самовоспроизводящегося «червя». Всякий раз, когда база данных из какой-нибудь автономной компьютерной сети соприкоснется с сетью «Дэйта-Нет», «червь» тут же впрыснет свою копию в эту автономную сеть. С этого момента копия начнет выискивать ссылки на Сару Бомонт, Денниса Френча, Пола Эббота, Моргана Граймза, Брейди Куинна, Чарлза Бэббиджа и на все имена из «Указателя» трудов Общества Бэббиджа. Обнаружив хотя бы кого-нибудь из них, копия пошлет обратный сигнал через сложную систему узлов сети «Дэйта-Нет», а потом сотрет эту базу данных. Если же она ничего не обнаружит, то самоликвидируется. Для уничтожения баз данных Сара воспользовалась программой «Джаггернаут». Когда-то она с помощью этой программы играла в «компьютерные войны» — кто быстрее сотрет чужую память. Это была примитивная, но эффективная программа, такой они не ждут.
Может пройти немало времени, но в конечном счете её «червь» найдет их базы данных. При операции такого размаха, какую проводят они, нельзя обойтись без компьютера. Рано или поздно они обратятся к сети «Дэйта-Нет». И тогда она узнает их адрес и с превеликим удовольствием уничтожит их файлы. Маловероятно, чтобы какая-нибудь другая база данных содержала именно этот набор имен, хотя в тот момент Сара была готова стереть хоть телефонный справочник.
Она почти закончила работу, когда сообразила, какую совершила глупость, и в сердцах обругала себя дурой. Для человека, который оказался единственным обладателем смертельно опасной чужой тайны, есть только одна возможность отвести от себя удар, а она о ней забыла. Проклиная все на свете, она снова взялась за дело и добавила еще одну подпрограмму.
⠀⠀
Когда все было кончено, Сара потянулась и взглянула на часы. Было два часа ночи. Она не разгибаясь просидела за терминалом почти шестнадцать часов. И никакой доплаты за сверхурочные. Но несмотря на усталость, Сара чувствовала удовлетворение. Она нанесла ответный удар — тем единственным способом, какой знала. Отныне она перестала быть беззащитной жертвой. Она еще могла проиграть, её даже еще могли убить, но по крайней мере она погибнет, как настоящий боец, — с оружием в руках. От этой мысли у нее даже поднялось настроение. Рано или поздно все уходят в небытие. Важно, как уйти — пресмыкаясь, подобно рабу, или несломленным, как Нат Тернер[19].
Боже, как она проголодалась! Она даже не представляла, как поздно. Целый день у нее во рту не было ни крошки, если не считать утренней чашки кофе.
Она зевнула и побрела на кухню, где начала сооружать себе бутерброд. В кухне было темно, только из холодильника на нее падал одинокий круг света. Все, кто её окружал, вышли из строя, но она больше не чувствовала одиночества.
«Передайте Саре, что Пулитцеровская премия не стоит того».
Это были последние Слова Моргана. Она вспомнила тот день, когда зашла в «Ньюс» и Морган говорил по телефону. Тот первый день, когда она начала интересоваться жизнью Куинна. Прошло всего двенадцать суток? А ей казалось, что двенадцать жизней. «Над чем ты работаешь, Морган? — Зарабатываю Пулитцеровскую премию, разумеется».
Она прислонилась к дверце холодильника. По всей видимости, Морган имел в виду, что тот удар ножом имеет отношение к истории, которую он расследовал. Он хотел намекнуть на это ей — единственной, кто мог это понять. Морган хотел, чтобы она прочла его материалы.
Сара захлопнула холодильник и побежала к терминалу, позабыв о бутерброде. Обходным путем она проникла в компьютерную систему «Ньюс» и набрала секретный код Моргана, который расколола много лет назад. На экране появился текст:
— Мне в тебе тоже, Морган, — прошептала она. Почему мы никогда не говорим друзьям подобные вещи, пока они для них что-то значат?
То, что обнаружил Морган, — Сара прочла об этом в его файле — было серией внешне не связанных между собой смертей. Почти все они выглядели как результат несчастных случаев или были легко объяснимы. Здесь самоубийство, там ссора в баре. Автокатастрофы. Сумасшедшие снайперы, стреляющие с крыш небоскребов. Похоже было, что весь мир состоит из случайных жертв.
Однако были незначительные, но странные совпадения. Две жертвы, разделенные годами и расстоянием, независимо друг от друга занимались биографией Уильяма Гаррисона Хэча, малоизвестного статистика, работавшего в 1920-х годах. Это необычное совпадение заинтересовало Моргана. Постепенно он раскопал и другие связи между двумя или несколькими жертвами и наконец понял, что имеет дело с целой цепочкой взаимосвязанных смертей.
«Ортогональный факторный анализ», — вспомнила Сара.
Любопытная особенность: процент статистиков, экологов, газетных репортеров, системных аналитиков, полицейских и представителей некоторых других специальностей среди жертв был намного выше, чем среди прочего населения страны. Морган сардонически заметил на полях, что желал бы знать, известно ли это страховым компаниям.
Сначала Морган счел это просто подходящей темой для очерка — необъяснимый синергизм внутри замкнутого мирка определенных профессий. Но позже он убедился, что совпадения носят куда более зловещий характер. Какое-то время, как свидетельствовали его заметки, он думал, что наткнулся на убийцу-маньяка, какие еще не встречались в уголовной практике. Но череда убийств тянулась слишком долго. Одиночка не мог совершить их все, разве что начал в самом раннем детстве и продолжал свое страшное дело до глубокой старости. Это явно была работа не одного человека.
Морган продолжал распутывать почти неуловимую паутину намеков, недомолвок и слухов. Порой след был едва заметен, а временами терялся в клубке вымышленных имен и анонимных телефонных звонков. Но Морган был мастером своего дела. Сару всегда восхищали его феноменальное упорство и врожденная осторожность. Каждый раз Морган вновь находил нить.
В конце концов она вывела его на небольшую группу людей, единственной отличительной чертой которых было то, что, за некоторыми исключениями, они ничем не выделялись среди других. Это были Джон Бентон, Женевьева Вейл, Дэниел Кеннисон и кое-кто еще. За исключением Кеннисона, который возглавлял известную фирму по изучению общественного мнения, остальные сумели остаться вне поля зрения газет и, казалось, не имели между собой ничего общего. Сара вспомнила, что Морган спрашивал о них в тот вечер, когда она была у него дома.
Все они были богаты, настолько богаты, что ни «Форбс», ни «Форчун», ни «Таун энд Кантри» никогда о них не упоминали. Это было богатство особого рода, которое не любит себя афишировать. Все они получили значительные наследства и преумножили их с помощью успешных операций на фондовой бирже и зарубежных инвестиций. Как выразился в своих заметках Морган: «Они купили „Ксерокс“ еще до того, как он стал именем нарицательным».
В том же файле была и запись его беседы с Сарой. В то время он еще не был уверен, что покушение в парке — случай из той же серии, хотя и подозревал это. Если так, то у него появился бы шанс выяснить их мотивы: зачем понадобилось таким состоятельным господам идти на огромный риск ради убийства абсолютно незнакомых им людей? Пока он всего не выяснит, очерк не получится. Неудивительно, что его так интересовали различные поводы для убийства.
В самом конце файла была странная пометка: «Автокопировать в файл „К“. Что это означало? Кому еще Морган послал эту информацию?
Сара дочитала его заметки и подождала, пока принтер их распечатает. Теперь ей все стало ясно. Именно Морган Граймз был Чужаком. В его списке из пятидесяти с лишним убитых значились имена Кеннета Робертсона и Алисы Маколиф — тех двоих, о которых упомянул Ред. Настойчивый интерес Моргана к убийствам заставил их нервничать. Больше полусотни убийств! Неудивительно, что они засуетились, когда почуяли, что грозит разоблачение.
Сначала Морган не сообразил, что тайна Брейди Куинна и его серия убийств связаны между собой. Все-таки их разделяло целое столетие. Но потом он увидел перечень Денниса. Агата Пенуэзер — последняя в списке — была первой в его собственном. Неудивительно, что Морган был так возбужден, когда позвонил ей. Информация, полученная от Денниса, расширила его список убийств в прошлое вплоть до 1876 года, когда был убит Дейвис Белло.
Но таким образом Морган выдал себя. Не зная о существовании этой связи, он не предпринял своих обычных предосторожностей. Он наводил справки достаточно осмотрительно: даже если бы не существовало иных причин, то повышенный процент репортеров среди жертв заставлял соблюдать осторожность. Но Морган, как и Сара, расспрашивал о Куинне и Обществе Бэббиджа открыто — с помощью компьютерной сети и по телефону. Вероятно, это их и насторожило. Когда же Морган понял, что связь существует, было слишком поздно.
А его дружба с Сарой стала решающей уликой. Они уже не сомневались, что она проводит против них «операцию», что именно она и есть Чужак. По трагической иронии судьбы они сочли Моргана её сообщником. Сразу после случая в библиотеке Сара встретилась и с Деннисом, и с Полом Эбботом. Потом, после покушения в парке, она провела ночь у Моргана, а на следующий день Морган посетил их обоих. Поэтому они решили не рисковать и убрать всех троих «сообщников».
Теперь стало ясно, почему они убили Пола Эббота, который не имел к ней почти никакого отношения. Теперь она поняла, что вызывало у них тревогу. Однако чего Сара не собиралась им простить, так это Доусонов и того человека в парке, которых убили только для отвода глаз.
Сколько крови! И как давно она льется! И все — ради сохранения одной-единственной главной тайны, которая заключалась в том, что на протяжении последних 160 лет они исподтишка направляли ход истории.
Впрочем, пока это только её предположение — насчет управления ходом истории. Но оно было единственным разумным предположением. Как она радовалась бы, если бы оно вообще не пришло ей в голову. Как она хотела забыть о своем открытии и сделать так, чтобы история снова превратилась в перечень событий и дат!
Но теперь это были пустые мечтания. Она не могла ничего поделать, как муха, бьющаяся о стекло, потому что неведомая горстка людей поставила вокруг каждого человека невидимую преграду. Интересно, стала бы муха счастливее, если бы поняла, что такое стекло?
«Не бойся того, чего не знаешь», — гласит поговорка. Утешительная формула, которая позволяет ни о чем не задумываться.
Но она неверна. Незнание всегда опасно. Оно может погубить, Сара вспомнила, как однажды на её глазах воробей с лету врезался в стеклянную стену одного из небоскребов в центре города. Он упал мертвым на тротуар прямо перед ней. Ей до сих пор жалко его. Теперь она легко могла представить себя на месте воробья — несущейся сломя голову (как и многие другие — сколько их еще было?) прямо на невидимую преграду.
Даже если б она каким-то чудом забыла все, что узнала, все равно это была бы лишь видимость свободы. И пусть она даже не билась бы крыльями о стены, но они по-прежнему остались бы на месте — еще прочнее, ибо нельзя разрушить стену, о существовании которой даже не подозреваешь.
Но мысль о том, что стены существуют, что кто-то окружил тебя ими, вызывала боль. Боль и гнев. «Всю свою жизнь я боролась, чтобы не стать чьей-то жертвой. А сейчас обнаружила, что все мы — жертвы». Так заключенный, который сумел наконец вырваться из камеры, вдруг убеждается, что смог попасть лишь в другую камеру, побольше.
⠀⠀
её разбудил звонок в дверь. Трели настойчиво повторялись одна за одной, как будто заело граммофонную пластинку. Сара зажала уши. «Ну, заткнись же!»
Она всегда просыпалась с трудом. Эйб, давний её сожитель, вечно над этим подшучивал. Сам он был из тех, кто по утрам бегает трусцой и плотно завтракает. Свиная грудинка (поджаренная на рашпере, а не на сковородке) и яйца (всмятку, разумеется). А она в это время едва могла одолеть чашку кофе. С самого начала ясно было, что из их отношений ничего не выйдет.
Всю ночь Сара провела за терминалом, составляя программу и читая файлы Моргана, и только под утро свалилась на диван. Затуманенным взглядом она посмотрела на часы, стоявшие на каминной полке прямо под портретом доктора Кинга. Двенадцать часов. Полдня уже прошло. Доктор Кинг смотрел вдаль и выглядел невероятно благородным. «Наконец свободен…»[20] «Свободен» — какая злая ирония судьбы! О какой свободе можно говорить, когда…
Снова прозвенел звонок, и она подумала, стоит ли открывать. Вчера она собрала вещи, чтобы скрыться в горах, — когда ей в голову пришла нелепая мысль, что Морган собирается её убить. Потом, ночью, она наконец нанесла ответный удар. А сегодня утром (нет, днем) собирается по-прежнему удариться в бега?
Ну, это может зависеть от того, кто сейчас звонит ей в дверь.
Мистер Мяу вспрыгнул на спинку дивана и принялся бесшумно ходить по ней взад и вперед. Глядя на Сару, он зевнул: «Я-а-ау».
Сара протянула к нему руки, и он спрыгнул к ней.
— Как поживаешь, Мяу? — спросила она. — Я тебя не видела целую вечность. Ручаюсь, что бегал по кошкам. Где ты шлялся, когда был мне нужен? — Она явственно вспомнила то чувство одиночества, которое пережила… когда это было? Позапрошлой ночью? Все дни у нее перепутались. В субботу. А сегодня понедельник. Ровно две недели назад — почти час в час — она нашла эти бумаги в доме на Эмерсон-стрит.
Мистер Мяу заглянул ей в глаза.
— Мяу.
— Да, ты прав. Не мне тебя укорять. В конце концов, где шлялась я, когда была нужна тебе, верно?
«Подставилась под выстрелы, а потом в беспамятстве отправилась к Моргану». Она почесала кота в его любимом месте — за ухом. Звонок опять зазвонил. Сара вздохнула.
— Ладно, посмотрим, кому это не терпится.
Она сползла с дивана и поднялась на ноги. Памятуя о том, как неосторожно она открыла дверь вчера утром, Сара сначала подошла к камину и захватила кочергу. Потом направилась к двери и посмотрела в глазок.
Там стоял Ред Мелоун, одетый водопроводчиком. Для полноты картины у дома даже стоял фургон водопроводной компании. В руках Ред держал папку, из которой торчали разлохмаченные бумаги официального вида. Некоторое время он нервно переступал с ноги на ногу, потом потянулся к звонку и снова нажал на кнопку.
Сара открыла дверь. Ред еще секунду постоял неподвижно, потом шагнул в дом.
— Давно пора вам открыть эту чертову… — Он нахмурился. — Что тут смешного?
Она молча показала ему кочергу. Он посмотрел на нее, потом перевел взгляд на Сару и хмыкнул.
— По крайней мере, я наш уговор выполнил. Позвонил в ваш чертов звонок.
Он прошел мимо нее в гостиную и расположился на том же диване, где сидел в прошлый раз. Сара последовала за ним и остановилась под аркой, отделявшей гостиную от прихожей. Она положила кочергу на край стола и скрестила руки на груди. Ред посмотрел на нее и покачал головой.
— Ах, Сара, Сара, что мне с вами делать? Вы здорово меня подвели. Вы это знаете? Я ведь поверил на слово, что вы — не Чужак. Представляете, как глупо я выглядел, когда мне рассказали о вашей программе-«мыши»? Вы, оказывается, не теряли времени даром. — Он говорил без улыбки. Сара вспомнила, как много он улыбался в прошлый раз, и теперь его серьезность показалась ей зловещей.
— Я могу все объяснить.
Ред мрачно кивнул и заложил руки за Голову.
— Ну хорошо. Выкладывайте все.
— Пожалуйста, не хамите, мистер корректировщик! Каждое мое слово было правдой!
Ред подался вперед и наставил на нее палец.
— Правильно. Каждое ваше слово было правдой, но вы сказали мне не все слова, правильно? Вы знали намного больше, чем сказали мне. Благодаря этой своей программе. Не пытайтесь играть со мной в такие игры. Тут слишком большая ставка.
— В игры? Боже! Мой близкий друг мертв, другой при смерти, еще несколько незнакомых мне людей убиты…
Морган мертв. Мысль об этом то и дело мелькала у нее в голове и вытесняла все остальные. Он действительно был её другом, наверное, самым лучшим из всех, кого она знала. Она решительно прогнала это воспоминание. Сейчас оно не должно ей мешать. Позже, быть может, у нее будет время погоревать.
— Люди убиты, — повторила она. — И вы говорите, что я играю в какие-то игры?
Он наклонился вперед, опершись руками на колени.
— Нет, так не пойдет, — упрямо сказал он. — Ваша программа доказывает, что у вас было что-то на уме. Кто вы такая?
— Я Сара Бомонт. Деловая женщина. Бог мой, неужто это может вызвать какие-то подозрения? Конечно, я не сказала вам всего — просто не хотела, чтобы о моих планах узнали конкуренты. Я интересовалась Брейди Куинном, потому что он мог стать неплохой рекламой для моего проекта застройки. Вот и все.
— Нет, не все. Почему вам пришло в голову связать его с Бэббиджем, Эдисоном и всеми остальными?
— Я…
Видя, что она колеблется, Ред повелительно сказал:
— Ну, давайте же. Сейчас не время скромничать. Речь идет не о вашем чертовом проекте, а о вашей жизни. Я-то знаю, что вы не настолько глупы, чтобы воспользоваться для входа в компьютерную сеть своим собственным кодом, но они в панике. — Он поморщился. — Впрочем, я думаю, это вам уже известно.
Она поджала губы и посмотрела ему прямо в глаза. Можно ли доверять Реду Мелоуну? Конечно, он ведет себя так, как будто старается ей помочь, но может ли она на него положиться? Некоторое время она молча смотрела на него. Ред не отводил глаз. Сара глубоко вздохнула и решилась.
Она достала из ящика компьютерного стола две папки и принесла их в гостиную.
— Вот, — сказала она, бросив их на колени Реду. Он поднял глаза на нее, потом взглянул на папки и снова на нее.
— Валяйте, читайте.
Он нахмурился. Потом прочел надписи на папках и побледнел. Быстро листая страницы, он хмыкал про себя. Потом посмотрел на нее.
— Вы знаете, что это такое?
— Думаю, что да.
Плечи Реда поникли, он откинулся на спинку дивана. Сара рассказала ему все, до чего додумалась прошлой ночью — про Куинна, Карсона, Общество Бэббиджа. Она рассказала, что произошло с Деннисом, с Морганом и со сменными мастерами из дома Уайднера, но почему-то — вероятно, недоверие все еще сидело в ней — ничего не сказала о «черве», которого запустила в отместку. Может быть, Ред и не стал бы пытаться его остановить, но если она промолчит, то он уж точно этого не сделает. В данном случае молчание действительно было золотом.
Ред внимательно её слушал. Когда она закончила, он долго сидел молча, потирая руки. Тишину нарушало только потрескивание сосновых поленьев в камине. Потом Ред покачал головой и невесело рассмеялся.
— Какая ирония судьбы, — произнес он. — Еще ни одну тайну так тщательно не оберегали, а раскрыл её сущий новичок. — Взглянув на нее, он с кислым видом сказал: — Примите мои поздравления. — Он раскрыл одну из папок и перевернул несколько страниц. — Где вы это нашли?
— В одном старом доме около вокзала. Рядом с Пятнадцатой улицей.
Он уставился в пространство.
— Так вот где они прятались, — тихо произнес он и бросил папки на кофейный столик. — Нам было известно, что Карсон имел штаб-квартиру где-то в старом центре города, но мы не знали где. И не думали, что он мог там что-нибудь оставить, когда переехал. Поэтому никто не удосужился вернуться и проверить. — Он примирительно улыбнулся. — Они перебирались наспех, так, по крайней мере, я слышал. Если бы Карсон получше прибрал за собой, вы бы там ничего не нашли. Вам не повезло, что вы наткнулись на эти машины.
— Рано или поздно их все равно кто-нибудь нашел бы.
— Наверняка, и продал бы в металлолом, даже не подозревая, что это такое. Пожалуй, так было бы лучше для всех.
— И что теперь будет?
Не отвечая на её вопрос, он сложил пальцы кончиками вместе.
— Где тот листок бумаги, который вы там нашли? С клиологическим анализом.
— Насколько мне известно, бумага была либо у Денниса, когда его сбила машина, либо осталась у него дома, в кабинете.
Ред неодобрительно хмыкнул.
— Она вообще не должна была оказаться у него. Рабочие документы ни при каких обстоятельствах выносить нельзя. Даже тогда это знали, задолго до того, как все стали заботиться об охране секретов. — Ред поднялся с дивана, прошел мимо нее на кухню и, взяв телефонную трубку, взглянул на Сару. — Не возражаете, если я позвоню?
— А я могу возразить?
— Да, — сказал он серьезно и остановился в ожидании её ответа.
Сара махнула рукой.
— Звоните.
Он набрал номер, загородив собой аппарат, чтобы она не увидела цифр. Потом прикрыл ладонью трубку и несколько минут что-то говорил. Некоторое время он слушал, кивая.
— Отлично, — сказал он громко. — Так и сделайте. — Потом повесил трубку и повернулся к Саре.
— Мы пошлем нескольких наших людей охранять вашего друга. Чтобы проникнуть к нему, им потребуется некоторое время, но я не думаю, чтобы с ним попытались сделать что-то в больнице. Кое-кто присмотрит и за профессором истории, о которой вы упомянули, но я сомневаюсь, чтобы ей что-то грозило.
— Спасибо.
— Что? А, пожалуйста. Только мы это делаем в первую очередь ради себя, а уж потом ради вашего друга. — Он улыбнулся. — Пытаемся свести к минимуму ущерб. Может быть, нам удастся найти тот листок и уничтожить его.
Он пошел через арку к выходу. Сара поймала его за руку.
— Я рассказала вам все, что знала, — сказала она. — Теперь ваша очередь. Расскажите, что знаете вы. Насколько я оказалась права? Я имею в виду Общество Бэббиджа.
Он освободил руку из её пальцев.
— Общества Бэббиджа больше нет, — сказал он. — Оно умерло много лет назад. — Он вернулся на диван и взглянул на часы.
— Вы не ответили на вопрос.
— Знаю. И не собираюсь отвечать. — Он уставился на свои руки, поворачивая их так и эдак. — От старых привычек трудно избавиться. Впрочем, кажется, больше нет смысла скрывать от вас правду. Слишком поздно, а кроме того, это уже ничего не изменит. — Он пожал плечами и жестом пригласил её сесть рядом. — Присаживайтесь. Я собираюсь рассказать вам самую невероятную историю, какую вы когда-либо слышали.
Сесть с ним рядом она не пожелала, что его, похоже, позабавило. Вместо этого она села в то же кресло, что и в прошлый раз. Стиснув руки на подлокотниках и скрестив ноги, она молча ждала.
Ред провел языком по губам и уставился в пространство.
— Начнем с того, с чего начинали Кроуфорд и другие. Их интересовало поведение масс. Сколько акров засевали пшеницей и кукурузой. Сколько миль железнодорожного полотна было построено. Сколько телеграфных станций. И так далее. Тогда, во второй четверти прошлого века, сбор данных был самым модным занятием. Реформаторы вроде Адольфа Кетле[21], бельгийского астронома, пытались создать научную основу для прогрессивной социальной политики. Они собирали всевозможные цифры, касающиеся народонаселения, климата, торговли, бедности, образования, преступности — чего угодно.
Затем появилась книга Бэббиджа с зачатками теории систем. Кроуфорд организовал небольшое философское общество для обсуждения идей Бэббиджа, а кому-то пришла в голову мысль попробовать применить этот подход к социологическим данным, которые они собирали. Открытие, сделанное основателями Общества Бэббиджа, состояло в том, что эти данные соответствуют кривым, поддающимся математическому расчету. — Ред нарисовал в воздухе кривую. — А найдя решение уравнений, описывающих эти кривые, — с помощью тех Машин Бэббиджа, которые вы видели, — можно предсказать дальнейший ход кривых в пределах статистической достоверности. — Он нахмурился и немного помолчал. — Они разработали теории, объясняющие то, что они видели. Их прогнозы не всегда оказывались верными. Иногда они делали просто смехотворные ошибки. В конце концов, это было совершенно новое направление, и данные были не всегда надежными, а их знания — слишком поверхностными. Но они работали настойчиво. Каждый раз, когда предсказание не сбывалось, они возвращались назад и заново изучали свои модели, пытаясь понять, что в них было упущено. Спустя несколько десятков лет их результаты стали куда более точными. Но для этого нужно было время. Даже сегодня мы иногда сталкиваемся с сюрпризами, уж очень сложная проблема.
Сара покачала головой.
— Сложная? Дьявольски сложная, по-моему, просто неразрешимая. С таким же успехом можно предсказать, как будет работать механизм, собранный из миллиона случайных деталей.
Ред снова улыбнулся.
— Да, но на большинство их мы можем не обращать внимания. Здесь вступает в действие принцип Парето[22]. За восемьдесят процентов того, что происходит, ответственны только двадцать процентов переменных. Если не верите, посмотрите сами, на долю скольких ученых приходится большая часть статей в научных журналах. Или сколько футболистов забивают большую часть мячей. Все дело в том, чтобы упростить систему. Зачем нам знать, какая цифра через пятьдесят лет будет стоять на пятом месте после запятой, если мы знаем общую тенденцию? По мере приближения события у нас будет время вычислить все сотые и тысячные.
— Значит, я не ошиблась. Общество Бэббиджа намеревалось управлять ходом истории, правильно?
Ред наклонился вперед, сцепив руки и уставившись в одну точку где-то посредине комнаты. На Сару он не смотрел.
— Да, — сказал он. — И в то же время нет. Вы ставите вопрос слишком категорично. Мы не управляем историей. Мы не можем этого делать. И никто не может. Вы представляете себе, насколько сложно решить такую задачу? Какая масса общественной энергии нужна, чтобы изменить траекторию крупного индустриального общества? Проще повернуть вспять прилив. Нет, для этого потребовались бы тонкие, малозаметные воздействия на протяжении многих поколений, а значит — неизменность цели в течение многих человеческих жизней.
Он повернулся и посмотрел ей в глаза.
— Мы давно от этого отказались.
Сара нахмурилась. Что-то необычное было в рассказе Реда. В том, каким тоном он говорил. Она не могла понять, что именно её настораживало, но у нее появилось ощущение, будто он разговаривает не столько с ней, сколько с самим собой.
— Значит, отказались. Чем же вы тогда занимаетесь? — спросила она.
Он пожал плечами и отвел глаза.
— Чем же еще? Наживаем деньги.
— Наживаете деньги? — растерянно повторила она.
— Именно. И никаких грандиозных планов править миром или направлять историю. Вы разочарованы?
Она не ответила, но, как ни странно, он угадал её мысли. Тайный заговор с целью захвата власти над миром, при всем своем безумии, был бы все-таки величественным. А тайный заговор с целью наживы выглядит просто убого.
— Мы не пытаемся повернуть вспять волны истории, мы лишь стараемся прокатиться на их гребне. — Он усмехнулся. — Как бы неблагородно это ни звучало. Мы не пытаемся остановить поток, мы плывем по течению. Гораздо проще слегка подправить уже существующую тенденцию, чем остановить её или вызвать новую. Поэтому мы производим незаметную корректировку там, где надо, и пополняем свои портфели ценных бумаг. Вот и все. Никакого хирургического вмешательства. Просто знание того, что сулит будущее. На рынке это большое подспорье.
— Не сомневаюсь, — криво усмехнувшись, сказала она. — А не кажется ли вам незаконной такая «торговля» для посвященных?
Он рассмеялся:
— Не думаю, что закон распространяется на нашу ситуацию. Нет, я говорю о более крупном масштабе времени. О планах, которые созревают десятилетиями. Подумайте, например, как важно было знать наперед, за десятки лет, что политика изоляционизма удержит Соединенные Штаты от преждевременного вступления во вторую мировую войну. Что все остальные промышленно развитые страны будут разорены, и у американских компаний не будет серьезных соперников на протяжении двадцати лет. Перед ними открылись огромные возможности для любых капиталовложений.
— Возможности для капиталовложений? — воскликнула она, потрясенная. — А миллионы смертей для вас ничего не значат?
Он покачал головой.
— А как я должен к ним относиться? Не мы начали войну. И не мы придумали изоляционизм. Так или иначе нечто подобное все равно бы случилось! Мы лишь воспользовались тем, что знали об этом заранее. Почему бы нам не извлечь из этого пользу? Причем здесь безнравственность? — Он умоляющим жестом поднял руки.
— Вы могли остановить это!
Он склонил голову набок и улыбнулся.
— Да? А как?
— Вам лучше знать.
Он фыркнул.
— Послушайте, вам еще многое не известно. А потому подождите с моральными оценками, хорошо? Все не так просто.
— Конечно, не просто. Ну и что? Ведь вы уже пытались повернуть ход истории? Пытались изменить историю. Один раз, много лет назад.
Ред сцепил кисти рук и положил на них подбородок. Его взгляд стал отсутствующим, словно у него перед глазами стояли те давние времена.
— И тем не менее это не входило в намерения Основателей. На первых порах. Но по мере накопления данных они обнаружили, что кривые ведут к катастрофе — к всеобщему краху в мировом масштабе в начале 1940-х годов.
Сара резко повернула голову и пристально посмотрела на него.
— Значит, они ошибались.
— Ошибались ли? — задумчиво произнес Ред. — А может, им как раз удалось скорректировать ход историй? Кто может знать? Я, впрочем, знаю. Однако если вы не верите нашим кривым… — Он пожал плечами. — Они заметили, что в определенный момент пересекутся несколько тенденций. Объединение германских государств приведет к росту их научной и промышленной мощи. Из-за давления, которое оказывает на ресурсы рост населения, после середины прошлого века процесс пойдет вразнос. Но поскольку свободных заморских колоний к тому времени уже не останется, взрыв будет направлен против просвещенных и хорошо вооруженных европейских наций, а не против… э-э… менее культурных соперников. Тем временем мощность взрывчатых веществ начнет возрастать по экспоненте. Сложите все это вместе и… Ну, предположите, что в 1939 году Германия имела бы атомную бомбу.
Она потрясла головой — в это невозможно поверить.
— Но такого не случилось. Наверное, их уравнения были неверными. Вы же сами говорили, что они иногда ошибались.
Но он даже не посмотрел на нее.
— Как бы вы поступили на их месте? Стояли бы в стороне, потому что прогноз может оказаться ошибочным? Либо начали бы действовать, потому что прогноз может оказаться верным? Экспоненциальную тенденцию невозможно остановить в последний момент. И они сделали то, что должны были делать. Посеяли семена. Маленькие семена, которые, как они надеялись, дадут большие всходы спустя поколения. Общество было небольшим и действовало только в США. Слишком малой была социокинетическая энергия их действий…
Он смущенно улыбнулся, как бы прося прощения за специальную терминологию.
— Поэтому они стали искать решающие точки — точки опоры, или «рычаги». Этим термином у них назывались математические операторы, описывающие те моменты, в которые можно оказать существенное воздействие на события большого масштаба. Их целью было превратить Соединенные Штаты в технический противовес Германии, чтобы ослабить давление, нараставшее там. Рабство сдерживало развитие нашей техники, поэтому рабство должно было исчезнуть. Юг оставался бедным, феодальным, аграрным захолустьем в богатой индустриальной стране, но по конституции он фактически имел право наложить вето на любое решение Конгресса. «Нет» — внутриполитическим реформам. «Нет» — Тихоокеанской железной дороге. «Нет» — протекционизму в промышленности. Они сделали то, что должны были сделать, — повторил Ред.
Странное чувство охватило Сару. Они покончили с рабством? Но отнюдь не из благородных побуждений! Не ради свободы и человеческого достоинства, а ради экономического и технического прогресса. Она припомнила, что рассказывал ей дед о своем деде. Будь проклята такая экономика!
— Как они это сделали? — спросила она. — Я имею в виду, покончили с рабством? Общество Бэббиджа устроило гражданскую войну?
Ред поднялся с дивана и сунул руки в карманы.
— Не намеренно. Здесь кроется одна из его ошибок. Понимаете, рабство уже отмирало — по экономическим причинам. В штате Нью-Мексико рабство было разрешено на протяжении нескольких десятков лет, но туда ввезли лишь около двадцати рабов. Сьюард[23]давал рабству не больше пятидесяти лет — потом оно исчезло бы само собой. Нет, Общество лишь попыталось поторопить его на пути к могиле.
— Как?
— Как? Поощряя экономические силы, которые убивали рабство. Общество не поддерживало и не подстрекало аболиционистов. Оно использовало свою силу и возможности, чтобы всячески проталкивать законы о гомстедах и народном суверенитете. Этим они нанесли рабству больший урон, чем «Хижина дяди Тома». Общество мелких фермеров не нуждалось в рабах и огромных плантациях. Кроуфорд и все остальные никогда не планировали войн.
— Но одну-то они получили.
Ред поморщился и отвел глаза.
— Там все уже готово было полыхнуть, а они играли с огнем. Теперь мы намного умнее.
— Ну, еще бы.
Он взглянул на нее.
— Да, потому что не пытаемся вмешиваться так часто. Ведь это разумнее, верно? Только когда мы очень и очень хорошо знаем, что делаем, и только после того, как изучим последствия с двадцати разных точек зрения. Только тогда мы пробуем провести корректировку.
Сара хмыкнула.
— А вы и есть «корректировщик».
Ред улыбнулся.
— Он самый. — Он сделал жест, будто крутил ручки настройки.
— Но страна — это вам не телевизор, — возразила Сара. — У людей нет рукояток настройки.
— Нет? Даже у вашего коммуниста-бабника, от которого вы без ума?
Она нахмурилась.
— Что? Вы о ком?
— Вон о нем, — Ред указал на портрет над камином. — Об этом сукином сыне, который пытался разрушить страну.
Сара вскочила.
— Не смейте так говорить о докторе Кинге!
Мелоун ничего не ответил. Он сидел на диване и улыбался ей. Она медленно опустилась на место.
— Вы подонок. Зачем вы это сказали?
— Чтобы доказать вам, что у людей есть ручки настройки. Для вас одна из них — он.
— Значит, вы не верите в то, что сейчас сказали?
— А мне и не надо было верить. Все, что мне надо, я выяснил. Если мне понадобится привести вас в ярость, я могу нажать на эту кнопку. Конечно, когда вы этого не ждете, — добавил Ред. Он вытянул руки ладонями вверх. — Понимаете, идеи — это ключи ко всему. Идеи — мы их называем «мемы» — управляют сознательным поведением людей точно так же, как гены управляют их инстинктами.
«Мемы». Что-то щелкнуло в её памяти. Она вспомнила названия статей в «Указателе».
— Раньше вы их называли «идеонами», верно?
Он удивленно моргнул и посмотрел на нее с уважением.
— Да. Это элементарные идеи. По аналогии с элементарными частицами. Протоны, электроны… и идеоны. В те годы все аналогии брали из физики. Позднее, когда стали шире известны работы Дарвина и Менделя, более подходящими показались биологические аналогии. В известном смысле идеи — те же вирусы. Люди заражаются ими друг от друга в процессе общения. Весь процесс очень напоминает эпидемию. Я могу написать вам уравнения, если хотите.
Сара встала, подошла к окну и стала смотреть на соседние дома ниже по склону. У нее не укладывалось в голове, что всего в нескольких сотнях метров отсюда люди продолжают жить своей обычной жизнью.
— Управлять поведением, — сказала она, стоя спиной к Реду. — Управлять? В голове не укладывается. Люди идут на то, чтобы ради этого убивать друг друга! Не могу понять, как такое возможно! — Она сжала кулаки. — Как вы можете говорить, что поведением человека управляет набор уравнений, как… как каким-нибудь дурацким маятником? — Она повернулась и с вызовом посмотрела на него.
Он покачал головой.
— Опять вы поняли все наоборот. Не уравнения управляют поведением. Само поведение рождает эти уравнения. Улавливаете разницу? Нет никакого принуждения. Процесс не детерминированный, а вероятностный. Как предсказание погоды.
— Вероятность переворотов на территории Южной Америки составляет сегодня восемьдесят процентов. — Жестом телевизионного диктора она обвела рукой воображаемую карту погоды.
Ред усмехнулся.
— Что-то в этом роде.
— Но вы же не можете отчеканить новую идею и вложить её в головы людям!
— Да неужели? — улыбнулся Ред.
— Люди не роботы, черт возьми. Их нельзя запрограммировать!
— О господи, Сара! Я знавал людей, которые были вдвое податливее роботов, и вы таких знаете. В Лас-Вегасе была одна девушка, которая… Впрочем, это неважно. Во всяком случае, клиология возможна только потому, что существует свобода воли.
Она удивленно уставилась на него.
— Что?
— Конечно. Только свободный выбор предсказуем.
— Вы смеетесь надо мной?
— А непредсказуем как раз иррациональный выбор. Вот почему сумасшедшие так опасны. Свободный выбор гораздо чаще подчиняется логике, чем ей противоречит.
— Но откуда вы можете узнать, что кто-то не поступит вопреки логике?
— Да ниоткуда, — с довольным видом ответил он. — Но нам это и не нужно. Потому что все усредняется. Поведение есть действие, а действие вызывает противодействие — других людей и окружающей среды. Здесь играют роль признание, деньги, чувство безопасности, собственного достоинства — все, что есть в иерархии ценностей Маслова[24]. Мы называем это «биопсихологическими преимуществами». Такая обратная связь влияет на поведение — либо в положительную, либо в отрицательную сторону. Человек, естественно, стремится повторить те поведенческие акты, которые принесли ему выгоду, либо копировать поведение окружающих, если думает, что оно принесет пользу ему. Таким образом, изучив, как влияет на поведение обратная связь, мы можем предсказать частотное распределение людей, которые поведут себя так, а не иначе.
Сара покачала головой.
— Вы чересчур упрощаете. Такие сложные проблемы не могут иметь простых решений!
— Да ну? — Он покровительственно улыбнулся. — Кто вам сказал? Между прочим, вот типичный пример мема, процветающего в нашем обществе. Люди передают его друг другу, как грипп. Но вы никогда не задумывались, кто внедрил его и зачем? Не лучший ли это способ помешать людям даже пытаться открыть так называемые исторические законы?
Он самодовольно ухмыльнулся.
Сара нахмурилась и, поджав губы, снова отвернулась. Она видела, куда он клонит. И уже поняла, как они могли направлять общество по любому выгодному для них пути.
— Значит, вы выясняете, какие поступки людей дадут нужные вам результаты, а потом с помощью положительной обратной связи заставляете людей их совершить?
«Запишитесь на курсы основ психологии — и вы сможете править миром».
— Все правильно. Мы вознаграждаем людей, которые ведут себя, как нам надо. Теперь у нас достаточно денег и влияния. И рычагов в сфере массовой информации, чтобы…
Гнев захлестнул Сару. Она повернулась и, тыча в него пальцем, выкрикнула:
— Будьте вы прокляты! Люди не марионетки!
— Разве я это говорил? Вы меня не слушаете. Я только сказал, что мы пропагандируем и вознаграждаем нужное нам поведение. Мы никого не принуждаем. Но люди не дураки. Если они думают, что то или иное поведение принесет им выгоду, то можно предсказать, какой процент из них добровольно поведет себя именно так. Вот почему мы держим столько своих людей в средствах массовой информации — редакторов, спичрайтеров, режиссеров телепрограмм — словом, тех, кто остается за кадром. Чтобы быть уверенными, что будут пропагандироваться нужные мемы. А все остальное — дело свободного выбора. — Он широко улыбнулся. — Статистика работает только тогда, когда люди могут свободно выбирать. А кроме того, — добавил он тоном обвинителя, — разве не для того же самого служит коммерческая реклама? Или проповеди? Разве не тем же занимается любой начальник? Не стараются ли все они поощрить определенную манеру поведения, обещая награду?
Сара прикусила язык. Все верно. Только в какой момент право поощрять превращается в право принуждать? Конечно, такой способ манипулирования людьми помягче, чем голая сила, но результат во многом тот же. А сила имеет хотя бы то преимущество, что ею пользуются по-честному, в открытую.
Ред немного помолчал, потом бросил быстрый взгляд на часы и вздохнул.
— Нечего ответить, верно? Потому что на Мэдисон-авеню[25] делают то же самое. Только у нас получается лучше: мы знаем, какое именно поведение нужно поощрять. Понимаете, это далеко не всегда очевидно. И вот здесь на первый план выходит теория Бэббиджа. Она помогает нам определить, на какие кнопки нажимать. Видите ли, каждое действие вызывает непредвиденные побочные последствия. Например, эмансипация образованных белых женщин привела к безработице среди необразованных чернокожих мужчин. И неважно, что этого никто не хотел! — быстро сказал он, видя, что она собирается возразить. — В конце концов, защитники оборонного бюджета совсем не имели в виду отдать весь внутренний рынок бытовой электроники на откуп японцам. Но так случилось, когда сливки наших инженерных талантов перешли в оборонную и космическую промышленность. Одним инженером больше работает над бомбой — значит, одним меньше занимается телевизорами и стереомагнитофонами.
— Ну и каков же вывод? — холодно возразила она. — Значит, зря женщинам дали права? Значит, надо было урезать расходы на оборону?
Ред махнул рукой и презрительно хмыкнул.
— Не городите чушь. Просто, предпринимая желательное вам действие, вы не думаете, что оно может иметь и нежелательные последствия. А если на то пошло, то и плохие поступки могут иметь положительные результаты, которые сказываются со временем. Скажите-ка мне, кто оказался сейчас в лучшем положении — потомки тех негров, которых самым жестоким образом похитили и продали в рабство, или потомки тех, кто остался на родине?
— Работорговля аморальна! — воскликнула она.
— Разве я об этом говорил? Мораль здесь вообще ни при чем. Смотрите, я родился американцем, и я благодарен судьбе, но я не могу её благодарить за то, что миллионы людей умерли от голода в Ирландии или в трюмах плавучих гробов, пытаясь добраться сюда. Дело не в том, что хорошо, а что плохо, что справедливо, а что нет. Систему это не интересует. Измените один из её компонентов, и она непременно прореагирует — возможно, спустя много лет, и так, как вы совсем не ожидали. И как вам вовсе не понравится. Вот это и есть наша работа. Обычно мы добиваемся именно таких побочных, скрытых последствий, которые на первый взгляд отнюдь не являются целью воздействия. К тому же я говорил, что теперь мы занимаемся только тонкой корректировкой.
— Великолепно. Просто грандиозно. Вы с вашими приятелями изменяете человеческие судьбы, но никто не должен волноваться, потому что вы изменяете их только чуть-чуть!
— Без регулировки даже приборы не работают.
— Нет. Не лезьте в чужие судьбы.
— Ах, laissez faire? Вы мне напоминаете теоретиков бизнеса или «зеленых». У вас тоже укоренился этот мем — «Не нужно вмешиваться».
Саре не понравилось, как он это сказал. Его слова прозвучали так, будто все свои убеждения она подцепила от других, словно заразную болезнь.
— Преднамеренное вмешательство человека делает события противоестественными, — сказала она. — Оно разрушает экономику и экологическое равновесие. Исторический процесс должен течь свободно. Как река. — Она взмахнула рукой.
Ред рассмеялся. Он хохотал, закинув голову и шлепая себя по коленям.
— Что здесь смешного? — спросила она с подозрением.
— То, что люди вроде вас считают поведение человека противоестественным. А что же такое, по-вашему, история, мисс Бомонт? Не что иное, как постоянное вмешательство человека! Люди вечно пытаются либо изменить ход истории, либо воспрепятствовать его изменениям. Наполеон, Иисус Христос, доктор Кинг — все они имели собственное видение будущего и пытались сделать так, чтобы оно наступило. Да вы и сами делаете то, в чем обвиняете нас.
Она почувствовала, как у нее загорелись щеки.
— Не поняла вашей шутки.
Он поманил её пальцем.
— Ну-ка, расскажите еще раз, что вы там задумали сделать с Эмерсон-стрит? Вы же пытаетесь изменить историю Капитолийского холма, разве нет? Вы покупаете и продаете дома, чтобы изменить характер его заселения. Вы вмешиваетесь в жизнь людей, не спросив их и даже не поставив в известность. А захотят ли местные жители иметь соседями ваших новых господ? Может, им нравится, как они живут сейчас.
— Минуту…
Но он не дал ей выговорить ни слова:
— И вы делаете это втихомолку ради собственной выгоды — в точности как мы, — потому что, узнай кто-то о ваших планах, они не состоятся, и вы не заработаете кучу денег. Единственная разница между тем, что делаете вы и что делаем мы, — в том, что мы работаем лучше! Мы пользуемся статистикой и научными методами. Но подправить историю пытается каждый человек, причем ежедневно. Так что не надо при мне залезать на пьедестал высокой морали. Подумайте, морально ли вмешиваться в историю невежественно и наугад? Лучше ли действовать вслепую?
— Я имела в виду совсем другое, — с трудом выговорила она.
Он скрестил руки на груди.
— В самом деле? Интересно узнать.
— Мы, все остальные, не убиваем людей!
Он застыл неподвижно, потом кивнул.
— Здесь вы правы, — признался он. — Хотя я мог бы возразить, что попытки играть с историей вслепую угробили столько людей, сколько «им» и не снилось. Уже давно дела Общества обстоят неладно, очень неладно. — Он потер руки. — Послушайте, когда Кроуфорд и все остальные основывали Общество Бэббиджа, они вовсе не имели в виду того, что происходит сейчас. Вспомните, ведь они пытались спасти мир.
— Очень мило с их стороны, — едко заметила Сара.
Мелоун был явно задет.
— Да, пытались, — настойчиво повторил он. — Нет, я не говорю, что никто при этом не пострадал. Люди из-за них гибли. Взять хотя бы войну между штатами… Мы до сих пор не разобрались, почему она случилась. Что-то было упущено в уравнениях. Но люди так или иначе умирают. Только в редких случаях Основатели считали нужным устранять отдельных лиц.
— Обратитесь в Ватикан. Может быть, их канонизируют.
Он поджал губы.
— Я их не оправдываю. В любом случае они не были святыми. Они делали то, что считали необходимым; и это нередко причиняло им страдания. Они никогда не санкционировали устранение кого-нибудь просто так или ради самосохранения. Все делалось во имя лучшего будущего. Чтобы предотвратить то, что они предвидели. А Женевьева… она совсем другая.
— Женевьева? Женевьева Вейл?
Он бросил на нее пронзительный взгляд.
— Да. Вижу, вы и о ней слыхали. Она — «их» председатель. Честно говоря, мне кажется, она не совсем нормальна. По-моему, угроза разоблачения довела её до сумасшествия. И виновата её мать. Эта старая сука никогда ничего не скрывала от дочки, даже когда та была еще ребенком. Женевьеве стали везде чудиться озверелые толпы, которые врываются к ним в дом, чтобы разорвать их на куски, потому что узнали мамочкин секрет, её мать была слишком ленива, чтобы пользоваться другими методами воспитания, кроме страха. «Делай так, как я сказала, иначе все расскажу газетчикам, и нас убьют». Представляете себе, каково это слушать шестилетнему ребенку?
— По-вашему, я должна ей сочувствовать из-за её трудного детства? Простите, не хочу. — Но Сара не могла не представить себе крошечную девочку, которая боится иметь друзей, боится сказать лишнее, которая живет в постоянном страхе разоблачения чего-то такого, чего она не понимает и к чему не имеет отношения. — её мать была злая и глупая женщина. Лучше бы она била дочку.
— Сочувствовать? — встрепенулся Ред. — Нет. Понять — может быть, чтобы, если когда-нибудь вам представится случай её убить, вы бы это сделали без злобы и ненависти. Кеннисон и другие сами её побаиваются. Но её семейство так долго занималось вербовкой новых сотрудников, что теперь все они её послушные слуги. Думаю, что Вейлы сознательно вели искусственный отбор. Еще её прадед понял, что, владея методами Общества, можно манипулировать самим Обществом. Безжалостный мерзавец. Ума не приложу, как он сам попал в Общество. И все бы сошло ему с рук, если бы не Куинн. Куинн и Карсон предвидели заговор внутри Общества. Конечно, они не могли знать, что его возглавит именно Вейл. Это было на много лет раньше. Гровнор Вейл тогда еще даже не вступил в Общество. Но неизбежность заговора следовала из их расчетов. И они приняли меры, чтобы как-то сохранить остатки Общества. Когда старый Айзек Шелтон узнал об этом от Куинна, у него просто разбилось сердце.
Зазвонил телефон, и оба вздрогнули. Сара перевела взгляд с аппарата на Мелоуна.
— Возьмите трубку, — проговорила она. — Вы же ждали звонка.
Он вопросительно поднял бровь. Она показала на его наручные часы.
— Вы каждую минуту смотрели на часы. Идите ответьте.
Ред прошел на кухню и снял трубку настенного телефона. Некоторое время он слушал молча. Потом улыбнулся и отвесил ей поклон. Но не успел он выпрямиться, как улыбка на его лице застыла и сменилась удивлением. Он повернулся к ней спиной, и она услышала, как он шепотом сказал:
— Повторите.
Сара не знала, что услышал Ред, но это явно было что-то явно неожиданное для него. Сейчас он на ходу меняет свои планы. Планы, которые касаются её. Что теперь ей делать? Ред ей симпатичен, и слова его звучали резонно, но поддаваться она не собиралась. Или все-таки позволить ему решать за нее? Она вспомнила, что в гараже её ждет машина, загруженная всем необходимым и готовая к отъезду.
Ред повесил трубку и с мрачным видом повернулся к ней.
— Ваш друг исчез. В больнице его нет, и в больничном компьютере он не числится. Если верить их записям, он вообще не поступал в приемный покой.
Её словно обдало холодным душем. Разговор с Редом и злость, которую он у нее вызвал, лишь приглушили боль, как новокаиновая блокада. А теперь она вернулась к реальности, и у нее перехватило дыхание.
— Деннис? Но его же привезли туда! Джерри звонил в больницу! Он лежал в реанимации! — Ей почему-то казалось, что, пока Деннис в больнице, ему ничего не грозит. Во рту у нее появился горький привкус. Несмотря на все заверения Реда, они все-таки добрались до Денниса. Ред бормотал какие-то извинения, но она его не слушала. Слишком много потрясений пришлось на её долю. Слишком много.
Чья-то рука потрясла её за плечо, и она подняла голову. Ред стоял перед ней.
— Вставайте, — услышала она его голос. — Планы изменились. Надо уходить.
Внезапно в ней проснулась подозрительность. Мистер Мяу потерся об её ногу, и она, нагнувшись, взяла его на — руки. Кот устроился у нее на согнутой руке, и она машинально погладила его — наверное, слишком сильно, потому что он вывернулся.
— Что вы имеете в виду? Куда уходить?
— Куда же еще, разумеется, к нам. Мы встречаемся с Джейни у замка на горе Фалкон. Оттуда она вас проводит.
Куда он её тащит? Не слишком ли это отдает мелодрамой?
Он поднял руки в примирительном жесте.
— Джейни сама выбрала место. Это недалеко отсюда, и о нем мало кто знает.
— А если я с вами не пойду?
— Как хотите. Мы никогда не препятствуем свободному выбору. Вы можете пойти с нами, а можете оставаться здесь, пока вас не убьют.
— Что и говорить, свободный выбор, — пробормотала она про себя.
⠀⠀
При виде её хорошо снаряженного «блейзера» Ред рассмеялся.
— Там, куда мы направляемся, все это барахло вам не понадобится.
— Я еще не решила, поеду ли с вами, — ответила Сара. — Это не единственное место, куда я могу уехать.
Он, насупившись, кивнул.
— Может быть, но я предлагаю самый разумный выход.
— Это вы так говорите.
— Мой фургон водопроводчика вызовет меньше подозрений.
— А мой джип в Колорадо вообще не вызовет подозрений.
— Я не о том. Они наверняка уже знают все ваши машины.
Еще немного, и её терпение лопнет. Этот Ред ведет себя так, будто все случившееся — какая-то игра.
— Хватит нести этот вздор про вас и про них! — выпалила она. — «Они» — это Общество Бэббиджа, а «вы»… Кто такие «вы»? Ассоциация утопических изысканий?
— Да, — кивнул он. — Но мы никогда не называем их Обществом Бэббиджа. Люди наподобие Кроуфорда, Шелтона и Хэммондтона исповедовали самые высокие идеалы. Гровнор Вейл испоганил эти идеалы. Сегодня от первоначальных мемов Общества практически ничего не осталось.
«Исповедовали самые высокие идеалы», — повторила про себя Сара. Пытались спасти мир и между делом развязали гражданскую войну. Наверное, этим и плохи самые высокие идеалы. С таких высот судьбы обычных людей кажутся мелкими и незначительными.
— Пусть будет по-вашему, — сказала она. — Но я оставляю за собой право решать самой. — Она села в кабину «блейзера» и захлопнула дверцу. Мистер Мяу вспрыгнул на свое обычное место под лобовым стеклом. Купив машину, Сара сняла верхнюю панель над приборным щитком и устроила там нечто вроде гнезда для кота.
— Может, еще увидимся, — бросила она Реду и нажала на кнопку, открывавшую ворота, потом завела мотор и включила заднюю передачу. Но не успела она выехать, как Ред распахнул правую дверцу и на ходу плюхнулся на сиденье рядом с Сарой.
Она резко затормозила и повернулась к нему. Он застегивал привязной ремень.
— Что вы делаете?
— Ну, если вы не желаете ехать со мной, — рассудительно заметил он, — то мне остается ехать с вами. Может быть, мне удастся ответить еще на кое-какие ваши вопросы. А может быть, я все-таки смогу убедить вас отправиться в замок Фалкон. Джейни чертовски обозлится, если мы там не покажемся.
— Как бы мне не умереть от жалости. Кстати, кто такая вообще эта Джейни? Ваша жена?
Ред ошеломленно взглянул на Сару.
— Жена? Моя? Вы шутите? Я предпочитаю свободу и независимость. Нет, Джейн Адамс Хэч — управляющая нашим секретным убежищем в здешних краях. Она убеждена, что вы захотите присоединиться к нашим.
Повернувшись на сиденье и глядя назад, Сара осторожно выезжала задним ходом на Футхилл-роуд по крутому немощеному спуску.
— То, что «они» — не наши, я уже знаю, — сказала она ему через плечо. — Но не уверена, что вы — наши.
— Мы — враги ваших врагов, — ответил Ред.
— Это еще не значит, что вы мои друзья. Вы ведь занимаетесь тем же самым, что и Общество Бэббиджа? Просто вы действуете не так беспощадно.
Выехав на Футхилл-роуд, Сара посмотрела в обе стороны. На всей улице было видно лишь несколько автомобилей, стоявших на обочине возле домов. Она переключила передачу и повернула в сторону Элридж-стрит.
— Знаете, — сказал Ред после недолгого молчания, — бурные реки кажутся безобидными, только если вы живете не в низовьях.
В первое мгновение она не могла понять, о чем он, но потом вспомнила, как сама сравнила историю с бурной рекой.
— Но если вы перегородите реку плотиной, чтобы уберечь тех, кто живет в низовьях, — возразила она, — вы затопите тех, кто живет выше по течению.
— Когда речь идет о реке истории, выбирать не приходится. Нравится вам это или нет, но все мы вынуждены жить в низовье.
— Не играйте словами. Вы понимаете, о чем я говорю.
Он пожал плечами.
— Конечно понимаю. Но в этом все дело. Если вы перегородите реку, то затопите тех, кто живет в верховье. Если вы её не перегородите, то утонут живущие в низовье. Что бы вы ни выбрали, все равно кто-то пострадает. Нельзя сделать яичницу, не разбив яиц.
— Вы рассуждаете, как повар. А что, если вы сами окажетесь на месте одного из яиц? Все эти разговоры об интересах общества — а как насчет прав личности? Разве общество имеет право попирать их?
Он посмотрел на нее.
— А вы хотели бы пожертвовать безопасностью общества ради прихотей одного человека?
— Это нечестный вопрос!
— Только от таких вопросов и есть толк, — огрызнулся Ред. Закусив губу, он перевел взгляд на пробегающие мимо дома. — Может быть, они заставят вас задуматься.
— Может быть. А вас они не заставляют задуматься?
Он вздохнул.
— Давайте не будем ссориться. У нас с вами общие враги, только мы смотрим на них по-разному. Для вас действия Общества Бэббиджа нарушают права личности, поэтому вы не видите большой разницы между «ними» и «нами». А я вижу множество различий. Они как раз те самые личности, которые разрушают общество ради своих корыстных целей.
От того, как он это сказал, у Сары по спине пробежали мурашки. Она затормозила перед светофором и, повернувшись к нему, спросила:
— Что они задумали?
Он смотрел прямо перед собой сквозь переднее стекло.
— Они выращивают нацию рабов, — произнес он тихим напряженным голосом.
— Технорабов. Они поддерживают каждый мем, который лишает человека способности к самостоятельному анализу или, наоборот, поощряет послушание, безволие, единообразие мыслей.
Сара снова посмотрела на него, переключила передачу и проехала перекресток. Ей вспомнилось, как они с Деннисом обсуждали ту же тему. Но сейчас она не хотела думать о Деннисе.
— Черт возьми… Вы, похоже, со мной шутить не собираетесь. Именно против этого я возражала и боролась много лет. Я даже выставляла свою кандидатуру в окружной школьный совет.
— Чтобы заняться там мелкой клиологической корректировкой?
Она поджала губы.
— Чтобы проводить открытую и честную политику.
— Вас избрали?
Она фыркнула.
— А как вы думаете? Мой соперник сыграл на том, что у меня нет своих детей-школьников. Как будто родить ребенка — значит стать хорошим администратором.
— Может быть, так оно и есть. Управиться с домом, полным сорванцов, не легче, чем заправлять в школьном совете. — Он усмехнулся. — Скажите мне, хотите вы помочь нам с этим бороться? Я имею в виду — действительно бороться. Всякие публичные слушания, дебаты и «круглые столы» никогда ни к чему не приведут.
— Что? Вы предлагаете мне работу? — Из всего, что наговорил ей Ред сегодня, это было самым поразительным. И самым пугающим. Ей предлагали возможность бороться с тем, что она всегда ненавидела. Но бороться такими методами, какие она презирала.
— Да. Помогите мне избавить Ассоциацию от её привычки к невмешательству. Мы обязаны что-то сделать, чтобы разрушить планы наших противников. Единообразное, послушное общество более предсказуемо, прогнозировать его станет проще, и прогнозы будут точнее. Но проживет оно не дольше, чем домашняя овца в глухом лесу. В перспективе это — гарантированное самоубийство. Но сейчас, — продолжал он, — Обществом Бэббиджа впервые в истории руководят люди, которым наплевать на то, что случится после них. Даже Гровнор Вейл — надо отдать должное старому дьяволу — планировал на перспективу. Он хотел, чтобы его дети и внуки тоже жили хорошо. А у Женевьевы нет детей.
Движение по Тридцать Второй улице в восточном направлении было напряженным: только что кончилась дневная смена на заводах. Сара остановилась на перекрестке, поджидая разрыва в потоке машин.
— Вы хотите сказать, что, превращая всех нас в домашних животных, Общество Бэббиджа стремится лишь облегчить себе математические расчеты? Какое свинство.
Все, что творилось вокруг, и без того выглядело достаточно мерзко. В каком еще обществе слова «больно умный» или «ну и мудрец» звучат как оскорбления? Где еще людей призывают «не умничать», а если они не слушаются, обзывают их «умниками»?
Все это достаточно отвратительно. Но знать, что это поощряет и вдохновляет тайная элита, было еще омерзительней. И притом творится такое исключительно ради того, чтобы упростить их проклятую арифметику! Это уж совсем возмутительно.
Заметив просвет между автомобилями, Сара тронулась и резко свернула направо. Машина, перед носом у которой она проскочила, затормозила и сердито загудела. В зеркале заднего вида она увидела, как водитель грозит ей кулаком.
— Так вы согласны на эту работу?
— Все шутите? Мне противно все, чем вы занимаетесь. Я презираю ваши методы. А все ваши идеи — просто гадость.
Ред расплылся в улыбке.
— А вам не кажется, что вы как раз и есть идеальный новобранец для нашей организации? Меньше всего я хотел бы видеть в Ассоциации людей, которые упиваются властью.
Сара открыла было рот, чтобы возразить, но передумала.
— Я не понимаю вас, Ред. То вы говорите так, словно хотите дать марионеткам свободу, а минуту спустя — так, будто вы и есть кукловод.
— Все мы кукловоды, нравится нам это или нет. Все дело в том, чтобы знать, за какие ниточки тянуть.
— Нет!
— Когда дело касается общества, то можно еще поспорить о том, что в нем естественно, а что происходит в результате вмешательства человека. Девяносто девять процентов из нас постоянно вносят какие-то изменения. Дергают за ниточки. Что пытался сделать Томас Джефферсон? Или Рональд Рейган? Или Национальная ассоциация за просвещение цветных меньшинств? Или Ку-Клукс-Клан, если уж на то пошло? Все они пытались перекроить будущее, чтобы оно немного больше отвечало их сокровенным желаниям. Всякий человек каждый день изменяет будущее. Случайно. Вслепую. Видя перед собой только свою собственную вожделенную цель и не имея ни малейшего представления о взаимном влиянии событий, о побочных эффектах, об отдаленных последствиях. Может быть, кое-кто из рекламных агентов, проповедников и им подобных еще имеют смутное представление о неких принципах, но дальше этого дело не идет. Может, и мы иногда видим вещи недостаточно отчетливо. Но, — он улыбнулся Саре, — в стране слепых и одноглазый — король.
— Да? Ну хорошо, сколько времени вы занимаетесь корректировкой истории? Почти полтора века? Знаете, что меня тревожит больше всего? — Она снова резко свернула направо около церкви и по эстакаде выехала на шоссе 1-70 — на ту его полосу, что вела к западу.
— Нет, не знаю. Что?
— Скверное качество вашей работы.
Он обернулся к ней, окинул её удивленным взглядом, а потом расхохотался.
— Да, наверное, так вам и должно казаться. Но какую новую технологию удавалось внедрить в практику без единой ошибки? Черт возьми, хоть что-то мы, должно быть, делаем правильно — все-таки мы, в конце-концов, зарабатываем на этом деньги.
— Да? Тем лучше для вас, — холодно заметила она.
Он не ответил. Сара искоса взглянула на него. Положив локоть на окно и подперев голову кулаком, Ред смотрел на проносившиеся мимо дома.
— Вот вам задачка, — неожиданно заявил он. — Допустим, вы видите маленького мальчика, который вот-вот попадет под автобус. Вы попытаетесь спасти его?
Она быстро посмотрела на него, потом на дорогу впереди.
— Что за вопрос? Конечно, если смогу.
— Хорошо. А теперь представьте, что вам при этом известно: если мальчик останется в живых, то из него вырастет новый Гитлер и по его вине погибнут миллионы. Вы по-прежнему попробуете спасти его?
Она нахмурилась, стараясь не смотреть на Реда.
— Откуда мне это знать?
— Допустим, знаете. Допустим, вы обладаете даром провидения или чем-нибудь подобным. Как вы поступите?
— Это не выбор, а принуждение.
— Нет, выбор. Никто никогда не обещал вам, что выбор обязательно будет легким или приятным.
Сара стиснула челюсти, не желая отвечать. Она видела, куда он клонит.
— Разумеется, не принимать никакого решения — это тоже решение, — сказал он. — Но вы должны выбрать: либо — либо. Либо спасать его, либо нет. — Ред немного выждал, не отрывая от нее взгляда. — А особенно мучительно, — добавил он, — то, что вы знакомы с мальчиком. Он приносит вам утренние газеты.
Сара напряглась еще больше и не сводила глаз с дороги впереди.
— А теперь сделаем еще один шаг в нашем предположении. Перед вами ребенок, который, вне всякого сомнения, убьет миллионы невинных людей… Что, если он стоит не на пути автобуса? Вы подтолкнете мальчика?
— Боже мой! — хрипло прошептала она. Слова вырвались у нее невольно. Она взглянула на Реда, но на его лице не было даже следа улыбки.
— Не знаю, может ли даже Бог помочь вам. Знание будущего — сомнительное благо. Например, мы видим, что приближается несчастье. Чтобы избежать его, требуются страшные меры. Пострадают люди, некоторые погибнут. Но если мы ничего не предпримем, то дадим несчастью совершиться. В любом случае мы несем ответственность. Клиология создает для любого, кто принимает решение, новые проблемы.
Она хмыкнула.
— По-моему, это старая проблема. Оправдывает ли цель средства?
Он покачал головой.
— Все не так просто. — Он отвернулся к окну. — Здесь философская ловушка, — сказал он. — Где кончается ответственность? Не важно, действуем мы или нет, страданий не избежать. Просто будут страдать или умрут другие люди, вот и все. В том-то и дело, что мы многое знаем наперед. И нам остается одно — попытаться сделать все, что можно, зная, что и это не самое лучшее.
Они долго ехали молча, слышно было только шуршание шин. Сара выдерживала разрешенную скорость, их то и дело обгоняли, и водители сердито оглядывались. «Идиотская ситуация», — думала Сара. Прятаться в горах вместе с увязавшимся за ней Редом нельзя, держать его в качестве пленника вряд ли удастся. Надо будет поскорее его где-нибудь высадить.
— Вы знаете дорогу к замку Фалкон? — спросил Ред.
— Конечно. От каньона Торки-Крик надо свернуть на дорогу через ущелье Пармали. Я облазила почти все здешние места. Но я туда не поеду.
— Нет, поедете.
Она повернулась к нему и увидела, что на нее направлено дуло револьвера. Она, на мгновение встретилась с ним взглядом, затем снова сосредоточила все свое внимание на дороге, как будто его вовсе не существует. Она изо всех сил заставляла себя думать только об управлении машиной. Правильно ли она оценила Реда? Сара чувствовала, как под мышками у нее текут струйки пота.
Потом она услышал, как Ред вздохнул и спрятал пистолет обратно в кобуру.
— Вы видели, что курок не взведен, да?
Конечно не видела. Да и что она понимает в револьверах? Сара улыбнулась про себя. Она знала, что Ред не застрелит её. По крайней мере, так хладнокровно. Не тот человек.
Краем глаза она видела, что он смотрит в окно автомобиля. Вокруг расстилалась бесплодная местность, бурая и лишенная зелени. Чахлый кустарник да бизонова трава, и лишь одиночные хвойные деревья выделялись пятнами то тут, то там. Кое-где виднелись редкие домики, далеко справа — стоянка жилых автоприцепов. А слева возвышалась громада Зеленых гор.
— Где вы собираетесь меня высадить? — отрывисто спросил Ред.
Сара взглянула в зеркало и перестроилась в правый ряд.
— От Моррисона наверх идет пешеходная тропа до самого Замка, — сказала она. — Там я вас и высажу. Придется пройти пять километров и подняться на высоту шестьсот метров. Сумеете?
Он пожал плечами.
— Конечно.
Они ехали по искусственной выемке в горе Хогбек, мимо загадочной надписи «Геологический памятник». Когда прокладывали эту автостраду через узкий высокий хребет, идущий параллельно Передовому хребту, здесь обнажились живописные складки доисторического морского дна — диагональные полосы на скалах по обе стороны дороги. В этом месте устроили автостоянку и пешеходную тропу, чтобы, как гласила надпись, «вы могли совершить прогулку в глубь миллионолетий». Ред с любопытством поглядывал на туристов.
— Когда-нибудь бывали здесь? — спросила его Сара.
— Что? Да, пару раз был. Ходил в походы. У Ассоциации есть ранчо к юго-западу отсюда.
Они выехали из недр горы, и Сара свернула влево, на шоссе, ведущее к Моррисону. Автострада шла по насыпи над ними, сворачивая через каньон Маунт-Вернон к Джорджтауну и Силвер-Плюм. Высокогорье. Как бы Сара хотела оказаться сейчас там, на девственной и прекрасной земле, протянувшейся вдоль верхней границы лесов, среди карликовых деревьев и альпийских цветов. В одиночестве, на свободе. Но чтобы оказаться в одиночестве, ей надо было избавиться от Реда. А чтобы оказаться на свободе… Ну, это совсем другое дело. Чтобы стать свободной, надо сокрушить стены, которые возвели Общество Бэббиджа и Ассоциация. А может быть, и те, что построила вокруг себя она сама.
Дорога убегала на юг между хребтом Хогбек и горой Моррисон. Впереди справа виднелся заповедник Долина Красных Скал с его причудливыми фигурами из песчаника, образовавшимися в результате выветривания в течение многих тысяч лет. Снова взглянув в зеркало, Сара решительно свернула туда.
Ред посмотрел на нее.
— Кто-то преследует нас? Вы постоянно смотрите в зеркало.
— Синий седан, — сказала она. — Он выехал на автостраду сразу за нами и все время держался позади, хотя я нарочно ехала медленно. И сейчас свернул за нами, а теперь… — Она еще раз взглянула в зеркало. — А теперь тоже решил посетить Красные Скалы. Если у вас есть другое объяснение, я с удовольствием его выслушаю.
Синий автомобиль немного отстал. «Чтобы вызывать меньше подозрений», — решила Сара. Она поняла, как надо поступить. Она поехала по верхней дороге через заповедник. На нижней дороге она видна как на ладони, а верхняя все время петляет между скалами. Может быть, там удастся оторваться.
В заповеднике было обычное для будней количество отдыхающих. Вдоль обочины стояли машины, а люди гуляли или лазали по скалам. Какой-то бородач бренчал на гитаре, окруженный группой восторженных слушателей. «Слишком много свидетелей», — подумала она. Кто бы ни преследовал их, здесь он не осмелится ничего сделать. Но она тут же вспомнила о выстрелах в городском парке и испугалась. Кто знает, на что они могут пойти? Она сделала глупость, что поехала через Долину Красных Скал.
Теперь поздно жалеть. Мимо Скалы-Корабля и Амфитеатра она выехала на развилку и посмотрела в зеркало. Синей машины не было видно за скалами. Сара резко повернула направо и вдавила до пола педаль газа. «Блейзер» выбросил из-под колес фонтан гравия, потом его шины нашли опору, и машина пулей понеслась по узкой дороге мимо Скалы Творения. Если им удастся скрыться из поля зрения преследователя, прежде чем тот доедет до развилки, он, может быть, решит, что они поехали прямо. На дороге, которую выбрала Сара, было меньше поворотов. Может, ей удастся выиграть у него некоторое расстояние, а то и оторваться совсем.
Через несколько минут они спустились из Долины Красных Скал вниз, миновали устье каньона Медвежьего ручья и въехали в городок Моррисон. Синего автомобиля не было видно. Интересно, понял ли тот, кто их преследовал, что она его заметила. Она свернула направо на шоссе номер 8 и снова поехала к югу.
Ред повернулся на сиденье и посмотрел назад.
— Вы, кажется, говорили, что собираетесь высадить меня в Моррисоне?
— Мы еще не доехали до начала тропы, — ответила Сара. — Но я передумала. Это слишком опасно. Не знаю, сбросила я нашего приятеля с хвоста или нет, и не хочу, чтобы он догнал меня там на стоянке. Кроме того, первые километра два тропа идет по открытому лугу. Если у нашего приятеля есть пистолет, то мы станем легкой добычей.
— Мы?
Сара глубоко вздохнула. Решение пришло само собой, ничего иного ей не оставалось.
— Мы, — ответила она. — Кажется, мне все-таки не обойтись без вашей помощи.
— Просить помощи никогда не стыдно.
— Только не мне.
Справа, километрах в трех, виднелась сквозь дымку гора Фалкон. Как большинство вершин предгорья, она была плоская и сравнительно невысокая — чуть больше 2300 метров на уровнем моря, метров 500 над дорогой.
Сара взглянула в зеркало, и все её надежды развеялись.
— Наш приятель опять позади и мчится на всех парах. Он нас нагоняет.
— Значит, понял, что мы его раскусили.
— Боже! У него пистолет. Ред! Он высунул руку в окно.
— Не волнуйтесь, — успокоил её Ред. — Стрелять из пистолета с левой руки из машины, которая делает сто километров в час, по другой движущейся машине, и на таком расстоянии? Да ему и вон в ту гору не попасть.
Послышался отрывистый треск, и заднее стекло «блейзера» покрылось матовой сеткой трещин. Что-то просвистело в воздухе между ними и разбило панель магнитофона. Мистер Мяу взвыл и нырнул с головой в свое гнездо.
— Если только, — задумчиво продолжал Ред, — это не Орвид Крейл — там, позади. Он-то стрелять умеет. — Ред расстегнул молнию своего комбинезона, вытащил револьвер, проверил его и отстегнул привязной ремень. — Ладно, мы с Орвидом рано или поздно должны были встретиться на узенькой дорожке. — Он посмотрел на Сару и улыбнулся. — Я и сам неплохо стреляю.
— Еще бы.
Он перелез через спинку сиденья и пробрался в задний конец «блейзера».
— Думаю, вы уже встречались с Орвидом, — сказал он Саре. — Такой высокий, худой. Вроде ожившего скелета.
Сара вспомнила встречу в библиотеке.
— Да, кажется, я его видела. Такой обходительный молодой человек, да?
— Он самый. Орвид Крейл у них — шеф здешнего отделения, в Колорадо. Вы понимаете, что это значит?
— Конечно. Еще одна приятная новость. Начальников посылают самих выполнять черную работу, только если не хватает подчиненных или под рукой вообще никого нет? Не знаю, сколько еще таких хороших новостей я выдержу.
Ред рассмеялся.
— Вы молодец! — Он прислонился спиной к сиденью, уперся ногами в заднюю дверцу и прицелился сквозь разбитое стекло.
— Постарайтесь пока не наезжать на колдобины, — сказал он Саре.
— Хорошо, — пробормотала она в ответ и надавила на педаль газа. Пусть Крейл имеет превосходство в скорости, но не стоит облегчать ему погоню. К сожалению, шоссе номер 8 на этом участке — между горой Хогбек и Передовым хребтом — было почти прямое: ни изгибов, ни поворотов, которые мешали бы целиться. «Хоть бы Ред поскорее со всем этим покончил».
Навстречу по шоссе приближались два автомобиля. Сара взглянула в зеркало и увидела, что Крейл убрал руку из окна. «Не хочет жертвовать собой, — подумала она, — как пожертвовал тем человеком в городском парке». Крейл, видимо, хотел не только выполнить задание, но и скрыться. Он не фанатик и не запрограммирован.
— Эй, — окликнула она Реда. — Нам надо просто ехать и ехать, пока не повстречаем первую полицейскую машину. Тогда Крейл не осмелится ничего сделать.
— Еще как осмелится, — ответил сзади Ред. — Он пристрелит нас и тут же предъявит документ ЦРУ или что-нибудь в этом роде. Заявит, что мы беглые преступники. Местная полиция, конечно, ничего не скажет: что бы он ни показал, документ будет подлинный.
— А вы не можете сделать то же самое?
— Только если во мне не будет с полдюжины дырок от пуль. — Ред помолчал и задумчиво добавил: — Я уверен, он не станет пользоваться своей «крышей», если сможет обойтись без этого. Может, он и сумеет уйти, убив нас на глазах полиции, но его официальное начальство, услышав о случившемся, поймет, что это была не их операция. Они решат, что он перевербован или занялся уголовщиной.
Бам! Выстрел прозвучал так громко, что Сара невольно дернулась, и «блейзер» вильнул.
— Ведите машину ровно, — скомандовал Ред. Только теперь она поняла, что это выстрелил он.
— Попали? — спросила она. Он не ответил и выстрелил еще дважды, заставив Сару два раза вздрогнуть.
— Попали в него? — спросила она снова с ноткой раздражения.
— И да, и нет, — ответил Ред, перелезая обратно на переднее сиденье. — Я прострелил ему радиатор и передние покрышки. Это мишени покрупнее, чем его змеиная головка. Колеса у него спустили, а радиатор течет. Скоро мотор перегреется и заглохнет.
Она на мгновение прикрыла глаза и с облегчением перевела дыхание. Кажется, им удастся скрыться, и Реду не придется никого убивать. Ей не нравился Крейл, она его ненавидела, но почувствовала облегчение от того, что Ред его не убил.
— Значит, мы от него уйдем, — сказала она.
Послышался еще один выстрел, и «блейзер» бросило в сторону. В панике она пыталась удержать руль, пока машина выписывала зигзаги по шоссе.
— Если только он тоже не прострелит нам колеса, — спокойно заметил Ред.
Она бросила на него сердитый взгляд. Ред покачал головой с невольным восхищением.
— Черт возьми, он прекрасный стрелок.
Ей удалось снизить скорость, не вылетев с шоссе. Обе задние покрышки шлепали по асфальту. Она перевела дух и поразилась собственному спокойствию. «Неопределенность порождает страх», — подумала она. Теперь все стало на свои места.
Позади виднелась машина Крейла, уже остановившаяся на обочине. Из-под её капота валил пар. Крейл вылез из машины, одетый не по погоде в длинный коричневый плащ. Левую руку он держал в кармане. Пнув ногой свой седан, он смерил взглядом расстояние до «блейзера» и направился вслед за ними на своих двоих. Он не бежал, но шел длинными, быстрыми шагами, какими легко отмеряют многие километры.
— Он еще и настырный, — сказала она Реду.
Крейл понимал; что на спущенных задних колесах они далеко не уедут. Во всяком случае шансов дотянуть до замка Фалкон на противоположном склоне горы у них не было. А когда все они окажутся пешими, то Крейлу будет достаточно приблизиться к ним на расстояние пистолетного выстрела — с его меткостью он их достанет.
Сара попыталась восстановить в памяти карту. В этих местах она уже бывала около года назад. От шоссе номер 8 к подножию горы идет грунтовая дорога. Оттуда они могут подняться на вершину. Это будет нетрудно — придется только ползти на четвереньках. Если они доберутся до тропы на вершине горы и по ней — до назначенного пункта, то Джейн увезет их в безопасное место. Без машины Крейл будет бессилен их остановить. Только бы удалось удержаться от него на безопасном расстоянии.
Внезапно перед Сарой открылся поворот на проселок, и она резко вывернула руль вправо. «Блейзер» завихлял, его занесло. Сара поморщилась — ей стало жалко колеса. Она видела, что позади на дороге валяются ошметки резины. Еще немного — и машина поедет на голых дисках.
— Если вы думаете остановиться, чтобы поменять резину, — сухо заметил Ред, — то я бы не советовал. — Он показал на Крейла, который направлялся напрямик через луг, пытаясь перерезать им путь.
— Да-а. Интересно, где же подмога? Самое время ей появиться, — сказала Сара.
Ред фыркнул.
— И кроме того, — Сара постучала по счетчику горючего, — эта стрелка лезет влево быстрее, чем обычно. Наверное, одна из пуль попала в бак или в бензопровод. — Она прикусила нижнюю губу. Теперь достаточно одной искры, чтобы «блейзер» вспыхнул, как огромная бутылка с «коктейлем Молотова».
Дорога кончилась. Сара затормозила и выключила двигатель. Перегнувшись назад, она вытащила свой рюкзак.
— Конечная остановка, — сказала она Реду, пинком распахнув дверцу. — Отсюда пойдем пешком.
Ред выбрался наружу.
— Туда, наверх? — спросил он, оглядев гору.
— Вы можете предложить что-нибудь лучше? — Она повернулась спиной к «блейзеру», держа карман рюкзака открытым. Мистер Мяу понюхал рюкзак, мяукнул и прыгнул туда. Это был его карман, когда они ходили в походы. Сара потянула носом. В воздухе остро пахло бензином — в баке определенно была течь.
— Вы берете кота с собой? — спросил Ред.
Сара возмутилась.
— Конечно! Мистер Мяу — не просто кот! Он… Мистер Мяу! У нас с ним контракт. Я гарантирую ему еду, жилище и любовь и меняю ему песок, а за это он иногда трется о мою ногу. Если, конечно, захочет.
Ред задумчиво покосился на нее.
— Словом, делает, что ему вздумается и когда вздумается, так? И никого не слушает, кроме самого себя. Среди людей тоже есть такие.
Она уже взвалила рюкзак на спину и зашагала наверх.
— Вы так и собираетесь стоять здесь и болтать языком? Пошли. Ботинки у вас никуда не годятся, но других нет.
⠀⠀
Сара уже начала подниматься в гору. Ред оглянулся. Далекая маленькая фигурка Крейла неумолимо приближалась. «Как стихийная сила», — подумал Ред. Он не удержался и помахал преследователю. Крейл остановился и поднял руку в ответ. Реду пришло в голову, что в этой самой руке Крейл, должно быть, держит пистолет. Он усмехнулся и, повернувшись, двинулся вслед за Сарой.
Карабкаясь вверх по ущелью, Ред оказался лицом к лицу с котом. Тот, высунув голову из кармана рюкзака, с безмятежным видом созерцал происходящее. Ред состроил ему рожу и тут же, поскользнувшись, упал на четвереньки. Он выругался, отряхнулся и злобно покосился на Мистера Мяу.
— Зачем вам нужен этот дурацкий кот? — раздраженно бросил он.
— Не останавливайтесь, — сказала Сара, не оборачиваясь. — И не сбивайте дыхание. А если вы спрашиваете, зачем нужны коты, то вообще не заслуживаете ответа.
Ред ухмыльнулся ей в спину и поспешил вдогонку. Подъем стал круче, склоны ущелья понемногу сближались. Они поросли кустарником и редкими хвойными деревьями. Наверху с обеих сторон виднелись округлые вершины, а между ними, впереди, третья, повыше. В этом направлении подъем казался более пологим. Сара петляла, выбирая самый удобный путь по дну ущелья. Ред следовал за ней, надеясь, что она знает, куда идет.
На одном особенно крутом участке им пришлось ползти на четвереньках, цепляясь за ветки и выступы скал. Ред схватился за куст, и тот вырвался с корнем из сухой, как пыль, почвы. Ред съехал по осыпи, расцарапав кожу на руках и на щеке и ударившись коленом о камень. Он скривился от боли. Сара повернулась и, держась правой рукой за молодое деревце, протянула ему левую. Ред вспыхнул и ухватился за нее.
Он посмотрел на её спокойное коричневое лицо. «Для тебя это всего-навсего прогулка на свежем воздухе, — подумал ой. — Но пусть я городской неженка, а ты опытная туристка, все равно не сдамся».
С её помощью он поднялся на ноги, и они продолжали подъем. Ред карабкался наверх с новой энергией. Теперь он стал наблюдать за Сарой — куда она ставит ногу, как выбирает путь — и упорно следовал за ней. Дыхание у него стало тяжелым и неровным. Один раз он обернулся и поразился, как высоко они забрались. «Блейзер» исчез из вида за деревьями и скалами, и немудрено — они были по меньшей мере на двести футов выше.
Еще раз-другой он поскользнулся на осыпях, но успевал вовремя схватиться за что-нибудь. Сара больше не оборачивалась к нему, и Ред мрачно стиснул зубы.
Лишь спустя некоторое время Ред сообразил, чем он сейчас занят: выбивается из последних сил, только чтобы угодить ей. Это открытие так поразило его, что он на секунду остановился, уставившись ей в спину. Его восхищала уверенность, с которой она двигалась, её гибкая грация и сила. На рубашке у нее виднелись темные потеки пота — под мышками и на пояснице. Его послали увезти Сару ради её безопасности и безопасности Ассоциации, однако все обернулось иначе. Где-то, в какой-то момент он потерял контроль над ситуацией, но где и когда, он сказать не мог. Сара определенно из тех, кто, однажды избрав путь, не может не повести за собой окружающих.
Ред не был уверен, что это его устраивает. Ему никогда не нравилось подчиняться. Он любил командовать сам. «Может, поэтому мы с Сарой почувствовали взаимную симпатию с первой же встречи, — подумал он. — Хотя я никогда не был одиночкой, как, похоже, она. Мне нравится чувствовать себя членом команды. Люблю, когда все заодно».
Он снова полез наверх. «У Сары есть одна слабость, — подумал он. — Она всегда готова, ни о чем не спрашивая, прийти на помощь, но сама пользоваться ничьей помощью не желает. Это опасно. В критической ситуации всегда лучше иметь друга за спиной. Почему-то нам никогда не удавалось установить такой социальный порядок, при котором были бы уравновешены интересы личности и группы. Одиночек и тех, кто не способен обойтись без других. Маятник раскачивается из стороны в сторону, не задерживаясь посредине. Общественный маятник».
Ред мысленно набросал нужные уравнения. Он смог даже представить себе вариант равновесной системы. Простую складку из теории катастроф или, может быть, «ласточкин хвост». Ничего похожего на те странные аттракторы, с которыми им приходилось иметь дело; Достаточно немного изменить разницу частот между собственными и вынужденными колебаниями, и маятник остановится. Мемы для этого уже есть, они циркулируют в обществе. Сам факт, что он мог представить себе такую возможность, свидетельствовал о том, что эти мемы у него в крови. Нужно только, чтобы Ассоциация поставила перед собой такую цель и настойчиво стремилась к ней на протяжении пяти поколений. Проклятье, целых пяти поколений! Пустые мечтания! Это труднее всего — сохранить преданность идеалу. Как и все остальное в жизни, Ассоциация будет меняться с годами. Ставить новые цели и вырабатывать новые взгляды. Ни одна группа людей не способна сохранять преданность идеалу так долго. Самые искренние идеалы одного поколения превращаются для следующего поколения в заплесневелые предрассудки. Черт возьми! Дети никогда не верят, какой глубокий выпадал снег, когда их родители были маленькими.
— Почему вы так назвали кота? — неожиданно для самого себя спросил Ред.
Сара остановилась, обернулась и удивленно посмотрела на него.
— Что?
Он воспользовался остановкой-и догнал её.
— Ну, Мистер Мяу.
— А как же иначе? Он же кот, он мяукает.
Ред вздрогнул. Это было так символично. Если бы вместо кота она завела собаку, то наверняка назвала бы её Мистер Гав!
Какой-то треск отвлек его внимание. Он повернулся и посмотрел вниз в ущелье.
— Это Крейл, — сказала Сара.
На дне ущелья виднелась фигурка их преследователя. Он стрелял по ним вверх, но пули ложились с большим недолетом, выбивая из земли фонтанчики пыли гораздо ниже их.
— Даже хорошему стрелку трудно попасть, целясь с горы или в гору, — пояснила Сара. — Но мне не хотелось бы дожидаться, пока он пристреляется.
— У него всего-навсего пистолет, — заметил Ред.
— Ну, тогда — пока ему не повезет.
Ред вздохнул. Она права. Он видел, как Крейл перезарядил пистолет, спрятал его в кобуру и полез в гору за ними. Он не сдавался, но теперь у него по крайней мере на крутых участках будут заняты обе руки. Впрочем, когда дело касается Крепла, лучше не строить предположений.
Оставшаяся часть восхождения была легче, чем только что пройденный участок, и спустя полчаса они оказались на сравнительно плоской площадке у вершины. Главный пик возвышался еще на сотню метров слева от них, а справа проходила удобная туристская тропа из Моррисона.
Голова у Реда кружилась, его подташнивало. Он остановился и присел на корточки рядом с тропой. Сара посмотрела на него.
— Что случилось?
— Не знаю. Кажется, меня сейчас вырвет.
— Горная болезнь, — сказала Сара. — Это бывает от перенапряжения, если вы не привыкли к разреженному воздуху.
— Великолепно. И как же от нее излечиться?
— Переезжайте в Колорадо.
Он бросил на нее раздраженный взгляд. Она, наверное, и над морской болезнью стала бы потешаться.
— Дайте мне минуту отдышаться, — попросил он.
Сара измерила взглядом склон, оставшийся позади.
— В настоящих горах бывает гораздо хуже. Вы что, хотите подарить лишнюю минуту Крейлу?
— Черт возьми, нет. Он здешний. Наверное, так же скачет по Горам, как и вы.
— Тогда пошли. Эта тропа рассчитана на туристов. По ней идти будет легче, чем по ущелью.
— Да уж, — Ред огляделся. Они находились на высоком горном хребте. Слева и справа возвышались несколько пиков, разделенных ущельями, по которым талые воды сбегают на высокогорные луга. К западу от них сквозь ели и сосны виднелись развалины каменного здания. «Особняк Уокера, — подумал он. — Замок Фалкон». Значит, вон там, на горе справа, примерно в полутора километрах отсюда, Уокер незадолго до первой мировой войны начал строить «Летний Белый дом». Ред покачал головой. Уокер был мечтатель, сентиментальный в душе человек.
Сара подождала Реда, и теперь они шли по тропе рядом. Она указала на руины особняка.
— Это была яркая личность, — сказала она. — Журналист и торговец недвижимостью, в точности как я.
Ред улыбнулся.
— Вы так же богаты, как он?
Она рассмеялась.
— Пока нет.
— Ко всему прочему он был еще и авантюрист, вы это знаете? Даже служил в китайской армии.
— Да, знаю, — ответила она. — Но я-то им интересовалась, потому что наши биографии в чем-то похожи. А вы откуда это знаете?
— Да так, слышал кое-что, — неопределенно сказал он. — Как на своей показательной ферме в Беркли он доказал, что можно обходиться без орошения. Как превратил «Космополитен» в престижный литературный журнал, печатая в нем таких писателей, как Крейн, Уэллс, Толстой и Клеменс. Как купил компанию Стенли, чтобы выпускать паровые «локомобили».
Они сделали еще с полдюжины шагов, прежде чем Сара спросила:
— Джон Брисбен Уокер был одним из ваших людей?
Ред остановился как вкопанный.
— Что?
Сара продолжала идти вперед, и ему пришлось нагонять её бегом.
— Как Форд, и Эдисон, и Файрстоун, и Берроуз, и Дьюи, и Тэйлор, и десятки других, кто изменял или пытался изменять ход истории.
Ред улыбнулся.
— Почему вы это спросили?
— Потому что вы подозрительно много знаете про Уокера и… Черт возьми, Ред, почему вы никогда не отвечаете на мои вопросы?
— Привычка. Ладно, я отвечу: и да, и нет.
Она скривила губы.
— То есть некоторые из них были членами Общества, а другие нет. Хорошо. Не будем сейчас об этом. Просто я хотела бы знать, сколько из наших современных проблем были порождены вашими людьми.
Ред уклончиво хмыкнул.
— Сегодняшние проблемы часто бывают следствием вчерашних решений. Наши деды мечтали о том, что мы теперь осуждаем. Не надо винить нас за все, что вам не нравится в жизни. Мы не настолько могущественны. А кроме того, Ассоциация утопических изысканий почти не занималась корректировкой истории.
— Даже тогда не занималась, в начале века? — Сара махнула рукой в сторону особняка.
— Даже тогда, — ответил он. — Куинн ввел такое правило. Он чувствовал, что мы знаем еще слишком мало, чтобы производить крупномасштабные изменения, не рискуя столкнуться с нежелательными побочными последствиями. «Наблюдай и изучай» — таков был его лозунг. Спустя годы лозунг изменился: «Наблюдай, изучай и делай деньги». — Ред поморщился. — Не всем нравилось это правило. Не все с этим соглашались. Но у Куинна были на то серьезные личные причины, и Ассоциация ни разу не предпринимала никаких согласованных действий. — У Реда мелькнула мысль — не станет ли Сара катализатором, и он усмехнулся. Кэма Бетанкура и других членов Совета ждет большой сюрприз, если они сумеют её завербовать.
— Гм. Иногда бежать — не выход. Ничего не предпринимать — тоже действие.
Ред с удивлением услышал, как она возражает ему его же собственными словами.
— На что вы намекаете? — спросил он.
— Вы снова хотите начать корректировать историю.
— Исключительно из лучших побуждений, — улыбнулся он.
— Все так думают.
Они дошли до развалин дома. В 1918 году в особняк Уокера ударила молния, дом сгорел, а Уокер, разочарованный, оставшийся без гроша и сломленный смертью жены за два года до этого, его уже не восстановил. Сейчас от дома остались только каменные стены, потрескавшиеся и зияющие дырами, и высокая печная труба, непонятно как стоящая до сих пор. Развалины окружал забор из штакетника.
Особняк был выстроен в виде буквы «П» с внутренним двором, открывавшимся на юго-запад. Печь располагалась в северо-восточном углу. Сара и Ред обогнули южное крыло дома и вошли во двор. Там для туристов висела доска с информацией об Уокере и его «Замке», а так же о «Летнем Белом доме», который он начал строить на монетки, собранные колорадскими школьниками. Не обращая на нее внимания, Ред прошел во двор и окинул взглядом развалины. Неплохая позиция для обороны. Тогда, в Джексонвилле, у него прикрытие было хуже.
— Давайте спрячемся за стеной, — предложил он Саре. — А то мы здесь как на ладони.
Идти дальше не имело смысла. Автостоянка была слишком открытой, там от Крейла не спрятаться.
В стене перед ними зиял дверной проем с окнами по обе стороны. Слева тянулась другая стена, центральная часть которой целиком обвалилась. Они перелезли через забор и вошли в дверь. Ред сразу же направился к левому окну и, стоя сбоку от него, поглядел туда, откуда они пришли. Он расстегнул молнию своего комбинезона, чтобы можно было быстро выхватить пистолет, но не стал его доставать, чтобы ненароком не напугать каких-нибудь случайных туристов.
Он внимательно осмотрел лесную опушку на востоке. За вершинами гор виднелась плоская равнина, которая на горизонте сливалась с небом. Крейла нигде не было видно. Это встревожило Реда гораздо больше, чем если бы он его увидел. Когда имеешь делом с Крейлом, и то, и другое одинаково опасно.
Никаких признаков Джейни тоже не было заметно. Он взглянул на часы — еще рано. Неплохо бы ей поторопиться.
Он огляделся. По остаткам стен, доходившим до пояса, можно было судить о расположении дома. На камнях кое-где сохранились подпалины от старого пожара. Все пришло в запустение. Следов внутренней планировки уже не было видно.
— Почему вы это сказали? Будто мы собираемся корректировать ход истории.
Сара присела на корточки около стены и освободилась от своего рюкзака. Она вынула кота и почесала ему за ухом. Мистер Мяу с довольным видом зажмурился.
— Не знаю. Это по всему видно. По вашему разговору. По вашим движениям. Вы хотите что-то менять. Вы хотите изменить положение. Вам не нравится сидеть сложа руки и наживаться на несчастьях других.
— Насчет того, чтобы наживаться, — в этом нет ничего плохого, а люди все равно так или иначе будут несчастны. Но вы правы. Ассоциации давно пора перестать пугаться выстрелов.
Сара покачала головой.
— Мне это по-прежнему не нравится.
Он подавил приступ раздражения. Ну почему она не может этого понять? Если они ничего не предпримут, чтобы разрушить планы Общества сейчас, то их внуки будут страдать от нищеты и рабства. Неужели она так глупа? Или у него слишком слабые аргументы? Он повернулся к ней спиной и стал наблюдать. Черт, сейчас бы не помешал бинокль. Он спросил у Сары, нет ли у нее бинокля в рюкзаке.
— Остался в «блейзере».
— Жаль, сейчас бы он пригодился. Что же вы захватили с собой, кроме этого глупого кота?
— Глупого мужчину.
Ред хмыкнул. Она была права. Кто он такой, чтобы жаловаться? В конце концов, он сам ничего с собой не взял.
Оставаться слишком долго на одном месте было опасно, и Ред, пригнувшись, перебрался на другой наблюдательный пункт.
— Его все еще не видно? — спросила Сара.
— Нет. И это плохо.
— Где же ваша приятельница Джейни?
— Будет здесь, как только доберется. — Ред взглянул на часы. Джейни уже опаздывала. А ведь она тоже знала, что Крейл вышел на охоту. Может быть, они перехватили её? Нет, едва ли. Раз уж Крейл сам погнался за ними, значит, у него больше никого под рукой не было. Если, конечно, это не просто вызов на дуэль. Mano a mano[26]. Ред похлопал по пистолету под комбинезоном. Может, удастся расквитаться с Крейлом за Джексонвилл.
Сара, усевшись поудобнее, выводила пальцем на земле какие-то узоры.
— Теперь я отвечу на ваш вопрос, — сказала она.
Он удивленно посмотрел на нее.
— На какой?
— О мальчике и автобусе. Для меня ответ прост. Надо спасать ребенка. Не ради него, а ради самой себя! Вы это понимаете? Нельзя наказывать людей за то, чего они еще не совершили, а может быть, и никогда не совершат. Если я не попытаюсь спасти его, я потеряю себя.
Ред кивнул.
— Отличный новобранец из вас бы вышел, — сказал он.
— Ага. Ред, что случилось с Деннисом? — Ред взглянул на нее, и она замолчала, проглотив ком в горле. — Боже, мне кажется, что все произошло на какой-то другой планете! Как вы думаете, его уже нет в живых?
Ред внимательно всмотрелся в её лицо и увидел на нем выражение боли. Он напомнил себе, что в этой игре она теряла не пешки, а друзей. И ему как никогда захотелось увидеть Крепла на мушке своего пистолета. В этой игре есть четкие правила. Если ты сам не игрок, то не должен стать мишенью.
— Вы в этом не виноваты, — сказал он. — Никто не виноват.
— Виноваты они.
— Не уверен. Мне сообщили, что он исчез бесследно, даже записей в больнице не осталось. — Он нахмурился. — Я этого не понимаю. К чему лишние трудности? Если они хотели его убить, проще было отключить ему аппаратуру жизнеобеспечения. Или, в конце концов, устроить пожар в больнице.
Сару передернуло.
— Они на все способны, — сказала она. — Для них нет ничего святого.
— Именно поэтому мы обязаны их остановить. Начать распространять противоположные мемы.
— Тушить пожар огнем?
— Не изображайте из себя циника. Вам когда-нибудь приходилось видеть, как борются с лесным пожаром? Иногда остается только один выход — пустить встречный пал.
Она отчаянно замотала головой.
— Нет! Вы говорите, что они управляют нами, как марионетками, но дергают не за те ниточки. И единственный выход, по-вашему, — поменять ниточки!
— А вы что предлагаете?
— Перерезать нитки. Все до единой!
Ред усмехнулся.
— Вы когда-нибудь видели марионетку без ниточек?
— Да. Буратино.
Он заморгал, озадаченный её ответом. Метафоры всегда приблизительны, но бывает, что они помогают по-новому взглянуть на вещи. Он, кажется, понял, что Сара имела в виду и как это можно сделать.
— Может быть, они не хотят его смерти, — сказала она. — Смерти Денниса. Может, они узнали о перечне, который был у него. Допустим, Деннис понял, что он означает, и спрятал его. Тогда он нужен им живым, правда ведь?
«Похоже, что все сводится к самым простым побуждениям», — подумал Ред.
— Может быть, так оно и есть, — сказал он.
— Ну конечно. До тех пор пока они не найдут перечень, он будет жить. Им необходимо узнать результаты факторного анализа, который Карсон и Брейди провели на основе этого списка, правда?
— Разумеется. Наверное, так и есть.
Ред снова посмотрел в сторону леса. Крейл так и не появлялся. Плохо дело — по времени он уже должен быть здесь. Где же Крейл? Ред вынул револьвер из кобуры. Вряд ли сюда забредут какие-нибудь случайные туристы.
— Управляемое поведение оставляет следы, — произнес он только ради того, чтобы что-то сказать. — Оно создает статистические аномалии в данных. — Реду как будто почудилось какое-то движение на восточном краю плато. Или это деревья качнулись от ветра? Он переменил позицию и выглянул в оконный проем.
— Ну конечно, — отозвалась Сара, ничего не заметив. — А по их взаимным корреляциям, как по осям координат, можно определить действующие факторы. Против каждого пункта в списке стояли цифры — один, два или три, и мы с Деннисом решили…
Ред почти не слушал её, поэтому прошло некоторое время, прежде чем до него дошел смысл её слов. Он резко повернул голову к Саре.
— Что вы сказали? Три? Вы уверены?
— Да. А в чем дело? Разве это важно?
Ред открыл рот, чтобы ответить ей, но сказать ничего не успел.
⠀⠀
Сара с ужасом увидела, что Реда отбросило назад, на каменную стену. Он ударился о нее и упал ничком. На камнях за его спиной осталось кровавое пятно. Он не шевелился. В развалинах еще звучало эхо приглушенного выстрела.
Сара прижалась к земле за низкой полуразрушенной стеной, примыкавшей под прямым углом к стене с дверным проемом. В ноздри ей ударил сильный запах пыли. Судя по тому, как упал Ред, выстрел был сделан с северо-запада. Очевидно, Крейл под прикрытием деревьев обошел их, пока они ждали его с востока.
Она оказалась в ловушке. Револьвер был только у Реда и теперь лежал под ним. Кроме того, тело Реда почти наверняка на прицеле у Крейла. Сара оглянулась. Нельзя ли незаметно уползти отсюда? Не через дверь, разумеется, она на самом виду, а через какой-нибудь пролом. Или удастся, или нет. Но в любом случае это лучше, чем лежать здесь и дожидаться пули. Она потихоньку поползла назад, пока не коснулась подошвами стены, и начала шарить ногой, пытаясь нащупать какую-нибудь дыру.
Все верно, пролом есть. Отверстие было узким, но Сара решилась. Она просунула туда ноги, таща за собой рюкзак. На нем восседал Мистер Мяу с видом короля, с рождения привыкшего к подобным торжественным выездам. «Интересно, что он думает о моем странном поведении», — мелькнуло в голове у Сары, её куртка и рубашка задрались, и камни царапали живот и ребра. О том, что она может застрять в дыре, Сара старалась не думать.
Больше всего неприятностей доставили бедра. Был момент, когда ей показалось, что она не может двинуться дальше. Сара закусила губу и изо всех сил дернулась. Камень содрал ей кожу на левом боку, и она еле сдержала крик боли.
В конце концов Сара выбралась наружу. Она перевела дыхание, перекатилась набок и села спиной к стене. Потом пощупала расцарапанный бок, её рука стала мокрой от крови. Но расслабляться было нельзя. Крейл находился где-то поблизости.
Справа через дверной проем наполовину виднелся лежащий Ред. Сара не знала, мертв он или только без сознания. Хотя все произошло очень быстро, ей показалось, что пуля попала ему в плечо. Сара присмотрелась. На курсах живописи её учили, как выглядит тело при жизни и после смерти. Мертвец никогда не лежит так же, как спящий или потерявший сознание. Все противоположные группы мышц у него должны быть одинаково расслаблены. И сфинктеры должны быть расслаблены. Отсюда брюк Реда не было видно. Она потянула носом воздух, но никакого запаха не ощутила.
Сара открыла рюкзак и, покопавшись в нем, достала зеркальце и охотничий нож.
— За мной, Мяу, — шепнула она и, пригнув голову, добежала до угла развалин, стараясь, чтобы стена загораживала её от того места, где, по её расчетам, находился Крейл. Здесь Сара снова легла на землю и осторожно высунула зеркало из-за угла, стараясь держать его в тени от стены, чтобы оно не блеснуло в лучах заходящего солнца. Она наклоняла зеркало так и эдак, пытаясь заглянуть внутрь развалин.
Она увидела низкую стенку, за которой только что пряталась. По другую сторону её лежал Ред, так что его видно не было.
Вот он! В зеркале мелькнуло отражение человека, который приближался к развалинам. Сара отползла немного назад, не сводя глаз с зеркала. Это был Крейл, точно такой же, как тогда в библиотеке. Дойдя до стенки, он повел перед собой пистолетом, держа его в обеих руках. Потом, увидев, что за стенкой никого нет, он, пригнувшись, отступил, шаря глазами по сторонам.
Она видела, как Крейл обогнул дом сзади, и усмехнулась: ей стало ясно, что следопыт он никудышный. След в пыли ясно показывал, куда она отползла. Сара обогнула угол дома, но зеркальце оставила на месте, только повернула его так, чтобы теперь была видна наружная сторона стены, где она только что находилась.
Из-за противоположного угла выскочил Крейл с пистолетом, направленным вдоль стены. И снова он на мгновение растерялся, никого не увидев. Он опустил пистолет и огляделся.
— Я знаю, что вы где-то здесь, маленькая леди, — послышался его голос. — Не осложняйте себе жизнь. Мы только хотим задать вам несколько вопросов.
Неожиданно для себя самой Сара чуть не хихикнула. Неужели он и впрямь считает её такой дурой?
В зеркало она видела, как он идет вдоль стены в её сторону. «Как только дойдет до дверного проема, — подумала она, — то сразу же перескочит на эту сторону стены». Это было очевидно, и она приготовилась прыгнуть одновременно с ним, чтобы оказаться по другую сторону стены. «А что, если он этого не сделает?» Она проглотила слюну и внимательно посмотрела на его ноги. Человек, который готовится к прыжку, держит их определенным образом.
Так и есть. Он прыгнул, и в тот же момент прыгнула Сара. От этой игры в кошки-мышки её сердце отчаянно билось, но в то же время она ощущала странное веселье, прилив жизненных сил. Все её чувства были обострены до предела. Она слышала, как поскрипывает песок под подошвами Крейла.
«Так не может продолжаться до бесконечности. Надо что-то сделать. Сколько времени осталось до захода солнца?»
Она хорошо знала эти горы и в темноте, возможно, сумела бы скрыться. А Крейл горожанин.
Она не отрываясь наблюдала за ним в зеркало, не рискуя даже мельком взглянуть, высоко ли стоит солнце. Ей было не по себе: она знала, что на самом деле все время находится спиной к Крейлу. Сзади к ней подкрался Мистер Мяу и потерся об её ногу. Может быть, он поможет? И у нее тут же вчерне сложился план.
— Бесполезно, маленькая леди. Вы здесь одна, и рано или поздно я до вас доберусь. Точно так же, как добрался до ваших друзей. Слышали бы вы, как он умолял сохранить ему жизнь.
Наверное, он про Эббота. Она не могла себе представить Моргана или Денниса, умоляющих о пощаде.
План был довольно отчаянный. Крейл — профессионал, и обмануть его будет нелегко. Но он считает, что имеет дело с дилетанткой — свидетельством тому были его попытки вызвать её на разговор и таким способом определить, где она прячется. Это давало ей шанс. Сара вынула из ножен свой охотничий нож и, глубоко вздохнув, взяла на руки Мистера Мяу.
— Прости меня, Мяу, — шепнула она.
— А когда я с вами управлюсь, — продолжал Крейл, — то вернусь в Денвер и окончательно разберусь с вашим голубым дружком.
Повернувшись спиной к зеркалу, она из-под руки швырнула Мяу как можно дальше вдоль наружной стороны стены. От изумления и испуга кот пронзительно взвизгнул и, с шумом плюхнувшись на землю, ринулся в лес так, что листья и сухие ветки полетели во все стороны.
Сара прыгнула вправо, отведя руку с ножом. В десяти метрах перед собой она увидела Крейла, который смотрел в оконный проем вслед коту. Он целился из пистолета в окно, но, вероятно, краем глаза заметил её движение, потому что повернулся к Саре в тот самый момент, когда она метнула нож.
Лезвие мелькнуло в воздухе и по рукоятку погрузилось ему в горло. Крейл пошатнулся, из раны брызнула струя артериальной крови. Его правая рука потянулась было к ручке ножа, а левая судорожно сжала пистолет. Раздался выстрел, и пуля, выбив искры, отрикошетила от камней. На лице Крейла появилось выражение крайнего изумления. Он выронил пистолет и опустился на землю, словно был резиновый и из него выпустили весь воздух.
Сара бросилась к нему, но тут же остановилась. Даже сейчас Крейлу нельзя доверять. Она стала медленно приближаться, готовая в любой момент нырнуть под защиту стены.
Крейл лежал на земле рядом с Редом, ноги его судорожно подергивались. Он повел в её сторону глазами, в которых застыло удивление, потом они подернулись пленкой, тело его осело, и он затих.
Сару начала бить дрожь, ноги её подкашивались. Она опустилась на колени и закрыла лицо руками. Все кончено. Она всхлипнула, и слезы потекли по её щекам, оставляя грязные дорожки на покрывавшей его пыли.
Откуда берутся такие люди, как Крейл, бездушные и порочные? Ведь и он когда-то был ребенком, по-детски невинным, и его родители, конечно же, никогда не думали, что он дойдет до такой жизни. Он сосал материнскую грудь и играл с погремушкой, умилял родителей своими первыми неуверенными шажками. И вот он мертв. Где, в какой момент на пути от ползунка до трупа Крейл лишился души?
Сара на четвереньках проползла мимо него к Реду. Она потрогала его шею в поисках пульса, но не могла понять, нащупала его или ей это только кажется.
— О, Ред, — печально вздохнула она.
Сзади кто-то щелкнул языком, и Сара резко обернулась. Там стояла худенькая пожилая женщина в грубой бумажной куртке со снайперской винтовкой, лежащей на сгибе левой руки.
— Отличная работа, мисси, — сказала женщина.
В её обветренном лице было что-то знакомое. В первое мгновение Сара не могла её узнать, а потом вспомнила.
— Это вы! Вы были тогда в библиотеке с Крейлом!
— Угу, — женщина подошла и посмотрела на лицо Крейла. — А он, видать, и впрямь здорово удивился. Да как тут не удивиться? Такой всегда думает, что уж с ним-то ничего не случится. У него и в мыслях не было, что и ему когда-нибудь перепадет. — Она взглянула на Сару. — Особенно от такой, как вы, мисси. Я и сама сил нет как удивилась.
— Вы… — Сара поднялась на ноги и уставилась на нее. — Вы — Джейн Хэч!
Женщина кивнула, по-прежнему глядя на Крейла.
— А как Мелоун? Не помер?
— Вы давно здесь?
Джейн пожала плечами и сплюнула табачную жвачку.
— Порядочно. А ты, я вижу, не промах. Другая бы с места не сдвинулась от страха. — Она отложила винтовку в сторону, опустилась на колени около Реда и привычно ощупала его.
— Ранен в плечо, — сказала она. — И сотрясение. Должно быть, здорово трахнулся головой о стену. Хорошо еще, что черепушка у него такая крепкая.
— Вы давно здесь?!
Джейни обернулась и посмотрела на нее. Саре показалось, что в её спокойном взгляде было что-то от Крейла. Та же отчужденность. Отстраненность от всего, что её окружает.
— Зачем вам это знать, мисси?
Сара указала на винтовку с телескопическим прицелом:
— Вы могли бы застрелить его, верно? Но вы позволили ему охотиться за мной, как за зверем! Вы что, ненормальная?
Джейни покачала головой.
— Так уж устроена жизнь, мисси. Мы не вмешиваемся. Когда птичка повстречала змею, это уж её дело — сможет она улететь или нет.
Во всех своих спорах с Редом Сара исходила из того, что пытаться изменить ход истории — верх самонадеянности. Теперь она поняла, что и противоположное утверждение столь же верно. Оказывается, стоять рядом, наблюдать и ничего не делать — это даже не просто самонадеянность, а высокомерие.
Она повернулась спиной к Джейни, опустив руки, крепко сжав кулаки и зажмурившись. Слезы жгли её щеки. Так дальше не может продолжаться. Этому надо положить конец. И Обществу Бэббиджа, и Ассоциации — обоим. Она ненавидела их. Ненавидела их скрытность, их бездушие. Что-то бессердечное было даже в самых добрых их намерениях.
Ничего, её «червь» — это только начало. Когда у них полетят все банки данных, и тех, и других охватит паника. У нее, может быть, появится время придумать что-нибудь еще. К тому же у её «червя» есть еще и ядовитое жало. Незаметный довесок к программе, который, как она надеялась, разнесет вдребезги их маленький спесивый мирок и покончит с ним навсегда.
Если ты раскрыл чью-то смертельно опасную тайну, ты можешь обеспечить себе безопасность только одним способом. Рассказать эту тайну всем. Не будет тайны — не будет и смысла гоняться за тобой дальше. Вот почему она запрограммировала своего «червя» так, чтобы он копировал все, что обнаружит, и анонимно загружал это в память всех телевизионных, газетных, полицейских и правительственных компьютерных систем, какие только ему попадутся. Это касалось и файлов Моргана.
Сара знала, что обе организации глубоко проникли в самые разные информационные органы и службы безопасности. Они богаты, могущественны и сделают все возможное, чтобы исказить или замолчать правду. Может быть, это им на сей раз удастся, хотя Сара и сомневалась. Факты получат слишком широкую огласку, слишком многие из них можно будет проверить, и, наконец, оба общества не могут быть настолько многочисленны, чтобы перекрыть все пути. Иначе они не могли бы хранить свою тайну так долго. Наверное, миллионы людей лишь отмахнутся, но миллионы поверят.
И наступят, выражаясь словами Реда, занятные времена.
Но в каждом деле есть и обратная сторона — Ред тоже об этом говорил. Разрушив их корыстные махинации, она не даст им совершить и то хорошее, что они могли бы сделать. Их Основатели уничтожили рабство, предотвратили атомную войну. Ред собирался воспрепятствовать попыткам Общества Бэббиджа превратить людей в послушных рабов. Все это — благородные цели. Имеет ли она право им помешать?
На этот вопрос Сара пока не могла ответить. Завтра будет время еще раз все обдумать.
Она склонилась над Крейлом и посмотрела на него. Затем, подавив отвращение, опустилась на одно колено и выдернула нож из его горла. Невидящие глаза смотрели прямо на нее, и Сара невольно отвела взгляд. «Во второй раз будет легче», — ясно послышался голое в её ушах. Призрак Крейла? «Второго раза не будет», — поклялась она себе. По крайней мере, если у нее будет выбор.
Она посмотрела на небо. Уже смеркалось. Джейни подобрала свою винтовку.
— Я пошла к пикапу, возьму аптечку. Пойдем-ка со мной. Посидишь в машине, пока я буду тут с ним возиться, чтобы можно было его отвезти.
Сара воткнула нож в землю, чтобы очистить лезвие от крови. Ред выживет. Это радовало её. Она не соглашалась с ним, по крайней мере в некоторых вещах, но она рада, что они смогут продолжить спор. У этого человека очень много общего с Морганом.
— Нет, спасибо, — сказала она и, встав на ноги, сунула нож за пояс. — Мне надо еще кое-что сделать.
Через разрушенный дверной проем она вышла наружу, перелезла через штакетник и вгляделась в сгустившиеся сумерки. Вокруг стояли высокие черные деревья. Их шелест на ветру напоминал шум отдаленной толпы.
«Я не могла поступить иначе, — подумала Сара. — Он поймет».
Она повернулась лицом к опушке и присела на корточки.
— Мяу! — позвала она. — Мяу! Вернись. Ты мне нужен!
⠀⠀
День Дейвиса Белло начался как обычно — с утренней чашки кофе, которую он неторопливо смаковал в постели. Отчасти виновата была лень — он вырос в Луизиане и Привык, чтобы все шло не спеша, своим чередом, — отчасти возраст: кости у него стали хрупкими, а суставы протестовали против любого движения. Он знал, что попозже, днем, двигаться станет легче, но утро всегда было мучительным.
Иногда он тосковал по ушедшей молодости, по тем временам, когда он был сильным и проворным. Самый шустрый парень в трех приходах — так про него говорили, подразумевая не только быстроту ног. Порой воспоминания были такими яркими, что он почти наяву ощущал их запахи. (Странно, что из всех ощущений запахи вызывают в памяти самые яркие картины прошлого.) Верховая охота с гончими на отцовской плантации — это щиплющий ноздри едкий запах лошадиного пота; прогулки на плоскодонках по зарастающим речным протокам — это аромат магнолий и кипарисов, густой, как туман. А вот он крадется сквозь заросли, чтобы выследить старую черную колдунью, живущую на болоте. Листья папоротника задевают его по лицу, а черный ил дельты с хлюпаньем выдавливается между пальцами ног. Кругом стоит запах затхлой болотной воды. Мальчишки постарше говорили, будто старуха умеет видеть будущее. Она гадает по колобку из грязи и по куриным костям, пахнущим кладбищем, а Дейву Белло не давало покоя непреодолимое желание увидеть будущее.
Теперь, конечно, оставалось только жалеть, что он смог его увидеть: будущее — это и есть грязь, кости и кладбища.
Ему нередко приходило на ум, что мир его молодости ушел в прошлое безвозвратно и теперь он живет в чужой стране. Не только потому, что он постарел, — просто умер сам тот мир, в котором он жил. Он захлебнулся в крови у деревушки Питтсбург-Лэндинг и при Геттисберге, принес себя в жертву на костре горящей Атланты[27].
Новый, исправленный мир был ему совсем чужд, в нем Белло чувствовал себя гостем из далекой страны — в каком-то смысле так оно и было. Он действительно стал чужим на собственной родине. Превратился в пережиток прошлого, наподобие тех окаменевших огромных скелетов странного вида, которые недавно раскопали на Западе. Новый мир лучше — это доказывали расчеты. Нынешнее настоящее лучше, чем то будущее, которое могло бы наступить. И тем не менее Дейвис Белло чувствовал себя в нем неуютно.
Дело было не в новой технике, какой бы причудливой и удивительной она ни казалась. Пусть теперь рельсы опоясывают весь континент, а железные кони пришли на смену плоскодонным баржам его юности. Все это сводится лишь к тому, что человек получил большую власть над природой. Нет, изменилась сама внутренняя жизнь людей, и он не поспел за её изменениями. Из всех побуждений, которые когда-то заставляли людей и самого Белло действовать и возбуждали в нем гнев или слезы, теперь ни одно не вызовет и тени эмоций. Вдохновляющие призывы прошлого затихли, и люди толпами устремились под знамена новых идеалов. Идеалов, которые представлялись ему ничтожными. Введение серебряной монеты? Железнодорожные тарифы? Что значат такие мелочи по сравнению с правом штатов не признавать федеральные законы, или с борьбой вокруг налогов, или с уничтожением рабства? Но все эти великие задачи уже были решены. Порой Белло казалось, что он просто пережил свой век. Кто-то взял ножницы и отрезал все, что осталось в прошлом. Даже тот факт, что рука Белло тоже держала эти ножницы, ничего не менял. «Да, — напоминал он себе, — мы знали, что изменим будущее. Но не догадывались, что при этом сами утратим прошлое».
Его спальня пропахла старостью. Тяжелые пыльные портьеры, похожие на саван, не пропускали солнечные лучи, и здесь всегда царил сумрак. Белло отставил чашку с кофе и, закрыв глаза, откинулся на подушки. Перед ним вспыли уравнения — те самые, с которых все началось, которые превратили безобидный кружок натурфилософов в…
В кого? В спасителей человечества? В его хозяев? Уравнения были простыми и жестокими. В них был приговор миру. Он снова услышал забытые голоса, ожесточенно спорящие об этих абстрактных математических символах. Голос Илая, доказывающий, что они знают слишком мало, чтобы действовать. Голос Джедедаи, возражающий, что промедление приведет к катастрофе. А Айзек помалкивает, но не отрываясь смотрит на меловые строчки на доске, словно пытаясь усилием воли заставить эти значки расположиться так, как ему хочется.
Боже, как они все были молоды!
— Наш долг — ни во что не вмешиваться, — настаивал Финеас. Его рука взметнулась вверх, и мелок прочертил кривую на грифельной доске. — Вот данные за несколько последних десятилетий. Я пропустил их через машины и получил уравнение. Вот их экстраполяция. — Мелок снова заскрипел, и кривая пошла вверх. — Рабство умирает. Скоро оно отомрет совсем. В пограничных штатах уже поговаривают о предоставлении рабам вольной. В 1790 году в Вирджинии было триста тысяч рабов, сейчас — всего четыреста тысяч, хотя в силу естественного прироста должно бы быть полтора миллиона. Только в глубинке на Юге их число возросло из-за хлопкового бума. В Миссисипи численность рабов вдвое превысила уровень, предсказанный поданным переписи. В 1820 году там их было тридцать тысяч, а к 1850-му будет сто пятьдесят тысяч. Все предприимчивые молодые люди стремятся сделать состояние на хлопке, но скоро бум кончится, лопнет как мыльный пузырь, и хлопковое рабство постигнет судьба табачного. Даже если мы не ударим палец о палец, все равно в ближайшие пятьдесят лет этому постыдному явлению будет положен конец. Разве я не прав, брат Илай?
Илай повернулся к нему и пожал плечами.
— Разве мы знаем все это наверняка? А насколько мы уверены в собственных уравнениях? В наших данных? Ведь они могут оказаться совсем неверными. Достаточно ли мы знаем, чтобы выбрать правильный курс, если решим действовать?
Джедедая Кроуфорд стукнул палкой в пол, как судья по столу своим молотком.
— Мы знаем столько, что бездействовать было бы последней трусостью. И безответственностью. Каждый год сохранения рабства на год приближает катастрофу. — Он поднялся с места и заковылял к доске. Поверх кривой исчезновения рабства он одним движением прочертил S-образную кривую роста.
— Рабство, может быть, и умирает — туда ему и дорога. Но покойник еще жив. Он мешает развитию нашей техники. Заметьте, кривая роста вначале идет полого. Если рост начнется слишком поздно, то к нужному времени Соединенные Штаты не успеют набрать достаточную мощь, и объединенная Германия взорвет свое сверхоружие.
— Сверхоружие… — скептически проворчал Илай. — Этой экстраполяции я не верю. В лучшем случае она маловероятна. Сила взрыва, которую вы предсказываете, абсолютно неправдоподобна. Разве может вообще существовать такая взрывчатка?
Тут в первый раз заговорил Айзек:
— То же самое мог сказать твой отец про пироксилин. Кто тогда мог представить себе взрывчатое вещество сильнее пороха? — В его тоне звучала насмешка, и Илай вспыхнул. Айзек снова перевел взгляд на доску. — Нет, брат Дая прав. Мы можем предсказать мощь сверхоружия, пусть она и кажется фантастической. Мы можем предсказать его мощь, но что касается его природы… — Айзек пожал плечами. — Кто знает? Оно может быть даже не химическим.
Мичем фыркнул.
— Не химическим, да? Каким же?
Айзек вздохнул.
— Не знаю. И не хочу знать. Я превращусь в прах задолго до того, как его изобретут, и я навечно благодарен Богу за эту маленькую милость. Иногда… — Он снова уставился на уравнения, как правоверный папист на своих идолов. — Иной раз от таких расчетов получаешь что-то вроде утешения.
Дейвис Белло увидел рядом с ним самого себя в молодости. Тогда он только покачал головой. Нет, не сомнения Илая и Финеаса и не мрачные пророчества Айзека и Джедедаи смущали его, а соврем другое чувство. В тот день в той комнате он был единственный, кто прозревал грядущее.
— Мы не можем ждать, пока рабство умрет естественной смертью, мы должны ускорить её. — Это снова был брат Джедедая, неистовый вермонтец, блестящий и язвительный мечтатель. Калека, хромой от рождения, Кроуфорд был первым, кто увидел в работе Бэббиджа зародыш новой науки — науки, которая сможет рассматривать и промышленность, и экономику, и политику, да и все общество как огромной, сложный механизм. Кто увидел здесь научную головоломку, которую предстояло разгадать. Он построил первую, еще несовершенную счетную машину и придумал эти замечательные деревянные таблички с отверстиями, просверленными в определенных местах, что позволяло машинам хранить в памяти числа и команды. Короче говоря, Джедедая пользовался огромным уважением всех своих товарищей.
А сейчас он говорил им, что нужна не наука, а техника, что они должны стать инженерами. Что их уравнения — не просто интеллектуальная абстракция, ибо в них таится угроза катастрофы, ожидающей их внуков и правнуков.
— Сэр, я не отрицаю, что это необходимо, — ответил ему Мичем. — Вспомните, ведь первые общества аболиционистов возникли на Юге, а не на Севере. Рабство разорило мою родину. Хлопок вытесняет остальные культуры, но лишь меньше двух процентов его мы перерабатываем на собственных прядильных фабриках. На нашу долю приходится менее четверти федеральных железных дорог. В наших банках лежит меньше десяти миллионов долларов. В одном лишь Нью-Йорке ликвидные капиталы вдвое больше, чем на всем Юге. Я боюсь за наше будущее. — Он указал на кривые, начерченные на доске. — У нас нет даже самых необходимых производств. Наших младенцев укачивают в колыбелях, привезенных с Севера, могилы нашим старикам копают лопатами, сделанными в северных штатах.
— Мы отстаем не только в промышленности, — вставил Дейвис. — Неграмотность среди белого населения у нас в три раза выше, чем на Севере. Мы имеем восемнадцать тысяч государственных школ против ваших шестидесяти тысяч. У нас сто общественных библиотек и семьдесят ежедневных газет, а у вас тысяча библиотек и сто семьдесят газет. И этот разрыв с годами будет увеличиваться.
— Но! — продолжал Мичем. — Мы не можем силой навязать нашим соотечественникам отмену рабства. Если мы попытаемся это сделать, Юг тут же отколется!
— Юг будет лишь говорить об этом, — сказал Финеас. — Нытье об отделении Юга мы слышим с тем пор, как возникло дело об отказе штатов признавать федеральные законы. Ну и что? До сих пор из этого ничего не вышло. Кроме того, сколько южан из пяти с лишним миллионов пойдут воевать за рабство? На всем Юге едва наберется триста пятьдесят тысяч рабовладельцев, и у доброй половины из них меньше пяти рабов! Какой смысл пяти миллионам издольщиков и мелких фермеров проливать кровь за привилегии богатых плантаторов? Где здесь логика?
Айзек оторвался от блокнота, где что-то быстро писал, и посмотрел на спорящих.
— А даже если Юг все-таки отделится? — сказал он. — Туда ему и дорога, не так ли? — Он указал на кривую технического роста. — Разве без этого нищего, отсталого края, который висит у нас как камень на шее, мы не добьемся нужного нам ускорения?
Мичем побагровел, и Дейвис почувствовал, что даже в нем нарастает гнев.
— Осторожнее, сэр, — подчеркнуто вежливо произнес он. — Вы задеваете нашу честь.
— Если Юг отделится, — сказал Илай Айзеку, — то Север будет воевать. А может быть, и Запад тоже. Не за отмену рабства, а за сохранение Соединенных Штатов. Ничего хорошего из этого не получится.
— Воевать? — рассмеялся Мичем. — Если Юг отделится, северяне не посмеют ничего сделать. У нас джентльмены учатся военному делу с рождения. Как сможет им противостоять нация лавочников и ремесленников?
— Как? — переспросил Айзек с удивлением в голосе. Он встал и подошел к доске. Взяв мел, он написал систему уравнений и отступил в сторону.
Дейвис посмотрел на уравнения, и сердце у него упало.
Мичем фыркнул, подобрал мелок и добавил в уравнение еще один член. Решение изменилось на противоположное — побеждали южане.
Айзек покачал головой.
— Ни Англия, ни Франция в драку вмешиваться не станут.
— Еще как станут, сэр. Им нужны поставки хлопка с Юга. Хлопок — это почти половина всего экспорта Соединенных Штатов в развитые страны. Либо они вмешаются, либо будут ходить с голой задницей. — Финеас и сам Мичем рассмеялись, и Дейвис удивился, как близко иногда сходятся во взглядах Миссисипи и Массачусетс.
— Боюсь, в этом пункте вы ошибаетесь, брат Мичем, — сказал Илай. — Есть сведения, что хлопок успешно разводят в Египте и Индии. Юг не так уж незаменим, как вы полагаете.
— Джентльмены! — Джедедая снова стукнул палкой в пол. — Мы напрасно тратим время, обсуждая отдаленные возможности. Война возможна только в том случае, если Юг отделится. Юг отделится только в том случае, если будет считать, что отмена рабства навязана ему федеральным правительством. А это может случиться только при условии, что выборщики проголосуют за президента-аболициониста, а законодательные собрания штатов выберут аболиционистов в сенат. Но поскольку ни демократам, ни вигам не грозит опасность попасть под влияние аболиционистов, то вряд ли это случится. Перемножьте вероятности сами, если хотите. Результат окажется исчезающе мал.
«Но не равен нулю!» Даже теперь, спустя десятилетия, Дейвис Белло вспомнил мелькнувшую тогда у него мысль.
— Сэр?
Белло вздрогнул и, открыв глаза, вернулся в настоящее.
— Мы не стали действовать напрямую, — сказал он стоящему перед ним. — Мы ни словом не упоминали об отмене рабства. Но что-то не сработало.
— Сэр? — Перед ним стоял слуга, на лице его застыло выражение вежливого недоумения.
— Они упустили самое главное. Все они. Мичем так и не понял, почему я голосовал так, как голосовал. Но я видел, куда ведет рабство, — оно вело прямиком в ад. Причем не рабов, ибо со страданием приходит спасение, а рабовладельцев. Превратиться в развращенных аристократов — еще худших, чем в Старом Свете. Быть проклятыми на вечные времена и даже не знать об этом. Джон Рэндолф был прав. Ужаснейшее из проклятий — родиться владельцем рабов.
— Сэр!
— Что такое, Жорж? — раздраженно спросил он.
— Вам письмо, сэр. От банкирской конторы Гормэна и Стаута. Посыльному приказано передать его вам лично в руки.
Белло вздохнул и откинул простыни. Он сел в кровати, в ночной рубашке и колпаке, и отыскал ногами шлепанцы. Движения его были медленными и осторожными.
— Хорошо. Я приму его в комнате для утренних приемов. Пришли Мартина меня одеть. Посыльный пусть подождет на кухне. Мисс Лоретта может предложить ему чая со льдом.
⠀⠀
Когда он вскрыл пакет, у него затряслись руки. Отпустив посыльного, он остался в комнате один, рядом на буфете стоял поднос с завтраком. Внутри пакета был конверт и сопроводительное письмо от банкиров. А на конверте…
Белло повернул его к свету и поднес поближе к глазам. Он узнал почерк! Этого не может быть, ведь прошло столько лет! Он потянулся и отвернул кран газового светильника. Зашипело пламя, и в комнате стало светлее. Он еще раз взглянул на почерк.
Да, это Брейди Куинн.
Сколько времени минуло с тех пор, как Брейди сложил с себя полномочия и исчез? Лет десять? Гораздо больше, чем хотелось бы Белло. Брейди Куинн… Умнейший человек! Один из лучших в Обществе. Но Брейди было не по душе то, что делало Обществе. Жаль. Белло это тоже было не по душе, но он не смог уклониться. А Брейди смог.
Линкольн… Все дело было в Линкольне. Теперь он вспомнил, что из-за этого Брейди и ушел. Да, об этой акции можно было только сожалеть, но она была необходима. Это вытекало из расчетов. Даже в Писании сказано, что бывают случаи, когда один человек должен умереть во спасение всех остальных.
Вместе с Брейди исчезли некоторые таблички с отверстиями. Белло помнил, как обнаружил пропажу и сказал о ней Айзеку. А брат Айзек, который на памяти Дейвиса никогда не проявлял никаких других эмоций, кроме непреклонной решимости, вдруг уронил голову и беззвучно заплакал. Поразительно, какими свежими оставались столь давние воспоминания, в то время как события вчерашнего дня казались смутными, как в тумане. Айзек был наставником Брейди, но Белло всегда подозревал, что за горем старика скрывалось нечто большее, чем бегство ученика и кража табличек. Похоже, Айзек таил в своем сердце какую-то ужасную тайну.
Белло взвесил конверт в руке. Послание с того света.
А может, с этого? Никто не знал, жив брат Брейди или умер. Было известно, что он уехал на Запад, вот и все. Если только Айзек не знал еще чего-то.
Он вспомнил о сопроводительном письме и вынул очки из кармана жилета. «Почтенному Дейвису Белло, эсквайру». Обычные приветствия и т. д. и т. п. Он пропустил эту многословную чепуху и перешел к сути послания.
Все оказалось так, как он и думал. Брейди оставил прилагаемый конверт на хранение в сейфе Гормэна и Стаута в 1866 году с распоряжением доставить его 16 мая 1876 года или в один из ближайших к этой дате дней «любому из нижеперечисленных джентльменов, кто по состоянию здоровья сможет его получить». Далее шел список имен: д-р Джедедая Кроуфорд, д-р философии; преподобный м-р Айзек Шелтон; д-р Илайс Кент, д-р медицины; полковник Мичем Кларк…
Глаза Белло наполнились слезами. Братья, все до единого. Как ему их не хватает! Как не хватает того чувства товарищества, ощущения общей цели, даже ожесточенных споров. Никого из них уже нет, кроме брата Айзека, да и тот впал в старческий маразм. Слеза скатилась по щеке Белло, чернила на сопроводительном письме расплылись.
Членов нынешнего Совета он едва знал и уже много лет не посещал его заседаний. Он давно отошел от дел Общества. Почетный член Совета…
Резким движением он провел ножом для резки бумаги по сгибу конверта. Внутри лежали две густо исписанные странички. Белло мгновение поколебался, потом вынул их и прочел.
И перечитал снова.
Белло положил исписанные листки на стол. Чтобы Общество изменило принципам, которые заложил брат Дая? Нет, такого не может быть!
И все же… И все же он мог себе это представить. Теперь, когда такая возможность сформулирована, механизм её осуществления — и уравнения, описывающие его, — стали ему ясны. Рано или поздно должен наступить критический момент… Он проделал в уме расчеты, проклиная медлительность своего мозга. Слишком долго он пользовался машинами Бэббиджа, вот и утратил навыки, приобретенные в юности. Некоторые цифры он округлял — нужна была только приблизительная оценка.
Да, критический момент должен наступить. И скоро!
Он вцепился в ручки кресла и сжал их так, что костяшки пальцев побелели. Необходимо предупредить Совет. Проклятый Брейди! Почему он ничего не сказал десять лет назад? Почему ждал сегодняшнего дня, чтобы заговорить с ними из прошлого?
Дейвис Белло поднялся и доковылял до письменного стола. Его пальцы пробежали по календарю. Точно. В следующий четверг заседание Совета. Как почетный член Совета он имеет право на нем присутствовать. Вот он и придет. Хотя предупреждение поступило так поздно, может быть, Гровнор Вейл все-таки сумеет предупредить переворот, который предсказал Брейди.
Но он забыл несколько важных фактов, касавшихся Гровнора Вейла. И прежде всего он забыл, сколько звеньев цепочки, отделяло Вейла от Джедедаи Кроуфорда.
⠀⠀
До капитана Райли постепенно дошло, что в компьютерной комнате началась какая-то суматоха. Он положил авторучку на стол, подошел к двери своего кабинета и выглянул наружу. Капитан был высок и крепко сбит, он все еще сохранял форму и не растолстел, потому что каждое утро бегал трусцой по Саут-Сайду. Он увидел, что полицейские и штатские сотрудники сгрудились вокруг принтера и возбужденно переговариваются. Принтер частил, как пулемет. Капитан распахнул дверь и вошел.
— Что здесь происходит? — спросил он, глядя на бумажную ленту, сбегавшую из принтера в корзину. Печатающий диск вращался так быстро, что его очертания казались размытыми. — Это что такое?
Кто-то из детективов одну за другой читал страницы, выползавшие из принтера.
— Сам не пойму, капитан, — сказал он. — Большая часть, по-моему, сплошная абракадабра, но мне кажется… — Он порылся в ворохе распечатки, нашел нужную страницу и оторвал её по линиям перфорации. — Кажется, мы напали на след того неизвестного, чей труп обнаружили три года назад в парке Риверсайд.
Райли взял у него страницу и пробежал её глазами. В городке происходило не так уж много событий, и тот неопознанный труп целых девять дней не сходил со страниц местной «Экспресс». С тех пор у Райли не проходила досада, что преступление так и осталось нераскрытым. Что-то было в нем не так, но что, он понять не мог. Несмотря на то, что газеты объявили жертву бродягой, покойник отнюдь не был похож на бездомного нищего.
«960709.01. Т. Крейл — Совету. Б. Симпсон устранен в Истоне, шт. Пенс. Закрыть файл».
— Это не все, капитан.
Райли поднял глаза. Это была старшая по компьютерам — коротенькая полная женщина в старушечьих очках, никогда не пользовавшаяся косметикой. Она всегда казалась ему такой же частью компьютера, как принтер или монитор.
— Что у вас?
— Знаете… — Она держала целую стопку листов. — Вам надо связаться с кем-нибудь, только не знаю, с кем лучше — то ли с ФБР, то ли с «Нэшнл Инкуайрер».
⠀⠀
— Хорошо, хорошо, но откуда это поступает? — Грег Гуванис обвел взглядом остальных репортеров, столпившихся вокруг терминала в отделе городской хроники «Нью-Йорк Таймс».
— Кто его знает, — сказал один, махнув рукой. — Должно быть, какой-то хакер шутки шутит.
— И верно. Помните Капитана Полночь? Пожалуй, прошло уже лет десять. А еще году в восемьдесят девятом была та эпидемия компьютерного вируса.
— Ну да, — согласился другой. — Каждый программист, который чувствует, что ему вот-вот дадут коленом под зад, норовит оставить в базе данных своей фирмы мину замедленного действия.
Гуванис просматривал листы распечатки.
— Ничего себе шутка. Похоже, тут целиком распечатываются чьи-то файлы.
— Ага, я же говорил…
— Дорогу! Дайте пройти! — Главный редактор разрезал толпу репортеров, как «Куин Элизабет» морские волны. В кильватере у него с растерянным видом семенил редактор отдела новостей, нервно заламывая руки.
— Что за сборище? — осведомился главный и, выхватив страницу распечатки из рук одного из репортеров, пробежал её. Затем он скомкал страницу и приказал:
— Отключите эту чертову штуку!
— Но…
— Отключите, я сказал! Я не желаю, чтобы вы потратили месячную норму бумаги из-за того, что какой-то спятивший хакер вздумал заблокировать наш терминал.
Кто-то дотянулся до выключателя, и стрекотанье принтера смолкло.
— Бен! — Главный подозвал редакционного рассыльного и сунул ему в руки скомканную страницу. — Отнеси это и остальной мусор вниз, в дезинтегратор. Да проследи лично, чтобы все сожгли. А что касается вас, — он повернулся к репортерам, — то вы, кажется, забыли, что у вас график?
Вместе с остальными Грег вернулся на рабочее место. Он зажег экран своего монитора и листал текст, пока не нашел абзац, который переписывал, когда начался переполох. Несколько минут он тыкал пальцем в клавиши, как вдруг почувствовал, что рядом кто-то стоит. Он поднял голову и увидел Ору Харрис. Она была новенькая, Грег её почти не знал.
— Да, Ора. Что у тебя?
Она бросила взгляд налево, направо и тайком сунула ему страницу, оторванную от компьютерной распечатки.
— Смотрите, чтобы не увидел главный. Вы, кажется, говорили, что Морган Граймз был вашим приятелем?
Он взял у Оры листок, заметив при этом, что рука у нее дрожит.
— Да.
Они с Морганом не виделись уже несколько месяцев, а потом, пару недель назад, Морган позвонил и попросил его поискать кое-что в морге «Таймс». Теперь Морган сам в морге, хотя нет, уже похоронен. Занятная штука жизнь. Он взглянул на листок, который дала ему Харрис.
«990620.34. О. Крейл — Совету. М. Граймз устранен в Денвере, шт. Колорадо. Закрыть субфайл».
— Что это такое?
— Не здесь, — сказала Ора. — Заберите домой и прочтите. Там немного, всего одна страничка. Я читала как раз её, когда нагрянул главный, и вспомнила, что вы говорили о смерти вашего друга. И вот еще что… Мистер Гуванис!
— Что?
— Подумайте-ка, почему это наш главный так поспешно выключил принтер.
⠀⠀
Он нахмурился, глядя на компьютер. Что могло остановить ответ на запрос? Не хватает памяти? C'est impossible![28] Он нажал несколько клавиш, вызвал каталог и стал его листать. Voila![29] Неопознанный запрос. Пиратская программа.
— Merde[30], — шепотом выругался он.
Что делает вирус в его системе? Как он сюда попал? Он набрал еще несколько команд и посмотрел на экран. Только через несколько секунд до него дошло то, что он прочел. Он подскочил на стуле и ударил по клавише аварийного отключения.
— Merde! — снова выругался он, на этот раз с гораздо большим чувством.
⠀⠀
Принтер неожиданно ожил, и Джен Сэмюелс вздрогнула от неожиданности. Она отложила книгу и повернулась вместе с креслом к экрану монитора. Сняв телефонную трубку, она прочла первую строчку первого абзаца, чтобы узнать, с каким агентством надо связаться.
— О, черт! — произнесла она и бросила трубку. Мгновенно пробежав глазами следующие несколько страниц, она повторила:
— О, черт!
Джен протянула руку и нажала кнопку аварийного выключения. Терминал тихо вздохнул, и экран погас. Принтер замер на половине строки.
Она поспешно оторвала уже напечатанные страницы от рулона, и сунула их в дезинтегратор. Машина недовольно зажужжала и замолкла как раз в тот момент, когда из туалета появилась Лесли.
— Что случилось? — спросила та, увидев, что Джен снимает заднюю панель компьютера.
— Наверное, замыкание или что-то еще в этом роде, — ответила ей Джен, незаметно оторвав один из проводов.
⠀⠀
— Да, Пруденс, какие новости?
— Боюсь, они вам не понравятся, мистер Кеннисон.
— Алло?
— Вы видели?
— Что видел?
— Боже, да это распечатывается на каждом терминале по всей стране!
— Что распечатывается?
— Созывайте Шестерку, Брэдфорд. Нам надо посовещаться.
— Что-то серьезное?
— Серьезное? Все перевернулось. Мой бог, все полетело вверх тормашками!
⠀⠀
«Продолжаем обзор утренних новостей. Неизвестным компьютерным хулиганом выведены из строя терминалы по всей стране. Его выходка, напоминающая нашумевшее дело Капитана Полночь…»
⠀⠀
— Эй, Фред, налей-ка еще по одной мне и моим приятелям. — Он повернулся к соседям за стойкой бара. — Так вот, она, моя начальница, и говорит, что не стоит обращать внимания на это дело. Моя, интерес к нему только подогреет других шутников. Но я-то прочел кое-какие из этих распечаток и думаю…
⠀⠀
«Резидентура „Кинг“ выяснила из конфиденциальных источников имя компьютерного хакера, ответственного за диверсию, совершенную на прошлой неделе в национальной компьютерной сети „Дэйта-Нет“…»
⠀⠀
— Что вы думаете обо всем этом, Винс?
— О, тревожиться здесь не о чем, сенатор. Как сообщили по телевидению, это обычное хакерство. Какая-то женщина, которая повредилась в рассудке после гибели своего любовника в поножовщине, связанной с наркотиками.
Сенатор нахмурился и выпятил подбородок.
— Стоит вынести это на обсуждение сената?
Его помощник замолчал, лихорадочно соображая. Он весь обливался холодным потом и молил Бога, чтобы сенатор этого не заметил. У него не было времени позвонить брату Ульману и получить инструкции, и приходилось импровизировать. Позже надо будет встретиться с помощниками нескольких других конгрессменов. Даже с теми, кто работает на противника. Выработать общую стратегию. Это поистине «двухпартийное» дело.
— Мне кажется, нам не стоит придавать этому слишком большое значение, — рассудительно сказал помощник. — Такого рода скандалисты жаждут известности. Если мы поднимем это дело на общенациональный уровень, на следующей неделе мы будем иметь дюжину подобных инцидентов.
«Пожалуй, это наилучший вариант, — подумал он про себя. — Запустить в систему целый букет бессмысленных распечаток и явной дезинформации. В конце концов, труп легче всего спрятать на поле боя. Но тем не менее пока нельзя допустить, чтобы политиканы прочли то, что уже просочилось».
— Я думаю, стоит поставить на обсуждение законопроект, который застрял в подкомитете по средствам информации. Он предусматривает ужесточение наказаний за компьютерные преступления.
— Гм-м. — Сенатор кивнул. — Гарри слишком долго сидит на нем. Я знаю, ему не нравятся некоторые статьи, он их называет «словесным мусором». Но теперь-то он должен понять, что лучше принять закон вовремя, пусть даже сырой. Суды потом исправят все двусмысленности. Мы должны что-то делать с пиратскими вторжениями в чужие базы данных.
Винс согласно кивнул. Придется заняться «сенатором Гарри», причем в ближайшие дни. Чересчур он принципиален. Винс вздохнул. Он знал, что на эту операцию «двухпартийного» одобрения не получит.
⠀⠀
«Центр контроля компьютерных вирусов рекомендовал сегодня всем университетам и исследовательским центрам поставить свои компьютеры на карантин и очистить их от вируса, свирепствовавшего в общенациональной сети „Дэйта-Нет“ в прошлые среду и четверг и выводившего на терминалы по всей стране ложную и клеветническую информацию. ФБР начало расследование с целью установить, не нарушен ли в данном случае федеральный закон. Оно трактует случившееся как покушение на неприкосновенность компьютерной сети».
Человек, которого он знал под фамилией Бернстайн, посмеиваясь, читал газету.
— Что там такое? — спросил он.
Бернстайн развернул газету на одной из внутренних полос и потряс её, чтобы расправить страницы. Шелест бумаги был похож на звук шагов по сухим листьям.
— Это ваша подружка, — ответил Бернстайн. — Полюбуйтесь, что она натворила.
⠀⠀
— Да, я знаю, Вашингтон это засекретил, но я думал…
⠀⠀
— Я видел её, — сказал Пат, передавая картофельное пюре. — По-моему, это было за неделю до того, как она исчезла. Я тогда работал в ночную смену на сортировочной рядом с вокзалом Юнион. Она вышла из-под виадука. Не бежала, но шла очень быстро. Она сказала нам, что осматривала дом поблизости и ей показалось, будто за ней кто-то следит.
— Кто-то следит? — Кевин нахмурился и, положив вилку на тарелку, взглянул на брата. — Это было перед тем, как убили Моргана, да?
— Да. И перед тем случаем в парке. Ну, помнишь, со стрельбой.
Кевин задумчиво погладил усы.
— Значит, ты думаешь, у нее крыша поехала еще до этого? У нас в «Ньюс» все говорят, что она свихнулась, потому что Морга убили сразу после того, как он оказал ей какую-то услугу.
Пат пожал плечами.
— Не знаю. Только занятно это — встретишь кого-то, тогда я даже не сразу вспомнил её имя, а спустя пару недель оказывается, что это знаменитость.
— Знаменитая преступница, — поправил его Кевин. Он снова взял вилку, но есть не стал и покачал головой.
— Концы с концами тут никак не сходятся, — сказал он. — Я, правда, не виделся с ней с тех пор, как она ушла из газеты, но я знал её. И Моргана знал. Вся эта история совсем не в их духе. А Морган перед самой смертью просил передать Саре очень странные слова.
— Все перемываете косточки бедной Саре? — спросила вошедшая Кэти.
— Ты сказал, что она осматривала дом? Какой именно?
Пат пожал плечами.
— Убей, не знаю. Она не сказала.
Кевин задумался.
— О чем это вы? — повторила его жена.
— О Пулитцеровской премии, — сказал Кевин.
⠀⠀
— Но я не желаю становиться кем-то другим?
Ред Мелоун сидел на верхней перекладине изгороди и, глядя на пасущихся в загоне лошадей, с наслаждением вдыхал горный воздух. Его левое плечо было туго перебинтовано, а рука висела на перевязи. Чтобы не свалиться, он зацепился носками туфель за нижнюю перекладину. Ласковый ветер с гор трепал его рубашку и волнами раскачивал траву на пастбище. Табунок кобылиц пасся у самой изгороди в дальнем конце загона. Неподалеку от них держался жеребец, который подозрительно поглядывал на Реда.
Услышав слова Сары Бомонт, подошедшей сзади, он не обернулся.
— Никто не желает, — ответил он.
— Но никому из вас и не приходится, — резко сказала она.
Ред наконец обернулся и посмотрел на нее, удивленный, как она может быть настолько слепа. Сара была одета по-ковбойски — джинсы в обтяжку и клетчатая рубашка. Белая соломенная стетсоновская шляпа резко оттеняла её темную кожу. Сам Ред был по-прежнему в городской одежде. Он снова повернулся к лошадям.
— Иногда приходится, — сказал он. — Время от времени.
Сара облокотилась на изгородь рядом с ним, подперев подбородок руками. Ред взглянул на нее сверху вниз. Она с мрачным видом смотрела на лошадей.
— Черт возьми, Ред, — сказала она. — Я потратила годы, чтобы стать тем, кто я есть. Я вкалывала, как проклятая. Поверьте, это было нелегко, но меня вполне устраивает, какой я стала!
— Значит, вам повезло. Большинство из нас не отказалось бы коренным образом изменить свою жизнь, если бы это было возможно. Чем вы недовольны? В вашем новом обличье вы будете богаты, вам не о чем будет беспокоиться. Мы своих не бросаем. Конечно, придется сделать небольшую пластическую операцию. Может быть, слегка осветлить кожу. Вас собственная мать не узнает.
Глаза Сары потухли, она опустила голову.
— Она и сейчас бы меня не узнала, — тихо сказала Сара.
Ред хотел было сказать: «Ну, тогда тем более», — но почувствовал, что говорить этого не следует. Он увидел, что жеребец неожиданно встрепенулся и запрядал ушами, как сдвоенной радарной антенной. Потом он пробежал рысью несколько шагов, поднялся на пригорок в дальнем конце загона и застыл как статуя, глядя в сторону гор. Через некоторое время он успокоился и вернулся на свое место рядом с табуном кобыл. «Интересно, что это он учуял там, в горах?» — подумал Ред.
— Это будет вам же на благо, Сара, — сказал он, помолчав. — Разве вы не смотрели последние новости? Не успели вы разнести по всему свету тайну Общества Бэббиджа, как дикторы теленовостей принялись рвать вас в клочья. «Паранойя» и «психическая неустойчивость» — самые ласковые слова в их устах. Так почему бы вам не стать кем-то другим? Оставаться Сарой Бомонт в наши дни не сулит большой радости.
— Да, это грязная работа, — холодно заметила Сара, — но кто-то должен её делать. — Она повернулась и посмотрела ему в глаза. — А как бы вы поступили на моем месте?
Ред взглянул на нее, отвел глаза и пожал плечами.
— Так же, наверное.
— Кто-то пытался меня убить, — продолжала она, как будто рассуждая вслух. — Я и понятия не имела, за что. Поэтому я начала разбираться, пока все не выяснила. И знаете, что самое смешное?
— Нет, и что же?
— Если бы они оставили меня в покое, я никогда бы не натолкнулась на их гнусную маленькую тайну.
В этом Ред сомневался.
— Может, да, а может, нет. Женевьева Вейл не слишком умна и легко впадает в истерику. Но скажите мне вот что. Что бы вы сделали с Сарой Бомонт, окажись вы на их месте?
Она нахмурилась.
— Я никогда не оказалась бы на их месте.
— Это нечестный ответ.
— И вопрос нечестный! Скорее я могу представить себя членом Ку-Клукс-Клана.
— Вы должны согласиться, что у них были основания опасаться.
— Что? У ваших людей тоже. Но вы-то не пытались меня убить.
Ред поморщился и, опустив глаза, принялся рассеянно потирать раненую руку.
— Нет, но мы поступили еще более жестоко.
— Да, вы втоптали в грязь мое доброе имя. Кто сообщил всему миру, что это я устроила распечатку? Те файлы распечатывались анонимно, значит, кто-то навел на меня газетчиков. Теперь они поливают грязью того, кто принес дурную весть, чтобы никто не прислушался к самой вести. Старый прием.
— Зато надежный. Как вы думаете, почему мы им до сих пор пользуемся? Черт побери, это же в наших интересах! Я не больше, чем они, стремлюсь попасть в лапы разъяренной толпы. Почему бы нам не постараться замолчать эту вашу весть?
— Потому что это правда!
Он молча пожал плечами, не затрудняя себя ответом.
— И еще потому, что это все равно бесполезно! — продолжала настаивать Сара. — Мне наплевать, сколько «кротов» вы насажали в газетные редакции и в полицию. Вам все равно не удастся закрыть глаза и заткнуть уши всем людям. Моя программа будет постоянно распечатывать ваши и их файлы до тех пор, пока не кто-нибудь не догадается, как её убить. Слишком много людей получат возможность их прочесть. На каждую сотню человек, которые будут над этим смеяться, найдется один, кто задумается. И не забывайте про бизнесменов и политиков.
Он удивленно посмотрел на нее.
— Почему именно о них?
— Подумайте об их уязвленной гордости. Подумайте, как долго они верили, что это они тянут за ниточки! Им не понравится, если они окажутся всего лишь переменными в ваших клиологических уравнениях.
Ред едва заметно улыбнулся.
— Переменные — это чересчур громко сказано. Так, эпифеномены промежуточных структур. Разве вы не ходите на подготовительные курсы?
Увидев, какое выражение появилось на лице Сары, Ред расхохотался.
— Аарон большой оригинал, я с вами согласен. Он на тысячу лет старше всех остальных. Он все видел и все испытал дважды. Помню, еще когда меня принимали в Ассоциацию… — Он заметил, что Сара насторожилась, и напомнил себе, что она пока еще не завербована окончательно. — Когда принимали меня, он уже тогда был стар, как Мафусаил. — Ред усмехнулся. — Ходят слухи, что он — один из Основателей, который решил задержаться, чтобы проконтролировать, выполняется ли их замысел.
— Вы делаете вид, будто не поняли, что я хотела сказать.
— А вы что-то хотели сказать? — У него на лице появилась деланно добродушная улыбка.
— Да. Даже если один человек из ста заинтересуется тем, что раскрыл мой «червь», то это уже тысячи людей по всей стране. Пытаться растоптать меня бесполезно. Это абсолютно ничего не изменит!
— Может быть. Но если вы истекаете кровью от смертельной раны, разве вы не попытаетесь все равно остановить кровотечение? Живые системы всегда защищают себя. Разве я как-то вам об этом не говорил? Это автоматическая реакция, ни ненависти, ни мстительности тут нет. По крайней мере с нашей стороны. Когда вы писали эту программу, вы не знали о нас. Вам было известно лишь то, что они пытались вас убить. Что они убили других, включая кое-кого из ваших друзей. Вы тоже живая система…
— Спасибо.
— …И мы не виним вас за то, что вы защищали себя. Да, мы дискредитировали вашу распечатку. Мы погубили ваше доброе имя. Прошу за это прощения. Но в качестве компенсации мы предлагаем вам новое имя.
— Хорошенькая сделка.
— Неплохая. Гораздо лучшая, чем предлагают большинству людей. Послушайте, чего вы хотите больше всего, вот прямо сейчас?
— Вернуться в свою старую жизнь.
Ред чуть не растерялся — такая тоска прозвучала в её голосе. Он почувствовал, что не может смотреть ей в глаза.
— Это невозможно. Вы отказались от нее в тот момент, когда решили запустить своего «червя». Попросите о чем-нибудь еще.
— Хорошо. Я хочу уничтожить их. Я хочу найти Денниса и сделать им больно за то, что они сделали с нами.
Ред кивнул.
— Прекрасно. Я тоже этого хочу. Вы это знаете. Почему же вы не хотите присоединиться к нам?
Она покачала головой.
— Мне не нравятся ваши методы.
— Вы же знаете, что они собираются сделать с людьми? Я ведь говорил вам, верно?
— О, конечно. Они пытаются превратить нас в домашних животных. Сделать более примитивными. Превратить в послушных технорабов. Достаточно сообразительных, чтобы понимать приказы, и достаточно образованных, чтобы их выполнять.
Он почувствовал озлобление в её голосе и удивился — как же она не может определить собственную позицию.
— Неужели вы не хотите бороться с этим? Я хочу. Вот почему я создал собственную группу в рамках Ассоциации. Мы должны начать сражение с ними. Забыть правило Куинна.
— Цель оправдывает средства, да?
— А разве нет? Вы хотите, чтобы людей превратили в домашних животных?
— Нет, черт возьми! Но разве вы не понимаете, Ред? Средства становятся целью! Зачем они хотят одомашнить нас? Чтобы мы стали более предсказуемыми, легче укладывались в их уравнения. Чтобы их проклятая арифметика стала проще! Если вы с вашей группой встанете на тот же путь, то через сколько времени вы начнете преследовать такие же цели?
— Через сто двадцать лет, — ответил он. — Плюс-минус восемь лет.
Сара пристально посмотрела на него.
— Я вас совсем не знаю, — сказала она.
«Мы сами себя не знаем, — подумал он. — Не надо бы мне столько болтать. Особенно с ней и особенно об этом. Но она права насчет средств, которые становятся целью. Именно поэтому она так мне нужна. У нее есть чутье».
— Прошу прощения, — сказал он. — Не подумайте, что это просто легкомыслие. Я имел в виду, что мы должны начать бой с ними прямо сейчас, не откладывая. Опасность, которую вы заметили, действительно существует, но только в будущем. У нас есть время заняться ею потом.
Сара снова покачала головой.
— Нет, все не так просто. Сама мысль о том, чтобы пытаться манипулировать людьми…
— Опять вы за свое? Вы ведь знаете, я тут же соглашусь с вами, если вы покажете мне, чем клиология отличается от того, что люди делают каждый день, полагаясь лишь на смекалку и интуицию. Или вы хотите поставить нам в вину наш успех? Скажите, чем мы отличаемся от правительства, или рекламного агентства, или общества защиты животных? Разве каждый не пропагандирует взгляды, в которые верит? Разве это преступление — дальше видеть и правильнее оценивать последствия? — Ред не мог понять, говорит ли в Саре упрямство, или она действительно этого не видит. — Будущее — не что иное, как разветвленное дерево возможных вариантов, и решение, принятое сегодня, подрезает многие его ветви на годы вперед, аннулируя одни варианты и создавая другие. Иногда действие, казавшееся в свое время наимудрейшим, задним числом оказывается грандиознейшей глупостью. Знать, какие ветви могут пострадать по недосмотру, более чем важно, это жизненно необходимо. И те, кто способен видеть дальше, обязан предостерегать остальных от неверных шагов. Разве не так?
Сара молчала, угрюмо разглядывая лошадей. Наконец она вздохнула.
— Если я решу присоединиться к вам, — сказала она, не глядя на него, — вы поможете мне разыскать Денниса?
«Нет, она просто невозможная женщина. Могла бы и спасибо сказать за то, что вышла из этой передряги целой и невредимой. Чего нельзя сказать обо мне». Ред потрогал пальцами повязку, почувствовав под ними воспаленную плоть и укол боли в мышцах. Он вспомнил, как выстрел отбросил его на развалины стены. Ему повезло. Помимо своей воли он подумал о Джексонвилле. Только там дело кончилось иначе. А здесь Сара спасла ему жизнь. Он перед ней в долгу. Китаец сказал бы, что теперь он её раб.
— Нет, — ответил он, и она удивленно вскинула на него глаза. — Нет, — повторил он. — Я помогу вам разыскать Денниса независимо от того, присоединитесь вы к нам или нет. — Он подождал, не скажет ли она чего-нибудь, чувствуя себя все неуютнее под её взглядом. — Я не допущу, чтобы кто-то вступил в наше братство по принуждению, — пояснил он. — Я хочу, чтобы вы это сделали по собственной доброй воле. Вы можете принять новое обличье или не принимать. Вы можете присоединиться к нам или нет. В обоих случаях вы должны решить сами. Но я помогу вам найти Денниса. Это касается только нас двоих.
Ред отвел глаза. «Похоже, я вещаю, как напыщенный идиот». Он надеялся, что Сара не станет над ним смеяться.
Смеяться она не стала, только удивленно покачала головой.
— Я совсем вас не знаю, — снова сказала она.
— С вами хорошо обращаются? — спросил он после паузы.
Сара пожала плечами.
— Пожаловаться не могу.
— Да нет, можете. Только это ничего не изменит.
Она молчала, а Ред гадал, о чем она сейчас думает. Потом она вздохнула.
— Нет, не изменит. — Она осторожно дотронулась до его руки. — Как плечо?
— Спасибо, получше. Только онемело немного. — Он попробовал подвигать рукой. — Гипс скоро снимут. Но я больше никогда не смогу играть на скрипке. — Сара бросила на него удивленный взгляд. — Впрочем, я и раньше не мог, — добавил он с серьезным видом.
Сара фыркнула. Они молча наблюдали за лошадьми. Одна из кобыл отбежала от табуна и понеслась галопом по холмистому лугу. Ред любовался её красотой, изящными движениями её ног, игрой мышц под кожей. Жеребец пустился вслед за беглянкой, и, покусывая её за бока, погнал обратно к табуну. Ред взглянул сверху вниз на Сару, и ему вдруг захотелось сбить с нее шляпу и взъерошить ей волосы. «Интересно, что бы она сделала?» Он прищурился и посмотрел в небо. Над ними кружил орел. «Черт, так недолго потерять равновесие и свалиться с забора. Хорош я тогда буду».
Сара показала на лошадей.
— Как вы думаете, почему они это делают?
Ред посмотрел на нее, потом на лошадей.
— Что делают?
— Почему, имея перед собой целый луг, они тянутся сквозь изгородь, чтобы пощипать траву на той стороне?
Он пожал плечами.
— Может, там она и в самом деле сочнее. Почем я знаю? Я вообще не разбираюсь, что делается на этих фермах.
— На ранчо, — поправила его Сара. — Я тоже не разбираюсь, но думаю, что знаю причину.
— Да? И в чем же она?
— Наверное, они просто не любят изгородей.
⠀⠀
Вернувшись в свою квартиру, Джереми Коллингвуд меньше чем через час убедился, что здесь был обыск, а вскоре понял, что приходили дважды.
Он остановился в передней, чтобы снять шляпу и перчатки и поставить зонтик в подставку. Не успел он этого сделать, как его охватило тревожное чувство, как будто что-то не так. Нахмурившись, он прошелся по квартире и не заметил ничего необычного. Он приписал это ощущение нервному состоянию, в котором находился после несчастного случая с Деннисом.
Несчастный случай.
Бедный Деннис. И ведь он, Джереми, был там, когда это произошло. За всю свою жизнь он ни разу не был свидетелем чего-нибудь подобного. И уж во всяком случае смерти или увечья. Его потрясло то, как это внезапно и неожиданно случилось. Они шли по тротуару, обсуждая только что увиденную пьесу, как вдруг Денниса подбросило в воздух, а машина унеслась прочь по Арапахо-стрит. И эта бессильная, расслабленная поза, в которой лежал Деннис… При этом воспоминании Джереми содрогнулся. Шум автомобильного мотора и визг автомобильных покрышек по асфальту до сих пор заставляли его резко оборачиваться с замирающим сердцем.
На кухне он смешал себе мартини с водкой, пять к одному. Взбалтывая в кувшине водку и сухой вермут со льдом, он рассеянно мурлыкал себе под нос и наполнил до краев два стакана прежде, чем сообразил, что делает.
Некоторое время он остолбенело смотрел на стаканы. Ему стало страшно — как срабатывает привычка, как прошлое напоминает о себе, словно неожиданной пощечиной! Ведь он хотел налить только один стакан. Для Денниса теперь единственный способ выпить — это внутривенно, если вообще ему дают выпить, в чем Джереми сомневался.
Он поставил кувшин на стол. В нем звякнули льдышки. Джереми посмотрел на свою руку и вцепился в край стола, чтобы унять дрожь. Деннис обязательно поправится. Никто из докторов в этом не сомневается. Правда, был один неприятный момент, когда в больнице обнаружилась путаница в записях, и ему сказали, что Денниса там нет, что он к ним вообще не поступал. Сначала Джереми подумал — это значит, что Деннис умер. И действительно, палата, куда он бросился бегом по коридору, оказалась пустой. Но вчера его заверили по телефону, что случилось недоразумение и что Деннис получает необходимое лечение, но никаких посетителей к нему еще не пускают.
А пока незачем наливать по два стакана. Джереми аккуратно перелил содержимое второго обратно в кувшин. Но тут он сообразил, что к тому времени, когда ему захочется выпить еще, если это случится, лед растает и безбожно разбавит коктейль. Пришлось вылить весь кувшин в раковину. Жаль, конечно, но что поделаешь.
Прежде чем заняться остальными делами, он вымыл и вытер кувшин и лишний стакан, потом убрал их на место. Они с Деннисом снимали эту квартиру на двоих, а Деннис отличался исключительной аккуратностью и в одежде, и в манерах. У всякой вещи свое место. Сам Джереми был бухгалтер-ревизор, аккуратист по натуре, и его привычки имели много общего с привычками Денниса.
Он прошел со стаканом в гостиную, собираясь включить кабельный канал, постоянно передающий новости, но посредине комнаты к нему вернулось чувство, как будто он попал не в свою квартиру. Он нахмурился и оглядел комнату более внимательно, чем в первый раз, когда только пришел. Его взгляд скользил по буфету, секретеру, креслам, дивану…
Диванные подушки лежали не так! Он нашел подставку для стакана и поставил его на сервант. Желтая подушка оказалась здесь, а оранжевая там.
Он переложил их на свои места. Но после того, как первое проявление беспорядка он заметил случайно, остальное само бросилось в глаза. Из ящика секретера торчал уголок бумаги. Джереми открыл ящик и увидел, что канцелярские принадлежности разложены в полном порядке, но в другом порядке. Боже, и картина Мондриана висит на стене вверх ногами! И кресла стоят не на своих местах. Он опустился на четвереньки и пальцами стал ощупывать ворс ковра. Да, вот они — прежние вмятины от ножек.
Его обдало холодом, который зародился где-то в желудке и растекся по конечностям. Ведь не сам же он переставил все в своих собственных комнатах! Здесь кто-то был. Кто-то тщательно и методично обыскал квартиру, а потом постарался придать всему прежний вид.
Но почему? На подгибающихся ногах Джереми шагнул к своему любимому креслу и повалился в него. Обычный вор или взломщик едва ли стал бы заботиться о том, чтобы уничтожить следы своего пребывания. Почему было так необходимо не только обыскать квартиру, но и скрыть сам факт обыска? Что они здесь искали? Что-нибудь пропало?
Повинуясь безотчетному чувству, он поднялся и осмотрел картину Мондриана. Да, это подлинник. Но если даже этого не взяли, неужели вор унес что-то менее ценное? Не исключено. Картина висела вверх ногами, значит вор неспособен оценить геометрический стиль Мондриана, а возможно, просто не знал её ценности.
Он внимательно осмотрел всю квартиру. Серебро на месте, драгоценности тоже. И наличность, не слишком хитро спрятанная в нижнем ящике.
Успокоившись, что ничего ценного не пропало, он вернулся в кресло. Сложив ладони, как на молитве, он оперся подбородком на кончики пальцев. Взлом без ограбления.
Надо ли сообщить в полицию? Джереми закусил губу. Он даже не сумеет доказать, что в квартире кто-то побывал. Ему не поверят. «Подушки лежали не в том месте дивана? Полноте, мистер Коллингвуд». Никто не знает, насколько аккуратен был Деннис. Никто. Ответом будут только сальные ухмылки и прозрачные намеки.
И все-таки он должен с кем-нибудь поделиться. С кем-нибудь, кто помог бы ему понять, в чем дело. Сам он в таких делах профан. Если бы ему дали колонки цифр или гроссбух со счетами, он мигом бы разобрался, что к чему. Но, читая детективные книжки, что, впрочем, случалось редко, он вплоть до последней страницы никогда не мог вычислить преступника. А теперь настоящая детективная история приключилась прямо у него в гостиной. К кому обратиться за помощью? Деннис отпадает, к нему пока не пускают.
Есть еще эта Бомонт, с которой Деннис иногда работал. Для женщины она действительно довольно сносная особа, не кривляка, как большинство из них. Деннис её очень уважал.
Но Бомонт скрылась, исчезла без следа, и по телевизору о ней говорят ужасные вещи. Что именно она натворила, телевизионщики толком не сообщают, но явно убеждены, что это нечто отвратительное. Недозволенное проникновение в чужие базы данных или что-то в этом роде.
Все это слишком сложно. Зачем кому-то понадобилось обыскивать его квартиру, а потом тратить силы, чтобы снова навести прежний порядок, и притом испортить все дело, расставив вещи неправильно? Внимательному человеку не составило бы труда вернуть все на свои места. Если только…
«Здесь были двое. Конечно двое!» Джереми поднял голову и уставился в стену. Тот, кто наводил порядок, расставил вещи неправильно, потому что застал комнату уже в беспорядке. Неудивительно, что он наделал ошибок. Большинство людей не запоминает, как у них лежат канцелярские принадлежности в ящике или подушки на диване. Самое страшное — то, как много вещей они расставили правильно!
Это вообще не укладывалось у него в голове. Взломщика, заметающего следы, Джереми еще мог себе представить. Но почему второй взломщик постарался уничтожить следы первого? И почему они ничего не взяли? По крайней мере, насколько ему известно.
Могло ли это иметь какое-то отношение к Деннису? И к несчастному случаю? Чем больше он думал, тем меньше все, что произошло, казалось ему случайностью. Услышав, как взвизгнули покрышки, Джереми обернулся, и в тот момент у него возникло смутное впечатление, что мгновением раньше автомобиль специально свернул в их сторону. Не был ли Деннис втянут во что-то незаконное?
А если подумать, то разве не исчезла Бомонт в тот же день, когда сбили Денниса? Когда это было? Почти две недели назад. Она позвонила, спросила Денниса, и Джереми рассказал ей, что случилось, но её, похоже, это не очень удивило.
Чушь! Он просто фантазирует без всяких оснований.
А чем занимался Деннис всю ту неделю перед несчастным случаем? Джереми залез во внутренний карман пиджака, достал оттуда записную книжку и перелистал её. Они с Деннисом часто записывали друг для друга напоминания о деловых свиданиях. Джереми даже почувствовал легкое удовлетворение оттого, как ловко он это придумал. Может быть, у него все-таки есть задатки детектива. Вот! День, когда случилось несчастье. Они с Деннисом были в городском культурном центре на новой постановке «Веера леди Уиндермир». Мысль пойти в театр принадлежала Джереми, так что в известном смысле вина за несчастье лежит на нем. Если бы они…
«Нет! Я не позволю себе попасться в эту ловушку!» Джереми заставил себя успокоиться и снова занялся записной книжкой.
Ага, вот оно что: в тот самый день Деннис должен был встретиться за ленчем с человеком по имени Морган Граймз. Граймз? Имя казалось странно знакомым. Джереми недавно его слышал. По телевизору? Или встречал в газете? В газете, точно! Граймз — тот журналист, которого убили из-за наркотиков.
Словно ледяная рука стиснула его сердце. Деннис и этот Граймз виделись за ленчем, а на следующий день один из них был зарезан, а другой сбит машиной. Чуть позже звонит Бомонт, явно не в себе, реагирует странно, а затем исчезает. Джереми неожиданно вспомнил, что еще раньше в нее стрелял какой-то сумасшедший в городском парке. Деннис очень разволновался, когда Джереми показал ему в газете репортаж об этом. А не Граймз ли случаем написал его?
Внезапно ему представилось, что его всюду подстерегает невидимая опасность. Вокруг погибают люди, порой едва ему знакомые, а сегодня кто-то добрался и до него, перетряхнул его собственную квартиру. Вне себя от волнения, с дрожью где-то в глубине груди, он листал блокнот в поисках еще каких-нибудь намеков на то, чем занимался Деннис.
⠀⠀
Дэниел Кеннисон сидел, развалившись в кожаном кресле с высокой спинкой, положив руки на подлокотники. Он сложил ладони вместе и обвел взглядом всех сидевших за длинным столом красного дерева. «Ничего себе компания», — с отвращением подумал он. Остальные члены Совета встревоженно щебетали, трепыхались, вертели во все стороны головами, как птички вокруг потревоженного гнезда. Идиоты! Кеннисон стиснул зубы, сдерживаясь. Он еще раз бегло обвел глазами стол и встретился взглядом с Гретхен Пейдж, смотревшей на него в упор. Она одарила его ледяной улыбкой, он ответил такой же, только температура её была еще на несколько градусов ниже.
«Сборище проклятых кретинов. Нашли время пререкаться и интриговать, когда все, ради чего мы трудились, вот-вот пойдет прахом. На тонущем „Титанике“ тоже пытались откачать воду из трюма ведрами. Основатели умерли бы от стыда».
У него не было сомнений, что дело Бомонт Женевьева Вейл провалила от начала и до конца. Ударилась в панику — её обычная первая реакция на любые трудности — и заразила паникой остальных членов Совета. Конечно, Чужак был близок к раскрытию тайны, но нельзя было сразу делать вывод, что Бомонт и есть Чужак. Он пытался убедить их, что она просто из случайных любопытных. Может быть, он тоже ошибался, но теперь, задним числом, ясно, что он был гораздо ближе к истине, чем госпожа председательница.
«Поспешишь — людей насмешишь, мадам председательница», — подумал он. Однако не он, а она сидит во главе стола, расфуфыренная и накрашенная, как голливудская статистка, и с невозмутимым видом распределяет вину на всех, кроме самой себя. Ни тени раскаяния на её костистом лице фотомодели. Сказала бы: «Это я виновата. Я все испортила», — чтобы остальные перестали указывать друг на друга пальцем и занялись спасением Общества. Но до этого, как он подозревал, никогда не дойдет.
Во всяком случае, если он не вмешается.
Однажды он переспал с Женевьевой. Одного раза вполне хватило. Она настаивала, а он не осмелился отказать. Это его навсегда отрезвило. Согласно последней моде, она была такой тощей, что в постели ему казалось, будто он обнимает груду вешалок для платьев. Она произнесла все нужные слова и проделала все необходимые телодвижения. Она корчилась, стонала и прижимала его к себе, изображая страсть. Техническая сноровка у нее безусловно есть, но Кеннисон чувствовал, что все это притворство, — так актриса играет в двухтысячный раз роль в скучной пьесе. Сюжет давно всем надоел, реплики никого не волнуют, но она требует повторять представление каждый вечер.
Кеннисон знал, что она в разное время переспала со всеми до единого членами Совета — и с мужчинами, и с женщинами. «А может быть, — подумал он со злорадством, — не пропустила и их домашних животных». На тот случай, если это правда, Кеннисон держал дома в террариуме боа-констриктора.
— Мы ничего не слышали об этой Бомонт с тех пор, как отправили на задание брата Крейла. Из этого следует, что Крейл успешно устранил её из уравнений.
Кеннисон покосился на нее.
— О брате Крейле мы тоже ничего не слышали, — холодно заметил он. — А что следует из этого?
Что Бомонт одержала верх над Крейлом? Невероятно! Однако имелись данные, что ею заинтересовались еще и люди Бетанкура. Ред Мелоун звонил ему тогда и пытался убедить, что Бомонт — не Чужак.
Не взял ли её Мелоун под защиту Ассоциации? Возможно, даже очень возможно. Не означает ли это, что действия Бомонт были частью операции, которую проводит Ассоциация? Неужели они действительно думают, что могут разоблачить Общество, сами оставшись в тени? Нет, Бетанкур не так глуп. И Мелоун как будто вполне искренне удивился, когда Кеннисон сказал ему, что интересовало Бомонт, — те ключевые слова, по которым она вела поиск, и файлы, к которым она обращалась. К тому же эта чертова бомонтовская программа выбросила в редакционные и полицейские компьютеры файлы не только Общества, но и Ассоциации тоже.
Он закурил длинную тонкую сигару и выпустил к потолку облако едкого дыма. Мадам председательница сделала глупость, созвав Совет, и двойную глупость, что, созвав его, не сумела добиться никакого толка. Пора подбросить им несколько мемов.
— Сколько еще мы будем сидеть здесь и продолжать толочь воду в ступе? — спросил он.
Разговоры разом стихли, и все посмотрели на него. Жесткие темные глаза Женевьевы повернулись к нему, как радарные прицелы орудийной башни, а её губы приоткрылись, как крышки орудийных портов перед залпом.
— Черт возьми, брат Кеннисон прав! Мы сидим здесь уже четыре часа и ничего не высидели. Пусть мертвые хоронят мертвых. Вчерашний день не вернешь, надо думать о завтрашнем. — К некоторому удивлению Кеннисона, этой тирадой разразилась Гретхен Пейдж.
Он посмотрел на нее, и она ответила ему взглядом, который означал: «С вас причитается». Интересно, какую игру она затеяла. Ту же, что и он? Возможно, вполне возможно.
В технике манипулирования с мемами на микроуровне есть одна любопытная особенность. Стоит обронить в ходе разговора несколько избитых пословиц, и они подействуют подобно кристаллам-затравкам, опущенным в пересыщенный раствор. Глубинные ассоциации, содержащиеся в пословицах, культурная нагрузка, которую они несут, тут же вызывают определенные мысли, иногда подсознательно. Тот факт, что каждый из сидящих за столом владеет этой техникой и сам ею пользуется, отнюдь не лишает её силы. Толочь воду. Хоронить мертвых. Вчерашний день не вернешь. Мадам председательница впустую тратит наше время. Давайте двигаться дальше. Сидящие вокруг стола кивали головами, как марионетки.
На лице Женевьевы была написана неподдельная ярость. Если бы взгляд мог убивать… Этот мем мелькнул в голове у Кеннисона, и он вспомнил, что они, в конце концов, находятся в доме Женевьевы и окружены её телохранителями. Пора было немного ослабить напряжение.
— Господа и дамы! — сказал Кеннисон. — Госпожа председательница в этой сложной и быстро меняющейся ситуации сделала все, что было в её силах. Она заслуживает нашей благодарности за то, что прекрасно с ней справилась, насколько это было возможно. Мы все в тот момент одобряли её действия. И если результаты не вполне нас устраивают… — Он криво улыбнулся и пожал плечами. — …То достаточно вспомнить историю Общества, чтобы посмотреть на вещи здраво. Все мы знаем, какими неожиданными оказываются сцепления мемов, особенно когда мы имеем дело с горсткой людей, слишком малочисленной для статистического анализа. Не следует валить всю вину на госпожу председательницу.
Поскольку мадам председательница явно не собиралась брать на себя вообще никакой вины, это в лучшем случае выглядело довольно сомнительной похвалой. Но он увидел, как Женевьева удовлетворенно улыбнулась и выпрямилась в кресле. Непроходимая дура! Тупая тощая корова. Вроде тех зебу с костями, торчащими сквозь облезлую шкуру, что бродят по улицам Индии, не принося никакой пользы, но тем не менее оставаясь священными животными, до которых нельзя даже дотронуться. Ну ничего, он, Кеннисон, не индуист!
Он заметил, что его слова, во всяком случае, не оставили равнодушными других членов Совета. Ульман поднял бровь, а Льюис откровенно ухмылялся. На этот раз ассоциации были более тонкими и глубокими, чем в случае с пословицами. Они действовали на подсознание, но все же действовали: «в тот момент одобряли», «сделала все, что в было в её силах», «справилась, насколько это было возможно», «результаты не вполне нас устраивают». Все это вместе сводилось к одному: «Мадам председательница — бездарная неумеха».
— Да, — поддержала его сестра Пейдж. — Давайте отметим в протоколе, что все мы одобряем решения, принятые нашей председательницей.
Все подняли руки — одни со скрытой насмешкой, но кое-кто — от Кеннисона это не укрылось — с искренним убеждением! Он заметил этих, последних. У него в Совете их не будет, когда он станет председателем. И если станет.
Если. Он подсчитал голоса. Может быть, устранить мадам Вейл из уравнений? На кого, кроме Соренсона и Монфор, он может рассчитывать? Разумеется, не на Ульмана и не на Руиса. Хуанг, как обычно, оставался загадкой. Льюис? Кто знает, что творится в этой вечно улыбающейся, стриженной ежиком круглой голове? Остаются Бентон, Туи и Вестфилд. Нет, пока это рискованно. Слишком рискованно. Надо будет еще позондировать почву.
— Перед нами стоит задача… — начала Пейдж, и Кеннисон решил предоставить ей инициативу. Если после этого обсуждения у мадам председательницы разразится один из её знаменитых припадков гнева, то пусть он выльется на Пейдж.
— Перед нами стоит задача сохранить нашу тайну. Это самый серьезный провал со времени измены Брейди Куинна. То, что враги сумели проникнуть в наши базы данных и предъявить их всему миру, подсказывает нам два направления действий. Во-первых, необходимо закрыть эту настежь распахнутую дверь и сделать так, чтобы её не могли открыть снова. Во-вторых, продумать, как заблокировать и перенацелить поток нежелательных мемов среди населения.
Слишком поздно Кеннисон заметил свою ошибку. Не слишком тонкие намеки Пейдж на его упущения в работе с базами данных отвлекли подсознание членов Совета от некомпетентности Вейл и привлекли внимание к его собственным ошибкам. Образ распахнутой настежь двери ассоциируется с легкомыслием и небрежностью. Он почувствовал, что у него загорелись уши, и порадовался, что носит длинные волосы. Возможно, его настоящий враг — Пейдж, а не Вейл. Надо защищаться. Контратаковать. Он лихорадочно искал выход.
Но прежде чем он успел открыть рот, раздался стук в дверь и вошел дворецкий Женевьевы Вейл. Это был согбенный старик, похожий на воскрешенный труп, и к тому же воскрешенный не слишком удачно.
Джед, конечно, член Общества. «Давно пора отправить на свалку эту старую перечницу», — как всегда подумал про него Кеннисон. Но Джед служил Вейлам еще до того, как Женевьева появилась на свет. Кеннисон давно задавал себе вопрос, на чью сторону встанет старик, если до этого дойдет, — на сторону Общества или своей госпожи. Возможно, это зависит от того, спит ли с ней старикан. Кеннисон подавил смешок, сумев сохранить невозмутимый вид. Любопытно, не развлекается ли Женевьева и со стариком Джедом тоже? Может, поэтому он всегда выглядит таким изможденным?
Джед нагнулся и что-то прошептал на ухо Женевьеве. Мадам председательница побледнела и обвела взглядом сидящих за столом.
— Джед говорит, что у парадного входа околачиваются два репортера из «Сан-Таймс». Он попросил их удалиться, но они отказались. Говорят, у них сломалась машина, и они якобы ждут техпомощь.
— Возможно, хотят видеть, кто входит и выходит из вашего дома, мадам председательница, — ядовито заметил Фредерик Ульман.
«Отлично!» — подумал Кеннисон. Значит, такая мысль пришла еще кому-то в голову. При сложившихся обстоятельствах собирать очное заседание Совета было идиотизмом. Одно из средств дискредитировать Бомонт — распространение комплекса мемов, согласно которым члены Совета вообще незнакомы друг с другом, а её россказни о тайном заговоре — не более чем плод воспаленного воображения. Если их увидят всех вместе у Вейл, то этот комплекс мемов будет уничтожен, а вся программа противодействия Бомонт окажется под ударом.
Но кто мог натравить репортеров? Кто? Или они сами до этого додумались и только по чистой случайности прикатили сюда во время заседания Совета? Но в такие совпадения Кеннисон не верил.
— Не будем слишком строги к госпоже председательнице, — сказала Гретхен Пейдж. — Она, несомненно, полагала, что совещаться по нашей компьютерной сети было бы еще опаснее, чем лично. — Пейдж улыбнулась Кеннисону. — Я не сомневаюсь, что брат Кеннисон не покладая рук трудится, чтобы залатать пробоины, которыми мы обязаны этой Бомонт, но сейчас мы не можем пойти на риск совещаться по сети.
— О да, — любезно отозвался Кеннисон. — Я стараюсь обезопасить все наши слабые места. — И он улыбнулся всем как только мог широко.
⠀⠀
— Девять часов, брат Мелоун. Тебе не кажется, что пора закругляться? — Ред оторвался от чтения и увидел, что рядом стоит Джейни Хэч. Он сделал пометку флюоресцентным карандашом на компьютерной распечатке, аккуратно сложил страницу пополам, надел на карандаш колпачок и отложил его в сторону.
— Уже девять? Как летит время, когда занимаешься чем-то интересным.
Джейни засопела и, выдвинув из-под соседнего стола стул, повернула его и уселась верхом.
— Библиотека закрывается, — объявила она.
— Я только хотел дочитать один файл. — Ред указал на распечатку, размышляя, что у Джейни на уме. Зачем её занесло в библиотеку?
— Ты же знаешь, не ты один копаешься в бомонтовской распечатке. Каждому отвели по куску для проверки.
— Знаю.
— Тогда какого дьявола ты смотришь все подряд?
Ред улыбнулся.
— Развлекательное чтиво, — сказал он. — После него лучше спится.
Джейни снова засопела.
— Разве что тебе одному. Я-то вовсе не могу заснуть, как подумаю,
— Она не знала, что делает, когда писала ту программу. Она не знала, что подвергает нас риску.
— Или ей наплевать было на нас. Нечего её защищать, Мелоун. Я её не виню. Дело не в этом, а в том, чтобы читать её распечатку повнимательнее. Смотреть, что из секретной информации туда попало. Будешь читать слишком много — устанешь. А устанешь — что-нибудь пропустишь.
— Я ничего не пропущу.
— Ты упрямый осел, Ред. Откуда ты узнаешь, пропустил что-то или нет?
— Ты права, — согласился он. — Пожалуй, пора кончать.
Он хотел было встать из-за стола, но Джейни остановила его рукой.
— Дело в этой Бомонт, да? Ты что-то для нее делаешь?
Ред посмотрел на нее. За годы, проведенные на открытом воздухе, на ярком солнце и ветру, её глаза превратились в узкие щелочки, в которых Ред не смог ничего прочесть. В них не было ни малейшего волнения, ни любопытства — ни единого намека на то, почему она это спросила.
— Ну и что? — сказал он. — Правила Куинна допускают частные расследования. Сара хотела узнать, нет ли в распечатке чего-нибудь о её друге-архитекторе.
— О том, что исчез из больницы?
— О том самом.
Некоторое время Джейни молча его разглядывала.
— Хорошо. Я скажу Тексу, он передаст всем, чтобы каждый смотрел в своей части распечатки. Как его фамилия, Френч?
Ред удивился.
— Да. Деннис Френч. Он лежал в мемориальной больнице Портера. — Он повертел в пальцах карандаш. — Почему ты это делаешь?
— Что делаю?
— Помогаешь мне в её деле.
Управляющая ранчо пожала плечами.
— Все, что мы узнаем про них, может нам пригодиться. Зачем им понадобилось похищать его после того, как они пытались его убить? Чепуха какая-то. Видел бы ты, на что была похожа его квартира в тот день, когда я туда наведалась. Они все перевернули вверх тормашками. — Джейни внимательно посмотрела ему в глаза. — Как будто искали что-то.
Ред выдержал её взгляд.
— Интересно, что.
Она еще мгновение смотрела на него, потом отвела глаза и проворчала чуть слышно:
— Только горы стоят вечно.
Ред понял, что пора уходить, и поднялся на ноги. Он запихнул компьютерные распечатки в портфель, положив сверху аккуратно сложенный пополам листок, закрыл портфель и защелкнул замки. Все это время он ощущал на себе взгляд Джейни.
— Ты знаешь Марка Лопеса?
Ред обернулся, удивленный неожиданной сменой темы.
— Кого?
— Шефа нашего отделения в Сан-Диего. Он недавно прислал новенькую — Говард.
Ред покачал головой.
— Я знаю, о ком ты говоришь, но никогда с ним не встречался.
— Может быть, никогда и не встретишься. Текс обнаружил его имя и адрес в своем куске бомонтовской распечатки. Открытым текстом. Совет пытался связаться с Лопесом, предупредить его, но пока ничего не выходит.
По спине Реда пробежал холодок. Неужели уже началось? Реакция озлобленной черни. Бессмысленная месть. Чьи еще имена есть в распечатке? Какая еще смертоносная информация?
— В новостях ничего не передавали?
— О расправах, что ли? — Она покачала головой. — Они изо всех сил стараются отвести публике глаза от распечатки. Только все это зря. Кстати, не исключено, что его спрятало куда-нибудь ЦРУ.
Ред почувствовал беспокойство. Не хочет ли Джейни попросить его о помощи?
— Я мог бы слетать в Вашингтон и посмотреть, что там удастся разведать, — предложил он. — Если его прихватила какая-то их служба, я, пожалуй, смог бы это выяснить.
— Никуда ты не полетишь, Ред. Пока мы не будем точно знать, что и твоего имени нет в распечатке.
Все в нем перевернулось. Конечно, он знал, что такое возможно. Упоминание о своем официальном прикрытии он искал так же усердно, как имя Денниса Френча или кого-нибудь еще из своих. В первую встречу с Сарой он еще шутил по этому поводу — мол, вздернут на ближайшем фонаре. Но это было лишь детским лепетом, жалкой пародией на то, что могло случиться на самом деле. На самом деле будет выстрел из-за угла. Либо кулаки или бейсбольные биты в руках разъяренной толпы, опьяненной радостью, что наконец-то нашелся козел отпущения за все их беды. Либо бесследное исчезновение, как в случае с Лопесом, и допросы с наркотиками и лошадиными шприцами в лапах профессионально натасканных параноиков. На самом деле предстояло валяться окровавленным мешком в каком-нибудь темном переулке, зная, что боль покинет тебя только вместе с сознанием. Реда передернуло. Он только сейчас до конца понял, чего так страшилась Женевьева Вейл.
Он посмотрел на Джейни Хэч.
— А что наше ранчо? Мы здесь в безопасности?
Джейни протянула руку и постучала костяшками пальцев по его портфелю.
— Затем мы и читаем каждую строчку в распечатке.
Ред пристально посмотрел ей в глаза. Ему хотелось увидеть в них страх, такой же страх, какой испытывал он сам. Он хотел увидеть в её глазах нечто большее, чем теоретический интерес. Но Джейни спокойно встретила его испытующий взгляд.
— Я только хотела, чтобы ты знал, Ред, — сказала она. — Если хочешь с ней подружиться, ты должен точно знать, что она нам устроила.
⠀⠀
— Может ли кто-нибудь привести пример таких непредвиденных последствий?
Аарон Гевирц развернул свое кресло на колесах и резко затормозил. Его взгляд остановился на Норрисе Босуорте, которого Сара прозвала про себя Умником. Босуорт, запинаясь, что-то забормотал в ответ.
Так Аарон действовал на большинство своих учеников. Сара прекрасно понимала, что он точно знал заранее, кого собирается спросить, еще до того, как повернет свое кресло, и все равно взгляд этих невидящих глаз, устремленный прямо на тебя, неизменно заставлял теряться. Сара уже несколько раз на это попалась.
— Э-э… Ну, например, влияние производства автомобилей на всплеск детской рождаемости?
— Вы меня спрашиваете или отвечаете мне?
— Э… Я отвечаю вам. Распространение автомобилей вызвало значительные изменения в ритуалах ухаживания. Заднее сиденье «шевроле» оказалось… гм… удобным местом для… гм… зачатия. — Босуорт отчаянно и искренне покраснел. Его, по-юношески нескладного и все еще отчаянно (и безуспешно) воюющего с прыщами, привел в Ассоциацию его дядя.
— Такой поворот событий был совершенной неожиданностью для изобретателей автомобилей, — закончил он.
— Хорошо. Вы делаете смелые заключения, пусть даже они могут оказаться неверными. Кто-нибудь хочет… Да, мисс Говард.
Это было что-то сверхъестественное. Ведь Морин Говард подняла руку молча — она продолжала упрямо гнуть свою линию, не прекращая попыток обмануть слепого старика. Эта толстуха из южной Калифорнии постоянно носила просторные цветастые платья и деревянные сандалии. Саре она напоминала Мать-Землю — символ плодородия. Время от времени Сара ловила на себе её враждебный взгляд.
— Босуорт ошибается, — сказала Мать-Земля. — Может быть, автомобиль и изменил практику половых отношений, но я не думаю, чтобы сколько-нибудь значительное число зачатий совершалось подобным образом. Всплеск рождаемости пришел на смену предшествовавшему её снижению. У предыдущего поколения уровень рождаемости был низким из-за Великой депрессии. Маятник всего лишь качнулся из одного крайнего положения в другое.
Доктор Гевирц сокрушенно покачал головой.
— По-видимому, мне пора уходить на пенсию. Я вел занятия, наверное, с десятью тысячами подготовительных групп будущих членов Ассоциации, и каждая следующая группа оказывается ленивее и глупее предыдущей. Неужели я теряю контакт с учениками? Неужели мои слова — это семена, падающие на камни? Неужели их склевывают птицы небесные? Поведение людей, мисс Говард, является результатом их решений. Мы не роботы. Никто не изучает статистические отчеты перед совокуплением и не кричит при этом: «Мы должны плодиться вовсю, чтобы компенсировать упущения наших родителей!»
Все захихикали, и он обвел их строгим взглядом. В подготовительной группе было пять новичков. Плюс Сара.
— Очень хорошо. Мистер Босуорт настаивает, что изменения в сексуальном поведении вследствие распространения автомобилей вызвали всплеск деторождения в пятидесятых и начале шестидесятых годов. Мисс Говард считает, что эти изменения не имели столь масштабных последствий. Кто из них прав, а кто ошибается?
— Оба ошибаются, — неожиданно вырвалось у Сары.
— А, мисс Бомонт! Наконец-то сфинкс заговорил. Ну-ка, просветите нас — ведь вы так редко балуете нас плодами своей учености.
— А изменил ли автомобиль сексуальное поведение подростков?
— Так, очень хорошо! Вы отвечаете мне вопросом, но — простите меня за каламбур. Этот вопрос чреват. Я старый человек. Мой отец ездил в бричке. Вы, конечно, все представляете себе, что такое бричка. Или надо кому-то пояснить? Отлично. Отец рассказывал, как они с друзьями «ухаживали» за девушками в задке своих бричек и сколько от этого получалось ранних браков или внебрачных детишек.
Он сделал паузу, и по его лицу промелькнула улыбка.
— Вероятно, я должен объяснить, что в менее просвещенные времена внебрачный ребенок считался позором. Довольно часто матушка уезжала с непутевой дочкой в длительное путешествие, а по возвращении выдавала родившегося ребенка за своего. — Он небрежно взмахнул рукой. — Никого это не вводило в заблуждение, но приличия были соблюдены. Бричка к тому же имела одно преимущество перед автомобилем. Поскольку её везло животное более интеллигентное, чем те, кто сидел в бричке, то не надо было останавливаться, чтобы осуществить свои намерения. Заглядывая еще дальше в прошлое, мы, например, обнаружим в приходских книгах рейнских княжеств восемнадцатого века отпечатанные типографским способом колонки: «законнорожденные» и «незаконнорожденные» — чтобы легче было записывать шалости подростков. Таким образом, получается, что подобное сексуальное поведение скорее стало не столько более распространенным, сколько более очевидным. Я такую тенденцию не одобряю, прежде всего с точки зрения хорошего вкуса. Как бы то ни было… — Он повернулся вместе с креслом к демонстрационному экрану. — Давайте вернемся к моему исходному вопросу. Написанные мной уравнения предполагают, что цепные реакции в обществе могут вызвать результаты, непредвиденные для тех, кто инициировал то или иное действие. Особенно в случае, когда между последовательными стадиями проходит значительное время. Когда система, как мы выражаемся, имеет высокую вязкость. Спрашиваю еще раз: может кто-нибудь привести пример таких непредвиденных последствий? Давайте усложним задачу, ведь таких примеров множество, нужно лишь уметь их видеть. Может кто-нибудь привести пример, касающийся всплеска рождаемости по мистеру Босуорту?
Сара вздохнула, закрыла глаза и подняла руку.
— Мисс Бомонт?
Она открыла глаза и увидела, что доктор Гевирц даже не удосужился обернуться. Как он чувствует, кто вызывается ответить?
— Всплеск рождаемости, — услышала она собственный голос, — действительно был непредвиденным следствием, но не автомобилизации, а Закона о ветеранах.
Гевирц повернулся, и его невидящие глаза уставились на Сару.
— Поясните.
Она выпятила подбородок и уверенно ответила:
— Когда люди совокупляются, им не до тенденций рождаемости, но о своем кошельке они при этом не забывают.
— О своем кошельке? Ах, вы имеете в виду их средства. Вам надо научиться выражать мысли более четко. Поясните, пожалуйста.
Сара вспыхнула. Аарон Гевирц был щедр на саркастические замечания, но, хотя всем доставалось поровну, ей казалось, что все его колкости адресованы исключительно ей. Она собралась с духом и начала:
— Стратегия размножения человека состоит в том, чтобы вырастить максимальное число детей, какое семья в состоянии себе позволить. В первом приближении мы можем сказать, что это частное от деления валового дохода родителей — за вычетом того, что им необходимо для поддержания собственного уровня жизни, — на стоимость воспитания одного ребенка в данной социальной нише. — Сара замолчала и терпеливо ждала. Ей казалось, что её позиция неуязвима, поскольку она просто процитировала учебник. Она не была уверена, что сама с этим согласна, такой подход казался ей упрощенным, но, повторяя как попугай зазубренное, намного не ошибешься.
Гевирц демонстративно содрогнулся.
— Ваш ответ, мисс Бомонт, мне показался сухим и бездушным. Разве люди определяют размеры семьи, исходя только из своих финансовых возможностей? Всегда? Сознательно? А как же любовь, страсть, романтика? Неужели в вашем мире нет места человеческим чувствам?
Сара удивилась, как это учебник превратился в «её мир». Но отступать было поздно.
— Нет, сэр. Не всегда. И не всегда сознательно. И любовь, и страсть в этом участвуют, по крайней мере, пока люди молоды. Тем не менее у тех, кто богаче, обычно меньше детей, чем у тех, кто беднее, хотя бывают и исключения. Статистическая предсказуемость — свойство системы, но не отдельных личностей внутри этой системы. Можно провести параллель с курением и раком легкого. То, что несомненно выступает как причинно-следственная связь для всего населения в целом, представляет собой лишь вероятность для отдельно взятой личности.
Доктор Гевирц изобразил на лице удивление.
— Что? Семьи у богатых меньше? Вы уверены, что согласно вашей теории, мисс Бомонт, это должно быть так? Если бы размеры семьи определялись деньгами и возможностями, то у бедняков было бы меньше детей.
На это она могла ответить по собственному опыту.
— Нет, сэр, — сказала она. — Потому что это зависит не от общего достатка семьи, а от его соотношения со стоимостью воспитания одного ребенка. Просто-напросто вырастить ребенка в бедности стоит дешевле, — горько закончила она. «Нет, Сара, мы не можем купить тебе новое платье. Мама надставит старое, и оно послужит тебе еще не один месяц».
— А какое отношение к этому имеет закон о ветеранах? — Лицо доктора Гевирца было непроницаемо, по нему нельзя было понять, на правильном она пути или нет.
Теперь она вышла за рамки учебника. Речь шла о том, чтобы применить принцип к конкретной ситуации и посмотреть, будет ли он работать.
— Ну… Вырастить ребенка в городе стоит — и по деньгам, и по затраченному на это времени — дороже, чем в деревне. Поэтому при прочих равных условиях рождаемость в деревне всегда выше, чем в городе. Лишний ребенок на ферме может приносить доход, участвуя в севе и уборке урожая, но городской ребенок не имеет возможности помогать папе и маме в их конторе или на фабрике. Поэтому по мере урбанизации страны рождаемость падала, и началось это еще в двадцатых годах прошлого века. Потом, после второй мировой войны, по Закону о ветеранах значительная часть населения получила субсидии, которые облегчили городскую жизнь. Ветераны имели льготы при покупке жилья, гарантированную работу и образование. Все это снизило траты родителей на себя и увеличило остаток, который и шел на воспитание детей.
— Очень хорошо, мисс Бомонт. Кое-кто, я вижу, прочел то, что было задано, и как следует над этим подумал. — Он слегка поклонился Саре. — Если вы будете столь любезны и переведете ваши соображения на бедный и неуклюжий язык математики, то ваши товарищи по учебе и я лично будем вам искренне признательны. Судя по всему, вы имеете достаточную математическую подготовку. Не забудьте только при формализации расходов и доходов учесть и отвлеченные понятия. Какова, например, цена улыбки младенца? Многие матери — да и отцы тоже — готовы пойти ради нее на большие жертвы. Заодно покажите — графически, в виде частотного распределения ожидаемых величин согласно вашим уравнениям, — какое место в процессе остается для свободного выбора. А потом с помощью ваших уравнений предскажите задним числом рождаемость за каждый прошедший год со стандартной ошибкой в пределах 0,5 %. Мы ждем от вас доклада, скажем, через две недели.
Сара со вздохом кивнула.
— Хорошо, сэр.
Правильно ты отвечаешь или неправильно, это не играло никакой роли. Доктор Гевирц раздавал задания с рыцарской беспристрастностью.
— Если коротко суммировать суть нашего сегодняшнего обсуждения, — обратился доктор Гевирц к группе, — то она сведется к цитате из наших мудрых философов Гильберта и Салливана[31]:
Когда доктор Гевирц отпустил группу, Сара обнаружила, что за дверью её поджидает Ред Мелоун. Он стоял, прислонившись к стене, и, положив здоровую руку на повязку, насвистывал какой-то неопределенный мотив.
— Давайте понесу ваши книжки, — предложил он.
Сара сделал гримасу.
— Что, с перевязанной рукой? Не болтайте ерунду.
Он явно расстроился.
— Я не инвалид. Давайте пополам.
— Ну, тогда ладно. — Она вручила ему одну из толстых папок, заменявших им учебники. Ред зажал её под мышкой здоровой рукой и пошел с Сарой по коридору.
— Вы что, решили за мной поухаживать? — неожиданно спросила она.
— Что? — озадаченно уставился он на нее. — Поухаживать?
— Ничего, неважно.
— Гм. Вам нравится в подготовительной группе?
Она искоса взглянула на него.
— Боже милостивый, Ред. Клянусь, я никогда не учила так много, с таким трудом и за такое короткое время, как на этих занятиях. Это всегда так?
— Нет, я думаю, Аарон жалеет вас, потому что вы поздно начали.
Она фыркнула. От избытка серьезности Ред не умрет. И тем не менее она подумала, что чтение огромного множества книг по смежным дисциплинам, которые были ей заданы за последние несколько недель, отнимало все время, и это отвлекало её от собственных проблем. Не для того ли её вообще записали в группу? Ведь, строго говоря, она пока не считалась новобранцем. Но так или иначе, независимо от того, почему ей предложили посещать занятия, они ей будут только полезны. Познай своего врага. Она встречала «антикоммунистов», никогда не читавших Карла Маркса, и людей, выступающих против «алчных корпораций», но не знакомых с финансами.
К счастью, она с детства любила учиться, её мозг впитывал знания легко и свободно — в школе и потом. Школьные друзья Сары тяготились занятиями. Но тут положительная обратная связь — спираль, которая неуклонно ведет вниз, к безразличию и отупению. Чем меньше ты знаешь, тем скучнее жить. А учиться — это всегда радость.
Ну, может быть, не всегда. То, что она узнала в последнее время, радости не вызывало. Но и скучно ей не было. Нет, скучно ей определенно не было.
— Текс Боудин и кое-кто из ребят, — сказал ей Ред, — побывали на прошлой неделе в доме Уайднера, чтобы вывезти все оттуда. Вы ни в жизни не догадаетесь, что они там обнаружили.
— Правильно, в жизни не догадаюсь. Почему бы вам просто мне не рассказать?
Он лукаво посмотрел на нее, наклонив голову набок.
— В одном из столов.
— Школьные учебники. Хрестоматию Мак-Гаффи. Порнографические открытки, принадлежавшие Рэндаллу Карсону? Можно я больше не буду гадать?
— Труп.
У нее пробежал мороз по коже, и она остановилась как вкопанная.
— Труп? Чей? — Мысль, что это мог быть Деннис, на мгновение парализовала её.
— Чей. Хотели бы мы знать. От него остался один скелет. Очень старый, ему не меньше века. Вот здесь у него была аккуратная круглая дырочка. — Ред дотронулся до лба. — А тут, — он похлопал себя по затылку, — дырка побольше с неровными краями.
Сара содрогнулась и обхватила себя руками.
— Как это случилось? — Она вспомнила жуткое чувство, которое испытала в тот вечер в потайной комнате. Ужасное ощущение, что кроме нее в комнате есть еще кто-то, невидимый за пятном света от её фонаря.
— Как? — Ред пожал плечами. — Карсон ликвидировал свою контору в большой спешке. Была страшная неразбериха. Головорезы Вейла шли по пятам. Может быть, скелет принадлежит кому-то них — тому, кто обнаружил комнату, а может, это был один из наших, кто её защищал. Какое это теперь имеет значение? Все, кто там был, давно умерли.
Дальше они шли молча, пока не подошли к лифту. Ранчо служило убежищем, которое Ассоциация использовала как учебный центр и для того, чтобы прятать там тех, кто в этом нуждался. Со стороны ранчо выглядело незатейливым деревянным домом, но земля под ним была пронизана целой сетью тоннелей и потайных комнат. Сару разместили в номере люкс на третьем подземном этаже. По пути к лифту Саре и Реду повстречались несколько человек, которые скользнули по ней безразличным взглядом.
— Меня здесь не любят, да? — спросила она, когда дверь лифта за ними закрылась. Последние несколько недель она чувствовала себя неловко в окружении людей, которые если не были её врагами, то особенного дружелюбия тоже не проявляли.
— За что им вас любить? Ведь вы разрушили их уютный маленький мир. Последние сто лет мы занимались только тем, что богатели, пользуясь умением предсказывать ход исторических процессов. В отличие от «них», мы никому не причиняли зла. И вот благодаря вам мы стоим перед всемогущей чернью голенькие. Как вы думаете, почему я не вернулся на свою работу в Вашингтон? По официальной версии я сломал руку, упав с лошади, и в компьютере городской больницы Денвера имеется подложный файл, который это подтверждает. Но подлинная причина — в том, что у некоторых из моих сослуживцев могут появиться кое-какие подозрения, если они видели в вашей распечатке фамилию, под которой меня знают.
— Может быть, Ассоциация и не причинила никому вреда, — сказала Сара, — но ничего хорошего она тоже никому не сделала.
— «Но как ты тепел, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих», — процитировал Ред Апокалипсис.
— Да, нечто в этом роде.
Звякнул звонок, и лифт остановился на третьем этаже. Они вышли, и двери лифта за ними закрылись.
— Вы тоже ненавидите меня? — внезапно спросила Сара. — За то, что я выдала Общество и Ассоциацию.
Ред задумался.
— Ненавижу? Нет. Вы сделали то, что считали нужным сделать для самосохранения. Я не могу ненавидеть живую систему за то, что она выполняет свою естественную функцию.
Саре захотелось стукнуть его как следует. Живая система! Она ему покажет «живую систему, выполняющую свою естественную функцию»!
— Однако, не забывайте — продолжал Ред, — что, когда они пытались уничтожить вас, они тоже были живой системой, тоже действующей, по их мнению, в интересах самосохранения. Нет, мне просто досадно.
— Досадно?
— Да. Понимаете, прежде чем что-то предпринять, я привык думать о побочных эффектах. Любое действие может иметь неожиданные последствия. Разве не об этом вам сегодня читал лекцию Аарон? Так вот, вы об этом не подумали. О побочных эффектах. В конце концов, когда вы писали свою программу, чтобы расквитаться с Обществом, то наверняка не хотели, чтобы начали громить синагоги.
Она остановилась как вкопанная, вытаращив на него глаза. Ред по инерции сделал еще несколько шагов, прежде чем это заметил. Он повернулся и посмотрел на Сару.
— Что вы несете? — спросила она.
— Вы замечали, как какая-нибудь новость или слух искажаются при передаче от человека к человеку? Это меметический дрейф, вызываемый мутациями мемов.
— Ближе к делу!
— Своей распечаткой вы пустили в свет такой слух. Множество людей получили распечатку и прочли. Множество других людей кое-что слышали о том, что в ней было, а остальные слышали то, что те о ней слышали. Понимаете? Сейчас уже наберется огромное количество людей, до которых дошли только смутные слухи о тайном заговоре с целью управлять ходом истории. А кто эти заговорщики? Да конечно же евреи. Или масоны. Или Ватикан. Или розенкрейцеры. Можете выбрать козла отпущения по своему вкусу. Сегодня в новостях передали, что неонацисты и куклуксклановцы разгромили несколько синагог на северо-западе и на юге. Телефонные звонки на телевидение подтвердили, что это было сделано «в ответ на тайный заговор».
— Нет! Это неправда! Я никогда этого не говорила! Посмотрите на меня. Что-что, а науськивать правых экстремистов…
— Я-то знаю. Но-это все те же наши старые знакомые — побочные эффекты. Вот почему сто лет назад Брейди Куинн ввел свое правило: «Изучай, но не предпринимай прямых действий». Даже когда хочешь сделать добро: в конечном итоге ты можешь причинить вред.
— Но тогда почему вы…
Они подошли к двери её номера. Ред вернул ей книги. Затем неожиданно обнял её здоровой рукой, прижал к себе, приблизил губами к её щеке, но вместо того, чтобы поцеловать, прошептал:
— Встретимся вечером. В девять. У лошадиного загона. — Потом отпустил её и зашагал прочь по коридору.
Сара смотрела ему вслед, пока он не исчез в лифте. Потом подняла руку и дотронулась до щеки, куда её чуть не поцеловал Ред.
⠀⠀
Джереми смотрел, как низенькая толстая преподавательница истории пыхтит своей трубкой из кукурузного початка, пуская к потолку колечки дыма. Через окно за её спиной был виден студенческий городок Денверского университета. По дорожкам между корпусами уныло брели несколько одиноких студентов с книгами под мышкой. Был разгар лета, и большинство учащихся проходило курс загара на пляжах Калифорнии и Флориды.
— Да, мистер Коллингвуд, я помню визит вашего друга. Это было, знаете ли, довольно необычно, когда о консультации попросил не студент. И вопросы у него были довольно странные.
Джереми нетерпеливо подался вперед.
— Я уже рассказал вам, что с ним случилось и что потом произошло в нашей квартире. Я уверен, он был замешан во что-то… Ну, во что-то опасное. Я просмотрел его записи о встречах за прошлый месяц, и только свидание с вами показалось мне примечательным. Вот я и подумал, что, может быть, здесь ключ к разгадке.
— Ключ к разгадке? — Профессор Гвиннет Ллуэлин подняла брови. — Дорогой мой, я не думаю, что людей давят машинами за их интерес к истории! Боюсь, вы взяли неверный след, мистер Коллингвуд. Мистера Френча интересовала лишь информация о нескольких исторических событиях. Я ему помогла, как сумела, и он распрощался. Я уверена, что с ним произошел несчастный случай и ничего более.
Джереми почему-то почувствовал разочарование. Конечно, он понимал, что ждать многого от этой встречи бессмысленно. И тем не менее все это выглядело довольно странно. Ведь Деннис никогда не проявлял ни малейшего интереса к истории. По крайней мере, если не считать чтения бестселлеров на исторические темы, эта область была ему совершенно чужда. Кроме того, слишком точно совпадало время: несчастье случилось сразу после этой встречи. Джереми надеялся, что, возможно…
Он неохотно кивнул.
— Что ж, тогда прошу прощения, что побеспокоил вас, нагрянув без предварительного звонка. Не буду больше мешать вашим… — Он замялся: а что делают преподаватели во время каникул? — …вашим занятиям.
Джереми попрощался, попятился к выходу и закрыл за собой дверь. В коридоре он остановился на секунду, устало прикрыв глаза. Кого он из себя изображает? Джереми Коллингвуд в роли частного детектива! Смешно. Хуже того, нелепо! И все-таки он должен был выяснить — и Деннисе и об обыске в их квартире. Он сунул руки в карманы и поплелся по коридору.
Однако не успел он подойти к выходу на улицу, как услышал, что его окликают. Джереми обернулся и увидел, что к нему спешит Ллуэлин, делая рукой знак вернуться её полнота, к его удивлению, не мешала этой женщине двигаться очень грациозно.
— Я что-то забыл? — спросил он, подойдя.
— Нет, — ответила она. — Давайте вернемся ко мне в кабинет, я вам все объясню.
Когда они снова вошли в кабинет, Джереми увидел, что телефонная трубка снята и разобрана. Рядом лежал включенный магнитофон, его выход был присоединен к микрофону, вынутому из трубки, проводом с зажимами. Джереми перевел взгляд с этой самодельной конструкции на преподавательницу. У Ллуэлин был встревоженный и хмурый вид.
— Вы знаете, что это такое, мистер Коллингвуд? — Она указала на телефонную трубку.
Джереми покорно осмотрел трубку, но увидел только какие-то железные штуки и провода. Он покачал головой.
— Я не разбираюсь в технике. Никогда раньше даже не видел, что у телефона внутри.
— Я видела, мистер Коллингвуд, но дело не в этом. Вот эта штука здесь лишняя. Это «жучок». Он подслушивает и передает каждое слово, произнесенное в этой комнате. Если не присоединить к нему магнитофон. Кто бы сейчас ни подслушивал на другом конце, он слышит обычный рабочий день в кабинете историка: как я читаю, печатаю на машинке, раскуриваю трубку, и так далее. — Она вынула трубку изо рта и улыбнулась. — Немудреная штука, но мне нравится.
Джереми вопросительно поднял бровь.
— Когда-то в молодости я примыкала к студентам-радикалам, — пояснила преподавательница. — Наверное, я и сейчас ближе к радикалам, и это может кое-кому очень не нравиться. Но как бы то ни было, я давным-давно научилась узнавать, когда мой телефон подслушивают. — Она бросила взгляд на «жучок». — Хотела бы я знать, кто всадил его и почему. Я обнаружила его с месяц назад, вскоре после встречи с вашим другом. Тогда мне и в голову не пришло связать эти события, пока не появились вы и не рассказали об обыске в вашей квартире. Слишком много совпадений, а я никогда не любила совпадений. — Она пожала плечами и села за стол. Подавшись вперед, она ткнула в сторону Джереми чубуком трубки. — Итак, мистер Коллингвуд, давайте немного побеседуем.
Два часа спустя Джереми шагал взад и вперед по комнате, а Ллуэлин делала пометки в желтом блокноте, каким обычно пользуются юристы.
— Давайте посмотрим, что у нас вышло, — сказала она, листая блокнот. — Ваш друг показал мне клочок бумаги, который он где-то нашел. На листке был перечень дат и событий. Он случайно не говорил вам, откуда его взял? Нет? Мне тоже. Или говорил, но я не запомнила. Я ему сказала, что, по-моему, там были перечислены поворотные точки истории… То есть не совсем поворотные точки, а как это называется у физиков? — Она неопределенно помахала рукой в воздухе. — Точка приложения сил? Да, точки приложения сил. Такие моменты, когда усилия сравнительно небольшого числа людей непропорционально сильно повлияли на последующие события.
— «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир», — процитировал Джереми.
— Да, Архимед. — Она рассеянно постучала ручкой по блокноту. — В тот раз я не придала этому особого значения. Понимаете, между историками не прекращается спор по поводу роли личности и роли масс. И я приняла этот перечень за чью-то попытку доказать влияние личностей на ход истории. — Она поджала губы и продолжала: — А теперь я узнала от вас, что мистер Френч работал с той самой Сарой Бомонт, без которой в последнее время не обходится ни один выпуск новостей. Боюсь, что я не уделяю много внимания телевидению. Как историка последние новости меня не интересуют. Подлинную историю нельзя втиснуть в лихие заголовки. Конечно, я слышала, что она утверждает. Эта история о тайном заговоре… — Ллуэлин замолчала и лукаво усмехнулась. — Как будто заговоры бывают явными. Как шутят у нас на факультете, раскрытие тайных заговоров превратилось в процветающий бизнес. Не проходит и дня, чтобы кто-то не объявил об очередном заговоре — заговор против Кеннеди, заговор против Линкольна, заговор международных банкиров. Чаще всего это, конечно, чушь, на которую со временем просто перестанут обращать внимание. Но в данном случае, если есть какая-то связь с перечнем вашего друга…
— Да, возможно, все так и было. И в данном случае заговор действительно существует. Я, правда, не знаю подробностей, но, насколько я понял, какая бы там ни была информация, она попала в редакции всех газет и во все полицейские участки страны.
— Гм-м. Хотела бы я это почитать. Наверное, раздобыть копию распечатки нетрудно. А её содержание подскажет нам, насколько все серьезно. — Ллуэлин, нахмурившись, забарабанила пальцами по столу. — У меня есть кое-какие деньги, полученные по гранту, — сказала она, скорее размышляя вслух, чем обращаясь к Джереми. — Я планировала истратить их на другие исследования, но… — Она положила ручку на стол. — Надо будет поговорить с деканом, — объявила она. — Думаю, что нам удастся собрать рабочую группу. Привлечь самых крупных специалистов со всей страны. И либо подтвердить то, что говорится в бомонтовской распечатке, либо окончательно её похоронить.
Джереми старался сделать вид, что это ему интересно. Преподавательницу увело далеко в сторону, её интересует перечень Денниса, а не то, что с ним случилось. Деннис для нее мелочь, то ли дело наука история! Джереми пришла в голову мысль: можно ли вообще заниматься историей, не интересуясь людьми, для которых это сама жизнь? Подумав, он решил, что можно. Слишком легко представить себе прошлое как некую абстракцию. Германия сделала то-то, Франция то-то. Как будто страны обладают свободой воли. Впрочем, чтобы Ллуэлин ни выяснила по поводу предполагаемого заговора, это, возможно, как-то прояснит случившееся с Деннисом. Может быть, стоит принять участие в этой работе, разумеется, неофициально. Ллуэлин наверняка не откажется передавать ему информацию, которая будет касаться Денниса.
Как будто прочитав его мысли, профессор Ллуэлин нацелилась в него чубуком трубки.
— Вот что я вам скажу. Я хочу сделать, вас администратором этой исследовательской программы. Кажется, вы бухгалтер-ревизор, не так ли? Вот и взяли бы на себя финансовую часть, пока академики будут парить в облаках, размышляя о мировых проблемах. Согласны?
— Ну, я…
— Послушайте, мистер Коллингвуд, если с вашим другом действительно произошло нечто большее, чем несчастный случай, то только из-за того, что он связан с делом Бомонт. Так что единственный способ разрешить ваши сомнения — это решить всю проблему в целом.
«Пожалуйста, братец Лис, делай со мной что хочешь, только не бросай в терновый куст».
— Хорошо, я думаю, что смогу найти для вас время. Сейчас у налоговой службы мертвый сезон. Работа с декларациями завершена, конец квартала далеко. И к тому же… — Джереми замолчал, пораженный: он и не догадывался, что принимает все это так близко к сердцу.
— Что «к тому же»? — переспросила Ллуэлин.
— К тому же то, что случилось с Деннисом, куда важнее всего, чем я обычно занимаюсь. Если кто-то пытался убить его один раз, можно ли считать его в безопасности сейчас?
— Гм-м. Нет, полагаю, что нет. — На лице Ллуэлин неожиданно появилась растерянность. — Знаете, похоже, что копаться в этом деле будет не совсем безопасно.
В голосе её звучало удивление и, пожалуй, некоторое удовольствие.
— Да, — рассудительно сказал Джереми. — Денниса сбила машина, в Бомонт стреляли в самом центре города…
— А теперь она исчезла.
Джереми кивнул.
— Либо убита, либо прячется. И еще один её приятель, этот репортер.
— Граймз. По-моему, его имя тоже упоминали в связи с этим делом о заговоре. Говорили о каких-то его файлах. Знаете… — Ллуэлин взяла со стола ручку и принялась вертеть её в пальцах. — Насколько я помню, в перечне вашего друга было три или четыре убийства. Не знаю, как они связаны с другими событиями из перечня, но…
У Джереми перехватило дыхание.
— Это тоже люди, которые узнали о заговоре?
— Возможно. Я не помню подробностей, только один-два пункта из перечня. Я ведь видела его только однажды, в тот раз. Но мне кажется, что даты убийств относятся к прошлому веку. — Она вздрогнула. — Если это заговор, то бог знает, как долго он существует.
Ллуэлин взглянула на Джереми, вдруг остановившегося посредине комнаты:
— Что с вами?
— Перечень! Вот что, может быть, похитили. Я его специально не искал, но не помню, чтобы он мне попадался на глаза, когда я осматривал квартиру.
— Он беспомощно развел руками. — Деннис может знать, куда он его спрятал, но пока к нему не пускают посетителей.
— Ну, с этим можно что-то сделать, — сказала профессор Ллуэлин. Она немного подумала, потом встала из-за стола и выколотила пепел из трубки. — Что ж, давайте возьмемся за дело.
— Возьмемся за дело? За какое дело?
— Я сказала, что пару пунктов из перечня вашего друга я помню. Это, может быть, и немного, но это пока все, что у нас есть. Сейчас мы зайдем к одному моему знакомому с филологического факультета. Он может нам помочь.
— Филолог? Каким образом?
— О, он специалист по Амброзу Бирсу. У него самое большое в стране собрание литературы о нем. Меня это интересует, разумеется, только потому, что я сию минуту решила написать статью о Бирсе в связи с мексиканской революцией. Вас-то Бирс должен интересовать, поскольку о его исчезновении говорится в перечне мистера Френча, но упоминать об этом вам необязательно.
Она помолчала и, прежде чем отсоединить магнитофон от телефонной трубки, добавила:
— Да, еще одно. Когда вернетесь домой, проверьте ваши телефонные аппараты. Мне кажется, если первый грабитель хотел что-то унести — скорее всего, перечень, — то второй мог кое-что оставить.
⠀⠀
До своего офиса Кеннисон добрался почти в полдень и был вынужден пройти сквозь строй репортеров. Едва открылась дверь лифта, как на него обрушилась, одновременно дюжина вопросов, слившихся в невнятный говор, и фейерверком замелькали фотовспышки. Кеннисон с неприступным видом шагнул в коридор, где репортеры окружили его со всех сторон. «Как загонщики вокруг дичи», — подумал Кеннисон. На секунду у него мелькнула дикая мысль, что они вот-вот столкнут его в шахту лифта, — точно так предки теснили мамонтов к краю обрыва. Он невольно обернулся и почувствовал странное облегчение при виде закрытых дверей лифта.
Снова повернувшись к журналистам, он одернул жилет и поправил галстук.
— Прошу прощения, — произнес он, — но я по-прежнему ничего не могу сказать по поводу обвинений, выдвинутых этой сумасшедшей. Более того, я удивлен, что некоторые из вас воспринимают её серьезно. — Он слегка улыбнулся. — Мне кажется, вам следовало бы обратиться за интервью к психиатрам, а не в компанию, изучающую общественное мнение. — С противоположного конца коридора на него смотрела дверь «Кеннисон Демографикс». Как бы он хотел оказаться сейчас за ней, подальше от этой толпы!
— Как прошло заседание в пятницу?
Вопрос его неприятно поразил, но вида он не подал. Черт бы побрал Вейл — приспичило ей собрать Совет! Он повернулся к корреспонденту «Кроникл».
— Простите, какое заседание?
— «Чикаго Сан-Таймс» взяла под наблюдение особняк Женевьевы Вейл. Ну, той женщины, которая, как считают, возглавляет это тайное общество. Долгое время вообще ничего не происходило, а потом появилась полиция и прогнала их.
— Весьма сенсационное событие, я полагаю.
— Правильно полагаете. Так вот, зачем приехала полиция и почему их прогнала? Кто-то в верхах потянул за ниточку, верно? Ладно, они уехали, но не совсем, а сделали круг и вернулись обратно, и знаете, что они увидели? Около десятка лимузинов, которые отъехали от дома. Стекла у машин были такие же черные, как душа налогового инспектора. А их номера…
Кеннисон не смог удержаться:
— Ну, и что номера?
— Занятная получилась штука. Репортеры были слишком далеко и сумели записать только три номера. Но эти три автомобиля они выследили.
— Ну и?…
— Один зарегистрирован за агентством по прокату, но там клянутся, что эту машину в тот день никто не нанимал, и кроме того, это малолитражка, а не лимузин. А два других номера, согласно компьютерным данным, не существуют в природе.
Кеннисон презрительно фыркнул.
— Очевидно, ваши коллеги неправильно записали номера.
— Ну да. Так вот, очень любопытно, что все эти богачи встречаются подобным образом. Как будто действительно существует тайное общество и все остальное.
— Господа, я не знаком с этой Женевьевой Вейл. Я даже никогда о ней не слышал, пока та психически ненормальная женщина не выдвинула свои ничем не подтвержденные, безответственные обвинения. Однако я не сомневаюсь, что если мисс Вейл так богата, как о ней говорят, то она несомненно знакома с другими богатыми людьми и даже может пригласить их к себе на обед. Она также может настолько высоко ценить свое право на личную жизнь, чтобы не позволять незнакомым людям болтаться около своих ворот. Все это едва ли говорит о существовании тайного общества.
— А где вы были в выходные? — спросил репортер «Пчелы».
— В своем рыбацком домике в Мэне, если вы считаете, что это вас касается.
— Кто-нибудь может это подтвердить?
Кеннисон сделал вид, что не слышал этого вопроса.
— Это ваше официальное заявление, мистер Кеннисон? — Вопрос задал корреспондент «Таймс» по Западному побережью.
Кеннисон отрицательно покачал головой.
— Я не делаю никаких официальных заявлений. Я не придаю значения всему этому грязному делу и призываю вас поступить так же. Я удивлен, — презрительно добавил он, — что такая респектабельная газета, как «Таймс», копается в истории, более подходящей для первой полосы «Нэшнл Инкуайрер».
Репортеры принялись выкрикивать новые вопросы, но он растолкал их и, рванув дверь своего офиса, проскользнул в спасительное укрытие. Дверь за ним захлопнулась, заглушив шум снаружи. На мгновение он прислонился к двери. На лбу у него выступила испарина, и он вынул из кармана платок, чтобы её стереть. «Этим дело не кончится, — подумал он. — Нет, не кончится. Они будут копать и копать. Здесь какой-нибудь сыщик, там какой-нибудь репортеришко. А может быть, и агенты правительственных служб. Любые очевидные меры защиты — вроде порчи всех национальных баз данных, чтобы ликвидировать всякое упоминание о Брейди Куинне, — принесут не больше пользы, чем приносили до сих пор. Слишком много существует записей. И слишком много их хранится вне национальной сети, а даже те, что в сети, — всего лишь копии бумажных архивов, которые хранятся где-то еще. К тому же попытка испортить все базы данных выдаст нас с головой. Похоже, единственная возможная тактика — это то, что предложил Винсент Торино. Но и это требует тщательной проработки. Затопить сеть заведомо ложными данными — это может показаться слишком явной попыткой замаскироваться. Никто так не бросается в глаза, как человек, который спешит в укрытие. Так получилось с этими номерами машин, черт бы их взял! Пришлось воспользоваться поддельными номерами, чтобы нельзя было выследить, чьи это машины. Но в такой ситуации сам факт, что номера были поддельные, выглядел еще подозрительнее. Хотела этого Бомонт или нет, но она поставила нас в такое положение, что единственный возможный курс действий — ничего не предпринимать. Любое активное действие в конечном итоге только подтвердит её обвинения».
Кеннисон почувствовал, что все глядят на него с удивлением, и выпрямился.
— Проклятые газетчики, — пробормотал он в оправдание.
Клерки и операторы молча сочувственно закивали. С тех пор как разразился скандал, ко всем им уже приставали с расспросами. Кеннисон знал, что никто из них не выдал ничего важного по той простой причине, что никто ничего не знал. Все они работали только на «Кеннисон Демографикс», а не на Общество. Все, за исключением его помощницы, Пруденс Бейкер. И Ночной Смены, разумеется.
Ключ к анализу и управлению ходом истории — «траекторией системы» — надежная информация о состоянии этой системы. Не располагая ею, действовать нельзя — по крайней мере успешно. Вот зачем понадобилась его фирма. Никто не станет расспрашивать, зачем фирмы по выяснению общественного мнения задают странные вопросы. Проще всего предположить, что они действуют по заказу какой-нибудь компании или политической партии. И «Кеннисон Демографикс» действительно выполняла массу такой работы «на стороне». Но любая обзорная информация, для кого бы её ни собирали, становилась ценным сырьем, которое перерабатывало в своих целях Общество. Кеннисон любил сравнивать свою фирму с мельницей. Подобно старинным водяным мельницам, которые размалывали зерно в муку, она превращала сырые данные в полезную информацию.
На протяжении целого столетия Общество с трудом добывало информацию, извлекая её по крохам из официальных отчетов и получая от своих «кротов», внедренных в правительственные и деловые круги. Затем, пятьдесят лет назад, отец Кеннисона основал фирму как дочернее предприятие Общества, и тогда сбор и обработка информации приобрели более систематический характер. Впервые стало возможно собирать серьезные статистические данные в национальном масштабе по ключевым переменным. Старик оказал неоценимые услуги Гэлбрейту и Военно-промышленному совету и помог им наладить централизованное планирование экономики в годы войны, а попутно наладил прямые связи Общества с правительственным аппаратом. С тех пор надежность и точность прогнозов Общества возросли в четыре раза. Это сделало его отца, а потом и его самого, весьма важными персонами в Обществе.
Теперь все это оказалось под угрозой. Все, о чем мечтал и что в поте лица создал его отец, все, что продолжал строить он, теперь рассыпается, как карточный домик. И во всем виноваты Бомонт и Вейл!
Временами он мечтал, чтобы Общества вообще не существовало или чтобы «К.Д.» от него не зависела. Эти чертовы братья и сестры нуждаются в нем гораздо больше, чем он — в них!
Теперь об этом оставалось только мечтать. Никакой возможности последовать примеру Куинна не было. Нет, конечно, он мог исчезнуть — на этот случай он специально обзавелся маской некоего Флетчера Окса, — но захватить с собой «К. Д.» невозможно, а своей властью он был обязан именно «К.Д». Уже не в первый раз ему пришло в голову, что это связывает его по рукам и ногам. Власть — палка о двух концах.
Кеннисон сел за стол. Положив руки ладонями вниз и растопырив пальцы, он несколько секунд изо всех сил давил на поверхность стола. Потом расслабился и позволил себе минуту-другую полюбоваться видом из окна на панораму города от башни Койт-Тауэр до Испанского форта. Через пролив Голден-Гейт полз с океана туман, и Кеннисону на мгновение захотелось очутиться на своей яхте, ловить крупную рыбу и позабыть обо всех заботах. Он со вздохом повернулся и взял верхнюю из стопки входящих бумаг. Секретарша принесла ему кофе в крошечной фарфоровой чашечке. Кеннисон поблагодарил и поинтересовался бейсбольными успехами её сына. Она ответила, что все прекрасно, и вышла, а он стал просматривать заключительную часть отчета, заставляя себя сосредоточиться на текущей работе.
Его кабинет был обставлен без затей. Простой деревянный стол и вращающееся кресло. Этажерка, где были разбросаны бумаги и журналы с торчащими закладками. Небольшой круглый стол для совещаний. Из оборудования — телекомпьютерный центр «EPIC», простой и функциональный, дорогой, но не вызывающий. Кабинет производил на каждого, кто сюда входил, определенное впечатление: здесь занимаются делом, честно и всерьез. На подсознание можно воздействовать не только словами, но и зрительными стимулами.
Отчет касался результатов опроса общественного мнения об исходе будущих президентских выборов. Взгляд Кеннисона выхватывал из текста основные данные. Численность выборки, её состав. Стандартная ошибка. С учетом предыдущих опросов вырисовывалась довольно четкая картина. Важно не то, кто именно через год победит на выборах. Важно знать это заранее — тогда члены Общества смогут удачно вложить свои средства и влияние. Кеннисон пометил отчет в углу условным значком, чтобы Пруденс передала копию Ночной Смене. Имея надежные данные о том, сколько приверженцев у каждого кандидата, и зная, какими деньгами и каким влиянием на средства массовой информации он располагает, Ночная Смена может смоделировать выборы и предсказать соотношение голосов, которые подадут за кандидатов. Кеннисон и сам мог бы это сделать. Он даже помнил уравнение, которое выучил еще в юности:
dψ/dt = A(X-Y) + AxXo — AyYo — aψ,
где Х и Y — число голосов за каждого из двух кандидатов. Нехитрое уравнение, основанное исключительно на теории психологических стимулов и реакций, но тем не менее исключительно мощное. При условии, что кто-нибудь сумеет очень точно измерить переменные и коэффициенты. Кто-нибудь вроде «К. Д.»
Неожиданно Кеннисон почувствовал на себе чей-то взгляд. Он поднял голову и вздрогнул, увидев Алана Селкирка, который, глядя на него в упор, стоял в дверях кабинета.
— Да, Алан?
— Могу я поговорить с вами, мистер Кеннисон?
— Конечно. Проходите и садитесь.
Селкирк так и сделал, прикрыв за собой дверь кабинета. Кеннисон ждал, что он скажет.
Алан Селкирк был британец — точнее, шотландец, — и молодой талантливый статистик. Пять лет назад он приехал в США, чтобы изучать в «Кеннисон Демографикс» новую теорию статистики. Когда диверсия Бомонт разрушила компьютерную систему «К. Д.», все программисты и операторы фирмы растерялись, один лишь Селкирк воспринял это как личное оскорбление. Потребовалось несколько недель работы с последней автоматически сохраненной памятью, чтобы частично восстановить функционирование системы, но даже таким путем они не сумели спасти данные некоторых текущих исследований и были вынуждены заплатить неустойку тем клиентам, которые так и не получат заказанных обзоров рынка.
Селкирк объявил, что намерен лично выследить и уничтожить «червя», запущенного Бомонт. Кеннисона это встревожило. Ему не очень хотелось, чтобы рядовые сотрудники знали слишком много о системе «К. Д.» Но и разумного повода запретить Селкирку этот крестовый поход он не видел. Что бы там ни клеветала Бомонт, все-таки «червь» проник в базу данных «К. Д.» и серьезно её повредил.
— Ну? — сказал Кеннисон. — Что вы обнаружили? Только не говорите мне, что сумели убить вирус.
— Нет, мистер Кеннисон, пока нет. Но я расшифровал его строение. — В голосе Селкирка едва слышался шотландский акцент: за пять лет жизни в Штатах его речь совсем американизировалась.
— Да? И как же он устроен? — Кеннисон отхлебнул кофе, прислушиваясь к тому, как кофеин начинает оказывать на него бодрящее действие.
Селкирк расчесал пятерней свою бородку соломенного цвета.
— Ну, в головной части у него обычные хакерские фокусы. У «червя», то есть. Хорошо подогнанные друг к другу, если учесть, что они запрятаны в другую программу. Я мог бы разобраться лучше, если бы было побольше времени, но… — Он старательно пожал плечами. — Эта головка лишь позволяет «червю» проникать сквозь обычные защитные блокировки. Он неспецифичен — влезал в каждую систему, которая обращалась к сети. Вероятно, он болтался там не один день, а возможно, и несколько недель, прежде чем заполз в нашу систему. К сегодняшнему дню он, должно быть, проник во все базы данных в стране.
— Но он же не уничтожил их все подряд, — это прозвучало не вопросом, а утверждением.
— Нет. Третий от головы сегмент «червя» представляет собой старый «Джаггернаут». Простая истребительная программа, которую игроки в компьютерные войны написали еще в семидесятые годы. Она перегружается из адреса в адрес, заменяя информацию случайными битами. Насколько мне известно, за пределами университетов ею никто никогда не пользовался, и против нее есть простая защита, например программа «CLONE», если, конечно, вам заранее известно, что ожидается вторжение «Джаггернаута». Между прочим, теперь наша система надежно защищена на будущее от подобных атак.
— Благодарю вас, Алан. Одним этим вы оправдали свою зарплату, на пять лет вперед.
— Но самым интересным оказался сегмент номер два. Головка «червя» открывала двери, и старый «Джаггернаут» вытаптывал все, что оказывалось внутри. Но уничтожать базу данных или пощадить её решал сегмент номер два.
«Вот оно, — подумал Кеннисон. — Приближается. Селкирк все время к этому вел. Он обнаружил то, что обнаруживать ему не следовало». На лбу у Кеннисона выступил холодный пот, но он усилием воли заставил себя спросить спокойным тоном:
— И как он это делал?
— Он имел список имен, которые сравнивал с базой данных. Если имена там встречались, она уничтожалась, если нет, команда отменялась.
— Какие это были имена? — спросил Кеннисон, уже зная ответ.
— Бомонт, Граймз, Френч. Какой-то Эббот. Куинн. Белло. Кроуфорд. Пенуэзер. Маколиф. Мне продолжать?
— Гм, нет. Я думаю, это не обязательно. — Несмотря на свой невозмутимый вид, Кеннисон внутри весь кипел. «Если это выйдет наружу, — лихорадочно думал он, — Вейл и Ульман покончат со мной. Подумать только, мой собственный сотрудник! Совет мне этого никогда не простит». Кеннисон проглотил слюну и посмотрел Селкирку в глаза. Шотландец выдержал его взгляд. На его губах играла едва заметная усмешка. Что это, самодовольство? Презрение? Кеннисон присмотрелся внимательнее и заметил, что глаза Селкирка слегка прищурены, а губы чуть дрожат. Нервничает. Боится. Ведь он держит тигра за хвост и понимает это. Кеннисон вздохнул про себя. Еще никогда он не отдавал распоряжения убить человека, которого знал лично. Можно сейчас связаться с Тайлером Крейлом или тот отправился на поиски брата?
— Откуда взялись эти имена в нашей базе данных? Может, это был один из наших заказов? — Надо запутать его. Притвориться дурачком. Выиграть время.
— Нет, сэр. Случилась очень странная вещь. Эти имена запускали в действие «Джаггернаут», но их в нашей системе не было. И тем не менее она подверглась атаке. Очень странно, по-моему.
— Действительно, странно. Может быть, «червь» ошибся.
— Исключено, мистер Кеннисон. Может быть, вы до сих пор этого не поняли, но эта Бомонт очень умна. Нет, отсюда со всей очевидностью вытекал вывод о том, что в нашей системе есть секретная часть. — Он широко улыбнулся. — Вам известно, что такое «дыра духовника», мистер Кеннисон?
— «Дыра духовника»? Нет.
— В прошлом в Англии и Шотландии, когда католическая церковь была запрещена, некоторые благородные семьи, которые оставались верны прежней вере, устраивали в своих домах тайники и секретные ходы, чтобы прятать священников. Так вот, я обнаружил такой же потайной ход в архитектуре нашей системы. Кто бы его ни придумал, он молодец, я перед ним преклоняюсь. Под прикрытием системы «Кеннисон Демографикс» существует вторая, потайная система. Как параллельный мир в научной фантастике.
Кеннисон изобразил на лице ярость.
— Вы хотите сказать, что кто-то без нашего ведома паразитирует на нашей системе? Это просто возмутительно!
Селкирк, по-прежнему улыбаясь, укоризненно покачал головой.
— Не надо, мистер Кеннисон. Я заглянул в эту вторую систему. Пошуровал там и сям. Перевернул несколько камешков, чтобы посмотреть, что из-под них выползет. И узнал много нового. — Он нарочно растягивал слова, наслаждаясь произведенным эффектом. В его речи снова зазвучал шотландский акцент.
Кеннисон сдался. Он закрыл глаза и провел ладонью по лицу.
— Хорошо, Алан. Переходите к сути дела. Хватит ходить вокруг да около.
Селкирк пожал плечами.
— Все, что говорит Бомонт, правда. Тайное общество, которое пытается управлять историей, существует. И вы — один из его руководителей. — Он улыбнулся, продемонстрировав безукоризненные зубы.
— Вы должны понимать, Алан, — устало произнес Кеннисон, — что я не могу позволить вам обратиться с этим в газету или в полицию.
Впервые за все время Селкирк как будто удивился. Он выпрямился в кресле.
— О нет, мистер Кеннисон, вы меня совсем не поняли. Я не собираюсь вас выдавать. Я хочу к вам присоединиться.
⠀⠀
Сара нашла Реда у загона для лошадей. Летнее солнце только что село, и западная часть небосвода за спиной Реда пылала пожаром. Облака плыли одно за другим так низко, что, казалось, задевали вершины гор, окружавших ранчо. Макушки облаков были темно-серыми, под стать наступающей ночи, а снизу окрашены в оранжевый цвет от солнца, уже зашедшего за горизонт. Стайка птиц — Сара не разобрала каких — пролетела мимо.
Она с удивлением отметила, что Ред наконец-то отказался от своего городского гардероба в пользу более практичного наряда ковбоя. Хотя, честно сказать, стетсоновская шляпа шла ему, как корове седло.
— Привет, приятель, — сказала она.
— Какой уж там приятель, — хмыкнул Ред. — Это вы чувствуете себя здесь как рыба в воде. Дикий Запад, ковбои, мустанги, горы и все такое.
— А вы нет? Хотя, конечно, нет. Вы даже не чувствуете, что повернулись спиной к закату.
Ред нехотя взглянул через плечо на облака.
— Неплохо.
Сара покачала головой.
— Неплохо? Вы ограниченный обыватель. Ред. Да на Востоке вы никогда в жизни не увидите такого. В детстве я не видела ничего подобного.
Сумерки уже спустились, и она не могла разглядеть лица Реда, но в его голосе ей почудилось удивление.
— Я думал, вы выросли в Чикаго.
— Да.
— Но ведь Чикаго не на Востоке.
— Неужели? В какой стороне? Покажите.
Ред вытянул руку.
— Ну, и куда вы показываете?
— На восток.
— Вопросов больше нет.
Ред тяжело вздохнул.
— Хорошо. Но я все-таки не понимаю. Вы же родом не отсюда. Вы — горожанка. Как получилось, что вы чувствуете себя здесь как дома?
— Я по-прежнему большую часть времени остаюсь горожанкой. Денвер не такой уж маленький город. Просто он не расползся в стороны, как почти все города в восточных штатах. Все верно, я выросла в Чикаго. В Южном Чикаго мне известна каждая дыра, каждый закоулок. Но теперь мой дом — здесь. Я сразу это поняла, когда впервые попала сюда.
Ред взглянул на часы. Сара заметила, что часы у него старомодные — со светящимися стрелками и циферблатом.
— Расскажите мне, как это было, — попросил он.
Сара пожала плечами и засунула руки в карманы джинсов.
— В сущности, рассказывать не о чем. В один прекрасный день я пришла в «Чикаго Трибюн», где тогда работала, и заявила, что увольняюсь. Совсем увольняюсь. У меня не было никаких планов, никто мне не предлагал новой работы. Просто я была сыта Чикаго по горло. Я хотела… Да я сама не знала тогда, чего хочу. Наверное, чего-то нового. Может быть, увидеть более широкие горизонты. Порвать с прошлым.
— Обычно в таких случаях девушки отправляются в Нью-Йорк.
— На Бродвей. Да, я знаю. Но меня интересовала суть, а не блестящая упаковка. Нью-Йорк — тот же Чикаго, только побольше. Калькутта для среднего класса. Грязный, запущенный, совершенно первобытный город. Представьте себе, там действительно выбрасывают мусор на тротуары. — Сара покачала головой. — Нет. Я сложила пожитки в свой старенький «шевроле» и выехала на автостраду. Клянусь, я даже не знала, куда направляюсь. Я просто вырвалась из Чикаго. Я поехала к югу, а когда доехала до первого перекрестка, свернула не на восток, а на запад. И потом, на каждой развилке сворачивала к западу, пока не очутилась на шоссе номер 80, которое вело бог знает куда…
Сара умолкла и пристроилась на нижней перекладине изгороди, пригнувшись и прижав колени к груди. Она наклонилась и, выдернув из земли травинку, стала мять её пальцами.
— Я проехала Иллинойс, Айову и равнины Небраски, практически не заметив ничего вокруг. Все это время я думала о том, правильно ли поступила, и убеждала себя, что делаю глупость. Сама не знаю почему, я свернула на шоссе номер 76, ведущее к Денверу. И в один прекрасный день — я думаю, это было ближе к вечеру, где-то между Джулисбергом и Стерлингом, — я впервые увидела эту потрясающую картину — стену снежных вершин, выстроившихся над горизонтом. «Пурпурных гор спокойное величье». До того момента я не знала, что это значит, а тут поняла — вот это про что. И мне стало ясно, что я впервые в жизни нашла свой дом.
Ред молча кивнул.
— Каждому свое, — сказал он через некоторое время. — Я, например, не мыслю себе жизни без ярких огней и шума, без круговерти и суматохи реальной жизни.
— Ред, а если сравнить Бродвей и горы Сангре-де-Кристо, — что из них, по-вашему, реальная жизнь, а что — фантазия?
Он спрыгнул с верхней перекладины изгороди.
— На этот вопрос я отвечать не стану. В конце концов, я никогда не говорил, что у меня не бывает фантазий. — Он выпрямился. — Что ж, похоже, сегодня неплохой вечерок для прогулки. — И добавил шепотом: — За сараем. Остальные уже там.
Сара вопросительно взглянула на него, но Ред уже не спеша удалялся. Остальные? Что он задумал? Зачем вызвал её сюда? К чему такая таинственность?
«И почему я пришла?»
За сараем их было трое: Умник и двое мужчин, которых она не знала. Они с любопытством посмотрели на нее — три смутных силуэта в сумерках. Один из мужчин был среднего возраста, с брюшком и широким задом, словно полжизни провел за письменным столом. Другой, подтянутый и моложавый, прислонился к стене с независимым видом. Он был одет по-ковбойски.
— Ну, и у кого тут самогонка? — спросила Сара тихо.
Мужчина постарше усмехнулся, двое остальных только озадаченно взглянули на нее.
Сара присела на корточки около стены и, выдернув травинку, начала завязывать её в узлы.
— Вы друзья Реда?
Ответа не последовало, и она, про себя послав их к черту, предалась собственным мыслям.
Ред появился спустя несколько минут и тихим голосом быстро представил их друг другу. Старшего из мужчин звали Уолтер Половски, молодого — Текс Боудин. Он был заместителем Джейни Хэч по ранчо. Сара покачала головой — ей с трудом верилось, что кого-то в наше время могли окрестить Тексом[32].
Текс с Уолтером были знакомы, не с Умником никогда не встречались. О Саре они, разумеется, слышали, но то, что они слышали, не, слишком их радовало.
— Я знаю, что вы сделали, — сказал Боудин. — На вашем-месте я, должно быть, сделал бы то же самое. Только не думайте, что я в восторге.
— Сейчас это неважно, — заступился за нее Ред. — Слушайте. В старом особняке Карсона в Денвере Сара нашла очень интересную бумагу. Расскажите им, Сара, то, что рассказывали мне. О том перечне, что был у Денниса.
Перечень Денниса? Сара мысленно вернулась в тот день на горе Фалкон, когда их преследовал Орвид Крейл. В ожидании Джейни они болтали с Редом о том о сем, пока в разговоре не всплыл этот перечень. С тех пор Сара не вспоминала о нем, потому что ей не хотелось думать ни о чем, что было связанно с Деннисом и с тем ужасным днем в горах. И с её котом, с её Мистером Мяу. В тот день она лишилась Мяу и страшно скучала без него.
«Значит, не надо об этом думать. Только о перечне».
Она рассказала, как они с Деннисом нашли рукописный перечень исторических событий и как преподавательница из Денверского университета сказала Деннису, что это были поворотные пункты истории.
— В одном из пунктов шла речь об убийстве Линкольна, — прервал её Ред.
Уолтер кивнул с таким видом, как будто теперь ему все стало ясно. Умник жадно слушал. Текс с непроницаемым лицом ожидал продолжения.
Как бы направляя Сару, Ред сказал:
— Что еще было в этом перечне?
— Всего я не помню, с тех пор много чего случилось. Погодите-ка… Был Фредерик Тэйлор со своей системой управления производством. Дьюи и его методы обучения. Генри Форд. Этих я запомнила, потому что мы с Деннисом о них говорили. Да, там упоминалось о смерти Бренди Куинна и еще кого-то…
— Дейвиса Белло? Агаты Пенуэзер? — это спросил Уолтер.
Сара подтвердила, и он снова кивнул, вопросительно взглянув на Реда.
— Похоже на одну из ранних работ Куинна и Карсона, когда они пытались выяснить, что на уме у прежнего Общества. Примерно так же мы догадались о плане приручения нации, который придумали «они». Ну и что? Мы это и так знаем. Черт возьми, да ведь сам Куинн с Шелтоном планировали убийство Линкольна еще до раскола Общества.
— Скажите им, Сара, что там было еще, — вместо ответа сказал Ред.
— Ну-у… — Она напрягла память, пытаясь восстановить их беседы с Деннисом. — О том, как Тедди Рузвельта сделали вице-президентом. Хм-м… О назначениях, произведенных в армии Уинфилдом Скоттом. — Сара увидела, как Уолтер насторожился, а Текс оттолкнулся от стены амбара и выпрямился. — Да, и о том, как Линкольна выбрали президентом. И еще…
— Довольно. Что это было, Ред? — перебил её Текс. — Ведь это из другой оперы!
— И маневр фон Клюка тоже, и потопление «Лузитании», — сказал Ред.
— Да ну тебя к черту, это же происходило в Европе, а туда ни те, ни другие… — Текс осекся и уставился на Реда. — Ты хочешь сказать, что…
— А внизу листка, по словам Сары, было примечание: «Попробовать ортогональный факторный анализ». — Ред сделал паузу и обвел взглядом собравшихся. — Каждый пункт в перечне на этом листке был пронумерован цифрами «1», «2» и «3».
— Задави тебя Господь на мотоцикле, — выговорил Текс, и это прозвучало скорее как молитва, а не ругательство.
— Вот именно, — сказал Ред. — Все мы знаем, что такое номер один и номер два. Это — прежнее Общество и то, что из него сделал Гровнор Вейл. Но, черт меня побери, кто скрывается под номером три?
Сара уже поняла, что имел в виду Ред. Она рассмеялась, и все посмотрели на нее.
— Все только об одном и думали, — сказала она. — Из кожи вон лезли, чтобы их великая тайна не вышла наружу. А в это время о ней знал кто-то еще. Это великолепно! Это просто грандиозно!
Уолтер нахмурился.
— Не вижу здесь ничего смешного, мисс. Как будто у нас мало забот: воевать с «ними», отводить глаза Кэму…
Текс попытался его остановить, но Сара расхохоталась снова.
— Не беспокойтесь, Текс. Мне уже все известно о разногласиях между Редом и Кэмом Бетанкуром. Я знаю, что все вы заговорщики внутри тайного общества. — Она обернулась и, увидев в глазах Реда безмолвную просьбу, решила не высказывать собственных сомнений по этому поводу. Можно ли бороться со злом порочными методами? Можно ли это делать, не становясь таким же, как те, против кого ты борешься?
— Это еще не все, — сказал Ред. — Кто-нибудь из вас умеет читать по-французски?
Сара сказала, что знает французский. Ред вынул из кармана рубашки листок бумаги.
— Переведите-ка, что там написано. Это — из квебекского узла сети «Дэйта-Нет».
Сара взглянула на него, потом развернула бумагу. Это была машинная распечатка — копия служебной записки.
— Здесь написано, — сказала она, — что обнаружена цепочка убийств, которой стоит поинтересоваться. Дальше идет список имен и дат. Боже мой, но ведь это похоже на файл Моргана!
Ред кивнул.
— Я узнал имена.
Уолт протянул руку и, взяв у Сары листок, стал его изучать, а Текс и Умник глядели ему через плечо.
Сара взглянула на Реда.
— Квебек?
Уолт поднял голову.
— У нас нет резидентуры в Квебеке, но у
— В провинции Квебек. В Монреале, — напомнил ему Текс, — а не в городе Квебек.
Уолт пожал плечами.
— Отделение их монреальской резидентуры?
— С каких это пор они ведут дела на французском? — спросил Ред.
— Там это государственный язык. Закон не допускает никаких официальных документов на английском.
— А зачем бы
— Я просмотрел всю распечатку Сары насквозь в поисках чужих следов, — пояснил Ред, — которые нельзя было бы приписать ни нам, ни им. Вот это, — он постучал пальцем по листку, — единственное, что я нашел. Написано по-французски, поэтому и бросилось мне в глаза.
Наступило молчание. Все обеспокоенно переглянулись. «О чем они сейчас думают?» — мелькнуло в голове у Сары.
— Сейчас вопрос стоит так, — сказал Ред. — Что нам с этим делать? Надо ли поставить в известность Кэма и остальных? Стоит ли сообщить об этом
— Брат Бетанкур и сам выяснит это довольно скоро, — заметил Текс. — Тот, кому попадется кусок распечатки с этим чужим следом, заметит его и сообщит наверх.
— Вполне возможно, — признал Ред. — Но сейчас все заняты латанием наших собственных дыр. Тот, кто наткнется на след, кто бы он ни был, увидит, что это не наше, и не придаст этому значения.
— В любом случае, — сказал Уолт, — мы должны помалкивать. И выяснить, как это может повлиять на наши планы. Узнать, кто скрывается под номером третьим — друг или враг.
— У меня есть вопрос, — произнес Умник, и все повернулись к нему. — Эта третья организация — мы о них знаем, а знают ли они о нас?
Уолт посмотрел на распечатку и поднял глаза на Сару.
— Уж теперь-то точно знают.
Умник потер нос и осторожно потрогал красовавшийся на нем прыщ.
— Тогда у нас не так уж много времени.
⠀⠀
Ред проводил её обратно до ранчо. Он шел, сунув руки в карманы джинсов. Остальные разошлись поодиночке.
— Пять заговорщиков? — спросила Сара. — Это и есть ваше собственное тайное общество?
Ред разозлился.
— Не болтайте глупостей. У меня в распоряжении по меньшей мере двадцать пять человек. Разумеется, не все они здесь.
— И все же, мне кажется, у вас маловато своих людей, чтобы раскрыть организацию, которая оставалась никому не известной не меньше времени, чем ваша.
— Я не для того создал свою группу, и вы это знаете. Но… — Он пожал плечами. — Конечно, нам надо было предусмотреть и такую возможность. Природа не терпит тайн. То, что узнал один человек, может узнать другой. Кроуфорд был не единственным, кто читал книгу Бэббиджа.
Когда они подошли к домику ранчо, здесь уже царила ночная тишина. Сара остановилась на крыльце и посмотрела на небо. Почему-то всегда получалось так, что при взгляде на звездное небо она прежде всего видела там Большую Медведицу. Она вспомнила, как однажды во время похода, высоко в горах, вот так же смотрела в медленно вращающееся небо и почувствовала — буквально почувствовала, какое невероятное расстояние отсюда до звезд.
Она оперлась на деревянные перила крыльца, ощущая прохладный ночной бриз. Издали доносились смутные ночные звуки, приглушенные окружавшим ранчо еловым лесом. Ред кашлянул. Сара обернулась и вопросительно взглянула на него.
— Вы все равно узнаете об этом завтра, но я решил, что вам лучше услышать это от меня.
— О чем вы?
Ред смущенно переминался с ноги на ногу.
— О вашем доме в Эпплвуде. Кто-то вломился туда и устроил погром. Все переломали, стены расписали баллончиком с краской и подожгли занавески.
А она-то думала, что ничто в этом мире уже не может задеть её за живое! Бесконечные потрясения обожгли кончики её нервов, лишили их восприимчивости, притупили её чувства. Дыхание пронесшейся мимо смерти, потеря друзей, бегство из мира, который она знала и любила… Она изо всех сил зажмурилась, но не смогла удержать слез.
— Что-что? — как будто что-то могло измениться, если Ред повторит свои слова. — Но почему?
Она знала, почему.
Открыв глаза, она посмотрела на Реда. В глазах у нее все плыло.
— Это они, да?
Он отрицательно покачал головой.
— Нет. Под шумок постарался кто-то из местных. По надписям на стенах можно понять, что погромщики считают вас одной из тех, кто управляет историей.
— Какая нелепость! Это ведь я их разоблачила, вы же знаете!
— Я-то знаю, и вы знаете, но вам известно и то, как информация искажается при передаче.
— Все поломано? — пробормотала она. — И пианино?
— Разбито в щепки. Но поломано не все. Один из наших два раза наведался туда в выходные и забрал, что смог. Что-то в этом роде легко было предвидеть.
— Легко пред… — она повернулась к нему, стиснув кулаки. — Тогда почему вы это не предотвратили?
— Каким образом? Поставив круглосуточную вооруженную охрану? Мы ничего не могли сделать.
— Будь все проклято, Ред, — воскликнула она, сдерживая слезы. — Я так любила свой дом. Для меня это было лучшее место на земле. Каждую мелочь там я подбирала сама.
— У нас здесь есть пианино. Целая музыкальная комната.
— Не в этом дело, Ред. Там было
Ред переступил с ноги на ногу.
— Простите. Мы сделали, что могли. Пойдемте, — он взял её за руку и повел в дом. — Я покажу, что мы сумели спасти.
Все еще ошеломленная тем, что услышала, она последовала за ним, злясь на себя, что это так на нее подействовало. «Я-то думала, что теперь мне ничего не страшно». Впрочем, всему есть предел, в том числе потрясениям, которые человек может перенести.
Когда они подошли к двери номера, где жила Сара, она попыталась открыть её, но никак не могла попасть ключом в замок. Ред отобрал у нее ключ и отпер дверь.
И она шагнула в прошлое. Шагнула и застыла, осматриваясь вокруг и не веря своим глазам. Здесь было все. Вся обстановка её старого дома. Нет, не пианино, не диван, не портьеры. Но здесь были картины на стенах, и фотографии, и светильники, и даже большое мягкое кресло, где она иногда засыпала за книгой, — все было по-старому. Вот картина, которую она сама написала пятнадцать лет назад, когда подумывала, не заняться ли живописью. Она вспомнила чувство, с каким накладывала мазки на холст. И книги! Конрад и Тревор, Блок и Хайнлайн. Потрепанные, с загнутыми страницами — её верные друзья. Мелодичный перезвон заставил её обернуться — там, за дверью, стояли её старинные дедовские часы. Она вцепилась в них обеими руками, как в давным-давно пропавшего друга, и, глядя на свое отражение в стекле, вспомнила, что видела в нем в прошлый раз. А сзади нее, на кухонном столе, стояла миска Мистера Мяу — она видела в стекле её отражение.
Это была единственная вещь, которую она не хотела бы снова видеть. На глазах у нее выступили слезы. Она воспользовалась своим любимцем, чтобы тогда, в тот ужасный вечер в горах, отвлечь внимание Крепла. Она швырнула Мяу в кусты, чтобы выиграть доли секунды. Этим она спасла себе жизнь и навсегда лишилась Мистера Мяу.
«Кого я обманываю? — подумала она. — Ведь на самом деле все эти вещи для меня ничего не значат. Я бы никогда не стала лить слезы о доме и мебели. Я плакала о своих радостях и страданиях, которые были в них воплощены. Обо всем, что сделало меня такой, какая я есть. И что я теперь потеряла навсегда». Сара подумала, что видеть эту кошачью миску свыше её сил.
— А в последний раз там нашли еще кое-что, — сказал Ред, открывая дверь спальни.
И оттуда не спеша вышел Мистер Мяу, по-королевски надменный и самодовольный. Он вспрыгнул на стол и занялся своей миской.
— Мистер Мяу! — Сара бросилась к коту и схватила его на руки. Тот терпеливо сносил её ласки. — Мяу! Я облазила всю гору, но ты сбежал. Нет, ты не виноват, ты имел на это полное право после того, как я с тобой так обошлась. — Она подняла глаза на Реда. — Где вы его нашли?
— Наши люди обнаружили его в вашем доме. А перед этим три дня прочесывали, как идиоты, гору Фалкон вдоль и поперек. Он вернулся в дом через свою кошачью дверцу, и боже мой, на кого он был похож! И на что была похожа его подстилка! — Ред покачал головой. — Как-то умудрился найти дорогу домой. Я знал, что собаки способны на это, но о котах слышу в первый раз. — Он попятился к двери. — Оставляю вас наедине, вам надо снова познакомиться.
— Ред Мелоун! Стойте, где стоите, негодяй вы этакий! — Ред застыл в дверях под указующим перстом Сары. — Мой дом наверняка был под неусыпным наблюдением. Если никто иной, то уж мои соседи должны были полюбопытствовать, не я ли это вернулась. Тот, кто ходил туда за моими вещами, подвергал себя страшному риску. Особенно если побывал там не один раз. Кто бы то ни был, он редкостный идиот, потому что вся эта ерунда не стоит его дурацкой башки. Кроме Мяу, конечно. — Она погладила кота и услышала в ответ знакомое урчание. — Ради него я готова простить этому человеку все глупости, которые он наделал. — Она посмотрела на Реда. — Вы случайно не знаете, как его зовут?
Ред вспыхнул. Это было самое удивительное зрелище, какое Сара видела. Ярко-красным стало не только его лицо, но и шея, и грудь в вырезе рубашки. Вот почему так легко иметь дело с белыми — их выдает кожа.
— Ну да, так я и думала. Почему вы это сделали, Ред?
Он уставился на ковер под ногами.
— Потому что мы обязаны вам.
— Неубедительно. Попробуйте еще разок.
— Потому что нам казалось, что так будет правильно.
— Уже лучше. У вас еще одна попытка.
— Ладно! Потому что я так захотел! Я сам! У меня были на это причины!
Она взяла Мяу на руки и прижала к груди.
— А теперь скажите, почему вы вздумали сделать такую глупость.
— Потому что мне хотелось хоть раз увидеть, как вы улыбаетесь, пока я еще жив.
Она приоткрыла рот от изумления и перестала гладить кота, который высунул голову у нее из-под мышки поглядеть, что случилось.
— Ред, вы…
— А помимо всего прочего, там оставался мой фургон.
⠀⠀
На следующий день Сара решила проехаться верхом в горы. Она направлялась по подземному коридору к лифту, спеша на занятие подготовительной группы, как вдруг ей показалось, что кто-то произнес её имя. Она остановилась и обернулась, но вокруг никого не было. Нахмурившись, она пошла дальше. Но тут из короткого бокового коридора до нее донеслись приглушенные голоса.
Заинтригованная, она свернула туда и увидела справа дверь. Дверь была закрыта, но рядом с ней Сара разглядела застекленную панель, сквозь которую увидела группу мужчин и женщин, сидящих вокруг широкого стола красного дерева. Среди них она узнала Реда (он единственный сидел не за столом, а примостился на стойке, которая тянулась вдоль дальней стены комнаты) и Джейн Хэч — ту пожилую женщину, которая командовала на ранчо. Остальные были ей незнакомы.
Она отступила назад, прежде чем её заметили. А потом осторожно наклонилась вперед, к самой двери, и услышала:
— …Пока она не перестанет упираться, как ослица!
— Дайте ей время. Это нелегкое решение. — Голос принадлежал Реду. — Мы ведь хотим, чтобы она отказалась от своего «я». Превратилась в другого человека. Я не знаю, как бы повел себя сам на её месте.
— И это говорит человек, у которого не меньше дюжины своих «я»! Брат Мелоун…
— Это совсем другое дело, брат Бетанкур. Конечно, у меня есть несколько разных масок, но у меня есть и собственное лицо! Я могу скрываться под чужой маской во время какой-то операции. Но когда операция закончена, я имею возможность стать самим собой. Мы же говорим Саре Бомонт, что она никогда больше не станет Сарой Бомонт. Никогда.
Услышав это, Сара закрыла глаза и опустила голову. В груди её образовалась какая-то пустота. Словно она потеряла что-то жизненно важное. До сих пор Ред не слишком настаивал, чтобы она решилась принять чужое обличье, но вопрос, оказывается, стоял по-прежнему.
Она снова прислушалась.
— …Знаем, что случится, стоит кому-то узнать, кто она такая. Да не только
— Старый довод, сестра Хэч. Делай, как мы говорим, потому что мы знаем лучше.
— Так мы и знаем лучше!
— Ну и что? Если свобода выбора вообще существует, то это свобода делать любые глупости. Вести себя неразумно и даже опасно. Упрямиться, скандалить, упираться, как осел. И плевать с высокой горы на неумолимый ход истории.
— Как ведет себя кое-кто в этой комнате, — заметил Бетанкур.
Послышались смешки, но Ред продолжал:
— Мы с вами знаем, что если она останется Сарой Бомонт, то будет убита. Может быть, кем-то из
— Мы — те, кто её вытащил. Кто помог ей спасти свою задницу.
— Нет, сестра Хэч, — сказал новый голос. — Брат Мелоун прав. Мы помогли ей спасти свою задницу, но не приобрели её задницу в собственность.
— Я бы не отказался, — заметил другой голос, мужской.
Вновь послышался смех. Уши у Сары вспыхнули. Хотела бы она знать, кто это сказал.
— Не торопись, Эл. Тебе придется встать в очередь за братом Ме…
— А ты, брат Холлистер, лучше придержи язык.
— Вспомните статью девятнадцатую! — Это вызвало новый приступ смеха.
Кто-то стукнул кулаком по столу.
— Довольно, джентльмены, если вас можно так называть. Брат Мелоун — профессионал. Я уверен, он поможет нашей подопечной принять правильное решение. Не так ли?
Ред долго молчал, прежде чем ответил:
— Да, это так. Я помогу ей принять правильное решение.
— Тогда, если наша повестка исчерпана…
Послышался звук отодвигаемых стульев, и Сара поспешно отпрянула от двери. Вернувшись в главный коридор, она бегом кинулась к лифту. Она нажала на кнопку, пританцовывая от нетерпения, потом нажала еще несколько раз, как будто лифт от этого приедет быстрее.
⠀⠀
Подслушанный разговор не выходил у нее из головы на всем протяжении урока. Что же ей делать? До сих пор она думала, что порвала все связи с прошлым много лет назад, когда в последний раз увидела Чикаго позади в зеркале своего автомобиля. Но теперь, когда наступил момент перерезать последние нити, она почувствовала, что ножницы дрожат в её руках. Стереть с лица земли «Сару Бомонт» и превратиться… в кого? В какую-нибудь Мэри Джонс? Это слишком походило на смерть. Неожиданно она поняла, что сейчас ей надо побыть одной в горах, наедине с небом. Обдумать все в одиночестве. В окно ей были видны снежные вершины Передового хребта, она представила себе альпийские луга, горные цветы, криволесье и…
— Мы ждем, мисс Бомонт.
Вздрогнув, она опомнилась.
— Простите, я задумалась.
Гевирц уперся в нее своими слезящимися белыми глазами.
— Неужели? А я думал, что вы медитируете в астральном пространстве.
— Я сказала «простите». Не могли бы вы повторить вопрос?
— Первое правило, если не возражаете.
Она вздохнула и набрала полную грудь воздуха.
— Первое правило клиологии гласит: оценивай действие, а не действующих лиц. Другими словами, суди по результатам, а не по намерениям.
— Очень хорошо. Кто объяснит суть этого правила? — Он обвел глазами класс, словно мог видеть, и протянул костистый палец.
— Мистер Босуорт.
Умник, пытавшийся сползти по стулу как можно ниже, дернулся и беспомощно огляделся.
— А… суть в том, что… э… прямое действие редко достигает поставленной цели. А иногда результат получается прямо противоположный.
— Гм-м. Разве результат бывает «криво» противоположный, мистер Босуорт? Впрочем, неважно. Кто приведет пример того, как результат действий или политики оказался «прямо» противоположным ожидаемому? Мисс Бомонт?
— Попытки Общества Бэббиджа сохранить свою тайну непосредственно привели к её раскрытию.
На мгновение в комнате воцарилось неловкое молчание. Умник сидел с удивленным и обеспокоенным видом. Мать-Земля не скрывала негодования. Остальные сердито смотрели на Сару.
По лицу Аарона Гевирца медленно разлилась улыбка. Он кивнул.
— Поистине творческий ответ, мисс Бомонт. Правда, слегка вызывающий, если учесть ситуацию. Он, так сказать, затрагивает всех нас. Увлекшись поиском соломинок в чужих глазах, мы и в самом деле проглядели бревно в своем собственном. Увы, чтобы достичь цели, одних благих намерений недостаточно. У кого есть еще примеры?
Мать-Земля заговорила:
— Поддержка американским правительством антикоммунистических диктаторов в восьмидесяти процентах случаев привела к установлению коммунистических или по меньшей мере антиамериканских режимов. Примеры: Куба, Иран, Никарагуа, Чили, Южная Африка, Гаити, Филиппины. Только один из этих послереволюционных режимов можно считать дружественным Америке.
— Благодарю вас, мисс Говард. А как по-вашему, почему это произошло? Из-за обычных просчетов? Или, быть может, в госдепартаменте кто-то питает тайные симпатии к коммунистам?
— Все зависело от величины и степени влияния среднего класса в этих странах.
— Правильно, мисс Говард. — Гевирц отъехал от нее в своем кресле и сказал, обращаясь ко всей группе:
— У прямого действия есть один недостаток: нередко оно приводит к противоположному результату. Для примера я отсылаю вас к Эзоповой басне о собаке и кости. Любой инженер расскажет вам сколько угодно печальных историй о многообещающих изобретениях, которые так и не были реализованы. Социальная инженерия, сознательная или нет, как минимум гораздо сложнее, чем конструирование механических и электрических устройств. Я мог бы назвать вам прогрессивные педагогические методы, благодаря которым ученики почему-то становились менее образованными. Или возьмите пример, приведенный мисс Говард, когда гладили каждую шавку, лишь бы она лаяла на коммунистов. Как правило, такой злосчастный противоположный эффект получают ненамеренно. Это результат слепого взаимодействия противоречивых желаний миллионов людей, каждый из которых стремится к лучшему для себя и устремления которых, сшибаясь и отталкиваясь друг от друга, сплетаются в замысловатом статистическом танце. Однако иногда это происходит преднамеренно — благодаря тонким махинациям наших друзей по ту сторону забора. Что у вас, мистер Рейнолдс?
Рейнолдс был одним из двух других мужчин в группе. До сих пор Сара его практически не замечала, таким сереньким и невзрачным он был.
— Я не понимаю, какое отношение имеет средний класс к тому, придет страна к коммунизму или нет.
Аарон поджал губы.
— Знаете ли вы, что такое средний класс, мистер Рейнолдс?
— Конечно. Это обычные люди, как мы с вами. Ну, не богачи, но и не бедные.
— Неточное определение, мистер Рейнолдс! Типичный случай скрытых допущений. Я лично вовсе не уверен, что мы с вами относимся к одному и тому же классу. А богатство почти не влияет на принадлежность человека к среднему классу. Некоторые представители этого класса весьма состоятельны, другие бедны. Мистер Босуорт?
— Э… Средний класс — это коммерсанты, банкиры, юристы…
Гевирц скривился, как от боли.
— Вы намерены дать нам развернутое определение среднего класса путем перечисления бесконечного Списка профессий? Я немного вам подскажу. В аграрном обществе существуют только два класса. Какие?
— Э… Землевладельцы и землепашцы. Помещики и крепостные.
— Вы очень проницательны, мистер Босуорт. Вы подготовите нам доклад с использованием диффузионного исчисления, где будет показано, как возникают эти классы. Подсказка: нужные вам уравнения близки к уравнениям, описывающим расселение популяции по территории. Начальное условие — поселения равноправных земледельцев; граничное условие — средние показатели плодородия почв и климата, а также минимальный уровень калорий, необходимый для поддержания жизни. Покажите, как развитие классов определяется случайными вариациями урожайности и естественной сортировкой населения при наличии социобиологической тенденции к альтруизму. — Гевирц развернулся вместе с креслом к Рейнолдсу.
— Я не забыл и про вас, мистер Рейнолдс. Вам дается такое задание: проанализировать возникновение средних классов — обратите внимание, что я использовал множественное число! — и показать его неизбежность в ходе развития индустриального общества. С помощью алгебры аналогий сравните средние классы индустриального общества с их предшественниками в земледельческом обществе. Проанализируйте ход современных революций в следующих группах стран. Первая группа: Англия, Франция и Соединенные Штаты. Вторая группа: Германия и Италия. Третья группа: Россия и Китай. Внутри каждой группы сравните последствия революций с относительной численностью и степенью влияния средних классов, а также аристократии.
— Подождите минуту! В нашей стране никогда не было ни аристократов, ни крепостных.
— Да ну? Я уверен, что предкам мисс Бомонт это было бы приятно и утешительно услышать. Однако, смею обратить ваше внимание, что кульминацией революции в нашей стране был Аппоматокс, а не Йорктаун[33]. Все верно, плантаторы с Юга не носили громких титулов. Их не величали «герцогами Роанокскими» или «баронами Сельмскими». К ним обращались просто «масса». Но они и не нуждались в других титулах. Составляя менее четырех процентов белого населения Юга, они контролировали практически все его богатство. Они ничем не отличались от европейских лендлордов или помещиков.
Сара почти не слушала. Ответы следовали прямо из текста учебника. Средний класс в странах первой группы был достаточно силен, чтобы силой оружия победить высшие классы, создав предпринимательский капитализм и парламентскую, демократию. Там, где средний класс был не так силен, аристократия позволяла ему влиться в свои ряды и проводила революции сверху, создав ублюдочные парламенты и в конечном итоге фашистские государства. В третьей группе стран средний класс был очень слаб или вообще не существовал. Стремясь провести прогрессивные реформы, аристократия создала суррогат буржуазии, которому царь Петр дал название «интеллигенция». Однако такая искусственная буржуазия никогда не могла сравниться с настоящей. В конечном итоге стремление к обновлению прорвалось из низших классов, оно исходило от рабочих и крестьян и привело к коммунистическим диктатурам. Вот почему поддержка феодальной аристократии в банановых республиках всегда приводила к обратным результатам.
Сквозь монотонное жужжание класса Саре почудился какой-то новый звук. Едва слышный, тоненький, он доносился из вентиляционного отверстия. Сара нахмурилась, пытаясь понять, что это такое. Звук что-то ей напоминал, но очень смутно. Он становился то выше, то ниже, потом вдруг оборвался, а после паузы послышался снова. Так повторилось несколько раз.
И вдруг её осенило. Это было соло на кларнете из «Хай Сосайети». Кто-то снова и снова упражнялся, проигрывая один и тот же пассаж и каждый раз спотыкаясь на синкопированных верхних нотах. Кто бы то ни был, он отличался терпением и настойчивостью. Только сейчас Сара сообразила, что слышит эти звуки уже довольно давно, но до сих пор не обращала на них внимания.
— Мисс Бомонт!
Сара вздрогнула, как ребенок, который залез рукой в банку с вареньем и застигнут на месте преступления. Аарон Гевирц развернул свое кресло к ней.
— Я еще раз задал вам вопрос, на который вы не изволили ответить. Если не знаете, так и скажите, чтобы я мог доставить удовольствие ответить на него кому-нибудь другому.
— О, простите, пожалуйста, доктор. Не могли бы вы повторить вопрос?
— Конечно, мог бы, но не стану. Вместо этого вы подготовите и представите нам всем реферат, в котором покажете, что мелкобуржуазное происхождение вождей и теоретиков революции есть результат непрерывного роста численности населения. В качестве иллюстрации можете использовать любые примеры, только не отметайте те, которые могут показаться вам противоречащими вашим выводам.
⠀⠀
Она подтянула подпругу. Ред стоял рядом, наблюдая за ней с расстроенным видом.
— Вы ведь вернетесь, да?
— Конечно, вернусь. Просто мне необходимо побыть одной. В таком месте, где можно спокойно подумать. Ведь теперь вся моя жизнь будет совершенно другой. Вот я и должна понять, насколько другой и что именно изменится.
Ред подал ей свернутый спальный мешок и седельные сумки.
— Имейте в виду, у меня из-за этого могут быть крупные неприятности.
Она привязала поклажу к седлу.
— Едва ли. Конечно, вашим новобранцам запрещено общаться с внешним миром, но все мы время от времени устраиваем прогулки в горы.
— Но ведь вы задумали не просто прогулку.
— Не просто. Но я не желаю принимать решение под давлением — вашим или чьим-нибудь еще. И спешить с решением тоже не хочу.
Ред поковырял носком ботинка усыпанный сеном земляной пол конюшни.
— С вами там все будет в порядке? Я хочу сказать, у вас есть все, что нужно?
Сара похлопала лошадь по шее, и та коротко заржала в ответ. Это была голенастая лошадка мышиной масти, на которую можно положиться в горах. Сара влюбилась в нее с первого взгляда, как только заглянула в конюшню.
— Не беспокойтесь обо мне. Все, что мне надо, у меня здесь. — Она постучала себя по голове. — А то барахло, что мы забрали с собой, когда вернулись за моей машиной, — это уже роскошь.
— Разве вам не нужна еда?
— Нет. Там вокруг еды достаточно. Просто надо знать, как её достать. Я взяла в собой только немного вяленого мяса и кофе.
— Джейни сказала — вы можете взять, что захотите, с кухни.
Сара отрицательно покачала головой. Сейчас Ред напоминал заботливую несушку.
— Что говорит Джейни о моей экскурсии в горы?
— Говорит, что вы спятили. Что для вас есть только один разумный выход.
— Ей легко говорить. Ведь не её же личность вы собираетесь уничтожить.
Ред что-то буркнул в ответ. Сара вывела лошадь из конюшни в загон. День был прохладный. Солнце спряталось за облака, с запада дул свежий ветер. Сара постояла, перебирая поводья в руке и глядя на Реда.
— Ладно, — наконец сказала она. — Пожелайте мне удачи.
Ред протянул ей руку.
— Желаю удачи, — повторил он.
Сара немного поколебалась, потом пожала его руку. — Спасибо.
Она вдела носок в стремя и села в седло. У сапог, какие носят на Западе, острые носки, чтобы легко было попасть в стремя, а высокие каблуки не дают ноге проскочить. В такой обуви можно удержаться в седле даже в самые опасные моменты.
— Знаете, сам Куинн однажды это сделал?
Она посмотрела на-него сверху вниз.
— Что?
— Уехал в горы, чтобы побыть одному. Сразу после того, как переехал на Запад. Ему тоже понадобилось покопаться в собственной душе. Он бродил по горам несколько месяцев. От Сентрал-Сити до хребта Сан-Хуан. Говорят, что где-то здесь он своими руками построил бревенчатую хижину и жил в ней. — Он пристально посмотрел на Сару. — Вы ведь не собираетесь пробыть в горах так долго?
Она коротко засмеялась.
— Нет, сейчас на дворе двадцатый век, а не девятнадцатый. Теперь все совершается скорее. Даже копание в собственной душе.
Она пришпорила лошадь и подобрала поводья. Лошадка пошла вперед крупной рысью. В воротах загона Сара повернулась в седле и взглянула на Реда. Он помахал рукой, она в ответ тоже подняла руку.
⠀⠀
Когда она исчезла из виду, Джейн Адамс Хэч вышла из кухни и остановилась на заднем крыльце, глядя на Реда. Волосы у нее были совсем седые, лицо — морщинистое и дочерна загорелое. Ред обернулся, увидел её, подошел и остановился рядом.
— Уехала, — сказал он.
— Вижу, — ответила маленькая пожилая женщина. — Додумается она до чего-нибудь дельного?
— Думаю, что да.
Джейни что-то проворчала про себя.
— А ты?
Ред посмотрел ей прямо в глаза.
— Что я?
Она фыркнула.
— Ты пожал ей руку, Ред. Будь я на её месте, я бы за это влепила тебе как следует. Почему ты её не поцеловал?
Ред повернулся и посмотрел туда, где за деревьями исчезла девушка на лошади.
— Она ничего такого не сказала.
— Ред Мелоун, ты круглый дурак! Она никогда ничего не скажет. Она не из таких. Она, может, и сама не знает, чего хочет.
— Погоди, Джейн Хэч. Не собираешься ли ты вмешаться в естественный ход истории?
Маленькая пожилая женщина презрительно хмыкнула.
— Я просто убираю камни, что мешают течению. Вот и все. В этом нет ничего плохого.
⠀⠀
— Поймите, прошу вас, — говорил Джереми сестре приемного отделения. — Мистер Френч — мой очень близкий друг. Я точно знаю, что в ту же ночь, после несчастного случая, его привезли сюда, в вашу больницу.
Он переступил с ноги на ногу и огляделся. Мимо шли мужчины и женщины в белых халатах, занятые либо собственными мыслями, либо разговором. Некоторые, проходя, с любопытством посматривали в сторону дежурной сестры — о чем это она спорит с посетителем? В воздухе стоял едва ощутимый запах лекарств и антисептиков. Позади Джереми, в комнате ожидания, спокойно сидела Гвиннет Ллуэлин, делая вид, что читает старый номер журнала «Нэшнл Джиогрэфик», а на самом деле внимательно прислушиваясь к их разговору. Время от времени она даже переворачивала страницы.
Сестра поджала губы.
— Возможно, полиция ошиблась. Вы уверены, что его повезли не в Шведскую больницу, или в Денверскую городскую, или в больницу Святого Иосифа? А может быть, даже в больницу Генерала Роуза или в больницу штата Колорадо, в Ист-Сайде?
— Нет, как вы не понимаете? — Он вцепился в край её стола. — Я сам приехал сюда на «скорой помощи». Я видел, как он здесь лежал! А сейчас на его кровати лежит кто-то другой, а у вас он вообще не зарегистрирован!
— Я уверена, что это какая-то ошибка.
«Еще бы, конечно, ошибка, поганка ты этакая!» — пронеслось у него в голове, но он отогнал эту мысль раньше, чем успел её высказать. Кроме того, он вообще уже не был уверен, что это ошибка. Видимо, исчезновение Денниса не случайно. Как и обыск в его квартире. Как и сам несчастный случай. Как и подслушивающее устройство, которое он обнаружил в своем телефонном аппарате после того, как побывал у профессора Ллуэлин.
— Мне только на прошлой неделе звонили из вашей больницы и сообщили, что состояние Денниса стабилизировалось. Но что посещать его нельзя. Тот, кто звонил, так и сказал, что мистер Френч пока еще не может принимать посетителей.
Сестра покачала головой.
— Нет, отсюда никто не звонил.
Джереми вдруг пришло в голову, что он, возможно, видел своего друга в последний раз. Что больше его никогда не увидит. Деннис бесследно исчез, оставив после себя в жизни Джереми невосполнимую пустоту, как исчезают диссиденты в тоталитарных странах.
Но эту пустоту Джереми воспринимал только рассудком, а не сердцем. Как будто ему вырвали зуб или ампутировали конечность — у него все еще было такое чувство, словно Деннис где-то рядом. Словно он куда-то вышел по делу и вот-вот вернется.
Теперь Джереми окончательно убедился, что Деннис — вместе с Сарой Бомонт — впутался в какую-то опасную историю. Что кто-то взял и выхватил их из жизни. И все из-за того клочка бумаги.
Он обшарил всю квартиру в поисках этого листка, но и следов его не нашел. Одно из двух: либо его выкрали (не за ним ли приходил первый грабитель?), либо он тщательно спрятан. Но если Деннис так тщательно его спрятал, значит, он тоже понимал, какое значение имеет эта бумажка.
Джереми с Ллуэлин и в больницу отправились только для того, чтобы выяснить — выкраден листок или спрятан. Они надеялись, что им удастся уговорить сестер и проникнуть к Деннису. Деннис должен помнить, куда положил этот листок.
Видимо, сестра что-то прочла на его лице: она в нерешительности закусила губу, потом кивнула.
— Погодите. Что-нибудь может знать врач, который дежурил в ту ночь. Когда это было, говорите? Девятнадцатого июня?
Она нажала несколько клавиш своего терминала: Ожидая ответа, Джереми оглянулся.
Ллуэлин куда-то исчезла!
Его охватил панический страх. Он попытался взять себя в руки, но почувствовал, что весь дрожит. Неужели её похитили, пока он стоял к ней спиной? И теперь ждут только подходящего момента, чтобы похитить и его? Он оглядел зал — нет ли поблизости подозрительных лиц. Что делать?
Тут он увидел, что она возвращается из вестибюля, и на мгновение облегченно прикрыл глаза. Ллуэлин, не говоря ни слова, взглянула на него и снова углубилась в журнал. Джереми вздохнул про себя. Ну вот, уже начинают мерещиться всякие ужасы.
— Нашла, — сказала сестра, запнулась и добавила: — Ах, вот оно что!
— А что такое?
Джереми повернулся к ней и подался вперед.
— В ту ночь дежурил доктор Венн. И сестра Килбрайт.
Она хмыкнула.
— Как я могу с ними поговорить?
— Никак. Они оба сбежали в следующий понедельник. Сейчас они где-то на Багамах. — На её лице выразилось неодобрение. — Доктор Венн вечно приставал к сестрам, но никто не подозревал, что у него что-то с Джейн Килбрайт. Она была замужем. Мы, и подумать не могли, что она на такое способна. Хотя, надо сказать, муж перенес это довольно спокойно…
Она сообразила, что говорит лишнее, и снова поджала губы.
— Боюсь, больше ничем вам помочь не могу.
Джереми кивнул, поблагодарил её, вышел на улицу и остановился на автомобильной стоянке. День клонился к вечеру, но на солнце было еще жарко. Волны горячего воздуха поднимались над капотами машин зыбкой, переливающейся завесой. Над асфальтом стояли зеркальные пятна миражей. Джереми вынул платок и вытер пот со лба. Ну, и что дальше?
Он подумал, что в машине, наверное, жарко, как в печке, достал ключи и открыл настежь все четыре дверцы. Из машины пахнуло жаром. Он протянул руку, запустил мотор и включил на полную мощность кондиционер.
Ллуэлин подошла в тот момент, когда Джереми заносил в записную книжку суть своего разговора с сестрой. Он начал было рассказывать, что произошло, но она остановила его.
— Я все слышала, — сказала она. — Во всяком случае, все самое существенное. Пока вы там болтали, я попросила кое-кого просмотреть регистрационные записи в компьютере.
— Что? Как? И зачем? Там нет никаких следов Денниса. По крайней мере…
— Ему пришла в голову новая мысль. — По крайней мере, так мне сказали.
— Это правда. Деннис Френч там не зарегистрирован. Тогда я проверила, кого в тот день привозила сюда «скорая». А потом посмотрела еще на несколько дней вперед и назад. — Она умолкла и взглянула на него. — Одного неопознанного мужчину, сбитого машиной, положили сюда восемнадцатого — днем раньше, чем вашего друга.
Он испытал острое разочарование. До сих пор у него почему-то еще оставалась надежда.
— Ах, вот как… Значит, это был не он.
Ллуэлин улыбнулась.
— Почему-то мы всегда принимаем за чистую монету все, что зарегистрировано в компьютере. Пока нас не ткнут носом, нам и в голову не приходит усомниться.
— Что вы хотите сказать?
— Смотрите. Предположим, вам надо кого-то «потерять», но он находится в больнице и нетранспортабелен. Что бы вы сделали?
Он начал понимать, к чему она клонит. Почему она всегда видит такие вещи раньше, чем он? Неужели он такой тупой? Или просто слишком долго вел тихую, спокойную, размеренную жизнь?
— Я бы подделал записи.
— Правильно. Правда, те, кто его принимал, знают, как обстояло дело, но их можно подкупить. Дать им отступного. Например, навсегда отправить на Багамы. После этого вы пережидаете несколько дней и потом запутываете регистрационные записи — немного сдвигаете даты приема и выписки, одни вперед, другие назад. Тогда все будут думать, что им изменила память. Если вообще обратят на это внимание.
Джереми охватило волнение.
— Значит, вы думаете, что это был он? Что тот неопознанный мужчина — Деннис? — Он обернулся и бросил взгляд на здание больницы. — Вы хотите сказать, что он там так и лежит все это время, только вычеркнутый из компьютерных записей?
— Не совсем вычеркнутый. Скорее переименованный. Ведь он был серьезно ранен, верно? Таким способом вполне можно было его спрятать, никуда на самом деле не перемещая. Если подумать, то это вселяет некоторую надежду.
— Почему?
— Очевидно, они не хотели причинять ему вреда.
Джереми просиял, но Ллуэлин добавила:
— По крайней мере до тех пор, пока не узнают, что ему известно и кому он об этом рассказывал.
Джереми сделал шаг к дверям больницы.
— Так чего же мы ждем? В какой палате лежит этот неопознанный мужчина?
— Лежал. Его выписали на прошлой неделе. Судя по записям, выписал его этот ваш доктор Венн.
— Но… Ведь Венн уехал! Его тогда уже не было! Он сбежал с любовницей двадцать первого! Он не мог никого выписать на прошлой неделе!
Ллуэлин пожала плечами.
— Все записи в полном порядке. И если бы никто не начал разыскивать того неопознанного мужчину и сопоставлять даты, никто ничего бы и не заметил. Через некоторое время они, возможно, и это подправят. До сих пор, судя по всему, они действовали наспех.
Джереми почувствовал, что появившаяся было у него надежда исчезла. Деннис все это время был здесь, но теперь его нет. Джереми стукнул кулаком по крыше машины. Ллуэлин выжидательно молчала.
— Черт возьми! Что же дальше?
Он тяжело вздохнул, обошел машину, сел на место водителя и задумался. Ллуэлин уселась рядом.
— Погодите-ка, — сказал он через некоторое время. — Почему вам разрешили просмотреть записи, а мне нет?
Ллуэлин улыбнулась, отчего её лицо стало похоже на румяный пончик.
— Я нашла тут, в отделе регистрации, одну девочку из тех, что добровольно помогают сестрам, и предложила ей сто долларов.
— Вы дали ей взятку?
— Взятка — не самое страшное, с чем нам приходится иметь дело, — серьезно ответила Ллуэлин. — Сразу после того, как вы ушли, случилась одна странная вещь. Я выждала несколько минут, чтобы нельзя было догадаться, что мы пришли вместе. Пока я ждала, я видела, как сестра приемного отделения вдруг вся напряглась, словно её током ударило, и глаза у нее остекленели. Она взяла трубку, набрала какой-то номер, произнесла несколько слов и снова положила, трубку. Что она сказала, я не слышала. Потом глаза у нее ожили, она встрепенулась и огляделась, как будто не совсем поняла, что произошло. Кажется, больше никто на это не обратил внимания. Все было почти незаметно, я видела это только потому, что на нее смотрела.
Джереми нахмурился.
— Как по-вашему, кому она звонила?
— Не знаю. Возможно, она и сама не знает. Я думаю, это было постгипнотическое внушение. Я думаю, те, кто подделал записи и подкупил врача и сестру, чтобы они сбежали на Багамы, позаботились о том, чтобы им дали сигнал, если кто-то начнет любопытствовать. — Она захлопнула дверцу машины. — Поехали.
— Куда?
Ллуэлин вытащила из-под блузки клочок бумаги.
— Прежде чем уйти, я еще раз заглянула к этой девочке из отдела регистрации и узнала адреса того доктора и сестры.
— Но ведь он уехал. И она тоже.
— Но муж-то её здесь?
Джереми нажал на газ, и машина, завизжав покрышками, рванулась с места.
⠀⠀
Покинутый дом всегда навевает какое-то особое ощущение заброшенности. Джереми стоял у кожаного дивана в гостиной Килбрайтов и чувствовал, как пуст их дом. Он провел пальцами по абажуру торшера — пыль здесь не вытирали по меньшей мере две недели. Его больше не смущало то, что они с Ллуэлин вломились в чужой дом. Сюда никто уже не вернется.
Послышался скрип ступенек. Он поднял голову и увидел, что сверху спускается Ллуэлин.
— В шкафах пусто, — объявила она.
Джереми кивнул. Ничего другого он и не ожидал. Похоже, это мертвое дело. И, может быть, в буквальном смысле слова тоже. Он подозревал, что романтический треугольник и бегство любовников — всего лишь ширма для какой-то кровавой истории. Все, что он до сих пор узнал о тайном обществе, говорило о том, что вряд ли оно занимается организацией безобидных курортных туров.
— Может быть, мы сумеем разыскать их где-нибудь на Багамах? — предположила Ллуэлин.
Джереми покачал головой. Никто уже не вернется.
⠀⠀
Телефон зазвонил в тот момент, когда Кеннисон садился обедать. Карин подала обед точно по расписанию. Телячья отбивная под соусом «бешамель» с мускатным орехом. Кеннисон только успел поднести первый кусочек ко рту, как его прервала Беттина.
— Вас к телефону, сэр, — сказала она с легким поклоном. Она была стройна, изящна, и черный фрачный костюм дворецкого ей очень шел.
Кеннисон с сожалением взглянул на свою тарелку. Рут-Энн, его повариха, не имела себе равных во всей стране, от её шедевров просто невозможно оторваться. Он поспорил с ней, что она не сможет каждый день в течение года готовить новое блюдо, но прошло уже больше полугода, а она еще ни разу не повторилась. Он вздохнул.
— А они не могут подождать? Я только что сел обедать.
— Говорят, это срочно, сэр.
— Хорошо, мадам дворецкий. Я буду говорить из кабинета. Передайте Рут-Энн, пусть держит все на огне, я только на минуту.
Его кабинет был отделан темным дубом, в шкафах стояли книги — не слишком мало и не слишком много. Письменный стол в тон стенным панелям был обширен и совершенно пуст, если не считать маленькой таблички с надписью каллиграфическим почерком: «Чистый стол — свидетельство грязных мыслей». Легкий юмористический штрих, который, как и исключительно женская прислуга в доме, должен был создавать у посетителей определенный образ. Бонвиван Кеннисон, человек огромных возможностей — и финансовых, и сексуальных. Конечно, на самом деле все было не совсем так. Его подлинная финансовая мощь оставалась скрытой — он демонстрировал лишь часть её, достаточную, чтобы производить впечатление и чтобы перед ним открывались двери, которые иначе остались бы запертыми, но недостаточную, чтобы наводить людей на мысль — а откуда у него все это? Но зато если эта сторона была сильно преуменьшена, то другая настолько же сильно преувеличена, так что равновесие в конечном счете сохранялось.
В кабинете, обставленном под старину, были только два предмета современного вида — телефон и лампа для чтения. И здесь крылся тонкий расчет — намек на то, что он идет в ногу с временем. Лампа была с программным управлением, она отзывалась на звук и движение благодаря разбросанным повсюду датчикам: стоило ему войти в кабинет, как она «узнавала» об этом и загоралась с нужной яркостью и так, чтобы никогда не светить в глаза. Телефон тоже был весьма совершенный, оборудованный множеством разных вспомогательных устройств, в том числе и разрешенных законом.
Он подошел к столу и снял трубку.
— Да, я буду говорить.
Лампочка, означавшая, что снята параллельная трубка у дворецкого, погасла. Кеннисон увидел, что звонят по специальной линии, о существовании которой телефонная компания даже не подозревала.
— Лев слушает.
— Номер седьмой.
Кеннисон поднял брови. Гретхен Пейдж? И хочет говорить со скрэмблером, шифрующим слова, чтобы их нельзя было подслушать? Значит, не уверена, что эта линия не прослушивается? Он выругался про себя. Как она не понимает, что сейчас самая надежная мера безопасности — вообще не поддерживать контактов друг с другом? Его пальцы забегали по клавишам, настраивая скрэмблер на код номер семь. Он знал, что Пейдж на том конце провода делает то же самое.
— Да? — сказал он.
— Посмотри вечернюю программу новостей из Вашингтона. Я узнала об этом из местных новостей, они идут здесь на час раньше. Ты как раз успеешь. Я еще позвоню.
Трубка умолкла. Гудка эта линия не давала — вместо него Кеннисон слышал только бесконечную мертвую тишину. Потом где-то в бесконечности ему послышался слабый щелчок.
Дрожащей рукой он положил трубку. Щелчок. Неужели кто-то обнаружил частную линию, которая соединяет его с Пейдж и кое с кем еще, и теперь её прослушивает? Может быть, Вейл? Великая Гарпия? Подозревает, что он что-то замышляет? Наверное, пора действовать. Хватит осторожного прощупывания и двусмысленных разговоров. Надо им все сказать прямо. Даже Пейдж. Особенно Пейдж, пока она не вздумала действовать по собственному усмотрению. Все они его соперники, но что из этого? Он вспомнил, что Линкольн сформировал кабинет министров из самых ярых своих соперников. Он подчинил их своей воле, сделал своими покорными орудиями, а в конце концов заставил полюбить его. Вот Сьюард, например. Сьюард рассчитывал сделать этого невежественного провинциала своей марионеткой, а кончил тем, что стал его самым верным поклонником.
Или, может быть, это Бетанкур? Неужели Кэмерон Бетанкур наконец перешел к решительным действиям? По сведениям Кеннисона, кое-кто из советников Бетанкура убеждал его отказаться от правила Куинна. Если Ассоциация очнется от своего долгого сна, она может стать серьезным противником.
А может быть, никто и не подслушивал. Может, у него просто разгулялись нервы после этой истории с Селкирком. И теперь мерещатся всякие страхи.
Он вдруг вспомнил, что ему говорила Пейдж, взглянул на часы и нажал кнопку на столе. Один из книжных шкафов повернулся вокруг оси — за ним стоял телевизор. Кеннисон нажал другую кнопку, экран загорелся, и на нем появилось лицо известного теледиктора. Диктор сидел за столом с серьезным, озабоченным видом, а позади него на стене висели экран и карта мира. «Интересно, много ли стран этот человек может показать на карте?» — мелькнуло в голове у Кеннисона.
Кеннисон скрестил руки на груди и присел на край стола. Что там просила его Пейдж посмотреть? Если это уже прошло у нее в Местных новостях, значит, речь идет о восточном побережье.
Он терпеливо прослушал с полдюжины сюжетов — почти все они сводились, по существу, всего лишь к заголовкам новостей. Время от времени их сопровождал одной-двумя фразами комментария кто-нибудь из официальных лиц — из тех немногих, кому доверено комментировать новости. Примерно каждый двадцатый из этих политических деятелей, постоянно выступавших с интервью, был членом Общества или контролировался членами Общества. Примерно столько же, несомненно, принадлежали к Ассоциации, хотя кто они, Кеннисон не знал. Все остальные не имели ни малейшего представления о том, о чем говорят.
Он снова подумал, почему никто до сих пор не обратил внимания на то, что постоянно показывают, упоминают и интервьюируют одну и ту же горсточку политиков и знаменитостей, а других, которые могли бы сказать не меньше интересного, держат в тени или без особого шума убирают со сцены под явно надуманными предлогами.
Сами «новости» никакого интереса не представляли. Многозначительные разглагольствования политиков и бизнесменов, которые в самом деле думают, что это они принимают ответственные решения, да всякая дребедень: пожары, автомобильные аварии, войны, кинозвезды, научные открытия. Кеннисон покачал головой. Хорошо, что телевизор для него не единственный источник и информации, и развлечения.
Самое главное сообщение оказалось последним или одним из последних. Диктор взял со стола очередную страницу текста и изобразил на лице скорбь. «Трагическая смерть в Нью-Джерси. Поместье бизнесмена Джона Бентона в округе Сассекс было разгромлено и сожжено сегодня группой экстремистов, называющих себя „Свободными американцами“. Мистер Бентон, семидесяти пяти лет, давно отошедший от дел, погиб в пламени вместе с двумя своими служащими. Один из экстремистов, безработный литейщик, отказавшийся сообщить свое имя, был задержан уцелевшими служащими на территории поместья. Он заявил следующее…» (Крупный план — небритый человек в растерзанной одежде. Лицо вымазано копотью. На голове бейсболка с названием местного универмага.) «Мы еще покажем всем этим… (би-и-ип), которые норовят нами командовать. Я сижу, как… (би-и-ип), без работы уже два с половиной года из-за этой… (би-и-ип) автомобильной промышленности. Слава богу, что у этой Бомонт хватило духа Вывести на чистую воду этих… (би-иип)!» (Общий план — диктор в студии.) «Бомонт, о которой только что было упомянуто, — это…»
Кеннисон выключил телевизор прежде, чем диктор, делая прекрасно ухоженными руками красивые жесты, понесет всякую чушь о том, «что все это означает», и устало оперся на стол. Значит, они добрались до старины Бентона. Он достал тонкую сигару и закурил, сломав две или три спички. Бентон. Какая ирония судьбы! Из всех членов Совета Бентон, наверное, заслужил это меньше всех. Не то чтобы на руках у него совсем не было крови, но он всегда был очень скуп на устранения. А что до того человека, который сидит без работы два с половиной года, то кто ему сказал, что он может работать только на автозаводе? Впрочем, мир полон людей, которые только и думают, как бы переложить ответственность за свою собственную жизнь на кого-нибудь другого. Неважно, кого они при этом винят — богов или дьяволов, важно, что во всем виноват кто-то еще. Жаль, что Общество на самом деле не так всесильно, как думает этот человек. Что ему недоступны микроманипуляции, без которых нельзя урегулировать жизнь до последней мелочи и сгладить все острые углы. Будь у него такая возможность и попади оно в хорошие руки, хаосу истории был бы положен конец. Все слои населения смогли бы работать гладко, без сучка и задоринки, без всяких конфликтов, без всех этих войн, забастовок, конкуренции, преступности.
Смерть Бентона была бессмысленной. В этом есть что-то бесконечно печальное. Бессмысленная смерть. Бесцельная смерть. Всякая смерть должна иметь какой-то смысл.
Кеннисон вынул сигару изо рта и ткнул её в пепельницу. Может быть, удастся извлечь пользу из смерти Бентона. Воспользоваться ею в своих целях. Это самое меньшее, что он может сделать для брата Бентона.
Он взял трубку и набрал номер. Услышав щелчок, он сказал:
— Это Лев. Номер третий.
Как только скрэмблер был включен, Пейдж спросила, видел ли он новости.
— Да. Ты думаешь, теперь чернь возьмется за всех нас?
— Откуда я знаю?
— Мне кажется, вряд ли.
— Как по-твоему, сколько еще членов Совета мы должны потерять, чтобы это можно было назвать определившейся тенденцией? — спросила она ехидно. Но Кеннисону показалось, что в её голосе прозвучала нотка сдерживаемого страха.
— Троих, — не задумываясь, ответил он. — Трое — это будет статистически значимо.
— А ты хладнокровный мерзавец.
— Послушай, если мы все сейчас ударимся в бега, это только докажет, что обвинения справедливы. Нужно держаться.
— И ждать, пока нас не перебьют поодиночке?
— Попроси защиты у полиции. — Эта мысль осенила его совершенно неожиданно. — После сегодняшнего случая всякий, кто упоминается в бомонтовской распечатке, имеет полные основания это сделать, и полиция не станет задавать никаких вопросов.
— Как же мы сможем вести дела, если полиция будет ходить за нами по пятам? Нельзя же рассчитывать, что к нам приставят только тех, кто работает на нас?
— Ну, те из полиции, кто работает на нас, все равно патрулированием не занимаются. Я бы предложил на это время прекратить всякую деятельность.
— Это невозможно!
— Это необходимо! Если мы пригласим полицию и предложим репортерам не отходить от нас ни на шаг — и при этом не будем пытаться поддерживать контакты между собой или что-нибудь предпринимать, — им очень скоро надоест. Они разойдутся по домам и объявят, что это была ложная тревога.
На другом конце провода воцарилось глубокое молчание.
— Потемкинская деревня? — Она, видимо, размышляла. — Нет, ничего не выйдет, — заявила она наконец. — Нас всех повесят поодиночке.
«Она считает, что лучше, если нас всех повесят вместе?»
— В конце концов, — продолжала она, — наша мадам председательница только об этом и хнычет я уж не знаю сколько времени. Поэтому она и устранила столько народу за все эти годы.
— Разве ты была против? Что-то я такого не припомню.
— Так спокойнее, — ответила она. — По-моему, все голосовали единогласно.
«Так спокойнее, — подумал Кеннисон. — Это значит, что голосовать против того, что предложила Великая Гарпия, слишком опасно. Куда опаснее, чем если кто-нибудь из непосвященных случайно наткнется на то, чего ему знать не надо».
— Нет, мадам председательница никогда не согласится, чтобы полиция и газетчики ходили за ней по пятам. И Ульман не согласится, и Руис, а уж Льюис — и подавно.
— Может, и согласятся. Если определится тенденция.
Снова наступило молчание — на этот раз оно было еще дольше и глубже. Наконец Пейдж заговорила:
— Тенденция может определиться. При некоторых условиях.
— Может быть, ты об этом позаботишься? Если подумать, я полагаю, что даже еще один такой случай уже будет статистически значимым. А если он случится с кем нужно, это заодно решит для нас множество других проблем.
— Я поговорю кое с кем из членов Совета о твоем предложении. То есть о потемкинских деревнях. И о том, что нужно отдать приказ всем ячейкам прекратить всякую деятельность впредь до уведомления. — Она помолчала. — Как ты думаешь, сможем мы это провернуть?
Он не понял, какой именно из его планов она имеет в виду.
— Наверняка. Я в тебе не сомневаюсь.
И он положил трубку.
Он действительно в ней не сомневался. Из нее получится прекрасный Сьюард при нем, Линкольне. Эта мысль доставила ему некоторое удовольствие, но потом он вспомнил, чем кончил Линкольн, и выкинул её из головы.
— А если ничего не получится, — произнес он вслух, — я всегда могу призвать на помощь Флетчера Окса.
⠀⠀
Он вернулся в столовую. Карин терпеливо ждала у сервировочного столика, на котором под портативным инфракрасным обогревателем стояла его тарелка. Карин была женщина плотного сложения, с округлыми мышцами под гладкой кожей. В ней не было ни грамма лишнего — лишь аппетитная мягкая прокладка во всех нужных местах. Он позволил себе с восхищением задержать взгляд на её фигуре под форменной одеждой французской горничной, на её ногах в черных ажурных чулках и туфлях на высоком каблуке. Он представил себе, как она выглядит без формы (для чего не нужно было чересчур сильного воображения) и какие разнообразные штуки они могли бы проделать вместе (что открывало для воображения большой простор).
Он сел за стол и положил на колени салфетку. К его огорчению, она легла совершенно ровно.
— Я готов, — сказал он.
Карин принесла ему тарелку, которая стояла на сервировочном столике. При этом, повернувшись к нему спиной, она низко нагнулась над столиком и потом так же низко склонилась, когда ставила тарелку перед Кеннисоном. Она прекрасно знала, что это ему нравится. Знала и то, что почти все это ни к чему.
«Мне грозит опасность, — подумал он, — и моим людям тоже». Он вспомнил, что двое слуг Бентона погибли вместе с ним. Здесь не должно случиться ничего подобного. Не отослать ли их в какое-нибудь безопасное место? Он не мог допустить, чтобы кто-то причинил вред прекрасной Карин, или умнице Беттине, или веселой Рут-Энн, или скромной горничной Грете. Он представил себе, как они вместе с ним заперты в горящем доме, как кричат от страха, прижимаясь к нему, а языки пламени подкрадываются все ближе. Или как разъяренная толпа гонится за ними, как их избивают, как забавляются с ними неумытые, грубые рабочие.
Что-то в нем шевельнулось. Он бросил взгляд на салфетку, лежавшую на коленях. «Отлично, — подумал он. — Отлично».
Спустя некоторое время, снова взявшись за свою отбивную, он обнаружил, что она несколько пересохла.
⠀⠀
Сара сидела, прислонившись спиной к стволу огромной ели, и задумчиво жевала полоску вяленого мяса. Вокруг стояла тишина. Лучи утреннего солнца пронизывали листву и косыми столбами падали на землю. Немного левее, в осиннике, она развела костер, чтобы сварить кофе: под осинами всегда много сухих веток.
«Это не настоящая тишина», — подумала она. Деревья всегда шумят от ветра. Особенно осина — листья у нее начинают дрожать при малейшем дуновении. Ель и пихта тоже издают свои звуки. Шум ветра в их хвое похож на отдаленный гул толпы. Как будто звучит множество голосов — если вслушаться повнимательнее (или, наоборот, совсем не прислушиваться), то, может быть, удастся понять, что они говорят.
«Это называется арбомантия, — подумала она. — Гадание по шепоту деревьев. Интересно, что бы мне посоветовали деревья? Что может сказать лес про Ассоциацию, про клиологию, про смену личности?»
Ветерок усилился, и ветки у нее над головой пришли в движение. «С-с-с-а-р-а-а-а», — шептали они.
Метрах в тридцати от места, где сидела Сара, с пронзительным криком перелетела с дерево на дерево сойка. Немного дальше через кусты с шорохом пробирался кто-то покрупнее. Наверное, белка. Или дикобраз. Сара взяла кружку с кофе обеими руками, чтобы получше ощутить идущее от нее тепло, и отхлебнула глоток. Потом прикинула, под каким углом падают солнечные лучи.
Пора двигаться дальше.
Она вылила остатки кофе в костер и тщательно затоптала его. Подойдя к привязанной лошади, она достала из седельной сумки складную лопату и Закопала в землю все головешки.
Убедившись, что никакая опасность лесу не грозит, она собрала котелок и вяленое мясо, скатала спальный мешок и привязала к седлу. Когда она затягивала подпругу, раздался громкий треск, похожий на выстрел. Сара вздрогнула. Лошадь почувствовала, что она испугалась, и дернула поводья.
Сара прыгнула за сосну и притаилась. Поглаживая лошадь и успокаивая её, она пристально смотрела в ту сторону, откуда донесся выстрел, и прислушивалась, затаив дыхание.
Звук повторился, на этот раз ближе, и она от облегчения чуть не расхохоталась. Никакой не выстрел — это просто лопнул стручок. Какой-то цветок, заранее готовясь к будущей весне, перед смертью старается рассыпать свои семена как можно дальше.
— Нет, мне действительно нужен был этот отпуск, — сказала она своей лошади, и та в знак согласия покивала головой. Сара вскочила в седло и поехала вверх по склону.
⠀⠀
Позже в тот же день она выехала из ельника на обширный альпийский луг. Голые вершины водораздельного хребта подпирали горизонт, как каменная волна, надвигающаяся на сушу. Скелет планеты, прорвавшийся наружу после катаклизмов, которые происходили здесь в невообразимо глубокой древности. Кое-где на склонах виднелись пятна вечных снегов. «Горы-Без-Лета» — так называли их индейцы племени юта. Чернохвостый олень, пивший воду из небольшого пруда невдалеке, поднял голову и стоял неподвижно, глядя на Сару. Она натянула поводья и тоже остановилась, ожидая, что олень будет делать.
Пруд появился здесь благодаря семейству бобров, которое перегородило небольшой ручеек плотиной из древесных стволов и земли. Запруженный ручей затопил уже большую часть луга. У индейцев арапахо есть легенда, будто мир создали бобры. Хитрые индейцы своими глазами видели, как бобры возведенными ими плотинами превращают луга в болота. Из всех животных только бобр и человек создают свою собственную окружающую среду.
А в чем разница между бобровой плотиной и человеческой? Она вспомнила свой разговор с Редом в день той ужасной поездки на гору Фалкон. Почему одна плотина — естественная, а другая — искусственная? В чем разница — в размерах? В целях? И та и другая изменяют окружающую среду, и необязательно к лучшему. Разве что для бобра. Или для человека.
Может быть, разница только в способности предвидеть последствия.
Но разве это не тот самый довод, который приводил Ред? Что ты станешь делать, если окажешься в состоянии предвидеть последствия, которых больше никто предвидеть не может? Будешь сидеть в сторонке и загребать выигрыш, подобно Ассоциации, потому что знаешь, куда покатится шарик рулетки? Или попытаешься заставить шарик катиться туда, куда ты захочешь, подобно Обществу? Или…
Или что? А как насчет той третьей силы, о существовании которой они догадались по перечню Денниса и по чужому файлу в распечатке? Какой философии придерживается она? Той же, что Общество, или той же, что Ассоциация, или еще какой-нибудь?
«Сколько глубокомысленных рассуждений по поводу бобровой плотины», — подумала она. Но что можно ответить Реду? Он утверждал, что вмешиваться в ход истории допустимо — при условии, что намерения у тебя благие. Что все равно каждый это делает, только вслепую и наугад. Что история — не что иное, как сумма ошибок миллионов бредущих на ощупь дилетантов. Что на это можно ответить? Пойти в профессионалы? Сара дернула за повод и повернула на север. Олень, вспугнутый её движением, кинулся в лес.
Долины простирались под ней, как гигантские борозды, проложенные огромным плугом. Некоторые народы, глядя на звезды Большой Медведицы, называли её Плугом. Может быть, они представляли себе как раз такие борозды — расселины с острыми краями, которые прорезают в горах ручьи, текущие в низины. Сара присмотрелась к растительности, чтобы определить стороны света. На этой высоте пихта Дугласа занимает северные склоны, а сосна-пондероза — южные: на них падает больше солнечного света, а значит, они суше. Каждое растение приспособлено к своей нише. В местах, расположенных не так высоко, пондероза переходит на северные склоны, а на южных появляются травы, кустарники и колючая опунция.
Когда она пересекла границу лесов и выехала в альпийскую тундру, порыв ветра чуть не сбил с ног лошадь, и Сара остановила её, чтобы вытащить из седельной сумки свое пончо. Оно захлопало на ветру, как знамя. Сара натянула его на голову и закуталась поплотнее. Ветер дует здесь постоянно, достигая временами скорости в полтораста километров в час. Потому здесь и не растут высокие деревья — все стелется по земле, чтобы выжить в этих местах, где круглый год по ночам заморозки и в любой момент может выпасть снег. Облака были такие низкие, что до них, казалось, можно дотянуться рукой, и неслись они так, будто за ними гонятся демоны.
Здесь шла старинная тропа, проложенная индейцами — судя по высоте, должно быть, племенем юта. Сара держалась тропы, не забывая о правиле «Не оставляй следов!» Растения, обитающие в тундре, невероятно живучи, но постоянно балансируют на грани жизни и смерти, и малейшая лишняя нагрузка нарушает это неустойчивое равновесие. По тропе никто не ездил, наверное, лет сто, и тем не менее она до сих пор не заросла. Сара подышала на руки, чтобы хоть немного их согреть.
Тундра вся переливалась яркими цветами. Пурпур и белизна болотных бархатцев и первоцветов, золотые блюдца альпийского подсолнуха, который, как правоверный мусульманин, всегда смотрит на восток и может служить путнику надежным компасом… Как там говорят — в горах бывает только два времени года: зима и июль. Сара была рада, что попала сюда в июле.
Там и сям среди скал прятались заросли кедрового стланика — его называют «krummholz», криволесье. Искривленные и скрученные ветрами деревца самых причудливых очертаний напоминали природный сад бонсаи. И все это было похоже на инопланетный пейзаж: холодный, разреженный воздух, постоянный ветер, непривычная, причудливая растительность, изломанные очертания скал на горизонте.
Сара представила себе, что она — звездный скиталец, заброшенный далеко от Земли и совершивший посадку на чужой планете. Она даже придумала для нее имя — Альтафлора. Планета обращается вокруг светила типа G, как и Солнце, но только более горячего. На Альтафлоре можно замерзнуть и получить солнечный ожог в одно и то же время.
Среди цветов стоял столбиком желтобрюхий сурок, и она помахала ему рукой. «Отведи меня к вашему предводителю», — потребовала она. Сурок продолжал разглядывать её, не делая никаких попыток двинуться с места. «Ну и ладно», — подумала она. Сурки — в душе анархисты, никаких предводителей у них все равно нет.
Конечно, на Альтафлоре есть цивилизация. Подземная цивилизация, прячущаяся от сурового климата. Где-то под ногами, в вечной мерзлоте, лежат сказочные города — волшебные пещеры, стены которых усыпаны сверкающими ледяными кристаллами.
Позади послышался какой-то гул. Она обернулась в седле и увидела, что на юго-востоке над горами клубятся темные тучи. Под ними тянулись вниз расплывчатые полосы дождя. Сверкнула молния, ударившая в скалистую вершину, и Сара почувствовала, как волоски у нее на шее поднялись дыбом, заряженные статическим электричеством, которое принес оттуда влажный ветер. Пора было спускаться вниз, туда, где климат посуше.
Она увидела неподалеку неширокую каменистую долину, уходившую вниз, и распрощалась со своей Альтафлорой.
⠀⠀
Хижина, сложенная из сосновых бревен, давно уже наполовину превратилась в развалины. Крыши на ней не было, разломанная дверь валялась среди мусора. Сара медленно объехала вокруг. Видно было, что хижине уже очень много лет. Не та ли это, что построил Брейди Куинн? Ред говорил, что она где-то здесь.
Впрочем, в начале прошлого века в этих местах повсюду жили горцы, и многие из них тоже могли оставить после себя хижины. Эта вряд ли такая уж древняя, иначе она бы давно сгнила. Сара вспомнила города-призраки, которые видела когда-то, — дома, превратившиеся в безжизненные мумии, доски, высушенные солнцем и выбеленные дождями до того, что стали похожи на окаменелости.
Сара спешилась, вбила в землю колышек, чтобы лошадь могла пастись вокруг него, и заглянула в дверь хижины. Посреди нее росла молодая сосенка, а немного дальше, за исчезнувшей задней стеной, стояла изумительная калифорнийская сосна. Перебравшись через кучу мусора, Сара остановилась рядом с ней и погладила шершавую кору. Сколько ей лет? Сто? Пятьсот? Немного севернее, на горе Ивенс, такие же деревья стоят на самой границе лесов, и некоторым из них по две тысячи лет.
Решено — вот где она разобьет лагерь, чтобы углубиться в себя. Сосна станет ей надежной опорой, якорем, брошенным в глубины истории. Когда сидишь под таким деревом, тебе не грозит опасность растеряться и утратить ориентиры.
Она повернулась к двери, увидела рядом с ней на стене зарубки и потрогала их рукой. Кто-то когда-то вел здесь счет дням, её пальцы нащупали что-то твердое, торчащее над поверхностью стены. Она вытащила из ножен, висевших на поясе, нож и начала ковырять стену. Вскоре твердый предмет упал ей на ладонь.
Это был каменный наконечник стрелы. Какому племени она принадлежала — юта или арапахо? В кино любой разведчик или горец сказал бы сразу. Сара долго разглядывала наконечник, но определить так и не смогла.
Она вертела наконечник в руках, пытаясь представить себе, что здесь произошло, и на мгновение вся погрузилась в историю. Лишь тонкая пелена прошедших лет отделяла её от случившегося. Одинокий путник или траппер, уверенный, что вокруг глушь и безлюдье. Индейцы, опасающиеся, что кто-то вторгнется на их охотничьи земли, которые и без того перенаселены. Нападение. Бой. Свист стрел в воздухе. Ружейные выстрелы в ответ. Из кремневого ружья? Возможно. Чем же все кончилось? Отступлением индейцев или гибелью белого?
А кто сказал, что это был белый? Джим Бекворт, горец, был чернокожий — а ведь это он основал здесь, в Колорадо, город Пуэбло! А позже был Билл Пикетт, которого называли «величайшим из всех настоящих ковбоев». С самого начала на Западе было немало чернокожих мужчин и женщин. И раз уж воображать, что здесь произошло, то пусть тот, кто защищал когда-то эту хижину, будет чернокожим.
⠀⠀
Она устроила лагерь в развалинах хижины, на почтительном расстоянии от старой сосны. Расчистив мусор, она сложила из камней очаг. Целыми днями она бродила по окружающим скалам и ущельям. Она нашла поблизости узкий каньон, который пробил себе горный ручей с ледяной водой. Сейчас ручей тек спокойно: весеннее половодье давно миновало. Она обнаружила двух часовых — скалы, на протяжении тысячелетий обточенные ветром и похожие на человеческие фигуры. Она нашла каменистую площадку над обрывом, нависшую над необозримыми нетронутыми лесами, простиравшимися внизу, и много часов провела там, размышляя над своей судьбой.
Во время одной из прогулок она столкнулась лицом к лицу с диким котом. Кот попятился и злобно зарычал. Сара замерла на месте и стояла не шевелясь, пока кот её разглядывал. В конце концов он решил, что на обед она великовата, еще раз рыкнул на прощанье и исчез в кустах. Только после этого Сара расслабила мышцы и заметила, что рука её судорожно сжимала рукоятку ножа. Надо бы не забывать, что природа не похожа на диснеевский мультфильм — здесь животные и растения поедают друг друга.
К вечеру Сара возвращалась в хижину, устраивалась в тени старой сосны и смотрела, как садится солнце. Нет ничего лучше заката в горах. Вершины гор остаются освещенными еще долго после того, как солнце скроется за горизонтом. На высоте все еще стоит день, хотя склоны и ущелья уже окутаны сумерками. Сияющие белизной пики, оранжевое небо, черные леса. Индейцы называли эти места «Горы-Которые-Светятся», и были правы в этом, как и во многом другом. А в небе беззвучно парили ястребы, и один раз ей показалось, что она заметила орла.
По ночам, когда россыпи звезд придают небосводу такое великолепие, какого не знают обитатели залитых огнями мегаполисов восточного побережья, она сидела у потрескивающего костра, прихлебывая крепкий кофе из жестяной кружки. Если кофе правильно заварить, как это делают на Западе, ложечка в нем должна стоять. Среди знакомых Сары горожан было немало таких, кто и представления не имеет, как много звезд на небе, как огромна Вселенная. Лишь немногие, самые яркие светила могут пронзить неоновый мрак их ночного неба.
В общем, место было самое подходящее, чтобы поглубже заглянуть в собственную душу. Еще никогда она не оказывалась в таком уединении. Вокруг неизвестно на сколько миль не было ни единого человека. Здесь она могла сколько угодно беседовать сама с собой, задавать себе вопросы и пытаться на них ответить. «Что ты все-таки думаешь об Ассоциации? А о Реде и его группе? А о том, что тебе никогда больше не быть снова Сарой Бомонт?»
Этот последний вопрос был для нее самым мучительным. Настоящее — всего лишь краткий миг, и всякий человек есть то, чем он был. Всякий человек — не что иное, как итог многих лет роста и развития, начиная с детства и кончая (если повезет) зрелостью. И отсекая свое прошлое, вместе с ним отсекаешь часть самого себя.
Или нет? Кое-кому удается этого избежать. Они меняют имена и биографии, как другие меняют белье. Они способны оставить позади свое прошлое и даже ни разу не оглянуться. Может быть, такие люди сильнее её? Или слабее?
⠀⠀
Однажды к вечеру она вернулась в хижину, поставила кофе на огонь и уселась по-турецки спиной к старой сосне, поглядывая на дверь. Через несколько минут в дверном проеме должно было появиться садящееся солнце. Она сидела, держа обеими руками кружку с кофе и время от времени прихлебывая из нее. Кофе был какой-то сладковатый, хотя сахара она не клала. Ощутив неясное беспокойство, она поглядела на земляной пол хижины. Но на земле не было никаких следов, кроме её собственных, которые она только что оставила, входя.
Она пожала плечами и еще раз взглянула в сторону двери.
Там кто-то стоял!
Сердце у нее бешено забилось. Она начала было подниматься, но ноги почему-то не держали, и она снова опустилась на землю, её охватило какое-то безразличие, как во сне. Темная фигура по-прежнему стояла в двери, на фоне заката, и разглядеть, кто это, она не могла.
Потом фигура села на землю рядом с ней, и она облегченно вздохнула.
Это была она сама.
На ней был голубой костюм — тот, с красным бантом, в котором она была, когда в нее стреляли в парке. Сара внимательно оглядела себя — ту, другую — с ног до головы. Уверена в себе, независима, прекрасно знает, что собой представляет и чего хочет. Может быть, немного самодовольна. Не имеет друзей — во всяком случае, никого к себе не подпускает настолько близко, чтобы можно было подружиться. Живет в отчуждении от остального мира? Да, но зато никому не дает собой командовать. Внушает уважение. Даже восхищение. О ней пишут в журналах.
— Пожалуй, ты кое-что потеряла, — сказала она самой себе.
В ответ та пожала плечами.
— Ну нет. Я-то такая же, как всегда. Не замедляя хода — вперед, на самый верх. А вот тебе, похоже, не повезло.
— Разве?
— Конечно. Ты уже не знаешь, чего хочешь. За тобой гоняются, пытаются убить, весь мир тебя ненавидит. По-твоему, Это везение?
— Я думала…
— Что ты думала?
— После той истории на горе. С Крейлом… — («Когда убила человека».) — Я думала, тем все и кончится.
— Что все счеты сведены? — В голосе её двойника прозвучал сарказм.
— И что потом все будут жить долго и счастливо.
— Счеты сводят только один раз, сестренка. И долго жить удается мало кому, а уж счастливо — и подавно.
На это Сара ничего не ответила.
— Зачем ты здесь?
— Тебе надо с кем-то поговорить. Кто же может быть лучше? Кто лучше знает тебя, чем я?
Саре показалось, что одновременно с этими словами она слышит еще какой-то голос. Как будто тут же звучат и совсем другие вопросы и ответы, едва слышные, словно самый низкий регистр органа. Она попыталась повернуть голову, чтобы посмотреть, откуда доносятся звуки, но обнаружила, что у нее нет на это сил.
Она взглянула на лощеную деловую женщину, сидевшую рядом с ней.
— А почему ты думаешь, что знаешь меня? Ты — та, кем я была раньше. И кем больше никогда не стану. Даже если все это кончится. Я никогда не смогу снова стать такой, какой была.
— Ну, поплачь, поплачь, сестренка! Накину-ка я плащ, чтобы не промокнуть. А кто тебе сказал, что ты могла бы оставаться такой, какой была? Разве когда-нибудь, во всей истории человечества, мог кто-нибудь навечно оставаться таким, каким был? Ни ты этого не могла бы, ни я, никто. Посмотри-ка на меня получше — заметны во мне следы чикагских трущоб? Там тоже была одна девчонка, которой я больше никогда не смогу стать.
Сара отвела глаза и стала смотреть на закат за дверью хижины.
— Это было очень давно, её больше нет. И тебя нет. У меня галлюцинации.
Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: различие между галлюцинацией и реальностью — в их содержании. Галлюцинация никогда не может сообщить тебе того, чего ты не знаешь.
— Ну и что, если я галлюцинация? — спросила её та, другая. — Какая разница? Если ты скажешь мне, что еще ни разу не становилась другим человеком, я скажу, что ты врешь. Когда ты в последний раз видела Лулу или Джеральдину? Или Большую Марту?
Имена из далекого прошлого. Имена, не вызывающие никаких ассоциаций. Детские лица на игровой площадке. Мрачный силуэт Чикаго на заднем плане. Представить их себе взрослыми она не могла.
— Или отца? — настаивала та. — Ты хоть знаешь, жив он или нет?
Сара нахмурилась.
— Он бросил нас. Когда мама умерла. Оделся, ушел и больше не возвращался.
— Может быть, ему просто слишком тяжело было вернуться после того, как мама умерла. Мы к тому времени уже все подросли, даже маленький Фрэнки. Он ни разу не уходил тогда, когда это было бы легче всего, когда многие отцы так делали. Когда оставаться — означало еле сводить концы с концами, питаться крохами, не иметь самого необходимого. Мама прошла через все это плечом к плечу с ним. А когда самое трудное было позади, когда все мы уже встали на ноги, когда они могли немного пожить своей собственной жизнью, она умерла. Нет, не думаю, чтобы он мог остаться.
— Может быть, поэтому и я ушла.
Та насмешливо фыркнула.
— Чтобы разыскать его где-нибудь на большой дороге? А ты хоть раз приезжала положить цветы на мамину могилу?
— Нет! — Сара закрыла лицо руками. — И если я соглашусь на то, чего от меня хотят, я никогда не смогу это сделать!
— Ах, так вот в чем проблема? Не в том, что ты так и не побывала на могиле, а в том, что и не сможешь побывать! Этот спасательный конец всегда был у тебя под рукой, только ты ни разу за него не потянула. То же самое со старой сосной, корни которой так глубоко сидят в матери-земле: под ней приятно посидеть, но хорошо даже просто знать, что она тут стоит.
Сара подняла голову и посмотрела на себя — ту, другую.
— Скажи мне, что делать.
— Нет, детка. Этого тебе никто не скажет.
Сара заморгала глазами и еще раз взглянула на себя. Но перед ней была уже не она, а мама. Такая, какой она её помнила до болезни, — с открытым лицом и озорными глазами.
— Ты всегда была с характером. И никогда не была слишком ручной. Но, клянусь богом, и дикой ты тоже не стала. У тебя в голове всегда был компас, который показывал правильную дорогу. Так сказал мне как-то ночью твой папа. Он сказал, что ты можешь свалиться в выгребную яму и вылезти оттуда с золотым кольцом на пальце, которое кто-то туда уронил. Делай то, что считаешь нужным, и ты сделаешь то, что надо.
— Но я не хочу потерять тебя, мама.
— Ну, не говори глупостей, малышка. Не может так быть, чтобы ты меня потеряла. Потому что я у тебя вот где… — Она протянула руку и дотронулась до её головы. — И вот где. — Она дотронулась до её сердца.
Сара крепко обняла её и расплакалась.
⠀⠀
Проснувшись утром, Сара вздрогнула и огляделась. Она лежала прямо на земле, а не в спальном мешке, и промерзла до костей. С трудом она поднялась на ноги — все мышцы затекли и болели. Для разминки она сделала несколько приседаний и растяжек и только после этого почувствовала себя не забальзамированным трупом, а нормальным человеком.
Она подошла к очагу налить себе кофе и застыла. Костер погас, но кофейник с кружкой были аккуратно отставлены в сторонку. Она взяла кофейник и увидела, что он тщательно отмыт. Она не могла припомнить, когда это сделала.
Она явственно помнила, что было вечером. Помнила, как разговаривала с самой собой, какой была раньше, и со своей матерью. В тот момент это казалось совершенно естественным, но теперь ей стало не по себе. Что это с ней вчера случилось?
Она огляделась. Хижина и старая сосна выглядели так же, как вчера. Может быть, это такое заколдованное место?
Она принялась собирать вещи. Пора ехать. Как индейцы в старину, она ушла от людей, уединилась, и её посетило видение, которое объяснило ей, кем она теперь станет. Так индейцы узнавали имя, которое будут носить, став взрослыми. Задерживаться в таком месте не стоит.
Она оглядела земляной пол — а что, если её ночные гости оставили там свои следы?
Никаких следов не было.
А должны были быть её собственные! И тут она вспомнила, что еще вечером это показалось ей странным. Тогда на полу были видны только те следы, которая она оставила, входя. Но там должны были быть и те, что она оставила, выходя! Она же несколько раз входила и выходила. Теперь и эти следы исчезли.
А это значит…
Это значит, что кто-то неизвестный побывал в хижине, пока она бродила по каньонам. Что он тщательно стер свои — и её — следы. Что он, вероятно, подсыпал что-то ей в кофе. На всякий случай она понюхала кофейник, но не ощутила ничего, кроме запаха металла.
Она встала на четвереньки и принялась разглядывать пол. Теперь она кое-что увидела. Следы заметены веткой. Она прошла по их остаткам до старой индейской тропы, где они исчезли, но зато нашла сломанную ветку — очевидно, ту самую, которой их заметали. Она посмотрела вверх по тропе, потом вниз. В какую сторону отправился гость?
Кто бы это ни был, он наверняка был верхом и потому мог ехать только по тропе. Ехать в этих местах без дороги — верный способ заблудиться среди скал и ущелий или застрять в какой-нибудь непроходимой чащобе, так что приходится следовать по тропам, оставленным индейцами или лесными зверями. Она отправилась на поиски следов, медленно описывая расширяющиеся круги вокруг хижины и не отрывая глаз от земли.
В полутораста метрах ниже по тропе она обнаружила небольшую ямку в земле и объеденную траву вокруг. Здесь он, наверное, оставлял ночью свою лошадь. Отпечатков копыт она не нашла, но вспомнила, что есть такой старый прием — обертывать лошадиные ноги овечьей шкурой, чтобы они не оставляли следов.
Но лошадь с ногами, обернутыми шкурой, не могла уйти далеко!
Сара бегом вернулась к своей лошади, быстро навьючила её, вскочила в седло и поехала по тропе в том же направлении, в каком скрылся её гость.
Проехав километра два, она заметила отпечаток подковы. Очевидно, гость решил, что он уже на достаточном расстоянии от хижины и можно снять чехлы с копыт. Сара тщательно разглядела отпечаток и заметила, что в подкове, вдоль левого края, была трещина. Теперь она наверняка узнает эту подкову, если её увидит. Она осторожно поехала дальше по тропе.
Несколько часов спустя, когда солнце уже клонилось к западу, Сара начала подумывать, не хватит ли на сегодня. Она натянула поводья и огляделась в поисках места для ночлега.
Вон там справа как будто подходящее место. Небольшой осинник и полянка. Она слезла с лошади и пешком направилась туда.
И сразу же поняла, что здесь что-то не так. Место было в самом деле подходящее для ночлега — такое подходящее, что им часто пользовались. И в последний раз — совсем недавно. Сара опустилась на колени и потрогала землю. Она была еще теплая — здесь кто-то закопал головешки от костра. А вон трава примята — там кто-то спал. А вот хорошо протоптанная тропинка, которая ведет отсюда… куда?
Она привязала лошадь к дереву и пошла по тропинке, стараясь шагать бесшумно и вытащив из-за пояса нож. Поблизости никого не видно, но лучше быть начеку.
Тропинка огибала скалу, которая показалась Саре почему-то знакомой. На вершине скалы была выемка, окруженная каменным барьером. Сара поднялась на скалу и заглянула через барьер.
Внизу она увидела ранчо. Убежище Ассоциации.
Прямо под ней в загоне стояли лошади. Немного подальше находился дом — она разглядела даже две фигуры, сидящие на заднем крыльце. С помощью мало-мальски приличного бинокля она могла бы даже их опознать. А с помощью параболического микрофона — услышать каждое слово их разговора. Одна из фигур бросила что-то на землю, встала и потянулась.
Жеребец, который пасся внизу, остановился и поглядел в её сторону. Она вспомнила, как он сделал то же самое не так давно, когда они с Редом болтали, сидя на загородке.
«Кто-то за нами шпионит!» — подумала она.
«За нами»?
Так она стала членом Ассоциации.
⠀⠀
— Да нет, мистер Коллингвуд, такой вещи, как исторический факт, вообще не существует!
Джереми вздохнул. Из всей группы ему труднее всего было общаться с Херкимером Вейном. Это был человек невысокого роста с крючковатым носом, в вечно мятой одежде, из карманов которой торчали исписанные листки бумаги. У него была неприятная привычка махать пальцем перед носом у собеседника, чтобы подчеркнуть свои слова.
Как, например, сейчас.
Джереми на мгновение захотелось вцепиться зубами в этот надоедливый палец. Он переложил бокал с коктейлем из правой руки в левую и в отчаянии оглядел комнату, где шел прием, — не придет ли кто-нибудь ему на помощь. Но все остальные члены группы были заняты своими разговорами.
Гвинн утверждала, что привлекла к работе над проектом «Бомонт» самых лучших историков. Ни об одном из них Джереми никогда не слыхал, но в этом не было ничего удивительного. Удивительно было другое — как они себя ведут. Джереми привык к тому, как препираются между собой бухгалтеры: налоговое законодательство — вещь запутанная и нередко вызывает споры. Но он всегда считал, что уж в истории все абсолютно ясно и что те, кто этой наукой занимается, люди достойные и щепетильные. Во всяком случае, он никак не ожидал, что даже самые очевидные факты могут становиться предметом ожесточенных споров. Что-то в этом роде он и имел неосторожность сказать Херкимеру Вейну.
«Помогите! — взмолился он про себя. — Я попал в лапы начетчика от истории!» А вслух спросил:
— Как же вы говорите, что исторических фактов не существует? А чему нас тогда учили в школе — вымыслам?
Ему показалось, что он очень удачно ответил, и он чуть не пролил свой коктейль от неожиданности, когда Вейн согласился.
— Да, именно так.
— Прошу прощения! Так это все была ложь? Вы шутите!
Вейн нимало не смутился.
— Ложь? О нет. По-моему, я этого не говорил.
Джереми совсем растерялся.
— Но тогда…
— Мне кажется, вы неправильно понимаете слово «факт», — сказал Вейн, снова водя пальцем у него перед носом. — Вы считаете, что это какая-то истина в последней инстанции, но это не так. Оскар Уайльд как-то сказал, что англичане вечно оскверняют истины, низводя их до уровня фактов. Люди искусства часто наделены замечательной интуицией.
Джереми потряс головой.
— Не понимаю. Факт есть факт. Это кирпичик, из которого строится все остальное. Если у вас нет фактов, вам не из чего строить.
— Нет, нет, мистер Коллингвуд. — Палец снова закачался у него перед носом. — Ваша метафора хромает. Вы считаете, что существует некое изначальное сырье — первичные данные. Но первичных данных не бывает, данные всегда подтасованы.
Джереми невольно рассмеялся.
— Прекрасно сказано, профессор. Но что это должно означать?
— Это означает, что не может быть фактов без теории. Без того, чтобы иметь какое-то представление, во-первых, о том, какие факты искать, и, во-вторых, какой в них может быть смысл.
— Смысл факта в том, что это — факт. Он или есть, или его нет. — Джереми красноречиво взмахнул руками. — Если он есть, он всем виден.
— Нет, мистер Коллингвуд. «Факт» — это не предмет, не существительное, это прошедшее время глагола. Factum est[34]. Это слово динамичное, а не статичное. Facto — я делаю. Я творю. Слово «факт» начали употреблять как существительное только в конце средневековья, и тогда оно означало нечто «свершенное», «сделанное». Как французское слово fait или мадьярское te'ny. Или английское feat. И это значение слово «факт» сохраняло до самого начала девятнадцатого века.
— Ну, это вопрос семантики, — возразил Джереми.
— Значит, вы, по крайней мере, признаете, насколько все это важно.
— Прошу прощения?
— Семантика — это наука о значении слов, а ведь слова для нас — средство общения. Что может быть важнее семантики?
Джереми раскрыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Вейн прав. Джереми отхлебнул из бокала. Этот маленький историк раздражает, но говорить с ним интересно. Если подойти с этой стороны, семантика — действительно вещь очень важная. Но почему, когда говорят: «Это вопрос семантики», подобные слова обычно имеют неодобрительный оттенок?
— И все же, — сказал Джереми, — вы не можете отрицать, что сейчас слово «факт» в этом смысле уже не употребляется.
— Верно, — согласился Вейн с таким видом, словно эта деградация языка его глубоко огорчает, хотя Джереми пришло в голову, что это всего лишь кокетство. — Я предпочитаю слово «событие». Лукач как-то сказал, что оно гораздо красивее, чем слово «факт», — оно не такое сухое, определенное, статичное, в нем слышится жизнь, движение. «Событие в сравнении с фактом, — писал он, — то же самое, что любовь в сравнении с сексом».
Джереми почувствовал, что совсем сбит с толку. Ему казалось, что Вейн просто играет в слова, пользуясь их давно забытыми значениями.
— Мне все равно, факты или события. Какое это имеет отношение к тому, что в школе нам преподносили вымыслы?
— Нет, нет, нет. Событие — это не факт. Событие — это факт в движении. События полны энергии, а факты инертны. Ни один факт не существует в отдельности, он всегда связан с другими фактами. Например, мы не можем ничего сказать о том, какой высоты Эверест, если не сравним его с другими горами. Мы не можем измерить температуру тела, не думая о том, какой должна быть эта температура. А слово «вымысел» происходит от слова «мысль», факт не может быть отделен от своих связей, а эти связи мы познаем мыслью. Значит, вымысел не просто выше факта. Каждый факт в каком-то смысле — вымысел, продукт мысли. Вот что я имел в виду, когда сказал, что в школе вас учили вымыслам. Всякая попытка реконструировать историю требует участия мысли и, следовательно, есть «вымысел».
Джереми подумал, что Вейн отчасти прав. «Вымысел» — не значит «ложь». В сущности, всякий вымысел содержит немалую долю правды. Ему пришло в голову, что Вейн нарочно придает своим заявлениям такую парадоксальную форму. Он просто стремится привлечь внимание слушателей.
— Херкимер! Что вы там мучаете бедного Джереми?
Джереми вздохнул с облегчением, когда Гвиннет Ллуэлин вплыла между ними, как портовый буксир, расталкивающий океанские суда. Она взяла Вейна под руку.
— Вы уже со всеми перезнакомились, Херкимер?
— Нет, погодите, Гвинн, — сказал Джереми. — У нас с профессором Вейном очень интересный, хотя и несколько странный разговор. Он утверждает, что исторических фактов не существует.
Ллуэлин взглянула на Вейна с озорной улыбкой.
— Херкимер! Зачем вы морочите ему голову? Вы должны понять, Джереми, — добавила она через плечо, — что история — совсем не такая простая и ясная вещь, как бухгалтерия. История — это то, что мы из нее делаем.
— Historia facta est[35], — торжественно произнес Херкимер.
Джереми рассмеялся, и оба историка взглянули на него с удивлением, не понимая, что его рассмешило. Джереми сам этого как следует не понимал. Дело было не в том, что Вейн сказал каламбур по-латыни (во всяком случае, Джереми так показалось), а в том, что Джереми сам только что подумал, какое запутанное дело бухгалтерия по сравнению с четкой и ясной историей, а теперь историки утверждали как раз обратное. Наверное, собственная профессия всегда кажется сложнее, чем чужая. «У тебя-то работа простенькая, то ли дело у меня».
— Ну ладно, шутки шутками, — сказал он, — но все это, в конце концов, игра в слова. Вы рассуждаете о том, что есть факт, но не отвечаете на вопрос, существуют ли вообще факты.
Вейн поджал губы и как будто призадумался.
— Возможно. А почему бы нам не поступить так, как подобает ученым, и не устроить эксперимент? Возьмем какой-нибудь факт. Что-нибудь элементарное — скажем, простейшую хронологию…
— Нет, погодите! Я знаю, иногда точная дата события неизвестна…
— Нет, нет, мистер Коллингвуд, к таким грубым уловкам я прибегать не стану. То, что факт пока не обнаружен, еще не означает, что он не существует. Давайте возьмем факт, существование которого бесспорно. Скажите мне, когда и где началась вторая мировая война. Я не говорю о причинах войны — это тонкая материя, корни её уходят в средние века. Я имею в виду начало самих военных действий.
Джереми немного растерялся. Только начни разговаривать с профессором — обязательно кончится тем, что тебе устроят экзамен.
— По-моему, она началась… в тридцать девятом. Когда Германия напала на Польшу.
— В сентябре тридцать девятого, — уточнил Вейн. — Вы утверждаете, что это было так. А не началась ли она в Бельгии летом 1701 года?
— Что?
— Ну, разумеется! — самодовольно подтвердил Вейн. — Французы и англичане вели между 1689 и 1763 годами четыре мировых войны. Последняя из них, которую называют по-разному — Семилетней, Французской или Индийской войной, — велась в Индии, Европе и Северной Америке. Если учесть такой географический размах, они, конечно же, заслуживают того, чтобы называть их мировыми.
— Но это жульничество! — возмутился Джереми. В поисках поддержки он повернулся к Гвинн, но та только усмехнулась.
— Вечный студенческий подход, — сказала она. — Вы всегда считаете, что ответы важнее, чем вопросы. Как вы не можете понять — если мы хотим, чтобы слова были не просто ярлычками, они должны что-то означать! А что означают слова «вторая мировая война»? В этих трех словах запечатлена масса предрассудков. Была ли она на самом деле второй? А может быть, просто продолжением первой? Некоторые учение считают, что её нужно было бы называть второй германской войной. Кроме того, как только что указал Херкимер, всегда предполагается, что мировые войны — явление, характерное лишь для двадцатого века. И если обо всем этом задуматься, окажется, что никакого жульничества тут нет.
— Просто для того, чтобы заставить студентов думать, всегда приходится прибегать к какому-нибудь жульничеству, — сказал Херкимер Вейн. — Но я боюсь, Гвинн, дорогая, что этот вопрос на самом деле еще хитрее. Я мог бы доказать, что «вторая мировая война» вообще представляла собой не одну мировую войну, а два отдельных региональных конфликта — один в Европе, а другой на Тихом океане, и только случайно некоторые воюющие стороны участвовали в обоих сразу. В конце концов, Германия и Япония никогда не согласовывали своей стратегии. И если Гитлер честно выполнил условия своего договора с Японией и объявил войну США, то Япония не последовала его примеру и не объявила войну Советам. Можно высказать любопытное предположение: если бы Гитлер помалкивал, то США воевали бы только на Тихом океане и вообще не ввязались бы в европейскую войну. Однако, если даже оставить все это в стороне, мы можем с полным правом спросить — а не началась ли мировая война в Маньчжурии в сентябре 1931 года, или на Гавайях в декабре 1941 года? Эти две даты во всяком случае не менее законны, чем та европоцентрическая, о которой говорили вы.
Джереми хотел что-то ответить, но осекся и потом сказал:
— Хорошо, профессор, я понимаю, к чему вы клоните. Была европейская война, и была тихоокеанская война. У каждой из них было свое начало. И вы можете доказать, что мировая война как таковая не началась, пока Япония не напала на американские и британские колонии и не вовлекла эти страны в оба конфликта. Однако это отнюдь не лишает смысла само понятие исторического факта. Просто нужно тщательнее формулировать сами факты.
Вейн пожал плечами.
— Я ведь уже говорил, что ценность фактов зависит не столько от их точности, сколько от их взаимосвязей. Может быть, важнее задуматься о том, были это две войны или одна, чем выбрать один из ответов. Может быть, оба они в том или ином смысле правильны. Поймите, я не хочу сказать, что точность фактов не имеет значения. Но я хочу сказать, что чем «точнее» факт, тем дальше от истины он может оказаться. Например, я могу утверждать, что численность населения Денвера на 1 апреля 1999 года составляла… ну, скажем, 657.232 человека. Это будет точная цифра. Но если я вместо этого скажу, что численность населения Денвера в начале 1999 года составляла от 650.000 до 660.000 человек, это будет ближе к истине, хотя и не так точно. Потому что вторая оценка будет динамичной, а истина всегда динамична и относительна. Кто был и кто не был жителем Денвера в данный момент — это абстракция, и к тому же статичная. Что означает «численность населения Денвера»? Люди непрерывно приезжают и уезжают. Входят ли в это число бродяги на железнодорожном вокзале? Или туристы в гостиницах? Включает, ли оно студентов и служащих, которые живут здесь несколько лет, а потом переезжают куда-то еще? А что сказать о тех, кто живет в двух местах — в Денвере и еще где-нибудь? Если вы примете во внимание динамику, окажется, что назвать сколько-нибудь точную цифру просто невозможно.
— Принцип неопределенности Гейзенберга применительно к истории, — вставила Ллуэлин.
— А? — Вейн повернулся к ней. — Что вы этим хотели сказать?
— Гейзенберг доказал, что, если определить скорость частицы, останется неопределенным её местоположение, и наоборот. Если бы вы действительно хорошо знали труды Джона Лукача, а не просто делали вид, что знаете, то вы поняли бы, что он вполне сознательно стремился применить подход Гейзенберга к истории.
— Ах, вот что, — Вейн пренебрежительно махнул рукой. — Только ведь, знаете, Гейзенберг был не один. Такое же мироощущение в ту эпоху мы видим у многих. В произведениях Пастернака и Ортеги, например, или у Гвардини и Хантша. Что такое импрессионизм, если не квантовая теория применительно к живописи? Или наоборот. И вспомните, что писал Лукач: к точным наукам можно подойти с позиций истории, но к истории нельзя подойти с позиций точных наук.
Ллуэлин задумчиво посмотрела на него.
— Не для того ли мы здесь собрались, чтобы решить именно эту проблему?
— Дорогая моя, — ответил Вейн, похлопывая её по руке, — она уже решена. Представление о том, что механизм истории работает так же, как часовой механизм, давно отброшено. Бокль ошибался. Наша задача состоит в том, чтобы обнаружить в подобных представлениях слабые места. А пока… — Он пожал плечами и поставил свой пустой бокал на поднос проходившему мимо официанту. — Пока из этого может получиться несколько любопытных публикаций.
Он потянулся и взглянул на часы.
— Что ж, было весьма интересно с вами побеседовать, мистер Коллингвуд. Как-нибудь поговорим еще. А сейчас я чувствую себя после перелета, как сонная муха, и, если вы не возражаете, пойду к себе в гостиницу.
Джереми проводил его глазами.
— «Было весьма интересно со мной побеседовать», — сказал он Гвинн. — Он хотел сказать — было интересно прочесть мне лекцию.
— О, не сердитесь на него. Он хороший человек, только никак не может удержаться от того, чтобы читать лекции. Даже своим коллегам.
— Он говорил серьезно? Насчет фактов и вымысла?
Джереми допил свой мартини и озирался, не зная, куда девать бокал.
— Ну конечно. Я понимаю, это может показаться немного странным непрофессионалу… Я сказала что-нибудь смешное?
— Нет. Просто у нас «непрофессионал» — это всякий, у кого нет диплома бухгалтера-аудитора.
Ллуэлин усмехнулась.
— Ну да. Всякая группа людей делит человечество на две части. Эллины и варвары, евреи и гои, кельты и галлы. Мы, профессионалы, и вы, непрофессионалы. Но, как я и сказала, в том, что Херкимер говорил о «вымысле» и «факте», действительно есть смысл с точки зрения теории Гейзенберга. Он утверждает, что нельзя наблюдать за ходом истории так, чтобы не повлиять на то, что видишь, самим фактом наблюдения. Что мы «творим» историю, устанавливая связи между фактами.
— Но тогда как можно прогнозировать историю? Два человека могут видеть одни и те же события и представлять их себе по-разному. А если так, то как узнать, сбылся ли прогноз? Черт возьми, как вообще можно знать, что происходило в прошлом?
— Вот именно это Херкимер и хотел сказать.
— А если он не верит в то, что историю можно изучать методами точных наук, то зачем вы пригласили его участвовать в работе вашей группы?
Ллуэлин многозначительно покосилась на него.
— А он сам на этом настоял. Когда прошел слух, что я собираю такую группу, он позвонил мне и попросил его включить. Но дело не в этом. Никто из нас не верит, что какая-то кучка заговорщиков могла превратить историю в точную науку. И уж подавно — в то, что они могли направлять ход истории на протяжении последней сотни с лишним лет. Нет, это совершенно немыслимо.
— Но…
— Нет, я столь же твердо убеждена, что существует группа, которая пыталась это делать. Может быть, они даже верят, что добились успеха. Мы намерены проверить их утверждения без всякой предвзятости. И выяснить, какими мотивами может руководствоваться это так называемое Общество Бэббиджа.
— Зачем, например, они похищают людей или пытаются их убить, — сказал Джереми с большим жаром, чем хотел бы.
— Ах, да. Простите. Ведь вас это интересует не только с научной точки зрения, я совсем забыла. Согласна, нечто загадочное действительно происходит. Но поймите, существование такого тайного общества еще не доказывает, что их убеждения — не самообман, на какие бы жестокости их эти убеждения ни толкали. Слишком легко реконструировать события таким образом, чтобы доказать самому себе, что твое предсказание сбылось.
⠀⠀
Джереми и Гвинн ушли с приема последними. В каком-то смысле они были на нем хозяевами. После того как ушел Вейн, Джереми удалось даже получить от приема удовольствие. Члены группы оказались по большей части интересными людьми. Джеф Хэмблтон, Генри Бэндмейстер, Пенни Куик — беседовать с ними было любопытно, если только не обращать внимания на их непреодолимую склонность то и дело ссылаться на авторитеты, о которых Джереми и не слыхивал. Он вынужден был признать про себя, что после разговора с Вейном обсуждать исторические события оказалось гораздо интереснее. О чем бы ни шла речь, он начинал думать, нельзя ли реконструировать события совершенно иначе и может ли одно их истолкование быть, по Вейну, истиннее другого. Если бы иногда его мысли не возвращались к самому главному — к исчезновению Денниса, Джереми мог бы сказать, что прекрасно провел вечер. Но время от времени его охватывало желание закричать во весь голос: «Мы же теряем время!»
Во всякой ужасной ситуации самое ужасное то, что рано или поздно к ней привыкаешь. Джереми не мог припомнить, кто это сказал. Должно быть, кто-то из Авторитетов. Но он обнаружил, что не в состоянии постоянно думать о Деннисе. (Или о себе? Что больше волновало его — судьба Денниса или собственные переживания от разлуки с ним?) Жизнь шла своим чередом, и он был готов принимать её такой, какова она есть. Прежнее ощущение лихорадочной спешки ослабло, сменившись каким-то другим чувством. Что это — фаталистическое смирение или надежда?
⠀⠀
Когда Джереми и Гвинн вышли из зала, где проходил прием, их остановил какой-то незнакомый человек. Он сидел развалившись в одном из чересчур мягких кресел, стоявших в холле, но, увидев их, вскочил. Это был низкорослый, худой человечек явно восточного происхождения в рубашке с закатанными рукавами. Очки в темной оправе казались на его лице слишком большими. За ухом у него торчал фломастер, в нагрудном кармане — еще несколько фломастеров и блокнот.
— Доктор Ллуэлин? — спросил он.
Гвинн посмотрела на него.
— Да, я Ллуэлин.
— Меня зовут Джим Тран Донг, я с математического факультета. Могу я с вами поговорить?
Ллуэлин взглянула на часы.
— Сейчас уже поздно. Нельзя ли отложить на завтра?
Донг сморщился, между бровей у него пролегла глубокая складка.
— Наверное, можно. Но сейчас вы здесь, и я здесь, и оба мы сейчас пойдем к автостоянке. Глупо будет идти рядом и молчать.
Гвинн бросила взгляд в сторону Джереми, он в ответ пожал плечами.
— Хорошо, мистер Донг. Что вам угодно?
И она действительно, как он и сказал, быстрым шагом направилась к лестнице. Джереми и Тран Донг с трудом поспевали за ней.
— Можно называть меня «доктор Донг», — сказал человек. — Я преподаю на кафедре системного анализа.
— Это, несомненно, очень интересная область науки.
Ллуэлин всегда старалась пользоваться лестницей, а не лифтом. «Способствует кровообращению, — говорила она Джереми. — К тому же тут не так уж много этажей». Несколько раз, когда сам Джереми ехал на лифте, оказывалось, что Гвинн уже поджидает его на нужном этаже, и он тоже стал ходить по лестнице. «Время ожидания тоже нужно учитывать, — говорила Гвинн. — Если подниматься невысоко, по лестнице получается быстрее, потому что её не надо вызывать».
— Я надеялся, что это вас может заинтересовать, доктор Ллуэлин.
— Меня? Системный анализ? С какой стати?
Джереми шел сзади них. Гвинн держалась прямо и поднималась, не касаясь перил. На математика она почти не смотрела. Донг семенил рядом, заглядывая ей в лицо и в то же время пытаясь смотреть под ноги.
— Выслушайте меня, доктор Ллуэлин! Вы совсем не то делаете в этой истории с Бомонт!
Его голос отозвался на лестничной клетке гулким эхом. Ллуэлин остановилась как вкопанная на площадке, и Донг чуть не налетел на нее. Джереми закусил губу, чтобы не рассмеяться.
Ллуэлин уставилась на Донга.
— Я не уверена, что то, как я считаю нужным вести свою работу, может вас касаться.
Маленький человек, озадаченный её неприязненным тоном, стоял и смотрел то на Ллуэлин, то на Джереми.
— Пусть говорит, Гвинн, — сказал Джереми, и Донг с благодарностью взглянул на него.
— Спасибо.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Ллуэлин нетерпеливо ждала.
— Насколько я понимаю, доктор, вы собрали группу исследователей для изучения информации, которая содержится в бомонтовской распечатке.
— Это не секрет. В Чикаго и Стэнфорде сделали то же самое.
— Верно. И у вас, как и у них, в эту группу вошли только историки.
— Но речь здесь идет об истории, доктор Донг. Поэтому я и собрала историков.
— Но ведь… — Донг бросил взгляд на Джереми. — Насколько я слышал, эта Бомонт утверждает, что тайное общество, которое она обнаружила, пользуется для предсказания хода истории математическими моделями. В распечатке есть информация о структуре этих моделей. Может быть, и немного — я слышал, что распечатка оборвалась на середине. Полагаю, что владельцы этой базы данных обнаружили, что происходит, и отключили свою систему от сети. Но я о тех данных, что в ней есть: кто в вашей группе может квалифицированно их оценить?
Ллуэлин смотрела на математика, склонив голову набок. Джереми видел, что она что-то обдумывает.
— А вы считаете, что достаточно квалифицированны для этого?
— Могу показать вам оттиски своих научных публикаций.
— Не надо. Все равно я в них ничего не пойму. — Она взглянула на Джереми. — А что вы по этому поводу думаете?
— Думаю, это не повредит. Вероятно, нам следует поинтересоваться методологией, которой пользуется это Общество. Достаточно ли она обоснована математически и так далее. Если все это какой-то обман, то доктор Донг, несомненно, сможет обнаружить математические неточности.
— Хм-м-м. Математические неточности там обязательно будут. Свести историю к отвлеченным цифрам просто невозможно.
— Прошу прощения, доктор Ллуэлин; но есть историки, и весьма почтенные, которые с вами не согласятся. Но дело не в этом. Меня интересует только математическая сторона. Моделировать социо-политико-экономические явления пытались многие исследователи — например, Рашевски или Хэмблин. Некоторые экономические школы разработали довольно сложные системы для прогнозирования экономики.
— Которые обычно дают ошибочные результаты, — сухо заметила Ллуэлин.
— Возможно, не столь ошибочные, как нас уверяют газетчики. Прогнозы погоды имеют фантастическую точность, однако у всех остаются в памяти лишь редкие грубые ошибки. Насмехаться легче всего. К тому же экономические прогнозы могут оказываться неточными из-за того, что моделируется только экономика и не принимаются во внимание другие социальные подсистемы, которые на нее влияют. Это предполагаемое тайное общество разрабатывало свои модели больше ста лет. Такого срока достаточно, чтобы достигнуть немалого совершенства.
— Предполагаемое общество? — переспросил Джереми резко. — Предполагаемое? Может быть, мы только предполагаем, что в Бомонт стреляли, что Граймза убили, что Денниса сбили машиной? Будьте уверены, доктор Донг, дыма без огня не бывает.
Донг поглядел на него.
— Нет, мистер Коллингвуд. Если есть дым, то это всего только дым. Может быть, есть и огонь, а может быть, просто испаряется сухой лед. Или дым — не дым, а облако. Задача в том и состоит, чтобы выяснить, что это такое. Это и есть научный метод.
— Хорошо, доктор Донг, — сказала Ллуэлин. — Вероятно, вы правы. Нам придется выяснить, обоснованны их модели или нет. Если нет, то все это, возможно, обман. Тем не менее и такой обман заслуживает изучения. Но даже если они обоснованы математически, это не значит, что они обоснованы исторически. Хорошо, доктор Донг… черт возьми, терпеть не могу всякую официальность. Как вас называть — Джим или Тран?
— Джим.
— А вас никто не зовет «Динь-Дон»? — спросил Джереми.
Донг пристально посмотрел на него.
— Во второй раз — никто, — отрезал он и взмахнул рукой в воздухе, как ножом. Джереми проглотил слюну.
— Меня зовут Джереми.
— А меня можете называть Гвинн, — сказала Ллуэлин. — Группа собирается завтра утром в конференц-зале исторического факультета.
— Если вам все равно, я бы предпочел не сидеть на заседаниях. Я могу работать независимо, а слушать, как обсуждают исторические проблемы, мне, наверное, будет так — же скучно, как вам — присутствовать при решении дифференциальных уравнений. — Донг не сказал, что и то и другое одинаково простительно, и по выражению его лица можно было понять, что всякого, кому неинтересны дифференциальные уравнения, он считает не вполне нормальным. — И кроме того…
Донг в нерешительности умолк.
— Кроме того? — повторила Ллуэлин.
— Если верить слухам, все, кто слишком тесно связан с этой историей, или умирают, или исчезают. Конечно, вашу комиссию эти люди могут и не рассматривать как угрозу для себя. Особенно если ваши историки склонны отрицать саму возможность подхода к истории как к точной науке — да, я подслушал, о чем вы там говорили. Но, боюсь, стоит им узнать, что в этом участвуют настоящие ученые, как они могут действительно переполошиться.
Ллуэлин криво улыбнулась.
— Настоящие ученые? А вы о себе, кажется, довольно высокого мнения.
— Конечно. А вы разве нет? Но дело не в этом. Дело в том, какую стратегию нам логичнее всего избрать. Это элементарная теория игр. Прав я или нет, моя стратегия минимизирует риск. Для всех нас.
Донг слегка поклонился, пожал им руки и пошел прочь. Джереми и Гвинн все еще стояли на лестничной площадке.
— Риск, — повторила Ллуэлин.
Джереми поджал губы. Прием прошел весело, — но Донг напомнил им, что они вступили на путь, где на каждом шагу может подстерегать опасность. Вопрос о том, обоснованны ли предсказания так называемого Общества Бэббиджа или нет, касался только науки. А вот вопрос о том, пойдет ли оно на убийство, чтобы сохранить свою тайну, касался каждого из них лично.
⠀⠀
Посетитель, к некоторому удивлению Кеннисона, оказался Бенедиктом Руисом. Беттина провела его в кабинет и вышла, закрыв за собой дверь.
— Брат Руис! — воскликнул Кеннисон, вставая из-за стола. — Что это вы тут делаете? Вы же знаете — нам опасно встречаться друг с другом!
«Руис это прекрасно знает — так зачем его сюда занесло?»
Худощавый, жилистый Руис уселся в кресло для посетителей, вытащил из нагрудного кармана платок и принялся утирать пот со лба. В левой руке он крепко сжимал ротанговую трость. Кеннисон заметил, что костяшки пальцев у него побелели от напряжения и резко выделялись на фоне темного дерева.
— Значит, вы ничего не слыхали?
— А что? Не хотите ли чего-нибудь выпить? — Он потянулся к кнопке, чтобы вызвать Карин, но Руис сделал отрицательный жест рукой.
— Нет, не надо, amigo, gracias[36]. Я пришел к вам…
— За вами никто не следил?
Руис стукнул тростью в пол.
— Черт возьми, брат Кеннисон! Я хочу предостеречь вас ради вашей же безопасности! Я ведь не идиот, и никто за мной не следил.
Руис вызывающе выпятил подбородок.
Кеннисон медленно опустился в свое кресло за столом. Что-то неладно. Руис действительно чем-то обеспокоен. Кеннисон облокотился на стол, сжав кулаки.
— Предостеречь меня? — повторил он. — Но почему? Что случилось?
— Женевьева. Ей в машину подложили бомбу. Она мертва.
Кеннисон так и подскочил на месте. По спине у него побежали мурашки от волнения. Великая Гарпия — мертва? Он не ожидал, что Пейдж так решительно возьмется за дело.
— Вы знаете подробности?
— Подробности? — Руис с раздражением махнул рукой, в которой все еще держал платок — как будто помахал белым флагом. — Зачем нам подробности? Толпа уже напала на след. Теперь они расправятся с нами поодиночке. — Он снова принялся утирать пот с лица. — Санта-Мария, в какую же историю мы впутались!
— Вы хотите сказать — в какую историю впутало нас семейство Вейлов?
Руис поднял на него глаза, потом опасливо оглядел комнату и с досадой усмехнулся.
— Вот видите? Её дух все еще следит за нами. Мы по-прежнему боимся о ней говорить.
«В самом деле, — подумал Кеннисон. — Три поколения Вейлов не могли не оставить неизгладимого следа на образе мыслей членов Общества. Их представления внедрились в наш комплекс мемов, сплошь и рядом внедрились насильственно. И все же… Кажется, я где-то читал, что, когда умер Сталин, русские плакали. Может быть, не так уж сильно они его любили и не так уж искренне печалились, но они понимали, что с ним ушла большая и невозвратимая часть их жизни. Может быть, и я, услышав эту новость, должен был испытать еще какое-нибудь чувство, кроме бурной радости?»
Он заговорил, стараясь, чтобы радость не прозвучала в его голосе.
— Вы знаете, как это произошло?
Руис коротко кивнул.
— Да. Знаю. Сестра Пейдж отправилась к госпоже председательнице. У нее — то есть у сестры Пейдж — возник план, как нам защитить себя в эти тревожные дни. Она уже побывала с ним у меня. Но госпожа председательница, — это я слышал от самого Джеда — отказалась её принять. Она сказала Джеду, что собирается прокатиться на машине по берегу озера. И тут Джед услышал в гараже взрыв. Такой, что весь дом тряхнуло. Он побежал туда и увидел, что её любимый «мерседес» весь в огне. Вокруг стоял страшный жар — вы ведь знаете, каким горячим пламенем горит бензин. Но он успел увидеть свою хозяйку…
Голос Руиса прервался, он сделал судорожный глоток и опустил глаза, как будто не хотел встретиться взглядом с Кеннисоном. Конец его палки выводил на ковре бессмысленные узоры.
— Он увидел свою хозяйку, её обугленные останки. Руки пригорели к рулю, голова откинута назад, рот широко раскрыт — она хотела крикнуть, но не успела.
Руис поднял на Кеннисона глаза — как два входа в тоннель, ведущий в черную бесконечность.
— Так он и сказал. Я никогда этих слов не забуду.
Кеннисон содрогнулся. Это был не просто театральный жест. Жуткая смерть. Сестра Пейдж слишком привержена к крайностям, слишком легко поддается эмоциям. Его целей можно было достигнуть и не таким драматическим способом. Но тут он вспомнил, что сестре Пейдж трижды наплевать на его цели, — у нее есть свои собственные. Он подумал, что впредь нужно быть с ней поосторожнее. Брак по расчету хорош только до тех пор, пока расчет не перестает оправдывать себя. Он произнес вслух:
— Так он и сказал?
Руис кивнул, и Кеннисон задумался. Должно быть, старик таил к своей хозяйке изрядную ненависть, если мог рассказывать о её смерти с таким любовным вниманием к подробностям. Никогда не знаешь, что у человека на душе. Интересно, не сам ли Джед подложил бомбу, поддавшись на уговоры Пейдж?
— Они знают, кто это сделал? — спросил он Руиса.
В ответ тот, как истый испанец, выразительно пожал плечами.
— Кто? Может быть, ФБР. Или КГБ. Или Каморра. Или Ассоциация. Или республиканская партия. Quien sabe?[37] В стране полным-полно людей, которые не прочь отомстить нам за то, что мы сделали.
— Которые думают, будто мы сделали то, за что нам следует мстить, — уточнил Кеннисон.
Руис жестом остановил его.
— Не надо играть словами, sen'or, — произнес он сквозь стиснутые зубы. — Я ведь не ребенок. Этот мем невиновности, может быть, и хорош для публики, но нам-то самим зачем себя обманывать? Мы направляли судьбы этой нации ради своего собственного обогащения и не щадили никого, кто вставал у нас на пути. Вы же не будете с этим спорить?
— Это все Гровнор Вейл и его…
— Ну конечно, — перебил его Руис. — А нас принуждали насильно, и мы подчинялись скрепя сердце. — Он невесело усмехнулся. — Боюсь, что, когда нам предъявят столь тяжкие обвинения, такая линия защиты нам мало поможет. Нет, всех нас повесят, не знаю только, вместе или порознь. Американское правительство сочтет это подрывной деятельностью, а нас — ирредентистами-конфедератами, которые уничтожили всю их общественную систему. Геноцид культуры — так, кажется, сейчас называют подобные вещи? Черные решат, что это из-за нас они лишены своих прирожденных прав. Зеленые сочтут, что это мы поощряли демона технологии. Да что говорить, список наших врагов окажется изрядным.
— И никому не придет в голову нас хоть за что-нибудь поблагодарить, — сказал Кеннисон с недовольной гримасой. — Мы же не можем отвечать за каждый каприз истории. Назовите хоть одного политика или социального реформатора, бизнесмена или революционера, который не пытался бы сделать то, что сделали мы? Да, наши возможности и даже наши замыслы не могли не быть ограниченными. И все же мы добились большего, чем все остальные, потому что наши методы эффективнее.
— Вы никого не сможете переубедить, брат Кеннисон. Кто возьмет на себя труд как следует вдуматься, тщательно изучить вопрос? Нет, мы просто обогащали себя за счет остальных. Вот и все, что о нас будут думать.
— Я ни разу не слышал, чтобы вы отрекались от плодов наших трудов.
Руис снова пожал плечами.
— Но я никогда не говорил, что руки у меня чисты.
Он поднес руки к глазам и вгляделся в них, как будто ожидал увидеть на них кровь. Потом со вздохом спросил:
— Что вы намерены предпринять теперь? Действовать по плану, который придумала сестра Пейдж? Втереть очки публике? Устроить потемкинские деревни?
Кеннисон на мгновение ощутил досаду: его план теперь уже назывался планом сестры Пейдж. Однако он не дал воли своим чувствам. Когда-нибудь настанет время свести счеты, но не сейчас и не с Руисом — он всего-навсего посредник. А когда это время настанет, все будет тщательно взвешено. Никаких поспешных решений, порожденных минутной досадой.
— Мы с Пейдж говорили об этом с неделю назад, — сказал он. — Мне показалось, что придумано неплохо.
Руис скривился.
— Лучше встретить смерть на людях, чем быть убитым из-за угла, а, amigo? — Он покачал головой. — Нет, меня это не прельщает. Это не для меня.
— А что намерены предпринять вы, sen'or? — спросил Кеннисон, прищурившись.
Руис поджал губы и принялся разглядывать тяжелый резной перстень на пальце левой руки.
— Sen'or, — ответил он после долгой паузы, — мой род живет в этой стране уже триста лет. Мы были rancheros[38] на просторах Аризоны и Нью-Мексико задолго до того, как пришли англичане. Позже мы поддерживали американцев, потому что от caudillos[39] из Мехико не видели ничего хорошего, а всю торговлю вели с пришельцами с Востока, которые так же, как и мы, осваивали эти места. Мы даже смогли удержать большую часть своих владений во время земельных междоусобиц, потому что наши vaqueros[40] лучше умели стрелять, чем наемники англичан. Мы глубоко привязаны к этим местам. К этим бесплодным пустыням, к этим mesas и can'ons[41]. Я слишком давно там не был. Может быть, пора мне бросить все дела и удалиться к себе на ранчо.
Кеннисон покачал головой.
— На своем ранчо вы будете не в большей безопасности, чем была сестра Вейл у себя в особняке.
Руис улыбнулся.
— Нет, в большей, Дэн! — Кеннисон вздрогнул: он не ожидал, что Руис может назвать его по имени. — В большей! Потому что меня зовут не Бенедикт Руис. Я никогда не носил такого имени. Видите ли, когда я вступил в Общество, я не был таким оптимистом, как все вы, и не верил, что наша тайна может быть сохранена. Мое подлинное имя не было занесено в нашу базу данных, оно так и осталось нераскрытым после того, что сделала Сара Бомонт. — Он широко развел руками. — Так что я в безопасности. Я могу вернуться домой, чтобы доживать там остаток жизни. — Лицо его потемнело. — И познавать самого себя.
Кеннисон не знал, сердиться или радоваться. С одной стороны, ясно, что в Совете у него станет одним противником меньше. С другой, Руис окажется вне пределов досягаемости Общества. Как в свое время Куинн.
«Интересно, много ли еще членов Общества проявило такую же предусмотрительность, как брат Руис, не введя в базу данных свое подлинное имя? В каком-то смысле мне будет не хватать этого старого прохвоста. Вот такие предусмотрительные люди и нужны будут мне в Совете. Но что, если слишком многие из нас исчезнут так же внезапно, как Руис? Не вызовет ли это подозрений?»
— Бенедикт… — начал он.
Руис уже встал с кресла, собираясь уходить, но остановился.
— Да?
— Наш корабль дал течь, но он еще не тонет. Большинство из нас не станет спасаться бегством, а постарается сделать все, что можно. И чтобы не подвергать опасности тех, кто останется, «Бенедикт Руис» должен исчезнуть, не вызвав никаких вопросов. Вы меня понимаете? Для публики «Руис» должен умереть. Вы обязаны это сделать ради братьев и сестер, которых вы покидаете.
Руис некоторое время пристально смотрел на него, закусив губу. По-видимому, скрытый смысл слов Кеннисона его не смутил.
— Да, пожалуй, — согласился он нехотя. — Я понимаю. Что вы предлагаете?
Кеннисон секунду подумал. Не-надо ничего слишком мудреного. Чем сложнее план, тем больше шансов, что он окажется неудачным.
— Когда соберетесь покинуть Сан-Диего, отправьтесь на яхте и упадите за борт где-нибудь в открытом море. Утоните. Вы можете это устроить?
Руис, подумав, кивнул.
— Да. Есть люди, которым я доверяю. Люди, тесно связанные корнями с моим родом. Они могут устроить все как надо и потом вернуться. Я… — Он осекся и наклонил голову набок, прислушиваясь. Потом быстро подошел к двери и распахнул её. Там никого не было. — Кто еще сейчас в доме? — резко спросил он.
— Только мои служащие. А что?
— Мне показалось, что я слышал какой-то шорох за дверью. Как будто кто-то подслушивал. Вы им доверяете? Вашим служащим?
Кеннисон обиженно кивнул.
— Я готов доверить им свою жизнь.
Руис тоже кивнул и улыбнулся.
— Может быть, и придется, брат. Может быть, и придется.
⠀⠀
— Тайная Шестерка, — сказал Норрис Босуорт.
Ред Мелоун, подняв брови, посмотрел сначала на Умника, потом на Уолтера Половски. Он заложил пальцем книгу, которую читал, и спросил:
— О чем он говорит, Уолт?
Половски пожал плечами.
— Пойдем пройдемся.
Ред захлопнул книгу.
— Хорошо.
Он встал и протянул книгу библиотекарю. Половски взглянул на обложку.
— Освежаешь в памяти устав, брат Мелоун?
— Время от времени полезно окунуться в ту первобытную грязь, из которой все мы произошли.
Половски фыркнул. Они вышли из библиотеки. Босуорт тащился за ними, как приблудный щенок. Войдя в лифт, Ред нажал кнопку этажа, где находился выход на поверхность. Лифт двинулся вверх. Босуорт хотел что-то сказать, но Ред жестом остановил его.
Когда они вышли на поверхность, Половски усмехнулся.
— Ты в самом деле думаешь, что Кэм везде натыкал «жучки»?
Ред сунул руки в карманы.
— Это просто следует из теории игр, — ответил он.
Они пересекли двор и подошли к загону для лошадей.
— Из теории игр? — переспросил Босуорт.
— Конечно, — сказал Ред. — У нас две возможности: или мы распускаем там язык, или помалкиваем. Если помалкиваем, то не имеет значения, одолела Кэма мания преследования или нет. А если позволяем себе болтать, то это имеет очень большое значение. Ну, и при какой стратегии вероятность проигрыша меньше?
«Интересно, заметил ли Уолт, что на его вопрос я так и не ответил?» — подумал он.
Приближался вечер. Солнце, хотя еще и жаркое, стояло уже над самыми вершинами гор. Ред прикинул, что через час-другой уже стемнеет. Они облокотились на изгородь, окружавшую загон, и Ред ткнул пальцем в сторону пасшихся там лошадей, как будто разговор шел о них.
— Ну хорошо, и что вы там обнаружили?
— Этот парень прирожденный хакер, — сказал Половски. — Я еще никого не видел, кто мог бы лучше его шарить в базах данных.
«Знал бы ты Сару», — подумал Ред, а вслух сказал:
— Расхваливать его будешь на банкете, когда ему присудят премию. А сейчас скажи мне, в чем дело.
— В Тайной Шестерке, — снова сказал Босуорт.
Ред посмотрел на него, потом на Уолтера Половски.
— Ну, допустим. А что такое эта Тайная Шестерка? Или кто такие?
— Мы полагаем, что это наши соперники, — ответил Половски.
Ред кивнул и потер руки.
— Третья сила? Быстро сработано. Как вы на них вышли?
— Вопрос был в том, чтобы вычленить исторические аномалии, — ответил Босуорт. — Мистер… то есть брат Половски сделал расчеты. Пути, рычаги и прочее… Я еще не очень силен в этой математике.
— Я просмотрел всю историю, от Бэббиджа до наших дней, — объяснил Половски. — Вот этот парень написал программу, которая помечала все узлы с малой вероятностью. Мы отбросили те, про которые знаем, что там поработали либо мы, либо они. Хотя… — Половски остановился: ему пришла в голову новая мысль. — Теперь, наверное, уже нельзя говорить просто «мы» и «они»? «Они» теперь не одни.
— Неважно, — сказал Ред. — Рассказывай про эту вашу Тайную Шестерку.
— Так вот, мы посмотрели все узлы с малой вероятностью, какие остались. Мы предположили, что некоторые такие узлы — их работа, просто мы об этом пока еще ничего не знаем, а другие — просто случайность. И мы занялись вплотную теми, которые имели самые важные последствия.
— Прямо Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Ну и что вы обнаружили?
— Мы обнаружили его преподобие Томаса Уэнтворта Хиггинсона.
— Замечательно. Это еще кто такой?
— Один аболиционист. Он писал статьи, в которых призывал устраивать вооруженные вылазки на Юг, чтобы освобождать рабов. — Половски продолжал, внимательно разглядывая свои ногти: — Идея была в том, чтобы организовать в горах Западной Вирджинии партизанскую армию и время от времени устраивать набеги на плантации.
— Он переписывался с Джоном Брауном[42], — добавил Босуорт.
Ред насторожился.
— Ага!
— Вот именно что «ага», — сказал Половски. — Похоже, этот преподобный отец был либо членом, либо орудием группы, которая называла себя Тайной Шестеркой.
— Их было шесть человек, — пояснил Босуорт.
Ред взглянул на него.
— Да не может быть!
— Эти шесть человек, — продолжал Половски, — были бизнесмены и служащие с Севера, которые хотели положить конец рабству. Мы не можем точно всех перечислить, но несколько имен попадаются снова и снова. Джейбез Хэммонд, Геррит Смит, Лайсэндер Спунер. Похоже, что они, как и Хиггинсон, тоже как-то связаны с Шестеркой.
— Лайсэндер Спунер?
Половски пожал плечами.
— Как ты думаешь, мог я сам выдумать такое имя? По некоторым данным, они пытались втянуть в это и Дугласа. В набег Джона Брауна.
— Стивена Дугласа? Соперника Линкольна? Что за чепуха!
— Да нет, Фредерика Дугласа. Это был раб, который сбежал на Север и стал рупором движения аболиционистов. Он имел изрядный вес среди белых аболиционистов, потому что мог ссылаться на собственный опыт. Прекрасный оратор, талантливый писатель…
— Ладно, все ясно, — прервал его Ред. — Я знаю, кто это. Давай дальше.
— Так вот, Тайная Шестерка устроила встречу Брауна и Дугласа. По-моему, это случилось в Рочестере, штат Нью-Йорк. Браун пытался уговорить Дугласа идти вместе с ним на Харперс-Ферри, но Дуглас отказался. Впоследствии апологеты Брауна пытались изобразить дело так, будто Дуглас струсил. Но этого не было. Дуглас решил, что Браун совсем спятил. Что он фанатик вроде Чарли Мэнсона[43]. Что если Браун приведет в действие свой план, это нанесет ущерб делу. Что это вызовет симпатию к рабовладельцам и заставит их уйти в глухую защиту, отвергать даже самые умеренные планы освобождения рабов. Дуглас стоял за расширение «подземной железной дороги»[44]. Лучше пусть рабы убегают, чем похищать их. Он считал, что рабы должны освобождать себя сами, как сделал он.
— Значит, это Шестерка стояла за Брауном!
Ред удовлетворенно кивнул. Теперь все понятно. Такие закулисные маневры были в те времена сильной стороной Общества. Когда еще не изобрели других способов и более совершенных средств связи. Гражданская война началась в такой момент, когда это не следовало ни из каких расчетов. Ни единой ошибки в расчетах так никто и не нашел, а ведь Куинн проверял их очень старательно. Значит, просто работали две группы с противоположными целями. Нет, точнее — с противоположными методами. Очень может быть, что этим все и объясняется. Эффект взаимодействия. Когда каждая группа ничего не знает о том, что предпринимает другая. А решающую роль сыграл Браун — и в Канзасе, и в Харперс-Ферри. И разве не Роберт Э. Ли командовал морскими пехотинцами, которые штурмовали арсенал? Определенно это был узел с малой вероятностью и очень важными последствиями.
— А вы еще не пробовали все это смоделировать, введя в расчеты Шестерку?
Половски взглянул на него.
— Конечно, мне больше делать нечего, как переписывать всю Главную программу.
— Ладно, Уолтер, понимаю.
«Хотел бы я знать, когда вернется Сара, — подумал Ред. — Это дело как раз по ней».
— Одно только странно, — сказал Босуорт.
Ред поднял на него глаза. Умник стоял нахмурившись.
— Что?
— Понимаете, мы взяли за основу то, что узнали об их тогдашних действиях, и попробовали поискать следы Шестерки в более позднее время, вплоть до наших дней. Факторный анализ, понимаете? Так вот, они оставили вполне явственный след — цепочку исторических аномалий, которая тянется примерно до 1890-х годов. А дальше обрывается.
— Группа развалилась?
— Дальше встречаются еще аномалии, которые не поддаются объяснению. Опять-таки кое-какие из них могут быть случайными, но потом появляются по меньшей мере два следа.
— Два следа? — переспросил Ред.
— Да. Если считать следом группу аномалий, направленных на достижение одной и той же цели.
— Это, конечно, нелегко доказать, — заметил Половски. — Даже если мы будем знать — или предполагать, — кто были эти деятели, и иметь хотя бы некоторое представление об их мотивах. Ведь в каждом узле последствия могли оказаться совсем не такими, каких они хотели. Бывали случаи, когда и Общество, и Ассоциация делали ошибки в расчетах.
— Я знаю, — сказал Босуорт. — Там есть два узла, связанные с Уинфилдом Скоттом и Робертом Ли, которые никак не соответствуют ни целям Общества, ни целям Шестерки, насколько мы их понимаем. Может, это и были осечки. А Сара говорила, что и в Европе есть два таких узла, по поводу которых мы пока ничего не можем сказать. Возможно, Шестерка пыталась проникнуть и туда. Но я почти убежден, что есть по меньшей мере два вполне определенных комплекса аномалий, которые не имеют отношения ни к нам, ни к ним. Плюс разрозненные одиночные случайности.
— Похоже, что Шестерка тоже раскололась, — сказал Половски.
— Только второй след просуществовал недолго, — добавил Босуорт. — Он сходит на нет где-то в начале века.
Ред кивнул.
— Не сомневаюсь, что для них тоже должна была возникнуть дилемма Карсона.
«Как и для Ассоциации, — подумал он, и эта мысль поразила его. — Ведь и мы разыгрываем ту же самую пьесу! Впрочем, я пытаюсь наложить собственные мемы на действия Ассоциации — похоже, комплекс мемов, унаследованный от Куинна, с годами потерял силу». Тем не менее эта мысль его сильно обеспокоила. Пусть даже неверная, уж очень она отдает детерминизмом. Словно он всего лишь марионетка в руках неведомых исторических сил, которые вынудили его организовать свой маленький заговор.
Все это, конечно, чепуха. Расчеты говорят только одно — что это должно случиться. Они не говорят, кто и как это должен сделать. Тем не менее ему было не по себе. Как будто заглянул в микроскоп и видишь, что сам себе машешь оттуда рукой.
— Эй! — сказал вдруг Умник. — А это еще кто?
Он показал рукой вверх по склону. Ред заслонил глаза от солнца, стоявшего над самым гребнем гор, и вгляделся. Там, на краю скалы, кто-то стоял, размахивая руками и что-то крича. Ред прищурился, пытаясь разглядеть, кто это. Потом он удовлетворенно улыбнулся про себя.
— Сара вернулась, — сказал он.
⠀⠀
— Что это вы читаете, Джереми?
Джереми поднял глаза от книги и увидел, что к нему за столик подсела Гвинн. Он сидел в университетском кафе, попивая джин с тоником, на столе перед ним лежала открытая книга большого формата в сафьяновом переплете, а рядом аккуратная стопка картонных папок. В зубах у Гвинн была крепко зажата трубка из кукурузного початка — к счастью, не зажженная. Рядом с Гвинн присела на краешек стула Пенни Куик.
— Привет, Джерри, — сказала она с улыбкой.
Он посмотрел на Пенни, потом на Гвинн.
— Что, заседание уже кончилось?
— Джереми, уже десять часов! — Гвинн взяла в руки книгу и взглянула на корешок. — Генри Томас Бокль? О господи! — Она удивленно подняла брови. — Боюсь, в наше время он немного вышел из моды. Кто сейчас читает Бокля? Этот старомодный цветистый стиль…
Джереми пожал плечами.
— Херкимер что-то о нем говорил на вечере знакомства месяц назад, и я заинтересовался. Он говорил, что Бокль оказался не прав. А кто такой этот чертов Бокль и в чем он оказался не прав? Очевидно, это имеет какое-то отношение к тому, чем занимается наша группа, иначе Вейн не стал бы об этом говорить. И вот… — Неопределенным жестом он показал в сторону книги и папок. Он чувствовал себя немного неуверенно, как любитель, который пытается что-то объяснить профессионалам. — И вот я разыскал его в библиотеке.
Гвинн взглянула на картонные папки.
— И, я вижу, взялись за дело всерьез. — Она дотронулась до руки Пенни.
— Мы еще сделаем из Джерри историка, вот увидишь. Дай только срок.
— О, только не поддавайтесь, Джерри, — сказала Пенни, всплеснув руками. — Вам предстоит ужасная жизнь. Портишь себе зрение, получаешь гроши, а знакомые не могут понять, на что ты тратишь время.
Что бы ни говорила и ни делала эта стройная женщина с тонкими чертами лица, было видно, что она говорит и делает это с искренним увлечением. Джереми подумал, что она куда симпатичнее остальных ученых.
Подошел официант и принял у них заказ. Гвинн поудобнее пристроила свое массивное тело на сиденье из искусственной кожи.
— И давно вы здесь сидите, Джереми? Странно, вы как будто совсем не окосели.
— Это первый, — показал Джереми на свой бокал.
— Ах, вот как? Тогда странно, что официант до сих пор вас отсюда не выставил.
— Да нет, я знаю великую тайну. Просто нужно каждые полчаса или около этого не скупясь давать ему на чай. Тогда он не пристает, и можно спокойно заниматься. Шум меня не отвлекает — вы себе не представляете, в каких шумных местах мне приходилось проводить ревизии. А здесь я чувствую себя не таким… ну, изолированным от мира, что ли, как у себя дома.
«Не говоря уж о том, — добавил он про себя, — что в последнее время приходится думать, чем можно заниматься дома, а чем — не стоит». Гвинн посоветовала ему не трогать подслушивающее устройство в телефоне, но не говорить дома вслух ничего такого, что могло бы кого-то заинтересовать. Если вынуть «жучок», это только насторожит тех, кто его установил.
Официант принес женщинам напитки.
— Ну и что же вы выяснили про Бокля? — спросила Куик. У нее в бокале было что-то розовое и пенистое, с огромным количеством фруктов, — Джереми не мог понять, как можно такое пить.
— Ну, он был безусловно оригинал, — ответил он. — В детстве много болел, получил домашнее образование под присмотром матери, а потом, когда уже стал взрослым, не расставался с ней пятнадцать лет, разъезжая в её обществе по всему континенту. В наши дни ему порекомендовали бы обратиться к психоаналитику.
— Все это время он писал свой труд, — сказала Гвинн, постучав пальцем по книге, лежавшей на столе. — «История цивилизации в Англии». Издана… кажется, в 1857-м. — Она заглянула на титульную страницу. — Правильно, в 57-м. Бокль — типичный историк девятнадцатого столетия. Он видел в истории непрерывный прогресс — от первобытных времен до самых вершин цивилизации, то есть, конечно, до Англии девятнадцатого века. Как большинство людей викторианской эпохи, он свято верил в Прогресс.
Гуинн и Куик обменялись понимающими улыбками.
«Конечно, в наши дни это считается наивностью, — подумал Джереми. — Сейчас больше никто не верит в прогресс. Во всяком случае, в Прогресс с большой буквы. Куда чаще его ругают почем зря. Интересно, стали люди за эти годы умнее или просто разочаровались? Почему вообще цинизм надо предпочитать оптимизму? То же самое и в литературе: если вещь недостаточно „иронична“, это не „литература“. По этому поводу в „Нью-Йорк Ревью оф Букс“ то и дело начинаются перепалки, но общепринятое мнение по-прежнему не сдает своих позиций. Реализм? Пусть так, но ведь иногда герой все-таки выходит победителем!»
— Может быть, вы тогда знаете про него и еще кое-что? — спросил он язвительно. — Что Бокль, кроме всего прочего, был твердо убежден: историю можно превратить в точную науку.
Он открыл одну из папок и достал оттуда фотокопию страницы из книги.
— Послушайте, что он писал в 1856 году: «Что касается природы, то здесь события, на первый взгляд самые неожиданные и причудливые, нашли себе объяснение, и было доказано, что они соответствуют неким вполне определенным общим законам. Это произошло благодаря тому, что люди талантливые и, что еще важнее, терпеливо и неустанно работающие, тщательно изучали эти события в природе, пытаясь найти такое объяснение. Если подойти с тех же позиций к событиям истории человечества, то и здесь есть все основания ожидать таких же результатов».
Он поднял глаза на женщин, чтобы посмотреть, как они к этому отнеслись, но увидел лишь вежливый интерес. Наверное, видно было, как он разочарован, потому что Гвинн, потянувшись к нему, сжала ему руку выше локтя.
— Ну, не огорчайтесь, Джереми. Просто мы эту цитату не в первый раз слышим. Может быть, Бокль и вышел из моды, но он не совсем еще забыт.
— И кроме того, — добавила Куик, — он ведь ошибался. Разве вы не видите? В истории не может быть таких «законов», как в физике. История — процесс эволюционный, как биология. Каждое событие в ней зависит от того, что ему предшествовало.
— В биологии тоже есть законы, — возразил Джереми.
— Да, конечно, но это другие законы. Конечно, существует теория эволюции; однако она не такая, как теория тяготения. Астрономы могут на основании своей теории рассчитать будущее положение планет, но биологи не могут вычислить, какие новые виды появятся в будущем.
«По крайней мере, пока не могут», — сделал про себя оговорку Джереми. Профессиональный бухгалтер, он всегда старался не делать категорических выводов, пока у него в руках не окажутся все данные. И уж во всяком случае, не собирался дать Пенни перевести разговор в такую область, где оба они одинаково невежественны. Впрочем, однажды кто-то говорил ему… Когда это было? А, в прошлом году, когда они с Деннисом были у кого-то в гостях. Что-то насчет создания полной генетической карты каждого вида. Кажется, это называется «Проект Пан-Геном». «Когда мы будем знать, что делает каждый ген, — говорил тот молодой человек, — мы сможем предвидеть, что произойдет, если в нем случится мутация».
— Значит, вы считаете, что я зря потратил время? — спросил он, глядя по очереди то на Гвинн, то на Пенни. — Что незачем было копаться в этой напыщенной писанине… — он приподнял книгу и снова бросил её на стол, — и вместо этого я мог просто спросить вас, и вы объяснили бы, что имел в виду Херкимер?
Куик протянула руку и дотронулась до его локтя.
— Нет, нет, Джерри. Я считаю, вы поступили совершенно правильно. В конце концов, это и есть суть обучения — все нужно выяснять самостоятельно. Во что превратился бы мир, если б каждый сидел и ждал, когда ему все объяснят?
— В нашем управляемом обществе слишком многие так и делают, — сказала Гвинн.
Джереми отстранил свою руку и покраснел. Конечно, она права. Тем не менее он чувствовал некоторую обиду — оказывается, то, что он открыл для себя, всем давно известно. Словно он взобрался на Эверест и обнаружил там киоск с лимонадом. Что бы они сейчас ни говорили, они наверняка считают, что он занимался чепухой.
— Не унывайте, Джереми, — сказала Гуинн. — Кроме специалистов, о Бокле вообще мало кто даже слышал.
— Просто мы давно отказались от этого наивного представления об истории, — добавила Куик и улыбнулась ему. — Наверное, это и можно считать Прогрессом.
— Погодите, — не унимался он. — Я знаю, что Херкимер все это отметает — он говорит, что история не часовой механизм. Но разве не на этом постулате было построено все Общество Бэббиджа? Он не может нас не интересовать. Независимо от того, верен он или нет.
Последнюю фразу он добавил только потому, что иначе это сказали бы за него Гвинн или Пенни. Сам он не мог бы сказать, верит ли он, что историю можно превратить в точную науку. Это не слишком его касалось. Но его близко касалось другое. Люди из Общества Бэббиджа в это верили, и это они похитили Денниса, чтобы он не раскрыл их тайну. Вот что самое главное — Деннис. А все остальное — ученая схоластика.
Он показал на книгу.
— Ну хорошо, но Бокль имел по этому поводу свое мнение, а он когда-то был авторитетным историком. Вы считаете себя современными учеными и посмеиваетесь над викторианским оптимизмом, но ведь не исключено, что когда-нибудь другие будут посмеиваться над вашим пессимизмом. Кроме того, не один только Бокль верил, что можно создать подлинную науку об обществе. Был еще Адольф Кетле.
На этот раз они только посмотрели на него в недоумении.
— Кто?
Джереми порадовался про себя, что ему все-таки удалось узнать что-то им неизвестное. Он постарался сдержать улыбку.
— Адольф Кетле — был такой довольно известный бельгийский астроном, — сообщил он. — Современник Бокля.
— Астроном? — переспросила Гвинн.
— Ах, астроном… — сказала Куик.
— Да, астроном. В те времена интеллектуалы не так строго делились на категории. Может быть, этому нам стоило бы и поучиться у викторианцев. Кетле и Бокль вели между собой обширную переписку.
Куик взглянула на Гвинн.
— Я об этом никогда не слышала. Правда, Бокль — не моя специальность.
— Я читал собрание писем Бокля, — сказал Джерри. — Оно есть в коллекции редких книг университета.
Это был тронутый плесенью, истрепанный том с треснувшим корешком и изорванными по краям страницами, издававший острый сухой запах. Ему разрешили читать эту книгу только в специальной комнате с искусственным климатом, под непрерывным строгим присмотром архивиста из отдела редких книг. Из-за всего этого Джереми чувствовал себя настоящим ученым-исследователем. Архивист держался так, будто оскорблен тем, что кто-то осмелился дотронуться до драгоценного тома.
— В нескольких письмах Бокль мельком упоминает о «моей переписке с месье Кетле».
Гвинн переглянулась с Пенни и вынула изо рта трубку.
— Зачем Генри Томасу Боклю вздумалось переписываться с каким-то астрономом?
— Готова спорить, что он переписывался и с Дарвином, — сказала Куик. — Он был, по-моему, только чуть-чуть его моложе. — Она повернулась к Джереми. — Я права? Ну конечно! Готова спорить, что Бокль всерьез интересовался эволюционными теориями Дарвина. Тогда они были в большой моде. — Она наклонилась к нему через стол. — Это становится любопытно. Расскажите нам еще. Я даже не знала, что переписка Бокля издана.
Джереми вдруг пришло в голову, что Пенни Куик делает ему авансы. Она словно вывесила плакат: «Я не прочь, чтобы вы произвели на меня впечатление». На мгновение он растерялся. Он никогда не знал, как вести себя в таких ситуациях. Объяснить, что её старания бессмысленны? Но это только поставит всех в неловкое положение. Не обращать внимания? Это будет равносильно грубому отказу. Она, наверное, и в самом деле мила. По крайней мере, по меркам бульварной прессы, у нее есть все, что требуется от женщины, чтобы считаться привлекательной. Правда, Джереми все это не интересовало. Не то чтобы Пенни ему не нравилась — просто он был к ней совершенно равнодушен. Но она неплохой человек, он не хотел её обидеть.
— Ну, я тоже заинтересовался, — продолжал он. — Потому что в этом собрании не оказалось ни одного письма к Кегле. В примечании редактора говорилось, что ни у того, ни у другого в бумагах эти письма не обнаружены.
Ему вдруг пришло в голову, что он делает как раз то, что делал Деннис перед тем, как его похитили: занимается историей. Тогда он заметил Деннису, что такой внезапный интерес к истории выглядит странно. Теперь он понял, что это снисходительное замечание, высказанное без всякой задней мысли, могло показаться Деннису обидным. И теперь, когда он сам занялся тем же самым, Деннис стал ему еще ближе, хоть и неизвестно, где он, а может, и вовсе мертв.
Мертв. Теперь Джереми мог думать об этом спокойно. Сумасшедшее напряжение тех дней, паническое ощущение, что нужно немедленно что-то делать, остались в прошлом, хотя временами ему даже хотелось их вернуть. До сих пор группе Ллуэлин так и не удалось установить ничего нового в деле Денниса, и он ощущал что-то вроде стыда при мысли, что смирился с таким положением. Но что было делать — залезть на крышу и кричать на весь Денвер? Обшаривать все углы и закоулки? Кое-кто из друзей говорил, что он «легко возбудимая натура». Может быть, и так. Может быть, он всегда реагировал на события немного преувеличенно и слишком эмоционально. Может быть, только теперь он учится в критические моменты вести себя иначе. Огромное сдерживающее влияние на него оказывала Гвинн с её спокойным, уравновешенным отношением к жизни. Может быть, она могла бы подсказать ему, как обращаться с Пенни?
Он перебрал надписанные аккуратным почерком папки, лежавшие на столе, и вытащил ту, на которой стояло «Кетле». Открыв её, он начал перелистывать копии журнальных публикаций, газетных заметок и статей из энциклопедий. Их было не так уж много: имя Кетле не пользовалось шумной известностью. Он отыскал статью из «Нью-Йорк Ревью оф Букс» и протянул её Пенни.
— Это статья не столько о самом Кегле, сколько об истории статистики, — сказал он. — Но я подчеркнул те места, которые нужны.
Пенни кивнула и провела пальцем по странице в поисках упоминания об астрономе.
Она подняла глаза от страницы.
— Это поразительно! Мне всегда было интересно, кто виноват в том, что статистика внедрилась в социологию. Но кто эти… — она еще раз заглянула в статью, — Максвелл и Больцман?
— Я и их разыскал. Эти ученые ввели представления Кегле о статистических законах в физику. Но читайте дальше.
Он чуть не ерзал на стуле от нетерпения. Улыбнувшись ему, Пенни прочитала еще абзац.
Джереми развел руками.
— Вот. Видите, в те дни было не так уж мало людей, которые задумывались над тем, нельзя ли создать науку об обществе. По словам «Британской Энциклопедии», Кетле изучал «количественные законы произвольных действий». Например, преступлений. — Он показал им копию статьи из энциклопедии. — Это вызвало к жизни множество исследований, посвященных тому, что тогда называли «нравственной статистикой», и широкую дискуссию о свободе воли, с одной стороны, и социальном детерминизме человеческого поведения, с другой.
Гвинн вынула изо рта трубку.
— Могу себе представить, — сказала она.
— Кегле даже написал книгу на эту тему — «Социальная физика», она вышла в 1835 году. Неудивительно, что он поддерживал с Боклем такую активную переписку. Они оказались единомышленниками. Очень жаль, что их письма не сохранились. Нашу группу они могли бы очень заинтересовать.
— Заинтересовать — не то слово, — заметила Гвинн, взглянула на Куик и хитро усмехнулась. — Давайте расскажем обо всем этом Херкимеру на следующем заседании.
— Нет уж, дорогая Гвинн, рассказывай сама. Я лучше спрячусь под стол, — отозвалась Пенни.
⠀⠀
Только поздно вечером, когда Джереми собирался ложиться спать, ему пришла в голову мысль, от которой у него по спине побежали мурашки.
Было ли исчезновение переписки Бокля с Кетле всего лишь несчастной случайностью — или за этим стоит что-то большее? Он застыл на месте, просунув ногу в штанину пижамы. Ему представилась некая таинственная туманная фигура, которая одну за другой берет аккуратно перевязанные пачки писем, рвет их на мелкие клочки и швыряет в огонь. Он вспомнил, как неожиданно умер в Дамаске Бокль. Конечно, у него всегда было слабое здоровье, но не могло ли быть?…
Джереми снова вспомнил подброшенное в воздух тело Денниса. А кто-то стрелял в Бомонт, и того репортера — как его фамилия? — тоже убили… И еще этот Брейди Куинн, о котором он читал в бомонтовской распечатке. Общество Бэббиджа убивало всех, кто близко подходил к его тайне. Бокль был современником Куинна, только немного его моложе, — ведь так? Может быть, Бокля отравили?
Он швырнул пижамную куртку на кровать и большими шагами прошел в гостиную, где оставил свои материалы. Повозившись с замками кейса, он достал составленный Генри Бэндмейстером перечень людей, мест и предметов, которые упоминались в бомонтовской распечатке. Он присел на диван, держа перечень на коленях, и принялся листать его — сначала на букву «Б», потом на «К». В конце концов он перевел дух и опустил перечень на колени.
Нет, конечно, это была глупость. Случайное совпадение. Ни Бокль, ни Кегле в бомонтовской распечатке не упоминались. Ничего удивительного — в те дни Америка и Европа были как отдельные миры. Бокль, правда, много путешествовал с матерью, но только по Европе и Ближнему Востоку. Не было никаких намеков на то, что он мог быть как-то связан с Обществом Бэббиджа, и даже на то, что Общество могло что-то знать о нем. Или о Кегле. Нет, просто мысль о возможности создать «науку об обществе» в середине девятнадцатого века висела в воздухе. Неудивительно, что на эту тему размышляли несколько ученых.
И все-таки ему по-прежнему было не по себе.
⠀⠀
Так бывает, когда падаешь с обрыва. Как только решение было принято, все остальное произошло быстро и неотвратимо. Ассоциация всегда действовала только так — энергично, скрытно, избегая ненужных осложнений. Прилетевший хирург предложил несколько вариантов на выбор, Сара высказала свои пожелания, и вот она уже лежала с головой, сплошь замотанной бинтами, и размышляла, правильно ли сделала.
Следующие несколько недель она провела в постели на самом нижнем этаже подземного убежища. Время от времени к ней в лазарет наведывались Умник, Текс и даже Джейни Хэч. Она говорила им, что все прекрасно и что она ждет не дождется, когда можно будет снять повязки. Но она ни разу не спросила, где остальные и почему больше никто к ней не заходит.
После ожидания, которое, казалось, тянулось целую вечность, бинты сняли.
И тут работа началась всерьез.
⠀⠀
Сара изо всех сил старалась не глядеться в зеркало. С тех пор, как сняли повязки, это превратилось у нее почти в привычку. Проходя по коридору мимо окон или каких-нибудь других гладких поверхностей, где можно было увидеть свое отражение, она отворачивалась, а умываясь по утрам, избегала поднимать глаза. Не то чтобы её обезобразили или изуродовали, — отнюдь нет. Просто женщина, которую она видела в зеркале, была ей совершенно незнакома.
Когда сняли бинты, она долго разглядывала свое новое лицо, поворачивая зеркало то так, то этак, и пытаясь увидеть его под всеми возможными углами. Кожа стала темнее, чем была, лоб сделался выше, нос чуть шире. Ей даже как-то ухитрились изменить форму рта — теперь она улыбалась шире, чем раньше. В общем и целом, не такое уж плохое лицо, мужчины еще будут на нее оглядываться. Но как ни старалась Сара, она не могла увидеть в нем никакого сходства со своей матерью.
⠀⠀
Сара закрыла брошюрку, облокотилась на стол и устало провела рукой по лицу. День выдался долгий. Слишком долгий. Она еще раз взглянула на брошюрку — несколько страниц в желтой обложке, скрепленной тремя колечками. «ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ГЛОРИИ БЕННЕТ».
«Теперь это я, — подумала она. — Глория Беннет». Она повторила про себя это имя, словно пробуя его на вкус. Глория Беннет.
На мгновение она ощутила сожаление о том, что сделала, но тут же подавила его. В конце концов, она знала, на что идет. Позади остались многие часы мучительных раздумий в горном уединении. Она сама приняла это решение, черт возьми, и что толку теперь размышлять о том, чему уже не бывать? Об этом постоянно твердила ей левая половина мозга. Она действительно приняла самое верное, единственно верное решение. Что бы она теперь ни чувствовала, пути назад нет. Но хотя доводы, твердо усвоенные этой левой половиной, были логичны и неопровержимы, в правой половине время от времени мелькало грустное воспоминание о себе, какой она была раньше, и проносилась мысль: как было бы хорошо, если бы ничего этого не случилось…
«Ладно, что теперь поделаешь? Были бы у бабушки усы, так была бы она дедушкой».
По крайней мере, в Глорию Беннет она превращалась только тогда, когда покидала Убежище. На этом она настояла с самого начала, перед тем, как дать согласие. Среди членов Ассоциации, с Редом и всеми остальными, она все еще могла оставаться Сарой Бомонт. Тут был последний островок её прежней жизни, за который еще можно было цепляться. Может быть, этот решающий довод, хоть и не высказанный вслух, и побудил её вступить в Ассоциацию. Она понимала, что теперь единственный способ оставить себе хотя бы маленький кусочек прошлого, — жить, как прежде, здесь, среди членов тайной организации, которую она презирала.
Сара снова взяла брошюру и взглянула на обложку. Что и говорить, прятать концы в воду Ассоциация умеет прекрасно, этого она отрицать не могла. Созданная для нее легенда не имела ни единого слабого места. Глория Беннет действительно существовала, есть люди, которые её знали. Однако возражать против того, чтобы Сара пользовалась её именем, Глория не станет: пять лет назад маленький самолет, на котором она летела, разбился в Скалистых горах, в Британской Колумбии, и земные заботы для нее закончились.
Катастрофа оказалась очень кстати — если не для пассажиров «сессны», то, по крайней мере, для Ассоциации. По случайному стечению обстоятельств ей удалось подменить своими людьми всех троих находившихся на борту, чтобы держать эти маски про запас для собственных надобностей. Катастрофа случилась в глуши, дежурный авиадиспетчер оказался членом Ассоциации и ухитрился уничтожить в официальных документах все её следы. Трое других членов Ассоциации, на время заменив погибших, «завершили» злополучный полет, потом уволились с работы и сменили место жительства, переехав в самые отдаленные места, где им вряд ли могли когда-нибудь повстречаться прежние знакомые.
Было что-то жестокое в этом внезапном, никак не объясненном разрыве всех связей, и семейных, и дружеских. Близкие люди, неожиданно оказавшиеся брошенными, недоумевали, в чем дело. В десятках любящих сердец осталась пустота, которую они даже не могли хотя бы отчасти заполнить, оплакивая погибших. Гораздо гуманнее сообщить человеку, что он овдовел, чем заставлять его думать, что его бросили без всяких объяснений. Однако к бесцеремонности и бессердечности, которыми отличались действия Ассоциации, Сара уже привыкла, хотя их и не одобряла. Что значат судьбы каких-то нескольких человек для тех, кто привык иметь дело с абстракциями метаистории?
Сначала Сара беспокоилась, что может случайно столкнуться с кем-нибудь из старых знакомых Глории. Однако Текс Боудин, заглянувший к ней в лазарет, сказал, что волноваться нечего. Те, кто знал подлинную Глорию настолько хорошо, что их можно было опасаться, уже много лет не имели о ней никаких известий, а пластическая операция сделала Сару настолько похожей на Глорию, насколько это вообще возможно. То один, то другой из членов Ассоциации время от времени уже действовали под маской Глории, но они не заводили никаких близких друзей, а для малознакомых выглядели почти одинаковыми. В брошюре содержались все подробности этих контактов.
С одной стороны, это была хорошая новость: она означала, что случайное разоблачение маловероятно. Однако, с другой стороны, Саре стало немного грустно. Если бы Глория была живым человеком, а не призраком, она оказалась бы невероятно одинокой женщиной, не имеющей ни друзей, ни родных. Конечно, это диктовалось необходимостью: в окружении близких родственников и друзей детства тайна была бы очень скоро раскрыта. Но маска, которой наделили Сару, слишком напоминала ей о той жизни, которую сама она вела прежде. Надев эту маску, она как будто накинула хорошо знакомое, привычное платье. Удобное и хорошо сидящее, оно тем не менее казалось ей скучным и выцветшим. Ей даже пришло в голову, не прожила ли она сама свою прежнюю жизнь под такой же искусственной маской. Под маской, которая скрывала её от всех. Под маской, которая скрывала её даже от самой себя…
Еще одна хорошая новость состояла в том, что Глория была богата. Сара сначала не поверила, когда ей это сказали, но потом сама пошарила по базам данных и убедилась в этом собственными глазами. В качестве «Глории» она располагала немалыми деньгами, запрятанными в разных укромных местах, — их ей вполне хватило бы, чтобы прожить всю жизнь без всяких забот. Ассоциация могла себе это позволить: она скопила себе такие богатства, что подобная щедрость ничего для нее не значила.
Сара припомнила, что Морган писал в своих заметках: «Они купили „Ксерокс“ еще до того, как это слово стало нарицательным». На протяжении сотни лет Ассоциация, точно зная, куда подует ветер, заранее поворачивала паруса, чтобы его поймать. Правда, прогнозы оправдывались не всегда. Далеко не всегда. Часто ветер менялся из-за случайных или никому не известных причин. Например, в свое время Ассоциация вложила немалые деньги в паровые автомобили. Тем не менее даже незначительное преимущество перед всеми остальными помогло за прошедшее столетие скопить огромное состояние.
На мгновение у Сары мелькнула мысль — а что происходит там, в мире, лежащем за стенами Убежища? С тех пор, как она переехала сюда, ей остро не хватало информации. Она, как Алиса в кроличьей норе, жила в нереальном мире, полном странных событий, и каждый день, проведенный здесь, все больше отдалял её от той жизни, какую она знала.
Возможно, Ассоциация позаботилась об этом намеренно. Промывание мозгов — чтобы потом, вновь появившись на свет из этой подземной утробы, она почти в буквальном смысле слова оказалась рожденной заново, уже в качестве Глории Беннет.
Она встала из-за стола и принялась ходить по библиотеке, потягиваясь и разминая мышцы. Они совсем затекли — она провела за работой почти целый день. Прогуливаясь вдоль полок, она поглядывала на корешки книг, время от времени доставала какую-нибудь из них и начинала листать. Ей давно уже надоело изо дня в день изучать жизнь Глории Беннет. Надоело спать в наушниках — просыпаясь после этого, она не чувствовала себя отдохнувшей.
В библиотеке был прекрасный выбор книг по антропологии, системному анализу, статистике, психологии, экономике, топологии — по всем наукам, которыми должен в совершенстве владеть хороший инженер-культуролог. Большая часть книг, как убедилась Сара, была написана и отпечатана частным образом членами Ассоциации для членов Ассоциации. Она знала также — как-то ей пришло в голову об этом спросить, — что на самом деле библиотека гораздо обширнее: почти все «книги» хранились в виде гипертекста. Это была техника будущего — «как в двадцать первом веке», говорил Текс. И все-таки запах старой бумаги и типографской краски, тяжесть переплетенного в сафьян тома в руке создавали странное ощущение уюта. С тех пор, как первый египтянин впервые обмакнул стило в ягодный сок и провел черту на папирусе, в душе человека прибавилась какая-то новая струна. Без этих выстроившихся рядами книг библиотека не была бы библиотекой.
А это что такое — неужели научная фантастика?
Она остановилась у полки с несколькими десятками книг и брошюр и провела пальцем по корешкам. Действительно, научная фантастика — так было написано и на табличке. Романы, повести, рассказы, скопированные из разных изданий и переплетенные вопреки всем законам об авторском праве.
«Зачем понадобилось Ассоциации хранить это скромное собрание фантастики?» — подумала Сара. Кое-что из этих книг она когда-то читала, некоторые были ей неизвестны, и она наскоро перелистала их. Потом усмехнулась про себя. Ну, еще бы! Во всех них речь идет о попытках управлять ходом истории. Психоистория, сублиминальное внушение, Великое Искусство, формула Кирстена… Только клиологией назвать это, очевидно, никто не догадался.
Сара решила, что фантастикой нужно будет как-нибудь заняться, и не спеша продолжала прогуливаться вдоль полок. Библиотекарь, толстяк с бритой головой и прядью волос на макушке, как у монгола, время от времени поднимал голову от своих каталогов и поглядывал на нее без особого интереса. «Любопытно, в какой роли он выступает там, снаружи?» — подумала Сара. Ассоциация всегда старалась пристроить своих людей в самые важные узлы информационных сетей. Правда, библиотекарь был похож больше на рокера, чем на властелина умов. Что ж, всякий человек на что-нибудь да пригодится.
На верхней полке самого дальнего стеллажа у стены она обнаружила несколько тощих книжек, у которых на корешках даже не хватило места для названия. Она вытащила одну и прочитала на обложке: «ЗАКОНЫ И УСТАВ АССОЦИАЦИИ УТОПИЧЕСКИХ ИЗЫСКАНИЙ».
Шрифт был примитивный, буквы прыгали — Саре вспомнились старинные механические пишущие машинки с литерами на конце длинных, замысловато изогнутых рычагов. На титульном листе выцветшими бурыми чернилами было написано: «Брейди Куинн».
«Привет, Брейди! — подумала она. — Давненько не виделись!» Теперь Куинн был для нее чем-то вроде старого друга. Она перелистала наугад несколько страниц. «Наверное, придется мне как-нибудь заучить это наизусть».
Статья 24. Те из членов Ассоциации, кто пользуется клиологическими данными и экстраполяциями в собственных интересах, обязаны регулярно уведомлять братьев и Совет о своих действиях.
В примечании к этой статье говорилось, что ею отменяется статья 4. Кроме того, там была еще довольно длинная «Декларация о намерениях» и две поправки, согласно одной из которых, датированной 1887 годом, слово «братьев» заменялось словами «братьев и сестер».
Сара подумала, что всякая организация, наверное, должна иметь свои законы и свой устав. Одно странно — зачем людям, которые собираются править миром, тратить время на такие банальности?
«Вспомните девятнадцатую статью». Кто-то сказал это на том заседании, которое она подслушала. Когда это было? Месяц назад? Она не могла вспомнить, кто говорил, но у нее остался в памяти дружный смех, которым были встречены эти слова. И объектами веселья были она и Ред.
Ей стало любопытно, и она снова открыла книжку на первой странице.
Книжка начиналась со статьи 21.
«Где же статья 19? И кому может прийти в голову начинать устав со статьи 21? Ответ: Никому».
— Прошу прощения, — обратилась она к библиотекарю. Тот покосился на нее, вопросительно подняв бровь.
— Где я могу найти девятнадцатую статью?
— Девятнадцатую? — Он погладил свой двойной подбородок и почесал в затылке. — Погодите, это не вы приятельница Реда Мелоуна? Того самого, которого только что отправили на переделку?
«Отправили на переделку»? Что ж, можно назвать это и так».
— Да, это я.
Человек усмехнулся, как будто вспомнил что-то смешное.
— Тогда девятнадцатая статья вас и вправду касается.
— Вы мне скажете, как её найти, или нет?
— Не сердитесь. Она в томе первом.
Он сделал неопределенное движение рукой в сторону стеллажа за её спиной.
«Ну, естественно». Сара почувствовала, что у нее горят уши. Там, рядом с этой книжицей, стояло еще несколько таких же тощих. Она начала вынимать их одну за другой в поисках первого тома. «ПИСЬМА ДЖЕДЕДАИ КРОУФОРДА, ДОКТОРА ФИЛОСОФИИ». «ПРЕДЛОЖЕНИЯ ПО ПРОЕКТИРОВАНИЮ И ПРОИЗВОДСТВУ АНАЛИТИЧЕСКИХ МАШИН БЭББИДЖА». «КОНСТИТУЦИЯ И УСТАВ АНАЛИТИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА БЭББИДЖА».
Ну да, конечно. Положив начало своей отколовшейся группе, Куинн, наверное, оставил в силе большую часть первоначальных правил. А во второй том вошли только новые.
Она раскрыла книжицу и принялась её листать. Эта книжка явно намного старше, текст в ней был написан от руки изящным почерком с завитушками, похожим на готический. В те времена каллиграфия еще почиталась искусством, и «отменный почерк» свидетельствовал о принадлежности к хорошему обществу. Чернила были совсем бурые, хрупкая бумага потрескалась по краям, и пахло от нее столетней пылью. На титульном листе стояли подписи Дж. Кроуфорда, А. Шелтона и Ф. Хэммондтона. Основатели. Интересно, что это были за люди?
Она перелистала несколько страниц и нашла статью 4 — ту, что была отменена статьей 24.
Статья 4. Бескорыстие и общее благо должны быть главным побуждением каждого из Братьев.
Статья запрещала членам Общества пользоваться результатами своих исследований в целях личной наживы. Сара вспомнила, как Ред говорил, что эта статья была первой и главной ошибкой Общества. Что она противоречит природе человека.
(«Но корыстолюбие — тоже не главное в природе человека», — пыталась она возразить. «Нет, — ответил он с усмешкой, которая всегда так её раздражала. — Главное — это личная заинтересованность».) Она подумала о том, почему Ред ни разу не зашел к ней, пока она поправлялась. Она ждала его прихода, ждала каждый день, но он так и не появился. Может быть, он там, снаружи, на какой-нибудь операции? Она вообще не видела его с того дня, как вернулась с гор и сказала ему, что собирается вступить в Ассоциацию. На следующий день она легла в лазарет, не успев передумать, и с тех пор больше его не видела. Не означало ли это, что, как только она приняла решение, его задача была выполнена? Может быть, то, что происходит с ней, — всего лишь часть задуманной операции?
Она тряхнула головой и решительно углубилась в книжку.
Все трое Основателей были искренни в своем альтруизме. Однако вновь вступавшие члены Общества уже не разделяли его в полной мере, а до тех, кого вербовали они, он доходил в еще более разбавленном виде. К 70-м годам XIX века Общество состояло по преимуществу из людей, для которых их собственные личные интересы были по меньшей мере так же важны, как интересы Основателей. И статье 4 пришел конец.
Так где же статья 19? Если Куинн начал со статьи 21, то она должна быть где-то в самом конце книжки. Сара осторожно перевернула еще несколько ломких страниц. Да, вот она.
Статья 19. Дабы обеспечить нашим Братьям законные права на долю в имеющем наступить всеобщем благосостоянии, необходимо, чтобы каждый из Братьев вступил в брак и произвел на свет детей, за чье благополучие и содержание Общество принимает на себя всю полноту ответственности.
Сара захлопнула книжку. Услышав позади себя какой-то непонятный звук, она обернулась и увидела, что библиотекарь старается скрыть улыбку. Щеки её загорелись, но она с каменным лицом пристально смотрела на него, пока он, смущенно кашлянув, не углубился в свои каталоги.
Она снова раскрыла книжку и перечитала статью 19. «Вот сукин сын! Неудивительно, что эти подонки чуть не лопнули со смеху. Я и Ред? Что за чепуха! Это же нелепость!»
Она осторожно закрыла книжку и поставила её на место, потом вернулась к столу, собрала вещи и вышла. Библиотекарь проводил её взглядом, все еще ухмыляясь, но стараясь, чтобы это было не слишком заметно.
— Желаю счастья, — сказал он ей вслед.
Она не ответила. Ей очень хотелось изо всех сил хлопнуть дверью, но дверь была устроена так, что открывалась в любую сторону, и из этого мог получиться только порыв ветра.
Она зашагала по коридору. Все они, до единого, заражены мужским шовинизмом. Даже Джейни Хэч и остальные женщины, которых она видела на том заседании. Наверное, на Реда нажимают, чтобы он выполнил статью 19. Одна из поправок к ней предусматривала определенный срок, и для него этот срок, наверное, близится к концу. Но это не дает им никакого права говорить о ней так, словно она какая-нибудь яловая телка! А о Реде — как о быке-производителе!
Черт бы их всех взял!
Выйдя из библиотеки, она свернула не в ту сторону и теперь оказалась в незнакомой ей части подземного убежища. Стены здесь были покрашены в мягкий розовый цвет с крупными зелеными абстрактно-геометрическими узорами. Кое-где стояли цветы, — искусственные, правда, но благодаря им коридор казался просторнее. По обе стороны шли двери — одни комнаты пустовали, в других сидели люди, занятые чем-то непонятным. Дальше по коридору располагалась столовая, где три человека сидели за столом и пили кофе.
Обычная контора, точь-в-точь такая же, как в тысячах деловых корпораций по всей стране, только подземная. Ну и что, ведь управление миром — тоже разновидность большого бизнеса, ведь так?
Сара решила пройти еще немного дальше. Рано или поздно где-нибудь попадется лифт, и она сможет вернуться на свой этаж. А пока ей хотелось посмотреть, что тут еще есть.
Коридор упирался в другой, шедший под прямым углом. Она наугад свернула налево и оказалась в комнате для игр с шахматными столиками и досками для го. Кое-где партии были не закончены, а над одним шахматным столиком висела табличка: «Ход черных, кто хочет, может играть». Сара заглянула на обратную сторону таблички и обнаружила, что там предлагалось делать ход белыми. Присмотревшись, она увидела, что черные разыгрывают классическую защиту Филидора, и позиция у них оставляет желать лучшего. Что ж, тем интереснее. Она протянула руку и сделала ход, потом перевернула табличку обратной стороной. За соседним столиком две женщины были погружены в какой-то сложный гамбит. Одна из них улыбалась, другая сидела нахмурившись. Они увидели Сару, и та, что улыбалась, рассеянно помахала ей рукой, её противница что-то недовольно проворчала.
Сара вышла в коридор и двинулась дальше. Она знала, что Убежище вовсе не так велико, как представляется. Но в нем было столько этажей, коридоров и переходов, что изнутри оно казалось громадным. Так и было задумано с самого начала. В этом Убежище и в четырех других, разбросанных по стране, должна была проходить вся деятельность Ассоциации. Работы хватало — даже тайные общества должны где-то хранить бумаги и заниматься перепиской, — но выполняться все это должно в строгом секрете. Сара знала, что кое-что делается в безымянных конторах, расположенных в административных небоскребах каждого большого города, — нередко на закрытых этажах, попасть на которые можно только на специальном лифте, куда посторонних не пускали. Вот почему во многих таких зданиях нет этажей под тринадцатым номером. Однако самая секретная работа шла в тайных Убежищах. Людям приходилось жить там месяцами, и нужно было создать для них ощущение простора.
Впереди, на очередном пересечении коридоров, она увидела лифт и поспешила к нему. Из одного коридора доносилась какая-то музыка — слабый, высокий звук кларнета. Она остановилась и вслушалась. Это была та самая вещь, которую она слышала месяц назад во время занятия, — соло из «Хай Сосайети». Кто бы ни был этот таинственный музыкант, он наконец научился справляться с синкопами и теперь играл бегло и ритмично.
Она определила, что звуки несутся из комнаты, которая находится метрах в десяти дальше по коридору. Дверь была приоткрыта, она заглянула и увидела, что в маленькой комнатке, почти спиной к двери, сидит на металлическом складном стуле человек в джинсах и майке темно-красного цвета с какой-то надписью на спине. Человек был темноволосый, с длинным носом и короткими пальцами, крепко сложенный. А лицо его…
Его лицо! Она шагнула в комнату.
— Никогда не сиди спиной к двери, — сказала она. — Как раз так прикончили Хикока.
Человек вздрогнул и обернулся. Она посмотрела прямо ему в глаза и неуверенно спросила:
— Ред? Ты же Ред Мелоун, да?
— Я мог бы, конечно, сказать, что я теперь Джимми Кальдеро, только какой смысл?
— Ты же Ред! Что ты с собой сделал?
— Уж ты-то могла бы сразу догадаться. Эй, присядь-ка, а то упадешь!
Она опустилась на такой же складной стул. В комнате стояло множество складных стульев и пюпитров для нот. Она почувствовала спиной холод металла. Ред, чуть склонив голову набок, всмотрелся в её лицо, как будто прочел в нем что-то, отвернулся и принялся перебирать клапаны кларнета.
А Сара не могла оторвать взгляда от его лица. Оно чем-то отличалось от того, какое она помнила. Немного изменилась форма носа, другими стали очертания подбородка и ушных раковин. Но она видела, что это все тот же Ред, — его глаза смотрели на нее, как смотрят заключенные из-за тюремной решетки.
— Ред, зачем ты это сделал?
Вопрос был глупый, она это понимала, но у нее появилось такое чувство, словно она лишилась старого друга. Всегда так получается: только узнаешь человека поближе и тут же его теряешь. Или он умирает, или исчезает куда-то, или превращается в кого-нибудь совсем другого.
— Зачем? А как ты думаешь, зачем? Затем же, зачем и ты. И еще человек двадцать из Ассоциации. Или, по-твоему, тебе одной понадобилось изменить внешность?
— Ты ничего об этом не говорил.
— У тебя хватало собственных забот.
Сара сообразила, что об этой стороне дела в самом деле почти не задумывалась. Поглощенная своими переживаниями, она совсем забыла, что и с другими может происходить то же самое.
— Это разные вещи, — сказала она. — Для тебя это дело привычное.
Ред потер рукой нос и подбородок.
— Ну, только не это. Все лицо болит не меньше, чем у тебя. Конечно, имя и биографию мне изменять приходилось. А кому не приходилось? Но собственную физиономию мне до сих пор удавалось сохранить. — Он повернулся в профиль. — Как ты думаешь, я стал красивее? Мне-то всегда казалось, что тут улучшать нечего.
— Ред, прости меня. Это я виновата.
Ред пожал плечами.
— А, брось. Надо — значит, надо. Я только рад, что у нас система оказалась лучше защищена, чем у них. Почти вся твоя распечатка шла из файлов Общества. Со стороны Кеннисона это непростительная халатность. Если бы он работал у меня, я бы его уволил. Ты даже и близко не подошла к моей собственной… — Он внезапно умолк. — Ну, ты знаешь, о чем я говорю.
Сара поняла, что речь идет о тайной базе данных, которую создал Ред со своей группой заговорщиков. Он уже говорил ей, что, когда работал её вирус, эта база данных была отключена от системы. Случайность, но она их спасла. Сара подумала, что сделал бы Кэм Бетанкур, если бы увидел среди распечаток тайные файлы Реда. Как поступает Ассоциация с изменниками?
— Ну и что ты делаешь сейчас?
— До нас дошло, что мое прежнее начальство…
— ЦРУ?
— Да нет, — недовольно ответил он. — Не пытайся делать вид, будто ты все на свете знаешь. На самом деле я работал в ОРУ. В Оборонном разведывательном управлении. Не под именем Реда Мелоуна, конечно. Меня звали… Впрочем, сейчас это уже неважно.
Он снова провел рукой по лицу.
— Так получилось, что в пресловутой «бомонтовской распечатке» кому-то в Управлении попалась на глаза моя «крыша». От одного из тех, кто там еще работает, до нас дошло, что Управление начало расследование. Они взялись за мою «крышу» и раскололи её. — Он опустил глаза и снова принялся перебирать клапаны кларнета. — Знала бы ты, как трудно было вообще проникнуть к этим сукиным детям под липовым именем. — Он пожал плечами. — В общем, с этим теперь покончено. Мое лицо было им известно, вот и пришлось его изменить. А отпечатки пальцев поменять нельзя — во всяком случае, настолько, чтобы эти черти не догадались. И вот я тут. — Он сыграл короткую гамму. — В отпуске.
— Значит, не все думают, что распечатка была розыгрышем?
— Нет, не все. Кое-кто там считает своим долгом рассматривать всерьез любую версию. Может быть, там таких даже слишком много.
— Ты как будто не слишком огорчен.
— Огорчен? Нет. Я получаю пособие по безработице. И не забудь, я богат. Нет, пойми меня правильно, работать в Управлении было интересно. И важно. Нам нужен доступ во все эти закрытые базы данных, и мне нравилось то, чем я там занимался. А то, что я угодил бы в военную тюрьму Ливенуорт, если бы попался, только добавляло остроты. — Он приложил мундштук к губам и смочил его слюной. — Я там пристрастился к картам, этого мне будет не хватать. И все-таки… — Он пожал плечами. — То, что я с этим покончил, тоже хорошо. Можно будет попробовать что-нибудь новенькое. Может быть, снова пойти в корректировщики.
Он сыграл до-мажорную гамму.
— Или обзавестись семьей? — спросила Сара.
Кларнет издал пронзительное верхнее «фа». Ред опустил инструмент и принялся разглядывать мундштук.
— Значит, ты про это знаешь.
Это был не вопрос, а констатация факта.
— Статья девятнадцатая, — сказала она.
— Ну да, — проворчал он.
— И как ты собираешься… ну, её исполнить?
— Я же тебе говорил — я строптив и непокорен. Не люблю чувствовать себя связанным.
Он покосился на потолок.
— Интересно было бы знать, нет ли у меня где-нибудь незаконных детишек. Может, это их удовлетворит.
Он посмотрел на нее.
— Между прочим, статья девятнадцатая относится и к тебе. Ты теперь одна из наших Сестер.
— Угу. Босоногая и вечно беременная. Всю жизнь только об этом и мечтала. Машина по производству детишек для Утопии.
— Да перестань, что за цинизм? — Он помолчал, потом начал совсем другим тоном: — Скажи мне вот что. Представь себе, что ты взялась организовать группу для конструирования будущего. Как бы ты добивалась, чтобы все действовали осторожно и ответственно?
— Ну, я вербовала бы только таких, у кого есть чувство ответственности перед обществом.
Ред покачал головой.
— Нет, не проходит. Как это измерить? Как твои вербовщики смогут таких людей отбирать? Как обеспечить, чтобы это передавалось из поколения в поколение? Нет, тут должен быть какой-то простой механизм — надежный и действующий автоматически. Что-нибудь такое, что само собой заставляет чувствовать ответственность.
— «У каждого Брата и у каждой Сестры должен быть некто, кого они любят, чтобы он стал заложником будущего», — процитировала она.
Ред криво улыбнулся.
— Вот именно. Эта статья — не о том, чтобы рожать детей. Она о том, чтобы брать на себя ответственность и обеспечить неизменность цели. Для этого Куинн и Карсон и встроили в систему личную заинтересованность. Не альтруизм. На альтруиста нельзя положиться, он в любой момент продаст тебя в рабство, если того потребует высшая справедливость. Чувство ответственности будет работать само по себе только тогда, когда есть отрицательная обратная связь. Это то же самое, что обязать домовладельцев жить в тех самых домах, которые они сдают в наем, или директоров заводов — устраивать водозаборы ниже по течению, чем их же сточные трубы, или авиамехаников — летать на тех самых самолетах, которые они чинили. Понимаешь? Во всех таких случаях добиться выполнения правил очень легко, а это и будет означать, что домовладелец, или директор завода, или авиамеханик будет чувствовать свою ответственность. Не может быть прав помимо ответственности. А ключ ко всему — личная заинтересованность, Альтруизм — это как плотина, он не может действовать вечно. Рано или поздно река истории прорвет плотину, и это кончится катастрофой. А личная заинтересованность как будто плывет по течению, но в то же время направляет его, заставляет его производить работу. Основатели полагали, что самый лучший способ не допустить безответственного вмешательства в будущее — сделать так, чтобы те, кто будет в него вмешиваться, были заинтересованы в результатах. Тогда они будут тщательнее продумывать свои планы.
— В теории это очень хорошо, — сказала Сара. — Но я вижу тут два слабых места.
— Только два? — проворчал Ред.
— Как добиться того, чтобы члены Общества не ограничивались одной видимостью действий? Можно родить ребенка, заплатить за его содержание, но совершенно о нем не думать. Я знаю множество родителей, которые ни на что иное не способны. А если они о нем и будут думать, то для кого они будут строить лучшее будущее — для всех или только для собственных детей?
— Не спорю, система не идеальная. Идеала вообще не существует.
Его самоуверенность начала её раздражать. Как будто говоришь с чужим человеком.
— Существует, — возразила она.
— Да? Например?
— Трио из «Мэйпл-Лиф Рэг».
Он озадаченно взглянул на нее, потом засмеялся.
— Ну, ладно.
Кивнув на пианино, стоявшее у стены, он сказал:
— Попробуй, докажи.
— Что?…
— Или тебя заставить насильно? Давай, давай.
Он встал и потянул её за руку.
Очевидно, Ред был согласен говорить о чем угодно, но только не о статье девятнадцатой применительно к собственной персоне. Сара позволила ему усадить себя за старенькое пианино. Сыграв на пробу несколько пассажей, она почувствовала, что пальцы у нее стали какими-то толстыми и неуклюжими.
— Я очень давно не играла, — возразила она. — В последнее время как-то не до того было.
Ред мотнул головой.
— Нужно, чтобы всегда было до того.
Она сыграла первую фразу, ошиблась и начала снова. Сначала она играла осторожно и неуверенно, но потом взяла нужный темп. Рэгтайм никогда не надо играть слишком быстро, говорил Джоплин[45]. Левой рукой она поддерживала четкий ритм в басах, а правой вела синкопированную мелодию. Классический рэг пишется по строгой схеме —
Кончив играть, она почувствовала, что настроение у нее почему-то улучшилось — давно уже ей не было так хорошо. Как будто тяжкий груз свалился с плеч. Пальцы её сами собой начали наигрывать еще какой-то рэг — ей вспомнились мелодии, составлявшие музыкальное сопровождение её детских лет.
— Хочешь, попробуем вместе? — спросила она Реда. Он покачал головой.
— Мне так не суметь.
— «Хай Сосайети» у тебя получалось неплохо. Я слышала из коридора. Соло, которое ты играл, — пробный камень для всех джазовых кларнетистов.
— Не в том дело, — ответил он. — Не в технике. Дело… в слухе, наверное. Я не могу играть со слуха, мне нужно видеть перед собой ноты. И выучить их. — К её большому удивлению, он покраснел и смущенно отвел глаза. — Я играю ноты, а не музыку.
— Ты сказал это таким тоном, будто сознался в гомосексуализме.
— Поиграй еще, а? Знаешь, я люблю эти старинные мелодии.
Она сыграла «Панаму», потом «Оклахома Рэг». Этот рэг был написан белым — одним из тех немногих, кто по-настоящему понимал такую музыку. Сара чувствовала, что Ред не сводит с нее глаз. Такое сосредоточенное внимание как будто должно было ей мешать, но почему-то казалось вполне естественным. Она закрыла глаза и позволила музыке увлечь себя куда-то далеко-далеко. Пальцы сами находили нужные клавиши, нужно было только о них не думать. Это все равно что езда на велосипеде — раз уж научился, никогда не забудешь.
Но когда она снова открыла глаза и взглянула на него, то увидела, что он смотрит вовсе не на её руки. Она потупилась и опустила глаза на клавиатуру.
— Я не в форме, — снова сказала она.
— Пожалуйста, не извиняйся. У тебя очень здорово получалось. Знаешь, тут есть небольшая джазовая группа. Я с ними несколько раз играл, когда приезжал сюда. Чикагский стиль и немного дикси. Может быть, тебе тоже с ними поиграть? По-моему, это было бы хорошо.
Она обернулась и посмотрела ему прямо в лицо. В новое, незнакомое лицо. На нем она уже ничего не могла прочитать. А раньше могла? Она внезапно поняла, что почти ничего не знает о том, что за человек Ред Мелоун.
— Я хочу сказать, хорошо для группы. У них нет постоянного пианиста.
Она покачала головой.
— Я не могу играть в группе. Я играю только для себя.
— А ты попробуй. В самом деле, попробуй. Когда играешь в группе, в этом что-то есть. — Он снова сел и смочил слюной мундштук. — Не могу описать что. Когда все играют в лад и рождается гармония, появляется такое ощущение… Помню, как-то однажды, — давным-давно, еще в колледже — наш оркестр репетировал в перерыве между лекциями. Играли самую обычную вещь, её всегда играют такие оркестры, — попурри из Чайковского. И вот мы пиликаем кто во что горазд, и вдруг, совсем неожиданно, все сложилось как надо. Ноты, тембр, фразировка. Все-все в точности как надо. Чувство было такое, будто все мы превратились в один инструмент и кто-то на нем играет. У меня даже мурашки по спине побежали. Мы сыграли тему из «Славянского марша» — ту, где такие раскатистые басы, — а потом перешли на куикстеп из «Увертюры 1812 года», и ни единого такта не смазали. Мистер Прайс, наш дирижер, махал палочкой, как сумасшедший. Как раз в это время студенты шли на занятия. Они остановились послушать и стояли целой толпой в коридоре. А когда мы закончили, все начали кричать и хлопать. — Он покачал головой. — Видно было, что это не просто вежливые аплодисменты, как бывает на концертах, а настоящая овация. Потому что они тоже это почувствовали.
Сара подумала, что Ред действительно рожден играть в ансамбле, а не соло. И в то же время ей еще не встречался человек с такой яркой индивидуальностью. Еще одно противоречие, вдобавок ко всем остальным.
— Ну что ж, — сказал Ред, — наверное, пора собираться.
И он совсем не склонен откровенничать. Как флэшер[46] в каком-нибудь переулке — на мгновение скинет одежду, тут же застегнется наглухо, и нет его.
— Да. Пианино закрыть?
— Что? Да нет, не стоит. Сюда постоянно кто-нибудь заходит отдохнуть и поразвлечься.
— Ну конечно. — Она встала и взяла свои книги. — Думаю, что найду дорогу к себе.
Она постояла в нерешительности, ожидая, не пойдет ли он её проводить.
— Я загляну к тебе завтра, — сказал он, вертя в руках футляр от кларнета.
— А, ну конечно. Увидимся.
Выйдя из комнаты, она не сразу пошла к лифту, а остановилась в коридоре за дверью, прислонившись к стене. Через некоторое время она услышала, что он снова заиграл. На этот раз не «Хай Сосайети», а первую часть моцартовского концерта для кларнета. Гортанные звуки нижнего регистра и яркие, хрустальные ноты верхнего лились одинаково свободно и непринужденно, изящно и четко. Она закрыла глаза и погрузилась в музыку. Моцарт — это тоже совершенство. Как и Джоплин.
Звякнул звонок, двери лифта раскрылись, и из него вышли два человека. Не дав им времени удивиться, увидев её стоящей в коридоре у музыкальной комнаты, она проскочила в кабину, двери за ней закрылись, и наступила тишина.
⠀⠀
Кеннисон частенько засиживался на работе допоздна, когда все уже расходились по домам. Всегда оставалось множество мелких дел, которые никак не успеваешь сделать за день. Большинство служащих уходило домой в пять, кое-кто начинал собираться уже в полпятого. Что поделаешь — наемная рабочая сила… Кеннисон не мог понять, как можно работать, то и дело поглядывая на часы — не пора ли кончать. Если есть дело, нельзя уходить, пока его не сделал, вот и все. А эту новую породу служащих он никогда не понимал, и они, по его мнению, заслуживали только презрения.
Ему было не легче от сознания того, что часть вины лежит на Обществе. Конечно, такими технорабами легче манипулировать; зато им не хватает преданности делу, которую Кеннисон считал абсолютно необходимой. Впрочем, вся идея и состояла в том, чтобы вывести новую породу людей — ручных, домашних, с простыми запросами, реакцию которых на любые внешние раздражители всегда можно предвидеть.
Вот и оказалось, что люди этой породы уходят с работы ровно в пять часов, а то и раньше; Кеннисон скорчил гримасу. «Кто посеял ветер…» — подумал он с горечью. Те, кого приучили ворчать: «А это-то нам зачем знать?», чтобы добиться от них слепого подчинения, непременно станут негодовать, если попробовать задержать их на работе. «Интересно, нельзя ли придумать такой способ их приручить, чтобы при этом они не впадали в апатию? — подумал Кеннисон. — Любопытная тема для исследований — и теоретических, и прикладных».
Он потянулся за чашкой кофе и обнаружил, что она пуста. Ничего не поделаешь, теперь, когда Ночная Смена практически вся распущена в бессрочный отпуск, некому даже позаботиться о человеке после конца рабочего дня. Может быть, позвать Карин? Он устало поднялся из-за стола и подошел к двери кабинета. В рабочем зале стоял полумрак, горело лишь несколько дежурных лампочек. Ярко освещен был только один отсек — там сидел приставленный к Кеннисону полицейский и читал журнал. Какой журнал, Кеннисон разглядеть не мог. Кажется, что-то из этих популярных изданий для умелых рук. «Как построить межпланетный корабль у себя в подвале».
Полицейский был совсем молодой — вообще говоря, в этом возрасте ему следовало бы иметь куда более ограниченные интересы. Музыка, женщины, автомобили, спорт — вот комплекс мемов, который Общество насаждало среди молодежи мужского пола. Вполне безопасный комплекс; музыка в нем создавала некое внешнее подобие свободы и служила предохранительным клапаном на случай недовольства. А технический журнал свидетельствовал об излишней любознательности, о стремлении понять, как что устроено. Впрочем, полное единообразие — вещь недостижимая. Всегда неизбежны отклонения и в ту, и в другую сторону. В прирученном обществе обязательно найдутся и прирученные техники-любители.
— Не хотите еще чашку кофе, Билл? — спросил он. Всегда полезно показывать массам, что у тебя есть с ними что-то общее. Проявляй щедрость в мелочах, и будешь вознагражден сторицей.
— Нет, спасибо, сэр, — ответил полицейский.
Кеннисон кивнул ему и подошел к кофейному автомату. Тот уже не работал, и пришлось налить растворимого. Отхлебнув кофе, Кеннисон взглянул на стенные часы. Наверное, полицейскому давно уже надоело сидеть тут без всякого толка. Можно ему посочувствовать. Таскаться повсюду за Кеннисоном — занятие совсем не увлекательное. Местные репортеры от него уже отстали — он не делал ничего такого, что интересно было бы снять или записать на пленку. Они сообщили своим слушателям, что все это была ложная тревога, и переключились на более важные события вроде пожаров и автомобильных аварий.
Гибель Бентона и Вейл и исчезновение Бенедикта Руиса возымели нужное действие. Местные власти повсюду с радостью предоставили богатым и влиятельным гражданам необходимую охрану. Неважно, что об этом их просило множество людей, не имевших никакого отношения к Обществу. Разъяренные толпы не слишком склонны разбираться в тонкостях, слухи ходили самые разнообразные, немало группировок решило воспользоваться ситуацией для достижения своих целей, и угрозы прозвучали в адрес многих, что отвлекало внимание от Общества. Это тоже придумал Торино. Где лучше всего спрятать лист? В лесу. Умница этот Торино. Надо за ним как следует присматривать. Кеннисон решил, что теперь не будет спускать с него глаз, хоть он и человек Ульмана. Особенно потому, что он человек Ульмана.
А тем временем вот: сидит одна из овец и стережет одного из волков. Эта мысль позабавила Кеннисона.
— Я уже закончила, мистер Кеннисон. Вы сами все запрете на ночь?
Не успев поднести чашку к губам, он обернулся. Это была Пруденс Бейкер, вице-президент компании «Кеннисон Демографикс» и старшая по Ночной Смене — невысокого роста, круглолицая, с гладкой прической на старинный манер, прихваченной пластиковой заколкой.
— Да, мисс Бейкер, можете идти. — Вполголоса он добавил: — Сегодня увидимся?
— Внизу, — шепнула она. — Через пятнадцать минут.
— Заблудившаяся девочка?
Она кивнула и посмотрела на него широко раскрытыми глазами, сделавшись похожей на кролика из детской книжки.
— Все материалы здесь, — сказала она громко, похлопав по портфелю, который держала в руках.
— Очень хорошо, мисс Бейкер, — сказал он обычным голосом. — Мы вернемся к этому вопросу в понедельник.
Кеннисон проводил её до двери. Полицейский бросил к них взгляд, в котором чувствовался не только профессиональный, но и мужской интерес. Кеннисону это показалось забавным. Ведь Пруденс намного старше этого полицейского. Правда, одевается она не по годам и вполне могла бы сойти за студентку. Это в ней и было самое соблазнительное и возбуждало Кеннисона. Он часто рисовал в своем воображении разнообразные ситуации, в которых они могли бы с ней оказаться.
Некоторое время Кеннисон занимался перекладыванием бумаг на своем столе. Когда пятнадцать минут прошли, он высунулся из кабинета и сказал полицейскому, что ненадолго заглянет в туалетную комнату. Тот кивнул и снова углубился в журнал.
Туалетная комната для руководства компании «Кеннисон Демографикс» располагала самыми разнообразными удобствами. Но самым полезным из них была одна маленькая душевая кабинка. Кеннисон запер за собой дверь, вошел в нее, задвинул стеклянную перегородку и повернул в нужной последовательности несколько рукояток. Раздался щелчок, зашипел сжатый воздух, и пол кабинки начал медленно опускаться. Кеннисон стоял, напевая что-то про себя.
⠀⠀
Туалетная комната этажом ниже ничем не отличалась от той, в которой он был только что. Она принадлежала импортно-экспортной фирме «Джонсон и Ченг». Фирма была более или менее процветающая, торговала понемногу бамбуковой и ротанговой мебелью и аккуратно платила налоги.
В то же самое время это была штаб-квартира Ночной Смены.
Кеннисон на секунду задержался у зеркала, поправил галстук, прошелся расческой по волосам и стряхнул с рукава несколько пылинок.
В помещении фирмы было полутемно, только слабо горела одна настольная лампа. У стола стояла Пруденс, уже переодетая маленькой девочкой — в гольфах и зеленом джемпере. На изгибах её тела играли тени.
Пруденс не была его постоянной привязанностью. У нее были какие-то странные представления о наслаждении, которые Кеннисон находил по большей части неинтересными, а иногда даже унизительными. Он не раз задумывался о том, сознательно ли Пруденс стремится унизить себя, если да, то почему и какое она может получать от этого удовольствие. Разделять её утехи было нелегким бременем, но Кеннисон всегда считал своим долгом помогать ближнему обрести счастье.
Настолько, насколько простирались его возможности.
Ему вспомнились некоторые подробности их прошлых встреч, он слегка покраснел и решил про себя, что правила игры надо чуть-чуть изменить.
— О, мистер Кеннисон, — сказала она высоким, чуть визгливым голосом «маленькой девочки», увидев, как он выходит из туалетной комнаты. — Я заблудилась.
— Минутку, Пруденс, — остановил он её. — Сегодня я хотел бы попробовать кое-что другое.
Он протянул руку к лампе и выключил её. Комната погрузилась в красноватый полумрак — теперь её освещали только огоньки над аварийными выходами. Пруденс превратилась в неясную тень рядом с ним. На лице у нее появилась капризная гримаса. Игра выходила из привычной колеи.
— Ты не просто заблудилась, — сказал он. — За тобой кто-то идет. — Он махнул рукой в глубину комнаты, которая была тесно уставлена шкафами и разделена перегородками на кабинки-отсеки. — Там какой-то нехороший человек. Он за тобой гонится.
Она широко раскрытыми глазами оглядела комнату, радостно кивнула и убежала.
Кеннисон нетерпеливо ждал. Он был недоволен собой. Все равно ничего не выйдет. Раньше, с Карин, это был просто приятный каприз. Теперь он уже опустился до уровня Пруденс. В конце концов, это просто недостойно, черт возьми! Не узнали бы только Пэйдж и Вейл! Тут он вспомнил, что Вейл нет в живых, и у него немного отлегло от сердца. По крайней мере, Великая Гарпия уже никому не расскажет о его «подвигах».
Он повертел в руках стаканчик для карандашей, стоявший на столе, вытащил несколько карандашей, снова поставил их на место. Взял пресс-папье в форме полушария, закрутил его волчком. Взглянул на часы. Нельзя же ему до бесконечности сидеть в своей туалетной комнате. Где же Пруденс?
Он прислушался. В комнате стояла тишина, лишь из недр здания слышались какие-то едва различимые звуки и время от времени снаружи доносился шум уличного движения.
— Пруденс! — позвал он громким шепотом и подождал. Ответа не было.
— Пруденс! — позвал он снова. Что за время для шуток!
И тут он услышал сдавленный крик и шум от падения на пол чего-то тяжелого.
Кеннисон застыл на месте, держа в руке пресс-папье. Что-то случилось. Здесь кто-то есть? Может быть, грабитель? Неужели из-за его невинного предложения она оказалась в опасности?
Он напряженно вглядывался в багровый полумрак. В какую сторону она побежала? В нерешительности он сделал несколько шагов. Если в темноте прячется грабитель, глупо бродить здесь вслепую. Он вспомнил о потайном лифте в туалетной комнате и оглянулся через плечо.
Звук бегущих шагов заставил его резко обернуться. Он услышал, как полетел на пол стул, потом послышалось сдавленное рыдание и треск рвущейся ткани. Кеннисон отшвырнул пресс-папье, схватил со стола нож для открывания конвертов и медленно, вслушиваясь в тишину, двинулся в ту сторону, откуда донеслось рыдание.
«Идиот! — подумал он. — Найди выключатель и зажги свет!»
Нет, тогда вся игра будет испорчена.
Если это еще игра.
А если нет, то сразу станет видно, где он и где Пруденс, а не только где грабитель.
Он обещал себе, что проверит только первый ряд кабинок, а тогда уж, если её там не окажется, зажжет свет.
Неподалеку послышался шепот, но в какой стороне, он понять не мог. «Что если он… что-то с ней делает?» Он представил себе, как этот человек — грубый, плохо одетый, наверное, грязный и со зловонным дыханием, — ласкает его маленькую девочку, и ему стало не по себе. Она нуждается в его помощи, в защите. Будь на его месте какой-нибудь трус, он сбежал бы, спасая свою шкуру, но Кеннисон не такой. Он крепко стиснул в руке нож для открывания конвертов.
Подойдя к первой кабинке, он быстро и бесшумно шагнул внутрь, держа наготове нож, и обшарил кабинку взглядом. Там никого не было.
Он беззвучно двинулся дальше по проходу. Вторая и третья кабинки тоже были пусты.
А в четвертой…
Она сидела, скорчившись под столом. Блузка на ней была порвана, колени прижаты к груди. Увидев его, она негромко вскрикнула.
— О, мистер Кеннисон! — сказала она голосом «маленькой девочки». — Я совсем заблудилась, а тут был какой-то нехороший человек, он шел за мной, и он хотел…
Кеннисон сделал глубокий выдох, положил на стол нож и присел перед ней на корточки. Он протянул к ней руки, она бросилась ему в объятия и крепко прижалась к его груди. Он начал гладить её по голове.
— Мистер Кеннисон, — сказала она, — смотрите, что он хотел сделать.
Она показала на свою порванную блузку. Не переставая гладить её, Кеннисон посмотрел и согласился, что это был очень нехороший человек. Но теперь он уже ушел.
— Теперь все будет хорошо, — сказал он.
⠀⠀
Немного спустя, сидя за столом в своем кабинете этажом выше, он подумал, что вообще-то Пруденс, конечно, сексуальная дегенератка. Он только намекнул ей, что за ней кто-то будет гнаться, а она вошла в роль и все разыграла всерьез. Он представил себе, как она бежит в темноте между столов и шкафов, опрокидывая стулья и со страхом оглядываясь на воображаемого преследователя. На некоторое время ей удалось заставить себя поверить, что все это взаправду.
Ну, Кеннисона она, конечно, не смогла одурачить ни на секунду. Однако даже этой инсценировки оказалось достаточно — ему удалось дать ей нечто такое, на что он уже давно был не способен. Он остался очень доволен собой. Получилось даже лучше, чем с Карин. И Пруденс, конечно, была в восторге. Если бы только это могло… ну, продолжаться чуть дольше. Впрочем, он ведь знал, что опасность была вымышленной.
«А если бы она была не вымышленной?» — подумал он.
Кеннисон решил, что пора закрывать контору на ночь. Отперев ящик стола, он достал дискету и вставил её в дисковод, рассеянно напевая что-то про себя. Полицейский взглянул на него вскользь и снова уткнулся в журнал.
На дискете была новая программа — детектор вируса, — доставленная только утром фирмой-разработчиком из Метачена, штат Нью-Джерси. Он сам сделал заказ через подставную компанию, о связи которой с «Кеннисон Демографикс» никто не догадывался. Кеннисон понимал, что от имени его фирмы делать это нельзя. Не так уж сложно вписать вирус в коммерческую программу, а вокруг полным-полно хакеров, которые спят и видят, как бы повторить подвиг Сары Бомонт и запустить таким способом свой вирус в систему.
За несколько лет до того компания «Ай-Би-Эм» чуть не потерпела крах из-за простой рождественской открытки. Как рассказывали Кеннисону, кто-то из программистов «Ай-Би-Эм» разослал по внутренней сети компании всем, кто числился в его личном списке для поздравлений, электронную открытку — программу, которая рисовала на экранах мониторов новогоднюю елочку. В нее была вмонтирована команда скопировать рисунок и переслать его всем, кто числится в личном списке адресата. Вирус распространился по всей системе, пожирая новые и новые объемы памяти, пока система не оказалась практически парализованной.
А история с фирмой «Арпа-Нет» в 88-м, когда один студент чуть не парализовал оборонные компьютеры, работавшие по системе «UNIX», из чистого любопытства? Ему просто захотелось попробовать, получится у него или нет. А тот английский студент — кажется, Сингх? — который расколол 250 секретных оборонных, коммерческих и научных систем во всем мире, потому что взял на себя миссию заботиться о повышении бдительности? Конечно, правительства постарались, чтобы им это с рук не сошло. Нет большего греха для неумытых, чем сунуть нос в официальные секреты. Впрочем, чиновники всегда заботились не столько о безопасности, сколько о том, чтобы не выглядеть дураками.
Все это делалось, насколько знал Кеннисон, без всякого злого умысла, а то и вообще ненамеренно. А что может натворить злоумышленник? Израильское правительство как-то обнаружило в своих базах данных вирусную мину замедленного действия всего за несколько часов до того, как она должна была взорваться и стереть все, что в них было. Наткнулись на нее только благодаря одному изъяну: вирус имел команду постоянно вписывать себя в одни и те же программы, и из-за этого заметно увеличивался занятый ими объем памяти.
Детектор вирусов, который только что приобрел Кеннисон, мог обнаружить куда менее значительные увеличения объема памяти. Он сравнивал размер каждой программы с тем, каким он был у нее раньше, и помечал её, когда она оказывалась длиннее, чем была. Если в систему проник вирус и встроился в какую-то программу, она займет больше места, чем раньше. Простая, но эффективная контрмера — таким путем нельзя предотвратить проникновение в систему вируса, но можно его обнаружить. Кеннисон потратил весь вчерашний день на то, чтобы записать размеры всех программ, хранившихся в главной директории. Пришлось заниматься этим самому — такую работу нельзя поручать никому другому.
Пощелкав клавишами, он загрузил программу, откинулся на спинку операторского кресла и стал смотреть на экран.
(ИДЕТ ПРОВЕРКА СИСТЕМЫ. ЭТО МОЖЕТ ЗАНЯТЬ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ)
Да неужто? Кеннисон не любил, когда программа делает вид, будто ведет беседу. Это называется «дружественный интерфейс». Он засопел, борясь с желанием напечатать команду: «Пошевеливайся, черт тебя возьми!»
Прошло несколько минут. Время от времени экран мигал, и надпись появлялась снова. «Компьютеры отняли у нас ощущение времени, — подумал он. — Сколько раз я видел, как оператор нетерпеливо ерзает, глядя на экран, даже когда ждать приходится несколько секунд. Мы так привыкли к мгновенному, что просто быстрое нас уже не устраивает». Он знал — на то, чтобы проверить вручную всю базу данных системы и сравнить её с главной директорией, ушло бы много человеко-дней, да еще не исключены ошибки операторов. Так что вполне можно подождать пятнадцать минут. Или даже полчаса.
Он отошел от компьютера, отнес свою чашку к кофейному автомату, сполоснул её и оставил там — утром секретарша уберет. Засунув руки в карманы, он прошелся по комнате, останавливаясь у столов и перебирая бумаги, оставшиеся на них после рабочего дня. Чего там только не было — даже Наполеон, отступая из Москвы, столько после себя не оставил. Кеннисон обнаружил одно личное письмо, которое было отправлено через служебную сеть, и забытую на столе секретную папку. Он подумал, что завтра надо будет издать строгий приказ о повышении бдительности.
Из кабинета донесся звуковой сигнал. Программа сработала? Он взглянул на часы. Двадцать минут. Теперь надо будет каждый день отводить на это по двадцать минут. Ничего не поделаешь, безопасность стоит того. Теперь они ежедневно заново перекопировали все файлы, и к тому же Селкирк разработал буферную систему, так что их базы данных никогда не подключались напрямую к общенациональной сети. Кеннисон еще раз выругал себя за то, что до сих пор уделял этому непростительно мало внимания. Можно сколько угодно слышать о неприятностях, которые случаются с чужими системами, и упустить из виду, что следующим на очереди можешь быть ты.
Он вернулся в кабинет, бросил беглый взгляд на экран и, не поверив собственным глазам, всмотрелся внимательнее. Программа все еще работала — значит, звуковой сигнал означал, что обнаружен вирус. В этот момент сигнал прозвучал еще раз, и на экране появилось название второго каталога.
Два вируса!
У Кеннисона мороз пробежал по коже. Он протянул руку к телефону и заметил, что пальцы у него дрожат. Судорожно отдернув руку, он сжал кулаки и медленно опустился в кресло.
(БИ-И-ИП!)
На дисплей выползло имя третьего каталога. Кеннисон почувствовал, что внутри у него что-то оборвалось. Его охватила паника. «Кто же это нам устроил? Сара Бомонт мертва. Или нет? Крейл еще ни разу меня не подводил. Но где он сейчас? Почему не явился доложить об исполнении? Впрочем, вирус мог ввести и кто-нибудь еще. ЦРУ или КГБ — противники посерьезнее газетчиков. А может быть, этот кто-нибудь — не один?»
Он схватил телефонную трубку и набрал номер.
— Алло?
— Алан? Это Дэн. Я у себя. Зайдите-ка ко мне немедленно. У нас неприятности.
— Неприятности? — отозвался встревоженный голос. — Что за неприятности?
— В системе полно вирусов. Нужна дезинфекция.
Голос немного помолчал, потом в трубке послышалось:
— Иду.
Кеннисон положил трубку и снова взглянул на дисплей. Может быть, дело не так уж плохо? Судя по названиям каталогов, все три вируса сидят в программах компании «Кеннисон Демографикс». Ни один из них не проник сквозь буфер в сеть Общества. Прекрасно. Кто бы там этим ни занимался, пусть сколько угодно копаются в демографических сводках и статистических данных.
А что если это мины замедленного действия? Трудно сказать. Кеннисон разбирался в компьютерах, но не настолько, чтобы доверять самому себе в таком деликатном деле. Если это мины замедленного действия, то они могут взорваться в тот самый момент, как он начнет их обезвреживать. Тогда он навсегда лишится всякого авторитета в Обществе. Стоит кому-то еще раз проникнуть в их базы данных, и ему останется только собрать вещи и исчезнуть, как это сделал Руис. Скорее бы пришел Селкирк!
Кеннисон загрузил одну из зараженных программ и просмотрел её. Пусть его квалификации не хватает на то, чтобы заниматься хирургией, но, может быть, он сумеет хотя бы нащупать опухоль? Что-то обнаружить он в действительности не надеялся, а просто убивал время в ожидании Селкирка. «Черт возьми, надо было заняться этим, когда Селкирк был еще на работе!»
Зазвонил телефон. Кеннисон рассеянно взял трубку — наверное, это Селкирк.
— Кеннисон?
Это был не Селкирк. Голос был женский, высокий, и в нем звучала какая-то лукавая усмешка.
— Кто говорит?
— Неважно. Я вижу, вы нашли нашего «червя»?
— Кто говорит?! — Кеннисон изо всех сил ткнул кнопку записи на телефоне и отчаянно замахал рукой полицейскому, сидевшему в общем зале. Тот поднял голову, и Кеннисон выразительно показал ему пальцем на трубку. Полицейский понял, повернулся к своему телефону и принялся выяснять, с кем соединен Кеннисон. Все телефоны компании были оборудованы автоматическими определителями — понадобятся считанные секунды на то, чтобы установить, с какого номера звонят, и лишь немногим больше времени на то, чтобы узнать, где этот абонент находится.
— Поздравляю, — сказал голос в трубке. — Не думала, что вам это так быстро удастся. Вы, конечно, понимаете — вирус запрограммирован на то, чтобы немедленно сообщить, как только его обнаружат.
— Неглупо придумано.
— Верно. А мы вообще не дураки. Вы, конечно, понимаете, что теперь вам крышка? Вам и всей вашей банде?
Кеннисон почувствовал, что на лбу у него выступил обильный пот, а сердце болезненно сжалось.
— О какой банде вы говорите?
— Ну, не надо, Кеннисон. Оставьте это для публики. Мы-то знаем.
— Кто вы? — К глазам Кеннисона подступили слезы, внутри у него все еще сильнее сжалось от страха. Он похолодел.
— Повторяетесь, Кеннисон. Вы меня уже два раза об этом спросили, и я не ответила. Почему вы решили, что я отвечу в третий раз?
— Тогда зачем вы это делаете?
— Только чтобы сообщить, что вам крышка. Мы решили, что вам будет интересно это узнать.
Страх, охвативший Кеннисона, внезапно сменился гневом. Он почувствовал, что уши у него налились кровью, ему стало жарко.
— Очень любезно с вашей стороны, — прорычал он.
— Да, мы очень любезны, правда? Ну, мне пора. Может быть, у нас с вами еще будет случай поболтать.
— Погодите!
Но в трубке раздался гудок.
Кеннисон швырнул трубку с такой силой, что в ней что-то задребезжало. Он поднял глаза на полицейского и увидел, что тот тоже бросил свою трубку.
— В чем дело?
— Мы не смогли засечь номер, — недовольно ответил полицейский.
— Что значит — не смогли засечь номер? Определитель работает автоматически. Я за это каждый месяц плачу телефонной компании немалые деньги.
— Нет, дело не в этом, сэр. Это старый фокус. Тот, кто вам звонил, подключился к кабелю — физически подключился, где-то там, под землей. Вскрыл кабель и подключил к нему портативный аппарат. Он может вызвать любой номер, а его не может вызвать никто. Система не считает его аппарат законным адресом, и мы не можем узнать его номер.
— Черт возьми! И обнаружить его никак нельзя?
— Ну, там была небольшая утечка тока, можно её проследить. Мы знаем, что звонили откуда-то из района Тендерлойн. Но это не поможет: он уже исчезнет к тому времени, как мы до него доберемся.
— Черт возьми!
— Он не угрожал вам смертью, сэр? Если так, то мы должны сообщить в полицию.
Кеннисон махнул рукой в сторону магнитофона.
— Нет, просто очередной псих. Обвинил меня в том, что я хочу править миром. Позвонил, чтобы сообщить, что запустил вирус в мою компьютерную систему.
— Вирус? Это серьезно?
— Не исключено. Я вызвал сюда своего помощника, чтобы он попробовал его обезвредить.
Не «его», а «их», — напомнил он себе. Вирусов было три. Женщина, которая ему звонила, говорила так, будто она член какой-то организации. Но какой? Ассоциации? Немыслимо: они сами в таком же положении. Хотя, может быть, Бетанкур просто спятил. Надо будет связаться с Мелоуном и выяснить, что там у них происходит.
Кеннисон тяжело вздохнул, подпер голову руками и снова уставился на экран. И тут он ощутил прилив мрачной решимости. Вы говорите, нам крышка? Ну, мы еще посмотрим. Он достал с полки печатную копию программы и принялся тщательно проверять каждую команду, сравнивая то, что находилось в системе, с тем, что там должно было быть.
Полчаса спустя, как раз в тот момент, когда вошел Селкирк, он обнаружил чужую команду.
«АВТОМАТИЧЕСКИ СКОПИРОВАТЬ В ФАЙЛ К».
Что еще за чертовщина?
⠀⠀
Секретарша, которая обслуживала конференц-зал, сидела за столом в глубине приемной, как в джунглях, — со всех сторон её окружало множество горшков с торчащими вверх и ниспадающими вниз растениями. Когда Джереми и Гвинн вошли, она сделала какую-то пометку в своем журнале.
— Вас уже ждут, доктор Ллуэлин, — сказала она, показав на дверь конференц-зала, где должна была собраться группа.
— Спасибо, Бренда. Сегодня будет еще один человек. Некий доктор Донг с математического факультета.
— Доктор Гамильтон и доктор Куик только что пришли, — сказала Бренда. — Доктор Вейн звонил и сказал, что на несколько минут опоздает.
— Я подожду здесь и представлю Джима, когда он придет, — сказал Джереми.
Ллуэлин улыбнулась, вынула изо рта трубку и ткнула в него чубуком, словно дулом пистолета.
— Когда вы на прошлой неделе сказали им, что Джим занялся математическим анализом бомонтовской распечатки, все изрядно всполошились. Половина группы до смерти перепугалась, что они будут иметь дурацкий вид, когда он начнет сыпать формулами и говорить непонятные слова. А другая половина вообще недовольна, что в дело впутался математик.
Джереми пожал плечами.
— Он и сам не слишком рвался на это заседание. На прошлой неделе он мне сказал, что лично его результаты вполне удовлетворяют, а согласится группа с ними или нет, его не волнует.
Ллуэлин усмехнулась.
— Он не очень высокого о нас мнения, да?
— Он говорит, что философы препираются между собой уже больше четырех тысячелетий, но до сих пор не дали ответа ни на один действительно серьезный вопрос.
— Хм-м. Если так, то он не знает, что такое философия. Дело ведь не в ответах, а в вопросах.
Джереми тоже усмехнулся. И Джим, и Гвиннет ему нравились, хотя трудно было отыскать двух настолько разных людей. Чуть ли не весь прошлый месяц он потратил на попытки объяснить каждому из них, что представляет собой другой.
— Я думаю, для Джима существует только то, что можно измерить и описать формулами. А вопрос, на который не может быть ответа, для него вообще не имеет смысла.
— В таком случае он лишает себя половины удовольствия, какое можно получить от жизни.
— Возможно. Однако я, как бухгалтер, с ним отчасти согласен. О том, чего нельзя пощупать, нельзя сказать ничего определенного. Ревизия может показать, выполнялись ли должным образом обычные бухгалтерские процедуры, но ни один ревизор не угадает, что при этом думал тот, кого он ревизует.
Ллуэлин хлопнула его по плечу.
— На вашем месте я не слишком полагалась бы и на данные ревизии. Как сказал бы Херкимер, самое неуловимое на свете — это факты. — Оба рассмеялись. — Приведите доктора Донга сразу, как он придет, ладно, Джереми? Пора начинать представление.
Она вошла в конференц-зал, прикрыв за собой высокую, массивную дверь. Секретарша на мгновение подняла на нее глаза и снова уткнулась в модный журнал. Джереми вздохнул, уселся на диван и раскрыл принесенную с собой книгу про Кетле. Он знал, что толстые стены и глухие двери конференц-зала почти не пропускают звуков и можно будет немного поработать спокойно, без всяких помех.
Вскоре появился Джим Тран Донг и остановился в дверях, озираясь вокруг. Он был одет, как всегда, — другим его Джереми ни разу не видел: в рубашке с закатанными рукавами и расстегнутым воротничком. Джереми не был уверен, есть ли у него вообще хоть какой-нибудь пиджак. Джим всегда выглядел так, словно его только что оторвали от работы. Очень может быть, что обычно так и случалось.
Джереми закрыл книгу и помахал ему рукой. Донг кивнул и подошел к дивану. Опустившись на подушки, он положил на колени портфель, откинулся на спинку, закрыл глаза и вздохнул.
— Вас ждут, — сказал Джереми, защелкнув замок своего портфеля. — Заседание уже началось.
— Пусть подождут, — ответил Донг, не открывая глаз. — Пусть поболтают там о всякой ерунде в полное свое удовольствие. Разрушить все их карточные домики я могу и немного погодя.
Джереми взглянул на портфель, лежавший у Донга на коленях, и заметил, что математик машинально поглаживает рукой его гладкую кожаную поверхность, как будто массируя её легкими круговыми движениями пальцев. Похоже, он немного волновался. Джереми дотронулся до портфеля.
— Говорите прямо, Джим. Это то, что мы думали?
Донг приподнял веки и взглянул на Джереми. Глаза у него были как два черных уголька, как тоннели, ведущие в бездонную пропасть.
— Вы все равно не разберетесь, в расчетах, — сказал он.
— А зачем мне разбираться? Скажите мне просто, что в конце концов получается.
— Получается смерть, — сказал Донг и снова закрыл глаза.
В его словах прозвучало такое отчаяние, что Джереми вздрогнул. Он потряс Донга за плечо.
— Что вы хотите этим сказать?
Донг уставился на руку Джереми и отвел глаза только после того, как тот её убрал.
— По-моему, это вполне понятно. А что вам еще надо — чтобы я сказал, кто победит на следующих президентских выборах? Или когда будет построен первый город на Луне? Или когда случится очередной крах на бирже?
— Вы хотите сказать, что математические модели, найденные в бомонтовской распечатке…
— Что они верны? — Донг вертел в руках ручку портфеля. — Да. Да, они верны. Нет, не те обрывки, что были в распечатке. Там было не все. Система, в которой они работают, отключилась от сети прежде, чем бомонтовский «червь» кончил их загружать. Но восстановить то, чего там не хватало, было не так уж сложно. Путем дедукции. Или по аналогии. Некоторые уравнения похожи на те модели, которыми мы пользуемся в математической биологии. Возбуждение нерва внешним раздражителем, распространение эпидемий и так далее. Все это детские задачки. Кухонная арифметика. — Он пренебрежительно махнул рукой. — Трудность была в том, чтобы определить, какие параметры реального мира стоят за всеми переменными.
— Ну, и что они…
Донг поднял свой портфель и положил его на колени Джереми.
— Почитайте сам. Там все есть.
Джереми почувствовал, что краснеет.
— Не стройте из себя гения, — сказал он тихо.
Донг покачал головой и ударил себя кулаком по ладони.
— Вы правы. Извините. Просто… — Он снова покачал головой. — Мне казалось, что я объективен. Бесстрастен. Как и подобает истинному ученому. Мне приятно было сознавать, что могут быть созданы такие изящные и эффективные модели. — Он печально улыбнулся. — Но когда я в них разобрался, когда окончательно понял их смысл, я… Я разозлился и испугался. И растерялся. Я начал проверять их, подставляя данные из прошлого. Я попытался предсказать прошлое. Точнее — «послесказать». И представьте себе, всякий раз ответ сходился. Модели, конечно, дают упрощенную, неполную, не совсем точную картину, но с учетом всех ограничений получаются ответы, которые совпадают с историческими фактами, со статистическими и экономическими данными. А там, где они не совпадают — не исключено, что дело не в ошибках модели, а в липовых данных.
— Значит, у вас все получилось? И то, что сделали эти люди из Общества Бэббиджа, в самом деле настоящая наука?
Джереми снова подумал о Бокле, Кегле, Бэббидже. Они мечтали превратить историю в точную науку. На протяжении целого столетия никто не знал, что это им удалось. Забытое открытие, не оцененное никем, кроме маленькой горстки людей. Хранимая как зеница ока тайна крохотной кучки избранных. Тайна, ради сохранения которой они не останавливались перед убийством. И вот теперь мы знаем эту тайну. Он почувствовал, как у него по спине побежали мурашки. Не от страха и не от радости — наверное, это было скорее предчувствие. Интуитивное предчувствие, что вот-вот произойдет нечто важное. Как дрожь, которая охватывает скаковую лошадь перед тем, как прозвучит стартовый колокол. Мы знаем их тайну. Но знают ли они, что мы её знаем? Сейчас Джим доложит свои результаты, и путь к отступлению будет отрезан.
— У вас не слишком счастливый вид, — заметил он вслух. Еще бы! Ведь Джим только что сказал, что из его расчетов следует смерть. — Во всяком случае, теперь мы знаем правду.
Донг, не поднимая глаз на Джереми, снова взял в руки портфель.
— «Ты познаешь истину, и истина сделает тебя свободным», — процитировал он и сердито кашлянул. — Сделает ли? Или навеки превратит тебя в раба?
Джереми нахмурился и пристально посмотрел на сидевшего с мрачным видом маленького математика.
— Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что жизнь — сплошное жульничество. — Донг развел руки, охватив этим жестом и свой портфель, и конференц-зал, и весь мир. — Я хочу сказать, что, какие бы планы мы ни строили, на что бы ни надеялись, все равно случится то, что должно случиться. Я хочу сказать, что мы всего лишь вслепую бредем по жизни, произнося слова из предписанной нам роли, пытаясь что-то сделать. А ради чего?
Он стиснул кулаки и прижал их к портфелю.
— Ну, все не так уж плохо, — сказал Джереми. — Теперь мы знаем, что они делают, и можем принять меры. Можем уничтожить это их Общество…
Донг откинул голову назад и разразился хриплым смехом, в котором звучало не веселье, а одно только отчаяние.
— Вы так ничего и не поняли? — сказал он. — Дело не в Обществе Бэббиджа. Они такие же рабы, как и мы. Дело в самих формулах. Неужели вы не понимаете? Даже если бы никакого Общества Бэббиджа никогда не существовало, все равно мы были бы такими же рабами, как и сейчас. Как и всегда.
Так вот оно что! Нет, не Общество Бэббиджа беспокоило Джима Донга, а неотвратимость Судьбы. Древнегреческий Рок. Скандинавские Норны. Сознание того, что твоя собственная жизнь — всего лишь жалкая нить, навечно вплетенная в невидимую ткань, которая соткана кем-то, кто неизмеримо выше тебя. Джереми поразило, как глубоко переживает это Джим. Ему самому предмет казался слишком абстрактным, чтобы вызывать такие сильные эмоции. Страх перед насилием, перед гибелью — это реально, настолько реально, что при мысли об этом Джереми чувствовал, как у него начинает сосать под ложечкой. Но страх перед бессмысленностью бытия?
— Черт возьми, Джим, нельзя допускать, чтобы это так на вас действовало.
Донг искоса посмотрел на него.
— Нельзя, говорите? А вы, значит, настолько умеете владеть собой, что можете этого не допустить? — Он поднялся с дивана, одернул рубашку и пригладил волосы. — Ну что, пошли, вправим им мозги? — Он взглянул на дверь и усмехнулся. — Только, скорее всего, до них это не дойдет. В математике они ничего не понимают, а не зная, каким путем достигнут результат, просто ему не поверят. — Он оглянулся через плечо, и Джереми увидел, что глаза его полны страдания. — Хорошо быть невеждой: можно сохранить чувство собственного достоинства. Не исключено, что наши предки, которые верили в рок, были мудрее нас.
— Хорошо сказано, доктор Донг. Только вам не кажется, что все это слишком отдает мелодрамой?
Джереми обернулся и увидел, что рядом, ссутулившись и сунув руки в карманы пиджака, стоит Херкимер Вейн с кривой улыбкой, придающей ему необыкновенное сходство со старым лысым гномом.
— А, Херкимер, — сказал Джереми. — Вы, по-моему, не знакомы. Это Джим Донг.
Вейн протянул руку.
— Наш консультант по части математики? Нет, мы не знакомы, но я догадался, кто он. — Он улыбнулся Джереми. — Методом дедукции — это, кажется, вполне научно?
— Вообще-то наука чаще имеет дело со строгими умозаключениями, чем с дедукцией, — заметил Донг. Вейн пристально взглянул на него, но ничего не сказал.
— Вы, кажется, слышали, что говорил мне Джим?
Вейн пожал плечами.
— Кое-что.
— Это не заставляет вас изменить свое мнение? Я имею в виду — об истории как точной науке?
— О, конечно же нет. Доктор Донг не сказал ничего такого, что заставило бы меня его изменить.
— Но ведь…
— Неужели вы не понимаете? Ну конечно нет. И наш достойный математик тоже не понимает. Дело в том, что прогностических моделей дальнего действия не может быть, даже для такой простой системы, как Солнечная, где приходится принимать во внимание всего несколько тел и одну-единственную силу — тяготение. Как же можно прогнозировать траектории развития социальных систем, где намного больше взаимодействующих тел и такое множество сил?
Джереми взглянул на Донга, который внимательно слушал историка, но тот молчал, и Джереми ответил:
— Погодите, Херкимер. Может быть, я и не так уж хорошо разбираюсь в науке, но я знаю, что положение планет можно предсказать с большой точностью. Разве кто-то там не предсказал существование Нептуна, просто выведя его из формул тяготения?
— Это был или Адамс, или Леверье, смотря по тому, какой нации вы больше симпатизируете. Но разве вы не знаете, что оба они ошиблись?
— Как? Но ведь потом Нептун обнаружили, разве нет?
— Конечно, только не там, где они предсказывали. Адамс и Леверье вычислили для неизвестной, планеты две разные орбиты. На это им понадобилось не то год, не то два. Тратить столько же времени на то, чтобы проверить их расчеты, никто просто не собирался! Леверье предсказал планету с массой в 32 раза больше массы Земли, расположенную на расстоянии от 35 до 38 астрономических единиц от Солнца и имеющую период обращения от 207 до 233 лет. А на самом деле масса Нептуна только в 17 раз больше массы Земли, расстояние от Солнца всего 30 астрономических единиц, а период обращения — каких-то 164 года. У Адамса ошибка была еще больше. А если бы Леверье занялся своими расчетами на сорок лет раньше или на сорок лет позже, он вообще не обнаружил бы Нептуна!
— Ваша осведомленность просто поразительна, — медленно произнес Донг.
— Для историка? Но имейте в виду, что я занимаюсь историей науки и философией науки. И к тому же очень люблю протыкать чрезмерно раздутые воздушные шарики. — Вейн весело посмотрел на них. — Нет, друзья мои, Предсказательную силу уравнений Ньютона сильно преувеличивают. Пуанкаре прекрасно это видел.
— И тем не менее, — возразил Джереми, — эти уравнения оказались достаточно хороши, чтобы высадить человека на Луну. Корабль был нацелен в то место, где должна была оказаться Луна, и они подошли в это место в одно и то же время.
— Да, но тут есть две закавыки. Первая — это проблема
— Проблема
— Попросите своего друга, пусть он вам объяснит.
Джереми повернулся к Донгу.
— О чем это он?
Донг помедлил, потом сказал:
— Уравнение Ньютона в принципе несложно, но оно имеет решение только в одном частном случае — для одного тела с ничтожно малой массой, которое обращается вокруг другого тела с большой массой. На долю Солнца приходится такая большая часть массы всей Солнечной системы, что практически можно считать планеты не имеющими массы.
— Не понимаю. Тогда в чем проблема?
— Проблема в том, — сказал Вейн, — что во Вселенной есть еще и другие тела. Верно, доктор Донг?
— Да, — ответил Донг после паузы. — Например, после того, как учтено влияние Солнца, астрономы прибавляют влияние Юпитера. Оно вносит пертурбации в идеальную Кеплерову орбиту в зависимости от взаимного положения обеих планет. Потом добавляют влияние Сатурна и так далее, пока не будет достигнуто приемлемое приближение.
— Но это еще не конец, — продолжал Вейн. — Гравитационное воздействие на Землю оказывают все тела, какие только есть во Вселенной. Влияние каждого из них может быть ничтожным, но они складываются. В результате орбиту планеты можно предсказать с более или менее приемлемой точностью не больше чем на несколько тысячелетий вперед.
— Лично для меня этого вполне достаточно, — заметил Джереми.
И Вейн и Донг усмехнулись.
— Да, срок прогноза связан с его точностью, — сказал Вейн. — Как правило, чем больше срок, на который дается прогноз, тем точность меньше. Когда предсказываешь орбиту планеты на несколько тысячелетий вперед, не страшно и ошибиться на пару часов. Но если речь идет о космическом корабле, который летит на Луну, то ошибка в несколько часов недопустима, тут нужна точность гораздо бо́льшая. А если нужно повысить точность вдесятеро, объем расчетов возрастает в тысячу раз! При этом очень быстро достигается точка, в которой даже при наличии самых быстродействующих вычислительных машин расчет просто опаздывает. К тому времени, как вы точно определите местоположение космического корабля в пространстве, он окажется уже в другом месте.
Джереми почувствовал, что его охватывает раздражение.
— Если все так, как вы объясняете, Херкимер, то получается, что любой прогноз вообще бесполезен.
Вейн поднял палец.
— Именно это я и хочу сказать. Долгосрочные прогнозы невозможны. В любой системе. В этом и состоит Теория Хаоса. Когда бильярдист целится в шар, он может не принимать во внимание положение зрителей, стоящих вокруг бильярда, — их гравитационный потенциал ничтожен. Однако то, что я говорил о планетах, применимо и здесь. Ничтожные воздействия суммируются. Если игрок решит сделать удар с семикратным рикошетом, то гравитационное воздействие зрителей окажется существенным для определения окончательной траектории шара. Я прав, доктор Донг?
— Если уж бильярдист способен сделать удар с семикратным рикошетом, то ему ничего не стоит и рассчитать все в уме.
Вейн засмеялся, закинув голову назад.
— Это верно. А теперь представьте себе, сколько столкновений и рикошетов происходит в обществе, состоящем из миллионов людей! К тому же, в отличие от тяготения и скорости, мы даже не понимаем, какие здесь участвуют силы и как они действуют. Даже если бы существовали точные исторические законы, они не годились бы для прогнозирования. При таком количестве тел, участвующих во взаимодействии, решения становятся неопределенными слишком быстро.
Вейн взглянул на часы.
— Ну что ж, не пора ли нам туда?
Он повернулся и направился к двери конференц-зала.
Донг схватил Джереми за локоть.
— Я знаю то, что я видел, — упрямо прошептал он. — Я все просчитал. Уравнения сработали.
— Но они же приблизительны, — ответил Джереми. — Вы сами говорили. Точность получается недостаточная. Подставьте мне баскетбольное кольцо пошире, и даже я наверняка закину в него мяч. Вы должны на что-то решиться. Несколько минут назад вы были в панике, потому что думали, что уравнения верны. Теперь вы в панике, потому что думаете, что они могут быть неверны.
— А вы как думаете?
— Я? Я бухгалтер. Я думаю, что вы не настолько правы, как вам кажется. И Вейн тоже.
Донг отпустил его руку.
— Доктор Вейн!
Вейн, уже взявшийся за ручку двери, которая вела в конференц-зал, обернулся. Секретарша подняла голову от своего журнала.
— Да, доктор Донг? — сказал историк.
— Я могу сделать один прогноз на будущее.
— А именно?
— Могу предсказать, что через несколько минут я переполошу всю вашу группу.
Вейн пожал плечами.
— Слишком краткосрочный прогноз. И никудышная точность. Может быть, вы и правы.
И вдруг как будто кто-то ударил в огромный барабан под самым ухом у Джереми. Комната вздрогнула, в глазах у него все поплыло. Вьющиеся растения над столом Бренды резко качнулись в сторону, а горшки с цветами, стоявшие на столе, полетели на пол. На стенах потрескалась штукатурка, картины попадали с гвоздей. Массивные, толстые двери конференц-зала вспучились, треснули и слетели с петель, словно какой-то великан высадил их ногой изнутри.
Одна из створок двери обрушилась на Вейна сзади, как гигантская мухобойка. Это было все, что успел увидеть Джереми: комната внезапно встала дыбом, у него перед глазами оказался сначала потолок, потом входная дверь, а потом пол, который прыгнул вверх и ударил его в лицо.
⠀⠀
Бородатый человек опустился на колени у могилы, на траву, еще не просохшую после дождя. Брюки его сразу намокли, и в воздухе запахло влажной шерстью. Колени немедленно заныли от холода. Он поставил перед надгробным камнем вазу со свежими цветами, слегка вдавив её в землю, чтобы не упала. Потом поднялся и перекрестился. Порыв ветра с шумом распахнул его незастегнутый макинтош. Человек поплотнее надвинул шляпу — по её фасону видно было, что он с Запада.
Всякий, кто мог за ним наблюдать, — а он полагал, что кто-то за ним обязательно наблюдает, — подумал бы, что это друг покойного, похороненного в этой могиле, который по чистой случайности оказался на кладбище в этот день. Во всяком случае, что его появление здесь никак не связано с церемонией похорон, которая начиналась рядом, в какой-нибудь дюжине ярдов. Он надеялся, что именно так подумает тот, кто за ним наблюдает. Правда, когда церемония началась, бородатый человек с любопытством поглядел на похоронный кортеж, но это сделал бы на его месте всякий.
Вокруг открытой могилы стояла небольшая группа людей. Все они были в плащах на случай, если дождь начнется снова. Кое-где над ними уже выросли, как грибы, раскрытые зонтики. На пасмурном небе бледным пятном просвечивало солнце, тщетно пытавшееся рассеять, тучи.
Рядом с могильной ямой был поставлен скромный деревянный гроб. Два человека в рабочей одежде стояли рядом с грудой свежевыкопанной глинистой земли. Она была мокрая и тяжелая на вид — землекопам, наверное, пришлось нелегко. Опершись на лопаты, они равнодушно следили за происходящим.
Бородатый человек снова повернулся к надгробию, сложил руки на груди и склонил голову, как будто молясь за дорогого усопшего. Он действительно молился. Беззвучно шевеля губами и не пытаясь утереть слезы, катившиеся по щекам, он вслушивался в слова, которые произносил священник у соседней могилы.
— Из праха мы встали и в прах возвращаемся. Но что ждет нас по ту сторону могилы, братья мои и сестры? Нас ждет иная, лучшая жизнь. На всем своем земном пути мы копим добродетель, чтобы встретить этот день славы и праведного искупления. Айзек Шелтон был достойный человек. Если можно положиться на милосердие Божие, то мы можем смело сказать, что Айзеку уготовано место среди ангелов. Ибо все, кто его знал, подтвердят, что это был человек праведный и добродетельный, который все свои дни провел в страхе Божием. Аминь.
— Аминь, — произнес Бренди Куинн, не поднимая глаз от могилы, которая служила оправданием его присутствия на кладбище. Рюбен Джадж говорил ему, что показаться на похоронах Айзека — безумие. Этого только и ждут Гровнор Вейл или его агенты. Они будут следить за кладбищем. Пойти переодетым? Борода, перекрашенная в черный цвет, притворная хромота благодаря камешку в левом ботинке — жалкая попытка маскировки, раскрыть которую легче легкого. Стоило ли столько лет скрываться, чтобы разоблачить себя как раз тогда, когда они этого ждут?
Но годы разлуки лежали невыносимой тяжестью на плечах Брейди. Айзек Шелтон был его другом. Айзек Шелтон вырастил его, обучил, не оставлял советами, — он дал ему все, что мог дать. А кончилось тем, что Брейди покинул его и ушел не оглядываясь. Он порвал с ним все связи, разбил старику сердце, швырнул ему в лицо все труды его жизни. «Как я могу не пойти?» — сказал он Рэндаллу.
«Поздно, — говорили ему. — Что это может дать?»
Но они не поняли самого главного. Что это может дать? Да все! Может быть, не Айзеку — хотя и с этим можно спорить, если припомнить все, во что ты верил в детстве, — но уж во всяком случае Брейди Куинну.
Из ближайших друзей Брейди это понимал один только Старый Билл. В прежние времена, еще до того, как вся Америка двинулась на Запад, Уильям Гаррисон Хэч вел одинокую жизнь горца. Он-то знал, что даже долгая разлука не может ослабить сердечных уз. «Иди», — сказал ему Билл Хэч и, хотя все остальные в недоумении посмотрели на него, не стал ничего объяснять.
Брейди поднял глаза к небу и увидел, что тучи собираются снова. Сейчас начнется дождь. Не настоящий честный ливень с бурей, какой бывает в горах Запада, а гнусная мелкая морось. Он ненавидел Бостон. Его отвратительный климат, его подленьких людей, его тесноту и скученность. Он всей душой хотел вернуться на Запад — туда, где важно не то, кем были твои родители, а то, кто есть ты сам.
А Айзек любил этот город и ни разу надолго отсюда не уезжал. Не мешает помнить, что у всякого свои вкусы и пристрастия. Одни выше всего ценят семью и традиции, другим дороже свобода и новые горизонты. Как-то Айзек сказал, что корни его глубоко сидят в каменистой почве Новой Англии. И только в ней может лежать тело Айзека Шелтона — иное представить себе просто немыслимо.
Отрадно было вспомнить, что когда-то эти обжитые, ухоженные и даже респектабельные места тоже были диким пограничьем. И не так уж давно, между прочим. Не очень далекие предки Айзека вспахивали тощие склоны здешних холмов, держа одну руку на рукоятке плуга, а другую — на кремневом ружье. Впереди у них простирались полные опасностей, враждебные леса, а позади лежал холодный серый океан, в котором они навсегда утопили свое прошлое.
Ничего, Бостон еще переменится, напомнил себе Брейди. Все меняется. Из трущоб и пивных южной окраины уже прокладывают себе дорогу наверх толпы безродных ирландцев-иммигрантов, а в скором времени тот же самый океан начнут пересекать крестьяне из Европы, которые могучей волной обрушатся на головы незадачливых патрициев-янки. Новый Бостон будет совсем не таким, как Старый.
Брейди вдруг сообразил, что слишком задержался у этой могилы. Он еще раз перекрестился, круто повернулся и зашагал к выходу с кладбища, где у коновязи стояла, помахивая хвостом, его лошадь. Паршивая кляча, подумал Брейди. Городская лошадь, взятая напрокат. Он привык к коням получше.
«Прощай, Айзек. Vaya con Dios[47], как говорят у нас на Западе».
Странно — он ожидал, что будет переживать сильнее. Сейчас у него было только ноющее ощущение потери — как будто у него отняли ногу или руку. Значит, это и есть скорбь? Печаль, ощущение потери, и ничего больше? И сознание вины, которую теперь уже не загладить? Если так, то оплакивать покойных важнее для тех, кто их оплакивает, чем для самих покойных. И, может быть, это к лучшему — по крайней мере, они еще могут стать иными.
Айзек прожил долгую жизнь. Долгую и насыщенную. И успел сделать много хорошего. Пусть даже все дело его жизни… Каким же злом могут обернуться самые благие наши побуждения! Какие тесные шоры мы готовы надеть себе на глаза! Что ж, с этим Брейди уже покончил раз и навсегда. А теперь и Айзек тоже. Правда, Айзек продолжал свое дело, хотя и знал, что оно обречено. Он заложил свою душу за возможность построить лучшее будущее — и даже сейчас, много лет спустя, Брейди никак не мог решить, была все-таки жизнь Айзека трагедией или нет.
Да, пророчества Карсона сбылись, и глубокая тень легла на страну Основателей. Он припомнил, как предостерегал Айзека в ту дождливую ночь в Джорджтауне столько лет назад. Беспринципные люди, не разделяющие идеалов Основателей, придут к власти в Обществе. Высокие идеи, толкавшие Основателей на ужасные дела, поблекнут, и останутся только сами ужасные дела. На что он надеялся, говоря это Айзеку после того, как Рэндалл умолял его сохранить все в тайне? Что его учитель откажется от дела своей жизни? Нет. Теперь он видел, что надеяться на это было глупо. Разве капитан не должен оставаться на тонущем корабле и биться до последней возможности, чтобы его спасти? Биться до конца, даже если дело проиграно. Разве не становится великим тот, кто выступает против всесильного рока? У викингов были легенды об обреченных богах.
Знал ли Айзек, что представляет собой Гровнор Вейл, до того как окончательно впал в дряхлость? Знал ли, что Дело давно проиграно, что оно пало жертвой их собственных неумолимых формул? Куинн от всей души надеялся, что ум Айзека померк прежде, чем его постиг этот последний удар в сердце.
Погруженный в размышления, Брейди подошел к своей лошади, но внезапно у него на пути выросли два человека — массивные, наглые, в клетчатых куртках и котелках. Тот, что стоял слева, остановил его жестом руки размером чуть не в половину говяжьей туши.
— Ну-ка, стой, — сказал он. — С тобой хочет поговорить мистер Вейл.
Брейди окинул их взглядом.
— Вейл? Я такого не знаю, и никаких дел с ним у меня нет.
Он попробовал их обойти, но они преградили ему дорогу.
— Ты не понял, Куинн, — настойчиво сказал человек. — С тобой хочет поговорить мистер Вейл, а когда мистер Вейл чего-то хочет, значит, так тому и быть.
Брейди вздохнул и отступил на шаг назад.
— Ах, вот что?
Рэндалл предупреждал его, что этим кончится. Но он не мог не прийти — это был его долг перед Айзеком. Теперь, похоже, проблема уже не в том, как попасть на похороны, а как с них уйти.
Длинный, почти до пят макинтош Брейди был расстегнут, и полы его свободно болтались.
— Ладно, даю вам последний шанс, — сказал он обоим громилам. — Пропустите меня.
Они обменялись насмешливыми взглядами.
— Даешь нам последний шанс? — переспросил тот, что стоял справа. — По-моему, ты не в таком положении, чтобы чего-нибудь давать.
Брейди сделал молниеносное движение обеими руками.
— Разве?
На каждого из громил глядело по кольту. Это произошло так быстро, что полы макинтоша почти не шевельнулись. Громилы в растерянности озирались. Только что перед ними стояла жертва, теперь им в лицо глядела смерть. Им и в голову не приходило, что этот человек может быть вооружен.
Перебравшись на Запад, Брейди многому научился у Рэндалла и Билла. В том числе — тому, как мгновенно выхватить пистолет. И еще — тому, что всегда нужно оставить противнику путь для отступления, хотя слишком церемониться с ним тоже не следует. «Когда приходит время действовать, — говорили они ему, — действуй, и действуй быстро, не задумываясь. Тот, кто так ведет себя в стычке, всегда имеет перевес над тем, кто слишком много размышляет».
— Место тут довольно удобное, как вам кажется? — сказал он.
Громилы стояли неподвижно, держа руки вверх и не сводя глаз с пистолетов. По лицу того, что справа, стекали капли пота.
— Удобное? — хмуро переспросил второй.
— Ну, тут же кладбище. Потом не придется вас далеко тащить.
Он сделал движение пистолетами, и оба медленно попятились. Брейди боком прошел мимо них, сунул один пистолет в кобуру и начал левой рукой отвязывать лошадь.
— Я знаю, о чем вы думаете, — сказал он, держа их под прицелом второго пистолета. — Вы думаете, я не успею выстрелить два раза подряд и уложить вас обоих. Все может быть — возможно, и не успею. Но уж одного-то обязательно уложу, так что лучше подумайте, кто из вас двоих это будет. Кто согласен умереть, чтобы другой попробовал со мной справиться?
Он сел на лошадь и посмотрел на них сверху вниз.
— Я уезжаю, — объявил он. — Передайте мистеру Вейлу, что он может обо мне не беспокоиться. Я вышел из игры. Пусть это его не волнует. А пока что мне будет спокойнее ехать, если вы оба ляжете на землю лицом вниз.
Первый громила нервно усмехнулся, опустился на колени прямо в грязь и улегся ничком. Второй посмотрел на него, потом на Брейди.
— Нет такого человека, чтобы заставил меня ползать в грязи.
Брейди пожал плечами.
— Или ложись в грязь лицом вниз, или будешь лежать лицом вверх, а грязью тебя засыплют другие. Можешь выбирать.
Немного подумав, второй громила тоже распростерся на земле.
— Ну погоди, ты мне за это заплатишь.
— Страна большая — не думаю, чтобы мы когда-нибудь еще встретились. Но мечтать никому не запрещено.
— У всякого должна быть цель в жизни, — сказал громила.
Брейди удивленно посмотрел на него и ухмыльнулся.
— Да, наверное. Тогда ты обязан мне вдвойне. Ведь я подарил тебе и цель жизни, и саму жизнь.
Он натянул поводья, тронул лошадь шпорами и двинулся в сторону большой дороги, держа пистолет наготове на случай, если громилы вздумают пуститься вдогонку. Но вряд ли они решатся. Самонадеянные юнцы, а он, Брейди, стреляный воробей. Он подумал, что скажет им Гровнор Вейл, когда они явятся к нему с докладом.
Повинуясь внезапному импульсу, он свернул с дороги и заставил лошадь перепрыгнуть через изгородь, отделявшую её от выгона. Вейл вполне мог поставить на пути от кладбища до станции еще несколько своих ребят. Насколько он слышал, Гровнор Вейл — человек аккуратный, дотошный и любит порядок. Вряд ли он ограничится одной этой попыткой взять Брейди Куинна. Тем более что Куинн сам так подставился.
Пустив лошадь в галоп через луг, он усмехнулся. Много лет он не испытывал такого чувства полноты жизни. Риск, на который он пошел, приехав сюда, как будто пробудил его от сна. Кровь в нем бурлила — он словно помолодел и, казалось, как прежде, готов на большие дела. В конце концов, не так уж важно, избежит он этой ловушки или нет. Важно, что он приехал.
Все дело, конечно, в письме, которое он оставил в конторе фирмы «Гормэн и Стаут». Теперь, задним числом, он понимал, что это была большая глупость, необдуманный и опрометчивый поступок. Письмо и навлекло на него гнев Гровнора Вейла, Но разве мог он знать, что так случится? А позволить себе бросить товарищей, никого не предупредив, было нельзя.
Похоже, он ищет себе оправданий. Мог ли он предвидеть, что письмо попадет в руки того самого Иуды, о котором говорили расчеты? Что рассудок Айзека будет уже затуманен и он письма так и не увидит? И что Дэвис Белло так опрометчиво разгласит, о чем в нем говорилось?
Вейл устроил свой переворот раньше, чем предсказывали расчеты. И оказался при этом куда решительнее, чем ожидали они с Рэндаллом. Когда Дэвис свалился с лестницы своего дома в Вашингтоне, они впервые начали понимать, насколько жесток и беспощаден Вейл. Начали догадываться, что Вейл приписал Ассоциации свои собственные страхи и намерения.
«Mea culpa»[48], — подумал он. Нельзя разгласить содержание письма, если оно не написано.
Все мы дураки. Айзек, Дэвис, я. Даже старый Джедедая. Слепцы. Видим только то, что хотим видеть. Да и Вейл тоже. Как могли столь неразумные, склонные к заблуждениям люди счесть себя настолько мудрыми, чтобы управлять будущим? Иногда ему приходила в голову мысль, не был ли самым мудрым из Основателей Илай Кент.
Снова начал моросить мелкий дождь, когда впереди показалась ферма. Хозяин сидел на крыльце в плетеной качалке, на коленях у него лежала раскрытая Библия. День был воскресный.
— Простите, сэр, — сказал ему Бренди, остановив лошадь. — Как проехать в Провидение?
Брейди мог сколько угодно называть себя дураком, но он был не настолько глуп, чтобы ехать в Бостон, когда вокруг шныряют ищейки Вейла.
Фермер окинул пристальным взглядом Брейди, его взмыленную лошадь, кольт, который уже покоился в кобуре. Потерев рукой щетину на подбородке, он ответил:
— Знаешь, незнакомец, какой путь к Провидению самый верный? Вот, — и он указал на Библию.
Брейди Куинн рассмеялся.
⠀⠀
Рано утром Ред постучал к ней в дверь. Стук был негромкий и частый, Сара сразу поняла, что это он. Улыбнувшись про себя, она поставила чашку кофе на блюдце, поправила халат и подошла к двери своей подземной комнаты. Ей пришло в голову, что она с радостью отдала бы все, что угодно, даже свое новое обличье, за такое жилье, где были бы окна и куда могло бы заглянуть утреннее солнце. Мистер Мяу шел за ней, путаясь в ногах.
Она открыла дверь и увидела, что Ред стоит, опираясь одной рукой о косяк. Новое, исправленное издание Реда Мелоуна. Отдаленно похожий на кого-то незнакомец с глазами друга.
— Привет! — сказал он.
— И тебе того же. Что это тебя принесло в такую рань?
Кот, выгнув спину и ощетинившись, ходил кругами у ног Реда и внимательно изучал его сапоги и джинсы. Он недолюбливал Реда — и в старом издании, и в новом. Считая Сару своей собственностью, он не допускал никаких соперников. Ред с улыбкой посмотрел на него.
— Не хочешь прогуляться и поесть пиццы? — спросил он. — Я собрался в пиццерию к Тони.
— Пиццу на завтрак?
— Нет, есть будем позже, но я еду сейчас.
— Ну что ж, пожалуй… Почему бы и нет?
— Хорошо, — сказал он и посмотрел на часы. — У тебя как раз есть время одеться и собрать вещи.
Она остановилась как вкопанная.
— Собрать вещи?
— Ну конечно, — ответил он с невинным видом. — Немного — чтобы пробыть до завтра.
— До завтра? Ред, где эта пиццерия Тони?
— В Саут-Плейнфилде, штат Нью-Джерси.
— Ты едешь за три тысячи километров поесть пиццы?
Ред даже не улыбнулся.
— Пицца там уж очень хороша, — заверил он.
Они забросили свои сумки в кузов старого ободранного пикапчика и втиснулись в кабину рядом с Джейни Хэч. Та включила первую передачу, и машина, трясясь и дергаясь, выползла на проселочную дорогу, которая вела к шоссе. Саре досталось место у дверцы. Она высунулась в окно и сквозь тучу пыли поглядела назад, на уплывавшие вдаль постройки ранчо. Прохладный горный ветерок шевелил её волосы. Она снова повернулась вперед, но стекло поднимать не стала и положила локоть на край дверцы. Затылком она чувствовала холод металла — там, на задней стенке кабины, были закреплены ружья.
— Вы позаботитесь о Мяу, пока меня не будет?
— Незачем о котах заботиться, мисси, они сами о себе заботятся. Ладно, присмотрю.
— Спасибо.
Джейни ничего не ответила, да Сара и не ждала ответа. Джейни не тратила лишнего слова там, где можно просто пожать плечами, и не делала даже этого тогда, когда можно просто промолчать. До сих пор она оставалась для Сары загадкой. Замкнутая, ко всему безразличная, всегда сама по себе, она держалась как случайный свидетель. Она всегда была готова оказать услугу, но, насколько Сара могла предположить, отнюдь не из доброты. Наверное, её суровая, стоическая внешность скрывала какие-то чувства, но какие, догадаться было невозможно. Даже прожив столько времени в подземном Убежище, Сара так и не могла понять, как Джейни к ней относится.
Сама Сара, покидая ранчо, испытывала смешанные чувства. С одной стороны, она была рада, что наконец оставляет Убежище. Она жила здесь, как в могиле или в тюрьме, как Рип ван Винкль[49] среди эльфов. Ей то и дело казалось, что за то время, пока она скрывалась в этой подземной стране фей, в настоящем мире должно было пройти лет пятьдесят.
С другой стороны, ей почему-то было грустно. Являясь в мир в обличье Глории Беннет, она оставляла позади всю свою прежнюю жизнь, и не в переносном, а в самом прямом смысле. Сара Бомонт отступала в полузабытое, отчасти мифическое прошлое, превращалась в выцветший, едва узнаваемый фотоснимок, хранящийся где-то в альбоме её памяти. И от того, что виновата в этом она сама, легче не становилось.
Иногда Сара забывала обо всех драматических событиях, преступлениях и заговорах, в которые оказалась замешана, и жалела только об одном: что им с Деннисом так и не удастся построить Квартал Бренди Куинна. Со временем эта мечта увянет и поблекнет, но забыть о ней невозможно. Она останется лежать на чердаке её памяти, обрастая пылью и паутиной, но время от времени будет попадаться на глаза и напоминать обо всем, чего Сара так и не успела сделать, а теперь уже никогда не сделает.
А с третьей стороны, если можно так сказать, её одолевали предчувствия. Сара Бомонт — известная персона, за ней охотится множество людей: кто из мстительности, кто из тщеславия, кто просто из любопытства, — и вот она едет к ним. Все они поджидают её там: и правительство, и Тайная Шестерка, о которой говорил Ред, и телерепортеры, и газетчики. Человеческое стадо, которое всегда привлекает слава. Подлипалы, преследующие знаменитостей. Как тот человек — как его звали? Кажется, Боб Форд? — который застрелил Джесси Джеймса только ради того, чтобы прославиться.
Она поделилась этими мыслями с Редом, но он сказал ей, что беспокоиться нечего: теперь она Глория Беннет, а за Глорией Беннет никто не охотится.
— И все-таки, — сказала она ему, пока Джейни пробивалась сквозь утренний поток машин, — я не чувствую себя в безопасности. Я теперь… какая-то прозрачная. Как будто каждый может видеть меня насквозь. Чернокожая женщина со следами пластической операции. А вдруг кто-то догадается, что я и есть Сара Бомонт?…
— Таких догадливых не бывает, — заметила Джейни.
— Я думаю, есть много причин, почему тебе надо было со мной сейчас поехать, — серьезно сказал Ред. — Следы операции вовсе не так заметны. Ты легко скроешь их под прической или под косметикой. А через четыре-пять месяцев швы совсем сгладятся. Вот со мной дело другое, — он провел рукой по подбородку. — У меня такой вид, будто я только что из драки. — Он дотронулся до сине-багрового шрама, оставшегося после операции. — Тебе лучше, на тебе синяки не видны.
— Я не говорила, что есть основания бояться. Но все-таки кто-нибудь может догадаться.
— И догадаются, если будешь болтать лишнее, Глория.
Сара резко повернулась к Джейни.
— Не называй меня Глорией! Пока не надо. Только там, снаружи.
Джейни Хэч ничего не ответила. Пожав плечами, она продолжала смотреть на дорогу перед собой.
Сара взглянула на Реда, но он только шевельнул бровью. Тогда Сара уселась вполоборота, чтобы видеть Джейни. Та не сводила пристального взгляда с идущих впереди машин, как будто целилась в них. Однажды Сара видела, как Джейни стреляет в цель. Из винтовки с телескопическим прицелом она с добрых пятисот метров укладывала в яблочко четыре пули из пяти. И тут же Сара вспомнила, как Джейни стояла с той же самой винтовкой и ничего не предпринимала — только наблюдала, как Орвил Крейл крадется за Сарой в развалинах замка на горе Фалкон.
— Джейни, а почему у вас здесь с собой три ружья?
— Охотиться.
— Я знаю, но почему три?
Джейни молча взглянула на нее, потом снова устремила взгляд вперед и сказала:
— Ну, верхнее для прерии. Большая скорость пули, отлогая траектория. В лесу редко стреляешь издалека, там нужна картечь покрупнее.
— Ах, вот что. — Похоже, Джейни Хэч вооружена не хуже, чем какая-нибудь малая страна. — Ну, а третье? Оно для чего?
Джейни снова бросила на нее холодный, бесстрастный взгляд.
— Для всякой нечисти.
⠀⠀
В аэропорту их ждал частный реактивный самолет. Пилот стоял рядом, разговаривая о чем-то с аэродромными механиками и пытаясь перекричать шум двигателей. Ред подвез их сумки на тележке к трапу, один из механиков погрузил их в носовой отсек. Пилот отдал честь Реду и обменялся с ним рукопожатием. Невдалеке по взлетной дорожке с ревом пронесся лайнер.
Сара повернулась к Джейни, чтобы попрощаться, но та положила ей руку на локоть.
— Держи ухо востро, мисси. Поняла?
Точно такое же предупреждение она слышала от Джейни в денверской библиотеке, когда Крейл рылся в её заметках про Брейди Куинна. Держи ухо востро, но на мою помощь не надейся. Сара сбросила её руку.
— Я могу за себя постоять.
— Знаю. Я не про тебя.
— Тогда про кого… — Сара проследила за взглядом Джейни. — Про Реда? Не глупи. Он тоже может за себя постоять.
Джейни сердито посмотрела на Сару.
— Он тебе не рассказывал про Джексонвилл?
Сара покачала головой.
— Нет, он ничего про это не говорил.
Джейни передвинула языком табачную жвачку из-за одной щеки за другую и сплюнула на землю.
— Так вот, я тоже ничего не говорила, ясно? И не вздумай его спрашивать. Захочет рассказать — расскажет.
Джейни села в машину и захлопнула дверцу. Возмущенно заскрежетали шестерни передач, и пикап влился в поток автомобилей на шоссе. Ред махал Саре рукой — пора на посадку. Она пошла к самолету. Джексонвилл? Что же случилось с Редом в Джексонвилле, если это так беспокоит Джейни? И почему из этого следует, что она должна держать ухо востро?
⠀⠀
Полет длился недолго. В Ньюарке их ждал лимузин с темными стеклами и шофером в ливрее. Она ехидно взглянула на Реда, и тот сказал:
— Что толку быть богатым, если нельзя хоть иногда этим пользоваться?
Шофер отвез их в обширное поместье в лесистой части штата, где прислуга обращалась к ним «мистер Джеймс» и «мисс Глория». Сара едва успела привести себя в порядок и переодеться, как Ред подогнал из гаража новенький автомобиль и повез её куда-то по запутанным, извилистым, узким лесным проселкам. Сара подумала о том, сможет ли найти в случае чего обратную дорогу в таком лабиринте, и, поняв, что нет, выбросила эту мысль из головы.
⠀⠀
Пиццерия Тони помещалась в небольшом старомодном торговом центре между пекарней и лавкой сувениров. Дальше шли магазин уцененных товаров и супермаркет. Автостоянка была заполнена только наполовину. Ред поставил машину, и они вышли.
Внезапно откуда-то сверху раздался пронзительный крик. Сара мгновенно вскинула голову и увидела, что на фонарный столб, трепеща крыльями, усаживается чайка Было еще довольно светло, и фонарь никак не мог решить, зажечься ему или нет. Сумерки понемногу сгущались. Эта поездка отняла у Сары два часа времени и душевный покой. Она ни минуты не верила, что Ред везет её сюда только ради пиццы.
Они вошли внутрь, и её окутал аромат свежевыпеченного теста. За прилавком стояли два человека, которые, переговариваясь по-итальянски, посыпали готовые пиццы тертым сыром — сноровка, с которой они выполняли все операции, свидетельствовала о долгой практике. Сара глубоко вдохнула аппетитный запах лука, перца и острого томатного соуса.
Комната была узкая и длинная. У правой стены, за прилавком, стояли духовки, где запекалась пицца. Дальше шли разгороженные кабинки для посетителей. Одну из них занимала шумная компания молодежи.
— Он нас уже ждет, — спокойно сказал Ред.
— Ждет? Кто?
Ред кивнул в сторону самой дальней кабинки справа, где сидели рядом два человека. У того, что помоложе, бросалась в глаза окладистая борода соломенного цвета. Тот, что постарше, был хорошо одет, с худым лицом и сединой на висках.
— Кеннисон, — сказал Ред.
— Кеннисон? — Глаза её сузились. — Ты хочешь сказать…
Ред сделал ей знак говорить тише. Понизив голос, она продолжала:
— Ред, если бы я устроила вечеринку и пригласила на нее весь мир, его бы в списке гостей все равно не было!
— Никогда не вредно поговорить даже с врагом. Пожалуй, особенно с врагом.
— Мне нечего ему сказать, Ред… то есть Джим. Он убил моего друга! Он пытался убить меня!
— Тогда, мне кажется, у тебя есть много чего ему сказать.
Ред осторожно взял её под руку и повел по проходу к кабинке. Она неохотно подчинилась.
— Не нравится мне это, — сказала она.
— А необязательно, чтобы нравилось, — ответил он.
При виде их Кеннисон встал и протянул Реду руку через стол.
— Рад снова вас видеть, Джеймс. Берегите манжеты.
Он кивнул на пиццу, стоявшую посредине стола.
Ред сел напротив бородатого человека.
— Ну, не так уж давно мы не виделись.
Кеннисон улыбнулся.
— Да, пожалуй.
Он посмотрел на Сару.
— А это, должно быть…
— Глория Беннет, — сказал Ред.
— А, конечно. — Улыбка у него стала еще шире, он взял её руку и слегка потянул наверх. Его прикосновение было неожиданно бережным. Сара подумала, что он хочет поцеловать ей руку, и отдернула её, как будто обжегшись. Кеннисон не обиделся.
— Прекрасно понимаю ваши чувства, моя дорогая, — промурлыкал он. — На вашем месте я бы чувствовал то же самое.
Сара перевела взгляд с Кеннисона на Реда и поняла, что выхода нет. Она подобрала юбку и села за стол. Кеннисон дождался, пока она усядется, сел сам и аккуратно положил на колени салфетку.
Бородатый человек смотрел на нее с явным любопытством. Он уже отрезал себе ломоть пиццы и держал его в руках.
— Я слышал о вас, — сказал он и откусил кусок. — Вы неплохой программист.
— А для Алана это высочайшая похвала, — заметил Кеннисон и добавил, обращаясь к Реду: — Это Алан Селкирк, он недавно у меня работает. Алан, это мисс Глория Беннет и мистер Джеймс Кальдеро. — Селкирк небрежно помахал им рукой — он был поглощен тем, что пытался подхватить вывалившийся кусочек сыра. — Вам положить?
Ред вгляделся в пиццу.
— Какую вы заказывали? Со сладким перцем и анчоусами? Не люблю анчоусы.
Кеннисон пожал плечами.
— Их всегда можно вынуть и отложить в сторону.
Он отрезал себе ломоть, положил на картонную тарелочку, взял пластиковый нож и вилку и принялся есть.
«Чистюля, — подумала Сара. — Ну кто же ест пиццу ножом и вилкой?»
Кеннисон заметил её взгляд, остановился, поднеся вилку ко рту, и улыбнулся ей через стол:
— Настоящий джентльмен никогда не ест руками.
Ред протянул ей тарелочку с куском пиццы.
— Вот, возьми. — Он взглянул на Кеннисона. — Ну как, начнем?
— Что вы, мой милый! — возразил Кеннисон, отрицательно помахав вилкой.
— За обедом?
— А что, разве потом в кабинете нам подадут портвейн?
Кеннисон вздохнул и положил нож и вилку на стол.
— Хорошо. Насколько я понимаю, у вас есть для меня какая-то информация.
— В обмен.
— Да, конечно. — Оставив церемонии, Кеннисон заговорил деловым тоном. Вид у него при этом был такой, словно он сосет лимон. — Я вижу, ваша дама мне как будто не слишком доверяет, поэтому мне, наверное, лучше первому выложить карты на стол.
Ред сделал рукой приглашающий жест.
— Вы дали мне слово. Товар в обмен на товар.
— Верно. А джентльмен свое слово всегда держит. Я не швыряюсь им на ветер. — Он промокнул губы салфеткой, быстро оглядел пиццерию и сложил руки на столе. — Хорошо. Вот моя информация: на нас ведут наступление.
Ред кивнул.
— Вы потеряли нескольких членов Совета. Бентона, Вейл, Руиса. Нам повезло больше — почти все наши остались неизвестны публике. Марк Лопес исчез, у Луизы Востин разгромили дом, мне пришлось бросить работу. Но наша система оказалась не такой уязвимой.
— Да, — грустно согласился Кеннисон. — Это моя вина. Я был неосторожен. Но я говорю не о случайных нападениях невежественной толпы. Здесь происходит нечто более опасное.
Понизив голос почти до шепота, он наскоро рассказал о появлении в его системе вирусов и о таинственном телефонном звонке.
Сара слушала, не испытывая ни малейшего сочувствия. Она не понимала, что ей до того, что Кеннисон стал жертвой преследования. Ведь это он приказал убить Моргана. И Пола Эббота. И еще одну пару — она забыла, как их звали. А тот человек в парке, которому прострелили голову? Кеннисон пытался убить и её, и Денниса. Когда Сара писала ту свою программу-«червя», она не хотела ничьей смерти — она хотела только отдать своих врагов в руки правосудия. Да, в тот момент она забыла, что в руках у правосудия меч; но при всем том она не могла найти в себе ни капли сочувствия. Если Кеннисону кто-то угрожает, он это заслужил.
И все-таки сидеть за одним столом с этим человеком и смотреть ему в лицо — дело совсем другое. Черт возьми, у негодяя должно быть на лице написано, что он негодяй. Он не должен быть вежливым и благовоспитанным. Он не должен смотреть на тебя глазами, полными страха и растерянности.
Ред потер подбородок.
— Вы говорите, вирусы? И их было три?
— Три мы обнаружили.
Ред взглянул на Сару.
— Вы ничего такого не делали сверх программы, а, Глория?
Сара покачала головой. Пусть даже вся система Кеннисона кишмя кишит бактериями — ей на это наплевать. Но она здесь ни при чем. А что до того, кто это сделал… Что ж, в Библии написано: «Враг моего врага — мой друг».
— Я не слыхал, чтобы наша система подверглась чему-нибудь в этом роде, — сказал Ред. — А я бы обязательно знал. Я присутствовал на нескольких последних заседаниях Совета, и никто ничего такого не говорил. А другим членам вашего Совета тоже были такие звонки?
Кеннисон сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.
— Я не имел никаких контактов с братьями и сестрами. Разве вы не знаете, что мы друг с другом перестали общаться? За последний месяц я с ними дела не имел — репортеры и полиция могут следить за нами сколько угодно. Только так можно подорвать доверие к информации, которая содержалась в бомонтовской распечатке. Я думал позвонить сестре Пейдж, но… Тот, кто мне звонил, мог рассчитывать толкнуть меня как раз на это. И если бы об этом стало известно, весь наш план потерял бы всякий смысл. Я не намерен оказаться тем козлом, который ведет за собой быков на бойне. И я решил посоветоваться с вами — in corpora и in camera[50].
— А то, что вы подвергаете нас опасности, вас не волнует?
Кеннисон улыбнулся и развел руками.
— Я прошу вас о помощи.
— Мне кажется, это ФБР, — внезапно сказал Селкирк. Все повернулись к нему. — Правительство, вероятно, обеспокоено тем, что прочло в распечатке. Я убежден, что они пытались проникнуть и в вашу систему, а не только в нашу.
— Возможно, Алан. Но ведь вирусов было три.
— ФБР, ЦРУ, КГБ. — Селкирк поднял три пальца. — Удивительно, что их не оказалось еще больше.
— Тогда зачем было звонить? Что за болтливость? Правительственная спецслужба не позволила бы себе такой дурацкой выходки. Она бы тихо выяснила все, что надо, и больше ничего.
— Звонили только для того, чтобы вас напугать, — сказал Ред.
— В таком случае должен их поздравить — это им удалось, — отозвался Кеннисон без улыбки.
— Вирусы — это утечки, — сказал Селкирк. — Это не бомбы вроде той, что написала «Глория». Они ни во что не вмешивались, они не проникли через барьер, который я встроил в… хм… главную систему. Там есть физические преграды, преодолеть которые может только сам мистер Кеннисон. Все, что они сделали, — это скопировали несколько файлов и куда-то их переписали.
— В какой-то «файл К», — сказал Кеннисон. — Во всяком случае, один из вирусов имел такую команду. Про остальные мы пока не знаем.
— «К» — это «Куинн»? — спросил Ред.
Кеннисон пожал плечами.
— Должно быть.
— Неважно. Вот почему я думаю, что это было обычное прослушивание и занималось им правительство, — закончил Селкирк.
Кеннисон взглянул на него.
— А звонок, Алан? Что значит тогда этот звонок?
Селкирк нахмурился, опустил глаза, внимательно поглядел на свою пиццу и покачал головой.
— Не знаю.
В голосе его прозвучало беспокойство.
— Те, кто звонил, хотят вас уничтожить, — сказала Сара злорадно. — Они проникли в вашу систему не для того, чтобы подтвердить свои подозрения или проверить то, что нашли в распечатке. Они все знают. Можете не сомневаться — все. И они хотят, чтобы вы знали, что они знают.
В глазах у Кеннисона появилось отчаяние.
— Но кто это был? Правительство? Торговая палата? Лига женщин-избирательниц? Знай мы, кто это, мы могли бы ответить ударом на удар. Как-то защититься.
Ред откинулся на спинку стула и постучал ногтем по зубам. Некоторое время он смотрел в пространство, потом повернулся к Саре.
— Я должен им сказать. Я дал слово.
«Хочет, чтобы я это одобрила?» — подумала Сара и ответила:
— Ну что ж, валяй.
Ред пристально посмотрел на Кеннисона.
— Хорошо. Есть еще одно общество. Третье.
Кеннисон озадаченно взглянул на него. Потом его глаза широко раскрылись.
— Третье…
— Да. Не дочернее общество, которое откололось от прежних, — и мы, и вы приняли меры, чтобы этого не произошло. Нет, оно совершенно независимо. И оно ничуть не моложе наших.
Селкирк подался вперед.
— Нет, этого не может быть! — сказал он, широко раскрыв глаза.
Кеннисон взглянул на него, сморщился, приложил указательный палец к носу и некоторое время сидел неподвижно. Потом достал из кармана ручку и начал что-то быстро писать на бумажной салфетке. Сара видела, как на бумаге выстраиваются дифференциальные уравнения в частных производных. Чернила расплывались на мягкой бумаге, и греческие буквы получались неразборчивыми. Она узнала уравнения конденсации, которые проходила у доктора Гевирца. Идеи, висящие в воздухе, конденсируются на подходящих частицах — в умах с сильно развитой поверхностью — и выпадают в осадок, проникая в культуру. Кеннисон углубился в решение своих уравнений, отсчитывая точки равновесия. Сара поняла, что недооценивала его способности.
Наконец Кеннисон окинул взглядом все написанное, завинтил колпачок на ручке и убрал её в карман.
— Да, Алан. Боюсь, что это возможно.
Он протянул салфетку Селкирку, и молодой шотландец взял её дрожащей рукой.
— Черт возьми их всех! — произнес Кеннисон, ни к кому не обращаясь. — Мы обязаны были предвидеть эту возможность.
Он нетерпеливо повернулся и ткнул пальцем в расплывшиеся цифры на салфетке.
— Вот здесь, Алан. И здесь. Я знаю, обычные корни — ноль и единица. Большинство идей или вообще не прививается, или имеет одного первооткрывателя каждая. Но при определенных, очень ограниченных условиях открытия могут делаться многократно и независимо.
Он повернулся к Реду.
— Вы уверены, что во времена Основателей существовали подходящие условия?
— Они называют себя Тайной Шестеркой, — сказал Ред.
Кеннисон нахмурился.
— Тайной Шестеркой?
Селкирк закрыл глаза, опустил голову на руки и тяжело вздохнул. Кеннисон горестно потряс головой.
— Боюсь, что Основатели были настроены слишком оптимистично. Они считали себя единственными обладателями тайны, им и в голову не приходило оглядеться вокруг.
— Гордыня человеческая, — заметила Сара. — Древние греки считали её причиной трагедий.
Кеннисон задумался.
— Да. Гордыня губит человека.
Ред вкратце рассказал о том, что было им известно. О перечне, который Деннис и Сара нашли в старом особняке Куинна. О чужом файле, который обнаружили в распечатке. О проделанном Босуортом анализе аномалий. О незнакомце, который наблюдал за Убежищем и, очевидно, допросил Сару, усыпив её. Кеннисон делал заметки в маленьком блокноте, который достал из кармана. Сара видела, что он пишет стенографическими значками, и подумала, что это, наверное, его личный шифр.
— И вот еще что, — добавила Сара, ткнув пальцем в Кеннисона. — Скажите прямо — это ваши люди похитили Денниса Френча из денверской больницы?
Кеннисон молитвенным жестом поднес сложенные ладони к подбородку и отрицательно покачал головой.
— Почему вы об этом спрашиваете?
— Потому что ваш человек Крейл, по-видимому, об этом ничего не знал.
— Ах, вот что. А где брат Крейл?
— Здесь я, — коротко ответила она. — А его нет.
Кеннисон медленно кивнул.
— То-то я думал… Вы просто выдающаяся молодая дама — проявить такую изобретательность в таких обстоятельствах… — Глаза его сверкнули. — Вероятно, вам грозила серьезная опасность. Вы были напуганы. — Он быстро провел языком по влажным губам.
— Вы не ответили на мой вопрос.
Кеннисон заморгал.
— Ах, да. Его исчезновение было для меня полной неожиданностью. Видите ли, мы считали, что это ваши люди его вызволили.
Сара закрыла глаза и провела руками по лицу. Вот почему поиски Реда в распечатке ничего не дали. Деннис исчез. Исчез бесследно. И очень может быть, что враг её врага — тоже враг. Она посмотрела на Реда.
— Джим?
— Если он в руках у этой третьей группы, — мрачно произнес тот, — мы его найдем.
— Безусловно, — подтвердил Кеннисон. — И я с радостью окажу вам любую помощь, какая будет в моих силах. — Он на мгновение умолк и задумался. — Вам, может быть, интересно будет узнать, что мистера Френча разыскивала еще одна группа, тоже не из робких. Во всяком случае, один человек действовал по её поручению. Его… хм… сожитель, насколько я понимаю.
— Джереми Коллингвуд и группа из Денверского университета. Да. Джим мне говорил.
Джереми в качестве человека действия? Саре трудно было в это поверить. Сожитель Денниса всегда казался ей довольно-таки бестолковым. Хотя никогда неизвестно, как поведет себя человек в критической ситуации. Один, пройдя через огонь, становится хрупким, а другому это только придает твердости.
— Еще вам, может быть, будет интересно узнать, — продолжал Кеннисон небрежным тоном, — что сегодня днем он и эта группа стерты с лица земли взрывом.
Сара резко подняла голову. Сердце её забилось сильнее. И Джереми тоже? Она стукнула обоими кулаками по столу; подростки, сидевшие в другом конце зала, оглянулись на шум.
— Как вы смеете сидеть напротив меня и…
— Спокойно, девушка! — Кеннисон выпрямился. — Это был не я.
— В новостях сказали, что взрыв произошел по небрежности, — вмешался Селкирк. — Репортер местной телекомпании обнаружил в хозяйственном отделе университета заявку двухмесячной давности на ремонт газовых труб — там была утечка газа. Начальник хозяйственного отдела утверждает, что в глаза не видел этой заявки, но он в любом случае будет это утверждать.
— Двухмесячной давности?
— Да. Это еще до того, как была создана группа. Правда, в новостях упоминалось и про распечатку, но они пришли к выводу, что взрыв — всего лишь совпадение.
— А вы хотите верьте, хотите не верьте, — сказал Кеннисон.
Ред внимательно посмотрел на него.
— Это были не вы?
— Но в совпадения я не верю.
Ред снова постучал ногтем по зубам, потом взглянул на Сару.
— Я думаю, он говорит правду. — И, обращаясь к Кеннисону, продолжил: — А не мог это быть кто-нибудь еще из вашей организации?
Тот мотнул головой.
— Возможно, но маловероятно. Особенно теперь, когда репортеры не сводят с нас глаз.
— Но вы же сидите здесь, — заметил Ред, — а репортеров не видно.
— Х-м-м… Да. Я понимаю, что вы хотите сказать. В моей квартире в Нью-Йорке есть потайной лифт. Полицейский, который дежурит у моих дверей, думает, что я сейчас отдыхаю после долгого перелета.
— Значит, кто-нибудь из ваших братьев или сестер мог это устроить.
Кеннисон сморщился и снова сложил руки, как для молитвы. «Каким богам может молиться такой человек?» — подумала Сара.
— Это возможно, — признал Кеннисон наконец. — Денвер — часть владений брата Ульмана. Но… — он покачал головой. — Это была колоссальная глупость, а у брата Ульмана хоть и много недостатков, но глупость среди них не числится. Только вот…
— Что?
— Только вот один из тех, кто оказался в числе убитых, был математик. Если денверская группа активно изучала этот аспект распечатки… Все остальные университеты отбросили такую идею prima facie[51], сочтя её нелепой. Не исключено, что брат Ульман счел нужным действовать на свой страх и риск. И все же… Я знаю, кто из его людей проник в группу, и сомневаюсь, чтобы он решился пожертвовать столь ценным агентом. — Он перевел дух и взглянул на Сару. — Таким образом, получается, что мы с вами вынуждены хотя бы временно стать союзниками. Я сделаю все возможное, чтобы помочь вам разыскать вашего друга.
Сара посмотрела на него. У нее не было ни малейшего желания иметь с ним дело, а тем более получать от него помощь. Но похоже было, что он говорит серьезно, и лицо его казалось открытым и искренним. В конце концов, какого черта? Она готова была принять помощь даже от самого дьявола, если бы только он помог ей найти Денниса.
— А почему? — спросила она его. — Зачем вам мне помогать?
— Ну, просто ради удовольствия. Всегда приятно помочь другому в беде. — Кеннисон с невинным видом развел руками. — И еще потому, что люди, которые похитили вашего друга, угрожают и мне тоже. Так что на некоторое время наши пути совпадают. Когда-нибудь потом, может быть, мы снова станем противниками, но сейчас… — Он многозначительно пожал плечами. — Кто знает, вдруг окажется, что у нас с вами больше общего, чем вы думаете?
Сара хотела ответить, но Кеннисон жестом остановил её.
— Я все прекрасно понимаю, моя милая. Если это послужит вам утешением, знайте, что я голосовал против той операции, объектом которой стали вы. Я говорил им, что улик против вас недостаточно, и не исключено, что мы гонимся не за той дичью. Но увы, мадам Вейл была непреклонна. Очень трудная дама. Она… Впрочем, nil nisi bonum[52]. Впоследствии ваше поведение начало становиться более опасным, и боюсь, что я дал себя уговорить. Надеюсь, вы понимаете, что лично к вам у меня нет вражды. Как показали позднейшие события — и в поместье мистера Бентона, и в особняке мадам Вейл, — страх разоблачения, который мы испытывали, был вполне обоснован.
Он бросил быстрый взгляд на часы.
— Боюсь, нам пора идти. А пока… — Он повернулся к Саре и серьезно сказал: — Если вы когда-нибудь окажетесь в опасности — из-за этой истории или по какой бы то ни было другой причине, — вы всегда можете обратиться ко мне за защитой и получите её без всяких оговорок.
Сара всмотрелась в его лицо, пытаясь понять, что у него на уме. Но она не увидела ничего, кроме искренности и открытости. И даже нечто вроде готовности. Неужели он пытается с ней подружиться? Или как-то загладить свою вину за те муки, через которые она прошла по его милости? Ей было странно думать об этом человеке как о своем возможном защитнике. Однако или Кеннисон чертовски хороший актер, или он говорил искренне.
Она покосилась на Реда и с удивлением заметила на его лице выражение почти неприкрытой враждебности. Реду, который ни к чему не относился серьезно, предложение Кеннисона защитить её не понравилось. Не ревнует ли он? Вот это мысль!
⠀⠀
После того, как Кеннисон и Селкирк ушли, Ред и Сара еще некоторое время оставались в пиццерии. Ред заявил, что хочет доесть пиццу, а Сара тихо сидела рядом и ждала. Опершись локтями на стол, она сцепила пальцы и начала разглядывать гладкую черную кожу на запястьях. Потом прикрыла глаза и остро ощутила все свое тело — положение рук и ног, натяжение блузки и юбки, обтягивающих фигуру. Она ощутила даже присутствие Реда, сидящего в нескольких сантиметрах от нее. Что это, его аура?
Наконец Ред заговорил.
— Похоже, Тайной Шестерке не терпится добраться до братца Дэниела. Я думаю, не их ли был и тот загадочный соглядатай в Убежище?
Сара открыла глаза.
— Не забудь, — сказала она, — что Шестерка раскололась, как и Общество Бэббиджа.
— Помню.
— Я заметила, что братцу Дэниелу ты об этом ничего не сказал.
— Забыл, должно быть.
— Забыл?
— Ничего, он малый сообразительный, догадается. Ведь дилемма Карсона входит в обязательную программу.
— Неужели он говорил серьезно? О том, что будет меня защищать?
Ред швырнул на поднос последний кусок пиццы.
— Терпеть не могу анчоусов, — сказал он и вытер руки салфеткой. — Да, он говорил серьезно. Дэн — коварная змея и скользкий сукин сын, но он честный сукин сын. Он может солгать только в одном случае.
— В каком?
— Когда он лжет и самому себе тоже.
⠀⠀
На улице уже наступила ночь. Выходя из пиццерии, они на секунду задержались в дверях. По автостоянке взад-вперед гоняли машины, не обращая внимания на разметку. Время от времени они проносились мимо витрин со скоростью, которая показалась Саре опасной. Справа, в дальнем конце стоянки, кучка юнцов, что-то возбужденно выкрикивая, толпилась вокруг двух пикапов, стоявших перед входом в «Макдональдс». Слепящие ртутные фонари освещали все вокруг каким-то странным мертвенным светом, словно в старом черно-белом фильме.
— Ну что? — спросил Ред, застегивая молнию на куртке: стоял сентябрь, и было прохладно. — Встреча с Кеннисоном в самом деле оказалась такой ужасной, как ты думала?
Сара покачала головой.
— Еще хуже.
— Хуже?
— Да, черт возьми! Уж очень он был обаятелен.
Ред бросил на нее быстрый взгляд.
— Да, это довольно противно.
— По-моему, я была готова ко всему, кроме этого. Джим, он же попросил у меня прощения за то, что навел убийц на меня и на моих друзей. И от всей души!
— Очень похоже на Дэна. Искренность так и сочится из него, как слизь из улитки.
Она посмотрела на Реда.
— Ты его не любишь, правда?
— Я не думал, что это так заметно, — проворчал он.
Они сошли с тротуара и направились к своей машине. В этот момент слева раздался визг покрышек. Сара повернулась и увидела, что какой-то автомобиль, набирая скорость, мчится прямо на них от универмага «Брэдли». Свет его фар пронзил тьму, приковав её к месту. Ред обеими руками изо всех сил толкнул её, и оба упали позади стоявшей рядом машины. Сара прижалась к земле, вдыхая запах асфальта и машинного масла. Колени и ладони у нее были ободраны о гравий, мелкие камешки больно врезались в кожу. «Вот оно, — подумала она. — Эта сволочь Кеннисон…»
Она услышала три негромких хлопка, прозвучавшие с одинаковыми интервалами: раз — два — три. Машина, за которой они лежали, качнулась, и послышалось шипение воздуха, выходящего из пробитого колеса, — словно зрители освистывают плохую пьесу.
Снова раздался визг покрышек — тот, другой автомобиль развернулся на сто восемьдесят градусов и вылетел по эстакаде на Октри-стрит. Круто свернув налево, он оказался на пути какого-то мини-фургона и загнал его на тротуар. Перепуганный водитель отчаянно надавил на сигнал, провожая быстро удаляющегося психа долгим сердитым гудком. Сара услышала, как хлопнула дверца, потом последовал поток брани. С дальнего конца стоянки к ним бежали мальчишки.
Она почувствовала, что Ред крепко прижимает её к себе, прикрывая своим горячим телом. Потом он не спеша ослабил хватку. Она лежала неподвижно. Он сел и принялся отряхиваться.
— Это мне начинает надоедать, — сказал он.
Она тоже села и с удивлением обнаружила, что даже не дрожит от испуга.
— Что тебе начинает надоедать?
Он бросил на нее многозначительный взгляд.
— Стоит нам с тобой куда-нибудь пойти, как по мне начинают стрелять. — Он встал и начал чистить брюки, потом взглянул в ту сторону, куда скрылся автомобиль, и сказал: — Все удовольствие портят.
⠀⠀
Текс Боудин нашел Сару в музыкальной комнате — она тихо наигрывала на пианино какой-то блюз. Сара почувствовала, что он стоит сзади, но продолжала играть. Глаза её были закрыты, голова откинута назад. Печальная мелодия, которая лилась у нее из-под пальцев, была как плач — плач по друзьям, по себе, по Моргану, Деннису, Джереми. «Я иду по долгой дороге один, я иду…»
— Нашел? — спросила она, не отрываясь от клавиш. «Я иду туда, где вода, как вино, я иду…»
— Угу. — Она услышала, как он шарит в мешке, где звякнуло что-то металлическое. — В конюшне. Я бы раньше нашел, только она валялась в стороне, в мусоре. Наверное, лошадь копытом отпихнула.
«Я иду по дороге, и горек мой путь, о Боже мой, Боже…»
Уголком глаза она увидела, что он пристроил на открытую крышку пианино подкову.
— Это к несчастью, — сказала она. — Надо перевернуть — открытым концом вверх. А так удача уходит.
«Я иду, где еще никогда не бывал, я иду…»
Она закончила блюз затухающим минорным аккордом и несколько секунд сидела, держа пальцы над клавишами. Потом вздохнула, протянула руку и взяла подкову.
— Джимми говорил мне, что ты играешь, — сказал Текс.
Она провела пальцем по левому краю подковы. Там была едва заметная трещинка. Точь-в-точь как на следах, которые она обнаружила в тот день на горе. «Кто-то отсюда, — подумала она с горечью. — Это был кто-то отсюда».
— Я сам играю немного, — сказал Текс. — На тромбоне.
— Да?
Кто-то следил за ней, шпионил. И подсы́пал ей что-то в питье.
— Угу. — Он сдвинул на затылок свою ковбойскую шляпу и прислонился к пианино, сунув большие пальцы под ремень. — Ты, я слыхал, прошла в новом обличье полевые испытания?
— Быстро до тебя дошло.
— И как, ничего?
— Ну, я же здесь, верно?
Текс кивнул.
— Я говорил, нечего было беспокоиться. Тех, кто приходит с жалобами, фараоны обычно не проверяют. А даже и проверили бы, — у тебя отпечатки пальцев точно такие же, как у них в картотеке на Глорию Беннет. Мы стараемся ничего не упускать.
Сара никак не могла раскусить Текса Боудина. Он был общительнее, чем Уолт и большинство остальных обитателей Убежища. Он постоянно улыбался и, казалось, получал от жизни не меньшее удовольствие, чем Ред. И все же с ним она не могла чувствовать себя вполне свободно. Не только из-за его небрежной, холодной самоуверенности, граничившей с наглостью. При нем у нее всегда появлялось такое ощущение, словно её выставили напоказ. Словно он все время присматривается, ждет, что она сделает дальше. Может быть, в этом все дело. Если Ред был похож на актера, плохо знающего роль, то Текс — на зрителя, который ухмыляется про себя при всякой его ошибке. Занимая в Убежище пост заместителя Джейни, он, казалось, перенял от нее частичку её устрашающей отстраненности.
— Ред считает, что это нападение устраивал не Кеннисон, — сказала она.
Текс подумал.
— Угу. Возможно. А ты как думаешь?
— Не знаю, — помедлив, ответила Сара. Если не Кеннисон, то, может быть, кто-то из его коллег? Они с Редом пришли к выводу, что члены Общества Бэббиджа в этой критической ситуации начинают действовать кто во что горазд.
— Может, это было вообще не нападение. Может, они просто хотели подставить вас обоих, чтобы вами занялись фараоны.
Сара покачала головой.
— Нет, они хотели нас убить. — «Боже, как я могу разговаривать об этом так спокойно? Или уже привыкла?» — Они хотели устроить наезд, чтобы фараоны решили, что это несчастный случай. Мальчишки постоянно гоняют ночью на машинах по этой стоянке. Когда ничего не вышло, они стрельнули три раза, но тут же смотались, потому что не хотели попасться сами.
На лице у Текса появилась волчья ухмылка.
— Да кто это — они? Приятели Кеннисона? Тайная Шестерка? Дочернее общество Тайной Шестерки — то самое, которое вроде бы исчезло? Или… кто там еще? Джимми сейчас докладывает на Совете. Отделение в Атланте нашло чужой файл, так что он решил рассказать все Кэму.
Она протянула ему подкову.
— Ты можешь сказать, с какой это лошади?
Текс осмотрел подкову со всех сторон.
— Та самая? — спросил он.
— С какой лошади?
— Сдается мне, с гнедой. За последний месяц только её перековывали.
— А кто на ней ездил?
— Конюх дал мне список. Имена и даты. — Он полез левой рукой в карман рубашки, вытащил сложенный в несколько раз листок бумаги и протянул Саре. Она взяла его и начала читать, разыскивая единственную дату, которая её интересовала.
Она нашла её и грустно усмехнулась.
— Не было гвоздя…
— Что-что? — переспросил Текс, нахмурившись.
Она отобрала у него подкову и взвесила на руке, держа открытым концом вверх.
— Вот так — к счастью, — сказала она.
⠀⠀
— Как вы это делаете? — спросил Умник.
Уолтер Половски вздохнул.
— Пусти меня, малец, я тебе покажу.
Вместе со стулом он подъехал к клавиатуре. Сара стояла сзади и смотрела ему через плечо, прихлебывая из банки диетический лимонад. На экране монитора была видна сложная фигура, похожая на дерево — это называлось у них «взвешенный диграф» — и заполненная крохотными кружочками, стрелками и логическими блоками. «А, старая знакомая — „схема-почемучка“, только тут она с высшим образованием».
— Что-то неладно? — спросила она.
Половски мотнул головой.
— Не-а.
— Мне всегда не по себе, — сказал Умник, — когда кто-нибудь вот так стоит и смотрит через плечо.
Пальцы Половски забегали по клавиатуре.
— Видишь? Надо, чтобы параметры гамма и каппа обошли полный круг. По полному обороту гаммы на каждое приращение каппы. — Половски решительно ткнул пальцем в клавишу возврата и откинулся на спинку стула, сложив руки на груди и глядя на экран. — Понял, Босу орт?
Умник кивнул.
— А она? — показал он пальцем на Сару.
Половски взглянул в её сторону.
— Она обойдется и без моей помощи.
Сара улыбнулась ему, но он не ответил улыбкой. «Ну и черт с ним», — подумала Сара и снова вгляделась в экран. Босуорт выделил один из кружочков, и на экране открылось окно, где он был показан во всех подробностях. «15.05.07. Потопление „Лузитании“.
— То самое, — сказала она. — Это было у Денниса в перечне.
Босуорт кивнул, перевел курсор на соседний кружок и развернул в окно и его. В окне было написано: «Германское посольство обзванивает пассажиров „Лузитании“, рекомендуя им сдать билеты, и публикует в нью-йоркских газетах объявление о своем намерении потопить судно».
Он перешел в меню и отыскал команду «Изменение фактов». Потом выделил «Лузитанию» и перевел часть логических блоков в режим отрицания. Фигура на экране замигала, одни кружочки погасли, другие поменялись местами, вместо них появились новые. Само собой открылось окно с надписью: «Выделенные события после изменения фактов».
Сара присела на стул и стала читать список, появившийся в окне. Даты и события в нем шли двумя параллельными колонками, которые как будто почти не отличались друг от друга, за исключением одного: теперь, когда факты подверглись изменению, аналоги реальных событий происходили позже, чем в действительности. Войска США прибыли на подкрепление союзников только в мае 1918 года, почти на год позже, чем на самом деле, и уже после того, как вовсю развернулось наступление Гинденбурга. А из условий перемирия, заключенного в марте 1919 года, явствовало, что война закончилась «вничью».
Половски оглянулся на Сару через плечо.
— Это то, что тебе было нужно?
— Я сама не знаю, что мне было нужно. Ничего не могу понять. Зачем немцам понадобилось топить пассажирский лайнер, пусть даже он вез военное снаряжение? Глупость какая-то. Ведь из-за этого мы раньше вступили в войну.
— А им было все равно, вступим мы в войну или нет, — сказал Половски. — Немцы считали нашу армию немногим сильнее румынской, а Гинденбург собирался довести дело до конца еще до того, как на фронте появятся американцы.
Сара показала на список в окне.
— Им бы это и удалось, если бы они не потопили «Лузитанию».
Половски раздраженно взмахнул рукой.
— Ну конечно, мы-то это знаем, но ведь у них не было клиологов, которые могли бы это им подсказать.
Сара ничего не ответила, и наступило долгое молчание. Наконец Половски повернулся к экрану и сморщился от досады.
— Чушь какая-то, — сказал он.
Умник не сводил глаз то с него, то с нее.
— А что?
Половски взглянул на него.
— Подумай сам, парень!
Рот у Умника сам собой раскрылся и стал похож на букву «о».
— Ну конечно! — сказала Сара. — В Европе ученые не глупее, чем в Америке. Даже здесь Кроуфорд был не единственным.
Половски вздохнул.
— Да. Да, я знаю. А вот этот малец в самом деле нашел документы, которые относятся к Шестерке. Во всяком случае, к самому её началу. — Он снова с гримасой досады взглянул на экран. — Только это не больше чем предположение. Даже если какое-то событие стало поворотной точкой, это не значит, что именно так и было запланировано. Каждое действие влечет за собой определенные последствия, но это не значит, что оно было намеренным.
— Мои действия, как правило, намеренны, — сухо заметила Сара.
Половски недовольно хмыкнул.
— Ты знаешь, о чем я говорю. Всегда есть какие-нибудь необъяснимые аномалии. — Он ткнул пальцем в экран с кружочками и логическими блоками. — В этой диаграмме миллионы единичных событий. Некоторые из них с неизбежностью должны быть маловероятными. Это как игра в дротики. Какова вероятность, что дротик случайно попадет в данную точку? На мишени бесконечное число точек, верно? Так что вероятность равна единице, деленной на бесконечность, то есть нулю. Априори её вообще не существует. И все же… — он направил палец на Сару, чтобы подчеркнуть свою мысль. — И все же куда-то дротик должен попасть! В этом все дело. Потом мы смотрим, куда он попал, удивляемся, как мала была вероятность, и делаем вывод, что в эту точку целились намеренно.
— Но когда мы видим, что дротики раз за разом ложатся вокруг одной и той же точки, то не исключено, что они все-таки были нацелены в нее намеренно. Может быть, тот, кто их бросает, хорошо набил руку.
Сару охватило раздражение. А не нарочно ли Половски валяет дурака? Логические рассуждения нравятся нам только тогда, когда нам нравится результат. А если он нам не нравится, мы начинаем ко всему придираться. Когда католическая церковь канонизирует своих святых, она всегда назначает «адвоката Дьявола», чтобы тот приводил аргументы против канонизации. Может быть, Уолтер тоже возражает нарочно?
— Представим себе, что некая группа хочет поражения Германии. Возможно, та самая, которая убедила фон Клюка в 1914-м повернуть свои армии, не дойдя до Парижа. Но тогда не обойтись без американских войск. И поэтому они каким-то образом уговорили командование потопить пассажирский лайнер.
— «И вместе с ним тысячу штатских — мужчин, женщин и детей». Она зло стиснула зубы. — А тем временем… — она ткнула пальцем в соседний кружок.
— Тем временем какая-то другая группа хочет обеспечить победу Германии, пытаясь удержать американских граждан от поездки на «Лузитании».
Половски посмотрел на нее.
— И сколько групп ты рассчитываешь обнаружить?
— Столько, сколько их было, — ответила она.
— Не забудьте про Жоффра и Вивиани[53], — вмешался Босуорт, прочитав то, что было написано в окне, в которое он развернул еще один кружок. — Тут говорится, что Вильсон не собирался посылать войска раньше весны восемнадцатого года. Он хотел использовать кадровых военных, чтобы обучить национальную гвардию и только что созданную национальную армию. Но французы уговорили его послать экспедиционный корпус сразу же.
Половски скривился.
— У тебя получается, что Жоффр и Вивиани состояли в тайном клиологическом обществе.
Сара покачала головой.
— Всякое целенаправленное поведение порождает определенные ряды событий, а факторный анализ позволяет нам их распознать. Но ведь поведение каждого человека всегда целенаправленно. Если бы мы могли проанализировать события достаточно детально, то обнаружили бы, что каждый человек, живший когда-либо на Земле, представлял собой клиологический фактор. — Перед глазами Сары вдруг появилась её комната — та, прежняя, которой ей больше никогда не увидеть, — и Ред, сидящий на диване и убеждающий её, что и она и все остальные «играют с историей». Тогда она ему не поверила, а теперь поняла, что он был прав. Где-то в глубине её мозга билась какая-то неясная мысль, но она никак не могла её уловить. — Следы Общества Бэббиджа и Тайной Шестерки отличаются от остальных только одним — они проявляются не в прямых последствиях, а в косвенных.
— Да разве последствия, всех наших действий всегда такие, как мы хотим?
— Половски покачал головой. — Три миллиарда клиологических обществ? Джимми будет в восторге. — Он провел рукой по лицу и взглянул на Умника. — А ты что об этом думаешь?
— А почему вы меня спрашиваете? Я ведь тут дурачок.
— И все-таки?
Юноша пожал плечами.
— Ну ладно. Я думаю, что она права.
— Ты думаешь, что она права. Прекрасно. — Половски снова покачал головой. — Они будут просто в восторге.
Дверь компьютерной комнаты открылась, и Сара обернулась, думая, что это Ред. Но это был всего лишь Текс Боудин. Войдя в комнату, он остановился, обвел всех ленивым взглядом, сдвинул на затылок ковбойскую шляпу и прислонился к стене, сунув большие пальцы за ремень.
— Так вот вы где, — сказал он.
— Вот мы где, — ответил Половски. — Мы с утра тут. А в чем дело?
— Совещание. Как только кончат Ред с Кэмом.
— Что за совещание? — спросил Половски. — Почему мне ничего не сказали?
Текс посмотрел на него.
— Вот я тебе и говорю.
«Как же Ред ухитрился это провернуть?» — подумала Сара. Даже она, человек здесь новый, видела, что Уолт и Текс друг друга недолюбливают, что Норриса Уолт считает психом-недоумком, а тот думает, что все это только компьютерные игры.
Ей пришло в голову, что извне, наверное, всякая группа представляется неразрывным целым, наделенным единой волей. Тайная Шестерка хочет того-то, Общество Бэббиджа сделало то-то. Такое впечатление только усиливается, если группа получает собственное имя. Например, «рабочий класс». Или «Англия». Но изнутри видно, какая это сущая чепуха. Всякая группа — это котел, где кипят личные эмоции, соперничество, амбиции. Люди могут объединиться вокруг одного общего дела — скажем, свергнуть царя или Бурбонов; но что дальше? Их единство неизменно разбивается о жестокую реальность личных распрей.
Ред хочет добиться отмены правила Куинна. Он хочет, чтобы Ассоциация отказалась от пассивного выжидания, выступила против попыток Общества создать послушную нацию технорабов. Текс и Уолт — и другие, кого она еще не знала, — встали на его сторону, но действительно ли у них общая цель? Они единодушны в том, что больше нельзя плыть по течению; но единодушны ли они в том, куда проложить курс? Сама она так близка к Реду, насколько это вообще возможно. Они спасли друг другу жизнь, это сблизило их сильнее, чем сближает любовь. Но даже она не разделяет его цель. Нельзя выступать против манипулирования людьми, противопоставляя ему такое же манипулирование. Нужно отказаться от всякого манипулирования вообще.
Она посмотрела на Уолта, потом на Текса. Если даже она так настроена, то что говорить о других? Какие личные амбиции они скрывают? После революций всегда происходят перевороты. Ред — мечтатель; но мечтателей в конце концов всегда оттирают в сторону, и их место занимают обыкновенные честолюбцы. Спросите Троцкого. Спросите Робеспьера или Че Гевару. Спросите Сун Ятсена или Бисмарка. Спросите, в конце концов, Бренди Куинна.
Текс кивнул в сторону Сары.
— Нашла, что искала?
Сара бросила взгляд на экран с новой диаграммой.
— Да. Боюсь, что да. В Европе по меньшей мере пять подков, которые наверняка выковало не Общество Бэббиджа. И на Шестерку это не похоже, судя по всему, что мы о ней знаем.
— Вот не хватало забот, — буркнул Текс и потряс головой. — Такая была простая жизнь, и вот на тебе — теперь, похоже, не обойтись без целой программы.
— Немного похоже на фарс, правда? — заметила Сара. На фарс? Нет, на театр абсурда! Как будто все это выдумал Сартр. Каждый скрывает от остальных один и тот же секрет.
Никакого манипулирования! Она дала такую клятву, когда искала в лесу Мистера Мяу в тот страшный вечер на горе Фалкон. Больше никакого манипулирования! Пора покончить и с Обществом, и с Ассоциацией. А теперь еще и с Шестеркой, и с её отродьем, и кто знает, с кем еще?
Решение, конечно, благородное. Но ведь клиология и её методы все равно существуют. Ящик Пандоры уже открыт. Можно ли сделать так, чтобы больше никто не воспользовался инструментом, который в ходу уже не одно поколение? Можно ли хотя бы узнать, не пользуется ли им кто-нибудь сейчас? Методы клиологии могут использоваться исподволь, на протяжении десятилетий. «Мы слишком привыкли к быстрым переменам, — подумала она. — Мы торжественно отмечаем эфемерные капризы моды, но не видим тенденций, которые проявятся только в следующих поколениях. Клиологи не спешат: результаты их действий подступают незаметно, как морской прилив. И к тому же клиологов слишком много».
Она попыталась расправить плечи. А в самом ли деле их так много? И тут она вспомнила, что на дне ящика Пандоры все-таки осталась Надежда.
⠀⠀
В бесконечной ночи зазвучал голос, похожий на далекий звон колокола. Он плыл во тьме, медленно кувыркаясь, а в беззвездном небе с хохотом гримасничали красно-оранжевые дьявольские маски. Одна из них, ослепительно яркая, начала раздуваться, пока не заняла собой все небо, от горизонта до горизонта. Позади нее всплыла и раскрылась, как цветок, другая. И еще одна. Бесконечная вереница их уходила вдаль, превращаясь в точку. И все они пытались что-то сказать ему громыхающим басом, но он никак не мог понять, что.
— Джерри, Джерри, вы меня слышите?
Его веки дрогнули, ударил ослепительный свет, и он снова со стоном зажмурил глаза.
— По-моему, пришел в себя, — сказал голос.
Хорошо бы этот голос оставил его в покое! Так тихо и спокойно было в этой тьме, так приятно было плыть по течению… Но дьявольская маска то сжималась, то снова раздувалась в такт ударам огромного молота у него в ушах. Он через силу заставил себя раскрыть глаза.
Свет все еще был слишком ярким. Он отвернулся и уткнулся лицом в мягкую, прохладную подушку.
— Где я?
— В Мемориальной больнице Портера.
Джереми чуть приоткрыл глаза и увидел, что над ним парит лицо Джима Донга. Голова Джима была перевязана, лицо в синяках.
Джереми с трудом сел в постели. В комнате пахло антисептиками и свежими простынями. Все вокруг медленно плыло по кругу. Голова болела, в ушах стоял шум. Он увидел, что у кровати сидит Херкимер Вейн с забинтованной грудью под пиджаком и повязкой на левой руке.
На стуле у стены сидела Гвинн Ллуэлин, стиснув руки на коленях. На щеках у нее блестели слезы. Джереми ткнул пальцем в её сторону.
— Вы умерли.
Вейн заморгал глазами.
— Надеюсь, что нет.
— Но… Взрыв… Конференц-зал…
Вейн покачал головой.
— Нет. Погибли все остальные.
— Все остальные, — повторил за ним Джереми. Все до единого. Разорваны в клочья, как тряпичные куклы. Он попытался с грустью подумать о Джеффе, Пенни, Генри, о других, но не почувствовал ничего, кроме огромной радости от того, что не оказался в их числе. Он снова взглянул на Гвинн.
— Все, кроме вас, — сказал он.
Она смутилась.
— Я вышла помыть руки.
— Это был взрыв газа, — осторожно сказал Донг. — В теленовостях говорили, что из-за халатности.
— Утечка? — Он вспомнил грохот взрыва, сильнейший удар, подбросивший его в воздух, качнувшиеся стены и расщепленные двери. Будь они немного тоньше…
— Сегодня утром допрашивали Бренду, — сказала Ллуэлин. — Она смутно помнит, что как будто когда-то говорила хозяйственникам про запах газа. И что давала заявку на ремонт.
— Значит, Бренда уцелела?
— Мелкие ушибы и царапины, — сказал Донг. — Она свалилась под стол, это её спасло. Ей повезло. Нам всем повезло.
— Да, — сказал Джереми. — Ведь мы все должны были находиться в той комнате.
Он обвел всех глазами и понял, что они это прекрасно знают. Вейн медленно потер руки. Ллуэлин смотрела на Донга, который отошел от кровати и тоже уселся у стены, откинув назад голову и закрыв глаза.
— Кто-нибудь из вас верит, что это был несчастный случай? — спросил Джереми.
Ллуэлин медленно покачала головой. Вейн мрачно взглянул на него.
— В новостях упоминалось Общество Бэббиджа. Они сказали, что мы занимались изучением бомонтовской распечатки, но что газ подтекал еще до того, как была образована группа.
Джереми обменялся взглядом с Ллуэлин.
— Если это подтверждают документы, значит, так оно и есть.
Он почувствовал, что в его голосе прозвучала горечь.
— На группы в Стэнфорде и Чикаго никто не покушался, — добавил Вейн.
— Никто, — сказал Донг. Он открыл глаза и вызывающе посмотрел на них. — Но там не было Джима Тран Донга, который занимался математической стороной дела, верно? Как и положено гуманитариям, они не подумали о математике. — Он отвел глаза в сторону. — И, как выяснилось, правильно сделали.
— Это была глупость, — задумчиво произнес Вейн. — Подложить бомбу. Большая глупость. Как бы ни объясняли это официально, обязательно возникнут подозрения. — Он потряс головой. — Как могло так долго просуществовать Общество, которое делает такие глупости?
— Я бы не стал называть это просто глупостью, — парировал Джереми.
Вейн взглянул на него.
— Глупость и злоба не исключают друг друга, — сказал он. — Часто они связаны.
— Что, Вейн, продолжаем умные рассуждения? — саркастически заметил Донг.
— А никому из вас не пришло в голову, — вмешалась Ллуэлин, — что мы четверо, кто уцелел после первого покушения, неминуемо становимся мишенью для следующей попытки? И что это та самая больница, из которой исчез Деннис Френч?
Она нервно сжимала и разжимала кулаки.
— Я почти ни о чем другом и не думал с тех пор, как пришел в себя, — сказал Донг.
Сердце у Джереми забилось чаще. Они придут за ним сюда. Он знал это. Стоит только подождать, и они придут и утащат его туда же, куда утащили Денниса.
— Они знают, где мы, — сказал он.
Вейн встал и принялся ходить взад и вперед по комнате. Джереми видел, что на лбу у него выступили капельки пота. Он то и дело опасливо озирался по сторонам. Правой рукой он растирал пальцы левой, торчавшие из-под повязки.
— Мы должны что-то сделать, — сказала Ллуэлин.
Вейн остановился недалеко от двери и провел здоровой рукой по металлической дверной раме.
— Вас не найдут, — сказал он наконец.
Донг бесстрастно смотрел на него. Ллуэлин поджала губы.
— Как вы можете это говорить, Херкимер? Мы тут просто живая мишень.
— Я хочу сказать, что
Наступило молчание — каждый пытался осмыслить его слова.
— Хитро придумано, — сказал наконец Джереми. — А вы не боитесь слишком часто прибегать к этому способу?
Вейн со слабой улыбкой взглянул на него и смущенно сказал:
— Не судите нас слишком строго. Мы к таким вещам не очень привыкли.
Ллуэлин удивленно посмотрела на них и спросила:
— О чем вы говорите?
Джереми кивнул в сторону Херкимера Вейна.
— Я полагаю, что ваш приятель — агент Общества Бэббиджа.
Вейн поднял брови.
— О боже мой, конечно нет!
Казалось, он шокирован.
— Джереми, на что вы намекаете?
— Он намекает на то, — жестко сказал Донг, — что доктор Вейн знает больше, чем говорит. — Он повернулся к историку. — Он намекает на то, что доктор Вейн чертовски удачно устроил так, чтобы задержаться и не войти в ту комнату.
Вейн нахмурился.
— А я с таким же успехом мог бы указать на то, что и вы, и мистер Коллингвуд тоже задержались и не вошли в ту комнату. И что доктор Ллуэлин удачно вышла из нее как раз вовремя. Если бы у меня был более подозрительный характер…
Гвинн резко поднялась со стула.
— Прекратите, Херкимер! — В голосе её прозвучало раздражение. — Это оскорбительно. Мы все здесь друзья. — Она отвернулась к стене, делая вид, что разглядывает циферблаты приборов, и продолжала: — Когда взрыв потряс здание, я бросилась назад и… и там просто бойня была. — Она снова повернулась к ним, и Джереми увидел, что её раскрасневшееся лицо залито слезами. — Херкимер, вас ударило дверью. Хотите, я вам расскажу, как выглядела другая сторона этой двери? Чем она была намазана, как бутерброд маслом? Я говорю «чем», потому что разобрать, кем это было раньше, не мог бы уже никто.
Вейн побелел и отвернулся.
— Не надо.
Донг, сидевший с опущенной головой, сказал:
— Примите мои извинения, доктор Вейн. Мне не следовало так легко бросаться обвинением в массовом убийстве.
Джереми заметил, что от самого обвинения Джим не отказался. Он с трудом сел прямо.
— Тем не менее мы знаем, как безжалостно Общество Бэббиджа. Они убивают всех, кто близко подходит к их тайне. На прошлой неделе я объявил, что доктор Донг сделает сообщение о результатах своего математического анализа сегодня…
— Вчера, — перебила его Гвинн.
— Ну, вчера. И вскоре после того, как мы должны были войти в эту комнату, там происходит взрыв. Мне представляется очевидным, что кто-то не хотел, чтобы мы слышали сообщение доктора Донга.
— Кто-то из тех, кто был в комнате?
Вейн посмотрел на нее.
— Да, Гвинн. Кто-то из тех, кто был в комнате. Кто еще мог знать о сообщении доктора Дон… Джима? И, очевидно, кто-то из тех, кто остался в живых. Не думаю, чтобы кто-нибудь по собственной воле вздумал таким способом лишиться жизни.
Джереми почувствовал, что у него закружилась голова и к горлу подступила тошнота. Наверное, от контузии. Или от одной мысли о том, что кто-то может пожертвовать жизнью ради абстракции. Как те террористы на Ближнем Востоке, которые разгоняются на автомобиле, набитом взрывчаткой, и направляют его в цель. Или как тот человек в парке, который стрелял в Сару Бомонт. Джереми никогда не понимал фанатиков. Фанатизм заставляет людей вести себя иррационально, а иррациональное поведение непредсказуемо и опасно.
— Ты понимаешь, что говоришь, Херкимер? Ты говоришь, что один из нас — член Общества Бэббиджа. Что один из нас подложил эту бомбу или помог её подложить. Что один из нас убил наших друзей.
— Это были мои и ваши друзья, Гвинн. Давние сослуживцы. Коллеги. Но Джереми был с ними почти незнаком. А доктор Донг вообще незнаком.
Донг вскочил с места, опрокинув стул.
— Если бы я не хотел, чтобы до вас дошла суть этих математических моделей, я мог бы в своем сообщении просто её утаить. Или совсем не делать никакого сообщения. Если бы я не пришел к Гвинн с этим предложением, вообще ничего бы не произошло.
Наступило молчание.
— Вообще ничего бы не произошло… — шепотом повторил Донг, нащупал стул и снова сел.
— Нет, Джим, это все же могли быть вы, — не унимался Вейн. — Чтобы выяснить, что мы знаем или о чем догадываемся, вы должны были так или иначе принять участие в работе группы. Но вы математик, и у вас был только один благовидный предлог.
Донг сердито взглянул на него, но промолчал.
Джереми рассмеялся. Все повернулись к нему.
— А как насчет меня, Херкимер? Как вы можете изобразить злодеем меня? Люди из Общества Бэббиджа совершили нападение на моего ближайшего друга, а потом похитили его. Ну-ка, сделайте из меня главного героя вашего сценария. Попробуйте!
Вейн с улыбкой развел руками.
— Я просто пытаюсь реконструировать историю. Те же факты, но другие объяснения. Вы хотите, чтобы я сделал вас главным героем? Пожалуйста. Этот Деннис Френч никогда не был вашим другом, а только удобным прикрытием. — Он жестом остановил Джереми, который хотел возразить. — Вы можете утверждать иное, вы можете изобразить обиду, но откуда мы знаем, что вы говорите правду? Мы видим только ваши действия, а не мотивы. Как только вы поняли, что на уме у Сары Бомонт и у вашего сожителя, вы приняли меры, чтобы устранить их и всех других, с кем они могли общаться. А к Гвинн вы пришли для того, чтобы выяснить, что сказал ей мистер Френч.
Джереми стало не по себе. Это выглядело вполне правдоподобно. Все могло быть именно так, и только он знал, как было на самом деле. Он видел, что Гвинн смотрит на него с тревогой. Как легко перетолковать факты!
— А как насчет группы? — спросил он. — Зачем бы я допустил, чтобы она её создала?
Вейн пожал плечами.
— Ну, скажем, для того, чтобы узнать, кто еще из историков принял бомонтовскую распечатку всерьез. Как по-вашему, почему я так старался показать, что сам не придаю ей такого значения? Я уверен, что и в Стэнфорде, и в Чикаго тоже есть ваши агенты.
— Херкимер, — сказала Ллуэлин, — вы сами верите в то, что говорите?
— Нет. Конечно нет. Но я стараюсь быть объективным. Хотите услышать сценарий, где главным героем будете вы?
Ллуэлин пристально посмотрела на него.
— Нет.
— Ага. Вот видите? Каждый из нас может подозревать всех других. Каждый может не спать ночи, размышляя, кто из остальных убийца. — Он потряс головой. — Банда братьев.
— Но ведь вы позаботились о том, чтобы скрыть, что мы находимся здесь, в больнице, — напомнил Джереми.
— Элементарная предосторожность. В конце концов, из этого может ничего и не выйти. Те врачи, кто в этом участвовал, получили солидные взятки, а кое-кто из них, возможно, и сам понимает, что это нужно хранить в тайне. И все же… — он пожал плечами. — Рано или поздно кто-нибудь может проговориться. Но пока тех, кто погиб, не ищут.
— Пока, — повторил Джереми. — Но что нам теперь делать? Куда направиться? Очевидно, домой вернуться никто из нас не может. — Он мельком подумал о своих вещах — о книгах, Мондриане, хрустале. Что будет с ними? Кому они достанутся? Ему и в голову не приходило писать завещание, а родственников у него не было. Ну что ж, все это уже в прошлом. Тот, кто в таких обстоятельствах не готов без всякой жалости расстаться со своим имуществом, не готов продолжать жить. Будем живы, появится и имущество, но имущество не вернет жизни. Он вспомнил старую комическую сценку: «Кошелек или жизнь», — говорит грабитель; «Погоди, я подумаю!» — отвечает комик. Джереми решил, что тут на самом деле нет ничего смешного. — Если мы официально погибли, то кто мы теперь?
При мысли о том, что с прошлым покончено, он почему-то почувствовал странное оживление, у него появилось непривычное ощущение свободы.
Вейн оглядел всех, сунул здоровую руку в карман и опустил голову.
— За последние два дня в этой больнице умерло четыре человека. Ни у кого из них нет близких родственников — все приезжие. Нужные исправления в документах сделаны. Теперь вы — это они, а они — это вы.
— Когда мои братья и сестры придут за моим телом, — возразил Донг, — они увидят, что это не я.
Джереми покачал головой. За его телом никто не придет. Нужно ли считать, что ему повезло? Или наоборот?
Вейн ссутулился.
— Это временная мера, всего лишь уловка, чтобы нам благополучно покинуть больницу. Умершие были того же пола, но не того же возраста и, в одном случае, не той же расы. — Он пожал плечами. — Теперь, когда Джереми пришел в себя, нужно действовать быстро. Все устроено.
— Все устроено? — переспросил Джереми. — Кем?
Вейн взглянул на него, но ничего не ответил.
— Если, как вы говорите, вы не из Общества Бэббиджа, — настаивал Джереми, — то откуда вы? В распечатке упоминалось еще одно общество. То, которое откололось.
Вейн покачал головой.
— Ассоциация утопических изысканий — так они себя называют. Боюсь, что я не оттуда, мистер Коллингвуд. — Он медленно прошелся по палате, беря в руки то один, то другой предмет и снова кладя их на место. Потом провел здоровой рукой по металлической спинке кровати. В конце концов он, казалось, принял решение и повернулся к Джереми. — Я младший партнер фирмы «Детвейлер, Бэррон и Стоун».
— Той, что занимается инвестициями? — удивленно спросил Джереми.
— Той самой.
— Что это за «Детвейлер, Бэррон и Стоун»? — спросила Ллуэлин.
— Старая бостонская инвестиционная компания, — ответил Джереми. — Основана в…
— В 1848-м Эдрианом Детвейлером, — подсказал Вейн.
— Спасибо. На Уолл-стрит считают, что она как царь Мидас — все, к чему она притронется, превращается в золото. У нее необыкновенное чутье на новые, перспективные отрасли. Я рекомендовал её кое-кому из моих клиентов.
— Но какое отношение вы, Херкимер, имеете к Детвейлеру? — спросила Ллуэлин. — И с какой стати они помогают нам скрываться от Общества Бэббиджа?
Джереми понял все мгновением раньше остальных и рассмеялся. От этого головная боль возобновилась, и он откинулся на подушку.
— И вы тоже! — сказал он, ткнув пальцем в Вейна. — Верно? Еще одна группа, которая пытается направлять ход истории!
Теперь все стало ясно. Разве Гвинн не говорила, что Вейн сам напросился в группу? Разве Вейн не прилагал столько усилий, стараясь убедить их в нелепости самой идеи превратить историю в точную науку? Простая профилактика: иметь своего человека в любой группе, которая попытается проникнуть в тайну, и саботировать их работу. И…
— Вы тоже пытались выйти на Общество Бэббиджа, верно?
Вейн повернулся к ним.
— У нас есть еще несколько минут, прежде чем приедет машина, — объявил он. — Поэтому я сообщу вам то, что вам следует знать.
Голос его стал жестким и повелительным. Он постоял, потирая руки, потом сунул их в карманы пиджака.
— Наша фирма всегда инвестировала капитал с большим успехом. С гораздо большим успехом, чем все думают. Дело в том, что, как и предположил мистер Коллингвуд, мы используем некоторые законы природы, проявляющиеся в деятельности человека.
— Законы, существование которых вы всегда старательно отрицали, — заметил Джереми.
Вейн развел руками.
— Разве можно отдавать такое оружие в руки конкурентов? Разумеется, мы всегда старались, чтобы другие не узнали то, что знаем мы. Как еще это можно сделать?
— «Применение методов точных наук ведет к дегуманизации культуры», — процитировал Джереми. — «Человечество нельзя свести к цифрам».
— Вот именно, — кивнул Вейн.
— Негодяй! — сказал Донг, и Джереми с некоторым удивлением взглянул на рассерженного математика.
— Прошу прощения? — переспросил Вейн.
— Я сказал «негодяй», — повторил Донг. — Если уж нам суждено быть всю жизнь скованными этими вашими законами, то нужно было хотя бы дать нам возможность видеть свои оковы.
Вейн пожал плечами.
— Я полагал, что человек с вашими способностями мог бы смотреть на вещи шире. Неужели ваш дух скован законом тяготения? Неужели вас тяготит термодинамика?
— Значит, ваша организация не связана с Обществом Бэббиджа? — спросила Ллуэлин.
Вейн повернулся к ней.
— Боже мой, конечно нет, Гвинн. Они варвары; во всяком случае, превратились в варваров. Мы только недавно догадались об их существовании. И, смею сказать, они — о нашем. Я напросился в вашу группу, Гвинн, не только для того, чтобы защищать наши интересы, но и для того, чтобы получить представление о потенциальной опасности. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Мы всегда считали, что аномалии в наших данных объясняются сложностью культурных процессов и недостатком наших знаний. Боюсь, что наша фирма работала чисто эмпирически. У нас не было ни вычислительных машин, ни теоретической базы, как у Общества Бэббиджа. По сути дела, наши интересы ограничивались лишь областью финансов. Если не считать противодействия попыткам подлинно научного подхода к подобным проблемам, мы вообще не предпринимали никаких прямых действий. Мы удовлетворялись тем, что использовали финансовые тенденции и циклы. — Он слегка улыбнулся.
— Мы считали движущие силы истории столь же неизменными, как океанские приливы. Мы можем изучать их, анализировать, даже предсказывать с той или иной точностью на определенный срок вперед, но не воздействовать на них.
— Но Общество Бэббиджа всегда было другого мнения, — заметил Джереми. Вейн поджал губы и задумался.
— Да, это верно. Но они считали, что выполняют великую миссию. Они вынуждены были верить, что могут повлиять на Судьбу.
— Вы хотите сказать, что это не так? — Джереми не мог понять, почему такая возможность его встревожила. Может быть, потому, что убивать, защищая заблуждение, еще хуже, чем убивать, защищая истину?
Вейн снова пожал плечами.
— Не могу вам ответить. Нельзя отрицать, что в данных есть аномалии. Но не могли ли они возникнуть независимо ни от чего? Не знаю. Информация, которой мы располагаем, свидетельствует о том, что усилия Общества часто приводили к непредвиденным результатам. Может быть, они просто обманывают себя, преувеличивают собственное значение. Если учесть, как обманчивы «факты» культуры, впасть в такой самообман очень легко.
— Вы как-то сказали: «факты — это конструкции», — медленно произнес Джереми. Вейн кивнул.
— Я вижу, та моя импровизированная лекция возымела действие. Да, факты — это конструкции, это фикции, которые мы строим на основе наших данных. Одни и те же факты могут быть истолкованы по-разному. Выиграл ли битву при Ватерлоо Веллингтон? Или Блюхер? И проиграл ли её Наполеон — что не совсем то же самое? Не сказал ли как-то поэт: «Человек слышит то, что хочет, и пропускает мимо ушей все остальное»? Каждый реконструирует факты по-своему. Что означает «совокупный национальный продукт», если при его оценке коктейль, который клерк выпивает в обеденный перерыв, суммируется с выплавленной сталью? Я не хочу сказать, что подобные цифры бессмысленны; но их смысл может быть совсем не таким, каким кажется нам. Любая группа людей с легкостью конструирует тот смысл, какой кажется ей предпочтительным. И с такой же легкостью убеждает себя в его истинности. Вы ведь слышали, как любой президент уверяет, что та или иная экономическая случайность — его собственная заслуга.
— Тем не менее, — сказала Ллуэлин, — между бессилием и всемогуществом есть множество промежуточных ступеней.
— Верно. Именно поэтому нам так важно выяснить, что известно Обществу Бэббиджа. Не исключено, что наша фирма, не предприняв за время своего существования никаких действий, не вызвала никаких аномалий и поэтому не оставила никаких улик, по которым её можно было бы выследить. Нам очень хотелось бы в этом убедиться.
Джереми чувствовал растущую тревогу. Вейн говорил мягко и обстоятельно. Даже с увлечением. Вот они сидят в больничной палате, скрываясь после покушения на их жизнь, и рассуждают о философии истории. Его тревога была вызвана ощущением, что Вейн сообщает им слишком многое. Значит, он убежден: то, что он им говорит, останется в тайне, раскрыть которую им просто не представится случая. У него в голове мелькнула мысль о Железной Маске. В конце концов, Вейн считает, что бомбу, уничтожившую группу, подложил кто-то из них. И если уж на то пошло, Джереми мог подозревать и самого Вейна. Вейн ждет, пока кто-то приедет и заберет их отсюда. Куда? И вернутся ли они?
Бежать? Но Джереми знал, что далеко ему не уйти. Он чувствовал слабость и головокружение. И куда бежать? Домой? Вряд ли.
Да, бегство отпадает. «ДБС» доставит их туда, куда сочтет нужным. А это значит, что, если они собираются когда-нибудь выйти на свободу, надо оставаться начеку. Быть готовыми воспользоваться любой возможностью.
Все это Джереми сообразил за какое-то мгновение. Слушая рассуждения Вейна, он в то же время восхищался сам собой. Оказывается, он способен принимать решения, брать в руки собственную судьбу. То чувство испуга и беспомощности, какое он испытал в первые дни после несчастного случая (несчастного случая!) с Деннисом, как будто пережил совсем другой человек — теперь он чувствовал к нему смутное презрение.
В дверь постучали. Должно быть, это был условный стук, потому что Вейн внимательно вслушался и только после этого открыл дверь, впустив какого-то худощавого парня. Он шепнул что-то Вейну, который, выслушав, кивнул. Потом парень вышел, а Вейн объявил:
— Машина пришла. Это мистер Андерсон, он сейчас вернется и вывезет вас. На каталках, как положено. Покидать палату будем по одному; чтобы никто не догадался, что мы вместе.
— Херкимер!
— Да, Гвинн?
— Мы можем вам верить?
— Гвинн, что вы говорите!
— Я хочу, чтобы вы мне ответили.
— Хорошо. — Он обвел всех глазами. — Я обещаю, что ни с кем из вас ничего не случится. Мы не чудовища. Мы хотим только одного — чтобы никто не нарушил наших интересов. Все, что мы предприняли за последние несколько месяцев, было вызвано только нашими опасениями, касающимися Общества Бэббиджа.
— А вы знаете, — заметил Джереми, — очень может быть, что этих ребят из Общества Бэббиджа можно считать вашими учениками.
Вейн заморгал глазами и удивленно посмотрел на него.
— Почему?
— Вы все время говорили, что «факты — это конструкции». А они сделали следующий шаг. Они решили сами стать конструкторами.
⠀⠀
«Мистер Андерсон» доставил их на лифте в вестибюль. Джереми опасался, что они привлекут внимание, но никто на них и не взглянул. Обычная выписка больных.
Когда очередь на выписку дошла до Джереми, он вздрогнул: за конторкой сидела та же самая сестра, с которой он говорил, когда пришел сюда с Гвинн в поисках Денниса. Однако если она его и узнала, то не подала виду, и Джереми промолчал.
Машина стояла на дорожке перед главным входом. Это был фургон с распахнутыми боковыми дверцами. Джим уже ждал внутри, Джереми влез к нему и уселся рядом на заднем сиденье. Несколько минут спустя на каталке выкатили Ллуэлин и помогли ей подняться в машину. Она села посредине, а Андерсон отправился за Вейном.
— Не угнать ли нам машину? — спросил Джереми только наполовину в шутку. Что из сказанного Вейном правда? Он перегнулся через плечо Гвинн и взглянул на приборную доску. Ключей не было. — Кто-нибудь умеет заводить мотор без ключа?
— Джереми, не говорите глупостей. Я давно знаю Херкимера. Не может быть, чтобы он хотел причинить нам какой-нибудь вред. Кроме того, у нас есть проблема поважнее.
Джереми снова сел.
— Какая?
— Ваша приятельница — дежурная сестра.
— Она меня не узнала.
— Вы полагаете? Я шла сразу за вами. Как только вы отошли, она опять превратилась в зомби и куда-то позвонила.
Джереми нахмурился и закусил губу.
— Да?
— Да. И это означает две вещи. Первая: она вас узнала.
— А вторая?
— Неплохо будет посматривать время от времени в заднее стекло.
Джереми взглянул на двери больницы. Там появился на каталке Херкимер Вейн.
— Вы скажете об этом Вейну?
— Решать вам, Джереми.
— Мне? Почему?
— Потому что, кому бы ни звонила дежурная сестра, это, несомненно, те же, кто похитил Денниса. Если они погонятся за нами, очень может быть, что они нас захватят. А в таком случае они доставят вас туда, где находится ваш друг.
⠀⠀
— Да, Алан? — Кеннисон поднял голову от бумаг и отложил ручку. Селкирк вывалил на его стол пачку компьютерных распечаток.
— Я закончил анализ, о котором вы просили.
— Спасибо, Алан. — Кеннисон полистал страницы, и цифры заплясали у него перед глазами, как в мультфильме. — Я возьму это домой и посмотрю.
Это означало, что Селкирк может идти. Кеннисон снова взял ручку и углубился в бумаги. Через несколько секунд он поднял глаза и увидел, что Селкирк все еще стоит у стола.
— У вас что-то еще, Алан? Охота за вирусами идет нормально?
— Да, там проблем нет. Мисс Бейкер весьма способная программистка — хотя я вам и говорил, что смог бы справиться и сам. Мы уничтожили все вирусы, какие были в системе. Но… — Он показал на распечатку, которую только что принес. — Вы мне не скажете, в чем дело?
Кеннисон поднял бровь.
— Просто еще одно задание, Алан. Еще одно задание. «Кеннисон Демографикс» — хорошо известная, заслуженная фирма, у нее много клиентов, и кое-кто из них иногда обращается к нам с довольно странными просьбами.
Селкирк перегнулся через стол, опираясь на него руками.
— Бросьте! На этот раз клиент — вы! Что у вас на уме?
Кеннисон пристально смотрел на руки шотландца, пока тот не убрал их и не отступил от стола. «Так-то лучше. Алан определенно превращается в трудное дитя, — подумал Кеннисон. — Слишком много о себе воображает. Забывает, кто здесь главный. Не проявляет должного уважения. Уважение к начальнику — sine qua non[54] цивилизации. Всякому свое место, и всякий на своем месте. Придется указать этому молодому человеку его место. Люди, которые знают свое место, лучше работают. Это понимали средневековые ремесленники и потому создали цехи. Так устраняются трения и зависть, гарантируется, что любую работу выполняют только те, кто достаточно компетентен. Правда, чем-то Алан мне симпатичен. Может быть, он всего-навсего напоминает мне о собственной молодости? Что и говорить, на покорную овечку он не похож. Ну, покорным овечкам нужны сторожевые собаки. А королям — наследные принцы. Выйдет из Алана подходящий наследный принц? Возможно, возможно».
— Да, это я, — сказал он. — Но то, что я сказал, остается в силе. Некоторые наши клиенты обращаются с не совсем обычными просьбами. Эта моя работа очень важна для… ну, скажем, для нашей будущей безопасности и спокойствия.
Селкирк мотнул головой.
— Не понимаю. Какое отношение к нашему спокойствию имеют земельные участки, которые когда-то предоставляли испанцы на юго-западе?
— Это нити, — ответил Кеннисон. — Нити. Вы обнаружили те участки, которые почти не затронула война и которые с тех пор остались в руках тех же семейств?
— Да. Но не лучше ли нам заняться…
Кеннисон предостерегающе поднял руку и кивнул в сторону общего рабочего зала, где пил кофе и болтал с секретаршами полицейский.
— Завтра все снова будет по-старому, Алан. Вот завтра и расспросите меня о моих планах. Пруденс тоже выясняла кое-что по моему поручению. Она отнюдь не сидела сложа руки.
Отнюдь. Больше того, подумал Кеннисон, она проявляет изрядную энергию. С тех пор как он вернулся после свидания с Мелоуном, они с Пруденс «совещались» почти каждый вечер, и это уже начало ему приедаться. Пусть она и хороша собой, — Кеннисон нередко ловил себя на том, что снова и снова об этом задумывается в свободные минуты, — но исполнять её желания становится все труднее. Может быть, эта игра в «заблудившуюся девочку» стала чересчур прозрачной, потеряла прелесть новизны и поэтому уже не так его волнует?
Он вздохнул и посмотрел на часы. Вот-вот Она опять позвонит и начнет его домогаться. Эта женщина не знает меры.
— Так вот, Алан, всему свое время. Всему свое время. А пока уже пять ноль-ноль. Не пора заняться ежедневной охотой на вирусов?
Зажужжал зуммер внутреннего телефона. Кеннисон поднял трубку.
— Да?
— Дэнни? — услышал он испуганный голос. — У меня беда. Приходи сюда поскорее, пожалуйста!
Кеннисон прикрыл трубку рукой.
— Это все, Алан, — сказал он подчеркнуто ровно. Служащие должны помнить, кто начальник. — И закройте за собой дверь, когда выйдете.
Оставшись один, Кеннисон убрал руку и сказал в трубку:
— Послушай…
— Дэнни, пожалуйста! Обещаю, что больше никогда не буду тебя просить! Тут совсем другое. Ты мне нужен!
В её голосе слышались слезы.
— Дорогая моя, — промурлыкал он, — у тебя слишком пресная жизнь.
Он задумался над собственными словами. Может быть, какая-нибудь новая игра… Пруденс не может жить без своих жалких игр, как наркоман не может без «колес». Фантазия у нее, как выгребная яма. Каждый раз, уходя от нее, Кеннисон чувствовал себя так, словно окунулся в грязь. Он тер себя жесткой губкой под душем до тех пор, пока кожа не начинала гореть.
Так почему тогда он непременно идет к ней? Может быть, слишком уж бережет её чувства? У него всегда был чересчур мягкий характер. Она хнычет, начинает упрашивать и в конце концов склоняет его принять участие в этих нелепых играх. Но ведь нельзя обижать ближнего, верно? С его стороны было бы жестоко отказать в удовлетворении её потребностей. Тем более что она на его стороне; К тому же Кеннисон считал, что немного поразвлечься невредно. Делу время, потехе час.
— Хорошо, скоро буду. — Он положил трубку прежде, чем она успела пролепетать слова благодарности. Потом встал, поправил брюки, немного съехавшие на сторону, и направился к секретному лифту в туалетной комнате. Noblesse oblige[55]. Он вздохнул. Кто сказал, что так легко быть начальником?
В помещении фирмы «Джонсон и Ченг», было темно. «Завтра все снова будет по-старому», — подумал он. Придет конец и этим ночным встречам. Снимут полицейские посты. Ночная Смена заработает снова, и в этих комнатах опять воцарится привычная суета. Вполне естественно, что «Джонсон и Ченг» работает в ночную смену: ведь в это время в Китае день. (Между прочим, Ночная Смена занималась и обычными коммерческими операциями, чтобы непосвященные из дневной смены не удивлялись, почему ночью никогда не заключаются никакие сделки.) Он дошел до середины рабочего зала, с трудом находя дорогу среди багровых теней. Скорее бы покончить с этим малоприятным делом. Он остановился и прислушался.
Ничего не слышно.
Какой-то едва слышный шорох — не то кто-то дышит, не то работает кондиционер.
— Пруденс?
Тишина.
А что, если и в самом деле здесь появился грабитель? Что, если Пруденс мужественно пыталась остановить его? Что, если сейчас она лежит вся избитая, в крови, а он теряет драгоценные минуты?
Кеннисон быстро зашагал по проходу, заглядывая в каждый отсек. Он припомнил, как когда-то она притаилась в одном из них под столом. А что, если и тогда здесь был настоящий грабитель, а теперь он вернулся на место преступления, которое тогда ему не дали совершить? Кеннисон нашел на одном из столов ножницы, вооружился ими и продолжал тихо красться дальше. Если грабитель все еще здесь, даже малейший шум опасен.
Кеннисон прошел последний ряд отсеков, но так и не нашел Пруденс. Сердце его лихорадочно билось. Он подумал, не изнасиловал ли её грабитель. Грабители — как правило, выходцы из низших классов, а у этой публики подобные вещи всегда на уме. Пруденс, конечно, должна была сопротивляться — она наверняка изо всех сил отбивалась, пока он срывал с нее одежду. Кеннисон представил себе, как она лежит, избитая и обнаженная, а это грубое животное удовлетворяет свою похоть.
Он вошел в кабинет Ченга и увидел её. Она сидела одетая в высоком вращающемся кожаном кресле Ченга и молча ему ухмылялась.
«Все те же фокусы, конечно».
Кеннисон почувствовал, что его охватил гнев, словно пахнуло жаром из открывшейся дверцы топки. Он положил ножницы на стол и большими шагами подошел к ней.
— Черт возьми, Пруденс!
Он рывком повернул кресло к себе, и её голова безжизненно упала на плечо.
Сразу несколько вещей одновременно бросились Кеннисону в глаза. Неподвижная улыбка у нее на лице. Ужасный запах, как в плохо убранном туалете. И обширное темное пятно, покрывавшее перед её платья от груди до самого подола. В багровом свете пятно отливало черным. Кеннисон протянул руку, дотронулся до него, и рука его стала мокрой.
— О, Пруденс… — произнес он печально. Чувству, которое он вложил в эти слова, он не мог бы подобрать названия.
— Как трогательно!
Он круто повернулся к двери. Там, среди черно-багровых теней, стояла какая-то фигура. На него смотрело дуло пистолета девятимиллиметрового калибра с глушителем. Кеннисон, прищурившись, вгляделся в темноту.
— Это ты!
В кабинет шагнула Женевьева Вейл.
— Встань-ка так, чтобы я тебя видела, Дэнни, мой мальчик.
Она взмахнула пистолетом. Кеннисон медленно обошел стол. Вейл оглядела его с головы до ног, задержала взгляд на его брюках.
— Ну-ну, импотент ты несчастный. Я вижу, иногда он у тебя все-таки встает. Невероятно. Неужели у этой толстой шлюхи есть что-то такое, чего нет у меня?
— У нее даже у мертвой этого больше, чем у тебя живой, — отрезал Кеннисон.
Лицо её напряглось, дуло пистолета поднялось вверх, и Кеннисон пожалел о своих словах. «Спокойнее, — подумал он. — Нужно держаться спокойнее». Большой любви к Пруденс Бейкер он никогда не питал. И все же если бы эта сцена повторилась, он знал, что снова сказал бы то же самое. Любопытно.
Вейл усмехнулась и чуть опустила пистолет.
— Нет, — сказала она. — Пока не время.
«Пока не время! Значит, есть надежда!» Мозг Кеннисона заработал с бешеной скоростью.
— Так ты осталась в живых? Мы все так волновались…
— Перестань болтать чушь. Я этого не люблю.
— Но тебе, пожалуй, пока еще небезопасно показываться. Правда, массовая истерика, жертвой которой стали Бентон и Руис, немного спадает, но…
Вейл рассмеялась. Кеннисон чувствовал, как пот течет у него по лбу, по всему телу. Колени у него дрожали. Он знал, что от него должно пахнуть страхом.
— Ах, ты, сукин сын, — сказала она. — Всегда тебя терпеть не могла. Какая жалость, что твой папаша оставил тебе место в Совете.
— Но…
— Заткнись и слушай, дерьмо поганое! Ты хочешь знать, как я выжила, когда взорвалась моя машина? Это не так уж сложно. Просто меня в машине не было. Я знала, как публика отреагирует на то, что сделала Сара Бомонт. Я знала, что начнутся погромы. Мать мне это не раз говорила. И я знала, что кто-нибудь из моих преданных последователей постарается не упустить такого случая. В списке были ты, Ульман и Пейдж, так что, когда Пейдж явилась ко мне с этим идиотским планом, я поняла, что она что-то задумала. Не так уж трудно было выяснить, что именно. Джед — мастер своего дела.
— Мы с ней не…
Дуло пистолета снова поднялось.
— Я, кажется, велела тебе заткнуться. Председателя надо слушаться. Я в точности знаю, что ты ей говорил. У меня есть собственные уши в твоем доме.
Отчаяние заставило его продолжать:
— Тогда ты знаешь, что я никогда не говорил…
— Конечно, не говорил. Ты никогда ничего не говоришь. Ты единственный человек из всех, кого я знаю, который объясняется исключительно намеками.
— Она холодно усмехнулась. — Рассказать тебе, как она орала, когда Джед её допрашивал? Жалко было смотреть. При виде крови она совсем потеряла голову. Но кому нужны все десять пальцев? Она вопила, рыдала, она предлагала перейти на мою сторону и предать тебя. Но ей это не помогло. Мне от нее нужна была только информация. Сама она мне ни к чему. Кто доверится предателю?
Кеннисон почувствовал, что страх и отчаяние понемногу сменяет гнев. Сестра Пейдж была его соперницей. Но когда она пошла к Вейл, она действовала на его стороне. Он чувствовал за нее ответственность.
— Что вы с ней сделали?
— Не будь идиотом. Ты же знаешь, что в машине нашли тело.
— Она была… — «Обугленные останки; руки, пригоревшие к рулю; широко раскрытый рот — хотела крикнуть, но не успела…» — Она была в сознании, когда это случилось?
— О, конечно.
Вейл никогда не страдала сентиментальностью. Конечно, её жертвы должны были знать. Иначе пропала бы половина удовольствия. Ей мало просто убрать человека. Нужно сделать это жестоко. Кеннисон про себя проклял её. И её мать тоже: если бы сна воспитала Женевьеву иначе… «Ну ладно. Думай о том, что происходит, Дэниел. Думай. Возможно, времени на раздумье у тебя осталось совсем немного».
— Она видела, как мы присоединяли провода к взрывному устройству, — сказала Вейл. — Джед даже объяснил ей, как оно устроено и как должно сработать. О, как она корчилась и извивалась! Но ремень безопасности был приварен наглухо. Я так и вижу, какие у нее были глаза, когда я помахала ей на прощание.
Кеннисону очень хотелось сказать ей, что она страшная женщина, но он стиснул зубы и не произнес ни звука. Он попытался представить себе, что чувствовала Пейдж, привязанная в автомобиле, знающая, что её ждет, но бессильная что-нибудь сделать.
Но Вейл все же прочла что-то в его лице.
— А что, когда это делаешь чужими руками, разве что-нибудь меняется? Разве ты лучше меня только потому, что всегда нанимал кого-то, чтобы тот нанял еще кого-то, чтобы тот это сделал?
Она расхохоталась, поглядела мимо него на труп в кресле и задумалась.
— А эта свинья, с которой ты так любил развлекаться, совсем не визжала. Надо отдать ей должное. Она понимала, что это ни к чему, её я могла бы использовать.
— Тогда почему…
— Почему? Ты просто осел. Потому что она в самом деле питала к тебе слабость. Я не хочу называть это «любовью», это мещанское слово. И это трудно себе представить, когда речь идет о такой мрази, как ты. Но у всякого свой вкус. Она в самом деле думала, что ты спасешь её, словно какой-нибудь сраный рыцарь в какой-нибудь говенной сказке. С копьем наперевес. Она высказала это мне в лицо, сучка этакая.
А он не смог ей помочь. Она ждала, когда он придет и спасет её, а вместо этого получила пулю в сердце. Кеннисону стало стыдно. Человек должен защищать своих близких, а он не смог. Отважная маленькая Пруденс! Преданная, стойкая помощница, которая ушла во тьму, как герой. Кеннисон знал, что так или иначе отомстит за нее, пусть даже это будет стоить ему жизни.
— Черт меня возьми! — сказала Вейл. — Так вот что тебя заводит. Опасность!
Она прицелилась ему в пах, и Кеннисон весь напрягся. Девять миллиметров — не двенадцать, пуля такого калибра не остановит решительного броска, если только не попадет в сердце. Так сказал ему тогда Тайлер Крейл.
Раздался щелчок — она поставила пистолет на предохранитель.
— Жалко упускать такой случай, как ты думаешь? Раз уж у тебя стоит, надо пользоваться. Вот что я тебе скажу, Дэнни, мой мальчик. Если он у тебя продержится дольше, чем твои обычные пять секунд, я убью тебя сразу и не стану мучать. А если он продержится столько, что и мне перепадет хоть что-нибудь, — я, может быть, вообще не стану тебя убивать. Оставлю тебя жеребцом-производителем. И всякий раз, когда мне вздумается на тебе прокатиться, надо будет только напугать тебя до полусмерти. Как ты на это смотришь, Дэнни, мой мальчик?
Вейл не знала, что такое искренность. Кеннисон не питал никаких иллюзий — он понимал, что его ждет. Но это предложение означало несколько лишних мгновений жизни, а Кеннисон уже понял, как драгоценно каждое мгновение.
— Да, — сказал он хриплым, надтреснутым голосом. — Да.
— Прекрасно, Дэнни, мой мальчик. Ты всегда отлично умел пресмыкаться. Теперь иди сюда. Только не забудь, пистолет все еще при мне. Если это опасность тебя так заводит, значит, у тебя будет стоять, пока у меня пистолет. — Она снова засмеялась, как будто отпустила удачную шутку.
Кеннисон двинулся к ней, лихорадочно размышляя. Вейл меньше его ростом, значит, руки у нее короче. Если они настолько короче, что… Конечно, это отчаянный риск. Но и положение отчаянное.
Он дал ей обнять себя, постаравшись скрыть дрожь отвращения. Холодный ствол пистолета упирался ему в затылок. Она подставила ему губы для поцелуя, и он стиснул её изо всех сил. Он помнил, что она любит, когда с ней грубы.
Её тело по-прежнему оставалось напряженным и неподатливым в его объятиях. Тогда он заставил себя вообразить, что обнимает не её, а Пруденс. Он повернул её спиной к себе и прижал к столу, глядя через её плечо в мертвые глаза Пруденс Бейкер.
— Что ты делаешь?
— Принимаю на постоянную работу, — промурлыкал он. Это была старая шутка: секретаршу берут на постоянную работу только после того, как трахнут её на столе.
Наконец она расслабилась, её руки протянулись назад и обвили его шею. Он все еще чувствовал спиной холодный металл, но это был не ствол, а рукоятка.
Пора!
Он схватил со стола ножницы и, сжав их обеими руками, изо всех сил вонзил ей в спину. В то же мгновение он вцепился в её правую руку, с силой опустил её и прижал к своему боку.
Вейл подбросило, словно от удара электрического тока. Все её тело выгнулось назад. Воздух с шипением вырвался из её легких. Кеннисон почувствовал, как кончик ножниц скользнул по кости, он еще раз налег на них, и руки его стали горячими и мокрыми.
— Сукин сын!
Он все еще крепко держал её, не давая согнуть правую руку, чтобы направить ствол в него. Она билась и извивалась. Наверное, точно так же билась сестра Пейдж. По её телу пробежала судорога, и он услышал сзади выстрел. Горячие газы обожгли ему голову, пуля оцарапала спину и вонзилась в стену.
Она корчилась все сильнее, он чувствовал, что она вот-вот вывернется, её рука скользила вниз, сейчас она высвободится. Если она сможет повернуть пистолет…
Он резко повернулся и отшвырнул её руку в сторону. Еще одна пуля вылетела из глушителя и разнесла диплом в изящной рамке, висевший рядом с книжной полкой. Он обеими руками схватил руку, в которой был пистолет, и изо всех сил заломил её. Третий выстрел обжег его руку, как язык пламени. Пуля пробила ему плечо, не задев кости. Боль была невыносимой, но он знал, что ослабить хватку — это смерть. «Такому человеку, как я, боль нипочем».
Она колотила его кулаком левой руки, но он, не обращая на это внимания, все сильнее выворачивал ей правую. Наконец что-то хрустнуло, и пистолет выпал из её разжавшихся пальцев.
— Боже! — вскрикнула она. — О боже! Мне больно! Вызови скорую!
Он отстранился от нее и ногой отшвырнул пистолет в угол. Вот уж кому не стоит призывать Бога, так это мадам Вейл. Она, шатаясь, сделала несколько шагов в сторону. На письменном столе Ченга виднелась черная, поблескивающая в свете лампы лужа. Ножницы торчали у нее из спины, она обеими руками пыталась до них дотянуться.
— Вытащи их, черт тебя возьми!
Он шагнул вперед, крепко взялся за ножницы, секунду подождал, когда она еще раз крикнет о помощи, и рывком вытащил их. Швырнув ножницы в тот же угол, где лежал пистолет, он грубо повернул её лицом к себе. В багровом свете она казалась смертельно бледной. Из глаз текли слезы.
Великая Гарпия плакала!
Он отпустил её, и она осела на ковер. Он победил! Он, Кеннисон, побывал на краю Великой Бездны и избежал падения! Он смотрел в глаза Смерти, прикасался к ней руками! Он одержал верх над Женевьевой Вейл!
Теперь все в его власти. Вейл и Пейдж больше нет в живых, и Общество принадлежит ему — остается только Протянуть руку и взять. Просто взять. Все, чем раньше владела Вейл, теперь досталось ему.
Он подошел и посмотрел на нее сверху вниз. Она ответила взглядом, в котором уже не осталось надежды. Она понимала, что он никогда не вызовет ей скорую. Она не щадила других и не ждала пощады сама. Она знала, что ей предстоит истечь кровью здесь, в темноте.
Он оскалился.
— Ты была совершенно права, моя милая, — сказал он безукоризненно вежливо. — Действительно, жалко упускать такой случай. Раз уж у меня стоит, надо пользоваться.
⠀⠀
Через некоторое время он позвонил из кабинета Джонсона.
— Алан? Спуститесь, пожалуйста, ко мне. Тут надо кое-что прибрать.
⠀⠀
Андерсон, смотревший в зеркальце, скорчил гримасу.
— Никак не пойму, гонятся за нами или нет, — сказал он.
Джереми еще раз взглянул в заднее стекло. Голубой седан все еще ехал сзади.
— Гонятся, — заверил он Андерсона. — И очень хитро. Не бампер в бампер, как показывают в кино, а через две-три машины.
— Ну, не беспокойтесь, — сказал Андерсон. — Мы едем в Стейплтон.
— Они тоже, — заметил Джереми.
— Я не о том. Даже если люди в той машине — из Общества Бэббиджа, они не осмелятся ничего сделать. Слишком много народа вокруг. — Зажегся зеленый, и он свернул на Колфэкс-авеню. — Что они могут сделать?
— Пристрелить нас. Вы забыли про того стрелка в парке?
— Но их поймают!
— Это может их не испугать.
Тот, кто стрелял в Сару Бомонт, сделал это в самой гуще толпы. Он открыл огонь, точно зная, что погибнет и сам. Джереми содрогнулся. Подобный фанатизм был ему чужд. Он не мог представить себе, что творится в голове у такого человека. Гвиннет предположила, что он, возможно, «запрограммирован», как сестра в больнице. В чем-то это даже страшнее. Одно дело — пожертвовать собой во имя идей, которым ты фанатично предан. И совсем другое — пожертвовать собой за чужие идеи.
Херкимер Вейн с озабоченным видом обернулся к сидевшим сзади.
— Как по-вашему, что нам делать? Фирма не имеет опыта действий в таких отчаянных ситуациях. Мы никогда еще…
— Да, да. — Джереми раздраженно махнул рукой. — Мы знаем. Вы никогда ничего подобного не делали. Не почему вы спрашиваете совета у меня? Разве у меня больше опыта?
— Джереми, — сказала Гвиннет Ллуэлин, — мы должны что-то предпринять. — В голосе её слышалось едва сдерживаемое напряжение. Джереми понял, что она близка к истерике.
— Знаю, знаю. — Джереми умолк. Как получилось, что он оказался главным? Почему не Гвинн? Или Вейн? Или Джим Донг? Или даже Андерсон? «Я же всего-навсего бухгалтер! Я никогда такими вещами не занимался!»
Впрочем, никто из них тоже такими вещами не занимался. Он оказался главным за неимением лучшего. Ему это навязали, хочет он или нет. Может быть, так всегда бывает. Может быть, лидером становится всего лишь тот, кто не успел сделать шаг назад?
— Какое у нас есть оружие? — спросил он.
Андерсон засмеялся.
— Там сзади, около запасного колеса, есть ручка от домкрата.
Прекрасно!
— Ни ножа, ни пистолета?
— Ученым они обычно не нужны, — сказал Херкимер Вейн.
— Но ведь после взрыва…
Боже, какие наивные дети! После всего, что произошло, спасательную экспедицию можно было бы вооружить и автоматами. А не посылать одного человека с мини-фургончиком. Ну, черт с ними. Он взглянул на Джима Донга.
— Ну, а вы?
— Я? — Донг удивленно посмотрел на него. — У вас есть какой-нибудь план?
— Вы сделаете то, что я вам скажу?
Математик пожал плечами.
— Такая уж, видно, у меня карма.
— Вы хорошо умеете драться?
— У меня черный пояс. Но если у этих людей есть пистолеты…
— Это пока неважно. — Джереми стиснул руки и, нахмурившись, смотрел в пол. Возможно, выход есть. Это отчаянный риск, но есть небольшой шанс, что все пройдет благополучно. Многое зависит от того, какие намерения у преследователей. Если у них в машине ракета «Стингер» и они ждут только подходящего момента, чтобы получше прицелиться, то уже не имеет значения, какой бы план он ни изобрел. Но о таком варианте он решил не думать. Займемся главным. Драться или бежать? Нужно выбрать. А детали — потом.
— Ладно, — произнес он через некоторое время. — Вот что мы сделаем.
⠀⠀
Взгляд Кеннисона бесцельно блуждал по экранам телевизионных мониторов. Стена его кабинета была сдвинута в сторону, и с мерцающих экранов на него смотрели семь фосфоресцирующих лиц. Одни выражали раздражение, другие сомнение, третьи едва скрытую вражду. Еще четыре экрана не горели. Кеннисон изо всех сил старался, чтобы на его лице ничего нельзя было прочесть.
Бентон. Пейдж. Руис. Вейл. Кеннисон подумал: хорошо бы не горело еще несколько экранов. Новый режим лучше начинать с чистого листа. Нынешние члены. Совета запятнаны долгим общением с Великой Гарпией. Неважно, поддерживали они её или выступали против. Она породила всю их систему координат и стала для каждого точкой отсчета.
Кроме него, разумеется.
Что ж, приходится работать с тем материалом, какой есть под рукой. Кеннисон сделал большой глоток из чашки кофе, которую принесла ему Карин. Он всегда гордился тем, что при всех обстоятельствах оставался реалистом. Он собрался с мыслями, сложил руки на столе и серьезно посмотрел на экраны.
— Королева умерла, — объявил он. Им оставалось только продолжить про себя: «Да здравствует король». Глядя в лицо Кеннисону. Важно заронить семя. Он не стал сообщать им время её смерти. Его знали только трое: он, Алан и Джед, и это на двух человек больше, чем надо. Но Джед надежно упрятан в деревенской хижине в глуши Висконсина, под надежной охраной, — до тех пор, пока Кеннисон не решит, что с ним делать. Если он такой мастер вести допросы, как говорила Вейл, ему может найтись место в штате. Если нет… Все зависит от того, кому и чему больше предан Джед — своей хозяйке или своему ремеслу.
Что же касается Алана… Ну, Алан будет молчать, это в его собственных интересах. Он стал сообщником и укрывателем. Кеннисона передернуло. Какой неприятный способ избавляться от трупа! И ужасно много крови. Удивительно, сколько в человеке крови. К счастью, сток в туалетной комнате не засорился. Но все остальное… Твердые части пришлось измельчать, чтобы они не застряли в унитазе, — жестокая, тяжелая работа. Кеннисон счел, что для Вейл такой конец будет самым подходящим, и сам помогал расчленять тело и спускать его в канализацию. Но когда дело дошло до Пруденс Бейкер, это оказалось свыше его сил. А Алан… Что ж, полезно знать, на что у Алана может хватить хладнокровия.
— Мы это знаем, — ехидно сказал Фредерик Ульман, и Кеннисон очнулся. — Общество оставалось без председателя слишком долго, пока мы с Пейдж играли в эти дурацкие игры.
Кеннисон заметил, что Ульман бросил взгляд куда-то влево. Перед ним тоже ряд мониторов, и он не может понять, почему монитор Пейдж не горит. Ничего, пусть себе ломает голову.
— Но ведь её план сработал? — сказала Монфор. — Это убедило публику, что мы не такие, какими выглядели в бомонтовской распечатке.
— Да, я дал на это согласие, — признался Ульман. — Но сомневаюсь, чтобы была такая необходимость. Публика верит только в то, во что ей велят верить. Во что она сама хочет верить.
«Гогочут, как гуси, — подумал Кеннисон. — Га-га-га…»
— Первый пункт повестки дня, — сказал он, — выборы нового председателя. Нужен центр, вокруг которого мы могли бы держаться. — Он улыбнулся и развел руками. — Прошу выдвигать кандидатуры.
— Я выдвигаю брата Ульмана, — сказала Бриджит Туи.
— Поддерживаю, — сказал Вестфилд.
— Предлагаю подвести черту, — сказала Туи.
— Поддерживаю.
— Объявляется голосование.
Это случилось так быстро, что Кеннисон не успел опомниться. Рейнолд Соренсон, который должен был выдвинуть Кеннисона, беспомощно смотрел на него с экрана. Кеннисон бросил на него сердитый взгляд. «Какого черта ты не мог заговорить раньше?»
— Ну, брат Кеннисон? Объявлено голосование.
Худое, морщинистое лицо Ульмана ухмылялось ему с экрана.
Кеннисон протянул руку и покрутил ручки своего передатчика.
— Прошу прощения, — сказал он. — У меня что-то случилось со звуком. Что вы сказали, брат Соренсон?
Соренсон понял намек.
— Я сказал, что выдвигаю брата Кеннисона.
— Что это значит, брат Кеннисон? Что вы тут пытаетесь устроить? — вмешался Ульман. — Сестра Туи объявила голосование.
— Я тоже её не слышал, — сказал Соренсон. — Были помехи на линии.
— И я, — поддержал его Питер Льюис, крупный, широкоплечий человек с ежиком светлых волос и красноватым горнолыжным загаром на лице. За спиной Льюиса виднелись в окне заснеженные вершины гор Биттеррут. Тайное убежище Льюиса находилось где-то в Айдахо или в Монтане, и он очень редко его покидал. Служащие Кеннисона несколько лет пытались опознать эти горы, сравнивая их с аэрофотоснимками Геологической службы, но успеха не добились. Может быть, рано или поздно это им удастся — хотя Кеннисон начал подозревать, что все это лишь тонкая уловка и на самом деле фон за окном — не что иное, как голограмма.
Льюис улыбнулся.
— Я сомневаюсь в честности брата Кеннисона не больше, чем в вашей, брат Ульман.
И он еще раз улыбнулся, показав зубы — белые, ровные и идеальной сохранности. Кеннисон не мог не восхититься качеством протезов.
Значит ли это, что Льюис будет голосовать за него? Возможно. Возможно. Он понял, что шансы почти равны, раз Туи в кармане у Ульмана. До сих пор он этого не знал. Нельзя ли отложить голосование? Вряд ли, дело срочное. Ну что ж, посмотрим. Будем надеяться на лучшее, и черт с ними, с торпедами[56]. «Умей поставить, в радостной надежде, на карту все, что накопил с трудом…» Как там дальше? Совсем забыл Киплинга.
— Кандидатуру брата Кеннисона никто не поддержал, — заметил Ульман.
Льюис пожал плечами.
— Ну, я поддержу. В конце концов, будем играть честно. Должна быть альтернатива.
— Есть еще кандидатуры? — спросил Кеннисон и увидел, как их глаза забегали по экранам. Пигмеи ждут, не бросит ли кто-нибудь вызов великанам. Нет. Кишка тонка. Они никогда не решатся на то, на что решился он. Или Ульман. Никогда не поставят все на карту. Ульман из той же породы людей, что и он сам, — из обреченных на величие. Он поглядел на экран Ульмана. «Приветствую тебя, мой противник. Для меня будет большой честью тебя победить».
— Предлагаю подвести черту, — сказала Туи, бросив презрительный взгляд в сторону Кеннисона. — На этот раз вы слышали, брат Кеннисон?
— Прекрасно слышал, сестра Туи.
— Поддерживаю.
— Объявляется голосование.
— Ну что ж, голосуем? — Кеннисон протянул руку и ввел свое имя, потом нажал кнопку и откинулся назад в кресле, ожидая результатов.
Все заняло лишь несколько секунд. За Ульмана — 3, за Кеннисона — 2, воздержались — 4.
Выражение лица Ульмана доставило бы Кеннисону больше удовольствия, не знай он, что на его собственном — точно такое же.
— Вот это номер, — сказал Льюис. — Смотрите-ка, никто не получил большинства.
Он снова улыбнулся той же своей улыбкой — безукоризненные белые зубы на загорелом нордическом лице. Кеннисон подумал, с каким наслаждением выбил бы эти зубы. Только не кулаком — костяшки расшибешь. Может быть, трубкой. Или его собственной фибергласовой лыжей.
Он взглянул на специальный дисплей, который Алан пристроил к компьютерной сети. За Ульмана: Бриджит Туи, Фредерик Ульман, Карл Вестфилд. За Кеннисона: Дэниел Кеннисон, Рейнолд Соренсон. Воздержались: Роман Хуанг, Питер Льюис, Дана Монфор, Гретхен Пейдж.
Эта сволочь Монфор! Предательница! Он взглянул на экран, но не смог прочесть её мыслей. Лицо её было словно высечено из камня. Кто её перекупил? И чем? Только не Ульман. Она ненавидит эту сморщенную старую перечницу. И поддержать Кеннисона она обещала ради того, чтобы не дать выбрать Ульмана. «Теперь я знаю цену её обещаниям!» Кеннисон скрипнул зубами и улыбнулся.
Глаза Ульмана сузились и превратились в щелки, губы зашевелились.
— Минутку, — сказал он и отключил свой микрофон. Кеннисон видел, как он поднял телефонную трубку и набрал номер. Он поспешно включил еще один электронный подарок брата Алана. На экране появилась надпись: «ИДЕТ ПОИСК». Ульман произнес в трубку несколько слов, молча выслушал ответ, кивнул и сказал что-то еще. «ПОИСК ЗАКОНЧЕН. НОМЕР НЕ ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ». Из факса на столе Ульмана выполз лист бумаги. Старик выдернул его, быстро просмотрел и снова заправил в факс, «МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ… КОД 505». Факс Кеннисона издал звонок и начал печатать. Остальные члены Совета тоже смотрели по сторонам, размышляя, какой фокус изобрел Ульман, чтобы преодолеть тупик.
Код 505? Где это? Кеннисон не успел об этом подумать, как на его экране появилась мерцающая надпись: «МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ — СЕВЕР ШТАТА НЬЮ-МЕКСИКО. ТОЧНЕЕ УСТАНОВИТЬ НЕВОЗМОЖНО».
Нью-Мексико? Нью-Мексико! Руис! Наверняка это он! Проклятый испанский выродок! Откуда Ульман узнал, что Руис жив? И как смог с ним связаться? Не иначе они задумали это с самого начала. Ульман и Руис. Пока Кеннисон разрабатывал свой план вместе с Пейдж, Соренсоном и — как он думал — с Монфор, в это время Ульман, Руис, Туи и Вестфилд разрабатывали свой. Ульман предоставил Кеннисону проделать всю черную работу, а теперь собирался пожать плоды. Кеннисон стиснул кулак, но так, чтобы этого не было видно на экране.
Факс содержал поручение Ульману проголосовать от имени Бенедикта Руиса. Кеннисон едва взглянул на него — он знал, что там будет.
— Брат Руис мертв, — сказал он Ульману. — Эта доверенность недействительна.
— Не совсем так, — объявил Ульман с довольной улыбкой. — Брат Руис прекрасно понимал, что ему грозит серьезная опасность из-за непростительных утечек в нашей сети. («Ого!») Поэтому он скрылся — точно так же, как брат Льюис, только еще тщательнее. Брат Льюис хочет всего лишь, чтобы его местонахождение оставалось тайной… — Пауза, потом улыбка — намек на то, что вряд ли это тайна для такого мудрого и проницательного человека, как Ульман. Кеннисон порадовался, заметив на загорелом лице Льюиса недовольство. — …И это ему удается вот уже много лет. А брат Руис обеспечил себе еще большую безопасность, скрыв само свое существование. Он согласился раскрыть свою тайну только сейчас, чтобы обеспечить мне избрание. Чтобы предотвратить, как он сказал, дальнейшую деградацию Общества.
Кеннисон злобно оглядел экраны и увидел, что все смотрят на него. Он видел, что Монфор и все остальные про себя подсчитывают голоса. Теперь счет 4:2:4. У Ульмана большинство. Устав гласил, что если за кандидата будет подано столько же голосов, сколько воздержится, то кандидат считается избранным. Наступил решающий момент.
— Одну минуту, — сказал Кеннисон. Он отключил свой микрофон и поднял трубку личного телефона.
— Алан, — сказал он.
— Да? Как проголосовали?
— Если кто-нибудь начнет подслушивать…
— Никто не подслушает. Я все проверил.
— Лучше перестраховаться. Если кто-нибудь начнет подслушивать, вы можете сделать так, будто я говорю с каким-то номером в районе Нью-Йорка, который определить нельзя?
— Конечно. Это не труднее, чем…
Кеннисону было неинтересно знать, не труднее чего, и он отключил Селкирка.
— Теперь передайте мне этот факс.
Звонок звякнул три раза, из аппарата выполз лист бумаги. Кеннисон взглянул на него, убедился, что все правильно, и снова вложил его в аппарат, чтобы отправить копии всем остальным. Это было поручение Пейдж отдать её голос за Кеннисона. Можно было усмотреть в этом некую изящную симметрию: Ульман голосовал от имени живого мужчины, которого считали мертвым, Кеннисон — от имени мертвой женщины, которую считали живой. Кеннисон гордился тем, как выполнена её подпись — это был один из его шедевров.
Ульман прочел поручение и посмотрел на Кеннисона долгим, тяжелым взглядом.
— Где сестра Пейдж? — спросил он.
— Стоит ли мне повторять все, что вы только что рассказали про брата Руиса? Сейчас трудное и опасное время. Сестра Пейдж точно так же, как брат Льюис и брат Руис, решила скрыться. Я убежден, что никто из нас не будет их за это винить. Не надо принимать благоразумие за трусость.
Он нарочно противопоставил эти понятия — это подскажет им, что между ними все-таки есть связь. Особенно применительно к Льюису, который ушел в подполье задолго до того, как публика начала возмущаться. Он видел, что Льюис разозлился, но возразить ничего не может: ведь Кеннисон только что сказал, что его не следует считать трусом. К тому же слова «то, что вы рассказали» заставят всех задуматься: а можно ли верить Ульману? Кеннисон начал получать от всей процедуры выборов неподдельное удовольствие.
— Значит, скрылась? — сказал Ульман. — Я полагаю, мы можем считать, что это действительно так.
Намек — вещь обоюдоострая. Ульман не сводил глаз с Кеннисона. Его спокойствие говорило о том, что ему что-то известно. «Что он знает? — пронеслось в голове у Кеннисона. — Может ли кто-нибудь знать, что произошло в особняке Вейл? Джед клялся, даже хвастался, что больше никто не знает». Ульман не мог ничего знать о мстительных замыслах Вейл. Она ненавидела его во всяком случае не меньше, чем Кеннисона и Пейдж. Она никогда не доверилась бы Старикану. Жаль, что Вейл не избрала своей второй жертвой Ульмана. Это решило бы сразу множество проблем. Ну, что сделано, то сделано.
Теперь счет голосов стал 4:3:4. Перевес по-прежнему у Ульмана, но незначительный. Кеннисон взглянул на экран Монфор — пусть теперь попробует воздержаться! «Если ты, сука, и дальше будешь оставаться в стороне, этот старый пердун окажется избранным».
Монфор повернула голову. Смотрит на чей-то монитор, но на чей? «Черт возьми, она должна слушать меня!» Его глаза перебегали с экрана на экран, но если кто-то и подал ей сигнал, Кеннисон его не заметил.
Монфор протянула руку и нажала кнопку. Кеннисон посмотрел на табло. «За меня!» Он почувствовал огромное облегчение и разжал кулаки. Он и не замечал, в какой напряженной позе сидел до сих пор. Только через секунду он вспомнил, что это всего лишь ничья, а не победа. Еще не голосовали Льюис и Хуанг.
Некоторое время Льюис разглядывал результат на собственном экране, потом пожал плечами.
— Давайте кончать, — сказал он. — Сейчас самое лучшее время для лыж, жалко его терять.
Театральным жестом он залез в карман брюк и вытащил монетку. Подбросив монетку, он поймал её, прижал к запястью, заглянул под руку и нажал на кнопку терминала, отдавая свой голос. Кеннисон был потрясен. Это было самое большое унижение, какое он испытал в жизни, — плевок в лицо и ему, и Ульману.
Льюис проголосовал за Ульмана. Значит, Ульману будет легче перенести этот плевок.
Теперь счет голосов стал 5:4:1. Перевес у Ульмана. Кеннисон взглянул на изображение Льюиса, но увидел все ту же всегдашнюю любезную улыбку.
Ничейный исход еще возможен — все зависит от Хуанга. Кеннисон перевел глаза на правый нижний монитор. Роман Хуанг жил на собственном острове где-то на Гавайях. Сейчас он полулежал в шезлонге на фоне белого песка, прибоя и дымящегося вулкана. Выражения его лица не было видно из-за темных очков. Гаваец еще может спасти Кеннисона. Ничья даст ему время. Есть способы добиться, чтобы остальные изменили свое решение. Убедить их, например. Или еще что-нибудь.
На лице Хуанга он не мог прочесть ничего. «Не буду его просить, — сказал он себе. — Не буду перед ним пресмыкаться. Пруденс не просила, не могу же я быть слабее её».
Кеннисон заметил, что остальные тоже смотрят на какой-то один монитор — наверное, на монитор Хуанга. «Вот вам и тайное голосование».
Хуанг сидел неподвижно. Ожидание затягивалось. Наконец он спросил:
— Что-нибудь еще есть в повестке дня или мы закончили?
Вот и все. Каковы бы ни были у него на то причины, Роман Хуанг по-прежнему воздержался. Кеннисон видел, что Ульман тоже рассержен. Принять решение все равно нужно, так зачем тянуть?
Кеннисон припомнил эпизод, случившийся на одном партийном съезде, когда выдвигали кандидата в президенты. Когда же это было? В 84-м? Репортер брал интервью у кого-то из сенаторов — кажется, от штата Монтана. «Кто станет кандидатом, уже решено, — сказал репортер. — Почему же вы собираетесь голосовать за человека, который наверняка проиграет?» Сенатор с Запада посмотрел на него, как на вошь, и ответил, что голосовать нужно не за победителя, а за принципы. Кеннисону не верилось, чтобы у Хуанга были какие-то принципы. Что он замышляет? Что он может замышлять?
В качестве временного председателя собрания Кеннисон символически передал председательский молоток Ульману — только что избранному постоянному председателю. Тот произнес несколько елейных фраз, поблагодарил своих сторонников, воздал должное сопернику и сказал, что настало время «крепить ряды в этот тяжелейший в истории Общества час». Кеннисон с улыбкой поздравил его с победой и пообещал во всем его поддерживать. Все делали вид, что друг другу верят. «Радуйся, Старикан, — думал он, глядя на монитор. — Годы возьмут свое. Недолго тебе осталось».
— В повестке дня осталось еще два вопроса, которые надо сегодня решить, — проквакал Ульман. — Во-первых, нужно предложить кандидатов на заполнение двух вакантных мест в Совете, о которых нам известно.
«Тонко сформулировано», — подумал Кеннисон.
— Я предлагаю Винсента Торино, которого многие из вас знают и который, как все вы помните, блестяще выполнил важное задание по противодействию разоблачениям Сары Бомонт.
«Я должен провести на эти места кого-то из своих. Но кого?» Кого он мог считать своим человеком и довериться ему? Пруденс. Да, крошка Пруденс была бы идеальной кандидатурой. Но её уже нет. Остается…
— Предлагаю Алана Селкирка, — объявил Кеннисон. «Почему я это сделал?» Кем бы ни стал Алан в Совете, он никогда не будет послушным орудием Кеннисона. Союзником — возможно. А может быть, союзник лучше, чем орудие? В конце концов, Пейдж принесла ему больше пользы, чем Соренсон. — Не кто иной, как он, в конце концов выследил и уничтожил Бомонтова «червя». Он усилил защиту нашей базы данных, сделав её неуязвимой для подобного проникновения.
Еще не кончив фразы, Кеннисон понял, что, расхваливая Алана, сам провозглашает себе обвинительное заключение.
Ульман кивнул.
— Да, он, правда, сравнительно недавно вступил в наши ряды, но имеет прекрасные рекомендации. Вы передадите досье на него остальным членам Совета?
— Конечно.
— Очень хорошо. Если кто-то еще хочет предложить кандидатов, прошу представить досье на них в Совет до конца завтрашнего дня, и мы рассмотрим кандидатуры на очередном заседании. Теперь последний вопрос. Я предлагаю восстановить пост вице-председателя, который моя покойная предшественница, к сожалению, фактически упразднила. Полагаю, что события последних месяцев показали нам, как важно, чтобы вакантное место председателя в критических обстоятельствах могло быть заполнено быстро и автоматически.
«Вице-председатель? — подумал Кеннисон. — Бессмысленный пост. Никому не нужный. Но он мой по праву. Я прошел вторым. Если кто его и заслуживает, так это я. К тому же это позволит мне пустить корни на самом верху. Захватить плацдарм. Смерть Ульмана — всего лишь вопрос времени, и очень краткого времени, насколько это будет зависеть от меня. А тогда… Да, я могу позволить себе ненадолго такое унижение».
— Поскольку между председателем и его заместителем должны поддерживаться тесные рабочие отношения, — продолжал Ульман, — я полагаю, было бы правильно, если бы подходящую кандидатуру предложил на ваше рассмотрение сам председатель. Тогда мы можем быть уверены в единстве стратегии и руководства.
Кеннисон почувствовал, что волосы его поднимаются дыбом. Его Ульман никогда не предложит! Если Кеннисон и был в чем-то абсолютно уверен, то именно в этом. Он уже видел, как выхватывают у него из рук желанный приз. Как несправедливо! Он стремился к этому всю свою жизнь. Нельзя теперь это у него отнимать!
— Было бы вполне естественно, если бы я предложил на этот пост кандидатуру брата Кеннисона. Однако я считаю, что работа по сбору и анализу данных, которую выполняет для нас фирма «Кеннисон Демографикс», требует полного его внимания и слишком важна, чтобы доверить её кому бы то ни было другому. Кроме того, положение брата Кеннисона слишком уязвимо — он единственный из нас широко известен публике. Поэтому я предлагаю назначить вице-председателем Бенедикта Руиса. Будучи официально мертвым, он обладает большей свободой действий. И если какая-нибудь неожиданная катастрофа застанет нас, остальных, врасплох, брат Руис будет иметь возможность взять в свои руки бразды правления.
Кеннисон почувствовал, что кровь отхлынула от его лица. Ульман его кастрировал! Вот хитрый старый мерзавец! Заявив, что глава фирмы «Кеннисон Демографикс» слишком известен публике, чтобы эффективно выполнять функции председателя, он дал им повод и впредь голосовать против Кеннисона. Ему показалось, что перед ним захлопнулась дверь. Все, конец. Ульман навсегда перекрыл ему путь к власти.
Кеннисон сидел с непроницаемым лицом, пока остальные выражали свое согласие. Даже предатель Соренсон. Облегчение на лице Соренсона выглядело столь же отвратительно, как и торжество на лице Ульмана. Кеннисон вместе с остальными проголосовал «за». «Зелен виноград» — это не для него. К тому же время, когда можно было без опаски выражать свое несогласие, миновало. Тысяча цветов, не успев расцвести, быстро увяли.
⠀⠀
Кеннисон и Селкирк сидели в креслах с высокими спинками напротив друг друга, по обе стороны низкого столика. Свет послеобеденного солнца струился в окно и падал на стены, отделанные деревянными панелями глубоких темных тонов. Карин вкатила сервировочный столик. Хрустальные графины позвякивали друг о друга. Разнообразные цвета напитков красиво выделялись на фоне её черно-белой форменной одежды. Кеннисон почувствовал, что при виде её начинает успокаиваться. В мире слишком много наслаждений — зрелищ, цветов, звуков, вкусов, всевозможных чувственных ощущений, — чтобы тратить время, оплакивая свое поражение. Все проходит. Важно, что будет дальше. Возмездие.
— Мне пшеничного виски, Карин. И мистеру Селкирку, чего он хочет.
— Шотландского, без содовой, пожалуйста, — Селкирк улыбнулся Кеннисону. — На самом деле я его не люблю, но как шотландец считаю своим долгом его пить.
Кеннисон тоже усмехнулся. Карин подала напитки, поклонилась и была отпущена. Селкирк пригубил виски.
— Ого, а это в самом деле неплохо, — он взглянул на свой бокал, потом на хрустальный графин без всякой этикетки на сервировочном столике.
— Это с моей винокурни на Оркнейских островах, — сообщил ему Кеннисон.
— А, — Селкирк кивнул. Помолчав немного, он сказал: — Что, все прошло не очень удачно?
Кеннисон нахмурился, не отрывая глаз от бокала.
— Да. Видеть, как все, ради чего я жил, исчезло в одно мгновение ока… Ну, ладно, — он залпом выпил виски и почувствовал, как оно обожгло ему горло.
— Неужели? — спросил Селкирк.
— Что «неужели»?
Селкирк покрутил в руке свой бокал, потом провел пальцем по краю, и хрусталь запел.
— Неужели это было все, ради чего вы жили?
Кеннисон нахмурился.
— Не понимаю, что вы хотите сказать.
Селкирк пожал плечами.
— У вас остается «Кеннисон Демографикс», ведь так?
— И что?
— А разве «КД» — не тот самый хвост, который машет собакой? Я не очень люблю высказываться, когда меня не спрашивают, но мне представляется, что вы нужны Совету больше, чем он вам.
Кеннисон поднялся, подошел к сервировочному столику и налил себе еще. Выпив глоток, он повернулся к Селкирку.
— И что вы предлагаете?
Селкирк улыбнулся.
— Ведь они доверяют тем данным, которые вы им предоставляете, верно?
⠀⠀
— Ничего не получится, — сказал Джим Донг.
Джереми похлопал его по спине.
— Главное — верить в успех! — Он оглянулся назад, на пыльную проселочную дорогу. — Они не могут стоять там до бесконечности. В этих местах почти всякий, кто увидит машину, стоящую на обочине, остановится и спросит, не надо ли чем помочь. Так что лезьте. — И он показал на дренажную трубу, которая уходила под дорожное полотно.
На дне стояла лужа затхлой воды, от нее поднимался запах сырости и гнили. Донг потянул носом.
— Я обещал выполнять ваши указания, но…
— Так выполняйте! — резко сказал Джереми. Донг удивленно взглянул на него. Джереми с трудом скрыл собственное удивление. Давно ли он научился командовать? Он еще раз похлопал Донга по спине.
— Не беспокойтесь. Я велел Андерсону поставить фургон так, чтобы он нас прикрывал. Пока голубая машина все еще стоит там, позади, они не могут видеть, как мы выйдем и спрячемся в трубе. А когда в конце концов подъедут и выйдут, окажутся к нам спиной. Ваше карате, моя ручка от домкрата, да еще внезапность — думаю, мы их одолеем. Во всяком случае, если их будет не больше двоих.
— Не больше троих, — поправил Донг и ткнул кулаком в воздух. Джереми засмеялся.
— Ну, троих.
Донг встал на четвереньки и полез в трубу. Джереми взялся за дверцу фургона, чтобы её закрыть, но Гвинн остановила его.
— Оставьте её открытой, Джереми. Если они выйдут из машины с пистолетами, я хочу иметь возможность выскочить, прежде чем они откроют огонь.
— Может быть, вам стоит выйти сейчас. И спрятаться в кювете.
— Нет, Джереми. Вы наш начальник. Действуйте, как вы решили. Самое худшее, что может сделать начальник, — это начать менять свои планы после того, как все пришло в движение. Если они подъедут и увидят, что в фургоне никого нет, они заподозрят что-то неладное.
— Ну, ладно. Если начнется заваруха, не задерживайтесь в машине.
— Не собираюсь.
— Потому что эта машина заехала за нами в такую глушь вовсе не потому, что ей оказалось по пути.
— Ну, счастливо.
Она протянула руку, которую Джереми крепко пожал. Вейн стоял у поднятого капота фургона, готовый по первому сигналу соскользнуть в кювет. Нервно проведя языком по губам, он кивнул Джереми. С переднего сиденья выглянул Андерсон.
— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — сказал он.
— Я тоже надеюсь, — отозвался Джереми, опустился на четвереньки и полез за Донгом в трубу.
Труба из гофрированного железа шла под дорогой до противоположного кювета. Она оказалась уже, чем он думал, — только-только пролезть. Он сунул ручку от домкрата за пояс и принялся протискиваться вперед. Вонючая вода быстро промочила его брюки. «Счет за химчистку перешлю Обществу Бэббиджа», — подумал он. Камешки, лежавшие на дне, царапали ноги. Ручка от домкрата тоже царапалась, и он остановился, чтобы пристроить её поудобнее.
Наконец он выполз из трубы в кювете на другой стороне дороги, перевернулся на спину и сделал несколько глубоких вдохов.
— Тесновато там, правда?
Он поднял голову и увидел Донга. Математик распростерся на краю кювета под кустом бурьяна, сквозь который мог видеть голубую машину, оставаясь незамеченным. Он улыбнулся Джереми, и тот ответил ему улыбкой. Это была не напускная храбрость, а всего лишь нервы.
— Ну как, все еще стоят?
— Да.
Джереми подполз к Донгу.
— Я чувствую себя словно пехотинец в фильме про первую мировую войну. В окопе перед тем, как пойти в атаку.
— Это вам не кино, — ответил Донг. — Подождите! — Он помолчал. — Едут.
Оба соскользнули в канаву. Она была не слишком глубокой, и Джереми оказался так близко к Донгу, как никогда еще не был близко ни к кому в жизни.
— Надеюсь, у вас хороший дезодорант, — сказал он.
— В такие моменты всегда полагается отпускать неудачные шутки?
— Да.
— Очень хорошо. Тогда, видимо, самое время спросить — что, если наши преследователи намерены всего лишь бросить в нас бомбу? Что, если они вообще не выйдут из машины?
— Значит, у нас с самого начала не было никаких шансов, так что мы ничего не потеряем.
— А вы оптимист, правда?
— Я думаю, если бы они хотели сделать что-нибудь в таком роде, они бы это давно сделали.
— Почему они столько времени там стояли? Почему не подъехали сразу, как только мы остановились?
— Я думаю, они запросили инструкции у своего босса. Я думаю, им так же интересно знать, куда Вейн нас везет, как и… самих нас захватить.
Именно поэтому Джереми велел Андерсону выехать из города и петлять по проселкам. Он не только искал что-нибудь вроде этой трубы под дорогой. Если преследователи подумают, что, следуя за ними, смогут обнаружить какое-то тайное убежище, они не станут спешить с решительными действиями.
— А что, если у них добрые намерения?
— Тогда мы принесем свои извинения.
Они замолчали. Послышался шум мотора — машина приближалась. Она остановилась чуть ли не над самой их головой. Джереми сообразил, что, если водитель, выходя, взглянет вниз, он их увидит. Он положил руку на плечо Донгу, чтобы тот не двигался с места, но Донг лежал, как камень.
Вейн, очевидно, подумал о том же, потому что, как только дверца со стороны водителя открылась, он крикнул:
— Эй! Эй, вы! У нас тут что-то неладно с машиной Вы что-нибудь понимаете в моторе?
Послышались шаги по асфальту.
— А ну-ка, мистер, поднимите руки.
Джереми толкнул Донга. Пора!
Они выползли из кювета и притаились за преследовавшей их машиной. Через её стекла видны были два человека в джинсах и ковбойских шляпах. В руках у них было по пистолету. Вейн стоял у поднятого капота фургона, держа руки вверх. Джереми выругался про себя. Значит, он не успел прыгнуть в канаву. Или промедлил из-за боли в ребрах? Неважно. Не поменять ли план?
Нет. Каждый знает, чего ожидать. Даже Вейн. Если он сейчас поменяет план, никто об этом не будет знать. Они растеряются. Может быть, начнут оглядываться по сторонам. Люди с пистолетами насторожатся. Наверное, это и имела в виду Гвинн, когда говорила, что нельзя менять планы.
— Можете сказать своим приятелям, — сказал человек с револьвером, — чтобы вылезали из канавы.
Джереми на мгновение охватила паника. Но говоривший имел в виду другую канаву, куда спрыгнули Гвинн и Андерсон.
— Мы вам ничего не сделаем, — сказал другой.
— Тогда почему у вас пистолеты? — спросил Вейн, и кто-то из них засмеялся.
Джереми снова хлопнул Донга по плечу. Это был условный сигнал. Они обежали машину с двух сторон — Донг слева, Джереми справа.
Человек, стоявший слева, наверное, заметил что-то краешком глаза. Он начал поворачиваться к ним, но в этот момент Донг издал леденящий кровь вопль — ничего подобного Джереми слышать не доводилось. Донг заранее предупредил его, что крикнет. Этот крик должен был заставить противника на долю секунды замереть, и Джереми подумал, что он безусловно достигнет цели.
Джереми на бегу замахнулся ручкой от домкрата. Человек, стоявший спиной с его стороны, держал пистолет в правой руке, так что удар придется как раз по ней. Джереми увидел, как Донг завертелся, словно пляшущий дервиш, поднятой ногой выбил пистолет из руки своей жертвы, а другой нанес удар в висок. В следующее мгновение Джереми опустил ручку от домкрата на запястье другого человека. Тот взвыл, выронил пистолет и попытался схватить Джереми левой рукой, но Джереми увернулся. Пистолет он отшвырнул ногой подальше, словно футбольный мяч. Донг еще раз взлетел в воздух и обеими ногами ударил человека в спину. И все было кончено.
Андерсон выскочил из кювета и подобрал пистолет, который Донг выбил у своего противника. Другой пистолет взял Джереми. Оба нападавших лежали неподвижно.
— Они, случайно, не убиты? — спросил Джереми. Только сейчас его начало трясти от волнения. Пистолет был тяжелым, с длинным стволом. Двенадцатимиллиметровый? Он не знал. Шершавая рукоятка удобно лежала у него в ладони.
Донг покачал головой.
— Мой оглушен ударом по голове. А ваш никак не может перевести дух. Кроме того, у него, видимо, сломаны кисть и предплечье. В остальном…
Он пожал плечами.
— Хорошо сработали, Джим, — сказал Джереми.
Донг присел на подножку фургона и вытер платком лоб.
— Спасибо. Я еще никогда не нападал на вооруженного человека. И вообще на человека, если не считать учебных боев.
Джереми взглянул на него.
— Хорошо, что вы не сказали это мне раньше. Черт возьми, где тут предохранитель?
Андерсон подошел и взял у него из руки пистолет.
— Раз вы этого не знаете, он вам совершенно ни к чему. Дайте-ка, я посмотрю. — После небольшой паузы он произнес: — Вот это да, черт меня возьми!
— Что такое?
— Он на предохранителе.
Он быстро осмотрел другой пистолет.
— И этот тоже.
Джереми перевел взгляд с пистолетов на двух человек, лежавших на земле. Тот, который достался ему, пошевелился.
— Значит, они не собирались нас убивать.
— Во всяком случае, сразу.
— Что-то не похоже это на Общество Бэббиджа. Насколько я знаю, они сначала стреляют, а потом начинают задавать вопросы, верно?
— Вся штука в том, — с трудом выговорил человек, лежавший у его ног, — что мы не из какого не из Общества Бэббиджа.
Джереми прислонился к стенке фургона и разразился хохотом.
⠀⠀
— А, мисс Бомонт, — сказал Аарон Гевирц. — Мы очень рады, что вы снова с нами. Надеюсь, вы смогли выполнить свое домашнее задание за время каникул?
Сара села на свое место, сопровождаемая взглядами Матери-Земли, Умника и всех остальных. Она-то была убеждена, что и пребывание в больнице после операции, и упражнения в стрельбе вряд ли можно считать «каникулами». Особенно если целью была она сама. Ничего не ответив, она уселась поудобнее и раскрыла тетрадь.
— Может быть, мисс Бомонт, вы все же сообщите нам, в каком состоянии ваша работа?
Она взглянула в его выцветшие от старости глаза и, как всегда, почувствовала, что один его вид действует ей на нервы.
— Видите ли, я изменила тему, — призналась она.
— Правда? Без моего ведома? Я вижу, у вас похвальная склонность к самостоятельному мышлению. Надеюсь, что новая тема столь же интересна, как и первоначальная?
— Я думаю, она покажется вам любопытной, — сказала она.
— В таком случае будьте так добры, сообщите, что вам удалось выяснить. — Гевирц указал на классную доску на стене комнаты, а сам развернулся на колесах и отъехал в сторону. — Прошу всех внимательно следить за ходом её рассуждений и быть готовыми отметить все слабые места. Ваши оценки будут зависеть от точности и полноты ваших критических замечаний.
Сара взяла кусочек мела и начала вертеть его в пальцах. До сих пор она еще ни разу не пользовалась подсказками — в этом просто не было нужды. Но для того, что она собиралась сделать, было недостаточно голословных утверждений, поэтому Ред, Текс и кое-кто еще всю ночь помогали ей разрабатывать аргументацию.
— Хорошо, — сказала она, повернулась к доске и принялась писать формулы, одновременно объясняя их вслух. Однако очень скоро Гевирц прервал её.
— Одну минутку, — сказал он. — Конденсация мемов — явление хорошо известное. При ваших способностях от вас можно было ожидать большего, чем простой пересказ общеизвестных истин.
— Я полагаю, мои выводы все же должны представлять определенный интерес. Я намерена рассмотреть условия, необходимые для одновременного появления множественных центров конденсации.
Гевирц поджал губы.
— Не вижу смысла двигаться столь проторенным путем. Тем не менее продолжайте. Вы меня заинтриговали своими обещаниями.
Сара продолжала, перекрывая голосом стук мела по доске. Плотность населения, необходимая для наличия достаточного числа восприимчивых умов. Необходимость высокой пропускной способности каналов общения. Культурный момент, который определяется скоростью и мощностью транспортных потоков. Доля населения, принимающая участие в передвижениях…
Она привела множество примеров одновременных открытий: Ньютон и Лейбниц, Уоллес и Дарвин, Эдисон и Белл и так далее. Она заметила, что в доисторические времена сельское хозяйство было одновременно «открыто» весьма удаленными друг от друга культурами; что фашизм поднял голову одновременно в нескольких странах; что «демографический взрыв» наблюдался в шестнадцатом веке не только в Европе, но и в Индии и Китае. Основываясь на этих примерах, она перешла к выводам.
— Одну минутку, — сказал Гевирц. — Вы упомянули высокую пропускную способность каналов общения. В то же время вы говорили о почти одновременном появлении сельского хозяйства в Мексике и Месопотамии. Но ведь между ними не было никакого общения!
— Нет, не было, — согласилась она. — Но обе культуры общались с единой, глобальной окружающей средой, которая в то время была неблагоприятна для собирательства. Точно так же глобальное потепление в шестнадцатом веке воздействовало на все страны одновременно. Оно сделало больше земель пригодными для возделывания, и это привело к появлению большего числа едоков, которые потребляли возросший урожай.
Гевирц ухмыльнулся.
— Неплохо сформулировано, мисс Бомонт. Надеюсь, что остальные слушатели приняли это к сведению. Взаимное общение индивидуумов с единым источником информации во многом аналогично общению между самими индивидуумами. Мистер Рейнолдс, будьте так добры, подготовьте математическое описание аналогии между передачей информации и распространением заболеваний. Кроме обычных инфекционных болезней, учтите еще болезни, связанные с условиями окружающей среды, — например, холеру. — Он кивнул Саре. — Вы можете продолжать.
— Теперь перейдем к одному частному случаю, — сказала она. — А именно — к конденсации мемов, необходимой для возникновения структуры, подобной Обществу Бэббиджа, в начале девятнадцатого века.
Слушатели зашевелились, послышался шум. Она, не оборачиваясь, продолжала писать на доске.
— Как вы можете видеть из этих уравнений, в тридцатые годы девятнадцатого века создались такие условия, при которых возникновение более чем одного подобного общества абсолютно неизбежно. — Она быстро перечислила эти условия. — Проведенный недавно анализ базы данных «Клиоскоп» показал, что в стране существует группа, которая называет себя Тайной Шестеркой. Разумеется, в соответствии с дилеммой Карсона в Шестерке произошел раскол, но следы дочернего общества теряются. Или оно перестало влиять на систему — и оставлять свои «подковы», — или исчезло.
Шум усилился. Аарон Гевирц повысил голос.
— Мадам, вы вполне уверены, что ваши выводы правильны?
Она обернулась к нему.
— Да, доктор Гевирц. Вполне. Я могу продолжать?
Старик нахмурился.
— Это неприятный сюрприз.
— Совет об этом уже уведомлен.
Он поднял брови.
— Да? В таком случае… Ну да. Продолжайте, пожалуйста.
Мел летал по доске. Она чувствовала на своей спине взгляды всей комнаты. Меловая пыль щекотала ей ноздри, вызывая непреодолимое желание чихнуть.
— Однако не следует забывать и про Европу. Существовавшие там условия практически гарантировали выпадение в осадок еще по меньшей мере одного, а возможно, и трех обществ. В соответствии с дилеммой Карсона, если не учитывать возможных случаев самороспуска, развала или слияния, мы должны полагать, что сейчас там активно работают до пяти — восьми обществ.
Теперь в комнате стояла мертвая тишина. Она повернулась к слушателям. Кроме Умника, на лице у которого появилась нервная улыбка, все сидели с застывшими лицами.
— Впрочем, слияния маловероятны, поскольку обязательное условие работы общества типа Бэббиджа — секретность.
— Ясно, — сказал Гевирц. — Значит, эти предполагаемые общества так же не имеют представления о существовании друг друга, как и мы — об их существовании?
— Этого мы знать не можем. О нашем существовании они безусловно знают после появления моей распечатки. Недавно некое общество использовало компьютерные вирусы для того, чтобы переписать заметки одного репортера по имени Морган Граймз в какой-то файл «К». Граймз напал на след убийств, совершенных Обществом; но сам он не имел ни малейшего представления о том, что они означают. Эта группа «К» так или иначе пронюхала, что он обнаружил, и сделала свои собственные выводы. Поскольку все это произошло еще до того, как я написала своего «червя»…
— Все это чепуха, — заявила Мать-Земля. — Я считаю, Бомонт просто хочет уйти от ответственности за то, что она нам устроила.
Слушатели одобрительно зашумели. Один Гевирц не шевельнулся и ничего не сказал.
— Совершенно очевидно, — продолжала Сара, — что кто-то выслеживает и нас, и Общество Бэббиджа. Джимми Кальдеро… — Ей неизменно становилось не по себе, когда приходилось упоминать это новое имя. Ред Мелоун, черт возьми! И им он всегда останется! — Джимми Кальдеро, который имеет опыт разведывательной работы, обнаружил немало признаков, на это указывающих.
— А не могли бы вы сказать нам, что это за признаки? — спросил Умник. Сара подумала, что он немного переигрывает, но этого, кажется, никто не заметил.
— Можно, доктор Гевирц? Я не хотела бы отнимать слишком много времени своей работой.
Слепой усмехнулся.
— Ну нет, моя милая. Я весьма склонен принять ваш блеф за чистую монету, но боюсь, что ваши товарищи разорвут меня в клочья, если я сейчас прекращу обсуждение. Конечно, продолжайте. — И он сделал вежливый приглашающий жест рукой.
— Хорошо. Проведенный мистером Босуортом анализ узлов с малой вероятностью и значительными последствиями позволил ему с несомненностью обнаружить Тайную Шестерку. — Услышав этот комплимент, Умник расплылся в счастливой улыбке. — Но есть и другие признаки. Я уже говорила о перекачке заметок Моргана Граймза в файл «К». Вдобавок та же группа «К» проникла в систему компании «Кеннисон Демографикс», и кто-то угрожал Кеннисону по телефону. Третье — чужой файл, обнаруженный в ходе изучения распечатки в Атлантском отделении. Он написан по-французски в квебекском узле и содержит приказ расследовать убийства, упоминающиеся в файле Граймза. Наверное, не нужно напоминать вам, что у нас нет никакого отделения в Квебеке и что Обществу Бэббиджа, очевидно, незачем затевать такое расследование. Четвертое — уничтожение группы по изучению распечатки в Денвере. Эту операцию провело не Общество. Даже Женевьева Вейл не сделала бы такой глупости, а те из руководителей Общества Бэббиджа, кто остался в живых, последние несколько месяцев притворяются мертвыми и не предпринимают никаких действий. При взрыве они потеряли ценного агента, а кроме того, это не могло не возбудить новых подозрений среди публики, как бы ни освещалось это событие в прессе. Сейчас столько людей знает про распечатку, что любое сообщение прессы вызывает подозрения. И наконец, тот факт, что во время моего отпуска в горах за мной следили и меня чем-то опоили. Джимми уверен, что было бы неразумно считать все эти события результатом действий какой-то одной организации.
Она замолчала и оглядела слушателей. Все сидели, затаив дыхание и не сводя с нее глаз. Умник ухмылялся во весь рот — хоть завязки пришивай. Мать-Земля нервно потирала руки. Рейнолдс, прищурившись, смотрел в пространство перед собой. На лице Гевирца прочесть ничего было нельзя.
— Теперь попробуем поставить себя на место одного из этих других обществ. Что мы первым делом предприняли бы, услышав о распечатке?
Здесь должен был вступить Умник. Он поднял руку.
— Искать дверь.
— Объясните подробнее.
— «Дверь» — это информация, которую можно использовать, чтобы проникнуть в Ассоциацию или Общество, — или физически, или через посредство компьютерной сети «Дэйта-Нет» с помощью подслушивающих устройств, кротов, организации утечек или слежки. Короче говоря, дверь. И они нашли такую дверь.
— А можно поинтересоваться, что это оказалась за дверь? — спросил доктор Гевирц.
— Я не могу отвечать за людей из Общества Бэббиджа, но что касается нас, то утечка была очень невелика. Это облегчило нам расследование. Мы проверили каждое сообщение распечатки, чтобы выяснить, позволяет ли оно проникнуть к нам. Например: было ли раскрыто расположение ранчо?
— Нет, — сказал доктор Гевирц.
— Правильно, доктор, — Сара начала получать удовольствие от перемены ролей. «Посмотрим, как это понравится ему». — Тем не менее была скомпрометирована Луиза Востин. Значит, велось либо подслушивание в её доме, либо слежка за ней самой.
— Сестра Востин сейчас в безопасном укрытии, — сказал Рейнолдс. — Если за ней была слежка, она от них ушла.
— И к счастью — или к несчастью, — её дом был сожжен погромщиками, так что не имеет значения, были там подслушивающие устройства или нет: все равно никто ничего не узнал.
— Короче, мисс Бомонт, — сказал Гевирц. — Ближе к делу.
— Одна открытая дверь безусловно была. Марк Лопес. Он тоже был скомпрометирован распечаткой. Если Шестерка — или кто-то еще — действовала достаточно быстро, проникнуть можно было через него: или в результате его оплошности, или по сговору с ним. С тех пор местонахождение брата Лопеса неизвестно…
— Все из-за тебя, — вставила Мать-Земля.
— Но перед тем, как исчезнуть, он прислал к нам новичка. Однако произошло ли это до того, как он исчез?
В наступившей тишине все повернулись к Морин Говард. Глаза её забегали.
— Постойте, это же смешно. Марк тщательно меня проверил, прежде чем прислать сюда.
— Проверил ли? — спросила Сара. — Жаль, что мы не можем его найти и спросить.
Тишина в комнате стала угнетающей.
— Да зачем это нужно? Ассоциация все перепроверила после моего приезда.
— Да, еще одно, — с улыбкой сказала Сара. — Если расположение ранчо не было раскрыто в распечатке, — то кто опоил меня?
Рейнолдс резко поднял голову.
— Ты хочешь сказать, что это…
— Что это кто-то с ранчо? Да.
Она подошла к своему месту, открыла портфель, вынула подкову и подняла её над головой.
— Это подкова с лошади, на которой ехал шпион. Доказательство — вот эта трещинка сбоку.
Сара указала пальцем на подкову. Морин протянула руку, взяла её, внимательно разглядела и передала Рейнолдсу.
— По словам Текса Боудина, это подкова с гнедого мерина; — продолжала Сара. — Конюх посмотрел в журнале, кто ездил на этой лошади в тот день. Это была мисс Говард.
Мать-Земля резко повернула голову.
— Неправда!
— Конюх говорит, что правда.
— Да, я ездила на этой лошади, тут все верно. Но потом я привязала её и пошла дальше пешком. Когда я вернулась к тому месту, где оставила лошадь, её там не было. Я несколько часов искала её и нашла только перед самым заходом солнца. Конюху я ничего не сказала — не хотела, чтобы он решил, что я плохо смотрела за лошадью.
Сара пожала плечами.
— Хорошая байка, сестра. Только я родом из Чикаго, а там на выборах частенько голосуют покойники. Поэтому мне нетрудно представить себе ситуацию, в которой рекомендацию новичку тоже дает покойник. Но бывает ли идеальная легенда? Особенно если её готовили наспех? А что, если кто-то всерьез за нее возьмется? Какие незамеченные дефекты могут в ней обнаружиться? Какие пробелы можно найти в цепочке подложных документов? Можете мне поверить, за последние несколько недель ни у кого не было более серьезных оснований размышлять на эту тему. И когда брат Мелоун и брат Половски углубились в твое прошлое, они обнаружили…
Продолжить она не успела. Говард выскочила из-за стола и кинулась к выходу. Умник, как и было задумано, встал и попытался её задержать, но она перевернула стол ему под ноги, и он с воплем повалился на пол.
Говард распахнула дверь, но в коридоре стояли, преграждая ей путь, Ред Мелоун и Уолт Половски. Она повернулась и бросила на Сару взгляд, пылавший такой ненавистью, какой та не встречала даже в белых кварталах Чикаго. Потом Морин изо всех сил стиснула зубы.
— Не зевайте! — крикнул Ред.
Тело Говард напряглось, глаза закатились. Она выгнулась назад, захрипела и упала. Половски успел подхватить её, но она безжизненно повисла у него на руках.
— Черт! — сказал он и отпустил её. Тело бесформенной грудой свалилось на пол.
Несколько секунд стояла тревожная тишина. Потом Аарон Гевирц произнес:
— Вы были совершенно правы, мисс Бомонт.
Сара повернулась к нему. Старик удовлетворенно кивнул.
— Как вы и обещали, ваши выводы получили вполне убедительное доказательство.
— Она… Мы не думали, что она это сделает, — пробормотала Сара. До нее сразу дошла вся глупость её слов. — Мы так и не смогли расколоть её легенду. При ближайшем рассмотрении видно было, что там что-то не так, но расколоть её мы не смогли. Мы были уверены, что она и есть крот, но доказательств у нас не было. Оставалось только попробовать запугать её и заставить броситься в бегство.
Гевирц повернул свое кресло на колесах так, чтобы видеть тело.
— В самом деле, никому еще не удавалось бежать дальше, чем ей.
⠀⠀
— Чего-чего вы хотите? — Кеннисон сердито уставился на Селкирка.
Шотландец откинулся на спинку кресла и обвел глазами сидевших за столом для заседаний.
— Я хочу продублировать всю нашу систему в каком-нибудь отдаленном месте.
— Алан, я назначил вас начальником Ночной Смены, а не президентом «КД». Не превышайте своих полномочий.
— Не превышать полномочий? А как по-вашему, правильно обращаться со мной, как с простой пешкой, после всего, что я для вас сделал?
Кеннисон весь напрягся. «После всего, что я для вас сделал»… Какая бестактность. Напоминать о своих услугах не принято. Признак дурного воспитания. Он посмотрел на Джонсона, потом на Ченга, но оба старательно отводили глаза. Они не знали, что произошло в их кабинете на прошлой неделе, и не хотели этого знать. Они знали одно: Пруденс исчезла, и на её месте сидит какая-то незнакомая женщина.
— Нам нужно переходить на двойную бухгалтерию, — сказал Селкирк. — Как только ваши бывшие коллеги заподозрят, что получают недооптимизированные данные, они полезут к нам в базы разбираться, в чем дело. Мы не можем позволить им обнаружить, что там что-то не так. Поэтому мы устроим здесь ложный фасад, а правильную информацию упрячем туда, где они не смогут её найти.
⠀⠀
— Может быть, в этом есть смысл, — медленно произнес Джонсон.
— Недооптимизированные данные? — переспросил Кеннисон. — Чтобы толкать их на ошибочные решения, а самим процветать? Ну да. — Он выводил пальцем какие-то узоры на столе. — Возможно, то решение было отчасти поспешным.
«Поспешишь — людей насмешишь».
Ченг кивнул.
— Поспешным. Слишком поспешным. Ульман ничем нам не угрожал. Какая разница, кто сидит во главе стола, если накрываем на стол мы? Всегда лучше быть силой, стоящей позади трона.
Джонсон потер подбородок и взглянул на Селкирка.
— Хм-м-м. В том, что они говорят, тоже что-то есть. Возможно, нам не следует приводить в исполнение этот план. — Он покачал головой. — Пойти против Общества… Не знаю, разумно ли это.
Ченг снова кивнул.
— Это был вопль уязвленного самолюбия, а не трезво спланированное действие. Где клиологический анализ? Какие будут последствия? Мы никогда еще не принимали решений без этого.
— Поздно, — сказал Селкирк. — Первая посылка подправленных данных ушла сегодня утром.
— Без моего разрешения, Алан?
Селкирк без колебаний встретил его пристальный взгляд. Да, Алан определенно становится проблемой.
— Вы же дали разрешение, разве вы не помните? Черт побери! — Алан стукнул кулаком по столу. — В такой ситуации надо действовать смело, а не ходить вокруг да около. Если решение принято, его надо выполнять. Нельзя без конца медлить.
Кеннисон судорожно прижал ладони к столу. Это правда. Он часто подумывал, не пора ли уйти из Общества и начать действовать самостоятельно. «КД», его собственное детище, было ему куда ближе, чем Общество. Однако сделать это нелегко по многим причинам. Ульман никогда не допустит, чтобы он ушел из Общества, — во всяком случае, пока «КД» у него в руках. Слишком ценны данные, которые Общество получает от «КД».
Впрочем, кое-какие возможности есть. Что если «КД» проглотит все Общество целиком? Не исключено. Устранить остальных членов Совета. Превратить «КД» в новое Общество по собственному образу и подобию. Улучшенное Общество. Но как проглотить такой кусок и не подавиться? Может быть, стоит поближе познакомиться с послужным списком Гровнора Вейла. Ситуация не совсем та же — Вейл стремился только захватить бразды правления, а не поменять коней, — но кое-что полезное там можно будет почерпнуть.
Макиавелли как-то заметил, что существуют только два типа государства — турецкий и франкский. В первом все подданные — слуги султана и выполняют все его приказы. Во втором все подданные — полноправные бароны, имеющие собственных подданных и приверженцев. Тогда же хитроумный флорентинец сделал одно тонкое наблюдение. Захватить власть во франкском государстве легче, но править им труднее.
Гровнор Вейл усвоил этот урок. Кроуфорд построил Общество по франкскому типу — как команду равных. Благодаря этому Вейл смог с помощью интриг пробиться на самый верх. Но, захватив власть, он приложил все силы, чтобы перестроить Общество по турецкому образцу. Старый паук действовал терпеливо и хитро. Он много лет плел свою паутину и раскинул её только тогда, когда пробил его час. Пусть он не добился полного успеха, но сумел достичь очень многого. И все же под покровом тоталитарной власти семейства Вейл еще можно было заметить слабые контуры прежних баронств.
«Не исключено, — подумал он. — Не исключено». Наделен ли он терпением Старика Вейла? Безусловно. Он ничуть не хуже любого другого. Он и так уже слишком долго и терпеливо ждал. Он рвался к действию, он жаждал пожать плоды победы, которую сполна заслужил. Aut Caesar, aut nihil.[57]
Какие еще есть варианты? Остаться. Уйти. Проглотить. Или…
Есть еще одна возможность. Это, конечно, рискованно, но можно уйти и при этом оставить себе «КД». Подобный путь намечался в плане Селкирка. Без Селкирка, черт бы его взял, из этого ничего не выйдет, тут нужно его компьютерное мастерство. Он незаметно покосился на Селкирка. Потом от Селкирка придется избавиться, держать его при себе будет слишком рискованно. Жаль, но ничего не поделаешь: лес рубят — щепки летят.
Он принял решение.
— Если мы делаем этот шаг, пути назад не будет. Это значит поднять красный флаг революции. Вы готовы идти до конца?
После недолгого колебания Джонсон кивнул. Ченг пожал плечами, как бы соглашаясь с неизбежным. Алан ответил все тем же пристальным взглядом.
— Это была моя идея.
«Да, — подумал Кеннисон. — Твоя идея».
— Прекрасно. Врат Алан, подготовьте план размещения нашей базы данных в подходящем месте, но ничего не предпринимайте, пока мы четверо его не рассмотрим. А пока никаких подложных данных. Если кто-нибудь обнаружит ошибки в сегодняшней посылке, скажите им, что случился сбой. Брат Тсу-ши, проведите клиологический анализ последствий. Да, я понимаю, лошадь следовало бы поставить впереди телеги, однако лучше поздно, чем никогда. Используйте Ночную Смену. Брат Алан, проследите, чтобы брат Тсу-ши получил в свое распоряжение сколько нужно людей. Да! — Он поднял руку. — Брат, не забудьте использовать в своем анализе информацию, которую Джимми Кальдеро предоставил нам о том, другом обществе — Тайной Шестерке. Но смотрите, чтобы эта информация не попала в общий информационный массив. Это, возможно, наше главное преимущество перед Ульманом: мы при анализе будем учитывать существование этого общества, а он нет. Переговорите с братом Аланом, он сообщит вам подробности. Он много чего о них выяснил. Вы проявили большое усердие, Алан, и заслужили благодарность. Брат Нейт, на время этой операции фирма «Джонсон и Ченг» остается на вас. Мы надеемся, что вы обеспечите обычное прикрытие и безопасный доступ к информации в дневное время. Есть какие-нибудь вопросы? — Он обвел глазами стол. — Прекрасно. Да будет так.
⠀⠀
Все разошлись, и он остался в конференц-зале один. Теперь пути назад нет. Alea jacta est[58]. Интересно, то же самое чувствовал Цезарь? Наверное. Даже великие люди должны испытывать нерешительность, когда наступает момент истины. И, конечно, воодушевление при мысли о возможном успехе, а может быть, и о возможном поражении. Азарт игрока. Прилив адреналина от сознания того, что приближается решающий узел, точка расхождения траекторий, в которой и определится будущий ход событий. Когда все известно заранее, нет никакого интереса.
То, что он собирался сделать, было куда рискованнее заговора против Вейл. Правда, узнай она, что он задумал, она бы его убила. И ведь до этого в самом деле чуть не дошло! Не прояви он такого мужества… Нет, риск не в том, что это опасно, а в том, что велика вероятность неудачи. Тогда он был убежден, что рано или-поздно одержит верх. И тем не менее его план оказался неудачным. Возможно, новая операция, куда более смелая, завершится победой. Теперь он припомнил, как там у Киплинга дальше: «Все проиграть и нищим стать, как прежде, и никогда не пожалеть о том»[59].
Да, вот чего ему раньше не хватало. Безрассудной отваги. Он был слишком осторожен. Хватался за соломинки. За Монфор и Соренсона. Только Пейдж доказала свое мужество — ценой собственной гибели. Бедная Гретхен! Такая героическая смерть! Он поклялся про себя, что похоронит её останки с почестями, как только Джед сознается, куда их дели.
Впрочем… Совсем забывать об осторожности тоже опасно. Перед самым совещанием они с Селкирком тщательно проверили все помещения фирмы и этот конференц-зал; никаких подслушивающих устройств они, конечно, не нашли, но проверить следовало. Как, переходя улицу, следует посмотреть сначала налево, а потом направо — даже если ни одной машины не видно.
Он принялся писать в блокноте. Вейл. Ульман. Селкирк. Тайная Шестерка. Три вируса. Телефонный звонок. Подумав, он приписал: Бомонт и Кальдеро.
Что там говорила Великая Гарпия? Будто у нее есть какой-то источник информации в организации Кеннисона. Он провел стрелку от Вейл к вирусам. В качестве председателя Вейл имела доступ в помещения фирмы «Джонсон и Ченг». И с нее вполне сталось бы запустить в систему вирус.
А Ульман намекнул, что знает больше, чем ему следовало бы. Он провел еще одну стрелку — от Ульмана к вирусам и еще одну, от Ульмана к телефонному звонку, поставив около нее несколько украшенных завитушками вопросительных знаков. Звонила какая-то женщина. Может быть, сама Вейл?
Так можно объяснить появление трех вирусов. Вейл, Ульман, Тайная Шестерка. И звонил тоже кто-то из них. Вероятно, не Ульман. Такое хвастовство не в его стиле. Он зачеркнул остальные стрелки, посмотрел, что получилось, и вздохнул.
Вырвав две верхние страницы из блокнота, он сунул их в измельчитель. После каждого совещания полагалось уничтожать все исписанные страницы блокнотов, лежавших перед каждым местом; но только у Кеннисона хватило ума уничтожать еще и следующую, пустую страницу. Он откинулся на спинку кресла и потянулся, потом встал, обошел стол и вырвал все верхние страницы из блокнотов. Вернувшись на свое место, он осторожно начал затушевывать их боковой стороной карандашного грифеля.
Брат Натэниел Джонсон, как обычно, не делал никаких заметок. Отчасти неплохо иметь такого ограниченного и туповатого подчиненного, но в этом есть и свои неудобства. Трудно определить, о чем он думает и думает ли вообще.
На странице из блокнота Ченга проступило несколько китайских иероглифов. Ох уж это загадочное дитя Востока! Как-то Кеннисон дал перевести иероглифы, которые нашел в блокноте Ченга, и обнаружил, что в вольном переводе они означали что-то вроде «ну что, полюбопытствовали?» Он улыбнулся. Неплохо иметь и умных подчиненных, но и в этом есть свои неудобства.
На странице из блокнота Селкирка оказалось несколько букв «К», переплетенных между собой, разукрашенных завитушками, листиками и цветочками. Кеннисон обожал такие красноречивые узоры и держал на договоре психиатра — вдруг в них удастся обнаружить какой-нибудь тайный смысл? Нельзя знать заранее, когда может пригодиться такая информация.
«К»? Он мысленно дописал на своей уже уничтоженной странице «Файл К». Еще одна важная подробность, касающаяся одного из этих вирусов. Того, который запустила Тайная Шестерка? Файл «Куинн»? Возможно. Возможно.
Он сложил все три листка и положил во внутренний карман пиджака.
⠀⠀
Когда он вышел из конференц-зала, у Ночной Смены вовсю кипела работа. Он кивнул Ченгу, который сидел за терминалом в своем кабинете. Джонсон у большого компьютера просматривал с главным программистом тест-программу. Кеннисон постучал в дверь компьютерной и помахал им рукой. По пути к выходу он останавливался то у одного, то у другого из служащих и обменивался с ними несколькими любезными словами — о здоровье супруги, о детях, о любимых занятиях.
Чуткость. Это всегда полезно. Люди могут не пойти за лидером, наделенным пророческим даром, но они всегда пойдут за тем, кто не забывает про их дни рождения и памятные даты.
Он поднялся на лифте из туалетной комнаты на свой этаж, быстрыми шагами подошел к двери, ведущей из верхней туалетной комнаты в кабинет, приоткрыл её и замер на месте.
У компьютерного терминала в его кабинете сидел Алан и оживленно разговаривал с кем-то по телефону. Кеннисон осторожно закрыл дверь и приложил к ней ухо.
— Я тебе говорю, нам понадобится вся начинка большого компьютера, — доносился до него приглушенный голос. Чтобы различить слова, Кеннисону приходилось изо всех сил напрягать слух. — Да. Подтверждаю. Они помещались в Оберлине, штат Огайо. — Пауза. — Нет, где они сейчас, не знаю. — Пауза.
— Да, знаю. Дело зашло слишком далеко, но думаю, мы сможем кое-что спасти… Нет, не беспокойся. Я смогу за себя постоять. — Пауза. — Что вы сделали? А стоило это делать? — Долгая пауза. — Ах, да. Вы сделали совершенно правильно. Больше вам ничего не оставалось. Как там дела у Бернстайна? Он знает?… Хорошо. Пусть так и будет. А Френч?… Очень хорошо. Привет.
Кеннисон немного выждал, потом зашел в кабинку и спустил воду. Подойдя к умывальнику, он набрал пригоршню воды и плеснул себе в лицо. Ледяная вода обожгла его. Он оперся обеими руками о край раковины и перевел дух. Потом выдернул из контейнера бумажное полотенце и приложил к лицу. Отняв его, он посмотрел на оставшиеся мокрые пятна, словно ожидал увидеть запечатленными свои собственные черты. Как лик Христа на платке Вероники.
Скомкав полотенце, он швырнул его в мусорную корзину, распахнул дверь и вошел в кабинет. Там никого не было.
Он подошел к столу — тому самому, на котором они тогда разделывали мясо. «Будь осторожен, Дэниел». Он опустился в кресло — свое собственное кресло, черт возьми! За своим собственным столом! Потом он набрал номер на клавиатуре терминала. Почему Алан звонил отсюда, а не со своего телефона? И с кем он говорил?
— Берти? Это Кеннисон. Скажите, пожалуйста, чтобы подогнали мой лимузин. Я сейчас спущусь. Спасибо.
Он нажал кнопку отбоя и набрал еще один номер.
— Мадам дворецкий? Я скоро выезжаю. Будьте добры, скажите повару. Да, спасибо.
На этот раз, дав отбой, он продолжал говорить в умолкшую трубку:
— Вы не знаете, что там сегодня собирались готовить?
Одновременно он быстро набрал команду, выводившую на экран номера телефонов, с которыми велись разговоры. Одного взгляда на экран оказалось достаточно, чтобы самые худшие его ожидания оправдались. Разговор, который только что вел Алан, был не зарегистрирован.
Вот почему Алан звонил отсюда, с терминала. Уничтожить запись о разговорах, который ведутся по обычным телефонным линиям, невозможно: их автоматически отслеживает телефонная компания. Компьютерная связь — другое дело: для всякого, кто наделен такими талантами, как Алан, проделать подобный фокус не составляет труда.
— Ясно, — произнес он вслух. — Наверное, получится очень вкусно. Не терпится попробовать. До свидания, мадам дворецкий.
Он положил трубку и мысленно поставил против фамилии Селкирка вопросительный знак. Очень большой вопросительный знак.
«Я смогу за себя постоять», — сказал Селкирк. «Сможешь ли? — подумал Кеннисон. — Сможешь ли?».
⠀⠀
— Мисс Беннет! — сказала дежурная. — Мы рады, что вы вернулись.
Сара внимательно посмотрела на стройную, элегантно одетую женщину, которую ни разу в жизни не видела.
— Спасибо, Хелен, — ответила она. — Обожаю Сан-Франциско. С удовольствием приезжала бы сюда чаще, но… — Она взмахнула рукой. — Вы понимаете, дела.
Она повернулась к посыльному и протянула ему ключ.
— Отнесите мои вещи в номер, пожалуйста. Серый чемодан в гостиную, черный в спальню. Мне ничего не просили передать, Хелен?
Дежурная достала из гнезда конверт.
— Звонил некий мистер Кальдеро. Просил вас позвонить, как только сможете. — Убедившись, что посыльный не услышит, дежурная тихо добавила: — Ваш номер чист. Парнишку зовут Хосе. Он не из наших, но вы с ним знакомы — он уже работал, когда «вы» были здесь в прошлом году. А брат Кальдеро въехал к нам три часа назад. Его номер как раз под вашим.
Сара решила не выходить из роли.
— Благодарю вас, Хелен. — Она взяла конверт. — Будьте добры, позвоните мистеру Кальдеро и спросите, не сможет ли он пообедать со мной через… — Она взглянула на часы. — Ну, скажем, через сорок пять минут у меня в номере. Пусть подадут легкую закуску. Бутерброды, холодная вырезка, минеральная вода. В общем, вы понимаете.
— Конечно, мисс Беннет.
— Благодарю вас.
Войдя в номер, Сара сняла перчатки и шляпку. Посыльный ждал.
— Все в порядке, Хосе. Рада снова тебя видеть.
Она протянула ему десятку. Посыльный поднес два пальца к форменной фуражке.
— Мы рады, что вы снова здесь, мадам.
Когда он вышел, она опустилась в одно из плюшевых кресел и сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить сердцебиение. Вот это называется перевоплощение! Она не просто играла, не просто вжилась в роль — она превратилась в свою героиню, стала Глорией Беннет.
Лишь несколько человек во всем Сан-Франциско знали, что на самом деле она не Глория Беннет. (Хотя как раз «на самом деле» она и была Глорией Беннет.) В их числе были Хелен и человек по имени Фрэнк Чу из отдела обслуживания, который «обслуживал» номера люкс. Им обоим было известно, что раньше маской «Беннет» время от времени пользовался кое-кто из членов Ассоциации, а теперь она закреплена за определенным человеком. Им не сообщали, кем была Сара раньше, но они вполне могли об этом догадаться.
Тем не менее она не решалась выходить из роли, даже когда имела дело с ними. Нужно постоянно помнить об этом, даже с друзьями. Когда то и дело меняешь маску, рано или поздно непременно допустишь какой-нибудь промах.
Сара встала и подошла к окну. Посыльный раздвинул шторы, и за окном был виден весь город. На переднем плане возвышались две горы — Телеграфная и Русская, первую из них венчала изящная рифленая бетонная колонна башни Койт-Тауэр с основанием, утопавшим в зелени. Вдали простирались гладкие, спокойные воды бухты, а за ними, в утренней дымке, лесистые прибрежные холмы. Справа панораму ограничивал мост Бэй, слева — мост Голден-Гейт, самый красивый мост в мире. Этой картиной Сара могла любоваться без конца. Дома были большей частью белые или каких-нибудь светлых тонов, и казалось, что весь город светится на солнце. Сара не собиралась никуда уезжать из Денвера, но всегда думала, что если придется, то переедет только сюда.
И тут она вспомнила, зачем сюда приехала.
⠀⠀
Стук в дверь возвестил о приходе официантки, вслед за которой появился «Джимми Кальдеро».
Ред поставил свой тяжелый чемодан на пол и раскрыл объятия.
— Глория! Как долго я тебя не видел!
Сара сделала шаг навстречу, и он крепко обнял её.
— Джимми, — сказала она, — ты негодяй, где ты все это время пропадал? — Через его плечо она увидела Умника. — А это кто?
Она высвободилась из его объятий. «Прыщавый соглядатай, вот кто. Ред, ты просто…» Но найти подходящее слово она не смогла.
— Ты помнишь тот компьютерный проект, о котором мы говорили по телефону? Это один из моих лучших программистов. Познакомьтесь — Норрис Босуорт, Глория Беннет.
Умник нерешительно протянул ей руку.
— Рад с вами познакомиться, — сказал он.
— Прекрасно, — сказал Ред официантке. — Оставьте все, мы обслужим себя сами. — Он отмахнулся от Сары. — Нет уж, я очень тебя прошу.
Он щедро дал официантке на чай, и та вышла.
Как только дверь закрылась, Сара хотела было заговорить, но Ред предостерегающе поднял руку. Открыв портфель, он вынул какие-то устройство, похожее на спутниковую антенну в миниатюре. Потом надел наушники и принялся обходить всю комнату. Сара терпеливо ждала.
— Чисто, — объявил он наконец.
— Хелен мне уже сказала.
— Лучше убедиться самому. — Он бросился на диван и закинул руки за голову. — Мне ростбиф с горчицей, сыр и ломтик помидора. Хлеб ржаной.
Сара протянула Босуорту тарелку.
— Можешь сделать себе бутерброд сам, Джимми, — сказала она через плечо.
— Я тебе не горничная.
Ред усмехнулся и оглядел номер.
— Ладно уж. Как тебе нравятся апартаменты?
— Очень приличные. Я столько раз видела их по видео, когда меня готовили, что чувствую себя так, словно уже здесь была.
— И в самом деле была, — напомнил Ред. — Несколько раз. Хелен может рассказать тебе любые подробности, которые не вошли в учебный фильм. — Он встряхнулся, не спеша подошел к сервировочному столику и принялся перебирать ломтики холодного мяса на тарелке. — А получше у них тут ничего нет? Может, заказать пиццу?
Босуорт устроился в плюшевом кресле, держа тарелку с бутербродами на коленях. Сара села за письменный стол, на который поставила свою тарелку, и смотрела, как Ред сооружает себе какой-то сложный бутерброд.
— Когда у нас встреча с Кеннисоном? — спросила она.
— Скоро, — ответил он.
— Он придет сюда?
— Можно сказать, да. — Ред вгрызся в свой бутерброд. Томатный сок потек у него по подбородку, и он вытер его салфеткой. — А пока не хочешь ли послушать, что этот малец разнюхал? — Он кивнул Босуорту. — Валяй, расскажи ей. — Он снова повернулся к Саре. — Тебе будет интересно.
Умник перевел взгляд с Сары на Реда и обратно.
— Хорошо. Мы с братом Половски закончили факторный анализ европейских аномалий. У нас была довольно хорошая зацепка, с которой можно было начать, — то, что вы запомнили из французского списка. Но оказалось, что Карсон все-таки ошибся. Он думал, что идентифицировал третий фактор; на самом деле он свалил в одну кучу два других — то, что делала здесь Шестерка, и кое-какие отдаленные последствия того, что происходило в Европе и отозвалось у нас. Вы знаете, какая тонкая штука — факторный анализ. Тут не всегда можно судить по последствиям события. Бывают такие ошибки… — Он поймал взгляд Реда и осекся. — В общем, нам кажется, что мы идентифицировали на европейском диграфе четыре комплекса следов.
— Четыре? — Она рассмеялась. — Четыре? Ну, замечательно!
— Да, — кисло сказал Ред. — Похоже, в те времена клиологию изобретали все кому не лень.
— Насколько мы можем предполагать, — продолжал Босуорт, — один из них сошел на нет почти сразу же. Вероятно, группа распалась из-за внутренних распрей. Две другие раскололись где-то в последней четверти столетия. Дилемма Карсона.
— Хм-м, — произнесла Сара. — Примерно в то же время, что и Шестерка с Обществом Бэббиджа.
— Верно, — обрадованно кивнул Умник. — Распределение сроков жизни очень похоже на pdf. Распределение предельных значений. Мне кажется…
— Ближе к делу, малец. Все подробности Глория может узнать и потом, если захочет.
Босуорт покраснел.
— Хорошо, — сказал он недовольно. — Только можно было бы по этому поводу и не ехидничать.
Сара постаралась скрыть улыбку. Она еще ни разу не видела, чтобы Босуорт на кого-нибудь огрызался. Похоже, мальчик начинает обретать уверенность в себе.
— Ладно, извини, — ухмыльнулся Ред, примирительно помахав в воздухе бутербродом. — Но постарайся покороче, а? Нам скоро встречаться с Кеннисоном.
Босуорт повернулся к Саре.
— В эпоху мировых войн ушли пять следов. Один я потерял во время первой, еще два затерялись во время второй. И что вы думаете? Один из них, представьте себе, обнаружили и уничтожили нацисты.
— Что?
Сара видела, что Ред тоже удивился.
— Ты этого мне не говорил, — сказал он.
— Мой «червь» вернулся в самый последний момент перед нашим отъездом, — ответил юноша. — Я решил приберечь это и устроить вам сюрприз.
— Да? — Ред задумался. — Не люблю сюрпризов. Пожалуйста, больше никогда не придерживай информацию.
— Я не… Ладно, неважно. Вы, кажется, не цените сценических эффектов. В общем, я пошарил в старых нацистских файлах. Просто на всякий случай — не найдется ли там каких-нибудь перекрестных ссылок. И нашел толстое досье на одну группу, которая называлась «Gemeinschaft fur der historische Wissenschaft»[60], или «GHW». Я просто обалдел. Они помещались в Вене, и на них каким-то образом вышли Рем с его штурмовиками. Как раз после этого нацисты и начали свою пропаганду насчет евреев и банкиров, которые правят всем миром. То есть они всегда были антисемиты, завоевывали таким способом популярность, но тут они как с цепи сорвались. Члены «GHW» были богаты, и кое-кто из них был евреем, однако Гиммлер загреб всех, включая чистокровных арийцев. Я думаю, Рем собирался с ними сторговаться, потому что Гиммлер тогда же загреб заодно и всех его СА.
— «Ночь длинных ножей»? — спросил Ред. — Значит, дело было не только в соперничестве между СА и СС?
— Похоже на то.
— И ты нашел этот файл в германских архивах? — спросила Сара.
— Ganz bestimmt, gnadige Frau, — ответил Босуорт. — Auf Generalstaatsarchiv Bonn[61].
Она взглянула на Реда.
— Значит, германское правительство должно что-то знать.
Ред нахмурился.
— Возможно, — неуверенно сказал он. — Но текст этих старых записей в Германии в свое время считывали с помощью алгоритмов, распознающих буквы, и ввели в государственную компьютерную сеть автоматически. Очень может быть, что их никто никогда и не читал. Многие немцы готовы дать любой крюк, лишь бы не подойти близко к тому, что происходило в те годы. Я даже помню, что в свое время был большой шум по поводу того, стоит ли вообще вводить нацистские архивы в сеть. В конце концов им пришлось это сделать, но только под давлением Франции, Польши и Израиля. — Он покачал головой. — Можете считать, что это еще один пункт, по которому у нас теперь нет ясности. Да, вы здорово замутили воду, мадам.
— Ничего я не мутила, вода уже была мутная, «Джим». Вы просто про это не знали.
— Да, наверное, ты права. Я думаю, это к лучшему, что теперь мы знаем.
— Ред снова повернулся к Босуорту. — Ладно, заканчивай. Расскажи ей про последние два общества.
Босуорт пожал плечами.
— А больше рассказывать нечего. Один из двух следов, которые шли дальше, затерялся в шестидесятые годы.
— И остался только один, — объявил Ред.
— Такие недавние следы обнаруживаются с большим трудом, — напомнил Босуорт. — Последствия могут проявиться только десятилетия спустя.
— Хм-м-м, — задумчиво протянул Ред и взглянул на Сару. — Что ты по этому поводу думаешь?
— Одно из выживших обществ наткнулось на другое и уничтожило его.
— Или наоборот. Да, так и мы с Норрисом подумали. — До сих пор Ред называл Босуорта не иначе как «малец», и Сара заметила, что юноша, услышав это, приосанился.
— А потом победители принялись смотреть, нет ли у них еще каких-нибудь конкурентов, — сказал Босуорт. — Как в Северной Америке.
Ред поджал губы.
— Похоже на правду. Они шарили вокруг себя пару десятков лет, пока не появилось множество компьютерных сетей.
— Они, наверное, запустили паразита в нашу сеть, — сказала Сара. — Какая-то программа, которая случайным образом просматривает полицейские архивы, заметки репортеров и все такое и выискивает комплексы следов, которые могло оставить тайное общество. Вроде той серии трупов, которые остались после Вейлов.
— Да. А потом ты зажгла все прожектора, и они увидели нас. Что ж, по крайней мере мы теперь знаем, сколько этих других, с которыми мы имеем дело. Тайная Шестерка, их дочернее общество, если оно еще существует, и эта европейская банда.
— Называй их группой «К», — предложила Сара.
Ред задумчиво постучал ногтем большого пальца по зубу, взглянул на Сару и кивнул.
— Как? А, хорошо. Группа «К». Можно и так. — Он умолк, опустил глаза и смущенно потер руки. — Ты знаешь, Кэм велел сделать вскрытие Говард.
Перед глазами у Сары встала картина, которая навсегда запечатлелась в её памяти: толстая женщина бьется в руках у Половски, пытаясь вырваться, потом вздрагивает, как от удара тока, и оседает на пол.
— Эй! — окликнул её Ред. — В том, что случилось, твоей вины нет. Это она решила носить яд в зубе. Это она решила им воспользоваться.
Сара скривилась.
— Я знаю, только все равно у меня такое ощущение, словно я виновата.
— Ты слишком чувствительна, — сказал Ред. — Всякий рано или поздно умирает. Говард еще повезло, как никому, — она выбрала момент сама. — Он взглянул на остатки своего бутерброда, сделал недовольную гримасу, поставил тарелку на столик у дивана и продолжал: — Во всяком случае, её ДНК соответствует той, которая была зарегистрирована у «Морин Говард». Мы ничего другого и не ожидали. На кого бы она ни работала, там не дураки сидят. Но Билл Холлистер говорит, что эта ДНК, скорее всего, европейского происхождения. Правда, геномы разных популяций у человека так перекрываются, что полной уверенности быть не может, но он говорит, что у её ДНК есть некоторые особенности, которые чаще встречаются в Эльзасе и Альпах, чем в Америке.
— Значит, ты думаешь, что она из группы «К», а не из Шестерки?
— Похоже на то. — Он повернулся к Босуорту. — Норрис, как только вернешься в Буффало-Крик, сделай все, что можешь, чтобы засечь группу «К». Если они запустили в нашу сеть паразита, как думает Сара, он должен быть очень хорошо замаскирован. Не думаю, что тамошние ребята смогут его обнаружить, так что подсоби им.
— Само собой, брат Кальдеро. Думаю, надо прежде всего перебрать всех ученых начала восьмисотых годов. Выяснить, кто из них мог затеять такое дело. Старые архивы, наверное, не так хорошо замаскированы.
— Хорошо, только будь осторожен. Смотри, чтобы они не выследили твоих «червей» до самого ранчо. Похоже, они не менее опасны, чем была Вейл. Господи, как эта Говард покончила с собой…
Он содрогнулся.
— Они наверняка уже знают, где мы, — сказала Сара. — Ведь Говард должна была об этом доложить, как ты думаешь?
Ред взглянул на нее.
— Может быть, и нет. Мы держим новичков под хорошим присмотром. Мы и близко не подпускаем их к телефону.
— Вы отпускали её кататься в горы, — напомнила она.
— Да, но там-то телефонов нет. — Ред ухмыльнулся и снова повернулся к Босуорту. — Все равно, будь осторожен, малец, ясно? Вспомни теорию игр. Самая лучшая стратегия — благоразумие. Не люблю полагаться на случай. Последний раз я это сделал, когда в девяносто третьем купил билет нью-йоркской лотереи.
⠀⠀
Устройство, которое Ред прикрепил к оконному стеклу, было похоже на огромную присоску. Сара смотрела, как он подключает провода, присоединяет динамик и кассетный магнитофон.
— Не могу поверить, — сказала она.
— Постарайся. Ну-ка, помоги мне прицелиться. — Он подвинулся, и Сара подошла ближе. — Так. Смотри вот сюда и скажи мне, где перекрещиваются линии.
Ред склонился над индикаторами магнитофона. Сара, закрыв один глаз, приложила другой к окуляру. Перед ней появилась Телеграфная гора.
— Вижу Койт-Тауэр, — сказала она.
— Слишком далеко к востоку. Поверни-ка вон ту рукоятку. Третью с краю.
Она повернула верньер, и панорама медленно поплыла в сторону.
— А что я должна увидеть?
— Высокое здание на горе Гринвич. Тринадцатый этаж — только у них он называется четырнадцатым. Второе окно справа.
Сара посмотрела в окно, нашла здание, потом снова приникла к окуляру.
— Значит, это и есть «Кеннисон Демографикс»?
— Нет, — ответил Ред. — Это квартира, которую он снял под вымышленным именем.
Сара покачала головой.
— Я понимаю, что не имею опыта в этих играх, но не проще было бы поехать прямо туда? — Окно оказалось в скрещении линий. — Попала!
— Отлично, держи так. — Ред что-то сделал с динамиком, и послышалось шипение. — Нет, не проще. Потому что мы не знаем, кто за ним следит. Он не хочет, чтобы его видели с нами, потому что потом Ульман может начать задавать ему всякие вопросы. Откровенно говоря, мне тоже неохота, чтобы меня видели с ним.
— Из-за Ульмана?
— Нет. Просто я человек разборчивый и не люблю, когда меня видят с кем попало.
— Да брось, Джим. Я виделась с ним только один раз, он очень воспитанный человек.
— Для закоренелого убийцы?
— Я не говорила, что он мне нравится.
— Черт возьми, Сара, ты и мне не говорила, что я тебе нравлюсь.
Она удивленно повернулась. Он копался в аппаратуре.
— Ты вышел из роли, Ред.
Ред, не поднимая головы, скорчил гримасу и повернул какую-то ручку.
— Вот так. А наш Дэнни просто параноик. Он звонил мне из уличного автомата. Сказал, что у него больше не осталось никого, кому он мог бы доверять, и он должен как можно скорее поговорить с нами. И не могу ли я прийти к нему со специалистом-компьютерщиком. Как я мог отказать ему в такой трогательной просьбе?
— Это я могу понять, но зачем параболические микрофоны? — Она ткнула пальцем в сторону сложных устройств, которые Ред извлек из портфеля.
— Кеннисон свою квартиру вычистил, микрофонов там нет, но у него есть сомнения насчет телефонных линий. А таким способом он сможет сидеть там и говорить прямо в воздух. Наш микрофон будет читать колебания его оконного стекла и превращать их в звук. Мы будем говорить с ним точно так же. Подслушать нас никто не сможет, если только они не поставят такие же микрофоны и не будут знать, на какое окно их нацелить.
Он включил тумблер, и из динамика раздался голос:
— …Знаю, что вы там. Я слышу ваш разговор. Вы меня слышите? Отвечайте. Отвечайте, черт вас возьми!
В динамике послышался какой-то визг, Ред поспешно повернул ручку.
— Самовозбуждение, — пояснил он. — Его микрофон принимает его собственный голос из наших динамиков, и он снова идет к нам. — Он повернулся к окну. — Включите фильтр, черт возьми!
Визг перешел в глухое шипение.
— Так лучше?
Ред уселся на диван, откинулся на спинку и заложил руки за голову.
— Отлично, Дэнни, отлично. Нет, Глория, не трогай магнитофон. Он включается автоматически от звука голоса.
— Вы это записываете? — голос Кеннисона едва заметно дрогнул.
— Конечно. А вы разве нет?
— Лучше бы вы этого не делали.
— Хорошо. — Ред сделал секундную паузу. — Все, он отключен. Так чего вы хотите?
Не обратив внимания на негодующий взгляд Сары, он нацарапал несколько слов в блокноте, который лежал на подлокотнике, и протянул ей. Она прочла: «В любви и войне позволительно все».
«А что это — любовь или война?» — подумала Сара.
⠀⠀
Кеннисон рассказал им все. Про выборы председателя Совета — до них об этом дошли только смутные слухи. Про план Селкирка и про то, как он был уличен в измене. Ред написал в блокноте: «Дилемма Карсона. В Обществе очередной раскол». Вид у него был откровенно радостный. Сара отобрала у него блокнот и написала: «В Ассоциации тоже. Заговор Реда». Ред пожал плечами, явно не увидев в этом ничего смешного.
— Так зачем вам понадобилась Ассоциация, кузен? Подумываете, не вступить ли?
Ред показал знаками, что его тошнит.
— Ассоциация мне не нужна. Только вы и ваша подруга.
— Поплакаться в жилетку?
— Нет, получить кое-какую помощь. Ненадолго, лично мне.
— Понадобилась небольшая дружеская услуга?
— Вот именно.
— Эх, Дэнни, для этого нужно иметь друзей.
— Я знаю, где Деннис Френч.
Сара вздрогнула, как от удара электрического тока. Деннис? Она повернулась к окну. Утреннее солнце отражалось в окнах квартиры Кеннисона, и блеск заставил её прищурить глаза.
— Где он? — спросила она. Было как-то странно говорить с пустотой. Как будто Кеннисон — призрак, незримо присутствующий в комнате.
— А, мисс Беннет? Как дела? Это вы и есть тот специалист-компьютерщик, которого привел с собой Джеймс?
— Неважно. Где Деннис?
— Вы мне поможете?
Ред сделал предостерегающий жест.
— Да. Говорите.
Ред с негодованием пожал плечами, но Сара не обратила на него внимания.
— Очень хорошо. Но все по порядку. — Наступила долгая пауза, потом Кеннисон продолжал: — Я решил выйти из Общества и действовать самостоятельно. А свою фирму оставить за собой.
Сара взглянула на Реда. Он поднял брови.
— Это не так просто, Дэнни. Особенно если предполагается при этом остаться в живых. И что вы думаете предпринять?
Ред лихорадочно писал что-то в блокноте.
— Я предлагаю действовать в четыре стадии. Во-первых, приобрету под чужим именем, которым я пользуюсь, какую-нибудь фирму с прочным положением, которая занимается, скажем, ценными бумагами или маркетингом, фирму, которая могла бы под благовидным предлогом открыть филиал для изучения общественного мнения. Во-вторых, скопирую базы данных «КД» в его базу данных. В-третьих, введу в первоначальную базу данных искажения, так что Ульману и иже с ним не будет от этих данных никакой пользы. В-четвертых, умру и воскресну под тем новым именем.
— Через три дня? — спросил Ред.
— Через столько, сколько понадобится, — ответил Кеннисон.
— Ну, а мы тут при чем?
— Сначала я предполагал использовать для работы с компьютерами своего протеже — Алана Селкирка. Его исходный план, как я вам уже говорил, состоял в том, чтобы просто подсовывать Совету фальшивые данные, а базу истинных данных держать в потайном месте. Но он не знает, что я решил пойти дальше, и сообщать ему об этом я не намерен. Я больше ему не доверяю. Я подозреваю, что он в сговоре или с Ульманом, или с вашей Тайной Шестеркой. Вот почему мне нужны ваши люди — чтобы убедиться в безопасности моей системы и помочь мне переписать туда данные.
— А нам вы доверяете?
— Да.
Этот простой, недвусмысленный ответ обезоружил Реда. Он замер с раскрытым ртом и беспомощно взглянул на Сару. Та улыбнулась ему уголком губ. Конечно, Кеннисон доверяет Реду. Вопрос в другом — могут ли они доверять Кеннисону.
— Работа как будто не слишком сложная, — сказал Ред, обращаясь к окну.
— Кроме того, я хотел бы получить вашу помощь, — ответило окно, — в оформлении сделки с новой фирмой. Чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, я полагаю, лучше всего создать консорциум из нескольких партнеров.
— Хм-м-м… — Ред взглянул на Сару и Босуорта. — Можно назвать его «Кальдеро, Беннет и…»? — Он не закончил фразу, и наступила напряженная тишина.
— «Кальдеро, Беннет и Окс», — произнес Кеннисон после паузы. — Вашего младшего партнера будут звать Флетчер Окс.
— Буду рад с ним познакомиться, — сухо заметил Ред. — А вы уже выбрали фирму, которую собираетесь купить?
— Откровенно говоря, у меня на примете их несколько, но одна представляется особенно заманчивой — инвестиционная фирма с уже довольно внушительным послужным списком. Не вызовет никаких подозрений, если мы приберем её к рукам и, пользуясь клиологическим анализом, начнем приумножать её прибыли. Никого не удивляет, когда богатые становятся еще богаче. Кроме того, будет вполне естественно, если они откроют филиал для маркетинговых исследований. Это вполне соответствует их профилю.
— Угу. А название у этой фирмы есть?
— Да. «Детвейлер, Бэррон и Стоун».
— Никогда о такой не слыхал.
— Это старая бостонская фирма, но она работает также на биржах Нью-Йорка и Чикаго. — Последовала долгая пауза. — К сожалению, Бостон — не Сан-Франциско, но ближе к восточному побережью ничего подходящего нет.
Сара подошла к окну и поглядела в сторону квартиры Кеннисона. Горы, сверкающий белый город, Голден-Гейт. Она расслышала, как дрогнул голос у Кеннисона. Проявление искреннего чувства у чудовища — этого она не ожидала.
— Вам будет не хватать Сан-Франциско, да, Кеннисон?
— Конечно. Другого такого города нет, мисс Беннет. Нет во всем мире. Редьярд Киплинг как-то сказал, что самое трудное — это расставание.
Ред принялся напевать вполголоса старую мелодию Тони Беннета «Я оставил свое сердце…» Сара обернулась и сделала строгую гримасу. Ред ухмыльнулся и замолчал. Это проявление чувства почему-то сделало Кеннисона более человечным, не таким похожим на чудовищную карикатуру. Со стороны Реда нехорошо издеваться над чужими привязанностями, даже если речь идет о Кеннисоне.
— Хорошо, — объявил Ред. — Я устрою деловой обед с людьми Детвейлера. Откуда вы знаете, что они собираются продавать дело?
— Я этого не знаю, но продается все, главное — назначить цену. Нам надо только узнать, какую цену следует назначить, и сообщить её им.
— Да? Только без всяких сюрпризов. Ясно? Это не наш стиль. Как нам связаться с «Флетчером Оксом» и дать ему знать, чем кончится встреча?
— Я сам с вами свяжусь, когда это будет безопасно.
— Имейте в виду, это вашу шкуру мы спасаем. Нам это не так уж и нужно.
— А Деннис Френч?
— Ах, да. Если только вы на самом деле знаете, где он.
— К тому времени, как дело будет сделано, буду знать.
⠀⠀
Устройство для прослушивания они оставили на месте. На всякий случай, как сказал Ред. Кроме того, он пристроил на окно еще несколько маленьких машинок, похожих на механических пауков. Когда он их подключил, они начали дружно колотить ножками по стеклу. Ред объяснил, что таким способом в стекле возбуждается множество несинхронных колебательных движений, и это исключает всякую попытку «прочесть» разговор, идущий в комнате: в сумме все эти случайные колебания гасят друг друга.
Оставив Босуорта стеречь номер, Ред повел Сару обедать. Босуорту он сказал, что если тому станет скучно, он может заняться компьютерной задачкой, которую задал им Кеннисон. Босуорт мрачно взглянул на него, но возражать не стал.
— Можете немного порезвиться, ребята, — сказал он. — Только приведи её обратно не позже полуночи.
Реду это почему-то показалось остроумным.
Он взял её под руку, и они направились к лифту. Сара сказала Хелен, что «мистер Кальдеро» пригласил её пообедать, и Хелен пожелала им хорошо отдохнуть. Однако когда они вошли в лифт, Ред нажал кнопку своего этажа. Сара пристально посмотрела на него.
— Ты что-то забыл?
— Нет, — сказал он.
Двери лифта открылись, и он привел её в свой номер, где в гостиной был накрыт стол на двоих под белой скатертью, с алой розой в вазе. Тарелки были прикрыты крышками и стояли под переносными инфракрасными грелками, чтобы не остыли. Шторы были закрыты, и комнату освещали свечи в золоченых подсвечниках.
Сара огляделась.
— Я думала, ты поведешь меня куда-то обедать.
— Не смог заказать столик.
— Тебе не кажется, что получается немного интимно?
— Нет, получается здорово интимно. А что, тебе что-то не нравится? Можно вызвать официанта, чтобы подавал.
Он подвинул ей стул. Она села и вздохнула.
— Только смотри, чтобы тебе ничего не взбрело в голову.
— Да я, черт возьми, ничего такого не думал с июня девяностого года!
Сара заметила, что он вдруг весь напрягся, как будто нечаянно проговорился.
— Да? А что такое случилось в июне девяностого года?
— Я принял постриг.
Он сказал это небрежно, но глаз не поднял. Сара смотрела, как он ставит кассету в проигрыватель. Ред очень многое тщательно скрывал — между ними словно стояла какая-то невидимая стена. Она его видела и слышала, могла приблизиться к нему как угодно близко, но дотронуться до него почему-то не могла.
Ред нажал кнопку, и в воздухе поплыли звуки одинокой арфы. Не концертной арфы с её резонирующими аккордами, а какой-то необычной, с металлическим звучанием. Мелодия была странная, почти средневековая — ей сразу пришли на ум кафедральные соборы и короли.
— Что это за инструмент? — спросила она, когда Ред сел за стол.
— Ирландская арфа с медными струнами, на ней играют ногтями. Музыка О'Каролана. Он жил в конце тысяча семисотых. Последний из великих гэльских арфистов — по крайней мере, так его всегда называют. Он был слепой; для музыканта это, наверное, лучше, чем быть глухим. Эта вещь называется «О'Флаинн» — он назвал её в честь Лиама О'Флаинна, который поднес ему последний стакан виски, когда он умирал.
Сара ела молча, наслаждаясь едой и музыкой. Лишь изредка Ред нарушал молчание, объявляя название мелодии: «Сэр Феотус Бэрк», «Бриджит Крус». Музыка казалась ей мучительно знакомой. Старые, полузабытые мелодии, которые переходили от одного деревенского скрипача к другому, а потом возродились в песнях горцев и в блюзах Дельты. Она посмотрела через стол на Реда, он улыбнулся ей в ответ и кивнул. Почему-то молчание казалось ей вполне естественным.
Она вспомнила, как Кеннисон призвал их на помощь. Какой странный был разговор! Кеннисон — редкая птица. Внушает омерзение и в то же время симпатию. Наполовину дьявол, наполовину джентльмен. Но ведь дьявола всегда изображают в виде джентльмена? Центральная фигура в Обществе, которая хочет выйти из Общества. Не из отвращения к тому, что оно наделало, а только потому, что его честолюбивые планы потерпели крах. А Ред согласился помочь ему — не потому, что одобряет эти планы, а потому что готов на все, лишь бы насолить Обществу. И вот они на время стали союзниками, не переставая опасаться друг друга. Враг моего врага — мой друг. Она подумала, действительно ли Кеннисон догадывается, как узнать, где находится Деннис. Когда она снова его об этом спросила, он предложил попробовать подслушать его телефон в «Кеннисон Демографикс». Но как это может помочь разыскать Денниса?
Музыка умолкла, и Ред прислушался, наклонив голову набок.
— Сейчас будет то, что я хотел тебе сыграть. Называется «Фанни Пауэр».
— А кто это?
— Фанни была дочь покровителя О'Каролана. Он написал эту пьесу к её свадьбе. Я хотел, чтобы ты её услышала — тогда ты поймешь, что на свете есть не только одна безупречная мелодия.
Он отложил свой прибор, облокотился на стол и устремил взор в бесконечность.
Начало было очень простое — незатейливая, грациозная мелодия, парившая в верхних регистрах. За ней следовала другая, тоном ниже, дополнявшая её. Потом арфист начал повторять эти фразы, разукрашивая их кристально чистыми, изящными фиоритурами и арпеджио. Понемногу музыка становилась громче и величественнее, пока не наступила торжественная кульминация, из которой снова родилась первоначальная простая мелодия. Потом арфа умолкла, и только обертоны еще звучали в воздухе.
Несколько секунд Ред сидел молча. Потом, когда началась следующая вещь, он встряхнулся, встал и выключил проигрыватель.
— Ну? — спросил он. — Что ты об этом думаешь?
Сара с удивлением заметила, что глаза его стали влажными.
— Наверное, она была очень красива.
Он посмотрел на нее.
— Кто?
Голос его прозвучал резко и настороженно.
— Да Фанни, — Сара вздохнула. — Наверное, в этой музыке есть какое-то волшебство, раз она может тронуть нас до слез красотой женщины, которая умерла два столетия назад.
— Ах, Фанни, — рассеянно повторил Ред, и в голосе у него прозвучала печаль. — Да, наверное. То есть наверное была красива. Только ведь, знаешь, каждый понимает красоту по-своему. А О'Каролан был слепой, для него все женщины были прекрасны.
⠀⠀
— Саудовская Аравия? — Адриан Детвейлер V пожевал губами и оглядел всех сидящих за столом по очереди. — Саудовская Аравия… — повторил старик.
Ред сидел с непроницаемым лицом и решил предоставить Кеннисону вести беседу и дальше. Все равно. Было уже очевидно, что старик не собирается продавать дело, да и никогда не собирался. Ничего удивительного, если ты пятый подряд Адриан Детвейлер и твоя семья владела фирмой на протяжении полутора столетий.
Но тогда почему Детвейлер вообще согласился с ними встретиться?
Ред взглянул на Сару, которая сидела по другую сторону от Кеннисона, и недоуменно поднял брови. Она ответила взглядом, в котором ясно читалось: «Кто его знает?» Так. Значит, Сара пришла к тому же выводу. Переговоры зашли в тупик. Пустая трата времени. Только Кеннисон этого как будто не сознавал. Впрочем, для «Флетчера Окса» это, конечно, вопрос жизни и смерти.
— Саудовская Аравия, — сказал наконец Детвейлер, — считается вполне безопасным местом для капиталовложений.
Интересно, подумал Ред, почему они так прицепились к одной этой экстраполяции? Кеннисон доказывал — и Сара согласилась, — что они должны продемонстрировать свою особую проницательность, показать, что они не просто рядовые дельцы, желающие перекупить дело. Такую процветающую фирму, как «ДБС», дилетантам не продадут. Поэтому они подготовили несколько клиологических экстраполяции, достаточно эффектных, чтобы произвести на Детвейлера впечатление своей предусмотрительностью. Благодаря Саре и Босуорту работа была проделана добротно, Ред считал, что ею можно гордиться. Поэтому его удивило, что Детвейлер и его люди стали держаться еще осторожнее.
Кеннисон улыбнулся.
— Сэр, мы не хотели бы раскрывать свои методы. Достаточно сказать, что мы исходим из весьма отчетливых представлений о том, что там происходит. Фундаменталистская революция неизбежна, и случится она не позже чем через пять лет. Мы давно уже незаметно избавляемся от наших интересов в этой стране.
— Да? — Детвейлер облизал губы, нахмурился и повернулся к своему соседу. — Мистер Стоун, что вы можете сказать?
— Сплошное шарлатанство, сэр, — ответил его молодой партнер высоким, гнусавым «гарвардским» голосом. — И если бы миссис Бэррон была здесь, я убежден, она сказала бы то же самое. — Он повернулся к Кеннисону. — Вы в Бостоне, мистер Окс. Это вам не Нью-Йорк, здесь дела делаются иначе. Все эти хитрости, которые так любят у вас на Манхэттене, нам не подходят: у вас быстро делают деньги, но еще быстрее их теряют. «ДБС» благополучно просуществовала больше ста пятидесяти лет и все это время вела дела на старый манер. — Портреты, висевшие на стене зала заседаний, дружно насупились в знак согласия. Строгая, солидная новоанглийская живопись, строгие, солидные новоанглийские стены. С панелей мореного дуба с важным видом хмурились Адрианы Детвейлеры под номерами с первого по четвертый. «Интересно, как чувствует себя человек, у которого все предки пронумерованы?» — пришло в голову Реду.
Сара наклонилась вперед.
— А оскорблять гостей без особой причины — это тоже означает действовать на старый манер?
Детвейлер взглянул на нее.
— Прошу прощения, мисс Беннет?
— Мисс Беннет хотела сказать… — начал Кеннисон, беспокойно покосившись на Сару.
— Я вполне в состоянии сама сказать то, что хочу, Флетчер. — Она пристально поглядела на Стоуна. — Я согласилась участвовать в этой сделке, потому что она представляется хорошим капиталовложением и позволяет мне достигнуть определенных личных целей. Мы трое убеждены, что располагаем некоторыми ценными ресурсами, способными улучшить положение вашей фирмы на рынке. Чтобы присутствовать на этой встрече, я прервала свой отдых в Сан-Франциско, и перелет сюда был долгим и утомительным. Кроме того, я не люблю, когда меня называют шарлатанкой. Кстати, мистер Стоун, я тоже скопила свое состояние, действуя на старый манер. Но я начинала с нуля. А вы?
Детвейлер, не сводя глаз с Сары, поглаживал свою седую бороду, в точности как у коммодора Вандербильта[62]. «О чем он сейчас думает?» — мелькнуло в голове у Реда. Потом Детвейлер кивнул и улыбнулся, как благодушный дед.
— Мистер Стоун, пожалуйста, принесите даме свои извинения. Будьте уж так добры.
Бросив на своего партнера быстрый взгляд, Стоун наклонил голову.
— Прошу прощения. Я был слишком резок. Но наша фирма считает, что мания перекупки — бич американского бизнеса. Это приводит к растранжириванию капиталов, которые лучше было бы использовать на исследовательские работы или на обновление оборудования, и не приносит пользы никому, кроме японцев и европейцев. Мы отказываемся принимать в этом участие.
Ред подумал, что извинение получилось не слишком удовлетворительным. Но он знал, что Сара подняла вопрос об оскорблении только ради того, чтобы заставить Детвейлера занять оборонительную позицию. «Хорошо, что она с нами. Деловой стаж у нее побольше, чем у нас с Кеннисоном, и тактикой переговоров она владеет лучше. Надо было всю беседу поручить ей. Детвейлер, конечно, разгадал её уловку и решил, не упорствуя, сразу покончить с этим делом. Интересно, а не было ли так же точно рассчитано и замечание Стоуна?»
Детвейлер продолжал внимательно смотреть на Сару, и это вызывало у Реда растущее раздражение. Что такого старик в ней нашел? Он не сводит с нее глаз с тех пор, как она впервые раскрыла рот. Старый бабник? Мысль о том, что Детвейлер мог счесть Сару привлекательной, почему-то выводила его из равновесия.
«Не думай об этом, — приказал он себе. — Он из старинного бостонского рода, они считают себя высшей кастой и о цвете кожи никогда не забывают. Разве что путаются иногда со своими негритянками-горничными. К тому же мне-то какое до этого дело?»
Он подумал, что есть только одна причина пойти на встречу с предполагаемым покупателем, если не имеешь намерения продавать, — это острый интерес к самому покупателю. «Они согласились встретиться с нами не для того, чтобы продать нам свою фирму. Они хотели именно встретиться с нами».
Но зачем? Может быть, просто для того, чтобы осторожно обнюхаться. «Нет, в данный момент это ваше предложение нас не интересует, благодарим вас. Впрочем, мы не исключаем, что нам еще представится случай иметь с вами дело».
Если не удастся перекупить «ДБС» на корню, может быть, стоит предпринять с ними какие-то совместные действия. Например, демографические опросы. Реда это вполне устроило бы, но он не знал, как отнесется к этому Кеннисон. Этот человек не только рвется к власти, он еще и честолюбив. Власть для него очень важна, но не менее важны символы власти. Реду было безразлично, заполучит ли Кеннисон эту уютную норку в свою собственность или просто арендует её у «ДБС» в качестве филиала фирмы, — лишь бы при этом он выступил против Общества. Однако Кеннисону это, вероятно, отнюдь не безразлично.
При обычных обстоятельствах Реду, разумеется, было бы наплевать, что думает Кеннисон. Но у Кеннисона есть какая-то нить, ведущая к Деннису Френчу, а это важно для Сары.
Реду было чертовски неприятно хоть в чем-то зависеть от Кеннисона. Что-то скользкое было в этом человеке. Что-то нечистое. И особенно сильное омерзение он вызывал, когда пускал в ход свое обаяние. На других он, по-видимому, не производил такого впечатления, однако никто не знал его так, как Ред.
Ред понял, что Кеннисон с каждым днем нравится ему все меньше. Его рейтинг по десятибалльной шкале давно уже опустился ниже нуля. Говорят, что близость не способствует уважению, а с тех пор, как у Реда завелись дела с Кеннисоном, он оказался с ним в слишком большой близости.
⠀⠀
Детвейлер был вежлив, но непреклонен. Стоун был столь же непреклонен, но далеко не так вежлив. Бэррон вообще не явилась, а остальных можно было не считать. Когда в конце концов Детвейлер формально отклонил их предложение, Кеннисон начал было поднимать предложенную цену, но и Ред, и Сара одновременно лягнули его под столом, и он умолк. Никогда нельзя показывать противнику, насколько ты заинтересован. Это знал даже Ред.
Кроме того, он подозревал, что если старику Детвейлеру предложить больше денег, тот оскорбится. Первоначальная цена была вполне справедливой, это признали обе стороны. Детвейлер отказал им из принципа, а принципами ради денег не жертвуют. Ради чего-нибудь другого — возможно, но не ради денег. Если принципы можно купить за деньги, — значит, это вообще не принципы.
Встреча закончилась вполне дружески ровно в два часа. Даже Кеннисон ухитрился сохранить хорошую мину при плохой игре и был весьма любезен. Детвейлер приказал подать коктейли. Они выпили за здоровье друг друга и расстались, обменявшись сердечными рукопожатиями. Детвейлер, старый козел, даже поцеловал Сару в щечку.
Они прошли по коридору и через обширный зал, где помещалась бухгалтерия. Сара взяла Реда под руку, словно своего кавалера, и у него даже в ушах зазвенело от легкого прикосновения её перчатки к его локтю.
Оглянувшись, он увидел, что Стоун и Детвейлер о чем-то оживленно беседуют в дверях зала заседаний. Детвейлер несколько раз провел пальцем по шее, под самым ухом.
В этот момент Ред почувствовал, что Сара стиснула его локоть. Он удивленно взглянул на нее. Она молчала, но по её лицу было видно, что она чем-то встревожена. Ред внимательно оглядел комнату, пытаясь найти причину её тревог. Однако бухгалтеры и аналитики, сидевшие за столами, не проявляли к уходящим гостям особого интереса. Ред повернулся и вопросительно взглянул на Сару.
— Потом, — шепнула она.
⠀⠀
Они зашли в крохотное кафе на боковой улочке в центре Бостона. Ред заказал три чашки кофе со сливками, без сахара. Когда официантка отошла, он развел руками.
— Мы сделали все, что могли. Что дальше, Флетч? У вас были какие-то другие варианты?
К кофе Кеннисон даже не притронулся.
— Было несколько, — признал он. — Но ни одного столь же подходящего. Блестящий послужной список фирмы Детвейлера был бы замечательной маскировкой. Любая другая фирма из моего списка привлечет к себе нежелательное внимание, если разбогатеет слишком быстро. Возникнут вопросы, на которые лучше не отвечать.
— Ну, главное — терпение, — сказал Ред. — Важнее всего вам основать самостоятельную компанию. Такую, где им в голову не пришло бы вас искать.
— Нет, — возразила Сара. — Важнее всего выяснить, что на уме у Детвейлера, Бэррон и Стоуна.
Этого они не ожидали. Ред взглянул на нее и увидел, что она сидит, закусив нижнюю губу, и пристально глядит в свою чашку, словно гадает на кофейной гуще.
— А что такое? — спросил он и тут же вспомнил, как она напряглась, когда они шли по рабочим комнатам фирмы Детвейлера. — Что ты там заметила?
— Я увидела Джереми Коллингвуда.
— Кого?
Кеннисон поднял голову.
— Коллингвуда? Того, из Денвера? Но ведь он погиб при взрыве, ведь так? Что он может здесь делать?
— Кажется, он был сожителем Денниса Френча? — спросил Ред.
Наступило молчание. За стойкой звякнула касса, кассирша что-то сказала уходящему посетителю, люди, сидевшие у стойки, рассмеялись. Зазвенел звонок у входной двери, Кеннисон нахмурился и отхлебнул кофе.
— Вы уверены, что это был ваш приятель?
Сара покачала головой.
— Я не так уж хорошо была с ним знакома, но ошибиться не могла.
— Сообщения печати могли быть ошибочными, — сказал Кеннисон. — Вполне возможно, что этот Коллингвуд остался в живых и переехал сюда всего лишь для того, чтобы порвать с прошлым.
Сара отрицательно мотнула головой.
— Вы не знаете Джереми. Нет, он пытался разыскать Денниса. Он и сейчас пытается разыскать Денниса.
— В компании «Детвейлер, Бэррон и Стоун»? — спросил Кеннисон.
Сара протянула руку через стол и стиснула запястье Реда.
— Джимми, а что если они тоже играют в эти игры?
— Кто? Детвейлер? — Этот благодушный дед в костюме-тройке? Ред не мог представить себе старика в такой роли. Его на это просто не хватило бы. Другое дело — Стоун. У младшего партнера хладнокровия достаточно.
— Да. Что, если они спасли Джереми от взрыва?
— Зачем это могло им понадобиться? — спросил Кеннисон.
— Может быть, они просто не любят, когда убивают людей, — резко ответила Сара.
— Тогда почему они не спасли всех остальных? — резонно возразил Кеннисон.
— Ну хорошо, допустим, что Джереми остался в живых сам по себе. Исследовательская группа Денверского университета что-то узнала и поэтому была уничтожена, а Джереми выследил Денниса, и следы привели его в «ДБС».
— Все это сейчас неважно, — сказал Ред. Господи, об этом можно рассуждать до второго пришествия. Можно придумать и забраковать тысячу сценариев, и все это будет чепуха. Нужны точные факты. — Вот что. Нужно сделать две вещи. Переговорить с Коллингвудом и разузнать побольше про «ДБС». Наши люди в Бостоне могут выяснить, где живет Коллингвуд, и озвучить его квартиру. А я велю Босуорту поинтересоваться историей «ДБС».
— Когда? — спросила Сара.
— Давайте не будем спешить, — сказал Кеннисон. — Поспешишь — людей насмешишь. Если они играют в эти игры, мы не должны их спугнуть. А если этот… хм… сожитель вашего друга работает у них инкогнито, мы не должны его раскрыть.
Ред улыбнулся. Кеннисон беспокоится, что они заполучат другую нить, ведущую к Френчу, и тогда смогут обойтись без него. У него уже не будет возможности влиять на Сару.
«Не волнуйся, Дэнни, я ни за что не упущу случая попортить твою базу данных. Но я с удовольствием заставлю тебя попотеть от страха».
Ред одним глотком допил кофе и встал.
— Когда? — переспросил он беззаботно. — А что, если позвонить Босуорту прямо сейчас?
Кассирша сказала ему, где находится ближайший телефон-автомат. Он сунул в щель четвертак и набрал номер. Голос, прозвучавший в трубке, не тратя времени на любезности, потребовал, чтобы он сообщил код. Ред назвал свой код, код Босуорта на ранчо и номер автомата, откуда звонит, и повесил трубку.
Несколько минут он нетерпеливо ждал, успев за это время поцапаться с какой-то дамой, которая тоже хотела позвонить. Кеннисон прав в одном: поспешишь — людей насмешишь. Если «ДБС» и есть Тайная Шестерка — или банда из Европы, — ни в коем случае нельзя махать руками наобум. Тут требуется крайняя осторожность. Когда телефон зазвонил, он снял трубку после первого же звонка.
— Босуорт? Это Кальдеро. Есть для тебя работа. Первостепенной важности.
— Брат Кальдеро, я только что оставил вам записку в отеле…
— Брось эти пустяки, малец. Я хочу, чтобы ты…
— Но это срочное сообщение, Джимми.
«Джимми»? Ред отодвинул трубку от уха и уставился на нее. «Срочное сообщение»? У него появилось нехорошее предчувствие. Он еще не знал, что скажет Босуорт, но ничего приятного не ждал. — Ладно, малец, слушаю. Валяй.
— Сегодня сработали капканы на «Кальдеро» и «Беннет».
— Что-что? Повтори.
— Кто-то без разрешения проник в сеть «Дэйта-Нет». Пытался забраться в закрытые файлы на вас. Знаете — социальное страхование, регистрация рождения и прочее.
— Знаю. А как насчет «Окса»?
— А надо было и там поставить капкан?
— Да. Никогда не знаешь, с кем сведет тебя политика.
«Иногда даже приходится якшаться с такими, как Дэн Кеннисон».
— Подождите полсекунды, я посмотрю, что можно выяснить.
— Где и когда это случилось?
— Я сказал — секунду. — Наступила пауза. — Это был какой-то общедоступный терминал в Бостоне. Как раз где вы сейчас. Сегодня в четырнадцать тридцать пять. Ни до чего особенно серьезного они не добрались.
«В четырнадцать тридцать пять. Сразу после того, как мы вышли от Детвейлера. Ну-ну, времени они не теряют, надо отдать им должное. Как в „Алисе“: становится все страннее и страннее».
— Ага, вот, — сказал Босуорт. — Сейчас проверю. — Пауза. — Вы были правы. С того же самого терминала пытались проникнуть и в файлы «Окса». Есть предположения, кто это?
— Пожалуй, да. По крайней мере, довольно основательная догадка. Только не могу понять, зачем. — Он наспех рассказал Босуорту об их встрече с «ДБС» и о загадочном присутствии там Джереми Коллингвуда. — Ты не мог бы запустить «мышь» в их систему и там немного пошарить? Так, чтобы они не узнали?
— Будьте уверены, запросто!
— Хорошо. Выясни все, что можешь. И поскорее. Встретимся в нашем номере в Сан-Франциско… скажем, в четверг.
— Будет сделано, шеф.
Ред повесил трубку и немного постоял, пытаясь собраться с мыслями. Мимо него с ревом и гудками неслись по Стейт-стрит автомобили, но он ничего не слышал. Значит, «ДБС» их проверяет, так? Но почему? Конечно, любая фирма может наводить справки о тех, с кем имеет дело. И получить закрытые сведения из сети пытаются многие, несмотря на запрет. Но если так, почему они сделали это не до, а после того, как ответили отказом на их предложение? Нет, тут все не так просто.
Что-то заставило их насторожиться, заинтересоваться Кальдеро, Беннет и Оксом. Он не понимал, как это могло произойти: легенды у них железные, непробиваемые. Но этим можно объяснить их осторожность во время переговоров. Если в «ДБС» тоже играют в эти игры, они должны опасаться любых попыток выйти на них, особенно после того, как опубликована бомонтовская распечатка. Всем семейством уйти в подполье, как всегда делает мафия. Черт возьми, может быть, дело в той экстраполяции по Саудовской Аравии, которую продемонстрировал им Кеннисон? Они могли догадаться, что никто не сумел бы прийти к таким выводам без клиологического анализа.
Впрочем, все это пустые рассуждения. Нельзя выходить за пределы тех данных, какие у тебя имеются. Нельзя строить необоснованные догадки. Только один раз, в Джексонвилле, он пренебрег этим правилом, и вон чем это кончилось. Нет, надо идти только от фактов. А: Кто-то в Бостоне проявляет чрезмерное любопытство. В: Они занялись этим немедленно после того, как Ред и его спутники покинули «ДБС». С: Там, в бухгалтерии, сидел Джереми Коллингвуд. А теперь, если сложить А, В и С, получится…
Кто его знает, что получится? Ред никогда не был силен в алгебре.
Коллингвуд. Ред потряс головой и направился обратно, в кафе. Как Коллингвуд попал из Денвера в Бостон? Интересно было бы услышать эту историю, даже если бы больше ничего из этого не следовало. Все страннее и страннее. Алисе такое и не снилось.
⠀⠀
Джереми так и не знал толком, как ему относиться к тому, что его приняли на работу в компанию «Детвейлер, Бэррон и Стоун». Обе стороны не имели особого выбора. К тому же по какой-то странной случайности его взяли на что-то вроде руководящей должности — это лишь подтвердило его первоначальное мнение, что в «ДБС» ничего не понимают в людях. Счесть его подходящим на руководящую должность… Тем не менее это был еще один шаг вперед в поисках Денниса. Теперь его возможности стали куда больше. Ему помогают люди, которые сами чего-то не знают и хотят это узнать не меньше, чем он.
Но зачем Детвейлер вызвал его к себе и велел посидеть в общем зале вместе с бухгалтерами? Чем-чем, а бухгалтерией он теперь занимался меньше всего.
Как и все остальные, он с любопытством взглянул на уходившую троицу. Среди служащих компании распространился слух, будто поступило предложение её перекупить, хотя Джереми считал, что это невозможно. «ДБС» — частная фирма, и, если учесть, чем она на самом деле занимается, невозможно себе представить, чтобы старик решился её продать.
Тем не менее трое посетителей произвели на него необычное впечатление. Высокий джентльмен достойного вида; низкорослый, коренастый человек, который более естественно выглядел бы на стройплощадке, чем в зале заседаний; и высокая, гибкая чернокожая женщина с тщательно уложенными волосами. «Кальдеро, Беннет и Окс», — шепнула ему женщина, сидевшая за соседним столом. Джереми кивнул и принялся размышлять, кто из них — кто.
Чернокожая женщина заметила, что он смотрит на нее, и вся напряглась. «Можешь не волноваться, — подумал он. — Ты не в моем вкусе».
Когда они ушли, в дверях появился Питер Стоун и поманил Джереми пальцем.
— Коллингвуд, зайдите сюда, пожалуйста, на минутку.
Джереми встал и поправил манжеты и галстук. Питер Стоун ему не очень нравился, и он подозревал, что чувство это взаимное. У этого человека всегда такой вид, словно он держит во рту лимон. Когда Джереми проходил мимо Стоуна, тот вежливо посторонился. Джереми усмехнулся про себя. «Можешь не волноваться, ты тоже не в моем вкусе, — подумал он. — Слишком угрюм и постоянно насторожен».
Старик Детвейлер обменялся с ним быстрым рукопожатием. «Вот этот ничего не скрывает. Никакой затаенной враждебности. Почему эти потомственные богачи все такие? Noblesse oblige?[63] Или просто чувствуют себя увереннее, чем любой нувориш? Детвейлер явно не боится стать жертвой нападения какого-нибудь взбесившегося гомосексуалиста. А Стоун этого так же явно опасается. Может быть, у нас со Стоуном просто не совпадают феромоны. Мы с ним из разного теста — так, кажется, говорится?»
Улыбнувшись, Джереми сел за стол рядом с Дженни Бэррон, дочерью Детвейлера. Стоун уселся по другую сторону от нее. Бэррон искоса взглянула на Стоуна и едва заметно отодвинулась от него. Джереми усмехнулся про себя. Интересно, знает ли Стоун, что действует на нее так же, как Джереми на него?
— Джереми, — сказал Детвейлер, — вы обратили внимание на высокую чернокожую женщину, которая только что вышла отсюда? На ту, что называет себя Глорией Беннет?
Джереми повернулся к Детвейлеру, сидевшему во главе стола, и осторожно кивнул.
— Не так чтобы очень. Но я её видел. А что?
— А то, что у моего отца какие-то шизофренические фантазии, — сказала Бэррон.
Джереми взглянул на нее через плечо.
— Разве это хуже, чем чересчур благодушные фантазии?
Она недовольно фыркнула и отвернулась.
— Я вам говорю, что это Сара Бомонт, — настаивал старик. — Когда она уходила, я чмокнул её в щечку — только для того, чтобы посмотреть на нее вблизи. У нее вот здесь шрам, — он провел пальцем под левым ухом. — Точь-в-точь как после пластической операции.
— Но, папа, в этой стране тысячи людей делают себе пластические операции! И она совсем не такая, как на фотографиях.
— А разве не для этого делают пластические операции, миссис Бэррон? — спросил Джереми.
— Да нет…
— Ну, хватит, дитя мое. Джереми, она не показалась вам знакомой? Обычная пластическая операция, как прекрасно знает моя дочь, сводится к тому, что убирают морщины или выправляют курносый нос, не более того. Возможности хирургии ограничены. Нос, щеки, кожа под глазами. Но строение костей при этом не меняется, если не говорить о несчастных случаях. Подумайте, Джереми.
Сара Бомонт? Партнерша Денниса? Сердце у Джереми забилось быстрее, и он почувствовал легкое головокружение. Может быть, Детвейлер прав? Он закрыл глаза и попытался восстановить в памяти лицо Сары Бомонт. Потом покачал головой.
— Как я могу сказать? Я не знал, для чего вы посадили меня там, иначе я бы…
— Я не хотел заранее влиять на ваше впечатление. — Детвейлер кашлянул и взглянул в сторону двери. — Вы привезли фотографии?
Вошли Херкимер Вейн и Гвиннет Ллуэлин. Вейн был почему-то в расшитой ливрее швейцара и фуражке с галунами и напоминал адмирала. Гвинн положила на стол глянцевые фотографии.
— Мы хорошо их разглядели, когда они выходили из здания. Двух других мы не знаем, но высокий мужчина — без сомнения, Дэниел Кеннисон.
— Кеннисон? — переспросил Стоун. — Из «Кеннисон Демографикс»? С какой бы стати он… Ах, вот что!
— Да. Тот самый Кеннисон — не только из «Кеннисон Демографикс», но и, видимо, из Общества Бэббиджа.
— Но тогда та чернокожая женщина не могла быть Сарой Бомонт, — сказал Джереми. — Она же разоблачила Общество. Они убили её друга, пытались убить её и Денниса. Она не может быть заодно с ними.
Детвейлер пожал плечами.
— Я могу не сходя с места придумать вам не меньше пяти сценариев, в которых она может фигурировать рядом с Кеннисоном. Я не понимаю одного — почему они появились здесь. Наши клиометристы уверяют, что в архивных документах нет никаких следов нашего существования. Мы никогда не пытались вмешиваться в ход истории. А к нашим архивам, касающимся клиологии, нет доступа из сети «Дэйта-Нет». Так что же делает у нас на пороге Общество Бэббиджа?
— Если бы Общество Бэббиджа действительно появилось у вас на пороге, — сказала Гвинн, — то вашу дверь уже давно разнесло бы взрывом.
Внезапно раздался громкий стук. Все вздрогнули. Дженни Бэррон смущенно хихикнула. Дверь открылась, и вошел Джим Донг с каким-то человеком, которого Джереми не знал. Человек был в белом халате — ритуальном одеянии ордена ученых. Донг и Джереми обменялись кивками. С тем, с кем вместе подвергался опасности, всегда чувствуешь какую-то связь. Узы братства.
Неизвестный человек заговорил.
— Публичные досье на всех трех человек, кем вы интересовались, совершенно чисты. У всех троих непрерывная биография с самого рождения до сегодняшнего дня. Ничего подозрительного.
— Ну разумеется, ничего подозрительного, — сказал Детвейлер. — И это, должно быть, случайное совпадение, что Флетчер Окс как две капли воды похож на Дэниела Кеннисона.
На столе замурлыкал телефон. Донг, стоявший ближе всех, подошел и снял трубку. Немного послушав, он протянул трубку своему товарищу.
— Это тебя. — Он сел за стол рядом с Вейном. — Привет, Херкимер. Привет, Гвинн.
Джереми почувствовал, что атмосфера в комнате изменилась. Бэррон и Стоун как будто насторожились. Они вежливо поздоровались с Вейном, но словно не замечали Донга и Ллуэлин. Эти люди им чужие. Слишком долго хозяева «ДБС» чувствовали себя в полной безопасности и теперь, когда их уютный мир вдруг перевернулся вверх тормашками, они очень этим недовольны. Особенно не по душе им угроза непосредственного физического действия, которую олицетворяют Джереми и его друзья. Даже Вейн запятнан тем, что связался с ними.
Лишь сам старик Детвейлер, казалось, сохранил самообладание. Больше того — неожиданные осложнения как будто вызвали у него радостное возбуждение.
Человек в белом халате положил трубку.
— Скверная новость, шеф. В нашей системе «мышь».
Стоун вздрогнул.
— Что? Когда? Что она делает?
— Как — что делает? Разнюхивает что-то.
— Она что-то уже загрузила в память? — спросил Донг.
— Нет, она в реальном времени.
Стоун вскочил.
— Так выследите её!
— Мы этим и занимаемся. Не волнуйтесь. Мы послали за ней «кошку».
— Не волноваться? А сколько времени она там была, прежде чем ваши люди её обнаружили?
Человек в белом халате пристально посмотрел на Стоуна и, обращаясь к Детвейлеру, ответил:
— Она не могла быть там долго, шеф. У нас есть предохранители. Тот, кто сотворил эту «мышь», кто бы он там ни был, чертовски силен, но наша «кошка» должна её поймать.
Пока они разговаривали, Джереми протянул руку и взял со стола моментальный снимок Глории Беннет, сделанный Гвинн, когда они уходили. Он всмотрелся в нее. Овал лица… Форма черепа… Он покачал головой. Ему довелось видеть Сару Бомонт всего несколько раз, обычно вместе с Деннисом. Как мог он надеяться обнаружить её черты в лице этой незнакомки?
— Мы можем достать фотографию Бомонт, чтобы сравнить с этой? — спросил он Гвинн. Та задумалась.
— Там у нас, в исследовательской группе, была целая фототека, как в полиции на тех, кто в розыске. На всех, чьи фамилии упоминались в распечатке и чьи фотографии мы сумели раздобыть. Вот почему мы с Херкимером узнали Кеннисона. Я знаю, что и Бомонт там была. Но теперь все это пропало. — её лицо погрустнело. — Впрочем, если подумать, найти её фотографию будет не так уж сложно.
Он снова посмотрел на снимок. «Сара Бомонт, это ты? Знаешь ли ты, где Деннис?» Он отложил фотографию в сторону и подумал: неужели его поиски близятся к концу?
⠀⠀
Все в жизни Кеннисона перевернулось. Было время, когда его не тревожили сомнения, когда судьба, казалось, не готовила ему никаких сюрпризов. Теперь он сомневался во всем. Было время, когда он управлял событиями; теперь события управляли им.
Он отрезал себе кусочек и принялся его жевать, не ощущая никакого вкуса. Жареная грудка цыпленка a la Russe[64]. Замаринованая с вечера в сметане с острым перцем, потом тщательно панированная сухарями и обжаренная. Рут-Энн в очередной раз превзошла самое себя.
При обычных обстоятельствах он похвалил бы еду и попросил бы передать поварихе свою благодарность. Он наслаждался бы тем, как Карин подает блюда. Он улыбался бы ей и шутил. Теперь все это представлялось ему бессмысленным притворством. Дэниел Кеннисон, бонвиван? Нет, Дэниел Кеннисон, отпетый дурак!
Его перехитрили. Все. Бомонт с её «червем». Ульман. Руис. Селкирк, этот наглый шантажист, будь он проклят! Даже Женевьеве Вейл удалось какое-то время его дурачить, и только потом, не устояв перед жаждой мести, она сама раскрыла свои карты.
Хотя по меньшей мере одна победа была у него на счету. И он наслаждался ею, хоть она и стоила жизни его возлюбленной Пруденс. Теперь он понимал, что Вейл тогда была совсем уже не в себе. Разоблачения Сары Бомонт, измена Ульмана и Руиса, переворот, затеянный Пейдж, довели её до невменяемого состояния, от которого она и раньше была не так уж далека. Даже его попытки спасти и защитить Общество она в своей ярости и ослеплении истолковала неверно.
И вот заключительная комедия. 160 лет они тщательно хранили драгоценную тайну, — а теперь клиологические общества обнаруживаются под каждым камнем. Шестерка. Европейцы — те, которых Бомонт назвала группой «К». Уже не существующее «GHW», о которых рассказал ему Кальдеро. И даже эта бостонская инвестиционная фирма! Кто бы мог поверить?
Он грустно покачал головой. Кто бы мог поверить? Плотина превратилась в решето, и даже тысячи голландских мальчишек не хватит, чтобы заткнуть пальцами все течи. Чтобы сохранить тайну, сейчас пришлось бы устранять людей в таких количествах, от которых пришла бы в ужас даже Женевьева Вейл. Может быть, если бы все общества объединились… Нечто вроде Клиологической Лиги. Это не так просто. Каждое общество, очевидно, заинтересовано в том, чтобы широкая публика по-прежнему ничего о нем не знала; но в то же время все они боятся раскрыться перед посторонними, даже друг перед другом. Преодолеть этот глубоко укоренившийся страх так же нелегко, как нелегко дикобразам совокупляться. Чтобы объединить силы всех обществ в один кулак, нужен человек исключительных способностей. Такой, как Кеннисон? Возможно. Очень возможно. Он позволил себе некоторое время помечтать о том, как станет capo di tutti capi[65]. Пусть Ульман остается председателем Общества Бэббиджа — оно будет всего лишь одним из многих членов Лиги.
Но Джимми Кальдеро как будто твердо убежден, что одно из обществ — группа «К» — сознательно вело охоту за единственным своим соперником, оставшимся в Европе, и в конце концов истребило его. Оно же, возможно, выдало «GHW» — то общество, которое уничтожили нацисты. Вероятно, Тайная Шестерка не менее опасна. Кто может это знать наверняка?
Однако в одном Кеннисон не сомневался: Общество Бэббиджа теперь совершенно беззащитно. Не только перед так называемой группой «К», но и перед Шестеркой, ЦРУ, КГБ, даже перед какими-нибудь бойскаутами, вздумай они им заняться. И все благодаря Саре Бомонт. Пока что возмущение публики как будто немного улеглось, по крайней мере внешне. Но кто знает, куда направлены подводные течения? Впрочем, невежественные массы никогда его особенно не волновали. Стоит ли бояться публики, которая думает, что Чарлз Линдберг[66] летал на дирижабле, и не в состоянии показать на карте, где находится Мексика? Его беспокоила только образованная элита. Агенты правительства. Ученые. Люди любознательные и пронырливые.
Во всей этой истории Ассоциация тоже понесла некоторые, хоть и незначительные, потери. Один крот, разоблаченный и устраненный. Несколько публичных скандалов. Однако она как будто удержалась на плаву. А Общество — нет. Панические выходки Вейл и интриги Ульмана парализовали его, исключили всякую возможность эффективных ответных действий. Общество прочно сидит на мели. Неужели он в самом деле стремился стать капитаном этого беспомощного судна, которое годится только на то, чтобы быть мишенью для артиллерийских учений?
Конечно, нет. Пусть эту роль играет Ульман. Пусть, ни о чем не догадываясь, сидит под прицелом и радуется. Кеннисон же тем временем скроется в безопасном месте. В сущности, отказавшись от поста председателя, он совершил поистине гениальный ход.
Чем больше он об этом думал, тем заманчивее казался ему новый план. Когда оказываешься под прицелом, самое важное — двигаться, и как можно быстрее. Настало время сделать финт. Превратиться в Флетчера Окса. Переправить свою базу данных в потайное место до тех пор, пока можно будет снова показаться на людях.
Он заметил, что у него вспотели ладони, и вытер их салфеткой. Флетчер Окс. «Окс Демографикс»? Нет, его новый оплот должен называться как-нибудь совсем иначе. «Кеннисон Демографикс» придется выбросить за борт. Похоронить навсегда. Жаль, но ничего не поделаешь. Что сказал бы сейчас отец? Кеннисон бросил быстрый взгляд на строгое лицо на портрете, висевшем над камином, потом поднял хрустальный бокал и отпил глоток вина. Так себе вино. Надо поговорить с Беттиной.
Беттина… Он подумал, нельзя ли будет взять с собой своих служащих. Может быть, удастся уговорить их сменить маски. Ради их же собственной безопасности.
Он вздохнул. Нет, ради его собственной безопасности Окс должен жить совершенно иначе, чем Дэниел Кеннисон. Окс должен отличаться от него во всем. Это должен быть не изысканный джентльмен, а грубый мужлан. Может быть, не отличающийся таким остроумием. Никому и в голову не должно прийти, что между Оксом и Кеннисоном есть что-то общее. Жаль. Ему будет не хватать Беттины и Карин, Рут-Энн и Греты.
Карин убрала со стола пустые тарелки. Он проводил её взглядом. Какая осанка! Высокие каблуки всегда придают икрам и ляжкам восхитительную форму.
Карин, должно быть, почувствовала на себе его взгляд: походка её сделалась чуть напряженной, как будто от страха. Кеннисон почувствовал удовлетворение. Способная ученица. Конечно, никогда ей не сравниться с Пруденс, не сыграть заблудившуюся, перепуганную маленькую девочку с такой убедительностью, как играла она. Но кое-чему Карин от него уже научилась. Кое-чему.
Он достал из внутреннего кармана тонкую сигару, чиркнул спичкой и закурил. Все прекрасно, решил он. Обществу Бэббиджа пришел конец. Оно уже умерло, осталось только его похоронить. Жаль, конечно. Будь во главе его я, это несчастье можно было бы предотвратить. Но теперь все враги знают о нем, обложили его со всех сторон и взяли на прицел.
Он рассмеялся. Пока еще на прицеле у них он, это он окружен врагами. Окружен со всех сторон. Но он сделает такой финт, что все они перестреляют друг друга!
В дверь постучали условным стуком. Беттина.
— Войдите.
Беттина открыла дверь и остановилась у входа.
— К вам мистер Селкирк, сэр, — сказала она.
Кеннисон сделал недовольную гримасу. Этот молодой человек становится все назойливее. Кеннисон вынул карманные часы и взглянул на циферблат. Селкирк должен сейчас быть не здесь, а в конторе с Ночной Сменой. Но ничего. Раз уж он здесь, он не сможет помешать Бомонт поставить «жучок» на терминал Кеннисона.
— Пусть войдет, мадам дворецкий. Но скажите Карин, чтобы не подавала портвейн, пока он не уйдет.
— Хорошо, сэр.
Она вышла, и через мгновение появился Селкирк. Большими шагами — и, как показалось Кеннисону, с наглым видом — он подошел к столу. Отодвинув стул, повернул его к себе, сел на него верхом и облокотился на спинку. Кеннисон пристально смотрел на него. «Кто вы такой, молодой человек? На кого вы работаете? На Ульмана? На Шестерку? На группу „К“? Или играете свою собственную игру? Интересно, удалось ли Бомонт-Беннет что-нибудь раскопать в его прошлом?»
— В чем дело, Алан?
— Вас не было ни вчера, ни позавчера.
Это была простая констатация факта, но в ней таилось обвинение. Кеннисон вгляделся в лицо Селкирка — холодные глаза, едва заметная нахальная усмешка — и внутренне весь ощетинился. Кто такой Селкирк, чтобы требовать от него отчета?
— А что такое, Алан? — вкрадчиво спросил он. — Появилась проблема, с которой вы не можете справиться? Я полагаю, вы должны сами решать все вопросы, которые возникают в Ночной Смене.
От этого намека Селкирк как будто растерялся и, неуверенно запинаясь, начал говорить что-то в свою защиту. Кеннисон соединил пальцы обеих рук и улыбнулся про себя. Лучшая оборона — это нападение. И наоборот. Селкирк слишком гордится своими способностями, это его слабое место. Достаточно легкого укола в эту точку, чтобы сбить его с курса. А при всякой конфронтации полезно вывести противника из равновесия.
— …Просто я думаю, что не стоило вам так исчезать, не предупредив меня, — закончил Селкирк.
— Ах, вот что. А почему? — Кеннисон пристально поглядел на Селкирка и увидел, что в его прищуренных глазах появилось подозрение. Нервничает, не уверен в себе, раздражен. Кеннисон припомнил тот день, когда Селкирк впервые вошел к нему в кабинет с доказательствами его вины. «Я не собираюсь вас выдавать. Я хочу к вам присоединиться».
— Потому что мы с вами партнеры, — сказал Селкирк с высокомерной самонадеянностью. («Ничего себе партнер!») — Я помог вам, когда это вам понадобилось, и заслужил, чтобы вы со мной хоть немного считались. И о вашем плане фальсифицировать базу данных Общества я вашим приятелям из Совета ничего не сказал.
«То есть мог бы сказать, если бы захотел. Не слишком ты хитер, Алан».
— Это был ваш план, Алан, а не мой, — сказал Кеннисон.
— Но вы согласились. Сейчас уже поздно отступать.
Кеннисон пожал плечами.
— Я не собираюсь отступать. Только глупо было бы действовать очертя голову.
— Верно, — ответил Селкирк со снисходительной усмешкой. — Но тот, кто колеблется, теряет все.
— А следовательно, festina lente[67]. Ну, хватит обмениваться избитыми истинами, Алан. Зачем я вам понадобился?
— Я хотел поговорить о вашем плане переноса базы данных.
Кеннисон вынул изо рта сигару и стряхнул пепел в пепельницу.
— А что такое? Вы нашли безопасное место, которым я мог бы воспользоваться, не рискуя подвергнуться ответному удару?
«Можете быть уверены, друг мой, я десять раз подумаю, прежде чем начну действовать по плану, который предложите вы. Скорее превратится в лед адское пламя». Он вспомнил, что Данте поместил в центре ада огромное замерзшее озеро, где заключены во льду те, кто предал своих благодетелей, и едва удержался, чтобы не рассмеяться.
Селкирк неуверенно взглянул на него.
— Я, кажется, нашел безопасное убежище. Там вы сможете не только не бояться ваших прежних сообщников, но и стать важной, влиятельной персоной.
— Что же это за убежище?
Селкирк сделал глубокий вдох и выпалил:
— Есть еще одно клиологическое общество, я обнаружил его следы. Это не Шестерка — оно в Европе.
— Ах, вот что? — Кеннисон поднял одну бровь.
— Вас это как будто не удивляет.
— А почему это должно меня удивить? Это математически неизбежно, раз уж такая возможность доказана в принципе. Может существовать даже не одно такое общество.
«Поводим у него перед носом наживкой».
— Очень возможно, — нехотя согласился Селкирк. — Я об этом как-то не думал.
«Что там мелькнуло у него в глазах? Не послышалось ли в его голосе колебание?» Кеннисон небрежно откинулся на спинку кресла.
— Продолжайте, — сказал он.
Селкирк кивнул.
— Понимаете, меня смущали кое-какие остаточные аномалии. Даже после того, как я учел наши собственные действия и те, что мы приписываем Шестерке, аномальных узлов все еще оставалось больше, чем можно объяснить случайностью.
— Гвозди от подковы, — рассеянно произнес Кеннисон. — Глория Беннет называет их «гвоздями от подковы». — Он заставил себя сосредоточиться. — И до сих пор никто этих лишних аномалий не замечал?
— Нет. По двум причинам. Во-первых, никто их не искал. А во-вторых, пока действия Шестерки тоже числились среди остаточных аномалий, величина параметра Р преувеличивалась и поэтому…
— И поэтому преувеличивалась величина сигмы и ширина пространства сомнений. Не стоит углубляться в подробности, Алан, я ведь все это тоже проходил.
— Я хотел только сказать, что, когда разброс ошибки стал существенно меньше, эти аномалии вылезли наружу, как подводные камни во время отлива. Тогда я начал смотреть, какие из них имеют определенную направленность, а какие действительно случайны и нет ли у них общих признаков второго порядка.
— Очень разумно. И вы обнаружили, что некая существенная часть этих аномалий…
— …Европоцентрична, — ответил Селкирк. — То есть аномальные узлы вызваны событиями, происходившими в Европе. Если бы я взялся строить по этому поводу догадки, то я бы сказал, что европейцы занимаются этим так же давно, как и мы, и Шестерка.
«Если бы взялся строить догадки»?
— Понимаю. Но к чему это все? Какое отношение имеет эта европейская группа к нашим планам, касающимся базы данных? — «И почему из этого следует, что я могу стать важной, влиятельной персоной?»
Селкирк встал и принялся шагать взад и вперед по комнате. Кеннисон остался сидеть, глядя прямо перед собой, но внимательно следя за ним уголком глаза.
— Некоторые признаки указывают на то, что эти европейцы проникли в Северную Америку. Помните, что сказал нам тогда в пиццерии Кальдеро? Что один из документов в распечатке был написан по-французски? Так вот, мы знаем, что это не мы и не люди Кальдеро. А Шестерка — группа сугубо доморощенная, с какой стати она стала бы объясняться по-французски?
— В Квебеке французский — официальный язык. Но я понимаю, что вы хотите сказать. Продолжайте.
Селкирк потер подбородок рукой и начал переставлять с места на место графины на столе.
— Я подумал, что если эта банда хочет распространить свои действия на Северную Америку, то она может предоставить некоторые привилегии тому, у кого найдется уже готовая инфраструктура.
Кеннисон насторожился.
— Привилегии?
Селкирк повернулся к нему.
— Ну да, — сказал он оживленно. — Поставьте себя на их место. Допустим, вы собираетесь открыть свои филиалы по всему континенту и кто-то является к вам не только с готовой инфраструктурой, но и с обширной, подробной базой данных. Это сэкономит им много лет работы. Как бы вы поступили, если бы единственной альтернативой было начинать с нуля?
Кеннисон в последний раз затянулся сигарой и ткнул её в пепельницу.
— Вы думаете, можно было бы рассчитывать на их благодарность? — Кеннисон всегда верил в благодарность. Он считал её самой полезной из человеческих эмоций. — И вы полагаете, что, если бы я вступил в контакт с этими… Как они себя называют?
— Еще не знаю.
— Ах, вот как. В общем, если бы я вступил с ними в контакт, они могли бы взять меня к себе на работу? Каким-нибудь там руководителем филиала? — добавил он с кривой усмешкой.
Селкирк подошел ближе и оперся на стол.
— Да. И подумайте вот о чем. Разве эта должность будет ниже, чем та, что отнял у вас Ульман?
Кеннисон задумался. Это ему в голову не приходило. Он посмотрел Селкирку прямо в глаза.
— Да, пожалуй, вы правы.
Он будет не менее могущественным, чем Ульман. Разве не восхитительная месть? Несправедливо отстраненный от руководства одной организацией, он вернется, имея за спиной другую, еще большую. Какую рожу скорчит Ульман, когда об этом узнает!
— Очень хорошо, Алан. Примите все меры, какие сочтете нужными, чтобы выйти на эту европейскую организацию. Но постарайтесь не спугнуть их. И не пытайтесь вступить с ними в контакт, пока мы с вами не проверим все ваши расчеты.
— Будет сделано, — кивнул Селкирк и направился к двери.
— Да, еще одна вещь.
Селкирк остановился.
— Что?
Кеннисон потер пальцем нос и начал крутить в руке бокал.
— А как насчет приятеля Беннет — того архитектора? Похоже, у нее есть какая-то нить, которая может на него вывести.
Ему показалось, что Селкирк прищурился и что в голосе у него прозвучала осторожность.
— Да? А что за нить?
— Точно не знаю, но она считает, что его держит у себя какая-то другая группа, а не Тайная Шестерка.
— Другая группа?
Кеннисон пристально посмотрел на него, склонив голову набок.
— Да. Как по-вашему, не могут это быть те европейцы, которых вы обнаружили?
— Возможно, — медленно произнес Селкирк.
Кеннисон кивнул и поджал губы.
— В конце концов, мы ведь пообещали им, что поможем его разыскать.
⠀⠀
Когда шотландец вышел, Кеннисон слегка улыбнулся. По крайней мере, теперь понятно, на кого Селкирк работает. На этих европейцев. Вполне возможно, он один из тех, кого они послали в Америку присмотреть подходящие фирмы, которые можно было бы перекупить и использовать в качестве «крыши» или убежища.
Примерно то же самое Кеннисон попытался сделать с «ДБС». Не слишком радостная картина. Как в мультфильме: большая рыба глотает рыбу поменьше, а та в это время глотает совсем маленькую. Кеннисон схватил свой бокал и залпом допил вино. Он привык быть хищником, а не добычей. Так чувствует себя тигр, неожиданно обнаруживший, что кто-то крадется за ним по пятам. Новое, не слишком приятное ощущение. И для тигра куда более неприятное, чем для газели. В конце концов, для газели это дело привычное.
«Но ведь европейцы не знали, что крадутся за тигром», — подумал Кеннисон. Во всяком случае, вначале. Селкирка подослали к нему потому, что фирма, которая занимается демографией, — очень полезный источник сведений, вот и все. Нет сомнений, что они подослали своих агентов и к Гэллапу, и ко всем остальным. Селкирк не мог знать, что «КД» — совсем не то, чем она кажется. Вероятно, бомонтовская распечатка застала его врасплох: он неожиданно для себя обнаружил, что сунул голову в пасть к тигру. Неудивительно, что он был так потрясен в тот день, когда явился проситься к нему!
Да, искать себе безопасную норку, конечно, надо, но всегда есть риск, что в ней уже кто-то прячется.
Он встал из-за стола и поправил галстук. Неужели Селкирк действительно предложил ему пост североамериканского координатора группы «К»? Тут открываются кое-какие перспективы. Власти у него будет не меньше, чем он хотел захватить себе в Обществе. Должность подчиненная, это верно, но зато и организация покрупнее, чем та, с которой он расстается. Честолюбивый человек может здесь многого добиться.
Если только предложение сделано без задней мысли. Селкирк не может перегрузить к ним мою базу данных, не имея ключей, которые разработала Пруденс. Эти ключи есть только у меня. «Как только они заполучат мою базу данных, — подумал Кеннисон, — я им буду больше не нужен». Останется ли тогда в силе это предложение? В конечном счете все будет зависеть от того, честные ли они люди; а Кеннисон не достиг бы своего нынешнего положения, если бы слишком полагался на чужую честность.
Тем не менее наживка, которую подержал у него перед носом Селкирк, выглядела заманчиво. Группа «К», несомненно, предоставит ему куда больше возможностей применить свои выдающиеся способности, чем паршивая инвестиционная фирма вроде «ДБС». Знать бы только, какие тут поджидают опасности.
Кеннисон взглянул на часы. Бомонт имела вполне достаточно времени, чтобы установить «жучок» в его терминал. Когда Селкирк вернется в контору, её там уже не будет. А Селкирк сразу же попытается связаться со своими хозяевами — в этом Кеннисон не сомневался.
А как насчет его «партнеров»? Как будут реагировать они, если он примет предложение Селкирка?
Кальдеро на это никогда не согласится. Кеннисона не могла обмануть видимость дружеской помощи со стороны человека, который давно мечтает свести с ним счеты. Не для того Кальдеро помогает Кеннисону развязаться с Обществом, чтобы он мог вступить в другое Общество, еще более крупное и могущественное. Кальдеро будет препятствием на его пути. Но препятствие можно устранить.
А Глория Беннет? Селкирк с его организацией — нить, которая ведет к её другу, через человека по фамилии Бернстайн. Маловероятно, чтобы группа «К» отпустила Френча. Особенно после того, как продержала его столько времени. Но Беннет не оставит поисков, пока его не разыщет. Однако разыскать Френча — значит разыскать группу «К», а эта перспектива вряд ли представится группе «К» такой уж заманчивой. Значит, группа «К» должна или захватить Беннет, или устранить её.
А это значит, что она окажется в серьезной опасности.
В очень серьезной опасности.
Кеннисон провел языком по пересохшим губам.
⠀⠀
— Ну и натерпелись вы страху, должно быть? — спросил Умник. На его лице было написано нетерпеливое предвкушение увлекательного рассказа. Он обожал приключения, особенно чужие.
— Конечно, немного нервничала, — сказала Сара. — Но все это было ничуть не опаснее, чем в ту ночь на горе Фалкон. — («Сара Бомонт, испытанный ветеран, повествует о своих прежних подвигах».) — Конечно, если бы кто-нибудь попытался подняться на этот этаж снизу, из конторы «Джонсон и Ченг», и обнаружил, что потайной лифт отключен… Но можешь быть уверен, я держала ухо востро и в случае чего смылась бы в одно мгновение.
Босуорт поежился.
— Не знаю, смог бы я такое сделать или нет. Очень страшно.
— Ну, дело уже сделано, я благополучно вернулась, и все тут. Даже неинтересно — просто очередное скучное задание.
Сара улыбнулась про себя. Ни дать ни взять — старый профессионал. Словно она каждый день вламывается в конторы и ставит «жучки» в телефоны.
Она включила приемник и повернула ручку. Гостиничный номер становился больше похож на лабораторию сумасшедшего изобретателя из какого-нибудь кинофильма. Компьютерный терминал, машинки, колотящие по стеклам, параболический микрофон с магнитофоном, приемник подслушивающего устройства со своим магнитофоном… Хорошо, что здесь командуют Хелен и Чу. Бог знает, что подумали бы, увидев все это, обыкновенные служащие отеля.
— И больше ничего? Вы так-таки ни разу не были на волосок от опасности?
На лице Умника было написано такое разочарование, что Сара почувствовала себя обязанной заставить его немного поволноваться на чужой счет.
— Только один раз, — сказала она. — Не то чтобы на волосок, но все-таки…
— И что?
— Не знаю. Какое-то странное чувство. Словно мурашки по спине забегали от страха. Я зашла в умывальную, чтобы отключить лифт, и там… — Она вздрогнула. — Нет, не могу это описать. Всякий раз, когда я подходила к кабинке, появлялось ощущение… ну, какой-то невероятной злобы и ненависти. Ни разу еще ничего подобного не чувствовала.
Нет, неправда. Один раз почувствовала — в доме Уайднера, когда подошла к тому бюро с опущенной крышкой, где был заперт скелет. Давний скелет с аккуратной круглой дырочкой между глазных впадин и совсем не такой аккуратной дырой в затылке. Но ощущение, которое она испытала в туалетной комнате Кеннисона, не могло быть таким же: никакого скелета в кабинке не было.
— Ну как? Он еще не звонил?
Сара вздрогнула от неожиданности и услышала, как поперхнулся Босуорт. Голос был Кеннисона — как будто говорил его призрак. Сара склонилась над приборами.
— Пойди, отключи шумовые машинки, — сказала она Босуорту, покрутила ручки и услышала, как негромкий шум, похожий на стук градин по стеклам, прекратился. Она повернулась к окну.
— Привет, кузен Дэн, — сказала она. — Что это вы делаете в городе в такой поздний час?
Она знала, что не обязательно поворачиваться к окну — он бы её и без этого услышал. Но как-то невежливо разговаривать с человеком, стоя к нему спиной.
— Я полагаю, наш друг захочет кое-кому позвонить сегодня вечером. И мне интересно, что он скажет.
— Нам тоже, — ответила Сара.
— А кузен Джеймс еще не вернулся?
— Нет, — призналась она. — Он еще в Бостоне, следит за «ДБС».
На другом конце континента. Хорошо бы он был здесь. Ему куда легче, чем ей, изображать из себя старого профессионала. Но он прав: в их распоряжении две нити, и надо проследить обе. Естественно, ей, с её опытом работы на компьютере, лучше действовать с этого конца. Но когда его не было рядом, она чувствовала себя какой-то странно беззащитной. Она не могла понять почему: в конце концов, ей вполне под силу самой за себя постоять, да она это и делала большую часть жизни. У нее не было никакой причины чувствовать себя от кого-то зависимой. Она ведь тоже спасла Реду жизнь, так что у него ровно столько же оснований чувствовать себя зависимым от нее. Тут она вспомнила, что сказала Джейни тогда, в денверском аэропорту, и подумала: а что вообще чувствует Ред?
— От него что-нибудь слышно? — спросил Кеннисон.
— Со вчерашнего дня — ничего. Он рассчитывает быть здесь завтра. Вы знаете, они вами заинтересовались. «ДБС».
— Да, вы мне говорили. Очень жаль. Оборотная сторона известности. Но у меня не было времени на пластическую операцию, а грим на близком расстоянии сразу виден.
— Они заинтересовались даже мной. — По дороге в Стейплтон её убеждали, что все в порядке, а старик Детвейлер сразу увидел её насквозь. Вот еще одна причина, почему в Бостон отправился Ред. Сара чувствовала, что, если её разоблачат, она наверняка растеряется и сделает что-нибудь не то. — Но больше всего их беспокоит то, что они не могут понять, почему мы на них вышли.
— Да мы же им сказали! Мы хотели перекупить их фирму.
— Они вам не поверили. Они думают, что за всем этим стоит какая-то тайная цель.
Кеннисон презрительно фыркнул.
— Чересчур они хитры. Бывает, что на самом деле все именно так, как представляется. — Он как будто осекся, потом задумчиво повторил: — Именно так, как представляется.
— Детвейлер боится, что про них пронюхало Общество Бэббиджа. Джимми подумывает, не выложить ли нам все карты на стол. Объяснить, чего мы хотим, и посмотреть, не согласятся ли они предоставить вам убежище.
— Нет! — последовал немедленный ответ. — В конце концов, не исключено, что «ДБС» — не самое лучшее убежище. И мы пока еще не знаем, насколько можно им доверять. Давайте не будем поддаваться панике и делать поспешные шаги.
Ну и кто же теперь чересчур хитер? Сара подумала, можно ли вообще толкнуть Кеннисона на решительные действия иначе, чем напугав его до полусмерти. Несмотря на его бесконечные интриги, ему почему-то очень мало чего удалось добиться.
— А какое еще убежище вы имеете в виду?
Кеннисон не успел ответить. Из динамика послышались монотонные звуки, прерываемые паузами. Кто-то набирал номер по телефону, который стоял в кабинете Кеннисона.
— Это он? Это Селкирк? — спросил Кеннисон, но Сара ничего не ответила. Автоматически включился второй магнитофон, и она сделала пометку в журнале. Она никогда не предполагала, сколько приходится делать бумажной работы, когда занимаешься шпионажем.
— Два — один — два, — сказал Босуорт, прислушавшись к звукам. — Это Манхэттен. — Он записал остальные цифры номера и подсел к компьютерному терминалу. — Посмотрим, кому он звонит.
Из динамика донеслась звонкая трель. Где-то звонил телефон. Раз, два… Гудок.
— Что такое?
— Он положил трубку.
— Знаю.
— Не мог он заметить ваш «жучок»? — в голосе Кеннисона звучало напряжение. — Может быть, вы оставили после себя какие-нибудь следы?
Сара молча покачала головой, но тут же вспомнила, что Кеннисона нет в комнате, и сказала:
— Нет. Я все как следует проверила.
Как странно разговаривать обычным голосом с человеком, который находится в полутора километрах от тебя!
— Спешка до добра не доводит, — сказал Кеннисон.
Сара сдержала раздражение.
— Говорю вам, я все как следует проверила!
— Может быть, вы…
Из динамика снова послышалось гудение — кто-то опять набирал номер. На этот раз трубку на другом конце сняли после первого же звонка.
— Да? — произнес голос из Манхэттена.
— Наверное, первый звонок был каким-нибудь условным сигналом, — сказал Кеннисон.
— Да ну? Не может быть! Ладно, помолчите и слушайте.
— Говорит филиал на западном побережье, — сказал Селкирк.
— Вы передали ему наше предложение? — Голос был повелительный, уверенный в себе. В паузах слышался приглушенный шум: шелест покрышек по асфальту, автомобильные гудки, старомодный рэп из портативного магнитофона в руках у какого-то прохожего. Закрыв глаза, можно было представить себе всю картину. Босуорт поднял голову от терминала.
— Я его засек, — сказал он. — Это уличный автомат.
— Знаю, — ответила Сара.
— В верхней части Ист-Сайда.
Сара сердито взглянула на него, и он умолк. Конечно, потом можно будет сколько угодно прокручивать пленка заново, но ей хотелось слышать Селкирка. Он передал какое-то предложение. Какое? Кому?
— …Очень осторожен, — сказал Селкирк. — Конечно, я не сказал ничего лишнего.
— Естественно. Вы уверены, что не сможете заполучить эти данные сами?
— Нет, я же вам говорил. Чтобы открыть к ним доступ, нужно знать коды, которые только он…
— Да, да. И все же, при ваших способностях… — в голосе из Манхэттена прозвучало ехидство.
— Да, я мог бы это сделать, — произнес Селкирк с безмятежной самоуверенностью. — Это нелегко, но я мог бы это сделать. Но так куда проще.
— Да, наверное.
— Послушайте, Бернстайн. Вот почему я позвонил вам, а не в Управление. Вокруг вас не происходит ничего особенного?
— А я-то думал, что вы просто соскучились по моему голосу.
Наступила недолгая пауза. Потом Селкирк негромко, размеренно произнес:
— Возможно, мы друг друга недолюбливаем, Бернстайн, но нам приходится работать вместе. Так что постарайтесь этим смириться. Сара Бомонт все еще разыскивает своего партнера.
— Бомонт меня не волнует. С ней все уже решено.
«Со мной все уже решено? Интересно, как», — подумала Сара. Из-за небрежного тона, каким было сделано это замечание, оно прозвучало особенно угрожающе.
— А Кеннисон ей помогает.
— Кеннисон тоже меня не волнует. Он на вашей ответственности. — Саре показалось, что в голосе послышалась усмешка. — Встреча в верхах, состоявшаяся в пиццерии? Ужасные пошляки эти американцы.
— Так вот, на прошлой неделе Кеннисон на несколько дней исчез из вида. Когда я сегодня вечером с ним разговаривал, он кое-что сказал, и я подумал… Но вы говорите, у вас там ничего необычного не происходит?
— Что именно сказал вам Кеннисон?
— Только то, что у Бомонт появилась новая нить к местонахождению Френча. — Сара вздрогнула и взглянула в сторону окна. Зачем Кеннисон сказал это Селкирку?
— Понимаю. А как об этом зашел разговор?
— Его завел Кеннисон. Мы говорили совсем о другом, а это он сказал, когда я уходил.
— Так и сказал?
На другом конце наступило молчание. Потом Бернстайн прошипел:
— Вы идиот. Круглый идиот!
И он швырнул трубку.
Сара слышала, как у Селкирка перехватило дыхание.
— О черт!
В динамике затрещали помехи, потом все стихло.
Сара сорвала наушники и резко повернулась к окну.
— Кеннисон, идиот вы этакий! Я потратила целый час и уйму нервов, пока ставила этот чертов «жучок»! Что вы ему сказали?
— Я? Милая моя, я совершенно ничего ему не сказал. Я сказал, что у вас есть нить, которая может привести вас туда, где находится ваш приятель. Вот и все. Я ничего не говорил ни о «ДБС», ни о том, где мы были на прошлой неделе. У меня не было желания ждать, пока он сам соберется позвонить своему начальству, и я подумал, что если намекнуть… Мне и в голову не приходило, что он придаст этому значение.
— Да он-то не придал. Бернстайн придал! — В самом деле остроумная уловка, чтобы заставить Селкирка выйти на связь. С Бернстайном. С тем, кто держит взаперти Денниса? Видимо, да. И это где-то в Манхэттене. Возможно, в верхней части Ист-Сайда, хотя необязательно автомат там же, поблизости. Сердце её забилось чуть быстрее. Нет, он наверняка поблизости. Если первый звонок был условным сигналом, Бернстайн должен был находиться где-то рядом, чтобы вовремя поспеть к автомату. Сара чувствовала, что цель совсем близко.
Она закрыла глаза и попыталась представить себе Денниса, но не смогла. Его лицо как будто стерлось, расплылось в памяти. Она нахмурилась и постаралась сосредоточиться, но отчетливее оно так и не стало. Не могла же она его забыть! Она ощутила непреодолимое желание взглянуть на его фотографию, даже полезла в сумочку и только через секунду вспомнила, что у Глории Беннет не может быть фотографий Денниса Френча. Она повернулась к стене, чтобы Босуорт не видел её лица.
⠀⠀
Позже, когда Босуорт ушел к себе в номер, а призрак Кеннисона испарился, Сара сидела в просторном кресле с мягким изголовьем и сквозь свое оснащенное разнообразной электроникой окно любовалась огнями Сан-Франциско. Башня Койт-Тауэр была вся залита светом прожекторов. Хелен говорила ей, что когда-то на том холме стояла станция телеграфа — по нему передавали на верфи сообщения о прибытии судов. Поэтому гору и назвали Телеграфной. Позади нее в небе разлилось яркое зарево неона — Фишерменз-Уорф и Барбари-Кост. Вдали сказочной паутиной висел мост Голден-Гейт, под ним в сторону океана проплывали огни какого-то большого судна. Наверное, в Китай, подумала она. В Сан-Франциско она постоянно думала о Гавайях, о Китае, об океанских пассатах. Ей почему-то казалось, что отсюда до Гонолулу или до Шанхая ближе, чем до Лос-Анджелеса. Хотя совсем рядом с Лос-Анджелесом лежит порт Сан-Педро самый крупный на тихоокеанском побережье, сам город всегда представлялся ей сухопутным.
Лучи прожекторов, омывавшие Койт-Тауэр, внезапно погасли, и она вдруг сообразила, что уже очень поздно. Она встала, потянулась и подавила зевок. События уже начались или вот-вот начнутся. Селкирк сделал Кеннисону какое-то предложение. В этом она не сомневалась. Но какое? Вступить в группу «К»? Может быть, поэтому Кеннисон уже не сильно стремится завладеть фирмой «ДБС»? Но если так, то зачем Кеннисон хитростью заставил Селкирка позвонить по телефону, который они подслушивают?
Она потрясла головой, чтобы в мозгах немного прояснилось. Что замышляет Кеннисон? Не собирается ли он стравить оба края с центром? Или он, как тот осел, просто стоит в растерянности между двумя охапками сена?
«Бомонт меня не волнует. С ней уже все решено».
Вспомнив этот ровный, самоуверенный голос, она невольно вздрогнула. Ей снова захотелось, чтобы здесь был Ред.
По пути к кровати она остановилась у компьютерного терминала и лениво провела пальцами по гладкому пластиковому корпусу. Потом протянула руку к задней стенке и включила его. Пискнул динамик, загорелся экран. Она подвинула стул и села. Через несколько секунд она уже вошла в базу данных Ассоциации.
База данных была хорошо защищена — теперь, после публикации распечатки, защитой были снабжены все базы данных. Но у нее, конечно, теперь был к ней свой ключ. Войти в нее ничего не стоило. А дальше…
Она дала команду системе провести поиск корреляции между Редом Мелоуном и Джексонвиллом, штат Флорида.
Несколько секунд спустя на экране появился запрос: нужно было набрать в рамке входной код. Сара откинулась на спинку стула и некоторое время задумчиво смотрела на экран, постукивая ногтем по зубам. Потом она снова склонилась над клавиатурой и набрала: «ФАННИ ПАУЭР».
«ДОПУСК РАЗРЕШЕН», — ответил ей компьютер, и она улыбнулась про себя.
На экране появился каталог файлов. Названия их ничего ей не говорили — они состояли из бессмысленных букв и цифр. Кроме одного. Этот файл назывался «САРА, ПРОЧТИ».
— Черт возьми! — удивленно пробормотала она, подвела к файлу курсор и нажала клавишу. Открылось окно, где было всего несколько строчек текста:
«САРА, ОСТАЛЬНЫЕ ФАЙЛЫ В ЭТОМ КАТАЛОГЕ ТОЖЕ РАЗБЛОКИРОВАНЫ. МОЖЕШЬ ПРОЧИТАТЬ ИХ, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ. ТОЛЬКО Я ТЕБЯ ПРОШУ — ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО. РЕД».
Она долго сидела, не сводя глаз с экрана и барабаня пальцами по столу. Потом с силой стукнула по столу костяшками пальцев, сделала глубокий вдох и выдохнула через нос.
— Сукин ты сын, — произнесла она, обращаясь к отсутствующему Реду, вышла из каталога и выключила компьютер. Все равно уже поздно, она устала.
⠀⠀
— Они все еще молчат, — сказал Херкимер Вейн.
Джереми отпер своим ключом дверь квартиры.
— Думаю, и дальше будут молчать.
Он открыл дверь, и все вошли. Это была обыкновенная, просто обставленная квартира — временное пристанище до тех пор, пока «ДБС» не решит, что с ними делать. В данный момент все они считались мертвыми, но эта импровизированная на месте версия долго не продержится. А пока Детвейлер поместил их в эту квартиру в принадлежащем ему доме в Чарльстоне. Джереми оглядел потертую, безликую мебель и с грустью вспомнил о своих вещах, оставшихся в Денвере, — о книгах, об уютном мягком кресле, о Мондриане. Эта квартира никогда не станет для него домом.
Джереми закрыл за ними дверь.
— Значит, мы до сих пор не знаем, на кого они работают, — сказал он.
Те два человека, захваченные в округе Дуглас, так и не сообщили о себе никакой информации — даже имени, звания и личного номера. Если не считать того, что они не из Общества Бэббиджа, — этому Джереми был склонен верить хотя бы потому, что эти слова вырвались у них невольно. Сейчас их держали взаперти в поместье Детвейлера — ничем более подходящим под тюрьму «ДБС» не располагало. Как напомнил Вейн, «ДБС» никогда не нуждалось ни в безопасных укрытиях, ни в масках.
Джереми уже слышал, что Дженни Бэррон требовала допросить их «с пристрастием», но Детвейлер это запретил, сказав, что человек при любых обстоятельствах, даже если ему грозит смерть, обязан вести себя цивилизованно. Так что вряд ли удастся чего-нибудь добиться от задержанных — разве что их стойкость будет сломлена роскошью обстановки и регулярной выдачей икры.
Вейн бросил на кофейный столик конверт из толстой бумаги и прошел на кухню, где налил себе стакан молока. Гвинн взяла конверт и вынула из него фотографии Глории Беннет и Сары Бомонт. Держа их рядом, она долго всматривалась, шевеля губами, потом наложила одну на другую и посмотрела на свет.
— А хирург сказал что-нибудь дельное? — спросила она.
— Только одно, — ответил Вейн. — В принципе возможно, что одно из этих лиц было трансформировано в другое.
— Осторожный человек.
— А что бы ты сказала на его месте?
— Джим, а как насчет той «мыши», что гуляла по системе вчера? — спросил Джереми. — Чем кончилось дело?
— Ничем, — ответил Донг. — Они гонялись за ней минут пятнадцать и в конце концов поймали. Потом попробовали проследить, откуда она появилась, но она прошла через полдюжины промежуточных терминалов сети, и след потерялся. Она могла появиться откуда угодно. — Он покачал головой. — Стоун готов с Тима шкуру за это снять — он считает, что с его стороны это халатность.
— Как ты думаешь, есть какая-нибудь связь между этой «мышью» и визитом Кеннисона?
«Конечно, связь есть, но какая? — подумал Джереми. — Все это слишком запутано. Вокруг болтаются тысячи концов, повсюду дурные приметы и предзнаменования, но ухватить ничего не удается. За какую нить ни потяни, она тут же обрывается и никуда не приводит».
Донг пожал плечами.
— Я думаю, когда мы занялись этими тремя персонами — Беннет, Оксом и Кальдеро, — где-то сработал тревожный сигнал. Очевидно, так устроены все уязвимые файлы, которые приходится держать в сети. Тим сказал, что, когда в следующий раз отправится на охоту, замаскирует свой запрос под официальную правительственную переписку. Таким способом можно проникнуть куда угодно.
— Кто-нибудь хочет пиццы? — спросила Гвинн, стоявшая у телефона. — Я делаю заказ.
— Закажите и на мою долю, — сказал Джереми. — Никто не возражает против перца? — Он оглядел остальных. Вейн покачал головой и потер рукой живот. — Значит, одна с перцем, одна без. В чем дело, Гвинн?
Гвинн застыла на месте, уставившись на телефон, её глаза постепенно сужались. Обернувшись к ним, она ткнула пальцем в трубку. Джереми вместе с остальными подбежал к Гвинн. Увидев выражение её лица, он внимательно всмотрелся в телефонный аппарат, но ничего особенного не заметил. Гвинн как-то говорила ему — Господи, это было целую вечность назад! — что научилась распознавать, не лазил ли кто-нибудь в её телефон.
Он неожиданно мысленно перенесся в тот день, когда, войдя к себе в квартиру, обнаружил, что в ней кто-то побывал. Это было сразу после того, как Деннис исчез из больницы. Он вспомнил, каким беспомощным чувствовал себя тогда, как был напуган и бессилен. Он надеялся, что больше никогда не испытает этого леденящего ощущения в животе. И вот оно появилось снова, настигнув его на этой квартире. Как привидение, как чей-то призрак.
Призрак… Он поежился. Ему пришло в голову, что он уже несколько дней не вспоминал о Деннисе. А еще недавно больше ни о чем и думать не мог.
Донг с удивленным видом хотел что-то сказать, но Гвинн приложила палец к губам. Она взглянула на Вейна, но тот не сводил глаз с телефона, недоверчиво тряся головой.
Джереми вдруг захотелось достать где-нибудь четыре полицейских свистка и всем разом свистнуть, чтобы у того, кто там подслушивает, уши отвалились. Его охватил небывалый гнев. Жаркая волна поднялась и ударила ему в голову. Он выхватил из руки Гвинн телефонную трубку и поднес ко рту, как микрофон.
— Эй, вы там! — заорал он. — Мне уже поперек горла эти игры! Вы меня слышите? Если Деннис Френч у вас, отпустите его! Или приходите сюда, возьмите меня и отведите к нему! Бомонт! Кеннисон! Вы меня слышите? Кто дал вам право причинять мне эти адские муки?!
Он швырнул трубку с такой силой, что телефон звякнул.
Потом он повернулся к своим товарищам.
— Простите, — пробормотал он, чувствуя, что лицо его побагровело, но уже не от гнева, а от стыда. А что, если на самом деле их никто не подслушивает? Он чувствовал себя идиотом.
Гвинн похлопала его по спине.
— Ничего, Джереми. Мы все понимаем. — Остальные смотрели в сторону, стараясь не встретиться с ним взглядом. — Ничего, — повторила она.
Она подвела его к стулу. Он сел и вытер лицо рукавом.
— Это очень легко, — объяснил он. — Очень легко потерять голову от всех этих интриг и опасностей. Забыть, чего ради я все это затеял. Даже гордиться тем, что забыл. Убедить себя, что тебе совсем не нужен… не нужен… — он понял, что не сможет закончить фразу, и закрыл лицо руками.
Он ничуть не удивился, когда через несколько секунд телефон зазвонил.
⠀⠀
— Ну, не знаю, — сказал Ред Мелоун с усмешкой. Он снял форменную фуражку посыльного и швырнул её в сторону. — Мне показалось, что получится смешно. — Он поставил на стол две пиццы. — Вы ведь заказывали пиццу, верно?
Он выбрал самое удобное кресло и со вздохом уселся.
Все остальные тесной кучкой сгрудились вокруг стола. «Черпают силу и утешение в сплоченности, — подумал Мелоун. Четыре мушкетера». Конечно, общая опасность сближает. Кто может знать это лучше его?
Коллингвуд пристально смотрел на него, стиснув кулаки. Сара рассказывала ему про Коллингвуда, однако этот человек, смело встретивший его взгляд, совсем не похож на того растяпу. А по тому, как стоят остальные, видно — они ждут, что будет делать Коллингвуд.
Гвиннет Ллуэлин по очереди открыла коробки с пиццей и осмотрела их содержимое.
— Именно это мы и заказывали. — Она снова закрыла коробки и повернулась к нему. — Вероятно, это должно служить доказательством, что вы нас подслушивали.
Коллингвуд в это время читал надписи на коробках.
— Где вы взяли эти пиццы?
Ред снова усмехнулся.
— Вы ни за что не поверите. Я их заказал на стороне.
Коллингвуд скрестил руки на груди.
— Это что, какая-то шутка? Мне не смешно.
Вейн засопел и шагнул к телефону.
— Я думаю, надо сообщить нашим партнерам.
— На вашем месте я бы не стал это делать.
Вейн застыл, держа руку на трубке.
— Почему?
— Потому что мы отключили ваш телефон.
Вейн с досадой кашлянул и поднял трубку. Нажав несколько кнопок, он подождал, потом постучал по рычагу.
— Молчит, — сообщил он.
Ред недовольно поморщился.
— Ну конечно, молчит. Я же вам сказал.
«Впрочем, со стороны Вейна это было вполне разумно, — подумал он. — С какой стати они должны верить мне на слово?»
Вейн шумно вздохнул, большими шагами подошел к двери и распахнул её. У лифта, на расстеленном перед открытой дверцей замасленном брезенте, стояли два рослых человека в рабочей одежде. На поясе у них болтались какие-то инструменты, в темной пустой шахте была подвешена переносная лампочка. Один из рабочих повернулся и сказал:
— Простите, сэр, лифт не работает.
Вейн закусил губу и взглянул на Реда.
— Лестница, вероятно, тоже не работает?
— Как раз сейчас её чинят, — ответил Ред. — Думаю, скоро приведут в порядок.
— Успокойтесь, Херкимер, — сказала Ллуэлин. Она прикрыла дверь, взяла Вейна под руку и привела обратно в комнату. — Я уверена, что мистер Кальдеро не собирается причинить нам никакого вреда. — Она взглянула на Реда. — Насколько я понимаю, вы из той, другой группы — из Ассоциации утопических изысканий?
— Молчание — золото. — «Господи, я, кажется, начинаю вещать точь-в-точь как этот сукин сын Кеннисон — живое воплощение избитых истин». Однако он слишком о многом проговорился в тот раз, когда впервые встретился с Сарой. Он по ошибке считал, что она знает больше, чем на самом деле, и это чуть не стоило им обоим жизни. Второй раз допускать такую же ошибку он не собирался. Чем меньше человек знает, тем для него же лучше.
— Понятно, — сказала Ллуэлин после паузы. — А та женщина, которая была с вами вчера, — это Сара Бомонт?
Он прослушал пленку, где были записан их разговор об этом, так что вопрос не застал его врасплох. Он вспомнил, как убеждал Сару не беспокоиться, что её могут узнать, и непременно усмехнулся бы над юмором ситуации, если бы она не касалась его так близко.
— Её зовут Глория Беннет, — отрезал он. Ассоциация потратила немало сил на то, чтобы эта «крыша» была надежной, и он не собирался протыкать в ней дыры только ради того, чтобы удовлетворить их любопытство. Если Сара захочет им сказать… Впрочем, он постарается ей это отсоветовать. Самый крепкий секрет — тот, который никому не известен. — Можете прочитать все про нее в «Кто есть кто».
— Она чернокожая.
— Ну и что? Не она одна.
— У нее на лице шов, как после пластической операции.
Ред пожал плечами.
— У меня тоже.
Ллуэлин внимательно посмотрела на него.
— Очень может быть, что и у нас тоже они появятся прежде, чем вся эта история кончится. Но я думаю, вы пришли сюда не для того, чтобы не отвечать ни на один вопрос. Для этого вам не стоило выходить из дома.
Ред подумал, что ему нравится, как она держится. Он напомнил себе, что эти люди ему не враги, хоть и не совсем друзья. Мир не делится лишь на друзей и врагов. Большинство людей нейтральны или вообще ни к чему непричастны. У них собственные желания и цели, собственные кружки друзей и врагов. Иногда эти кружки пересекаются.
— Я пришел, чтобы немного поторговаться, — сказал он. — Я хочу больше знать про «ДБС».
— А почему мы должны вам что-то сообщить? — спросил Вейн.
Ред сдержался. Наверное, естественно, что Вейн стремится держать про себя все, что касается его организации, но принимать такие ритуальные позы — значит попусту терять время. Оба они понимают, что в конце концов придется обменяться информацией. Какой смысл оттягивать? Ред улыбнулся историку, но ответ его предназначался для Коллингвуда.
— Потому что у нас есть нить, которая ведет к Деннису Френчу.
В этом тоже была какая-то ирония судьбы: Ред помнил, как Кеннисон воспользовался той же самой приманкой, чтобы заручиться помощью его и Сары.
Коллингвуд приоткрыл рот от удивления, опустил руки и подался вперед.
— Где он?
Ред развел руками.
— Пока еще точно не знаю.
— Замечательно!
Коллингвуд с досадой хлопнул руками по коленям и отвернулся к стене.
— Но я знаю человека, который знает другого человека, который может знать.
Коллингвуд пристально посмотрел на него через плечо. От этого взгляда Реду стало не по себе. Он не имел в виду шутить по такому поводу, это у него получилось случайно. Сара постоянно попрекает его тем, что он ничего не принимает всерьез. Может быть, она права. Коллингвуду и без того скверно, не стоит растравлять его раны.
— Прошу прощения, — буркнул он. — Это не такая уж надежная нить, но ничего лучшего у нас нет.
— Зачем вы хотите купить нашу помощь? — вдруг спросил Донг.
До сих пор математик не проронил ни слова, и его неожиданный вопрос удивил Реда. Он повернулся к Донгу.
— Если мы найдем Денниса Френча, такая цена вас устроит?
Донг мотнул головой.
— Если вам нужна наша помощь, попросите нас помочь. Не пытайтесь нас купить.
Ред молча вытянулся и положил ногу на ногу. Люди, выставляющие напоказ свой альтруизм, всегда его раздражали. В трудную минуту лучше положиться на того, кто в тебе заинтересован, а не просто оказывает любезность. Правило, не имеющее исключений. Однажды — только однажды за всю свою жизнь — он им пренебрег.
— Ну, мою помощь за эту цену вы получите, — сказала Ллуэлин, вызывающе выпятив челюсть и обведя всех взглядом. — Мы с Джереми вместе заварили всю эту кашу, нам вместе её и расхлебывать.
Она на мгновение встретилась взглядом с Коллингвудом. Тот улыбнулся ей, она покраснела и опустила глаза.
— Мою тоже, — признался Донг. — Мы с Джереми дрались плечом к плечу. И как иначе могу я вернуться к семье? — Он отошел от стола и встал перед окном. Вдали мерцали огни Бостона. Над рекой полз из аэропорта Логан вертолет, похожий на светлячка. — У меня нет никакого желания исчезнуть, — продолжал он. — Я не хочу, чтобы вся моя жизнь перевернулась вверх тормашками. Я хочу снова увидеть своих братьев и сестер. — Он повернулся к остальным. — Я не желаю прятаться и скрывать свое имя или свое лицо.
При этих словах он взглянул на Реда.
Вейн вздохнул.
— А если я скажу, что отказываюсь помогать, получится, что я трус и лицемер. — Он скрестил руки на груди. — Я помогу Джереми, чем смогу; но только если это не будет означать, что мне придется идти против своих товарищей.
Ред облокотился на ручку кресла и подпер подбородок рукой.
— Вот это другое дело, — сказал он. — Вы хотите знать, что вы с этого будете иметь. Скажем, вот что: мы не прочь выяснить, кто это поднял на воздух ваших друзей и коллег. Вас это интересует?
Вейн резко поднял голову.
— Кто? Мы и так знаем, кто. Общество Бэббиджа. Эти проклятые убийцы.
Ред напряженно улыбнулся.
— Не буду спорить, проклятые они или не проклятые и почему. Только именно это убийство — не их рук дело. В данный момент Общество Бэббиджа практически парализовано. В Совете у них разброд. Треть членов Совета боится, что другая треть намерена их прикончить.
— А третья треть? — спросила Ллуэлин.
— А этих уже прикончили, — буркнул Ред. — Нет, они не те люди, кого вам нужно бояться. — Ему показалось странным, что его давние враги теперь абсолютно бессильны, Если и не безобидны, то по крайней мере заняты тем, что причиняют вред друг другу. — Кроме того, в вашей группе был их агент. Некто по фамилии Бэндмейстер.
Эти слова потрясли всех.
— Генри?
— Я не могу поверить…
— Вы хотите сказать…
Ред поднял руку, и все замолчали.
— Да. Он был один из них. И он представлял для них слишком большую ценность, чтобы им пожертвовать.
— Ценность, — повторила Ллуэлин. — Ненавижу, когда одни люди назначают цену другим. — Она тяжело вздохнула. — Господи, как мне не хватает моей трубки!
— Между прочим, — осторожно заметил Джереми, — им приходилось и раньше жертвовать кое-какими… ценностями.
Ред мотнул головой.
— Это были жертвы пешек. Не слонов.
— Я не могу поверить, чтобы такой человек, как Генри Бэндмейстер, был шпионом тайного общества, — возмущенно произнес Вейн.
Джереми посмотрел на него с насмешливой улыбкой.
— Уж кто бы говорил, но только не вы.
У Вейна хватило совести покраснеть.
— Но если это сделало не Общество Бэббиджа, — перебила их Ллуэлин, — то кто?
Ред одобрительно посмотрел на нее.
— Вы всегда стараетесь сразу взять быка за рога, да?
— Это экономит время, — ответила она.
— Хорошо, — сказал он. — Я рискну. Вот кое-какая дармовая информация. Существуют и другие общества, помимо тех, о которых вы знаете из бомонтовской распечатки. Мы подозреваем, что одно из них и уничтожило вашу группу.
— Зачем? — спросила Ллуэлин.
Он пожал плечами.
— Если бы мы знали, зачем, мы бы знали, кто.
— Мы полагали, — начал Донг неуверенно, — что из-за того, что я провел математический анализ…
Ред рассмеялся.
— А вы думаете, больше никто этого не делал? Вы думаете, все остальные математики и социометристы, сколько их только есть в этой стране, не корпели над этой распечаткой, как правоверный еврей над Талмудом? — Он ткнул пальцем в сторону коробок, лежавших на столе. — Между прочим, пицца остывает. Вы как хотите, а я бы немного поел.
Коллингвуд молча достал из буфета несколько картонных тарелочек, положил на одну из них ломоть пиццы и протянул Реду. Больше никто не шевельнулся.
— Спасибо. Нет, — продолжал Ред, обращаясь к Донгу, — ценность математических фрагментов распечатки ни для кого не секрет. Нужно быть дураком, чтобы не обратить на них внимание, а теперь, когда Вейл нет в живых, дураков среди них не осталось. — Он откусил кусок пиццы, и ему тут же вспомнилось, как они с Сарой беседовали с Кеннисоном в пиццерии Тони. Запах сыра и томатного соуса; голоса людей за стойкой; острое крысиное лицо Кеннисона напротив; Сара, сидящая рядом, не совсем вплотную, но достаточно близко, чтобы ощущать её присутствие. «Как она сейчас там, на западном побережье?» — подумал он и почувствовал непонятную тревогу. — Нет, должна быть какая-то другая причина, почему вас решили убрать с дороги, — продолжал он, размахивая в воздухе ломтем пиццы. — Насколько я знаю, — он кивнул на телефон, — мы с вами можем работать вместе. Что вы на это скажете? Согласны обменяться информацией?
Коллингвуд взглянул на Вейна.
— Я предлагаю отвезти Кальдеро в поместье Детвейлера.
Вейн сморщился, как будто попробовал лимон.
— Вы думаете, от этого может быть толк?
Ллуэлин пожала плечами.
— Хуже не будет.
— О чем вы говорите? — раздраженно спросил Ред. Отвезти его в поместье Детвейлера? Не собираются ли они захватить его в плен, несмотря на то что его люди стерегут в коридоре?
Вейн чуть улыбнулся.
— Об обмене информацией. Мистер Кальдеро, вы играете в покер?
— Немного. А что?
— Так вот, у нашего мистера Детвейлера есть на руках пара, которую мы хотели бы перебить.
⠀⠀
— Ну-ну, — сказал Ред Мелоун, глядя сквозь полупрозрачное зеркало на двух человек, сидящих в библиотеке Детвейлера. — Ну-ну.
Один из них, с гипсовой повязкой на правом запястье, расхаживал по комнате, доставая с полок то одну, то другую книгу и рассеянно их перелистывая. Другой сидел в мягком кресле в стиле королевы Анны и раскладывал на карточном столе пасьянс.
— Похоже, им тут не очень нравится, — заметил он.
Адриан Детвейлер V усмехнулся.
— Бывает, что самая страшная пытка — пытка скукой. Они даже не разговаривают между собой — боятся, что мы их подслушаем.
Ред хотел заметить, что именно этим они в данный момент и занимаются, но промолчал. Впрочем, пленники ведут себя правильно. Профессионалы. Но чьи они?
— Как можно скучать, когда под рукой столько книг?
— Мне кажется, я их раскусил. Они не из книголюбов.
У старика был неразборчивый, гнусавый новоанглийский выговор, напоминавший конское ржание. «Теледиктор из него никакой, — подумал Ред. — Интересно, он специально так выучился?»
— Ну, насмотрелись? — Детвейлер протянул руку, чтобы задернуть зеркало шторой, но Ред удержал его.
— Еще минуту.
Он пристально вгляделся в обоих пленников. Через некоторое время тот, кто раскладывал пасьянс, заерзал в кресле, выровнял карты, которые держал в руках, постучав их боком по столу, и медленно оглядел комнату. Когда его взгляд упал на зеркало, он нахмурился и снова принялся нервно постукивать колодой по столу. Ред усмехнулся.
— Дайте мне поговорить несколько минут с этим вот картежником, — сказал он.
⠀⠀
Человек с картами подозрительно взглянул на вошедшего Реда. Тот улыбнулся ему и подошел, протягивая руку.
— Я вижу, вас тоже взяли? А кто вообще эти чудаки?
Человек вытянул из колоды три карты и открыл верхнюю. Это была восьмерка треф.
— Тебе не кажется, что этот трюк уж очень очевиден? — спросил он.
— Ну, я думал, попытка не пытка. — Ред подставил стул и сел напротив человека с картами. — Попробуй положить её на девятку. — Он показал на стол.
— Пошел ты… — сказал человек, но положил восьмерку на девятку. — Что вы сделали с моим приятелем?
— Это с тем парнем, которому руку малость ушибли? А как его зовут?
Человек пристально посмотрел на него.
— Никак. Где он?
— В сортир пошел. А даму клади сюда.
— Кто раскладывает, ты или я? — Человек швырнул карты на стол, смешал их в кучу и подвинул к Реду. — Вот, можешь попробовать сам.
Он еще раз посмотрел на Реда и вдруг прищурил глаза.
— Я тебя где-то видел.
Ред собрал карты.
— Возможно. Мир не так уж велик. — Он аккуратно сложил карты и перетасовал их. — Мне как раз то же самое пришло в голову. — Он снял карты, соединил обе половинки колоды и начал сдавать. — Ну как, Чарли, сыграем партию в рамми?
Чарли вздрогнул и уставился на Реда. Лицо его исказилось.
— О господи! — сказал он. — О господи!
⠀⠀
Детвейлер, конечно, сразу же созвал совещание в верхах.
Ред смотрел, как Чарли, взяв в руку стопку бренди, покосился на нее, потом обвел глазами стол и, встретившись взглядом с Детвейлером, сказал:
— Послушайте, а пива у вас нет?
Стоун поднял глаза к потолку, но Детвейлер, улыбнувшись, поманил к себе пальцем слугу:
— Пиво для Чарлза, — сказал он. — И для Бада тоже? Хорошо. Два пива. «Сэм Адамс Лагер» годится?
— Давайте уж три, — сказал Ред.
— Ты знаешь, они явились и начали про тебя расспрашивать, — сказал Чарли Реду. — Эти козлы из Департамента внутренних дел. Спасибо. — Слуга поставил перед ними три высоких бокала с пивом. Оно было приятного золотистого цвета, с белоснежной шапкой пены. Чарли поднял свой бокал. — Они хотели знать все, что мне про тебя известно.
Ред посмотрел на свой бокал. По стенкам бежали вверх вереницы пузырьков, становившихся по мере подъема все крупнее и крупнее. Он отхлебнул пива. Пузырьки возникают на крохотных, незаметных трещинках и дефектах стекла. Мы даже не знали бы о существовании этих трещинок, если бы на них не появлялись пузырьки. Реду пришло в голову, что эти скрытые дефекты похожи на тайные клиологические общества. Подходящее сравнение. Он отхлебнул еще пива.
— И что ты им сказал? — спросил он.
— Какая разница? Все равно тебе нельзя возвращаться. — Чарли сделал большой глоток и поставил бокал на стол. — Я сказал им, что ничего про тебя не знаю, кроме одного: ты никогда не передергивал, когда играл в рамми.
— Да нет, передергивал, конечно, — сказал Ред. — Просто ты не успевал заметить.
Чарли засопел.
— Ну и ну, — он повернулся к своему приятелю. — Пять лет мы с ним сидели в одной комнате, напротив друг друга, так что могли бы целоваться через стол — будь он немного смазливее, а я неразборчивее, и я так ни о чем и не догадался.
— Ты думай, что говоришь, — сказал Бад. — Мы тут не со своими сидим. — Он мрачно взглянул в сторону Коллингвуда и потер запястье.
— А, не беспокойся, — ответил Чарли. — Ред, так что по этой части все в порядке. Наверное, я должен теперь звать тебя Джимми?
Ред пожал плечами.
— Что в имени тебе моем? Ты же знаешь.
Пять лет-они работали вместе, и ему тоже в голову не пришло, что Чарли не просто правительственный агент. Дурацкое положение. Интересно, как чувствует себя Чарли. Если посмотреть со стороны — чистая комедия.
Стоун постучал по столу костяшками пальцев.
— Может быть, займемся делом? — спросил он. — Мы хотим услышать от каждого из вас полный отчет. Кто вы, черт возьми, такие и кого представляете?
Чарли поднял одну бровь, взял в руки бокал и взглянул на Реда.
— Сегодня у нас бенефис дилетантов, а?
Бад усмехнулся, а Стоун покраснел. Ред улыбнулся Чарли и поднял свой бокал, показывая, что пьет за его здоровье. До чего приятно снова иметь дело с профессионалами! Он откинулся на спинку стула.
— Я думаю, настало время наконец разобраться, что к чему. — Он обвел взглядом стол. Детвейлер с дочкой. Стоун. Четыре мушкетера. Чарли с Бадом.
— Меня зовут Джимми Кальдеро, я представляю Ассоциацию утопических изысканий — истинную наследницу первоначального Общества Бэббиджа. — Стоун засопел, и Ред подался вперед. — У нас позади история, которая насчитывает больше 150 лет, Стоун, только сейчас нет времени о ней говорить, да вам и нет нужды все это знать. Если вы не читали бомонтовскую распечатку, лучше уж молчите.
Ред произнес это, почти не повысив голоса, но Стоун смущенно заерзал в своем кресле. Дженни Бэррон посмотрела на него, презрительно скривив губы. На Реда она не смотрела, но он время от времени чувствовал на себе её быстрый, холодный, оценивающий взгляд. «Крутая сучка», — подумал он. Стариковское добродушие Детвейлера выглядело резким контрастом по сравнению с жесткой бесцеремонностью обоих младших его партнеров. «Даже здесь, — подумал он. — Даже сюда проникла гниль». Сара права — есть в клиологии что-то такое, что лишает человеческого облика тех, кто ею занимается. Должно быть, все дело в отстраненности. Когда человек из субъекта превращается в объект. А от отстраненности до господства всего один маленький шаг. Когда не терпится заставить людей вести себя так, как они должны бы себя вести согласно твоей науке. Разве редко случается, что психиатр злоупотребляет состоянием своего больного, а работники социальных служб обижают тех самых людей, которым обязаны помогать? За спиной у «ДБС» было полтораста лет весьма прибыльной пассивности; тем не менее он чувствовал, как чешутся руки у Стоуна, а может быть, и у Бэррон. Как им не терпится потянуть за ниточки, приводящие в движение марионеток. Что это — опьянение властью? И чем это отличается от его намерений воспользоваться Ассоциацией? Тем, что у него-то цели благородные?
Он вспомнил, как тогда, во время панического бегства в горах к дому Уокера, Сара сказала: «Все та же старая история». Та же старая история. Цель оправдывает средства. Но у него по крайней мере есть смягчающее обстоятельство — он взялся за эти ниточки против своей воли.
— А это мой старый боевой товарищ, — Ред показал на Чарли, который допивал свое пиво. — Он представляет Тайную Шестерку.
Это была, конечно, всего лишь догадка. Может быть, Тайную Шестерку, а может быть, группу «К». Или еще какую-то группу, о которой он никогда и не слыхал. И если так, то вполне можно собирать вещички и отправляться домой.
Бад со стуком поставил бокал на стол.
— Откуда ты знаешь?
Чарли удовлетворенно вздохнул, осторожно поставил свой бокал и вытер губы салфеткой.
— Замечательное пиво, — сказал он Детвейлеру, скрестил руки на груди и улыбнулся Реду. — Он не знал. Он угадал. Это ваши люди забрались в файлы Лайсэндера Спунера, да?
Ред увидел, что глаза Чарли зловеще сощурились. Чарли насторожился. Не знает, насколько можно доверять мне, да и вообще Ассоциации. Если уж на то пошло, что я на самом деле знаю про Шестерку? Что Чарли её член? А кто такой Чарли? «Как обманчив внешний вид, не все золото, что блестит», — мелькнули у него в голове строчки из Гильберта и Салливана.
— Наши подлинные враги, — сказал он всем остальным, — не люди Чарли. («Во всяком случае, я на это надеюсь».) Это банда из Европы, которую мы называем «группой К».
Он рассказал им про чужой файл, про Говард, про то, как опоили чем-то Глорию Беннет.
Чарли поджал губы.
— Значит, вы о них знаете.
— Слишком длинный у тебя язык, — сказал ему Бад.
Чарли ткнул большим пальцем в Реда.
— Да он уже о них знал.
— Верно, но остальные не знали.
Чарли опять поджал губы.
— Нет, Джимми прав. Эта его «группа К» — действительно наш враг. Смотри, что они сделали с нашим отделением в Оберлине. Не беспокойся, Бад, с Кругом я потом все улажу, но я думаю, они меня в этом поддержат. — Он повернулся к остальным и положил руки плашмя на стол. — Дайте я начну с самого начала. Распечатка перепугала нас до полусмерти. Мы всегда считали… Да нет, что я вам буду говорить, сами понимаете. Мы решили выяснить, в чем дело. — Он взглянул на Реда. — Одна из утечек, которые обнаружил твой приятель Кеннисон, была наша. И телефонный звонок тоже. — Он стиснул кулаки и принялся их разглядывать. — Ну, звонок — это было сверх утвержденной программы, но Ора… В общем, люди из Общества Бэббиджа прикончили одного её приятеля, репортера из «Таймс».
Ред поднял бровь.
— Гуваниса?
Чарли удивленно взглянул на него.
— Ты что, все списки в голове держишь? — Он повернулся в кресле и поманил к себе слугу. — Будьте добры, повторите, пожалуйста. — Он описал пальцем в воздухе несколько кругов, потом обратился к Детвейлеру: — Я полагаю, этот ваш человек в курсе всего?
Детвейлер улыбнулся и развел руками, но ничего не сказал.
— Давайте дальше! — сердито сказала Бэррон. Чарли усмехнулся.
— Спокойнее, спокойнее. Так вот, как я и говорил, мы пошарили в базах данных Кеннисона, и как вы думаете, что мы там нашли? Еще три утечки. Ничего себе, а? Помните ту сцену из «Хватай деньги и беги», где Вуди Аллен хочет ограбить банк, а тут появляется другая банда, которая тоже хочет ограбить тот же банк?
Он покачал головой. Слуга поставил перед ним бокал пива.
— Кеннисон обнаружил всего три утечки, — заметил Ред.
— Да? Так мы оказались умнее его. — Чарли сделал большой глоток, и Ред почувствовал раздражение: слишком уж он тянет. Он видел, что и остальные сидящие за столом нетерпеливо ждут. Коллингвуд заметил его взгляд и криво ему улыбнулся, как будто хотел сказать: «Теперь вы понимаете, каково это?» Ред почувствовал, что слегка краснеет, и вспомнил, как морочил головы Четырем мушкетерам, а еще раньше — Саре. Но от этого он, конечно, только проникся к Чарли еще большей симпатией: он понимал, что тот отчаянно старается собраться с мыслями и сообразить, что можно сказать, а что нельзя.
— Один из вирусов мы проследили до инвестиционной фирмы в Сент-Луисе, — продолжал Чарли.
— «Глобал Инвестмент Стратеджиз», — вставил Ред.
— Ты их знаешь?
— Это «крыша» Фредерика Ульмана.
— Я их знаю, — сказал Стоун и самодовольно усмехнулся. — Если они на самом деле те, кем вы их считаете, то они должны бы добиться куда больших успехов.
Ред взглянул на него, улыбнулся и почесал нос.
— Да они их и добились, Стоун. Добились. — Стоун побагровел, а Ред снова повернулся к Чарли. — Готов спорить, что этот вирус был встроен в саму архитектуру системы, так что детектор вирусов Кеннисона не распознал его как «лишние» биты.
Чарли пожал плечами.
— Кто тут рассказывает, ты или я? — Он подтолкнул локтем своего товарища. — Видишь, Бад? Эти чудаки из Общества Бэббиджа шпионят друг за другом. Вот чего мы раньше не знали. Мы подумали, что в Сент-Луисе сидит еще одна независимая группа, — сказал он, обращаясь к остальным. — Так вот, третий вирус им запустило, конечно, ФБР, и… А что тут смешного?
Ред вытер слезы.
— Ну, наконец-то! На сцене появляется законное правительство. Я уж начал думать, неужели все до единого, кто замешан в этой истории, так или иначе связаны с клиологией?
— Клиология? — сказал Чарли. — Это слово мне нравится. Мы назвали это мета-политэкономией. Наши отцы-основатели были по большей части профессора колледжей. — Он выпил еще пива. — А почему ты думаешь, что они-то не связаны?
— Кто?
— «Законное правительство», как ты выразился. Почему ты думаешь, что оно не занимается клиологией?
— О чем ты говоришь?
Чарли усмехнулся во весь рот.
— Разве где-нибудь еще есть группа, которая занималась бы социальным строительством в таких масштабах, как правительство? Или ты думаешь, что списки налогоплательщиков нужны только для сбора налогов?
— Тедди Рузвельт! — неожиданно произнесла Ллуэлин. Все посмотрели на нее. — Тедди Рузвельт и его партия прогрессистов! Вот когда впервые была высказана идея о правительстве как менеджере. Прогрессисты провозгласили цель — цитирую: «применять рациональные, научные методы в управлении бизнесом, трудовыми отношениями и самим правительством». Правда, любопытно, что никто не поймал их на слове?
Ред потер нос. «Выдвижение Тедди Рузвельта в вице-президенты». Так, кажется, было написано в перечне Френча? И Уолт предположительно записал эту операцию на счет Шестерки. Но Шестерка раскололась на две организации, как и Общество Бэббиджа. Значит…
— Одна из двух ваших группировок хотела проникнуть в правительство, — сказал он Чарли, — а другая нет.
Неудивительно, что они потеряли след дочернего общества, которое выделилось из Шестерки! Он был просто слишком заметен. Как на старой картинке-загадке, где охотник в лесу не видит никакой дичи, а зрителю видно, что стволы некоторых деревьев точь-в-точь похожи на чьи-то лапы.
— Это сейчас неважно, — отмахнулся Чарли. — Они всего лишь крохотная группа в правительстве и к тому же, должно быть, уже забыли большую часть того, что знали. Сейчас нам нужно что-то делать с европейцами, и поскорее.
— А почему, Чарлз? — спросил Детвейлер, совсем утонувший в глубоком кресле коричневой кожи.
Чарли принялся вертеть в пальцах пустой бокал.
— Четвертый вирус в системе Кеннисона был их — тот, который переписывал информацию в файл «К». Мы начали его отслеживать… — Он покачал головой.
— Это была ошибка. Не надо было будить спящего зверя. Когда мы обнаружили их вирус, они, видимо, обнаружили наш. Наша операция велась из Оберлина. Когда мы увидели, что секретность нарушена, мы смылись. — Он еще раз повернул бокал. — Двумя часами позже все здание было в огне.
Ред поежился.
— И они даже не попытались выяснить, кто вы? Вам надо было установить слежку за домом. Пустить хвосты за всяким, кто появится поблизости.
Чарли взглянул на него.
— Ты думаешь, мы дилетанты? Конечно, мы это сделали. Но никто из наших хвостов не вернулся. — Он хмуро посмотрел на свой бокал. — Единственное, что мы о них смогли узнать — через их вирус, — это то, что они называют себя «ОСФК».
— И что это означает? — спросила Бэррон.
Чарли не отрывал глаз от бокала, и Ред подумал, что исчезнувшие агенты были, наверное, его друзья. Нелегкая у нас все-таки жизнь. Ни с кем нельзя заводить дружбу — а как без этого? Лучше всего держать людей на расстоянии. Тогда, если придет время отправляться в Джексонвилл…
— «Общество социальной физики имени Кетле», — сказал Чарли наконец.
— Кетле? — переспросил Коллингвуд. Ред взглянул на него — он сидел белый как мел. — Кетле? О боже!
Ллуэлин озабоченно посмотрела на него.
— Что с вами, Джереми?
Коллингвуд низко опустил голову.
— Это моя вина. Моя вина. — Он поднял глаза. — Гвинн, что еще было в повестке дня того заседания, в день взрыва? Кроме математического доклада Джима?
— Только твое короткое сообщение про Кетле и Бокля… — Она осеклась и тихо произнесла: — Ох… — И еще раз повторила, как будто откуда-то издалека: — Ох…
Ред попался вперед.
— Погодите, давайте разберемся. Вы собирались сделать какое-то сообщение об Адольфе Кетле?
Коллингвуд кивнул.
— Да, после Джима. Если бы осталось время.
Ред откинулся назад и вытянулся так, что оперся затылком о спинку стула. Вполне возможно. Кетле пробовал заниматься «социальной физикой». Изучал статистические закономерности преступности и писал о них. Вызвал среди европейских интеллектуалов целую дискуссию о свободе воли и детерминизме. Не вдохновил ли он подражателей так же, как и Бэббидж? Жаль, что в свое время мы не присмотрелись повнимательнее к тому, что происходило в Европе. А все наше проклятое самодовольство!
— Я собирался сделать сообщение о связях между Кетле и Боклем, — продолжал Коллингвуд. Он поднял глаза, провел языком по губам и снова опустил голову. — Вы знаете, что Бокль умер скоропостижно? Он был еще молод.
— Вы ни в чем не виноваты, — сказала Ллуэлин. — Откуда вы могли знать?
На мгновение Реду пришла в голову дикая мысль — она хочет сказать, что Коллингвуд не виноват в смерти Бокля? Он растерянно взглянул сначала на нее, потом на него, прежде чем опомнился.
— Мы не можем с уверенностью утверждать, — сказал Вейн, — что группа была уничтожена с целью не дать ей коснуться Кегле.
Все переглянулись.
— Нет, не можем, — согласился Ред. — Но совпадение чертовски странное, а я никогда не любил совпадений. В этом стоит разобраться.
— Мы тоже так подумали, — сказал Чарли. — И когда Пенелопа рассказала нам…
— Пенелопа? — переспросила Ллуэлин. — Пенни Куик?
— Интересно, был ли во всей группе хоть один настоящий ученый? — задал вопрос Коллингвуд, ни к кому не обращаясь.
Ллуэлин пристально посмотрела на него.
— Мы все настоящие ученые, — сказала она, и Коллингвуд прикусил губу.
— Пенелопа рассказала нам, чем занимался Коллингвуд, — продолжал Чарли.
— Поэтому мы послали на заседание своих людей. Мы планировали захватить Коллингвуда и выяснить, что ему известно. После взрыва мы продолжали наблюдение, следили за больницей и установили слежку за вами, когда вы попробовали улизнуть. Остальное… — Он взглянул на забинтованную руку своего товарища. — Остальное вы знаете.
— Погодите минуту, — сказал Коллингвуд. — А разве не сестра вас предупредила?
— Какая сестра? Нет. Мы все время были снаружи, на автостоянке.
Коллингвуд и Ллуэлин рассказали про дежурную сестру в больнице. Ред заметил, как все забеспокоились. Если человек поддается программированию под гипнозом, то можно ли доверять кому бы то ни было?
«Сестра звонила в группу „К“, — решил Ред. — Это единственное разумное объяснение. Только оно все равно кажется не слишком разумным. Если группа „К“ действительно устроила взрыв в Денверском университете, у них там непременно должны были быть свои агенты. Но тогда почему группа „К“ не появилась, когда Коллингвуд и его товарищи удирали из больницы? Они беспощадны, они подложили бомбу, как только поняли, что группе может просто прийти в голову поинтересоваться Кетле. Что-то не похоже, чтобы они могли упустить Четырех Мушкетеров».
⠀⠀
С двух сторон вокруг особняка Детвейлера шла веранда. Ред стоял на ней, облокотившись на перила и наслаждаясь прохладным ночным ветерком. Перед ним расстилались прекрасно ухоженные владения хозяина. Немного поодаль виднелась залитая лунным светом каменная лестница, которая вела вниз, в парк. Стены, окружавшей его, отсюда не было видно. Из темноты доносился собачий лай. Ред глубоко вдохнул ночной воздух и потер руки. Здесь, на северо-востоке, ночами совсем прохладно. Изо рта у него поднимался пар.
Огромная, рыжая луна опускалась в проплывавшие над горизонтом бурые облака. Ред подумал, что на ту же самую луну, может быть, сейчас смотрит в Сан-Франциско Сара. Мистическая связь. Нет, вряд ли. Она — человек разумный и сейчас, должно быть, уже в постели.
Он услышал сзади какой-то шорох и резко повернулся. Там стоял Джереми Коллингвуд, сунув руки в карманы.
— Прохладная ночь, — сказал он Реду.
Ред еще раз окинул взглядом парк.
— Да, скоро осень. Она приходит каждый год, но каждый год мы этого не ожидаем. Вся теплая одежда еще в кладовой, и приходится наспех её доставать.
— Мне сказали, что вы пошли прогуляться.
Ред ткнул пальцем в темноту.
— Слышите, как собаки лают? Не люблю гулять в обществе доберманов. Как идет компьютерный поиск?
— Неплохо. Тот номер, который вам сообщил… Кто там, говорите, у вас на том конце модема?
Ред обернулся через плечо.
— Один паренек. Са… Глория Беннет зовет его Умником. Толковый парень. Хакер из хакеров.
Коллингвуд внимательно посмотрел на него, потом пожал плечами.
— Так вот, домашний адрес этой женщины, Говард, который он нам дал… В общем, в день появления распечатки из уличных телефонов-автоматов в Сан-Диего было сделано несколько звонков в Брюссель и Париж. На плане города они образуют аккуратный маленький кружок вокруг её дома.
Ред кивнул. Этого он и ожидал. Хорошая идея пришла в голову Чарли — проделать кластерный анализ телефонных разговоров с франкоязычными странами и сопоставить их с событиями, последовавшими за появлением распечатки. Правда, найти корреляцию между данными о Морин Говард из файлов Ассоциации и результатами кластерного анализа, уже проведенного Шестеркой, оказалось не так просто: ни он, ни Чарли не хотели идти на риск привлечь внимание к базам данных друг друга. В конце концов они решили использовать нейтральную территорию — терминал в публичной библиотеке в Омахе.
— Я предложил им проанализировать телефонные переговоры между Сан-Диего и Сан-Франциско. Выяснить, выходила ли Говард на связь с кротом, который проник в систему Кеннисона.
— Да кто только не проник в систему Кеннисона! — проворчал Ред. — К тому же… — Он повернулся к Коллингвуду, который, раскинув руки, сидел на деревянном диване-качалке. — К тому же проникнуть в систему можно из любой точки страны. Достаточно пришить «червя» или вирус к какой-нибудь коммерческой программе, или к биржевому бюллетеню, или к рекламному объявлению.
Коллингвуд мотнул головой.
— Не знаю. Я человек простой, и запросы у меня простые. Да, конечно, я пользуюсь компьютерной почтой, но наверняка не использую всех её возможностей. А Деннис… Ну, он… он просто боялся компьютеров.
— Какая глупость. Компьютер — это инструмент. С таким же успехом можно бояться рейсшин или пылесосов. Или гусиных перьев.
Коллингвуд криво усмехнулся.
— Падение Западной Римской империи иногда связывают с изобретением письма гусиными перьями. Когда приходилось вырубать написанное на камне, люди, должно быть, больше задумывались над тем, что пишут.
Ред улыбнулся.
— Возможно, вы правы.
Коллингвуд оттолкнулся ногами, и диван начал раскачиваться.
— У моей бабушки был такой диван-качалка. Я чувствую себя совсем как в детстве. — Он раскачивался медленно, как маятник. — Вы расскажете мне, что вам известно про Денниса Френча?
Ред скрестил руки на груди.
— Ведь вы только потому и занялись этим делом? Чтобы разыскать своего друга? А действительно серьезные вещи вас не интересуют?
— Разве? Я всегда думал, что дружба — одна из самых серьезных вещей.
— Я не то хотел сказать. Я хотел сказать… Ну, то, что выходит за пределы вашего беспокойства за друга. Разве вас не интересуют философские проблемы? Или политические последствия? Неужели вы хотите, чтобы вашей жизнью управляла какая-нибудь тайная элита?
Коллингвуд фыркнул.
— А вы хотите сказать, что до сих пор ею никто не управлял? — Диван тихо раскачивался взад и вперед. — Разве начиная с эпохи фараонов было когда-нибудь такое время, чтобы горсточка честолюбцев не стремилась заправлять всеми делами? Пока они делают это более или менее толково и оставляют меня в покое, я ничего против них не имею. Насколько я понял, вы все от них отличаетесь только тем, что попробовали внести в это немного научного подхода. Пожалуй, это ничуть не хуже, чем метод проб и ошибок, с которым нам приходилось мириться испокон веков.
Ред ожидал чего угодно, но только не такого безразличия. Он положил руки на перила.
— Вам действительно все равно? — спросил он, слегка наклонившись вперед и не скрывая удивления. — Вы увязли в этом деле чуть ли не глубже, чем все остальные, и все же самые принципиальные вещи ничего для вас не значат?
— Это что, обвинение? Когда кто-нибудь призывает сбросить ярмо угнетения, он по большей части недоволен только одним: что угнетатель не он. — Коллингвуд уперся ногами в дощатый пол и остановил диван. — Но я сделал одну оговорку. Я сказал, что мне все равно, если только вы оставите меня в покое. А этого вы не сделали.
Хотя Коллингвуд даже не повысил голоса, Реду стало не по себе. Он не выдержал обвиняющего взгляда и отвернулся, обхватив рукой столбик веранды и прижавшись к нему щекой. Дерево было гладким и прохладным.
— Нет, этого мы не сделали. — Неважно, что не Ассоциация все затеяла, что это была Женевьева Вейл с её паранойей. Это могло случиться по-всякому. Все здание было пронизано трещинами — их было слишком много, чтобы возложить вину на ту из них, из-за которой оно обрушилось.
— Так вы мне не расскажете?
Ред оглянулся через плечо.
— Что?
— Что вам известно про Денниса.
— Я не говорил, что не расскажу.
— Нет, вы перевели разговор на другую тему.
Ред снова отвернулся.
— Прошу прощения, — сказал он. — Это уже вторая натура. — Он провел рукой по столбику, нащупал трещинку и принялся ковырять её пальцем. — Вы себе не представляете, как это происходит, — продолжал он, все еще стоя спиной к Коллингвуду. — Когда вступаешь в тайное общество вроде нашего. Постоянно боишься проговориться. Даже о самом существовании тайны. Даже родителям. Даже ближайшим друзьям. Учишься давать уклончивые ответы, недоговаривать, иногда просто лгать. Изобретать правдоподобные истории про какую-нибудь «левую работу на лето», но никогда не говорить правды. А через некоторое время… — Длинная серебристая полоска краски отломилась, и он начал вертеть её в пальцах. — Через некоторое время осторожность становится второй натурой. На всякий случай никогда не говоришь всего. А еще лучше — не говоришь вообще ничего. Но в клиологии дистанция измеряется частотой общения между двумя точками. — Он горько улыбнулся. — Это мы усваиваем в ходе обучения. Так что дистанция между тобой и всеми, кого ты когда-либо знал, начинает расти. И хуже всего то, что ты знаешь, почему это происходит. Можешь даже написать уравнение. Очень скоро единственными твоими друзьями остаются такие же, как ты. Вы живете в никому не ведомом, замкнутом кружке и утешаетесь тем, что в конечном счете вы подлинные властители мира. А все, остальные — так, никто. — Он отшвырнул полоску краски в темноту, облокотился на перила и переплел пальцы. — Зачем я все это вам говорю?
— Не знаю, — сказал Коллингвуд. — А кому еще вы можете это сказать?
Ред взглянул на него через плечо и поджал губы.
— Вы уверены, что вы всего лишь бухгалтер?
— Скажите мне, Кальдеро, — сказал Коллингвуд, — а как вы попадаете на такую работу? Ведь объявления о ней в газетах как будто не печатают?
Ред провел рукой по столбику.
— Нет, — сказал он. — Не печатают. — Ему припомнилось, как завербовали его. Эммет Блейн. Давно он не вспоминал этого сварливого старика с его галстуками-бабочками в горошек и с пробором посреди головы. Полная противоположность привычному образу тайного агента — и в то же время учитель и проповедник, способный зажечь человека идеей. — Мы постоянно… ну, можно сказать, присматриваемся. К людям, которые проявляют к этому интерес. И способности.
Например, к студентам, которые чем-то выделяются из общей массы. К робким квадратным шпенькам, которые не могут ужиться в стандартных круглых дырках. К тем, кто способен попасть под влияние харизматического учителя. К достаточно независимым, чтобы не дать обтесать и скруглить свои грани, и достаточно прозорливым, чтобы догадаться попробовать растесать дырки под квадрат.
Эммет Блейн… Давно он не вспоминал этого учителя истории. Их долгих споров о том, как построить лучший мир. Как многое может изменить даже один человек… если только сделает то, что нужно, и тогда, когда нужно.
Ред с удивлением обнаружил, что у него в ушах только что прозвучал голос Эммета Блейна, словно это были его слова. Он насторожился. Что, если все его нынешние планы, касающиеся Ассоциации, — всего лишь далекие отголоски мыслей, подсказанных в давно прошедшие времена его старым учителем? Что, если он всего лишь орудие, с помощью которого Эммет пытается управлять будущим? Такой тонкий замысел вполне в духе клиологического мышления. И разве не такова на самом деле цель всякого учителя и гуру на этой планете? Управлять будущим через посредство своих учеников?
«Нет, черт возьми! Эммет был не такой! И глаза у него были совсем не такие, как у Джейн Хэч или у Кэма Бетанкура. Наши учителя нас учат, а не управляют нами!»
— Это уже второй раз, — услышал он слова Коллингвуда.
— Что второй раз?
— Вы уже два раза уклонились от того, чтобы рассказать мне про Денниса.
Ред потер руки. Ночи становятся холоднее. «Осень — самое грустное время года», — подумалось ему.
— Он, видимо, в руках группы «К», — сказал он. — До сегодняшнего вечера я не знал, кто это — группа «К» или Шестерка. Кто-то в организации Кеннисона знает, где он. Кеннисон как-то подслушал этого человека, когда он говорил по телефону. Он не сказал нам, кто этот крот, но у меня есть кое-какие догадки. Там сейчас Беннет, она прослушивает его телефон, чтобы мы могли напасть на след. — Он выпрямился и повернулся к Коллингвуду лицом. — Вот. Ну и как, теперь я был с вами достаточно откровенен?
Коллингвуд кивнул.
— Вполне. А почему Беннет так заинтересована в том, чтобы разыскать Денниса?
Ред пожал плечами.
— Ей дано такое задание, — тут же нашелся он.
Коллингвуда это, казалось, позабавило.
— Снова осторожность? Ну, неважно. Не буду добиваться от вас ответа. Если пообещаете, что, как только узнаете, где Деннис, немедленно сообщите мне.
Ред колебался только несколько мгновений.
— Конечно.
Сзади него открылась дверь, и на веранду упала полоса света. Из двери выглянула Ллуэлин, щурясь в темноте.
— Джереми? Вы здесь? А, вот вы где. И, я вижу, мистер Кальдеро тоже.
Ред вздохнул.
— Какого черта, зовите меня Джимми.
— Чарли закончил сопоставление. — Она взглянула на Реда. — Не хотите проверить?
— В этом нет необходимости.
— Вы ему доверяете?
— В этом тоже нет необходимости. Умник следит за ним со своего конца.
— Понятно. Так вот, они обнаружили кластер уличных автоматов в Сан-Франциско, куда звонила эта ваша Говард, и наоборот. Молодой человек, который сидит на том конце модема, проверил их по базам данных «Кеннисон Демографикс» и выяснил, что в самом центре этого кластера живет Алан Селкирк.
Селкирк. Ред не удивился. Все сходится. Кеннисон говорил, что больше не доверяет Селкирку; впрочем, Кеннисон вообще мало кому доверяет. Но теперь стало понятным нападение на автомобильной стоянке. Кто еще знал, что они там будут, кроме Кеннисона и Селкирка? Он попытался представить себе, что этот молодой человек и есть беспощадный убийца, но не смог. Однако разве такие люди не подходят для этого лучше всего? Он вспомнил, как потрясен был шотландец, когда они сказали ему, что существует третье общество. (Только третье? Господи, каким простым все казалось им тогда!) И еще он вспомнил, какое облегчение было написано на лице Селкирка, когда ему рассказали о Тайной Шестерке. Ну конечно! Он, наверное, боялся, что они докопались до группы «К».
— И вот что, Джереми, — продолжала Ллуэлин. — Мистер Умник просил передать вам кое-что от Глории Беннет.
Коллингвуд часто заморгал, но лицо его осталось спокойным.
— Да? Что она сказала?
— Только то, что Денниса Френча держит у себя где-то в Манхэттене человек по имени Бернстайн.
Коллингвуд кивнул и взглянул на Реда.
— Быстрое обслуживание.
Ред не мог не ухмыльнуться.
— Я всегда выполняю свои обещания.
⠀⠀
Кеннисон впустил её в помещение фирмы «Джонсон и Ченг».
— Не беспокойтесь, моя дорогая, — промурлыкал он, — в это время здесь никого не будет.
«Два часа ночи, — подумала Сара. — Ну, по крайней мере, эта их Ночная Смена уже разошлась». Она неожиданно зевнула, прикрыв рот рукой.
— А нельзя было это сделать дистанционно? — спросила она еще раз.
Кеннисон обернулся и посмотрел на нее.
— Дистанционно? О, конечно нет. Там нужно отключать защиту.
Примирившись со своей участью, она вошла вслед за ним в темный зал. Если дело касается железок, то с Кеннисоном лучше было бы отправить Умника. Однако Кеннисон настоял, чтобы пришла она. Больше он никому не доверяет.
Ну что ж, зато можно полюбоваться на потрясающую луну. В прошлую ночь Сара наслаждалась этим зрелищем из окна своей квартиры, и оно почему-то оказало на нее успокаивающее действие. Она надеялась снова испытать это ощущение сегодня вечером, пока ждала звонка Кеннисона, но оно оказалось неуловимым, как дым. Луна была та же самая, но… не та.
В компьютерном зале стоял полумрак, но машина была включена. Красные и зеленые огоньки подмигивали из темноты, похожие на глаза многоглавой гидры, дремлющей и бодрствующей в одно и то же время.
— У нас есть несколько программ, которые работают всю ночь, — объяснил Кеннисон, — но людей мы обычно здесь все время не держим.
Сара взглянула на него, но не смогла разглядеть выражение его лица. В темноте виднелась лишь черная, тень. Почему-то она ощутила страх. Она попыталась убедить себя, что это нелепо, но вокруг действительно было темно, а Кеннисон в самом деле напоминал привидение.
— Зажгите какой-нибудь свет, — сказала она. — А то я не вижу, что делаю.
— Нет. Вдруг кто-нибудь увидит свет снаружи и заинтересуется, что здесь происходит?
— Но в комнате нет окон, — возразила она. — А дверь мы можем закрыть.
— Если дверь будет закрыта, мы не услышим, когда кто-нибудь войдет в главный зал.
Она взглянула на него. Голос у него был, как у капризного ребенка.
— Да господь с вами! Кто может сюда войти в такой поздний час?
— А если грабитель? — Это был наполовину вопрос, наполовину предположение.
Она фыркнула.
— Не говорите глупостей.
— Ну, ладно, — недовольно ответил он и дотронулся до панели на стене у самой двери.
Флюоресцентные лампы мигнули и зажглись, залив комнату жемчужным светом. Она увидела, что Кеннисон, обиженно выпятив нижнюю губу, по-детски надулся. «Что это с ним?» — подумала она.
⠀⠀
Они работали целый час. Кеннисон отвинчивал задние панели и отключал тумблеры, Сара следила за его действиями по экрану терминала. (ФАЙЛ РАЗБЛОКИРОВАН. ФАЙЛ РАЗБЛОКИРОВАН) «Он мог сделать все это и сам, — подумала Сара. — А после отключения защитных схем я могла бы работать из дома».
Зачем он настоял, чтобы она пошла с ним? Потому что он параноик и кто-то должен все время держать его за ручку?
Кеннисон показался из-за левой крайней консоли — без пиджака и галстука, с закатанными рукавами и расстегнутым воротничком. Изображает тяжелую физическую работу? «Хватит играть в игрушки, кузен Дэниел!»
— Это последняя защита, — объявил он. — Теперь кто угодно может залезть сюда и украсть все файлы. — Он слегка нахмурился, закусил нижнюю губу и уставился на машину. — Кто угодно, — повторил он грустно. — Alea jacta est[68].
— А это, значит, ваш Рубикон? — добавила она.
Он повернулся к ней и улыбнулся.
— Ах, мисс Беннет! К сожалению, так мало кто в наши дни разбирается в классике…
— Да? А кто в этом виноват?
Кеннисон покачал головой.
— Теперь вы уже прекрасно знаете, мисс Беннет, что мы можем поощрять и поддерживать какую-нибудь тенденцию, но мы не можем внедрить её насильно. — Он еще раз взглянул на панели драйверов, которые только что снял. — Я бесповоротно встал на этот путь. И все же кто может устоять перед искушением оглянуться? Кто может поставить крест на своем прошлом — даже на прошлом своего отца — без малейшего признака сожаления?
— Ну-ка, расскажите мне все как есть, — сказала она, не скрывая иронии.
Кеннисон снова повернулся к ней.
— Да. Вы поймете, не правда ли? Мы с вами — не то что Джимми Кальдеро и ему подобные. Мы не можем так просто, ради удобства, отбросить все, чем были и чем еще могли бы стать. Это нас с вами и связывает. Мы с вами как брат с сестрой. — Он просиял, как будто ему пришла в голову свежая мысль.
— Как брат с сестрой.
«Ну и ну!» — подумала она и не без труда заставила себя вспомнить, что вот этот самый симпатичный опечаленный человек, который сейчас стоит перед ней, не раз отдавал приказ об убийстве людей — в том числе Моргана и Денниса. Что поиски Денниса интересуют его только потому, что ему надо знать, кто его похитил. Почему он не похож на жестокого, высокомерного психопата, как все убийцы в кинофильмах? Почему он вызывает такое сочувствие и жалость?
Она повернулась к экрану терминала. Нужно было изучить всю архитектуру системы, чтобы быстро продублировать её и скопировать в систему Детвейлера, пока никто не успеет об этом догадаться. Только Селкирк, Джонсон и Ченг знают, что решено сохранить копию исходных файлов. Если это заметит кто-нибудь из Ночной Смены, хлопот не оберешься.
— Скажите-ка мне, братец, вы уверены, что Детвейлер дал согласие спрятать у себя вашу систему?
— Да, сестренка. — («О господи! Он серьезно!») — Джимми Кальдеро звонил сегодня вечером и это подтвердил.
Она не подняла глаз. Почему Ред звонил Кеннисону, а не ей? Был слишком занят? Судя по тому, что рассказывал Босуорт, в Бостоне хватает дел с «ДБС» и Тайной Шестеркой. Он мог забыть. Его могли оторвать.
А почему, собственно, она подыскивает ему оправдания?
Кеннисон поднял перед собой руки.
— Пожалуй, я пойду умоюсь, а вы пока начинайте, сестренка.
Руки у него были совсем чистые. Сара проводила его взглядом. Перед тем как выйти из компьютерной, он погасил свет. Когда дверь за ним закрылась, Сара решительно подошла к панели и зажгла свет снова.
«Сестренка»!
⠀⠀
Только час спустя она сообразила, что он что-то очень долго не возвращается.
Она прекратила работу и огляделась. Часы показывали три тридцать. Какого черта, где он там? Она склонила голову набок и прислушалась, но ничего не услышала, кроме скрипов и шорохов, какие всегда слышатся в ночном доме. Кроме негромкого жужжания терминала и гудения ламп дневного света.
Она щелкнула «мышью» и отключила экран, потом подошла к двери и нерешительно остановилась, взявшись за ручку. Ей вспомнились страхи Кеннисона, она вздохнула и погасила свет.
Зал погрузился в темноту, её рука замерла на дверной ручке. У нее мелькнула мысль, что за дверью её поджидает что-то страшное. Да нет, чепуха. Это все плод воображения. Расплата за все фильмы ужасов, виденные в детстве. «Тут тебе не какая-нибудь дурацкая страшилка», — сказала она сама себе.
Нет, эти ужасы вполне реальны. Убийцы в парке, одурманенные наркотиками и загипнотизированные. Неизвестные машины, скрежещущие покрышками. Нож под ребра на автостоянке. Бомбы, которые превращают конференц-залы в бойню, а автомобили — в море пламени. Невозмутимый убийца с мертвыми глазами. Где сейчас Тайлер Крейл? Если верить Кеннисону, исчез из вида. Разыскивает того, кто убил его брата? Охотится за ней? Стоит по ту сторону двери, держа наготове нож, обагренный кровью Кеннисона?
«Ну нет, черт возьми!» — одернула она себя. Настоящие убийцы ничего такого не делают. Если бы там был Крейл, он бы не ждал, пока она откроет дверь. Он бы ворвался в комнату и кинулся на нее. Чтобы убедиться окончательно, она распахнула дверь.
И еле сдержала крик.
Там никого не было.
Она прислонилась к косяку. «Давай, заводи себя дальше. Немного истерики тебе не повредит. Прочистит мозги и избавит от чрезмерной рациональности».
Она вышла в главный зал. В темноте слабо светились таблички «ВЫХОД». Перегородки между отсеками были похожи на лабиринт. Она взглянула поверх перегородок. Большой зал, весь разгороженный на укромные уголки и закоулки. Что-то скрипнуло — здание качнулось от порыва ветра.
Большое открытое пространство, пустое и погруженное в темноту. Почему оно вызывает такой ужас? Даже больший, чем мысль о тесном, замкнутом помещении. Она вспомнила, что точно такое же ощущение испытала на четвертом этаже дома Уайднера. Вспомнила, какой ужас охватил её, когда она приблизилась к тому закрытому бюро. Вспомнила, что в нем нашли скелет.
«Ну, хватит этих глупостей», — подумала она и протянула руку назад, за дверь, к стенному выключателю в компьютерной. Полоса света выплеснулась в зал и осветила перегородки между отсеками.
Из-за ближайшей перегородки выскочил Кеннисон.
— Что вы делаете? — прошипел он.
На этот раз она испуганно вскрикнула.
В мгновение ока Кеннисон был уже около нее и крепко её обнимал.
— Не бойтесь, сестренка, — говорил он. — Я вас в обиду не дам.
Он прижался к ней чуть сильнее, чем полагается «братцу». Она оттолкнула его.
— Не прикасайтесь ко мне! — предупредила она. — С какой стати вы вздумали меня так пугать? Заводитесь вы от этого, что ли?
Он как будто смутился.
— Я… Нет… Конечно нет. Это было бы омерзительно.
— Тогда зачем вы тут прятались?
Он огляделся вокруг и наклонился к ней. Сара попятилась.
— Селкирк идет сюда, — сказал он.
«Селкирк?»
— Тогда нам лучше смыться, пока он нас здесь не застал. Он не должен видеть нас вместе.
— Нет, нет! — возразил Кеннисон. — Он ищет вас. Он знает, что вы знаете про него и про группу «К». Про Бернстайна и Френча. Он знает, что вы не откажетесь от поисков своего партнера, а найти его — значит обнаружить группу «К».
Она вцепилась ему в рубашку на груди.
— Тогда зачем он идет сюда? — спросила она, приблизив лицо вплотную к его лицу.
Кеннисон оторвал от себя её руки. Хватка у него оказалась неожиданно сильной.
— Потому что я вызвал его и все ему рассказал.
— Что?!
— Не бойтесь, я защищу вас.
— Вы с ума сошли!
— Нет. Селкирк мне доверяет, он предложил мне важный пост в группе «К». Ну, может быть, не совсем так, но он хочет, чтобы я скопировал все материалы Общества в компьютеры группы «К». Взамен я стану уполномоченным их организации по Северной Америке.
— Ах, вот как! — Она попыталась высвободить руки, но не смогла. — Говорила я Реду, что вам нельзя доверять.
— Я… Тссс! — У входа в зал послышался какой-то шорох. На матовое стекло в двери упала снаружи тень. Кеннисон подтолкнул Сару к ближайшему отсеку. — Спрячьтесь там. Под столом.
И он быстро пошел прочь по проходу между столами.
Сара двинулась было за ним, но тут же заставила себя остановиться. Что задумал Кеннисон? Выдал её Селкирку, чтобы доказать, что ему можно верить? Тогда зачем он велел ей спрятаться? Может быть, он надеется, отдав её в руки группы «К», продолжать оказывать ей покровительство, потому что будет занимать важный пост? Она вспомнила, как Ред говорил ей, что для Кеннисона положение не менее важно, чем власть.
Никакой Ред ему не звонил. Все это была ловушка — эти россказни про Детвейлера, будто бы предложившего спрятать у себя материалы. Как могла она сюда с ним пойти? Как могла позволить злобному убийце усыпить её бдительность? Только потому, что на время у них совпали интересы и они оказались союзниками? А теперь их интересы разошлись…
Она слишком многого не знала, но одно знала точно. «Никогда не прячься в таком месте, откуда есть только один выход» — так говорил ей Ред. Одно из правил для тайных агентов. А на Реда, пусть он и в пяти тысячах километров, можно скорее положиться, чем на Кеннисона.
Она выползла из-под стола в отсеке, откуда был только один выход, и бесшумно пошла по проходу, стараясь убедить себя, что это всего лишь игра. Что она выслеживает в лесу воображаемую дичь. «Не делай шума и держись с наветренной стороны». Если притаиться где-нибудь у самой двери, то, может быть, удастся удрать, пока Кеннисон с Селкирком дойдут до того места, где Кеннисон хотел её «спрятать».
Дверь открылась и тихо закрылась. Сара услышала шорох одежды и шаги по ковру.
Вдруг раздался чей-то вскрик и звук удара. Что-то с треском ударилось в перегородку, сдвинув её.
«Пора!» Сара метнулась к двери.
Но там, у выключателя, стоял Кеннисон, и она застыла как вкопанная. Зажглась лампа над дверью и, как прожектором, высветила тело Селкирка, привалившееся, словно мешок с мукой, к сдвинутой в сторону перегородке. Кеннисон увидел Сару и улыбнулся.
— Привет, сестренка. Я так и думал, что вы попробуете подкрасться к нему сзади. — Он показал на неподвижную фигуру на полу. — Но ваша помощь не понадобилась. Я же говорил, что управлюсь сам.
Сара посмотрела ему в глаза. Ей всегда было интересно, как выглядят сумасшедшие. Теперь она знала. Они откровенны и чистосердечны. Ей вдруг стало страшно. Страшнее, чем при виде Орвида Крейла.
Она взглянула на Селкирка. Зачем? В надежде на его помощь? Но разве скорпион поможет спастись от ядовитой змеи? Иногда помогает. Но Селкирк помочь уже не мог. Он лежал в беспомощной позе, разбросав руки и ноги, а на лице у него, там, где оно ткнулось в плечо, виднелась кровь.
— Он…
Кеннисон показал ей окровавленное пресс-папье.
— Я ударил его вот этим, — сказал он, как будто ожидая похвалы. — Он хотел вас обидеть.
Сара не нашлась что ответить. Кеннисон сделал шаг в её направлении, она попятилась и уперлась в стоявшую сзади кадку с пальмой. Кеннисон протянул руку и схватил её за запястье.
— Не волнуйтесь, — сказал он ласково. — Все уже кончено. Со мной вам ничто не грозит.
Он попытался притянуть её к себе, чтобы обнять, и Сара вдруг вся похолодела: она с несомненностью догадалась, что он намерен делать.
— Погодите! Нет! — («Думай, Сара! Думай!») — Не здесь! Что если Селкирк очнется?
Не отпуская её руки, Кеннисон изогнулся и изо всех сил ударил Селкирка ногой по ребрам. Безжизненное тело соскользнуло на пол.
— Не очнется. Еще-долго не очнется. И потом… — Он зловеще улыбнулся.
— Разве это не добавит немного пикантности?
«О боже!»
— Нет! Нет, ни в коем случае. Я… Я так не смогу. Только не при нем. — Она вцепилась в его руку. — Отвезите меня домой, братец. Там мы будем в безопасности.
Там Хелен и Чу. И Босуорт. И Половски, он утром прилетел из Колорадо.
Однако Кеннисон если и сошел с ума, то не потерял сообразительности. Он покачал головой.
— Нет, сестренка. Слишком много людей могут нас увидеть.
— Тогда к вам. Отвезите меня к себе.
Он просиял.
— Да. Конечно. Поедем домой. — Он обхватил её за плечи и повел по коридору к лифту. Хватка у него была стальная. — Поедем домой.
Она рассчитывала по пути до квартиры Кеннисона как-нибудь привлечь внимание таксиста. Но Кеннисон приехал на своей машине, и такси не понадобилось. Машина стояла в подземном гараже под зданием, и ни в лифте, ни в гараже, ни в караульной будке на выезде никого не было. Металлические ворота автоматически открылись. Машина выехала на Стоктон-стрит и свернула налево, к Телеграфной горе.
Кеннисон положил руку на её колено и сжал его.
— Не волнуйтесь, — еще раз сказал он. — Теперь вам ничто не грозит.
⠀⠀
Когда Ред вернулся в свой номер в Сан-Франциско, Половски и Босуорт спали. Босуорт свернулся клубком на диване, а Половски захватил себе всю огромную кровать. Ред растолкал их.
— Я только что прилетел, — сказал он. — Опоздал на пересадку в Чикаго. Из-за погоды вылет из Бостона задержали, пришлось ждать следующего рейса. О господи! — Он зевнул и потянулся. — Совсем вымотался. Только и думал о том, как наконец улягусь в теплую, уютную постель.
С этими словами он многозначительно посмотрел на Половски.
— Ладно, можешь подать на меня в суд, — сказал тот. — Тебя же не было. Чего ради мне было ложиться на раскладушке или на диване? У меня в спину вступило.
Ред ничего не ответил и прошел в гостиную. Половски и Босуорт покорно побрели за ним, как собачонки.
Гостиная была превращена в центр управления. Со стен гроздьями свисали распечатки. Ред нахмурился, швырнул на диван свою дорожную сумку, подошел к ближайшей стене и оглядел её.
— Вы что, не знаете, какие следы оставляет на обоях липкая лента?
— Ты только его послушай, — сказал Уолт Босуорту, ткнув через плечо большим пальцем. — Лучше прочти-ка вот это, Ред. Тот «жучок», который Кеннисон дал нам поставить в свой телефонный терминал, — это что-то особенное. У нас полная запись всех разговоров. — Он покачал головой. — Похоже, кузен Дэн всерьез собирается развязаться со своим Обществом. Судя по информации, которую мы имеем…
Ред принялся водить пальцем по распечаткам.
— Вы переправили копии в Совет?
— Да они просто очумели от восторга. Брат Бетанкур считает, что, зная наперед все их ходы, мы сможем увеличить ценность наших акций процентов на пятнадцать, не меньше.
Ред взглянул на него.
— Если мы дадим им сделать эти ходы. Мы ведь можем их и остановить. Не забудьте, в чем наша главная цель.
«Или это была главная цель Эммета Блейна?»
Половски ответил сердитым взглядом.
— Само собой.
Босуорт отвернулся и склонился над экраном терминала.
Ред сунул руки в карманы и принялся вертеть в пальцах ключи. Машинки, укрепленные на оконных стеклах, издавали тихий шум, как будто на окна сыпался мелкий град. Через щели в шторах пробивались лучи вечернего солнца. Ред подошел к окну и пальцем чуть сдвинул одну из штор. На Телеграфной горе жемчужным ожерельем горели уличные фонари. Кое-где в окнах зажегся свет.
— Я думал, Текс приедет.
— Да? Хватит с вас и меня, — сказал Уолт. — Джейни куда-то уехала и оставила его командовать на ранчо.
Ред что-то проворчал про себя, но не ответил.
— Как там в Бостоне? — спросил Уолт.
Ред повернулся спиной к окну.
— Дождливо. Между прочим, я там встретил кое-кого из наших конкурентов.
— Да, я слыхал, — Половски кивнул в сторону Босуорта. — Малец мне говорил. — Он уселся в кресло и протер глаза. — Ну и что мы с ними будем делать?
— С кем?
— Со всеми. И что насчет той бостонской группы? За кого они?
— Их опасаться нечего, по крайней мере сейчас. Я говорил с их человеком.
— Вейном, и он сказал, что никто не может на самом деле изменить ход истории, но каждый может убедить себя, что это ему удалось.
Половски усмехнулся и взглянул на Босуорта.
— Да? Слышишь, малец? Ну, пусть и дальше так думают. Пока они считают, что это невозможно, они ни во что не будут вмешиваться. А как они объясняют то, что мы обнаружили Шестерку и группу «К»? Или думают, что это тоже плод нашего воображения?
Ред медленно прошелся по комнате.
— Ну, им пришлось признать, что Шестерка действительно существует. У них сейчас гостят двое оттуда. — Он сокрушенно покачал головой. — С одним я проработал много лет, когда был в службе контроля за сетью. Я уж начал думать, есть ли в правительстве хоть один человек, который действительно работает на правительство?
— Что мы с ними будем делать?
— Пока ничего. Мы союзники в поисках «ОСФК». Все в свое время.
— А как же с дальней перспективой?
— Дальняя перспектива — только для тех, кто до нее доживет. А это означает, что надо пережить группу «К» — ребят из общества имени Кегле. Я думаю, Женевьева Вейл чувствовала бы себя с ними как дома. Вот дьяволы…
— Он махнул рукой. — Чего стоила одна эта Говард, которую они к нам подослали.
Он вспомнил, как эта женщина покончила с собой. Какая глупость! Нелепый фанатизм. Как могут люди дойти до того, чтобы считать такие вещи разумными?
— Ну что ж… — Ред снова потянулся. — Я, пожалуй, прилягу. Если только найду, где, — добавил он с намеком.
Половски ткнул большим пальцем в потолок.
— А почему бы тебе не попробовать наверху? Там есть прекрасная теплая постель.
Ред сердито покосился на него.
— Думай, что говоришь, Уолт. Твои родители потратили слишком много денег, чтобы выправить тебе прикус, жалко будет, если я его опять попорчу.
Половски мотнул головой.
— Да нет, её же там нет. Она около полвторого ночи отправилась в «Кеннисон Демографикс». Он хотел, чтобы она проверила архитектуру мегавируса, которого собирается запустить в его базу данных.
Ред нахмурился и взглянул в сторону завешенного окна.
— Пошла к нему? Так поздно?
— Надо было подождать, пока разойдется Ночная Смена.
— Не надо было ей ходить.
— Почему? Ведь в этом деле Кеннисон на нашей стороне, разве нет?
— Все равно мне это не нравится.
— Ревнуешь?
Ред бросил на него свирепый взгляд, отошел к окну и снова чуть раздвинул занавески.
— Поехать мне, что ли, туда?
— Да брось. Может, она уже вернулась, пока мы спали. Да она все равно бы к нам не заглянула.
⠀⠀
Жилище Кеннисона было освещено каким-то мерцающим светом, словно где-то горело пламя. Холодное пламя, не дающее тепла, и пахло там как будто остывшей золой. Сара остановилась в дверях, поняв, что не может сделать ни шагу дальше, несмотря на то что его рука настойчиво давила ей на спину. Казалось, вот-вот произойдет что-то сверхъестественное — в давно забытом прямом значении слова. Что Кеннисон — не кто иной, как Дьявол, а она стоит у входа в преисподнюю и, как только войдет, ощутит весь жар адского пламени.
Кеннисон подтолкнул её сзади, и она неуверенно шагнула в мерцающий полумрак.
Перед ней была самая обыкновенная комната, только освещена она была каким-то странным светом из невидимого источника. Сара огляделась. Вид у комнаты был нежилой, но это естественно, ведь Кеннисон и в самом деле здесь не жил. Тем не менее она ожидала увидеть здесь хоть что-то личное: фотографию, книгу, еще что-нибудь. Однако все казалось голым, безымянным, не видно было и намека на что-то человеческое. Только у окна стояли какие-то электронные устройства и к стеклам были прилеплены маленькие механические паучки, чтобы глушить звуковые колебания. Однако ощущение сверхъестественности всего происходящего её по-прежнему не покидало.
Кеннисон запер за собой дверь, прислонился к ней и сделал глубокий выдох.
— Вот. Теперь мы в безопасности.
Только тут Сара увидела то, что до сих пор скрывала дверь, и у нее перехватило дыхание. Она невольно сделала шаг вперед, чтобы лучше это разглядеть.
Там был алтарь.
На извитой медной подставке стояли в ряд ритуальные свечи в чашечках из красного и синего стекла. Все свечи были зажжены, и огоньки их плясали в чашечках, бросая на стену и потолок дрожащие разноцветные отсветы — это и был источник того мерцающего света, который создавал ощущение холодного пламени.
Над свечами висела на стене фотография круглолицей белой женщины со смеющимися глазами. Радужные пятна света от свечей окружали её разноцветным ореолом. По обе стороны от фотографии стояли вазы с пышными букетами цветов, отчасти уже увядающих. В маленькой почерневшей чашечке перед фотографией виднелись остатки сожженных благовоний.
«Боже милосердный, — подумала она, — куда я попала?»
Она резко обернулась и увидела, что Кеннисон все еще стоит, прислонившись к двери, ссутулившись и понурив голову. Он не двигался с места. Сара попятилась и задела ногой кофейный столик. Кеннисон встрепенулся. В глазах у него стояли слезы. Он был похож на маленького ребенка.
— Все, — жалобно сказал он. — Уже ничего не осталось. — Он зажмурился и стиснул кулаки. — Но мы его заставим, — продолжал он почти нормальным голосом. — Я знаю как. Тебе… тебе будет нелегко, но это стоит того. Ты увидишь. Ты поймешь.
Это был спокойный, размеренный голос маньяка. Он двинулся к ней.
Сара ничего не понимала, да и не хотела понимать. Она мгновенно обежала кофейный столик и остановилась по другую его сторону, готовая броситься к двери. Но Кеннисон с неожиданной легкостью перепрыгнул через столик и отрезал ей путь.
— Нет, сестренка. Так не пойдет. Если ты мне поможешь, тебе будет не очень больно.
— Я вам не сестренка! — крикнула она. Он протянул к ней руки, но она попятилась к дивану. — Что с вами? — «Главное — чтобы он не мог меня схватить». Она вспомнила, какие сильные у него руки.
— Тебе страшно? — спросил он, с какой-то странной усмешкой. — Это хорошо. Я защищу тебя.
— Страшно? — Она схватилась за подлокотник дивана и подвинула его вперед, чтобы загородиться. — Конечно, страшно, черт возьми! — Она запустила в него диванной подушкой, но он отшвырнул её в сторону. Что бы еще в него бросить?
Сара метнулась влево, к окну, и провела обеими руками по стеклу. Механические паучки посыпались на ковер, продолжая плясать и дергаться. Она набрала полные пригоршни их и кинулась под защиту дивана как раз в тот момент, когда Кеннисон подбежал к окну. Повернувшись к нему, она из всех сил швырнула одного паучка прямо ему в лицо. Кеннисон попытался увернуться, но машинка угодила ему в щеку. Он вскрикнул от боли и прижал руку к щеке. Когда он её отнял, ладонь была в крови. Сара швырнула в него еще одну машинку и кинулась к двери, крича через плечо:
— Уолт! Норрис! Помогите кто-нибудь!
⠀⠀
Хелен покачала головой.
— Она не возвращалась, брат Кальдеро. Я здесь с тех пор, как она ушла, я бы видела.
— Черт, не нравится мне это. — Ред задумался, грызя ноготь. — Пустите-ка меня к ней в номер.
Хелен стояла в нерешительности. Ред не выдержал.
— Черт возьми, сестра, я же не подглядывать за ней собираюсь! Это серьезное дело. Наша сестра ушла в одиночку, без прикрытия, и до сих пор не вернулась. Пустите вы меня к ней в номер или нет?
Его вспышка не смутила Хелен.
— А какой будет толк от того, что я пущу вас к ней в номер? — спокойно спросила она.
Но Ред был не в настроении рассуждать спокойно. Он облокотился на конторку дежурной, так что Хелен пришлось податься назад.
— Не знаю, — сказал он. — Может, она вернулась, пока вы отлучались в туалет. Я хочу посмотреть. — Он еще несколько секунд смотрел прямо в лицо Хелен, потом выпрямился и отвернулся. — Пожалуйста.
Хелен протянула руку в ящик стола, схватила кольцо с ключами, встала и разгладила юбку.
— Идите за мной.
Ред последовал за ней.
— Я знаю, где её номер, — сказал он. Очень может быть, что она уже там и спит сном праведницы. Ну, конечно. Пришла поздно, Хелен не было на месте, а остальных будить не стала. Тихонько прошла к себе и легла спать. Если она там, он устроит ей хорошую выволочку, чтобы неповадно было больше отправляться на операцию без прикрытия, да еще не ставить никого в известность о своем уходе и приходе.
А если её нет…
Ну, в конце концов, она уже взрослая, верно? И вполне способна сама за себя постоять. Это мог бы подтвердить хоть Орвид Крейл.
Хотя нет. Нет такого человека, который мог бы постоять сам за себя в одиночку. Вот почему появилась эта идея всеобщего братства. Французы не ограничились свободой и равенством — этими диаметрально противоположными понятиями. Им пришлось добавить еще и братство, иначе ничего не получилось бы. Мы нуждаемся друг в друге. Или должны нуждаться — это, может быть, еще важнее. Дело не в том, чтобы всегда был прикрыт тыл, а в том, что, когда тыл прикрыт, не чувствуешь себя таким дьявольски одиноким. Я сторож сестре своей, а она сторож мне самому. Иначе ни в чем нет никакого смысла.
В номере её не было.
Ред обошел все комнаты, зовя её. Хелен терпеливо ждала в дверях. Вернувшись, он беспомощно взглянул на нее.
— Я же вам говорила, что её еще нет.
— Но где она?
— У кузена Кеннисона. — Поджатые губы Хелен ясно показывали, что она думает о кузене Кеннисоне. — В «Кеннисон Демографикс». — Она показала на телефон. — Можете позвонить туда, если вам от этого станет легче.
— Я… — Реду пришло в голову, что и выглядит он, наверное, таким же идиотом, каким себя чувствует. — Да, конечно. — Он взял трубку и набрал трехзначный номер. — Фрэнк? Что? Да, я знаю, который час. Это важное дело. Сделай для меня одну вещь, а потом можешь идти домой. Соедини меня с «Джонсоном и Ченгом». Правильно. Так, чтобы это не попало в счет за номер.
— Он прикрыл трубку рукой. — Завтра, должно быть, об этом будет знать каждый член Ассоциации.
Хелен пожала плечами.
— Вы не первый, кого волнует статья девятнадцатая.
Ред предостерегающе нахмурился, но тут в трубке послышался гудок. Потом еще один.
— Черт, никто не подходит.
Но кто может там подойти? Ни Кеннисона, ни Сары там официально нет. Они просто не станут снимать трубку. Правда, Сара могла бы посмотреть на определитель номера и увидеть, что звонят от нее. Он бросил трубку.
Может быть, они пошли к Кеннисону. Правда, он не мог себе представить, зачем, да и не хотел об этом думать. Но это не исключено. Он приложил глаз к окуляру подслушивающего устройства. В поле зрения появилось окно квартиры Кеннисона, но расстояние было слишком велико, чтобы что-нибудь разглядеть.
— Прицел все еще верный, — сказал он и включил динамик, но слышно был только постукивание машинок-глушителей. Он понурился.
— И все равно это мне не нравится.
Хелен ничего не ответила. Он провел пальцем по телефонной трубке.
— Скажите-ка, брат Уолт появился до того, как Сара ушла?
На этот раз она обеспокоенно взглянула на него.
— А что? Да. Он прилетел где-то после обеда.
Ред стукнул кулаком по телефону, и аппарат со звоном полетел на пол. Из трубки послышался громкий гудок.
— Черт возьми, но он-то знает! Он должен был взять все в свои руки. Чтобы она знала, когда сообщить о себе и кому. Он должен был обеспечить прикрытие. Скажем, Чу. И следить за ней! А он дал ей уйти в одиночку!
Хелен ничего не ответила. Она кусала губы, стараясь не смотреть на него.
— Он… Он её не очень любит. За то, что она сделала. Ну, вы знаете. За распечатку.
— За распечатку? Господи, да какое это имеет отношение к делу? Было решение Совета. И совсем необязательно любить человека, чтобы с ним работать. Если бы без этого нельзя было обойтись, ни один оркестр никогда не смог бы сыграться.
Брату Половски придется за многое ответить. Не перед ним — перед Бетанкуром. Если он сам сделает Уолту выговор, все подумают — он сводит личные счеты. Нет, пусть уж все будет по правилам. А потом он сможет отозвать Уолта в сторонку и заняться личными счетами.
Настойчивое гудение из трубки напомнило ему о телефоне, валявшемся на полу. Он нагнулся и поднял его.
— Вот это да, — сказал он, кладя трубку на рычаг. — Крепкая штука.
— Должно быть, многие швыряют телефоны на пол.
Он взглянул на Хелен.
— Да, должно быть.
Он сделал глубокий выдох, повернулся и сел на диван лицом к окну. За окном спал город. Машинки-глушители неумолчно барабанили по стеклу, как будто возвещая о том, что вот-вот начнется гвоздь программы. Ред скрестил руки на груди.
— Вас оставить здесь? — спросила Хелен.
— Хммм… Что? — Он взглянул на нее через плечо. — Ах, да. Да, я буду ждать её здесь. Может быть, вздремну на диване. Позвоните мне, когда она появится на этаже.
Хелен тихо затворила за собой дверь, и в комнате стало темно. Ред подумал, не зажечь ли свет, но для этого пришлось бы встать, а у него не было сил. Устал. Если немного подождать, она придет. Завтра оба они как следует над этим посмеются.
Он не знал, сколько времени так просидел. Стук градин по стеклу становился то громче, то тише. Он задремал.
Внезапно какой-то новый звук заставил его очнуться. Из динамика несся шум, как будто волны бьются о галечный берег. Включился магнитофон, послышались еще какие-то звуки: топот бегущих ног, крик боли, потом голос: «Уолт! Норрис! Помогите кто-нибудь!»
Казалось, все на мгновение застыло в неподвижности, Ледяная рука сжала его сердце. Джексонвилл. Снова Джексонвилл!
⠀⠀
Кеннисон оказался у двери раньше её. Сара швырнула в него еще одного паучка, но промахнулась, и его крохотные ножки вонзились в дверь, как миниатюрные кинжалы. Еще один повис у Кеннисона на руке, но он, не обращая внимания, направился к Саре.
— Нет! — сказал он умоляющим голосом. — Все не так. Тебе должно быть страшно. Ты не понимаешь, играть нужно по правилам.
— Вы сошли с ума, Кеннисон. Уолт! Он хочет меня изнасиловать!
Она знала, что магнитофон в её номере включится автоматически. Но что, если там никто за ним не следит? Они думают, что она в «Кеннисон Демографикс», а не здесь. И, наверное, сейчас спят.
Ну, по крайней мере она оставит им сообщение. Они будут знать, что произошло. Она швыряла паучков одного за другим в лицо Кеннисону, чтобы он не подходил, и, задыхаясь, отрывисто выкрикивала:
— Он заманил к себе Селкирка. Застал его врасплох. Без предупреждения.
Кеннисону, казалось, даже не приходило в голову, что её слова кто-то может слышать. Он остановился и с недоумением посмотрел на нее.
— Но он же был из группы «К», сестренка. Он хотел тебя обидеть. Я тебя защитил. Разве ты не испытываешь благодарности?
«Благодарности!» Паучки кончились. Она снова отбежала к окну, чтобы подобрать с ковра еще несколько штук, но Кеннисон кинулся за ней, и задерживаться у окна было нельзя. Паучки захрустели у нее под ногами.
Пальцы Кеннисона вцепились в её плечо. Она круто повернулась и изо всей силы ударила его в ухо. Потом вырвалась у него из рук, порвав блузку.
— Это неправильно, — жалобно сказал Кеннисон. — Ты не должна от меня убегать.
— Вы больны, Кеннисон. Очень больны. И жалки. — Это была правда. Ей все еще было страшно. Кеннисон — человек сильный, если ему удастся её схватить, он сделает с ней все, что захочет. Но оцепенение, вызванное ужасом, прошло. Она видела перед собой уже не того щеголя с изысканными манерами, какого знала, её враг превратился в жалкого, несчастного человечишку. Она не испытывала к нему ненависти — невозможно ненавидеть больного.
Она увидела, что её слова достигли цели. Кеннисон остановился и нахмурился, рот его приоткрылся.
— Болен?
Теперь вместо металлических паучков она швыряла в него словами и видела, что они ранят его глубже и опаснее, чем палка или камень.
— Да, больны. Вы отвратительны и гнусны. Вы выродок. — Она внезапно повернулась и указала на алтарь у двери. — Что сказала бы сейчас она?
Кеннисон вскрикнул и закрыл лицо руками.
— Нет! Пруденс! Она все видела. Но я должен был… Все шло не так, как надо. Вейл, Ульман, Селкирк, Бомонт. Ничего у меня не получалось, как надо. Я должен был показать, что еще могу что-то сделать. — Руки его опустились. — Пруденс понимает. Она мне помогала. Может быть, я выродок… Да. Мне это было мерзко. Но я не мог без этого. Без того, чтобы сознавать свою мерзость.
Он сделал шаг вперед, умоляюще глядя на нее.
— Останови меня. Пожалуйста.
Она изо всех сил ударила его ногой в пах. Он задохнулся и согнулся пополам, охватив себя руками и издавая такие звуки, словно его вот-вот вырвет.
— Всегда рада помочь другу, — сказала она, прыгнула к двери и распахнула её.
Из груди её вырвался вопль ужаса.
За дверью стоял Селкирк. И он был очень-очень зол.
⠀⠀
Ред изо всех сил ткнул пальцем в кнопку вызова лифта. Сразу же зажглась стрелка «вниз», но он снова и снова нажимал на кнопку. Чем чаще нажимаешь, тем быстрее идет лифт; а может быть, и нет, но просто так стоять и ждать он не мог.
— Хелен, — сказал он дежурной, — вызовите сюда Босуорта и Половски. Скажите им, пусть сидят на подслушивании. Сара у Кеннисона дома, и там идет какая-то драка. Я еду прямо туда.
А прикрытие? Никогда не выходи на операцию без прикрытия! Но Уолт слишком разжирел, а малец — всего-навсего малец. Звякнул звонок, дверь лифта открылась, Ред вошел в кабину и обернулся. Хелен уже разговаривала по телефону. Он придержал дверь.
— И скажите Фрэнку Чу, пусть меня прикроет. Объясните ему, в чем дело.
Лифт наконец остановился. Ред выскочил в вестибюль, пробежал мимо удивленно взглянувшего на негр ночного портье и дремавшего тут же мальчишки-посыльного, выбежал на улицу и остановился. Надо поймать такси. Но терять время на ожидание казалось почти преступлением. Его подмывало пуститься бегом прямо на Телеграфную гору. Нелепость, конечно, но он не мог оставаться в бездействии.
Посыльный, движимый любопытством, вышел за ним.
— Не могу ли я помочь вам, мистер Кальдеро?
Конечно, посыльный знает, как его зовут, — все служащие стараются запомнить имена тех гостей, кто побогаче. Ред обернулся.
— Добудьте мне такси.
Мальчишка достал из кармана свисток и вышел на середину улицы. Ред подошел к нему и положил руку ему на плечо.
— Свисти, сколько хватит духу, сынок. Дело такое важное, что тебе и во сне ничего подобного не снилось.
⠀⠀
На лице Селкирка почти весь правый висок занимал кровоподтек от удара Кеннисона. Струйки подсохшей крови спускались по щеке и подбородку на воротник рубашки. Из-под вздувшихся, почерневших век глядели злые, безжалостные глаза.
В руке у него был пистолет.
— С дороги, девка, — прорычал он. — Где эта гадюка? — Он оттолкнул её и шагнул в комнату. — А, вот ты где! — Он усмехнулся; от этого рана на губе, уже начавшая затягиваться, лопнула, и по подбородку потекла кровь. Он поднял пистолет.
— Нет, не надо!
Сара вцепилась в его руку, державшую пистолет. Селкирк отмахнулся.
— Все по порядку. С тобой будем разбираться потом. Посмотрим, что ты знаешь про Societe[69].
Он уперся ногой ей в живот и оттолкнул её. Сара покатилась на пол. Селкирк навел пистолет на Кеннисона.
Её рука нащупала на ковре что-то колючее. Это был один из паучков, которыми она швыряла в Кеннисона. Она схватила его и изо всех сил запустила Селкирку в лицо. Он вскрикнул и повернулся к ней.
И тут — Сара не поверила своим ушам — звякнул звонок лифта.
Дверь все еще стояла открытая настежь. Сара сделала отчаянный бросок, выскочила в коридор и вцепилась в дверную ручку. Она услышала позади испуганный возглас Селкирка:
— Эй! Погоди…
Дверь за ней захлопнулась.
— Не отпускайте лифт! — крикнула она и кинулась бежать по коридору. До лифта было шагов десять. Около него стоял в нерешительности какой-то подвыпивший парень, только что вышедший из кабины. Он уставился на нее осоловелыми глазами и ухмыльнулся.
— Привет, крошка, — сказал он. — А как насчет…
Дверь квартиры Кеннисона открылась, в коридоре показался Селкирк. Увидев Сару с парнем, он поднял пистолет. Парень выпучил глаза. Сара влетела в кабину лифта, втащив его за собой. Он потерял равновесие и свалился у задней стенки кабины. Она нажала кнопку нижнего этажа.
За мгновение до того, как створки двери сомкнулись, что-то вроде рассерженного шершня пролетело по воздуху и раскололо пластиковую панель у самой головы парня.
— У него пушка, — выговорил он.
— Это точно, — отозвалась она.
— Эй, сестренка, что это за белый с пушкой и чего ради он по тебе палит? — сердито спросил парень. При слове «сестренка» Саре вспомнился Кеннисон с его гнусными играми.
— По-моему, он палил по тебе, — сказала она.
— Ах, вот как?
Больше он ничего не сказал. В кабине слышался только гул мотора.
Селкирку ничего не стоило пристрелить её, когда он ворвался в комнату. Но он этого не сделал. Хотел допросить её? Но тогда почему он не застрелил её, увидев, что она вот-вот скроется?
Как раз в тот момент, когда лифт со вздохом остановился, ей пришла в голову неожиданная мысль, от которой Сара, не удержавшись, даже хихикнула. Парень поднял глаза от разбитой пулей панели, которую удивленно созерцал, и в недоумении уставился на нее.
«Смотри-ка, какая я важная птица, — ведь это за мной идет охота!»
⠀⠀
Когда они вышли, Сара повернула красный выключатель, отключающий лифт. Зазвенел звонок, как будто где-то вдалеке сработал будильник. Сара прикинула, сколько может пройти времени, прежде чем кто-нибудь соберется посмотреть, в чем дело. Конечно, есть еще лестничная клетка, а квартира Кеннисона всего лишь на пятом этаже, так что Селкирк вполне может пуститься в погоню, но по крайней мере она получила кое-какую фору.
Дежурного швейцара в этом доме не держали. Сара увидела, что дверь расщеплена, из нее торчат погнутые куски металла — это Селкирк взломал замок, чтобы войти. Она выбежала на тротуар.
Холодный ночной воздух ударил её по легким, как ножом, она задохнулась и, съежившись, обхватила себя руками. Резкий ветер с моря ворвался через дыру под блузку, и у нее сразу замерзло плечо. Она растерянно оглядела темную, пустую улицу. Изо рта её густо валил пар.
Она услышала голос парня из лифта:
— Ты в порядке? Что это был за тип? В чем дело — наркота?
Парень опасливо смотрел на нее. От ночного воздуха он сразу протрезвел и только теперь сообразил, какой опасности подвергался.
— Нет, — ответила она, лихорадочно изобретая какое-нибудь короткое, правдоподобное объяснение. — Разведка.
Ждать здесь было нельзя: вот-вот появится Селкирк.
— Я с тобой, — заявил парень. Это прозвучало так искренне и в то же время так явно нелепо, почти самоубийственно, что она на секунду задержалась и дотронулась до его руки.
— Нет, спасибо. Мне… Мне не впервой. («Господи, а ведь верно — не впервой!») Оставайся здесь. Спрячься. Сейчас сюда кое-кто приедет.
С этими словами она кинулась бежать сломя голову по улице, не оглядываясь. «Наверное, он уже убил Кеннисона», — подумала она, и ей стало его жалко. Только недавно она сама желала смерти Кеннисону, но приступ ярости уже прошел, сменившись трезвым пониманием реальности. Перед ней проплыли мертвые, неподвижные глаза Орвида Крейла, устремленные в ночное звездное небо, и застывшее в них удивление. «В следующий раз будет легче», — шепнул его призрак. Легче устоять перед искушением. Одно дело — защищаться, другое — исполнить приговор. Она не хотела ничьей смерти.
Особенно своей собственной.
Небо впереди слабо светилось, но это был не рассвет, а всего лишь отблеск городских огней. Туман, наползавший от Золотых Ворот, ласково обволакивал город, словно призрачный любовник. Сирена на маяке в проливе выла, как загубленная душа.
Слава богу, что она сохранила форму. Все эти выходные в горах и тренировки на выживание. Кто бы мог подумать? Она начала задыхаться, но не замедлила бега.
В ушах у нее что-то непрерывно щелкало. Что это? Она остановилась, звуки прекратились. Тяжело дыша, она прислушалась, потом побежала дальше. Щелчки возобновились. Она сообразила, что это её собственные каблучки стучат по асфальту. Их стук звонко разносился по пустынной улице в туманном ночном воздухе.
Не останавливаясь, она сбросила сначала одну туфлю, потом другую и осталась босиком. Ей показалось, что теперь она бежит быстрее — так бегали по затянутым жарким туманом африканским джунглям её крепконогие и выносливые предки-воины. Сейчас они, невидимые, бежали рядом, ободряя и поддерживая её. Только здесь туман тянулся с Тихого океана, джунгли были бетонные, а под ногами лежал сырой, холодный асфальт.
Она услышала сзади бегущие шаги. Кожаные подметки шлепали по тротуару. Шаги удалялись. Она с облегчением закрыла на мгновение глаза и остановилась передохнуть, согнувшись, упираясь руками в колени и ловя ртом воздух.
Но тут она услышала, что шаги изменили направление и стали приближаться. Она побежала дальше, стараясь не думать о том, что уже выбилась из сил.
Ей пришло в голову — не стоит ли крикнуть, разбудить кого-нибудь в этих спящих домах, позвать на помощь. Но кричать было нельзя. Селкирк сразу поймет, где она, и догонит её раньше, чем кто-нибудь успеет проснуться. К тому же скорее всего никто не отзовется. А если и отзовется, то спросонья, не понимая, что происходит, вряд ли будет в состоянии помочь ей справиться с Селкирком.
Она увидела справа открытое место. Парк. Она пересекла улицу и побежала по газону. Трава, обильно покрытая росой, хлестала её по щиколоткам, ноги сразу вымокли и онемели от холода. Она наступила на камень, громко вскрикнула от внезапной боли, но тут же подавила крик. Однако в ночной тишине он прозвучал отчетливо, и преследователь свернул за ней. Она выругалась про себя и из последних сил побежала дальше, слегка прихрамывая на ушибленную ногу.
Неожиданно она выбежала на автостоянку у памятника Христофору Колумбу. Четырехметровая бронзовая фигура стояла неподвижно, вперив орлиный взор куда-то вдаль. За ней поднималась высокая ребристая колонна башни Койт-Тауэр. Сара поняла, что оказалась на дальнем, глухом краю Телеграфной горы.
⠀⠀
Ред остановился у двери квартиры Кеннисона и приложил к ней ухо. Ничего не было слышно. Никаких звуков борьбы. Значит, все кончилось. Но чем?
Кто-то покинул здание, убегая от погони. Об этом свидетельствовал отключенный лифт на первом этаже. «Хоть бы это была Сара, — подумал он. — Хоть бы это Сара успела убежать».
Он сунул руку под пиджак и ничего там не нащупал. «До чего же я устал, — подумал он. — Пойти на дело без оружия!» Он точно вспомнил, где остался его пистолет, — в запертом и перевязанном веревкой чемодане, который посыльный отнес к нему в номер.
Замок в дверях квартиры Кеннисона был с секретом, но Реду понадобилось всего несколько секунд, чтобы его отпереть. Будь у него ключ, на это ушло бы не меньше времени.
Из-за двери торчали чьи-то ноги. Реда шатнуло, он схватился за дверную ручку, перевел дух и шагнул в комнату, закрыв за собой дверь.
В два прыжка он оказался около тела, опустился на одно колено и вгляделся в лицо лежавшего человека. Это был Кеннисон. Глаза его были устремлены в потолок, весь перед рубашки залит кровью, на ковре под ним растеклась липкая лужа. Как ни странно, Ред не почувствовал никакого облегчения. По дороге сюда он только и думал о том, как отколотит Кеннисона до полусмерти, но увидев это… «Не Сара ли его застрелила? — подумал он. — Она прекрасно обходится без меня».
Он встал с колена, отряхнул брюки и включил динамик подслушивающего устройства.
— Босуорт, что случилось?
— Мы сейчас прокручиваем пленку обратно…
Его перебил Половски.
— Эй, Джимми! Прости, что так получилось. Это я во всем виноват. Я тут был старший и должен был присмотреть, но…
— Ладно, перестань. Скажи мне только, что произошло.
Ред быстро осмотрел комнату. Добравшись до душевой кабинки, он несколько секунд колебался, прежде чем отдернуть занавеску. Ему стало страшно — что он увидит за ней? Но там было пусто. Сары нигде не было. Он на мгновение прикрыл глаза. Слава богу!
— Мы прослушали пленку, — сказал Половски, когда Ред вернулся в гостиную. — Насколько можно понять, в тот момент, когда Сара отбивалась от Кеннисона, явился Селкирк. — Уолт понизил голос. — Боже мой, Джимми, послушал бы ты, что там нес ей Кеннисон! Вот это фрукт! Но у этого Селкирка на Кеннисона какой-то зуб, и пока он расправлялся с нашим приятелем, Сара удрала. Он побежал за ней. Один раз выстрелил — видимо, в коридоре. Звук был какой-то другой.
— В кабине лифта дырка от пули. Крови нет. Наверное, промазал. Она, должно быть, побежала на восток, по Ломбард-стрит. Если бы она бежала в другую сторону, я бы её видел. Где Чу?
— Он уже ехал домой, но мы связались с ним в машине, сейчас он едет обратно. Будет примерно через полчаса.
— Черт! Я не могу ждать.
— Пусть малец дежурит тут, Джимми. Я сейчас поймаю машину и приеду.
— Хорошо. Но я ждать не буду. Очень может быть, что счет идет на секунды.
Ред кинулся к двери, но протянутая рука Кеннисона схватила его за штанину. Ред вскрикнул от испуга и неожиданности и попробовал вырвать ногу. Потом он наклонился над Кеннисоном и поглядел ему в глаза.
— Джеймс… — раздался хриплый, задыхающийся шепот. — Джеймс, простите меня…
— Вот черт! Этот сукин сын, оказывается, еще жив!
— Кто? — спросил Половски. — Кеннисон?
— А сколько тут, по-твоему, еще сукиных детей? Конечно Кеннисон. Скажи Хелен, пусть поскорее пришлют врачей. — Ред стряхнул руку Кеннисона, сжимавшую его ногу железной хваткой. — Возьми на себя эту точку, Уолт. Вместе с Хелен. Вы знаете, что делать. Нельзя, чтобы здесь что-нибудь обнаружили.
А стоит ли? С того самого момента, когда появилась на свет бомонтовская распечатка, они только и делали, что в панике откачивали воду. Но в стране хватает людей вроде Донга и Ллуэлин. Пытливых и настойчивых. Историков и математиков, неожиданно оказавшихся бок о бок. Стоит ли пытаться скрыть то, что произошло здесь?
Стоит. Потому что, черт возьми, дистанцию надо бежать до конца.
— Я ей ничего не сделал, Джеймс.
Ред взглянул на Кеннисона и подумал — не умирает ли он?
— Я хотел. Я пытался. Но я ничего не сделал.
— Ладно, считайте, что я наградил вас за это медалью.
Ред повернулся, чтобы уйти.
— Нет… — Рука снова потянулась к его ноге, дрогнула на полпути и упала. — Джексонвилл.
Ред думал только об одном — нужно скорее бежать вслед за Сарой и Селкирком. Но тут он замер на месте.
— Что Джексонвилл? — переспросил он, не глядя на Кеннисона.
— И за это тоже меня простите.
— Я вам не священник. Хотите, чтобы вам отпустили грехи, — просите прощения у Алисы. Похоже, вы скоро с ней увидитесь. Хотя вам, вероятно, прямая дорога в другое место.
— Простите.
Ред повернулся и крикнул:
— Черт вас возьми, мы играем по правилам! Я за нее отвечал! Мы договорились, что её не тронут! Но вы забыли отозвать своего человека. Она положилась на меня, а я из-за вас её погубил!
В уголках рта у Кеннисона пузырилась пена.
— Вы меня ненавидите. И за дело. Один раз… Один раз я оставил врага умирать, — признался он. — Одного. В темноте.
«Чего он от меня хочет?» Ред повернулся к двери. «Саре я нужен больше, чем ему». Взявшись за дверную ручку, он остановился.
— Помощь едет сюда. Я не настолько вас ненавижу, Дэн.
Голова Кеннисона повернулась к нему.
— Тогда… останьтесь… со мной.
Ред отворил дверь.
— Но и не настолько вас люблю.
⠀⠀
Как только Ред вышел на улицу, какой-то молодой чернокожий выскочил из кустов и преградил ему путь. В руках у него был нож, который он держал так, чтобы Ред его видел. От парня несло перегаром — видимо, немало выпил.
— Твое такси уехало, мистер. Они долго ждать не любят.
Реду было не до разговоров. Он отступил на шаг и встал в стойку.
— Это тебя она ждала?
— Что?
Ред настолько не ожидал услышать такое от этого пьяницы, что задержал удар.
— Дамочка, что выбежала отсюда. Она сказала, что сейчас сюда кто-то приедет. Это ты и есть?
Ред медленно разжал кулаки.
— Высокая, чернокожая?
Парень кивнул.
— Это я. Я её друг.
Парень подозрительно взглянул на него.
— Ты белый.
— Ну и что из этого? Разве черный и белый не могут быть друзьями?
— Человек, который за ней гнался, тоже был белый.
— Небольшого роста, молодой? Лохматый, рыжий, бородатый?
— Ага, он самый. Он выбежал через минуту или две после нее. С пистолетом, гад. Выстрелил в меня в лифте. Черт, никогда я так быстро не трезвел. — Он усмехнулся и подбросил на руке нож. — Скажи-ка мне, светлокожий, это из-за наркоты? Из-за мамашиных слезок?
— Слезок? А, нет. Мы… из разведки. Показать мой значок? Настоящий. Правительство США.
— Она то же самое сказала. Разведка и все такое. Нет, не надо мне твоего значка. — Он убрал нож. — Белые целых сто лет изводят нас наркотой. Но я тебе верю. Она затащила меня в лифт. Спасала свою шкуру и все-таки затащила меня в лифт. А могла оставить меня там умирать.
— Не могла она это сделать. — Ред вспомнил про Кеннисона, лежащего там, наверху. — Послушай. Поднимись в пятьсот десятую квартиру. Дверь я оставил открытой. Там один человек, с огнестрельной раной. Возможно, он умирает. Он… Не надо ему быть одному. Мой человек сейчас приедет. Такой рослый, толстый белый. Скажи ему, что тебя поставил там Джимми. Его зовут Уолт. Он сделает все, что надо.
Ред повернулся, чтобы идти.
— Эй, погоди. Я пошел за ними. За этим бородатым и сестренкой. Они побежали через Парк Первопроходцев к Койт-Тауэру.
Ред остановился.
— Ты шел за ними?
— Ага. Немного, только посмотреть, куда они побегут. Потом вернулся сюда и стал ждать. Я решил — какого черта, почему бы и нет? Не так уж это много, но я подумал — ведь она спасла мне шкуру.
— Да, — сказал Ред. — Она это любит.
⠀⠀
Она замерзла, промокла; пораненная о камень подошва болела и сочилась кровью. Дыхание судорожно вырывалось у нее из груди. Она поняла, что дальше бежать не может. Нужно где-то спрятаться. Над ней возвышалась колонна Койт-Тауэра, массивная и в то же время стройная. Круто поднимавшиеся вверх бетонные ребра увлекли её взгляд далеко в вышину, туда, где на макушке колонны сидела бетонная птица, раскинув крылья в торжествующем полете. Феникс, восставший из пепла. Смерть и воскресение. Сара, шатаясь, побежала вверх по ступенькам. Смерть и воскресение.
Вход в башню преграждала вращающаяся дверь. Сара схватилась за ручку и потянула, но дверь была заперта. Она всхлипнула от отчаяния и всей тяжестью тела с размаху ударилась в дверь. Дверь задребезжала, но не поддалась. Боль пронизала её плечо, она, шатаясь, сделала шаг назад, согнулась, охватив плечо другой рукой, и оглянулась. Селкирка еще не было видно.
Она снова повернулась к двери и увидела, что с той стороны на нее кто-то смотрит сквозь стекло. Она вскрикнула от неожиданности и тут же зажала себе рот. Там стоял пожилой человек в форме охранника, в руке он держал термос.
— Эй, дамочка, что это вы тут задумали? — донесся до нее голос, приглушенный стеклом.
Она прижалась лицом к двери.
— Впустите меня, прошу вас. У него пистолет.
— Что? — Старик нахмурился, взглянул через её плечо, потом снова на нее. — В чем дело?
Она только молча умоляюще смотрела на него. Решившись, сторож вытащил из кармана кольцо с ключами и отпер замок. Сара толкнула дверь и протиснулась внутрь. Навстречу ей вырвался воздух, резиновые пластины двери шлепнули по дверной раме. Она упала на четвереньки.
— Заприте дверь, скорее!
— Что случилось, мисс? А где ваши туфли?
— За мной гонится человек. У него пистолет. Здесь есть телефон?
Сторож выпрямился, заморгал глазами и ткнул термосом вправо.
— Вон там. Эй, погодите.
Сара остановилась.
— Что?
— Вот.
Сторож порылся в кармане, вытащил четвертак и сунул ей в руку.
— Это автомат.
— Спасибо. Послушайте, если он начнет ломиться в дверь, не отвечайте. Он подумает, что тут никого нет и впустить меня было некому, и пойдет искать меня куда-нибудь еще.
— Вы говорите, мисс, у него пистолет? Меня поставило здесь управление парков, чтобы сюда не лазили мальчишки и не портили росписей. Ни в какую перестрелку я ввязываться не собираюсь. Это дело полиции. Если этот тип явится сюда, я буду сидеть тихо. — Он усмехнулся, показав выщербленные зубы. — Что-что, а это я умею — еще во Вьетнаме научился.
Сара двинулась в глубь вестибюля, сжимая в кулаке четвертак, но тут же остановилась. Все стены внутри были покрыты росписью. Повсюду работали огромные, больше натуральной величины, люди. Одни пахали, другие размахивали молотом, третьи собирали апельсины. Колорит росписей был мрачный, лица насупленные и сердитые. На правой стене был изображен заросший бурьяном двор верфи и угрюмые безработные докеры. Прямо впереди, по обе стороны двери, виднелись сцены из жизни фермеров: слева — идиллический пейзаж девятнадцатого века, справа, в резком контрасте с ним, — современная механизированная ферма с бульдозером, вгрызающимся в склон холма. А с панели над дверью глядела пара всевидящих глаз в окружении солнца, луны, грозовых туч и молний.
Ничего подобного она еще не видела. Росписи шли вокруг всей башни, покрывая сплошным ковром стены кольцевого коридора.
«Социалистический реализм», — подумала она. Гимн труду, пропетый теми, кто никогда сам не работал руками. Вряд ли художник изобразил бы в таких идиллических тонах доиндустриальную ферму, доведись ему на ней попотеть.
За дверью, перед которой стояла Сара, виднелся лифт и начало лестницы, вход на нее преграждала металлическая загородка. Подойдя к двери, Сара попробовала её открыть и обнаружила, что дверь открывается только изнутри. Она сложила ладони трубкой, всмотрелась сквозь стекло и разглядела турникет и какую-то нишу.
— Я сказал, что телефон справа, — раздался позади нее голос подошедшего сторожа. Он подвел её к небольшой нише во внутренней стене коридора. — Я буду в лавке сувениров, если понадоблюсь.
Сара опустила монетку и набрала свой номер в гостинице. На втором гудке трубку снял Босуорт.
— Норрис? Норрис! — Она обеими руками сжимала трубку. Как приятно услышать дружеский голос! — Это Глория. Я…
— Сестра Беннет! Мы так беспокоились… Брат Кальдеро уже там?
— Ред? Он вернулся? — Почему при этой мысли она почувствовала такое непонятное облегчение? Ведь здесь его все равно нет. — Что значит — там? Откуда он знает…
Она услышала громкий стук в дверь башни. Кто-то звякнул замком. Сара попятилась поглубже в нишу и понизила голос до шепота.
— Слушай, Норрис. Я в Койт-Тауэре. За мной гонится Алан Селкирк. Кажется, он убил Кеннисона…
— Нет, брат…
— Слушай, Норрис! — настойчиво продолжала она. — Может быть, он не видел, как сторож меня впустил…
Раздались два приглушенных выстрела. В воздухе провизжали пули. Послышался звон разбитого стекла.
— А может быть, видел. Он только что разбил дверь выстрелом.
Сара отшвырнула трубку, выбежала из ниши и побежала наискосок вправо, подальше от входной двери. На нее бесстрастно смотрел со стены огромный строитель, рядом, глядя в сторону, стоял топограф. Она пробежала мимо группы мрачных литейщиков.
— Пс-с-с! Сюда!
Сторож, стоявший у входа в лавку сувениров, делал ей знаки. Она нырнула за ним в дверь. Прямо перед ней оказался прилавок, справа касса для продажи жетонов — «НА ЛИФТЕ ДО САМОГО ВЕРХА», слева турникет, который вел к лифту. Оба забились в угол, который не просматривался от главного входа.
— Где второй выход? — спросила она шепотом.
— Второго выхода нет.
— Нет? — («Значит, мы в западне».) — Простите, что впутала вас в историю.
Он пожал плечами.
— Это я сам вас впустил.
«Или не в западне? Коридор идет по кругу. Если не попасться на глаза Селкирку, пока он не окажется на северной стороне…» Сара вспомнила, как увертывалась от Крепла на горе Фалкон, стараясь, чтобы кирпичная стенка всегда оставалась между ней и убийцей. Может быть, это удастся и сейчас? Она снова ощутила весь ужас, который испытывала тогда, и холодный пот выступил у нее на лице и руках. Рана на ноге болела.
Задребезжала внутренняя дверь. Селкирк пытается открыть её, как это только что делала она. Но это выход для тех, кто уже побывал на верху башни. А вход там, где прячутся они со сторожем.
Старик прижался к стене рядом с ней. Его глаза большими белыми пятнами выделялись на темнокожем лице, дыхание было неровным и прерывистым. Сара дотронулась до его руки, показала в ту сторону, где был Селкирк, и описала в воздухе дугу. Потом ткнула пальцем в себя и сторожа и показала в сторону турникета. Старик проглотил слюну, провел языком по губам и кивнул.
Она вслушивалась в почти бесшумные шаги Селкирка, пытаясь мысленно представить себе все его передвижения. Пауза. Какой-то звук. Он обнаружил телефонную трубку, болтающуюся на шнуре, и повесил её. Теперь он знает точно.
Открылась какая-то дверь. Какая? Она зажмурилась и начала лихорадочно припоминать. Прямо напротив ниши с телефоном — мужской туалет. «Какая методичность, — подумала она. — Проверяет все места, где можно спрятаться, начиная от главного входа. Войдет он в туалет? Нет. Откроет дверь и заглянет внутрь. Чтобы никто не мог проскользнуть мимо. Сиди тихо, Сара. Сиди тихо. Дальше женский туалет. По другую сторону от входа. А потом… Он идет по коридору по часовой стрелке. Значит, до входа в лавку сувениров доберется в последнюю очередь». Она осторожно сделала выдох. Стоило ему пойти против часовой стрелки, и он обнаружил бы их раньше, чем они смогли бы хоть что-нибудь предпринять.
Она подождала, пока его шаги не затихли. Потом метнулась босиком к турникету и перескочила через него, приземлившись на носки. От этого рана на её подошве раскрылась, и ногу пронизала острая боль. Сторож протиснулся через турникет вслед за ней.
Теперь — прямо, через дверь, которая ведет от лифта к выходу, а там — через вращающуюся дверь главного входа и вниз по ступеням. Босиком по битому стеклу. Успеют они выскочить раньше, чем Селкирк услышит их и прибежит по коридору с той стороны? Но другого шанса не будет.
Тихо, но быстро. Она на цыпочках подошла к двери и осторожно открыла её. Потом бросилась к главному входу…
И не успела сделать трех шагов, как оказалась в крепких объятиях Селкирка.
⠀⠀
Вращающаяся дверь была разбита выстрелом. В пустой раме торчали маленькие, острые, как зубья пилы, осколки стекла. Ред внимательно разглядывал дверь, пытаясь сообразить, какого калибра пистолет у Селкирка. Впрочем, какая, к черту, разница? Что шесть миллиметров, что десять — и то и другое одинаково смертельно. Конечно, разумнее всего было бы подождать, пока не появится Уолт. Он-то будет при оружии, тогда шансов станет побольше.
Это, безусловно, куда разумнее, чем штурмовать Койт-Тауэр с голыми руками.
— Какого черта, когда это я отличался благоразумием? — проворчал он вслух и, не раздумывая больше, прыгнул вперед, через разбитую двойную панель двери. Приземлившись внутри башни, он откатился в сторону, вскочил на ноги, осмотрелся и скользнул в нишу с телефоном.
Выстрела не последовало. Хорошо это или плохо? Может быть, это значит, что Селкирка здесь больше нет? Он мог уже прийти и уйти. А если так…
Он вздрогнул. Об этой возможности он думать не желал. Надо верить, что Сара еще жива, а это значит — надо верить, что Селкирк все еще внутри, с пистолетом, и поджидает его.
«Он не знает, что я без оружия». Если бы он остался у входа, чтобы стеречь дверь, он мог бы с таким же успехом попасть под выстрел мне. Не у каждого хватит духу стоять так и ждать. Но если он не стережет у главного входа, то где он? Думай, Мелоун! Три возможных варианта: или на той стороне, или наверху, или вообще его здесь нет.
Он взглянул вниз и увидел кровь на полу. У него замерло сердце. Кто-то стоял у телефона, и с этого человека на пол капала кровь. Ред встал на колени и внимательно поглядел на кровавое пятно. Это был след ноги. Судя по размеру — её ноги. Он посветил фонариком и обнаружил еще два следа.
Когда она вошла в дверь, её нога уже кровоточила. Она подошла к телефону. Конечно, она постарается позвонить при первой же возможности. Значит, Босуорт уже знает, что она здесь, и сообщил Уолту по рации. Чу поедет сюда сразу же, как только вернется.
«А пока действовать приходится мне».
Лежа на животе, он осторожно выглянул из-за угла. Ничего не видно. Поглядел в другую сторону — тоже ничего. Он пожалел, что плохо знает Селкирка: тогда было бы понятно, чего от него можно ждать. Ну, ладно — вперед. Он вышел из ниши и распластался по внутренней стене коридора. «Ты спятил, Мелоун. Ты это понимаешь? Подожди Уолта. Какой толк будет Саре, если тебе сейчас прострелят твою дурацкую голову?»
Ред начал красться вдоль стены, пока не добрался до входа в лавку сувениров. Он прыгнул внутрь и сразу откатился вправо.
И наткнулся на тело.
⠀⠀
Селкирк плотно зажимал ей рот рукой, хотя она и не пыталась кричать. Они стояли на смотровой галерее, больше чем на половине высоты башни. Ночной ветер свистел в открытых арках по бокам башни, рвал на них одежду и трепал волосы. Сара сразу закоченела и стояла, съежившись и крепко обхватив себя руками. Зубы у нее стучали. Арка, под которой они стояли, приходилась над входом в башню, и время от времени Селкирк поглядывал поверх перил на автостоянку, лежавшую метрах в тридцати внизу.
— Не беспокойся, — сказал он. — Он уйдет, как только увидит, что здесь никого нет.
Именно это её и беспокоило, но предпринять она ничего не могла. Ключами, отобранными у сторожа, Селкирк запер лифт, а лестница перегорожена железной решеткой. Ред решит, что подняться наверх никто не мог.
Селкирк отнял руку от её рта.
— Прошу прощения, моя красавица. Что ты сказала? Только тихо, — он многозначительно помахал пистолетом.
— Не надо было убивать старика, — сказала она, стиснув зубы. «И почему его, а не меня?»
Селкирк знал, что из башни нет второго выхода. Поэтому он ждал сбоку от наружной двери, пока Сара там не появилась. Он схватил её и пригрозил сторожу пистолетом. Но когда он тащил её к двери, на автостоянке показался Ред. Тогда Селкирк вернулся и хладнокровно выстрелил старику прямо в сердце.
Селкирк удивленно взглянул на нее.
— Как же не надо? Подумай сама. Не мог же я тащить его сюда. Если бы Кальдеро не нашел сторожа на первом этаже, он решил бы, что все мы здесь, наверху. Но и просто так оставить его внизу я тоже не мог — он сказал бы Кальдеро, где мы. Даже если бы лежал без сознания, мог бы прийти в себя. А так… — Селкирк умолк и снова взглянул через перила. — Так Кальдеро решит, что я побывал здесь, застрелил сторожа и увел тебя с собой еще до его прихода. Я действовал всего лишь логично. Мы ведь не чудища какие-то, без всякой цели мы людей не убиваем.
Самым ужасным в словах Селкирка Саре показалось то, что он произнес это совершенно искренне. Конечно, без цели они не убивают — но только цели у них гнусные. Конечно, он рассуждал логично, — но когда логические рассуждения основываются на гнусных посылках, они приводят к гнусным выводам. «Пришлось уничтожить деревню, чтобы её спасти». Все верно, все логично. И гнусно. Мирное, цивилизованное общество возможно только тогда, когда все разделяют некие общепринятые взгляды. А когда кто-то исходит из иных предпосылок, то выводы, к которым он приходит, отдают безумием. Она поглядела Селкирку в глаза и увидела в них младенческую невинность социально больного человека.
— Тогда почему вы не убили и меня тоже? — спросила она.
Он взглянул на нее.
— В этом нет нужды, моя красавица. Ты нам поможешь.
— Никогда.
— Но ведь мы поможем тебе выручить твоего дружка.
— Что?
— Тихо, моя красавица. — Он снова зажал ей рот рукой и огляделся. — Твоего дружка — Френча. Он у Бернстайна в Манхэттене, только мы никак не можем к нему подобраться. Его квартира — как крепость. Но тебя он, может быть, впустит.
— Не понимаю. А зачем вам думать о том, как выручить Денниса?
Он пожал плечами.
— А я об этом не думаю. Я думаю о том, как добраться до Бернстайна. Он опасен. Он бросил вызов Cabinet Cachette[70]. Действовал вразрез нашей политике. Ты поможешь нам до него добраться, а мы в награду выручим твоего дружка.
Сделать выбор было нетрудно. Бернстайн — противник Селкирка в борьбе за власть внутри группы «К». Это не значит, что он хороший. Но это значит, что он враг того, кто только что выстрелил в сердце старику, потому что это логично.
— Почему вы думаете, что я захочу вам помочь, какая бы ни была награда?
— Это упростит нам дело, — загадочно ответил он. — Хотя необходимости в этом нет.
⠀⠀
Тело принадлежало пожилому чернокожему в черно-серой форме охранника. Одного взгляда на рану было достаточно, чтобы Ред понял: этот готов. Выстрел в сердце. Пол и часть стены были забрызганы кровью. Ред привстал, чувствуя дурноту. Черт возьми, этот охранник был безоружен, но Селкирк все равно его застрелил. Зачем? И куда делась Сара?
Проклятый Кеннисон, все это его рук дело.
Ред быстро осмотрелся. Лавка сувениров, касса для продажи жетонов. Он долго не решался заглянуть за прилавок, но потом все же собрался с духом и посмотрел, опершись на него дрожащими, подламывающимися руками.
Убедившись, что там её нет, он прислонился к будке кассы, чувствуя облегчение и в то же время тревогу. «Возьми себя в руки, Мелоун. Если ты будешь в таком состоянии, когда её найдешь, от тебя толку не будет».
Он обошел тело сторожа и пролез через турникет к лифту. «Селкирк — не маньяк-убийца, он не прикончил бы сторожа зря. Старик не защищался — ему лет шестьдесят, и он был без оружия. Но тогда зачем? Потому что сторож видел что-то такое, что Селкирк хотел скрыть. Лицо Селкирка? Возможно. Его связь с группой „К“?» Ред сердито встряхнулся. Пустые рассуждения, ни к чему они не приведут.
«Начнем сначала. Внизу, наверху или еще где-то. Внизу — отпадает. А наверху? Туда можно проникнуть двумя способами». Ред потряс решетку — она была на замке. Нажал кнопку лифта — никакого результата. Лампочки не горят, значит, лифт отключен. Наверное, его всегда отключают после закрытия.
«Значит, здесь Селкирка нет. Наверное, ушел до моего прихода. Или с Сарой, или вслед за ней». Ред уже подошел к выходу, но, взявшись за ручку двери, остановился. Он оглянулся через плечо, потом тихо вернулся к лифту и опустился на четвереньки.
Да. Еще один кровавый след. И еще несколько. Перед самым лифтом. И поверх некоторых — отпечатки обутой ноги. Ред вернулся к трупу сторожа и обшарил его карманы. Ключей не было. Он присел на корточки, положив руки на колени. Потом посмотрел в потолок, вытер руки о штаны и тыльной стороной ладони утер рот. Она там, наверху. Теперь он знал это точно. И Селкирк тоже там. Затаился. Хочет избежать стычки. «Не так уж ты храбр, когда думаешь, что твой противник вооружен?»
Если только он там. «Ладно, подумаем. Оценим шансы. По Клаузевицу [71], исход битвы определяется произведением NxQxV: численность сражающихся, их боевой дух и все переменные, влияющие на ход сражения. Тот, у кого произведение NxQxV больше, остается победителем. Клаузевиц даже выразил свою теорию в виде математической формулы. Уж не был ли старый генерал тайным клиологом? Вся закавыка в этом проклятом V — в переменных, влияющих на ход сражения. Так что мы имеем? Минусы: я без оружия; Селкирк вооружен и убивает не раздумывая. Он занимает позицию наверху, оба подхода к ней перекрыты. У него в руках Сара — потенциальный заложник. Плюсы…» Ред едва удержался, чтобы не усмехнуться. «Мое природное обаяние. И отмычка». Он взглянул на металлическую решетку, преграждавшую вход на лестницу. Если бесшумно отпереть замок, у него появится преимущество внезапности. Этого Селкирк не ожидает.
Ред достал из кармана отмычку и принялся за работу. Замок был большого размера, не рассчитанный на то, чтобы противостоять умелому обращению. Один за другим штифты становились в нужное положение.
⠀⠀
Селкирк переступил с ноги на ногу и взглянул на часы.
— Когда же он, такой-сякой, уберется восвояси?
Никакого ответа он не ждал, и Сара промолчала. Она не знала, чего ей больше хотелось: чтобы Ред пришел и спас её или чтобы он ушел невредимым.
Сзади!
Уголком глаза Сара уловила едва заметное движение на лестнице. Кто-то приближался к ним. О боже, это Ред! Сара тут же отвернулась, чтобы его не выдать. Показав пальцем через перила, она разочарованно воскликнула:
— Он уходит!
Селкирк, конечно, посмотрел в ту сторону.
Реду больше ничего и нужно не было. Он пробежал несколько шагов и прыгнул на Селкирка. Схватив обеими руками кисть его руки с пистолетом, Ред дернул её вниз и в сторону. Прозвучал выстрел, пуля с визгом ударилась в балюстраду — осколки бетона полетели во все стороны. Не обращая внимания на удары, которые наносил ему левой рукой Селкирк, Ред снова и снова колотил его правую руку о перила, пока пистолет не выпал из пальцев. Ред оттолкнул пистолет ногой, он отлетел от балюстрады и заскользил вниз по лестнице. Сара бросилась вдогонку, схватила его и, держа обеими руками, навела на них. Она не так уж хорошо умела стрелять из пистолета: это оружие она недолюбливала и в стрельбе упражнялась куда меньше, чем в метании ножа.
Ред и Селкирк сплелись в тесном объятии, и стрелять Сара боялась. Она увидела, как Ред поставил Селкирку подножку, и оба, кряхтя от натуги, покатились на пол. Селкирк сумел высвободить руку и попытался выдавить Реду глаз, но Ред увернулся и боднул его головой. Затылок Селкирка ударился об пол.
Селкирк взглянул на Сару, увидел, что она держит их под прицелом, и неожиданно обмяк. Широко улыбнувшись, он поднял обе руки вверх.
Ред поднялся и отступил на шаг назад, не сводя с Селкирка глаз.
— Давно бы тебе появиться, — сказала ему Сара.
Он взглянул на нее.
— Да? Так вот, хватит нам с тобой встречаться таким способом.
Она хрипло рассмеялась, и Ред нахмурился.
— С тобой все в порядке?
— Если не считать множества ушибов и царапин? Так вот, меня чуть не изнасиловал один маньяк, за мной была погоня, меня захватили и угрожали смертью, и на моих глазах хладнокровно застрелили симпатичного пожилого человека только за то, что он хотел мне помочь. А в остальном у меня все прекрасно.
Ред что-то проворчал и посмотрел на Селкирка, который все еще стоял с улыбкой на лице, сцепив руки на голове. Его улыбка Саре не понравилась. Чему он так радуется?
— Где твой пистолет? — спросила она Реда.
Тот усмехнулся и пожал плечами.
— Я так спешил, что забыл его дома.
Она пристально посмотрела на него.
— Ты пришел без оружия?
— Я решил, что тебе надо малость помочь.
Она не знала, что и подумать. Сердце у нее защемило. А что, если бы Селкирк оказался проворнее? Что, если бы он следил за лестницей, а не за главным входом?
— Он ждал, когда ты сдашься и уйдешь.
— Еще немного, и я бы так и сделал — если бы ты там не наследила. Кроме того, он убил сторожа. Зачем бы ему это понадобилось, если не для того, чтобы тот не рассказал мне, где вы? А если бы вы ушли из башни и исчезли в ночи, зачем было его убивать? — Ред пожал плечами. — Железная логика. С таким же успехом он мог бы оставить мне записку, что отправился наверх.
Сара видела, как потрясли Селкирка его слова. Улыбка на его лице дрогнула.
— Мне и в голову не могло прийти, что вы будете без оружия, — сказал он. — Я был бы рад обойтись без перестрелки.
— Ну да, — ответил Ред, — расстреливать случайных прохожих больше по вашей части. — Он неодобрительно покачал головой и повернулся к Саре. — Ну, а теперь, когда мы его заполучили, что с ним делать?
— Сдать полиции. Преднамеренное убийство. Я свидетельница.
— Открытый суд? Слишком рискованно. Кто-нибудь может наговорить лишнего. К тому же зачем вообще устраивают суд? Чтобы установить виновного. У тебя есть какие-нибудь сомнения, что он виновен? Единственное, чем может кончиться суд, — тем, что двенадцать болванов-присяжных отпустят его на свободу. Я вижу по меньшей мере два вполне правдоподобных сценария, как можно оправдать его и вместо этого обвинить меня или тебя. Это тебя устроит?
«Неужели Ред хочет сказать, что его надо казнить прямо тут, на месте? Взять правосудие в свои руки?»
— Я не могу его пристрелить, как он пристрелил сторожа.
— Это куда проще, — сказал Ред. — Меньше возни.
Она стояла прищурившись и держа Селкирка на мушке.
— Да, это было бы самое логичное, — грустно сказала она и увидела, что на лице Селкирка появилась кривая усмешка. — Только если я так сделаю, значит, я такая же, как он, а я так не могу.
— А ты должна остаться самой собой. — Она взглянула на Реда. — Я ведь тебе уже как-то говорил: это грязная работа, но кто-то должен её делать.
Она снова посмотрела на Селкирка.
— Я пообещала, что больше никого не убью, если без этого можно будет обойтись.
— Пообещала? Кому?
— Духу Крейла.
— Ты права, — проворчал Ред. — Нельзя нарушать обещание, которое дал покойнику. У тебя строгие принципы. Мне это нравится. Не знаю, что бы я сказал, если бы ты его пристрелила. Наверное, попытался бы понять. Черт… Если кто и имеет право рваться к курку, так это ты — после всего, что тебе пришлось перенести.
— Как трогательно, — сказал Селкирк.
Ред повернулся к нему.
— А вы придержите язык. У нас есть для вас подходящее местечко. Оно очень далеко отсюда, и нежиться на солнце там не придется. Пища здоровая, но простая, и обстановка скорее спартанская. Но это куда лучше, чем кататься по земле в предсмертных корчах. — Он оглянулся через плечо на Сару и сделал шаг назад. — Давай отведем его вниз. Вот-вот приедет Уолт. Мы доставим его самолетом в Северное Убежище, запрем, а ключ выбросим. Годится?
— Годится.
— А если он что-нибудь попробует выкинуть…
— Ред, ты сказал, что у меня строгие принципы. Так вот, один из них состоит в том, что не надо делать совсем уж исключительных глупостей. Я всегда готова защищаться и защищать кого угодно. Я даже готова убить его, если другого выхода не будет. Но я думаю, что с таким же успехом можно прострелить ему коленную чашечку.
Она не была уверена, что попадет в коленную чашечку бегущего человека, но Селкирк этого знать не может.
Тогда чему он все-таки радуется?
В тот момент, когда Ред находился примерно посредине между ними, Селкирк вдруг заговорил громко и отчетливо:
— Сара! Сара Бомонт! Кетле велит тебе исполнить твой долг!
Его голос эхом отдался у нее в мозгу. Каждое слово гремело, как раскаты грома. У нее внезапно появилось ощущение, будто она оказалась где-то на огромном расстоянии отсюда. Две фигуры, стоявшие перед ней, остались такого же размера, но стали вдруг казаться совсем крохотными. Звуки извне доносились к ней, словно сквозь вату. И последняя её сознательная мысль была о том, что той ночью в горах Морин Говард, оказывается, не только допросила её…
— Убей его, — прозвучал голос у нее в голове. — Убей Джимми Кальдеро.
⠀⠀
Ред увидел, как напряглась Сара при этих словах, и мгновенно понял, что произошло. Она повернулась и навела пистолет на него. Дульное отверстие показалось ему огромным, как у пушки. Поверх прицела смотрели, на него мертвые, пустые глаза, в которых отражались первые золотистые лучи утренней зари.
У него еще оставался шанс. Если прыгнуть на нее, можно выбить пистолет из её руки, и он, описав дугу, полетит через перила.
И Сара за ним.
В этом все дело. Прием состоял из нескольких последовательных движений, и он не был уверен, что сможет, выполнив первую его часть, вовремя остановиться.
Эта мысль заняла столько же времени, сколько длится один удар сердца. Целую бесконечность.
Потом Селкирк исступленно крикнул:
— Брось мне пистолет, сука!
Сара повернулась к нему, как зомби, и, опустив пистолет, перебросила ему. Селкирк ловко поймал его и навел на Реда. Тот застыл, не успев броситься вперед.
— У меня тоже есть свои принципы, — заявил Селкирк. — И один из них — не оставлять свидетелей. Я не знаю, что там случилось с её программой, но теперь от нее нам уже не будет никакой пользы.
Пот, стекавший по спине Реда, сразу становился ледяным на холодном ветру. Через плечо Селкирка он видел пролив Голден-Гейт.
— Подождите, — сказал он. — Сначала приведите её в себя.
— Зачем?
— Чтобы… чтобы мы могли попрощаться.
Казалось, эта просьба почему-то огорчила Селкирка. Он перестал улыбаться и попятился назад, пока не оказался у самой балюстрады. Но пистолет в его руке не дрогнул.
— Хорошо. Я это сделаю. Я все-таки не такое уж чудовище. Но я выполню свой долг, даже если это мне не доставит удовольствия. Вы-то меня понимаете, а она нет. — Он кивнул в сторону Сары.
Ред вздрогнул. Селкирк хочет сказать, что у них много общего. И самое скверное — то, что он действительно его понимал. Не мог он понять только одного — что должен сделать человек, чтобы Селкирк счел его чудовищем.
— Я никогда никого не убивал только по обязанности, — сказал Ред. С гордостью? Но действительно ли он мог этим похвалиться или просто обстоятельства никогда не ставили его перед таким выбором?
— Ну, еще убьете. Или могли бы убить.
Неужели Селкирк прав? Неужели он просто старается не заглядывать так далеко в будущее? Неужели именно этим кончится, если он возродит к жизни Ассоциацию?
— Вы её приведете в себя? — спросил он снова.
Селкирк кивнул.
— Только без фокусов. Все равно до меня достать не успеете. — Он кашлянул и взглянул на Сару. — Сара Бомонт! Кетле тебя отпускает.
Сара вздрогнула, бросила взгляд на Селкирка, повернулась к Реду и разрыдалась, закрыв лицо руками. Ред шагнул вперед и обнял её. Она уткнулась лицом в его плечо.
— Ох, Ред! Все-таки мне надо было его застрелить.
— Нет, нет. Ты была права. Одно дело — умереть за свои принципы, а совсем другое — убивать ради них. Месть — это для сопляков. Она только оправдывает все, что сделал тебе враг, и служит ему сигналом, что снова наступила его очередь.
Он ласково погладил её. Она подняла голову.
— Ред, поцелуй меня. Я… Морган хотел… Но я никогда еще…
Видя её смущение, он не дал ей договорить.
Поцелуй оказался совсем не таким, какого он ожидал. Прощальные поцелуи всегда совсем не такие. У Алисы губы уже успели похолодеть, когда он… Но у Сары они были теплые и податливые. Прикосновение к ней потрясло его, голова у него бешено кружилась, но во всем этом не было ни капли эротики. Чувство, охватившее его, было намного сильнее. Не выпуская её из объятий, он заметил, что сердца их бьются в такт. Как странно — в последнюю минуту обратить внимание на такую мелочь.
— Я всегда был против долгих прощаний, — сказал Селкирк.
Ред еще крепче прижал Сару к себе.
— Не смотри туда.
— Нет. — Она повернулась лицом к Селкирку. — Нет, никогда нельзя отворачиваться.
Ему не хотелось, чтобы Селкирк стал последним, что он увидит в жизни, и он не отрывал глаз от её лица. Когда прозвучал выстрел, он дернулся.
— Боже мой! — произнесла Сара. Он еще крепче стиснул её, но она потянула его за рукав и повернула лицом к Селкирку. — Нет, смотри!
На белой рубашке Селкирка как будто распустился большой алый цветок. Глаза его побелели и расширились, рот был полуоткрыт. Он приложил руку к груди, отвел её и увидел, что она покрыта кровью. Он изумленно показал им окровавленную ладонь. Губы его дрогнули, но не издали ни звука, лицо смертельно побледнело.
Второй выстрел пришелся ему в шею. Он выгнулся назад и перевалился через балюстраду, словно его небрежно перебросила туда чья-то гигантская рука. Звук падения донесся до них три секунды спустя, но эти три секунды показались им вечностью.
Ред кинулся к перилам и поглядел вниз. Селкирк лежал на ступенях, разбросав руки и ноги, как тряпичная кукла. Чу и Уолт стояли рядом, удивленно глядя на него. Посредине автостоянки стоял фургон Чу с распахнутыми дверями. В руках у них были пистолеты. Уолт увидел, что Ред смотрит на него сверху, и сунул свой пистолет в кобуру.
Ред повернулся к Саре и заметил, что она пристально смотрит на ряд одинаковых жилых домов, стоящих на склоне холма напротив.
— Подмога пришла, — сказал он.
Она не ответила. Ред подошел к ней и обнял её за плечи.
— Я одного не понимаю, — сказал он. — Стреляли не из пистолета. И Уолт стоял не в той стороне. Что же это было?
Сара зябко обхватила себя руками.
— Винтовка для всякой нечисти, — сказала она.
⠀⠀
Джереми поднял голову и посмотрел на верхушку небоскреба. Сколько в нем этажей? Слишком много. Манхэттен подавлял его. Здесь слишком холодно. И слишком людно. Он проверил адрес по бумажке, которую держал в руке, и посмотрел на номер дома. Четыреста тридцать два. На первом этаже здания был бар-ресторан. Он взглянул на Гвинн.
— Ну, я пошел.
Она положила руку ему на плечо.
— Желаю удачи.
Он пожал плечами.
— Этот малец Босуорт ухитрился связаться с Бернстайном таким же способом, как делал Селкирк. Насколько я понимаю, Бернстайн был удивлен — хотя и не слишком, — что это оказались мы. Он признался, что Деннис все это время находился у него. Говорил что-то о том, что разошелся во мнениях с Cabinet Cachette. Я не стал даже делать вид, что понял хоть что-нибудь. Эта… Как Кальдеро это называет?
— Дилемма Карсона, — сказала Гвинн.
— Вот-вот. Очевидно, у этих ребят до сих пор ничего подобного не происходило. Чистая случайность, но раскол у них начался только сейчас. И что это я так разболтался?
— В записке сказано, что нужно встретиться с ним здесь?
Он еще раз взглянул на бумажку. Хорош он будет, если перепутает номер.
— Да. Да, это то самое место. В баре. Третье сиденье справа. Черт возьми, Гвинн, я чувствую себя так, словно впервые иду на свидание.
— Вы давно его не видели.
— С тех самых пор. Мы… Мы никогда так надолго не расставались.
Гвинн слегка подтолкнула его.
— Так нечего больше тянуть. Я буду ждать вон в том кафе на углу.
Он вытащил из накладного кармана на груди платок и вытер лоб.
— А вы не думаете, что это западня?
Она мотнула головой.
— Нет, в этом не было бы никакого смысла. Если бы Бернстайн хотел от нас скрыться, он просто перенес бы свою штаб-квартиру куда-нибудь в другое место. И либо захватил бы Денниса с собой, либо… либо нет. — Она взглянула на верхний этаж небоскреба. — Я думаю, он ищет союзников.
— Таких крутых парней вроде нас с вами, должно быть.
⠀⠀
В баре стоял полумрак и было довольно много народу — обычной публики, какая заполняет бары в центре города в пятницу после обеда. Это были по большей части бизнесмены, которые засиделись за обедом в ожидании, пока не настанет пора отправляться домой, и торговцы, которые с преувеличенным энтузиазмом расхваливали свой товар скучающим покупателям, польстившимся на дармовую выпивку. Джереми остановился в дверях и огляделся. Несколько посетителей равнодушно взглянули на него. Он не имел ни малейшего представления, каков на вид Бернстайн, но ему говорили, что тот примет все меры предосторожности. Как это называется — «залег в подполье»? Все это здание, видимо, представляло собой крепость. Джереми не сомневался, что в баре находится телохранитель, и не один. Наверное, это были те, кто сидел, немного отодвинувшись от стола, расстегнув пиджак и держа правую руку свободной.
Один из посетителей посмотрел на него с явным сексуальным интересом. Джереми улыбнулся ему и едва заметно мотнул головой. Человек пожал плечами и отвел глаза. Джереми стянул с рук перчатки и подошел к стойке. Вдоль нее стояли высокие сиденья. Большая часть их была не занята, но на третьем справа кто-то сидел.
Сзади этот человек был похож… Нет. У него слишком широкие плечи, гораздо шире, чем у Денниса. Может быть, это Бернстайн? Джереми подошел к нему и дотронулся до его руки.
— Простите, но…
Человек бросил на него ледяной взгляд, и Джереми осекся. Маленькие глазки, смотревшие на него с обеих сторон огромного, изрытого оспинами носа, пригвоздили его к полу. Человек молчал ровно столько времени, чтобы Джереми успел как следует испугаться, потом кивнул:
— Извините. Это ваше место?
Не дожидаясь ответа, человек взял свой стакан и ушел. Джереми показалось; что он заметил у него под пиджаком что-то черное и блестящее. Человек подсел к кому-то еще за столик у входа, и оба начали с одинаковым интересом смотреть на Джереми и на дверь. Джереми перевел дух и взгромоздился на освободившееся сиденье. Стойка была чистая, он положил на нее перчатки и шляпу, сцепил пальцы и приготовился ждать.
Бармен, худой смуглый человек со шрамом над глазом, увидел Джереми и, хромая, подошел к нему.
— Вам что-нибудь подать?
Джереми взглянул через плечо в сторону двери.
— Да. Все равно, что. Я тут жду.
— Все мы чего-нибудь ждем, — философски заметил бармен, отошел и достал бутылку и бокал. Джереми смотрел, как он наливает коктейль, пунктуально отмеряя все составные части.
Уголком глаза он заметил какое-то движение у входа и обернулся. Но это были всего лишь две молодые женщины, увешанные яркими браслетами, с длинными, замысловатыми прическами «джерси». Они, смеясь, о чем-то перешептывались. Несколько человек внимательно смотрели, как они уселись в отдельной кабинке, а один из торговцев поправил галстук и подошел к ним. Все было так обычно, что Джереми стало не по себе.
Он снова повернулся к стойке. Коктейль уже стоял перед ним. Он лениво поболтал в бокале зубочисткой с насаженной на нее маленькой луковкой, глядя, как по поверхности прозрачной ледяной жидкости расходятся круги. Взглянув на часы, он снова посмотрел в сторону двери. Ему казалось, что он слишком заметен. Сидеть было неудобно — чтобы следить за дверью, приходилось поворачиваться всем телом.
Как узнать Бернстайна, когда он войдет? Может быть, по тому, как на это прореагируют другие сидящие в баре? Но нет, большая часть их — обычные люди, занятые своими обычными делами: накручиванием счетов на представительство, мелкими супружескими изменами. Джереми чувствовал себя среди них чужим. Как будто последние месяцы он прожил в каком-то тайном мире, стеной отделенном от реальности. В мире, состоявшем из безымянных меблированных комнат и потайных ходов. В мире, где принимались решения о будущем человечества и где политики, публика и даже крупные корпорации получали указания, как эти решения выполнять. Словно он жил за кулисами и теперь, наверное, никогда уже не сможет ни спокойно сидеть в зале среди зрителей, ни принимать участие в действии, которое разворачивается на сцене.
Джереми отхлебнул из бокала. Это был мартини с водкой, и очень неплохой. Потом он продолжал мысленно развивать аналогию с театром. Когда-то он говорил Кальдеро, что ему все равно, живет мир по кем-то задуманному сценарию или нет. Но сейчас ему почему-то очень захотелось увидеть подлинную импровизацию.
В дверях послышались шаги. Он обернулся и увидел худощавого человека средних лет с сединой на висках, одетого в дорогой костюм из темного сукна. На руках у него были серебристые лайковые перчатки, а под мышкой он держал, как офицерский стек, трость с золотым набалдашником. Человек встретился взглядом с Джереми.
У Джереми подкатил комок к горлу. Он увидел в этом взгляде рассеянный интерес к себе, чуть сексуально окрашенный, но холодный и отчужденный. Взгляд отнюдь не дружелюбный, но и не враждебный.
Человек — может быть, это и есть Бернстайн? — холодно кивнул и сел за свободный столик. Джереми заметил, что со всех сторон за соседними столиками сидят здоровенные мужчины, держа бокалы в левой руке.
Он повернулся к стоике и поспешно сделал глоток. Бернстайн это или нет? Что означал его кивок — приглашение подойти? Что он должен делать?
Джереми разглядывал остатки своего коктейля, медленно вращая бокал между ладоней, как бойскаут, добывающий огонь трением. Вдруг он замер. Мартини с водкой? Он сказал бармену, чтобы тот подал ему все равно что, и тот подал мартини с водкой?
Он поднял голову и уставился на бармена. Он увидел, что тот пристально смотрит на него. Шрам, смуглая кожа, хромота… Бармен подошел, остановился напротив него и вытер стойку полотенцем.
— Еще один, сэр? — спросил он.
— Деннис? — прошептал Джереми, наполовину боясь, что угадал, наполовину — что ошибся.
Бармен кивнул.
— Привет, Джерри. Давно не виделись.
— Ты… изменился.
— Конечно, Джерри, изменился. Все мы меняемся. Но чтобы это заметить, нужно уехать и потом вернуться. Или… вспомнить. — Его взгляд, казалось, устремлен куда-то внутрь себя. — Ты тоже изменился. Пол меня предупреждал.
— Пол?
Деннис кивнул человеку, который только что вошел в бар.
— Пол Бернстайн. — Человек сидел, положив на столик перед собой руки с переплетенными пальцами и глядя на них. Он тоже кивнул в ответ — один раз.
Джереми снова повернулся к Деннису.
— Может быть, я и изменился, но не настолько. Ты…
— Изменил внешность? Да. Пластическая операция. Это было ужасно, но ты ведь понимаешь, что после того несчастного случая им пришлось восстанавливать мне черты лица почти с нуля. Ты меня не спросил, что со мной было.
— Что с тобой было? — с трудом выдавил Джереми.
Деннис вытер руки полотенцем.
— Сначала это был кошмар. Я проснулся и увидел, что я не в городской больнице, а в какой-то частной клинике. Все у меня болело. Через некоторое время боль прошла, появились какие-то люди и стали меня расспрашивать. Что я знаю, откуда знаю, кому это говорил, и все такое. Я думал, меня захватило Общество Бэббиджа. — Он медленно покачал головой. — У них был тот перечень, что я нашел в особняке Куинна на Эмерсон-стрит. Он очень их заинтересовал и очень встревожил. Они решили — это означает, что их тайна раскрыта и что они попали в западню. — Он взял бокал. — Дай-ка я налью тебе еще. — Он отошел в сторону, вновь наполнил бокал из графина, принес и поставил перед Джереми, который молча смотрел на него.
— Так вот, я думаю, ты кое-что знаешь, может быть, даже почти все. Организация Пола решила распространить свои действия на Соединенные Штаты. Они ни перед чем не останавливаются. Часть их хотела… — Он закусил губу и опустил глаза. — Они хотели избавиться от меня, когда кончат меня допрашивать. Это были те, кто пытался убить и тебя тоже. Но Пол ухитрился вывезти меня и спрятать здесь, где они не могли… В общем, так. — Он вытер руки полотенцем. — Главным образом поэтому мне и понадобилось новое лицо.
Джереми вертел в руках зубочистку с луковкой.
— А почему Бернстайн решил тебя спасти?
Деннис бросил быстрый взгляд через плечо Джереми.
— Почему? Наверное, сразу по многим причинам. У него какой-то зуб на Cachette. Что-то связанное с его отцом и уничтожением евреев в Германии. Я не знаю всех подробностей. Он мне не говорил, но у меня такое впечатление, что он вынашивал этот план очень давно.
— А почему это могло заставить его выступить против своих собратьев? — Джереми покачал головой. — Ему не было никакой нужды тебя спасать.
Деннис отвел глаза в сторону и пожал плечами.
Джереми взглянул на Бернстайна, который слегка улыбнулся ему. Значит, вот оно что. Он подумал, что должен был бы испытывать ревность. Но не так легко возбудить в себе недоброе чувство к человеку, который спас Денниса. Джереми отвернулся и уткнулся в свой коктейль. Неприятно, когда люди за спиной следят за каждым твоим движением.
— Все получается совсем не так, как я ожидал.
— А чего ты ожидал? Что я брошусь к тебе в объятия? — Деннис снова пожал плечами. — Люди меняются. Мне хотелось выжить, Джерри. А для этого пришлось обрубить все нити, которые связывали меня с прошлым.
— Все?
— Да.
— И ты… никогда об этом не жалеешь?
— О чем? О прошлом? — Деннис скрутил полотенце в тугой узел. — Каждый день жалею. О тебе. О нашей квартире. О Саре. О моей работе. Ничего этого уже нет. Ничего, что я знал, чем я владел. И что я любил. Как же об этом не жалеть? — Он поглядел на полотенце, развязал узел и разгладил его. — Ну, что сделано, то сделано.
— Понимаю.
— Не думай, я представляю себе, что ты пережил. И ради чего. Я тебе признателен, я тронут. Только…
— Неважно. — Джереми слез с сиденья и взял со стойки шляпу и перчатки.
— Я пойду. Не буду больше тебя тревожить.
— Погоди. — Деннис положил руку ему на запястье. — Ты еще вернешься. Пол этого хочет.
Джереми взглянул на Бернстайна.
— Ну, раз уж Пол хочет…
— Не надо так. Ему нужен связной. Кто-нибудь, через кого можно поддерживать контакт между его группой и… ну, группой, с которой связан ты.
Джереми скривил губы.
— Это с какой? Их так много…
— Отчасти в этом-все и дело. Мы должны как-то согласовать свои действия.
— Разве? А почему именно я?
Деннис поглядел ему в глаза.
— Пол считает, что у тебя с ним есть некоторые общие интересы.
— А почему я должен во все это впутаться?
— Потому что есть такие люди, кто сбивает машиной безобидных архитекторов и взрывает профессоров-историков, и есть другие люди, которые хотят их остановить.
— Вся проблема в том, что многие хотят их остановить и у всех разные мотивы.
— Тем больше оснований попробовать навести мосты.
Джереми натянул перчатки и взял шляпу.
— Хорошо. Я поговорю об этом с моими… друзьями. Прощай, Деннис. Я передам от тебя привет Саре.
Он повернулся, чтобы уйти.
— Джерри!
— Да?
— Знаешь, ты тоже изменился. Если бы этот наш разрыв происходил в июне прошлого года, ты бы сейчас был уже вне себя от отчаяния. Ты стал другим. Более уверенным в себе. Более независимым.
Джереми остановился и оглянулся. Деннис крутил в руках полотенце.
— Да, должно быть, так и есть. Ты прав. Люди меняются. Иногда они при этом становятся более независимыми. — Он надел шляпу. — Увидимся.
⠀⠀
— Ну как? — спросила его Гвинн в кафе на углу.
Джереми задумчиво посмотрел на небоскреб, поднимавшийся в середине квартала.
— Я только что встретился с человеком, который когда-то был Деннисом Френчем.
⠀⠀
Струны пианино рыдали. Оно было слегка расстроено, и звуки блюза раздирали ей сердце. Пальцы её легко скользили по клавишам, рождая печальные звуки. Она подпевала вполголоса, медленно покачивая головой из стороны в сторону. Мистер Мяу сидел на крышке пианино и слушал, полузакрыв глаза. Казалось, все подземное убежище отступило куда-то далеко-далеко.
— «Я пою, я от счастья пою», — напевала она тихо, потому что, когда поешь для себя, нет нужды петь громко. — «Я свободен, и я пою». — её слегка дрогнувший голос задержался на этой фразе. — «И только Господь на небе знает, как я его люблю».
— Ну еще бы, конечно, знает. Он все знает, кто кого любит.
Из-под пальцев Сары вырвался диссонирующий аккорд.
— И давно ты тут подслушиваешь, Ред? — Она повернулась на стуле и увидела, что он собирает свой кларнет. — Не смущай меня, — продолжала она.
— Не так уж я хорошо пою. Не люблю, когда кто-то слушает.
— Ну, примадонна из тебя не выйдет, это точно. Но иногда душа важнее, чем голос. — Он сунул мундштук кларнета в рот и смочил его слюной. — Как, например, у меня. — Он вынул мундштук и помахал им в воздухе. — Хорошую песню ты пела. Правильно, Господь все знает. И то, что нас сейчас, по всем правилам, не должно бы быть в живых, тоже. Ты можешь объяснить, как все это получилось?
— Джейни не сознается, что была в Сан-Франциско. Говорит, ездила на охоту.
— На охоту, — проворчал Ред. — Это можно толковать по-разному.
— Ред, что за человек Джейни Хэч? Я никак не могу её понять.
— Никто не может. Она делает, что ей вздумается, а потом придумывает себе оправдания. Может быть, ты просто ей приглянулась.
— Подумай только, какая ирония судьбы. Селкирк мог не согласиться на твою последнюю просьбу. Может, это был первый действительно добрый поступок в его жизни, и от него он погиб.
— Хорошие люди умирают молодыми, — философски заметил Ред. — Что ты хочешь этим сказать? Что если бы он был добрее, он бы умер куда раньше?
— Если бы он был добрее, он вообще не оказался бы на той башне. — её пальцы снова тихо прошлись по клавишам. — Я думаю, он хотел доказать, что он все-таки не чудовище.
— Зачем было доказывать это нам? Он же собирался убить нас, верно?
— Нет. Доказать самому себе.
— Ах, вот что. — Ред вставил мундштук. — Ну, ладно. — Он сыграл несколько пробных пассажей, снова вынул мундштук и начал его разглядывать.
— А почему ты меня не застрелила?
— Ничего себе вопрос.
— Там, на башне. Когда Селкирк привел в действие твою программу. Ты не стала стрелять. Не думай, я рад, что ты этого не сделала. Но я не понимаю. Я ведь знаю, как сильно действует такое внушение.
Она сыграла несколько тактов блюза, и её пальцы замерли в воздухе над клавишами.
— Знаешь, это очень странно. Я могу припомнить все, что тогда произошло. Во всех подробностях. Холодный ветер. Соленый запах с моря. Как все словно засветилось, когда появилась заря. Но это как сон. Все нереально, как будто я была совсем не там, а глядела откуда-то издалека. — Она повернулась на стуле и посмотрела на него. — Он приказал мне убить Джимми Кальдеро, и я помню, что глядела и глядела на тебя, но видела только Реда Мелоуна.
Ред вздрогнул.
— Семантическая тонкость, — сказал он. — Но это не должно было помешать.
— Нет, дело не в семантике, Ред. В глубине души я никогда не воспринимала тебя как «Джимми Кальдеро». Селкирк велел мне убить человека, который, насколько это меня касалось, никогда не существовал.
— Ах, вот что, — сказал он, рассеянно перебирая клапаны. — Ну, ладно.
— Чем ты недоволен?
— Я-то надеялся, что это просто любовь пересилила внушение.
— Ты серьезно?
— Нет. Не совсем. Но было бы здорово, а?
Она повернулась к нему спиной и медленно, тихо сыграла хроматическую гамму.
— Любовь пересилила внушение? — повторила она. — Может быть… А ты когда-нибудь был влюблен?
— Да. Один раз.
Она на секунду остановилась, потом продолжала играть гамму.
— Понимаю. Джексонвилл, да?
— Тебе кто-то рассказал.
Она мотнула головой так, чтобы он видел.
— Нет. Но я не такая уж дура — когда ветер с нужной стороны, могу кое-что сообразить. И если вижу шрам от старой раны, могу понять, в чем дело. Как её звали? Не Фанни Пауэр?
— Нет. Алиса Маколиф, её звали Алиса Маколиф.
Алиса Маколиф. Имя из перечня.
— А что произошло?
— Ну, она была вроде тебя. Знала больше, чем надо. Была системным аналитиком, заинтересовалась историей. Толкнулась сюда, толкнулась туда и не успела опомниться, как оказалось, что она знает слишком много. Вейл закатила истерику и приказала её убить, а Кэм послал меня, чтобы я её предупредил. Мы вдвоем несколько недель прятались в хижине в Скалистых горах, пока Кэм торговался с Советом, чтобы её допустили к нам, в Убежище. Это были… это были долгие недели, за это время мы хорошо узнали друг друга. Переговоры кончились успешно, все шло благополучно, только Кеннисон забыл отозвать своих псов. Или просто не подумал об этом. Они настигли нас в Джексонвилле.
Он умолк. Она оглянулась на него через плечо.
— И дальше?
— Что дальше? Дальше получилось не так гладко, как у нас с тобой. У нее не было твоего опыта и твоих талантов. Я доверился кое-кому, кому доверяться не следовало, и мы… В общем, кончилось плохо. Давай больше об этом не будем.
— Значит, вот о чем говорила Джейни…
— О чем?
— В тот день, когда привезла нас в Стейплтон. Она сказала тогда, что моя безопасность важнее для тебя, чем для меня. Тогда я подумала, что в этом нет никакого смысла.
— Я тоже в этом смысла не вижу, — сказал он. — Джейни всегда была для меня загадкой. А зачем тебе все это нужно знать?
— Потому что я должна понять, почему вроде бы разумный человек может полезть на Койт-Тауэр безоружным, зная, что там его поджидает вооруженный убийца.
— Тогда мне показалось, что это неплохая мысль.
— Ты действительно способен шутить по поводу самых серьезных вещей?
Он посмотрел на нее и печально усмехнулся.
— Бывают вещи такие серьезные, что иначе нельзя.
— Ты думал, кто там на башне — Алиса или я?
— Дурацкий вопрос. Какая тебе разница? Ведь тебе никакая помощь никогда не требуется. Ты сама по себе.
Она поглядела на Мистера Мяу, протянула руку и почесала ему между ушей. Перед глазами у нее промелькнула вереница лиц. Мама. Папа. Эйб. Морган. Деннис.
— Да, иногда. Бывает, я даже это понимаю. Не у тебя одного есть шрамы.
— Может быть…
Он заколебался, она снова обернулась и посмотрела на него.
— Почему ты никогда не пытался меня поцеловать? — спросила она.
Он удивленно взглянул на нее.
— Я… Джейни как-то меня об этом спросила. Не знаю. А если бы ты меня оттолкнула?
— А если бы нет?
Внезапно Саре пришла в голову невероятная мысль — неужели Джейни подстроила всю эту историю на башне только для того, чтобы заставить их поцеловаться? А если бы они этого не сделали? Застрелила бы она тогда Селкирка? Да нет, что за чепуха!
— Ред, а если бы в заложниках на башне оказался Уолт Половски, ты бы все равно полез на башню без оружия?
Он усмехнулся.
— Ну, может быть, не так резво.
Она рассмеялась.
— Но ты бы все равно это сделал. Правильно, всегда надо делать то, что следует, неважно, ради кого. Загляни ко мне сегодня часов в семь, у нас есть еще одно неоконченное дело. Я человек честный, обед за мной. Джейни обещала допустить меня на кухню. А пока… — Она кивнула на кларнет. — Это ты для красоты держишь или чтобы играть?
Ред посмотрел на кларнет.
— Дай-ка мне ля.
Она нажала на клавишу, Ред извлек ноту, нахмурился и покачал головой.
— На полтона выше, — заметила она.
— Знаю. Но у тебя нота тоже не совсем правильная. — Он подкрутил мундштук. — Попробуй еще.
— Так лучше. Что ты хотел сыграть? «Хай Сосайети»?
— Может быть, твой любимый? «Мэйпл-Лиф Рэг»?
— Я не знала, что ты его выучил.
— Я посмотрел ноты, но я хочу сыграть его по-твоему — на слух.
Она улыбнулась ему.
— Для тебя это довольно необычно.
— Да. Только прошу тебя, сначала сделай вот что. Сыграй его весь, чтобы я послушал.
Сара начала играть. Ред сидел, подавшись вперед и вслушиваясь в мелодию. Через минуту или две она сказала деловым тоном:
— В следующий вторник я встречаюсь с Деннисом.
Ред проворчал что-то невнятное.
— Судя по тому, что рассказывает Джереми, он сильно изменился за то время, что мы не виделись. Наверное, заключение так на него подействовало. Заложник со временем проникается любовью к тому, кто его захватил. Не знаю. Слушай внимательно этот переход.
Она сыграла его дважды, чтобы он мог запомнить. Она видела, что он беззвучно перебирает клапаны кларнета.
— Не знаю, — повторила она. — Возможно, он сам сделал выбор. Возможно, благодарность переросла во что-то другое, а возможно, этот Бернстайн имел в виду не просто насолить своим коллегам. А может быть, Деннису устроили промывание мозгов — запрограммировали его, как меня. — Она покачала головой. — Со мной, кажется, в жизни не было ничего ужаснее и никогда не будет. Сама мысль о рабстве для меня связана с такими ассоциациями, каких у тебя быть не может. А это самая последняя степень рабства — когда в рабстве не только тело, но и душа.
— Это нехорошо. Я этого не одобряю.
Она перестала играть.
— А чем это отличается от того, что делают «они» или Шестерка? Или от того, что ты собираешься заставить делать Ассоциацию? Это все равно управление, манипулирование. Одни это делают оптом, другие в розницу, но разве это так уж существенно?
Он отвел глаза.
— Не знаю. Раньше мне казалось, что да, но теперь я поумнел.
— Чем больше умнеешь, тем меньше знаешь. Или тем больше сомневаешься. Вот почему фанатики всегда добиваются своей цели. Они все знают наверняка. Ты готов? Ну, вступай за мной.
Она сыграла первую фразу рэгтайма, и Ред повторил её. Несколько раз он сфальшивил, но Сара старалась не морщиться, и в конце-концов он взял верный тон.
— Был такой момент, — сказала она, продолжая играть, — когда я думала, что клиологических обществ развелось слишком много. Общество, Ассоциация, группа «К», Шестерка, «ДБС», даже правительство Соединенных Штатов или, во всяком случае, какая-то часть его, если верить твоему приятелю Чарли. Но в последнее время я начала подумывать, а не мало ли их.
Он перестал играть.
— Мало?
— Мало. Что, если бы каждый знал, как это делается? Что, если бы клиологию преподавали в МТИ и в Калтеке? note 66 Ты как-то сказал мне, что каждый старается изменить будущее. А что, если бы у каждого был в руках инструмент, чтобы делать это лучше?
— Получился бы хаос. У всех свои представления о том, каким должно быть будущее. Все тянули бы в разные стороны.
— Ну и что? По крайней мере, все играли бы на равных. А жизнь менялась бы в том направлении, куда потянет больше людей. Когда играют миллионы игроков, случайные вариации взаимно уничтожаются. Это же основы теории вероятностей, верно? Нормальное распределение ошибок. Может быть, Общество Бэббиджа и наделало столько глупостей потому, что занималось инбридингом. Должно происходить что-то вроде дрейфа генов.
Он встал, подошел, положил ей руку на плечо и наклонился поближе.
— Сыграй этот рэг опять, — сказал он. — В первый раз я слишком много врал. И погромче, — шепнул он.
Она вопросительно посмотрела на него, но он приложил палец к губам. Она ударила по клавишам, он наклонился еще ближе и шепнул ей на ухо:
— Давай не будем здесь об этом говорить. Завтра поедем кататься верхом. Ты покажешь мне эту свою Альтафлору.
— Не говори глупостей. Сейчас она вся засыпана снегом.
— Ну, что-нибудь еще покажешь.
Он наклонился еще ближе и поцеловал её в щеку.
— Я могу зайти попозже, если надо, — сказал Текс Боудин, стоявший в дверях.
Сара помахала ему рукой, не сбившись с ритма. Ред снова взял в руки кларнет.
— Какого черта, Текс, присоединяйся, — сказал он.
Сара продолжала играть, но немного тише.
— Сейчас. Дайте мне только позвонить.
Текс подошел в телефону на стене и сказал в трубку несколько слов. Потом направился к шкафу и вынул из него тромбон. Собрав его несколькими уверенными движениями, он подвигал кулису.
— Что будем играть?
— Рэгтайм, — сказала Сара. — Может быть, немного диксиленда.
— А по-чикагски вы умеете?
— Может быть, позже, если будете хорошо себя вести.
Она сыграла финал «Мэйпл-Лиф» и начала вступление к «Хай Сосайети». Ред с улыбкой взглянул на нее.
— Спасибо, — сказал он.
— Чем богаты, тем и рады, — отозвалась она.
Они заиграли втроем. Текс довольно уверенно вел на своем тромбоне басовую партию, хотя Саре и показалось, что мелодию он слышит в первый раз. «Хорошо импровизирует», — подумала она.
Через несколько минут в комнату вбежал человек с большой лысиной и курчавой бородой во всю грудь. В руке у него была труба. Он хлопнул Текса по спине и уселся рядом с ним. Некоторое время он вслушивался, притопывая в такт ногой, потом поднес к губам трубу и надул щеки. Серебристый звук трубы уверенно подхватил мелодию.
Когда Ред без единой ошибки сыграл свое сложное соло, Текс испустил радостный ковбойский клич, а из дверей раздались дружные аплодисменты. Сара оглянулась и увидела, что там собралась небольшая толпа.
Они уже приближались к финалу, когда она услышала:
— Прошу прощения. Пропустите, пожалуйста.
Она увидела, что через толпу проталкивается Уолт Половски, таща за собой Умника. Пробившись в комнату, Половски показал ему на ударную установку, стоявшую в углу.
— Вот, я же тебе говорил, что у нас все есть. Теперь не зевай, тебе вступать после Джимми.
Босуорт поглядел по сторонам, зардевшись от смущения, сел за ударные, взял в руки палочки, примерился и сыграл на пробу короткую трель.
— Спасибо, что меня позвал, Текс. Привет, Стош, Джимми, Гло… то есть Сара. — Половски водрузил на колени помятую тубу и объявил: — «Джо Эвери». Возражений нет?
— Делай, что он говорит, Сара, — сказал ей Ред. — Это его коронный номер. Заходи, Кэм. Тоже хочешь сыграть с нами?
Человек, которого Сара еще ни разу не видела, занял место у стены. У него было худое лицо с резкими чертами, а волосы его давно выбелила седина.
— Посмотрим, — сказал он, перебирая струны банджо. — А вы что, позировать собрались или играть?
«Джо Эвери» начинается с громкой, веселой басовой фразы, и Половски сыграл её свободно и уверенно. Звуки лились с легкостью, необычной для тубы. Когда мелодию подхватила труба, Половски заиграл тише, создавая мерный ритмический фон.
Все солировали один за другим, и каждый вкладывал в музыку что-то свое. Звонкая труба местами лишь намекала на мелодию, выводя одни ноты и заставляя угадывать другие. Тромбон в руках Текса звучал мягко и сочно, а Кэм Бетанкур выделывал на банджо такие вещи, каких никогда еще никому не доводилось слышать даже в низовьях Миссисипи. Когда очередь дошла до Сары, она прикрыла глаза и заиграла так, будто вокруг никого нет, её пальцы порхали по клавишам, и ей казалось, что музыка уносит её куда-то вдаль и ввысь.
Ред играл старательно, почти не импровизируя, но это не портило дела, потому что он играл сразу в двух регистрах: в нижнем вел главную тему и тут же в верхнем — её контрапункт. Долгие, мелодичные ноты в дискантовом ключе плыли в воздухе, оттеняемые настойчивым скачущим ритмом, который держал Уолт.
Когда Ред отыграл, настал черед Норриса. Парнишка обращался с ударными так, словно в дверях не толпилось десятка два слушателей, а лицо его не заливал румянец густо-свекольного цвета. Его пассажи были больше похожи на рок, чем на джаз, но исполнял он их без сучка и задоринки.
Сара заметила среди толпы Джейни Хэч — лицо у нее, как всегда, было каменное, губы поджаты. Она мерно покачивала головой в такт музыке. Сара поймала её взгляд и беззвучно произнесла «Спасибо», но Джейни только пожала плечами в ответ, вытерла руки о штаны и шагнула в комнату.
У дальней стены комнаты лежал на боку большой контрабас. Джейни поставила его стоймя и пробежала пальцами по ладам. Когда Норрис закончил свое соло на ударных, она склонилась к грифу и подхватила партию тубы, вторя ей с неукоснительной точностью, её суровое, невозмутимое лицо до комизма не соответствовало веселой, игривой мелодии.
Сара ждала, держа пальцы над клавишами. Когда Джейни кивнула, все заиграли разом. Басы ноты Уолта, контрапункт Реда, все остальные инструменты слились в радостной неразберихе, такой характерной для диксиленда. Слушатели, толпившиеся в дверях и в коридоре, невольно разразились аплодисментами, а они продолжали играть. Сара чувствовала, как у нее мурашки бегут по спине от волнения.
Когда музыка умолкла, все несколько секунд сидели, глядя друг на друга, а из коридора неслись аплодисменты и восторженный свист. В ушах у Сары все еще звучали аккорды, она сидела неподвижно, не в силах отвести взгляда от клавишей. Потом закрыла глаза, расслабила напряженные мышцы, глубоко вздохнула и обернулась. Аплодисменты разразились с удвоенной силой. Она никак не могла понять, почему: сама она играла не лучше, чем обычно, и к тому же она была не одна, это волшебство творили все вместе. Тем не менее она с улыбкой приняла хвалу.
— Вот это да! — произнес Текс, и трубач по имени Стош звонко треснул его по спине. Уолт тряс руку Норрису, а другой рукой показывал на него, приглашая публику аплодировать. Босуорт, улыбаясь во весь рот, встал, судорожно кивнул и тут же снова уселся на место.
Джейни Хэч стояла, прислонившись к контрабасу. Поймав взгляд Сары, она пристально посмотрела на нее, потом на Реда, потом снова на нее и подняла одну бровь. Сара кивнула ей, и на каменном лице Джейни Хэч на мгновение промелькнула улыбка.
⠀⠀
Первые испанцы, в давние времена бросившие якорь в бухте Поюшего Краба, научили островитян более всех благ почитать две вещи: Пречистую Деву и ежедневную сиесту. Простодушные туземцы очень обрадовались новой заступнице. Каждая хижина взялась усердно молиться собственной пестрой кукле, свято веря, что она может больше, нежели рука, набившая её соломой. Пришлось объяснять, что дары и молитвы полагаются не всякому крашеному рукоделию, но единственной деревянной деве в церкви Святой Троицы. Немного поартачившись, туземцы согласились и на это, хотя храмовая святыня и казалась им чересчур остроноса и тоща в бедрах.
С сиестой получилось намного проще. Тому на руку было тропическое солнце, надолго застревавшее в зените и насквозь пропекавшее сухой неподвижный воздух. Каждый спасался от этого ада в меру своего достатка: кто в завешанных циновками и пальмовыми листьями лачугах, кто в тенистых оазисах внутренних двориков или среди вечных сумерек каменных стен.
Потому и сегодня к двум часам пополудни все живое убралось с улицы, если не считать бродячей собаки, одноногого нишего, да еще приходского священника из церкви Святой Троицы.
Дворняге в этот день повезло. Она нашла сохранивший остаток утренней прохлады сливной желоб, распласталась пузом по его каменному днищу и вывалила из пасти дрожащий плоский язык. На священника она глянула с немым радостным удивлением: полезай сюда, места хватит… Что до нищего, то Творец поскупился на устройство калеки и собрал его из смятого привычной бедой лица, лохмотьев без фасона и названия да деревянной ноги, расплющенной от частых встреч с безжалостными мостовыми. У него не было видимых постороннему глазу чувств, и он сидел на самом солнцепеке, привалившись спиной к стене. Лишь иногда он стучал протезом по стоящей рядом жестянке — чтобы редкая мелочь в ней звякнула и время толкнулось дальше. Подаяние не произвело на калеку заметного впечатления. Он как смотрел, так и продолжал в упор рассматривать священника на уровне пояса и проводил его спину, мерно покачивая головой. Когда тот скрылся в подворотне, нищий напоследок звякнул деревом по жести и замер.
Короткое путешествие стоило священнику взмокшего воротника и готового выпрыгнуть из-под сутаны сердца. Виной тому была не только жара. Чем дольше он откладывал визит, тем неисполнимее казалась ему вся эта затея. Тем неуязвимее представлялся всеобщий заговор молчания вокруг этой лестничной площадки на втором этаже невзрачного дома, обшарпанной двери с надписью «Ретроэкскурсии. Работа по лицензии» и свисающего рядом шнурка от архаичного дверного колокольчика. Шнурка, который уже успел обмусолить весь нечестивый остров, — вот только одному священнику он в новинку… Что же, осталось перекреститься, дернуть шнурок и проверить верхнюю пуговицу сутаны — всю дорогу от соблазна её расстегнуть приходилось обуздывать руки четками.
Лицо женщины, открывшей дверь, было строгим и непривлекательным, а достоинства фигуры надежно скрывал белый халат прямого кроя. Все продумано до мелочей: клиент ни на что не должен отвлекаться, — сообразил гость, выслушивая монотонную справку о начале следующего сеанса. А в последовавшую затем короткую паузу торопливо вставил:
— У меня срочное дело к вашему директору, и я хотел бы успеть до вечерней литургии.
Готовая было захлопнуться дверь вновь приоткрылась, пропуская гостя в невероятно запутанный длинный коридор. Повернув куда-то в четвертый раз, посетитель подумал, как это в таком невзрачном строении помещается столько закоулков. Но долго думать ему не пришлось. Откуда-то слева ударили ослепительные вспышки самых фантастических цветов, грянул обрывок музыки — и тут же все погасло и стихло. Священник двинулся дальше, но тут его пропустили в какую-то комнату и предложили немного подождать: директор скоро освободится и примет его.
У него было время оглядеться.
Шкаф он увидел сразу же. Да и мудрено было не увидеть: шкаф стоял между окон и как раз напротив двери, так что входящий упирался в него взглядом. На вид это был обычный полированный ящик, но что удивило гостя, так это вызывающе торчащий в дверце ключ с легкомысленным брелоком на цепочке. Не могли же его просто так оставить — здесь какой-то подвох. Священник дотронулся до брелока, потом осмелел и попробовал повернуть ключ, но, почувствовав упругую податливость замка, оглянулся на дверь и проворно отскочил на середину комнаты. Никого. И подсмотреть неоткуда. Но судьбу лучше не искушать.
Он окинул взглядом остальное убранство комнаты. Письменный стол сразу у двери, журнальный столик с несколькими креслами у окна неподалеку от шкафа — вот и весь интерьер. На письменном столе ничего, кроме деревянного ножа для бумаги и разрезанной газеты. На журнальном столике — гора пестрых книжек, форматом чуть больше игральной карты, с кричащими заголовками на ярких обложках… Священник прочел один из них: «Ты мужественно гибнешь при Фермопилах». Это еще куда ни шло. Все остальные заголовки — тоже на «ты» и более соблазнительные.
Заглянув за портьеру, посетитель увидел в окне только что покинутую им улицу, а у стены чуть поодаль — облагодетельствованного им калеку, сидевшего в прежней позе. Скоро они все сюда переползут с паперти, подумал священник. А еще он увидел идущий из-за шкафа, наспех закрашенный под цвет стены электрический кабель. Теперь будет о чем потолковать.
— Святой отец, где вы?
Начало получилось неудачным: пришлось выпутываться из-под накрывшей его целиком портьеры, прежде чем он увидел стоящего в дверях взъерошенного человека.
— Приветствую вас, святой отец! Один мой клиент — кстати, хороший католик — считает, что смертных грехов не семь, а восемь. Восьмой — это вытащить христианина из гамака во время сиесты. Если вы полагаете, что он впал в ересь, — тут хозяин зевнул и энергично тряхнул головой, прогоняя остатки сна, — то я его пришлю к вам для покаяния.
Только теперь его глаза цепко ощупали фигуру гостя и тяжело застыли на его лице. Если бы не этот взгляд, то вошедший выглядел бы вполне безобидно. Средний рост, располагающая к доверию легкая полнота, к тому же порядочный растрепа. Воротники рубашки и накинутого поверх нее расстегнутого халата перепутались столь причудливо, что гость невольно коснулся пальцами верхней пуговицы своей сутаны.
— Для начала нам полезно было бы представиться…
— В этом нет необходимости, святой отец. Я крещен в католической вере, и у вас есть все основания звать меня «сын мой». Если же это вас чем-нибудь не устроит, — здесь последовала легкая ухмылка, — то меня здесь зовут Профессором, и я привык на это откликаться. Впрочем, тоже не без оснований. Во-первых, я, как видите, хожу в халате, а, во-вторых, профессором я обязательно стал бы, случись мне хоть где-нибудь дотерпеть до диплома.
Отрекомендовавшись столь своеобразно, хозяин замолчал, ничем более не желая помочь. Священник открыл было рот для заготовленного вступления, но вместо этого вдруг проговорил:
— Профессор, я вас прошу сегодня же покинуть остров. — И, не выдержав ответного молчания, добавил: — Со всем вашим бюро. Сегодня же.
Профессор горестно причмокнул губами и покачал головой:
— Надо же, какая незадача! А скажите, святой отец, сколько вам лет?
— Двадцать семь, — ответил священник, заметно смутившись.
— В ваши годы я уже умел говорить обиняками. Что вам стоило упрекнуть меня в нерадении к Спасителю, потолковать, сколь часто мне следует ходить к мессе, и только после этого предложить мне выметаться?
— Сказать правду, именно так я и собирался начать. Но я очень хочу, чтобы вы уехали.
— Вы молоды, отец, и вам мешает одержимость целью. Надо уметь находить счастье в ведущих к ней зигзагах и ухабах. Вот, представим на минуту, что по первой же вашей просьбе я снялся с места и уехал. Что бы вы об этом подумали?
— Я бы очень удивился.
— Прекрасный ответ! Вы же чувствуете, что здесь надо попрепираться, что полагается хоть какая-то дискуссия. Иначе мой отъезд не принесет вам никакой радости.
— Напротив. Я очень обрадуюсь.
— А это, — Профессор многозначительно поднял палец, — уже повод для дискуссии.
Он указал гостю на кресло около журнального столика и сам уселся напротив:
— Так что же вас так обрадует, святой отец?
— Мои прихожане перестанут исповедоваться мне в сожжении Рима, в соблазнении Вирсавии, в ограблении…
— Стойте, стойте, стойте! — Профессор испуганно округлил глаза и едва не выпрыгнул из кресла. — Да неужто вы намереваетесь нарушить тайну исповеди?
— А для кого это тайна? — запальчиво выкрикнул священник. — Не об этом ли в самых гнусных подробностях толкуют ваши маршруты? — Он подцепил пальцами стопку экскурсионных проспектов и с размаху шлепнул ею о стол вместе с четками.
Профессор сосредоточенно поморщился:
— Мне всегда казалось, что важен не только предмет исповеди, но и сам её факт. Одно дело — знать за человеком какой-нибудь там грех, другое — узнать, что именно о нем он проболтался в исповедальное окошко… Впрочем, боюсь, что мы с вами зашли в тупик. Хотя… — и тут он радостно щелкнул пальцами, — мы легко можем выкрутиться. Допустим, что, дожидаясь меня, вы просмотрели несколько маршрутов и хотите поделиться своими замечаниями. Ну, взять хотя бы…
— Фульвию Орестиллу! Безнравственная гетера, да к тому же язычница!
— И, заметьте, тонкая образованная женщина. Почитайте её письма к Цицерону. Сколько в них строгого изящества и неотразимого женского обаяния! А вот теперь ступайте и послушайте наших рыночных торговок. Даже в перебранке из-за места в ряду они научились вести себя, как истинные аристократки. Еще год назад вы могли себе такое представить?
— Фульвия не только писала письма.
— А все остальное ваши прихожанки умеют и без нее. Впрочем, что касается подразумеваемой вами житейской стороны, то мне показалось нелишним её несколько облагородить. Многие главы семейств мне за это очень признательны.
— Уж не те ли, что по вашей милости наслаждаются радостями жизни в мусульманском гареме?
Профессор рассмеялся и, пошарив на столе, подтолкнул к посетителю брошюрку, на обложке которой красовался смуглый человек в белоснежной чалме.
— Любопытно, как вы себе представляете эту услугу? Очень короткий маршрут, и совершенно безобидный. Могу рекомендовать даже вам. Посидите с полчасика на ковре с пиалой в руках, в то время как четыре ваши жены, ласковые и умиротворенные, дружно прядут верблюжью шерсть. Местные интеллектуалы усматривают здесь символ примирения противоречивых человеческих страстей.
— Вы и у детей примиряете страсти? Интересно бы узнать, что у них вы сочли нужным облагородить?
— Да, дети, дети… — Профессор трогательно улыбнулся. — Все они ужасно одинаковы. Ходят ко мне гладить кошку. Нет, вы только подумайте: экономят на мороженом и гладят кошку! Лет примерно двести назад одному мальчугану из добропорядочной немецкой семьи довелось целых двенадцать минут играть с котенком и пережить при этом неповторимый восторг. Через два месяца мальчик умер от дифтерита, но туда мы не водим. В маршруте только котенок — пушистый, глупый и удивительно ласковый. Хотите поиграть с котенком, святой отец? Такая очаровательная мордашка, глаз не оторвешь!
Священник закрыл лицо руками и замотал головой.
— Послушайте, Профессор, мне надоело играть в кошки-мышки. Я хочу говорить по существу.
— А чем же мы, по-вашему, занимаемся? — ответил Профессор несколько даже обиженно. — Вы же сами предлагаете темы. А я только и делаю, что добросовестно отвечаю на все ваши вопросы.
— Я хочу говорить о тех моих праведных прихожанах, что по вашей воле стали великими грешниками. Я хочу говорить о тех ваших клиентах, что ходят к вам безнаказанно грабить, убивать, мучить, предаваться самым низким, самым отвратительным страстям…
— Да пусть себе бедокурят в прошедшем времени. Пусть вкушают от съеденных плодов, благо за них уже воздано. А если у вас, святой отец, остаются какие-нибудь сомнения, то вспомните зверское убийство семьи почтальона как раз за две недели до того, как я приехал сюда, на остров, и открыл дело. И прикиньте на досуге, почему с тех пор здесь по этой части спокойно. Ведь смешно подумать: иному бедолаге только того и надо, что раз в неделю выпустить мозги судовому плотнику в марсельском кабаке. Отнимите у него этого плотника — кого завтра будете отпевать?
— Вы что же?.. — севшим голосом начал священник. — Вы знаете этого человека?
— Ну, во-первых, это не более, чем косвенные соображения. А во-вторых, у нас свои профессиональные секреты, не менее строгие, чем тайна исповеди. Я и так выболтал слишком много. — С этими словами Профессор встал, рассеянно почесал оголившийся живот и, застегнув рубашку, учтиво поклонился: — Рад был вашему визиту. Надеюсь увидеть вас среди своих клиентов. Приготовим что-нибудь на ваш вкус. Какого-нибудь великомученика.
— Я прошу у вас еще несколько минут, — проговорил священник, упорно оставаясь в кресле. — Что в этом шкафу?
— Помилуйте, с небес — и на грешную землю! Обычный шкаф для личных вешей. Вот так он отпирается…
Последовал поворот ключа.
— И можно полюбопытствовать, что там внутри?
— А так он запирается. — Щелкнул замок, и ключ исчез в кармане хозяина. — Повторяю: для личных вещей. Ничего интересного.
— Если послушать рыночных торговок, чьи манеры вы только что нахваливали, то души давно усопших вы тоже причисляете к своим личным вещам. — Священник язвительно улыбнулся. — Иначе как ваши клиенты проживают жизни давно умерших людей, с мельчайшими, самыми незначительными подробностями?
Профессор внимательно посмотрел на собеседника и понимающе кивнул:
— И отсюда неизбежно следует, что я битком набил шкаф душами покойничков и сдаю их напрокат… Только вот незадача. Насчет греховодников я с сатаной столковался бы. Но кто же мне помог с праведниками? Возьмите, к примеру, популярный здесь маршрут добродетельной матери семейства. Нет, здесь что-то не сходится! — Лицо Профессора изобразило озабоченность и сочувствие. Он замялся, словно на что-то решаясь. — Вот что, святой отец: хотите, я вам исповедуюсь? Впрочем, можете огласить эту тайну с кафедры — вам все равно никто не поверит. Я работаю строго по лицензии.
Он развернул и выложил на стол перед посетителем лист гербовой бумаги, усыпанный многочисленными подписями и печатями:
— Ознакомьтесь. Здесь перечислены все используемые мной средства. Гипноз, световые и шумовые эффекты. Иногда фармакология — совершенно безвредная и не вызывающая привыкания. Все это и создает иллюзию пребывания в чужой шкуре. Плюс, конечно, личный опыт клиента. В покоях Клеопатры он обнимает секретаршу шефа или другую гостью своих ночных видений. Как видите, для криминалиста здесь нет ничего интересного.
— В это и в самом деле трудно поверить.
— Конечно же, легче верить рыночным аристократкам. У них каждая вещь имеет простое и единственно возможное объяснение. Но что прикажете делать с образованной публикой? У нее другая точка зрения.
— Хронотрон?
— Вы хорошо подготовились. Так вот, если их послушать, то перед вами вовсе даже не шкаф, а квантово-динамический регулятор хронопсихических траекторий. Или как-нибудь наоборот, они в этих словах лучше меня разбираются. Я, видите ли, совмещаю поток сознания клиента с чьей-либо психодинамической траекторией из прошлого. Кстати, никаких противоречий. Живете себе чужой жизнью в чужом теле. Не производя в прошлом новых причин, кои могли бы породить несовместимые с настоящим следствия. Красиво, не правда ли? Я даже и не пытаюсь их переубедить.
Именно за этим священник и пришел. Он осторожно вдохнул и погладил пальцами четки. Когда он учился в монастырской школе, никто из задиристых сверстников его не боялся, несмотря на крепкие от природы кулаки: он не умел ударить первым и не умел добивать. Сегодня, сейчас, впервые в жизни он обязан сделать и то и другое.
— Если не возражаете, сын мой, остановимся на этой версии подробнее. Я недавно рылся в старой почте и нечаянно наткнулся на любопытную заметку в нашей местной газете. Оказывается, верховный суд метрополии еще год назад запретил любые хронодинамические исследования. Включая совмещение хронопсихических траекторий.
— Нате вам! А разве кто-нибудь и в самом деле построил хронотрон? — искренне удивился Профессор.
— Этот запрет можно было бы рассматривать как курьезное недоразумение, однако автор заметки очень доходчиво пишет о недавно доказанной принципиальной возможности построения хронотрона. Правда, жалуется на большие технические сложности… Поделитесь, сын мой, как вам удалось с ними справиться?
— Я смотрю, святой отец, вам очень уж не терпится меня отсюда выкурить.
— И теперь вы забрались подальше от столичных сыщиков и торопитесь набить карманы за счет своего дьявольского изобретения. Ваши клиенты малодушно молчат, но это не значит, что молчать будут все. Пожизненная каторга, сын мой, и не в чужой шкуре, а в своей собственной!
— Святой отец, в корыстных целях я предпочел бы воровать. У меня это ловко получалось бы, клянусь святыми мощами!
Тут Профессор подхватил со стола стопку маршрутов и пустил их разноцветным веером из руки в руку. Удивительные руки, подумал священник. Страшные. Любая вещь в них словно вспыхивает. И становится мертвой, когда эти руки её оставляют.
А Профессор тем временем сунул одну из книжечек в карман брюк и тут же вывернул его — совершенно пустым — наизнанку.
— Оп-на-а! А хотите, я вам еще фокусы покажу? — И он услужливо склонился над гостем, не торопясь приводить в порядок одежду.
— Откройте шкаф!
— Ну что за каприз, право слово! Охота вам глазеть на пару жестянок пива и ворох ненужных бумаг. Давайте лучше фокусы.
Медленно и торжественно свяшенник поднялся из кресла и простер руку в сторону шкафа:
— Немедленно откройте шкаф! Это — хронотрон!
— Ну, хорошо. Я вам его сейчас открою.
Покорно съежившись, Профессор направился к шкафу. Глаза его вдруг погасли. Он погладил дверцу шкафа, заправил вывернутый карман и, рассеянно в нем порывшись, извлек ключ. Прицелился к замку — и спрятал ключ обратно.
— Нет… Видите ли… Это небезопасно.
Теперь добивать, — понял священник.
— Хорошо, можете не трудиться. Объясните лишь, зачем шкафу для личных вещей понадобилось столько электричества?
Профессор безвольно опустил руки:
— Ваша взяла, святой отец! Придется складывать пожитки. Но скажите мне, к кому ваши прихожане пойдут теперь за запретными плодами? Вы же умеете только запрещать. Где погладить кошку, не рискуя подцепить стригущий лишай? Где несчастному заике произнести блестящую речь в парламенте? Где простому, зануженному семьей клерку просадить в карты миллион, не уморив голодом детишек? А известно ли вам, что самые ревностные ваши прихожанки ходят ко мне на раннехристианские богослужения в римских катакомбах? Вы хотите всего этого их лишить? И этому вы обещали обрадоваться? — Голос его сорвался.
— Они мне ничего не говорили…
— Вам исповедуются в грехах. А добродетели несут самому Богу. За что вы хотите их наказать?
И Профессор подавленно замолк.
Священник машинально расстегнул воротник и мешком опустился в кресло. Странная получилась победа: неожиданно легкая, но совсем безрадостная. Не этого он ждал, когда в гулкой пустоте утреннего храма, в стройном сумраке витражей молился о даровании победы едва ли не над князем тьмы.
Оказывается, побеждать очень просто. Надо перекричать там, где с тобой ищут общий язык. Надо видеть врага в том, в ком давно уже надлежало найти сподвижника. И надо ухитриться в слепоте своей не уразуметь главного. Кто, кроме Творца, мог даровать этому человеку столь великое прозрение? Мыслимо ли посягнуть на ход времени вопреки воле Создателя его?
Что ж, за подобные уроки полагается платить. И платить недешево.
— С отъездом можете не торопиться, — глухо сказал священник, сознавая, что каждое сказанное им сейчас слово ложится на его будущее тяжелой неснимаемой ношей. — Я напишу епископу. Если потребуется, добьюсь аудиенции. Суд обязан пересмотреть свое решение.
— Вы не знаете, на что идете. — Профессор окинул гостя недоверчивым взглядом. — У меня эти люди рано или поздно отнимут свободу, но это не самое страшное. У вас отнимут душу.
— Господь поможет нам выстоять. Мы вместе просмотрим маршруты и оставим только нравственно совершенные, каких у вас немало. Им не в чем будет вас упрекнуть. Нет ничего бессмысленнее огульных запретов — они должны это понять, и они поймут.
Профессор шагнул навстречу, и священник уловил его мимолетный взгляд — взгляд обрадованного ребенка, получившего подарок, о котором не смел и мечтать.
— Но к вам у меня единственная просьба, — продолжил священник, справляясь с волнением. — Вы сегодня же будете к мессе. И не только сегодня. Они пойдут за вами, они придут, они вернутся!
— Отец, считайте, что я уже в храме.
И тут со священником стряслось нелепое и досадное. Он вдруг откинулся в кресле и, глядя прямо в лицо Профессора немигающими широко раскрытыми глазами, забубнил как давно заученную молитву:
— Они должны понять, они должны, должны вернуться. Еще не поздно, ещё можно спастись. Ибо сказано: кто будет веровать и креститься, спасен будет, а кто не будет веровать, осужден будет. Душа должна светить своим светом, этого нигде не займешь. Они говорят: можно ли верить проповеднику, под которым проломилась кафедра? Да что они понимают! Я увидел знамение — и пришел. И теперь они вернутся. А кафедру я починил, три дня искал плотников, продал отцовские часы, фамильная драгоценность, когда мой отец был при смерти…
— Эти?
И священника удивило не то, что перед его глазами повисла недавно утраченная золотая луковица. И даже не то, что пальцы Профессора потянули из кармана ажурную желтую цепочку на миг раньше, чем он мог услышать о ремонте храма. А вот что поразило: сколько неожиданной живости и неуместной сейчас иронии может вместить одно короткое слово: «Эти?..»
— И кстати, вы очень непрактичны. Исповедуйте вашего антиквара, и он чистосердечно признается, что лихо вас обобрал. А вот предки ваши отлично разбирались. Великолепная золотая работа и тончайшая механика. До сих пор — секунда в секунду.
Профессор беззвучно опустил часы на стол и бросил цепочку.
— Хочу оказать вам еще одну небольшую услугу, — продолжил он. — Вашему храму нужен новый проповедник. Тот, что есть, — и в упор посмотрел на священника, — никуда не годится.
— Уж не вы ли собрались в проповедники?
— Я для этого слишком занят. Этим проповедником будете вы, святой отец. Но им нужно стать. У меня для вас есть прекрасный маршрут, всего лишь за полцены. Остальное можете считать моим скромным пожертвованием.
— Франциск Ассизский? Игнатий Лойола?
— Вы почти угадали. Тоже ваш коллега, по крайней мере в начале маршрута. Лет пятьсот назад он учился на богослова в университете Болоньи. В философских дискуссиях не знал себе равных. На пари отстаивал любую точку зрения, даже самую нелепую. Вам полезно будет поднатореть в таких делах.
— Так вы считаете, что для проповедника важнее всего искусство демагогии? — не то всерьез, не то с иронией поинтересовался священник.
— Этому можно подучиться и на других маршрутах. Тут важен весь характер целиком. Да и поп из него не получился. То ли не хватило вашей преданности вере, то ли оказался слишком талантлив, чтобы заниматься чем-то одним. В общем, сколотил он шайку золотой молодежи — благо, все ему смотрели в рот и слушались с полуслова — и принялся ощипывать почтенных горожан. Скорее ради развлечения, чем от жадности. Власти на это дело смотрели сквозь пальцы: надо же всеобщему любимцу как-то проводить досуг. И так до тех пор, пока в дело не вмешалась одна особа, полюбившаяся не только ему, но и тамошнему епископу. Тут Фемида спохватилась, и нашему молодцу припомнили все старое, да и в новом не было недостатка: при аресте двое стражников оказались не слишком расторопны, и их отпевал сам епископ. Но обошлись с ним по-божески. Отсекли по локоть левую руку, а то, что осталось, заковали в железо и отправили коротать век на Родос. Вы когда-нибудь там бывали?
— Что-то не приходилось.
— Тогда вам должно быть особенно интересно. Однако судьи допустили одну серьезную ошибку. Не удосужились отрезать ему язык, а он этим воспользовался и сагитировал охрану. Оцените его упорство и риторическую гибкость: солдаты в те времена были грубы и невежественны. Конвоиры сбили с него цепи, захватили венецианскую галеру с новой партией воспитуемых и благополучно бежали. Тут одна любопытная деталь. За четыре года каторги кандалы на правой ноге вросли в мясо — он так и жил потом с болванкой на лодыжке, но не придавал этому особого значения. Удивительно цельная натура. А что он вытворял после побега — волосы дыбом встают. Возьмите, почитайте маршрут, тут все очень красочно описано. Правда, сначала он подался в заурядные корсары и до поры до времени занимался богоугодным делом, грабя мусульманские фелюги. Да так усердно, что с лихвой восстановил конфискованные богатства. Если не считать левой руки, без которой он, впрочем, прекрасно управлялся со всем, что ни попадалось в правую.
Здесь Профессор, по-кошачьи выбросив правую руку, выхватил у священника четки, подбросил их вверх и сотворил с ними что-то немыслимое. Четки вдруг ожили, пальцы задвигались в непостижимом танце, и камни побежали меж ними, то ускоряя, то замедляя дробь. Священник смотрел на них как завороженный, пока Профессор не бросил на стол безжизненную связку невзрачных камешков.
— Через несколько лет ревнивый епископ предстал перед Богом, и Болонья простила корсару былые шалости. Он вернулся с большими почестями, а неделю спустя не удержался и снова напроказничал. Тут уж судьба распорядилась. Да вы сами посудите: оказаться гостем в доме, хозяин которого особо радел о его путешествии на Родос, — и удержаться от соблазна? Понятное дело, ночью он с приятелями всех перерезал. Впрочем, я преувеличиваю. Малолетним наследникам и их юным компаньонам он сохранил жизнь, собственноручно их кастрировав. Получился ходовой по тем временам товар. С ним он отправился в гости к тунисскому эмиру, извинился за былые грабежи, подарил ему мальчиков в евнухи, принял ислам и попросился на службу. И как нельзя вовремя подсуетится: успел наладить оборону от подступавших к Тунису испанцев. Через месяц он — спаситель города — явился к эмиру во дворец и немало его удивил, задушив в его же собственной купальне. Говорят, того так и похоронили с разинутым ртом. А потом наш герой поинтересовался у турецкого султана, не пожелает ли Высокая Порта прибрать к рукам Тунис с новым беем впридачу. Оказывается, турки только того и хотели, а узнав, как новый бей любит итальянцев, поставили его адмиралом. Надо сказать, очень дальновидно поступили. С величайшим рвением взялся он накручивать хвосты то своим бывшим соотечественникам, то испанцам. А когда забывал, что у французов с турками союз, то грабил и их, — правда, всегда потом извинялся перед султаном и слал ему подарки. Впрочем, ему претило однообразие. После удачной осады Джербы им овладел дух созидания, и он построил там пирамиду из христианских костей. И хорошо построил — триста лет простояла. Из других же увлечений следует отметить особую манеру обхождения с пленными, которая даже у его стамбульского начальства вызывала мягкие нарекания. Вам об этом лучше самому прочесть, там такие подробности, что язык не поворачивается. Говорят, иной раз даже палачи, исполняя изобретенные им экзекуции, хлопались в обморок — он это принимал как комплимент своей фантазии и не очень гневался. А когда долго не мог придумать что-нибудь посвежее, то несказанно страдал. И его можно понять! Постоянный дискомфорт от вросшего в ногу железа, временами невыносимая боль в неумело зашитой культе. Добавьте сюда нажитую на каторге чесотку. А вот молодые пленницы не видели от него зла, кроме повышенного внимания к их молодости и красоте. И такой был неукротимый темперамент, что даже султану как-то послал подпорченный подарок. Тот думал было обидеться, но сделал вид, что ничего не заметил: уж больно адмирал был хороший.
— Я жду обещанного проповедника, — напомнил священник, — а вы мне все толкуете о каком-то грязном вероломном чудовище.
— Ну зачем же судить так прямолинейно? Ему не чужды были и высокие чувства. Могли бы вы, например, влюбиться по словесному портрету? А он, представьте, совсем размяк, слушая перебежчиков, наперебой хваливших красоту одной вдовствующей в каком-то калабрийском городишке княгини. Узнав же, что у красавицы небесно-синие глаза — вещь для южных широт отчаянно редкая, — старый корсар совсем потерял голову. Придя под стены города, он потребовал в качестве выкупа пару синих глаз со всем, что к ним прилагается. Калабрийцы — народ мужественный и проторговались почти до обеда, а выкуп тем временем махнул через городскую стену и дал деру. Безутешный жених не стал на этот раз изощряться в наказаниях: всех мужчин перевешал на городской стене, а женщин собрал на площади и велел свей дружине не пропускать ни старую, ни малую. Ребята у него были крепкие и управились в каких-нибудь полчаса. То-то было воя! Он же сам — можете поверить? — ни к одной не притронулся. Только смотрел и грустил. Такая была любовь — лютее смерти. Впрочем, эта неудача надорвала его силы. Так что когда султан сделал его пашой, то он рад был случаю сдать дела и поселиться в Константинополе. Здесь он остепенился, надел ученый колпак и написал трактат о веротерпимости. Кстати, по тем временам весьма революционный — вам будет небезынтересно. Султан заколебался было между крепостью в истинной вере и привязанностью к лучшему советнику, но тут вмешался Аллах и разрешил его сомнения. Султанской дочке вдруг померещилось, что нет в мире ничего краше железной ноги, да так крепко померещилось, что вскоре лучшего советника застукали на женской половине дворца. С него сняли колпак, отрезали нос и уши, а самого по старинному обычаю посадили на кол, где он и проторчал живьем до вечерних звезд. Ибо сам Сатана все не решался распахнуть пред ним свои гостеприимные врата.
— Сказать по совести, не ждал такого царского подарка, — вставил священник.
— И опять забыли отрезать язык! Целый день он тешил мусульман изысканнейшими богохульствами, подарив им со столь неуютной кафедры образцы красноречия. Сделай он вам маленькое одолжение и употреби его на проповедь целомудрия, весь род турецкий о ту пору и пресекся бы.
Профессор отдышался, как после тяжелого циркового номера, и, достав платок, утер вспотевшее лицо. И вдруг подобрался, стал очень серьезен.
— Все? — спросил священник.
— Теперь все. Ступайте на маршрут. Не пожалеете.
— Скажите на милость! Я и не знал, какие бывают проповедники.
— Ступайте, не пожалеете, — повторил Профессор, словно и не замечая раздраженной иронии гостя. — Прекрасная школа красноречия, но не в этом главное. Неужели в вас нет соблазна великомученика? Я даже не говорю о муках физических, хотя их и хватило бы на все адские круги. Но не содрогнется ли ваша душа, пребывая в теле, развратнее и преступнее которого свет Божий не видывал, творящем неслыханные злодеяния, которым вы не в силах помешать? Это ли не высшее страдание! И так долгих тридцать лет. А чего стоит постижение чужой души, для которой тесен был список смертных грехов — так тесен, что по ночам её обладатель стонал и бился головой о стену. Какое глубокое проникновение в суть греха, какую неизмеримую власть над мирянами вы обретете, изведав мучения и страсти, ничтожная доля которых оглушит простого смертного! Хотя я вас понимаю: испить чашу столь крепкого настоя отважится далеко не всякий.
Это был вызов. Священник поднялся и негнущимися пальцами застегнул верхнюю пуговицу:
— Я готов.
Профессор поднялся из кресла и, не скрывая удовлетворения, потер руки.
— Ну вот и отлично! Я сразу угадал в вас подвижника. Сейчас распоряжусь. Стоимость посмотрите в маршрутном проспекте — не помню уж, сколько там полагается. Но платим пополам, как и договаривались.
Священник заглянул в конец брошюры и на минуту замер, ошарашенно пересчитывая вереницу нулей в указанной там стоимости.
— Простите, тут не опечатка? Другие маршруты — там я мог бы занять, а здесь… Да на эти деньги весь остров можно купить!
— Не понимаю, чего вы ожидали. — Профессор недоуменно вскинул брови. — Тридцать полнокровных лет, а не минутные огрызки, коими довольствуются ваши прихожане. А что вы скажете об удивительно запутанной хронопсихической траектории со множеством самопересечений? А вихревые помехи в сопутствующем постороннем металле? Стабильность в таких случаях дается очень недешево, больше половинной скидки никак не могу. Вы же не хотите, чтобы я разорился?
О нет, подумал священник, переживая неслыханное облегчение. Он не станет его разорять.
— Половинная скидка, вы говорите? Да у самого епископа в казне нет таких денег!
— Жаль, очень жаль, — искренне огорчился Профессор. — А я — поверите ли? — ждал вас. Вы молоды и чисты сердцем. Через тридцать лет вы были бы в расцвете сил, и тогда… Ну, ничего не поделаешь. Значит, это суждено не вам.
— Да вы что же, — не удержался священник, — надеетесь найти охотника на этот маршрут? За такие неслыханные деньги — и такую… такую, простите, мерзость? Да вы же распугаете всю клиентуру!
Прежде чем ответить, Профессор задумчиво улыбнулся и выдержал небольшую паузу.
— Вот видите: оказывается, и ваш покорный слуга может быть в чем-то непрактичен. Трудно вам объяснить, но этот маршрут мне очень, очень дорог. Если говорить откровенно, то он для меня дороже всех остальных. Впрочем, вам, святой отец, я могу открыть нечто большее: в нем вся моя жизнь.
Лицо Профессора застыло в гримасе и пошло мертвенно-сизыми пятнами. Он тяжело припал на правую ногу, шагнул к священнику, и тот с ужасом увидел, как безжизненно мотнулся опустевший рукав профессорского халата. Уцелевшей рукой Профессор медленно потянул вверх правую штанину.
— Вся моя жизнь, понимаете? — прохрипел он. — Вся жизнь… А теперь я вам скажу, о чем вы думаете. Сейчас, когда считаете полоски на моем носке. Смотрите: одна, другая, третья… Сказать, чего вы ждете? Сказать?
Сжав подлокотники до побелевших ногтей и вдавившись спиной в кресло, священник сидел и с ужасом ждал, не в силах оторвать взгляда от мучительно медленно оголяющейся щиколотки.
Но тут, бросив штанину и оглушительно хлопнув в ладоши, Профессор развязно, по-плебейски расхохотался:
— Ой, не могу, держите меня! Сознайтесь, что поверили? Ох, ох… Напугал я вас? Напугал?
— Вам это удалось, — признался священник и, приходя в себя, закрыл глаза рукой. — Поздравляю с блестящим сценическим успехом.
— Ну, уж простите старика! — пристыженным голосом произнес Профессор. — Хотел было удержаться, да вот — скука, скукотища смертная! Изо дни в день одни и те же тупые лица, один и тот же набор бесхитростных вожделений. Редко, когда зайдет тонко чувствующий человек, способный, знаете ли, оценить. На радостях и не удержишься.
Он прошелся из угла в угол, виновато вздыхая.
— Не удержишься… А знаете что? Не хотите корсара, так берите Иуду. И бесплатно, раз уж я так перед вами проштрафился.
Все еще чувствуя усталые толчки испуганного сердца, священник горестно усмехнулся:
— И тридцать сребреников впридачу, не так ли?
— А вот этого не понадобится, — вновь оживился Профессор. — Там все уже оплачено. Маршрут начинается несколько позже, когда Иуда купил земельный участок под Елеонской горой.
— Как это — купил участок? Разве он не удавился?
— Только у Матфея, пошедшего, я полагаю, на поводу у собственного литературного таланта. Ведь до чего коротко, емко — до дрожи пробирает: «И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился»! Да придумай я такое, то и минуты не выбирал бы между художественной правдой и презренными фактами. А факты очень прозаические. Поса́дите виноград, разведете коз, будете растить крепких и красивых детей. Кстати, на Иуду мы вышли случайно. Искали самую безоблачную деревенскую идиллию, а скользнули назад по психотрассе — и, сознаюсь вам, поначалу и сами удивились до крайности. И это при его-то величественной безмятежности духа!
Но если вдуматься, то все вполне естественно. Увлекался по молодости модными теориями, потом образумился, проявил лояльность — да можно ли придумать что-нибудь зауряднее? Кстати, многие ваши прихожане любят простой сельский труд. Да и вам не мешало бы отдохнуть, вид у вас нездоровый. — Профессор отодвинул портьеру и распахнул окно. — А впрочем, как знаете.
Последнее было сказано тоном человека, уставшего уговаривать. Он неожиданно замолк, сосредоточился и занялся всякими странными мелочами. Внимательно осмотрел хронотрон и, достав платок, оттер на нем едва заметное пятнышко. Затем вернулся к столу и долго переставлял кресла, следуя какой-то своей непонятной системе. Закончив, уселся за стол, сгреб маршрутные книжки, долго и аккуратно сбивал их в стопку, а затем принялся раскладывать на столе, придирчиво разглядывая полученную композицию. Временами он вскидывал голову и, глядя в окно, к чему-то прислушивался. Про посетителя он, похоже, забыл.
После дневного обморока улица приходила в себя. Прошумел автомобиль, и Профессор на миг поднял голову:
— «Тойота»? У него должно быть что-нибудь пошикарнее. Прошлый раз он был на «мазератти». Ах да, вы же не помните.
И он опять вернулся к брошюркам.
Надо встать и откланяться, думал священник. И продолжал сидеть как привязанный. С чем же он все-таки уйдет? Уж больно нелепый получился разговор, да и закончился какой-то ерундой. Один только вопрос. И в любом случае немедленно уходить, иначе совсем нелепо получается.
— Так вы будете сегодня к мессе?
— К мессе? Ах да, к мессе…
Профессор произнес это, словно очнувшись, и его глаза растерянно нашарили гостя. И сразу забормотал себе под нос:
— Да нет, вы мне совсем не мешаете. Сидите, сколько угодно. Даже напротив: актеру нужны аплодисменты. Слабость, конечно, тут я с вами согласен. Но простительная, вполне простительная…
Бормотание его становилось все глуше и глуше, еле слышным. Но вдруг он вскинулся и шмякнул о стол недоразложенную стопку:
— Послушайте, ну почему у вас так все время получается? Почему вы всегда с ним приходите в один день?
— Кто, с кем? — только и смог переспросить священник. Но Профессор уже вновь тасовал книжечки и, забыв про гостя, бубнил себе под нос:
— Такие разные плоды, а зреют вместе. Какой-то фатальный закон, я даже избаловался. Ничего не понимаю, а эту куда? Эта на уголок ляжет, так будет красиво, а эту вот сюда… Чтобы здесь ровненько, а красненькие наискосок…
И священник наконец-то все понял. Вот оно что! Много же ему понадобилось времени, чтобы понять, как все просто и как страшно. А ведь об этом говорила каждая складка неряшливо надетого халата, каждое судорожное движение пальцев, раскладывающих пасьянс из пестрых картинок. У него дрожит левая щека, ноги под столом сведены носками внутрь. И глаза — глаза с застывшим в них неживым стеклянным блеском. Нет, не Господь даровал этим безумным глазам прозрение. Темные, страшные, безымянные силы воплотились в эти руки, в эти глаза, в эту безумную разрушительную волю. И пришли в мир погибелью для человека.
Молча, не дыша и не шевелясь, священник перевел взгляд с Профессора на хронотрон, объединяя их в нерасторжимое целое. И, холодея от ужаса и восторга, понял еще одну вещь.
Он понял, для чего он здесь. Он понял, почему Провидение упорно оставляет их наедине и терпеливо ждет. Понял, для чего на письменном столе лежит массивный, острый, как бритва, резак для бумаги. Единственная вещь на пустом столе! Он, священник, никогда не бил первым и не умел добивать, но сегодня, сейчас он призван к этой великой жертве.
Он призван пожертвовать вечным своим спасением, нарушив самую страшную заповедь. Да может ли быть такое! Ни от кого во веки веков не требовал Он такой великой жертвы, даже от Сына Своего, ипостаси Своей, посланной на величайшие страдания… Но почему он? Почему на этом затерявшемся в бескрайних морях острове, среди изверившихся мирян и тряпичных святых? Но сказано у Павла: и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, — для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом… Никакая плоть… Упразднить… Прежде, чем он закончит стопку. Надо обязательно успеть до конца стопки. Подняться и неторопливо одернуть полы сутаны. Рассеянно прогуляться к столу. Потом все должно быть быстро, в одно движение. Сразу не получится, и нужны будут силы добить. Еще, и еще, и еще… Пора уже. Надо все-таки встать. О Господи, да куда ж они делись, мои проклятые ноги!
— Слышите! — Профессор поднял на гостя сосредоточенный взгляд вполне здорового человека. — Кажется, он.
И священник, не без труда возвращаясь в утраченный было мир, услышал за окном шум работающего на холостом ходу мотора. Резко отодвинув кресло, Профессор одним прыжком подскочил к окну и через секунду обратил к гостю бледное лицо:
— Он! По глазам узнал, глаза мертвые! Теперь вот что. Сядьте сюда. Это держите в руках. Спрячьте, чтоб он не увидел. И молчите, ради Бога, молчите!
В душе священника что-то прорвалось и опустошилось. Он покорно дал вытащить себя из одного кресла и затолкать в другое. И с тем же безразличием принял сунутую ему в руки брошюру.
— Вот так, чтобы не увидел! — почти истерично повторил Профессор, уложив брошюру на колени священника и затем накрыв её безвольно подчинившейся рукой.
И перед тем как в дверях появился новый посетитель, Профессор успел отскочить к окну и принял непринужденную позу.
— Я, право, и не надеялся увидеть такого клиента в нашей скромной конторе. Праздник, воистину праздник! Какое сегодня число? Я запомню этот день на всю жизнь.
Вошедший человек оказался высок, костляв и заметно, даже нарочито сутулился. Его красивое лицо с гладкой, миндально смуглой кожей было слегка асимметрично. Прекрасно сшитый костюм болтался на нем, как на вешалке, но ни это, ни забрызганная свежей грязью белоснежная штанина не портили костюма, а придавали ему дополнительный лоск.
Для начала он молча оглядел всех — равнодушными, мертвыми глазами, не загоравшимися от встречи с живым ответной жизнью. Священник неуклюже кивнул и поспешно отвернулся к окну. Профессор съежился и бесцельно переступил с ноги на ногу. Взгляд его заметался по комнате в поисках убежища и юркнул под хронотрон.
Покончив с людьми, сутулый принялся за мебель. Он направился к хронотрону, и священник с Профессором наконец услышали его ровный сухой голос:
— Вот он, стало быть.
Сутулый оглядел хронотрон и попробовал подцепить пальцем его дверцу. Профессор шагнул вперед на подгибающихся ногах, лицо его исказилось испугом, но вмешаться он не посмел, только стоял и с ужасом ждал.
А сутулый, потерпев неудачу с дверцей, равнодушно похлопал хронотрон по боковине и, направившись к столу, ногой отодвинул кресло. С любопытством оглядел выложенный на столе узор, сгреб его в охапку и на секунду замер, услышав под столом глухой металлический стук. Тут он согнулся, как на шарнирах, поднял за цепочку золотой футляр, поднес к уху и сказал вторую фразу:
— Оттикались. — После чего, повернув голову по очереди к каждому из присутствующих, коротко поинтересовался: — Чьи?
Не получив ответа, он пожал плечами и подкинул часы на руке, оценивая их вес. Затем достал несколько кредиток, припечатал их к столу и спросил:
— Ну что там у тебя?
На профессорском лице отразилось неслыханное облегчение:
— Вот, пожалуйста, все к вашим услугам. На все вкусы, так сказать. Казанова, если пожелаете. Для такого гостя отберем самое пикантное. Что-нибудь в строгом стиле? Наполеон при Ваграме. Можно, конечно, и Египет, но там жарко и плохо кормят. Лучше Ваграм. А покушаете за папу Александра Пятого. Выдающийся был гурман, двенадцать трапез в сутки. Вам при вашей комплекции никак не повредит. Можно и что-нибудь сборное, композицию, так сказать. Технические сложности, конечно, но для такого гостя…
Нет, он не сумасшедший, с горечью и стыдом подумал священник. Вот кого я хотел убить: прыгающее, лебезящее, заискивающее, слюнявое ничтожество. И я-то принимал его всерьез! Деревенского придурка, нашедшего самородок и не умеющего им распорядиться!..
Сутулый поднял глаза на Профессора, и у того склеились губы. Затем он принялся молча просматривать маршруты, один за другим откидывая их на стол. Первые несколько штук он бегло прочитал, а затем стал только просматривать заголовки. Профессор метнул умоляющий взгляд в сторону священника и, отчаянно гримасничая, громко прошептал:
— Спрячьте!
Ну уж нет, пусть поищет других помощников! Равнодушно, не опускаясь до злорадства, священник выложил из рук на колени брошюрку, которую Профессор так хотел припрятать. И все же его повеселило, когда он увидел, как Профессор пытается закрыть его от посетителя. Ничтожество! Все мы ничтожества. Поделом.
— И все? — спросил сутулый, отбросив последнюю книжку.
— Все, — пробормотал Профессор.
— А у него — что?
Сутулый шагнул к священнику, забрал с его колен книжку и плюхнулся в соседнее кресло. Он открыл её на середине, прочитал несколько строк, озадаченно хмыкнул и взглянул на священника, словно спрашивая: ему-то, дескать, зачем? Потом принялся внимательно изучать маршрут от начала и до конца. Закончив чтение, поднялся, прошелся по комнате и остановился у окна, качаясь с носков на пятки и в задумчивости стиснув рукой подбородок. Наконец, глядя на священника, медленно проговорил:
— Как же это он с ними, без руки-то?.. — И тут же крикнул в окно: — Поди сюда!
На улице хлопнула автомобильная дверца. Сутулый вышел на середину комнаты, встал лицом к двери и принялся ждать, засунув левую руку поглубже в карман и прижав её к телу.
Появившуюся в дверях молодую женщину священник хорошо знал. Он помнил, как несколько лет назад, совсем еще девочкой, она во время причастия проворно нашла его руку и сунула в нее конфету в блестящей яркой обертке. Лишь секунду колебался святой отец между жалостью к трогательному существу и диктатом нравственной пользы. Затем, воздев руку с конфетой, огласил на весь храм, что видит в этом подношение не лично ему, а Творцу, бесконечному в любви Своей. И добавил, что, хотя подношение съестного обычай языческий, Господь сумеет оценить это движение чистой души. После чего возложил дар перед Пречистой Девой — заступница передаст.
Теперь же священник с огорчением отметил, что все его прихожанки взрослеют одинаково.
— Поди сюда, — повторил сутулый, еще глубже опуская в карман левую руку.
Свободной рукой он притянул подругу за талию, затем запустил руку в её волосы и замер, что-то напряженно обдумывая.
— Милый, ты хочешь прямо здесь, да? При людях?
Сутулый рванул её за волосы, пригибая к полу, рывком бросил к стене, припечатав её всей длиной долговязого тела, и опять остановился в задумчивости.
— Кузнечик, я все поняла! Ты хочешь силой. Мне сопротивляться?
— Да. Ступай на улицу и кричи караул.
Кузнечик ослабил хватку и подтолкнул возлюбленную к дверям. Вернулся к столу, отряхивая с пиджака что-то невидимое.
— Ну так. Более или менее понятно… Валяйте вашего турка.
Если бы не овладевшая священником апатия, он не поверил бы собственным ушам. А Профессор едва не по-собачьи взвизгнул:
— Он не турок, он итальянец! Зачем вам итальянцы? Дайте, дайте, отдайте это сюда!
Сутулый равнодушно отдал книжку и сел, сложив руки на коленях.
— Тут недоразумение. Это шутка… — начал Профессор.
— Вы всегда так шутите?
— Я не в этом смысле. С этим очень скверные шутки, я вот что хотел сказать. Это пробный маршрут. Мы со святым отцом обсуждали этические аспекты. — Он затравленно оглянулся на священника. — Маршрут не отработан. Большие проблемы из-за вихревых токов. Вы же вернетесь стариком! Тридцать лет, ведь тридцать же лет!.. Может произойти потеря устойчивости. Да вы знаете, что такое хронодинамичес-кий взрыв? Недаром же запретили!
— Вот и посмотрим.
И тут, с наглостью отчаяния взглянув сутулому в глаза, Профессор язвительно произнес:
— А чем вы, простите, собираетесь платить? Поинтересуйтесь-ка суммой.
И почти в лицо сунул гостю маршрут.
Сутулый взял брошюрку, поинтересовался суммой, достал чековую книжку и выписал чек.
— Валяйте турка, — повторил он, отрывая чек от корешка. — Только чтоб никаких университетов.
Стало тихо. Профессор смотрел прямо перед собой со спокойствием все потерявшего человека. Наконец, удрученно скользнув взглядом по лицу священника, сказал сутулому:
— Ну что же, идемте. Я распоряжусь.
Клиент поднялся и лениво двинулся на неслыханные муки. Хозяин покорно последовал за ним. И не будь священник так занят своими мыслями, он заметил бы, как уже в дверях ополоумевший Профессор на миг обернулся, состроил дурацкую гримасу и игриво лягнул себя пяткой по заду.
Теперь священник надолго остался один. За дверью началась какая-то суматоха, беготня, приглушенные разговоры, в коридоре хлопали двери. Что-то с грохотом уронили, раздался звон разбитого стекла. А священнику стало наконец хорошо и спокойно. Вот только тревожило, что чек лежит неаккуратно, свисая с края стола. Священник бережно, одним пальцем, подвинул чек к середине.
Дверь отворилась, и вошел Профессор. На нем прекрасно сидел вечерний костюм. Священнику показалось даже, что он стал выше ростом и подобрался в животе. Сразу же от дверей Профессор направился к письменному столу и, выдвигая ящики один за другим, начал перебирать в них бумаги. Некоторые он отправлял в портфель, остальные летели на стол или на пол.
Учинив разруху, Профессор перешел к журнальному столику и одним махом сгреб гору маршрутных книжек в раскрытый портфель. И только теперь взглянув на священника, сказал:
— А, это вы?.. Вы еще здесь…
Он поставил портфель на пол и в задумчивости потер руки.
— Удивительно устроен человек. Сознайтесь, святой отец, что вы надеваете сутану через голову. Но пуговицы до земли совершенно необходимы: это для того, чтобы прихожанину не пришла в голову такая греховная мысль.
— Я никогда не надевал сутану через голову, — с достоинством парировал священник.
— Так, значит, промах? Ну что ж, случается и такое. — Профессор прошелся из угла в угол, беззвучно жестикулируя, словно разговаривал сам с собой. — Тогда попробуем другой пример. Много ли нужно для воплощения человеческих иллюзий? Мы-то с вами профессионалы и прекрасно знаем, что для этого необходимо что-нибудь таинственное и запретное. Какой-нибудь истукан, ларец со святыми мощами или, на худой конец, шкаф. Тут важно осчастливить клиента двумя вещами: абсолютной доступностью для обозрения снаружи и мистическим страхом перед соблазном залезть и покопаться внутри. Лучший способ пробудить фантазию, населяющую любой темный угол призраками усопших, замороженными биополями или хронопсихическими траекториями. А для нищего калеки, который ходит сюда играть в футбол, в этом шкафу — нога. Нога! — выкрикнул он вдруг с неожиданным жаром. — Ему плевать на абстрактные категории, ему ногу подавай!
С этими словами Профессор резко вставил руку в зазор между шкафом и стеной. Дверцы хронотрона мгновенно распахнулись, и священник на всю жизнь запомнил то, что увидел внутри. На верхней полке шкафа одна жестяная банка пива стояла, а другая лежала рядом чуть наискосок. На нижней полке покоились стопки тугих разноцветных пачек.
— И вот что любопытно, — продолжал Профессор. — Этот футболист — единственный создатель самостоятельной религии. Остальным пришлось помогать. Кстати, хочу попросить вас о небольшом одолжении. Эта газета с заметкой о запрещении хронотрона — она ведь у вас с собой? Чертовски устал каждый раз сочинять её заново.
Не чувствуя ни удивления, ни стыда, священник достал из рукава газетную вырезку.
— А впрочем, я всегда боялся показаться неблагодарным, — произнес Профессор. — Это вам, святой отец.
И переправил из шкафа на стол всю гору кредиток. А пиво со словами «Это нам еще понадобится» бросил в портфель. Шкаф опустел.
— Что это? — спросил священник.
— Пока дождешься настоящего покупателя, собирается кое-какая мелочишка. Можете еще раз починить кафедру или построить новый храм.
— Эти деньги добыты чудовищным обманом, — устало возразил священник. — Храм на них не построишь.
— Неужели?
Руки Профессора проворно заработали, воздвигая из разноцветных пачек причудливое ажурное строение, увенчавшееся свернутым из отдельной кредитки остроконечным шпилем.
— Только на это они и годятся, — подытожил он, завершив постройку. — На твердую валюту их не меняют.
После чего сграбастал только что отстроенный храм, вновь обратив его в кучу бумажек, и придвинул все это к священнику:
— Забирайте, это ваша доля. И к вам, и ко мне они приходят за собственными иллюзиями. И только настоящий покупатель приходит, чтобы хоть раз в жизни чего-нибудь захотеть и что-нибудь почувствовать. А иллюзия у него ровно одна: что это где-нибудь можно купить.
И Профессор неторопливо спрятал выписанный Кузнечиком чек в карман пиджака. Затем направился к зазвонившему на письменном столе телефону и после паузы отрывисто проинструктировал:
— Я же сказал: никого не будить. Очухаются — сами расползутся. С этим? Всыпьте двойную дозу. Будет дергаться — всыпьте еще.
Он бросился трубку и вернулся за портфелем.
— Что вы с ним сделали? — произнес священник с безучастным любопытством.
— Ничего страшного. Немного проспится. Мы ведь не звери: оставляем ему кое-какую хрупкую мебель, пусть утешится. Впрочем, это все предположения. Никогда не видел последнего акта.
— Предпочитаете вовремя удрать от судебного преследования?
— А как вы представляете себе иск к человеку, работающему строго по лицензии? Может быть, в том, что четыре века назад истец недополучил султанскую дочку с турецкой пикой впридачу? Настоящий покупатель на острове только один. И платит только один раз. Мне здесь больше нечего делать.
— И вся эта комедия только для того, чтобы приманить единственного?
Здесь Профессор болезненно поморщился и надсадно пропел:
— Молодой человек, опять вы о результате. Научитесь любить тернистый путь настоящего художника, иначе вы не спасете ни одной души. — И уже в дверях обернулся, чтобы добавить: — Совсем забыл спросить: вы теперь рады? Боюсь, правда, здесь без меня опять упадут нравы. Ну да вы же сами видите, как получилось…
И он горестно развел руками.
Священник вновь остался один. Глядя на дверь, он долго ждал чего-то еще, какого-то последнего штриха, комментария, пока не понял, что все уже кончилось. За окном густел вечер, ленивый сквозняк забрел в комнату и прошел легкой волной по портьере, в коридоре за дверью затаилась тишина. Хотелось сидеть, забыв про руки и ноги, ничего не делать, ни о чем не думать. В голове плыл легкий опьяняющий лиловый вечерний туман. Обрывки мыслей, таких же безразличных и бестелесных, как уличные голоса из далеких заоконных сумерек. Нельзя было шевелиться, нельзя было нарушать эту бестелесность и безболезненность. Он сегодня слишком много шевелился. С него, пожалуй, хватит.
Что он скажет в воскресенье с кафедры? Храму, скажет он, нужен новый проповедник. Тот, что есть, никуда не годится. Да, скажет он, я не уберег вас от этих чудовищно ловких беспощадных пальцев, и они выстроили храм заблуждений на ваших самых сладостных, самых заветных мечтаниях — это пострашнее, чем пирамида из христианских черепов. Вы теперь пусты и мертвы. Какая ж вам теперь нужна проповедь! Я-то в убогом своем простодушии думал, что он алчет ваших денег. Плевал он на ваши жалкие гроши, вот они все на столе — спрессованный в пачки строительный мусор. Ему нужны были ваши суеверные сплетни, ваши наивные прозрения вокруг заметки в курортном листке, ваши ухмылки при взгляде на дверную табличку — знаем, дескать, по какой лицензии здесь работают! Все это вы сами натаскали ему, камешек за камешком, и он тренированными пальцами выправил своды храма. Храма новой веры, храма Настоящего Покупателя.
Почему в последний день мы приходим вместе? Как ему удается так точно выверить экватор между полюсом веры и полюсом безверия? А ведь я ему тоже нужен, могу гордиться. Единственный зритель, незаменимый статист, блестящий исполнитель аплодисментов.
И священник несколько раз с расстановкой хлопнул в ладоши.
Он еще немного задержался, надумав вдруг выстроить на столе недавно виденный бумажный храм. Но работа не ладилась. Шпиль годился разве что на кулек для кокосовых леденцов, а вместо готики получались прямоугольные будки. Жить в таких, наверное, хорошо, а молиться не захочется.
От этого занятия его вскоре отвлекли послышавшиеся из коридора неверные шаги и всхлипы. Выглянув туда, священник не сразу узнал одного из своих прихожан, стоявшего у соседней двери. На нем был обтрепанный сюртук, надетый поверх пестрой майки, а голую шею чуть пониже кадыка украшал галстук-бабочка. Взгляд его описал дугу, подобно тому, как актер оглядывает рукоплещущий ему театр, и, приложив руку к груди, прихожанин отвесил публике величественный поклон. После чего резко мотнулся в сторону и ввалился обратно в дверь, распахнув её плечом. Священник последовал за ним.
Бесконечный зал был заполнен рядами кресел, каждое из которых приютило по клиенту. Иные напряженно сидели, словно проглотивши аршин, и смотрели прямо перед собой. Иные сладко дремали, съехав почти до полу. Несколько фигур стояли в разных местах зала в немом остолбенении. Никто не шевелился. Все вокруг было освещено цветными бликами. Священник нашел, откуда исходит этот свет. Свет шел от стоявшего в углу прозрачного шара, оклеенного аляповатыми обрезками цветного пластика. Священник толкнул шар, и по стенам поплыли яркие разноцветные фантастические пятна — подобно вечерним облакам его далекой родины, дарящим жадному чуткому глазу диковинных зверей и лица таинственных великанов.
Зал пришел в движение, по рядам поползли шорохи и шепот, кто-то монотонно забубнил молитву. Неподалеку от священника заикающийся юноша пронзительно выкрикнул: «Д…д…дамы и г…гс…пода!» — и затих, блаженно откинув голову. «Единственный мой!» — ответил ему страстный шепот из глубины зала.
— Вот он! Вот ты где! — услышал священник и почувствовал, как чья-то рука схватила его за щиколотку. Это оказался всего лишь мальчишка лет восьми, который настиг под сутаной ботинок святого отца. Теперь он стоял рядом на четвереньках и гладил вновь обретенного друга. Котенок, понял священник. Мальчик нашел его.
И в этом завораживающем хороводе перетекающих друг в друга цветных миров святой отец внезапно увидел. Он увидел прекрасный храм с ослепительными витражами и взметнувшимся до небес бесконечным шпилем. Он увидел и услышал, как множится и ликует текущая в храм толпа людей, как безгранично уходят вширь и вверх витражи и своды небывалого храма. Вот вознеслась и заметалась под сводами тонкая отчаянная жалоба органного рожка, вот она утонула в поднявшейся от фундамента храма тяжелой и долгой басовой волне, вот грянул, вырастая из нее, обретая пространство и блаженство согласного звучания, ликующий хор. И взлетел над ним, увлекая к свету и бесконечной радости, пронзительно чистый и прекрасный одинокий голос. Это он ведет людей к свету истинной веры и спасения. Это он разит непобедимого тысячеглавого дракона людских суеверий и простительных слабостей. Он бьет и добивает — он, отец Александр из церкви Святой Троицы.
…Фонарь оказался менее прочен, чем можно было предположить. Зал осветился тусклой полосой от светящей в открытую дверь коридорной лампады. Мальчик брезгливо оттолкнул чужую ногу и пополз между кресел за пропавшим котенком.
Люди очнулись и все разом заспешили домой. Сначала они двигались в молчаливой панике, спотыкаясь о кресла и торопливо отталкивая друг друга. Потом сгрудились в узких дверях бесформенным комом. Кто-то визжал и жаловался, кто-то пихал других под бока или бил наотмашь по лицу — всем очень хотелось на улицу. И отцу Александру до смерти хотелось на улицу тоже. Он спешил узнать, остались ли еще на свете грубые мостовые, скрипучие тележки, простые неправедные лица. То, о чем никогда не мечтаешь и без чего так невыносима жизнь.
Узкая дверь всасывала людей — они падали, вставали и затем разбегались в разные стороны. А отец Александр, выбравшись из зала, стал искать еще одну дверь — в лабиринте темных коридоров и анфилад, в бесконечных закоулках пустых комнат с опрокинутыми стульями, скомканными халатами, летающими бумагами. Ага, кажется, сюда…
За этой дверью все оказалось в полном согласии с профессорским обещанием. На зеркальном полу, под зеркальным потолком, в четырех зеркальных стенах, тысячекратно отражаясь и заполняя все этажи мира, на простом топчане под голой лампой, закинув голову, приоткрыв рот и слегка похрапывая, мирно спал Настоящий Покупатель. Не найдя подходящих слов, отец Александр приподнял его за грудки и принялся молча, методично, безжалостно вытрясать из него душу. Безвольно мотая головой, Кузнечик вынес все это с ответным молчанием, а обретя наконец свободу, с гулким стуком рухнул навзничь, лениво перевернулся на бок и, натягивая на подбородок несуществующее одеяло, пробормотал что-то невнятное.
Скорее всего, турецкое ругательство.
⠀⠀
Джей Смит был вынужден признать, что его искусство осталось не замеченным в суетном мире, и решил этот мир покинуть. Книга, заказанная им по почте за четыре долларе девяносто восемь центов и озаглавленная «Йога — ваш путь к свободе», вопреки ожиданиям, не помогла ему обрести свободу. Скорее наоборот — она заставила его ещё острее осознать свою принадлежность к роду человеческому, поскольку уменьшила возможность приобрести какую-нибудь пищу ровно на четыре доллара и девяносто восемь центов.
Сидя в позе «падмасана» и углубившись в созерцание собственного пупка, Смит предавался размышлениям о том, что его живот постепенно проваливается, с каждым днем все плотнее прирастает к позвоночнику. «Как просто человек может распорядиться своей собственной жизнью, когда у него есть для этого все условия! — вздохнул он. — Но разорившийся, полунищий художник — о нет, никогда! Прожив так мало, осмеянный и презираемый всеми, он уходит, точно слон, бредущий к своей могиле, одинокий и непонятый!»
Он выпрямился во все свои метр восемьдесят семь и повернулся к зеркалу. Внимательно разглядывая свою кожу, бледную как мрамор, прямой нос, большой открытый лоб и широко расставленные глаза, он пришел к заключению, что если человек неспособен заработать себе на жизнь искусством, то самое лучшее для него — перевернуть, так сказать, все с ног на голову.
Джей Смит поиграл мускулами, благодаря которым в течение последних четырех лет зарабатывал себе на пропитание в качестве полузащитника, в то время как пылающая душа творила и отливала его единственную собственность — двухмерную раскрашенную скульптуру.
«Если рассматривать в общем и целом, — заметил один желчный, язвительный критик, — творения мистера Смита представляют собой то ли фрески при отсутствии стены, то ли какие-то вертикальные линии. В первом случае его, без сомнения, превзошли этруски, поскольку им было лучше известно предназначение данного искусства; что же касается второго, то любой пятилетний ребенок получает в детском саду несравненно лучшие навыки».
Словоблудие! Обыкновенные демагогические уловки! Вздор!.
С удовлетворением отметив, что за месяц суровой диеты его вес уменьшился на четырнадцать килограммов, он решил, что вполне может сойти за «Поверженного гладиатора» эпохи позднего эллинизма.
— Решено, — произнес он вслух. — Стану произведением искусства.
⠀⠀
В тот же день, ближе к вечеру, один из немногочисленных посетителей вошел в Музей изящных искусств. Под мышкой у него был сверток.
Душевно измученный, хотя и с чисто выбритыми подмышками, Смит бродил по залам эпохи Древней Греции до тех пор, пока в них не осталось никого, кроме него и застывших мраморных статуй.
Выбрав уголок потемнее, он развернул свой постамент. Затем спрятал в его полое основание несколько прихваченных с собой вещиц, необходимых для будущего выставочного существования, а с ними и большую часть одежды.
— Прощай, мир! — с горечью шепнул он. — Тебе следовало бы лучше заботиться о своих художниках!
И взобрался на постамент.
Нельзя сказать, чтобы деньги, потраченные вместо еды на книгу, пропали совсем напрасно: методы, освоенные Смитом на пути к свободе за четыре доллара девяносто восемь центов, научили его прекрасно владеть своим телом. Это позволяло пребывать в абсолютной неподвижности мраморного изваяния всякий раз, когда немолодая растрепанная женщина в сопровождении целой армии ребятишек проходила через залы искусства Древней Греции. Это случалось каждый вторник и четверг между 9.35 и 9.40 утра. К счастью, Смит выбрал сидячую позу.
Не прошло и недели, как он рассчитал и время обходов музейного смотрителя — рассчитал по тиканью громадных часов в соседней галерее (хронометр восемнадцатого века, тончайшей работы — сплошь золотые листочки, эмаль и купидончики, гоняющиеся друг за другом по циферблату). Ему вовсе не хотелось, чтобы в первую же неделю новой службы его зарегистрировали как украденную музейную редкость, — тогда его будущее ограничилось бы второразрядными картинными галереями или же нелегкой ролью экспоната в унылых частных коллекциях не менее унылых частных коллекционеров. А посему он действовал весьма осторожно, когда совершал свои налеты на кладовые с провизией, расположенные внизу, в буфетной, и постарался заключить дружественное соглашение с резвящимися купидончиками на часах. Дирекции музея и в голову не приходило, что продукты в холодильнике или в кладовке нуждаются в охране от расхищения их экспонатами, и Смит мог только приветствовать такой недостаток воображения. Он вгрызался в сложенные штабелями ветчинные окорока, поедал ржаной, крупного помола хлеб и дюжинами уплетал брикеты сливочного мороженого. Через месяц ему пришлось весьма основательно заняться гимнастикой в зале бронзового века.
«О, заблудший! Ты потерял все! — размышлял он, стоя посреди зала и обозревая королевство, отданное ему в залог. — Эх, если б ты только не продался за чечевичную похлебку, — корил он себя, — ты мог бы продержаться и подольше — вроде этих вот простейших созданий Арта… Но нет! Не могло этого быть!»
— Или могло? — обратился он к мобилю — абстрактной, исключительно симметричной конструкции у себя над головой. — Может быть, все-таки могло?
— Возможно, — раздалось в ответ.
Вздрогнув, Смит метнулся прочь и буквально взлетел на свой постамент.
Однако ничего не произошло. Смотритель с удовольствием выполнял свои служебные обязанности в другом конце здания, отданном дородным, пышногрудым рубенсовским формам, и не слышал этого короткого обмена репликами.
⠀⠀
В последующие дни ему время от времени слышались хихиканья и перешептыванья, которые он поначалу, погруженный в отреченное самосозерцание, принял за шалости юных отпрысков Мары[73] и Майи[74]. Позднее Смит уже не так был в этом уверен, но к тому времени, приучив себя к строгости и послушанию, он уже научился смирять излишнее любопытство.
И вот в один прекрасный весенний день, золотистый, солнечный и зеленый, как стихотворение Дилана Томаса[75], в зал греческого искусства вошла молодая девушка и быстро, украдкой оглянулась. Нелегко ему было сохранить свою мраморную безмятежность, поскольку — о, Боже! — она начала сбрасывать с себя одежды.
И этот прямоугольный сверток на полу, завернутый в простенькую тряпицу! Это могло означать только одно.
Конкуренция!
Смит кашлянул — вежливо, деликатно, классически.
Она дернулась от неожиданности и застыла в напряженном внимании, напоминая рекламу женского нижнего белья, её волосы были в точности такого оттенка, какой необходим для подобной цели: этакий нежнейший, светящийся, на удивление податливый паросский мрамор. А серые глаза сверкали льдистой решимостью Афины Паллады.
Она тщательно, с виноватым видом, делавшим её еще более очаровательной, осмотрела зал.
«Не может же камень быть восприимчивым к вирусным инфекциям! — решила девушка. — Вероятно, это моя нечистая совесть попробовала подать голос. О, совесть, отныне я отвергаю тебя, отбрасываю прочь!»
И она продолжила свое превращение в «Гекубу скорбящую», выбрав себе угол напротив «Поверженного гладиатора», но, по счастью, повернувшись лицом в другую сторону. Смит с неохотой признал, что она справилась с этим совсем неплохо. Вскоре она застыла в художественной неподвижности. Оценив её позу с профессиональной точки зрения, он пришел к выводу, что Афины и в самом деле были матерью всех искусств. От этой мысли его настроение несколько улучшилось.
Когда на ночь закрыли двери и подключили охранную сигнализацию, девушка вздохнула и легко соскочила на пол.
— Еще рано, — предостерег Смит. — Через девяносто три секунды здесь появится смотритель.
У нее хватило ума и присутствия духа, чтобы подавить крик, прижав к губам изящную ручку, и оставалось еще восемьдесят семь секунд, чтобы снова превратиться в «Гекубу скорбящую». Именно это она и сделала, и он восхищался её изящной ручкой, умом и присутствием духа в течение всех последующих восьмидесяти семи секунд.
Появился смотритель. Он прошел совсем близко, едва не коснувшись их, и вновь растворился в темноте — лишь вдалеке мелькал пляшущий огонек фонарика да удаляющиеся шаги были слышны в затхлом полумраке залов.
— Боже милостивый! — выдохнула она. — Я думала, я тут одна.
— Так оно и есть, — ответил он. — Нагими и одинокими удаляемся мы в изгнание… Среди сверкающих звезд, на этом почти угасшем, чуть тлеющем угольке, заблудшие… О, заблудшие…
— Томас Вульф[76], — отчеканила она без запинки.
— Да, — насупился он. — Пойдемте ужинать.
— Ужинать? — удивилась она, вскинув брови. — Где? Я захватила с собой несколько армейских пайков — знаете, из того неиспользованного энзэ, что продают потом в их магазинах.
— Так я и знал, — поморщился он. — Вы ведете себя, как близорукий дилетант: никакой заботы о завтрашнем дне. Ладно, пойдемте. Думаю, жареный цыпленок будет достойным украшением нашего сегодняшнего меню. Следуйте за мной!
Они прошли через залы бесчисленных, давно исчезнувших династий.
— После нескольких часов здесь может показаться довольно прохладно, пожалуй, даже промозгло, — начал он. — А вы, если не ошибаюсь, в совершенстве овладели всеми приемами контроля дыхания.
— Дело в том, — объяснила она, — что мой жених, Арт, был дзэн-буддистом. И не просто дзэн-буддистом. Он избрал самый трудный, самый тернистый путь в Лхасу. Как-то Арт написал даже современный вариант «Рамаяны», полный острых, животрепещущих советов нашему обществу.
— И каково же было мнение об этом нашего общества?
— Увы! Современное общество о нем так и не узнало. Мои родители купили Арту билет в Рим, в один конец, в купе первого класса, и приложили к билету несколько сотен долларов, чтобы было что обменять на лиры. И он уехал. Вот почему я удалилась от мира.
— Родители, надо думать, не одобряли вашего выбора? Арт, по-видимому, пришелся им не по душе?
— Вы правы. Наверное, они еще и угрожали ему.
Смит кивнул:
— Вот так всегда общество поступает с гениями. Я тоже всю жизнь трудился для его блага, и что же я получил за мои труды? Ровно ничего!
— Правда?
— Да. Если на обратном пути мы задержимся ненадолго в зале современного искусства, вы сможете увидеть моего «Павшего Ахилла».
Резкий, сухой смешок заставил их замереть на месте.
— Кто здесь? — осторожно спросил он.
Молчание. Они стояли в зале, где все напоминало о величии Древнего Рима, и каменные сенаторы молчаливо, недвижно окружали их.
— Кто-то засмеялся, — заметила она.
— Мы не одни, — подтвердил он. — Я уже и раньше замечал кое-какие признаки. Но кто бы они ни были, они не более разговорчивы, чем монахи, давшие обет молчания, — и это прекрасно.
И Смит с девушкой направились в кафетерий.
Как-то ночью они ужинали вдвоем в зале современного искусства.
— Как звали вас в той жизни? — поинтересовался он.
— Глория, — ответила она. — А вас?
— Смит, Джей.
— Что побудило вас стать скульптурой, Смит? Надеюсь, мой вопрос не покажется вам слишком назойливым?
— Ну, разумеется, нет. — По голосу его было слышно, что он улыбается. — Некоторым людям от рождения предназначено прожить свою жизнь в безвестности, другие же могут достигнуть этого, только приложив немалые усилия. Я принадлежу к последним. Потерпев неудачу на художественном поприще и оставшись без цента в кармане, я решил стать памятником самому себе. Здесь тепло, а внизу — достаточные запасы провизии. Обстановка подходящая, родственная моему духу, и меня никогда не найдут здесь, поскольку никто не смотрит на экспонаты, выставленные в музеях.
— Никто?
— Ни одна живая душа, как вы, должно быть, уже заметили. Детей приводят сюда насильно, влюбленные приходят полюбезничать друг с другом. Поэтому, когда кто-нибудь вдруг выказывает достаточно чувствительности, чтобы взглянуть на что-либо, можете не сомневаться: или он страдает близорукостью, или подвержен галлюцинациям. Публика прогуливается, и ей нет до нас никакого дела.
— Тогда для чего же нужны музеи?
— Милая моя девочка! По вашим словам можно судить, что ваша помолвка с этим истинным, одаренным художником длилась, видимо, совсем недолго.
— Так и есть! Скорее это можно было бы назвать просто дружбой, товарищескими отношениями.
— Прекрасно, — поправился он, — «дружба». Но музеи, как зеркало, отражают прошлое, которое уже умерло, настоящее, которое ни на что не обращает внимания, и передают культурное наследие человечества будущему, которое еще не родилось. Таким образом, они подобны храмам — хранителям культа… Ну что ж, давайте-ка еще раз наведаемся в холодильную камеру.
Они взяли по брикету мороженого и беседовали о достоинствах «Павшего Ахилла», сидя под свисающей с потолка подвижной абстракционистской конструкцией из металлических полос и пластика. Конструкция напоминала гигантского изголодавшегося спрута. Смит рассказал девушке о своих грандиозных планах и об отвратительных критиках, желчных, анемичных и бесчувственных, которые прячутся за страницами воскресных изданий и ненавидят жизнь. Она, в свою очередь, рассказала ему о родителях, которые знали Арта и знали также, почему ей не следует любить его, и об их громадном состоянии, часть которого они вложили в строительные материалы, часть — в недвижимое имущество, а остальное — в нефть. Он ласково погладил её по руке, а она медленно подняла на него глаза из-под завесы ресниц и улыбнулась улыбкой эллинки.
— Знаете, — сказал он наконец, — пока я вот так, день за днем, сидел на своем постаменте, то часто раздумывал вот о чем. Возможно, я мог бы вернуться и еще раз попытаться разорвать пелену, ослепляющую людей и мешающую им видеть. Возможно — если бы только был обеспеченным человеком и мне не нужно было заботиться ни о чем низменном, материальном. Кто знает, если бы мне удалось найти такую девушку, которая… Но нет! Не может этого быть! Таких не бывает!
— Продолжайте! Умоляю вас, продолжайте! — воскликнула она. — Мне тоже за последние дни не раз приходила в голову мысль: а не смог бы другой художник вырвать жало из моей груди? Не смог бы другой творец красоты найти противоядие от губительного яда одиночества?.. Если бы мы…
В эту минуту кто-то кашлянул. Обернувшись, они увидели маленького безобразного человечка, облаченного в тогу.
— Этого-то я и боялся, — проскрипел он.
Тощее, морщинистое и грязное создание, типичный язвенник, весь налитый желчью и злобой, он в негодовании поднял палец.
— Именно этого я и боялся, — повторил он.
— Кто вы? — пробормотала Глория.
— Кассиус, — возвестил он. — Кассиус Фицмуллен — художественный критик, на пенсии, сотрудничал в «Далтон Таймс». Итак, вы собираетесь дезертировать?
— А какое, собственно, отношение это имеет к вам, даже если мы и уйдем? — спросил Смит, поигрывая мускулами Поверженного Гладиатора и полузащитника.
Кассиус покачал головой.
— Какое отношение? Ваш уход теперь представлял бы угрозу всему нашему образу жизни.
Если вы выйдете отсюда, то наверняка станете художником или начнете преподавать. И тогда, рано или поздно, словом или жестом, вы дадите окружающим понять о своих подозрениях. Я слушал ваши разговоры последние несколько недель. Вы, конечно, поняли, а теперь у вас и вовсе не должно остаться сомнений, что именно сюда в конце концов приходят все художественные критики, чтобы провести остаток своих дней, насмехаясь над тем, что они ненавидели прежде. Потому-то за последние годы число римских сенаторов значительно увеличилось.
— Я подумывал об этом и даже догадывался, но не был уверен до конца.
— Достаточно одного подозрения. Оно может оказаться смертельным. Вас следует предать суду. — И Кассиус хлопнул в ладоши: — Судьи!
Древние римляне медленно, друг за другом, входили в зал. Иссохшие, согбенные свидетели былого кольцом окружили возлюбленных. Пропахшие пылью старые критики замерли в ожидании.
— Они хотят вернуться к людям, — провозгласил Кассиус. — Они желают уйти и унести с собой свое знание.
— Мы никому не скажем! — со слезами в голосе прошептала Глория.
— Слишком поздно, — произнес кто-то. — Вас уже занесли в каталог. Вот смотрите! — Из складок тоги он извлек копию документа и прочитал: — Номер двадцать восемь, «Гекуба скорбящая». Номер тридцать два, «Поверженный гладиатор». Нет, поздно, слишком поздно. Да свершится суд!
— Судьи! — повторил Кассиус.
Медленно подняв руки, сенаторы опустили большой палец вниз.
— Вы должны умереть.
Смит хмыкнул и своей мощной рукой ваятеля схватил Кассиуса за тунику.
— Жалкий человечишко! — произнес он. — Как же ты собираешься остановить нас? Стоит Глории закричать, и сюда прибежит смотритель. Он, конечно же, поднимет тревогу. Одного удара моего кулака достаточно, чтобы ты неделю провалялся без сознания.
— Мы отключили слуховой аппарат смотрителя, пока он спал, — усмехнулся Кассиус. — Смею вас уверить, критики тоже не лишены воображения. Отпустите меня, или я заставлю вас пожалеть об этом.
Смит еще крепче стиснул его тунику.
— Только попробуйте.
— Судьи! — Кассиус растянул губы в улыбке.
— Он человек современный, образованный, — произнес один.
— А значит, и интересы у него должны быть широкие, разносторонние, — подхватил другой.
— Отдать его на растерзание львам, как первых христиан! — изрек третий, хлопнув в ладоши.
Смит в ужасе отскочил. Ему показалось, что какая-то неясная тень надвигается на него из мрака.
— Вы не можете этого сделать! — крикнула Глория, закрывая лицо руками. — Мы из другого периода, мы из Древней Греции!
— Греция или не Греция, а в чужой монастырь со своим уставом не ходят! — усмехнулся Кассиус.
В нос им ударил резкий кошачий запах.
— Как вам это удалось — льва?.. Прямо сюда?.. — удивился Смит.
Отощавший лев-альбинос, который обычно спал у главного входа, мягко, неслышно ступая, вышел из мрака и издал оглушительный рык. Крадучись, он двинулся к ним, и Смит оттолкнул Глорию назад, прикрыв её собой. Затем он взглянул в сторону форума, где еще недавно происходило судилище, и обнаружил, что тот опустел. Звук, напоминающий хлопанье крыльев вспугнутых голубей, растаял в отдалении.
— Мы одни, — заметила Глория.
— Беги, — приказал Смит, — а я попробую задержать его. Попытайся выбраться отсюда.
— И покинуть тебя? Ни за что, милый! Вместе! Сейчас и навеки!
— Глория!
— Джей Смит!
В эту минуту животное приготовилось к прыжку, который тут же и последовал.
— Прощай, любовь моя!
— Прощай! Только один поцелуй, прежде чем мы умрем, умоляю!
Лев был уже высоко в воздухе. Он хрипло, отрывисто рычал, а глаза его горели зеленоватым огнем.
— Глория!
— Джей Смит!
Они обнялись.
Гигантская кошка повисла у них над головой, словно бледная луна, — повисла высоко, угрожающе и висела долго. Потом она начала извиваться и яростно колотить лапами где-то между полом и потолком — в том месте пространства, для которого в архитектуре не придумано специального термина.
— М-м-м! Еще поцелуй?
— Почему бы и нет? Жизнь так прекрасна!
Минута неслышно прошелестела и канула в вечность. За ней последовала другая.
— Хотелось бы мне знать, что держит этого льва там, наверху?
— Я, — донесся ответ, исходивший от подвижной абстракционистской конструкции из металла и пластика. — Вы, люди, не единственные, кто ищет укрытия и уединения среди этих реликвий давно ушедшего прошлого.
Голос был тонкий, ломкий, точно звук чересчур натянутых струн эоловой арфы.
— Мне не хотелось бы показаться назойливым, — заговорил Смит, — но кто вы?
— Я — инопланетная форма жизни, — продребезжало существо, переваривая льва. — Мой космический корабль потерпел крушение. Вскоре я обнаружил, что мое появление на вашей планете нежелательно и даже опасно для меня, если не считать музеев, где мною постоянно восхищаются. Поскольку я принадлежу к довольно утонченной и, осмелюсь заметить, несколько даже самовлюбленной расе… — он сделал паузу, — то мне, пожалуй, даже доставляет удовольствие пребывание здесь.
— Понятно, — сказал Смит. — Благодарю вас за то, что вы съели льва.
— Ну что вы, не стоит благодарности. Хотя другим не рекомендую, это не слишком полезно для здоровья. Знаете, теперь я собираюсь раздвоиться. Вы позволите одной моей половине пойти с вами?
— Разумеется. Вы ведь спасли нам жизнь, ну а к тому же нам будет что повесить в гостиной, когда она у нас появится.
— Прекрасно.
Пришелец-конструкция начал делиться, излучая короткие, вибрирующие волны, и, наконец, опустился на пол.
— До встречи, я! — крикнул он наверх.
— До встречи! — донеслось оттуда.
Торжественно, с гордо поднятыми головами, они покинули зал современного искусства, прошли через греческий зал и высокомерно миновали залы Древнего Рима. Поверженный гладиатор, Гекуба скорбящая и Пришелец-экс-Машина, они — теперь уже не экспонаты — взяли ключ у спящего смотрителя, открыли наружные двери музея и вышли в ночь, ступая юными крепкими ногами и свисающими металлическими полосами.
⠀⠀
Тринадцатого августа тысяча девятьсот ну не важно какого года, в небе над Калужской областью появилась светящаяся точка. Точка быстро увеличивалась, удлиняясь в северо-восточном направлении, и скоро стало понятно что это — метеорит, даже болид, чертящий на небосклоне широкий след, медленно тающий с хвоста. Раскаленная голова метеорита светилась так ярко, что на нее было больно смотреть.
— Что это? — спросил у своего деда маленький мальчик из деревни Лапшинка, что близ Балабанова. — Дед, а дед, что это за светящийся пальчик?
— Это не пальчик.
— Ваня, — вздохнул старик. — Это перст судьбы.
Он и сам не подозревал, до какой степени пророческими оказались его слова…
Постепенно снижаясь, болид с торжествующим ревом промчался над Малоярославцем, Обнинском, Балабановым и благополучно пересек границу, отделяющую Калужскую область от Московской. Жители упомянутых городов вздохнули с облегчением, убедившись, что посланец небес не обрушился прямо на их головы, а пролетел мимо — в поисках иной, более достойной цели. Правда, многих потревожила мысль: а что, если этой целью вдруг окажется Москва?.. За время полета болид несколько раз менял траекторию, но всякому, мало-мальски смыслящему в географии, было ясно, что тот метит прямо в российскую столицу — да к тому же, вот странно, летит почти точно над Киевской железной дорогой.
По тревоге в небо срочно подняли несколько истребителей, дабы сбить хвостатого странника на подступах к Москве Но до Москвы он не долетел: выдохся и рухнул неподалеку от города Наро-Фоминска Московской области. Точнее сказать, сюда рухнула лишь его половина, поскольку на подлете к Наро-Фоминску болид раскололся надвое. В итоге одна половина упала в какой-то мелкий приток реки Нары, подняв грибообразное облако пара, а другая, уже на излете, свалилась в лес в трех километрах от поселка Новая Ольховка того же Наро-Фоминского района. Случилось это под вечер, часов эдак в шесть.
А на следующее утро Виктор Симонов, бродивший по лесу в поисках грибов, набрел на странное место: деревья там были обуглены, многие еще и повалены, а иные — так и вовсе расколоты в щепки. Все это создавало жуткий хаос и неразбериху — тут скорее ноги поломаешь, чем отыщешь грибочек. Симонов так и пошел бы дальше, обойдя это странное место, если бы не услышал навязчивое жужжание — такое, будто работает бормашина. Но бормашине в лесу быть не полагается, и потому жужжание заинтересовало Виктора. Перелезая через барьеры поверженной древесины, он направился на звук и — увидел.
Увидел он небольшое углубление, совсем не похожее на метеоритный кратер. Впрочем, Симонов метеоритных кратеров никогда не видел и потому не знал, как они должны выглядеть. Не знал он и того, что, снизившись, небесный пришелец выбросил рассеянный и мощный пучок энергии, который повалил деревья и замедлил его падение. Посреди углубления лежал небольшой округлый предмет, напоминавший слегка приплюснутое страусиное яйцо Покрыто оно было темным мраморным узором. Поскольку страусиные яйца в гуще подмосковного леса — редкость едва ли не большая нежели бормашина, Симонов, заинтересовавшись еще сильнее, взял да и пнул яйцо носком сапога. Яйцо оказалось тяжелым и с места не сдвинулось. Симонов не сдался, выломал не слишком обуглившийся сук и, орудуя им как рычагом, приподнял тупой конец яйца. То сперва поддалось, но потом поддаваться перестало, и, нагнувшись, Виктор понял почему: от середины яйца в землю уходил черный шнур. В пылу исследовательского азарта Симонов попытался выдернуть шнур из земли, но только содрал кожу с ладони и вынужден был отступить.
Теперь, не зная, что бы проделать еще, он с досадой плюнул. Плевок угодил точно в центр яйца, и оно вздрогнуло. Симонов тоже вздрогнул — от неожиданности — и нагнулся к яйцу, чтобы плюнуть еще разок и посмотреть, вздрогнет ли оно опять.
Но тут поверхность яйца лопнула (а точнее сказать, стремительно распахнулась лепестками), и в лицо Виктору Симонову ударило желтовато-бурое облако не то пыли, не то газа, похожее на то, какое выбрасывает спелый гриб-дождевик, если на него на ступить. Симонов едва успел зажмуриться но какая-то пакость все же попала в глаза и их стало слегка пощипывать.
Виктор отшатнулся и брезгливо вытер лицо рукой. А затем на ладони, ободранной о шнур, различил буровато желтый порошок, смешанный с кровью. Это не на шутку обеспокоило порошок запросто мог оказаться ядовитым или содержать в себе каких-нибудь вредоносных микробов. И как мы увидим позже, Симонов оказался недалек от истины.
Вернувшись домой, в Наро-Фоминск, он в первую очередь избавился от испачканной порошком одежды и полез под душ А покончив с этим, уселся писать письмо в Академию наук.
Симонов не знал, что спасло его одно-единственное обстоятельство: в тот день он был абсолютно трезв…
⠀⠀
Еще через день, второго сентября, срочно снаряженная геологическая экспедиция прибыла в окрестности Наро-Фоминска — туда, где упал первый обломок. На месте падения обнаружили кратер, заполненный водой, а затем уже на дне кратера нашли странные оплавленные осколки, походившие на части какого-то механизма. Как показали дальнейшие исследования, осколки были слегка — на самую малость выше нормы — радиоактивны и состояли из неизвестных на Земле тугоплавких полимеров. Это, понятно, заставляло задуматься об иных цивилизациях, о том, что мы не одиноки во Вселенной. Но это — потом, а сейчас надо было срочно искать второй обломок небесного гостя: судя по показаниям свидетелей, он упал где-то неподалеку от станции Башкино, Киевской железной дороги. Там, где расположены поселки Башкино, Новая Ольховка и Каурцево.
Разыскать метеорит оказалось нелегко — Симонов, например, наткнулся на него пару дней назад по чистой случайности Но то, что геологи нашли, — было вовсе не метеоритом. Над поверхностью почвы виднелся предмет, похожий, как нам уже известно, на страусиное яйцо, полувдавившееся в землю. Геологи попытались поддеть его и перевернуть, приняв, правда, соответствующие меры предосторожности. Ясно: а вдруг током шарахнет? Ведь уже сомнений не было, что перед ними не простой небесный камень.
Однако, в отличие от Симонова, у геологов вовсе ничего не вышло — и не потому, что они вместе взятые, были слабее Виктора. Дело в том, что за прошедшее время сильнее стало яйцо.
Убедившись, что объект неподвижен, геологи решили под него подкопаться. И выяснилось, что яйцо — всего лишь крышка толстой, черной, овального сечения трубы. Труба уходила в глубь земли, и геологи, разойдясь, выкопали вокруг нее яму глубиной в человеческий рост. Но на глубине человеческого роста труба не кончалась: такая же черная и кольчатая, она уходила в неведомые глубины. И трудно было поверить, что все это выросло из относительно небольшого метеорита.
И тут стенки трубы вдруг начали мелко вибрировать. Сочтя это за дурной знак, геологи, побросав лопаты, поспешили выбраться из ямы. И правильно сделали: крышка трубы лопнула (раскрылись дольки-лепестки), и из отверстия трубы ударила вверх желто-бурая струя — ну, будто извержение небольшого вулкана. Струя ударила выше деревьев, постепенно рассеиваясь в воздухе в восточном направлении. Вскоре извержение начало угасать, а потом и вовсе прекратилось. Сомкнувшись, дольки-лепестки вновь образовали верхнюю часть совершенно целого с виду яйца.
Геологи поняли, что пора свертывать исследования на месте события и сообщать куда следует, — вряд ли желто-бурое извержение предназначено только для того, чтобы увеселять случайных прохожих. Так и сделали — вернулись в Москву, сообщили, а покуда ученые занялись тщательным анализом взятой на месте пробы той самой желто-бурой струи то ли газа то ли пыли.
Очень скоро выяснилось, что «желтовато-бурое» представляет собой не газ и не пыль, а своеобразного строения мельчайшие споры, покрытые прочной и химически стойкой хитиноподобной оболочкой. И еще выяснилось, что в роли носителя наследственной информации в спорах выступает вещество отличное как от РНК, так и от ДНК. А это значило, что московские исследователи столкнулись с совершенно иной формой жизни, непохожей на земную.
Споры распределили по пробиркам с воздухом, водой, почвой, самыми разными питательными бульонами и даже с клеточной культурой, чтобы посмотреть, в каких условиях они будут развиваться и что из них получится. Некоторое количество спор во избежание порчи и прорастания поместили в пробирки со спиртом и формалином.
⠀⠀
Виктор Симонов сидел на диване и решал извечную проблему: пить или не пить? Прямо перед ним на столе стояла бутылка водки и соблазняла кристальной прозрачностью.
Нельзя сказать, чтобы Виктор Симонов был горьким пьяницей. После того как от него ушла его жена Ольга, он капитально, как ему казалось, «завязал» и не употреблял вот уже два месяца Правда, одна бутылка все-таки хранилась — про запас, на черный день. Чтобы отвлечься, Симонов в свободное время ходил на рыбалку или по грибы. И вроде бы помогало. Но лишь до вчерашнего дня. Вчера образ бутылки, на удивление ясный и отчетливый, возник у него в голове и упорно не хотел её, голову, покидать. Не помогали никакие ухищрения: неуемная фантазия так и рисовала прозрачную жидкость в бутылке, рисовала, как Виктор смотрит сквозь нее на свет, как откупоривает бутылку и как с веселым бульканьем пьется из нее живительная жидкость. И знакомое ощущение на языке… в глотке… Симонов изо всех сил пытался дорисовать привычную картину — до похмелья, до головной боли… Но нет, на это фантазии почему-то не хватало. Странно.
Ночью ему снился перезвон стаканов.
«Напьюсь! — решил Симонов утром. — Чему быть — того не миновать».
В общем, Виктор протянул к бутылке руку и., тут же отдернул её. В прозрачной толще водки плавали несколько темных крупиц. «Поддельная? — засомневался Симонов.
Бывают такие умельцы — нальют метанола, и ищи ветра в поле. А метанолом и отравиться можно!»
Он вздохнул и, даже не уяснив, какое отношение взвешенные частицы имеют к метанолу, собрался в лес, по грибы. А вернувшись заметил, что одна из крупинок вроде бы выросла до размеров гречишного зернышка.
Весь следующий день — воскресенье то есть — Виктор к бутылке не притрагивался, даже не взглянул на нее. А в понедельник утром все-таки посмотрел — будто прощаясь. И не поверил собственным глазам: в бутылке плавало нечто размером с тыквенное семечко. И если приглядеться, был у семечка маленький хвостик да еще маленькие лапки, прижатые к тельцу. И еще — непропорционально большая голова с пятью закрытыми глазами. «Зародыш какой-то, тьфу!» — подумал Симонов и пошел на работу.
Тремя днями ранее младший научный сотрудник Коптяев обнаружил, что споры, помещенные в пробирки с воздухом, водой, почвой, разными питательными бульонами и клеточной культурой, не прорастают и не развиваются. Зато в пробирках со спиртом, как это ни парадоксально, споры заметно увеличились в размерах.
А дальше — еще удивительней. Оказалось, что споры — это даже и не споры, а многоклеточные образования в стадии активного роста Изучение их химического состава выявило, что он в общем сходен с составом живых организмов Земли — но только в общем. Главное отличие состояло в том что функцию воды в клетках образований выполнял этиловый спирт, он же этанол. И поскольку цитоплазма клеток этих существ постоянно переходила из золя в гель и наоборот, то внеземные организмы решили именовать алкогелями.
Придя с работы, Виктор Симонов вновь достал из укромного уголка бутылку — на сей раз с чисто исследовательскими намерениями. И едва не выронил от неожиданности в бутылке, заполняя её почти всю, покоилась мерзкого вида зеленая тварь. Сквозь стекло на Виктора в упор глядели пять немигающих глаз, а зубастая пасть угрожающе раскрывалась и вновь захлопывалась — правда, раскрывалась она не очень широко, потому что не хватало места.
Весь исследовательский пыл Симонова мгновенно улетучился С отвращением взяв заметно потяжелевшую бутылку он раскрыл окно и выбросил её с пятого этажа — прямо под ноги остолбеневшему прохожему. Тот погрозил кулаком и скрылся а из-под бутылочных осколков вылезла зеленая тварь и зарылась в асфальт.
Тем временем над поселком Новая Ольховка Наро-Фоминского района пролетел вертолет МИ-24, несколько устаревший, но надежный. Он направлялся на запад — туда, где над лесом маячил бурый столб. Воронкообразно расширяющейся вершиной столб уходил к облакам.
Вертолет приземлился посреди площадки, образованной поваленными, обуглившимися деревьями. Над площадкой стоял густой желто-бурый туман: извержение только что прекратилось, но неисчислимые мириады спор все еще парили в воздухе, не успев осесть.
Из вертолета один за другим выбрались десять человек — пятеро из них в штатском, хотя по-настоящему штатскими были только двое.
Они подошли к раскопу, который сделали геологи. От голубовато-зеленого, с темными мраморными разводами яйца вниз уходила труба.
— В чем дело? — спросил высокий и полный человек в штатском — на самом деле полковник органов безопасности. — Почему вы были неточны в своих докладах? Если не ошибаюсь, там сказано, — он закатил глаза к небу, словно считывая оттуда цитату, — что труба наибольшим диаметром двадцать пять с половиной, наименьшим шестнадцать сантиметров, черная, с отчетливо выраженными утолщениями, уходит вертикально вниз, существенно не изменяясь, до глубины один метр восемьдесят два сантиметра. Во-первых, что значит «существенно»?
— Это значит — значительно. На первый взгляд То есть по результатам наших измерений, — пролепетал тощий человек в штатском, который действительно был штатским, а именно — одним из геологов, занимавшихся исследованием обломков «метеорита» в первых числах сентября.
— Значит, так бы и писали — значительно… Ну хорошо, а это что такое? Да-да, это. На поверхности трубы.
Поверхность трубы покрывал довольно толстый слой какого то прозрачного вещества.
— Пленка, господин полковник, — совсем сник геолог.
— Сам вижу, что пленка. Почему в докладе о ней ни слова?
— Разрешите доложить, господин полковник, — совсем по военному вмешался в разговор еще один человек в штатском, действительно штатский — Разрешите доложить, что с течением времени возможны изменения, так как объект, согласно результатам наших исследований, — это открытая система, то есть механизм, способный к самопостроению, саморазвитию и, возможно, самовосстановлению. Похоже, его функции сводятся к преобразованию минеральных и органических веществ почвы в органическую материю алкогелевых спор и выбросу последних в атмосферу. Выброс производится три раза в сутки во все возрастающем объеме, что свидетельствует о постепенном повышении мощности объекта. На начальной стадии объект представлял собой эллипсоид вращения размером примерно двадцать пять на пятнадцать на десять сантиметров и массой порядка десяти килограммов. От нижней поверхности объекта отходил черный шнур с поперечной кольчатостью, диаметр ориентировочно десять-пятнадцать миллиметров. И только позже этот шнур трансформировался в трубу, а затем в колбоподобное образование. Покрытие трубы тоже могло появиться недавно.
— Откуда такие сведения? — нахмурился полковник — Я о том, как объект выглядел в самом начале. Ведь первыми его обнаружили, насколько мне известно, геологи. И тогда он был таким, как описано в отчетах.
— Никак нет, господин полковник. Первым на объект случайно натолкнулся Симонов Вэ Эс, который и сообщил о находке в Академию наук, а уж оттуда его письмо попало к нам.
— Симонов Вэ Эс? — переспросил полковник. — А насколько можно полагаться на его слова?
— Одну минуточку господин полковник, — сказал еще один человек в штатском, который в действительности был капитаном органов безопасности Он достал из нагрудного кармана электронное досье, нажал несколько кнопок и считал с дисплея информацию: — Симонов Виктор Сергеевич, тысяча девятьсот… года рождения уроженец поселка Новая Ольховка образование… так, это несущественно… Особые приметы… наклонности. Ага вот: длительное время злоупотреблял спиртными напитками, однако после разрыва отношений с Симоновой Ольгой Алексеевной, в девичестве Горбуновой тысяча девятьсот… года рождения, дал себе зарок от употребления спиртных напитков воздерживаться, что и делает в течение двух месяцев и двух нет, трех дней до сегодняшнего момента. А так как объект найден им в начале сентября, можно быть уверенным, что Симонов Вэ Эс в это время был совершенно трезв и что информация, исходящая от него, вполне достоверна. Тем более что, согласно нашим сведениям, Симонов богатой фантазией не обладает и потому ко всякого рода выдумкам не склонен.
— Насколько объект может быть опасен для окружающих? — осведомился средней комплекции человек в штатском, в действительности генерал госбезопасности.
— По нашим сведениям, в настоящее время, благодаря значительной высоте выброса, споры разнесены по всему земному шару, — ответил действительно штатский. — Они способны проникать в любые емкости с этиловым спиртом, включая герметически замкнутые, и развиваться там, получая азот из окружающего емкость воздуха. Как известно, этот элемент в состав спирта не входит. Очевидно, проникновение спор и азота происходит за счет низкоэнергетической телепортации. Взрослые алкогели могут подолгу обходиться без спирта, синтезируя его из других веществ, но споры его синтезировать не способны И потому без спирта не прорастают. Алкогели различаются друг от друга внешним и внутренним строением, но…
— Короче! — перебил его генерал.
— Аткогели могут быть опасны для человека как хищники, но не как паразиты. И в первую очередь, опасны они для людей пьющих: запах спирта и перегара служит для алкогелей первичными аттрактантами, то есть, проще говоря, привлекают их. Скорость размножения алкогелей и их живучесть — по предварительным данным, огромны.
Все это генерал уже прекрасно знал. Теперь следовало уничтожить объект.
Все погрузились в вертолет, и тот сразу же поднялся в воздух А затем, довольно высоко зависнув над объектом, сбросил на него мощную бомбу. Грянул взрыв, вспучилось, перекатываясь, облако раскаленного дыма. Полетели комья обожженной земли. И как только дым рассеялся, поверхность яйца лопнула, вверх ударила тугая струя желто-бурых спор. Она разнесла вертолет вдребезги.
⠀⠀
Виктор Симонов сидел под навесом железнодорожной станции Башкино, дожидаясь электрички. Кроме него на платформе находилось еще несколько человек — один из них был пьян настолько, что в беспамятстве валялся около соседнего навеса. Правда, и Симонов не казался трезвым: все-таки не удержавшись, он купил сегодня бутылку, откупорил её прямо в лесу и выпил. По поводу начинающегося отпуска.
Из-под скамейки, на которой сидел Симонов, вылезло что то черное и лохматое «Щенок», — подумал Симонов и в пьяном умилении погладил лохматое создание по голове. Он отметил, что шерсть у щенка жесткая, как проволока, и холодная, но не успел удивиться, потому что в это самое мгновенье увидел приближающуюся к платформе электричку Он приподнялся со скамейки, но тут же был схвачен за руку острыми зубами.
— Ах ты, гад! — ругнулся Симонов и только теперь увидел, что его руку держит в зубастой пасти, медленно перемалывая фаланги пальцев, вовсе не щенок, а черный лохматый червяк с ногу толщиной.
Острая режущая боль — и Симонову удалось освободить руку. Вернее то, что от нее осталось. Кисть была оторвана. Виктор в недоумении поднес культю к лицу, будто не в силах поверить в происходящее. Из рваной раны хлестала алая кровь.
Еще не осознав до конца серьезность своего положения, Виктор с силой пнул голову червяка. И зря. Платформа под ним заколебалась, и, пробивая бетон плит к нему устремились десятки таких же черных, лохматых и зубастых.
Крик оборвался: Симонова растерзали в мелкие клочья.
А зубастые черви, которые оказались вовсе не червями, а щупальцами черного и лохматого, подобного черному спруту чудовища, потянулись в разные стороны от навеса в поисках следующей жертвы.
⠀⠀
Младший научный сотрудник Коптяев сидел дома, слушая сводку новостей по телевизору. Дикторша предупреждала граждан, что им рекомендуется по возможности реже покидать дома, чтобы не стать жертвами внеземных чудищ, но советовала ни в коем случае не впадать в панику Главный же совет состоял в том, чтобы немедленно избавиться от всех запасов спиртного, находящегося дома, и ни за что не пить — ни грамма, потому что запах как спиртного, так и перегара привлекает алкогелей. Впрочем, трезвые тоже могут стать их жертвами, поэтому лучше вообще не попадаться алкогелям на глаза. Сообщалось также, что все улицы контролируются военными — они уничтожают алкогелей с помощью огнеметов (чудища оказались малоуязвимыми для других видов оружия). Дали информацию и о полном крахе всех отраслей промышленности, использующих в качестве сырья или промежуточного продукта этиловый спирт: многие фабрики, заводы и некоторые медицинские учреждения алкогели заполонили до такой степени, что пришлось все взорвать.
«Что ж, — подумал Коптяев, — не было бы счастья, да несчастье помогло. Сколько людей калечат свое здоровье, свою судьбу…» Но на этом месте его мысль оборвалась младший научный сотрудник очнулся от звона разбитого стекла и увидел, как в окно лезет, ломая раму мощными когтями, зеленая тварь с пятью немигающими глазами и клыками, торчащими из закрытой пасти. Да, поздно, слишком поздно вспомнил Коптяев, что в шкафу у него припрятана бутылка — про запас, на черный день. Оказалось, действительно на черный.
⠀⠀
Люди в форме — те, чьи коллеги погибли неделю назад, — ожидали конца извержения. Когда столб, вершиной уходящий в стратосферу, начал опадать, превратившись в немощный фонтанчик, двое в радиозащитных костюмах подтащили к отверстию трубы тяжелый цилиндрический предмет сантиметров пятнадцати в диаметре. Свинцовые бока цилиндрического предмета тускло блестели в лучах заходящего солнца.
Люди в радиозащитных костюмах установили предмет вертикально и с явным облегчением сбросили его в отверстие. Напор струи был уже слишком слаб, чтобы препятствовать падению БАМ-2 — бомбы атомной малогабаритной вторая модель, — самого компактного для своей огромной разрушительной мощности боеприпаса, изобретенного за всю историю человечества.
Люди в радиозащитных костюмах быстро устремились к самолету вертикального взлета. Самолет взлетел, набрал высоту и на максимальной скорости помчался прочь. Все шло по плану. Жителей поселков Новая Ольховка Каурцево и Башкино эвакуировали накануне.
В небо ударил огненный столб — на сей раз черно-желто-алый, а не желтовато-бурый, как всегда. Это было последнее извержение объекта.
⠀⠀
Взрослые алкогели постепенно передохли, оказавшись существами не очень долговечными. Но вот споры, разлетевшиеся по всему земному шару, могли сохранять жизнеспособность долго — быть может годы и десятилетия, стоило им попасть в благоприятные условия. Словом, всякое использование этилового спирта было теперь строжайше запрещено. И в промышленности и в бытовых, так сказать, личных целях…
А ведь нашлись такие люди, которые искренне надеялись, что споры будут сохранять жизнеспособность как можно дольше. Не то что десятилетия, а, может быть, века. И что недурно было бы, если бы упал к нам с небес еще один объект реагирующий, скажем, на табачный дым, или, попросту на никотин. Или на наркотики. Или…
И что вы думаете говорят, вчера опять какая то штука с неба упала! И опять невдалеке от столицы. Вот напасть!
⠀⠀
Удаловы купили дешевый круиз, в межсезонье. Над Средиземным морем хлестали дожди, непогодило даже над островом Капри, где творил когда-то писатель Горький, у которого, говорят, недавно отняли в Москве улицу и передали гражданке Тверской. Удалов о такой революционерке даже и не слыхал.
Ксения ждала, когда будет мальтийский порт Ла-Валетта, потому что там есть кожаные куртки, — сыну и внучку нужны качественные изделия. Удалов дождливые дни просиживал в салоне или у пустого бассейна. Изредка позволял себе пропустить по маленькой с Василием Борисовичем, который отдыхал в каюте-полулюкс. Василия Борисовича конкуренты звали Питончиком и всё ждали, когда его пристрелят. Может, потому он и потянулся к простому пенсионеру из города Великий Гусляр.
Сидя у бассейна, они переговорили на многие темы. Питончик все больше ругал демократов. За что — непонятно, потому что при коммунистах был таким мелким чиновником, что брал трешки в подворотне, а в демократическую эпоху смог завести себе женщину-референта с ногами, которые начинались от бюста, а о её бюсте один певец сочинил песню «Как я трогал горы Гималаи».
Удалов, налетавшись по галактикам, тяготел к демократам, так как полагал, что демократы ратуют за демос. Питончику он о своем тайном убеждении не говорил — зачем расстраивать руководящего человека?
На теплоходе «Память «Нахимова» было пустынно, как на пляже в Сухуми в разгар сезона. В бассейне резвилась только Дилемма Кофанова — известная рок-певица, которую Удалов раньше не знал. Все думали, что её имя — псевдоним. Только Питончик, который знал все про всех, почему и оставался до сих пор в живых, сообщил Удалову, что Дилемма — её настоящее имя. А вот фамилия её — Вагончик. Именно фамилию она и скрывала.
Василий Борисович долго смеялся, спрятав губы под мышку, — он был человеком смешливым, но знал, как это опасно. Имея телохранителя, Дилемма тем не менее тянулась к Питончику, потому что у нее была замечательная интуиция, которая подсказывала, что Питончик при желании может заглотать всех её поклонников не поморщившись.
И такой человек, по мановению руки которого к борту подъезжал «мерседес» и которому послы бывшего Советского Союза наносили визиты в черных фраках, имел слабость! Он был жертвой современных суеверий — верил в астрологию, летающие тарелочки, телепатию, колдовство, черную и белую магию, заряженную воду и переселение душ. Переселение душ занимало Питончика более всего. Вытянув вперед волосатые ножки, так что чистые пяточки нависали над бассейном, и потягивая сок гуайявы, Василий Борисович рассуждал:
— Оказывается, подумай, Корнелий, мы с тобой уже жили на этом свете, но совсем в другом качестве. Может, был ты рабом при постройке древнеегипетских пирамид, а я, скажем, советником фараона. И все время приходилось мне тебя, прости, пороть за нерадивость.
Василий Борисович раздул ноздри и смежил махонькие желтые глазки. Видно, у него было своеобразное воображение: в нем жил несостоявшийся тиран и диктатор.
— А рассказывают, — произнесла Дилемма Кофанова, — что человек при перерождении сохраняет свои способности.
Она подплыла к бортику бассейна, её купальная шапочка была оклеена небольшими резиновыми райскими птичками, а лицо почти лишено грима, отчего только очень близкие знакомые могли бы угадать, с кем имеют дело.
— На этом основан принцип выбора далай-ламы, — развил тему Василий Борисович. — По самым отдаленным населенным пунктам Тибета рассылают курьеров, чтобы выяснить, не родился ли там мальчик в момент смерти предыдущего далай-ламы. Причем он должен обладать рядом особенностей.
— Родинкой на лбу, — сказала Дилемма.
— Родинкой, размерами, формой носа и так далее. Если все совпало, то мальчика берут в монастырь и воспитывают. Пока не подойдет время его настоящей коронации. Понятно?
Василий Борисович спрашивал строго, как с подчиненного, и потому Удалов отвечал покорно, как подчиненный.
— Понятно, — сказал он. — Мальчика воспитывают.
— Конечно, не все тебе понятно, — вздохнул Питончик. — Это уже не мальчик, а новое перерождение далай-ламы.
— Главное не это, — сказала Дилемма и подплыла так близко, что Удалов испугался, как бы Питончик не ткнул её пяткой в лобик. — Главное, — сказала она, — в том, что каждый из нас уже жил и наслаждался природой и различными ласками.
— В прошлом ты сидела дома и не каталась по морям, — строго сказал Дилемме Питончик.
— О нет! Я была маркизой! За мою честь благородные люди, дворяне, графы обнажали шпаги, лилась кровь… Море крови!
Пришел бармен, черненький, завитой. Спросил, что принести. Даже у Корнелия спросил, ибо был выучен в новых традициях, когда деньги решают все. Так как было прохладно, заказали согревающих напитков, и Василий Борисович продолжил интересный разговор:
— У меня есть знакомый, директор института, не будем говорить какого…
Он сделал паузу, и остальные поняли, насколько секретный этот институт.
— Он мне точно сказал, что там открыли, как угадать, кем человек был раньше.
— Ой! — сказала Дилемма и чуть не выронила бокал в бассейн.
— Но это теория? — спросил Удалов.
— Что я, на теоретика похож, что ли? — обиделся Василий Борисович. — Точно уже разработано. Закладывают все данные в машину, считают двадцать секунд, и вот тебе ответ: настоящий тип уже проживал триста лет назад и провел свою жизнь в тюрьме «Кресты» за карманные кражи и грабежи приютов.
— Это вы о ком? — испугалась Дилемма. Она даже оглянулась, опасаясь, что этот жулик-перерожденец пробрался в бассейн.
— Уже есть программа опытов, — сообщил Василий Борисович полушепотом. — Для ведущих государственных чиновников. В Японии это принимает массовый характер.
— Говорите, говорите! — умоляла его Дилемма.
— Больше ни слова, — ответил Питончик, как отрезал. — Здесь все имеют уши.
Бармен тут же высунулся из своей дверцы — уши у него были тонкие, прозрачные. Но имелись в виду другие уши.
Разговор продолжился тем же вечером, когда Дилемма отпела три песни в концерте для немногочисленных обитателей салона «Малахов редут», отмахнулась от липучих поклонников и велела телохранителю принять водки и идти в каюту. Так что они остались в углу салона втроем, сильно выпимши, и Василий Борисович был весел. Кошачьи глазки Питончика сверкали непринужденным весельем, и, предвкушая неудержимый интерес собеседников к его тайне, он заранее наслаждался тем, как помучает их, прежде чем раскроет её…
Сдался он только в половине двенадцатого.
— Ребята из ФСБ мне нашептали, — сказал Питончик. — Есть новые результаты. Опровергают все самые неожиданные ожидания… Хуже не придумаешь.
— Василий Борисович, — посмел перебить Удалов, — а с какой целью проводится эта государственная программа? Ведь кто есть, тот есть. Не сажать же его в тюрьму за преступления его предыдущей оболочки?
— Ах, как сказал! — обрадовалась Дилемма. — Предыдущая оболочка! У меня тоже была.
— У тебя была шкура, — грубо ответил Василий Борисович, потому что чувствовал свою силу и мог поизгаляться над ближними. — А программа проводится с понятной целью. Чтобы знать, чего в будущем ждать от ответственного товарища.
— Все равно я не понимаю, — вставила Дилемма. — Мало ли у кого какой характер?
— На большом посту последствия могут быть роковые.
— И как же комиссия…
— Вот в этом вся штука. — Питончик налил из бутылки «Белой лошади» себе в фужер, добавил шампанского, потому что любил гулять изысканно, хлопнул и заел омарчиком. — Комиссия на самом высоком уровне. Если наш перерожденец неуправляемый, опасный, то его стараются тихо подвинуть, пока парламентская дума не узнала и не предложила в президенты. Вы омаров пробовали? Очень советую, велите принести, если с валютой свободно.
— Я могу себе позволить! — окрысилась Дилемма.
Люди познаются в мелочах. А в мелочах Василий Борисович производил впечатление прижимистого гражданина.
— Простите, — спросил Удалов. — А какой-нибудь пример можно узнать?
— Я тебе пример, а ты — в «МК», и там сенсация. А потом меня нечаянно машиной инкассатора переедут. Это бывает…
— А мы — никому! — сказала Дилемма. — Ни слова.
— Вы имен личных не употребляйте. Так, чтобы только пример, — просил Удалов. — Например, один товарищ или одна гражданка…
— Эх, все равно рискую, ох, рискую…
Питончик помолчал. Хлопнул еще стаканчик виски с шампанским. Золотой перстень с изумрудом загадочно сверкнул, кинув лазерный луч по салону. Дилемма подобралась, как пантера, — за таким изумрудом можно прыгнуть и с десятого этажа.
— Привожу пример, — сказал Питончик негромко. — Есть один человек в столице. На руководящем посту. И стал он вызывать опасения специалистов своей гигантоманией.
— Как так? — удивилась Дилемма, которой такое выражение было неизвестно.
— В масштабах столицы он начал баловаться Днепрогэсами. И чем дальше, тем больше. За пределами разумного. Ну, допустим, есть в столице триста разрушенных церквей. А он строит на пустом месте собор выше Эйфелевой башни. Гору сроет — поставит на её месте пику, которая пронзает Луну. Даже зоопарк превратил в бетонный готический замок на десять кварталов. А в центре города сделал яму…
— Знаю, знаю, — сказала Дилемма. — Вы имеете в виду…
— Ни слова! — прошептал злобно Питончик. — Мне за клевету попадать не хочется.
Он собственноручно влил в глотку певицы стакан виски с пивом. «Конотопская лукавая» — так именуется этот коктейль в кругах теневого бизнеса. А Удалов, чтобы замять неловкую паузу, спросил:
— Ну, и какие результаты?
— Собралась комиссия, взяли у него волосок. И обнаружили, что он и на самом деле перерожденец…
— А кем он был раньше? — задохнулась от нетерпения Дилемма.
— Фараоном Хеопсом, — ответил Питончик, глядя в потолок, по которому бегали цветные пятна от прожектора.
— Кем? — спросила ещё раз Дилемма.
— Египетским фараоном. Соорудил пирамиду рабским трудом сограждан, не обращая внимания на царившую вокруг нищету и угнетение трудящихся.
— Он врет, да? — спросила Дилемма у Удалова. Но Корнелий Иванович не был в том убежден и потому с сомнением покачал головой. Где-то он слышал про такого жестокого фараона.
— Вы не отвлекайтесь, — приказал Питончик. — Что от меня узнали, больше нигде не скажут. Топ-сикрет!
— Ну и что? — спросил Удалов. — Предположили…
— Дурак! Не предположили, а доказали! Убедительно доказали. Теперь эти разработки японцы у себя пускают. У них даже дворника не возьмут на службу, пока не выяснят, кем он был в предыдущем рождении.
— А конкретно? — спросила Дилемма.
— Конкретно собрали Совет Безопасности, вызвали туда человека и сказали: «Ты можешь храмы и автостоянки сооружать, крупнейшие в мире. Но учти, что мы ждем от тебя угрозы. Так что отныне тебе, товарищ хороший, запрещено возводить в Москве пирамиды и усыпальницы. Чуть что — мы тебя, как Хеопса, замуруем в твою пирамиду, и доживай там свой срок».
— И что? Что? — карие глаза Дилеммы ярко пылали.
— Поплакал он. Все же натура у него хеопсовская. Потом смирился. Важнее должность сохранить. Ей соответствует погребение на Новодевичьем.
Василий Борисович помахал пальцами, призвал официанта и заказал еще бутылку виски и побольше пепси-колы.
— А кого еще проверяли? — спросила Дилемма.
— Мы политиков не трогали, — сказал Питончик с лукавой пьяной усмешкой.
— А если из правительства? — спросила Дилемма.
Но Питончик повернулся, захватив недопитую бутылку, потому что не могло быть у него такого пьяного состояния, чтобы он своего не взял, и побрел к себе в каюту. Так что Удалов узнал в тот вечер много, но недостаточно.
Больше к разговору о перерождениях не возвращались, так как у Питончика появились интересы, связанные с дочкой одного министра из соседнего полулюкса, которая спала с телохранителем Дилеммы. В результате разразился скандал с мордобоем, а Удалова никто больше не замечал, и с ним почти не здоровались.
Корнелий верил и не верил информации, сообщенной ему Питончиком, и в нем роились дополнительные вопросы. Только задать их было невозможно.
До самого последнего дня.
В последний же день, когда лайнер гордо подошел к причалу Одесского порта, судьба в последний раз столкнула бывших собеседников на трапе. Как в трагедии, где в последней сцене выходят все жертвы и мерзавцы, чтобы выяснить отношения.
Первой спускалась Дилемма в оранжевых волосах и зеленом плаще. Пограничники при виде её сделали под козырек. Телохранитель пронзил их волчьим взглядом. Затем спускался Удалов с супругой. Уже на набережной он догнал Дилемму и негромко сказал ей вслед:
— До свидания, Дилемма Матвеевна. Рад был с вами познакомиться. Спасибо от публики за ваш талант.
Дилемма обернулась на голос. В момент расставания что-то дрогнуло в её сердце. Она улыбнулась, сверкнула карими глазами, взмахнула ресницами и сказала:
— А славно мы с вами надрались в тот вечер!
Ксения ахнула: Удалов ей не во всем признается.
— Не бойтесь, мамаша, — сказала ей Дилемма. — У нас с вашим мужем доверительные отношения, но не интим.
— Вот именно! — раздался голос сверху. Там спускался Василий Борисович. Сам Питончик. — Мы славно посидели.
Оказывается, и он мог быть сентиментальным. Удалов расплылся в улыбке.
— Рад с вами попрощаться, — крикнул он.
Они все остановились у трапа, на причале. Синий «мерседес» медленно двигался вдоль борта.
— Ну вот, за мной уже приехали, — с некоторой ностальгией в голосе сказал Питончик.
— Тогда скажите скорее, а то всю жизнь буду мучаться, — страстно взмолилась Дилемма. — Скажите, чей перерожденец тот человек, который так грубо с женщинами обращается? Я буквально торчу, когда его по телеку показывают!
— Все в жизни не так просто, кошечка, — сказал Василий Борисович, ласково, но твердо хватая короткими пальцами эстрадную звезду за подбородок и поворачивая её к себе с намерением, видно, впиться на прощанье губами в розовые губки гражданки Вагончик. — Ты думаешь, если человек заявляет, что намерен вымыть свои сапоги в Индийском океане, значит, он в предыдущем рождении был Александром Македонским?
— Да, — прошептала Дилемма, не пытаясь вырваться.
— А когда проверили на генетическом уровне, оказалось, что в предыдущем рождении наш с тобой герой был чукчей!
— Ах! — вырвалось у Удалова.
— Вот именно. И этот товарищ чукча всю жизнь мечтал вымыть ноги в теплой воде. А так как советская власть дала чукче начальное образование и поведала о стране Индии, а вот горячую воду в те края не провела, то и образовалась у чукчи мечта, не реализованная ввиду ранней гибели чукчи на клыках моржа.
Сказав так, Питончик страстно впился устами в губы певицы, и Ксения Удалова резким движением оттащила мужа к таможне и пограничному контролю.
А синий «мерседес», на котором, как подумал Питончик, приехали за ним, притормозил возле целующихся на прощанье Дилеммы с Питончиком, бесшумно и быстро опустились тонированные стекла, и изнутри засверкали ярко-белые вспышки. Оказывается — стреляли. Оказывается, за Василием Борисовичем приехали не друзья, а враги.
Питончик опустился на мокрый холодный асфальт, увлекая за собой Дилемму. Которой, впрочем, было все равно, потому что погибла и она.
Закричала Ксения, ахнул Удалов — к счастью, в тот момент они уже были в нескольких шагах от места трагедии.
На похороны Удаловы не попали, потому что у них уже были заказаны на тот день билеты до Вологды.
⠀⠀
У Корнелия осталась на сердце тяжесть.
Многое пришлось ему в жизни видеть, но такого зверства — ни разу.
Поэтому можно понять, почему он ни с кем из друзей не поделился сведениями о перерожденцах. Как бы возникла черная шторка в памяти — а за ней прятались беседы, которые он вел на теплоходе.
А приподнялась эта шторка в тот неприятный день, когда Усищев предложил гражданам Великого Гусляра избрать в каждом подъезде по доносчику, чтобы он информировал правительство города о настроениях и неправильных словах.
В тот день Удалов пошел с профессором Минцем погулять по набережной. Многие жители города пошли в тот день погулять по набережной или даже в парк. Наиболее осторожные уехали в лес, к озеру Копенгаген. Усищева все принимали всерьез.
Удалов с Минцем гуляли себе по набережной, раскланивались со знакомыми, но разговаривали вполголоса. И тут Минц неожиданно дал толчок размышлениям своего друга.
— Иногда мне кажется, что Усищев в прошлой жизни был унтером Пришибеевым. Был такой герой в сатирическом рассказе Чехова. Любил все запрещать и пресекать. А при том — жулик и пройдоха, если я не путаю его с каким-то другим унтером.
— Ты хочешь сказать, что он жил раньше? — вырвалось у Корнелия, и тут же с хрустальной ясностью перед его внутренним взором предстала сцена в салоне теплохода «Память «Нахимова», пьяный взгляд Василия Борисовича и горящие карие глаза несчастной Дилеммы.
— Есть такая теория, — сказал Минц и запустил в речку Гусь плоский камешек. Надвигалась зима, и ближе к берегу река уже начала покрываться ледком, отчего камешек подпрыгнул, звякнул по льду и только потом сгинул в черной ноябрьской воде. — Но научно не подкрепленная.
— Значит, может, мы с тобой уже пожили свое?
— Не исключено, — улыбнулся печально профессор. — И даже померли.
— А мне один покойный человек говорил, что в одном нашем институте уже измерительная аппаратура работает, а японцы даже на работу без проверки не берут.
— Какой еще проверки? — воскликнул Минц.
— Чтобы избежать опасности. Если человек в предыдущем рождении был партизаном, то его ни за что нельзя брать на работу стрелочником. Рано или поздно происхождение скажет свое и он подорвет вверенный ему поезд.
— Где ты набрался этой чепухи?
— Я же говорю — целые институты этим занимаются. А мы здесь прозябаем!
Удалов не хотел обидеть профессора, но, конечно, обидел. Тот замолчал и стал смотреть на седые облака.
— В Москве даже опыт с одним большим начальником провели, — сказал Удалов, дотрагиваясь до рукава своего друга. — Он отличается гигантизмом за народный счет. То собор, то монумент, а людям жрать нечего…
— И что же? — спросил Минц.
— А то, что он оказался перерожденцем египетского фараона Хеопса.
— Маловероятно!
— Что маловероятно? Есть постановление правительства — ему запрещено впредь возводить на территории России пирамиды и обелиски.
Минц усмехнулся. Он все еще был настроен скептически.
— А еще один человек, который хотел ноги в Индийском океане вымыть, оказался… — заговорил Удалов.
— Только не говори, что он перерожденец Александра Македонского.
— Нет, он перерожденец чукчи, который по теплой воде тосковал.
— Почти смешно.
— А вы проверьте. Вы ученые, вам все карты в руки.
— А что? Вот я направлюсь на той неделе в Барселону на конгресс по генной инженерии, там и поговорю с кем надо.
На том они и расстались, а ночью Удалову кошмарно снилась несчастная Дилемма Кофанова, распростертая у его ног на мокром и холодном асфальте одесского причала.
⠀⠀
Возвратившись вскоре из Барселоны, профессор Минц сразу заглянул к Удалову. Он был возбужден, капельки пота блестели на склонах лысины, дыхание было неглубоким, но частым.
— Идем ко мне! — повелительно сказал он, еле поздоровавшись.
Ксения хотела было велеть Удалову сначала доесть компот, но по виду соседа поняла, что случилось Нечто. И промолчала.
Внизу Минц, раскрыв портфель, вывалил из него не только бумаги, кассеты и перфокарты, но и несколько разного вида приборов.
— Мы живем в утробной глуши! — закричал он тонким голосом. — Вокруг люди открывают и закрывают Америки, а мы не знаем, кто из нас перерожденец!
— А они знают?
— Ты был прав, Корнелий, и мне стыдно, что я так провинциален.
— Значит, он и впрямь из Хеопсов? — спросил Корнелий.
Минц не сразу вспомнил, потом хлопнул себя по лысине и засмеялся.
— Хеопс, точно Хеопс. Но это еще цветочки…
— Лев Христофорович, а как о других?
— Корнелий, возьми себя в руки. Конференция международная. Их интересуют свои персонажи. Мадам Тэтчер, например…
— И кто она?
— Ну, сам должен был догадаться. Конечно же, королева Елизавета Первая.
— Ага, — согласился Удалов, который не представлял себе, чем прославилась королева Елизавета Первая. — А другие?
— Скажем, президент Клинтон…
— Да плевал я на президента Клинтона… в переносном смысле.
— А больше не помню… Да, мне говорили о режиссере Михалкове.
— И что?
— Забыл. Что-то иностранное, но — забыл.
— Сейчас ты скажешь, что и Аллу Пугачеву забыл?
— Нет сведений. Да отстань ты от меня с мелкими конкретными примерами! Ты, видно, не до конца осознал суть открытия. Ведь каждый человек может рождаться не один раз и не два, а, может, даже десять. В истории человечества был не один Наполеон. Но в большинстве своем они не успевали взобраться на вершину власти, и их кушали другие соперники. Так что и пирамида у нас одна, а не сто…
— Понял, — сказал Удалов. — Первую Аллу Пугачеву надо искать в образе Шахразады.
— Умница! — похвалил его Минц. — А теперь скажи, как у нас в Гусляре. Что нового, что плохого?
— Ой, не говори! Боюсь, что до выборов не доживем. Лютует Усищев, забирает власть. А как его выберем — сожрет.
Минц сочувственно кивал головой.
Потом он положил на стол тяжелый черный шар с крупное яблоко размером.
— Это генератор, — сообщил он. — От него исходит энергия, соединяющая поля.
— Какие поля?
— Между перерожденцами существует общее поле. Чтобы отыскать его и расположить в нем перерожденцев, требуется этот шарик.
— Понятно, — сказал Удалов. — Значит, ты раздобыл ту самую машинку?
— Ту самую, — согласился Минц. — Вот её вторая часть.
Вторая часть представляла собой конус, с широкой стороны которого помещался овальный экран чуть больше ладони; на узкой части горел зеленый огонек.
— А вот это, — сказал Минц, — способ увидеть того, чьим перерождением ты, Удалов, являешься.
— Меня не трожь! Ничего интересного, — возразил Удалов.
— А я и не надеялся увидеть в твоем прошлом ещё одного путешественника по Галактике, обыкновенного героя Вселенной.
Видно, Минц шутил. Во всяком случае, Удалов предпочел счесть его слова за шутку.
— Значит, будем разыскивать, чей вы перерожденец, Лев Христофорович, — нашелся Удалов.
— Ах, оставь, Корнелий, — отмахнулся профессор.
— Почему же, вы личность известная, можно сказать, гениальная.
— Это все в прошлом.
— А мы прошлым и интересуемся.
— Нет, нет, от меня проку не будет, — взъярился профессор.
— Но может быть, вы перерожденец самого Леонардо да Винчи! У меня на этот счет почти нет сомнений, если не считать шишки.
И Удалов не без лукавства, хотя и безобидного, указал на небольшую шишку, которая испокон веку виднелась над правым ухом профессора.
— Я тебя не понял, — насторожился профессор.
— В это самое место, как говорит наука, — ответил Удалов, — Исааку Ньютону угодило яблоком.
Минц попытался рассмеяться, но получилось неубедительно. И Корнелий понял, что себя профессор Минц проверять на перерожденчество не станет. А если и станет, то тайком от общественности. Потому что после своей неудачной шутки Минцем овладел ужас: а вдруг он — перерожденец какого-то совершенно неизвестного и даже неинтересного человека, как бы подкидыш Истории?
— А вот какая проблема меня волнует, — сказал неожиданно Минц, — так это будущее родного нашего городка.
Удалов даже рот открыл от удивления. Будущее родного городка к проблеме перерожденцев отношения вроде бы не имело.
— Удалов, Удалов! — вздохнул профессор. — Несмотря на твои подвиги и жизненный опыт, дальше собственного носа ты посмотреть не в состоянии. А я мыслю масштабно. Меня сейчас не интересует, кем были в прежней жизни Франсуа Миттеран или Алла Пугачева. Это банально. Мне не столь важно, падало ли яблоко на голову мне или другому Ньютону. Это тоже лежит на поверхности. Это подобно старой детской шутке.
— Какой?
— Назови часть лица.
— Нос.
— Поэт?
— Пушкин.
— Девяносто шесть процентов людей отвечают точно так же — берут то, что лежит на поверхности мозга, и предлагают человечеству. Моя же гениальность заключается в том, чтобы отыскать новые пути.
— И сказать «ухо» и «Лермонтов»? — спросил Удалов.
— Нет, голубчик. Чтобы сказать «бровь» и «Сафо».
Тут Удалову пришлось сложить оружие, потому что он не знал, кто такой Сафо.
— Каждое изобретение, — продолжал Минц, расхаживая по тесному кабинету, заложив руки за спину и выпятив и без того круглый живот, — должно служить человечеству. И если мы с тобой сейчас увидим в этом приборе, что я — перерожденец Ломоносова, это ничего нового никому не даст. Я и без того известный ученый. Однако если нам удастся заглянуть в прошлое товарища Усищева, то это может спасти наш город.
— Конечно, — прошептал Удалов и кинул опасливый взгляд на окно.
Для тех, кто не в курсе, можно пояснить, что до выборов в Великом Гусляре оставалось шесть дней. А на власть в городе претендовал некто Усищев, существо, рожденное новой жизнью — возникшее в городе неизвестно откуда в качестве владельца ларька у базара, затем проникшее в городскую управу, а оттуда оказавшееся во главе «Гуслярнеустройбанка», основателями которого стали некоторые из отцов и матерей города, а вкладчиками — обитатели. Собрав все деньги, Усищев заявил, что расплачиваться не в состоянии ввиду антинародной политики московского правительства в Боснии и Герцеговине. Народ Гусляра сильно шумел и писал на Усищева письма в разные инстанции. Но местные инстанции в большинстве случаев свои деньги не потеряли, а возместили их с прибылью, что же касается горожан попроще, то Усищев придумал для них достойное развлечение. Он доступно объяснил народу по радио, что во всем виноваты демократы и когда мы с ними окончательно расправимся, доходы всех жителей Гусляра утроятся. И все на радостях забыли о том, что их доходы лежат в сейфе у товарища Усищева.
Как и в каждом русском сообществе, не все дружно выступали за то, чтобы Усищев стал господином Великого Гусляра. Некоторые даже возмущались и называли его жуликом. Так что товарищу Усищеву пришлось выписать охрану из подмосковных Люберец, чтобы оградить себя от демократического террора, а кроме того — перетянуть на свою сторону городскую милицию, обещав построить для милиционеров плавательный бассейн, а для их детей школу фигурного катания. Не говоря уж о материальной поддержке. К тому же в город прибыли, но пока затаились шестнадцать воров в законе кавказской национальности, которые должны были помочь в день выборов, чтобы не допустить к урнам провокаторов.
Усищев, конечно же, не шутил. Корреспондент «Гуслярского знамени» Миша Стендаль напечатал статью «Если ты украл железную дорогу…» В ней говорилось о нравах в США, где большие бандиты неподвластны закону. И вот уже третий день Миша лежит в больнице с переломанными ребрами, а Усищев в той же газете «Гуслярское знамя» выступил с отповедью одному хулигану, который поднял руку на нечто святое…
Из города началась эмиграция. Но эмиграцию Усищев пресекал — он не желал править пустым городом. Для этого он мобилизовал посты ГАИ.
Вот в какую обстановку попал Удалов по возвращении из круиза по Средиземному морю, а Минц — с барселонского конгресса.
— Для меня твое сообщение, Корнелий, — сказал Минц, — стало важным толчком. Оно возродило во мне надежду на то, что мы сможем разузнать, чей же перерожденец наш бандит, грабитель и будущий уничтожитель города Великий Гусляр.
— Ты с ума сошел! Он же нас в зубной порошок сотрет.
— Если народ себя спасать не может и не хочет, в дело вступают друзья народа. Мне нужен волос Усищева.
— От усов?
— С любого места.
Удалов задумался. Задание было невыполнимым, если бы не одна тонкость, вспомнившаяся Корнелию: выходя по утрам из «мерседеса» у здания «Гуслярнеустройбанка», занимавшего бывшую детскую музыкальную школу имени Римского-Корсакова (он проходил некогда в этих краях морскую практику и за это соорудил крепкое двухэтажное здание на свои кровные деньги), господин Усищев, прежде чем приступить к своим обязанностям, заходил в парикмахерскую N 1, расположенную в соседнем доме, и брился с одеколоном «Кристиан-бруталь» у старого мастера Терзибашьянца.
— Иди, отдыхай, набирайся сил перед акцией, — посоветовал Минц.
Но Удалову не хотелось отдыхать. К себе-то он пошел, но не спать, а думать: вот, к примеру, удастся им узнать, что в предыдущем рождении товарищ Усищев был Иваном Грозным. А дальше что? Обнародовать? Или в Москву писать? А из Москвы возьмут и ответят: «Срочно направляйте. Нужен Родине»!..
⠀⠀
На следующий день в 10.25 Удалов без стука вбежал в лабораторию профессора.
Вбежав, он раскрыл ладонь. На ней лежала парикмахерская бумажная салфетка, в которой содержалось немного подсохшей пены со щетиной.
Минц, занятый подготовкой визита к Усищеву, спросил:
— Ошибки быть не могло?
— Наблюдал из угла, — ответил Удалов. — Лично подобрал в бумажку.
— Ну тогда иди на улицу, гуляй, а я попытаюсь узнать, с кем мы имеем дело.
Удалов погулял по соседству, дошел до музея, вернулся, посидел на скамеечке и тут услышал голос друга:
— Сколько времени?
— Половина третьего.
— Я почти догадался! — крикнул профессор.
— Так из каких он будет?
— Не могу сказать. Слишком страшно.
— Неужели Гитлер?
— Интереснее… Но и страшнее.
— А что делать будем? — Удалов не был трусом, но тут его тело охватила предстартовая дрожь.
— Если не боишься, пойдем со мной, — предложил Минц.
— Пошли.
Через минуту вышел Минц со своим толстым портфелем. Он шутил, что возьмет его с собой, когда поедет за Нобелевской премией.
По дороге Удалов несколько раз пытался выпытать у профессора, что за тайну тот несет в себе, но профессор был загадочен, задумчив и печален.
— Ужасно! — повторял он время от времени. — Ужасно!
Мурашки пробегали по телу Удалова.
Они так решительно подошли к «Гуслярнеустройбанку», что люберецкие молодцы, которые охраняли вход, еле успели скрестить перед пришельцами автоматы.
Удалов в удивлении посмотрел на фасад.
Фасад школы был такой же, как прежде, только профиль Римского-Корсакова сбили, а вместо него поместили профиль Усищева. Подпись же пока оставили старую: «Великий русский композитор».
— Нам к товарищу Усищеву, — строго сказал Минц.
Люберецкие потому и приехали на охрану Усищева, что не знали никого в Гусляре. Неужели в городе нашелся бы житель, который осмелился бы остановить, не пустить Минца и Удалова? Не было такого жителя…
— Гуляй, папаша, — сказал охранник.
Возмущенный Минц, которого никогда еще не встречали так в Гусляре, рассердился и хлопнул хама портфелем по руке. Автомат упал, а второй охранник развернулся, чтобы прошить очередью двух старых хулиганов.
К счастью, тут на шум распахнулось окно на втором этаже, выглянула усатая рожа главного разбойника и сказала:
— Отставить пальбу! Пропустить ко мне глубокоуважаемых товаришей-ветеранов, моих дорогих избирателей. А вот ты, Василий, считай себя уволенным. Если любой старый еврей может у тебя автомат вышибить — твое место на кладбище…
— Шеф, я же не ожидал!
— Тогда твое место на помойке, — сказал Усищев и выстрелил в своего охранника со второго этажа. Охранник упал бездыханным, и его алая кровь оросила автомат, а также ботинки Удалова, который кинулся внутрь музыкальной школы.
Потрясенные случившимся, старики поднялись на второй этаж. Усищев их не встретил, но они узнали, что он всегда сидит в голубой гостиной, в классе арф. Большинство арф уникальной работы было уже продано им в Бангладеш, но одна, правда, без струн, осталась для интеллигентного антуража.
Толстый, гладкий, усатый, тонкорукий Усищев сидел за столом, уставленным его коллекцией — изображениями обнаженных девушек работы советских фарфоровых заводов.
Присесть гостям Усищев не предложил, но Минц, уже преодолев потрясение, подошел к столу, поставил на угол портфель и сказал:
— У нас к вам, товарищ Усищев, важная проблема, которая касается вашего происхождения.
— Мое происхождение не обсуждаем! — вдруг испугался Усишев.
— Вы меня неправильно поняли, — сказал Минц. — Мы знаем, что такая выдающаяся личность, как вы, уже жила на свете…
И он популярно изложил завтрашнему диктатору Великого Гусляра теорию перерождения душ. О перерождении душ диктатор раньше не слышал, и, если бы не солидность профессора Минца, он бы в нее не поверил. Но когда Минц произнес: «Может, среди ваших предшественников и Наполеон попадется», — Усишев клюнул на это заявление, расплылся и спросил:
— А что, можно уточнить?
— Это непросто, — ответил Минц.
— Сколько просите за Наполеона? — спросил Усищев.
— Аппаратура зарубежная, настройка тонкая…
— Сто баксов? — спросил Усищев.
— Послушайте, Усищев, — рассердился Минц, — мы с вами не на базаре. Какие могут быть сто баксов, если вы получите с завтрашнего дня право писать на табличке: «Бывший Наполеон, а ныне товарищ Усищев»?
— Ладно, можно и без товарища, — смирился Усищев. — А сколько?
— Завтра всероссийское телевидение сообщит: «Городом Великий Гусляр с недавнего времени руководит новый Наполеон». Как вы думаете, не появятся ли здесь руководители некоторых партий с предложением вам баллотироваться в президенты?
— Да ладно! — отмахнулся тонкой рукой Усищев. Его руки, неловко приделанные к тугому телу, были тонкими и ломкими, а пальцы словно когтистыми.
— Так что обойдется это вам в двенадцать тысяч долларов чеком на швейцарский банк, а также по новой квартире нам с Удаловым, как только вас изберут всеобщим благодетелем.
— Не пойдет!
Начался торг. Он продолжался минут десять. Минц и Усищев вспотели. Спорили они искренне, отчаянно, а Удалову все хотелось крикнуть: «Лев Христофорович, да обдурит он вас, по глазам видно! Посмотрите в эти черные точечки! Ни копейки не даст!»
Наконец, сошлись на трех тысячах и двух квартирах.
Минц вынул из портфеля и расставил на столе приборы. Усищев смотрел со смешанным чувством страха и надежды. Ему хотелось быть Наполеоном, но он опасался подвоха и боялся, не слишком ли много обещал заплатить за сомнительную тайну.
Середину стола занял черный шар. Ближе к себе Минц поставил конус, обратив его острым концом к Усищеву, а экранчиком к себе.
— А это не опасно для здоровья? — спросил Усищев.
— К здоровью ваша наследственность отношения не имеет, — отрезал Минц. — Но должен предупредить, что у перерожденца существует тесная внутренняя связь с его предшественником. Насколько тесная, мы еще не знаем.
— А что я Наполеон, это уже точно?
— Проверим — будет точно.
— Ну, давайте! — приказал Усищев и поправил буденновские усы. — Время не ждет. Чем черт не шутит… Может, и Александр Македонский… Чувствую я в себе иногда Александра, прости, Македонского.
— Замрите, закройте глаза, — велел Минц.
На экране конуса Удалов увидел вовсе не Усищева и даже не Наполеона… там было нечто туманное.
— А нельзя так сделать, чтобы я и из себя стал, как Наполеон? — спросил Усишев, не раскрывая глаз. — Мне это по телевизору хотелось бы показать. Постарайся, накину!
— Это мы и постараемся сделать. Если есть ваше желание.
— Ясное дело — хочу, чтобы стал как этот самый… с которого я произошел.
Изображение на экранчике стало принимать все более отчетливую и устрашающую форму.
Удалов открыл рот, чтобы закричать, но Минц зашипел на него, как кобра.
Жужжание в конусе и черном шаре усилилось.
И тут Усишев начал приподниматься над столом, упершись в него тонкими лапами. Притом он уменьшался, причем скорее прочего уменьшалась голова, вернее, уже головка… Черные точки глаз сверкали отчаянно и злобно, и все более ссыхался он, все быстрее уменьшался…
— Он этого хотел, — мрачно сказал Минц.
Большой черный таракан немного постоял, озираясь, в центре стола, а потом кинулся в атаку на Минца. Нападение было столь яростным, что Минц с Удаловым прыгнули в стороны, а таракан Усишев, не рассчитав сил, упал со стола и, осознав, видно, что придется переносить свою деятельность в иной мир, шустро кинулся в угол.
— Вот и все, — сказал Минц, отключая приборы. — Человеком меньше, тараканом больше…
— Что ты наделал! — закричал Удалов. — Ты же убил городского руководителя!
— Никто не погиб, ничто не погибло. Сейчас он организует выборы в тараканьем царстве… А мы с тобой давай поспешим отсюда, а то какой-нибудь лакей с «Калашниковым» заглянет и удивится.
Они вышли из музыкальной школы беспрепятственно. И пошли домой.
А по дороге Удалов попросил объяснений. Он не все понял.
— Мы все, все ученые, допустили ошибку, о которой нас уже предупреждал Будда, — сказал Минц. — Мы почему-то решили, что перерожденцы всегда были людьми. Был Наполеон — стал Гитлер. Был Ломоносов — стал Капица. А почему? Любая живая тварь может переродиться в иное существо… Вот и я попался. Несколько часов изучал волоски — щетинку кандидата Усищева, но никакой человек из них не получался. Молчит экран и показывает какие-то полоски…
Минц остановился, поглядел, как летят с криками на ночной покой вороны, раскачивая голые ветви деревьев и роняя на землю снег.
— К счастью, я гениален, — продолжил Минц. — А раз так, я решил посмотреть, а точно ли мы имеем дело с перерождением человека? Но тут одного волоска было недостаточно. Мне пришлось усовершенствовать установку, наладить более тесную связь между перерожденцем и оригиналом, чтобы исключить любую ошибку… Остальное ты видел.
— Но почему он превратился в таракана?
— Ах, Удалов, наука имеет еще столько тайн! Но он так хотел стать Наполеоном, что я не смог отказать ему в этой мечте. Кто мог подумать, что он — Наполеон, но среди тараканов?
Они дошли до ворот.
Попрощались.
— Ты что-то печален, друг мой, — сказал Минц.
— Да нет, пустяки…
— Лучше откройся мне.
— Тараканов жалко. Жили они, размножались — и тут получили тирана. Представляешь, какой он там среди них порядок наведет?
— Удалов, ты меня удивляешь. А людей тебе не жалко?
— Жалко, но бессловесных тварей больше.
— Не печалься, — сказал на прощание Минц. — Вырастет у нас ещё другой диктатор. Похуже прежнего. Так что — потерпи…
⠀⠀
Дебютирующий сегодня на литературных страницах «Химии и жизни» автор — Марина Вишневецкая — член Союза кинематографистов России, писатель, создатель сценариев более двадцати мультфильмов, в том числе таких известных, как «Домовой и хозяйка», «Слон и пеночка», сериала «Про домовенка Кузю». В основе большинства этих мультсценариев — написанные Вишневецкой сказки, адресованные, как нам кажется, в большей мере взрослым. Впрочем, детям читать их тоже интересно.
И потому, читатели-родители, — попробуйте.
В подборке, которую мы вам предлагаем, — сценарии будущих фильмов (за исключением последнего, экранизированного).
Возраст зайчатины Лиса умела определять только на вкус. Пока же зайчатина объявилась серым Зайцем и не моргая, стояла на её пути, Лиса лениво подумала: то ли молод, то ли моложав. Она только что объелась жирной уткой у деревенского пруда, и от вида еды её мутило.
«А все-таки надо ему понравиться Надо хотя бы прогнать его испуг, — подумала Лиса, — Впрок! Ведь я умна и живу не одним днем». Но жирная мстительная утка душила её изнутри. Лиса икнула и, свернув с тропы, потрусила в лес — отлежаться под кустом. А когда она обернулась, то увидела, что Заяц бежит за ней. Лиса метнулась на пригорок, но Заяц был уже там и смотрел на нее не мигая.
— Чего уставился? — рассердилась Лиса.
— Какая! — выдохнул Заяц.
— Какая? Ну какая — какая?!
— Красивая! — сказал Заяц.
— Чтоб заяц за лисой через пол-леса гнался! — вдруг закричала Лиса — А еще какая?
Заяц ответил не сразу и словно бы не ей:
— Когда огонь ест лес, он тоже яростно рыжий. И когда солнце смотрит тебе прямо в глаза, а ты на него — до слепоты.
Перебросив хвост слева направо, Лиса укутала в него кончик носа Она не понимала, зачем смотреть на солнце до слепоты. Разве затем только, чтоб окосеть?
— Ну вот что, — улыбнулась Лиса. — Давай-ка ты мне завтра про это поподробней расскажешь В это же время, на этом месте. Придешь?
— Приду, — честно сказал Заяц.
И Лиса побежала прочь — к Волку.
— А может ли быть, — закричала она еще от осины, — заяц хитрее лисы?
Волк, закапывавший остатки какой-то еды, на всякий случай придавил их задом.
— Белены, мать, объелась? Ясно, не может!
Немного успокоившись, Лиса побрела к своей норе, но тут же вернулась:
— А я — какая?
— Обыкновенная, — зевнул Волк и, спохватившись, добавил: — Хитрая. — И еще раз зевнул: — Самая хитрая.
«Это я и без тебя знаю», — подумала Лиса и ласково ему улыбнулась.
— Спокойной ночи, соседушка.
Весь следующий день Лиса ничего не ела и много гуляла, чтобы появился аппетит. За час до установленного срока она уже сидела на том самом пригорке — не таясь, не с подветренной стороны, в чем, собственно, и состояла хитрость.
— Чего это ты тут? — ухнула из дупла Сова.
— А Зайца жду, — улыбнулась Лиса.
— Ну да, ну да, — закивала Сова. — Вы ж вчера сговорились.
— Сговорились, — облизнулась Лиса, нежно глядя на рыжий закат. Она представила, как он сейчас выпрыгнет из травы — глупый-глупый, серый-серый — и начнет бормотать про закат, который лежит на земле распушенным хвостом… Нет, про её хвост, который лежит в траве, точно закат.
Но закат как-то быстро угас. Первые звезды уже роились вокруг луны, когда Сова опять ухнула из дупла:
— Так и не пришел, что ли?
Лиса молчала.
— Теперь уж спит, поди. Теперь одни мышеньки — шур-шур-шур — И, взмахнув крыльями, Сова полетела в ночь.
— А-а! — взвыла Лиса и заметалась по лесу, не зная, как унять голод и злость.
Мыши, и те попадались все какие-то хитрющие: ты к ней, а она в нору, ты нору копать, а она подземными ходами уже в другую перебежала. Так и заснула Лиса несолоно хлебавши. Упала под елью и слышит сквозь сон:
— Какая другая…
Глаз приоткрыла — Заяц над ней стоит, ветку еловую приподнял.
— Вся серебристая! Как лунная дорожка! Поляна течет сквозь нее рекой — не видно куда. Есть только этот мостик…
— Мостик при чем? — Лиса не выдержала и села — Ну при чем тут мостик?!
Заяц смутился и попятился. Вокруг его морды и ушей кружились ночные бабочки, словно он был костром или фонарем.
— От лунной дорожки трудно отвести взгляд, потому что ночью есть только она, а реки нет.
— Ты зачем меня разбудил? — спросила Лиса.
— Я не хотел, — вздохнул Заяц, но косого взгляда не отвел. — Ты сейчас как лунная дорожка, Когда её видишь, уже не страшно.
— Тебе не страшно? — оживилась Лиса. — Ну чего ты! Иди поближе.
Она на мгновение зажмурилась от удовольствия, а когда открыла глаза Зайца на поляне уже не было.
— Эй, где ты? Косой! Серый! Серенький!
Ей никто не ответил. Даже бабочки не осталось ни одной. Только звезды мельтешили вокруг луны. С верхней ветки на Лису насмешливо смотрела Сова.
— Что, мыши — ловились? — крикнула ей Лиса.
— А что зайцы? — ухнула Сова и мигнула желтым глазом.
Пришел день. Две сороки трещали, что Лиса, не иначе, подслеповата. Они так и вертелись у самого носа. Одну пришлось съесть — вторая угомонилась. Этот день принес еще и тучную утку, долгий сон, но теперь этого было уже мало.
Встретив у ручья Волка, Лиса дрогнувшим голосом сказала:
— Что-то от тебя зайчатиной пахнет.
— Да ну? — удивился Волк. — Я как на прошлой неделе овцу придавил — вот с тех пор…
— Клянись волчьей силой!
— Клянусь!
— Ты уж, пожалуйста, Зайца мне оставь. У меня с ним старые счеты. — И Лиса улыбнулась ласково: — Уважишь соседушку?
— Неужели не уважу, — обиделся Волк.
Заяц мог быть в дальнем лесу — за рекой. И весь день Лиса искала переправу, брод или хотя бы камушек, чтоб перебраться на другой берег. Но ничего этого не найдя, от реки она не ушла: стала ждать, чтобы сгустились сумерки. Дождалась — и смотрела на лунную дорожку, и сама не зная чему, улыбалась.
Вот и клен уже стал, точно Лиса, огненнорыжим. Небо же, наоборот, точно заячья шкурка, стало пушистым и серым.
«Хорошо, он не птица — не улетит», — глядя вслед диким уткам, рассуждала Лиса, когда вдруг его голос раздался поблизости, за спиной. Тихий-тихий, завороженный голос:
— Изумрудная!
«Это рыжий цвет отражает серое небо», — догадалась Лиса, боясь обернуться И лишь мягко перебросила слева направо свой хвост.
— Волоокая! — выдохнул Заяц.
«Какое непонятное и красивое слово!» — Она оглянулась, но Зайца нигде не было. Решив, что он робеет, Лиса раздвинула лапой кусты.
На камне она увидела огромную Жабу. Заяц застыл перед ней, не отводя косящих от восторга глаз:
— Самая-самая волоокая!
Раздувшись от удовольствия, Жаба прыснула в перепончатую ладошку.
У Лисы потемнело в глазах, колючий куст больно впился в бока. Толстая Жаба застряла сначала у нее во рту, а потом в глотке. Лиса каталась по земле, задыхаясь и давясь от отвращения. Ей казалось, что её душа вот вот расстанется с телом А это значило, что Заяц, все рассчитав и подстроив, опять перехитрил её!
Скатившись с пригорка к ручью, Лиса засунула в глотку две лапы и, вытащив эту волоокую гадину, забросила её подальше в камыши. Напившись воды, она упала в рыжую траву и тихонько, чтобы никто не слышал, заскулила.
Ближе к вечеру к ручью спустился Волк.
— А я Зайца видал, — сказал он и стал пить громкими глотками.
— Волоокая — это что такое? — хмуро спросила Лиса.
— Лупоглазая, по-нашему, — допивши, сказал Волк.
— Так она и вправду лупоглазая! Самая-самая лупоглазая, он так ей и сказал! — Лиса рассмеялась и вскочила.
— Он возле засохшего дуба. Смотри, уйдет! — сказал Волк.
Крупинки первого снега вдруг кольнули чуткий лисий нос.
«Однако как же я зиму-то перезимую — такая доверчивая?» — Лиса хотела было всхлипнуть, но передумала и ринулась к опушке.
Под засохшим дубом сидела жирная, чем-то довольная Зайчиха. Неузнаваемо белый Заяц стоял на высокой кочке и завороженно разглядывал собственные лапы.
— Какой белый! Какой пушистый!
— Совсем окосел. — сказала Лиса. — Сам с собой разговаривает.
— Быстрый-быетрый, легкий-легкий! — От избытка чувств Заяц подпрыгнул, перевернулся в воздухе и плюхнулся на кочку.
— Может, его бешеная собака укусила? — спросила Лиса Зайчиху.
— Первый снег, — вздохнула та.
Спрыгнув с кочки, Заяц пустился по кругу.
— Я — как ты, а ты — как я! — со смехом кричал он.
— А я — как кто? — вдруг закричала Лиса и бросилась за Зайцем.
Она должна была его вот-вот схватить.
— Ты — как костер на снегу, ты меня согреваешь! — Заяц припустил еще быстрей.
— Ну вылитый, вылитый костер! — закричала от дуба Зайчиха.
От неожиданности Лиса споткнулась и, зарывшись носом в колючий снег, поняла, что хочет умереть, потому что жить в мире, в котором зайцы хитрее лис, она не в силах. И значит, надо так и лежать не шевелясь, пока снег, голод и холод не накроют с головой.
И она лежала до тех пор, пока чьи-то быстрые лапы не разгребли нападавший на нее снег. Лиса открыла уставший глаз и увидела над собой Зайца Он был весь в белом, с тревожными черными глазами.
— Вот ты какой! — прошептала Лиса.
— Какой? — удивился Заяц.
— Красивый!
— Ты что? Я же косой!
— Тебе это идет. — сказала Лиса. — А сейчас уходи.
— Хорошо, — сказал Заяц и отпрыгнул. — Ты только, пожалуйста, не лежи под снегом долго.
— А почему? — крикнула ему вслед Лиса.
— Я тебе это завтра объясню. — Голос Зайца был слышен уже издалека, а сам он совсем не виден на белом снегу.
Выбравшись из сугроба, Лиса долго-долго разглядывала его мягкие и такие легкие следы, пока вдруг не решила, что Заяц опять её перехитрил.
— Съем! Съем! Съем! Вот сейчас догоню и съем! — закричала она на весь лес.
— Кого? Кого? Кого? — затрещали сороки.
— Зайца! Зайца! Зайца! — закричала Лиса.
— Ну же! Ну же! Ну же! — загалдели сороки.
Но Лиса не пошевелилась. Она лишь подумала с тоской, что этой зимы ей, конечно, не пережить, и зарыла свой чуткий нос в пушистый заячий след.
— Что-то он мне завтра хочет объяснить? — И, сама не зная чему, улыбнулась.
⠀⠀
Незнакомое крупное семечко уворачивалось от нее, совершая хитроумнейшие зигзаги. Сначала Курица металась за ним по двору, а потом, едва не расплющив хребет, вылезла из-под ворот и — растерялась, увидев широкую пыльную дорогу и низко летящего над ней Грача.
По тому, что Грач летел не ровно, а уже знакомыми Курице зигзагами, она вдруг все поняла и, вскрикнув «Мое! Не трожь!», — опрометью бросилась следом.
Будто печная труба, дорога дымилась белой пылью, и ничего-то в ней было не разглядеть, кроме Грача. За ним теперь и бежала Курица, кося вверх то левым, то правым глазом. Бежала молча, все пререкательства оставив на потом, бежала изо всех сил, но все равно больше и больше отставала.
— Чего это? Нечего! Не уступай, Ряба! — подбадривала она себя. — Из принципа, да, из принципа-цыпа-цыпа! — И в волнении заметалась, забила крыльями и совсем потерялась в разбушевавшейся пыли.
Вынув из-под крыла два небольших пестрых перышка, она пустила их по ветру и подумала «Ой, не к дождю ли?» Для верности вынула третье и, твердо решив: «Ой, к дождю!», — уставила вверх круглый желтый глаз. Дождя не было целое лето.
В белесом от пыли небе зигзагами летел Грач.
— Мое! — всполошилась Ряба, когда Грач на мгновение завис над степью и затем стремительно бросился вниз. — Мое-е! — кричала она и отталкивала лапами сухую, растрескавшуюся землю, но крылья теперь прижимала к бокам, боясь заблудиться в пыли.
— Несешься? — догнал её звонкий голос.
— Несусь, — оглянулась Ряба.
— И какова яйценоскость? — с лысой кочки спросила Мышь.
— Тьфу! — сухо сказала Ряба и побежала в степь — туда, куда упал Грач.
Мышь, не спросясь, увязалась следом.
— А с чего это ты в бегах? Или в суп тебя определили? Я и сама ведь была домовая. А потом вдруг чувствую: воли хочется, воли! Ты оглядись, это все ведь — мое!
— Мое! — закричала Ряба, увидев, как Грач разевает клюв.
От неожиданности Грач вздрогнул, а зернышко, оставшееся без присмотра, бросилось к земляной расшелине и юркнуло вниз.
— Выходи! — закричала Ряба, просунув в расщелину клюв. — Считаю до одного!
— С какой такой стати оно ваше? — наконец выдохнул Грач.
— И ведь себя поперек уже шире! Её на убой, не иначе, кормили. Я-то вижу! — пискнула Мышь.
— Пять, четыре, три, два, один! — И, выхватив из земли клюв, Ряба стала копать узловатыми быстрыми лапами.
Грач яростно ринулся ей навстречу, разрывая землю то клювом, то крыльями.
— Э-э-э! — тоненько взвизгнула Мышь. — Поле-то, между прочим, мое! — И, выпустив все коготки разом, ушла в землю по самые уши.
Туча вздыбленной ими пыли надолго закрыла солнце и небо. Когда же пыль немного рассеялась, Грач подозрительным взглядом ощупывал Курицу, Курица — Мышь, а та суетливо обнюхивала перекопанную землю.
— Надо же! Оно — там! — приложив к земле ухо, пискнула Мышь.
— Чем умирать без всякого толка там, не лучше ли здесь и с пользой? — дрогнувшим голосом выкрикнул Грач. — Мне завтра улетать!
— Молчит! — возмутилась Мышь. — Слышит и молчит!
— А ему-то что? Ему плевать на нас! — сказала Ряба, хмуро глядя в землю.
— И мне на него плевать Тьфу! — Грач попробовал плюнуть, но из этого ничего не вышло.
— Тьфу! — сухо выдохнула Ряба. — Вот черт!
— У самой дороги, — радостно вспомнила Мышь, — есть небольшая лужа Правда, она немного гнилая…
— Ему же хуже! Веди! — закричала Ряба.
— Лично я хочу одного, — уже на лету объявил Грач, — просто плюнуть ему в глаза.
— Да! Из принципа! — сквозь одышку кивала Ряба. — Вот из принципа-цыпа-цыпа! — И растерянно закружилась, едва не сбилась с пути, но до лужи все-таки добралась и следом за всеми хлебнула зеленоватой горькой водицы.
К перекопанному ими клочку земли Курица, Мышь и Грач неслись наперегонки И почти одновременно выплюнув припасенную воду, звонко выкрикнули:
— Тьфу!
— Тьфу! Пропади ты пропадом!
— Тьфу! — И от этого еше больше рассердившись, вновь отправились к придорожной луже.
Солнце смотрело им вслед усталым слипающимся глазом. И тут Курица вдруг спохватилась:
— Ох, ведь ужин-то, ужин дают! — И, ни с кем не простясь, понеслась по дороге.
— Плюнуть, что ли, еще разок? — сладко зевнула мышь и побрела к норе. — А, плевать! Плюну завтра.
— И за меня, пожалуйста, тоже! — пролетая над ней, крикнул Грач. Завтра он рассчитывал быть уже далеко.
Нежась в мягкой и влажной земле, семечко видело сон о дереве. Дерево звонко шумело высокой кроной и птичьими голосами. На земле в этот миг стало так же черно, как и под землей, как и в небе, в самой гуще которого были рассеяны звезды.
⠀⠀
Крот, как и все кроты на свете, был от рождения слеп. А потому он носил темные очки и, хотя брел буреломом без всякого разбора, все же постукивал перед собой палочкой.
Пересекая тропинку, Крот задел лежавшее на ней яйцо. Оно завертелось, и из него раздался возмущенный вопль:
— Нельзя ли поосторожней?!
— Миллион извинений. — Крот прилежно шаркнул лапкой и остановился. Ему очень хотелось поддержать беседу. — Кхе-кхе, как тесен мир.
В яйце поерзали и согласились.
— Действительно, мир очень тесен.
— Да-да. — Крот старался понравиться собеседнику и даже поправил челочку над очками. — Скажите, а как, по-вашему, выглядит этот мир?
— Обыкновенно. — В яйце, которое перестало наконец вертеться, удивились такому наивному вопросу. — Мир — это яйцо.
— Да-да, мне говорили. Но правда ли, что он вертится? Не могу поверить!
— И все-таки он вертится! — уверенно отозвались из яйца и честно добавили: — Иногда. Вот только что, например, вертелся. А теперь перестал.
— Как это неожиданно! Как интересно! — тонко польстил собеседнику Крот и не без трепета перешел к самому главному вопросу: — Но неужели… неужели этот мир ярок и прекрасен?
— Ну, это врут! — авторитетно заявили из яйца.
— Я так и думал!
— Скажу больше в нем очень темно и неудобно.
Это замечание повергло Крота в истинный восторг.
— А ведь я им говорил! Я им всегда говорил! — Расчувствовавшись, Крот заходил взад-вперед. — Да-да! Именно! Темно и неудобно! И главное неудобство от того, что все испытываешь голод!
— Это точно Все время! — согласились в яйце и снова там поерзали.
С легким треском рассекла трещина, звук встревожил Крота. Он бросился к яйцу, поспешно обнюхал его и в доли секунды отправил в рот.
— М-да, — изрек Крот после паузы и облизнулся. — Но знаете, этот мир не так печален, когда наконец отышешь в нем родственную душу, которая, как и ты, смотрит не поверх вещей, а в самый корень.
Из большого разлапистого корня Крот выковырнул жучка, но тот с гневным жужжанием умчался прочь. Облизав конец своей палочки, Крот со вздохом произнес:
— Ну-с, мне, к сожалению, пора. Был очень рад нашему знакомству.
Ответа не последовало.
— Мой друг, где вы?! — Крот сделал несколько осторожных шагов, прислушиваясь к тишине. — Как все-таки печален этот мир. Найти друга — и сразу потерять!
Он сокрушенно вздохнул и окунулся в поле янтарных одуванчиков.
⠀⠀
⠀⠀
Выдающийся физик-теоретик Георгий Антонович Гамов (1904–1968) с 30-летнего возраста жил в США. Разработал теорию альфа-распада и теорию образования химических элементов, выдвинул гипотезу «горячей Вселенной». Однако прославился Гамов не только как физик, но и как молекулярный биолог, предложив в 1954 году первую модель генетического кода. Но и это не все. Друзья и коллеги Гамова свидетельствуют, что он был неистощим на выдумки — и не только в занятиях наукой, но и на досуге. Подтверждение тому — одна из шутливых фантазий ученого, опубликованная в 1955 году в «Journal of Zocular Physics».
Этот рассказ мы представляем российским читателям впервые.
— Но отец никогда не даст согласия, — с безнадежностью в голосе произнесла Вера Сапожникова. — Ему нужен зять, который будет помогать ему в деле и в конце концов заменит его. А ты вряд ли подходишь для этого.
— Да, полагаю, что не подхожу, — печально признал Стен Ситус. — Действительно: как та область математики, которой я занимаюсь, да и любая другая её область, может способствовать производству ботинок и их продаже? Топология и обувная промышленность — две взаимно исключающие друг друга категории. — Он помолчал и затем добавил упрямо: — Но все-таки должен же быть хоть какой-нибудь выход! Я не могу потерять тебя только потому, что поверхность Мёбиуса не имеет практического применения.
— А что такое поверхность Мёбиуса? — спросила Вера только для того, чтобы поддержать беседу. — Для меня это звучит как что-то таинственное.
— Это и в самом деле мистика, — поспешно согласился Стен. — Но думаю, она может позабавить тебя.
Они находились в университете, в учебной аудитории, и Стен быстро отыскал лист бумаги, ножницы и бутылочку клея. Отрезав полоску бумаги в несколько сантиметров шириной, Стен склеил её так, что получилось кольцо, повернув перед тем один из концов полоски на полный оборот.
— И это ты называешь высшей математикой? — скептически произнесла Вера. — Что же здесь мистического?
— Прорежь полоску по всей длине вдоль средней линии, — ответил Стен, подавая ей ножницы — И посмотри, что получится.
— Вот глупости! Конечно, получится два кольца И что дальше?
— Давай, режь!
Когда ножницы прошлись по всему кольцу и вернулись в исходную точку, Вера удивленно вскрикнула. У нее в руках оказалось не два бумажных кольца, а только одно.
— И что, Мёбиус изобрел много таких фокусов? — поинтересовалась она.
— Этот шведский математик, живший в прошлом столетии, внес большой вклад в науку топологию. Но боюсь, что другие его изобретения не так легко продемонстрировать. Однако у этой скрученной полоски есть еще интересные свойства, — продолжал Стен, делая новое кольцо. — Представь себе, что на этой полоске нарисовано несколько плоских фигурок. Теперь представь, что они двигаются точнее, скользят вдоль поверхности Так вот, после того как они совершат полный оборот по полоске, ты увидишь, что они превратились в свои зеркальные изображения.
— Да зачем они мне нужны? — вздохнула Вера. Похоже, ей стали надоедать эти чудеса.
— Но я должен показать тебе! — настаивал Стен, забыв о том, что говорит не со своими студентами, а с любимой девушкой, на которой хочет жениться. — Это очень важное свойство поверхности Мёбиуса, которое, как я собираюсь показать в моей следующей статье, может быть обобщено на трехмерное пространство, а также на пространства больших размерностей. Давай нарисуем на этой полоске человека и животное лицом друг к другу. Поскольку математическая поверхность, по предположению, не имеет толщины, обе фигуры должны быть видны с любой стороны полоски — как бы уже не на поверхности, а внутри нее К сожалению, у меня нет сейчас под рукой ничего прозрачного, вроде целлофана, но ты понимаешь, что я имею в виду… Вот здесь, — продолжал Стен, делая рисунок, — отважный матадор и разъяренный бык в смертельной схватке.
— Очень остроумно, — улыбнулась Вера.
— Теперь представь себе, — не останавливался Стен, полный лекторского энтузиазма, — что матадор делает круг по полоске и снова попадает на арену из противоположных ворот Тогда он будет выглядеть вот так… или вот так… Но ни одно из этих положений не подходит для борьбы с быком. Поэтому матадор должен сделать еше один оборот по ленте Мёбиуса, чтобы все восстановилось, стало нормальным, привычным.
— Прелестно, — покачала головой Вера. — Могу себе представить, как ты развлекаешься с этими комическими лентами Мёбиуса! Но что нам-то делать? Ты ведь не можешь придать изгиб Мёбиуса ботинкам и заставить отца согласиться на нашу свадьбу!
— Придать изгиб Мёбиуса ботинкам… — задумчиво повторил молодой математик. И затем, потрясенный блестящей идеей, воскликнул: — Уверен, что я могу такое сделать! И это произведет революцию во всей обувной промышленности!
⠀⠀
— Доктор Ситус, сэр, — произнес голос по селектору. — Он говорит, что у него есть очень важное предложение.
— Хорошо, пусть войдет, — пробурчал мистер Сапожников, привстав за своим гигантским столом. — Сомневаюсь, — сказал он уже самому себе, — чтобы этот парень мог иметь какое-либо предложение, кроме свадьбы.
— Сэр, — начал Стен после рукопожатия, — я предполагаю, что вы в курсе, что каждый мужчина, равно как и женщина, имеет две ноги — правую и левую.
— Ну — и?.. — спросил мистер Сапожников, слегка удивленный.
— Не удорожает ли производство обуви то, что необходимо иметь специальное оборудование для производства туфель отдельно на правую и левую ногу? Не проще было бы производить туфли, скажем, только на правую?
— И заставить всех людей прыгать на одной ноге, — подытожил мистер Сапожников, теперь полностью убежденный, что этот мальчишка — натуральный дурак.
— Необязательно, — продолжал Стен серьезно. — Дело в том, что в течение последних лет я работал над математической вероятностью существования поверхности Мёбиуса в трехмерном пространстве. Не буду затруднять вас точным объяснением, что это значит. Вы все равно не поймете, так же, как и ваша дочь. Но факт вот в чем: согласно моим расчетам, касающимся гравитационных аномалий, которые наблюдаются в определенных областях земной поверхности, такой пространственный трехмерный изгиб Мёбиуса должен существовать где-то в неисследованных районах верхней Амазонки. Да, да, в самом деле — мои выводы подтверждают последние находки биологических экспедиций, которые обнаружили в этих районах Южной Америки два различных вида улиток — с правовинтовыми и левовинтовыми раковинами.
— Я не понял ни слова — раздраженно про изнес мистер Сапожников — Что общего имеют улитки с ботинками?
— Видите ли, сэр, — начал Стен терпеливо, — трехмерное пространство превращает вещи в их зеркальное отражение, если они проходят через вихревую точку Мёбиуса. Поскольку правая и левая туфля — это, по сути, зеркальные отражения друг друга, вы можете превратить правую туфлю в левую или наоборот, проведя её через вихревую точку, находящуюся в верхней Амазонке. Вероятно, именно так и происходит с улитками, мигрирующими в этой области… А теперь к делу. С настоящего момента вы сможете производить обувь, скажем, только на правую ногу и затем превращать половину этих туфель в обувь на левую ногу, посылая продукцию на Амазонку и проводя её через вихревую точку. Подумайте, какой выигрыш в оборудовании вы получите! Да и вообще, каким совершенным подобием будет отличаться каждая пара обуви!
Мистер Сапожников вскочил из кресла:
— Мой мальчик! — горячо заговорил он. — Если вы действительно это сделаете, я отдам вам руку своей дочери и вы станете моим партнером в деле… Однако, — добавил он после краткого раздумья, — Мёбиус или не Мёбиус, свадьбы не будет, пока вы не вернетесь из первой экспедиции на Амазонку с грузом симметричных туфель. Я предлагаю вам контракт, который вы изучите во время поездки, но мы подпишем его, когда вы предъявите мне вещественные доказательства. Мой секретарь доставит вам в аэропорт этот контракт, а также ассортимент туфель на правую ногу. До свидания и желаю удачи.
Стен вышел из кабинета Сапожникова, полный надежд.
⠀⠀
«Дело не в жаре, дело во влажности…» Эта фраза, будто молоток, стучала в голове молодого математика во время изнурительного путешествия по Амазонке.
Хотя описание всех опасностей этого путешествия — сначала на маленьком пароходе, а потом пешком через тропические джунгли, — выходит за рамки данного повествования, нельзя не упомянуть о таких вещах, как москиты, аллигаторы, зной и, да-да, та самая ужасная влажность. Кроме всего прочего, Стен сильно страдал от аллергии к некоторым тропическим растениям, и это чуть не стоило ему жизни. Однако, страдая, он продолжал путь, и маленький караван — горстка индейцев-носильщиков, которые тащили коробки с обувью, — следовал по тому пути, который, по предположению, должен был привести их к вихревой точке Мёбиуса. Голова Стена буквально раскалывалась от изнуряющей лихорадки, и позднее он не мог вспомнить, был ли кривобокий ландшафт с деревьями, растущими под немыслимыми углами, и участками леса, практически перевернутыми вверх дном, — было ли это плодом воображения или действительным фактом.
На обратном пути к реке его несли индейцы Когда он наконец пришел в себя, пароход медленно плыл вниз по течению, погода становилась все более сносной и многочисленные тропические птицы наполняли воздух гамом. Почувствовав, что уже может двигаться, Стен прошел на корму, где были в беспорядке свалены коробки с обувью Он открыл одну из них, на которой значилось «Дамские. Оксфорд Белые Размер 6Д. Правая туфля» Открыл — и к своему ужасу увидел, что в коробке действительно правая туфля Правая, а не левая, в которую, по идее, она должна была превратиться. Что ж, очевидно, его теория совершенно неверна, и теперь, после стольких усилий, ему не получить руки Веры.
Как безумный, он продолжал открывать коробки. В них лежала мужская кожаная обувь, дамская вельветовая с французским каблуком, ночные шлепанцы, сапоги для верховой езды, крошечные розовые детские туфельки. Но вся эта обувь была на правую ногу — в точности такая же, как перед отплытием.
В отчаянии Стен выбросил все это за борт на радость аллигаторов.
В аэропорту Стена уже ожидали Вера и её отец.
— Где туфли? — с нетерпением спросил мистер Сапожников.
— Я скормил их аллигаторам, — ответил Стен угрюмо. — Не знаю почему, но туфли так и остались правыми. Вероятно, я допустил какую-то ошибку в расчетах, а может быть, и вовсе не существует такого явления, как трехмерный изгиб Мебиуса.
— Ох, нет! — пробормотала Вера.
— Я очень сожалею, сэр, — продолжал Стен, — что поставил вам беспокойство своей фантастической теорией. Будет честным, если я верну вам контракт неподписанным.
И, достав довольно потрепанный документ из кармана походной куртки, он протянул его старику.
— Очень странно, — удивился мистер Сапожников — Но я даже не могу прочитать его.
— Зеркальное письмо! — воскликнула Вера, посмотрев на бумагу.
— Действительно зеркальное! Тогда это меняет все дело, — понял Стен.
Да, конечно же: ошибки в теории не было, и каждая отдельная туфля на правую ногу, которую он брал с собой, действительно превратилась в левую. А вот сам Стен стал левшой — он превратился в свое зеркальное отображение, поэтому и не мог увидеть изменений в обуви.
— Ну-ка, пощупай мое сердце, — сказал он Вере — Нет, не здесь — оно теперь с другой стороны.
— Я буду любить тебя, как и раньше, — улыбнулась Вера счастливо.
— Плохо, что нет туфель, — заметил мистер Сапожников — Но я думаю, что этот, так сказать, зеркальный документ, а кроме того, рентгеновский снимок вашей грудной клетки будут бесспорными доказательствами. Что ж, мы заключим с вами соглашение о партнерстве, как только этот контракт будет переписан надлежащим образом… и если, конечно, вы напрактикуетесь писать свое имя слева направо. Ну, а вы с Верой можете готовиться к свадьбе.
⠀⠀
Однако дела обстояли не так уж хорошо. После возвращения Стена из Бразилии его здоровье оказалось сильно расшатано. Да, он ел прекрасную калорийную пищу, но постоянно страдал от недоедания. Знаменитый диетврач, который был приглашен на консультацию, в конце концов предположил, что речь идет о полной неспособности усваивать белковую пищу А узнав о приключениях Стена в Южной Америке и к тому же убедившись, что его сердце действительно расположено с правой стороны, врач дал полное объяснение таинственной болезни.
— Суть заболевания в том, — заявил он, — что ваши пищеварительные ферменты приобрели вместо левосторонней правостороннюю поляризацию и теперь неспособны расщеплять белки из обычных продуктов, а все эти белки обладают левой симметрией.
— Что это такое — левосторонние и правосторонние белки? — спросил Стен, который никогда не был силен в химии.
— Это очень просто, — принялся объяснять диетврач, — и к тому же очень интересно. Белки, которые входят в состав нашей пищи, — это сложные химические вещества, состоящие из более простых соединений — аминокислот Существует двадцать разновидностей аминокислот Каждая аминокислота содержит так называемую аминогруппу, кислотную группу и атом водорода, присоединенный к основной части молекулы — остатку, определяющему её химические и биологические свойства. Представим себе, что ладонь руки — это остаток какой-то отдельной кислоты Насадим аминогруппу на большой палец, кислотную группу — на указательный, атом водорода — на средний палец, и мы будем иметь полное представление о том, как выглядят основные единицы всей живой материи.
— А, теперь я понимаю, — сказал Стен. — Есть левый и правый варианты этих молекулярных моделей — в зависимости от того, какую руку мы используем — левую или правую. Не так ли?
— Совершенно верно. Химически обе эти молекулы идентичны — благодаря зеркальной симметрии Они реагируют на поляризованный свет, и их можно различить оптическими методами. Но тайна природы состоит вот в чем: при обычном химическом синтезе, проводимом в лабораториях, и левый, и правый варианты образуются в одинаковых количествах, однако живые организмы используют только левосторонний вариант! Все белки, которые имеются во мне, в вас, в амебе или в вирусе гриппа, построены в основном из аминокислот с левосторонней поляризацией.
— Но почему? — удивился Стен. — Разве левосторонняя поляризация имеет какое-то преимущество с биологической точки зрения?
— Вовсе нет. Поэтому можно представить себе два существующих вместе органических мира, левый и правый. Не исключено, что два таких органических мира действительно существовали на раннем этапе истории нашей планеты и что только благодаря случаю левые варианты получили преимущество над правыми в борьбе за существование, а правые стали вымирать.
— И вы предполагаете, что теперь, пройдя через вихревую точку Мёбиуса, я принадлежу к этому несуществующему правому миру?
— Именно так, — сказал врач. — И хотя ваш организм может извлечь какую-то пользу из таких веществ, как жиры и крахмал, молекулы которых не обладают зеркальной симметрией, о белковом питании речь уже не идет Но почему бы вашему тестю не оказать вам помощь? Пусть он финансирует специальную химическую лабораторию, в которой для вас будут синтезировать все обычные пищевые белки с правосторонней поляризацией. Ну, а пока мы можем помочь вам антибиотиками.
— Антибиотики. — повторил Стен удивленно. — Но почему антибиотики могут быть для меня полезными?
— Я забыл сказать вам, что существует несколько живых организмов, например грибки плесени, которые используют, по крайней мере частично, правые аминокислоты.
— Вы хотите сказать, что они — пережитки исчезнувшего старого мира?
— Скорее всего, нет. Более вероятно, что эти грибки развили способность синтезировать и использовать правосторонние аминокислоты как средство защиты от бактерий — их самых заклятых врагов. Эта защита хороша против всех видов бактерий, поскольку все бактерии — левосторонние организмы и плохо используют в питании правые продукты. Но для вас эти правые будут полезны.
— Прекрасно, — улыбнулся Стен. — Закажите мне большую порцию пенициллина. Я голоден.
⠀⠀
В течение нескольких месяцев «Компания антибиотического питания Сапожникова» работала с полной нагрузкой, младший партнер вновь наслаждался великолепной пищей и стал совсем здоровым. Но вскоре возникла новая проблема. Хотя Стен и Вера были женаты почти год, не было заметно никаких признаков зачатия будущего наследника обувной империи Сапожникова.
Семейный гинеколог четко сформулировал свое мнение по этому поводу.
— Вы не можете ввинтить винт с правой резьбой в отверстие с левой резьбой. Таким же образом «правый» сперматозоид не может оплодотворить «левое» яйцо Если вы хотите иметь детей, вам нужно второй раз проехать через ту вихревую точку и, так сказать, восстановиться.
— Но я не могу, доктор! — воскликнул Стен. — Тропическая аллергия на этот раз наверняка убьет меня.
— Тогда пошлите свою жену. Если вы не можете вновь стать «левым», почему бы ей не стать «правой»?
— Не волнуйся, дорогой, — сказала Вера, целуя Стена перед тем, как ступить на борт лайнера. — Я уверена, что все будет прекрасно.
Так оно и вышло, и они снова сидели за обеденным столом в своем уютном доме в день её возвращения.
— Стало намного удобней, — сказала Вера, подавая Стену ломтик синтетического ростбифа. — Нам не нужно теперь держать нашу пищу отдельно, и мы можем не бояться получить несварение, съев по ошибке не тот кусок. — И конечно, — добавила она с блеском в глазах, — мы теперь действительно одно тело и одна душа, как сказал священник при венчании, и, в противоположность некоторым другим мужьям, ты никогда не усомнишься в отцовстве наших будущих детей.
⠀⠀
⠀⠀
Сдвоенный номер целиком состоит из фантастики, ранее уже напечатанной в прошлых номерах журнала. (В период лютого безденежья 90-х годов многие периодические издания прибегали к этому приёму.)
Здесь воспроизведены только рассказы, случайно пропущенные в предыдущих сборниках данной серии.
И однажды жизнь сложилась так, что Том шел вверх, а Колобок катился навстречу, и они неизбежно столкнулись на тропинке, истоптанной сотнями ног, и, столкнувшись, поздоровались, и Том, заметив грусть Колобка, спросил, а куда, собственно, он катится, на что Колобок усмехнулся и с той же грустью спросил, в свою очередь, разве Том не знает, чем кончит Колобок?
Тома позабавила такая смешная идея, что будущее предсказуемо, и грусть Колобка показалась ему надуманной, и он сказал, что нет, не знает, и не фаталист ли Колобок случайно?
Отсмеявшись, Колобок проговорил, что все знает, а Том, оказывается, не знает, наверно, Том — сирота, которому никогда не читали сказок.
Том кивнул и подтвердил, что от рождения сирота и…
Но Колобок перебил его и сказал, что все это не имеет значения и что есть такая сказка про Колобка, который сбежал из дому и потому попал Лисе в брюхо, и добавил, что вот он и катится, пока её не встретит. Том разинул рот и пошевелил ушами, а Колобок продолжил, что хотел бы знать, зачем его сделали съедобным, уж не затем ли, что иначе бы его не съели и кое-кому не представился бы случай поплакать над его фотографией и сказать укоризненно: «Мы же тебе говорили!»
Том ахнул и спросил, что, значит, Колобок идет к Лисе и ничто его не может остановить? И Колобок подтвердил скорбно и твердо, что ничто и никто. Том улыбнулся, как улыбаются, когда на ум приходит мысль, которая нужна другому и которая якобы никогда не приходила этому другому в голову, хотя он болтался всю жизнь вокруг этой мысли и лишь по несообразительности не мог её обнаружить. И спросил, ну раз Колобок знает, что с ним может случиться, то почему бы ему не остановиться? И с минуту наслаждался наступившим молчанием, воображая, что Колобок молчит от растерянности.
Но через минуту Колобок произнес, что Том наивен и что он, Колобок, сразу это понял. Колобок назвал Тома дружком и сказал, что для того, чтобы остановиться, нужно иметь внутреннюю возможность. А у него, Колобка, её нет!
Том нахмурился, а потом извинился и пробормотал, что дело плохо, Колобок. И они вновь замолчали, но теперь уже другим, истинным молчанием, когда хочешь сказать что-то нужное и понимаешь, что говорить нечего.
Наконец, пряча глаза, Том спросил, не мог бы он чем-нибудь помочь, но Колобок поспешно ответил, что ничем, спасибо, и предложил Тому съесть его, если Том сможет, но Том опустил голову и отказался, и тогда Колобок крикнул ему: «Прощай!» — и покатится по тропинке.
А Том долго смотрел ему вслед, быстро понимая то, чего не понимал всю предыдущую жизнь, как это и бывает при всяком настоящем понимании; потом он продолжил путь, и по пути у него появилась новая мысль, и он шел, развивая её до завершенности.
Через час он встретил Лису — она шла по лесу, качаясь от голода, — и спросил, что с ней случилось. Лиса махнула худой лапой, тяжело опустилась на камень и сказала, что он не знает, что такое муки голода. Том обиделся, что она такое о нем подумала, а Лиса всмотрелась и узнала его, и извинилась, что не узнала, но разве Том не видит, в каком она положении?
Немного помявшись, Том спросил, а что бы она сделала, если бы вдруг встретила Колобка? Лиса вскрикнула, и вскочила на ноги, и стала умолять Тома, чтобы он сказал, где его встретить. Том разозлился и заорал, что хочет знать, что бы она сделала, если бы вдруг встретила Колобка? И Лиса заорала в ответ, что сожрала бы его! И с неожиданной ненавистью надвинулась на Тома и спросила сквозь зубы, а как он думал?
Тогда Том сказал ей, чтобы она успокоилась, и подождал, пока она так и сделала, а затем спросил — а смогла бы она удержаться? Лиса подумала и сказала, что никогда об этом не думала и что она не понимает, а зачем ей, собственно, удерживаться? Но Том настаивал, чтобы она ответила прямо: смогла бы или нет? Лиса фыркнула и сказала, что тогда Колобок засмеет её или подумает, что она шакал какой-нибудь, а не Лиса. И добавила, что рано или поздно его все равно съедят, так почему не она, а кто-то другой? Том ответил, что речь не о других и что он лично у нее спрашивает, и Лиса сказала, что не знает и не понимает, что от этого может измениться, тем более, что и самому Колобку это нужно, а ей нужно, чтобы это сделала она, а не кто-то другой. И что играть в самопреодоление у нее нет ни нужды, ни желания, и пусть Том докажет ей обратное. Том ответил, что лучше он расскажет ей, что с ней будет, когда она съест Колобка, и Лиса согласилась. Он напомнил ей, что у Колобка есть дед и бабка и что когда они узнают, что она его съела, они устроят облаву, и поймают её, и снимут с нее шкуру; неужели она этого не понимает? Лиса засмеялась и сказала, что она убежит от них, на то она и Лиса, да и как они узнают, старички эти? И как докажут? Том ответил, что не знает, но ведь на каком-то колобке она все равно попадется, неужели не ясно?
Лиса закусила губу и помолчала — воистину, то был день знаменательных молчаний, — а потом с отчаянием крикнула, что должна же она что-то жрать, черт побери этого проклятого Колобка! Том улыбнулся и сказал — должна, что за вопрос, но как бы сделать так, чтобы потом ей не приходилось спасаться от погони? Лиса опять помолчала и спросила, что бы он ей посоветовал? Том подумал и сказал, что он посоветовал бы ей встретиться с Колобком и вместе обсудить их общую проблему, но Лиса испугалась и закричала, что она же говорила, что Колобок засмеет её, и прошептала, смущаясь, что Том и не представляет, как она боится насмешек. Тогда Том сказал, что с этим ей и нужно прежде всего разобраться и что не из-за этого ли страха она сама выставляет всех на смех?
Не попрощавшись, Том зашагал дальше, а Лиса осталась сидеть на камне, но потом тоже пошла и через три дня, хмурая и забывшая о голоде, она наткнулась на Колобка — он бежал по тропинке навстречу и пел свою песенку.
Увидев Лису, он ахнул и замер на месте. Вскрикнула и Лиса и с усилием тряхнула головой, очевидно, выбрасывая ненужные или неприятные ей мысли. И сказала, что Колобок — красавчик и что очень приятно встретить такого красавчика в таком безлюдном месте и послушать его песенку. И попросила его спеть еще раз. Колобок задрожал и сказал, что песенка была пустяк и он уже забыл, но Лиса погладила его и попросила, чтобы вспомнил, для нее лично. Колобок зажмурился и запел, но Лиса остановила его на полутакте и стала жаловаться на старость и связанную с ней глухоту.
— Хорошо, — прохрипел Колобок и полез ей на морду.
Песня была исполнена почти до конца, но, дойдя до того места, где должно говориться о Лисе, Колобок вдруг умолк и всхлипнул. Лиса спросила, что случилось, но он продолжал безмолвствовать, и она была вынуждена повторить: «А от меня?» — и страшно ему подмигнула.
Внезапано Колобок вздохнул, и вслух вспомнил Тома, и передразнил его — что же тебе, Колобок, мешает остановиться? Взял бы и не допел эту идиотскую частушку?
Тут Лиса быстро спросила, о каком Томе речь, и спустила Колобка на землю. Колобок опять вздохнул и описал внешность Тома (она была такая — внимательное лицо и разорванный пиджак). Лиса хмыкнула и погрузилась в задумчивость.
Вдруг Колобок прокричал окончание песенки и подпрыгнул, собираясь, надо полагать, нанести Лисе телесное повреждение, и Лиса, выйдя из задумчивости, осведомилась у промахнувшегося Колобка о наличии у него ушей. Колобок закричал, что никаких ушей у него нет, зато в нем два килограмма муки, масла, дрожжей, еще там чего-то, можешь подавиться, гадина!
Лиса поискала и все же нашла два крошечных ушка на круглом черепе Колобка и с яростью дернула одно из них, и Колобок взвизгнул, как перед смертью.
— Вот что я тебе скажу, сукин ты сын, — медленно, нараспев произнесла Лиса. — У тебя дома два слабых несчастных старичка смотрят на дорогу, кто бы подал им кружку воды, а ты тут бегаешь, как проститутка, и строишь из себя храбреца! Вон с моих глаз, шкурная твоя душа!
Широко размахнувшись, она дала ему страшного пинка под зад и торопливо пошла в лес. И если бы ей встретился кто-нибудь, кто знал её раньше, то он, вероятно, не узнал бы её или, узнав, подумал бы, что с ней случилось нечто странное. А если бы он мог заглянуть ей внутрь, в то, что иногда называют душой, и знал бы притом, что было там, внутри, в другие, старые времена, то увидел бы, что она полна новых, незнакомых ей раньше чувств, и тогда наверное, понял бы, почему не узнал её или, узнав, подумал бы, что с Лисой случилось нечто странное.
Колобок, пролетев метров сто по воздуху и еще столько же по тропинке, закатился под куст и остолбенел, и сердце его билось, как огромный будильник, и рвало ему грудь, будто хотело выскочить. И лежал он там без движения два дня, и в голове его тоже происходили какие-то странные события, неведомые ему раньше, от которых он то сопел и всхлипывал, то поминал черта, то ругал самого себя, то деда с бабкой. А потом вышел из-под куста и медленным твердым шагом пошел туда, где в темной убогой избе сидели два старых человека и глядели в окно в робком ожидании чуда, равного которому нет в этом ожидающем чуда мире.
Я восприимчивый. Не то что некоторые. Но пользы мне от этого мало, только вред. Сколько лет живу на свете, никак не могу привыкнуть. Чего со мной только не случалось… И все из-за вас, из-за людей.
Началось это со мной в детстве, в возрасте счастливом, но не запоминающемся. Именно по этой причине я не знаю, как все произошло в первый раз. Могу только предположить, что чем-то рассердил своих родителей: то ли улыбка моя им не понравилась, то ли орал долго, но кто-то из них сказал про меня что-то метафорическое. Любя, наверное, но сказал.
Для вас это мелочь, а я… В общем, превратился я в нечто неопределенное.
Наткнулись на меня люди уже в отроческом возрасте среди вторсырья. С ними я тогда плохо был знаком, но то, что они после себя оставляют, изучил досконально и судил о людях исключительно по отходам их цивилизации — метод, может быть, и странный, но в моем положении единственный.
Как запомнился мне тот ясный солнечный день, когда судьба привела ко мне человека и заставила его об меня споткнуться! Я ничего не понял, а человек разозлился, и его слова я запомнил, ибо они затронули дремавшую мою восприимчивость.
— A-а, черт! — только и сказал он.
Но этого было достаточно для того, чтобы в следующую секунду я стучал копытами по ржавым консервным банкам, игриво наставлял на него свои несовершеннолетние рожки и пронзительно повизгивал.
Будь он покрепче, мы бы, возможно, поговорили и дело приняло бы другой оборот, но искушать судьбу он не стал и улегся прямо на мое место. Там я его и оставил пожинать плоды собственной вульгарности.
Новое качество мне понравилось. Главное, я теперь знал, кто я есть. Помахивая хвостом, я отправился в большую жизнь.
Молодой, я развлекался безыскусно. Резвость и оптимизм отличали меня в тот период жизни. Вы сами прекрасно можете предстаить себе, что я вытворял. Жизнь закрутила меня, завертела… Шарахались от меня люди направо и налево, веселился я вдоволь и, случалось, безобразничал. Обо мне говорили, меня знали и часто обращались ко мне или кого-нибудь ко мне посылали. Я как-то прикинул, что если направленных ко мне граждан поставить в одну очередь, то она бы опоясала земной шар по экватору и была бы самой интернациональной очередью в мире.
В общем, пользовался я популярностью, не скрою… Но… Замучило меня как-то под Рождество одиночество и бесприютность — ада, сами понимаете, я не нашел. Чего только в мире не понастроили, а захудалый ад для бедного черта, пусть даже малогабаритный, сделать никто не додумался.
Но есть еще на свете хорошие люди. Вызвали меня. Самым простым способом. Так раньше вызывали, когда телефона не было. И оказался я в устрашающем обличье посреди шестиугольника, нарисованного мелом на паркете. Передо мною человек: на полу растянулся и завывает.
— Чего надо? — спрашиваю.
Человек голову поднял, на меня уставился.
— Душу, — говорит, — отдам, только отгадай шесть чисел из сорока девяти.
А у самого зубы стучат, до того у меня вид замечательный.
— Ладно, — говорю, — дай подумать.
Душа мне его, конечно, ни к чему, да и просит он что-то непонятное. Но силу умственную я в себе чувствую: все могу. А взамен… Была у меня мечта. Хотелось мне стать полноправным членом общества. Надоело мне одиночество, оторванность от коллектива. Постеснялся я немного и говорю:
— Отгадаю все, что хочешь, но за это ты меня Человеком назовешь, иначе не видать тебе шести чисел.
Обрадовался он до слез и Человеком назвать поклялся. Потом у нас целый день на объяснения ушел. Хоть я и умный был, но с трудом понял, что ему от меня нужно. Еще один день я подшивки газет просматривал, необходимую информацию выискивал и сопоставлял до умопомрачения. Чего только ради Человека не сделаешь!
На третий день вынес он вещи из квартиры, продал все, что мог, и купил симпатичные такие карточки. Два часа я их заполнял крестиками, а как заполнил, он их собрал, в газету завернул и убежал куда-то.
Вообще говоря, он мной брезговал, все норовил в другую комнату уйти — мол, от запаха серы у него голова раскалывается. Как будто у меня не раскалывается. Но когда выиграли мы с ним, он расчувствовался и обниматься полез.
— Нет, — говорю, — ты меня Человеком назови.
Он тогда выпрямился, грудь выпятил, в глаза мне посмотрел и обозвал с пафосом.
Так начался мой новый период жизнедеятельности, к которому я стремился по бытовой своей неустроенности.
Взял я себе фамилию Человеков, чтобы побочных эффектов не было, на работу устроился. День работаю, два работаю, долго работаю. Стал зарплату получать, пообвыкся, никаких особенных изменений за собой не замечаю. Разве только скажет кто-нибудь из сочувствия:
— Что-то ты, Человеков, неважно выглядешь сегодня…
Ну я и начинаю неважно выглядеть. А тут, как всегда, найдется заботливая душа и скажет:
— Что-то у тебя, Человеков, вид больной и рожу перекосило…
И так далее. В таких случаях я прямым ходом на кладбище бежал, оно рядом. Там у меня знакомый есть: я ему двадцать копеек, а он мне столько доброго здоровья пожелает, сколько я захочу.
С производственной стороны я себя хорошо зарекомендовал и это мнение поддержать старался. Неровен час, кто-нибудь погорячится и назовет безмозглым бараном — что тогда?
И все бы у меня хорошо было, если бы моему начальнику пятьдесят лет не стукнуло. Собрались мы после работы. Скромно все так. Музыка играла, танцы начались. Ко мне Алла подходит, а мы с ней раньше здоровались только.
— Вы, Человеков, на танец меня пригласить не хотите?
— Хочу, — говорю.
Ну и пригласил я её на танец.
Танцуем мы, а она большая такая, приятная.
— А я и не знала, что вы нахальный, Человеков, — говорит она. И смеется.
Я, понятное дело, стал нахальным.
— А ты смелый, — говорит она, — я тебе, наверное, нравлюсь.
И начинает она мне нравиться до невозможности.
А тут еще сослуживец с девицей в парике мимо протанцовывает и женихом с невестой нас называет от зависти.
Делать нечего. Поженились мы с Аллой. Вот тогда это и случилось.
Расслабился я. Решил, что все продумал и предусмотрел. В самом деле, общественным транспортом я не пользовался: для меня это смертельно, того и глади назовут как-нибудь. В магазины Аллу посылал, она у меня закаленная, её так просто не изменишь. В общем, из кожи лез, чтобы не задели мою восприимчивость, но разве все предусмотришь…
Помню: ночь, луна в окно светит, из форточки свежий воздух поступает, и жена меня нежно так по плечу гладит, почти спит уже, а все что-то шепчет, и вдруг превращаюсь я в лапушку-лапочку… Вспотел я весь от ужаса, пальцами пошевелить боюсь. Хорошо еще, что она заснула сразу и солнышком не назвала.
Страшную я провел ночь. Нечеловеческую. А под утро она во сне разметалась на моей ладони и шепчет:
— Человеков, Человеков, где ты…
Опять стал Человековым.
После этого случая я совершил непоправимую ошибку. Я стал на ночь затыкать уши ватой.
Как-то утром меня за плечо трясут. Просыпаюсь — это жена моя, Алла, рот раскрывает, кричит вроде, а я не слышу ничего и смотрю на нее спросонья.
Как дала она мне подушкой по уху, так из другого уха затычка и выпала. Хотел я пальцем ухо заткнуть, да уж поздно было. Что первое услышал, в то и превратился — в глухую тетерю. Понял я, что назад пути нет, и улетел в окно.
Жизнь моя теперь конченая, если и обзовет кто, все равно не услышу. Оглохла моя восприимчивость. Наверное, это и к лучшему. Одно только меня смущает: охотничий сезон начинается. Может, уже стреляют, а я не слышу.
Он сидел ко мне спиной на поваленной сосне и шелестел бумагой.
Я в нерешительности потоптался на месте, еще раз оглядел редкий лес и негромко кашлянул. Он оглянулся.
— Добрый вечер, — сказал я.
— Добрый вечер…
Я подошел ближе. Теперь он сидел вполоборота ко мне и ждал, что я скажу дальше. Я ничего не сказал. У него на коленях в газете с жирными пятнами лежала колбаса. Граммов триста на первый взгляд. В правой руке он держал перочинный нож.
— Садись, — сказал он и подвинулся, освобождая мне место между торчащими из ствола сучьями.
— Спасибо.
Я сел и достал пачку сигарет.
— Куришь?
— Курю, — сказал он и стал резать колбасу. — Но сначала ем.
Он аккуратно нарезал колбасу, положил вместе с газетой перед собой на землю и достал из приваленного к сосне рюкзака буханку хлеба.
— На, — сказал он мне, протягивая хлеб и перочинный нож. — Режь, а я пока минеральную открою.
Я нарезал хлеб и положил на газету рядом с колбасой. Он уже разливал по стаканам.
— За знакомство, — сказал он, протягивая мне стакан.
— За знакомство, — согласился я. — А ты откуда?
— С Марса, — сказал он.
Я выпил и поставил стакан на землю.
— Ешь, — сказал он, — Закусывай.
— Ну и как там, на Марсе? — спросил я, устраивая на куске хлеба два куска колбасы.
— Да ничего, — ответил он, роняя изо рта крошки, — все так же. Пылища страшная.
— А здесь что делаешь? — поинтересовался я.
— Отдыхаю. Я в отпуске.
Он сел поудобнее и стал делать себе еще один бутерброд.
— Мне путевку в месткоме дали, — продолжал он, — со скидкой, почти бесплатно. Дурак я, что ли, такую возможность упустить? Когда еще на Землю попадешь… Правда, путевка туристическая, без удобств, но все равно лучше, чем болтаться в битком набитой летающей тарелке… А ты почему не удивляешься?
— С какой стати мне удивляться?
— Так ведь марсианин я, — сказал он, — не кто-нибудь. Я здесь две недели уже околачиваюсь, и, как кому-нибудь скажу, все удивляются.
— А чего они удивляются? — спросил я, — Ты же отдыхать сюда прилетел, не работать.
— Откуда я знаю, чего они удивляются? — взорвался он. — Сколько лет сюда с Марса валом валят отдыхать, пора бы привыкнуть.
— Тогда зачем ты хочешь, чтобы я удивлялся?
— Ну… — он замялся. — Запутал ты меня. Давай допьем?
Я кивнул. Он разлил остатки по стаканам и залпом выпил.
— Хороша минералка, — сказал он. — У нас на Марсе намного хуже.
Мы жевали хлеб с колбасой и молчали. Каждый думал о своем. Сгущались сумерки.
— Небо здесь замечательное, — сказал он задумчиво. — И воздух. А на Марсе сейчас дышать нечем, и температура минус пятьдесят по Цельсию. А мне улетать завтра.
— Плюнь, — сказал я, — не улетай, если тебе здесь нравится.
— Ты что, парень, — удивился он, — я же по путевке, она у меня кончается. И на работу надо. И что же я жене скажу?
Он завернул остатки хлеба и колбасы в газету и засунул в рюкзак.
— Хорошая у меня путевка, — вернулся он к своим мыслям, — вот только ночевать сегодня негде. У тебя свободного угла не найдется?
— Не найдется, — сказал я, — Нет у меня свободного угла.
— Ну, может, у знакомых? — продолжал он. — Здесь ведь деревня большая, неужели у знакомых не найдется?
— Нет у меня знакомых. — Мне было холодно и хотелось есть. — Я не местный.
— А откуда же ты? — полюбопытствовал он.
— С Венеры.
— Постой, — сказал он, страшно удивившись, — разве и с Венеры сюда на курорт прилетают?
— Какой к черту курорт, — ответил я. — У нас здесь гауптвахта.
— А-а, — сказал он понимающе. — Сочувствую. — И, сложив вещи в рюкзак, поднялся: — Ну, тогда я пойду.
— Ты на меня не обижайся, — сказал я. — Мне хуже твоего.
— Понятное дело, — согласился он. — Если хочешь, прилетай как-нибудь на Марс в гости. В шахматы перекинемся.
— На Марс по своей воле? — переспросил я. — Никогда в жизни. Мы его как холодильник используем. Лучше ты ко мне прилетай.
— А какая у вас погода?
— Когда как. Позавчера было плюс семьсот пятьдесят по Фаренгейту и облачно, вот меня и развезло.
— Нет, — сказал он. — Я тоже не смогу. У меня давление повышенное.
— Жалко, — сказал я.
— Что делать… — Он надел рюкзак. — Пойду я. Привет.
— Привет, — сказал я. — Только колбасу оставь. Она мне нужнее.
Он помедлил, но, видно, решил, что я прав, и оставил. Все мы люди, в конце концов.⠀⠀
⠀⠀
Весьма срочно. Переслать с самым быстрым гонцом. За разглашение немедленная смерть без бальзамирования.
О великий, наделенный божественной мудростью, повелитель обоих миров, лучезарный владыка наш!
Сообщаю, что известное тебе изобретение «Способ передвижения речных и морских судов посредством использования энергии ветра» тщательно рассмотрено комиссией из представителей всех заинтересованных ведомств.
Проведенные в Финикийском море состязания между опытным экземпляром судна и гребным кораблем того же размера доказали полное преимущество последнего. Стоило только благотворному дыханию бога Шу замереть или изменить направление, как гребной корабль легко обгонял соперника. Кроме того, весла продемонстрировали повышенную надежность при маневрах, имитирующих таранный удар.
Комиссия пришла к выводу, что упомянутое выше изобретение не может быть внедрено по следующим причинам:
1. Принадлежащий нашему владыке флот, самый многочисленный и быстроходный в мире, и без того справляется со своими задачами. Надо ли тратить средства на модернизацию того, что отвечает своему назначению как ныне, так и в обозримом будущем?
2. На производство ветряных корабельных двигателей (условное название «парус») потребуется невероятно много козьих шкур и льна лучших сортов, что повлечет за собой уменьшение посевных площадей под ячмень и фиги. Это грозит государству экономическими и, возможно, политическими трудностями. Гребцы же достаются нам даром, а на пропитание им идет рыба, которую они сами и добывают.
3. Внушая необоснованные надежды на силы природы, подвластные одним только богам, «парус» подрывает сложившиеся этические и правовые нормы.
4. «Парус» демаскирует военные корабли, а к торговым привлекает внимание морских разбойников.
5. «Парус» вредно влияет на окружающую среду, поскольку отнимает у ветра энергию, предназначенную богами для иных нужд.
6. Совершенно неясно, как поступать с гребцами после широкомасштабного внедрения «паруса». Кардинальное решение этой проблемы потребует, надо полагать, увеличения штата Департамента палачей, и без того раздутого.
Учитывая изложенное, комиссия считает, что опытный экземпляр судна, двигающегося энергией ветра, необходимо сжечь без промедления, а изобретателя, да не оскорбит его недостойное имя твоего божественного слуха, надлежит определить навечно гребцом в штрафной экипаж. Дабы он и в загробном мире не смущал нас своими безумными идеями, телесную оболочку после отделения души не бальзамировать.
Живи вечно, о великий.
Начальник Департамента изобретений, старший жрец ИНУФЕР, сын Снефу.
Исполнил: раб Тети.
Переписано в двух экземплярах.
Первый: в канцелярию фараона Второй; в дело.
Черновики уничтожены.
Ответственный: избавитель от земных забот II категории Хухфор
Полный текст.
…Жена сварила кофе.
Сделав первый глоток, всегда самый вкусный, Николай Владимирович напомнил:
— Достань, пожалуйста, черный галстук. У нас сегодня ученый совет.
— По Мельничуку? По его новой работе? — жена всегда находилась в курсе институтских дел. — Он, правда там изобрел что-то особенное?
— Ну, скажем, не изобрел, — хмыкнул Николай Владимирович. — Скорее, открыл. То есть, это сам он так считает. Но Хозин и Довгайло подыгрывают ему. Они лизоблюды. Честно слово, я съезжу Мельничуку по роже.
— Правильно, — кивнула жена. — Истину, даже научную, надо уметь защищать. — И понимающе попросила: — Ты только не увлекайся, милый. Ты же доктор наук. Ну, одна, ну, две пощечины. Будь сдержан. — И все-таки не выдержала: — Что он такое открыл?
— Закон всемирного давления.
— А как же Ньютон? — заинтересовалась жена. — как быть с законом всемирного тяготения? Что делать с такой фундаментальной физической постоянной, как гравитационная? Её ведь не зачеркнешь. Она учитывается во всех учебниках.
— Учебники — вздор. Мельничука учебники не трогают.
— Ну, хорошо, пусть так. Пусть не трогают. Но что делать с этим? — Жена выпустила из рук чашку. Чашка — старенькая, надтреснутая — ударилась о пол и незамедлительно раскололась. Бедные осколки, звеня, покатились под стол. — Что-то же заставляет чашку падать?
Допивая кофе, Николай Владимирович с наслаждением пояснил:
— Я же говорю. Сила всемирного давления! Так провозглашает профессор Мельничук. Он утверждает, что сила всемирного давления отменяет все, чем наука пользовалась со времен Ньютона.
— Ну и ладно, ну и Бог с ним, — миролюбиво улыбнулась жена. — Как ни называть, чашка все равно разбивается. — Неопределенная улыбка тронула её красивые губы: — Только зачем Мельничуку такое странное открытие? Он думает, что заслуживает Нобелевской премии?
— «
— Это так Мельничук сказал? Он совсем ничего не просит?
— Ну, почти ничего… Так, мелочи… Скажем, заменить в учебниках имя Ньютона на имя Мельничука…
— Поэтому ты и хочешь дать ему пощечину?
— Мельничук издал книгу. — Николай Владимирович усмехнулся. — Мельничук утверждает, что книгу заказал Ученый совет. Но я член совета и хорошо помню, что речь шла о небольшой научно-популярной брошюре, в которой вовсе ни к чему было отвергать давно работающие физические законы. Похоже, — саркастически заметил он, — пресловутая сила новоявленного всемирного давления — это сам Мельничук и его окружение.
— А ты не завидуешь, милый?
Николай Владимирович поперхнулся:
— Если Ученый совет выступит в защиту этого неистового ниспровергателя классиков, я точно влеплю ему пощечину. Пусть потом товарищеский суд восстанавливает истину. Может пойдет на пользу всей науке. Сама подумай… Мельничук, Хозин, Довгайло… Они же чистые демагоги.
— Хорошо, хорошо, вот твой галстук, — примирительно сказала жена. — Ты немножко погуляй. Пройдись по липовой аллее. Там спокойно. Время у тебя еще есть, и нос не покраснеет, как бывает, когда ты ходишь под тополями. Аллергия, но попробуй объясни это недоброжелателям!
Николай Владимирович и сам хотел прогуляться.
Дать пощечину Мельничуку, вырвать решение из рук Ученого совета, льстиво предавшегося нахалу и невеже, — эта идея родилась в нем не сразу, но все больше и больше ему нравилась.
И утро выдалось что надо, воробьи так и вспархивали из-под ног.
Неплохо бы, подумал он, заглянуть к Мишину. Хотя бы на десять минут. Это немного, но с Мишиным интересно провести даже десять минут. Усатый экспериментатор, с калькулятором, вечно болтающимся на груди, конечно, сразу полезет к своему невероятному аппарату, смонтированному в почти подпольной лаборатории и на собственные деньги. «Еще денек, — скажет, как всегда, любовно поглаживая некрашеную металлическую панель, — и мы услышим голос Неба!»
Это была заветная мечта Мишина: услышать, что там звучит, в Небе.
За липовой аллеей тянулись жилые дома. Кое-где в окнах — люди, цветы. Но все верхние этажи казались непроницаемыми, как на незаконченном рисунке. Такими же казались облака, медленно плывущие над домами. Эта вечная незавершенность мучительно волновала Николая Владимировича. Он взглянул на балкон, с которого ему вчера помахала рукой симпатичная девушка. Но сегодня за решеткой длинной застекленной лоджии прыгал противный рыжий пацан. Он показал Николаю Владимировичу широкий, как нож, язык. А на углу, где вчера чинил мопед у гаража знакомый пожилой механик, стояла лошадь у коновязи.
Нет, лучше вернуться к Ученому совету…
Приду сейчас на совет. Выслушаю Мельничука. Выслушаю его защитников, выступающих против давно установленных физических законов. А потом влеплю пощечину.
Николай Владимирович наслаждался.
Он любил свой городок — небольшой научный городок, лет тридцать назад выросший при искусственном море. Если бы не внезапные и необъяснимые изменения: то вдруг исчезал давно примелькавшийся памятник, а на его месте возникал пестрый газон, то вдруг вместо молоденькой лаборантки возникала в лаборатории почему-то ничему не удивляющаяся прокуренная седая мегера, то вдруг веселая дискотека занимала место старого склада, он бы каждый день встречал с восхищением, как сегодня.
Но — изменения! Изменения!
«Или я схожу с ума, — жаловался он Мишину, — или с миром что-то творится».
«А ты внимательней наблюдай, — советовал Мишин, покручивая усы. — И чаще ходи ко мне. Если я успею запустить аппарат до того, как Мельничук и его присные выкинут меня из института, кое-что станет яснее». Он собирался с помощью специального сверхчувствительного аппарата прослушивать удивлявшие Николая Владимировича как бы не прорисованные участки неба, те самые, на которых никто никогда не видел ни одной звезды. Еще Мишина интересовали странные изменения. Он искал скрытую от глаз связь. «Главное, — убеждал он старого друга, — не с каким-то там Мельничуком бороться, а понять скрытую сущность мира!»
Если честно, слова Мишина не приносили Николаю Владимировичу успокоения.
В некотором смысле они нравились ему даже меньше, чем бредовые теории профессора Мельничука.
Варить кофе жена отказалась.
— Вари сам, рохля! — раздражение её не знало границ. — Я в отделе кадров десять лет, и четыре года из них заведую отделом! А ты жалкий кандидат наук! Вечный кандидат! Сколько можно? Ну, почему тебе не поддержать профессора Мельничука? Ты же прочел его книгу. Её все прочли. Её даже я прочла. Интересная книга! Прогрессивная! «
— Хозин и Довгайло еще не весь совет.
— Ну конечно! — саркастически усмехнулась жена. — Ты желаешь шагать в ногу с господином Ньютоном. Боишься всего нового! Да чего тебе сдался этот Ньютон? Он и умер давно, и яблоню его, наверно, спилили. Он был англичанин, а Мельничук — наш человек! И потом… Всемирное тяготение или сила всемирного давления… Какая, в сущности, разница?… А Мельничук, между прочим, не только член Ученого совета. Он еще и доктор, и профессор, и входит в состав дирекции. А Ньютон, — добавила она обидно, — был пэр.
Насчет пэра Николай Владимирович не помнил, но при всей своей нерешительности страстно не желал, чтобы в пэры выбился Мельничук. «
Ишь, загнул!
Все отлично знают, что входит в это «почти ничего».
Там и будущее членкорство, и отдельный коттедж, и новая машина, и большой приусадебный участок, и частые поездки за бугор, а главное — новый отдел и место первого зама. А как только станет он первым замом, сразу всплывет, кто поддерживал его в идейной борьбе, а кто высказывал непростительные принципиальные возражения. Если держаться за какого-то там пэра, в новое здание НИИ не попадешь.
Старое здание, выстроенное по проекту архитектора, очень уж увлекавшегося конструктивизмом, было чрезвычайно неудобным. Ни одного одинакового окна, ни вытяжных шкафов, вода не везде, масса кривых нелепых коридоров, бесчисленные лестницы. Яблоко, скажем, упав со стеллажа, никогда не оказалось бы у ног сидящего за столом Николая Владимировича. Наблюдай Ньютон за падением яблок в этом НИИ, со знаменитым законом пришлось бы повременить.
Николай Владимирович шел по знакомой улочке.
Он любил свой маленький городок, припавший к высокой сопке.
Пух тополей кружил в воздухе, першило в горле, но ради своего городка Николай Владимирович каждое лето терпел эту пытку. Пестрели деревянные, еще не снесенные домики. Бабка в пестром платке натягивала между двумя березами бельевую веревку. Веселый бородатый мужик на крыше огромного нового склада набивал молотком цинковые листы.
Опять что-то не то, затосковал Николай Владимирович.
И твердо решил: забегу к Мишину. Мишин — экспериментатор. Он со вниманием относится к его тревожным наблюдениям. «Вчера шел мимо девятиэтажки, а сегодня деревянные дома… Вчера механик чинил мопед, а сегодня у коновязи стоит лошадь?… Вчера рыжий пацан показал язык с лоджии, а сегодня там балкон и курит старуха, похожая на цыганку?…»
«Ну и что? — похохатывал Мишин. — Все живут, и ты живи. Когда заработает мой аппарат, ты сразу поймешь, в чем дело. И выкинь ты из головы этого Мельничука. Зри в корень!»
Жена сварила кофе.
— Давай никогда не ссориться, — с тайным значением предложила она. — Попробуй, как вкусно. Правда? Это настоящий кофе, — подчеркнула она. — Без вытяжек. Его привезла из Нигерии жена Довгайло, они опять ездили в длительную командировку. А ты, — все с тем же тайным значением намекнула она, — никак не хочешь оторваться от своих дурацких приборов. А тебя, между прочим, ценят. И Мельничук. И Хозин. И Довгайло. Говорят, что ты настоящий ученый, только робкий, все больше держишься за классическое наследие. А ты у них давно на примете. Они постоянно пользуются твоими расчетами. Ты покайся. Ну, что тебе стоит, милый? Прямо на Ученом совете покайся. Ну, что тебе Ньютон? Он англичанин. А за Мельничука — коллектив, он дерзкий. Вот сам смотри, — доверчиво предложила она. — Я роняю чашку, и она разбивается. Может, её притягивает земля, а может, на нее со стороны давит какая-то особенная сила. Какая разница, в сущности? Что ты все ходишь к этому Мишину? Ты покайся! Ты прямо на Ученом совете покайся. Тогда мы тоже поедем в длительную командировку. Не все ли равно, сила всемирного тяготения или сила всемирного давления? Чашка-то все равно разбивается.
Николай Владимирович неуверенно заметил:
— Не все новое и дерзкое является истиной.
— Ну, дирекции такие вещи виднее, — надулась жена. — Я не первый год секретарша профессора Мельничука. Я знаю, что он думает о своих сотрудниках. Он о своих сотрудниках заботится. А тебя ценит. Только, говорит, очень уж ты находишься под влиянием этого Мишина. А этот Мишин опять что-то задумал. То ли Бога найти, то ли подслушать мысли самой Вселенной. В ближайшее время профессор Мельничук уберет Мишина по сокращению штатов. Если ты поспособствуешь ему в этом, то получишь лабораторию.
— Бред, бред! Что за бред? — Николай Владимирович нервничал. — Где моя вельветовая куртка? Через час Ученый совет. Я был и остаюсь на стороне Ньютона!
— Вот и сиди в старой квартире!
— Если уж говорить, то…
— У Ньютона был просторный дом! — всхлипнула жена. — Я сама видела на картинках. И у него был сад. А в саду росли яблони.
— У нас тоже будет.
— Тогда не ходи к Мишину!
— А он звонил?
— Да каркает, как ворона, в трубку с утра. Как вы там, дескать? Да так же, как и вчера, говорю. А он каркает: так не бывает! Ну, скажи. Ну, зачем он так каркает? Я ведь права! Чашка все равно разбивается!
Допив кофе, Николай Владимирович вышел на улицу.
Он любил свой городок, затерянный в черной сибирской тайге.
Торговые ряды, детские ясли, слева Дом ученых с как бы заштрихованными, как бы не прорисованными верхними этажами. Темные старые сосны. Значительная тишина. До Ученого совета вполне можно заглянуть к Мишину. Даже обязательно надо заглянуть. Приказ о сокращении штатов уже подписан, аппарат Мишина могут выбросить из института в любой момент.
А может, это и хорошо? — трусливо подумал он, вспомнив слова жены.
Пересекая площадь, кивнул знакомой даме, покупавшей яблоки в торговом ряду.
Совсем недавно, вспомнил, стоял здесь огромный склад… А до этого коновязь… А сейчас бегут автомобили, размазанные, размытые, как в старом кино… И безостановочно плывут серые, как бы не прорисованные облака… В таком вечно меняющемся мире есть смысл бороться за незыблемость законов природы.
Эта мысль его взволновала.
Долой профессора Мельничука!
Лекции профессора Мельничука неграмотны по форме и неверны по содержанию!
Николай Владимирович свернул к черному входу и по узким полуподвальным коридорам старого здания добрался до мощных двойных дверей, лишенных таблички, зато снабженных смотровым глазком.
— Мишин у себя? — спросил он рабочих, почему-то столпившихся у двери.
— У себя он, — послышались недовольные голоса. — Он даже ночует там. И никого не пускает. Приема, говорит, нет.
— А вы чего тут собрались?
— Нас послали. Приказ, говорят. Вынести аппарат Мишина. Он, говорят, лжеученый. Его аппарат не вписан ни в какую тему, а энергии жрет будь здоров!
— Мельничук приказал?
— Он! Он! — зашумели рабочие.
Николай Владимирович сплюнул и определенным образом постучал костяшками пальцев по косяку.
— Не открою! Сейчас не открою! — сварливо прокаркал из-за дверей Мишин. — Приходите после обеда, тогда сам все вынесу.
— Да это я, — подсказал Николай Владимирович, и рабочие сразу придвинулись к двери. Но он погрозил им длинным пальцем и быстро юркнул в приоткрывшуюся на мгновение ним дверь.
Мишин потирал руки.
Мишин был страшно доволен.
Дьявольская металлическая конструкция, перевитая пестрыми проводами, поднималась под самый потолок. Наверху её венчало нечто вроде направленной антенны, уставившейся в распахнутое окно. Экраны, выключатели, посеребренные приборные панели. «Видишь, как удачно получилось, — весело каркнул Мишин. — Колонки упер у сына. Он до вечера не хватится. А если и хватится, то потерпит. В конце концов, музыкальный центр он купил на мои деньги».
— За дверью рабочие, — пожалел друга Николай Владимирович. — Может, сами вынесем твой аппарат? Я помогу. Так он меньше пострадает. Поставишь в сарае на даче, а? Капица тоже несколько лет работал на даче. Мельничуку донесут, он решит, что это я уговорил тебя кончить дело миром. И даст мне большую лабораторию. А я заберу тебя к себе.
— Заберешь, заберешь…
— Не понимаю, чему ты радуешься?
— А тому, что не зависим мы с тобою от Мельничука! — каркнул Мишин. — Вакуум не может не заполняться флюктуациями. А значит, флюктуируют сами геометрические структуры.
— Ну-ну.
В дверь постучали.
«Надеюсь, не Мельничук», — трусовато подумал Николай Владимирович.
Наверное, о том же подумал и Мишин. «Обесточат, сволочи!» — весело полез он к какому-то решетчатому пульту, рванул на себя рукоять. «Все услышим, все поймем», — бубнил он, а на панелях одна за другой вспыхивали разноцветные лампы, оживали экраны осциллографов. Из двух больших колонок, разнесенных под мрачным потолком лаборатории, набирая мощь, понеслись, обгоняя друг друга, странные, трудно идентифицируемые звуки.
Голоса…
Невнятные, далекие…
Такие далекие, будто пробивались они из какого-то совсем другого мира сквозь непостижимые пространства, сквозь чудовищные времена… Сперва невнятные, скорее звуки, чем слова… Но потом и слова прояснились…
«
…
— Под давлением жены! И не в том плане! Кстати, зачем ему такое громоздкое имя? Николай Владимирович. Не выговоришь. Читатели не любят громоздких имен. Возьмем что-нибудь покороче. Скажем, Илья… Или Петр… Да, это звучит… Это гармоничнее… Правда?… Петр Ильич! А?… — Редактор довольно потер руки. — И совсем не нужно цепляться за второстепенных героев. Вот зачем, скажем, этот Мишин? Что за бредовая идея: подслушивать небо?… Не нас же с вами они подслушивают?
Жена сварила кофе.
— Почему не чай? — удивился Петр Ильич. — Через час Ученый совет. Кофе возбуждает, а мне нельзя ошибаться. Вдруг, правда, в рассуждениях профессора Мельничука что-то такое есть? Ньютон никуда не денется. А вот мне нельзя ошибаться.
— Ох, Петя, Петя! — заволновалась жена — красивая, дородная женщина. — Я сейчас заварю. Хочешь зеленый? Значит, зеленый заварю. А ты на Ученом совете требуй лабораторию. Выступи против этого Мишина, все равно его сокращают. Поддержи профессора Мельничука. Он дерзает! Он за все новое. И память у него крепкая.
— Я постараюсь, милая, — пообещал Петр Ильич. Все-таки он нервничал. — Ты, конечно, права. Мельничук или Ньютон… какая разница, если чашка все равно разбивается? Главное сейчас — получить лабораторию. А там мы не только Ньютона, там мы и Мельничука пересидим!
— Петя…
— Ну что еще?
— У нас есть еще немного времени…
— Нет, нет, я лучше погуляю, — оборвал Петр Ильич нежные притязания жены. — Может, и правда забегу к Мишину. Совсем он обалдел с этим своим аппаратом. Подслушивать Небо! Этак мы далеко зайдем!
⠀⠀
Мы садились пить чай, когда в открытую форточку медленно влетело летающее блюдце.
Какая прелесть! — воскликнула Дуся, заметив его. — У нас как раз не хватает такого.
Теперь космический корабль стоит в серванте, а марсиане улетели в большой фаянсовой тарелке, которую подарила им добрая Дуся.
С Безумным Профессором я познакомился случайно. Он схватил меня на улице и потащил в сарай, где была его лаборатория, показывать свое дикое изобретение.
Когда я включаю ток — сурово вещал он, — я отключаю поблизости гравитацию. Прибор гениально прост. Я даже удивлялся, почему никто не изобрел его раньше. Но теперь догадываюсь: просто я первый гений в этом глупом мире.
Профессор торжественно воткнул вилку в розетку, и в то же мгновение гравитатор, и сам Безумный Профессор, и весь сарай унеслись в вечернее небо. Один я остался внизу.
Отныне я твердо знаю, куда девались гении минувших времен — предшественники Безумного Профессора.
Робота Степку не взяли в гарантийный ремонт.
Все, износился, — сказал он сам себе. — Скоро на свалку отвезут. Плохо быть старым, весь скрипишь, память прохудилась, а быстродействие…
И Степка со скрежетом покатил к своему ангару. По дороге ему встретилась группа людей.
Счастливые — подумал робот. — Тело восстанавливается само, запчастей не надо, и смазка не нужна.
Проходившие люди возвращались с лекции, на которой им доказали, что в ближайшем будущем роботы повсюду заменят людей.
⠀⠀
Чайнику хотелось закипеть, но плита была слишком далеко.
Может быть, все-таки закипеть? — думал он. — Это же просто, в воздухе сколько угодно горячих молекул. Нет, нет… Нельзя обижать людей, они так любят второе начало термодинамики, я не в силах их огорчить. А как было бы хорошо! Я восхитительно горяч, а в комнате прохладно и приятно. Но нет, нет, долой соблазн! Не нагреваться! Господи, что это? — в ужасе прошептала хозяйка.
На столе стоял замерзший, покрытый инеем чайник.
⠀⠀
Нобелевский лауреат Джон Стейнбек описал свое путешествие на автомобиле через всю страну. Как-то в штате Орегон у него сломалась машина. «Сработал старый закон, — пишет Стейнбек, — согласно которому вам позарез нужен город именно тогда, когда он от вас дальше всего». Один критик заметил, что Стейнбек пал жертвой закона Фетриджа. Досточимый критик ошибается: тут мы имеем дело с законом Гамперсона. Вот типичные примеры действия этого закона:
свободное место для стоянки всегда находится на противоположной стороне улицы;
от окурка, выброшенного из окна машины, начинается лесной пожар, в то время как вам требуется не меньше полутора часов, чтобы разжечь огонь в камине, да еще при помощи бензина, причем дрова сухие, как пустыня в знойный день;
трава, специально посеянная в удобренную почву, не желает расти, а несколько семян той же травы, случайно попавшие в трещинку на асфальте, великолепно прорастают.
Все это и есть закон Гамперсона. Его нельзя смешивать ни со знаменитым законом Паркинсона, ни с законом Мэрфи, гласящим, что если неприятность может случиться, то она случается. Проблема Джона Стейнбека с поломанным автомобилем представляет собой проявление закона Гамперсона в чистом виде. Что же касается закона Фетриджа, то он соотносится с законом Гамперсона так же, как нечаянный наезд на автомобиле с предумышленным убийством.
Вот что такое истинный закон Фетриджа: предположим, что в машине Стейнбека что-то стало дребезжать, греметь и перекатываться, как галька в барабане, и писатель никак не может понять, где именно стучит; он поворачивает назад и едет по Орегонскому шоссе милю за милей, мечтая лишь о том, как бы добраться до гаража, — но как только механик поднимает капот машины, то шум внезапно исчезает. Его нет, как будто никогда не было. Механик садится в машину, делает круг-другой, останавливается и подозрительно смотрит на Нобелевского лауреата Джона Стейнбека…
Закон Фетриджа действует настолько безотказно, что, когда в моей машине что-то начинает стучать, я прямехонько еду к гаражу, объезжаю вокруг него, выжидаю с минуту, чтобы машина почувствовала присутствие опытного механика, и спокойно возвращаюсь домой. Этого оказывается вполне достаточно.
Итак, закон Гамперсона можно сформулировать следующим образом:
Например, собака, которая тысячу раз перепрыгивала через палку для собственного удовольствия, ни за что не сделает этого, когда вы специально позвали соседа. Ребенок, свободно говорящий «папа» в присутствии родителей, при посторонних будет в лучшем случае молчать как рыба, а в худшем — орать как сойка.
Интересующий нас закон Фетриджа получил свое название по имени инженера Клода Фетриджа, служащего радиокомпании Эн-Би-Си. Ему пришло однажды в голову передать в эфир отлет ласточек на зимовку из Южной Калифорнии. В течение последних двух столетий ласточки улетают оттуда 23 октября, а возвращаются 19 марта. Компания выложила немалые деньги за оборудование и его доставку на место ровно к 23 числу. Вся нация с волнением ждала этого репортажа, но тут выяснилось, что ласточки — неизвестно почему — отправились в путь на сутки раньше, чем положено по расписанию. И эта стая подарила человеку по фамилии Фетридж нечто вроде бессмертия…
Три года подряд мы с женой переселялись на зиму в теплые края. Каждый раз соседи рассказывали нам по возвращении, что зима была на редкость мягкой и бесснежной. В последнюю осень мы решили остаться дома. Естественно, с ноября по март снежные бури обрушивались на нас почти без перерыва. Статистики сообщили, что это была самая холодная зима за последние тридцать лет. Следовательно, закон Фетриджа действует и в метеорологии.
На шкалу компаса, как известно, нанесены тридцать два направления, и по каждому из них с равной вероятностью может брызнуть струйка сока, когда вы чистите грейпфрут. Однако профессор химии Луис Сэттлер доказал, что на самом деле существует лишь одно-единственное направление — то, которое ведет прямо в глаз. Профессор, таким образом, существенно расширил зону действия закона Фетриджа.
Я тоже внес посильный вклад в научную разработку этого закона. Больше того, я научился извлекать из него выгоду. Однажды у меня адски разболелся зуб, а я давно уже заметил, что зубы предпочитают болеть либо в праздники, либо когда мой дантист отдыхает. В то воскресенье зуб пульсировал, как дизельный двигатель. Я буквально умолил дантиста прервать отдых и принять меня. Но как раз в тот момент, когда я усаживался в зубоврачебное кресло, зуб перестал болеть. Так я открыл, что закон Фетриджа не всегда плох, коль скоро он способен лечить зубную боль.
Настоящим направляю заявку «Двигатель, не потребляющий энергии» с целью получения авторского свидетельства на изобретение.
ФОРМУЛА ИЗОБРЕТЕНИЯ: Двигатель, содержащий ротор и две обмотки, отличающийся тем, что с целью ликвидации энергетических затрат обмотки подключены встречно, а ротор выполнен из ферромагнитного сердечника в виде кольца Мёбиуса.
Уважаемый (-ая, — ые) товарищ (-и) Парамонов! Ваша заявка «Двигатель, не потребляющий энергии» отнесена к категории «перпетуум мобиле» и согласно письму Постоянной Комиссии по изобретениям и открытиям от 12.05.58 рассмотрению не подлежит.
Настоящим направляю заявку «Двигатель с максимально высоким к.п.д.» с целью получения авторского свидетельства на изобретение.
ФОРМУЛА ИЗОБРЕТЕНИЯ: Двигатель, содержащий ротор и две обмотки, отличающийся тем, что с целью повышения коэффициента полезного действия обмотки подключены встречно, а ротор выполнен из ферромагнитного сердечника в виде кольца Мёбиуса.
Уважаемый (-ая, — ые) товарищ (-и) Парамонов! В Вашей заявке «Двигатель с максимально высоким к.п.д.» отсутствует расчет предполагаемой экономической эффективности от предполагаемого внедрения предполагаемого изобретения. Согласно письму Постоянной Комиссии по изобретениям и открытиям от 26.04.72 Ваша заявка рассмотрению не подлежит.
Настоящим направляю расчет экономической эффективности к моей заявке «Двигатель с максимально высоким к.п.д.»
РАСЧЕТ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЭФФЕКТИВНОСТИ Электродвигатель постоянного тока мощностью 1 к Вт потребляет за 1 час работы 1 к Вт-ч электроэнергии, что при средней цене 0,02 руб. за 1 к Вт ч составит 2 коп. За один год при средней работе 8 часов в день и 235 рабочих днях в году электродвигатель мощностью 1 к Вт потребит 1880 к Вт ч электроэнергии, что составит 37 руб. 60 коп.
Согласно моей заявке, двигатель с максимально высоким к.п.д. за 1 час работы при мощности 1 к Вт потребит 0 к Вт ч электроэнергии, что при средней цене 0,02 руб. за 1 Квт-ч составит 0 руб. 00 коп. За один год при средней работе 8 часов в день и 235 рабочих днях в году двигатель с максимально высоким к.п.д. потребит 0 к Вт ч электроэнергии, что при средней цене 0,02 руб за 1 к Вт ч составит 0 руб. 00 коп. Соответственно годовая экономия составит 37 руб. 60 коп.
Уважаемый (-ая, — ые) товарищ (-и) Парамонов! Предполагаемый экономический эффект от предполагаемого внедрения предполагаемого изобретения «Двигатель с максимально высоким к.п.д.» представляется незначительным. Согласно письму Постоянной Комиссии по изобретениям и открытиям от 14.12.76 полезность Вашей заявки не доказана.
Настоящим направляю откорректированный расчет экономической эффективности к моей заявке «Двигатель с максимально высоким к.п.д.»
РАСЧЕТ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЭФФЕКТИВНОСТИ: Электродвигатели нашей страны потребляют за 1 год в среднем 421 миллион гигаватт-часов электроэнергии. При полном переходе двигательного парка страны на двигатели моей конструкции экономия за сто лет составит 842 триллиона рублей.
Обращаем Ваше внимание на необходимость врачебного контроля над гр. Парамоновым В. В., Ростов-на-Дону, Левобережная ул., 9, кв. 4.
§ 1. Завхозу лечебницы тов. Седых К. К. установить дополнительные решетки на окна палаты № 4.
§ 2. Ст. медсестре тов. Кошкиной Ф. Ф. увеличить дозу бромистого калия больному Парамонову, палата № 4
Рапорт
16.06. сего года мною во время вечернего обхода обнаружено исчезновение больного Парамонова (палата № 4). Решетки и замок не тронуты. Одновременно из аптечного склада похищено 1,4 л бромистого калия.
Настоящим направляю заявку «Способ достижения биологическим объектом полной прозрачности (невидимости)» с целью получения диплома на открытие.
ФОРМУЛА ОТКРЫТИЯ: Полная прозрачность (невидимость) биологического объекта достигается при втирании бромистого калия в кожу из расчета 1,2 г. на 1 см2 поверхности кожи.
Объяснительная записка
Сегодня, 25.06, я наблюдал необъяснимое явление передвижения по воздуху килограммового пакета с сахарной пудрой. Пакет медленно пролетел на уровне моей груди в открытую дверь магазина и скрылся из виду. По дороге пакет задел стоящую на витрине бутылку портвейна «Кавказ». Осколки я выбросил, портвейн тщательно вытер тряпкой, тряпку постирал.
Настоящим направляю заявку «Способ путешествия во времени» с целью получения диплома на открытие.
ФОРМУЛА ОТКРЫТИЯ: Способ путешествия во времени, заключающийся во втирании сахарной пудры в кожу из расчета 0,12 г. пудры на 1 см2 поверхности кожи.
Милостивые государи, тревога и удивление, терзающие меня продолжительное время, заставляют обратиться к вам с этим письмом.
Сперва о претензиях не могло быть и речи. Тыква замечательно превратилась в позолоченную карету, узники мышеловки — в шестерку лихих лошадей, крыса — в усатого кучера, а ящерицы — в ливрейных лакеев, столь браво вскочивших на задок кареты, словно всю жизнь только тем и занимались.
Наивысшей похвалы заслуживает метаморфоза, происшедшая с моим затрапезным платьицем. Оно расцвело и распустилось, как почка майского каштана, украсившись золотой и серебряной отделкой.
На бал я прибыла во благовремении, меня тотчас заметили, принц весь вечер не отходил от меня, приглашал танцевать и настойчиво расспрашивал, кто я и откуда. Естественно, я избегала прямых ответов, и в результате принц безнадежно в меня влюбился, а гости наперебой твердили: «Загадочная принцесса…»
В полночь, не успели часы пробить двенадцать раз, я бросилась прочь из дворца. Один из хрустальных башмачков был ловко потерян на лестничном марше. А уже после того, как вся подаренная вами роскошь снова превратилась в мышей, ящериц, тыкву и залатанное платье, до меня дошли слухи, что принц нашел мой башмачок. Казалось бы, жаловаться не не что. Однако дальнейшие обстоятельства — или, точнее, их отсутствие — вынудили меня взяться за перо. Миновал год, а от принца между тем нет никаких известий. В чем дело?
Крайне удивлена — (подпись неразборчива)
⠀⠀
Милостивая государыня, уполномочен выразить сочувствие по поводу причиненных Вам хлопот. Лично от себя хотел бы добавить, что полностью разделяю Ваши чувства и полагаю, что Вы вправе требовать награды за услуги, предусмотренные договором № 718 от 7.03 прошлого года, согласно которому Вы приняли участие в испытаниях опытных образцов иксигрекаппаратуры. Кстати, сообщаю, что предварительная обкатка метатрансувеличенных грызунов и пресмыкающихся, а также бахчевой культуры «тыквы» оценена специалистами положительно.
Теперь о вознаграждении. По окончании упомянутых испытаний мы готовы были приступить к экспериментальной операции под кодовым названием «Осчастливливание», в результате которой принц, отдав приказ примерять хрустальный башмачок всем девушкам королевства, должен был разыскать Вас и заключить с Вами законный брак, что и составляло вознаграждение за участие в эксперименте. Однако выполнить данный пункт договора не представилось возможным.
Вас предупреждали, что метагрансувеличение одновременно шести мышей и такого же числа ящериц чревато непредсказуемыми последствиями. Однако Вам было угодно поставить нас перед выбором: либо шестерка лошадей и столько же лакеев, либо Вы отказываетесь участвовать в нашей работе. Между тем Вы вполне могли бы ограничиться парой метатрансувеличенных лошадей, как Вам и было предложено. А шестеро лакеев — зачем столько? Рессоры едва выдержали.
К сожалению, Ваша алчность перевесила разумные аргументы, и мы вынуждены были согласиться на Ваши кабальные условия.
Итог печален: не выдержав перегрузки, сгорела обмотка трансформатора, что привело к замыканию в центральном энергореле. И, как мы предупреждали, в тот же миг произошло обратное превращение: лакеи стали ящерицами, карета — тыквой, кучер — крысой и проч., о чем Вы уведомляете нас в письме.
Но это не все. Нам не удалось довести до конца даже первый этап «Осчастливливания», поскольку необратимые последствия упомянутого замыкания стали причиной того, что заклинило двигатели семимильных сапог. Поэтому солдаты, которым выдали спецобувь, не смогли облететь королевство для принудительной примерки хрустального башмачка всем девушкам.
Вследствие вышеизложенного принцу не удалось отыскать Вас. С горя он женился на какой-то кухарке-сироте (её зовут Золушкой) и, по нашим сведениям, уже оправился от душевного потрясения.
В одной руке ангел держал реторту, в другой — лягушку. Он парил над столом, заваленным книгами и склянками. «Неужели философский камень жидкий?» — зачарованно спросил я. «В этом весь смысл! — ответствовал ангел-алхимик, сливая содержимое реторты в чашу. — Теперь три капли лягушачьей крови… Бери же!» Я потянулся за желанной чашей, но что-то сотрясло вселенную, чаша исчезла и в глаза ударил свет: я проснулся.
— А? Что? — хватаясь за шпагу, выпрыгнул я из постели. Господи, да зачем же в такую рань? И снилось-то как раз..
Вновь грянул залп. Я в бешенстве распахнул окно. — Прекратить, канальи!
По вытоптанной траве парка я в беспокойстве ковылял к конюшням и слушал сбивчивый доклад идущих рядом мерзавцев. Оказывается, одна из лошадей очнулась! Одна из тех лошадей.
Вот и началось. Ежеминутно ко мне подбегали с докладами, из коих явствовало… из коих… Голова моя закружилась, меня вели под руки, и слезы тревожного счастья застилали передо мною мир.
— Ваше высочество! Фрейлины проснулись! Ваше высочество, пажи продрали глаза! Ваше высочество, камеристки!.. лакеи!., повара!..
— А как же она? — перебиваю. — Есть признаки?
Признаков нет. Мы огибаем южное крыло дворца. Под мертвыми яблоками — клетка с оборванцами. Они возбужденно перехватывают грязными руками прутья — почуяли, догадались…
— Радуйтесь, принцы! — кричу я. — Пробил час пробуждения! Сегодня поднимется та, к которой шел каждый из вас! её разбужу я! По предсказанию — поцелуем! Приглашаю на нашу свадьбу! Вас пронесут в клетке вокруг стола!
Не отшатнулся, даже не пошевелился только этот, белокурый. Его перехватили вчера, когда он выходил из волшебного леса. Этот человек был первым, перед кем лес расступился.
…Прежде чем войти в её спальню, я приказываю освободить из-под стражи звездочетов, программистов, электронщиков и алхимиков.
Им повезло. Не начнись пробуждение, я бы подверг господ шарлатанов пыткам. Подумать: ели, пили, обирали мою убогую казну: золото им, видите ли, для каких-то кон-ден-са-то-ров требовалось! Рубины отовсюду выковыривали: ла-зер, дескать, ла-зер… Приходилось терпеть. Принцесса проспала только сорок лет, когда мы продрались сюда сквозь этот кошмарный лес. Еще тридцать ушло на бесплодные попытки разбудить её. Пушки постоянно перегреты.
Но сколько ни палили мы в Морфея — это не действовало ни на принцессу, на на похрапывавших — до сего дня — придворных. Фея, устроившая сие, не предусмотрела лишь одного: моей любви к заколдованной красавице. И сколь сомнительными ни казались посулы программистов и прочих чернокнижников ускорить ход времени во дверце, я разрешил этот научный грабеж казны, сопровождавшийся яростными склоками, то есть диспутами, после которых, истребовав вина старых запасов, хохочущие алхимики шли к кухаркам, а угрюмые радиоинженеры — к феям.
Непостижимо, как эта опутанная интригами компания сумела построить свой Генератор и в течение суток прогнала во дворце тридцать лет. Как бы то ни было, но 40 + 30 + 30 = 100.
Передо мной открывают скрипящую дверь — принцесса лежит на ложе, увитом гирляндами искусственных цветов.
Я наклоняюсь к её лицу и целую в щеку, целую с трепетом, несмотря на то, что делал это миллион раз. О, как я торопил пробуждение! Пушки грохотали, свирепые петухи орали на балконе, а внизу навзрыд орали серенады лучшие испанские кабальеро. Напрасно!
Но сейчас, когда в этих стенах миновали положенные сто лет, когда поднялись все заколдованные вместе с ней, — вот сейчас… Я втягиваю живот и заставляю себя глядеть соколом. Сейчас она сладко потянется и откроет глаза. Ну же!
Ни малейшего движения.
— Вы действительно принц? — спросил я, как только его привели.
— Действительно.
Делаю знак цирюльнику и, пока он возится с рукавом белокурого юноши, перед которым расступился лес, отворачиваюсь и молю бога, чтоб оправдалась моя последняя надежда.
— Ваше высочество, голубая! — млеет цирюльник — Прикажите остановить?
— И немедленно!
Я смотрю в глаза юного принца взглядом преданного друга.
— Кровь вам еще понадобится, не так ли, сударь? Отныне вы свободны То, что не удалось мне, удастся вам. Свадебный стол будет ждать вас у входа во дворец. Спешите же!
Пообещав некой Куамелле, женщине с завидным слухом, десять серебряных, я поставил её под дверь спальни. Стол уже был накрыт, оркестр рассажен, а самые расторопные стражники караулили парадный вход, чтобы молодой принц не слишком долге утомлял принцессу своим обществом.
Стражники вздрагивают: мимо них проносится Куамелла.
— Проснулась, проснулась, — кудахчет она на бегу. — От первого же поцелуя! Уже выходят из спальни! Ваше высочество, а как насчет десяти…
Немедленно убрать.
Бешено бьется сердце. Она спускается с ним по лестнице. Прекрасная. Прекрасная. Ослепительная.
Но отчего мои подданные разбегаются? Им вослед, словно улюлюканье, — зв… зв… зв… Кто-то включил Генератор! Принцесса и принц исчезают в глубине дворца.
Пока ученых допрашивают, хожу, ломая руки. Моя бедная возлюбленная, она там превращается в старуху. Впрочем, он тоже. Дьявольская машина работает на пределе: восемьдесят лет за полчаса.
Страшная догадка заставляет меня окаменеть. Бежать-то следовало не от дворца, а во дворец! Время, ускоренное для нас, там тянулось обычно. Значит, они успели прожить целую жизнь, и она любила его, а за окном — застывший мир, остановившееся солнце, под которым, как муха в янтаре, — я, старый безумец…
Разогреть, разогреть густую смолу! Я бегу, спотыкаюсь, бегу, из ноздрей течет не по-стариковски горячая кровь: спотыкаюсь, окатываюсь по ступенькам и вновь бегу, не чувствуя били, не обращая внимания на камердинерский вой. Зв… зв… зв… — все громче звучит надо мной монотонный приговор.
Во дворце все обвито тяжелой от пыли, фантастической паутиной. Источенная шашелем мебель рассыпалась по ветхим коврам. Цепенея от страха, я шепчу имя Девы Марии, крадусь по зловонным коридорам, пока не оказываюсь в бывших своих апартаментах. Странно: если не считать пыли, здесь все почти так же, как было утром. Сегодня утром, сто лет назад.
Если не считать и этого полуистлевшего листка в мраморной шкатулке.
«Ваше Высочество, все мои попытки проникнуть за пределы дворца или остановить Генератор были тщетны. Этот белокурый паук намертво опутал меня своей невидимой паутиной, и вся моя жизнь после пробуждения стала пыткой. Я узнала о Вас все: подумать только, Вы истратили всего себя, чтобы разрушить кол до ветви и добиться моей любви! И тут является самодовольный юнец, которому «предопределено» получить мою руку. Знайте же, ни секунды я не любила его. Все эти ужасные годы Вы один были моим Принцем.
Недавно я закрыла глаза разбудившего меня. Но и теперь не выйду из дворца, как бы ни мечтала хоть тайком коснуться Вас. Любите юную принцессу: старушке же довольно и того, что видит Вас, устремившегося к главному входу. Как хорошо, что Вы не успеете!
Прощайте. Быть может, мы встретимся где-нибудь там, где нет времени».
Я долго брожу по дворцу, и ничто уже не тревожит меня. В небольшой гостиной, наполоаину занятой Генератором, со скукой слежу за полетом ядра, выпущенного одной из моих пушек.
Едва вращаясь, ядро ползет прямо сюда. Странно — ведь только сейчас, войдя в эту комнату, я подумал, что убью проклятую машину. Волокна воздуха окутывают темный шар, тянутся мантией; ядро страшно медленно и очень точно приближается к окну.
Прекрасный выстрел. Всех наградить.
Алхимик сделал философский камень, запер, довольный, свою лабораторию и пошел спать. А утром приходит — камня нет! Ночью вор в окошко залез и украл.
Побежал алхимик к своему покровителю, герцогу, и рассказал про горе. "Ничего, — говорит герцог, — вора мы быстро поймаем".
И правда, к вечеру того же дня поймали вора, нашли у него и камень. Только тот камень стал нефилософским. Вор его испортил: хотел разбить и продать по частям.
Но герцог ничуть не расстроился. "Ты, — говорит он, — умеешь делать философский камень. Вот и сделай еще один".
Пошел алхимик в свою лабораторию, начал работу заново. Все, вроде бы, как раньше делает, а ничего не получается! Прослышал про это герцог и осерчал: "Всыпать обманщику двести горячих!"
И всыпали. Даже тогда ученым дорого обходились невоспроизводимые результаты.
Начинающий химик Брюкке захотел посмотреть, что получится, если бромистый маразмил смешать с окисью кардамона. Мы с вами знаем, что ничего хорошего не получится, но Брюкке жил давно и наших теорий еще не знал.
Налив в колбочку бромистого маразмила, стал Брюкке бегать по лаборатории, искать второй компонент. А окиси кардамона возьми, да ни у кого не окажись! Маразмил из колбы испаряется, разлагается и нехорошо пахнет. Тогда наставник молодого химика, коллега Шванцер, и говорит: "Дружище, чем зря бегать и вонять, плесните-ка себе в колбочку вон из той скляночки. Стоит она давно, надпись стерлась, может быть, в ней та самая окись и есть".
Налил Брюкке себе в колбочку чего-то из той скляночки, погрел — никакого толку. Взял термометр, стал им перемешивать в колбочке, да неловко — термометр разбил. А ртуть оказалась катализатором — и вдруг началась бурная реакция. Правда, второй компонент оказался не окисью кардамона, а перепой-гидратом… Впрочем, это неважно. Главное, что эта реакция по сей день так и называется: реакция Брюкке.
А безвестный химик Шванцер до самой смерти завидовал своему удачливому ученику.
Монах ордена святого Бенедикта отец Генрих две недели постился, не грешил даже помыслом и не мыл ни рук, ни ног. После этого он испросил у своего святого покровителя благословения на синтез философского камня, смешал красную землю с черной, добавил бычьего корня и грел все это неделю на медленном огне, непрерывно творя молитву. Философского камня отец Генрих не получил, но зато выделил нечто твердое, зеленое, отлично убивающее вредных насекомых.
Прослышав об этом свойстве продукта, пивовар Смальцер смешал все то же самое и получил тождественное начало, но без поста и молитвы, греша семью разными способами.
Успех его, несомненно объяснялся помощью сатаны, за что пивовара наказали плетьми, а его богомерзкое зелье выбросили на помойку.
И поделом! Нужно уважать традиции чужой научной школы.
Хаммер мечтал о вечной славе. Он её (то есть славу), конечно, заслуживал, потому что был заведующим лабораторией. Но, увы, никто, кроме ближайших сотрудников, не считал Хаммера знаменитостью.
"Самое надежное, — рассуждал про себя Хаммер, — открыть какой-нибудь новый элемент и назвать его своим именем. Но поди, открой! Куда проще увековечиться в каком-нибудь соединении".
И при первом же удобном случае Хаммер намекнул своим сотрудникам — дескать, полезно было бы… Сразу же закипела работа и было получено новое вещество, которому присвоили тривиальное название "хаммин". Хаммер так был рад, что формулу этого вещества даже на своих карманных часах выгравировал.
Да вдруг — бух! — в одном иностранном журнале появляется маленькое письмецо. Какой-то зануда раскопал, что соединение, открытое в лаборатории Хаммера, известно уже чуть ли не сто лет и тривиальное название у него уже имеется — дуррол[77]. Пришлось Хаммеру на новые часы потратиться…
Вот что получается, когда научные работники не читают научную литературу!
Злодей-дракон похитил красавицу Прайю и заточил её в гранитную скалу.
Освободить красавицу взялся влюбленный в нее богатырь Силан. Каждое утро он приходил к скале с киркой и до заката долбил камень. Прайя нежно смотрела на любимого через узкую щель, оставленную драконом для вентиляции, и это подбадривало богатыря.
Шли годы. Подвиг Силана воспевали поэты, а некоторые смекалистые люди стали потихоньку водить к скале группы туристов, взимая с них соответствующую мзду.
Но если говорить честно, работа у Силана продвигалась туго. Это с самого начала предвидел друг Силана — Фома, который, как говорили, водился со всякой нечистью. "Послушай, — говорил он Силану, — брось долбить, все равно не продолбишь. Лучше дам я тебе такую штуку — подожжешь, и враз скалы не станет!"
— А что же будет с моей красавицей? — резонно спрашивал Силан. — её тоже не станет?
— Её тоже, — смущался Фома.
— Ну, тогда пойди прочь! — гневался богатырь, с удвоенной энергией продолжая работу.
Спустя некоторое время Фома снова стал приставать к Силану:
— Ты тогда был прав. Но теперь я совсем безопасную штуку придумал…
Силан не отвечал…
И вот прошло много лет, Силан устал, состарился и примелькался даже туристам. После одного особенно тяжелого дня бывший богатырь сдался:
— Приди, Фома, помоги мне своим адским средством:
Торжествующий Фома тотчас же притащил огромную бочку с дурно пахнущей жидкостью и стал этой жидкостью поливать камень. Несокрушимая скала начала на глазах таять, и вскоре ликующий Силан извлек на свет свою красавицу.
Но что это? Перед ним стояла трясущаяся, бледная и слепая старуха…
Вот что бывает, когда медлят с внедрением.
— Послушайте, коряга! Отчего вы молчите? С вашей стороны это не очень-то вежливо, — сказала девочка Катя. — Ну?
Вот случилось так, что вас назвали корягой. Надо ли отзываться? Или имеет смысл сохранить безмятежность, хотя бы и внешне? Поинтересоваться возможно безразличнее: что, мол, это такое — коряга? Ну, ветки со спины торчат — мало ли. Если ветки, так уж сразу — нелепо! Одежка задралась, фасон неудачный. Зато глаз вполне человеческий, хоть и один. И рост средний: десять пальцев от земли (а то, что расположено в прочих измерениях, — личное дело каждого). И потому, даже если вас назвали, как её., корягой, главное — вести себя естественно. Вероятно, полезно слегка возмутиться, но чуть-чуть. Чтобы не выйти из себя (то есть не раздвоиться), а то, чего доброго, рассыплешься на множество особей. Как происходит с крэгами в ситуациях особо волнительных. Хотя, надо думать, в данном случае имеет смысл согласиться: да, коряга, и еще какая! Парадоксально, но это может подействовать. Если же, вопреки всему, особь, встреченная вами, будет упорствовать в своих биологических амбициях, то не надо переходить к активным действиям. Следует исполнить что-то простое и элегантное, достойное порядочного крэга, — например, музыкально оформленную композицию в цветах и ароматах. Яркий образ, точная мысль — убедительное доказательство дружелюбия существа, телесная структура которого находится в нескольких реальностях, а бессмертная душа в данный отрезок времени ищет совершенства в трехмерном пространстве.
Так (или примерно так) рассудило вслух незнакомое существо, но в нашей реальности этого, понятно, никто не услышал.
— Ну, что же вы молчите, коряга? Какая вы красивая… узорчатая, цветная!
— Вам нравится?
Катя захлопала в ладоши:
— Вот! Я была совершенно уверена, что вы — говорящая коряга! Мне очень нравятся эти узоры, только… почему на вас не растет листва? Вы, наверное, старая сухая коряга? То есть, простите, я хотела сказать вы — коряга преклонных лет? Пожилая?
— Листва, может быть, появится позже. И даже не листва, а. как бы вам обьяснить… Что-то очень похожее на листву.
— Прорастет?
— Если обстоятельства сложатся благоприятно, если нам повезет, то должно прорасти.
— Значит, вы не коряга, а корешок.
— О, подходящее имя!
— Можно я буду вас так называть?
— Конечно. Мы согласны.
Потом девочка Катя обошла вокруг своего нового знакомого, чтобы оглядеть его со всех сторон, а тот, в свою очередь, прикрыл единственный глаз, чтобы сосредоточиться.
— Что вы такое исполнили? — спросил корешок.
— Я? — удивилась Катя. — Ничего.
— Пожалуйста, скажите правду! — настаивал корешок взволнованным голосом. — Это так для меня важно.
— Ну… я внимательно смотрела, какой вы. Любовалась.
— Любовались? — обрадовался корешок. — Здорово! Никогда ничего подобного со мной не бывало. Нельзя ли просить еще… просить вас израсходовать самую небольшую часть душевных сил на то, чтобы посмотреть, какой я? Это так волнует.
Разумеется, Катя прошлась и посмотрела.
— Увы, — вздохнул корешок. — Качественно иной эффект. Наверное, в первый раз это было случайное озарение или чужой, бродячий импульс. Что это такое там у вас?
— В руках? Вкусная еда, которую я завернула в старую газету. Хлеб и даже кусочек сахара. Хотите крошечку хлеба?
— Вы меня угощаете?
— Да. Конечно, хлеб черствый, но другого теперь не бывает, и, если размочить водой, получается в самый раз. А еще лучше — хранить свой хлеб во рту. Я всегда так делаю. Да, но тогда мы не сможем разговаривать. Где у вас, корешков, находится рот?
— Положите угощение сюда.
— На вашу… ветку?
— Вот именно, благодарю. Действительно, очень вкусно. Не позволите ли и мне в свою очередь тоже угостить вас?
— Если вы так хотите, — сказала девочка Катя и даже сглотнула слюнку в предвкушении чего-нибудь вкусного. Сразу представилась золотистая луковица, а потом печеная картошечка, а затем и здоровенная картошища, пахнущая дымком, с обугленной толстой кожей. — Если вы так хотите.
— Я угощу вас мелодией. Вы, наверное, предпочитаете свежие мелодии?
— Предпочитаю, — вздохнула Катя — Свежие.
— О, эта будет свежайшей! Она будет сложена специально для вас.
И сейчас же налетели шорохи и вздохи, сложились ветром, а ветер ударил по струнам невидимых, но, конечно, каких-то невероятно огромных инструментов. И явилась неслыханная мелодия. Такая торжественная, что девочке Кате показалось, будто она тоже инструмент — скрипочка или флейта. И некоторое очень недолгое время Катя была частью этой головокружительной музыки. А потом мелодия ушла, а девочка Катя осталась. Удивляться. И немного печалиться, что все уже закончилось.
— Вкусно? — спросил корешок.
— Если про музыку так можно сказать, — ответила Катя. — Спасибо. — Она вздохнула и оглянулась на солнце, которое подобралось к самой середине неба — Жаль, но приходится проститься. Мне пора.
— Куда? То есть, разрешите спросить, по какому делу?
— По самому обычному. На войну.
— Неужели? — удивился корешок. Хотя скорее он все-таки огорчился.
— Представьте себе! — ответила Катя. — Собрала сколько было вкусной еды и вот несу своему дяде. Он у меня — сержант. Ох! — взволновалась она. — Совсем забыла спросить! Корешок, как вы относитесь к кривоногам?
— Кривиногам?
— Ну, к этим, с кем мы воюем. У наших мужчин и женщин ноги прямые. А еще мы — курносые и блондины. А кривоноги — кривоногие, черноволосые, лопоухие и очень злые. Мы тоже злые, но наша злость — правильная, геройская Скажите мне, корешок, вы случайно не за кривоногов?
— Я сам по себе, — вздохнул корешок. — Но разве это важно?
— Еще как! Ведь они убивают Мы тоже, конечно, убиваем… но за то, что они — кривоноги.
— Что означает «сержант»? — спросил корешок.
— Это такое воинское звание Сержант командует, отдает приказы, — пояснила девочка Катя.
— А остальные не сержанты?
— Они приказы исполняют.
— Я должен поговорить с вашим дядей! — воодушевился корешок и даже почернел от волнения. — Рассказать ему… рассказать, что убивать — противоестественно! А злиться на себе подобного — глупо!
— Честно говоря, — сказала девочка Катя, — я и сама часто так думаю. Только…
— Что?
— Дядя очень строгий. Пожалуйста, корешок, будьте деликатным. Убеждайте дядю как-нибудь не очень сразу, но капельке. Выждите подходящий момент и…
Добрались к вечеру.
На лесной опушке, перед бескрайними, уходящими за горизонт полями травы и цветов, притаились в окопах солдаты. Катин дядя находился позади них, в лесу: сидел в одиночестве на поваленном стволе у догорающего костра и, вероятно, обдумывал план предстоящего сражения.
— Где ты шлялась? — строго спросил он, белоголовый и белозубый, с загоревшим лицом, и, не дожидаясь ответа, потянулся к газетному свертку. — Почему так мало еды?
— Все, что нашлось в доме, — оправдываясь, тихо проговорила Катя. — Больше ничего не было.
Белоголовый дядя быстро и жадно съел хлеб, запив его водой из фляжки защитного цвета. Потом начал грызть сахар крепкими зубами Оглянувшись на девочку, положил перед ней щербатый кусок. Катя съела этот сахар, незаметно поделившись с корешком. Ну, а потом дядя уложил тяжелую жесткую ладонь на голову девочке Кате, чтобы опять молчать и думать о своем — о предстоящем сражении. Все это время корешок выжидал подходящий момент, чтобы не показаться бесцеремонным, навязываясь в собеседники.
— Дядя! — позвала девочка Катя и протянула ему корешок.
Дядя взял его, повертел в руках.
«Вот сейчас! — решил корешок, робея под этим ничего не выражающим взглядом. — Сейчас я скажу!» — собрался он с духом.
Протянув руку, дядя сунул корешок в самые угли и начал разгребать им костер.
— Что ты делаешь? — в ужасе закричала девочка Катя — Ему же больно! — И выхватила корешок из дядиных рук, обняла, прижала к себе.
— Ешь картошку, — сказал дядя, перекидывая с ладони в ладонь пахнущий дымком черный клубень.
А потом..
Потом он спокойно отобрал у Кати корешок, переломил его о колено и бросил в огонь И затем, легко удер живая в крепких руках рвущуюся к костру, плачущую навзрыд Катю, подумал и сказал:
— Нет. Больно может быть тебе или мне. Остальным нашим. С чужими, конечно, этого не случается.
Взлетела железная кровать. «Наверное, ураган неподалеку, — рассуждаю — Или характер у нее такой — летучий..»
Мне бы не вмешиваться в это дело, но…
«Кровать-то непосторонняя, — приглядываюсь. — Это же моя железная кровать!»
Ладно, думаю, ничего: налетается и вернется. Некоторое время можно обойтись и без нее — спать на полу или в креслах. Жестковато, конечно, зато не надо будет застилать ежедневно. И тут вдруг до меня доходит: «Господи, ведь на этой взлетевшей кровати — я!»
Торчу чуть ли не в облаках — жуть! Ноги под себя подобрал и стараюсь на землю не очень-то глядеть. Однако все-таки гляжу: щетина лесов с лентами шоссеек, с кубиками домишек, — все это кружит голову, тянет к себе, вниз. Нужно бы отвлечься, но чем? Песню, что ли, запеть? И запел.
— Из-за острова на стрежень…
— Неостроумно! — тут же слышу у самого своего уха.
Ну, понятно, чуть не свалился я со своей летящей кровати… Смотрю, за правым плечом — девица Волосы развеваются по ветру, а сама, кажется, неполностью одета, мерзнет.
— Не время для песен, — вздыхает она.
— Как вы смеете здесь находиться?! — слышу уже из-за левого плеча и, обернувшись, наблюдаю солидного дядю. Дядя в костюме-тройке и даже при лакированных башмаках — Ну? Отвечайте! — сердится он, сидя в ботинках на моей кровати. — Что вы здесь делаете?
— Я, — отвечаю, — я здесь… торчу.
Девица, развеселившись, хохочет, как сумасшедшая, а дядю распирает от злости так, что глаза на ниточках, как у рыбы-водолаза. Лягнул он меня ногой, а когда я ответил ребром ладони по этой ноге, дядя закончил пузыриться и съежился до нормальных размеров.
— Что вы здесь делаете, в моей кровати, с чужой возлюбленной? — спрашивает он.
— Это моя кровать! — в свою очередь возмущаюсь я. — Шишечки на спинке, обратите внимание, потеряны, и одеяло в клеточку.
— Шишечки? — недоверчиво цедит он, оглядываясь на железную спинку (а девица опять ухмыляется) — Никогда не обращал внимания. Не факт, что они здесь когда-нибудь были, эти шишечки. Одеяло, кстати, стандартное. И кровать… в конце концов, не суть важно, чья она. Но ответьте в таком случае: что вы делаете в этой кровати рядом с моей любимой?
— Торчит! — тут же вспоминает девица, оказавшаяся на удивление смешливой. — Он здесь торчит, разве не ясно?
Похоже, дядя уже не прочь врезать этой не посторонней ему особе, даже ботинком дрыгнул, а кулаки сжал. Но несподручно ему, кровать хоть и двуспальная, да на пути у него — я. Тогда он вскакивает (кровать заваливается на бок, так что я чудом удерживаю равновесие) и орет жутко.
— Ты, мошенница! Чем оправдаешься, ты?
— Не смей раскачивать кровать, — ровным голосом требует девица, цепляясь за спинку худенькой, бледной рукой. — Вдруг перевернется?
— Плевать! И замечательно, если перевернется! Неужели ты не понимаешь, что теперь мне, может быть, не хочется жить? — И чтобы стало понятнее, насколько ему все равно и не хочется жить, дядя начинает скакать по-козлиному — дико и неуклюже.
Здесь уже разбирает меня: почему бы не посмеяться последний раз в жизни?
— Надоело жить? Понимаю, — по-хорошему обращаюсь к этому прыгучему человеку, — Со мной, если честно, такое случалось: податься некуда или там денег негде перехватить, а то еще с утра, знаете ли, очень тяжко, голова — как чугунок… Но все это как-то само по себе всегда утрясалось, выправлялось. И сегодня здесь, в этом летучем троллейбусе, утрясется как-нибудь тоже.
— В троллейбусе? — недоумевает дядя.
— То есть в кровати, конечно, которая напоминает городской троллейбус в часы пик. Не протолкнуться от граждан пассажиров.
— От пассажиров? — озирается он.
— Образно говоря, — объясняет ему девушка — Метафорически.
— О! — мучается он — В троллейбусе… денег ему негде занять… И с этим ничтожеством Почему?.. Вот!
— Он лезет в карман и достает пачку кредиток. — Деньги нужны? Вот!
— Ладно, — говорю, — успокойся, дядя. А не понимаешь человеческого отношения, схлопочешь по рогам. Да не дергайся ты, ну, оговорился я! По рогам образным, метафорическим.
Но вижу, крепко его эти образные рога раззадорили. Прилег я поперек кровати — лежу, ноги свисают в пустоту. Разбирайтесь, думаю, сами, в конец-то концов. А сам любуюсь красотами: облака, просторы… Вот только прохладно немного, но что поделаешь — небеса!..
— Эх, да что там! — вздыхает дядя и, запустив руку под кровать, осторожно вытягивает оттуда накрытый белой салфеткой поднос с закусками, водочкой и даже шампанским.
— Ну, дела! — удивляюсь я, а сам заглядываю вниз: нет ли там чего-то еще? Но дудки — там, под кроватью, — воздушная бездна.
— Поскольку ваше появление не предусматривалось, — объявляет дядя, раскупоривая шампанское, — то у нас, пардон, только два бокала. Пьем в очередь?
— Да я хоть из горла, — вежливо сообщаю ему. — Очень своевременно такое ваше волшебство.
— Ничего сверхъестественного Этот поднос сервируется заранее и ставится рядом с кроватью на расстоянии вытянутой руки Мы пьем вино, а потом любим друг друга. А потом опять пьем.
— Красиво, нечего сказать, — соглашаюсь. — У меня на расстоянии вытянутой руки хранятся шлепанцы.
— Лишнее доказательство того, что эта кровать — моя, — кивает дядя — Ваше здоровье!
Выпили мы втроем, теперь закусываем, И тут я как-то впервые засомневался: действительно ли моя эта лежанка? Но глянул на одеяло, про шишечки вспомнил — и успокоился моя, законная.
— Так вы, стало быть, поэт? — интересуется дядя, плеснув по второй.
— Нет, — отвечаю, — человек я порядочный, зачем оскорблять?
— Как я любил эту женщину! — после пятой рюмки вздыхает он. — Но, увы, все проходит, все.
— Не переживай! Еще наладится у вас, может быть.
— Нет, теперь у нее — другой, — объясняет он мне. — Поэт…
— Ладно, — толкую, — уступил бы тебе эту кровать, сошел бы — да некуда, сам видишь!
— Пользуйся, зачем она мне теперь? — вздыхает дядя. — Взлетайте под небеса, парите себе на счастье, друг-поэт. Кровать-то как новая, я пружины менял, ремонтировал.
Откидывает он матрац, и — мать честная! Не мои пружины, вполне посторонние, новенькие, улучшенной конструкции. Что делать? Наливаю рюмку для храбрости и признаюсь искренне и без церемоний:
— Такая невезучая история. Перепутал я, братцы, кровати. Поступайте со мной, как хотите.
— И что же? — не понимает дядя.
— Извините, — говорю и пытаюсь представить, что же сейчас со мной будет. — Кровать — ваша!
— Забудь, — вздыхает он, — сиди и не дергайся.
— Как же это — забыть? — удивляюсь. — У вас, понятно, привычка такая… а то, может быть, тяга к любовному разнообразию — взлетать и парить, но я-то тут при чем? За что ж мне такое наказание?
— В другой раз будешь внимательней, — отмахивается дядя. — Впрочем, его может и не случиться, другого раза. Да и какое это теперь имеет значение? — вдруг вспоминает он. — У нее, — кивает на девицу, — есть поэт.
— Конечно, — сладко жмурясь, оглядывает небесные дали наша попутчица. — Теперь у меня поэт.
Бабкин домишко был не ахти. Тяжесть прожитых лет сгорбила его и покосила. Доживал он свой век в одиночестве. Когда-то, еще до войны, тут стояла целая деревня. Потом стали строить водохранилище. Всех переселили на новое место. Уцелела только одна изба. Торчала она на угоре и затоплению не подлежала Вообще-то хотели и её перевезти, но уж больно языкаста была хозяйка, вцепившаяся в родное место, словно клещ. Так и махнули рукой.
Поднялась вода, согласно расчету, до пригорка, и избушка очутилась на самом берегу Подошла к ней потом с одного боку запретная зона, что протянулась от шлюза, — подошла и опять не тронула. Сзади, из-за горизонта, семимильными шагами наступал город. Немало деревень слизнул он на своем пути, в том числе и прежние выселки, а вот поди ж ты — не дошел малость и тоже остановился. То ли из-за бабкиного языка, то ли в силу текущей переориентации планов.
Верней конечно, из-за второго. Поскольку напротив, на другом берегу канала, начали вдруг строить что-то непонятно-громадное, из гигантских блоков. Строили энергичными рывками, то день и ночь без роздыху, а то все замирало: только краны торчали в небо да слепящие прожекторы неусыпно горели круглые сутки И никто не мог сказать, что же из всего этого получится.
Выцветшая от непогод, исподлобья взирала избушка на изменчивое мельтешение жизни, кренилась набок, будто прислушиваясь к радиоголосам со шлюза, со стройки напротив и с дикого пляжа по соседству, что давно хотели стереть с лица земли, да все никак не удавалось.
Ох уж эти пляжники! Они проникали всюду, как микробы. Даже в запретную зону. Рвали от жизни все, вплоть до бабкиных огурцов. Шум несусветный стоял над пляжем и в окрестных кустах и по мере прогресса звукотехники все усиливался. Вроде бы уж ночью-то кому шуметь? Но с весны и до поздней осени под мирным сияньем звезд взрывались береговые заросли неожиданным гвалтом, бессистемным исполнением народных песен и громогласной современной музыкой.
От этого бесконечного шума бабкин петух истерично вскрикивал во сне, а днями сидел на кадушке с дождевой водой и часто мочил голову, более ни к чему он не был способен, за что и получил прозвище Билютень.
Для защиты огурцов могучую ограду возвела бабка вокруг владений. От хищений и поджога обшила ограду ржавым железом и окружила колючей проволокой. Народ прозвал все это «железным занавесом». Лихие шофера, надменно переругиваясь с загорающими, опрокидывали туда же со своих самосвалов бренные останки материальной культуры. Что бабку вполне устраивало. Еще вдохновенней она собачилась с пляжниками и жучила внука. Дочка с зятем трудились в городе по торговой части. Внуку же, в редкие минуты расслабления именуемому внучком, полагалось жить при бабке до больших морозов. По идее это должно было позитивно сказываться на его аденоидах. Так или иначе, мебель в городской квартире-музее оставалась целее. По выходным зять с женой (если они не уезжали на уик-энд к великосветским знакомым из торговой сети) пробирались с авоськами меж мусорных куч, наскоро воспитывали дитя и затем, тяжело груженные дарами земли, отбывали к себе обратно. И в понедельник, привычно оберегая части тела, пострадавшие при воспитании, вступал на тропу бабкин внук, задумчивый двоечник. Задумчивость и аденоиды не мешали ему исправно рвать штаны и совершать иные типичные преступления, по совокупности которых бабка наичаще именовала его злодеем. Личное время злодей проводил за бросанием камешков в воду — занятием весьма ценимым древними мыслителями, — или же в исследовании мусорных куч. Находки свои он складывал в сарае, где стояла бочка с квашеной капустой. Разные были вещи, от помятой граммофонной трубы до многочисленных блоков электронной аппаратуры, свезенных на свалку под горячую руку во время субботника.
Сентябрь в тот год выдался на славу. Яблони собирались зацвести во второй раз, а пляж прямо-таки обезумел. И хоть в воду не лезли особо — разве что для отрезвления, — круглые сутки и даже в рабочие дни, из ободранных кустов заново цветущего шиповника лились страстные мелодии, перемежаемые бодрым хохотом пляжующих. Бабкин петух-психастеник совсем рехнулся. На стройке тоже поднажали, обнаружив, видимо, скрытые резервы. В ту черную пятницу внучок пришел из школы мрачный. Молча поел, не ввязываясь в дискуссию с бабкой, взял портфель, заперся в сарае. Двойка по физике сильно осложнялась тем обстоятельством, что родители в этот раз обещали пробыть два дня. Двойная порция хоть кого озадачит. На подчистку в дневнике рассчитывать не приходилось. По роду службы родитель был хорошо знаком с этим делом.
Внучок горько вздохнул. Составил несколько уравнений высшего порядка. Систему интегрального исчисления он разработал еще давно, для удобства, когда гонял на пробу спаянную из кусочков схему компьютера. Ввел программу. Экран дисплея осветился с готовностью. Внучок ухватил себя за космы. Да, он согласится на поправку, но при условии… Невдалеке разноголосо вопили магнитофоны. «Железный занавес» дребезжал в гулком резонансе, но внучок уже ничего не слышал: диалог «человек — машина» требовал полной отдачи.
⠀⠀
Вышла из мрака младая с перстами пурпурная Эос. Одиссей с трудом приподнял с козьего меха тяжеленную от возлияний и бессонной ночи главу, посмотрел Цирцее вслед, Прекраснокудрявая уходила, плавно покачивая бедрами, свежая, как гроздь винограда.
Хорошая женщина Цирцея. Но уж выдумщица! Вспомнилось, как год назад, для первого знакомства, она превратила его спутников в свиней. Весь экипаж! Надо же… Пришлось поговорить серьезно. Сразу зауважала: ах то, ах се, ты ж тот самый Одиссей, как я рада. А рабыни уж закуску тащат и пышное ложе готовят Нет, ты сперва расколдуй и водами Стикса поклянись, что больше не будешь! Гм, да. Жаль расставаться. Что поделаешь, долг. Спутники домой просятся. Еврилох, как всегда, с критикой лезет. Дисциплина упала. И впрямь загостились. Ровно год гуляли без просыпу. Прямо с утра и до вечернего позднего мрака ели прекрасное мясо и сладким вином утешались. Под конец и разбавлять водой, кажется, перестали Ельпенор, нещедро умом от богов одаренный, по пьяному делу свалился с Цирцеиной крыши: прянул спросонья затылком о камень. Пока разобрались, а он уж того — перекинулся в область Аида. Последнюю ночку провели. Конечно, на всякий случай клятву с нее взял. Водами Стикса Что, мол, зла не держит на расставание.
Ладно, ехать так ехать. Держась за голову, Одиссей спустился к источнику Наскоро воздал хвалу местному божеству — ох и трещит же проклятая! — вылил на волосы целую амфору. Полегче стало. Пошел на берег расталкивать милых сердцу спутников, те лежали меж остатков пиршества опухшие, синие, на древних греков не похожие, мать честная — будто бы и не расколдовывала их Цирцеюшка.
Бросил крылатое слово.
С кряхтеньем и стонами собрались кое-как. Забыли уже, где нос, где корма. Вразнобой ударили веслами. Нехотя поплыл назад берег, бухта в антисанитарном состоянии, весло на могиле Ельпеноровой, дальний дым над жилищем богини. Завтрак готовят. Даже не вышла на ближние скалы. Гордая. Как же, дочь Гелиоса…
Что она говорила, наказывала ночью? Насчет сирен запомнилось хорошо. Кто, по незнанью, к тем двум чародейкам приближаясь, их сладкий голос услышит, тому ни жены, ни детей малолетних в доме своем никогда не утешить желанным возвратом: пением сладким сирены его очаруют, на светлом сидя лугу, а на этом лугу человечьих белеет много костей, и разбросаны тлеющих кож там лохмотья.
Потом, значит, Скилла. Шесть шей, на каждой — голова с зубами в три ряда. Все зубастые пасти разинув, разом она по шести человек с корабля похищает. А рядом с ней Харибда. Та целиком корабли глотает. То поглощая, то извергая влагу морскую.
Выдумщица конечно, Цирцея. Но Одиссей — человек осторожный, недаром Агамемнон покойный когда-то целый месяц уговаривал его повоевать в Трое. Но и сирен послушать охота. Вдруг в самом деле они есть?
Лесистые вершины Эи еще не канули в море а уши гребцов уже были заткнуты воском, сам же Одиссей, согласно собственному его приказу, крепко-накрепко прикручен к мачте. На всякий случай.
⠀⠀
…В сарае пахло канифолью. Внучок судорожно лепил монтаж Ничего особенного, простенькая схемка — частный случай приложения единой теории поля. Но время поджимало, вот-вот нагрянут родители — со всеми, как говорится, вытекающими последствиями…
А на пляже орал магнитофон, Галя и Мила жутко скучали. Их отправили сюда с работы пораньше. Чтобы все приготовили. Сидорова дали в носильщики. И вот уже всё нарезано, расставлено, даже газеткой от мух прикрыто, а никого нету. Видно, начальник приехал не вовремя. Сидорова отправили на разведку. Все равно толку с него… Обсудили всех знакомых. Чуть не поссорились, да лень было. Крутили пленку. Загорали. Делать нечего, глядеть не на что: прямо за каналом — стройка с прожекторами и кранами, сбоку — шлюз пропускает унылые баржи с буксирами. Тьфу…
Шмыгая носом, внучок приладил над рабочей плоскостью гравитационный волновод. Соединил обкладки темпоропреобразователя. Прозвонил цепи. Кажется, все Выставил на пульте устраняемое время: минус 105 секунд, с запасом. Щелкнул тумблером.
Ближайшая черная микродырка распечаталась, шумно выплюнула порцию гравиэнергии и опять захлопнулась. Пространство слегка перекосило. Никто из привычных ко всему современников не обратил внимания Лишь петух Билютень, сидя на своей кадушке, укоризненно взглянул одним глазом в небо и в неочередной раз помочил голову.
А освобожденные гравичастицы уже мчались по сложным хроновероятностным спиралям, налетая друг на дружку, с ходу преобразуясь в антихроны и позихроны, закручиваясь тугим жгутом в граммофонной трубе. Почему-то запахло серой. Побочный эффект, механически отметил внучок и сунул под узкий конец волновода несчастную двойку. С холодным терпением вивисектора он склонился над активной зоной…
— Глянь, Милка! — встрепенулась друг Галя, локтем толкая задремавшую подругу.
По каналу плыла крутобокая посудина, вся черная, только нос исподу был вымазан красным суриком, как это делают рачительные автовладельцы. Волосатые гребцы по-чудному одетые, вразброд махали веслами. Один дядечка, ничего себе, в медных заклепках и без штанов, был привязан к мачте. То ли Садко купец-богатый гость, то ли сам режиссер. Они ж теперь одновременно и играют, и командуют.
От корабля несло, как из шашлычной перед закрытием. Накатившаяся волна лизнула голые девичьи ноги. Мила и Галя взвизгнули, пришли в себя, вскочили, закричали разом, перекрывая рев магнитофона:
— Але, киношники! Бросьте нам вон того, привязанного!
Киношники не отреагировали. Только развернули свою посудину, чтобы девиц им видать было, да гоготать начали Девочки даже обиделись…
⠀⠀
…Ох, права была Цирцеюшка. Всё как есть. И девы, ни с кем не сравнимые станом своим и лица — красотою. Крыльев, однако, у них Одиссей не приметил. Как и одежды, вниманья достойной. А на лугу и вокруг под кустами дивнопрозрачно блистали сосуды цены несказанной. Кости, и прах, и лохмотья также виднелись совсем невдали.
Но песня! Боги, какая лилась с берега чудная песня! Мелодия её была по-дикарски примитивна, и непонятные слова без конца повторялись, громко свидетельствуя о скудости варварского наречия. Зато в ней звучала такая страсть, неслыханно откровенная по древнегреческим меркам, что при всем своем хитромыслии Одиссей напрочь потерял голову.
— Это я, это я, это я, любовь твоя! — звали из кустов. Потом снова и снова — Это я, это я, это я… — И спеленутый троянский герой рвался из ремней туда, к удаляющемуся берегу сказочных дев.
Когда ж обернулся, в глазах у него потемнело, а сердце зашлось. Прямо на него светили несколько могучих Гелиосов, Страшенные челюсти на угловатых суставах, скрежеща от голода и ярости, хватали бесплодную гальку, просыпая меж зубов, бросали с места на место. В небо тянулись невообразимо огромные шеи, обломок скалы, побольше Одиссеева корабля, аккуратно обкусанный, вдруг оторвался от земли и прянул туда.
— Эй, на шлюпке! — прогрохотала эта самая Скилла.
Слов Одиссей не понял, но ужаснулся — такого и от Полифема-циклопа, ослепленного им, не слыхивал. Судно заюлило и боком, кое-как подав из опасной зоны, ударилось вдоль по каналу. Еврилох сломал весло, рыдая, задрал подол хитона на голову А дальше…
Дальше пути не было. Словно в улыбке разводя в стороны железные губы, Харибда медленно обнажала гигантскую пасть Внутри пасти сгрудились совсем еще непрожеванные корабли разного вида и размера Но места для Одиссеевой посудины там хватало. Пред зевом ужасно волны сшибались, а в недре утробы открытой кипели тина и черный песок Харибда загудела басовито. Почуяв в её голосе торжество, Одиссей закричал по-заячьи, разорвал сыромятные путы и прыгнул за борт…
⠀⠀
…Критически нарастала энтропия. Хронотрон перекалился Внучок выхватил из активной зоны разогревшийся дневник.
Двойка не исчезла!
Хуже того. Появилась вторая, по математике За завтрашнюю субботу. Растерянно перелистнув страницу на будущую неделю, сплошь изукрашенную нежелательными пометами, внучок поспешно сунул дневник под лучи хронотрона и перекинул тумблер в режим восстановления нуль-позиции, Антихроны и позихроны, теснясь и попискивая, полезли обратно в трубу…
⠀⠀
…Выплескивая помои в канал, бабка не очень то глядела на мир Божии. И потому волосатый мужик, весь в тине, вылезающий на берег, оказался для нее полной неожиданностью Скользя по глине, он упал на колени. Завопил что-то непонятное, хватая бабку за ноги.
— Гос-с-с-с-поди! — замахнулась она ведром. — Сгинь, рассыпься, нечистая сила!
Мужик сгинул. Сей же миг. И лодка с его дружками, что толклась неподалеку, тоже пропала бесследно.
Крестясь, бабка опустилась на землю. Потом пощупала пульс, встала, побрела к кадушке с дождевой водой.
— Ну-ка, подвинься, — сказала она Билютеню вполне миролюбиво…
⠀⠀
…Одиссеев корабль с экипажем по хроновероятностной кривой занесло на озеро Титикака, где он и затонул на радость и удивление противоборствующим научным школам далекого будущего.
А личный состав выплыл, освободился от воска в ушах и постепенно ассимилировался среди местных племен, отличавшихся красноватым оттенком кожи с богато орнаментированной узорами боевой раскраской. Пожалуй, единственное, что сохранилось от Одиссеева корабля в чреде поколений, — колесо в детской игрушке, неведомое туземцам, да еще нос характерной формы, по законам Менделя высовывающийся иногда в хитросплетении генетического наследия. Все остальное сгладилось веками в ходе развития данной популяции под определяющим воздействием факторов внешней среды.
Сам же Одиссей обнаружил себя, — в одной сандалии и без милых сердцу спутников, — на лесистом берегу Огигии — острова, где прозябала не избалованная компанией нимфа Калипсо, богиня богинь.
Он еще плел чего-то на скорую руку, машинально счищая с себя размокшие конфетные бумажки и картофельную шелуху, про гнев Гелиоса и справедливую кару, постигшую спутников (а он ни в чем не виноват), про Харибду и девятидневное свое скитание на обломке доски по многоисплытому, бедоносному морю. А светлокудрая, похохатывая и отмахиваясь от застарелого перегара (фу, разве ж у Цирцеи вино подают!), уже тащила его к гроту и на ходу обольщала волшебством коварно-ласкательных слов, об Итаке память надеясь в нем истребить.
— Эх-х! — махнул рукой Одиссей, увидев суетливых рабынь, знакомые приготовления и закуску. — Ты хоть поклянись сперва, что зла не помышляешь. Водами Стикса, как положено.
— Да ладно, чего уж тут, — отвечала могучая нимфа голосом грудным и волнительным. — Я тебе бессмертие подарю потом. И вечную молодость. Я не мелочная, как некоторые, — обещала дочь кознодея Атланта, вконец прозябшая на своем острове, волнообъятном пупе широкого моря…
С тех пор многократно, и с каждым разом все складнее, рассказывал он Калипсочке историю своих подвигов на пути к милой Итаке.
— И сердца моего не трожь! — обычно заключал он. — Потому я — в бедах постоянный!
— Да ладно тебе, — сонно говорила богиня богинь, наткавшись за день. — Спал бы уж. Эос вот-вот выйдет из мрака со своим маникюром.
Она отворачивалась к стенке грота и негромко похрапывала.
Хорошая женщина Калипсо. Тихо жили.
Через семь лет там, наверху, решили, что это становится неприличным. Спустили, как водится, установку. Дескать, есть мнение.
Одиссей было поартачился. Но богинюшка службу знала — Кронион шутить не любит! — и мигом наладила странничка по месту жительства.
— Ты не очень язык-то там распускай, — ворчливо посоветовала она на прощанье. — Не все такие покладистые.
Про бессмертье обещанное забыла, конечно, в расстройстве.
Насчет своего языка он и сам знал. И тень приятеля, Агамемнона-покойника, еще раньше наказывала ему: слишком доверчивым быть нельзя, Одиссей, берегися с женою; ей открывать простодушно всего, что ты знаешь, не должно, вверь ей одно, про себя сохрани осторожно другое.
Так ведь надо же! Еще и до дому не доехал, у царя Алкиноя — стоило принять кубок-другой разбавленного — все выложил, что было и чего не было, соскучась по новым слушателям, и таково складно, будто рапсод какой-нибудь. А люди — сами знаете какие. Да и море многоисплытое, если уж по-честному, не больно-то велико. Вскорости на пиру у любого басилея, да что там — в каждой деревенской кузнице, где народ древнегреческий собирался вечерами покалякать, дежурный сладкопевец, ударив по струнам, непременно заводил про Одиссеевы похождения И все крутили головами…
Хорошая женщина Пенелопа. Но уж характер! В свете жены не найдется, способной с такою нелаской, так недоверчиво встретить супруга, который, по многим бедствиям, к ней через двадцать отсутствия лет возвратился.
Кажется, все для нее: и женихов истребил, и в дом не с пустыми руками вернулся, и хозяйство обещал поправить. А где уважение?
Чуть что — начинала поминать все гулянки и драки, и жадность неразумную, и глупые блуждания от Крыма до Сицилии, или как еще их там в будущем назовут. И ребенок бы от Илиона до Итаки за неделю добрался и богов не прогневал. А все вино проклятое да еще эти. Тут она всех богинь островных честила почем зря и вспоминала, что Цирцеин сыночек Телегон, по слухам, весь в папочку удался, и совсем уж безвинную Левкотею, Кадмову дочь, нимфу-бедняжку, сюда приплетала — он и лица-то её не рассмотрел, так, птичка какая-то. Только про сирен молчала, считая их, как и Скиллу с Харибдой, бессовестным враньем муженька, — это у них в роду, от деда Автоликона, знаменитого на всю Элладу обманщика и вора. Ох, предупреждал её папа в свое время. Нервы, конечно. Одиссей молча уходил в полутемный мегарон, подальше от скандала. Пригорюнясь по-холостяцки на бычьей шкуре у остывающего очага, он вспоминал избранные страницы своего героического прошлого. Не богинь, разумеется — эка невидаль, вон их сколько, на каждом острову сидят, приличному человеку ни пройти, ни проехать, — а залитый солнцем луг с двумя волшебными девами, и их призывные жесты, и страстную песнь на примитивном варварском диалекте «Это я, это я, это я, любовь твоя, это я, это я, это я..» — и так далее. Он сладко вздыхал. Потому что тот давний день и был, пожалуй, единственным его чудесным приключением, прекрасным и страшным, необъяснимым и правдивым.
⠀⠀
Внучок мрачно ковырял в тарелке. Ужинали всем семейством. Отец был в хорошем настроении: днем ревизора проводили честь честью. Бабка плачущим голосом описывала давешнее потрясение: лодку, набитую ряжеными туристами, и мужика в медяшках ровно самовар — как он кричал не по-нашему, а потом рассыпался без следа.
— Привиделось вам, мама, — сказала дочь, — голову напекло. — Вы седуксен попейте. Очень полезно для здоровья. У нас все покупатели с собой носят.
— А может, пришельцы вас навещали? Небось приглашали на небо, а вы… — И бабкин зять захохотал двусмысленно.
— Не смей обижать маму! — вступилась дочь. — Тебе же русским языком говорят, на ногах не стоял твой пришелец.
— Ох уж верно, — подхватила бабка. — И лучищем-то от него разит, и винищем-то, от твоего проходимца!
— Да не мой он вовсе, что вы навалились обе!
Пришельцы, рассеянно подумал внучок. Он прикинул в первом приближении количество обитаемых планет во Вселенной, скудный шанс возникновения Разума, возможный процент технических цивилизаций, ничтожную вероятность посещения Земли, да еще чтобы на бабкин двор! Исчезающе малая величина, вроде спонтанного появления ДНК. И ироническая улыбка тронула его губы: пришельцы!..
— Ты что ухмыляешься над старшими? — Отец поспешно сменил тему разговора. — А ну-ка, порадуй родителей отметками!
Бабкина дочь горестно вздохнула и начала прибирать со стола, а сама бабка, поджав губы, ушла к себе за перегородку, к иконам. И долго еще под вопли внучка тень её, бьющая поклоны, однообразно моталась по заменявшей дверь ситцевой занавеске…
⠀⠀
Перед сном внучок, всхлипывая, вышел на берег под молчаливые вечные звезды. Прожекторы напротив выключили с вечера, в целях борьбы за экономию. Редкая тишина разлилась в природе.
— П-песталоцци! — пробормотал внучок и высморкался: — Средневековье, рутина! Хоть бы случилось что-нибудь такое, интересное…
Он споткнулся обо что-то. Морщась от боли, присел. Нашарил рукой Одиссееву хитросплетенную сандалию, сорванную могучим темпоральным вихрем. Рассеянно покачал её за ремешок, швырнул на середину канала. Дивноузорная медная пряжка блеснула прощально и скрылась навеки в пучине. Всплеска он не услышал. Ибо как раз в тот миг из ближайших кустов грянула во всю магнитофонную мочь Алла Пугачева со товарищи, и страшно закричал упавший с насеста бабкин петух-психастеник, и раскатисто срезонировал в ночи «железный занавес».
И долго еще на другом берегу, меж пустых циклопических стен, метался, опускаясь в гулкие басы и теряя все человеческое, потусторонний провидческий голос «То ли еще будет, о-е-ей!»
— Добро пожаловать, мой юный друг! Объявление, которое вы сейчас прочли, поверьте, самым счастливым образом вывернет вашу жизнь. Признайтесь, надоело ходить в неудачниках? И правильно! Ну зачем вам эта пустая юношеская мечта?
— Осади, батя. Я ничего не собираюсь продавать вашей лавочке. Просто на книги потянуло.
— Нездоровится, понимаю.
— Вроде того. Дай, думаю, какую-нибудь книжонку куплю, э-э по философии.
— В такой вечер?
Дождь так зазвенел по асфальту, словно в небесах перевернули ящик сапожных гвоздей. Старик повертел в руках человеческий череп, отставил его в сторону, захлопнул книженцию размером с надгробную плиту и уткнулся крючковатым носом в черный квадрат окна. Я — в полки. Кирпичины томов китайской стеной громоздились до потолка.
— Что-то у вас насчет философии слабо, папаша.
— Гм. Вы, судя по всему, поклонник современных мировоззрений. Извольте! Вот Дессауэр, Миттельштрасс, Фромм, Дюэм. Не желаете?
— Тю на тебя, батя, я их всех читал. В натуре.
Проклятый книжник лыбился, а глаза тусклые — две консервные банки на дне лужи. Надо было уходить. Или показывать свою глупость. Я буквально видел, как черт, вывалив от удовольствия алый лапоть языка, дернул за мной.
— И какие нынче в Москве цены на мечту? Я из чистого любопытства спрашиваю.
— О, разумеется.
Чересчур резво для его возраста книжник выдвинул кассу, вспухшую квашней пачек, и разноцветные, веселые бумажки затопорщились в радостной готовности. Так косятся на задранную ветром юбку — я быстро отвел взгляд от денежного ажура. Старик хмыкнул.
— Цены, говорите? Ценами утешить не могу — низкие цены. Товар-то копеечный, для столицы — ерундовый. Завелась у кого мечтишка — и куда? В Москву! Москву норовят удивить. И везут теплоходами, самолетами, тащат целыми составами, а потом не знают, куда и деть. Опять же, весна — сезон. Так что много не дам, этак тысяч…
Книжник назвал сумму.
Свет в магазине померк, распахнулся занавес — я тогда околачивался в театре рабочим сцены, — и пахнуло пропеченными солнцем соснами, парикмахерской одурью магнолий; белыми домишками у самого синего моря замельтешила внизу летняя Ялта. Закатиться в Крым с подружками-хохотушками, отдать карточный долг — хватит на все.
Сейчас мне стыдно и назвать сумму, а в те годы..
— Маловато даете за душу, Марк Соломонович!
— За вашу — нормально, Сережа.
Старый еврей перехватил мой взгляд в сторону таблички на двери директора, ответил на ухмылку. Его вышла на сто лет умнее. Тогда мы уперлись взглядами-лбами. К моему стыду, и взгляд у старика был баранистей.
— Откуда имя узнали?
— Да всех вас таких зовут Сережами. Ох-хо-хо-хо.
Книжник вздохнул — так умеют только старые евреи, — прикрыл свои жестянки, забормотал:
— Не знаю, что с вами? Не осмелились утвердить местечко для своей мечты, поэтому весь мир ходит у вас в виноватых. Злой и циничный, как всякий проигравший; заурядный неумеха, пустой выдумщик, ничтожный мечтатель, не шевельнувший пальцем для достижения цели, ленивый и вороватый, такому лишь дармовое любо, бездарный фантазер, который не почешется ради счастья, молодой глупец, брезгующий уникальным предложением; обменять неприятности на наличные — вот ваш рентгеновский снимок. Насмешки друзей, вопли жены, стенания и слезы родителей — что хорошего видели вы от мечты? Скоро утомите себя, обтреплете её и вышвырнете тайным образом, как дохлую кошку, а здесь деньги.
— Спасибо за доброту, батя, только надбавить бы. Душа все-таки…
— Никогда не торгуйтесь со старым евреем, молодой человек!
Куда и флегма делась? Старик сиганул чуть ли не под потолок.
— Удивительно, до чего люди любят демонстрировать свое невежество! Мечта — это дряблая часть души, её болезненно желчная составляющая. Всего-то! И весу в ней процентов десять от целого. Но кому я говорю? Всё — передумал. Ни рубля не дам. Был охотник до мечты, да весь вышел. Да-с. Мечтенка-то у вас мелковатая, эгоистичная. За что платить? За вечный источник разочарований, за ваш успех? Нет, я сошел с ума! Жалкий, неудачливый торгаш! Альтруист несчастный!
Вороньим ором начертав рыдания, старый альтруист нахохлился в черный квадрат.
Я задумался. О Ялте. Как отыграю карточный долг Вернусь с деньгами к мечте Заставлю кусать локти бросившую меня жену. О том, что никогда и ни у кого не сбывается.
Мне бы за черным квадратом заметить беснующуюся ночь, ночь с четверга на пятницу — время колдунов и ведьм. Догадаться, кем устроен сей дьявольский спектакль.
Нет, не агент преисподней, не сумасшедший ученый, не старик и вовсе не еврей стоял передо мной. Но где мне было тогда узнать, кто!
Есть на свете удивительные зеркала.
— Вас что-то смущает, Сережа? Смелее! Разве я похож на врага рода человеческого?
Я сделал все, что мог, — промолчал. Этого оказалось достаточно. Книжник затарабанил пальцами по черепушке, развалил фолиант, зачастил:
— Здесь вам не антураж для сытых дамочек. Астролог, Мысленник, Кудесник, Кости волшебные, магнетизм и волхвование фармазонов — все это лишь введение в тайны этого тома. Никакого оккультизма и дешевой хирологии. Гормоны мечты — суть выделения обычных желез, а железа — такой же внутренний орган, как почка. Подумаешь, почка! (Расшвырялся моими почками старик.) Перед вами чистая наука! Симбиоз высшего знания и тайной физиологии мозжечка. Позитивное скрещивание теллурических вихрей и слияние семи аспектных центров микрокосма. Абсорбция толерантной ментальности и её апробаций в лунных фазах. Знаете кто я? Не знаете! А я — астральный эндокринолог, если хотите, простой зодиакально-депрессивный хирург.
Хирург приступил к операции.
Швырнул кости — выбросил две двойки. Возжег свечи, начертал в воздухе звезду магов, мелькнул хищным профилем. Выдернул из рукава звездную карту, разорвал её в клочья, затолкал в череп. Ударил в бубен и закружил в жизнерадостном танце, гнусавя мантры да звеня колокольцами. Затем хлебнул из горла, натянул брезентовые рукавицы и стал целить пожарным рукавом мне в рот.
Вдруг живодер озабоченно зацокал языком, подскочил к фолианту.
— Йо-йо, чуть не забыл! Для безболезненного отделения дряблой субстанции необходима деструкция кармы в момент утери восьмеричности.
— Чего?
— Гм, подлость требуется. За шесть часов до операции вам надо совершить хотя бы одну мелкую пакость.
— Расслабься, батя. Все о’кей.
— Какой славный молодой человек! Укольчик, секундочку потерпим.
Он стал ловко вправлять в меня пожарную кишку, прильнув к экранчику на другом её конце и вовсю орудуя никелированными рычагами. Через миг я был растянут по трубе Уренгой — Помары — Ужгород. Свет стал ал, летел кусками. Весь мир свернулся в тарелку, упал со стола и разбился на черные квадраты. А в груди заскребла зверушка. Зверушка визжала, вертелась, царапалась, а её упрямо тянули крючком. Зверушка захныкала. Я же знал: никакая это не зверушка, а моя собственная душа. Мир кувыркнулся через темноту. Загоготал торжествующе Марк Соломонович, задрал голову в кровавом нимбе и принялся запихивать себе в глотку что-то пищащее С кривых клыков книжника на подбородок струились алые капли. Но здесь свет свернулся в берестяной свиток и канул в бездонную черную воронку, разверзшуюся в моей груди.
Я хватал воздух выпотрошенной рыбой, а надо мной хлопотал старик — добрая душа. Куда и делись глаза-жестянки — Марк Соломонович ласкал меня очами и отпаивал, не жалея, вонючим зельем из штофа темно-изумрудного стекла Заодно ворковал, что, мол, за операцию и спасительное зелье с меня бы надо изрядно вычесть Милейший старик. Я тогда подумал: он пытается залить сосущую черную воронку у меня в груди. Но я ошибался.
На улице долго не мог сообразить, куда идти, обвыкая хребтом к смертельной тяжести пустоты. К безразличию. Вдруг в алом квадрате возникло лицо книжника, только теперь это был мужчина вполне средних лет. Миг таращился книжник в темноту и сгинул. Интересно, за чей счет он так помолодел? Впрочем, и это мне было уже все равно.
Ночь длилась сто лет.
Водянистый утренний свет стоял в окнах. Невольно мои губы прошептали:
— И это все?
Деньги горкой лежали на столе. Малеванная, резаная, бумажная святыня, со всех сторон обмусоленная мечтами и слюной человечества. Почему так говорю? Плевать я хотел на деньги Лишь бы затянулась сосущая черная воронка в груди.
Пачки по карманам — и вперед, в Замоскворечье, где дернул меня черт довериться книжнику. Шагая по Климентовскому, чуть не угодил под машину. Пустяки — всего-то стал дальтоником Нежданное упрямство подгоняло меня — и ничего. Магазин растаял под ночным дождем. А перед глазами кружили одни и те же старинные улочки, в голове — одни и те же вопросы. Не прихватил ли резвый старик всю мою душу? Кто он на самом деле? С какой стати помолодел? Ко всему неотвязная мысль угнетала меня: я не понимаю чего-то самого главного. И все блуждал по переулкам, по вопросам…
Миг — и в чистеньком дворике грибом нарисовался мой магазинчик Вчерашнего объявления не было и в помине, только сгорбленные клиенты с понимающим видом нюхали пыль веков. За кассой, похожая на черепашку девчонка в очках уткнулась в тетрадку. Скучища. Звенела муха. Очкастая черепашка по листику дожевывала свой конспект.
— Здрасть, здесь Марк Соломонович?
«Какой такой Марк Соломонович?» — ждал я встречного вопроса, но случилось чудо — Черепашка кивнула на кабинет директора. Сжав в кармане отвертку, я шагнул в полумрак. Марк Соломонович что-то писал. Пачки полетели на стол. Кучерявая шевелюра книжника удобно устроилась в мою ладонь.
— Все отменяется, батя. Вер-ни гор-мо-ны! Да-вай меч-ту!
— Мо-о-дой че о-век, мы про-одаем мечты, но в типо-о-графском виде.
Я задрал башку, тьфу, это был не он.
— Ладно. Извини, дядя, с дружком тебя спутал.
Растолкав плечистых жлобов, проштамповавшихся в дверях, я вылетел вон. Хорошо, бабки прихватил.
Ноги сами привели в пивбар. День стартовал, и кореша вовсю боролись со всемирным законом Ньютона. Благороднейшее дело, а я, крепкий, здоровый мужик, ничем не мог помочь корешам. Отворотным зельем опоил меня из темно-изумрудного штофа проклятый книжник. Прощай, водка! Ауфидерзейн, пиво! Чем теперь зальешь сосущую воронку в груди? Хоть плачь от обиды. Мечта украдена, спиться невозможно — жизнь потеряла всякий смысл. Давай, парень, бросай монетку, выбирай: или режь вены, или становись обывателем.
Мой жребий определила вернувшаяся ко мне на второй день жена. Как она о деньгах узнала? И долго еще игра света на желтых каменистых тропках чудилась мне в глубине полировки, и солнце июльской Ялты сияло в лаке новой мебели, и зазывный смех подружек-хохо-тушек издевательски звенел в ушах. Семья наша теперь считалась образцовой. Жена говорила, что никогда не была так счастлива со мной, только по ночам почему-то выла. Работать вернулся я в родное СМУ-15, из театра как меня ни упрашивали, рассчитался (если честно, не сильно и упрашивали).
Дни замельтешили, словно в счетчике валюты упаковываясь в пухлые пачки годов. И все это время я кормил черную воронку в груди надеждой на встречу с моим губителем. Пусть меня не отпускало чувство, что самого главного я так и не понял, но свои три вопроса знал четко, Мечта или душа утеряна мною? Кто ты, Марк Соломонович? За чей счет помолодел, старик? Всего три вопроса задам я книжнику, а после вырву украденное из его груди.
По пыточному делу мною была собрана целая библиотечка. Изысканность мастеров заплечных дел маньчжурской династии Цин, здравый примитивизм гестаповцев, животрепещущий напор подручных Генриха Инститориса, славнейшего и ученейшего инквизитора-молотобойца, моцартианская естественность чекистских приемов — все было близко моему общемировому славянскому духу. Эрудицию отметили? Удивительно, но нашлись интересные книжонки и на другие темы. От нечего делать я закончил техникум. Стал прорабом. Поступил на заочный в институт и быстро выяснил: простоватым парнем был я в молодости. Как все. Пивбары, гитара, карты проклятые, попса. Журнал — только на пухлых коленках попутчицы в электричке. На уровне журнальчика или чуть выше все мои культурные потребности тогда и удовлетворялись.
Именно образование помогло ответить на первый вопрос из трех. Старик не взял лишку. Сосущая воронка в груди и была осиротевшей без мечты душой. Мечта… искра зажигания любви, её цвет. Маньеристской метафорой мне не дано было блеснуть в те годы Нынче, откинувшись на пуфике эпохи Людовика XIV и лицезрея подлинник Боттичелли, я бы сравнил мечту разве что с волшебными красками моего великого флорентийца. Сколь ничтожна баксовая цена холста без них!
Откуда столь разительная перемена в судьбе? Настало золотое время прорабов. А когда кооперативная песнь песней смолкла, я перепрыгнул в министерство, где в карьер освоил чиновный серфинг на столе — искусство использовать очередной исходящий девятый вал переименований для последующего полета к кремлевским звездам. Сгубила меня трезвость. Специфика строительного министерства измеряется в декалитрах, и уже начальнику отдела надо иметь печень, как у жеребца Ильи Муромца, а чего тут за душой? Легенда бывшего алкоголика?
Меня жалели, но..
Я взялся за недвижимость, за банковское дело. Статус бизнесмена в законе и заплечные тайны святой инквизиции весьма пригодились в коммерции. А за деньги пришлось заплатить сполна. Однажды, после беседы с одним жизнелюбом-заемшиком, я начистил «испанский сапог», выключил утюг, вымыл руки и отшатнулся от зеркала. Настоящее чудовище щерилось на меня, тухлая рожа с двумя жестянками в луже. Жизнь, что ты вытворила с неплохим рабочим пареньком? До каких высот опустила? Эх, пришлось ликвидировать и зеркало.
С каждым месяцем круг поиска книжника сужался. Катастрофа случилась, когда мои бывшие министерские начальники дружно поперли в политику Нашелся-таки губитель. Только я искал дряхлого старика, еврея и прохвоста, а увидел крепкого мужика русского и политика. Человек, укравший мою мечту, оказался политиком, и к дельцу такого уровня было не подступиться со всеми моими деньгами. Журналисты уже прощали ему любую глупость.
Я заметался. Бросился искать гормоны на подпольном рынке человеческих органов. Раз свою мечту не вернуть, на худой конец сгодится и чужая. Только бы не мучиться с черной дырой в груди. И вот в Очакове, на окраине Москвы, в темной подворотне, невозмутимый парень показывает в тряпочке нежный товар. В мускулистых ручищах повизгивало нечто упитанное, чистенькое, розовенькое, полосатенькое — ну прямо американская мечта. Но цена! Оборот московской мафии за шесть месяцев. А в мои годы остаться с голой мечтой?
Настала пора калькулировать жизнь. Месть не состоялась. Деньги, кроме сытости, ничего не дали На горизонте пятый десяток, а в груди пусто Кто я? Имя мое — легион, число — тьма. Один из прогудевших мечту по пивбарам, в дым развеявших её по курилкам ничтожных присутствий, один из продавших свою мечту. Слишком поздно подсказали мне краски бессмертного флорентийца, что недостижимость мечты не имеет никакого значения. И еще. Мечту можно купить, если готов заплатить за нее настоящую цену. Только деньги здесь ни при чем. У меня оставалось слишком мало того, чем платят за мечту. Я бросил бизнес. И стал… книжником.
Ночь. Ночь с четверга на пятницу — время колдунов и ведьм. Дождь. Залихватский весенний дождь гвоздит по асфальту, запанибрата лупит по лобовому стеклу. Оставив «Мерседес» на стоянке, Большой Ордынкой выхожу к магазину. Набрасываю на входную дверь колокольчик, леплю грим старого еврея, вывешиваю табличку:
«КУПЛЮ МЕЧТУ. ДОРОГО!»
Минул час Никто не клюнул на приманку, не прилетел на яркие огоньки в ночи. Изредка шаги и… мимо. А я сидел — старый, седой, никому не нужный болван в дурацком парике — и ждал неизвестно чего. Тихо. Черен квадрат ночи.
Ша-ги. Ну же! Куда вы? Стоять! Чёрт вас побери! Я здесь! Я — умный, ловкий, богатый, умеюший играть на струнах души! Почему вы не любите меня? Почему вы все проходите мимо? Я приказываю! Сюда! Ку-да-же-вы.
И тогда я взмолился. Я проклят!' Захохотал! За окном бесновался весенний, отвязавшийся дождь, а я все клянчил и проклинал себя, и всех, и весь мир!
Чу… шлепки! Легкие, беззаботные. Глупая, молодая рыбина плещется за окном и тычется в жирную наживку пухлыми губами. Ну же, ну!
Шаги у-да-ли-лись, ухнув меня навек в выжженный колодец ожидания. Минул век. Вер-ну-лись! Звонкие, самоуверенные шлепки человека, не знающего цену своей мечте.
Тс-с! Меня затрясло. Грудь обтянулась передутой шиной. Чу! Зазвонил колокольчик.
Ваш выход, маэстро! Улыбка. Брови стрелами. Полупоклон.
— Добро пожаловать, молодой человек! Объявление, которое вы сейчас прочли, поверьте, самым счастливым образом вывернет вашу жизнь Признайтесь, надоело ходить в неудачниках? И правильно! Ну зачем вам эта пустая юношеская мечта?
⠀⠀
⠀⠀
Эдуард Улимаев живет в Ростове-на-Дону.
Начинал как архитектор, затем — профессиональный художник.
Его проза, которую он сам определяет как попытки мистических исследований, публиковалась в «Литературной газете», журнале «Даугава», но особенно обильно — в местной прессе, хотя юг России, как свидетельствует история, более склонен к крутому реализму, чем к мистицизму.
И тем не менее…
Впрочем, к какой категории относить прозу Э. Улимаева — мистической, психологической или какой-то еще, — могут сегодня судить и читатели «Химии и жизни — XXI век». Важно, что это — литература.
Фуже собирался нажать клавишу выключателя и вновь погрузиться в теплое море сна, когда стук повторился. Какой уютной, недосягаемой для всех бед показалась ему часть комнаты, очерченная циркулем торшера: край стола с недочитанной книгой и помятая подушка, выхваченные из небытия мягким светом.
Накинув халат, Ф приоткрыл дверь и у видел, что чья-то рука из тьмы подъезда протягивает ему телеграмму, в получении которой он не задумываясь расписался (Позже, в пути, когда становилось все очевидней, что та, прежняя жизнь не вернется, Ф подумал, что только стук, его внезапность явились действительной причиной этого путешествия, а остальное — почтальон и телеграмма с запутанным текстом — лишь отвлекающие детали.) Ф. вернулся в комнату, сел на кровать и прочел телеграмму. Кто обратный адресат и чем он руководствовался, обращаясь к Ф., так и осталось непонятным. Ясно было только одно — нужно выезжать. Немедленно.
Когда Ф уложил необходимые на первое время вещи, в небольшом саквояже оставалось еще немного места, объемом с книгу. Ф машинально пробежал глазами по тускло мерцавшим корешкам книг за стеклами шкафа, но ни одна из них не вызвала в его душе отклика. Тогда он вспомнил своих знакомых, на которых втайне равнялся, — как бы они поступили в подобной ситуации? Один из них обязательно захватил бы оружие, другой — яд, возможно, для себя. Но ничего такого не хранилось у Ф, да он бы и не взял, если бы и было, и все время, пока он шел к морскому вокзалу, это пустое место в саквояже не давало ему покоя.
Вестибюль вокзала оказался совершенно пустым, лишь светилось окошко кассы. Подойдя туда, Ф. протянул деньги, но увидел, что перед окошком уже лежат билет и сдача.
Как только Ф. поднялся на пустынную палубу, загремел убираемый трап, и корабль отошел от причала, Ф облокотился о перила и стал смотреть на удаляющуюся пристань — она удалялась, казалось, немного быстрее, чем следовало. Светало, Город превращался в туманный силуэт и вскоре растаял, словно мираж. Ф. долго поглядывал в ту сторону, где совсем еще недавно светился огнями город, в котором он провел большую часть своей жизни, и думал о том, что успел уже кое-что повидать и понять.
— Вот оно, значит, как бывает, — вздохнул Ф.
Невдалеке он заметил девушку, которая тоже стояла у перил и с грустью смотрела вдаль. Они разговорились. Дорожные знакомства скоры.
Целыми днями они вспоминали исчезнувший город, его улицы, площади, парки и иногда представляли, что вместе гуляют там. Но о теперешнем их положении, а тем более о будущем, не осмеливались заговорить.
За все время пути корабль не зашел ни в один порт, ни разу они не видели встречное судно.
Они потеряли счет дням, и Ф, хотел, чтобы все так и продолжалось бесконечно долго: также за кормой лежал бы безымянный океан, так же сменялись дни и ночи, так же ровно гудели скрытые глубоко в чреве корабля мощные машины.
Как-то ночью Ф долго не мог уснуть и решил выйти на палубу. Он миновал коридор, повернул на лестницу — и вдруг ему показалось, что на повороте он задел угол стены и не ощутил столкновения. Ф остановился, подумал немного, вернулся и еще раз прошел мимо угла, специально наклонив плечо И вновь не почувствовал преграды. Ф поднял руку — она свободно прошла сквозь стену. Тогда Ф. повернулся, шагнул в направлении стены и очутился в соседней каюте. В темноте, справа, кто-то ровно дышал во сне. Ф пошел на дыхание и в конце концов оказался в коридоре. Теперь он знал, что здесь, на движущемся в океане корабле, почти все надстройки, лестницы, каюты, шлюпки и даже часть экипажа — только видимость.
— Ах, вот оно что! — прошептал Ф. — Теперь-то я действительно кое-что знаю!
Он решил сейчас же разбудить девушку, рассказать ей все и, может быть, вместе наметить, что же делать дальше. Он решительно направился к ее каюте и, уже не опасаясь, прошел сквозь стену. Над кроватью горел маленький ночничок. Она спала, положив руку под щеку. На мгновение он задержался, ему стало жаль будить спящую, но он считал, что не имеет права оставлять ее в неведении даже на эти недолгие часы сна. Ф, провел ладонью над ее волосами, рука скользнула к плечу и провалилась в пустоту, Ф. вскрикнул и отступил. Девушка открыла глаза, узнала его, улыбнулась и сказала.
— Это ты? Как ты здесь появился? По-моему, я закрывала дверь. Да, точно закрывала.
Она протянула руку, и он ощутил тепло ее пальцев.
— Так как ты здесь оказался? Или ты умеешь проходить сквозь стены?
«Как она искусно играет! — подумал Ф. — Или она и в самом деле ничего не знает?»
Он наклонился и поцеловал ее. Все хорошо, хотел сказать он, все хорошо. Да, так и нужно было сделать, он понимал это, но сказал совсем другое.
— Я все знаю.
— Что — все? — Она приподнялась и внимательно посмотрела на него. — Не понимаю.
— Все, понимаешь, все! Я вошел, когда ты спала, я прикоснулся к тебе, да и там, в коридоре, и в соседней каюте, он сопел, но я прошел сквозь него, как сквозь луч кинопроектора. Теперь я знаю — если бы он проснулся, то сделал бы удивленные глаза как это я оказался в его каюте? Все ложь, ложь! Сколько нас таких на корабле, ничего не подозревающих? Сколько? Или я один?
Она молча смотрела на него, лицо ее стало серьезным и как будто совершенно незнакомым.
— Как ты глуп! — вдруг произнесла она холодно. — Неужели ты так ничего и не понял в жизни? А тебе не так уж и мало лет.
Контуры ее тела становились все светлее, прозрачнее… вот осталась только легкая дымка, облачко в холодной комнате… вот нет и его.
— Что я наделал! — закричал Ф — Как я буду жить без нее?
Он вспомнил ее лицо, губы, волосы, казавшиеся недавно такими реальными, принадлежащими лично ему Нужно было молчать, нужно было делать вид, что он ничего не знает. Ну почему все так устроено?!
— Ладно, — вздохнул он. — Зато теперь я точно знаю правду.
И впервые у него промелькнула мысль: а так ли уж обязательно знать правду?
Только сейчас Ф. заметил, что и остальные каюты, и верхняя палуба, да и весь корабль, исчезли. Он стоял на небольшом бревенчатом плоту, покачивавшемся в утреннем тумане средь водной пустыни.
— Ах, вот оно что! — горько усмехнулся Ф. — Вот теперь-то я действительно знаю все.
Он сжал губы в высокомерной усмешке и скрестил руки на груди. И не заметил, что его руки, не встретив преграды, прошли одна сквозь другую.
Он возвращался.
Он шел по открытому полю позади стада овец. Их овец.
На нем ладно сидела теплая безрукавка, отороченная козьим мехом, светлые портки. Их портки.
За прошедшие годы лицо его истончилось и как бы светилось изнутри. Такого свечения не встретишь и у наших академиков в наших журналах. А он был простой пастух.
Он шел и светился изнутри, словно в нем горел ровный огонек. Их огонек.
Нет, он не улыбался блаженно при виде родины. (Для овец тянулась та же степь, в которой они паслись всю свою овечью жизнь. Они как раз пересекали границу.) Но не чувствовалось в нем и настороженности, готовности защищаться. Он возвращался. Сейчас многие возвращаются.
Что он нес с собой? Нечто чуждое? Или наше, некогда отсеченное, теперь почти мумифицированное, в чем странным образом еще теплилась бережно поддерживаемая столько лет музейная жизнь?
Мы сидели в засаде, пальцы на курках, и хорошо его рассмотрели, потому что он приблизился почти в упор; безмятежности не было в его лице. Он не питал иллюзий.
Даже светлые волосы, падающие на лоб при каждом шаге, и те стали как будто не его.
Их овцы пересекли границу. Вот и он приблизился к рубежу и сделал последний шаг по их земле.
Грянул выстрел.
И наши овцы побрели по нашей степи.
Вы все знаете этот дом. Во всяком случае, должны знать. Ворота с полукруглой аркой, аллея лип в несколько обхватов, оштукатуренные колонны кое-где потрескались. Три или пять ступеней, и вы — в просторной гостиной; мебели мало, окна распахнуты, занавесками играет ветер.
С противоположной стороны дома — терраса, спускающийся к реке сад Выйдя на террасу, коротко вздыхаешь от неожиданности так далеко в пространстве между деревьями видны заливные луга, и всякий раз открывающийся простор вызывает ощущение полета.
В доме живет девушка С шепчущим русским именем. На-та-ша.
Ее любит студент… (Банальная история, скажете вы. Тем более нужно быть настороже.) После долгих колебаний юноша сам себе назначает день для признания: сегодня или никогда. В ожидании приближающейся встречи он машинально рвет заготовленное любовное послание и, увидев девушку на ступенях дома, пытается сказать ей обо всем.
— Погода сегодня хорошая, — начинает он запинаясь.
— Да, — отвечает девушка, не менее смущенная. — Только вот дождь льет с самого утра.
Оба долго молчат. Студент зол на себя за свою нерешительность и поэтому выпаливает напрямик:
— Вы знаете, я хожу к вам не просто так.
— Да, — говорит девушка, видя его опущенные в смущении глаза и все сильнее краснеющее лицо, — я знаю, вы ходите сюда не просто так.
«Может, она думает, что я из-за приданого, — ужасается он. — Она издевается. Да она просто смеется надо мной!»
Он поворачиваете я и уходит. Минует колонны, спускается по ступеням и удаляется вдоль мокрой от дождя лиловатой липовой аллеи. Вечер. Сумерки.
Студент в глубине сада выделяется светлым пятном На нем кремовый праздничный костюм. Внезапно юноша исчезает и вновь появляется — он словно проходит сквозь грани толстого стекла. Так повторяется несколько раз. После каждого исчезновения костюм становится белее.
Через некоторое время в имение приезжает родственница девушки, ее гетя Это дородная матрона. Она довольно молода, но уже вышла из возраста невест.
Тетя и племянница подружились и вскоре стали неразлучны, они то и дело целуют друг друга в щеки: румяные — тети, упругие, душистые — девушки. (Никто не догадывается, что тетя и есть тот самый студент.)
Вскоре племянница открывается родственнице. Она рассказывает о студенте, о том, что до сих пор любит его. Тетя, как умеет, успокаивает ее.
Лето в разгаре. Каждый день девушка зовет тетю в купальню, расположенную в самом глухом углу сада. Тетя отказывается. Всякий раз она находит новый предлог. То вода еще не прогрелась — вчера шел дождь, то поднимается ветер, то слишком безветренно — заедят комары.
Наконец девушке удается настоять на своем. В полдень, когда все оцепенело от зноя, обе идут купаться. Сонный пруд, деревянная купальня, вокруг ни души. Недавно здесь шумно ловили налима. Тем явственней тишина и уединенность. Девушка раздевается. Вначале она остается в купальном костюме, затем сбрасывает и его. Тетя расстилает коврик в тени дикой груши на берегу и ложится. Девушка долго не решается войти в воду. Прикрыв веки, тетя смотрит на нагое, освещенное полуденным солнцем тело девушки. Поверхность пруда рябит яркими бликами, слепит разомлевшую тетю, она все сильнее щурится, старается смотреть сквозь ресницы, но видит лишь блеск словно масляных пятен на воде; звон кузнечиков растворяется в шелесте листьев, шорохе сухих стеблей камыша, мерном плеске волн о борта лодки…
Нос лодки утыкается в ил, студент спрыгивает подальше на берег, чтобы не испачкать праздничный кремовый костюм Он идет по сырой садовой аллее к дому, опять вечер, но теперь он знает, что любим, и его волнение — волнение радости. Немного горечи от того, что прошлый раз он сам, своим сомнением предопределил развязку. Сейчас он уверен: даже если бы и не был любим, то теперь одной смелостью добьется успеха. На его губах появляется жесткая, неизвестная ранее усмешка.
Студент подходит к дому. Девушка, как и в прошлый раз, встречает его на ступенях.
— Погода сегодня хорошая, — к своему удивлению, говорит он.
Девушка смотрит на него растерянно, как на актера, перепутавшего реплику.
— Да, — отвечает она, — только вот дождь льет с самого утра.
«Она смеется надо мной!» — ужасается он. И в самом деле слышит смех.
Но девушки нет на месте. Ее нет нигде. Смех доносится откуда-то сверху…
Тетя открывает глаза. Над ней лицо девушки. Она не смеется. Она скорее напугана чем-то.
— Я думала, уже не разбужу тебя никогда, — говорит, облегченно вздыхая, племянница. — Как ты крепко спишь! И какое у тебя странное лицо во сне, словно и не твое вовсе. Вон, еще в глазах осталось.
Тетя окончательно просыпается.
— Ну что с тобой? — успокаивает она девушку, поднимается и раскрывает над ней зонтик от солнца. — Мне приснился очень глупый сон, — шепчет тетя, как бы извиняясь за что-то.
Они медленно уходят по аллее.
Вечерами на террасе пьют чай. Далеко в лугах горит костер. Тетя замечает, как после того сна, на берегу пруда, в ней постепенно изживается ревность. И мысль, что девушка скоро может выйти замуж, уже не кажется ей шуткой.
У Сашиного дома мы встретили Юру. Он окончил несколько курсов по медитации и теперь учился где-то в столице на «гуру», то есть на учителя. Вначале мы не очень-то обрадовались встрече у нас в сумке лежало всего две бутылки водки на троих и Юра был явно лишним, тем более что я сам видел, как он умеет пить (он брал бутылку, закручивал содержимое, и оно поллитровым штопором исчезало в Юрином горле без единого булька за считанные секунды). Но когда мы уселись за стол, Юра сказал, что теперь не пьет.
— Я в медитации балдею так, как не улетишь и с трех бутылок, — объяснил он. Наколол на вилку огурец, свел глаза на кончик носа и тут же отключился.
Не успели мы выпить по рюмочке, как Юру развезло, хоть он и не пил. Язык его заплетался, он придирался ко всем, вешался на хозяйку, сорвал с петель входную дверь. Намаялись мы с ним. И вздохнули облегченно, когда он наконец угомонился и прямо в одежде завалился на диван.
Утром Юра ничего не помнил, жаловался на головную боль, лечился пивом.
Теперь мы все стали его «чела», то есть учениками, — водка-то дорожает. Только я не собираюсь в ученичестве достигать тех же высот, что и «гуру». Я уже проверил: чтобы утром не болела голова, надо погрузиться в медитацию не очень глубоко, примерно как если бы принял граммов двести пятьдесят.
⠀⠀
Он кружил по лестницам, словно запоминая их или отгадывая тайные (но только для себя) приметы. Открыл дверь своим ключом, двинулся в глубь комнат и нашел в темноте ее лицо. Она не спала. Он прилег рядом, проскрипев пружинами дивана по всей длине своего тела.
— Ты не хочешь меня видеть, — сказал, дыша ей в затылок, будто пытаясь отогреть проталинку на замерзшем стекле и заглянуть внутрь.
— Я устала, — ответила она, но не ему, а куда-то в стену, за горизонт, в космическую беспредельность.
— От чего же?
— Не знаю. От всего, от себя самой, от дождя…
За стеной шел дождь. За горизонтом шел дождь. В космической беспредельности шел дождь.
— От меня ты тоже устала, — констатировал он, а сам продолжал вслушиваться во Вселенную, желая услышать или не услышать подтверждение своих слов. Вселенная бесконечно исходила шуршащим дождем, шептала мокрой листвой, гудела автомобильными гудками, пиликала далеким радиоприемником, перекликалась голосами прохожих.
— Ко мне Док приезжал, — вымолвила она наконец.
— Док? Это тот самый?
— Да, да! Тот самый.
— Поэтому ты мне не звонила, и дома тебя не было… Значит, на этой неделе? Всю эту неделю?
— Да, он два дня гнал сюда на своей тачке, приехал — весь в грязи! Он там даже где-то перевернулся, да еще дождь этот проклятый. В общем, повезло. Мы потом его машину еле отмыли от грязи — оказывается, у нас в городе это целая проблема! Мне очень нравится, что он знает, что ему надо, а это так редко в наше время! Через два года он заканчивает ординатуру, пишет кандидатскую, много практикует, стажировался в Алжире, вот машину привез — «Тойота» у него… Ты знаешь, если бы… если бы он предложил мне выйти за него замуж, я бы ни минуты не сомневалась! Понимаешь меня? Ты не обижаешься? Ведь вечно так продолжаться не может, ты сам прекрасно это понимаешь!.. Ну, кто я: приживалка чужого счастья? Содержанка? Любовница? Боевая подруга? Девочка на ночь? У тебя — работа, заказы, дела, гонорары, друзья какие-то, проекты, худсоветы, болезни, жена, семья, дети в конце концов! А я — так, под настроение? Мы всем этим измотаны, издерганы, уже, наверное, весь город о нас с тобой все знает, да и жена твоя тоже. И не оправдывайся! Не смей оправдываться! Не заводи свою вечную занудную пластинку! Мне уже скоро двадцать семь, годы проходят, а что у меня настоящего? Надоело, ты понимаешь, мне надоело скитаться по чужим судьбам. Поэтому вариант с Доком я уж постараюсь проиграть до конца! Вот так. Вот так, просто и ясно. Прости. Я не знаю, что говорят в таких случаях. Да еще дождь этот проклятый… Наверное, нужно сказать: я думаю, мы останемся друзьями. Так, да? Ну вот.
Дождь шел за горизонтом, за стеной, во всей космической беспредельности. Вселенная была пропитана им, шуршанием и шепотом мокрой листвы, гудками автомобилей, далекими радиоприемниками и голосами прохожих…
Он встал, опять проскрипев пружинами дивана, подошел к трюмо и присел, сдвинув в сторону жалобно звякнувшие косметические склянки. Закурил. Дым его тоски стал виться загадочными письменами.
— Открой, ради Бога, окно! Накуришь тут! — возник ее голос в темноте.
— Ага! — подметил он злорадно. — Уже наслушалась от своего Дока, что вредно, да? — Но окно все-таки открыл и выбросил сигарету — в шорох и шепот дождя. — Вот что, — начал потом, — вот что… Это, конечно, правильно — все, что ты сказала, так оно и есть, И парень этот, Док, он просто замечательный парень, он все знает, все может, все умеет… Ну ладно, хорошо, он предложит тебе стать его женой, его ненаглядной благоверной супругой. Да, так и будет — ведь какой дурак рискнет за здорово живешь «Тойоту» гробить? Хорошей вы станете парой, просто замечательной, у вас народятся толстенькие, розовенькие детишки, все такие чистенькие. Вот и домик у вас будет, эдакое бунгало, и японский садик, и чистый, прозрачный журчащий ручеек с замшелыми камнями… Но вот только, знаешь, здесь одна несуразица выходит, нелепица такая, очень небольшая. Как же ты говоришь, что ты — моя любовница, или приживалка там, или еще Бог весть кто? Как же это так, а?.. Я хочу напомнить тебе, дорогая: а истории? Мои истории — как же быть с ними? Истории — древние и дивные, забытые сказки Земли? Они волшебные, они мистические и магнетические, я вспоминаю их или сочиняю, выдумываю, и я рассказал тебе их уже по меньшей мере тридцать тысяч… Тридцать тысяч историй! Куда ты их денешь, куда уйдешь от них? Я придумываю их и тут же забываю, и никто в целом мире не узнал их, кроме тебя! Никто! Ты, именно ты становишься их единственной носительницей, хранительницей моих тайн, древних знаний. Кому я буду их теперь рассказывать? Ведь ты так любила их!
Ее короткий смешок запрыгал белым пинг-понговым шариком среди молчаливых стен.
— Сумасшедший! Да что твои истории? Ты придумаешь их еще столько же, и во много раз больше! Рассказывай их своим детям, или жене, или коллегам по работе, продавщицам лотерейных билетов, лодочнику на лодочной станции, автобусному кондуктору… да кому угодно! Рассказывай — я уже больше не могу их переживать! Меня потом трясет всю, и я долго не могу отойти. Эти твои истории преследуют меня везде, я начинаю говорить что-то не то, мне снятся какие-то ослепительные сны, а потом они, эти твои истории, постоянно болтаются у меня в сумочке, насыпаны крутом на столе в моей комнате, на подоконнике, стоят в вазах для цветов или пришиты метками для прачечной в уголках постельного белья, кружатся чаинками в стакане с моим чаем… Нет, так уже невозможно жить! Я устала, устала., и потом этот дождь, этот дождь…
— Вот тебе раз! — Он принялся шагать по комнате от окна к двери и обратно. — Экое дело! Истории ей, видите ли, помешали! Да кому это интересно, встречаемся мы с тобой или не встречаемся, рассказываю я тебе истории или нет? Подумаешь, все знают! И что? При чем здесь это? Нет, ты вспомни, ты только вспомни все эти замечательные вещи! К примеру, про то, как солдата в Афганистане стало тошнить розовыми ежиками китайских императоров, — ты помнишь, а? И как он потом никому не мог признаться в этом, ему было стыдно, он бегал по ночам в туалет и печально топил своих розовых ежиков в унитазе… Или вот — про девушку, на теле которой рождались картины первобытной истории Земли Как она, обнаженная, танцевала перед окном, и целый институт, что был напротив, не мог из-за этого работать и проектировать свои смертоносные ракеты… А про одного мужика, помнишь, про мужика из далекой заснеженной сибирской деревни, у которого был родной сын в Индии, звали его Митначаб, он жил где-то под Дели и имел собственную бензоколонку? А он, сын-то, сам был старше своего отца на восемнадцать лет — старше, то есть, того мужика из сибирской деревни. А мужик, как поругается с женой, самогону дерябнет и идет через снега на почту в район, чтобы сыну своему в Индию позвонить, — ведь это одна его единственная отрада! И как на него там все ругаются в районе… А про женщину, помнишь? Ну, которой всегда снилось, что она работает в цирке и в нее метает ножи один метатель. Заколдованные ножи! И она всегда боялась, что он когда-нибудь все-таки не промахнется. Все это было во сне, но однажды ее обнаружили мертвой в постели, и в шее у нее торчал специальный такой метательный нож. Или вот еще…
— Нет, нет! — почти взмолилась она. — Это просто невозможно слушать и переживать еще раз! Прошу тебя, перестань!
— Вот как! — усмехнулся он. — А раньше ты просила: еще и еще!.. Да, вот чудесная история про то, как произошла атомная катастрофа, вся поверхность Земли спеклась наподобие асфальтового покрытия — ровного, черного. И остались всего двое, юноша и девушка. Они почти на грани безумия, не знают, что им вообще теперь делать, но вдруг понимают, что вокруг них, да и на всей Земле, — отличная площадка для катания на скейтбордах И они уезжают вдаль на своих ободранных скейтах, за горизонт, взявшись за руки и распевая песни…
— Если тебя не остановить, ты можешь часами нести этот шизоидный бред! Ты хоть представляешь себе, в каком времени находишься и в каком мире живешь? Нет, ты представляешь?
— Ах, шизоидный бред! Это что-то новое в твоем лексиконе Наверное, многоуважаемый Док подсказал, да?
— Хотя бы и Док! Но ты пойми время этих историй прошло прошло безвозвратно! Жалко или нет, но так оно и есть, согласись с этим.
— Ладно, — кивнул он, — хорошо, я все понял. Я тебя понял: ты жила в моих историях, когда тебе это было необходимо, когда ничего иного не было у тебя за душой. Ты хваталась за них из последних сил Ладно, я пойду, конечно, но напоследок расскажу тебе еше одну историю, и это будет действительно самая последняя история.
— Все, никаких историй мне больше не надо!
— И все таки я расскажу…
— Не делай этого, я прошу тебя!
— Расскажу, все равно расскажу Весьма славненькая историйка, я выдумывал ее целых два дня! Итак…
— Не надо. Ты иди, а я буду спать.
— Да пойду, но вот расскажу сначала. Чего ты так боишься?
— Не знаю, дождь этот…
— Ага, такая история.
— Я не буду слушать, я заткну уши!
— Ничего, я знаю, что не заткнешь. Значит, вот что было. Жил один молодой человек, и он познакомился с девушкой, очень красивой девушкой Однажды он пригласил ее к себе, они выпили, потанцевали, и вот, как говорится, утром просыпаются вместе Он ее целует, ласкает и вдруг видит, что у нее около плеча, вот здесь, как раз под ключицей, большая такая красная кнопка из пластмассы. Он удивляется, конечно, и спрашивает ее: что это за кнопка, зачем она здесь? А девушка толком не отвечает ему, все увиливает да отнекивается. Ну ладно, кнопка так кнопка — стали они дальше встречаться, любить друг друга и так далее. Но парня этого нет-нет, а всё-таки преследует тот же вопрос: отчего эта кнопка, зачем? Тем более что его подруга постоянно напоминает ему, когда они вместе, чтобы он не вздумал на нее нажать. А как тут удержишься? Разозлился он однажды не на шутку, пристал к ней: расскажи, и все тут! Она — ни в какую! Он ей — скандал. Она — в истерику. Но, поскольку прикипела тогда уже очень к нему сердцем и боялась потерять, согласилась. Хорошо, говорит, расскажу, но только это — тайна государственного, а вполне возможно, что и общечеловеческого значения, вот как! Ты думаешь, говорит она, что у президента США, да и у нашего, есть у каждого такой пресловутый красный телефон, который соединен прямой связью с неким подземным бункером, где и есть та последняя кнопка, замкнутая на системе всего ракетного оружия, и, если на нее нажать по команде с того красного телефона, весь наш мир полетит черт знает куда, в тартарары, да? Ты так думаешь? Да все так думают Ан нет! Я и есть эта кнопка — вот она, у меня на плече! На мне сходятся все эти мегатонны ядерных бомб, я сама закодирована как радиосигнал, послав который и вызовешь все это дьявольское безумие! Понял? А в Америке тоже есть такая же девушка, и у нее тоже на плече кнопка, и все точно так же подключено но только она, ее кнопка, — черная, и сама девушка эта — негритянка, Так когда-то специально задумали… Ну, сразу ведь нас не найдешь, а пока время пройдет, может, еще и одумаются наши властители в самый последний момент. Да, именно, в самый последний. Вот такая история..
Он замолчал и отошел от окна. Коротким прощальным вскриком звякнули ключи, брошенные на полировку трюмо.
— Постой! — вскинулась она. — Ты чего же это? А дальше?
Его смешок раздался уже из коридора:
— А дальше, дорогая, пусть тебе порасскажет многоуважаемый и всезнающий Док.
— Нет, ну так нельзя совершенно! Начинаешь историю, хотя тебя и не просят, а потом обрываешь ее на самом интересном месте! Будь же ты мужчиной, давай расстанемся по-человечески!
— А мы и так расстаемся по-человечески. Что тебе еще нужно? Я оставляю тебе ключи, оставляю тебя не на произвол судьбы, а передаю в сильные, надежные мужские руки, Салют! Желаю вам счастья в личной жизни и всего такого прочего!
Он шел, раскручивая лестницы в обратном движении, отсекая тайные и такие ненужные теперь приметы. Шел, бесконечно запеленав себя шуршащим дождем во Вселенной, шепотом мокрой листвы, автомобильными гудками, пиликаньем далекого радиоприемника и голосами прохожих. Шел через весь город, и пришел, и отворил проржавленные, огромные двери своей мастерской — бывшего, да теперь всеми забытого за ненадобностью самолетного ангара.
Унылая, скорбная фигура нового памятника одному из высших, ныне покойному, неясно расплылась в ноздреватом, глиняном мякише Он поковырял палкой в ведре, соскреб с лица фигуры вязкую осклизлость, слепил комок, но, раздумав, швырнул в ее голову. Поставил кипятить чайник, но тут же выключил его, отключил телефон, остановил трофейные немецкие ходики (их жесткое всезнайство раздражало его), выдернул шнур радиоприемника, погасил свет и, улегшись на провисшую походную кровать, уснул, подумав напоследок, что где-го протекает крыша и нужен ремонт, а денег все нет и нет, а дождь все идет и идет, идет дождь…
А проснулся он — или очутился? — в гробу. Рядом сидел печальный ангел с невыразимо торжественно-просветленным ликом.
— Ты откуда? — тихо и осторожно спросил он Печального.
— С дежурства, — устало вздохнул тот голосом жены.
Они помолчали. «Да это и есть моя жена, — подумал он, — вот и часы у нее на руке показывают одиннадцатый час, и, значит, все это взаправду. А то зачем бы ангелам знать какое-то там глупое наше время?»
— И чего это ты… сидишь, смотришь так? — начал он жить, говорить и удивляться, окончательно просыпаясь.
— Так. Ехала с дежурства и решила зайти.
— Странно Вот уже четыре года, как у меня эта мастерская, а ты не заходила! Странно…
— Ты знаешь почему Я боюсь. Вот если ты выбросишь, или разобьешь, или подаришь кому-нибудь этот свой ужасный черный памятник с говорящими этими самыми… попугаями и квакающими лягушками, тогда я еще, может быть, буду сюда заходить. Посмотрим.
— Хм, интересная ты какая! Как я могу его выбросить или подарить кому-нибудь, когда это мой собственный памятник лично мне?! Это — автонадгробие, жанр такой, понимаешь?
— Да-да… Я сегодня звонила тебе утром думала, не случилось ли чего, но никто не отвечал, а сейчас смотрю, у тебя телефон отключен. Почему?
— Не люблю, знаешь, просыпаться по звонку, да и вообще., А как же ты вошла, дверь была открыта?
— Конечно.
— Нехорошо всё-таки приходить, когда человек спит.
— Почему, глупый?
— Да ты можешь случайно заблудиться в его снах и мечтаниях, и никогда не выйти оттуда.
— Не до того мне сейчас, я так устала за ночь, было несколько тяжелых случаев, как-то мне не по себе. Знобит. Под утро, часа в четыре, в реанимацию поступила женщина, думали, уже не жилица она.
— Ну и что? Отходили?
— Пока вроде бы да… Попытка самоубийства. Хватанула четыре упаковки седуксена. Она звонила кому-то всю ночь, не могла дозвониться, наверное, а потом грохнула телефон в прихожей об пол — и привет! А внизу, как раз под ней, парень живет, из Афганистана вернулся, контуженный, по ночам не спит, с нервами не в порядке. Он слышал все, поднялся к ней, стучал — никто не открывает. Сам-то он бывший десантник — ну, забрался через балкон, а она — в отключке, рвота и все такое… Вызвал «скорую», а если бы не вызвал, то еще немного — и конец.
— Да, неприятно. И что она теперь? — спросил он, стараясь как бы отстраниться от предчувствия, явного предчувствия тревоги.
— Она бредил И знаешь, отчего мне стало не по себе? Она все время пытается что-то рассказать о какой-то девушке-роботе или девушке-инопланетянке с кнопкой на плече. Будто бы нажав на которую, можно взорвать к чертям собачьим весь наш мир. Какая то фантастика. Или видео насмотрелась — ведь сейчас чего только не показывают!..
Он тут же рывком освободился из могилы своей продавленной походной кровати.
— Послушай, послушай… э-э… что ты там говоришь? Ах, да! Знаешь, я просто забыл, то есть вспомнил, что мне нужно срочно бежать, да, бежать! Срочно нужно в комитет этот, по охране авторских прав, срочно, безотлагательно. Как же я мог забыть!
Но жена легко остановила его, словно заворожив на месте:
— Куда ты, сумасшедший? Брось сказки сочинять! Сегодня же воскресенье, какой комитет?
Будто подкошенный пулей безысходной реальности, он медленно осел обратно — в могилу своей продавленной походной кровати.
— Но мне нужно ещё на худсовет, вот прямо сейчас, меня там ждут.
— Перестань! Комитет, худсовет… Ты же только что спал сном праведника, ну? Послушай лучше, что дальше было…
— Дальше? А что было дальше, что?
— Да к женщине этой вдруг ворвался какой-то псих. Как он в палату проник, ума не приложу! Документы стал показывать, справки, дипломы. Дескать, он все знает, все понимает. Совсем заморочил голову. А сам достал какое-то черное снадобье, порошок такой затхлый, который, говорит, дали ему колдуны где то в Африке, и, пока мы ушами хлопали, споил ей все И тут, представь себе, ей и вправду полегчало! Успокоилась она, заснула. А он сидит с ней рядом, держит ее за руку и рассказывает такие прелестные сказки — про розовых чистеньких малышей, про японский домик с садиком, где журчит прозрачный ручеек меж замшелых камней. Да, вот так. Правда, не знаю, слышит ли она его.
— Постой, а машина у него есть, не знаешь?
— Есть, иностранная, «Тойота».
Он падал и падал куда-то вниз, в походную могилу кровати, и ангел подхватил его, понес, укрыв сенью огненных нежных крыл.
— Что же ты не расскажешь мне про какую-нибудь веточку цветущей сакуры или про традиционную семейную чайную церемонию? А все говоришь про каких-то жуков и дикобразов, про розовых ежиков китайских императоров с мягкими иголками, про колодцы и самолетные ангары, про поющие и квакающие памятники! — горячо шептал ему ангел в самое ухо.
И он отвечал этому своему ангелу будто в забывчивости:
— Ничего, ничего!.. Мы проживем вместе долгую, счастливую жизнь и умрем, безусловно, в один день. Ведь самое главное было в том, чтобы случайным или неосторожным движением не задеть эту самую кнопку из дурацкой красной пластмассы у нее на плече — вот здесь, под ключицей, из-за которой весь мир наш может полететь черт знает куда, в тартарары! Главное, слышишь, не задеть! У нее на плече…
⠀⠀
Мириам стояла, глядя в большое окно больничной палаты, и думала: «Двадцать пять лет простояла я у окна, глядя на эти места. И ни разу не увидела того, что хотела». Если я забуду тебя, Иерусалим… Боль забыта, и точка. Страх и вражда — забыты. В изгнании не вспоминаешь серые дни и черные ночи. Вспоминаешь солнечный свет, прохладу садов, белые города. Попытайся забыть и это, но как забыть, что Иерусалим был золотой?
Небо за окном палаты — тусклое, подернутое дымкой. Над низким хребтом Арарата садится солнце, садится медленно. Новый Сион вращается медленнее Земли, и в сутках здесь двадцать восемь часов, так что тусклое солнце будто и не садится, а нехотя оседает к тусклому горизонту. Облака не вбирают красок заката — нет облаков, только дымка. Когда она сгущается, порой моросит хлипкий, гнетущий дождик; в другие дни, как сейчас, дымка висит в вышине блеклой, бесформенной кисеёй Она никогда не исчезнет. Никогда не увидишь, какого цвета небо. Никогда не увидишь звезд. И только солнце — нет, нет, не Солнце, a NSC641, звезда класса G, разбухшая и угрюмая, пупырчатая, как апельсин. Помнишь апельсины? Сладкий сок на языке? Помнишь ли сады Хайфы?.. NSC641 уставилась сквозь дымку, словно помутневший глаз. Глазей на нее и ты, сколько хочешь. Нет золотого сияния, слепящего в славе своей. Два идиота, глазеющие друг на друга.
Тени протянулись через долину к постройкам Колонии. Поля и леса в тени — черные, на свету — коричневые, лиловые, красно-бурые. Грязные краски, такие грязные — точь-в-точь как на той твоей акварели: помнишь, ты едва не до дыр проскребла ванночки с краской, пока учитель, проходя мимо тебя, не сказал: «Мими, не сменить ли воду, эта совсем черная?» Потому что учитель слишком добр и не скажет десятилетней: «Рисунок никуда не годится, Мими, брось его и начни сначала…»
Все это уже приходило ей в голову раньше, у этого окна, но сейчас мысль о рисунке напомнила Геню, и она обернулась, чтобы взглянуть, как он. Симптомы шока почти исчезли, лицо слегка порозовело, и пульс стал ровнее. Когда она взяла его за запястье, Геня легко вздохнул и открыл глаза. Восхитительные глаза у него — серые глаза и тонкие черты лица. Он всегда был такой — одни глаза и были, бедный Геня. Старейший ее пациент. Он стал ее пациентом двадцать четыре года назад, в тот самый день, когда появился на свет — на месяц раньше срока: сине-лиловый мышонок, полумертвый от цианоза, весом чуть больше двух килограммов. Пятый ребенок, родившийся на Новом Сионе, первый в Араратской Колонии. Местный уроженец. Хилый, не слишком многообещающий местный уроженец. У него не было сил, а может, и желания закричать при первом глотке здешнего чужого воздуха. Остальные дети Софии родились в срок и здоровыми: две девочки, теперь обе — матери семейств, и толстяк Леон, уже в пятнадцать лет поднимавший семидесятикилограммовый куль муки. Славная молодежь, крепкая ветвь Колонии. Но Мириам всегда любила Геню, особенно после того, как у нее самой случилось несколько выкидышей или дети рождались мертвыми, а последний ребенок, девочка, с серыми, как у Гени, глазами, прожила только два часа. У младенцев не бывает серых глаз — у новорожденных глаза голубые. Но кто может точно определить цвет под лучами этого проклятого пупырчатого апельсина? Все вечно искажено.
— Ну что, Геннадий Борисович, — сказала она, — вот ты и снова дома, а?
Эта шутка вошла у них в привычку еще с его детства; в те годы он проводил в больнице почти все время, и когда его привозили с очередным приступом лихорадки, головокружением или удушьем, то он неизменно говорил «Вот я и снова дома, тетя доктор…»
— Что со мной? — спросил он.
— Ты свалился, когда мотыжил на Южном Поле. Аарон и Тина привезли тебя на тракторе. Может, солнечный удар? Ведь все это время ты чувствовал себя неплохо?
Он пожал плечами и кивнул.
— Голова кружится? Дышать трудно?
— Временами.
— Почему ты не приходил в клинику?
— Бесполезно, Мириам.
Теперь, став взрослым, он называл ее Мириам. Ей же не хватало этого «тетя доктор», Он стал взрослым в отдалении от нее — последние несколько лет их разделяла его живопись. Рисовал и писал красками он всегда, но теперь все время, свободное от обязанностей по Колонии, пропадал на чердаке котельной, где устроил мастерскую: делал краски, измельчая цветные камушки и смешивая растительные красители, мастерил кисточки, выпрашивал у маленьких девочек их отстриженные косички и писал — писал на деревянных обрезках с лесопильни, на лоскутках, на драгоценных клочках бумаги и, наконец, когда не было ничего лучшего, на гладких сланцевых плитках из араратского карьера. Он писал портреты, сцены из жизни Колонии, здания, натюрморты, растения, пейзажи, какие-то фантазии. Писал что угодно — всё. Его портреты пользовались спросом (люди были всегда добры к Гене и другим ослабленным), но писать портреты он перестал; теперь его полотна представляли собой томительный хаос форм и линий, окутанных темной дымкой, словно миры, созданные лишь наполовину. Никому не нравилась такая живопись, но никто ни разу не сказал Гене, что он даром тратит время. Он был ослабленным. Он был художником. Пускай Здоровые здесь не могут быть художниками. У них нет на это времени. Но плохо ли иметь своего художника? Это по-человечески. Как на Земле. Ведь так?
Люди были добры и к Тоби, который так мучился желудком, что к шестнадцати годам весил лишь тридцать восемь килограммов, добры к маленькой Шуре, в свои шесть лет только учившейся говорить, — ее глаза все плакали и плакали, даже тогда, когда она улыбалась; добры ко всем своим ослабленным, к тем, чьи тела не смогли приспособиться к этому чужому миру, чьи желудки были не в состоянии усваивать местные протеины даже с помощью метаболиков, которые каждый колонист принимал дважды в день каждый день своей жизни на Новом Сионе… Несмотря на тяготы жизни в двадцати Колониях, несмотря на то, что все рабочие руки всегда на счету, люди нежны к своим бесполезным собратьям, к своим страдальцам. Страдание — перст Божий. Они не забыли слова «цивилизация», «человечность». Они не забыли Иерусалим.
— Геня, дружочек, что, бесполезно?
Его голос был так тих, что Мириам испугалась.
— Бесполезно — сказал он с улыбкой.
И взгляд серых глаз — не ясный, а мутный, как сквозь дымку.
— Врачи, — сказал он. — Таблетки. Лечение.
— Ну конечно, ты понимаешь в медицине больше меня! — сказала Мириам. — Куда мне до тебя! А может, ты решил сдаться? Сдаться, Геня? Все бросить, да?
— Я бросил только одно. Метаболики.
— Метаболики? Бросил? Что ты несешь?
— Да, не принимал ни одной таблетки две недели.
Отчаянная ярость поднялась неудержимой волной.
К лицу прихлынул жар, и оно точно вдруг распухло.
— Две недели! И ты… и ты… И вот ты здесь! А ты думал, чем это закончится? Дурак! Счастье еще, что жив!
— Мне не стало хуже, когда я бросил их принимать. Мне было лучше, Мириам, всю прошлую неделю. До сегодняшнего дня Это из-за другого. Это, конечно, тепловой удар. Я забыл надеть шапку.
Он тоже слегка покраснел, но, скорее всего, от стыда Да, глупо было работать в поле с непокрытой головой, тусклая NSC641 печет голову не хуже огненного Солнца.
— Понимаешь, утром я себя чувствовал чудесно, правда, совсем хорошо, и мотыжил не хуже других. Потом голова немножко закружилась, но я не хотел останавливаться, так это было здорово — работать не хуже других. Я и забыл, что могу получить тепловой удар.
Мириам ощутила, что слезы подступают к глазам, и от этого разозлилась уже так, что больше не могла сказать ни слова. Она встала с Гениной кровати и двинулась по проходу вдоль палаты (четыре кровати слева, четыре справа). Затем повернула обратно и остановилась, уставившись в окно на грязно-бурый, бесформенный, отвратительный мир.
Геня продолжал говорить:
— Мириам, правда, разве не может быть, что от таблеток мне хуже, чем от местных протеинов?
Но она не дослушала и закричала:
— О Геня, Геня, да как же ты мог? Как ты — ты! — можешь сдаться сейчас? Мы боролись так долго — я этого не вынесу! Не вынесу!
Но кричала Мириам не вслух. Вслух — ни слова. Она кричала про себя, а слезы все-таки пролились и теперь текли по щекам, но она стояла спиной к нему, своему пациенту, и сквозь слезы глядела на плоскую долину и тусклое солнце, молча говоря им «Ненавижу вас!»
Немного спустя она смогла обернуться и сказать:
— Ложись. Ложись, успокойся. Примешь два метаболика перед обедом. Если будет что-нибудь нужно — Геза дежурит.
И, сказав это, вышла.
У ворот больницы она заметила Тину: та поднималась по дороге со стороны полей — безусловно, хотела узнать, что с Геней. Болезни всегда мешали Гене подумать о девушках. Хотя он мог бы и выбрать: Тина, и Шошанка, и Бэлла, и Рэчел. В прошлом году он и Рэчел стали жить вместе и регулярно брали в клинике контрацептивы. А потом расстались; они не поженились, несмотря на то, что к его возрасту, к двадцати четырем, молодые люди Колонии обычно обзаводились семьями. Да, Геня не женился на Рэчел, и Мириам знала почему. Этика генетики. Ущербные гены. Только бы не передать их следующему поколению, Ему нельзя иметь детей и, значит, нельзя жениться: не мог же он просить Рэчел остаться бездетной из любви к нему. Дети — вот что нужно Колонии. Побольше молодых и здоровых местных уроженцев, которым метаболики помогут выжить на этой планете.
Рэчел пока не полюбила другого. Но ей всего восемнадцать. Ей бы преодолеть все это. Выйти за более подходящего парня из другой Колонии и уехать подальше от Гениных больших серых глаз. Так будет лучше для нее. И для него.
Неудивительно, что Геня хотел покончить с собой! Так думала Мириам и отмахивалась от этой мысли — раздраженно, устало. Она очень устала. Она хотела до обеда побыть в своей комнате, вымыться, переодеться, отдохнуть, но шел уже второй месяц с того дня, как Леонид должен был вернуться из Салемской Колонии, и теперь в комнате поджидало одиночество и гнало прочь… Она прошла прямо через пыльную центральную площадь к зданию столовой и открыла дверь в комнату отдыха. Подальше, только бы подальше от туманного безветрия, серого неба и отвратительного солнца!
В комнате отдыха были только капитан Марко, вскоре уснувший на деревянной, с мягкой обивкой кушетке, да Рене, читающая книгу. Двое старейших колонистов. Капитан Марко — самый старый человек на этом свете. Когда ему было сорок четыре, он провел Корабли Изгнания от Старой Земли до Нового Сиона; теперь, в семьдесят, он совсем одряхлел Впрочем, все здесь выглядит не блестяще. Люди рано стареют, умирают в пятьдесят-шестьдесят. Рене, биохимик, сорока пяти лет, выглядит старше на все двадцать… «Чертов клуб старых маразматиков!» — раздраженно подумала Мириам.
И в самом деле: молодые — уроженцы Сиона — редко пользуются комнатой отдыха. Здесь библиотека, фонотека и собрание микрофильмов, но мало кто из молодых увлекается чтением или имеет на то достаточно времени. А может быть, они чувствуют себя слегка неловко в апрельском свете, среди картин. Это — высокоморальная, строгая, серьезная молодежь, праздности и красотам нет места в их жизни и их мире. Разве могли бы они одобрить роскошь, в которой нуждаются старшие, — здесь в единственном месте, похожем на прежний дом?..
В комнате отдыха нет окон. Авраам, чудодей электротехники, создал искусственное освещение, достоверно воспроизводящее игру света — не света NSC641, а именно солнечного, — так что входящий в комнату отдыха оказывался в комнате земного дома, в солнечном дне апреля или начала мая. Да, Авраам и еще несколько человек хорошо потрудились: изображения Земли, фотографии и полотна, привезенные колонистами, — Венеция, Негев, башни Кремля, усадьба в Португалии, Мертвое море, вересковая пустошь в Хемпстеде, побережье в Орегоне, луг в Польше, города, лесные заросли, горы, вангоговские кипарисы, Скалистые горы кисти Бирстадта, кувшинки Моне, голубые таинственные гроты Леонардо. Все стены комнаты покрыты картинами — здесь десятки картин, вся красота Земли. Пусть уроженец Земли смотрит и вспоминает, уроженец Сиона — смотрит и познает.
Двадцать лет назад, когда Авраам начал развешивать картины, разгорелся спор «Разумна ли вся эта затея? Стоит ли оглядываться на прошлое?» И так далее. Но однажды Араратскую Колонию посетил капитан Марко, увидел комнату отдыха и заявил:
— Остаюсь здесь.
Все Колонии соперничали из-за капитана, но он выбрал Арарат. Ради картин Земли, ради света Земли в этой комнате, озаряющего зеленые поля, снеговые вершины, золотые осенние леса, чаек, летящих над морем, — ради розовых, кремовых, белых кувшинок на синем пруду, ради чистоты красок, настоящих, свежих, ради красок Земли.
Здесь он и спал сейчас, бесстрашный старый человек. Вне этой комнаты, в мрачном, тусклом, оранжевом дневном свете, он выглядел бы просто больным стариком с землистыми, покрытыми венозной сеткой щеками. Здесь можно было понять, как он выглядит на самом деле.
Мириам села возле него, лицом к своему любимому пейзажу Коро, с деревьями над серебристым потоком. Она так устала, что ей хотелось хоть немного посидеть в оцепенении. Сквозь оцепенение сонно, полуобморочно пробивались слова — «Разве не может быть правда, разве не может быть, что от таблеток мне хуже?.. Мириам, правда, разве не может быть?..»
«А я, по-твоему, никогда об этом не думала? — молча взорвалась она, — Кретин! Я, по-твоему, не знаю, что метаболики тяжелы для твоих кишок? А кто, по-твоему, когда ты был от горшка два вершка, перепробовал пятнадцать разных комбинаций, чтобы только избавить тебя от побочных эффектов? Но так ведь все-таки лучше, чем аллергия на все, что есть на этой проклятой планете! Ты, конечно, знаешь больше врача, разумеется! Не давайте мне их! Ты пытаешься..»
Но тут она оборвала свой безмолвный монолог. Геня не пытался покончить с собой. Нет. Не пытался. У него была храбрость, вот что. И голова на плечах.
«Хорошо, — сказала она воображаемому ему. — Хорошо Если ты останешься в больнице, под наблюдением, на две недели, тогда — хорошо, Я согласна попробовать!»
«Потому что, — заговорил другой голос в глубинах ее сознания, — это не имеет значения. Делай, что хочешь, не делай ничего — он умрет. Год, еще год. Ослабленные не могут приспособиться к этому миру. Да и мы не можем, и мы! Мы созданы не для здешней жизни, Геня, дружочек. Мы созданы не для этого мира, и он — не для нас. Мы созданы Землей, для Земли, для жизни под синим небом и золотым солнцем».
Ударил гонг к обеду. Входя в столовую, она встретила маленькую Шуру. В ручке ребенка был букетик мерзких, черно-лиловых местных трав. Глаза Шуры, как всегда, слезились, но она улыбнулась «тете доктору». Губы были мертвенно-бледными в оранжево-красном свете заката, стоящего в окнах. На всех лицах губы были мертвенно-бледными. Лица были усталыми, застывшими, стоическими, когда после тяжких дневных трудов люди все вместе входили в помещение столовой — три сотни изгнанников, жители Араратской Колонии на Сионе, одиннадцатое пропавшее колено.
⠀⠀
Он чувствовал себя неплохо, и Мириам не могла не признать этого.
— Неплохо, — так и сказала она.
В ответ — хитрая улыбка:
— Что я тебе говорил!
— Ах ты умница! А может быть, это только потому, что ты лежишь и ничего не делаешь?
— Ничего не делаю? Да я все утро подшивал для Гезы медкарты, потом два часа играл с Рози и Мойше, потом полдня растирал краски… Кстати, можно взять еще машинного масла? Мне нужен еще литр. Оно растворяет гораздо лучше растительного.
— Да, конечно. Но, между прочим, у меня есть для тебя и кое-что получше. Бумажную фабрику в Малом Тель-Авиве наконец запустили на полную мощность. Вчера пришел грузовик с бумагой.
— С бумагой?
— Полтонны. Я взяла тебе двести листов. Они здесь рядом, в конторе.
Он пулей вылетел из палаты и склонился над пачками бумаги прежде, чем Мириам успела подойти.
— О Господи! — воскликнул он, подняв лист к свету: — Красота! Какая красота!
И она подумала, как часто он говорит «красота» — то об одной, то о другой вещи. Но он никогда не знал красоты — ни разу не видел ее. Да, конечно, эту плотную, грубую, сероватую бумагу будут тратить скупо, разрезая каждый лист на много частей, но пусть Геня рисует на больших листах. Немногое она может дать ему — кроме этой бумаги.
— Когда ты отпустишь меня отсюда, — сказал Геня, обнимая огромную пачку обеими руками, — я поеду в Тель-Авив и нарисую их бумажную фабрику Я увековечу их бумажную фабрику.
— Лучше бы тебе полежать.
— Нет, не хочу, я обещал Мойше обыграть его в шахматы. А кстати, что у него за болезнь?
— Сыпь, водянка.
— Он что — вроде меня?
Мириам пожала плечами:
— У него все было в порядке до этого года Но началось половое созревание — и пожалуйста. Обычная история при аллергии.
— Ну да… А что это такое вообще — аллергия?
— Скажем, сбой при адаптации. Там, дома, детям обычно давали коровье молоко из бутылок Одни адаптировались к молоку, а у других появлялись сыпь, колики, затруднение дыхания. Коровий ключик не годился для их пищеварительного замочка. Ну так вот: сионские протеины — ключи не от нашего замка. Поэтому мы и должны подправлять обмен веществ метаболиками.
— А на Земле у Мойше или у меня была бы аллергия?
— Не знаю. У недоношенных она часто бывает. Ирвинг — ох, он уж двадцать лет как умер! — он был жуткий аллергик. Что только не было для него аллергеном там, на Земле! Болезнь никогда его не отпускала. Бедняга: всю жизнь задыхаться на Земле и умереть от истощения сил на Сионе! Даже четырехкратные дозы метаболиков ему не помогли.
— Ага. Не надо было ему их давать совсем, — сказал Геня. — Только Сионскую кашу.
— Сионскую кашу, серьезно?
Лишь один из местных злаков дает урожаи, которые имеет смысл убирать, но клейкое тесто нипочем не пропекается.
— Я ел ее на завтрак, три чашки.
— Вот так! Кое-кто целыми днями жалуется, — вздохнула Мириам, — а сам набивает желудок всякой дрянью! Как может столь художественная натура есть эту замазку?
— Ты сама даешь ее беспомощным маленьким больным. Я только доел остатки.
— Ох, иди к черту.
— Иду Я хочу порисовать, пока солнце еще высоко. На листе новой бумаги, на целом листе новой бумаги…
⠀⠀
День в клинике тянулся бесконечно. Накануне вечером Мириам отправила Иосифа домой с попуткой, как следует отчитав его на неосторожность он ухитрился перевернуть трактор, подвергая опасности не только свою жизнь, но и машину, — восстановить трактор оказалось потруднее чем тракториста. Юный Мойше вернулся в детский дом, хотя сыпь у него, к неудовольствию Мириам, появлялась снова и снова. Астма Рози боьше не давала о себе знать, а сердце капитана работало исправно, насколько это было возможно; так что в палате не оставалось никого, кроме Гени.
Он лежал на своей кровати у окна, вытянувшись так обессиленно и неподвижно, что Мириам поначалу встревожилась, но цвет лица был нормальным, дыхание ровным — он просто уснул, глубоко уснул, как спят измученные работой люди после тяжелого дня на полях.
Перед этим он работал над картиной. Кисти и краски были уже убраны, он всегда убирал их тщательно и сразу, но картина стояла на складном мольберте Обычно в последнее время, с тех пор как его картинами перестали восхищаться, он скрывал их, прятал от людей. Капитан однажды шепнул Мириам:
— Ну и дрянная мазня! Бедный мальчик!
Но как-то она услышала, что юный Мойше, глядя на одну из Гениных работ, воскликнул.
— Геня, хорошо! Как ты это делаешь?
И Геня ответил:
— Красота — в глазах, Мойше.
Она подошла поближе, чтобы в тусклом послеполуденном свете рассмотреть картину. Геня написал местность, на которую выходило большое окно палаты На этот раз ничего зыбкого, ничего незавершенного, половинчатого, все реалистично, очень даже реалистично Откровенно узнаваемо. Вот хребет Арарата, поля и деревья, туманное небо, складские строения и угол школы на переднем плане. Взгляд ее скользнул от картины к окну. И вот на это ушли часы, дни! Так несправедливо, так грустно, что Геня прячет свои работы, зная, что никто и смотреть на них не захочет, разве только ребенок, вроде Мойше, восхитится…
Вечером, когда Геня помогал ей наводить порядок в процедурном кабинете (в последние дни он вообще много помогал в больнице), она сказала:
— Мне нравится эта твоя картина.
— Я закончил ее сегодня, — уточнил он, — но на эту чертову вещицу ушла вся неделя. Я только начинаю учиться видеть.
— Можно повесить ее в комнате отдыха?
Он взглянул на Мириам поверх подноса со шприцами спокойно и чуть насмешливо:
— В комнате отдыха? Но там ведь на всех картинах — Дом.
— Может, пришло время и для видов нашего нового дома.
— Благородный жест, понимаю. Я не против. Если она тебе вправду нравится.
— Очень, — мягко соврала она.
— Да, вышло ничего себе, — кивнул он. — Но потом я сделаю лучше. Когда научусь видеть модель.
— Это как?
— Ну, понимаешь, нужно смотреть до тех пор, пока не увидишь модель, пока она не раскроет своего смысла. А потом нужно стать ее хозяином.
Он размахивал бутылью с медицинским спиртом, словно широкими, зыбкими движениями очерчивая незримые формы.
— Да уж, кто пристает к художнику с вопросами, получает подобающий ответ. — сказала Мириам. — Болтовня — и есть болтовня. Отнеси картину завтра и сам же повесь. А то, знаешь, художники вечно переживают где повешена картина, как освещена. Кроме того, тебе уже можно выходить. Ненадолго. На час-другой, не больше.
— Раз так, можно мне обедать в столовой?
— Хорошо. И если пойдешь в середине дня, будь так любезен, надень шапку.
— Так значит, я был прав?
— Насчет чего?
— Это был солнечный удар.
— Это мой диагноз, припомни хорошенько.
— Пускай, но ведь я сам догадался, что мне лучше без таблеток!
— Посмотрим. У тебя ведь и раньше так бывало — неделями все в порядке, а потом вдруг ухудшение. Ничего еще не доказано.
— Но факт есть факт! Модель работает. Я прожил месяц без метаболиков и на три килограмма поправился.
— И в три раза поглупел, мистер Всезнайка!
На следующий день, незадолго до обеда, она увидела его вместе с Рэчел. Они сидели на склоне, пониже складских строений. Рэчел не навещала его в больнице. Теперь они сидели рядом, очень близко друг к другу, неподвижно и молча.
Мириам направилась в комнату отдыха. В последнее время у нее вошло в привычку проводить там с полчаса перед обедом. Какая-никакая, а передышка среди сутолоки дня. Но сегодня там не было обычного покоя. Капитан не спал, а разговаривал с Рене и Авраамом.
— Ну и откуда же она взялась? — В речи капитана звучал резкий итальянский акцент — он начал учить иврит уже четырнадцатилетним, в пересыльном лагере. — Кто ее повесил? — Тут он заметил Мириам — приветливо, как всегда, шагнул ей навстречу, голос его потеплел: — А, доктор! Ну-ка, помогите нам разгадать загадку. Вы знаете здесь все картины не хуже меня. Как вы думаете, когда и откуда появилась еще одна? Смотрите!
«Это Генина», — хотела сказать Мириам, взглянув на картину. Но — нет, картина была не Генина. Правда, это тоже пейзаж, но земной: просторная долина, зеленые, золотисто-зеленые поля, зацветающие сады, широкий горный склон вдали, башня усадьбы или средневекового замка на переднем плане и над всем этим — ласковое, чистое, солнечное небо. Гармоничная, счастливая живопись, хвалебный гимн весне, праздничная песнь.
— Как красиво! — произнесла Мириам дрогнувшим голосом. — Это не ты повесил, Авраам?
— Я? Я только фотограф, я не художник. Посмотри, это же не репродукция. Темпера или масло, видишь?
— Кто-нибудь привез из дома, в личном багаже, — предположила Рене.
— И она пролежала двадцать пять лет? — возразил капитан. — Как? У кого? Мы все знаем, что у кого есть.
— Да нет. Я думаю, — Мириам смутилась и запнулась, — я думаю, все-таки это Геня. Я просила, чтобы он повесил здесь свою картину. Но другую. А это? Как он сделал такое?
— Скопировал фотографию — начал было Авраам.
— Нет, нет, нет! Не может быть! — перебил старый капитан Марко. — Это — картина, а не копия. Это произведение искусства. Все это увидено, увидено глазами и сердцем!
Глазами и сердцем…
Мириам посмотрела — и увидела. Она увидела го, что прежде было скрыто для нее при свете NSC641. Она увидела то, что видел Геня — красоту мира.
— Должно быть, это где-то в Центральной Франции, в Оверни, — отрешенно произнесла Рене.
— Да нет же, — возразил капитан, — я уверен, это возле озера Комо.
— Это Кавказ, — сказал Авраам, — я же знаю, я вырос на Кавказе.
И тут все трое обернулись к Мириам. У нее вырвался странный звук — хрип? смех? всхлип?
— Это — здесь — сказала она. — Здесь. Наш Арарат. Гора. Поля, наши поля, наши деревья. Вот угол школы — ну эта башня. Видите? Это здесь. Наш Сион. Так Геня видит его. Глазами и сердцем.
— Но смотри — деревья зеленые. Смотри, какие краски, Мириам! Это Земля.
— Да. Это Земля. Генина Земля.
— Но он не может.
— Откуда нам знать? Откуда нам знать, что видит дитя Сиона? Здесь, в комнате, мы видим на этой картине наш Дом. Вынесите ее отсюда, и вы увидите то, что видите всегда: отвратительные краски, отвратительную планету, где мы — не дома. Но он — дома. Дома! Это нам, — сказала она, плача и смеясь, вглядываясь в их встревоженные, усталые, старые лица, — нам нужен ключ. Это нам, нам, — она запнулась, и тут мысль ее будто перемахнула некую преграду, — это нам нужны метаболики!
Они смотрели на нее во все глаза.
— Нам нужны метаболики, чтобы выжить здесь, — всего лишь выжить, ведь так? А он, Геня, поймите, он здесь живет! Мы все приспособлены к жизни на Земле, слишком приспособлены к ней, ни для чего другого мы не подходим, но он-то — с ним-то все по-другому. Ошибка природы, аллергик — ведь мо-дель-то немного неточна, а? Модель. Возможны разные модели, бесконечно много разных моделей. К этой он подходит, пожалуй, немного лучше чем мы.
Авраам и капитан по прежнему смотрели на нее. Рене метнула тревожный взгляд на картину и вдруг подхватила оживленно:
— Так ты думаешь, аллергия у Гени…
— Да не только у Гени! Может быть, у всех ослабленных! Двадцать пять лет я пичкала их метаболиками, а ведь у них аллергия именно на земные протеины! Метаболики путают карты. Другая модель! Ох, кретинка! Господи, он может жениться на Рэчел. Они должны пожениться, нужно, чтобы у него были дети. Но если Рэчел будет принимать метаболики во время беременности, то для плода… Я найду решение, найду. А Мойше, Господи, может быть, и он!.. Извините меня, я пойду сейчас же к Гене и Рэчел.
И она исчезла подобно вспышке молнии — маленькая, седая женщина.
Марко, Авраам и Рене остались стоять, глядя ей вслед, а затем обернулись к картине.
— Не понимаю, — сказал Авраам.
— Модели — произнесла Рене задумчиво.
— Она очень красивая, — сказал старый человек, проложивший маршрут Кораблей Изгнания. — Только вот у меня от нее ностальгия.
— Всю жизнь думала, что младенцев купают в ванночке, — задумчиво сказала Катерина.
— Вроде да, — отозвался Мишка — А что?
— А тогда почему они говорят, — Катерина показала на телевизор, по которому передавали рекламу, — что для их ребенка им нужна уютная кроватка и стиральная машина?
— Дебилы, наверное. Или садисты. Был же дебил, который сушил кошку в микроволновке. — Михаил со смутным отвращением посмотрел на перловую кашу в тарелке и добавил: — Вообще-то дети гадят.
— Не гадят, а пачкают! — возмущенно поправила мужа Катерина. — Но ведь они же там все в памперсах. А памперсы не стираются.
Разговор был праздный. Не было у молодых супругов денег ни на стиральную машину, ни даже на памперсы. И ребенок им был не по карману, и, если честно, проживание в отдельной квартире тоже было непозволительной роскошью для двух выпускников университета. Два диплома лежали в ящике стола — в нашем быту не принято вставлять их в рамочки и вешать на стену. А почему не принято? А вот как раз потому…
— Ты отдала деньги Марии Дмитриевне?
— Из чего?
— Из тех, Валеркиных.
— Мы их съели! Вот картошка, масло, сахар, мука.
— А мука на фига?
— Как на фига?!
— В общем, ясно. Ты понимаешь, что мне неудобно обязываться?
— Ну что уж теперь. Рожу я их, что ли, эти деньги?
— Ты, если родишь, то не деньги а наоборот. Источник потребления.
— Но я ж не доллар. Вот была бы я зеленая и плоская, может, тогда.
— А что, доллары умеют размножаться?
— Угу. На ксероксе. Чайник поставишь?
— Так уж и быть.
Когда Мишка вернулся с кухни, Катерина сидела с ногами на тахте и в глазах у нее был проблеск разума:
— А ты знаешь, может, и умеют!
— Что? Доллары? Размножаться?
Михаил не первый год был женат на женщине-биологе, и с тех пор, как ему очень серьезно объяснили, что мужчины произошли от женщин, якобы посредством утраты большого куска половой хромосомы, он научился философски воспринимать профессиональный юмор Катерины.
— Да, Официальная биология это отрицает, но вообще-то есть разные версии. Нам читали такой альтернативный курс: эволюция естественнонаучных воззрений. Алхимическая медицина и все в этом роде. Алхимики учили, что все металлы, во-первых, представляют собой один металл, а во-вторых, они как бы живые. Ну вот железо — это просто больное золото, его можно вылечить — и хоть монеты чекань.
— Лысенковщина.
— А еще у них была такая операция — мультиплицирование, когда неживое вещество увеличивается в количестве. Законов сохранения тогда не знали, так что на этот счет голова у них не болела. То, что наблюдали, — это могла быть нормальная кристаллизация или там, не знаю, восстановленное серебро… Но предполагалось, что действительно можно таким образом любое вещество… это… размножить. Берешь монетку, бросаешь в тигель, а там слиток с кулак.
— Ха! Это монетка, значит, потомство принесла?
— Да-да-да. Причем предлагали одно и то же зелье для этого дела и для лечения бесплодия. И вообще для лечения. От всего.
— Ужас какой!
— Ну, ты не говори. Древние — они были мудрые.
— Между прочим, помнишь у скандинавов кольцо Драупнир? В «Рагнареке» на третьем уровне такой бонус: кольцо, которое через каждые несколько суток родит еще восемь таких, и чем раньше его заберешь, тем больше будет золота.
— Вот-вот. Кстати, не только у скандинавов. У арабов тоже есть, и у наших, Это вообще, конечно, от арабов шло, как и вся алхимия. Но методику, само собой, разработал немец! Выходила такая книжечка, в девятьсот пятом, что ли, году, «Ключи от врат: легендарный и исторический…»
— Сними трубку.
— Алло… Привет. Да, сейчас… Это Валерка тебя.
— Блин! — Мишка взял трубку. — Слушаю. Да ничего, живы пока. Да, слушаю тебя внимательно Конечно, не забыл, ну ты че. Угу. Тебе как, прямо сейчас?.. К маме?.. Ну да чем быстрей, тем лучше Ага. Значит, ситуация у нас сейчас такая: свободных денег нет, то есть совсем… Ну да, я понял. Но я не знал, что дело срочное. Слушай, ты позвони завтра, я постараюсь…
Мишка дал отбой и произнес несколько слов, которым в университете не учат.
— Что, деньги хотел?
— Ну! Татьяна у него к матери едет, что-то там стряслось, срочно ей приспичило. Отдавай, говорит, обещал ведь, что вернешь по первой просьбе.
— Н-да. Ну, займи у Макса. В счет того гранта, который ты у него, гадюки, уже полгода как бы получаешь.
— У Макса нельзя. Во-первых, Макс…
— O-о, горе мне, горе!
— Ну хватит уже. Что я могу сделать?
— Да ничего. Надо отдавать. Нет, ты как знаешь, а я созрела. В конце концов, они во многом оказались правы. Книжка должна быть в Центральной. Методика там простейшая, для первокурсников. Ты перегонку давно последний раз ставил?
— Перегонку? — Поглядев на жену, Михаил осознал, что от шуток она готова перейти к действиям, и, по обыкновению, неразумным. — Тебе делать больше нечего? Самое время ерундой заниматься!
— Тогда сам роди к завтраку лимон, — злорадно ответила Катерина. — А я посмотрю, как это у тебя получится.
Немецкий текст, набранный готическим шрифтом начала века, шел плохо, но когда припрет, не то еще прочтешь. Колбу, переходники и холодильник, в свое время на всякий случай украденные с Мишкиной кафедры, тщательно промыли и закрепили в штативе. Объяснения терминов нашли во «Всемирной истории химии»; огнем египетского июня, за отсутствием горелки с фитилями, постановили считать самый малый газ на левой конфорке. Необходимые биоматериалы отыскались в доме и на улице; рыжие волосы некрещеной женщины Катерина сняла с расчески у коллеги; корень торментиллы, она же лапчатка, прикупили в аптеке, и это, к счастью, оказался единственный расход. Автор рецепта был не из тех теоретиков, которые рекомендуют золото в качестве исходного материала для получения золота же.
— Если б мой диссер обошелся так же дешево, было бы здорово, — сказал Мишка. — Хотя, когда мы влетим на сто баксов…
Баксы заняли у соседа по лестничной площадке, в свое время променявшего Автодорожный институт на службу в банке. Катеринины «драгоценности» после звонка в ломбард сочли непригодными для эксперимента.
— Если влетим, то на двести, — ласково утешила любящая жена. — Обрабатывать надо обе купюры, и ту, что сверху ляжет, и ту, что снизу. Но мы не влетим.
— Не должны, — подтвердил Михаил. — С точки зрения химии это будет дистиллят. Ничего с ними не сделается. — Пар тем временем заполнил колено переходника и начал каплями оседать внутри холодильника, — Ну вот. Если надо пляски плясать или вызывать духов, давай ты. Я в этом участвовать не буду.
— Ничего не надо, — огрызнулась Катерина. — Нормальная рабочая методика. Совершенно напрасно ты считаешь их какими-то придурками. Ты же свою энергию Гиббса не призываешь, перед тем как мерить температуру реакции? Сама приходит? Вот и у них так же.
Эликсир мультиплицирования на вид и запах действительно оказался форменным дистиллятом. Михаил понюхал пробирку, попытался попробовать на язык, но Катерина не позволила. Ватным тампоном бережно смочили банкноты. Для чистоты эксперимента выбрали из четырех две самые новые, текущего года, приняв, что доллары достигают репродуктивного возраста сразу после печати. Класть решили президентом к президенту, для удобства контактов. Деревянную шкатулку тщательно закрыли и поставили на батарею центрального отопления.
— Совет да любовь! — сказал Мишка. — Ночи им хватит?
— Хватит.
— Отлично. Значит, завтра перед работой отдам Бовчику долг. С извинениями На фига целый вечер потеряли?
Катерина знала множество примеров еще более бездарной потери времени — скажем, компьютерные игры или работа по теме, за которую не ты получаешь грант, — но, будучи опытной женщиной, промолчала.
Назавтра Михаил не пошел на работу — позвонил и сказал, что заболел. Эксперимент удался. Президенты Франклины принесли тройню.
— Ох ты, ё-моё!
— Убедился?!
— Слушай, вправду баксы! Погоди, а президент-то тот?
— Вроде тот.
— Так вроде — или тот? А то будет, как с той пятеркой из доллара!
— А ты все помнишь… Тот, тот. Лысый Франклин. Номера посмотри — Порядок. Все разные.
— Дай-ка… Родители: АВ34904647В и AB25947703D. Детки все АВ, но 35904703. Угу. Гомозиготы по первым буквам и девятке на третьем месте, а остальное рекомбинирует Значит сколько у этой конкретной пары может быть потомства с различными номерами? Два в восьмой степени, Ну, в общем, много. И очень много.
— Не так уж много, — мрачно заметил Мишка — Ты мне вот что скажи: в мире есть еще купюры с этими номерами?
— Хм. Хрен знает Может быть, это и есть те купюры. Может, эликсир их не совсем производит, а извлекает из окружающего хаоса, это я плохо поняла.
— Очень мило. Значит, либо они фальшивые, либо натуральные, но краденые. Присели и выдохнули…
— Не каркай! — Катерина схватила новорожденную сотенную и повернулась к окну. — Где фальшивые? Вот полоска! Вот гравировка! А если номер и совпадает, как в обменном пункте догадаются? У них что, все доллары в компьютер заведены с указанием места пребывания? Сейчас пойду и сдам.
— Катерин, ты, это… — Увидев что жена хватает сумочку и босиком скачет в коридор, Михаил встревожился: — Хорошо подумала? Может, не надо? Или давай лучше я это сделаю.
— На тебя квартира записана, — отрезала Катерина. Глаза ее горели нездешним светом. — Если хочешь, пойдем вместе, для храбрости. Но сдавать буду я. А если что, сам понимаешь. Как говорила пани Хмелевская: курю я «Пяст», а от лука у меня болит печень. Будешь меня навещать. Да ничего не случится!
⠀⠀
Вечером в квартире молодых супругов победно орал «Dire Straits» и висел синеватый чад духовки, разожженной впервые с Нового года. Долг Валерке вернули и купили еды. Михаил и Катерина ели свинину в сырном кляре, заедая ее парниковыми помидорами, и чокались джином с тоником.
— Надо будет купить приличные стаканы, — сказала Катерина. — Из граненых джин не пьют.
— Купим, моя радость, все купим. — Михаил, получив на руки российские деньги, перестал выдавать мрачные прогнозы и добровольно, без единого намека со стороны Катерины, вслух признался что раньше недостаточно ценил свою потрясающую жену. — Надо будет купить тебе настоящих драгоценностей. Я видел аметисты без оправы, вот такого размера. Закажем серьги, будешь носить.
— Да куда я в них пойду? — буркнула Катерина, впрочем польщенная. — Тебе купим приличные штаны и рубаху.
— Палатку купим… Интересно, как там наши баксики?
Сейчас в шкатулке на батарее лежала вторая пара банкнот. Первой паре следовало отдохнуть после счастливого события.
— Не трогай. Пусть занимаются своим делом, не надо смущать. Может, опять тройню сделают. А может они и по шесть сразу могут? Как кошки?
— Ну, не будем жадными. Одного принесут, и то хорошо. Слушай, ты хоть немного понимаешь, как это происходит?
— Немного… Нет, наверное, не понимаю. — Катерина долила стакан холодным тоником и залпом выпила. — Это знал только автор открытия. Вообще он, если верить не писателям и всяким там сказочникам, а современникам, был любопытный тип. Гений, и при этом совершенная сволочь. Шуточки себе позволял такие, за которые убить мало. Но вместе с тем… короче, умен был, собака. А характер — дрянь. Естественно, репутация у него была хуже некуда, хотя, наверное, далеко не все, что про него пишут, было на самом деле. Послушать его врагов — и скотоложец-то он, и с нечистыми духами сожительствует, и враг христианской религии! Из университета его поперли и впоследствии отрицали, что он числился в штате. И, невзирая на все свои таланты, ухитрился умереть в нищете. Видно никто не давал ему в долг даже одного золотого — представляешь, как он всех достал? А теперь никто не знает, в чем тут суть но, видишь, — работает!
— Работает, — согласился Михаил. — Но как он обошел законы сохранения, ты можешь придумать?
— Может, он их и не нарушает, — сказала Катерина. — Нас учили, что все живое, когда растет и самоорганизуется, как бы нарушает неубывание энтропии, но это только кажется. Вот и тут что-нибудь в этом роде. Ты химик, ты и придумай.
— Что ж тут придумаешь, — ответил Мишка. — Вообще-то волосы твоей Наташки… есть в них какая-то такая субстанция… некий призыв к размножению.
— Что?! Что ты сказал?!
⠀⠀
— Миш, а Миш. Президенту плохо!
«Мне тоже», — чуть было не ответил Михаил, но тут окончательно проснулся. Катерина в халате стояла на коленях у батареи, и голос у нее был испуганный.
— Что с ним?
— Вот.
Зрелище и вправду было зловещее. Бумажка у Катерины в руке жалостно обвисла будто тряпочка. Так не ведут себя даже очень мокрые доллары Михаил соскочил с кровати и раздернул шторы. При свете оказалось, что зеленая купюра потеряла свой неповторимо капустный оттенок и стала вульгарно салатной.
— Миш, чего это он?
— У тебя надо спросить, — безжалостно ответил Михаил. — Твоя же методика.
— Да я… Может, рано вынули?
— Он чего-нибудь родил?
— Нет. Но второй в порядке.
— Зато этот Вовчику такой отдавать нельзя, он не возьмет Ты посмотри, разве это доллар?
— Нет. Если он таким останется.
— Ой, он, наверное не может разродиться.
— Так он что, умрет, что ли?!
— Если уже не.
— Д-да, блин. Кажется, мы попали.
— Ну ты погоди, погоди. Мы вчерашние все, что ли, потратили?
— Не все, но то, что осталось, нас не спасет. Да, похоже, влетели мы.
— Перестань. Хватит причитать. Надо что-то делать.
— Что? — с сарказмом спросил Мишка. — Позвонить в ветеринарку? И что сказать — у нас стольник рожает?
— При чем здесь ветеринарка? Ты думай, думай, что делать!
— Ну вот, теперь я — думай Ты эту кашу заварила Ну ладно, не расстраивайся. Давай сообразим. В прошлый раз все было нормально, так? — Да.
— Что в этот раз не так?
— Все так, — с безысходным отчаянием сказала Катерина. — Я поняла. Алхимические эксперименты не воспроизводятся, это их свойство. Раз сделал — все получилось, два сделал… Потому он и умер в бедности Мишка, я виновата. Я же знала…
— Нет, погоди не реви. Мы взяли другие купюры, правильно? Те были этого года, а эти — позапрошлого.
— Ну и что? — Катерина и не думала реветь, но объяснять это сейчас времени не было — Ты думаешь, она слишком старенькая? Да нет, она же была как новая хрустела, совсем как те.
— Мало ли что хрустела. Конечно, она не будет засаленная и драная, все-гаки сто баксов. Но в обращении она уже три года, в банках, в валютных шопах. Прикинь через сколько рук…
— Ёкалэмэнэ! — Катерина схватилась за голову. Серые глаза смотрели жалобно. — Мишка ты женился на идиотке. Можешь требовать развода. Ультрафиолет!
— Ультрафиолет?
— Ну да. Детекторы у кассиров. Он же облученный! Он не может ничего путного родить!
— Урод, значит?
— Дети у него уроды. Заделали вместо нормальной денежки какой-нибудь карбованец, и вот теперь…
— Карбованец, говоришь? Ну это уже нечто. Пусть хоть старый рубль, только бы сам живой остался! — С появлением мало-мальски разумной рабочей гипотезы Михаил начал соображать спокойно. — Сейчас он жив?
— Не знаю.
— Будем считать, что жив — Банкнота оставалась мягкой, но полосочка с буквами «USA» просматривалась отчетливо. — Подумай, как ему помочь.
— Разродиться? — Катерина осторожно потерла двумя пальцами край бумажки. — Совсем не расслаивается. Да я же не знаю, откуда он вылазит! Если вообще вылазит.
— Так. Ну а из общих соображений? Что используют в таких случаях?
— Щипцы, — злобно ответила Катерина. — Когда знают, за что тащить.
— Спокойнее. Еще?
— Окситоцин… Так он же не позвоночный. Вообще с самого начала нужна теплая вода.
— Вода — это подходит. От воды уж во всяком случае хуже не будет. — Полосочка начала бледнеть на просвет. — Да, хуже некуда. Тащи чайник! Пусть рожает в воде.
Страждущий стольник пинцетом опустили в глубокую тарелку с кипяченой водой. И сразу же она замутилась как от извести, и над гладкой поверхностью поднялся пар.
— Так. Ну что-то, по крайней мере мы наблюдаем — глубокомысленнно заявил Мишка. — Происходит нечто.
— Может, вытащить? Сварится же.
— Она не горячая, попробуй. Подождем. Засеки время.
Через семь минут вода очистилась. Сквозь белую муть медленно проступили зеленые контуры В воде колыхались два прямоугольника, один над другим. С верхнего глядело утомленное, но по-прежнему значительное лицо президента Франклина.
— Ага! Вот теперь вынимаем! — Мишка вытащил купюру на свет и встряхнул ее — мокрая бумага хрустнула — Век водки не пить. Жив родимый!
— Мама моя! — невпопад отозвалась Катерина. — Она разглядывала урода, всплывшего на поверхность. Такой же зеленый, как родители, и того же размера, он тем не менее был мутантом. И еще каким страшным!
С трудом отведя глаза от кощунственной надписи «seven dollars», Катерина перевернула жертву жесткого излучения, чтобы посмотреть на портрет. Физиономия в овальном медальоне явно не принадлежала никому из знакомых президентов. Лысая голова, лихо закрученные усы, ехидная улыбочка белый гофрированный воротник — фешн 1530-х годов… Разобрав подпись, Катерина испустила стон.
— Что тут? — Мишка, уложив Франклина обсыхать, обернулся к жене и засмеялся: — Семь долларов! Вот уж, действительно, уродец. А это что за тип?
— Зараза, автор методики, — с чувством ответила выпускница биофака. — Алхимик такой-сякой.
⠀⠀
Прошел месяц. Шеф Михаила скончался от сердечного приступа, узнав, что заявка на грант отклонена из-за неправильно оформленной анкеты, Михаил отказался сменить тему и сменил специальность. Теперь он работает в компьютерном центре и в месяц получает столько сколько его бывший коллега Валерка в год. Часть зарплаты (разумеется, это неофициально) идет в валюте. В последний раз босс расплачивался совсем новенькими десятидолларовыми бумажками, распечатав банковскую упаковку на глазах у персонала. Одну из десяток взяла Катерина и из чисто научного любопытства поставила анализирующее скрещивание с Семибаксиком Мутант родил двоих один — три доллара двадцать центов одной банкнотой, с портретом человека который в «Who is who» значился как выдающийся профсоюзный лидер, а второй… Второй был такой, что Катерина, вспомнив навыки, полученные на практикуме по физиологии, безжалостно уничтожила всех экспериментальных животных (кроме десятки, конечно) Само собой, мы, современные люди, прекрасно знаем, что врожденные уродства свидетельствуют не о скором конце света, а о генетических отклонениях, но англоязычный талон на получение 1 (одного) килограмма сахара, с водяными знаками и факсимильной росписью, — это уже воще, ёлы-палы…
Подозреваю, что в экспедиции меня брали благодаря одному-единственному качеству моей в общем-то довольно невзрачной натуры: отсутствию пагубного влечения к спиртосодержащим продуктам, а без них поверьте, представить себе паразитологическую экспедицию невозможно. Опытами установлено, что спирт обладает способностью фиксировать не только собираемый нами материал, но и мысли в головах научных сотрудников, — поэтому в экспедиции полезно иметь под боком трезво рассуждающего товарища, на коего и можно будет повесить грехи свои, искренне оправдываясь, дескать, мы же были пьяные, а он-то, трезвый, куда смотрел?
В этом осеннем сезоне вышло так, что я и еще один лаборант, Игорек, добирались до стоянки нашего эпидотряда на второй день после его разбивки. Это означает, что уже поймали и вскрыли первую партию полевок, а более святого повода предаться празднеству для паразитолога и не существует. Данное торжество, конечно, не может обойтись без испития специально приготовленной канистры со спиртом, собираемым по капле в течение предшествующих месяцев.
Едва наш ГАЗ-66 пересек границу лагеря, Петрович, водитель, посчитал свой долг полностью исполненным, о чем и сообщил нам, обняв одной рукой чебурашку с лимонной настойкой.
— А тебе, Игорек, — усмехнулся Петрович, — положено оставаться трезвым и бдить вместе с ним. — И он указал на меня потрескавшимся и черным от солидола пальцем. — Да, всю, значиться, ночь, пока начальство находится в лежачем положении. Игорек обиделся. Он засопел и стал медленно поднимать ствол «Сайги», которую не выпускал из рук всю дорогу, едва мы сошли с поезда.
Относительно Игорька у меня были серьезные опасения. Он с детства мотался по экспедициям, поскольку его мама и папа были охотоведами. Столь сурово проведенные нежные годы наложили неизгладимый отпечаток на его манеру общения с людьми, что порою пугало.
Петрович, надо сказать, был в курсе множества историй с участием Игорька, поэтому, увидев поднимающийся ствол «Сайги», пусть направленный и не в его сторону, не то что испугался, но насторожился:
— Ты мне не дури. Не строй из себя идиота.
С нашим лаборантом так разговаривать было нельзя. Поэтому, дабы не накалять обстановку, я громко и добродушно сказал.
— Да налей ему стаканчик, Петрович!
Меня поражает, что из-за глотка разведенного этанола некоторые люди могут пойти даже на увечья. Петрович был разумным человеком. Он поделился…
Вечерело. Нам предстояло всю ночь караулить клетки с живыми мышками — иначе их растащат лисы и одичавшие кошки. Эти последние заполонили окружающие леса, когда опаленные радиацией деревни покинуло большинство жителей. Зверьки обходились нам довольно дорого, потому что на каждые три полевки тратили ампулу вещества, необходимого для того, чтобы изучать их ДНК. Одна такая инъекция стоила тридцать долларов, поэтому пропажу даже одного грызуна начальник переживал довольно болезненно.
Итак, вечерело. Мы вчетвером забрались в кабину ГАЗа. Вчетвером, потому что к нашей компании прибились еще два трезвых существа. Две таксы — любимицы Игорька.
— Ах, вы мои хоботные собачки! — засюсюкал он, оглаживая пронзительно тявкающих от счастья таксёнышей, с гладких шкур которых осыпались клещи.
— Я не возьму их с собою, пока ты их не деакаризируешь! — многозначительно произнес я.
— Чего? — Игорек замер, услышав зловеще-непонятное словцо.
— Обери с этих мерзавцев клещей, — пояснил я. — Иначе потом нам придется выдергивать их из себя в самых неожиданных местах.
— Это мы мигом, — охотно согласился Игорек — Мигом почистим наших хоботных собачек!
Хоботными собачками Игорек окрестил их очень метко. Длинные носы этих мерзавцев действительно были на редкость подвижными и возле самого кончика лишены хрящей, чем и впрямь напоминали хоботок.
А между тем быстро темнело. Сентябрьские ночи в этих краях были, как написал бы Аксаков или Пришвин, на удивление пронзительно завораживающими. Небо — черное и высокое-высокое, нигде не подсвечено заревами городов. Правда, говорят, что на юге небо тоже бездонно, но я бывал на море, и уж поверьте мне, что там теплый воздух придает комфортность темному времени суток, а здесь утренники бывают зябковатыми, даже с морозцем, до инея на готовящейся пожелтеть траве, будто холод космоса на мгновение лизнул землю серебряным языком.
Дабы скоротать ночные часы, мы занялись игрой в карты. Игорек проигрывал мне с азартом. Но предаваться серьезной игре не хотелось, и временами я просто тупо бросал листы, давая Игорьку возможность отыграть несколько партий. Когда счет достиг тридцати — пятнадцати в мою пользу, над лесом гулящей девкой показалась луна.
Мы, не сговариваясь бросили карты и принялись разглядывать луг, тянувшийся от околицы умирающей деревни к лиственному лесу. Луг начинал поблескивать. По нему пробежала лиса, сделала круг около нашего лагеря почуяв мышатину в больших количествах, но Игорек слегка хлопнул дверцей машины, и хищница поняла, что сегодня ей не судьба разжться легкой добычей Наши таксёныши, избавленные от клещей, давно мирно сопели у кожуха почти что остывшего двигателя. Меня начало неудержимо клонить в сон, но тут вдруг Игорек резко дернулся и толкнул меня, одновременно потушив свет:
— Гляди!
Я вздрогнул и посмотрел на то место на лобовом стекле, куда уперся указательный палец Игорька. Но тут же понял, что Игорек имеет в виду вовсе не это стекло, а нечто лежащее за пределами тесного мирка кабины. Теперь-то я увидел, как от гряды кустарника на северо-востоке опушки отделились два силуэта. Они были несуразными, напоминали то ли людей, то ли косуль, периодически сливались и расходились, однако явно приближались к нам.
Игорек, судя по его реакции явно готовился бить дичь. Он заерзал доставая «Сайгу», чем разбудил таксёнышей. Те встрепенулись и, еще не понимая, в чем дело хотели поднять брех, но Игорек так на них зашипел, что собаки вновь улеглись возле кожуха теперь уже настороже вот-вот готовые сорваться в атаку. А мне подумалось о другом. В округе было полно поселений, где отбывали срока всякие воришки и дебоширы всех мастей. Периодически эти личности пускались в бега, прячась по пустым деревням. Милиция ловила их без особого энтузиазма, пока не случалось чего-нибудь серьезного… Нельзя сказать, что я испугался, ибо на Игорька можно было положиться в критической ситуации. Рука у него не дрогнет. Но на душе все равно скребли кошки. А силуэты медленно, как-то устало приближались. Теперь уже и Игорек понял, что это — люди.
— Ну вот, — разочарованно прошептал он, — это не цервусы элатусы… косули то бишь, а самые настоящие гомо сапиенсы. Ну ничего, за неимением лучшего возьмем их!
— Ты чего задумал? — И я дернул Игорька за рукав.
— Да я поиграю малость, — усмехнулся он.
— Ну ты, лаборант, не особо резвись-то!
— Вот еще командир нашелся…
Ветерок дунул в нашу сторону и таксёныши зарычали, почуяв незнакомцев. Игорек снова цыкнул на них. Теперь мне стало ясно, что же было странным в этих силуэтах. Луна светила двум странникам в спину и огромные рюкзаки типа «Ермак» делали фигуры безголовыми, отбрасывающими тени, как от первых американцев на Луне.
— Знаешь, — поделился своими соображениями Игорек, — их тоже придется это… декаризировать.
— Чего? Ты имеешь в виду деакаризировать?
— Ну да Они, поди, столько клещей понасобирали, что всех тут заживо сожрут!
Действительно, эта осень выдалась урожайной на шестиногую нечисть. Саша Богуславский, звонивший мне накануне нашего с Игорьком отбытия, говорил: присядешь посмотришь, а они на кончиках травинок сидят, передними лапками шевелят — воздух значит, нюхают, сволочи, не идет ли кто? И еще: проведешь по траве полотенцем на палке, что приделано вроде флага, как на белом вафельном полотнище с десяток иксодесов, красно-бурых — как капли запекшейся крови. Богуславскому я симпатизировал Он был выходцем из традиционной профессорской семьи, но никогда не кичился своей голубой кровью, а даже напротив, очень стеснялся своего еврейского отчества Менделевич. Но мы нашли выход и стали звать его «наш Менделеевич», что он воспринимал благосклонно.
А незнакомцы мало-помалу уже выбрались из луговой травы-лебеды на проселок метрах в ста от нас.
— Ну, все, — произнес я, заерзав. — пора показаться.
— Сидеть! — приказал Игорек.
Я подумал «Да черт с тобой!» — и повиновался.
Подпустив пришельцев шагов на сто, Игорек с ревом завел движок ГАЗа, врубил дальний свет, осветив вмиг ослепших незнакомцев, и вывалился из машины с криком:
— Стой, стрелять буду!
Таксёныши неистовствовали, а я смог получше рассмотреть наших гостей. Один из пришельцев был высоким, худощавым, с печатью глубокого интеллекта на лице. Молодость его давно уже миновала, лет ему было под сорок пять. А низкорослый спутник его, напротив, совсем еще молод, почти как наш Игорек — годов двадцати двух от силы. Оба они, и высокий, и низенький, были сейчас не на шутку испуганными. Конечно, они не ожидали встретить кого-то в заброшенном населенном пункте. Высокий что то прокричал Игорьку, но из-за непрекращающегося таксячьего лая я ничегошеньки не расслышал Игорек привстал с колена, опустил ствол «Сайги» и полез в кабину, чтобы переключить свет с дальнего на ближний, не слепящий странникам глаза.
— Слышь, Димон, — пояснил он мне, — они говорят, что — фуфлологи.
В первое мгновение я подумал было, что это словечко из какого-нибудь незнакомого мне тюремного жаргона, но тут мой разум осветился догадкой:
— А может быть, уфологи?
Игорек кивнул снова высунулся из машины и крикнул в сторону продолжавших нерешительно топтаться незваных гостей:
— Эй! Так вы уфологи или фуфлологи? Да не бойтесь, идите сюда. — И потряс своей «Сайгой» — Это просто шутка.
— Уфологи мы! — крикнул тот, кто постарше.
— А точнее — криптобиологи! — отозвался молодой.
Заметно повеселев они двинулись к нашей машине.
— Слышь, Димон, уфологи — это по летающим тарелкам, что ли? — поинтересовался Игорек.
— Похоже что да.
— Ишь ты, чудики!
Мы вылезли из машины и поздоровались с уфологами.
— Чего ищете-то? — спросил я, не скрывая снисходительной усмешки.
Они уловили мое настроение и обиделись.
— Вижу, вы представитель ортодоксальной науки, — проговорил тот, кто постарше, высокий. — Между прочим, в наш центр поступило несколько — точнее, более десятка сообщений, что в здешних краях видели реликтового гуманоида.
— Это кто таков? — забеспокоился Игорек.
— Снежный человек, — объяснил я нормальным языком.
— Да ну! — Игорек нахмурился и обвел взглядом опушку. Пальцы его правой руки потихонечку начали барабанить по прикладу «Сайги».
Мне не оставалось ничего другого, как пригласить нежданных гостей на камбуз, который помещался в просторных сенях облюбованной нами пятистенки.
Тут надо сказать, что вся эта суета — с включением мотора ГАЗа и дальнего света, криками Игорька и лаем такс — никак не потревожила сна наших коллег. Спиртовой наркоз еще крепко держал их в небытии. Я поворошил угли в печке, проверил заслонки, дабы убедиться, что угарный газ не идет в комнату, откуда слышался разноголосый храп. Столь разноголосый, что ясно: все живы. И я вернулся к гостям.
Игорек, надо отдать ему должное, уже согрел чай и потчевал уфологов печеньем, извинившись, что ничего алкогольного нету.
— Сначала мы думали, что это просто шутка, — повествовал с энтузиазмом тот, кто помоложе. — Но когда нам снова позвонили и сказали, что странное существо, метров двух ростом, покрытое густой шерстью, идет вдоль шоссе Гомель — Брянск, мы поняли, что надо проверить.
Тут я смачно раздавил сапогом ползущего по широкой половой доске клеща, чем привлек к себе внимание. «Понатащили», — подумалось мне.
— Слышь, Димон, — обратился ко мне Игорек. В глазах его сверкал азартный огонек. — А что если он и вправду тут бродит?
— Реликтовый гуманоид, что ли?
— Ну да. Представь, подстрелим его, и ты получишь Нобелевскую премию.
— Исключено.
— Это почему же? — искренне удивился Игорек. — Разве за такое открытие не дадут премию?
— Не дадут — Я зевнул. — За убийства премии не предусмотрены.
Наступила пауза. Я уселся рядом с Игорьком, налил себе чаю и, откусив печенье, поинтересовался у наших притихших гостей:
— А почему вы ночью ищете?
— Так ведь он по ночам активен, — ответил старший. — А мы знаем его повадки: гуманоид средних широт любит ходить вдоль опушек.
— И потом, — встрял в разговор молодой криптобиолог, — мы проанализировали все поступившие к нам за сегодняшний, хотя теперь уже вчерашний, день сведения. Вероятно, у него дневная лежка в малиннике у Сухого Гая, километрах в двух от вашей деревни.
— Оперативно работаете, — констатировал я.
Мы посидели с ними часов до четырех утра. Они рассказали нам столько подробностей о снежном человеке, что я, грешным делом, был уже готов поверить в реальность его существования, В моем воспаленном ночным бдением воображении стали проноситься видения, будто я иду проверять линию давилок, собираю пойманных мышек в полотняные мешочки, а из-за куста выходит мне навстречу лохматое существо и молвит человечьим голосом:
— Ну ты, заснул, что ли?
Я вздрогнул. Это Игорек тормошил меня за плечо. Я обернулся и снова вздрогнул, увидев собственное размытое отражение в бугристом стекле оконца Похоже, что пора было заканчивать наши посиделки. Будто уловив мои мысли, уфолог постарше поднялся со скамьи:
— Ну, ладно. Спасибо вам за чай, мы пошли. Они, то есть гуманоиды, на рассвете уходят в лежку Здесь, в тумане, к ним можно подобраться поближе.
— Это… а вы что же, без оружия? — заволновался Игорек. — На такого зверя без винтаря идете?
— Мы не убийцы, а исследователи! — гордо ответил уфолог, ровесник Игорька.
Проводив их до околицы, мы остановились у покосившегося жердяного частокола (куда привела нас неумолимая физиология) и глядели вслед удаляющимся гостям:
— Ты как хочешь, — убежденно проговорил Игорек, — а я им верю.
— Да. Пожалуй, в этом что-то есть, — устало согласился я.
Мы вернулись в сени. Игорек принялся сметать и уничтожать клещей, принесенных нашими гостями, а я занялся мытьем посуды. Вдруг сквозь храп раздалось слабое бормотанье человека:
— Димка, это ты приехал?
Я поспешил на зов, узнав дрожащий голос начальника.
— Что, с сердцем плохо? — осведомился я без особого сочувствия.
— Да нет. — Скорченная на раскладушке фигура зябко передернула плечами. — Замерз я как собака! Будь любезен, накрой меня. Там в кладовке, в углу сеней. Ну, знаешь где… Поищи.
Кивнув, я пошел в кладовку Открыв ее скрипучую дверь, провисшую и волочащуюся по проскребенной на полу дорожке, я наугад принялся шарить рукой в пахнущей плесенью темноте, пока не наткнулся на что-то мягкое. В общем, оказалось, что я извлек на свет божий темно-бурый местами полысевший грубо выделанный тулупчик, у которого к тому же не было воротника «Подойдет!» — решил я. А когда мне удалось накрыть жалостливо-скорченное тело начальника, я понял что тулупчик был полностью вывернут наизнанку.
— Чего это он шиворот-навыворот? — поинтересовался я у шефа.
— Кто?
— Да тулуп этот!
— A-а. Тулуп… — Начальник зевнул, закрыл глаза и пояснил, вновь проваливаясь в беспамятство: — Это наш Менделеевич вчера линию поутру проверял… Герой! Его шатало после принятого, а он пошел.
— Ясно — Я оставил засопевшего начальника и снова побрел в сени, но у дверного косяка замер на секунду и, прислонившись к нему спиной, начал оседать на пол в приступе тихого, но способного довести чуть ли не до судорог смеха. Игорек уставился на меня, не в силах понять происходящего.
— Слышь, охотник! — обратился я к нему вытирая выступившие в уголках глаз слезы. — Так, значит, что там этот маленький говорил-то? Гуманоид шел зигзагообразно и на попытки контакта уходил в заросли ольшаника. Так?
Я представил себе высокого и худого с косматокудрявой шевелюрой Менделеевича, идущего по кустам вдоль трассы Гомель — Брянск и плотно закутанного в вывернутый наизнанку тулупчик, придать которому изначальный вид у него уже не было сил. Периодически Менделеевич наклонялся за попавшей в капканчик полевкой и прятал ее в полотняный мешочек. А рядом проносились редкие поутру машины. Сидевшие в них люди дивились косматому человекоподобному существу, который маячил в утреннем тумане, и давили педаль газа до упора. Слухи о гуманоиде уже достигли Гомеля и Брянска. А Менделеевич, несмотря на то, что у него подкашивались ноги и болела голова, продолжал исполнять свой научный долг.
Прикрыв дверь в храпящую комнату, я подмигнул Игорьку:
— Ладно, пущай спят до обеда, гуманоиды реликтовые! И Менделеевич тоже — чтоб не исполнял долг выпимши, на трассе Гомель — Брянск.
⠀⠀
Кровавое, на полнеба солнце спускалось в озеро.
— Лилит, сзади!
Гигантский крокодил выскочил из осоки и с невероятной для такой туши прытью помчался к девушке. Взмах челки. Немой крик в профиль. Прыжок пресмыкающегося. Всплеск. И никого на безжизненном берегу. Только кровавые блики заката пляшут на воде.
Запыхавшийся парнишка пулей вылетел на обрыв.
— Ах ты морда чемоданная!
Лилит изо всех сил лупила кулачком по бородавчатой морде крокодила. Тот вжавшись в песок, виновато жмурился и вилял хвостом.
— Алик, ну я просила же, не надо толкать меня в воду! Неужели нельзя игровые инстинкты сдерживать?
Алик вытаращил на девушку глазища, а хвостом так замотал, что снес молодую березку. Кучерявый паренек сбежал по откосу.
— Лилит, я здесь ни при чем!
— Ты, Адам, вечно ни при чем. Угораздило меня связаться с дураками.
— Пожалуйста, не бесись, Ли. Ничего страшного — обычная игра. И почему ты всегда нервничаешь? В прошлом месяце хотела получить медаль, стать чемпионкой округа, а теперь чего?
Девушка покосилась из-под светлой челки, махнула рукой.
— Тебе, мальчишке, этого никогда не понять. Никогда.
— Почему?
— Потому. Ты — примитивный мужчина. И всё и всегда для тебя будет игрой. Просто — игрой. А я настоящего хочу. Настоящего!
Пунцовые пятна вдруг проявились на персиковых скулах Адама. Он отвел взгляд от мокрой футболки Лилит. Облепившая девичьи груди белая ткань уже ничего не скрывала. Скорее наоборот.
Голос юноши охрип:
— Не думай, Лилит, насчет настоящего я очень хорошо тебя понимаю. Покажи, а?
Губка закушена. Руки крестом на животе. Белая ткань натянулась парусом. Мелькнул плоский живот — руки пошли вверх. Полоска между юбкой и футболкой все шире. С такой неизбежностью расходятся причал и борт отчалившего корабля. Корабль все дальше. Парус все выше. Наконец на свет выпрыгнули груди, груди шестнадцатилетней девушки. Налитые. С коричневыми, глиняными сосками, вылепленными из той самой глины.
— Ну как, настоящие?
Лилит с интересом изучала лицо паренька, не забывая следить за его руками. Адаму не хватило мгновенья. Захохотала, отпрыгнула, закрутила футболку над головой, показала язык и с разбегу влетела на плывущую в гору тропинку. Издалека еще помахала своим белым флагом. Адам нашелся, поднял руку, добродушно улыбнулся. Потом обнял крокодила Алика, и бросился с ним в воду.
Прошло пять минут. Странно и пусто на вечернем берегу — ни примятой травы, ни поваленной березки. Исчезли все следы. В подсвеченных голубым светом небесах зажглись первые звезды. Они дрожали.
Звезды всегда дрожат, когда маленькая девочка отправляется в поход за настоящим.
Тропка почти бесшумно стекала, шуршала, вихляя по цветущему склону. Мимо проплывали живые изгороди из жасмина и снежноягодника, за ними — газоны цветущего крокуса, а дальше пылало разноцветье георгин, настурций, пролеска. Пологим откосом стелились поля ириса, по краям опушенные полевой ромашкой. А впереди льдистыми террасами поднимались заросли хризантем, фантастическим пожаром горели флоксы. Удивительный, забывший о временах года мир.
Налетел теплый ветерок и вмиг просушил светлые локоны Лилит. Закружил, заструил вокруг ног, прогрел юбку, давно натянутую футболку — и стих. Девушка не улыбнулась. Морщинка на чистом лобике не разгладилась. Лилит спорила. Никого рядом? Пустяки. Всегда можно поспорить с собой.
— Напрасно ты выдала свою тайну Адаму. Это ошибка.
— Мелкая ошибка Он — мальчишка, а у них одно на уме. Все равно Адам ничего не понял.
— А вдруг? Нет, надо быть осторожней. Родителям и телевоспитателю не понравились бы твои слова. Такие желания надо скрывать.
— Плевать. Я все равно найду настоящее. Лишь бы оно…
Лилово-махровый, весь в фантастических разводах цветок орхидеи ласковой пощечиной заставил девушку очнуться. Молниеносно и зло Лилит сорвала цветок, отшвырнула в сторону. Тот шлепнулся прямо на клумбу.
Клумба не торопилась. Подождала пока девушку унесло за пригорок и съела цветок.
Вильнув в последний раз, тропинка вынесла девушку к древнему яблоневому саду. И только лишь искательница настоящего шагнула под мощные кроны, как из ромашкового лаза расписного терема вынырнули драконьи башки. Ровно три. По очереди зевнули, вытаращились.
— Милые мои дурашки, только вас люблю. Ну, тихо тихо! — Лилит почесала каждую драконью голову за ушами и пошла дальше. Головы еще немного порычали, пободались, погрызлись да и спрятались.
Девушка замерла под мраморными колоннами смотровой площадки, стоявшей на самом краю обрыва. Пылал всеми цветами склон и водопадом рушился в зеркало озера. За ним искрились гроздьями сталагмитов голубые башни Радужного Города. Вечная радуга коромыслом крепила зенит, а из-под радуги пачками выплывали облака и расходились к горизонту в шахматном порядке.
Внимательно рассматривала девушка прекрасный мир у своих ног. Мир — венец творчества и трудов Земли, мир, о котором мечтали и в борьбе за который сгинули в грязи истории миллионы поколений.
«Чемпион Десятого округа по компьютерным играм». Золотой лужицей засверкала медаль в ладошке. Девушка взвесила медальку в ладони. Задумалась. Игры. Всегда игры. А когда же будет настоящее?.. Лилит не понимала, что с ней творится, что ее мучит. Откуда вообще нахлынула эта древняя как мир тоска? Чемпионка усмехнулась, изо всех сил размахнулась медалью и…
Волосатая лапища перехватила запястье.
— Какая милая девочка!
Лилит резко обернулась. Перед ней стоял мужчина в черном. Небрит и похож на тех злодеев, которые орудуют в приключенческих фильмах. Несимпатичный только.
— Вы кто?
— Не узнаешь, Лилит?
— Нет.
— А я — твой дядя. Чего это ты расшвырялась наградами?
— Не знаю. Я другого хочу.
— Знаю. Знаю, чего тебе хочется, малыш-ш-шка по-настоящему…
Дядя подмигнул. Волосатая лапа скользнула под юбку и двинулась вверх, гоня по девичьему бедру горячую волну. Лилит замерла. Рука первобытная, грубая, все выше. Рука опытная — остановилась у самой черты терпения.
— Хочешь настоящего, девочка?
Лилит подняла взгляд, убрала его руку.
— Врешь ты все дядя. Нет никакого настоящего! Это все выдумки, фантазия.
Дядя в черном противно захохотал:
— И это говоришь ты, Лилит? Есть настоящее, моя девочка, есть! Держи.
— Что это?
— Разве не видишь? «Яблоко».
— Никогда не встречала такую модель. — Девушка с недоумением повертела в руках черный чемоданчик.
— Старинная игрушка. Сейчас таких не выпускают.
— А почему «яблоко»? Здесь написано… э-э…
— Да Apple. Это на мертвом языке. Бери, Лилит.
— Очень надо! Что может твое старье?
— Увидишь, девочка. Головка ты моя светлая! — Дядя коряво, с нежностью погладил ее белокурые локоны. — Все мечты сбудутся, Лилит, только держись подальше от облаков — сволочные штуковины. Эх, говорил я ему: не увлекайся гармонизацией! Пусть все будет чуточку похабно, не всерьез, оставь точку выхода, дай шанс начать по новой. Нет, нос задрал, возгордился. И перед кем?..
Лилит не слушала — она думала. Почему нельзя начать сначала? Почему не предусмотреть точку выхода, если дело в ней?.. Мысли быстро спутались. Ладно. Что взять с такого дяди? И почему взрослые все усложняют? Особенно когда берутся выяснять свои отношения? Не разобрать, кто прав, кто виноват. А в жизни все должно быть просто и ясно. Взять тот же мертвый язык. И Лилит презрительно усмехнулась: все-таки взрослые раньше были еще глупее. Иметь на Земле много языков — вот дикость! Интересно, сколько их было? Штуки три? А может, целых пять? Нет, вряд ли. Это уже идиотизм… Да, неудивительно, что они убивали друг друга.
Лилит насторожилась. Из-за скалы выглянуло облако и медленно поплыло вдоль кромки обрыва. Будто осматривало. Искательнице настоящего стало не по себе. Она никогда не видела облако так близко. Сверху — белоснежный крем кудряшек, а внутри варится жирная, глянцевая чернота Девушка обернулась — дяди и след простыл. Инстинктивно она спрятала чемоданчик за спину Облако сразу остановилось, его черно-белесый студень клубился под самыми колоннами Из дымчатого студня выдавилось мощное глянцевое щупальце с коготком из дыма, которое, хлеща по ступеням, потянулось к ногам Лилит. Ее затрясло. От ледяной сырости, от надвигающейся жути. Дымчатый коготок обвил щиколотку. Девушка зажмурилась.
Ух-урч-ох-хо-о!
Набирая ход, облако втянулось обратно за скалу, на шум. А в голове Лилит искрой проскочила догадка: это камень ухнул по склону. А следом еще искра: кто этот камень своротил?
Хлестали листья по лицу, травы стегали по икрам — прижимая черный чемоданчик к груди, девушка изо всех сил бежала под темными кронами, и все зловещие тени закатного мира мотались за ее плечиками. Гулкие удары… И не разберешь, то ли бешено колотится девичье сердечко, то ли с глухим стуком падают яблоки в древнем саду.
В узком арочном окне горели праздничными фонариками три звезды. Черный кипарис рисовался декорацией на подсвеченном Луной небе. Кроме Лилит, в комнате нет никого. Белорубашечный красавчик пират на стенном экране размахивая сабелькой, все торил путь к своей любимой по трупам врагов. Красотка на верхней палубе театрально заламывала белые руки.
Экран погас — дистанционка полетела за спину девушки, на диван, Лилит думала. Как она раньше могла часами смотреть такую чепуху? На земле давно нет пиратов. Нет принцев, нет благородных разбойников. Есть исключительно счастливая тщательно выверенная жизнь Так говорит телеучитель. Достигнута абсолютная гармонизация национальных, социальных, расовых и прочих аспектов жизни социума. Чего желать?
Лилит подперла дверь стулом, включила компьютер, набрала пароль — защиту от друзей и родителей. Родители не возражали, У каждой взрослой девочки есть свои интимные файлы Это нормально.
На голубом экране зажегся смысл взрослой жизни.
19458, 8166, 17705, 11287, 3323, 175689, 1482327.
Ничего не забыла? Девушка проверила список. Всё на месте. Скоро она закончит школу. Выйдет замуж за Адама. Остальное на экране.
Разогреть 19458 завтраков, 8166 обедов, 17705 ужинов. Совершить 11 287 поездок на работу и обратно. 3323 раза сексуально успокоить мужа. Сделать 175689 покупок и еще 1 482327 прочих бытовых и социальных дел.
Вот и все.
Лобик Лилит разгладился. Она улыбалась: это и есть счастье! Мир справедлив. И никому никогда не сделать мир лучше!
Так? С тревогой ожидала она возражающего, противного шевеления в душе. В ответ — жалкая рябь. Настоящее? Ха! Зачем оно мне? Настоящее — это грязь, его нет на самом деле.
Лилит выволокла из-под дивана чемоданчик. Какой он старомодный и нелепый! Эти вычурные планки, претенциозные овалы углов! Девушка скривила губки, перевела взгляд на свой компьютер. Столбец цифр лунной дорожкой, зовущей к счастью, рябил на голубом экране. Именно такой должна быть жизнь нормальной женщины. Ничего сверх. И потому — врешь, дядя, не купить меня на дешевый трюк! Не буду я открывать черный чемоданчик.
Так подумала Лилит. И открыла его.
Взрыв ярких, невиданных красок ослепил девушку. Она прищурилась, ткнула пальцем. Двинулись облака, рябь пробежала по озеру, огоньками заиграли башни Радужного Города. Картинка была как живая, а поверх нее пульсировал текст:
«УБЕЙ ЦИВИЛИЗАЦИЮ!» — ИГРА В НАСТОЯЩЕЕ.
Лилит опять закусила губку. Что за мир! Даже настоящее в нем можно получить только в магазине игрушек. Но возбуждение уже охватило чемпионку. Сюжет избитый, зато какая графика! И никогда еще игра не затрагивала сам Радужный Город: не любят телеучителя реализм. Надо бы эту игру дать списать Адаму и подружкам, только не всем… Лилит подавилась смешком. Представила себе, как сотни, тысячи, миллионы девчонок и мальчишек тайком играют в «Убей цивилизацию!». Дяде бы понравилось!
Вход в игру?
Пробуя наборы, Лилит дождалась подсказки от интуиции. Вот она.
Apple!
С порядком выхода всегда можно разобраться по ходу игры. Не так ли?
И Лилит нажала на клавишу.
На угол экрана запрыгнула маленькая белокурая девочка, в которой Лилит с удовольствием узнала себя. Маленькая, белокурая, но хорошо вооруженная девочка. Цвета исчезли, и черно-белый мир сразу пришел в движение. Он был ужасен, этот мир. Барашки облаков обернулись ядовитыми растворилками, цветочные клумбы — капканами, а там наступали фронтом мочилки, огневки, расщепилки, хлопалки, фильтрушки, трясучки, дробилки, грызушки Безжалостные, тайные силы идеального мира поднялись войной на маленькую храбрую девочку. Она даже растерялась поначалу, но, удачно прихлопнув ближайшую растворилку, взялась за дело всерьез. Стирая очередную тузилку, не переставала удивляться, сколь жестоким и кровожадным оказался за своим красочным фасадом ее любимый Радужный Город. Город-людоед, город-топтун, в каждый миг готовый раздавить любого. А тут еще нет запасных жизней. Странная это игра — настоящее. Лилит навела прицел на очередное облако. Бам-ц! Стерла грызушку. С наслаждением уничтожила напавшее такси. Теперь девочка сражалась на улицах города, а здесь опасность таилась где угодно. Автобус, витринный манекен, подъезд — лиха смерть на обличья!
Слившись с маленькой экранной девочкой в одно, Лилит палила от души. Недаром чемпионка округа! По-звериному ощерились улицы, злобствовали прилавки, бросались киоски — угрозы сыпались со всех сторон, но девчушка расправлялась с ними играючи. Вдруг на спину прыгнул диван! Подло, из-за экрана кинулся ее любимый полосатый диванчик. Такого коварства Лилит не ожидала, каким-то чудом, бешеным рывком стерла полосатика, но спина и затылок сразу заныли. Наверное, от сверхнапряжения. А вторым фронтом уже наступали морозилки, растирушки, парилки. Радужный Город слал убийц нового уровня. Настроение испортилось окончательно. От подлости этого мира слезы наворачивались на глаза, Лилит решила поплакать, но передумала. Она устала, ныл затылок. Пора бросить эту игру в настоящее. Слишком утомительно. Но что-то шепнуло «Нет» Чересчур зловеще выглядели убийцы идеального мира, и Лилит стало бесконечно жаль эту маленькую мужественную экранную девочку, посмевшую приоткрыть занавес жизни — заглянуть в ее заэкранье. Лилит с трудом проскочила этот уровень и сделала запрос.
Выход?
Но вместо ответа получила новых врагов На этот раз уровень оказался предельным. Не требовалось и на счетчик смотреть — скорость нападавших говорила сама за себя.
Выход?
Атака повторилась. Девушка отключила питание, но… но ничего не изменилось. Игра в настоящее не имела выхода. Помнится, дядя что-то говорил на эту тему. Лилит выдернула шнур из розетки. Бесполезно! Атаки накатывались одна за одной.
— Ух-Х-х!
Лилит перевела дух. Никого. Кажется, все уровни пройдены. Кошмар закончился. В голубом небе — ни облачка. Краски вернулись, и Радужный Город рисовался перед ней сказочным тортом. Впереди самое вкусное — настоящее. Теперь быстрей убрать последние преграды!
Прицел — на сталагмиты башен.
Бам-ц!
Радужного Города не стало
Прицел — на радугу.
Бам-ц!
И весь мир отпрыгнул — поменялся масштаб
Прицел — на Землю.
Бам-ц!
И нет ее.
На Луну, на Солнце, на звезды.
Бам-ц!
Бам-ц!
Бам-ц!
Тень упала на девочку. Потянуло ледяным холодом, как от облака. Лилит подняла голову. Черно в узком стрельчатом окне. Ни декорации кипариса, ни фонариков звезд. Не стучат яблоки в саду. В мире — ни звука. Только безумно колотится девичье сердечко. Лилит затрясло — маленькую, смертельно уставшую девчушку, обреченную белую пешку в большой игре. Клавиатура не работала. И Лилит уже догадывалась, что это означает. Пальцы постучали в пластмассовые квадратики: тук-тук-тук. Бесполезно! Лилит забилась под стрельчатое окно. Ее бил озноб Она ждала прихода неизбежного.
Настоящее не заставило себя ждать. Кукла в уголке экранчика дернулась, включился автономный режим, — угловато развернулась к Лилит и, сверкнув мертвыми глазами-стекляшками, навела оружие. Жалкая, лишняя, дрожащая нотка под окном. Мертвые глаза-стекляшки. Черная точка дула.
Бам-ц!
И света не стало.
⠀⠀
Когда первая лялька появилась в Великом Гусляре, сказать трудно. Но, видно, привез ее из поездки в Японию сын Савича, Аркадий, коммерсант. Ляльки, как известно, неприхотливые, он привез ее в сумке, лялька молчала, не шевелилась, словно понимала, что таможенный контроль пройти непросто.
Потом лялька пропутешествовала через пол-России и оказалась в нашем тихом городке.
Аркаша Савич вошел домой и с порога сказал:
— Индивидуальных подарков прошу не требовать. Есть один подарок на всех — надеюсь, будете довольны.
Он раскрыл «молнию» сумки, и оттуда высунулась очаровательная звериная мордочка. Впрочем, никто не скажет, что у лялек звериные мордочки. Это просто милые мордочки. Мордашки.
Все смотрели на животное, затаив дыхание. Лялька тоже рассматривала новых хозяев, потом высунула мордочку побольше, чтобы оглядеться.
— Вылезай, тут все свои, — сказал Аркаша.
И послушно, как домашний котенок, из дорожной сумки вылезла лялька.
Ляльки ростом побольше кошки, ну, скажем, с бобра, если вам приходилось видеть бобра. А скорее ее можно сравнить с лисичкой. Цвет у ляльки золотистый, отлив шерсти атласный, глазенки голубые, как пуговицы, но живые и сообразительные. Личико, вернее мордашка, подвижная, передние лапки оканчиваются пальчиками — ручки, как у людей, но задние лапки посильнее и снабжены коготками. Рот у ляльки узкогубый, чуть загнутый в углах, так что она все время улыбается.
Обычно ляльки бегают на четырех лапках, чуть приподняв зад и поводя как знаменем, пушистым беличьим хвостом Но порой могут встать на задние лапки и даже ходить на них — зрелище, скажу я вам, уморительное.
Главное их качество — очарование.
Второе главное качество — неприхотливость.
Третье — привязчивость к хозяевам.
Через пять минут после прихода Аркаши с лялькой, все Савичи сгрудились вокруг нее — всем хотелось ее погладить, взять на руки, потискать, почесать ей за ушком, и лялька совершенно не возражала.
— А что она ест? — спросила Ванда Казимировна.
— Что и мы, — сказал Аркаша, — В этом был великий смысл эксперимента. Неужели не читали?
Но его родители не читали. Потому что великое открытие, приведшее к появлению на свет лялек, совершилось сравнительно недавно — три года назад. И лялек тогда на свете было еще маловато О них писали, конечно, о них говорили по телевизору. Но вы ведь знаете сколько в мире новых игрушек и развлечений!
Хотя, конечно же, ляльки — не игрушки.
Это — живые существа, но выведенные генными инженерами в Японии.
Задача была поставлена простая: хватит нам искусственных игрушек! Создадим по-настоящему живую игрушку для детей всей планеты! Идеальное домашнее животное, которое не гадит, не капризничает, не царапает хозяйского ребенка, красивое, ласковое и общедоступное.
Конечно, опыт удался не с первого раза. Но какое великое изобретение получается сразу? Это только наивные люди думают, что увидел Ньютон, как яблоко с яблони упало и тут же придумал закон тяготения. Ничего подобного. Ньютон просидел в том саду два года, под дождем, солнцем и даже снегом, ожидая, когда нужное яблоко упадет в нужном месте.
— Как его зовут? — спросил старший Савич. — И вообще это он или она?
— Это — лялька, — сказал Аркаша. И не потому, что ему подсказали так назвать животное, а так изнутри поднялась волна нежности к этому созданию.
— А где она будет спать? — спросила Ванда Казимировна.
Лялька, которая, конечно же, не понимала русского языка, но была, по выражению профессора, эмпатом, почувствовала, чего от нее хотят, и резво побежала на кухню, оттуда в переднюю — там она отыскала себе место в самом укромном, непрестижном уголке, где никому не могла помешать. И хотя новые хозяева предпочли бы более удобное место, лялька настояла на своем, легла в уголке напротив вешалки, свернулась колечком — будто всю жизнь там провела. Да и прочие свои житейские проблемы лялька решила так же просто — ни одной кошке не догадаться. Пошла на кухню, остановилась, подняв мордашку, выразительно поглядела на Ванду и той захотелось поставить там мисочку для животного. Что она и сделала. И налила туда молочка. Лялька вежливо похлебала и тут же пошла в туалет, где на глазах у всех прыгнула на унитаз, показав, что и этот человеческий обычай ей не чужд.
Так началась жизнь ляльки в доме Савичей.
Лялька поднималась первой, но хозяев не будила, а усаживалась в головах постели супругов Савичей, которых признала за главных хозяев, и ждала, пока они проявят признаки пробуждения. Тогда лялька поднимала лапку и осторожно гладила мягкими подушечками лапки руку Никиты или Ванды — кто раньше проснется.
Охваченный чувством вины Савич вскакивал с постели и торопился налить молочка в лялькину миску, а потом, уже за завтраком, делился с ней кусочком омлета, яичком или кексом. Лялька и на самом деле была неприхотлива: что ни давали, с благодарностью принимала. Поев и справив нужду, лялька шла гулять. Благо дом Савичей — индивидуальный, за забором, по двору и палисаднику можно было гулять, не опасаясь проезжего транспорта или злых прохожих. Лялька так забавно гонялась за насекомыми, что люди смеялись. Однажды она принесла домой мышь-полевку, и Аркаша, который упустил бразды правления в семье, сказал ляльке:
— Это не в образе, старуха. Старуха склонила головку набок. Она старалась понять, чего же неправильного она сделала, чем вызвала упрек хозяина. Но не поняла. Оставила мышку лежать на полу и, опустив хвост, ушла. Она была сыта. А если лялька ловила птичек, то никогда не приносила их хозяевам, и, только увидев в очередной раз перышки на дворе или на подоконнике, Савичи догадывались, что у ляльки снова была удачная охота.
Избрав Ванду Казимировну любимой и главной хозяйкой, она дожидалась ее у дверей, когда та уходила в магазин, и тихо скулила, если хозяйка задерживалась. При виде Ванды лялька принималась забавно кататься по полу — четыре лапки кверху, и мурлыкала, как котенок. В поведении лялька многое переняла у кошек, но, конечно же, она не была кошкой; по развитию своему она где-то между кошкой и обезьянкой, но преданность хозяевам и умение очаровать даже самого ярого ненавистника животных были удивительны и вызывали умиление.
Многие приходили посмотреть на зверька, благо он был в диковинку, даже профессор Минц большой ученый, посетил Савичей. Лялька терлась о его ноги, но на колени взбираться не стала, словно почувствовала, насколько Минц предубежден против любых близких контактов как с животными, так и с людьми.
Лялька покрутилась возле гостя — видно, надеялась на какой-нибудь вкусный гостинец, но не дождалась. Минц присаживался перед ней на корточки, заглядывал в глаза, вздыхал, но был скучен для ляльки, и она даже не пошла провожать его до двери, как обычно провожала гостей. С лялькиной удивительной памятью она знала в лицо и по запаху всех родных и знакомых своего дома, и для каждого у нее были свои ужимки или прыжки, свое мурлыканье или иной приятный звук, так что визитеров в доме Савичей прибавилось.
Так прошло месяца два и лялька заскучала. Она стала плохо есть, забывала о своей роли украшения дома, как-то раз даже убежала на улицу, и ее отправились ловить, — правда, она сама нашла дорогу домой раньше, чем ее выловили. Когда Минц об этом узнал, он сказал «Хорошо, что она не начала размножаться. Добро должно быть дозированным».
Как видите даже такой крупный ученый не смог предугадать будущего.
Однажды вечером, глядя, как томится, бродит из комнаты в комнату, потягивается, нервно зевает и вздыхает лялька, Никита Савич сказал:
— Я понял.
— Что? — спросила Ванда.
— Ей нужен дружок, — сказал Никита.
При звуке этих слов лялька, которая давно уже научилась понимать человеческую речь, подняла остренькое ушко, удовлетворенно пискнула, а потом бросилась к камину, над которым на полке стояла свадебная фотография Савичей, встала на задние лапки и вытянулась что есть силы, чтобы достать концом мордашки до края фотографии.
Савичи, конечно же, посмеялись догадливости зверька и начали обсуждать проблему, как быть. Аркаша вроде бы в Японию не собирался, по почте такое ценное животное не выпишешь, в газетах объявлений не видать. И тут на счастье пришло письмо из Японии, из фирмы «Мицубиси энималз». Письмо было вежливое, даже дружеское, и в нем говорилось, в частности, следующее:
«…Дорогой незнакомый русский друг! Вы приобрели чудесного друга — зверька хонки, выведенного нашей фирмой. Мы не сомневаемся, что зверек вам понравился, стал членом вашего семейства и вы испытываете к нашей фирме законную благодарность. Однако наступает день, когда все живое стремится к любви. Случилось это и с вашим любимцем. Он расстраивает вас, он не столь любезен вашему сердцу, как прежде. Поймите, это не его вина, а его беда. Зная об этой вашей проблеме, мы готовы выслать вам в особой упаковке средство для искусственного осеменения вашей хонки. Это надежное средство нашей фирмы с гарантией положительных результатов. Вы сможете сделать добрый подарок вашим близким или совершить выгодный бизнес. По получении бандероли вы должны будете заплатить небольшую сумму в 98 долларов США, а также подписать петицию о возвращении Японии островов Шикотан и Кунашир».
Письмо вызвало радость в семействе Савичей, однако проблема южнокурильских островов решилась не так быстро. В конце концов подписала это письмо только Ванда Казимировна — во-первых, потому, что более всех любила зверька, а во-вторых, она не знала, где эти острова находятся.
Посылка была получена, зверек с жадностью проглотил таблетки и через два месяца произвел на свет четверых чудесных детенышей.
И у дома Савичей выстроилась невиданная очередь на получение ляльки. Некоторые радели о своих детях, другие хотели скрасить одиночество старости, а дальний родственник Пупыкин хотел даже создать небольшой питомник и торговать ляльками.
В тот день, когда Савичи вне себя носились по дому — одни помогая ляльке кормить малышей, другие доставая ей витамины, третьи отбиваясь от родственников, — профессор Минц призвал к себе соседа Удалова и показал ему газету «Сенсации недели», выходившую в Вологде. Его внимание привлекло сообщение из американского штата Калифорния, власти которого запретили ввоз из Японии животных хонки, известных в Штатах под именем «долли», так как они вытесняют из сердца людей всех иных живых тварей, заставляют пренебрегать заботой о собственных детях и, не исключено, нарушают экологический баланс в штате.
— Ну, нам это не грозит, — сказал Удалов. — Это как СПИД, пугают им, пугают, а эпидемии у нас не получается.
— Ох, не скажи! — вздохнул Минц.
У Родионовых, которые выпросили ляльку у Савичей, был обожаемый кот Васька. Он не полюбил ляльку, ревновал, шипел и делал вид, что хочет растерзать японского зверька, но так как уступал ему размером и резвостью, то ограничивался угрозами и попытками сожрать все из лялькиной мисочки, прежде чем она успеет к обеду.
Это было поводом для смеха и шуток в семействе, пока Васька не пропал. Вроде из дома не выходил, был осторожный, кастрированный и умудренный, А вот пропал.
Все расстроились, и тетя Шура вдруг сказала, что ей не нравится улыбка этой ляльки. Остальные, конечно, накинулись на тетю Шуру с упреками, а лялька — милая и робкая — от обиды ушла под диван и не выходила до ужина.
Обглоданные кости кота нашли под лестницей. Видно пошел гулять да встретился с какой-то собакой…
Профессор Минц выреза́л заметки о ляльках. Эти заметки все чаще мелькали в газетах, хотя лялек в нашей стране было меньше, чем в капиталистически развитой Америке или в Швейцарии. И именно профессор Минц вычитал статью в «Нейчур», где с цифрами в руках доказывалось, что, будучи идеальным домашним животным, хонки (они же долли, они же ляльки) не выносят никакой конкуренции со стороны иных животных. И потому генетически запрограммированы на их уничтожение. Фирма «Мицубиси энималз» подала на «Нейчур» в суд, но пока суд тянулся, в Великом Гусляре пропал карликовый пудель Бим, живший в одной квартире с новой лялькой. А надо сказать, что к тому времени в городе развелось десятка три лялек — третье и четвертое поколения образовались без помощи японских пилюль, то есть естественным путем.
Ну пропал пудель и пропал — однако хозяйка увидела, вставши на рассвете, что ее любимая лялька что-то копает в палисаднике, на клумбе с флоксами. Она заинтересовалась и очень удивилась, что лялька при виде ее умчалась.
В ямке, полузасыпанный, лежал обглоданный собачий скелетик. Так окончил жизнь пудель Бим…
— Этого следовало ожидать, — сказал профессор Минц и написал статью в газету «Гуслярское знамя», где объяснил, что японские ученые достигли даже лучших результатов, чем те, к которым стремились. Судя по всему, они достигли идеального «эффекта кукушки» — ради сохранения своего места в семействе в стае, зверек лялька способен на любое преступление, ибо он не воспринимает его как преступление. Ведь кошка, нападая на гнездо малиновки, не думает, что она убийца.
Статью напечатали под странным заголовком «Берегите собак», и никто не принял ее всерьез.
Да и как примешь такую статью всерьез, если ты сидишь в кресле, перед тобой журчит телевизор, а на коленях у тебя пригрелось любимое очаровательное существо, чудо, которое позволяет тебе отдохнуть после отвратительного трудового дня и свары в автобусе?
⠀⠀
…Это случилось в английском городке Бромли под Лондоном.
Миссис Мэри Вайкаунт беспокоилась о здоровье своего малыша, который перенес жестокую простуду. Она проводила у его постельки дни и ночи, отрываясь лишь по крайней необходимости. Жила Мэри одна, муж ее служил на Фолклендских островах.
Домашняя долли в это время линяла и на два или три дня могла стать источником аллергии. Понятно, что миссис Вайкаунт не пускала животное в детскую спаленку.
Утром в пятницу Мэри обратила внимание, что долли сердится, отказывается принимать пищу и даже скалится, чего раньше с ней никогда не случалось. А когда, проходя мимо Мэри рассеянно хотела приласкать зверька, долли отпрыгнула в сторону, чем вызвала лишь улыбку хозяйки не придавшей этому событию значения.
Покормив малыша, Мэри отправилась на кухню и взяла там мешок с мусором, чтобы отнести его в палисадник к урне. Отсутствовала она не более двух минут, а когда возвратилась в дом, ее насторожил неясный шум наверху, Движимая материнским инстинктом Мэри кинулась наверх — и вовремя. Она застала свою любимицу долли, когда та, вспрыгнув на кровать, впилась острыми зубками в горло малышу.
Мэри принялась отрывать долли от жертвы, та сопротивлялась, распорола до локтей руки Мэри острыми когтями задних лап, но когда, оторвав ее от малыша, Мэри с отвращением отбросила долли в угол, та вдруг утратила агрессивность и совсем по-человечески, виновато прикрыла лапкой мордашку и залилась неудержимым плачем.
Когда приехал домой вызванный Мэри муж, он пришел в бешенство. Он хотел немедленно отдать долли в клинику, где бы ее усыпили, но та как будто поняла, что ей грозит, легла на спину, подняв кверху лапки, и стонала от горя Она лизала пол, пыталась целовать ноги хозяевам, а пришедший ветеринар объяснил поведение зверька ревностью, которая, оказывается, свойственна всем животным, а наиболее ласковым и привязчивым — в наибольшей степени.
Ветеринар согласился увезти с собой несчастную долли, и Мэри, хоть и была согласна с мужем, что нельзя подвергать опасности жизнь ребенка, переживала, наверное, не меньше зверька.
Ветеринар как стало известно впоследствии из газет, не отдал животное в клинику, а, охваченный симпатией к зверьку, решил отвезти долли домой, чтобы усыпить ее там. Но чем ближе он подъезжал к дому, тем более проникался сочувствием к несчастному зверьку. Ведь долли действовала инстинктивно она старалась сохранить любовь к себе В конце концов, люди поступают и хуже.
Привезя долли домой, холостой ветеринар накормил ее и вместо того, чтобы усыпить, разрешил ей улечься у него в ногах, пока смотрел телевизор Потом они с долли поужинали — долли ластилась, она была благодарна ветеринару, и тот решил оставить зверька себе. Ночью долли устроилась в ногах ветеринара, и тому было как никогда уютно и спокойно.
Он не мог сказать, покидало ли животное свое ложе, но, когда его разбудил звонок полицейского, долли мирно посапывала в ногах. Той ночью кто-то загрыз малыша — ребенка миссис Вайкаунт. По следам зубов и когтей сомнений не оставалось: это могла сделать только долли. А когда ветеринар сознался в том, что не выполнил обещания и пожалел животное, все всем стало ясно.
Эта история, разумеется, попала в газеты и вызвала грандиозный шум, ибо она относится к разряду сенсаций, наиболее близких сердцу альбионца.
Разумеется, всплыли и другие случаи, — правда, они были не столь очевидны и доказуемы, как первый. Но отношение к долли изменилось, и некоторых зверьков изгнали из дома. Они были вынуждены скрываться на пустошах и в перелесках и перешли к полудикому существованию.
Кстати, фирма «Мицубиси энималз» категорически отказалась верить в агрессивность долли, или хонки, ибо таковое качество генетически в них не закладывалось. Фирма была готова компенсировать любой случай документированного нападения хонки на человека или другое животное, но документированно доказать это оказалось нелегко.
История семьи миссис Вайкаунт докатилась до Великого Гусляра, где к тому времени проживало несколько десятков очаровательных лялек. Но надо сказать, что почти все эти животные достались владельцам недешево, а любовь к ним была беспредельна. Так что лишь пара лялек, изгнанных хозяевами, попала в лес, а остальные жили как и прежде, — зачем верить этим англичанам которые спят и видят, как бы нагадить русскому человеку?
Однажды Минц и Удалов отправились вечером погулять на набережную, а потом Минц повел Удалова в слободу, за Гуслярку. Дело было весной, ближе к лету, вечер выдался теплым. Они гуляли, обсуждали разные проблемы, потом Минц спросил:
— Тебе ничего не кажется странным?
— Ничего.
— И тишина тебя не смущает?
— Какая тишина?
— Подумай. Сейчас самое время заливаться соловьям. Соловьи — гордость гуслярского заречья. Положено котам кричать — у них еще не кончились брачные игры. Положено собакам брехать.
Удалов был умен, он сразу сообразил, куда клонит друг.
— Ты видишь связь между этими явлениями, — спросил он, — и изобилием наших любимиц — лялек? Неужели и собаки от них могут пострадать?
— Собаки не знаю. Пока, наверное, нет. Но собаки чуют неладное, прячутся в будках — зубы наружу. Не веришь, загляни через забор — ни одна собака не носится вдоль забора, пугая прохожих.
— А коты?
— Боюсь, что котов в городе почти не осталось.
— Как же так? Неужели люди этого не заметили?
— Когда ты получаешь молодую прекрасную женщину, то, может быть, отнесешься к исчезновению жены с определенным облегчением, — произнес Минц. — По крайней мере, меньше будет уходить на питание.
— Но почему? Ведь японцы клянутся, что ляльки безобидны.
— Они безобидны, — ответил Минц, останавливаясь перед большой лужей, которая лежала посреди переулка Текстильщиков и за последние пятьдесят лет обросла по краям камышом, где таились лягушки. — Ляльки безобидны, но их функция… их и вывели для того, чтобы любить хозяина и пользоваться ответной любовью. Это — животные для любви и ради любви. Но ведь любовь — самое эгоистичное из чувств.
— Лев Христофорович! — отмахнулся Удалов. — Ну при чем тут эти лисички? Это же не люди!
— Любовь — чувство вселенское, — торжественно ответил Минц. — Если крошки ляльки любят своих хозяев, они не могут делить эту любовь с другими. И чем дальше, тем больше. Я даже допускаю, что их японские творцы не подозревали, что чувства в ляльках будут усиливаться от поколения к поколению. Полгода назад, когда в Гусляре появилась первая лялька, она была робким, нежным созданием. А сейчас в каждом третьем доме лялька правит бал, а на улицах и в садах оказались никому не нужные ляльки, которые тем не менее тянутся к человеческой любви и инстинктивно понимают, что не получают ее из-за конкурентов. Знаешь что, Корнелий? Я боюсь, что стремление генетиков создать идеальную машинку любви приведет к созданию идеальной машинки смерти.
Удалов не удержался и засмеялся.
Отозвалась, заквакав, лягушка, которая сидела на краю лужи, среди камышей И тут же что-то блеснуло в свете фонаря, плеснула вода — лягушка не успела прыгнуть в воду, как исчезла в ротике ляльки, сразу же растворившейся в камышах.
— Что? — удивился Удалов — Что случилось?
— Ничего особенного, очередная сцена ревности. Лялька полюбила тебя, а ты стал смотреть на лягушку.
Удалов отмахнулся, не поверив старому другу. И они пошли домой — в тишине весеннего вечера, когда даже коты молчат, а попискивают лишь противоугонные сигналы на «мерседесах» — но тут уж ляльки ни при чем.
Со всех концов света поступали тревожные сигналы. Человечество разделилось на две части. Первая часть — владельцы лялек, бескорыстно и нежно привязанные к своим зверькам и готовые ради их сохранения на любые жертвы (их ляльки, кстати, тоже были готовы на все, чтобы сохранить привязанность любимых хозяев). Другая же часть — те, кто полагал, что от этой эпидемии любви исходит опасность для всего человечества. Разумеется, среди населения оказались и особые группы. Например, число российских граждан, подписавших петиции за возвращение Японии южнокурильских островов, приближалось к 20 % численности населения нашей державы.
Следующее тревожное сообщение пришло из Колумбии.
Наркобарон Эскобар Хуанито развел у себя на вилле шестьдесят хуаниточек, как именовал лялек в тех краях. Они ходили за ним стайкой, глядели ему в глаза и любили его куда больше, чем подчиненные. И вот однажды на виллу к Эскобару пожаловал прокурор Боготы, чтобы в спокойной обстановке вручить тому ордер на арест. Произошел резкий обмен репликами между прокурором и Эскобаром. После чего прокурор отправился к своей машине.
Но дойти до нее не успел. Шестьдесят хуаниточек набросились на него, как стая ос, и в минуту обгрызли прокурора до белых косточек. К несчастью для хозяина виллы, полностью одобрившего действия своих крошек, сцену наблюдали шофер и охранник прокурора, которые заперлись в бронированной машине и смогли вырваться с территории виллы, только преодолев пулеметный огонь охраны.
Вечером виллу штурмовали вертолеты, всех хуаниточек захватили как вещественные доказательства, а сам наркобарон скрылся. К утру движимый благодарностью к любимицам, он совершил налет на прокуратуру и скрылся в лесах вместе с хуаниточками.
Банда Эскобара, к которой постепенно примыкали все новые отряды головорезов и приблудных лялек, вскоре превратилась в армию, которая претендовала на власть над Колумбией.
В Гусляре некоторые верили в эту историю, например Минц. А некоторые, как семейство Савичей, считали все это происками ляльконенавистников. Так что когда в прессе начали раздаваться голоса о том, что лялек надо ликвидировать, возмущению мирных владельцев этих крошек не было предела. Они, как говорится готовы были лечь на рельсы.
Потребовались новые драматические события, чтобы общественное мнение мира начало склоняться к враждебной лялькам позиции.
А события были следующими (хотя их описанию Савичи тоже не верили).
В Болгарии стайка лялек, объединенная нежной любовью к воспитательнице детского сада в Пловдиве, уничтожила младшую группу детей, потому что малыши шумели и не слушались своей воспитательницы.
В Южной Корее три ляльки, принадлежащие командиру полка, сожрали экипаж танка во время учений, ибо члены экипажа нелестно отозвались о душевных качествах полковника Ким Сен Ира.
Пробравшись на американский космический корабль «Атлантис», парочка долли — любимцы астронавтов — убили штурмана Влеки Брауна, который по рассеянности занял спальное место хозяина долли первого лейтенанта Конолли.
Можно не приводить новых примеров — их были тысячи, и с каждым днем они множились. Любовь милых созданий была убийственна, как любая идеальная любовь.
И вот в начале сентября, когда уже не только подмосковные леса, но и джунгли Вьетнама кишели ляльками, не оставившими в лесах ни единого живого существа, ООН большинством голосов при шести воздержавшихся приняла решение о прекращении производства лялек (долли хонки), а также об истреблении тех, что покуда живы.
О, какие драматические сцены разыгрывались, когда специальные международные команды проходили по домам, извлекая и увозя любимых зверьков! Не обошлось и без вооруженных схваток Австралиец Бен Костелло держался против полиции шесть суток, и его пришлось разбомбить с вертолета.
Наконец безумно дорогая операция закончилась.
Удалов заглянул к Минцу и сказал с порога:
— Ну что, пошли в лес, будем слушать птиц?
— Ангел мой, — ответил Минц. — Откуда ты возьмешь птиц? Они вымерли как динозавры.
— Разведем, — ответил Удалов.
Они пошли гулять. Всюду было тихо. Люди ходили потерянные, мрачные, обездоленные.
Гуляя, дошли до огородных участков, что тянутся вдоль леса.
Там увидели Савича. Он как раз подходил к своему участку. В одной руке он нес лопату, а в другой дорожную сумку.
— Привет, Никита, — сказал Удалов — Тоскуешь по своей ляльке?
— Ох, тоскую! — ответил Савич и прибавил шагу.
И вдруг Удалов увидел как сумка в его руке шевельнулась.
— Никита! — закричал Удалов вслед Савичу. — Ну что ты делаешь! Неужели ты не понимаешь, что нельзя оставлять в живых ни одной ляльки?
Никита злобно поднял лопату.
— Если донесете, — сказал этот мирный и робкий провизор, — убью на месте. Мне нужна любовь. Я получаю и дарю ее!
Минц с Удаловым не стали сражаться с Савичем. Именно тогда Минц предположил, что по крайней мере половина лялек осталась у своих хозяев, которые их умело спрятали. А это значит… ну, вы понимаете: или цивилизация, или любовь!
И Минц уселся за изготовление средства против лялек.
Каким-то образом сильно поумневшие и живущие теперь все больше по лесам ляльки прознали про грозящую им опасность, и дом № 16 трижды подвергался штурму, но, к счастью, устоял. Убили только последнего в городе, упорного, могучего, мрачного кота Василия, который на своем боевом счету имел штук двадцать лялек.
Наконец Минцу удалось создать средство от лялек.
Как всегда ход мыслей ученого был необычным.
Он понимал, что травить лялек или истреблять их иным способом не только антигуманно, но и опасно. Исторических примеров тому в России достаточно. Вы только попробуйте раскритиковать политика, уличить его в мздоимстве и воровстве, а еще пуще — посадите его в тюрьму за то, что он ограбил приют и убил нескольких бабушек. И тут же в сердцах людей поднимется сочувствие, жалость к этому мерзавцу и острое желание избрать его губернатором.
Как только вы напустите на лялек мор, любовь к ним утроится. А к чему это приведет — неизвестно. И не исключено, что через год-два какая-нибудь лялька станет у нас президентом.
Так что Минц придумал способ безболезненный, хоть и очень обидный для ляльковладельцев.
Ему удалось создать безопасный аэрозоль, заполнивший околоземное пространство. Люди ничего не почувствовали, а ляльки почувствовали.
Отвращение к людям.
Включая любимых хозяев.
Лялька просыпалась утром, смотрела, как встает, потягиваясь хозяин, как он спешит на кухню, чтобы подогреть молоко для возлюбленной ляльки. И вот пока он суетится, лялька вдруг испытывает приступ нелюбви к хозяину и к его домочадцам, к людям вообще. Такой сильный приступ, что кидается в форточку и несется в густой лес, в пустыню, в горы — только чтобы не видеть опостылевшие людские морды.
Это была дудочка крысолова, но как бы наоборот. Ляльки шли не за крысоловом, а бежали от него и его друзей.
Массовое бегство лялек сопровождалось трагедиями, потому что хозяева убегали в леса за своими любимцами, метались по чащобам, взбирались на лавины и кричали:
— Лялька, иди сюда! Лялечка, я тебе морковку принесла! Лялечка, Дашенька и Машенька тоскуют по тебе!
Но никакого ответа. Лишь шуршит сухая листва, это ляльки убегают все глубже в чащу — только бы их глаза на людей не смотрели!
Так завершился акт драмы, чуть не погубившей человечество.
Но за ним, как оказалось, последовал второй акт, так как фирма «Мицубиси энималз», закрытая постановлением японского правительства, сменила вывеску и выдумала новую каверзу.
И свидетельством тому — совсем новая история в нашем Великом Гусляре.
Эдик Гаврилов, недавно разошедшийся с Римкой, сидел у себя дома и думал — то ли спать пойти, то ли про Меченого Бешеного почитать. И вдруг в дверь позвонили.
Эдик доплелся до двери и увидел, что за дверью стоит девушка в темных очках, туго закутанная в платок.
— Эдуард Гаврилов здесь проживает? — спросила она.
— Это буду я, — признался Гаврилов, которому понравился низкий, с хрипотцой голос девушки.
— Холост? — спросила девушка.
— Разведен.
— Тянетесь к настоящей любви? — спросила девушка.
— А то! — сказал Гаврилов.
— Тогда вам письмо от фирмы «Мицубиси лаверс».
Письмо было написано на пишущей машинке, крупным русским шрифтом.
«Дорогой друг! — сообщалось в нем. — Мы узнали о вашей проблеме и решили помочь. Мы посылаем вам на пробу генетически выведенную идеальную любовницу и жену, добрейшее существо, вашу сексуальную мечту Галину Г. Познакомьтесь с ней, поговорите. Если понравится, оставляйте себе. А нам пришлите подписанную вами бумагу о возвращении Японии южнокурильских островов. Получение письма будем считать началом нашего доброго сотрудничества».
Пока Гаврилов, шевеля губами, читал письмо, гостья сняла черные очки сбросила платок и скромно села на стул в углу комнаты, прикрыв ладонями коленки.
Гаврилов кинул на нее взгляд, потом посмотрел внимательно, опустился перед ней на колени и предложил руку и сердце.
— Я готова быть тебе идеальной любовницей и женой, — сказала Галина на пристойном русском языке. — Но сначала подпиши письмо.
Говорят что в Гусляре уже появилось около сорока идеальных женщин из Японии.
Они всем хороши, но ходят слухи, что ревнивы.
⠀⠀
Шестого июля юный Робби Бейкер проснулся на рассвете, когда лучи еще нежаркого солнца протиснулись сквозь щели чердака и заиграли бликами на прошлогодней соломе. Робби с интересом следил за ними, и его любопытство было вознаграждено: один, особо нахальный лучик запутался в шерсти спящего рядом рыжего лохматого котенка и будто зажег его маленькое тельце. Котенок почувствовал какое-то неудобство, однако глаз не открыл, а просто передвинулся в тень.
Робби погладил его мягкую шерстку, но моментально отдернул руку. Ему показалось, что он обжегся: рыжий котенок и вправду напоминал маленький костер. Робби дотянулся до ковша с водой и быстро вылил ее на спящего зверька. Тот вскочил и секунду в недоумении смотрел на Робби темно-синими глазами, а потом бросился бежать с чердака разбрызгивая вокруг сноп капель, пронизанных огнем. Мальчик довольно рассмеялся, потянулся и, улегшись на спину, принялся рассматривать большие щели на потолке. Робби был седьмым по счету мальчиком в семье Бейкеров. Правда, в живых остались только четверо братьев и еще две сестры, но он все равно был самым младшим, хотя наравне со старшим братом Гиффордом выполнял всю домашнюю работу, с рвением ухаживая за птицей и скотом. Еще двое его старших братьев — Стефан и Морис — ушли в королевскую армию, и Робби предполагал, что солдатская муштра показалась им более простым занятием, чем ежедневные домашние хлопоты. Спать на чердак он ушел потому, что их дом весь пропах полынью: ее запах тревожил и без того неспокойное воображение мальчика. Но мать и сестры оставались непреклонны и почти весь вечер накануне развешивали и раскладывали полынные веники, чтобы духи умерших и ведьм не смогли проникнуть в дом. Робби ничего не имел против этих старых обрядов, да и сам день Святого Иоанна Предтечи пользовался особой популярностью в их краях. Это был сельский праздник, и все крестьяне старались как следует к нему приготовиться…
Робби отвлекся от созерцания потолка, когда услышал крики со двора. Он подполз к узкому окошечку и глянул вниз. Мать и сестра Хэзер кричали на нищего старика, который, видимо, прельстился некоторым достатком их семьи и зашел за подаянием. Мать и сестра выгоняли его так яростно, будто он был исчадием ада. Более того, когда он ушел, Хэзер замела его следы полынным веником.
Робби спустился с чердака, вышел во двор и, щурясь от яркого солнца плеснул себе в лицо холодной воды из колодца. Хэзер, подбоченившись, смотрела на него, а потом насмешливо сказала:
— Ну и здоров же ты спать, помощничек!
— Не твое дело, сестрица. Я еще вчера сделал все, что нужно, — огрызнулся Робби. — И только мама может мне сказать, что и как мне делать.
— Думаешь, если ты младше всех, тебе и поблажек больше?
— Не думаю. Да и кто мне поблажки будет делать — ты, что ли?
— Ну уж не я, — согласилась Хэзер.
— А сегодня ты небось и гадать будешь? — ехидно спросил Робби.
— Не суй свой нос куда не надо! — резко ответила Хэзер и ушла в дом Робби усмехнулся: во всех спорах с обеими сестрами он всегда выходил победителем.
Он отправился на птичий двор, где его ждали пестрые куры, гуси и утки, насыпал им корма, послушал их веселый гвалт и торжественные трубные крики черно-зеленого петуха. Робби нравилось наблюдать за птицами: у каждой из них был свой характер и свои привычки, и вели они себя порой точно так же, как люди, только гораздо быстрее людей находили общий язык и жили в согласии.
Потом Робби вошел в дом. Тут же закружилась голова — здесь все было наполнено запахом полыни. Лали, вторая сестра, не преминула съязвить:
— Слабоват ты стал, братишка. Чего это ты так побледнел?
— Закрой рот! — строго сказала мать.
— Отец завтра вернется? — спросил Робби у матери и выпил молока.
— Обещал. Я волнуюсь за него.
— Почему?
— Я слышала, что королевские стрелки напали на Стрэнтон, а это совсем близко к нам.
— Все это бабские сплетни.
Мать с сомнением посмотрела на Робби. Он выпил еще молока и вспомнил про своего рыжего котенка.
— А где Лучик?
— Его нищий забрал, — ответила Лали.
— Как это? Какой нищий? Которого выгнали?
— Ну да.
— Куда он пошел?
— Кто ж его знает… А твоему коту так и надо. Нечего водиться с нечистой силой!
— Ты дура, Лали!
— Куда тебя понесло? — крикнула Лали, но Робби уже бежал из дома, Не может быть, чтобы его ласковый дружок Лучик по своей воле ушел с этим нищим! Нет, не мог котенок обидеться на то, что Робби в шутку облил его холодной водой! Ведь Лучик знает: Робби его любит. Он нашел котенка в лесу еще слепым беспомощным комочком, выкормил его, и со временем тот превратился в игривое умное животное, которое всегда было с Робби. При мысли о том, что он больше не увидит своего Лучика, мальчику сделалось страшно и обидно.
Он пробежал мимо соседних домов, выскочил на развилку и огляделся. На самой окраине деревни стоял только один дом — старой Мойры Добкинс. Она копалась на грядках, где были высажены всякие коренья и травки, которыми она лечила всю деревню.
Мойра оглянулась на Робби.
— А, юный Бейкер, зачем пожаловал? Кто-нибудь приболел?
— Нет, я хотел вас спросить, мисс Мойра, не видели ли вы сегодня нищего старика? Он должен был пройти мимо вас рано утром.
— Видела, он и ко мне заходил. Пытался всучить мне какое-то дьявольское снадобье, но мне-то оно зачем? Я сама такие делаю. — И она засмеялась, трясясь всем своим хрупким телом. — А тебе он зачем?
— Он забрал моего кота, — с обидой сказал Робби. — Ну зачем ему кот?
— Не иначе хочет вызвать духов. Сегодня подходящий день для общения с потусторонним. Впрочем, ты сможешь его догнать. Он направился в соседнюю деревню, вон туда, через лес и поле. Но не советую тебе делать этого.
— Почему?
— Ты еще очень молод.
Робби отступил назад, а Мойра, глядя куда-то мимо него, проскрипела:
— И ты отмечен печатью другого мира.
Ему показалось, что старуха сказала что-то еще, но он уже вскочил и бросился дорогой через лес, спугнул стайку воробьев и небольшого дятла и, не останавливаясь, бежал дальше, веря в то, что сможет выручить своего рыжего приятеля. Он был уверен, что Лучик нуждается в его помощи. Почти на окраине леса Робби остановился как вкопанный: ему показалось, что он видит под кустом остролиста маленькое рыжее тельце. Но когда он осторожно подошел поближе, то различил, что это мертвый зайчонок. Робби облегченно вздохнул. Он слышал, что встретить зайца, если ты без арбалета, — к неудаче, но насчет мертвых зайчат ничего не знал. На всякий случай пробормотал коротенькую молитву и бросился бежать к полю.
Там он и нагнал старика. Тот сидел в зарослях колокольчика и спокойно ел кусок хлеба. Обернувшись, он поднял на мальчика бесцветный ласковый взгляд. Робби сразу выпалил:
— Зачем вам мой кот?
— А почему ты думаешь, что он у меня? — улыбнулся старик.
— Ну, мне сказали, что вы его забрали..
— Нет. Я занимаюсь с птицами, по большей части. А собаки, коты и коровы — не мое дело.
— Куда же тогда делся мой кот? — Робби осторожно присел напротив старика и теперь с любопытством рассматривал его. Ничего устрашающего в нем не было. Сухонький, морщинистый дед с всклокоченными редкими волосами и бороденкой, одет в грязную длинную рубаху, подпоясанную плетеным ремешком с красными, зелеными, синими и желтыми нитями, что придавало ему некую нарядность. Еще у старика был небольшой узел с пожитками, а вот палки, обычной для бродячих нищих, — нет.
— О чем ты еще хотел спросить меня?
— Нет, ни о чем. Наверное, мне надо извиниться за то, что мои родные выгнали вас с нашего двора. Они могли бы быть и повежливее. Мне кажется, что это завтрашний праздник так на них действует.
— Ты не любишь праздники?
— Ну вы скажете! Когда еще отдохнешь, как не в такие дни? Да и вам наверняка лучше подают в праздники.
— Тут ты прав. И все-таки завтра — особый день.
— Как и день Святого Марка, или Святой Бригитты, или Святой Агнессы. По мне, так каждый день можно наречь именем какого-нибудь святого. Если имен, конечно, хватит.
— Если не хватит, ты их придумаешь. Ты же малый с воображением.
— Ну и что?
Старик отряхнул крошки с бороды и усов и, кряхтя, поднялся:
— Проводи-ка меня до следующей деревни, если тебя дома не ждут.
— Я сам себе хозяин, — гордо сказал Робби.
— Молодец. Ты рано узнал самостоятельность.
— И это тоже плохо?
— Наоборот.
Старик поклонился колокольчикам и месту, где сидел. Робби уже открыл рот, чтобы спросить, зачем он это сделал, но побоялся. В конце концов, старые люди болтливы и сами обо всем рассказывают.
— Ты — мальчик из хорошего рода, ваша семья ни в чем не нуждается.
— Про это вам любой в деревне мог рассказать, — пробормотал Робби, идя рядом со стариком и стараясь его не обгонять. Может, он и колдун или ведун, но страха и недоверия он не внушал. Спокойствия, правда, тоже.
— Похоже, крестили тебя сразу после чьих-то похорон, — продолжил старик.
— Не знаю, не помню… А что это значит?
— Значит, что ты будешь много болеть.
— Вот и неправда! Я ни разу не болел!
— У тебя все впереди. Скоро тебе исполнится двенадцать лет, а это очень серьезный возраст. Тебе надо быть готовым к новой жизни.
— Вы меня просто пугаете! — Робби почему-то обиделся: никто никогда не сомневался в его храбрости.
— Зачем мне тебя пугать — сама жизнь это сделает, — возразил старик.
Робби упрямо тряхнул головой. Надо же, старик болтает всякие глупости, а он, большой мальчишка, слушает его так, словно пытается открыть для себя какую-то важную истину!
— Живешь ли ты по священным законам, желаешь ли узнать тайны, сумеешь ли сохранить то, что узнаешь? Будешь ли искать расположения толпы, когда постигнешь вечность? Сможешь ли постоянно учиться, не отвлекаясь на многие вещи? Не поддашься ли искушению объявить себя Оком Всевышнего, когда прикоснешься к загадкам жизни и смерти?
— Вам хорошо бы в церкви выступать, — невежливо прервал старика Робби.
— Да, я увлекся, но в моем возрасте это бывает, — согласился старик.
— Вам, наверное, не с кем поговорить.
— Так кто же будет говорить с выжившим из ума стариком?
— Но вы не колдун?
— Что такое колдун? Просто слово. Вот, например, ты умеешь делать что-то лучше других, и эти другие очень даже ловко могут окрестить тебя колдуном только потому, что им самим не хочется достигнуть вершины. Ты возишься со своим котом и понимаешь его лучше, чем свою сестру, и за это она тоже может назвать тебя ведьмаком.
— Да, Хэзер может.
— Ты видел в лесу мертвого зайчонка?
— Да.
— Некоторые искренне верят, что в зайца перевоплощается дух ведьмы. В других местах ведьмы превращаются в котов, сов или ворон, но это дела не меняет. Ведь и ты можешь стать деревом или животным. То, что у тебя в голове, может превратить тебя в дым от очага, в колодец, в горящую лучину. Твоя задача — лишь снова вернуться потом в свою человеческую шкуру.
— Нет, это невозможно, — сказал Робби, хотя и был зачарован разыгравшимися в воображении картинами возможных перевоплощений.
— Возможно, — тихо отозвался старик. — Ты способный мальчик.
Тем временем впереди показалась соседняя деревня, и Робби остановился. Ему совсем не хотелось войти туда рядом со стариком нищим и подвергнуться оскорблениям, которыми наверняка его встретят.
Старик улыбнулся и погладил Робби по голове.
— Что ж, спасибо, что ты помог мне скрасить долгую дорогу.
— Прощайте, доброго вам пути, — произнес Робби, изо всех сил стараясь быть вежливым.
— Если сегодня в своей деревне вы будете добывать «чистый огонь», ты найдешь кота в земляной яме. А остальное зависит от тебя.
— Что, что зависит?
— Иди с миром, мальчик. — Старик повернулся и побрел к деревне.
Робби бросился обратно. Странно — будто какая-то тяжесть навалилась на его ноги. Он остановился около ручейка, рухнул на колени и жадно припал к веселой холодной струе. Пил, пока не задохнулся от слабости, затем перевел дыхание и улегся на траве. Вода шумела возле него и, казалось, уносила с собой все те слова, которые наговорил ему старик, а вместе с ними — мысли и чувства самого Робби. Он испуганно вскочил в тот момент, когда совсем уж было забыл, кто он такой, где он и что с ним, и вдруг понял, что принадлежит не самому себе, а кому-то другому — тому, кто остался по ту сторону леса, в родной деревне и еще спокойно спит на чердаке…
Над его головой пролетела малиновка и села на ближайший куст остролиста. Повинуясь прежде неведомому чувству, Робби протянул руку, и птичка послушно пересела к нему на ладонь. Робби осторожно прикоснулся к теплой головке птицы, Она словно не заметила этого и принялась чистить темно-розовую грудку. Робби охватил страх. Птичка подняла голову, внимательно посмотрела на него, вспорхнула и с пронзительным свистом улетела в лес.
Робби проснулся. Он лежал возле ручья. Вокруг никого не было, стояла полная тишина. Ни птичьего свиста, ни перестукивания дятлов, ни журчания воды. Робби не помнил, как заснул, и теперь с трудом вспоминал, что же было перед этим. Что ему говорил старик про кота, про земляную яму, про ночь? Или про ночь ему приснилось?
Он медленно встал и пошел обратно домой. Лес пытался запутать его: осины менялись местами с дубами, дубы превращались в ели, а потом неожиданно принимали свой обычный вид. Трава под ногами расходилась, как болото, а трипутник обвивался вокруг ног, словно плющ. Робби было страшно, но он почему-то знал, что останавливаться нельзя. И звать на помощь тоже нельзя. Медленно, едва переставляя ноги, он двигался вперед, уже ни о чем не думая.
Наконец лес закончился, и перед Робби возникла прямая дорога к его деревне. Он перевел дыхание, собрал последние силы и кинулся по дороге так быстро, как только мог.
В доме царило оживление. Хэзер и Лали как раз собирались идти к роднику и потому встретили появление брата взволнованными восклицаниями:
— Вот и ты! Наконец-то! Где тебя носит? Пойдем с нами, будешь тащить ведро, раз ты мужчина.
Робби не мог раскрыть рта. Мать посмотрела на него, потрогала лоб, покачала головой:
— Что-то ты мне не нравишься, сынок! Уж не заболел ли ты?
— Этот мальчишка здоровее всех нас! — сказала Лали.
— Ну что у него может болеть? — поддержала сестру Хэзер.
Мать не обратила внимания на их слова и произнесла:
— Иди-ка отдохни, сынок. — В ее глазах был страх.
— Спасибо, ма.
Лали и Хэзер возмущенно затараторили, но мать строго прикрикнула на них. Они смолкли и, взяв ведерки, ушли к роднику.
Робби добрался до чердака и упал на солому. С каждой минутой ему становилось все хуже. Сознание оставляло его, он не мог открыть глаза, и запах полыни преследовал его даже во сне. Сон был странным: будто он никак не может найти дорогу из леса, сидит под дубом прислонившись к стволу, и дуб или дух, который в дубе, быстро-быстро шепчет ему на ухо «Врачуй болезни в течение семи дней при помощи высших духов, продлевай жизнь до угодного возраста, учись говорить со всеми видимыми и невидимыми существами, с дриадами, нимфами, сильфидами, возрождайся, когда тебя уже нет…»
Робби открыл глаза — он был в лесу. Мальчик ощупал себя: да, это он, Робби Бейкер, но почему он так отчетливо помнит, что вернулся домой, потом заснул на чердаке и видел тревожный сон. А вот сейчас он сидит на корнях огромного дуба, и вокруг него лес Как это случилось?
Теперь Робби шел через лес прямо, не плутая, и никто не чинил ему препятствий. Он влез на чердак своего дома и увидел примятую мешковину на соломе, в том самом месте, где совсем недавно лежал. И грубая ткань еще хранила тепло его тела, будто он ушел отсюда только что. Робби сел, охватил колени руками и стал думать обо всем, что с ним сегодня произошло. Сон или явь?
Потом он услышал веселые голоса сестер, вернувшихся с родника. Они обсуждали свои наряды, в которых пойдут вечером веселиться и танцевать вокруг костров. Робби смотрел на них из своего укрытия, и они казались ему маленькими смешными девчонками, которых он обязан защищать. Он ведь должен кого-то защищать теперь, когда рядом с ним нет его славного Лучика. Сердце Робби сжималось от предчувствия какой-то неминуемой беды, и, что хуже всего, он не знал как с ней справиться и откуда ее ждать.
Чуть позже он вошел в дом и присел около матери. Она перестала штопать и сказала:
— С тобой сегодня что-то творится. Ты как будто и здесь и не здесь.
— Да, это правда, матушка.
— Не сходить ли тебе к лекарю?
— Ну что ты! Я сам справлюсь. А лекарь начнет лечить от одного, от другого, от третьего, сам не зная от чего. Чтобы отвести беду, достаточно не думать о ней.
— Вечером ты затушишь огонь в очаге. Ты у нас пока один мужчина в доме. Отец и твой брат не успеют вернуться к празднику.
— Ма, а мы давно соблюдаем этот обычай?
— Сколько я себя помню. Мне и бабушка о нем рассказывала.
— А если мы не будем соблюдать?
— Тогда кто-нибудь да разгневается.
— Кто-нибудь из богов?
— Бог един, — строго сказала мать.
— Но ведь все наши обычаи идут из тех давних времен, когда было много богов. На каждый день, месяц и год — свой.
— Тот, кто внушил тебе такие мысли, будет проклят.
Робби решил помолчать. Спустились сестры в нарядных платьях и начали вертеться перед матерью и Робби. Мать махнула рукой:
— Идите к своим подругам, девочки, хвалитесь перед ними.
Хэзер стрелой выскочила из дома, за ней выбежала Лали, теряя лепестки из своего венка.
— Девочки скоро уйдут из родного гнезда, — грустно сказала мать. — Твои братья давно не подают о себе вестей, а Гиффорд тоже думает о том, как бы скорее уйти странствовать по свету. Кто же останется следить за домом, когда нас с отцом не станет? Я ведь не могу заставить тебя оставаться дома только потому, что с ранних лет ты был самым серьезным и рассудительным.
— Матушка, я не знаю ничего лучшего, чем работать на земле и ухаживать за домом. И мне будет совсем нетрудно прожить всю жизнь на одном месте. Я не думаю о разных странах и других людях. Мне хватает нашей округи, нашего леса, реки и поля.
— Очень хочется верить твоим словам, и это исполнится, если так будет угодно Господу, — проговорила мать.
Она погладила его по жестким темным волосам и подумала, что никогда не любила Робби так сильно, как любила троих умерших в младенчестве сыновей, которые всегда казались ей ангелами, — ведь на них не было грехов.
Робби хотелось прижаться к ее груди, расплакаться и рассказать, что с ним происходит. Может быть, ему станет легче? Но он только тяжело вздохнул и произнес:
— Тебе тоже надо отдохнуть, ма.
— Да, конечно, — устало откликнулась она.
Постепенно подходило время, когда вся деревня должна была собраться на поле и начинать обряд добывания огня. Из каждого двора выходили семьи и вели с собой домашний скот, который тоже должен был непременно участвовать в ритуале.
Староста деревни окинул всех жителей взглядом и спросил:
— Все потушили свои очаги? — Ему ответили утвердительно, и он добавил: — Прочтем молитву, а после будем хранить молчание.
Послышалось разноголосое бормотание. Каждый молил о процветании своего дома, о здоровье своих родных и в конце вознес славу королю.
Затем наступило сосредоточенное молчание. Староста и двое помощников принесли большой деревянный брус, поставили его посреди поля и принялись быстро тереть о брус узкой деревяшкой, Робби чувствовал, как люди вокруг него напряжены и взволнованны Они свято верили в то, что этот обряд, освященный веками, принесет им благополучие.
Наконец, появился огонь, и от него разожгли костер, хворост для которого заранее сложили девушки и женщины. Остро запахло можжевельником.
Жители деревни по очереди брали из костра по горящей хворостине и несли домой, чтобы зажечь свой очаг от общего очистительного огня. Мать подтолкнула Робби к костру, чтобы он тоже взял свой прут, но руки мальчика словно налились свинцом и не могли подняться. Робби испуганно поглядел на мать — она быстро спохватилась и молча достала хворостину сама; молча — потому что разговаривать и веселиться можно было лишь после того, как последний человек брал из костра прут.
Люди раздули костер так, что повалил густой дым, и стали быстро проводить сквозь этот дым своих животных.
Закружилась голова. Робби отошел подальше от костра и сел у кромки поля. Перед глазами висела мутная пелена — он снова был одновременно в двух местах — в доме, где видел, как мать зажигает очаг, а затем и ночник в коровьем стойле, и здесь, на поле, где он наблюдал за своими односельчанами, которые оживились при звуках волынок и дудок.
Уже смеркалось, на поле один за другим загорались костры. Люди возвращались сюда, чтобы предаться веселью. Все были в самых лучших одеждах. Девушки щеголяли длинными косами, украшенными цветами. Матери, озабоченные болезнями своих маленьких детей, приносили к костру их сорочки и бросали в очистительный огонь, приговаривая потаенную молитву, которая передавалась из поколения в поколение по материнской линии.
Робби сидел поодаль. Возле него примостились две собаки, и только они, эти трое, увидели несколько промелькнувших рядом с ними теней, Робби пригляделся получше и понял, что это тоже собаки. На боку одной из них — большого черного пса — была белая подпалина в форме расплывшейся звезды. Эта собака принадлежала старосте деревни, звали пса Моан, он умер. В прошлом году. Перепутать подпалину-звезду Робби не мог. Рядом с Моан бесшумно бежала лохматая светлая собачонка старой Мойры Добкинс. Эту, лохматую, давно уже задавила лошадь, Сидящие рядом с Робби собаки забеспокоились, шерсть на них встала дыбом, они жалобно повизгивали и жались к нему.
Робби решил пойти за умершими собаками. Для храбрости он взял прут и крепко сжал его в руке. Собаки, обходя танцующих, приблизились к костру, прошли сквозь него, затем остановились неподалеку, подняли морды кверху и беззвучно завыли. Робби пробрала дрожь, но он медленно подошел к собакам Они перестали выть и уставились на него немигающими глазами. Они видели его! Робби даже захотелось погладить Моан, но он не решился, хотя когда-то они были хорошими друзьями, и эта сильная собака не раз вытаскивала маленького Робби из реки, когда тот заплывал слишком далеко.
Потом собаки принялись рыть мордами землю. Робби опустился на колени и стал им помогать. Из-под земли доносились какие-то звуки, сдавленное повизгивание. Робби рыл все быстрее и ожесточеннее, и вот наконец прямо ему в руки бросилась покрытая землей маленькая собачонка. Обезумевшая от страха, она тут же убежала в ночь. Собаки-призраки молча последовали за ней, только Моан задержалась и посмотрела на Робби с грустью. Робби понял, что она зовет его за собой. Но Моан остановилась по другую сторону костра, ткнулась мордой в какую-то едва заметную ямку и затем побежала за остальными собаками.
Робби стал разрывать землю в указанном месте. В неглубокой ямке оказалось бездыханное тельце Лучика. Робби прижал ухо к месту, где должно было биться кошачье сердце, и ему почудилось, что жизнь еще теплится в рыжем котенке. Отойдя подальше от веселящейся толпы, Робби присел около родника. Лучикино тельце вяло лежало у него в руке. Потом оно чуть дернулось, и котенок раскрыл глаза. Робби радостно улыбнулся своему другу и оглянулся. По другую сторону родника стояла стая умерших собак и безмолвно смотрела на него. Он помахал им рукой, и они убежали прочь.
Робби гладил приходившего в себя Лучика и думал, что, возможно, сделал что-то дурное, выкопав животных из земли. Но при взгляде на рыжего котенка сама мысль об этом показалась ему невозможной. Конечно, завтра он обязательно расскажет об этом старосте и матери — пусть его даже отлучат от церкви или выгонят из деревни.
К нему бесшумно подошла Мойра Добкинс. Он испуганно прикрыл Лучика руками, но старуха засмеялась:
— Все-таки ты учудил это.
— О чем это вы, мисс Мойра?
— Все о том же, спаситель животных!
— Это вы зарыли собаку и кошку?
— Как будто у меня нет других дел! Это все чокнутый староста — решил умилостивить огонь двумя безвинными душами! Он же и молитвы читал, чтоб его разорвало! Он же и круг магический чертил, да разве помогут все его художества против истинной силы?
— Какая она, эта истинная сила?
— Тебе лучше знать — теперь ты ею владеешь.
— Мисс Мойра, я не хочу с вами ругаться.
— И не сможешь, потому что мы с тобой заодно. Старик умер в соседней деревне, куда ты его проводил, и умер спокойно и тихо. А почему он был так спокоен?
— Почему же?
— Потому что нашел себе замену. Пусть ты еще соплив, новый ведун, но ты уже есть.
Робби стало жутко. Он понял, что сказала старуха, и произнес:
— А вот и нет. Не хочу я никакой силы. Мне надо семью кормить. Я в доме помощник, а никакой не ведун.
Мойра Добкинс захихикала и погладила его по голове:
— Какой серьезный мальчик! Но только от силы не отказываются, ее принимают с благодарностью. Ты не стал блаженным дурачком, хотя и мог. Ты еще дитя, и душа у тебя чистая А раз не стал юродивым, дорога у тебя одна — ведать людскими болезнями. В такие ночи, как эта, ты сможешь даже и клады находить, которые только тебя и ждут.
— Нет!
— Тебя будут унижать и бить, на тебя будут молиться, — неумолимо продолжала старая Мойра. — В конце концов в твоем сердце не останется ничего, кроме горечи и обиды, но ты будешь сильным.
— Нет! Не хочу!
— К твоим услугам будут все тайны подводного и небесного миров, ты узнаешь язык трав, птиц, животных и научишься отличать человека от призрака.
— Нет!
— Ты другой. Ты уже сейчас можешь перенестись в другое место. Ты ведь уже знаешь это?
Робби содрогнулся. Она говорила правду, и он, помимо воли, кивнул головой. Старуха довольно проговорила:
— Я очень рада, что ты так молод. Ты многое успеешь сделать. Да, и возьми с собой эту живность, она теперь тоже принадлежит тебе.
Около Робби появилась маленькая собачонка которую он вырыл из ямы. Она все еще испуганно поджимала хвост, но послушно легла возле Лучика. Старая Мойра снова погладила Робби по голове:
— Ты — седьмой сын седьмого сына. Твой дед тоже был седьмым. Это число трижды оберегает тебя. Ты получил семь жизней, и каждая из них может быть настоящей. Тебе надо правильно ее выбирать.
— Вы можете подсказать, как это сделать?
— Нет.
— А у вас сколько было жизней?
— Одна, но я не могу на нее пожаловаться.
— Я вырыл этих двух бедняг. Что теперь будет?
Мойра пожала плечами.
— Я никогда не умела предсказывать будущее.
— Значит, и мне вы предсказали неправильно?
— Не цепляйся к словам. Насчет тебя все — полная правда.
Робби присел на траву и опустил голову. Старуха тихо отошла от него. Он поглядел ей вслед. Сейчас она не казалась ему страшной, она была просто грубоватой старой женщиной, которая прожила тяжелую жизнь. Лишь людские языки приписывали ей нечто загадочное.
Вдалеке горели яркие веселые костры, слышался гомон, в ночное небо струился можжевеловый дым.
Робби лег у родника, на его животе устроился котенок, а на ноги положила голову переставшая дрожать собака. Робби смотрел на звездное небо, и родник нежно журчал около уха и пытался что-то рассказать Робби на пока неведомом ему языке.
А впереди было еще семь жизней…
⠀⠀
На следующую ночь деревню дотла сожгли королевские стрелки. Все жители были убиты и сожжены прямо в своих домах. Однако перед этим из деревни исчезли: старуха Добкинс и Робби Бейкер с котом и собакой.
В 1466 году в английском городе Бристоле была прилюдно сожжена огромнейшая библиотека известного колдуна и кладоискателя Роберта Бейкера. Стоя у окна, он смотрел на костер из книг и пергаментов, а на подоконнике сидели громадный огненно-рыжий кот и черная собака…
Роберт Бейкер и его животные ушли из города той же ночью. Их видели в порту, где они садились на корабль, отплывающий в Венецию.
Похожего на Бейкера моложавого безбородого мужчину видели затем в Тоскане, в области, издавна почитавшей древние ритуалы. Кот и собака по-прежнему сопровождали его.
⠀⠀
Я — потомственный московский интеллигент. Мои предки отличались исключительной добропорядочностью: верой и правдой служили Отечеству на разных поприщах и воспитывали детей в том же благородном духе. На протяжении более чем двухсотлетней своей истории наш род не опорочил себя ни взяточничеством, ни казнокрадством, ни шулерством — словом было чем гордиться до нынешнего года. Я сознаю, что бросил тень несмываемого позора на фамилию Нагаткиных, и не требую снисхождения, потому что убийца его не заслуживает. Ожидая приговора, который, надеюсь явится справедливым возмездием за совершенное мною злодейство, я решился написать исповедь своей жизни.
Предыстория моего преступления такова. Я успешно закончил университет и был направлен на работу в одно сверхсекретное учреждение. Как законопослушный гражданин, я не имею морального права распространяться насчет деталей моей работы. Повторю лишь то, что уже хорошо известно благодаря прессе эпохи гласности. Суть разработок, которыми занималось мое учреждение, заключалась в глобальном изучении семейства ящериц, в частности среднеазиатских варанов, с целью дальнейшего применения результатов наших опытов в военной промышленности, сельском хозяйстве, геодезии и градостроительстве. Предложив ряд внедрений, я быстро продвинулся по службе и стал заведующим небольшой лаборатории с примыкавшим к ней вольером, в котором жил пожилой подопытный варан Вонлярлярский (кто и почему назвал его так, осталось мне неизвестно).
Жизнь была прекрасно налажена и в ее размеренном течении оставалось нечто патриархальное. Утром я съедал превосходный завтрак, приготовленный мамой: яичницу с беконом, домашний паштет, кофе с густыми сливками. Обедал я также дома — благо, он был в пяти минутах ходьбы от работы. Засиживался в лаборатории часто допоздна, но голода не ощущал никогда, так как мама давала мне с собой кулек с пирожками. Ах, что это были за пирожки — пышные, румяные, необыкновенно изящной формы, с ветчиной и грибами, с сыром, с мясом, с яблоками, с изюмом, с курагой — и наконец, расстегаи!
Мама была отменной кулинаркой, что характерно для женщин рода Нагаткиных. Мужчины, женатые на Нагаткиных, никогда не разводились. Избалованный кулинарными шедеврами мамы, я, натурально, не спешил обзаводиться семьей. Посудите сами — когда вы привыкли к французской кухне с ее обилием изысканных соусов, к старомодной сервировке стола — серебро на крахмальной скатерти, фамильный кузнецовский фарфор, непременный букет цветов в вазе, — когда вы привыкли ко всему этому, тяжко приобретать иную, мерзкую привычку есть плохо зажаренную картошку за столом, покрытым исцарапанной клеенкой.
Должен подчеркнуть, что мамино кулинарное искусство имело прямое отношение к дальнейшему ходу событий. Как известно, вараны питаются мелкими ящерицами, змеями и млекопитающими. Наших подопытных кормили в основном мясом и витаминами. И вот как-то, засидевшись на работе до ночи, я отдал проголодавшемуся Вонлярлярскому мясо, захваченное из дому, — кусок тушеной грудинки под чесночным соусом. Варан пришел в изумление, но грудинку съел. Мой неосторожный поступок привел к непредвиденным последствиям: на следующий день Вонлярлярский отказался от сырого мяса и объявил голодовку. Попытка накормить его силой кончилась плачевно: ящер впал в ярость, ударил хвостом лаборанта и не пожелал участвовать в важных экспериментах. Дело дошло до начальства, которое, рассмотрев факты, приняло мудрое решение: в интересах дальнейшей научной работы кормить Вонлярлярского тушеной грудинкой под чесночным соусом по рецепту моей мамы. Были выделены средства на покупку чеснока, сахара, укропа, соли, тмина, базилика майорана, перца и кинзы. Мама была счастлива помочь мне и готовила вкуснейшее мясо, которое Вонлярлярский ел с наслаждением, а после благодушно позволял исследовать себя.
Все шло как нельзя лучше, но внезапно грянула беда. В одну неделю скоропостижно скончалась мама и расформировали наше учреждение. Государство, по всей видимости, не могло более изыскивать средства на содержание варанов. Необдуманное решение правительства оставило без работы множество научных сотрудников, и они разбрелись кто куда. Что же касается варанов, то здесь надо говорить о настоящей трагедии. Большую партию животных приобрела некая фирма по пошиву кожаных изделий. Впоследствии я видел на уличном митинге одного известного политического деятеля, который произносил речь о том, что «Россия должна идти своим путем в дальнейшем развитии цивилизации». Но меня поразили не эти слова, а внешний вид государственного мужа: он был в костюме из шкуры нашего варана. Я даже могу сказать, какого именно — Яши Бенардаки из 2-й лаборатории (у Яши на спине было характерное светлое пятно). Теперь оно украшало сутулую спину члена правительства. Другую партию варанов приобрел американский миллионер, любитель рептилий; из нескольких животных сделали чучела. Спасся от этого чудовищного геноцида только мой Вонлярлярский. Я напичкал его снотворным, завернул в одеяло и под покровом ночи вынес из лаборатории.
С тех пор варан поселился в моей холостяцкой квартире. Мама с фотографии на стене грустно наблюдала за тем, как изменились наши комнаты, из которых постепенно ушел уют; как стали потихоньку исчезать вещи (я был вынужден продать несколько семейных реликвий, пока не нашел работу). Если вы, граждане следователи, спросите, зачем я спас ящера от гибели, какой, так сказать, практический смысл имел мой поступок, то я могу ответить вам лишь одно: мне было жалко Вонлярлярского, я его любил. Но это чувство обходилось мне дорого. Приходилось скрывать, что в квартире живет ящер. Гулять я выводил его по ночам на специальном поводке-цепочке; обратно нес на руках, так как Вонлярлярский страдал старческой одышкой и не мог подниматься по лестнице.
Несмотря на меры предосторожности, жильцы дома все-таки пронюхали, что некое таинственное существо живет с ними бок о бок. Кто-то, возвращаясь ночью домой, увидел нечто странное — это был высунувшийся из кустов хвост Вонлярлярского. Словом, поползли сплетни самого оскорбительного, гнусного характера, и каждый день мою дверь стала обезображивать надпись: «Зоофил».
Однако наибольшую трудность представляло для меня приготовление тушеного мяса. В день ящер съедал не меньше килограмма грудинки, к ней еще полагался чеснок и приправы. А безработица была ужасна, унизительна. Идти же работать в сферу торговли или куда-нибудь еще в этом роде я не мог и не хотел. Я долго искал применения своему научному призванию, но все было тщетно. Выехать за рубеж я также не мог, потому что, по мнению того самого члена правительства, обряженного в костюм из шкуры Яши Бенардаки, знал важные государственные секреты и мог их выдать под пытками или попросту продать.
Так вот — я все-таки сдался: пошел работать наладчиком компьютеров в ложу египетского масонства. Туда меня рекомендовал член ложи, мой друг — известный писатель и публицист Альберт Эспада. В ответ на слабую реплику, что я ничего не смыслю в компьютерах, Альберт воскликнул:
— Старик! При чем тут компьютеры! Для этого у меня есть другой человек. А ты будешь приходить два раза в неделю в наш офис и отвечать на все звонки фразой «Вы не туда попали». Синекура, хрен-перец, синекура! Хватит на мясо и тебе, и твоему Вонлярлярскому.
Синекура, несомненно, спасла меня. После первой получки я набил холодильник мясом и даже купил себе вполне приличную пару брюк. Увидев обновку, Эспада твердо сказал:
— Старик, тебя нужно женить. Твоя жизнь в корне изменится. Ты получишь иной статус и станешь социально легален. Никто не осмелится написать «Зоофил» на твоей двери! В глазах окружающих ты будешь уже не извращенец, а приличный семьянин, в доме у которого живет тихое экзотическое животное — я имею в виду Вонлярлярского. Кроме того, мужчина должен иметь время, чтобы думать, читать и просто шляться по знакомым. А ты каждый день возишься на кухне, весь пропах чесноком, дом в запустении, под кроватью, хрен-перец, ящер гложет кость, как вурдалак.
Я не отказывался жениться, однако сомневался, что какая-нибудь женщина примирится с присутствием в доме Вонлярлярского; кроме того, я хотел, чтобы жена хорошо готовила. Эспада немедленно рассеял мои сомнения:
— Старик! Готовить можно научить кого угодно, даже идиотку. Что же касается Вонлярлярского, то будь в твоей квартире даже стадо варанов, любая женщина сочтет за величайшее счастье пасти их, лелеять и холить — лишь бы жить в самом центре Москвы, в трехкомнатных апартаментах.
Я заметил, что жить в центре сейчас стало опасно. Альберт бодро отпарировал:
— Недалеко вокзал, что весьма удобно в случае мятежа — можно унести ноги, если, конечно, по дороге не пристрелят. Впрочем, я тебя скоро вооружу (я вздрогнул). У меня есть свой человек на одной базе, он обещал достать пистолет и обрез. Надо вооружаться, старик. Отдан тайный приказ отстреливать масонов. Пистолет я оставлю себе, а тебе дам обрез. Ну а насчет невесты не волнуйся, у меня есть одна… э-э… моя ученица, из молодых писательниц-фантасток. Бюстообразная. Зовут Полина Менделюк.
Я вдруг ощутил острейшую неприязнь к жизни, но подавил это чувство, будучи неспособным устоять перед оптимистическими посулами Альберта Эспады. Несколько пугал меня обрез, но я надеялся, что Эспада о нем забудет. Я подробно излагаю ход событий, граждане следователи, чтобы картина моей жизни предстала перед вами во всех нюансах: это поможет понять, как было совершено преступление.
Итак, Полина Менделюк оказалась блондинкой с приятными чертами лица, которые несколько портила длинная нижняя челюсть. Но, в конце концов, я понимал, что и сам не красавец. Вонлярлярский привел невесту в состояние экстаза.
— Прелестный! — взвизгнула Менделюк и бросилась ловить ящера за хвост.
Вонлярлярский забился под кровать. Я поспешил занять девушку разговором о насущных проблемах жизни и в результате выяснил, что Полина Менделюк — полька из Вятки, куда были некогда сосланы ее дворянские предки; пишет фантастический роман-антиутопию и работает в редакции захудалого журнала. Пожалуй, подумал я, девушка будет счастлива прописаться в Москве, а вслух спросил, умеет ли она готовить.
— Я приготовлю вам праздничный ужин, — с придыханием пообещала Менделюк, и ее длинная челюсть сладострастно выдвинулась.
Вонлярлярский высунул из-под кровати голову. Я понял этот жест как одобрение выбору невесты и решил во время праздничного ужина сделать предложение.
Меню ужина Полина держала от меня в тайне. Пока она его готовила, я сидел в масонском офисе и однообразно отвечал на все звонки магической фразой: «Вы не туда попали». Воспоминания о маминых кулинарных шедеврах не давали полноценно работать. Ах, скумбрия в луковом соусе, плов с изюмом и черносливом, курица в вине, селедка по-гамбургски, равиоли!.. Вы, конечно, понимаете, как я торопился домой в тот день.
И что же я увидел на столе, покрытом скатертью в свежих жирных пятнах? Нечто политое майонезом, в эмалированной миске — салат «Оливье»! Далее, отвратительное месиво, поданное на стол прямо в сковороде, — пригоревшая квашеная капуста, которую продают в грязных полиэтиленовых пакетиках.
— Ешь! — сказала Менделюк, подвигая ко мне сковороду. — Это дико вкусно.
Я выразил сомнение. Менделюк, волнуясь, сообщила, что капуста — любимое польское блюдо и вся шляхта ела его с огромным удовольствием еще во времена Ивана Грозного, когда Курбский… Я заметил, что не принадлежу к шляхте, а потому желал бы видеть вместо жареной квашеной капусты и салата «Оливье» что-нибудь менее изысканное — к примеру, утку с яблоками и картошку с чесноком и тертым сыром. Кроме того, добавил я, хотелось бы удостовериться в том, что прелестная польская аристократка умеет готовить любимое Вонлярлярским мясо под чесночным соусом. Моя последняя реплика в буквальном смысле слова сорвала маску с Полины Менделюк. Челюсть ее яростно задрожала, и я услышал путаный монолог о том, какая сейчас ужасная жизнь; что у них, поляков из Вятки, всегда так готовят и никто не жалуется; что сейчас продукты дорогие; что интеллигент не должен предаваться гастрономическим излишествам и что люди себя прокормить не могут, а некоторые держат в доме разных мерзких птеродактилей.
Вонлярлярский высунул хвост из-под кровати и два раза вильнул им.
— У, пакость какая! — взвизгнула Менделюк.
«А вначале был прелестный», — горько подумал я. Вслух же высказал следующее:
— Да, я интеллигент, именно поэтому мне хотелось бы есть на чистой скатерти вкусно приготовленную еду, несмотря на то, что жизнь ужасна, а может быть, именно вопреки этому. Да, мне хочется хотя бы дома, в уюте, забыть о ложе египетского масонства и о всяких мятежах, которые, кстати, вдохновляются людьми, ничего не смыслящими в кулинарии. — Я так распалился, что начал кричать: — Все революционеры были ничтожными аскетами! Они не ели, они глотали, не прожевывая, все, что попадется! Вы знаете, уважаемая паненка, хотя бы одно блюдо, которое любил бы известный революционер, а?
— Ленин… молоко… в тюрьме! — бессвязно крикнула злобная Менделюк.
— Вы смеетесь? Он же его не пил, а писал им свои революционные мысли. Боже, какое извращение! Молоко надо пить, милая моя, его надо смаковать! Добавив в него каплю вишневого варенья, вы ощутите вкус нектара, вам захочется писать музыку, а не революционные тезисы!
— В тюрьме не было вишневого варенья! — взвизгнула Менделюк, не найдя других аргументов.
— Да, его не было, но почему? Потому что вместо того, чтобы учиться правильно варить варенье, эти умники и умницы занялись переустройством мира. Болтать на митингах гораздо легче, чем сварить литровую банку варенья, соблюдая правильные пропорции сахара и ягод!
— Да за такие речи вас еще недавно расстреляли бы, мещанин и ничтожество!
Телефонный звонок пресек нашу перепалку. Звонил Альберт Эспада, жаждая узнать, как идут дела.
— Старик, ты вовремя, — сказал я, прожигая яростным взглядом Полину Менделюк. — Ты обещал достать обрез. Он мне срочно нужен. Понял меня, хрен-перец?
— Убийца! — завопила невеста и выскочила из моей квартиры навсегда.
Надо отдать должное Эспаде: узнав подробности о своей протеже, он полностью одобрил мое поведение и тут же предложил новую претендентку на роль жены — делопроизводителя издательства, интеллигентную разведенную женщину с маленьким ребенком. Я вздрогнул.
— Ничего, старик, — успокоил Эспада, — ребенок смирный, он будет резвиться и играть с Вонлярлярским.
— А готовить она умеет? — спросил я.
— Я почти уверен в этом, — сказал Эспада. — Но если хочешь, можно проверить. Я пошлю своих людей, и они…
— Не надо, — сказал я, решив еще раз испытать судьбу.
Надо отметить, что к моменту моего знакомства с Ариадной Кондуковой (так звали вторую протеже Эспады) работы в офисе масонской ложи прибавилось. Теперь я посещал его не два раза в неделю, а пять и, кроме фразы «Вы не туда попали», должен был отвечать на звонки во второй половине дня: «Будьте любезны, позвоните завтра». Я даже не пытался понять, что значили эти фразы. За все время моей работы в офисе его посещал только один масон — Альберт Эспада. Он прибегал каждый день и молча сидел в маленьком кабинетике за пустым столом, под портретом основателя ложи графа Калиостро. Посидев минут пять, Эспада стремительно убегал. Я подозревал, что это некий загадочный масонский ритуал, но не задавал вопросов.
Вынужденное сидение в офисе отнимало массу времени, из-за этого я не успевал готовить для Вонлярлярского мясо регулярно. Бедняга получал любимое блюдо лишь три раза в неделю, в остальные дни с отвращением глотал сырое мясо, и это не замедлило дурно сказаться на его поведении. Вонлярлярский стал агрессивен и на ночной прогулке чуть не убил хвостом подвернувшуюся овчарку. В темноте мне удалось скрыться от хозяйки, но с той поры ящер боялся выходить из квартиры и начал стонать во сне. Эспада был прав: веселые игры в обществе маленького ребенка могли спасти Вонлярлярского от тяжелой депрессии.
Ариадна Кондукова оказалась крупной женщиной с пристальным смиренным взглядом и приятными спокойными манерами. Все в ней соответствовало внешнему представлению о неназойливой, умной, тактичной женщине и отменной хозяйке. При первом знакомстве она сдержанно поведала, что муж бросил ее из-за несходства эстетических пристрастий: ему нравилось смотреть по телевизору футбол, а ей — многосерийные фильмы. Я многозначительно сказал, что равнодушен к телевидению, и Ариадна стыдливо покраснела, поняв смысл моей реплики. Вонлярлярский слушал наш диалог, лежа на кровати, и, казалось, с симпатией подергивал хвостом. Мы договорились, что в следующий раз Ариадна приведет знакомиться своего ребенка и приготовит что-нибудь вкусное. Я дал ей ключи от квартиры и приличную сумму денег, попросив не скупиться.
Сидя в масонском офисе, я мечтал о сладостном домашнем уюте, о вкусных запахах на кухне и о тишине, которую нарушает только благородный бой старинных часов в маминой комнате. Словом, я хотел раз и навсегда устроить свой быт, чтобы жить в нем с удовольствием, а не влачить постылое ярмо.
И вот наконец, полный надежд, я вошел в свою квартиру, где хозяйничала Ариадна Кондукова. Дикий визг, доносящийся из столовой, потряс меня еще на пороге. Бросившись туда, я узрел следующее: маленькая толстая девочка пыталась силой накормить Вонлярлярского с ложки какой-то красной кашицей. Ящер стонал, сжав челюсти, и отворачивал голову. Двигаться он не мог, поскольку был связан крепкой веревкой. Ужасное дитя голосило от избытка какой-то людоедской радости.
— Что это?! — оторопело воскликнул я.
Из кухни появилась Ариадна и сообщила, что не может позволить своей Лялечке играть с хищником, который не связан.
— Я даже ему хвост прикрутила к батарее, — заключила она.
Вопли Лялечки и стоны Вонлярлярского настолько оглушили меня, что я не сразу сообразил развязать ящера, а бессильно сел за стол. Здесь меня ожидал еще один сюрприз.
— Что это? — вновь повторил я.
Скатерть на столе отсутствовала. Прямо на его дубовой поверхности стояла большая грязная кастрюля, из которой валил пар. Из супника торчал батон. В селедочнице покоилось нечто политое майонезом.
— Салат «Оливье», — гордо пояснила Кондукова, следя за моим взглядом.
— А это что, там, в кастрюле? — просипел я.
— Это — тельное, — торжествующе сказала моя невеста.
— Оно из чего? — спросил я, содрогнувшись.
— Как из чего? — удивилась Кондукова. — Из рыбы. Я минтай купила.
— Но это же вульгарная вареная рыба! — вскричал я, заглядывая в кастрюлю.
Лялечка затихла, а Вонлярлярский перестал стонать.
— Тельное — оно и есть рыба, — тягуче сказала Ариадна и добавила с обидой: — Может, вы беспокоитесь, что я дешевую рыбу купила, так я это специально — и так наедимся. А остаток денег я отложила, чтобы купить вам шарфик и перчатки на зиму.
— На какую еще зиму?! Сейчас весна!
— Я хотела как лучше… — замычала Кондукова.
— A-а, вы хотели поселиться здесь сегодня же! Посмею разочаровать вас, этого не будет, — заверил я и, встав, поспешил развязать варана.
Он весь был облит отвратительной кашицей. Лялечка зачерпывала ее со дна какой-то банки и задумчиво отправляла в свой устрашающе распахнутый рот.
— Что это? — гневно спросил я, вытирая голову Вонлярлярского носовым платком.
— Это соус «Анкл Вэнс», — всхлипнула Кондукова. — Это я вам приятное хотела сдела-а-ать, две банки купила-а… Одну Лялечка взяла с динозавром поиграться…
Освобожденный Вонлярлярский юркнул под кровать, а я, стараясь сохранять вежливость, спросил Кондукову, почему на столе нет скатерти.
— А зачем ее пачкать, она ведь чистая! — с коровьим простодушием удивилась невеста. — И так ведь поесть можно.
— Можно, все можно, — согласился я. — Но я привык есть на чистой скатерти. К тому же мне омерзителен вид закопченной кастрюли на столе и салата «Оливье», ставшего официальным символом всех советских застолий.
— Но тельное! — с отчаянием воскликнула Ариадна. — Вы его даже не попробовали! Попробуйте, и вы возьмете назад все свои слова!
— Напрасно вы называете содержимое кастрюли тельным, многоуважаемая Ариадна. Это всего лишь плохо вымытая мороженая рыба, которую сварили наспех, бездумно, не удосужившись даже прибавить специй. Очевидно, вас неправильно информировали. Тельное готовят из рыбного фарша. Кроме того, его поливают белым соусом с горчицей.
— Как это — белым? — медленно моргнула Кондукова.
— Да очень просто — в него мука добавляется, плюс бульон, плюс масло, плюс горчица по вкусу! — простонал я.
— И это я все должна делать? — возмущенно промычала Ариадна. — А когда же мне жить? Я жи-ить хочу-у!
— Если в вашем представлении жить — это смотреть изнурительные многосерийные фильмы и поощрять ребенка к истязаниям животных, то я противник такой жизни!
— Вы прямо как мой муж, — запричитала Ариадна. — Он тоже ко всему придирался, а потом у-ушел… сейчас партию свою создал, говорят…
— Вы ничуть меня не удивили. Я сам мог догадаться, что после вынужденного употребления подобной пищи в течение нескольких лет он организовал не творческий союз, не пункт по приему стеклотары, не банк и не артель по изготовлению матрешек, а именно политическую партию.
— Вы — страшный циник, — сказала Ариадна, наклонив голову, будто собираясь боднуть меня.
— Дядя — дурак, — вставила, чавкая, Лялечка.
— Да, — охотно согласился я. — Дядя — циник и дурак. Он не желает есть так называемое тельное, после которого один путь — в политику. Он презирает покупной соус «Анкл Бэнс», этот знак спешки и безвкусицы современной жизни. Научитесь, любезная, готовить соус собственноручно. Этим, а не чем-то другим, вы поможете обществу встать на ноги.
— Все мужики — сволочи! — выкрикнула уже на пороге Кондукова.
— Это оттого, что их кормят бездарные кулинарки! — заключил я вслед ей и с чувством глубокого удовлетворения закрыл дверь.
Телефон звонил весь вечер, но я не брал трубку, решив наказать сгоравшего от любопытства Эспаду. Я был зол на него и намеревался при личной встрече в самой категоричной форме пресечь все будущие попытки навязать мне очередную невесту. На следующий день я отправился в офис. Его вид показался необычным и даже странным: во-первых, по полу было рассыпано битое стекло, а во-вторых, дверь в кабинетик Эспады оказалась распахнута и на столе трезвонил обычно немой телефон. Я взял трубку и был сразу оглушен воплями Эспады:
— Старик! Все накрылось! Уходим в подполье! Я вчера тебе звонил весь вечер, хотел предупредить! Сматывайся из офиса!
Я не поверил ему и расценил истерический монолог как провокацию: очевидно, масоны проверяли, нарушу ли я строжайший приказ отвечать на все звонки лишь двумя фразами.
— Вы не туда попали, — отрапортовал я.
— Идиот! — взвыла трубка. — В окно посмотри! Сейчас все взлетит, хрен-перец!
— Будьте любезны, позвоните завтра, — злобно ответил я.
— На пол ложись, кретин! — надрывался Эспада.
Я посмотрел в окно: по улице брели старухи, бежала компания тощих псов и медленно ехал миниатюрный автомобиль с кокетливо оттопыренным задом. Около офиса автомобиль притормозил, дверца отъехала в сторону, и на тротуар спрыгнул малютка в пионерском галстуке с нельсоновской черной повязкой на лице.
— Ложись! — взвыла трубка.
Но я не успел. Малютка выхватил крошечный пистолет со смешным раструбом и выстрелил в окно. Тотчас со стены на меня обрушился портрет графа Калиостро. Я упал. Автомобиль с преступником исчез. Пионерская пуля явно метила мне в лоб, но угодила в живот прославленного мага. Натурально, после этого я счел невозможным бросить портрет моего спасителя в разоренном офисе. Не дожидаясь милиции, я ретировался и добрался до дома без приключений.
Итак, масонской ложи больше не существовало. Я чудом остался жив, но лишился работы. Что делать? Вновь ждать, пока инграта патриа призовет меня под знамена науки? Глупо. От этих душераздирающих мыслей меня стало лихорадить, поднялась температура. Я рухнул на кровать и уснул, обняв Вонлярлярского. Маленький гадкий пионер гонялся за мной несколько часов по всей квартире. Я отстреливался из пальца, выкрикивая «Кх! Кх!». Кошмар был прерван тревожным звонком. Шатаясь, я добрел до двери, открыл ее и впустил в дом миниатюрную пухленькую незнакомку.
— Наина Левенгук, живу в соседнем подъезде, в пятой квартире, — представилась она переливистым взволнованным голоском — Я — хозяйка овчарки, которую два месяца назад смертельно ранил хвостом дракон, проживающий в вашей квартире.
Говорить я был не в состоянии, поэтому жестами и мимикой выразил одновременно глубочайшее сочувствие овчарке и недоумение по поводу какого-то мифического дракона. Наина сообщила, что Вонлярлярского давно ненавидит весь дом и что она, лично, совсем не против дракона, но вчера овчарка Альма скончалась вследствие рокового с ним столкновения. Из длинной речи я узнал также, что Наина Левенгук — врач и это помогало ей лечить Альму, что причина визита ко мне — потребность выразить свое негодование и что Вонлярлярский подозревается жильцами еще в нескольких преступлениях: двух квартирных кражах, порче водопроводных труб и зверском убийстве официанта валютного ресторана из соседнего дома. Тут у меня от волнения пошла носом кровь, я упал в обморок и очнулся уже утром в своей постели. Наина Левенгук исчезла. На стуле около кровати блестел в миске маленький шприц, на иголке повис клочок ваты. Я поморщился, а Вонлярлярский под кроватью тихо и скорбно вздохнул.
Дверь в комнату отворилась — вошел, мерно стуча палкой, седобородый странник. «Солженицын?.. Калики перехожие?..» — промелькнуло в моей больной голове. Остановившись подле кровати, странник сорвал бороду и парик, отбросил палку — я узнал Эспаду.
— Ты еще долго будешь в подполье? — поинтересовался я.
— Старик, я только что на твоих глазах вышел из него. Ложа египетского масонства полностью себя дискредитировала.
— А этот страшный одноглазый пионер, он не арестован?
— Это был Мандаринов, — загадочно ответил Эспада, и я понял, что мой вопрос неуместен и глуп.
— Что же будет дальше? — растерянно спросил я.
— Дальше — все просто. Я решил восстановить в этой стране монархию, — строго и вдохновенно объявил Эспада.
— О, несчастный! — возопил я. — Лучше бы ты купил сыроварню или открыл ресторан, где готовили бы фирменное блюдо — седло барашка!
— Старик, возьми себя в руки. Поясняю: тщательно проанализировав исторические материалы, я пришел к выводу, что инспирировать небывалый подъем системы общественного питания в нашей стране может только монархический режим.
— Пожалуй, — согласился я, на мгновение задумавшись.
Эспада немедленно вдохновился этим и закричал:
— Но пусть при мне не произносят фамилию Романовых! Они давно исчерпали себя и не могут править Россией! Вначале, старик, у меня была мысль позвать на российский трон отпрыска английского королевского дома, но…
— Что ж, — перебил я. — Несмотря на пристрастие к овсянке, Англия дает прекрасный пример для подражания. Чего стоит хотя бы ежедневный файф-оклок и великое правило пить чай с молоком!
— Меня остановила отнюдь не овсянка, а ростбиф, — сердито сказал Эспада. — Тотальное внедрение ростбифа чревато неуправляемыми вспышками анархизма, а хуже русского бунта, как известно, ничего нет. Таким образом, Англию я вежливо отметаю. Франция по известным причинам, увы, вообще не может представить кандидатуру подходящего происхождения — эгалите, фратерните и либерте. Хрен-перец, одним словом.
— Не терзай меня, — застонал я. — Если бы в свое время Еписавет Петровна вместо того, чтобы заводить шашни с этим певчим, как его, с Разумовским, вышла замуж за французского принца, — луковый суп мог бы сделать для России больше, чем все вместе взятые идеи Просвещения!
Вонлярлярский застучал хвостом, а я, оглохнув на мгновение, со стыдом вспомнил, что ящер голоден.
— …и решил пригласить кого-нибудь из испанских Бурбонов, — строчил Эспада.
— В принципе ничего не имею против, — заметил я. — Употребление морских продуктов и цитрусовых укрепляюще действуют на всякую монархию. Вспомни, к примеру, Японию.
— Японцев звать нельзя, — покачал головой Эспада. — Рис встретит огромное сопротивление картофеля, начнутся бунты. Нет, только испанские Бурбоны! У меня есть свои люди, я хоть завтра готов создать коалицию, но мешают, как всегда, финансовые трудности.
— Да, — согласился я, остро осознавая, что вновь стал безработным.
— Старик, как только Хуан Карлос дозвонится до меня, я согласую с ним кадровый вопрос — сам понимаешь, это чистая формальность. Ты будешь пресс-атташе.
— Какой Хуан Карлос? Какой пресс-атташе?
— Хуан Карлос — испанский король. А пресс-атташе — только название; на самом деле ты будешь ездить со мной за границу. Венеция, Париж, Багдад, хрен-перец! Только бы он дозвонился поскорее. Все зависит от того, когда в моем районе починят телефонный кабель.
— А ты обрез обещал и не достал! — горько упрекнул я.
— Старик, не смеши меня. Даже если бы у тебя был обрез, Мандаринов успел бы раньше.
Вонлярлярский высунул голову из-под кровати, и это направило мысли Эспады в иное русло:
— Пока починят кабель, пока Хуан Карлос дозвонится, пройдет неизвестно сколько времени. В общем, старик, тебе надо…
— Я не буду жениться! Они никто не умеют готовить!
— Ты, ей-богу, принимаешь меня за какого-то гоголевского Кочкарева. Ошибаешься. Не об этом сейчас моя дума.
Короче, он предложил продать Вонлярлярского испанскому послу за 150 тысяч долларов. Ах, граждане следователи, мне надо было задержать внимание на странном звуке, вспыхнувшем и погасшем где-то в недрах квартиры, когда Эспада назвал сумму. Но я был слишком взбешен предложением и закричал:
— Нет, нет и нет! Вонлярлярский — мой друг, он стар и беспомощен, он мне верит!
— Как хочешь, но я бы на твоем месте крепко подумал. Ведь когда дела завертятся, ты сможешь выкупить Вонлярлярского. Тогда, старик, сто пятьдесят тысяч долларов будут для тебя ничто, тьфу!
Эспада уехал домой ждать звонка от испанского короля. И сразу в комнате появилась Наина Левенгук. Ушки и щечки ее пылали от возбуждения. Я понял, что она слышала наш разговор. Да, слышала, подтвердила Левенгук, но совершенно случайно. Задремала на кухне после бессонной ночи, в течение которой делала мне уколы и меняла компрессы. Я устыдился и выразил ей искреннюю благодарность за помощь.
— Но ведь я врач, — скромно напомнила Наина, теребя пальчиками кисточки кружевного воротника.
Вонлярлярский застонал.
— Он хочет есть, — поняла Левенгук. — Что ему дать?
— Мясо под чесночным соусом, — инквизиторским тоном сказал я. — Мясо надо хорошо вымыть, нарезать крупными кусками и положить в холодную воду. Соус же готовится следующим образом…
Язык мой внезапно окаменел от накатившей слабости — я вновь потерял сознание.
Очнулся от ощущения, что кто-то лежит рядом. Я провел рукой по постели, ожидая нащупать шершавую голову Вонлярлярского, но вместо него обнаружил совершенно голую и бодрствующую Наину Левенгук. Вонлярлярский плакал под кроватью.
— Теперь мы всегда будем вместе, — прошептала Наина. — Я сразу это поняла, ведь ты так смотрел на меня, так смотрел — как на изваяние идола богини Венеры! Ты такой, такой… не от мира сего. Бедный ребенок! Я поняла, что не хочу терять тебя. Мы будем с тобой работать, поедем в Испанию и станем жить в Севилье. По вечерам мы будем рассказывать друг другу сказки, я буду петь тебе свои песни. Хочешь, я спою?
— Мнэ-э… — ошарашенно выдавил я.
Левенгук переползла через меня (я охнул), соскочила на пол, накинула на плечи шаль и неверным тонким голоском нудно, как муздзин, затянула балладу о каком-то принце и цыганке. Пение сопровождалось танцем — Наина сильно стучала ногами об пол и мелко ритмично приседала. Ее розовая кожа мокро, как у русалки, блестела.
Психологический расчет был достаточно примитивен: Левенгук надеялась, что вслед за исполнением номера я заплачу и сделаю предложение, после чего появится курьер от испанского короля и в качестве свадебного подарка вручит билеты в Севилью и много денег. Каково же было разочарование прелестницы, когда ее вежливо поблагодарили за импровизированный концерт и осведомились, умеет ли она все-таки готовить мясо под чесночным соусом.
— Это — твое жизненное кредо? — спросила Левенгук, соблазнительно распахивая шаль.
— Да. Я вырос в приличной семье и не считаю возможным изменять ее принципам.
Наина многозначительно кивнула, услышав про семью, оттопырила пальчик в сторону портрета графа Калиостро и спросила:
— Это твой дедушка?
— Нет, — бестрепетно ответил я. — Это двоюродный дядя, погибший на дуэли от раны в живот, — рану вы можете видеть воочию. А дедушка выше и левее.
Левенгук всмотрелась в гравированный портрет Лоренцо Медичи и выдохнула:
— Обалденный мужчина!
Вонлярлярский зарыдал.
Много позже я понял, почему рыдал ящер. О нечеловеческая чуткость!.. Роковые события надвигались, а я, не зная об этом, сидел на кухне и руководил действиями по-прежнему голой Наины Левенгук, пытавшейся приготовить мясо под чесночным соусом.
— В кулинарии я экспериментатор, — заявила она, вываливая мясо из пакета в раковину. — Я не люблю канонов. Если в рецепте сказано «Добавьте сливочного масла», я добавляю маргарин, и получается вкусно…
— Не надо маргарина, — твердо сказал я.
Наина бухнула мясо в кастрюлю и задумалась, сложив руки на голом животе.
— Зажгите конфорку, — посоветовал я. — Огонь должен быть маленький.
— Но ведь на большом быстрее сварится, — простодушно заметила Наина.
— Еда не любит сильного огня, — терпеливо объяснил я. — Поставьте кастрюлю и займитесь соусом.
— Может, налить в мясо уксусу с перцем? — предложила Наина. — Я так всегда делаю, и все едят.
— Не знаю, кто эти все, — раздраженно сказал я. — Прошу вас почистить головку чеснока и вынуть из шкафчика приправы, причем особое внимание обратите на майоран.
Вместо этого Левенгук вытащила бутылку кетчупа, открыла ее, понюхала и, неосторожно тряхнув, вылила несколько капель на стол и себе на живот. Кокетливо рассмеявшись, она вытерла живот ладонью, облизала ее, потом чуть подумала и слизнула капли со стола, а напоследок, глядя на меня с очаровательным лукавством, облизала горлышко бутылки. Я замер. Мое лицо, по-видимому, не выражало ничего хорошего. Однако самоуверенная Наина истолковала это иначе.
— Бедный ребенок, — просюсюкала она. — Ты стесняешься при свете смотреть на обнаженную женщину! Поцелуй меня!
Растопырив руки, она тяжело зашлепала ко мне.
— Дура! Достаньте лучше майоран! — страшно крикнул я.
И в этот момент дрызгнуло стекло — в окно влетел камень. Он упал точно в кипящую кастрюлю, подняв фонтанчик брызг. Наина взвизгнула, схватившись за ошпаренную ягодицу, и заголосила:
— Вот оно, началось! И все потому, что людям жрать нечего, а тут всякую мерзость майоранами кормят!
Я осторожно выглянул в окно. Во дворе волновалась компания старушек и подростков. Старушки грозили мне кулачками, а подростки улюлюкали. Я не мог понять, что им надо, но вдруг услышал вопль: «Убить дракона! Убить дракона!» Мгновенно ужасный клич повторили два десятка глоток, и в окно полетел второй камень. Я в ужасе пригнулся и отбежал в глубь кухни. Наина металась по коридору, потирая обожженное место:
— Сто пятьдесят тысяч долларов человеку дают! Надо продать эту тварь сейчас же! Где телефон испанского посла?!
— Немедленно уйдите. Вы мне ненавистны! — страстно взмолился я.
— Безбожно! Безбожно! Ты забыл, что между нами было? — заверещала Левенгук. — Ты воспользовался моей беспомощностью и принудил к интимной близости! У меня может быть ребенок!
— Вон! — крикнул я.
— Ах, вот ты как? — злобно запищала Левенгук, натягивая на пухленькие ножки колготки. — Ты не состоялся как личность, ты — безработный слизняк, помешанный на жратве! Извращенец! Твой дракон убил мою собаку! А я уже считала тебя своим женихом! Я еще расскажу всем, чем ты со своим дружком занимаешься: Россию хотите отдать на разграбление какой-то паршивой Испании! Чтобы здесь показывали гнусную корриду и говорили на испанском языке?.. — Тут она почти зарыдала. — Единственное, что у нашего народа еще осталось — это язык, на котором писал Достоевский! А таких, как ты, линчевать надо!..
Уже на пороге, одетая кое-как, Наина Левенгук сообщила, что у нее черный глаз и что она не простит мне насилия.
Конец моей истории близок, граждане следователи. После ухода Наины я забаррикадировал дверь и позвонил Альберту Эспаде, но никто не ответил. Во дворе бесновались и до вечера кричали «Убить дракона!». Вонлярлярский забился под кровать и тихо стонал. Я боялся зажигать свет и сидел на полу, гладя высунувшийся хвост ящера. В милицию, сами понимаете, я звонить не мог: меня арестовали бы как похитителя казенного варана. Еще я боялся, что Наина Левенгук обвинит меня в изнасиловании. Отравленные страхом мысли скакали, как безумные. То я хотел бежать к испанскому послу, то в ложу египетского масонства, то вспоминал, что я без пяти минут пресс-атташе и скоро поеду за границу, но это почему-то не внушало мне оптимизма.
В кастрюле с мясом кипел камень. Я прокрался на кухню, выключил плиту, а там вдруг с облегчением понял, что надо немедленно обратиться в правительство, и тотчас отправился на его поиски. Заявляю совершенно искренне, граждане следователи, что я и в самом деле не знал, где помещается наше правительство. Я надеялся, что мне укажет адрес какой-нибудь прохожий или милиционер.
Выскользнув из квартиры, я прошмыгнул по двору и быстро побежал в сторону Кремля, обдумывая свою речь. Ваши превосходительства, твердил я, то есть не превосходительства, а как вас там… господа, что ли. Являясь владельцем ящера, который спасен мною от геноцида, учиненного в сверхсекретном учреждении по вашей милости, я хочу выразить протест… Праздные старушки бьют стекла, ужасные пионеры стреляют… испанский король не может дозвониться до писателя Альберта Эспады, потому что испорчен кабель! Ваши превосходительства, господа правительство, издайте приказ, запрещающий людям плохо готовить. Я уверен, что приготовленная по всем правилам утка с яблоками в винном соусе — вернейший способ побороть в себе желание бить стекла в доме соседа. Вы возразите, что не все могут позволить себе купить утку. Что ж, в таком случае я готов обнародовать несколько рецептов вкуснейших блюд из картошки — рагу, например. Картошку надо вымыть, нарезать кружочками, далее приготовить репчатый лук… Тушить тридцать минут в духовке, подавать в горячем виде с зеленью. Колбаса и покупной соус — источник лености, разврата и комплексов неполноценности, они уравнивают всех, усредняют… Нельзя убивать в человеке творческое начало, господа правительство! Посему прошу оградить моего друга, не сделавшего никому зла, несчастного старого и беспомощного дракона Вонлярлярского от гнусных посягательств… потому как даже испанский король Хуан Карлос…
На середине пути я остановился, помертвев от пронзившей меня догадки: обращаться к правительству бесполезно — там есть деятель, который носит костюм из шкуры варана. Я повернулся и побрел домой. Лил нудный теплый дождь, лишавший иллюзий, что где-то, по карте слева, существует Пиренейский полуостров, благоухающий лимонами, корицей и мускатом.
На двери квартиры красовалась надпись: «Зоофил». Я взялся за ручку — дверь была не заперта. Чуя недоброе, я побежал в комнату и заглянул под кровать — Вонлярлярский исчез, его плюшевый коврик был жалко скомкан.
— Украли-и! — крикнул я и зачем-то бросился звонить Эспаде.
Снова никто не ответил. Я долго метался по комнате, пока не наткнулся на стул: миска, в которой утром лежал шприц, была пуста. О, витязь, то была Наина! Похитив Вонлярлярского, она хозяйственно прихватила и свой шприц.
— Что, что делать? — взмолился я, обращаясь к портрету графа Калиостро. — Ну, помоги мне, если ты маг. Помоги, Господи!
Поверите ли вы мне, но в тот самый момент в квартиру вошли. Я выскочил в коридор. Там стоял скромный, аккуратно одетый мальчик в тореадорской шапочке, украшенной веселым бубенчиком. Черная нельсоновская повязка пересекала конопатое лицо.
— Мандаринов?! — в страхе попятился я.
— Так точно! — звонко подтвердил давешний пионер-киллер, щелкнув каблуками. — Имею честь сообщить: с борта воздушного лайнера, следующего рейсом Москва — Мадрид, дон Эспада передает вам привет и просит напомнить, что посол ждет вашего решения. Извольте также принять обещанный вам доном Эспадой презент.
Он торжественно вручил мне сверток в серебряной бумаге и удалился, звеня бубенчиком.
«Видимо, кабель все-таки починили», — подумал я, разворачивая бумагу и доставая обрез. Дальнейший план действий был ясен. Спрятав обрез под пальто, я бросился в соседний подъезд, к Наине Левенгук. На лестничную площадку из кухни выходило маленькое освещенное окошко. Я подкрался к нему и осторожно, сбоку, заглянул внутрь. Изваяние идола богини Венеры сидело за столом в компании старика, который полировал вынутую изо рта челюсть куском туалетной бумаги, и мордастого мужчины средних лет в серой от грязи майке. Царица голосом и взором свой пышный оживляла пир…
На столе имели место: черная сковорода с остатками картошки и недоеденный салат «Оливье» в поцарапанной кривобокой кастрюльке; далее — два сморщенных соленых огурца на обрывке газеты, закопченный чайник, колбаса, нарезанная толстыми ломтями, «Анкл Бэнс», пустые разнокалиберные рюмки, несколько бутылок. Изваяние идола богини любви с наслаждением курило, стряхивая пепел в тарелку с остатками еды. Я закрыл глаза и нащупал обрез.
Но компания вдруг захохотала. Я содрогнулся и вновь открыл глаза. На столе, среди объедков и грязной посуды, лежал обмотанный веревкой Вонлярлярский. Старик, развлекаясь, тыкал ему в нос свою челюсть, второй — в майке — восторженно бил ящера по спине пустой бутылкой, Наина Левенгук хохотала, выпуская дым из ноздрей. Хохот усиливался, как обвал в горах, и до меня донеслось:
— Сто пятьдесят тысяч долларов!..
Я утер слезу, прицелился и выстрелил, крикнув:
— Так не доставайся же ты никому!..
Чистая душа Вонлярлярского ускользнула в драконий рай. Там, среди призрачных камней и песка, навечно поселился мой горемычный друг. Озирая мысленным взором свою жизнь, я понял, что напрасно удивлялся многим ее проявлениям и напрасно столь часто охватывало меня тягостное недоумение.
Теперь я бесстрастно спокоен в ожидании суда, и лишь одно продолжает мучить меня: интересно, принято ли в Испании добавлять в чесночный соус майоран и если да, то сколько?..
⠀⠀
Общую или натуральную юриспруденцию в младших классах читал сам господин Кони. Это вам не какой-нибудь нотариус, раз и навсегда затвердивший свод законов и способный только механически повторять их, ни на одну букву не отклоняясь от однажды заученного. Господин Кони был дипломированным юристом, умел толковать любой закон и мог бы стать известным адвокатом, а вернее — прокурором, ибо это больше отвечало его наклонностям. Однако он предпочел карьеру юрисконсульта в начальной школе и председателя опекунского совета в приюте для малолетних граждан.
Что касается самих малолетних граждан, особенно склонных к антиобщественным поступкам, то они предпочли бы, чтобы господин опекун стал судьей или даже генеральным прокурором. Куда как просто, если бы натуральную юриспруденцию вел деревенский нотариус или вовсе секретарь. Зазубри что положено, и живи себе в правовом государстве. У господина Кони такие штучки не проходили. Он густо покрывал доску рядами сложных формул, рисовал интегралы и матричные уравнения, ничуть не смущаясь тем, что подопечные еще и таблицу умножения усвоили не твердо.
— Незнание закона не освобождает от ответственности, — не уставал он повторять, выписывая на аспидной поверхности доски острые загогулины радикалов.
Немудрено, что питомцы господина Кони, не слишком разбираясь в написанном, люто ненавидели радикалов и все до одного считались приверженцами либерализма.
— Таким образом можно считать доказанным, — кроша мел говорил господин Кони, — что законы сэра Исаака Ньютона продолжают определять правовое состояние нашего мира, поскольку поправки Эйнштейна касаются лишь некоторых граничных состояний и регламентируют поведение систем, не встречающихся в приватной жизни.
Господин Кони строго оглядел класс и вопросил:
— Позволительно ли мне будет узнать, о чем думает Алекс Капоне?
Алекс встал из-за последней парты.
— Я — замялся он, — я слушаю урок, ваша милость.
Правду, только правду, всю правду! — потребовал педагог.
Господин Кони недолюбливал Алекса. Возможно, в том были виноваты преступная фамилия воспитанника, а также его имя, которое Кони тоже считал преступным, ошибочно производя «Алекс» от латинского «а lех» — противозаконный. Впрочем, открыто проявлять неприязнь господин Кони себе не позволял, поскольку, являясь опекуном юного Алекса, был обязан относиться к нему отечески.
— Я не понимаю, — признался возможный злоумышленник, — зачем это нужно? Я говорю о поправках Эйнштейна. То есть не вообще о поправках, а о пределе скорости. Это только на шоссе скорость нельзя превышать, а так… почему нельзя двигаться выше скорости света? Кому от этого плохо?
— Это закон природы! — отчеканил господин Кони. — Законы природы не обсуждаются, они самодостаточны, их можно изучать и необходимо выполнять. Все. Садись.
— Но ваша милость!
— Я сказал — все!
— Слушаюсь, ваша милость.
Алекс сел на место. Он ловил на себе недоуменные взгляды одноклассников. Никто не понимал, зачем ему понадобилось вылезать с вопросом, какой и первоклашке задавать стыдно. Сейчас господин Кони ничего не сказал, да и потом все будет как обычно, но на экзамене Алексу эту выходку помянут, можно не сомневаться. Неотвратимость возмездия — основной принцип законности.
Алекс и сам знал это, но сдержаться не мог. Его распирала тайна.
Неделю назад у Алекса появился замечательный друг. С первого взгляда могло показаться, что ничего примечательного в Грегоре Стасюлевиче нет. Он не был ни богат, ни особо учен. Рядовой присяжный заседатель, которому, наверное, и в суде-то не приходилось бывать. Где чтят законы, суды — редкость, а звание присяжного имеет любой гражданин, достигший двадцати одного года.
И все-таки новое знакомство не давало Алексу покоя. Дело в том, что Стасюлевич строил во дворе своего дома некую машину. То был очень странный агрегат, разом напоминавший детские качели, стиральную машину и будку телефона-автомата. Алекс увидел ее, когда гулял по улице и от нечего делать заглянул в щель забора, окружающего дом Грегора. Несколько минут Алекс разглядывал механизм и следил за действиями механика, а потом громко спросил:
— А что вы делаете?
Грегор — Алекс тогда еще не знал, что этого человека зовут Грегором, — не стал ни сердиться, ни напоминать о священном праве собственности, которое Алекс попирает, заглядывая в щель. Грегор вытер руки, подошел к забору и предложил:
— Лезь сюда.
Страшно подумать, что сказал бы господин Кони, увидев своего воспитанника верхом на заборе!
Оказалось, что Грегор мастерит небывалую машину, которая должна домчать его к любым, самым дальним звездам.
— Вот смотри, — сказал он и двумя руками нажал на короткий конец качелей, вслед за чем длинный конец со свистом описал мгновенную дугу. — Видишь, как быстро? А если сделать рычаг до неба не такой, конечно, не железный, то с ним можно в мгновение ока умчать куда угодно…
В течение нескольких дней после уроков Алекс помогал новому другу устанавливать в кабине приборы и был очень доволен, что занимается таким замечательным делом. А господин Кони теперь утверждает, что они — преступники, поскольку пытаются нарушить закон, причем не просто закон, а закон природы. Впрочем, пока они еще не преступники. Volere — non crimen хотеть — не преступление.
С трудом дождавшись конца занятий, Алекс помчался к Стасюлевичу. Тот выслушал сбивчивые объяснения мальчика и усмехнулся:
— Не бойся. Я же не делаю ничего плохого. Кому может повредить, если я полечу быстрее света? Давай лучше испытывать машину. Утром я окончил наладку.
Открылась калитка и в проеме появился господин Кони. Он не переступил невидимой черты — чужие владения неприкосновенны! — но, остановившись на пороге, внушительно произнес:
— Грегор Стасюлевич! До меня дошли сведения, что вы занимаетесь противозаконной деятельностью. Предупреждаю, что законы природы нельзя безнаказанно нарушать. — Тут господин Кони заметил стоящего возле агрегата Алекса. — Что я вижу? Алекс Капоне? Воистину, mala herba cito crescit — дурная трава быстро растет. Ступайте за мной, юноша! А вас, господин Стасюлевич, я обвиняю в совращении малолетних. Вас привлекут к суду!
— Для этого меня прежде надо догнать. — Грегор усмехнулся и шагнул в будку.
Его палец уже касался кнопки, когда рядом с ним выросли фигуры двух полисменов. Неуловимым движением они заломили изобретателю руки за спину.
— Нарушение закона, — проскрипел один из полисменов.
— Flagrante delicto — с поличным, — добавил второй. — Вы арестованы.
— Я же ничего… — начал было Грегор, но блюстители порядка уже волокли его прочь.
— Вот злонравия достойные плоды, — мстительно сказал господин Кони. — Я же предупреждал, что закон природы невозможно нарушить.
— Но ведь он никому не сделал плохого! — крикнул Алекс. — За что его арестовали?
— Lex dura, sed lex — закон суров но… это закон, — очередной дежурной фразой откликнулся юрист. — А вы, молодой человек, идите сюда. С вами я буду разбираться отдельно.
Даже теперь господин Кони не переступил запретной границы, оставаясь на общественной земле.
— Не пойду! — опять крикнул Алекс.
Он бросился в кабину одиноко стоящей машины и ткнул в кнопку пуска. Железные пальцы сомкнулись на его запястьях, рванув руки назад.
— Нарушение закона, — проскрипел полисмен.
— Flagrante delicto — добавил второй — Вы арестованы.
— Не имеете права! — завопил Алекс — Я еще маленький!
— В случае несовершеннолетия правонарушителя, — констатировал первый блюститель порядка, — ответственность за его действия несут родители.
— Или лица, их заменяющие, — добавил второй.
— Мой опекун — господин юрисконсульт Кони! — подсказал Алекс.
Полисмены оставили Алекса и двинулись к господину Кони.
— Погодите! — запротестовал тот, но полисмены уже волокли его прочь.
— Lex dura sed lex! — крикнул вслед Алекс. — Прощайте, господин Кони!
На этот раз он беспрепятственно нажал кнопку, и кабина, описав мгновенную дугу, взмыла к звездам.
⠀⠀
Его католическое величество король Испании Карлос II возвращался в Толедо из Эскориала в дурном расположении духа. Часть пути он проделал верхом и теперь, утомленный, сидел, забившись в угол кареты, и по старой привычке грыз ногти. Он ощущал, как в глубине души поднимается волна черной желчи, и с непонятным даже ему самому наслаждением ждал, когда она окончательно созреет и выплеснется наружу. Против ожидания, пребывание в Эскориале не развлекло короля. Строительство нового дворца продвигалось медленно — не хватало денег. Замок-дворец выглядел символом всего, что делалось в гигантских королевских владениях: размах, претензия на величественность, мрачность и неоконченность. Хозяйство страны находилось в совершенном расстройстве. Карлос уже подумывал над тем, чтобы по примеру отца, короля Филиппа II, объявить государственное банкротство. Казна была пуста — все съедали многочисленные войны. Бурлили Нидерланды, строила козни Франция, вероломная Англия, кишащая еретиками, мешала властвовать на море. Всюду мерещились заговоры, проклятые лютеране плодились, как черви из гнили и, казалось, никакие костры не смогут выжечь эту заразу…
Королевский кортеж перевалил по мосту Алькантара через напоенную осенними дождями Тахо, колеса застучали по мостовой. Карлос вялой рукой сдвинул занавеску. День близился к вечеру. Убранная золотом карета неслась по притихшим улицам Толедо, и редкие горожане, как мыши, спешили забиться в щели и подворотни, чтобы не попасться на глаза своему отцу и заступнику — своему королю.
⠀⠀
В то самое время, когда вереница экипажей, сопровождаемая отрядом конной гвардии, приближалась к Алькасару, толедскому замку его величества, чиновник инквизиции лиценциат[78] дон Кристобаль обедал в компании альгвасила[79] Камачо. В обязанности дона Кристобаля входило знать все, что происходит в Алькасаре; он принадлежал к изобильной армии здешних соглядатаев и по роду деятельности не гнушался дружбой с альгвасилами и поварами, портными и камеристками, прачками и сторожами, которые — вольно или невольно — снабжали его самыми разнообразными сведениями. Ему оставалось только отделить зерна от плевел и донести драгоценные крупицы до своего покровителя дона Мануэля де Сааведры, секретаря великого инквизитора.
Близость с чиновником инквизиции столь же опасна, сколь и полезна, поэтому сотрапезник лиценциата, боясь сболтнуть лишнее, предпочитал помалкивать. Он часто прикладывался к кувшину и по любому поводу согласно кивал.
Разговор шел о гибели в Эскориале шута Диего.
— Все в руке Божьей, — сказал дон Кристобаль, приступая к десерту. — Теперь место Диего свободно. Остальные шуты чересчур глупы. Правда, остается еще Себастьян, но мне кажется, он в немилости у Его величества.
— Вы, лиценциат, правы. Король никогда не простит Себастьяну ту выходку.
— Какую выходку? Я ничего об этом не знаю.
— Но вы же сами сказали, что Себастьян в немилости.
— Я сказал: мне кажется. Но я не знаю ни о какой выходке.
Камачо растерянно заморгал и потянулся к стакану. Как-то само собой всегда получалось, что дон Кристобаль ставил его в тупик. В Алькасаре вряд ли нашелся бы человек, не знавший, в чем провинился Себастьян, но дворцовая челядь старательно обходила эту историю — слишком плохо она грозила закончиться.
⠀⠀
После вечерней молитвы у Его величества разболелась голова — давала себя знать усталость. Но он отверг предложение лейб-медика поставить пиявки; с детства питал отвращение к этим противным тварям. Ребенком он постоянно болел, потом здоровье поправилось, но от тех лет так и остались непропорционально большая голова, узкая впалая грудь, кривые ноги и тщательно скрываемая, но все равно очевидная ненависть к тем, кого природа одарила более благородной внешностью. Может быть как раз поэтому всем придворным Карлос предпочитал шутов, чьи физические недостатки превосходили его собственные. Но королевская благосклонность обходилась шутам недешево. Карлос ничем не выразил своего недовольства медленной постройкой дворца, когда слушал в Эскориале объяснения архитектора де Эрреры. Но его раздражение нередко проявлялось весьма странным образом. Увидев на верхушке недостроенной стены траву, проросшую между плохо пригнанными камнями, он вдруг приказал шуту Диего немедля вырвать ее. Ослушаться горбун не посмел. Уже ухватившись за злосчастные стебельки, он сорвался и упал на заготовленные строителями гранитные глыбы. Похоронили шута с почестями: все-таки он был дворянином и умер на службе у короля. А сам король, подавленный происшедшим, не находил себе покоя. Крайне мнительный, он узрел в гибели Диего недоброе предзнаменование и, бессильный унять тревогу, наливался, как гноем, тоской и ненавистью.
Дон Кристобаль уже ополоснул руки в тазике, поданном экономкой, и всем своим видом показывал, что его ждут дела, но Камачо уйти не спешил. Неприятный осадок, оставшийся от разговора о Себастьяне, бередил ему душу. Требовалось направить мысли инквизитора в другое русло и Камачо, как нельзя кстати вспомнил, что несколько дней назад лиценциат осведомлялся о Гойкоэчеа, купце из Кордовы, после этого вокруг купца, как по заказу начали твориться малопонятные вещи.
— Чуть не забыл, лиценциат! Помните, вы спрашивали о Гойкоэчеа? — сказал он, ковыряя ногтем неровную поверхность стола.
— Гойкоэчеа? Кто это? Впрочем, рассказывайте, у вас это хорошо получается.
Служба во дворце кое-чему научила альгвасила, он не стал удивляться короткой памяти собеседника, а просто изложил суть дела.
— Месяц назад у моей сестры, в доме на улице Санто-Доминго поселился некто Мигель Гойкоэчеа с двумя слугами. Он сказал, что ожидает товар из Кордовы, и заранее арендовал подвал для его хранения. Товар однако, так и не прибыл. Спустя два дня один из слуг куда-то исчез, а самого купца будто подменили. То он запирается у себя комнате и, похоже, занимается алхимией, то пьянствует с кем попало. А вчера сестра слышала в его комнате лай. Она говорит, что не могла ошибиться.
— Ну и что из этого следует?
— Как же, лиценциат! Этот пес не кто иной, как превращенный слуга. И еще в тот день, когда слуга исчез, из подвала, занятого Гойкоэчеа, повалил зловонный дым. Я сам был тому свидетелем. Гойкоэчеа объяснил дело так, будто он уронил свечу на солому, но в подвал никого не впустил. Нет, лиценциат здесь не обошлось без колдовства!
— Вы повторите это, если придется, на Святом суде?
Камачо энергично закивал. Некоторое время дон Кристобаль молчал, прикидывая, как отнестись к сообщению альгвасила.
— Вы правильно поступили, рассказав о Гойкоэчеа. Но не стоит раньше времени поднимать шум. Я сам займусь этим делом. — Дон Кристобаль налил в стаканы вина. — Ваше здоровье дорогой Камачо!
— Ваше здоровье, лиценциат!
⠀⠀
Давило в висках, в голове словно играла какая-то далекая музыка. Карлос сидел в кресле, обитом сафьяном, и зябко потирал руки: как всегда, поздней осенью Алькасар насквозь пропитывался сыростью. Повсюду в королевских покоях пылали жаровни, и даже благовонные свечи не могли перебить запах гари. Продиктовав несколько писем, Карлос решил размяться. Он любил бродить в темноте по замку, наводя страх на дворцовую челядь. И горе тому, кто давал повод обрушиться королевскому гневу. Но в этот вечер Карлосу не повезло. Он долго ходил полутемными коридорами, но, кроме стражи, таращившей глаза от изумления, навстречу ему никто не попался. Факелоносцам король против обычая приказал идти позади себя — боялся, что свет вспугнет жертву. Поэтому каждый раз, делая поворот, он попадал на мгновение в кромешную тьму Противная музыка в голове продолжала звучать, но теперь к ней примешивалась мелодия, приходящая откуда-то извне. Карлос остановился и прислушался: играли на лютне. Он спустился по ступенькам, толкнул дверь под лестницей и замер на пороге небольшой комнаты…
⠀⠀
Покинув дона Кристобаля, Камачо направился к сестре на улицу Санто-Доминго. Там он выяснил, что купец сидит в трактире, и не преминул этим воспользоваться. Дав указание сестре следить, чтобы Гойкоэчеа не застал его врасплох, альгвасил отворил окно на втором этаже и выбрался на каменный бортик, опоясывающий дом. Накрапывал дождь. Едва не поскользнувшись — о, святая дева Мария! — он добрался до балкона кордовца, перекинул через перила грузное тело и заглянул в комнату.
Его чуть не стошнило. На столе в лохани, накрытой стеклянной крышкой, лежала мертвая собака, точнее, то, что от нее осталось: расползающиеся на глазах очертания собачьего трупа с трудом угадывались в жирном студне, по которому волнами проходила мелкая дрожь. На лавке валялась необычная маска, совсем непохожая на те, что горожане мастерят для на родных гуляний. Круглые глаза маски зловеще блестели, а оттуда, где полагалось быть носу и рту, свисала гофрированная трубка, видно, маска предназначалась для каких-то особых колдовских обрядов. Над лавкой, на полке, стояли два больших сосуда из странного будто бы прозрачного материала, но не стеклянные. Внизу, на полу, лежали еще какие то предметы, но из-за сгустившихся сумерек понять, что это такое, было невозможно.
Проделав обратный путь, Камачо потребовал перо и бумагу и подробнейше описал злокозненные деяния кордовца, присочинив, впрочем, для пущей связности кое-что от себя. Искреннее желание послужить святой церкви сочеталось у альгвасила с намерением потуже набить свой кошелек — согласно находящемуся в силе эдикту Карла I, деда нынешнего короля, половина имущества вероотступника передавалась человеку, раскрывшему ересь. На столе, рядом с мерзкой лоханью, Камачо приметил россыпь португалов — каждая монета в четверть ладони. Столько золота разом он видел едва ли не впервые в жизни; его ожидал богатый улов, при том условии, конечно, что золото не превратится в щепки и камни, чего всегда надо опасаться, имея дело с колдунами.
⠀⠀
…Посреди комнаты стоял стол, на нем блюдо с марципановыми пирожными. На лавке, в обнимку с полногрудой девицей, сидел, пьяно раскачиваясь, лейтенант немецкой гвардии, а на полу, привалившись спиной к стене, полулежал хозяин комнаты шут Себастьян и наигрывал на лютне. При появлении Карлоса девица вскрикнула, лейтенант поперхнулся вином, а шут поднялся и вопросительно уставился на короля.
Внешность Себастьяна была примечательна: на раздвоенную верхнюю губу свисал длинный бугристый нос, морщинистый лоб наискось пересекал фиолетовый рубец, который не могла скрыть жидкая прядь волос неопределенного цвета, вокруг глаз темнели круги, а подобная пергаменту желтая кожа на щеках блестела так, будто ее надраили бархоткой Несколько мгновений король и шут молча стояли друг против друга: одного роста, оба сутулые, Себастьян — в обычной для шутов красно-желтой одежде с капюшоном, Карлос — весь в черном, и лишь на туфлях тускло поблескивали серебряные пряжки. Наконец губы Карлоса тронула легкая усмешка. Он провел водянистым взглядом по стенам и, так ничего и не сказав, стремительно удалился. Едва затихли королевские шаги, из комнаты, как из зачумленного места, ринулись гости шута. Оставшись один, Себастьян пожал плечами и снова уселся на пол.
В королевские шуты он попал четыре года назад — его в дар Карлосу, накануне вступившему на престол, преподнес герцог Альба. Король остался доволен подарком: в его коллекции не было столь редкостного монстра. Но вскоре у Себастьяна выявился существенный недостаток: шут оказался неразговорчив, а Карлос не любил молчунов, подозревая в молчании скрытую крамолу. Себастьян впал в немилость, но благодаря удивительному безобразию был оставлен при дворе, а место подле короля занял горбун Диего, говорливый до умопомрачения. Со временем о Себастьяне забыли, но он напомнил о себе странным и дерзким образом. Это случилось незадолго до поездки Карлоса в Эскориал. Однажды, когда король совершал ночную прогулку, из темной ниши раздался окрик:
— Стой, кто идет?!
— Король! — возгласил начальник охраны. Но в ответ блеснула сталь мушкета:
— Поворачивайте назад или я буду стрелять! — закричали из ниши. — Это не король! Наш король красив и добр. Разве эта образина может сравниться с Его величеством?!
Охрана застыла в замешательстве. Тут заговорил Карлос:
— Вы, сударь, рискуете совершить роковую ошибку. Я — король.
— Поднесите факел к его лицу — потребовали из ниши.
— Поднесите факел, — повторил Карлос глухо. Паж приблизился к королю.
— Ближе ближе! — закричал человек с мушкетом и кричал до тех пор, пока Карлос, испугавшись жара, не отшатнулся. Тогда человек выпрыгнул из своего убежища и отбросил мушкет. Стража сбила его с ног. Капюшон слетел у него с головы.
— Что это значит, Себастьян? — спросил Карлос, узнав шута.
— Горе мне, Ваше величество! Я спутал вас с одним еретиком, по которому давно плачет костер. Из-за меня вы чуть не изжарились. Нет мне прощения! — захныкал Себастьян.
— Отпустите его, это всего лишь шут, — сказал король и попытался улыбнуться, ибо не подобает властелину всерьез принимать проделки шута, — Не думал, Себастьян, что ты способен на такое остроумие. Я запомню это.
⠀⠀
Камачо закончил писать, добавил к выпитому у дона Кристобаля пару стаканов вина и сидя задремал. Разбудили его голоса в коридоре. Альгвасил прильнул к замочной скважине и разглядел на лестнице Гойкоэчеа, который что-то выговаривал слуге. Дождавшись пока купец спустится вниз, он сунул за пазуху бумагу с доносом и побежал следом за ним. Камачо распирало от желания узнать новые подробности страшного преступления. Когда он выскочил на улицу, купец уже куда-то исчез, зато слуга неторопливо двигался к центру города. Он миновал архиепископский дворец, обогнул собор, чей остроконечный шпиль терялся в тяжелых облаках, и вышел к Алькасару. Дальше началось непонятное: если бы не позднее время и дождь, разыгравшийся не на шутку, могло показаться, что слуга прогуливается. Он петлял, раз за разом возвращаясь ко входу в замок, и Камачо плелся за ним все с меньшей охотой. Альгвасил промок до нитки, устал, хотел спать; к тому же шуршащая за мундиром бумага напоминала ему, что злодеяние уже, в сущности, раскрыто. Наконец зерна сомнения дали всходы, и Камачо юркнул в переулок, собираясь пойти отоспаться перед предстоящим посещением инквизиции. Не успел он сделать и двух шагов, как налетел на человека в сутане.
⠀⠀
В то время, как альгвасил, пачкая чернилами пальцы, лихорадочно подбирал слова, соответствующие разоблаченному преступлению, дон Кристобаль находился в церкви Санта Мария ла Бланка на церемонии изгнания бесов из бродячего старика, бывшего владельца рыбной лавки, потерявшего все свое состояние во время пожара. Богопротивные бесы побудили старика выдавать себя за святого Франциска. Он ходил по городу с сумкой, полной пепла, осыпал им прохожих и утверждал, что одаривает их золотом. Стараниями брата Антонио, знаменитого заклинателя, бесов из старика изгнать удалось, но сам он, не выдержав близости с нечистой силой, испустил дух. На выходе из церкви к инквизитору подошел человек, судя по одежде — купец. Дон Кристобаль взял его под руку и они пошли по улице.
— Все отменяется, — сказал инквизитор. — Шут погиб в Эскориале.
— Полчаса назад Гален пошел на встречу с ним. Нужно предупредить его.
— Но это еще не все. Есть новость похуже. — Вам отказали в должности великого инквизитора? — Бросьте паясничать! Брат хозяйки подозревает вас в колдовстве. Он не решится донести без совета со мной, но надо быть готовыми ко всему.
— Мы и так ко всему готовы.
— Вы плохо понимаете, где находитесь.
— Вы не боитесь трансмутационной камеры и боитесь обвинения в колдовстве. Бедняга! Страшнее того, что с нами произошло пять тысяч лет тому вперед…
— Возьмите себя в руки, Киор! От вас разит вином за три лье!
— Не вином — мертвечиной. От меня будет нести падалью, даже если низвергнется дождь благовоний!
— Идите проспитесь. К утру я постараюсь найти вам с Галеном новое пристанище.
— Пристанище мертвечины в могиле!
Киор он же купец Гойкоэчеа, остановился посреди улицы и истерически рассмеялся, Дон Кристобаль, он же Голох, хотел что-то возразить, но лишь досадливо махнул рукой и поспешил к замку на поиски Галена.
⠀⠀
После того как король побывал у Себастьяна, его настроение неожиданно улучшилось. По возвращении в свои покои он отдал короткое приказание начальнику стражи, затем велел подать согретого вина и лег спать. Засыпая, Его величество снова вспомнил шуга Диего, будто наяву увидел распростертое на каменной плите его маленькое тело. И еще вспомнил, как Диего говорил ему о летучем яде, вдохнув который, любой еретик прямиком отправится в ад. Некие купцы искали, по словам шута, на этот яд покупателя.
Толк в ядах при дворе знали. Сообщение Диего вряд ли вызвало бы у короля особый интерес, если бы не одно обстоятельство: шут утверждал, что яда у купцов невообразимо много — столько, что хватит на пол-Европы. Если разбросать повсюду сосуды с ядом, задремывая, прикинул Карлос, то… Выгоды от такого предприятия невозможно предугадать. Ну а если смерть заберет, кроме проклятых еретиков, попутно и кого-нибудь из истых католиков, значит, так предопределено свыше: их души, возвышенные мученичеством, пребудут в вечной благодати… Как бы то ни было, купцов стоило найти. Платить им совсем необязательно, производство яда — дело противозаконное, от него пахнет серой. А можно и заплатить. Мысли Карлоса спутались, и он заснул.
⠀⠀
Галена инквизитор увидел издали, поспешил к нему и вдруг остановился как вкопанный: за Галеном крался человек. Придя в себя, дон Кристобаль пронесся по параллельной улице и занял удобную позицию в переулке. Он пропустил мимо себя Галена и напряг внимание в надежде получше рассмотреть его преследователя, но тот резко свернул и едва не сбил инквизитора с ног…
Ничего не подозревающий Гален продолжил свой путь. Из ворот Алькасара ему навстречу вышел человек в одежде шута.
⠀⠀
Из дворца Себастьян направился к ворогам Пуэрта дель Соль, возле которых снимал комнату; он не любил Алькасар и редко оставался там ночевать, Не успел он углубиться в лабиринт узких улочек, как кто-то тронул его за плечо. Шут отскочил в сторону, схватился за кинжал: неожиданная встреча, в столь поздний час, хорошего не сулила — Я вас давни поджидаю, дон Диего, — сказал остановивший его незнакомец.
— Вы, сударь, обознались. Правда, я тоже имею честь состоять в шутах Его величества, но зовусь Себастьяном. Что же касается дона Диего, то вы его вряд ли дождетесь. Господь призвал его к себе. — Себастьян молитвенно сложил руки.
— Он умер?!
— Sic transit gloria mundi[80]! He могу ли я вам его заменить?
Незнакомец задумался.
— Дон Диего обещал свою помощь в одном деле. Если вы вхожи к королю.
— И не только я к королю, но и король ко мне. Я расстался с Его величеством час назад, — не покривил душой шут. — В чем состоит ваше дело?
— Нам необходимо получить аудиенцию у Его величества, но так, чтобы об этом знали король, вы и мы. И больше никто.
— Мы? Вы, сударь, не один? — Себастьян с глупым видом оглянулся по сторонам — Для чего вам нужна аудиенция?
— Я не могу вам сказать. Это — тайна, и тайна слишком опасная для тех, кто к ней прикасается. Но знайте, мы вам хорошо заплатим.
Из переулка вывернул ночной дозор.
— Уж не хотите ли вы погубить его величество?! Эй стража! — крикнул Себастьян, впрочем, не очень громко.
— Погодите. Уверяю вас, все делается в интересах короны.
— Тем более вам нечего бояться. Что вам нужно от короля?
— Пытаясь узнать больше, чем необходимо, вы рискуете…
— Вы мне угрожаете?! Эй стража!
— Хорошо. Приходите на улицу Санто-Доминго. Третий дом от церкви по правой стороне, спросите купца Гойкоэчеа из Кордовы. Мы вас осыплем золотом, — зашептал незнакомец, но, увидев, что к ним спешит сержант начальник дозора, скользнул в подворотню, Себастьян предупредительно отодвинулся, чтобы не помешать ему.
— Что здесь происходит? — строго спросил сержант, однако, разглядев шутовской наряд, смешался: никогда не знаешь, на какую каверзу способны шуты.
— Ничего страшного приятель. Я иду с поручением. — Себастьян состроил значительную мину, — а ночь чересчур темна. Не могли бы вы дать мне провожатых?
И через минуту удалился в сопровождении двух алебардщиков.
⠀⠀
Когда дон Кристобаль узнал в преследователе Галена своего друга альгвасила, у него отлегло от сердца. Больше всего он боялся, что Камачо успел донести и за Галеном идет человек инквизиции. Что же касается Камачо, то он от изумления не мог связать и двух слов. Некоторое время оба молчали.
— Ба! Да это вы, дорогой Камачо! — наконец сказал дон Кристобаль. — Что за важное дело вытащило вас из дому в такую погоду и в столь поздний час?
— Важнее не бывает, лиценциат! — похвастал альгвасил и принялся рассказывать свои последние приключения.
Дон Кристобаль одобрительно закивал. Когда Камачо остановился, он спросил:
— Кто еще знает об этом? — И опустил руку в прорезь сутаны.
— Кроме нас с вами, никто. Но я думаю, пора сообщить о еретиках куда следует. Дело пахнет костром, ведь так?!
Конечно так, — сказал инквизитор, пропуская альгвасила вперед.
— И все это дойдет до короля как вы думаете?
— Несомненно дойдет.
— И значит я могу рассчитывать на…
Кинжал вонзился в спину Камачо по самую рукоять. Дон Кристобаль вгляделся в мертвеющие глаза альгвасила и спихнул его в придорожную канаву.
⠀⠀
Люди короля, явившиеся к воротам Пуэрта дель Соль, нашли квартиру шута пустой и холодной. Себастьян в это время изучал дом, указанный слугой Кардовского купца, — это была небольшая гостиница с трактиром на первом этаже и комнатами постояльцев на втором. Шут убедился, что улица безлюдна, и вмиг, явив недюжинную ловкость, взобрался на козырек над входом, а с него на бортик, еще хранящий следы сапог Камачо В комнатах было темно, и лишь из одной, выходящей на балкон, пробивалась наружу полоска света. Перебравшись через перила, шуг встал на цыпочки и увидел сквозь щель распластавшуюся по стене тень сидящего человека. Ее то и дело заслоняла другая тень: тот, кому она принадлежала, безостановочно ходил по комнате. Пытаясь увеличить угол обзора, Себастьян оперся на дверь, она чуть приоткрылась, и шут услышал слова, которые так подействовали на него, что он едва не вскрикнул.
⠀⠀
— Монах не порадуется вашей решительности, — заметил Киор, когда Гален рассказал о разговоре с Себастьяном. — Нам и так наступают на пятки, и лишние сложности…
— К черту монаха! Я не для того ввязался в это дело, чтобы дрожать по углам.
— Вы идиот Гален! Кто вас тянул за язык называть наш адрес? Кто поручится, что шут не донесет?
— Ну и сидите в этой вонючей дыре! — взвизгнул Гален. — Ждите, пока монах ввезет вас в рай в золоченой карете Карлоса. Вот увидите когда мы будем ему не нужны, он продаст нас при первой возможности. Обоих вместе и каждого поодиночке!
Он нервно заходил по комнате Здесь мало что изменилось с того часа, когда ее разглядывал Камачо, лишь лохань стояла теперь на полу. Поверхность студня матово отражала огоньки свечей; он превратился в однородную массу и угадать его происхождение было уже невозможно.
— Вы всерьез полагаете, что придет время, когда монах сумеет обойтись без нас? — не скрывая иронии спросил Киор.
— Нет, я полагаю, что рано или поздно
— Дух захватывает, как представлю наши изображения с нимбами вокруг голов в часовне Алькасара.
— Иначе зачем мы здесь?
— В самом деле — зачем? Сбежать из бессмертного благоденствия, чтобы сунуть головы в пекло инквизиции. Зачем?
— А затем, — с неожиданной назидательностью сказал Гален. — что в благоденствии у всех есть всё и все одинаково бессмертны. А мы станем единственными.
— Нечто похожее я много раз слышал от Голоха.
— Голох изредка говорит умные вещи.
— Вы прелесть, Гален! Надеюсь, вам воздастся по вашим намерениям. Но скажите, положа руку на сердце, неужели вам никогда не хотелось бросить все это и просто пойти подышать дождем? Осени старая лошадь скачет своей дорогой… Хотя откуда вам! Сочини подобное кто-нибудь у нас, служба безопасности быстро трансмутирует его на предмет удаления вредных примесей. И знаете почему? В этих стихах есть душа. Следовательно, душа — это вредная примесь.
— Вечно вы все запутаете. А я вам скажу просто: первое, что мы сделаем, когда придем к власти, так это перетащим сюда трансмутационную камеру.
— Отличная мысль! Нет, Голох определенно иногда говорит умные вещи. Жаль только, что он не любит стихов. Послушайте, Гален: "Осени старая лошадь скачет своей дорогой, осени старая лошадь с красною бородою". Давайте откроем дверь на балкон.
— По-моему, тут и так сквозит. Но — как угодно.
Киор встал, отодвинул штору.
⠀⠀
Карлос вскрикнул и проснулся. Натянул на худые плечи одеяло и обнаружил, что это не одеяло, а балахон с прорезями для головы и рук, и что сам он идет впереди толпы. Позади, в размытом, будто молоком разбавленном воздухе, темнели монашеские рясы, колыхались хоругви инквизиции и в центре, на самом почетном месте, возвышались носилки с изображением Пречистой Девы. Священники взревели «Верую», и страх, непонятно откуда пришедший, прополз меж лопаток Карлоса. Он оглянулся, чтобы увидеть страшное, но — по-прежнему размеренно брели монахи, за ними — хористы, поющие псалмы, а за ними — чиновники и придворная челядь, а за ними — бичующиеся, кающиеся и осужденные, и люди — много, много людей с лампадками, огоньки которых, сливаясь в тумане, образовывали причудливые фигуры.
Внезапно пелена исчезла, огоньки соединились в один громадный костер, и Карлос понял, что это аутодафе, где жертва — он. И тогда он побежал что есть мочи, так что сердце забилось быстрее мысли. Обернулся на бегу, желая позвать на помощь, но — онемел взглядом попросить поддержки, но — ослеп услышать хоть чей-нибудь голос, но — оглох. Костер, шурша — так ползет змея по осенней листве, — настигал его. Балахон липко охватил руки и ноги, сдавил горло Заключенный в ткань, будто в кокон, он упал, пополз, царапая землю, и наконец, смирился, бессильно захрипел, роняя с губ зеленую пену, точно грешник во время пытки водой. Еще миг и — пламя обняло его холодными языками. Карлос вскрикнул и проснулся.
⠀⠀
Замешательство Себастьяна продолжалось недолго. Бесшумно спрыгнув на землю, он отступил в нишу перед входом и., почувствовал упершееся в бок лезвие.
— Что вы делали на балконе? — прошептали шуту в самое ухо.
— Был в гостях. Там живут мои друзья.
— Которых вы покидаете, минуя дверь?!
— Разве есть указ, запрещающий это?
Кто тебя послал, шпион? — Клинок нетерпеливо дернулся. — Отвечай, или я зарежу тебя как собаку!
Наверху стукнула дверь и раздался голос Киора:
— Отличная, отличная погода Гален… Небо плачет по нам!
Человек с кинжалом свистнул. Киор перегнулся через перила вгляделся вниз:
— Это вы, дон Кристобаль?
— Впустите нас, — сказал Голох.
⠀⠀
Сквозь рваные тучи проглянула луна. Священник с мальчиком-служкой, несшим святые дары, возвращался от умирающего.
— Самая что ни на есть бесовская погода, того и гляди свалишься в грязь, — бормотал он, неловко ступая между лужами. В подтверждение этих слов мальчик споткнулся. Священник поднял руку, чтобы наградить его подзатыльником, но вместо этого схватился за вышитый на груди крест, Из канавы торчала человеческая нога. Они вытащили тело на дорогу, и священник расстегнув мундир, послушал, не бьется ли сердце. Сердце молчало, но рука наткнулась на свернутый в трубку намокший лист бумаги. Священник развернул его и долго вертел перед глазами, подставляя тощему лунному свету корявые строчки…
⠀⠀
— Помогите связать его, — сказал дон Кристобаль, вталкивая шута в комнату. Лицо Галена вытянулось.
— Этот человек обещал нам устроить аудиенцию у короля.
— Вот как? — усмехнулся инквизитор. — Но с веревкой мне будет спокойнее.
— Лучше веревка, чем этот мерзкий кинжал! — выкрикнул Себастьян. — Свяжите же меня в конце концов! Не то он зарежет меня от испуга! Дайте скорее веревку!
— Могу предложить только шнур от портьеры, — сказал Киор.
— Все, что мог обещать этот человек, — ложь. — Инквизитор подождал, пока Киор срежет шнур, заломил Себастьяну руки за спину и ловко опутал их. — Он куда ближе к гаротте, чем к покоям Его величества.
— Объяснитесь, Голох! — возразил Гален. — Я сам вышел на него.
— Именно поэтому, наверное он следил за вами. — Гален уставился на Себастьяна.
— Верно, — невозмутимо подтвердил шут, — я наблюдал за вами. Всегда не лишне убедиться что имеешь дело с друзьями.
— Убедились? — насмешливо осведомился дон Кристобаль.
— Не заметил ничего, что могло бы повредить Его величеству.
— Похвальная забота о пользе Его величества. Особенно если ею одержим человек, которого король вот вот отправит на эшафот. — Дон Кристобаль сел, вытянув ноги к огню, и рассказал то, что знал о Себастьяне: — Сплетни — пища слабоумных. Служителю церкви следует тщательнее отделять правду от вымысла, — сказал шут, когда инквизитор кончил говорить.
— Я учту ваше замечание — с поклоном ответил дон Кристобаль.
За дверью раздался грохот.
⠀⠀
Несчастный альгвасил еще лежал возле сточной канавы, когда сочиненный им донос попал на стол дона Мануэля де Сааведры. Почтенный дон Мануэль сидел, чинно сложив руки на животе, и делал вид, что не спит. Залезть под большое пуховое одеяло, непрестанно грезившееся ему, не было никакой возможности: его преподобие предпочитал работать ночами и сейчас находился у себя в кабинете. Дон Мануэль мог потребоваться ему в любую секунду. Доставленная бумага сразу вернула секретаря великого инквизитора в рабочее состояние. Его преподобие прилагал в последнее время немало усилий для увеличения доходов церкви, но Карлос не спешил подписать соответствующий эдикт: по причине скудости государственных средств, он пытался экономить даже на делах веры. Поэтому великий инквизитор использовал каждый повод показать королю, что еретическая зараза еще не уничтожена и лишь благодаря инквизиции не получает дальнейшего распространения.
Дон Мануэль вспотел от удовольствия, представив, как его преподобие с присущим ему одному искусством извлечет из каракуль покойного альгвасила очередную блестящую комбинацию, вплетя в нее и морисков, продолжающих читать арабские книги и давать детям арабские имена, и иудеев, тайно справляющих субботу, и лютеран, гореть им в геенне огненной, и, вполне возможно, кое-кого из ревностных католиков — всех, на кого ему укажет Провидение.
⠀⠀
Гален выскочил наружу и тут же вернулся; одной рукой он держал за шиворот хозяйского слугу, другой — топор для рубки мяса, который тот обронил под дверью.
— Мы услышали шум на лестнице. Хозяйка послала меня узнать, не случилось ли чего, — забормотал слуга, испуганно озираясь.
— Именем Господа заклинаю, говори правду! — выступил вперед дон Кристобаль.
Увидев зеленый крест на сутане инквизитора, слуга воспрянул духом:
— Она сказала… сказала, что вы предались дьяволу. Она побежала за помощью.
— Кто еще в доме?
— Никого.
— Гален! — сделал выразительный жест инквизитор.
Взметнулся топор — брызнула кровь, глухо упало тело. Киор вжался в стену. В противоположном углу комнаты заворочался, пытаясь встать с пола, связанный шут.
— Надо уходить, — сказал дон Кристобаль. — Соберите самое необходимое. А я пока поговорю с этим… — Инквизитор поднял брошенный рядом с трупом слуги окровавленный топор. — Послушай, гаер! Ты, похоже, неглуп и должен понимать, что не уйдешь отсюда живым. Но если ты скажешь правду, то умрешь сразу без мучений. Или я освежую тебя, как свинью. Я буду отрубать от тебя по кусочку. Вот так! — Он воткнул топор в пол. — Отвечай, кто поспал тебя? Отвечай!
Порыв ветра распахнул незапертую дверь, в комнату ворвался холодный, настоянный на дожде воздух. Заметались, силясь оторваться от оплавленного воска, огоньки свечей.
— Эти нити, сплетенные забытьем и слезами, это время дремавшее под колоколами…[81] — нелепо шлепая разбитыми губами, произнес шут.
— Гаер симулирует сумасшествие, — сказал инквизитор и поднял топор.
⠀⠀
Карлос поднялся, глотнул травяного настоя, затхлого на вкус, но, как уверяли медики, целебного для почек; постоял, вслушиваясь. Было тихо, только потрескивала жаровня да возились собаки в соседних комнатах. Ночь сквозь темно-синие стекла на окнах казалась аспидно-блестящей, подобно мантии великого инквизитора. Эта ассоциация не была случайной: зависимость от церкви тяготила Его величество. Инквизиция, верная, но ненасытная служанка, вела себя столь требовательно, что Карлос, вынужденный уступать, нередко сам оказывался в унизительно-подчиненном положении. Одна мысль об этом лишала его уверенности и ощущения крепости своей власти.
Он давно уже искал способ поставить великого инквизитора на место. И вот, кажется, случай представился. Летучий яд — хороший козырь не только в борьбе с еретиками. Если все, что рассказывал Диего, правда, его преподобию придется умерить свой пыл. Ведь кое в чем тогда можно будет обойтись и без инквизиции…
Карлос забрался под одеяло, прикрыл глаза. Представил войну — необычную, без крови и разрушений. Представил поверженные без единого выстрела вражеские войска. Представил пустынной Францию, представил пустынной Италию, представил пустынными Нидерланды, Англию, обширные владения арабов и турок. Перевернулся на другой бок, вздохнул и заснул ровным спокойным сном.
⠀⠀
И завертелась святейшая машина. Ковровый занавес перед входом в покои великого инквизитора еще колыхался, а вышедший от его преподобия дон Мануэль уже спешил отдать распоряжения. Указания, полученные им, были предельно: ясны взять злокозненных колдунов немедля и учинить следствие. Дон Мануэль прислушался к крикам собирающихся в патио солдат и, немного подумав, приказал приготовить портшез. Колдуны, чтобы избежать правосудия, нередко, как известно, превращаются в жаб, мышей или иных угодных дьяволу тварей. Дабы этого не случилось, секретарь великого инквизитора решил лично проследить за их арестом. Путь к дому, где засели слуги дьявола, был недолог, но все же достаточен, чтобы дон Мануэль успел погрузиться в свои мысли. Несколько лет назад осведомитель донес ему, что один из чиновников инквизиции овладел философским камнем и обращает металлы в золото. Дон Мануэль не стал поднимать шум, а под благовидным предлогом пригласил этого чиновника к себе. Разговор получился кратким и ошеломляющим. Чиновник, лиценциат дон Кристобаль, без обиняков предложил секретарю великого инквизитора вступить в долю, и дон Мануэль не выдержал искуса. Он легко дал убедить себя, что занятия лиценциата далеки от дьявольских наущений. Осведомитель через день случайно оступился и сломал себе шею, а дон Кристобаль по рекомендации дона Мануэля попал на службу в Алькасар.
С тех пор дон Кристобаль время от времени тайно появлялся у секретаря великого инквизитора и вручал ему увесистые кошели, ничего не требуя взамен. Порой он интересовался направлением мыслей его преподобия и высказывал небесполезные для святого дела идеи, которые затем дон Мануэль излагал великому инквизитору как свои собственные. Дон Мануэль привык к подношениям лиценциата и, вероятно, принимал бы их, не задумываясь, еще Бог весть сколько, но позавчера, после заутрени, к нему подошел некто и потребовал донести на дона Кристобаля великому инквизитору или — что даже лучше для вас, сказал незнакомец, — без шума отправить лиценциата к дьяволу, где ему, несомненно давно припасено местечко. Иначе… Дон Мануэль хорошо понимал, что значит это «иначе».
От невеселых мыслей его отвлекли крики. Он выглянул из портшеза и увидел мечущиеся в свете факелов тени.
⠀⠀
Дон Кристобаль замахнулся топором и вдруг упал как подкошенный — в мертвых глазах застыло удивление. Киор отступил к стене, он обеими руками сжимал разрядник — небольшую коробочку с торчащей из нее тонкой трубкой. Гален шагнул к нему:
— Наконец-то вы решились!
На лестнице затопали. Гален выхватил из сумки на поясе коробочку, такую же, как у Киора и выскочил из комнаты.
— Я знал, что рано или поздно выйду на вас — сказал Себастьян.
— Снимаю шляпу перед службой безопасности, — Киор поднял кинжал Голоха и перерезал путы Себастьяна.
— Вы полагаете, что я по заданию службы? — усмехнулся Себастьян.
— Если предполагать что-либо иное, то придется заодно предположить, что обычный королевский шут знает стихи, которые будут написаны через четыре века. То, что интересует службу, — тут — Киор кивнул на баллоны стоящие на полке. — Хватит на Толедо с окрестностями. Идеальное средство уничтожения. Вызывает мгновенную смерть с последующей утилизацией останков. В санитарном отношении — незаменимо.
— И вы хотели предложить свои услуги Карлосу?
— А кое-кто даже мечтал занять его место. Его величество Гален Первый. Звучит не хуже, чем Карлос Второй. Между ними есть портретное сходство. Не замечали?
— Сколько вас?
— Теперь двое — Гален и я. А это — Голох. — Киор прикрыл лицо дона Кристобаля полой сутаны. — Ему проще других было выйти на короля или великого инквизитора, но он предпочитал таскать каштаны из огня чужими руками. Был еще четвертый, Пютер, но он умер раньше — вдохнул препарат. В этом корыте то, что осталось от собаки, которой четырнадцать часов назад тоже дали подышать препаратом.
— Пютер это был несчастный случай?
— Нет, он умер по собственной воле, когда понял, во что мы здесь вляпались и что назад возврата не будет. Мы не могли долго ждать, и Гален ускорил реакцию с помощью пожара. Служба безопасности, полагаю, видывала и не такое. Вы что, были знакомы?
— Немного. До своей последней трансмутации он был резидентом службы в Испании двадцатого века, сначала при республиканцах, потом при Франко.
На улице затрещали выстрелы, посыпалось стекло на балконе В дверях появился разгоряченный Гален.
— Я придержал их, но это ненадолго! — крикнул он, размахивая разрядником. — Надо уходить верхом на соседнюю крышу. Идемте, Киор!
— Я никуда не пойду. — Киор бросил разрядник на стол.
— Вы с ума сошли!
— Прощайте, Гален!
Гален подбежал к нему.
— A-а… я понял! Вы решили сыграть сами с помощью этого урода! Но это вам…
— Я успею раньше, — сказал шут, выбрасывая вперед руку с разрядником. Гален недоуменно уставился в темный зрачок трубки и попятился.
— Вы — Он задохнулся. — Вы!
Пущенная снизу пуля ударила в потолок и рикошетом сбила на пол один из баллонов Он с шипением завертелся под ногами у Киора. Гален метнулся к лавке, схватил маску, так испугавшую альгвасила Камачо, и бросился прочь из комнаты мимо стражника, убитого им минуту назад. Рука стражника мертвой хваткой сжимала факел, с которого на деревянные ступени стекали огненно-черные жирные капли.
⠀⠀
Дон Мануэль выбрался из портшеза. Вокруг суетились люди. Какая-то женщина, хрипло крича, воздевала руки к небу. Два человека лежали без движения у входа в дом.
— Смотрите, дьявол! Дьявол! — закричал полуодетый, распатланный горожанин, выхваченный шумом из постели.
Суматоха усилилась. Дон Мануэль посмотрел вверх и увидел на крыше странную фигуру. Вместо головы у нее было нечто непонятное — нечеловеческое. Фигура остановилась, короткая молния отделилась от ее руки и впилась в носильщика портшеза Тот свалился под ноги дону Мануэлю. Фигура тем временем оказалась у края крыши. До соседнего дома было не больше восьми локтей — если бы она поднялась в воздух и перелетела туда никто наверное не удивился бы, но фигура застыла в замешательстве Этого хватило, чтобы дон Мануэль опомнился.
— Стреляйте! Да стреляйте же! — приказал он.
Тотчас раздался залп. Дьявол заметался по крыше и внезапно, без всякой подготовки, прыгнул. Нога дьявола в последний момент, когда ничего уже нельзя было изменить, сделала неверное движение, и он как-то неловко, по-лягушачьи растопырив конечности, упал в проход между домами. Люди обступили его полукольцом, не решаясь подойти ближе, но тут дьявол шевельнулся и застонал. Сразу все стало на свои места, солдаты перевернули тело на спину, и все увидели на голове дьявола маску. Маску сорвали, наклонили над телом факел. Секретарь великого инквизитора вгляделся в искривленное страданием лицо и отшатнулся: у его ног лежал человек, требовавший разделаться с доном Кристобалем.
— Помогите ему — сказал дон Мануэль и, чтобы его поняли наверняка, коснулся шеи ребром ладони.
Из дома, где засели колдуны, потянуло дымом.
⠀⠀
Киор смеялся долго, с надрывом, — все никак не мог успокоиться.
— Ты уже приготовился умереть, когда зашипел баллон, героический шут Его величества!.. Какое у тебя было лицо… Мужественное! Здесь со дня смерти Пютера — воздух. Обыкновенный воздух! Понял?! Я нейтрализовал газ! Я! Понял?! Но только я спасал не их, — Киор махнул рукой в сторону окна. — Иная жизнь. Иной разум. Иное понимание времени. Кто они для нас? Букашки из далекого прошлого.
— Непростые букашки. Представляю, как обрадовался Голох, когда обнаружил, что вы своим жестким вторжением расщепили реальность и создали ответвление, о котором никто не подозревает. Я никак не мог поверить в это, и только когда горячка на тридцать лет раньше срока унесла Филиппа и воцарился недоумок Карлос… Тогда же, еще не зная, кому мы обязаны ответвлением, я понял, что вы действуете по собственной инициативе.
— Голох все равно видел в каждом — гранде, солдате, угольщике, даже в самом короле — добравшихся сюда сотрудников службы.
— Излишняя бдительность простительна бывшему контролеру. В службе он слыл виртуозом выявления вредных примесей.
— Как теперь выясняется не излишняя. Ты же нас выследил.
— Точно так же можно сказать, что вы выследили меня, — сказал Себастьян. — Резидент службы, предавший службу, — подходящая дичь для охоты. Я изменил внешность, распылил датчики и все равно ждал, что за мной придут.
— Забавно! Один шут живет в прареальности и за ним наверняка охотятся ищейки службы, а другой, в сущности он же, в реальности, которую создали мы, шпионит за нами. Причем этот другой тоже создан нами, что, впрочем, не делает его менее настоящим и не остановит службу, сумей она до него дотянуться…
Резко пахнуло гарью. Киор приоткрыл дверь — лестница горела.
— Вот и все, — сказал он. — Если бы знали они, кого заперли в этой мышеловке! Беглый сотрудник службы и, я не знаю, как называть себя. Киора заманили на трансмутацию обманом. И не по приказу службы…. Они оставили в нем… во мне только то, что посчитали необходимым для думающего механизма Им нужен был синтезиолог. А сам Киор превратился во вредную примесь, ушел в отходы.
— Если бы они сделали так, ты бы ничего не узнал об этом.
— Мне рассказал Пютер..
— Не верю! — перебил шут. — Стихи! Почему они не стерли их?!
— Не хотели лишать Киора привычной духовной среды, боялись получить из трансмутационной камеры импотента от науки. У них уже имелся печальный опыт — Гален. Такое же производное от Киора, как и я. От настоящего Киора теперь сохранилась только матрица в архивах службы безопасности. Но ты вспомнил стихи, и что-то повернулось во мне.
— Время под колоколом. Девиз академии хомологии до ее разгона службой. Под этим девизом прошла большая часть нашей жизни. Мы ведь дружили, Киор.
— Я не Киор, и я не помню этого. Может быть, ты все-таки попробуешь уйти?
— Я остаюсь. Карлос промедлил, и я хочу исправить его ошибку.
⠀⠀
Огонь, которому стало тесно внутри дома, с шумом выплеснулся из окон первого этажа. Толпа, с каждой минутой растущая, торжествующе ухнула.
— Чем они лучше Голоха, Пютера Галена, меня? Чем? — Киор рванул узкий ворот рубахи — дышать было нечем. — Мы — нелюди! А они — люди? — Они еще не люди. Но у них еще есть шанс вылупиться в людей, а у нас нет даже шанса умереть. Мы передоверили свою судьбу матрицам, мы вертимся по кругу, знаем все наперед и потому не живем. Мы отказались рожать детей — зачем нам дети, если трансмутационная камера всегда готова омолодить нас и заодно освободить от вредных примесей? Но за такое бессмертие надо платить — и мы забыли, что значит ждать и надеяться. Мы разучились жертвовать! Нас хватает только на болтовню о своем великом предназначении и — больше ничего. Даже те кто все понимает, не могут переступить через себя. Все мы преступники и жертвы, все мы соучастники предательства… — Шут закашлялся, давясь дымным воздухом. — А выхода нет! Нет! Мы прошли свою точку возврата! Выхода нет — вот в чем дело!
Огонь возился за стеной — трещал, постанывал и неумолимо полз вперед, глотая по дороге все, что может и не может гореть.
— Выход есть — начать сначала. Голох понял это и использовал по-своему. И ты тоже понял, но не хочешь признаться даже себе. Почему ты перестал передавать информацию?
— Когда стало ясно, что это — новое ответвление, я подумал, что мы не имеем права мешать им. Я подумал а вдруг они смогут…
— Нет, ты думал по-другому: тебе захотелось превратиться в одного из них но это оказалось так трудно, что легче стало умереть! Вот мы с тобой и умрем!
Из-под двери побежали быстрые струйки дыма.
⠀⠀
Толпа, достойная изощренной кисти Хиеронимуса Босха, смотрела на гигантский костер — кто со страхом, кто с ненавистью, кто с любопытством. Рядом с секретарем великого инквизитора стояли, задрав головы, стрелки. На случай, если кто-нибудь появится на балконе или крыше, они имели четкий приказ стрелять без промедления — дабы колдуны не успели превратиться в птиц и ускользнуть от справедливой кары. Дон Мануэль твердо решил не оставлять в живых нежелательных для себя свидетелей.
Дом, большой, неповоротливый зверь, вздохнул, в глубине его что-то загудело; обрушились перекрытия и в лицо рассвету взлетели оранжево-красные брызги огня. Искры обожгли небо, и оно, рассвирепев ударило по городу гибким хлыстом ливня, который укротил пламя и понесся дальше, стучась в окна и барабаня по крышам. Он долетел до Алькасара и разбудил короля. Карлос проснулся раздраженным и усталым, будто вообще не ложился. До завтрака он едва ли проронил несколько слов — лишь приказал разыскать купцов, предлагавших сделку Диего. Даже известие о пожаре, угрожавшем спалить город, не всколыхнуло Его величество. Он по-звериному тревожно вслушивался в шум дождя за толстыми стенами и молчал. Воздух пронизанный серым светом, который попадал в трапезную со двора, казался густым, как вода, горевшие в изобилии свечи только подчеркивали его неестественность. Придворные, стоявшие у стены, были похожи на рыб в аквариуме, и он, Карлос II, Его католическое величество, большеголовая рыба, одетая с головы до ног в черное, сидел, мрачно жуя, под малинового цвета балдахином и смотрел перед собой, поверх громадных псов, лежащих посреди комнаты. Там, куда глядел король, обычно располагались шуты, но сейчас там никого не было. Собаки, чуя запах пищи, нервно дрожали ноздрями — ждали подачки. Нервничали, ревниво следя друг за другом, придворные: Карлос во время трапезы всегда беседовал с кем-нибудь из них, и это служило верным признаком монаршего благоволения; каждый надеялся, что король заговорит именно с ним. И король заговорил:
— Где Себастьян? Почему я не вижу Себастьяна? — спросил он неожиданно громко. Ему не ответили.
— Где Себастьян? — повторил он так громко, что вздрогнул, стукнув алебардой, гвардеец у дверей. — Где Себастьян? Где?!
Карлос обвел трапезную мутными от гнева глазами, но больше ничего не сказал. Только сжал побелевшими пальцами попавшийся под руку бокал тонкого стекла Бокал хрустнул, и на скатерть сбежала капля благородной королевской крови.
По-моему, то, что сделал д-р Спики, замечательно. Да, он замечательный человек. Я в этом убеждена. Я убеждена, что людям необходимы убеждения. Не знаю, как бы я жила без убеждений.
И если бы д-р Спики не был убежден в правоте своего дела, он, наверное, ничего бы не сделал. Разве хватило бы у него мужества? То, что он сделал, доказывает его подлинную искренность.
Было время, когда многие сомневались в чистоте его помыслов.
Говорили, что он стремится к власти. Ложь! Единственное, к чему он всегда стремился, — это помочь людям, сделать мир лучше. Диктатором его называли те же люди, которые утверждали, что Гитлер — сумасшедший, и Никсон — сумасшедший, и все вожди в мире — сумасшедшие, и гонка вооружений — безумие, и варварское использование природных богатств — безумие, и вся мировая цивилизация — безумие и самоубийство. Они всегда так говорили. И о д-ре Спики они говорили то же самое. Но разве не он остановил все это безумие? Да, он всегда оказывался прав, потому что был уверен в правоте своих убеждений.
Я познакомилась с ним в тот период, когда он стал шефом Управления психометрии. Я работала в ООН, и как только Всемирное правительство приняло здание ООН в Нью-Йорке, меня перевели на тридцать пятый этаж — главным секретарем в службе д-ра Спики. Я знала, что это весьма ответственная работа, и заранее очень волновалась. Мне было любопытно познакомиться с д-ром Спики — ведь он уже стал знаменит.
В понедельник утром, ровно в девять, я сидела на рабочем месте, и вот он вошел: сама сердечность — сразу было видно, что он ни на минуту не забывает о возложенной на его плечи ответственности; и в то же время у него был цветущий, бодрый вид, а походка такая пружинистая, словно в подметках его ботинок перекатывались резиновые шарики. Улыбаясь, он пожал мне руку и сказал дружеским, бодрым тоном:
— А вы, наверное, миссис Смит! Слышал, слышал о вас. У нас подбирается замечательная команда, миссис Смит!
Потом он, конечно, стал звать меня просто по имени…
В тот первый год мы занимались главным образом распространением информации. Президиум Всемирного правительства и все государства — члены ООН должны были получить исчерпывающие сведения о характере и целях теста «С», прежде чем начнется его практическое применение. Это было полезно и лично для меня: готовя нужную информацию, я сама как следует познакомилась с теорией д-ра Спики. А кроме того, записывая под диктовку шефа, я многое узнавала из его уст. В общем, к маю я стала экспертом по этому вопросу и подготовила к публикации брошюру по основам тестирования.
Увлекательная была работа! Как только я начала понимать суть проекта, то сразу же стала его убежденным сторонником. То же самое можно сказать и обо всех моих коллегах. Самоотверженность и научный энтузиазм д-ра Спики были так заразительны! Конечно, с самого начала и через каждые три месяца мы все каждый квартал подвергались тестированию, и перед этим обычно кто-то нервничал, но я — никогда. Правота д-ра Спики была неоспорима. Если ты получил меньше пятидесяти баллов, приятно было узнать, что ты нормален, но даже если у тебя оказалось больше пятидесяти, это тоже хорошо: значит, тебе можно помочь. Да, в любом случае всегда лучше знать о себе правду.
Как только служба информации стала функционировать бесперебойно, д-р Спики переключил основное внимание на подготовку специалистов по практическому тестированию и на создание сети лечебных центров, которые он решил назвать центрами самосовершенствования. Уже тогда мы знали, что работа нам предстоит немалая, но, конечно, понятия не имели об истинной грандиозности ее масштабов. Команда у нас подобралась отличная: все работали, не жалея сил, и получали от своего труда огромное удовлетворение.
Помню один замечательный день. Я присутствовала с д-ром Спики на заседании Совета управления. Представитель Бразилии заявил, что его правительство приняло рекомендации Управления и вводит всеобщее тестирование населения страны. Об этом мы уже знали. Но вот когда представители Ливии и Китая тоже объявили, что их правительства вводят тестирование, — о, лицо д-ра Спики в эту минуту стало подобно солнцу: оно сияло. Жаль, я не помню точно, что он сказал, особенно китайскому представителю, ведь Китай — такое большое, такое влиятельное государство. Увы, у меня не сохранилось записи его слов: в тот момент я меняла кассету в магнитофоне. Он сказал что-то вроде: «Господа, это — исторический день для всего человечества!» Затем он стал говорить об эффективном использовании аналитических центров, где люди будут проходить тестирование, и центров самоусовершенствования, куда будут направлять тех, у кого коэффициент выше пятидесяти баллов, и о создании инфраструктуры тестирования в международном масштабе. Да, д-р Спики всегда предпочитал говорить о том, как выполнить работу, а не о том, как она важна. Он любил повторять: «Если знаешь, что делаешь, остается только подумать, как это сделать». И я убеждена, что это так.
Теперь мы могли передать всю информационную программу вспомогательным подразделениям. Захватывающее было время — ведь сколько государств, одно за другим, присоединились к проекту! Когда я вспоминаю, какой объем работы нам пришлось выполнить, то удивляюсь, как мы все не сошли с ума. Некоторые из штата вспомогательных служб не выдержали квартальный тест. Но большинство из нас, работавших вместе с д-ром Спики в группе практического исполнения, оставались в норме, хотя иногда мы уходили с работы за полночь. Нас воодушевлял его пример. Спокойствие и бодрость не покидали его, даже когда мы принялись за подготовку ста тринадцати тысяч китайских специалистов по тестированию. И это было сделано за три месяца!
Оглядываясь назад, поражаешься масштабности нашей работы — такого не предполагал и сам д-р Спики. Только теперь понимаешь, сколь велики осуществленные нами преобразования. Представьте себе: когда мы начинали разрабатывать программу всеобщего тестирования для Китая, то готовились открыть там только тысячу сто центров самоусовершенствования с персоналом в шесть тысяч восемьсот человек. Теперь это кажется детской забавой!
⠀⠀
⠀⠀
Я убеждена, что и сам д-р Спики не сразу осознал необъятность стоящей перед нами задачи. Да, этот великий ученый был все-таки оптимистом. Он все надеялся, что средние показатели начнут снижаться, и не предвидел, что в результате всеобщего тестирования все человечество со временем разделится на пациентов и персонал.
Когда к осуществлению наших рекомендаций приступила Россия, а с нею и африканские государства, дебаты в Генеральной Ассамблее Всемирного правительства обострились. Чего только не говорили о тесте «С» и о д-ре Спики! В качестве его секретаря я бывала с ним на заседаниях Генеральной Ассамблей, и мне приходилось слышать, как его оскорбляют, обвиняя в корыстных побуждениях и ставя под сомнение его научную добросовестность и даже искренность. Вся эта клевета исходила от людей, большей частью бесчестных и явно психически неуравновешенных. Но д-р Спики никогда не выходил из себя. Он просто в очередной раз доказывал, что тест «С» позволяет с научной точностью определить, нормален или ненормален испытуемый; что результаты тестирования можно проверить и все психометристы их подтверждают. Тогда противникам тестирования ничего не оставалось, как кричать о свободе и обвинять д-ра Спики и Управление психометрии в попытках превратить весь мир в гигантский сумасшедший дом. В ответ на все это д-р Спики спокойно спрашивал: как могут определить степень свободы душевнобольные люди? Ведь то, что они называют свободой, на деле может быть системой иллюзий, не имеющей никакого отношения к реальности. А чтобы все встало на свои места, надо только пройти тестирование. «Душевное здоровье — вот что такое свобода, — заявлял он. — Говорят, цена свободы — постоянная бдительность. Так вот, теперь у нас есть постоянный бдительный страж — тест «С». Только прошедшие этот тест могут быть по-настоящему свободны».
На это действительно нечего было возразить. Мы знали, что даже представители тех государств, в которых ратуют за запрещение теста, рано или поздно добровольно подвергнутся тестированию, чтобы доказать, что состояние их психики соответствует занимаемой должности. Тогда те из них, кто прошел тест и остался на службе, будут за то, чтобы ввести всеобщее тестирование в своих государствах. Бунты, демонстрации и такие явления, как поджог парламента в Лондоне (где располагался Северо-Европейский штаб тестирования), восстание в Ватикане и чилийская водородная бомба, — дело рук душевнобольных фанатиков, взывающих к инстинктам самых нестабильных слоем населения. Единственное средство против этого — безотлагательное осуществление программы тестирования в государствах, где происходят беспорядки, и безотлагательное строительство сумасшедших домов.
Кстати, д-р Спики сам решил переименовать центры самоусовершенствования в сумасшедшие дома. Таким образом он выбил у врагов почву из-под ног. Он сказал: «Что такое, в сущности, сумасшедший дом? Это приют, место исцеления. Так пусть не будет позорного клейма на слове «сумасшедший», на словосочетании «сумасшедший дом»! Нет! Сумасшедший дом — это оплот душевного здоровья, смятенные души обретают там покой, слабые обретают путь к свободе! Так давайте же произносить слова «сумасшедший дом» с гордостью. Давайте идти в сумасшедший дом с высоко поднятой головой, чтобы исцелить свою собственную, Богом дарованную, душу или помочь в этом другим, кому не повезло, — помочь им реализовать свое неотъемлемое право на душевное здоровье. И пусть над входом в каждый сумасшедший дом большими буквами будет начертано: «Добро пожаловать!»
Это — слова из его великой речи на Генеральной Ассамблее, прозвучавшей в тот день, когда Президиум принял декрет о всемирном тестировании. Один-два раза в год я прослушиваю пленку с записью этой речи. Хотя я очень занята и унывать мне некогда, я изредка чувствую потребность взбодриться и тогда ставлю эту пленку, после чего всякий раз возвращаюсь к своим обязанностям вдохновленной, с новыми силами.
Результаты тестирования все время оказывались несколько выше, чем предполагали специалисты Управления психометрии, и за те два года, что Президиум Всемирного правительства осуществлял нашу программу, он добился значительных успехов. Был долгий период, пол-года, когда результаты, казалось, стабилизировались: приблизительно у половины испытуемых коэффициент оставался выше пятидесяти и у половины — ниже пятидесяти. Тогда считалось, что сорок процентов душевно здоровых людей следует направлять на работу в составе персонала сумасшедших домов, а остальные шестьдесят процентов могут продолжать выполнение своих обычных обязанностей, как-то: работа на фермах, в системе снабжения энергией, на транспорте и так далее. Однако это соотношение пришлось изменить, когда выяснилось, что более шестидесяти процентов душевно здоровых желают работать в сумасшедших домах, чтобы не расставаться со своими близкими. Отсюда возникли затруднения с исполнением обычных трудовых обязанностей. Но уже тогда запланировали включить фермы, фабрики и заводы в территории сумасшедших домов. Таким образом, выполнение обычных трудовых обязанностей становилось актом реабилитационной терапии, а сумасшедшие дома — полностью самостоятельными.
Эта последняя программа стала предметом особого внимания президента Кима. Жизнь подтвердила его мудрость. Он был такой милый и мудрый, этот маленький человек. Однако… До сих пор помню день, когда д-р Спики вошел ко мне в кабинет, и я сразу поняла: что-то случилось. Не то чтобы он был подавлен или чересчур взволнован, но резиновые шарики в его ботинках словно немного сплюснулись.
— Боюсь, у меня плохие новости, Мэри Энн, — произнес он с оттенком неподдельной грусти в голосе.
Потом он улыбнулся, чтобы успокоить меня, — он знал, как мы все напряженно работаем, и, конечно, не хотел никого волновать: ведь это могло поднять показатели при следующем квартальном тестировании!
— Президент Ким, — сказал он, и я сразу догадалась, что президент не болен и не умер.
— Свыше пятидесяти? — спросила я.
— Пятьдесят пять, — тихо и печально ответил д-р Спики.
Бедный маленький президент Ким, он так эффективно работал, а ведь в нем уже зрел душевный недуг! Это было печальное событие, но оно послужило всем нам предостережением. Как только президента Кима препроводили в сумасшедший дом, началось совещание на высшем уровне. И было решено, что те, кто занимает руководящие должности, должны проходить тестирование не ежеквартально, а ежемесячно.
А между тем показатели всеобщего тестирования снова начали подниматься. Но д-ра Спики это не обескуражило. Он заранее предсказывал возможность такого подъема во время переходного периода на пути ко всемирному торжеству здоровой психики. По мере того как число душевно здоровых, живущих вне сумасшедших домов, сокращается, считал д-р Спики, их внутреннее напряжение все возрастает, и они часто не выдерживают — как бедный президент Ким. Позднее, предсказывал д-р Спики, когда все больше реабилитантов будет выходить из сумасшедших домов, уровень стресса снизится. Загруженность сумасшедших домов также уменьшится, и у персонала появится достаточно времени для проведения индивидуальной терапии. А в результате этого еще быстрее будет расти число освобожденных реабилитантов. В конце концов методы терапии на столько усовершенствуются, что в мире совсем не останется сумасшедших домов. Все люди — либо душевно здоровые, либо реабилитанты, то есть неонормальные, по выражению д-ра Спики.
⠀⠀
В Австралии начались беспорядки, ускорившие правительственный кризис. Некоторые сотрудники Управления психометрии обвиняли австралийских психометристов в фальсификации результатов тестирования, хотя вообще-то это невозможно, поскольку все компьютеры соединены с центральным компьютерным банком данных в Кеокуке. Д-р Спики подозревал, что австралийские психометристы фальсифицировали тест «С», и настаивал на том, чтобы все они сами немедленно прошли тестирование.
Конечно, д-р Спики был прав: подозрительно низкие результаты теста в Австралии оказались следствием фальсификации теста. Заговор! Заговорщиков принудительно подвергли тестированию, и у многих из них коэффициент оказался выше восьмидесяти.
Правительство в Канберре проявило непростительную мягкотелость. Сначала оно всему попустительствовало, а потом впало в истерику, перебралось на овцеводческую ферму в Квинсленд и попыталось выйти из Мирового Правительства. (Д-р Спики сказал, что это типичный случай массового психоза.)
К несчастью, Президиум как будто парализовало. Австралия откололась накануне того дня, когда Президенту и Президиуму предстояло пройти ежемесячный тест, — возможно, они не хотели принимать ответственное решение, чтобы не повышать свой коэффициент. Поэтому Управлению психометрии пришлось все взять на себя. Д-р Спики лично вылетел на самолете с водородными бомбами на борту и помог сбросить информационные листовки. Он всегда оставался мужественным человеком.
Когда австралийский инцидент был исчерпан, оказалось, что большинство членов Президиума и сам Президент Сингх набрали больше пятидесяти. Поэтому их функции временно взяло на себя Управление психометрии. Это имело смысл сделать и на долгосрочной основе, поскольку все вопросы, решавшиеся теперь Всемирным правительством, были так или иначе связаны с проведением тестирования, подготовкой персонала и обеспечением полной самостоятельности всех сумасшедших домов.
Фактически это означало, что д-р Спики — как руководитель Управления психометрии — становился временно исполняющим обязанности Президента Соединенных Штатов мира. И я, его личный секретарь, сознаюсь, ужасно им гордилась.
А д-ра Спики всегда отличала скромность. Иногда, представляя меня кому-нибудь, он говорил:
— А это Мэри Энн, мой секретарь. — И добавлял, подмигивая: — Если бы не она, у меня давно было бы больше пятидесяти!
Показатели теста «С» в мире все росли и росли, и это меня немного обескураживало. Однажды, прочтя на экране монитора еженедельный средний показатель — семьдесят один, я сказала:
— Доктор, иногда мне кажется, что весь мир постепенно сходит с ума!
Но он ответил:
— Давайте разберемся, что происходит, Мэри Энн. В сумасшедших домах теперь три и одна десятая биллиона пациентов и один и восемь десятых биллиона персонала. Но посмотрите на них! Чем они заняты? Они проходят курс терапии, выполняют реабилитационную работу на фермах и фабриках и все время помогают друг другу достичь душевного здоровья. Конечно, средний коэффициент сумасшествия сейчас очень высок, и эти люди в большинстве своем ненормальны. Да. Но они достойны восхищения. Они борются за душевное здоровье. И они победят — обязательно победят! — Потом он понизил голос и сказал, словно сам себе, пристально глядя в окно и едва заметно пружиня на носочках: — Если бы я не был убежден, что так надо, я не смог бы продолжать.
И я поняла, что он думает о своей жене. Дело в том, что во время самого первого всеамериканского тестирования показатель у миссис Спики оказался восемьдесят восемь. И вот уже несколько лет она находилась в территориальном сумасшедшем доме Большого Лос-Анджелеса. Теперь вам ясно? Пусть каждый, кто все еще обвиняет д-ра Спики в лицемерии, на минуту задумается об этом! Он всем пожертвовал ради своих убеждений.
И даже когда в сумасшедших домах повсеместно царил полный порядок, а эпидемии в Южной Африке, голод в Техасе и на Украине были взяты под строгий контроль, нагрузка д-ра Спики все равно не уменьшалась, потому что с каждым месяцем сотрудников в Управлении психометрии становилось все меньше: всегда кто-то проваливал ежемесячный тест и отправлялся в Бетесду. Мне никогда не удавалось сохранить кого-нибудь из моего секретарского штата дольше, чем на один-два месяца. А находить замену становилось все труднее: многие нормальные девушки добровольно шли работать в сумасшедшие дома, потому что там жизнь была гораздо легче и веселее, чем во внешнем мире. Все так удобно, кругом друзья и знакомые. Я даже завидовала этим девушкам. Но я знала, что нужна здесь.
В здании ООН, или в Психометрической башне, как его давно переименовали, было, по крайней мере, гораздо спокойнее. Зачастую в течение целого дня тут не оставалось никого, кроме д-ра Спики и меня, ну и разве что Билла (каждый квартал он имел коэффициент тридцать два). Все рестораны были закрыты, да и вообще весь Манхэттан словно вымер, — вот мы и развлекались, устраивая вечеринки в бывшем зале Генеральной Ассамблеи. Днем же тишину нарушал лишь телефонный звонок: Буэнос-Айресу или Рейкьявику необходимо было проконсультироваться с д-ром Спики, временно исполняющим обязанности Президента.
Но восьмого ноября прошлого года (я никогда не забуду эту дату) д-р Спики, диктуя мне план Мирового экономического развития на следующий пятилетний период, вдруг остановился.
— Кстати, Мэри Энн, — сказал он, — какой у вас последний показатель?
Мы проходили тестирование два дня назад, шестого, и д-р Спики никогда не исключал себя из системы всеобщего тестирования.
— Двенадцать, — ответила я, и только потом подумала: как странно, что он спрашивает об этом! Меня удивил не сам его вопрос — мы часто говорили о наших показателях, — странно то, что он спрашивает именно теперь, отвлекаясь от дела мировой важности.
— Замечательно, — сказал он, кивая. — Великолепно, Мэри Энн! На два ниже, чем в прошлом месяце, не так ли?
— У меня всегда между десятью и четырнадцатью, — напомнила я ему. — Ничего нового, доктор.
— Настанет день, — произнес он, и на его лице появилось такое же выражение, как когда он произносил свою великую речь о сумасшедших домах, — настанет день, когда этим миром будут править люди, достойные такой миссии. У них будет нулевой показатель. Нулевой, Мэри Энн!
— Не может быть, доктор, — пошутила я (его горячность немного встревожила меня), — даже вы никогда не опускались ниже трех, да и три последний раз у вас было больше года назад!
Он смотрел на меня невидящим взглядом. Мне стало не по себе.
— Настанет день, — продолжил он, — когда ни у кого в мире не будет коэффициента выше пятидесяти. Нет, тридцати! Десяти! Да, настолько совершенны будут методы терапии. Я был только диагностом. Но методы терапии будут совершенствоваться! Средство будет найдено! Этот день придет!
Все так же глядя на меня, д-р Спики спросил:
— Знаете, какой у меня был показатель в последний Понедельник?
— Семь, — сразу предположила я: недавно он говорил, что у него было семь.
— Девяносто два, — сказал д-р Спики.
Я рассмеялась — думала, он шутит. Он был такой шутник!.. Однако мы явно отвлеклись: пора было вернуться к плану мирового экономического развития, и я сказала, все еще смеясь:
— Неудачная шутка, доктор!
— Девяносто два, — повторил он. — Вы не поверите, Мэри Энн, но это из-за канталупы.
— Из-за какой канталупы, доктор? — не поняла я, и тут он перемахнул через стол и схватил меня за горло, пытаясь прокусить мне яремную вену.
Я применила прием дзюдо, на мой крик прибежал уборщик Билл. Затем, вызвав «скорую помощь», я отправила д-ра Спики в сумасшедший дом в Бетесду.
⠀⠀
Это случилось полгода назад. Каждую субботу я навещаю д-ра Спики. Мне очень жаль его. Он в зоне Мак-Лин в приюте для буйных. Каждый раз при виде меня он пронзительно кричит и изо рта у него идет пена. Но я не принимаю это на свой счет. Он просто нездоров. Когда методы терапии будут усовершенствованы, он пройдет полную реабилитацию. Я же пока просто продолжаю делать здесь свое дело. Билл поддерживает в чистоте полы, а я осуществляю работу Всемирного правительства.
Это совсем не так трудно, как может показаться.
⠀⠀
⠀⠀
Семь-восемь лет назад, когда начали публиковаться произведения Генри Лайона Олди, личность писателя вызывала самые разнообразные толки — от подробных биографических сведений типа: англичанин, сын миссионера, с детства вместе с отцом кочевал по экзотическим странам — до авторитетного утверждения, что никакого Олди на самом деле нет, а эта фамилия — юношеский псевдоним знаменитого Роберта Желязны. Это, повторим, было прежде, а сегодня уже никто не сомневается в том, что писатель-фантаст, автор нескольких известных романов и повестей, лауреат литературных премий Генри Лайон Олди действительно существует. И не в каком-нибудь английском городе, а в российском — Харькове, и не в одном лице, а сразу в двух. Потому что на самом деле Генри Лайон Олди — это Дмитрий Громов и Олег Ладыженский.
Между прочим. Дмитрий Громов — «наш человек»: с отличием окончил факультет технологии неорганических веществ Харьковского политеха и, покуда не ушел в литературу, работал инженером-химиком. А вот Олег Ладыженский — режиссер харьковского театра-студии «Пеликан».
Чего только не случается на свете, правда? Повстречались химик и режиссер, и получился писатель-фантаст. Фантастика да и только!
⠀⠀
Младший инспектор 4-го отделения полиции Джаффар Харири вышел из кабинета шефа изрядно побледневшим, а волосы его стояли дыбом. Этот факт, принимая во внимание природную смуглость лица Джаффара и жесткую курчавость его волос, настолько изумил секретаршу Пэгги, что она на двадцать две секунды прекратила макияж левого глаза и вопросительно взглянула на инспектора уже накрашенным правым. В ответ Джаффар выразительно потряс кулаком, в котором была зажата тонкая папка, и не менее выразительно изобразил бы процедуру употребления данной папки, если бы…
Если бы суть дела не заключалась в следующем.
В павильоне киностудии «Триллер филм инкорпорейтед» был убит ассистент оператора Джейк Грейв. Его обнаружил заявившийся на студию налоговый инспектор. В задний проход Грейва был вбит деревянный колышек примерно пятнадцати дюймов длиной, дерево мягкое, волокнистое, предположительно липа или осина. Поскольку убийство произошло во время съемок сериала «Любовницы графа Дракулы», убийце нельзя было отказать в чувстве юмора. Правда, несколько своеобразном… Впрочем, и труп тоже проявил чувство юмора: после того как провели осмотр места происшествия, замеры и фотографирование, он исчез. Шефу 4-го отделения юмор был чужд, и именно поэтому он передал дело младшему инспектору Джаффару Харири.
Свернув за вторым городским кладбищем, Джаффар подъехал к воротам киностудии. Левее чугунных створок торчала покосившаяся будка. Предположив в ней наличие сторожа, вахтера или кого-то еще из крупных представителей мелкой власти, инспектор вылез из машины и направился к этому чуду архитектуры.
— Инспектор Харири, — представился Джаффар черному окошечку. Мне необходимо видеть директора студии.
В недрах будки нечленораздельно булькнуло.
— Мне нужен директор, — настойчивее повторил Джаффар.
— Этот упырь? Этот кровосос? Мистер, наверное, большой шутник? — Из дырки показалась всклокоченная борода и половина заплывшего глаза.
Джаффар отскочил от будки метра на два, но сразу же взял себя в руки.
— А кого, э-э-э… кого, собственно, вы имеете в виду? — как можно деликатнее спросил он, пытаясь незаметно застегнуть наплечную кобуру.
— Как кого? — Недра будки родили вторую половину глаза и часть щеки цвета бордо. — Директора я имею в виду, вы же его спрашивали! Где ж это, мистер, видано, чтобы старый Том — и не мог хлебнуть глоточек на этом чертовом посту? Какими такими инструкциями, во имя Люцифера и иже с ним…
Ржавые ворота заскрипели и стали раздвигаться. Джаффар поправил пиджак и зашагал к проходу. Дальнейшая беседа с пьяницей-сторожем не имела смысла. Но тут из будки донеслось:
— Эй, мистер! Пистолет-то, пистолет подберите! Чего ему перед входом валяться?
«Вымерли они там, что ли?» — раздраженно думал инспектор, топчась перед матовыми дверьми холла и в тринадцатый раз вдавливая до упора кнопку звонка.
— И кому это не спится в такую рань? — наконец послышался изнутри сонный женский голос.
Джаффар с удивлением посмотрел на часы. Они показывали 17.28. Дверь распахнулась, и в ней соблазнительно вырисовалась блондинка с почти голливудскими формами. Она мило и непосредственно терла заспанные глаза.
— Младший инспектор Джаффар Харири. Мне нужен директор.
— Так он, наверное, еще спит!
— Спит? А когда же он, простите, работает? Ночью?
— Естественно. Специфика жанра. Вы что, не в курсе, какие мы снимаем фильмы?
— В курсе. Вурдалаки всякие, упыри, колдуны.
— Колдуны не у нас. Это на «Двадцатый век Фокс»… Ладно, идемте, я вас провожу.
Они долго шли по полутемным анфиладам. Инспектор быстро привык к завываниям и леденящим душу стонам (раза два между ними вклинивался звонкий мальчишеский голос, повторявший одну и ту же идиотскую фразу: «Дядя Роберт, укуси воробышка!») и теперь с любопытством глядел на плакаты, украшавшие стены. С них скалились клыкастые парни в смокингах и истекали кармином томные брюнетки. Нередко плакаты сопровождались двусмысленными надписями вроде: «Полнокровная жизнь — жизнь вдвойне», «Упырь упыря не укусит зря», «От доски и до доски» и тому подобное.
Размышления Джаффара о своеобразии здешних традиций и юмора прервала его очаровательная спутница: «Вы пока в баре посидите, ладно, а я на минуточку. Мне очень надо. Очень!» Последнее «очень» она протянула крайне соблазнительно, обнажив при этом пару блестящих белых клычков. Видимо, инспектор не сумел скрыть своих чувств, потому что девушка звонко рассмеялась и, сунув пальчики в рот, одним движением сдернула накладную челюсть.
Проклиная разыгравшиеся нервы и свою работу, Джаффар вошел в бар. В углу крохотного помещения, погруженного в красноватый полумрак, трое сотрудников пили томатный сок из высоких бокалов. За стойкой дремал толстый опухший бармен с лицом постинфарктного цвета. Дальний столик оккупировала активно целовавшаяся парочка.
Ожидая, Джаффар заказал себе «Кровавую Мери» (сказалось влияние обстановки) и подсел к компании сотрудников киностудии.
— Привет, ребята! — Инспектор решил сразу наладить с ними контакт. — Ну и обстановочка у вас тут!
— Нормальная обстановка, рабочая, — мрачно ответил один из выпивавших.
— Ну да, рабочая. Я и говорю. Настолько рабочая, что какой-то шутник берет осиновый кол и…
Сидевших за столом будто передернуло.
— Не трави душу, парень, и так тошно! — откликнулся тот, кто сидел ближе к Джаффару. — А Грейв… Какой мужик был! Кровь с молоком! — При этих словах он мечтательно зачмокал и затем чуть не подавился своим пойлом.
Джаффар поспешно встал и направился к выходу из бара. Проходя мимо влюбленных, он услышал страстный шепот: «Билл, не надо… Я же сказала: после свадьбы! Тогда — сколько хочешь!» — И, оттолкнув возбужденного Билла, пышная девица принялась вытирать с шеи и открытой части бюста ярко-красную помаду. Билл уныло сопел.
«Гомик, — подумал инспектор, — губы красит… Хотя зачем ему тогда женщина? И тем более свадьба? Бред какой-то…»
В поисках своей исчезнувшей провожатой Джаффар долго бродил по коридорам, не встретив ни одной души. Только из дверей с надписью: «Звукооператорская», откуда раздавались бульканье и хрипловатые вздохи, вывалился пожилой тощий негр с бритой головой, напевающий на мотив известного спиричуэлса:
Nobody knows where’s ту grave.
Nobody’ll knows where it is…[82]
Увидев инспектора, негр поперхнулся, сбившись на хроматические вариации, закашлялся, отчего лицо его пошло пятнами, и поспешно скрылся за ближайшим углом.
Дальнейшие поиски привели Джаффара к пустой гримерной, затем к просмотровому залу, затем к неработающему туалету и в конце концов к трем зубоврачебным кабинетам. На последнем из них висела сделанная от руки табличка: «Взявшего комплект надфилей просим вернуть Гаррисону. Администрация».
Пнув ногой очередную дверь, инспектор потерял равновесие, вылетел во внутренний двор студии и больно ушиб колено о каменное надгробие, на котором парочка юных греховодников пыталась заниматься любовью.
— Простите, — смущенно отвернулся Харири.
— Ничего, ничего, — отозвался слева от него выбирающийся из-под надгробия покойник.
И двор стал быстро наполняться синюшными мертвецами с кривыми обломанными челюстями, а из могил потянулись изможденные руки, судорожно хватая наэлектризованный воздух; обнаженная парочка с воплем попыталась было смыться, но над ними уже зависли поношенные саваны…
— Стоп! Стоп! Что это за идиот в кадре? Уберите! Кто так кричит! Кто так кусается?! Всех к Диснею отправлю!.. Джонни, следующий дубль!
Идиотом в кадре оказался инспектор Джаффар Харири. Его отвел в сторону симпатичный моложавый упырь, до того куривший у «мигалки». Джаффар с перепугу не нашел ничего лучшего, как тупо ляпнуть своему спасителю:
— Скажите, а зачем вам… ну, три стоматологических кабинета? И это только на первом этаже!
— А вы можете работать, когда у вас болят зубы? — осведомился собеседник. — Я, например, не могу.
Инспектор поспешил покинуть съемочную площадку, но на полпути споткнулся о собачью будку, из которой доносились странные звуки. Джаффар заглянул внутрь.
В углу затравленно скулил, дрожа от страха, лохматый пес, а по краю алюминиевой миски с едой нагло расхаживал толстый воробей; временами он хрипло чирикал и клевал лежавшее в миске мясо, кося при этом на инспектора хищным зеленым глазом…
Джаффар немного поразмыслил над найденным обрывком сценария, сунул его в карман и присел прямо на пол. Откуда-то снизу до него доносились отголоски семейной сцены.
— Опять пару схлопотал! — пророкотал солидный сердитый бас.
— Не пару, а кол! — огрызнулся мальчишеский дискант. Далее послышался чей-то возглас, звук падения крупного тела и шлепок, сопровождаемый хныканьем.
— Чему тебя только в школе учат? — произнес женский голос. — Сколько раз тебе говорить, что это неприличное слово… Ну кто теперь будет папу откачивать?
И тут Харири осенило. С криком «Эврика!» он понесся по коридору.
Директор оказался обаятельным мужчиной средних лет, улыбку которого не портили даже плотно сжатые губы. Джаффар нахально уселся в кресло, представился и затем попросил разрешения начать. А начало было таким.
— В один прекрасный день… простите, в одну прекрасную ночь в пыльных закоулках филиала заурядной киностудии появился вампир. То ли ему осточертели родные кладбищенские кипарисы, то ли в нем проснулась неодолимая тяга к искусству, но, так или иначе, в результате блужданий бедного упыря назавтра обнаружился труп случайно встреченного им продюсера с традиционным следом клыков под ухом. Этот труп остался в одном из переходов киностудии. Весь день несчастный вампир не находил себе места, а в шесть часов вечера помчался в тот самый переход. Там его поджидал восставший из гроба продюсер. Так, дальше… После недолгого обсуждения вариантов нового сценария они разошлись по съемочным площадкам. На следующую ночь к ним присоединилась местная примадонна, которую не портили даже удлинившиеся зубки, и оператор. Через две недели студия «Триллер филм инкорпорейтед» приступила к съемкам… Дальше… Гримироваться теперь приходилось не перед кинопробами, а после — например, если кто-нибудь хотел сходить на дискотеку. Проблема массовок решилась сама собой: кладбище-то прямо за углом, и толпы статистов в белых саванах лазили прямо через забор. Впрочем, немногие сохранившиеся на студии люди, особенно вечно пьяный сторож, кусать которого было просто противно, отнеслись к сложившейся ситуации философски. Кое-кто даже добровольно соглашался на укус — правда, только после свадьбы… В общем, смешанный коллектив студии с энтузиазмом взялся за дело. Первая же лента «Вампир во время чумы» добавила шесть нулей к банковскому счету, а сериал «Кровь с молоком»…
— Достаточно, мистер Харири! — Директор снова улыбнулся, на этот раз обнажив тридцать восемь зубов, не считая четырех рабочих резцов. — Я думаю, вы ограничитесь этим. Уважаю ваш интеллект, а также вашу фантазию, но надеюсь, такой доклад все-таки не поступит в прокуратуру округа, которая не обладает умственными способностями, равными вашим. Вы меня понимаете? В противном случае я гарантирую вам со своей стороны весьма крупные неприятности. Не стоит лезть в бутылку, мистер Харири.
— Почему? — недоуменно спросил Джаффар Муххамад Ибрагим Аль-Харири бену-Зияд, стремительно уменьшаясь в размерах и прыгая в стоявшую на столе пустую бутылку из-под джина. Звякнула завинчивающаяся пробка, бутылка вылетела в окно, сделала круг и взяла курс на Саудовскую Аравию.
⠀⠀
Ну, этот случай как раз для нас: ложный сустав на большой берцовой кости, причем осложненный остеомиелитом, да еще золотистый стафилококк в выделениях, что, как известно, весьма многозначительно, и при обычном хирургическом лечении прогноз неутешителен. Как же это ее так угораздило? Ага, сбита грузовиком чуть более года тому назад, в Москве, при переходе улицы, на углу Севастопольского и Балаклавского проспектов. Сложный перелом бедра, сотрясение мозга»… Через двадцать минут доставлена в 64-ю городскую больницу (оперативно, однако!), операция, наложение титанового эндопротеза… не прижился… а далее — как у всех таких бедолаг: смена клиники, повторная операция, еще более неудачная, инфекцию внесли — словом, одно к одному…
История болезни была толстой, хотя совсем новенькой, от нее остро пахло канцелярским клеем. Фамилия, имя и отчество больной — Нателла Юрьевна Игнатенко — были небрежно вписаны синей шариковой ручкой. Еще некоторое время я сидел, уставившись на серовато-желтый картонный переплет истории болезни, зачем-то понюхал обложку и, наконец решившись, переключил монитор на приемный покой.
Вот и больная. Уже на каталке, до горла укрыта простыней. Сама маленькая, но даже под простыней видно, какая ширококостная. Крепышка, до сорока лет ничем не болела. Лицо решительное, губы сжаты, подбородок вперед. И как это некоторые умудряются выставлять подбородок вперед даже лежа на спине? У меня бы наверняка так не вышло. Сейчас медсестры Леночка и Вера подкатят ее к операционной, и тут по распорядку должен буду появиться я, тоже весь в белом, произнести стандартную речь: «Клиника Переливания приветствует вас, наш персонал как одна семья сделает все возможное для вашего выздоровления» — и погрузить больную на стол… Пора выходить. Я вздохнул и пошел к лифту для персонала.
Девочки действовали строго по распорядку. Как только я показался в дверях операционной, каталка подъехала ко мне, и Леночка уже нацелилась развернуть ее так, чтобы больная могла меня видеть. Поскольку больных возят вперед головой, а не ногами, упаси Боже, то с каталки можно увидеть в основном наш белоснежный потолок и еще небольшое пространство непосредственно около ног. Но я остановил медсестру жестом и вполголоса распорядился: «Эту больную давайте сразу на стол».
Леночка удивилась, оценивающе уставилась на меня бойкими серыми глазками и наморщила носик. Она сомневалась. И правильно, что сомневалась. Конечно, это против распорядка: дежурный врач должен произнести стандартную речь, лично проводить пациента к операционному столу, проследить за правильным положением тела и замкнуть заслонки. С другой стороны, ссориться со мною Леночке, в общем, некстати. Я хоть и не свободный мужчина, но с женою расстался два года назад и никаких отношений с ней не поддерживаю, уехал из Москвы сюда, в поселок Полуденный Кондас Пермской области, место живописное, но весьма отдаленное. Короче, Леночка имеет все основания считать меня женихом.
А женихи у нас в Полуденном Кондасе — редкость. Операторы и техники не в счет, конечно, — это же сплошь японцы… а что, может, и разведусь с Лидой? Ох, вряд ли, вряд ли, духу не хватит, разве что ее мамочка подыщет подходящего, «более достойного» мужа для своей дочери. Так что признайся сам себе, что находишься в руках своей тещи, хоть и уехал за полторы тысячи километров. Да что там уехал! — она тебя, считай, и выслала: «Так будет лучше и для Лиды, и для тебя, для всех».
Впрочем, я отвлекся от нашей Леночки. Надо бы что-то сделать для нее. И я сделал лицо «я-сегодня-смертельно-устал-только-на-Леночку-вся-надежда» — и она тут же все поняла, умница.
— Хорошо, Михаил Владимирович, только заслонки… я же не умею.
— Разумеется, разумеется, — сказал я и поспешил к столу.
Собственно, это он только называется столом, а сам походит больше на бутафорскую русскую печь — такой же громоздкий, белый, с пастью загрузочного люка впереди. И приспособление для переноса больного с каталки на сей стол, точнее, внутрь стола до смешного похоже на ту самую сказочную лопату, на которую Баба-Яга Иванушку сажала.
Итак, Леночка подкатила больную, головой вперед, естественно, я одним движением замкнул захваты стола на поддоне, на котором лежала больная, нажал кнопку LOAD, и стол, низко урча сервомоторами, начал втягивать в себя больную. Всё — в данный момент медсестрам положено немедленно покинуть операционную. Леночка посмотрела на меня как-то особо, сквозь ресницы, что, видимо, должно было отметить некий новый уровень наших отношений, и отправилась вон. Я улыбнулся ей, но поздно. Глупая же, должно быть, у меня вышла улыбочка. Да, раньше таких сомнений в эффекте собственной улыбки за мной не водилось. Раньше — это в по-за-той жизни, до моей злосчастной женитьбы. По крайней мере, до того субботнего утра, когда Лида сказала мне: «Миша, ты так странно улыбаешься спросонья. Знаешь, мама говорит, что у тебя глупый вид по утрам». Стоп, сейчас-то у меня точно был глупый вид: ведь надо еще успеть подхватить простыню.
Наконец поддон въехал внутрь, я повернул заслонку, загорелись зеленые лампочки, означающие, что больная фиксирована, и я поспешил из операционной в пультовую, на свое место.
Сегодня на дежурстве операторы Накаяма и Камбэ. Накаяма-сан — высокий, величественный, с массивными седыми бровями на всегда суровом, с желваками, лице, увенчанном седым ежиком. Камбэ-сан, напротив, маленький и упитанный, с круглой живой мордочкой, с маленькой лысинкой на макушке, вечно сам собою довольный. Эти двое, собственно, и управляют установкой, местный персонал до пульта не допускают. Один только я имею право хотя бы находиться в этой комнате. Мне оказано доверие, я отобран из сотен кандидатов. Хотя мои обязанности особой квалификации не требуют. Сказать по правде, не требуют никакой квалификации. В моем распоряжении — одна-единственная кнопка, но и ее даже я нажимаю не по своей инициативе, а по распоряжению многоуважаемого Накаямы-сэнсэя.
Вот еще несколько секунд, и он, я знаю заранее, развернется на своем вращающемся кресле и, почти не двигая лицевыми мускулами, бесстрастно скажет: «Еку декимасита. Михаиру-сан, онэгаи си мае» — мол, давай, теперь твоя очередь действовать. Вообще-то буквально эту фразу скорее следует переводить так: «Вот и хорошо. Уважаемый Михаил, теперь вы окажите божескую милость». Но это все равно что переводить русское слово «спасибо» как «спаси тебя Бог».
Разговорный японский плюс русский медицинский диплом — сочетание редкое, спасибо папе-физику, который девять лет проработал инженером в японском ядерном центре в Цукубе, а я тем временем учился в японской школе. Оно, это сочетание, и определило мой успех в конкурсе на замещение должности дежурного врача в Клинике переливания в Полуденном Кондасе.
Наша клиника — единственная за пределами Японии. До нас было еще три: в Париже, Мехико и Гейнсвилле, штат Флорида. Их пришлось закрыть из соображений безопасности и местной политики. Хуже всего пришлось во Флориде, где активисты «Объединенного движения защиты жизни и против абортов» застрелили дежурного врача и двух операторов «для предотвращения и в возмездие тысяч убийств страждущих и нерожденных». Наша клиника потому и построена в Полуденном Кондасе, в ста километрах вверх по Каме от Перми, да еще и на другом берегу. Все сто километров — леса. Зимой к нам можно добраться только вертолетом, летом еще водный путь открыт, да лишь подплывете вы к пятидесятиметровому глинистому обрыву, вверх по которому ведет хлипкая деревянная витая лесенка, так и ахнете. В общем, устроителям массовых беспорядков здесь не развернуться. Да и «Движение защиты жизни» в нашей стране не популярно, разве что в Питере имеет кое-каких сторонников. Короче говоря, глушь у нас. Зато и красота же, особенно безветренным летним деньком. Приляжешь, бывало, над обрывом в малинничке, тайга на том берегу километров на пятьдесят просматривается. Ленивая Кама лежит внизу, наш красно-золотистый обрыв и белоснежная башня клиники в ней отражаются, а с верхнего плеса потихоньку выдвигается очередной плот с Тюлькинского сплавного рейда. И неясно, где и что жужжит — то ли вон тот крохотный катер, то ли стрекоза в малиннике, то ли просто в ухе.
Итак, доставляют нам больных из Перми на вертолетах, причем привозят и увозят по одному, конфиденциальность соблюдается. Делаем здоровыми людей, страдающих злокачественными опухолями, неизлечимыми пороками сердца, ложными суставами. Список недлинный, но впечатляющий. Конечно, можно было бы и от насморка избавлять, но кодекс операторов, так называемая Яриката, строг, он включает только неизлечимые болезни, приносящие невыносимые страдания или угрожающие быстрой смертью. После долгой процедуры, включающей тщательное обследование в одном из разбросанных по всему миру опорных пунктов, у больного наконец берут мазок, нотариально оформляют согласие на Переливание и назначают день операции. Затем, на основе одной из клеток мазка, за два примерно месяца, выращивают клон-форму — абсолютную копию больного, только здоровую и безмозглую. В том смысле безмозглую, что при ускоренном клонировании развитие центральной нервной системы блокируется. Имеем как бы полуживого однояйцевого близнеца. Но без всякого там рака или тем более ложного сустава. Остается провести операцию Переливания. За этим больные являются в клинику лично.
Вот как раз сейчас, в черной полости операционного стола, в сильном магнитом поле, слой за слоем, с микронными интервалами, снимается картина распределения плотности состояний протонов в клетках больного. Все нервные процессы сводятся к изменениям электронной плотности на границах клеток — вот прибор и прощупывает электромагнитным излучением объем тела, отмечая группы атомов водорода, ядра которых, протоны, резонируют на определенной частоте, отвечающей соответствующему электронному окружению. В точно таком же столе в соседней комнате лежит клон-форма, и в нее путем обратного протонного магнитного резонанса синхронно переливается жизнь, а при считывании головного мозга — само сознание.
За всем этим технологическим процессом и наблюдают операторы Накаяма и Камбэ. Как только компьютер подтвердит, что переливание прошло успешно, настанет моя очередь Я нажму свою кнопку и уничтожу больное тело высоковольтным разрядом. Этого требуют высокие принципы Кодекса операторов Ярикаты. «Члены семьи ждут возвращения своего родственника в здоровом состоянии. Это и должно произойти. Больше ничего не должно происходить. Для этого вы, Михаиру-сан, должны выполнить свой долг, следовать Ярикате, как предусмотрено в соглашении между нашими странами о статусе Клиники переливания, где все операции выполняются японским персоналом, но последний долг следует исполнить врачу — соотечественнику больного», — как будто вновь я слышу слова Накаямы-сана на собеседовании год назад.
Вот я и тычу пальцем в кнопочку, иногда три или четыре раза в день. Работенка довольно нудная. Надо сказать, что в самой Японии такая должность не предусмотрена. В клиниках переливания в Токио, Осаке и Окаяме больному сообщают об успешном переливании, поздравляют и предлагают стаканчик синоми — напитка смерти, который с полным сознанием правильно исполняемого долга больной и выпивает. Жизнь продолжается! А вот европейцы, американцы и прочие, оказывается, не в состоянии правильно осознать свой этический долг и следовать Ярикате, что японцев, кстати, безмерно удивляет…
Что-то они зашушукались там. Камбэ-сан тычет пальцем в табло, доказывает что-то Накаяме. Накаяма наконец повернулся ко мне, с выражением досады на обычно бесстрастном лице, во всяком случае в уголках рта залегли многозначительные складочки.
— Сбой в прохождении подтверждения, — сказал он. — Техники на линии говорят, что придется подождать не менее двадцати минут, пока они прозвонят все коммуникации.
— Пациентка за это время свихнется почти гарантированно! — взволнованно отреагировал я. — Этот проклятый нимб должен уже подползать к подбородку.
Нимб — так мы называем отвлекающее устройство, которое создает светящийся диск, медленно ползущий от пяток пациента в направлении головы. При подготовке больных им объясняют основы Переливания и протонного магнитного резонанса, это неукоснительный принцип Ярикаты. Ясно, они понимают, что, как только приборы отсканируют головной мозг, больному телу настанет конец, и с этого момента сознание продолжится в бывшей клон-форме. Нимб движется на самом деле гораздо медленнее настоящего фронта сканирования. Процесс уже закончен, а больной все еще видит свечение где-то на уровне пояса и чувствует себя в безопасности — мол, еще есть время. Раньше, до изобретения нимбов, бывали случаи, когда пациенты-европейцы сходили с ума от страха неминуемой мгновенной смерти — и Переливание сводилось фактически к вселению свихнувшегося разума в здоровую клон-форму. В результате получалось так, что больного успешно излечили, скажем, от саркомы, но ценою безнадежного безумия.
— Не вижу предмета для спора, — ехидно поставил меня на место Камбэ. — Согласно инструкции вам следует немедленно снять пациента со стола и ждать сигнала о готовности в операционной.
Что же, он совершенно прав. Не говоря более ни слова, я направился к лифту и через две минуты был у стола.
Поддон выкатился из магнита, и больная неуверенно сползла с него, меня пока не видя. Лицо ее было бледно, следы решительности совершенно исчезли, губы нелепо дрожали.
Но вот ее глаза остановились на мне, она пискнула и попыталась прикрыться руками, но не смогла: ведь ей приходилось опираться хотя бы одной рукой о стол, потому что, имея ногу с ложным суставом, не только стоять нельзя, но и опираться-то на нее больно. Кое-как совладав с губами, она прохрипела:
— Как?.. Какого черта? Как ты попал сюда? — Она постепенно овладевала своим голосом. — Что за издевательство!
Я быстро накинул на нее синий стандартный халат и предложил успокоительного.
— Я ваш врач, уважаемая Нателла Юрьевна, — произнес я. — Меня зовут Михаил Владимирович. — В ответ на это она гневно сверкнула на меня глазами и промычала что-то неодобрительное, не отрываясь от стакана. — Успокойтесь, пожалуйста, не надо сердиться и кричать. Произошла небольшая техническая заминка. Через несколько минут систему наладят, и мы сделаем повторное сканирование.
Нателла Юрьевна торопливо допила, икнула и непонимающе воспроизвела:
— Повторное сканирование… Повторное — что?
— Повторное сканирование. Ваша клон-форма в полном порядке, просто нужно повторить процедуру еще раз.
— Ну нет, больше в этот железный ящик я не полезу! Я и так чуть не умерла там. Ни за что! — говорила она уже без истерики, решительность явно вернулась к ней. — Вы все обманывали меня, я не представляла, что это так страшно! — И затем ее лицо исказила гримаса внезапного понимания: — Так это нарочно?
Тут запищал сигнал внутренней связи. Я поднял трубку. Это был Накаяма-сан.
— Михаиру-сан, прошу вас немедленно пройти в пультовую, — сказал он.
Тем временем пришедшая в себя больная явно намеревалась развить начатую тему.
— Сядьте пока в кресло, отдохните, — приказал я разгневанной пациентке и быстро покинул операционную, не дав сказать ей более ни слова.
Явно надвигались какие-то новые неприятности.
Накаяма-сан был краток. Оказывается, неполадка произошла непосредственно в пультовой при приеме подтверждения о переливании. Само же переливание прошло успешно, клон-форма в сознании, медсестры Леночка и Вера проводят ее первичную санитарную обработку, успокаивают. Через десять минут дежурный врач, то есть я, должен прибыть во вторую операционную, чтобы официально приветствовать выздоровевшую и проводить ее к выходу.
Оба оператора уставились на меня. От меня ждали решения, и быстро. Я попытался собраться, но вместо солидных и осмысленных слов вдруг выдавил из себя:
— Получается… нехорошо.
— Совершенно верно, — подхватил Камбэ, — Яриката под угрозой. Я полагаю, что самым естественным решением было бы то, если бы вы, Михаиру-сан, немедленно отправились в операционную, поместили бы больную на стол — как будто для повторного сканирования — и затем выполнили бы свой долг.
— Я понимаю, что это самое простое, — с досадой ответил я, — но беда в том, что она передумала! Поверьте мне, теперь ее и втроем на стол не уложить, несмотря на ее ложный сустав!
— У вас осталось мало времени, Михаиру-сан, — произнес Накаяма, который до того стоял, отвернувшись к пульту. — Мы понимаем, что вы не станете уклоняться от выполнения своего долга, от этого зависит судьба данной клиники и всего проекта. Мы, со своей стороны, также сильно огорчились бы, если бы возникла столь неэтичная и… нецивилизованная ситуация и было бы допущено отклонение от должной Ярикаты.
Плохо дело. Раз дошло до таких длинных и изысканных выражений, плохо дело! Это ультиматум. Надо знать японцев и их манеру изъясняться. Конечно, они пойдут на нарушение всех соглашений и прикончат ее, больную, сами. Вон Накаяма уж и пальцы разминает, блюститель высшей этики, мастер старинного искусства душителей нодо-симэ. Яриката важнее, конечно. После этого клиника будет закрыта, и навсегда. Даже если ничего не просочится нашим властям, японцы сами эвакуируют клинику ввиду того, что и последняя попытка облагодетельствовать иностранцев натолкнулась на их, иностранцев, этическую неподготовленность и нецивилизованность.
Я решился.
— Ждите меня, — сказал я операторам, — я, кажется, придумал, как ее уговорить. — И быстро прошел в операционную.
Она сидела в кресле, придерживая на груди жалкий больничный халат и упрямо выставив подбородок. Свободной рукой она держала пару костылей. Откуда она их взяла? Должно быть, лежали под каталкой, догадался я.
— Идемте со мной, — сказал я вполголоса и крепко схватил ее за руку. — Я провожу вас, спустимся на лифте в приемный покой. Ваша одежда еще там, только давайте побыстрее.
Она послушно подхватила свои костыли и устремилась за мной к дверям в коридор. Так, в коридоре камер наблюдения нет, так что операторы нас не видят. Теперь к лифту, скорее. Где же этот чертов рычаг? Ага, вот он. Я выжал рычаг аварийного открытия дверей, которые тут же бесшумно разъехались в стороны. Пациентка оказалась очень легкой, наверное, не более сорока килограммов. Она потеряла равновесие совсем быстро, без борьбы. Меня почему-то задело то, что на сей раз она не издала ни звука и молча провалилась спиною вперед, в шахту лифта, не сводя с меня расширенных в изумлении глаз. Костыли она выпустила из рук, как только я ее толкнул, и теперь они нелепо раскинулись на линолеуме. Ну а лифт, он как был, так и остался на первом этаже — на тридцать метров ниже…
Камбэ-сан закрыл лифтовые двери и вывел меня из оцепенения похлопыванием по плечу. Личико его сияло.
— Дорогой Михаиру-сан, вы выполнили свой долг! Наши сомнения оказались необоснованными. Позвольте сказать, что сегодняшнее происшествие заканчивает испытательный период для Клиники переливания в Полуденном Кондасе. Вы доказали, что европейцы способны на ясное осознание своего морального долга, способны следовать Яри-кате Накаяма-сан и я намерены сегодня же направить предложения о передаче технологии переливания в руки местного персонала. Понимаете? Впервые за пределами Японии! Я не удивлюсь, если вы, Михаиру-сан, будете рекомендованы на должность директора.
Камбэ говорил что-то еще о том, что он-де прекрасно знаком с этическими основами русской культуры, что это прекрасные основы, что он понимает, как трудно лишить жизни то, что ты склонен полагать человеком, особенно больным человеком, особенно женщиной. Но Михаиру-сан сумел подняться на более высокий уровень, он понял…
— Пора встречать выздоровевшую, — совсем чужим голосом произнес-крякнул я и направился ко второй операционной.
Она уже выходила из дверей, но не в халате, а в строгом костюме в мелкую полоску. Подбородок вперед. Увидев меня, она в первую секунду растерялась. Потом ее лицо изобразило что-то вроде возмущения. Однако она не сказала ничего, только еще больше выпятила подбородок. Все-таки в этой маленькой женщине было нечто такое, перед чем я пасовал.
— Нателла Юрьевна, — произнес я как можно официальное, стараясь заслонить собою все еще валяющиеся в холле костыли. — От имени Клиники переливания счастлив поздравить вас с полным выздоровлением. Извините, но вам придется спуститься пешком по лестнице. Лифт испорчен, какая-то дрянь застряла в шахте.
— Гм! — со значением произнесла моя теща Нателла Юрьевна, смерила меня взглядом, очевидно решив, что большего я недостоин, и надменно направилась к дверям.
Интересно, что сказал бы этот лысый осел Камбэ о моих этических основах, если бы узнал, кем именно приходилась мне сегодняшняя пациентка?
⠀⠀
Ничего нельзя предсказать.
Поэтому самые лживые люди — футурологи. Они надувают свои умные щеки, морщат свои крутые лбы и сообщают нам, что человечеству грозит гибель от перенаселения. К двухтысячному году на Земле останется мало свободных для жилья мест, люди будут толкаться локтями, возникнут кровопролитные войны за место в очереди за водкой, и земные ресурсы исчерпают до дна.
Есть и другие прогнозы. Экологические, индустриальные, об увеличении озоновой дыры или наступлении зимы из-за замутнения атмосферы.
Вы об этом читали? Вы об этом слышали?
Не верьте!
Разумеется, Земля погибнет. И в ближайшем будущем. Но ни один футуролог не догадается отчего. Потому что действительная угроза Земле сегодня неочевидна. Она, можно сказать, путается под ногами — вот потому-то разглядеть такую мелочь трудно.
Укус каракурта опаснее, чем укус слона!
Ввиду трудностей, переживаемых городом Великий Гусляр вследствие неразумно проведенной ваучеризации, либерализации и приватизации, властям приходилось искать способы, как раздобыть денег. Тем более что оставшиеся без зарплаты работники секретного предприятия № 12, о существовании которого в городе стало известно лишь в последние годы, особенно после первой демонстрации его сотрудников, постоянно стоят с красными флагами у Гордома, требуя возвращения старого гимна Советского Союза под названием «Интернационал». Демонстранты даже поют порой первые строки гимна:
А у окна своего кабинета стоит демократично избранный новый предгор Леонид Борисович Мощин, патриот, русофил, радикал, глава движения за возвращение Шпицбергена в Великогуслярский район. Он, Мощин, известен не только в Вологде, но и в Москве.
Денег в городе нет, идеи иссякли, рейтинг падает…
В кабинет вошел пенсионер Ложкин, сохранивший острый критический ум.
— Пора отмечать юбилей, — сказал пенсионер. — Пополним казну, прославимся.
— Ты о чем, хороший мой человечище? — спросил Леонид Борисович.
— Надвигается дата.
— Подскажи какая, старик, — попросил Мощин, указательным пальцем поправляя очки, съехавшие на кончик острого носа.
— Судя по Андриановской летописи, — продолжал Ложкин, отбивая такт своим словам ортопедической тростью, — в 1222 году от Рождества Христова потемкинский князь Гаврила Незлобивый «пришех и истребих» непокорных обитателей городка Гусляр.
— Так давно? — удивился Мощин.
Он подвинул к себе органайзер и записал в него дату. Потом поинтересовался:
— А почему он потемкинский? Фаворит?
— Это от села Потьма, соседнего района, — ответил Ложкин. — В те времена Потьма была центром небольшого княжества.
— Любопытно, очень любопытно, — сказал Мощин и опять занес сведения в органайзер. — Продолжай.
— Сейчас в разгаре какой год?
— Девяноста седьмой.
— Теперь вычитаем!
Мощин долго шевелил губами, нажимал кнопочки в своем органайзере и родил интересную идею:
— Нашему городу исполняется 775 лет!
— Это юбилей, — сказал старик Ложкин.
— Какой такой юбилей? Разве это тысяча лет? Разве это сто лет?
— Москве 850 лет как отпраздновали? Весь Кремль зайками и мишками обставили! — возразил Ложкин. — Нам тоже допустимо. Бейте в набат! Вызывайте главного редактора городской газеты, давайте интервью кому ни попадя! Ищите спонсоров!
Мощин ходил по кабинету, заложив руки за спину и горбясь от мыслей.
— А в какое время года? — спросил он.
— Князь Гаврила Незлобивый в декабре нас штурмом брал, — ответил Ложкин. — Тогда зимой легче было технику подвозить, летом грязь непролазная.
— Это правильно, — похвалил Мощин наших предков. — Собираем актив.
На следующий день газета «Гуслярское знамя» вышла под шапкой:
«ВЕЛИКОМУ ГУСЛЯРУ 775 ЛЕТ!»
«ДОГОНИМ И ПЕРЕГОНИМ МОСКВУ!»
Корнелий Удалов сказал своему другу Минцу:
— Тоже мне, круглая дата! Через год снова справим, да?
— Народу нужны зрелища, — ответил Минц, — нужнее хлеба. Не считая колбасы…
Мощин совершил ряд ближних и дальних поездок. Собирал деньги на юбилей. Дали многие, но понемногу: вологодская администрация, Академия вредителей леса, банк «Неустройкредит», Министерство культуры, Ассоциация малых народов Севера, а также ряд коммерческих структур.
Конечно, если бы Мощин догадался, то денег у Ассоциации не стал бы брать. Гусляру еще национальных проблем не хватало.
Деньги стекались в Гусляр тонкими ручейками. Их было недостаточно.
И тут на прием к Мощину пришел Глеб Неунывных.
Это был небольшого росточка дядечка, в одежде на пять размеров больше, чем надо, черного цвета. Галстук ему тоже был велик.
Посетитель уселся на стул и достал визитку, вырезанную из янтаря, с золотыми буквами:
— Зачем пожаловали? — спросил Мощин.
Посетитель был крутой, денежный и опасный.
— Зима наступает, — сказал генеральный президент. — Снегопады, заносы, катастрофа! Юбилей придется отменить.
— Зачем же отменять? — усмехнулся Мощин. — Народ съедется. Может, даже из дальнего космоса. Спонсоры есть.
— Спонсоры не помогут, — сказал посетитель. Глазенки у него злобно сверкнули. — Спонсоры в снегу утопнут. У вас в городе уборка не организована.
— Опять же ошибка! — радостно засмеялся Мощин. — У нас в наличии два уборочных комбайна.
— Без запчастей.
— Три грузовика для вывоза.
— Водку возят.
— Целая армия дворников.
— Пьет ваша армия.
— Может, и пьет, но когда город говорит: надо — они отвечают: есть!
— Будем чистить, — сказал генеральный президент. — Поможем. Обеспечим уборку города на период зимы. Почти бесплатно.
Мощин нашелся и ответил пословицей:
— Бесплатный сыр, дорогой мой человек, бывает только в мышеловке.
— Принимаю вашу шутку и отвечаю: моя фирма имеет завод по производству «розочки». Приходилось слышать? Не приходилось. Безвредно, быстро, ласково. По минимальной отпускной цене, возможны варианты. Закупаете тонну, получаете комиссионные.
— Как так комиссионные? — рассердился Мощин. — Кому какие комиссионные, понимаешь?
— Безвредно, — ответил гость. — Лично в конверте, сто баксов с тонны. Радость всеобщая.
Он положил на стол длинный белый конверт, совершенно пустой на вид. Конверт загадочным образом скользнул к Мощину. Мощин стал отбиваться от него.
— Место! — крикнул Неунывных конверту. Потому что вряд ли он мог так крикнуть городскому главе.
Конверт исчез в кармане Мощина, и тот, как ни выковыривал его, ничего не добился. Тогда Мощин сказал посетителю:
— Вон отсюда! Чтобы вашей ноги здесь не было!
— Поставка завтра, будете благодарить до конца жизни, — ответил Неунывных и исчез. Через пять минут в приемной взвизгнула секретарша, а еще через минуту зашуршал шинами белый «мерседес». Мощин выбежал в приемную. Валюта была почти растерзана, она сладко стонала.
— Прикройся! — сказал Мощин.
Валюта попыталась прикрыться зелеными купюрами, что лежали стопкой на ее животе.
Через неделю прибыл «Камаз», полный пластиковыми мешками с изображением роз. Мощин подписал накладную и созвал городской актив на полевые испытания.
Как раз пошел снег, площадь Землепроходцев была похожа на степь-да-степь-кругом, заслуженный дворник Рахат Мухитдинов вышел на простор с эмалированным лукошком через плечо и двинулся по целине, размахивая правой рукой, как сеятель на агитплакате двадцатых годов. Демонстранты с красными флагами выкрикивали критические замечания. И вот снег за спиной дворника начал таять, чуть дымясь. На площади образовалась черная блестящая полоса.
Присутствовавший на демонстрации Глеб Неунывных стал хлопать в ладоши.
— А если тридцать градусов мороза? — спросил Ложкин.
— Будем испаряться! — ответил генеральный директор. — И в сорок не замерзнем! Ваш город спасен.
— Сколько придется платить? — спросил Корнелий Удалов.
— По бартеру, — ответил Мощин. — Все утрясено. Город не потеряет ни копейки.
Неунывных умчался на своем «мерседесе» на базу Благоустройства. Оттуда он взял курс в свои края. За «мерседесом» следовали два грузовика и три снегоуборочных комбайна, которые он получил по бартеру как предоплату за «розочку».
В Великом Гусляре началась цивилизованная жизнь. Как в Москве.
При трескучих морозах его жители брели по черным лужам, хлюпали по черной жирной грязи, машины разбрызгивали эту грязь по стенам домов, вечерами женщины старались отстирать засоленные брюки и ботинки, а шоферы соскребали с машин белый жгучий налет… Было куплено вдоволь кумача на украшение улиц.
Профессор Минц пришел к Мощину в начале декабря, когда до юбилея оставались считанные недели. Мощину не хотелось видеть надоедливого профессора, добра от этой встречи он не ждал, к тому же спешил: пора было выкупать красный кирпич для завершения строительства своего замка. Благо Глебушка привез вчера две сотни баксов.
— Ну что у вас, мой дорогой человечище? — спросил Мощин, поправляя очки, которые сползали на кончик острого носа, удивительно выдававшегося на совершенно круглом и даже пухлом лице.
— Я подсчитал возможные последствия, — сказал Минц. — Это может плохо кончиться для города.
— Лишнее, лишнее, вот это лишнее! Не советую слушать злопыхателей. Наверное, опять Корнелий Иванович Удалов под меня копает?
— Вы хоть состав этой «розочки» установили?
— Одобрено. Одобрено Ассоциацией фармакологов. Мне лично даны гарантии, — сказал Мощин.
— При контакте ног с солью «розочки» могут начаться процессы деформации, — сказал Минц. — Дыхание сопровождается…
— Ах, спрячьте свою записную книжку, дорогой мой дружище! — остановил его Мощин.
— И покиньте мой кабинет. Вы хотите возмущения? Народ вас не поддержит. Раньше мы как жили? Ходили и скользили. А теперь где ваши дворники? На заслуженном отдыхе.
— Вы тоже не застрахованы, — сказал Минц.
— Ваши поставщики везут в Гусляр отходы завода «Люизофосгенпроект-13» имени Клары Цеткин.
Мощин заткнул уши указательными пальцами и стал топать ногами, чтобы не слышать проклятого профессора.
Не могут футурологи предсказать главную опасность. Даже Нострадамус им не помощник. Он ведь что написал в шестьсот тридцатом катрене:
Каждому ясно, что страна гипербореев — Российская Федерация, а крупная птица — Гусь.
После обеда предгор Мощин велел шоферу ехать на строительство объекта номер один — своей дачи. Он ехал и думал, что дачу надо завершить до юбилея. Пригласить из Москвы какого-нибудь великого скульптора, чтобы поставил монумент. Все равно какой. А на даче организовать большой банкет — руководители области отведают наших осетров.
Машина неслась по улицам, разбрызгивая черную грязь. Прохожие жались к стенам. Стоял жгучий мороз, у центрального супермаркета вилась очередь за резиновыми сапогами. Поперек улицы рабочие растягивали транспарант:
«Слава нашему городу на пути к тысячелетию!»
Второй плакат Мощину попался на выезде из Гусляра.
«Экология должна быть экологичной!»
— Вот именно, — сказал Мощин. — Так держать!
— Вы мне? — спросил шофер.
— Я с собой беседую, — ответил Мощин.
— Это правильно, — согласился шофер. — Всегда лучше с умным человеком поговорить. У меня к вам просьба, Леонид Борисович. Когда будете с собой разговаривать, спросите, когда будем новый кар получать?
— А чем тебе наш скромный «ауди» не подходит, Трофимыч? — удивился Мощин.
— Беспокоит меня состояние его днища, — сказал шофер.
— Отчего же?
— От этой грязи! От «розочки», блин.
— Не надо бы тебе слушать бабские сплетни, — посоветовал Мощин.
Машина съехала с шоссе и понеслась, слегка подпрыгивая, по дорожке, что вела к стройке века. Покрытия здесь пока еще не было.
Вот и показался впереди возведенный до третьего этажа замок — личная резиденция Леонида Борисовича.
Машина съехала с пригорка, в ней что-то треснуло, и днище отвалилось. К счастью, скорость была невелика, и, отваливаясь вместе с днищем, шофер успел тормознуть.
Мощин рассердился на шофера, на машину и на интриги.
Он вылез и дальше пошел пешком по снегу, а шофер вел машину сзади, держась за руль и перебирая ногами.
Дальнейшая судьба предгора складывалась драматично.
Отдав деньги за кирпич, Мощин оставил шофера с машиной, а сам побрел обратно к шоссе, чтобы там проголосовать и вернуться в город.
Вечерело, пятница, редкие машины, двигавшиеся к городу, не останавливались.
Только к шести часам вечера (вы представляете, в каком состоянии?) Леонид Борисович вступил в Гусляр, который уже издали дал о себе знать легким запахом тления, которое издавала «розочка». Над городом царил мир. Кое-где в окнах мерцало голубым — работали телевизоры. Но по мере продвижения руководителя к центру города глубина грязи увеличивалась. Одно дело ездить по Гусляру на персональной машине, другое — оказаться в положении пошлого пешехода.
Мощин был зол на фирму «Ауди», которая выпускает такие негодные автомобили, на глупого шофера, на черную грязь, на плохое уличное освещение, на машины, которые, проезжая, обдают его черной грязью, на молодежь, которая не уступает дороги, на жену, которая не ждет его обедать…
Жена не ждала его обедать. У жены было горе.
Она ждала мужа, чтобы поделиться этим горем.
— Ксюша Герасима привезла! — заплакала она, увидев на пороге мокрого, несчастного, осунувшегося мужа. — С утра доктора надо вызывать!
— Что еще? — Мощин уселся на стул в коридоре. Дорогой был стул, из итальянского мебельного гарнитура.
— У них в садике эпидемия, — ответила жена, — но такая страшная, что даже нельзя сообщить.
— Опять бабские сплетни, — поморщился Мощин и пошел на кухню, забыв раздеться. — Покормила бы…
— Ты что не разуваешься! — закричала вслед мужу Мощина. — Мне опять за тобой подмывать? По колени промок!
На крики из комнаты выбежал, постукивая копытцами, милый ребенок Герасик.
— Это что еще за мода? — спросил Мощин, стягивая мокрый ботинок. — Сейчас же сними!
Ботинок у Мощина стягивался с трудом — настолько одеревенела, закостенела от мокрого холода нога.
— А у Нинки из младшей группы копыта зеленые, — сказал Герасик.
Мощин хотел было накричать на внука, и на жену, и на дочку — на всех, кто занимается чепухой, когда человеку так плохо, но тут наконец его ступня выскочила из мокрого ботинка, и оказалось, что она очень похожа на копыто.
— Еще этого не хватало! — сказал Мощин. — Где мои шлепанцы?
Жена кинула ему шлепанцы — она была недовольна.
Мощин решил не говорить жене о своих копытах. Он знал, что она скажет. Поэтому кое-как надел шлепанцы и пошел в туалет, но по дороге один шлепанец потерял, и жена все заметила. И крикнула ожидаемое:
— Козел, ну прямо козел!
— Ты на своего внука посмотри, — сказал городской голова. — А уже потом обзывайся.
Жена начала рыдать. Внучок тоже начал рыдать.
Открылась дверь, в квартиру вошла дочка.
— Эй, что за лужа? — закричала она с порога.
Все стали смотреть на лужу — оказалось, что это не лужа, а киселеобразная, черного цвета, масса из ботинок и сапог.
— Запах — фосгенный, — решила дочь.
— Нет, — сказал Мощин, — пахнет талием. Его соли!
— Я же тебе говорила, оставляй обувь на лестнице! — крикнула жена. (Хотя она говорить этого не могла: даже в их элитарном доме все равно через две минуты все украли бы.)
— У нас, — сказала дочка, раздевшись, — сегодня первый этаж конторы пополз. Опустился, понимаешь, весь дом на этаж. Кто с первого этажа остались в живых, к нам переселились. Представляешь, какая толкотня началась!
— Почему мне не докладывают? — совсем уж рассердился Мощин. — Сейчас же еду в Гордом. Я им покажу!
Тут зазвонил телефон.
Звонил начальник пожарной команды. Сообщил, что площадь Землепроходцев осела на метр. Что делать?
— Сейчас буду! — крикнул Мощин. — Высылай за мной пожарку!
— Они все без резины стоят, — ответил начальник пожарной охраны. — Резину у них съело.
— Ничего, — упрямо возразил городской начальник. — Пешком дойду. Я им покажу! Я все поставлю на место!
Он попытался натянуть на копыта ботинки, но ничего не получилось.
Дочь смотрела на потуги отца равнодушно.
— У нас, — сказала она, — есть такие, которые потеряли ноги и ползают.
— Как так ползают? — спросил внучок. — На животиках?
— На санках, — ответила его мама.
— А то у нас две девочки в садике на животиках ползали… — И мальчик заплакал.
Но взрослым не было до него дела, потому что вдруг погасло электричество. Стали искать свечи. Мощин все грозился уйти на голых копытах, а жена говорила ему:
— Не смей, Леонид, потеряешь ноги, новых не будет. Кости не восстанавливаются, я тебе как учитель начальных классов говорю.
— Папочка, не ходи! — присоединилась к ней дочь. — Мороз двадцать градусов, копыта отморозишь!
Но Мощин не послушался. Он вырвался и побежал, стуча копытами, вниз по лестнице.
К счастью, не он один был сознательным гражданином. У дверей, на черной грязной речушке, покачивалась спасательная надувная лодка желтого цвета. В ней сидел профессор Минц в дождевике.
— Что делать? — крикнул Мощин от дверей.
— Садитесь! Поплывем, будем принимать меры.
Профессор Минц уже не казался Мощину таким отвратительным, как недавно. Приятный профессор, отважный.
— Какие меры? — спросил Мощин. Надувную лодку понесло вдоль по Пушкинской улице.
— Кружок «Юный химик» имени Петрянова-Соколова, — загадочно ответил Минц, энергично гребя по скользкой дороге.
Но путешествие, начавшееся так славно, чуть не закончилось трагедией.
Лодка попала в поток черной жижи, стремившийся к реке Гусь. Потребовалась вся сила и сноровка немолодого профессора, чтобы лодку не смыло в реку, которая также вскрылась ото льда и несла к Белому морю свои черные непрозрачные воды. Тяжко воняло.
— Постарайтесь не дышать! — приказал профессор Мощину, и тот прижал к носу рукав. Стало немного лучше. Сквозь ткань Мощин строго крикнул:
— Смесь совершенно безопасна!
— С чем вас и поздравляю, — ответил профессор.
— А скажите, откуда у Герасика копыта? — спросил Мощин.
— Оттуда! Помолчите, вы мне мешаете грести!
От реки Гусь, скользя, падая и отчаянно крича, бежало несколько любителей подледного лова. С ужасом Мощин увидел, что из реки к ним стремятся щупальца непонятных чудовищ. Это походило на американский фильм ужасов.
Вот одно из щупалец дотянулось до старика в дохе. Старик стал отбиваться удочкой.
— Что это? — закричал Мощин.
— Возьмите пистолет. Он у вас под ногами! — отозвался профессор.
— Но что это? — повторил вопрос Мощин, шаря в поисках оружия.
— Стреляйте! Это водоросли! — крикнул профессор.
Мощин стал стрелять и, стреляя, все более входил в раж. Водоросли не пострадали, но нескольких рыбаков ему удалось подстрелить.
Патроны кончились. Мощин запустил пистолетом в щупальце, а профессор укоризненно произнес:
— Не по-хозяйски себя ведете. Пистолеты на улице не валяются.
Он вытащил из кармана маленький, но мощный электромагнит и притянул пистолет к себе в карман.
Они пересекли грязевой поток и взяли курс выше по склону.
Там, на суше, им пришлось бросить надувную лодку, и они побежали задними дворами, где еще лежал снег. Его белизна выгодно отличалась от черной грязи. Даже Мощин наконец проникся этой здравой мыслью и сказал:
— А может, зря мы так чистим, дорогой мой человечище?
— Поздно раскаиваться. Вас предупреждали, а вы не вняли. Теперь вся надежда на петряновцев-соколовцев.
— На кого?
— Не отставайте!
Они подбежали с тыла к трехэтажному кирпичному зданию. Мощин, который никогда не ходил по дворам, не сразу сообразил, что это — средняя школа № 2.
Задняя железная дверь была закрыта.
Минц постучал в нее три раза, потом, после паузы, еще два.
Дверь приоткрылась. Мощин ожидал увидеть в щели человеческое лицо, но ничего не увидел, потому что, как оказалось, лицо появилось на уровне его пояса. И голос оттуда потребовал:
— Пароль!
— Таблица Менделеева, — послушно ответил Минц. — Отзыв?
— Гафний! — произнес высокий голос.
Железная дверь со скрипом растворилась, и девочка лет десяти в синем халате и респираторе впустила мужчин в темный коридор.
— Следуйте за мной, — сказала девочка. — Смотрите под ноги. Здесь свет вполнакала. На электростанции предохранители летят. Один за другим. Сначала слизью покрываются, а потом летят к чертовой бабушке!
— Девочка, разве можно так выражаться? — удивился Минц, а Мощин спросил:
— Почему они летят к этой бабушке?
— А вы солями гафния пробовали действовать на медные провода, а?
— Не пробовал.
— Тогда нагнитесь, — сказала девочка, — а то лбы расшибете, коллеги.
— Я те не коллега! — рассердился Мощин. — Я руководитель этого города!
— Кто вас не знает! — вздохнула девочка. — Как говорит моя мама: скорей бы он по этапу загремел!
Мощин хотел спросить адрес мамы, чтобы принять меры, но остерегся.
Девочка провела их темным коридором до лестницы, затем наверх, мимо школьной раздевалки, в которой в ожидании хозяев смирно стояли ряды резиновых сапог. У двери в химический кабинет девочка остановилась и постучала условным стуком. Из-за двери послышался голос:
— Пароль!
Но вместо ответа как положено, девочка сказала:
— Открывай, нас могут в любую минуту засечь. Я привела людей.
Дверь приоткрылась. Взрослые вошли.
В химическом кабинете тревожно пахло. Из нескольких детей, ожидавших там, трое или четверо были в противогазах.
— Садитесь, — предложил мальчишка в красном свитере — Располагайтесь. Вы пришли просить союза?
— Чего просить? — не понял Мощин.
— Да, — сказал Минц. — Мы пришли просить помощи от имени всего города.
— Так не пойдет. — Мощин поправил очки и повишневел щеками. — Все идет путем. Все под контролем.
— Разуйтесь, — приказал мальчик Мощину.
— Попрошу без выпадов! — рассердился глава города. — Кто твои родители? Давно не пороли?
— Оставь его, Руслан, — сказала девочка, которая привела Мощина. — Ему нравится ходить на копытах, ездить на машине без дна и покрышки, а когда он придет домой и увидит, что сделали с его квартирой водопроводные удавы, он будет хохотать!
— Какие удавы? — слабым голосом спросил Мощин. — Где удавы?
— Идите, — сказала девочка. — Мы вас не задерживаем.
Мощин, конечно, хотел закончить безобразие, которое обрушилось на Великий Гусляр, он хотел видеть себя и близких красивыми и здоровыми, но его возмущало то, что за спасение города взялись недоросли, двоечники, детишки.
— Пожалейте самолюбие Леонида Борисовича, — попросил детей Минц. — Он нервничает и не понимает, что бормочет. Он же не знает, чем все это грозит.
— А чем? — быстро спросил Мощин.
— Гибелью всему живому, — ответила девочка. — Возьмите элементарный компьютер, и он вам все проэкстраполирует.
— И можно все вернуть взад? — спросил глава города.
— Можно, но не сразу, — ответил злой мальчик Руслан, видимо главарь этой банды несовершеннолетних химиков.
— Мне надо посоветоваться, — сказал Мощин.
— С кем? — удивился Лев Христофорович Минц.
— С товарищами, — строго ответил глава города, потому что не знал, с кем бы ему посоветоваться. Но знал, что советоваться необходимо, это как бы административный ритуал.
— Пускай идет, — безнадежно сказала девочка.
Она так показала на дверь, что на Мощина, который направился к этой двери, снизошло прозрение. «Что я делаю? — подумал он. — Я иду к смерти и толкаю к ней мою семью. Я уже стал уродом… И чего я боюсь? Кого здесь я презираю?»
Мощин обернулся к детям, которые внимательно смотрели ему вслед, и тихо произнес:
— Простите меня, дети. Давайте спасать наш город вместе. К сожалению, я истратил доллары…
— О деньгах ни слова, — сказал Минц. — Нам все известно. Перейдем к делу.
— Нам нужны ваши гарантии, — начал Руслан. — Во-первых, прибавить зарплату учителям нашей школы.
— И заплатить ее наконец, зарплату! — добавила девочка.
— Во-вторых, отремонтировать в школе крышу.
— Сделаю. — сказал Мощин.
— И главное — больше никогда не вступать в сделки с грязными типами.
— Но он же из Москвы приехал! — сказал Мощин.
— В Москве в отдельных случаях тоже иногда встречаются не очень хорошие люди, — заметил Минц.
— Забудьте об этой соли! — сказала девочка. — Что бы вам ни предлагали.
— Клянусь! — воскликнул Мощин. — Клянусь здоровьем моего внука! — Потом он понизил голос и спросил: — А копыта мне вы исправите?
— Копыта появились на ногах пока у сорока двух процентов жителей нашего города, — сказал Минц.
— А я и не заметил!
— Вы вообще не очень наблюдательны, — уточнил Минц. — Так поклянитесь!
В комнату снаружи ворвался глухой шум.
— Что это? — спросил Мощин.
Руслан ответил:
— Как я и предполагал, под землю ушел памятник землепроходцам.
— Да вы с ума сошли! — закричал Мощин.
— Вы забыли, что ли, что это — гордость нашего города!
— Спешите, клянитесь, — сказал Руслан. — Иначе с каждой минутой положение будет ухудшаться.
— Клянусь! — вздохнул Мощин. — Клянусь, клянусь, клянусь!
Руслан стал раздавать детям опрыскиватели, сделанные из садовых леек. Досталось по лейке и Мощину с Минцем.
— Пошли по улицам, — сказал Руслан. — Чтобы ни одного квадратного метра без обработки не осталось! Экономьте дезинтегратор!
Лейка была тяжелой. Мощин наклонялся, неся ее. Детям тоже было нелегко, но они не жаловались.
— Как же они все это изобрели? — спросил Мощин у Минца.
— Химическую формулу мы определили вместе, — сказал Минц. — Практическую сторону дела выполнили кружковцы.
— Может, мне разуться? — спросил Мощин.
— И на ноги попрыскать?
— Все в свое время, — ответил Минц. — Выздоровеем.
— И у вас тоже? — Мощин показал дрогнувшим указательным пальцем на сапоги Минца.
— Нет, — ответил тот, — я вовремя спохватился.
Когда все дети и взрослые вышли на улицу, мальчик Руслан указал, кому в какую сторону идти. Мощину достался фабричный район в слободе, а Минцу — набережная. Так их развела судьба.
Мощин пошел к фабричному району, прыская из лейки на черную мостовую. Но вскоре остановился. Тревога за судьбу семьи взяла свое. Тут этих юных химиков, подумал он, больше чем достаточно. Они весь город обработают, а меня ждет семья.
Обхватив лейку руками, Мощин засеменил к родному дому.
Когда, скользя по пустынным улицам и спотыкаясь, он добежал до своего подъезда, там его уже поджидала та самая отвратительная девчонка — юный химик.
— Мы так и знали, — сказала она, — что вы не станете заботиться о городе, а побежите в свою нору.
Рассерженный Мощин замахнулся на нее лейкой, но девочка каким-то китайским приемом уложила его в грязь. Сама же передала лейку Мощина его внуку, который и поспешил за девочкой спасать городское население.
Как оплеванный, Мощин поднялся к себе и стал ругать жену, что недосмотрела за внуком и теперь он может погибнуть.
Потом он принялся затыкать в квартире все дырки и щели, чтобы сюда не проникли водопроводные змеи.
Тут он устал, и его сморил сон.
Леонид Борисович проснулся на следующее утро.
Светило скупое зимнее солнце, рассыпаясь искорками по снежному покрову, который за ночь припорошил и очистил городские пейзажи.
По улице бегали лыжники и мальчики с санками. Мощин потряс головой, как бы отгоняя дурной сон.
Заглянула жена и спросила, будет ли он завтракать. Мощин был зверски голоден. Кушая яичницу с салом, он спросил жену:
— Римма, как наш Герасик?
— Я его уже в садик отвела, — ответила жена.
— А его копыта?
— Окстись, старый богохульник! Откуда у Герасика копыта?
— Как и у меня! — Мощин вспомнил о состоянии своих ног и поглядел под скатерть. Его ноги, упрятанные в шлепанцы, были обыкновенными человечьими ногами, хотя и с мозолями.
И тогда Мощин понял, что ему все приснилось.
В обратном его не убедила даже лейка с пульверизатором, стоявшая в прихожей, и то, что машина за ним не пришла и он пошел на службу пешком. Его не смутило даже то, что на площади экскаватор и подъемный кран вытаскивали наружу гигантский памятник землепроходцам.
Ему было приятнее думать, что все случившееся — лишь плод его плохого воображения.
В таком настроении Мощин пришел к себе на службу и поднялся в кабинет. Поздоровался с Валюшей, потрепал ее по щечке, велел согреть чайку. Начал было перебирать бумаги, но тут Валюта сунула мордочку в дверь и сказала, что пришел господин Неунывных Глеб Степанович. Мощин нахмурился, вспоминая, кто это такой.
Вошел ничтожный человечек в виде современного дельца.
— Кажется, у вас весь порошочек вышел! — сказал он радостно. — Так у меня с собой новый самосвал! Победим снежный покров к юбилею родного города, а?
— Нет, нет и еще раз нет! — закричал Мощин.
Он все вспомнил. Значит, это не сон! Значит, к нему, Мощину, явилась смерть Великого Гусляра в человеческом образе.
— Уходи, — сказал Мощин.
— Ты что, старик, охренел? — удивился Неунывных. — Ты же контракт с моей фирмой подписал!
— Нельзя. Город гибнет, — сказал Мощин.
— А блин с ним, с городом! — И Неунывных вынул из кармана длинный конверт. — Здесь пятьсот, на крышу твоего особняка.
— Возьмите их обратно! — приказал Мощин.
— У меня в машине, — ответил на это гость, — два крутых лба. Достойные люди. В городе Котласе демократы чертовы попытались помешать цивилизации. Знаешь, где они? В больнице!
И Неунывных принялся пронзительно хохотать.
— Вы не представляете, к чему это приводит! — сказал Мощин.
— Представляю, как не представить! — ухмыльнулся гость. — На месте Москвы — уже грязевые озера. Аромат, скажу тебе! Будем создавать грязевой курорт, блин. Японцы приедут.
— Жалко столицу.
— Ты мне лучше скажи, у тебя продукт кончился или какая-то сволочь формулу разгадала?
— Не скажу! — мужественно ответил Мощин.
Неунывных покачал головой и вынул из внутреннего кармана еще один конверт. Положил его на расстоянии вытянутой руки от главы города и произнес:
— Я пока пряником тебя обрабатываю. Смотри, возьмусь за кнут, будешь бедный и больной.
— Но у меня копыта отросли!
— А что, плохо? Я сам на копытах, понимаешь, хожу, рога только утром спилил. И что? Говори имена моих врагов, блин!
— Нет, я не могу взять на себя ответственность за гибель города и государства в целом.
— Понимаем, — сказал Неунывных и потянул к себе конверт. Другой рукой подхватил второй конверт, который лежал совсем уж близко, от Мощина.
— А сколько тут… всего? — проговорил глава города хриплым от страха и волнения голосом.
— Всего кусок — тысяча баксов. Считай, закончишь крышу и еще останется на ботинки внучку.
— У него тоже копытца! — Слезы показались на глазах Мощина.
— Цивилизация требует эволюции, — туманно заметил делец. — У тебя выбора нет. Или ты остаешься без денег, весь в синяках и переломах, или ты сотрудничаешь с цивилизацией. Проведешь отпуск на Канарских островах, отдышишься. Наши все там отдыхают.
Страшно было Мощину. Но он понимал, что не сможет противостоять организованной цивилизованности, у которой телохранители в «мерседесе». Бессмысленна борьба с прогрессом.
— Кружок юных химиков, — признался он. — В школе № 2. Петряновцы-соколовцы. Во главе их — профессор Минц. Старый, но подлый. Стоит на пути цивилизации. А вы мне переизбрание обеспечите?
— Мы за своих горой стоим, — сказал Неунывных. — Не дрейфь, кореш!
Разумеется, Мощин никому бы не позволил так к себе обращаться, но в тот момент его охватило сладкое чувство принадлежности к могучему миру организованной цивилизованности.
— Если что, то всегда отмоем, — нежно закончил Неунывных. — Мы таких вытаскивали!.. По пять трупов на шее и миллиарды долларов. А в результате — все их уважают.
— Но я не хотел бы, чтобы наши отношения…
— Ну ты и тюфяк! — с добрым юмором ответил гость. — Скажи теперь, как покороче к той школе пройти.
— По Лермонтовской, потом повернете на Советскую… А детям ничего не будет?
— А что им может быть? Не переживай. Ты о себе думай. А Минца мы где возьмем?
— Пушкинская, дом 16, — быстро сказал Мощин и постарался все сразу забыть.
— Все! — подытожил Неунывных — Начинай рассыпку! Зови дворников.
Что Мощин и сделал. Хотя ему было душевно тяжело. Он, правда, утешал себя тем, что с копытами и рогами жить можно, даже интересно.
О приезде в город «мерседеса» и сопровождающего его самосвала юным химикам было известно.
Они не могли поверить в то, что Мощин сменит свои позиции, но об этом их предупредил профессор Минц.
Дети не хотели вступать в конфликт с приезжими, но, когда в школу с переднего входа вошли два телохранителя с резиновыми дубинками в сильных руках и стали допытываться у гардеробщицы тети Дуси о том, где скрываются юные химики, они поняли, что пути к миру нет.
Тетя Дуся сначала пыталась сопротивляться, но ее ударили дубинкой по лицу и кулаком в поддых. Тетя Дуся начала плакать, но детей не выдавала.
Малыши разбежались по классам, преподавательницы заперли двери.
И тут на лестничной площадке возле гардероба неожиданно появились юные химики. Впереди — совсем маленькая, но талантливая девочка, за ней — ее юные друзья во главе с Русланом.
Все держали в руках опрыскиватели, сделанные из обычных садовых леек.
— Отпустите тетю Дусю, — сказала девочка.
— Ага! — закричал Неунывных. — Вот они, юные, блин, химики!
— Последствия будут ужасны! — закричал в ответ Руслан, увидев, что вся троица бежит к нему, размахивая дубинками.
Но кто остановит цивилизованного бандита?
Никто, казалось, их не остановит. И даже профессор Минц, который бежал сверху по лестнице, чтобы встать между детьми и нападающими, не успел ничего сделать.
За три шага до юных химиков бандиты остановились. Не по своей воле.
Из распылителей вырвался нейтрализатор химической опасности.
И на глазах у всех Неунывных и его охранники превратились в грязного цвета жидкость.
— Что вы наделали! — воскликнул Минц. — Вы их убили?
— Нет, — скромно ответила девочка — Они живые… только жидкие.
И все увидели, как грязная жидкость шустро потекла по ступенькам и устремилась в подвал.
Минц посмотрел на жидкость с сожалением и сказал:
— Главное, что мы спасли наш любимый город.
В ответ на его слова здание школы покачнулось. Оно не упало, не рассыпалось — оно куда-то поехало.
Все выбежали наружу.
Страшно подумать, что творилось с Великим Гусляром!
Как выяснилось впоследствии, Леонид Борисович Мощин, возглавив дворников, начал новую кампанию по борьбе со снегом.
Насыщенная жирной слизью земля не выдержала, и весь город пополз, набирая скорость, к реке Гусь. И затем поплыл по ней, постепенно погружаясь в черную воду.
Но жители успели выбежать из домов и не последовали за городом. Они стояли на косогоре, который был раньше набережной, и смотрели, как проплывают мимо памятники архитектуры. Плакали и мерзли.
— Как жалко, — сказала девочка с лейкой. — Придется все начинать сначала.
— Ничего, восстановим, — ответил мальчик Руслан. — Главное, мы ликвидировали опасность.
Посреди реки, на крыше Гордома, металась человеческая фигурка. Это был Мощин.
Он просил, требовал, умолял, наконец, чтобы его сняли и переправили на берег.
А из реки поднялись странные жидкие слизняки, оказавшиеся на поверку переродившимися бандитами. Они тянулись к Мощину.
— Не смотрите, дедушка Минц, — попросил Руслан. — Это зрелище не для пожилых. Вы привыкли жить в мире, где можно договориться. А у нас другие законы.
Но Минц не отвернулся, он увидел в толпе Корнелия Удалова, начальника стройконторы, и крикнул ему:
— Корнелий, пора город поднимать из руин. Ты готов?
— А как же! — ответил Удалов.
⠀⠀
Я совершил подвиг. Вернее, я совершаю его ежечасно и ежеминутно.
Мой подвиг выражается в том, что день за днем я не делаю ничего. Пью отвратительную воду, ем разведенный этой водой супчик из сублимированной курятины или из сублимированных креветок. Бреюсь электробритвой и играю сам с собой в шахматы. А чаще всего пью спирт, которого здесь очень много. Мне за всю жизнь его, конечно, не выпить.
Хорошо, что здесь есть электробритва: можно бриться и при этом не смотреть в зеркало. Я ужасно злюсь, когда случайно вижу в зеркале свое испитое лицо с отеками под глазами и брылями как у бульдога и вспоминаю, что мне сорок два года. Мне тысяча сорок два года!
День за днем я смотрю телевизор, не понимая языка и смысла передач. Иногда вдруг появляются цвет и звук, и несколько минут подряд я вижу красивых женщин с рыжими волосами, мужчин с греческим профилем и смеющихся детей. Они ведут разговоры на непонятном мне языке, иногда бродят среди цветов, входят в странные округлые здания. А потом все это исчезает. Настроить технику так, чтобы передача шла беспрерывно, мне никак не удается. Порой, очередной раз настраивая телевизор, я развлекаюсь мыслью, что раздвоенность изображения — не дефект, а лишь художественный прием. Просто у них такие представления о прекрасном. Впрочем, на самом деле я не знаю о них ничего.
Давным-давно, когда я был глупым мальчишкой и смотрел все боевики подряд, то предпочитал те из них, в которых герой спасает человечество. Потом я пошел в летное училище, потому что мечтал совершить свой собственный подвиг (и думаю, что вряд ли был в этом оригинален). В воображении смутно рисовались обломки догорающего самолета, прижавшаяся ко мне пышногрудая блондинка в разорванной блузке и я сам, гордый и непреклонный, несмотря на кровь, сочащуюся из раны на левом плече.
Если бы я тогда знал, при каких обстоятельствах и как мне действительно придется проявить героизм, я бы, наверное, повесился. Впрочем, сейчас мне это в голову не приходит…
Я служил летчиком-испытателем до тридцати восьми лет, имел отличный послужной список и ни разу не был в бою. Получив предложение перейти в группу космонавтики, я понял: это мой последний шанс что-то совершить в жизни.
Через два месяца я уже числился летчиком-испытателем Института гражданской авиации и носил красивую черную форму с золотыми нашивками.
Институт формально занимался усовершенствованием гражданских самолетов, а на самом деле работал над созданием новых космических кораблей. Я был потрясен, когда нам показали их в первый раз, поскольку видел нечто подобное только в кино» Сказать, что новые корабли были прекрасны, — значит ничего не сказать. Обтекаемой формы капсула из сияющего голубого металла похожа на увеличенную в миллион раз каплю чистой воды. Внутренняя обшивка залита слоем прозрачного вещества, звенящего при ударе, как хрусталь. Один мой коллега, видимо кропавший на досуге стихи, заметил, что капсула воплощает идею стремительного полета. Называлась она совершенно по-дурацки — «Звезда» (у конструкторов, насколько я помню, с названиями всегда было туго).
— Перед вами, — гордо сказал пожилой коротышка, которого все звали инструктором, — миниатюрный космический корабль нового типа, предназначенный для отражения внешней агрессии. Позднее вы ознакомитесь с его устройством. Рассчитан на управление одним пилотом. Вопросы есть?
Наверное, вид корабля подействовал на меня чересчур сильно, оживив в памяти детские фантазии о космических сражениях. Все остальные молчали, а я, хоть и знал по опыту, что нет ничего хуже вопроса, заданного не вовремя, не удержался и спросил, что такое внешняя агрессия.
— Под внешней агрессией подразумевается агрессия инопланетян, — преспокойно объяснил инструктор.
У меня перехватило дыхание. Наконец-то появилась реальная возможность совершить подвиг, отдать свою жизнь и спасти Землю.
— Разве… разве они существуют? — пробормотал я.
— Ну, никаких реальных данных о внеземной жизни пока не имеется, но теоретически это возможно. Поэтому мы обязаны быть готовыми к тому, что инопланетяне вдруг появятся.
Я почувствовал разочарование и, что называется, полез в бутылку.
— А вдруг инопланетяне окажутся не агрессивными?
— А вдруг они окажутся очень даже агрессивными, а Земля будет совершенно безоружна? — парировал инструктор.
Тогда я в очередной раз поразился, на что только не уходят деньги налогоплательщиков, и решил больше об этом не думать. В конце концов, один из этих денежных ручейков тек в мой собственный карман…
Наутро нас собрали в демонстрационном зале. Инструктор притащил из вивария маленькую серую дворнягу и пообещал на ее примере показать надежность самой капсулы и ее системы жизнеобеспечения.
— Сейчас, — сказал он, отстегивая поводок и засовывая собаку в прозрачную модель корабля, похожую на круглый аквариум с металлическими трубками внутри, — сейчас вы увидите суть новейшей технологии. Как вам ясно, это абсолютно секретная информация. Итак, мы помещаем в капсулу живое существо, герметизируем капсулу и заполняем ее неким газом.
Он нажал пульт дистанционного управления, стеклянный люк аквариума закрылся, и собака мгновенно замерла. Не свалилась, не сдохла, а именно замерла, будто превратилась в чучело.
— В таком состоянии, то есть в гиперсне, — торжествующе прокричал инструктор, — собака теоретически может находиться столетиями. Вам необязательно знать подробности, достаточно того, что все ее жизненные процессы приостановлены. Можно сказать, собака замерзла.
Отвратительное было зрелище — неподвижная лохматая собака с нелепо разинутой пастью. Больше всего это смахивало на заспиртованный экспонат.
В следующие несколько часов инструктор опускал аквариум с неподвижной собакой в кислоту, ставил его в жидкий азот, помещал в муфельную печь. Внутри аквариума ничего не менялось, и собака все так же таращилась остановившимися глазами.
— А теперь, — инструктора просто распирало от гордости, — когда вы видели возможности разработанной нами стекловидной оболочки, я продемонстрирую свойства газа, который ее заполняет. Сейчас я откачаю газ, автоматически будет подан кислород, и подопытное животное вернется к жизни.
Он откачал газ — собака мгновенно зашевелилась и принялась вертеться в аквариуме, ища выход. Не найдя его, она устроилась в углу, положив голову на лапы, и с невыносимой тоской в глазах стала смотреть сквозь стекло.
Занятие окончилось, но собака так и осталась в аквариуме. Заходя порой в демонстрационный зал, мы видели, как автоматический пищераздатчик выдает ей отвратительные коричневые лепешки и наливает в миску воды. Собака жадно все съедала, выпивала воду и тут же укладывалась в свой любимый угол. Экскременты проваливались сквозь сетку в полу и перерабатывались, кислород подавался автоматически, а сквозь стеклянную стену собака видела окружающий мир, то есть нас и инструктора, произносившего очередной спич в честь современной науки. Шерсть у нее облезала с каждым днем, а глаза постепенно тускнели. Через одиннадцать дней аквариум убрали, а от уборщика мы узнали, что он нашел собаку дохлой. Разумеется, начальство этот факт не афишировало.
Как раз в то утро, когда собака сдохла, нам наконец-то рассказали, в чем будет состоять наша работа. Я всегда отличался чрезмерно буйной фантазией, но тут просто ушам своим не поверил. Итак, капсулы, начиненные оружием, в том числе ядерным и бактериологическим, планировалось разместить в нескольких десятках стран. При этом летчики должны были погрузиться в гиперсон на пять лет. Идея состояла в следующем: разрозненную по всему миру, готовую к бою армаду будет практически невозможно уничтожить внезапной атакой из космоса. А в случае войны так: по команде из центра управления, который на всякий случай продублирован, сотни капсул мгновенно вылетают из подземных шахт и несутся к предполагаемой цели, то есть к кораблям противника, зависшим над родной планетой, а то и над какой-нибудь другой. Летчики находятся в гиперсне до последнего момента, не растрачивая запаса продовольствия и кислорода, а также избегая стресса от перегрузок; затем они одновременно просыпаются, получают инструктаж и начинают действовать.
— Какие вопросы? — мрачно спросил инструктор, поглядывая на меня с подозрением.
Я понял, что попал в разряд так называемых «умников», на которых любое начальство отыгрывается при первой возможности, и сказал на всякий случай, что вопросов не имею.
Зато у других их оказалась масса. Больше всего людей пугал не тот факт, что их заморозят, как бройлерных кур в пакетиках, а перспектива случайной разморозки или голодная смерть в случае поломки системы связи.
— Так я и думал, — сказал инструктор, — так и думал, что вы встревожитесь. Напрасно! Запаса сжиженного кислорода и еды в каждой капсуле хватит на несколько лет. Есть у нас и регенерационная система, и атомный источник энергии, и люминесцентное освещение. Более того, на случай приземления в зоне, оккупированной инопланетянами, или на чужой планете, имеющей кислород, мы предусмотрели фильтры, обеззараживающие кислород и воду. Сейчас вам будет продемонстрирован учебный фильм…
Тут я не выдержал и спросил, какие у них планы относительно наших полетов к чужой планете и зачем для войны с инопланетянами бактериологическое оружие.
— Да никаких планов! — взвился инструктор. — Конечно, все это вам не потребуется, вы спокойно проспите годик и заработаете кучу денег. Мы просто думаем о будущем. Что касается системы связи, там предусмотрен пятидесятикратный запас надежности. Думаете, стало бы правительство просто так разбрасываться кораблями?
И мы начали смотреть фильм, где при помощи отличной компьютерной графики нам показали уничтожение летающей тарелки.
Перспектива пять лет кряду проспать в морозилке никого не обрадовала. Думаю, всем припомнилась серая собачонка из демонстрационного зала. Правда, когда нам сообщили сумму гонорара, а также страховки, мы заколебались, ибо в других обстоятельствах заработать такие деньжищи всего за пять лет просто невозможно. В общем, сначала согласились самые отчаянные, а потом и все остальные. Но на душе у нас скребли кошки…
Потом мы подписали кучу бумаг — дополнительный контракт, завещание, страховки, отказ от претензий и клятву о неразглашении. Прошли еще один курс обучения, торчали по две недели в своих капсулах, полностью отрезанные от внешнего мира, и питались концентратами.
Чтобы не было скучно, я тайком протащил на борт кучу старых журналов и шахматы. Кто-то из моих предшественников поставил на бортовой компьютер игру в карты на раздевание, хотя вообще-то устанавливать подобные игрушки строжайше запрещено. Были у нас и телевизоры, однако их специально отключили с центрального пульта — очевидно, чтобы сделать наше заточение более мерзким. Тем не менее, повозившись с электроникой, я сумел включить свой телевизор и довольно неплохо проводил время. В общем обстановка смахивала на дешевую гостиницу в провинциальном городе, если не считать кучи приборов и огромных часов, показывавших текущее время, месяц, год, век и даже тысячелетие.
Но всему хорошему приходит конец, и в один прекрасный день меня и мой корабль доставили в пустыню, поместили в подземную шахту и велели приготовиться к выполнению задания. Ребята пожелали мне ни пуха ни пера, я занял свое место в кресле, почувствовал на мгновение легкую дурноту и… и взглянул на бортовые часы.
Они показывали 2999 год. Я не поверил. Я решил, что часы испорчены, бросился к приборам, попытался связаться с центром управления — и не смог. Затем до меня дошло, что стены изменили свой цвет, превратившись из серебристых в угольно-черные. И лишь тогда я все понял.
Я проспал под землей тысячу лет, проспал вместе с бактериологическим и ядерным оружием, запасами куриного супа и развлекательными журналами. И случайно проснулся из-за какого-то сбоя системы.
Первое, что я сделал, — это хорошенько напился, благо наши ребята в самом начале технического инструктажа с радостью выяснили, что для охлаждения корабля при входе в атмосферу используется чистейший спирт. Помню, как, напившись, я долго таращился на фотографию Клаудии Шиффер, плакал и говорил, что мы с ней остались вдвоем и лишь она меня поймет. На следующий день я принялся изучать наркотики, находящиеся в бортовой аптечке. Этого добра было предостаточно, и я тут же начал использовать его по назначению. Способность нормально мыслить вернулась ко мне недели через две, и до меня вдруг дошло: в бортовом компьютере мог находиться вирус, занесенный моей игрушкой. Так оно и оказалось. Система связи не сработала в свое время именно из-за хорошенькой негритянки в желтом бикини, с которой я и мой предшественник резались в стрип-покер. Я не знал, почему обо мне забыли и что вообще произошло на планете за тысячу лет, но центральный пульт управления наверняка провалился в тартарары, поэтому восстанавливать связь смысла не было. Тем не менее я решил этим заняться. Корабль находился под землей, обшивка из сверкающего металла сгнила (это я проверил первым делом), к тому же самостоятельный взлет без команды извне все равно предусмотрен не был. Остался лишь стеклянный аквариум, обеспечивающий полную герметичность. Я находился в положении той самой подопытной собаки, а вся разница — лишь в отсутствии любопытных зрителей.
Приборы, кроме системы связи, оставались целехонькими, я включил телевизор и впервые увидел на его экране те самые раздвоенные тени и короткие цветные обрывки передач, которые потом начал называть для простоты «рекламными вставками». Мир, появлявшийся в них, показался мне чужим и непонятным, но все же там были люди. Я выпустил зонд, и приборы показали, что за бортом есть кислород, поэтому теоретически в любой момент я мог открыть шлюзовую камеру и вылезти наружу. Если кислород там есть, а телепередачи идут, значит, можно попытаться пробраться к людям. Тут-то меня и пронзила мысль: а стоит ли?
Мне ясно представился какой-нибудь викинг (или кто там жил в десятом веке), пытающийся найти свое место в веке двадцатом. Что он смог бы делать? Торговать горячими сосисками или подметать улицу? И то вряд ли — для начала необходимо выучить язык.
Я стал раздумывать о том, что же делать, но в голову ничего не лезло. Тогда я собрал в стопку все журналы и лег с ними на койку, надеясь, что мои современники, от которых уже и костей наверняка не осталось, подадут мне какую-нибудь идею. Я читал о браках и разводах кинозвезд, о премьерах и выставках и все не мог поверить, что моего мира больше нет.
И тогда мне попалась статья о Тутанхамоне. Он жил в четырнадцатом веке до нашей эры в Египте, был фараоном и умер совсем молодым. Его гробница, набитая золотом и всякими статуями, простояла неприкосновенной до девятнадцатого века — даже увядшие цветы на шее Тутанхамона сохранились. Один археолог по имени Картер нашел эту гробницу, вытащил из нее мумию и прославился на весь мир. После этого и сам Картер, и все члены его экспедиции умерли от неизвестной болезни, которую назвали «проклятие фараонов».
Тогда я впервые задумался о том, что я смогу принести людям, живущим сейчас? Бактериологическое оружие? Ядерные боеголовки? Возможно, все это у них есть, и вооружение моего корабля для них не опаснее, чем для меня — кремневое ружье. А может быть, у них вообще нет войн и наступил золотой век — кто его знает? Может быть, у меня в крови гуляют вирусы вроде гриппа или ветрянки, а для теперешних жителей Земли они смертельны. И я один могу вызвать пандемию. К тому же мне даже не объяснить им, кто я и откуда взялся. Но даже если они все поймут, то лучшее, на что я могу рассчитывать, так это на местечко в музее, а худшее — в какой-нибудь секретной лаборатории.
Я заснул и увидел себя в родном городе. Вновь, как тысячу лет назад, мчались автомобили и сияли витрины. Тутанхамон проснулся и шел в золотой маске по моей улице, неся людям имена позабытых божеств и затаившиеся до поры древние болезни, развеивая по ветру семена увядших цветов. Золотая маска улыбалась, она гляделась совершенно чужеродной по отношению ко всему, что ее окружало, и этим была страшна. Я понял одно: только сумасшедший ученый может радоваться встрече с тем, кто проспал тысячу лет в гробнице…
Следующие два дня я опять читал журналы, пока наконец не наткнулся на длинную статью о буддийской религии. Автор статьи утверждал, что высшая мудрость — это недеяние. И тут до меня наконец дошло: все, что мне осталось в жизни, это подвиг недеяния. Я никогда не раскрою стеклянную дверь и никогда не полезу наверх. Возможно, этим я спасу человечество. По крайней мере, вероятность такая есть.
Вот уже четыре года я читаю стопку старых журналов. Иногда для развлечения размышляю о самоубийстве, но каждый раз не решаюсь это сделать. Я выучил наизусть статью о недеянии и статью о Тутанхамоне, иногда режусь в покер со своей компьютерной подружкой, беспрестанно пью и всем этим совершаю подвиг, который тем выше, что никто и никогда не узнает о нем.
⠀⠀
Дорога петляла между грязными, заваленными мусором холмами. «Если это можно назвать холмами!» — подумал Лис, оглядываясь по сторонам. Шел он по равнине, черной, несимпатичной, чуть-чуть всхолмленной, заваленной обломками непонятного происхождения. Сам он утверждает, что забыл, зачем там оказался, а я не представляю себе другого варианта развития событий, потому что от Лиса могу ожидать чего угодно, кроме обыкновенной человеческой ежедневной работы. Лисом он назвал себя сам… а что, похож, хотя я встречала и более лисоватых людей. Но глаза, эти хитрые лисьи глаза ни с чем не спутаешь! Бедняга Лис, потерявший способность превращаться в себя настоящего и изредка вынужденный браться за глупые человеческие дела!
На горизонте возвышалось что-то похожее на лес. Он был далеко, а солнце жарило явно не по-северному. Лис где-то с удовольствием потерял рубашку и остался в одном синем комбинезоне; поле чуть звенело, но это был звон разжаренной земли, а не пугающей армады малюсеньких вампиров, из-за которых так не хочется раздеваться. День длился, лес не приближался, Лис устал и прилег на землю, лишь нашел к чему привалиться. Это был торчавший из груды щебня угол заржавленного железного ящика.
Лис достал из кармана зажигалку, сигареты, медленно и с удовольствием закурил. Вспомнить о причине и цели своего движения он не то чтобы не пытался, но даже прикладывал все усилия, чтобы не вспоминать. Ну, зовут Лисом, вышел он себе в поле, сигареты есть — чего еще надо для жизни? Эх, будь я на его месте! Можно было бы и придумать что-нибудь для себя — прошлое, будущее, — а он не хочет. Курит, смотрит вдаль на непонятный лес, щурится на солнце. Лес кажется ему необычным — словно это и не лес вовсе, а одно, странно расширившееся дерево, с ветвями, обжитыми не то летучими мышами, не то летучими лисицами. Какой-то неправильной формы у него крона, угловатая в одних местах и неожиданно ровная в других, будто эта крона не из листьев. И вроде бы под деревом виднеются какие-то домики… или так лишь кажется в жарком полуденном мареве?
Сигарета погасла, и курить больше не хотелось. И идти тоже не хотелось. Но Лис вдруг обнаружил, что уже идет: то, что он увидел там, на горизонте, заняло все его внимание. И точно — огромное дерево с кроной очень странной формы и три-четыре домика под ним — кажется, бревенчатые, с крытой черными листьями крышей.
Постепенно на фоне яркого неба показались высокие синие флагштоки с неподвижно повисшими флагами, а затем донесся неясный шум и едва уловимый запах воды. Где-то там впереди было море. Где? Может быть, сразу за этим деревом или чуть подальше. Но перед глазами выросло высокое кольцо каких-то неизвестных кустов, похожих на разноплеменную сирень — чайнскую, фарсийскую. Посажены они здесь были, видимо, специально, дорога раздваивалась и обтекала их с двух сторон так, что обзор они загораживали совершенно. Лис обогнул кусты, увидел то, что открылось за ними, и ноги его подкосились. Он опустился на колени в траву и долго вытаскивал из пачки сигарету.
А дело в том, что увидел он растущий на дереве фрегат. Или, может быть, клипер. Отсюда было заметно, что этот фрегат (или клипер) именно растет — ветви-шпангоуты уже обтянулись обшивкой, в бортах прорезались дупла пушечных портов, а где-то в несказанной вышине дерева ползала маленькая человеческая фигурка, которая подрезала лишние веточки, явно формуя из того, что осталось, какую-то скульптуру. Носовой лев был сделан именно таким способом — отрезанием лишних веток. Вот и сейчас в районе его пасти сидел верхом на ветке, проходящей чуть ниже, загорелый седой мужик с окладистой бородой и секатором подрезал подросшие зубы хищника.
Лис решился и вошел под сень дерева. Перед ним открылась целая верфь — с бревнами, досками, парусами под навесом, с несколькими небольшими лодками, уже, видимо, отрезанными от дерева, а слева от растущего корабля возвышался двухэтажный дом с пристройками, рядом — еще один домик, поменьше. Люди суетились, таская какие-то бочки, доски, шпильки. Навстречу Лису вышла длинноногая стройная блондинка в красном комбинезоне; она явно направлялась к дереву, но, завидев гостя, подошла к нему:
— Показать вам корабль?
— А как это вы его выращиваете?
Девушка повела его к дереву и на ходу принялась рассказывать. Оказалось, дерево подкармливается специальным зеландским составом с растворенными в нем материалами: лесом различных пород, железом в виде гвоздей и шпилек, а сейчас уже начали растворять краску, потому что скоро дело дойдет и до нее. Разумеется, для того, чтобы готовить раствор и удобрять им дерево, необходимы рабочие руки, а их всегда не хватает. Сами знаете, что в нынешней обстановке мало кто захочет заниматься таким странным делом. Кроме того, все время норовит вырасти что-нибудь лишнее, надо подрезать. Скульптуру выращивать очень тяжело. Вон там наверху работает Ящерка, подрезает веточки. Знаете ли, каждую ночь выстреливают новые побеги. Сейчас приедет Капитан, привезет уайт-спирита, чтобы протереть срезы, — тогда расти перестанет.
— А можно к вам устроиться работать? — неожиданно для себя спросил Лис.
— Можно, но вопросы к Капитану. Он скоро приедет. Тебя как зовут?
— Лис я.
— А я — Зайка. Очень приятно. Ну, походи тут пока, познакомься с народом, а мне, честно говоря, некогда.
Лис развалился на скамейке перед домом, а Зайка, сама решительность, отправилась перемешивать какой-то состав в огромной бочке. К Лису, приметив в его руках почти полную пачку сигарет, тут же слетелись несколько человек — кто стрельнуть штучку, кто просто составить компанию. «Лис. Очень приятно. Лис», — представлялся Лис, раздавая сигареты. Рядом с ним уселся черноволосый обладатель больших зеленых, как у домового, глаз, потом еще несколько молодых парней в замасленных комбинезонах; седой мужик слез со своего форштевня и тоже приблизился к скамеечке. «Курим, значит?» — вопросил строго и извлек из-за пояса свою собственную сигарету.
— Ну, где же Капитан? — проворчал он, присаживаясь. — Снова же все отрастет!
Лис мог смотреть часами на ясное летнее небо. Но тут над его головой раздался громкий голос, произнесший все то же «Курим, значит?». Лис обернулся: из окна на втором этаже выглядывало длинное бледное лицо в металлических очках; из-за уха торчал карандаш. Этот молодой человек был настроен решительно. Не иначе, он — из здешних начальников.
— Да вот, понимаешь, Мишаня, новенький пришел, сигареток принес, — сказал зеленоглазый домовой.
— Ага, собирается работать, а сам команду совращает? Ну-ка, подымайся ко мне.
Команда разбрелась по своим местам, а Лис покорно побрел наверх, куда вела узкая деревянная лестница. В доме, сложенном из толстенных сосновых бревен, было довольно уютно, насколько вообще может быть уютно в длинной мастерской. Верстаки вдоль стен, какие-то резные деревянные украшения, еще не прилаженные к фрегату… неужели их тоже пихают в тот самый раствор? В глубине мастерской топорщил ребра будущий ботик. «А почему этот не на дереве?» — удивился Лис.
— Ну, значит, будешь у нас работать. А делать умеешь что? — спросил его тот, кого назвали Мишаней. Видимо, его полное имя было Медведь. Честно говоря, на медведя он походил не очень — длиннющий, тощий, бледнолицый, сам похожий на карандаш, который хранил за ухом. Но зато в его решительности Лис усмотрел что-то общее с Зайкой.
— Ты раньше корабли выращивал?
— Да что вы, кто же их сейчас выращивает! Я вообще не помню, что делал. Так, вроде по дереву чего-то… топором, помню, махал… пилой там… А вот конкретно — забыл.
— Амнезия, что ли?
— Не помню.
— Да, тяжело с тобой. Ладно, поговоришь с Капитаном. Только, пожалуйста, не мешай команде работать. Походи пока, посмотри. — Он отвернулся к своему чертежу и достал из-за уха карандаш. Потом сказал: — Можешь пока подняться на дерево, посмотреть на фрегат. Смотри не упади!
— Ну, лазаю-то я хорошо, — неожиданно вспомнил Лис.
— Правда? Ценное качество.
Лис вышел из дому и направился к дереву. Наверх, к кораблю, вел довольно неплохой трап из специально выращенных коротких веток. Лис поднялся на корабль и оттуда, с высоты, увидел, как по знакомой ему дороге движется зеленого цвета колымага, поскрипывающая от усердия. «А вот и Капитан едет», — раздался женский голос. Лис поднял голову: на баке корабля невысокая темноволосая девушка в грязных шортах подрезала огромным секатором маленькие веточки, растущие из деревянного птичьего кулака.
— А что это будет, милая? — спросил Лис.
— Это битинги для фок-мачты, — устало пояснила девушка. Вероятно, ей задавали подобный вопрос не в первый раз. — А ты работать собираешься или экскурсант?
— Я… как это говорят? — и то, и то. Вот, пришел сюда, а тут у вас — такое. Может быть, возьмут поработать?
— Может быть, и возьмут. Пойдем-ка к Капитану.
Въехав на территорию верфи, колымага остановилась под деревом. Из нее выгрузился основательный человек с аккуратно подстриженной бородкой, в костюме-тройке. Лис удивился, как он легко несет к дому четыре огромные белые канистры. Да, это — Капитан. У такого человека может вырасти не только фрегат, но и целый винджаммер[83], если ему это действительно понадобится… Завидев идущую ему навстречу девушку (наверно, это и была та Ящерица, о которой говорила Зайка), Капитан легко перебросил две канистры из одной руки в другую и в качестве приветствия дотронулся до плеча девушки. Лис спустился с дерева и подошел к ним.
— Ящерка сказала, что ты у нас работать хочешь? — весело спросил Капитан и заглянул Лису прямо в глаза. — А делать-то что умеешь?
Капитан как-то располагал к себе. Он вдруг показался Лису более надежной опорой, чем обладание собственным именем и воспоминаниями. И Лис понял, что попался.
Он рассказал Капитану все то же, что говорил Мишане, и вмиг оказался принят, — видимо, рабочих рук тут действительно не хватало. И тут два раза прозвонила рында.
— Идем, — поманила Ящерка, — звонят к обеду.
Еду раскладывала маленькая подвижная очкастая блондинка, которую Лису представили как Бяшку.
— Ну, Бяшка сегодня расстаралась! — одобрительно сказал седой бородач, подливая соус в суп.
— Нет! — возразил зеленоглазый. — Разве ж это еда — суп? Еда должна быть твердой. Вот, например, картошечка. Или каша гречневая. С котлетами.
— Бассет! — громко отозвалась Бяшка. — Тебе что, моя еда не нравится?
Бассет посмотрел на нее испуганно и печально и сказал:
— Нет-нет, ну что ты, Бяшечка! Конечно, нравится. Еда просто замечательная. Но… жидкая. — Он подождал, пока Бяшка отвернется, слил жидкость из супа в тарелку к Ящерке, а та взамен подкинула ему пару кусочков картошки.
— А я картиночки принес, — объявил Капитан и показал на свой стоящий в углу дипломат. — Но только после обеда. Ешьте пока.
— А я там есть? — с робкой надеждой спросила Ящерка.
— Одна только.
— Ну вот, — вздохнула она, — как всегда!
Обед прошел в торопливом молчании, все старательно жевали, чтобы поскорее освободить стол для картинок. Тарелки как-то мигом собрались в кучу. Лис оказался последним: суп действительно был вкусным. По столу пробежалась резвая тряпочка — и на свет Божий явились картинки в фирменной разноцветной упаковке. Сами картинки тоже были цветными, на каждой из них — корабельное дерево в разных видах, и все члены команды, по отдельности и вместе, за работой или отдыхом.
— У меня две новости… — начал Капитан.
— Хорошая и плохая? — с ехидцей перебил его Мишаня — Что, денег не дают?
— Это плохая. А хорошая — дают, но не сразу. Наглия обнаглела, деньги выслали еще двенадцатого, а к нам они пока не пришли. Пока ждем. Вот такие пироги с котятами, их едят, а они пищат.
Лис вздрогнул, но никто из собравшихся и ухом не повел, — видимо, это выражение Капитана было часто употребимым. Картиночки досмотрели и затем расхватали свои чашки с чаем. Лису досталась широкая бадейка с надписью: «С 9 апреля». Потом отправились курить. Бородач грозно выкрикнул:
— Кто обед готовил?!
— Я, — донесся из-за стойки тоненький, притворно испуганный голосок Бяшки.
— Спасибо! — провозгласил Седой, и все двинулись вниз. Видимо, и это было привычным ритуалом.
— Девиз нашей верфи — «Зашпаклюем!» — объясняла Ящерка Лису, пока все курили на скамейке под ярким солнышком. — Боевой клич — «Фантаст!». Это наш боцман. Ты его еще узнаешь. Если что не так, сразу зовут его. Он может давать дереву ценные советы, и дерево слушается. Но он уехал за кое-каким инструментом и чего-то пропал.
Лис, ничего не отвечая, расслабленно смотрел вперед и вверх, на так полюбившееся ему небо с исчезающей в нем бело-голубой церковью.
— Смотрите, — сказала Ящерка, показывая на торчавшую между двумя мастерскими деревяшку, — кажется, кто-то новое дерево посадил.
— Да нет, — возразил один из строителей, с которым Лис еще не успел познакомиться, — оно само выросло. Почва-то хорошая, удобренная.
— Ишь чего удумали, черти! — Седой подошел к деревяшке, выдернул ее из земли и показал собравшимся проклюнувшиеся белые корешки. — Твою дивизию! Вы так не шутите! Оно ж если тут вырастет, то оба дома выворотит.
Сверху раздался одинокий звон рынды.
— Чего сидите? — вопросил Седой. — Работать пора!
Лис и не заметил, как оказался на скамейке один. Жаркое летнее небо обнимало его вместе с землей, которой касались Лисовы ноги, так что ему казалось, будто он и эта земля приблизительно одинакового размера — как двое детей, которых отец обнимает одновременно. Зато отец-небо здесь был поистине огромным — совсем не таким, как в ста метрах от этой скамейки, за кустами, на помоечном поле.
И тут появился тот, кого на верфи звали Фантастом: невысокий коренастый голубоглазый блондин с уже знакомой Лису аккуратной бородкой. Он нес небольшой, но явно тяжелый матерчатый саквояж — и мигом скользнул с ним в мастерскую. Тут же откуда-то из-за дерева донесся чей-то жалобный крик: «Фанта-а-аст!»
Кажется, это был голос Бассета. Ну конечно: «Фантаст!» — тут боевой клич. И Лис с удовольствием представил, что он и сам будет так призывать Фантаста. Даже уже сейчас пора, чтобы получить указания. Но пока не хотелось. Может быть, с завтрашнего дня… а сегодня — посидим на солнышке.
— Приезжает твоя тетушка! — Кенди (моя жена) вбежала на террасу, размахивая каким-то листком. — Вот, только что принесли! — И, улыбаясь, она протянула мне этот листок.
Оказалась, телеграмма. Я взял ее, а Кенди передал кисти.
Видите ли, я художник. И надеюсь, когда-нибудь краткое изложение моей биографии появится хотя бы в «Малой истории искусств». Меня будет легко найти, поскольку моя фамилия должна стоять сразу же после Пикассо… Правда, не все разделяют такую мою уверенность. Вот мой сосед, мистер Стоун говорит, что если в аду есть стены, то они непременно должны быть украшены моими картинами. Но я плевать хотел на мнение выжившего из ума старикашки! Пускай мои картины висят хоть в аду, хоть в раю, хоть в придорожной забегаловке, где всего пять посетителей в неделю!.. Впрочем, насчет забегаловки я погорячился. Ведь не все такие идиоты, как мой сосед. Кенди, например, прекрасно разбирается в современном искусстве.
Я познакомился с ней прошлым летом на выставке декоративных собак, где писал портреты дам-устроительниц выставки и их четвероногих друзей. Если по мне, так услуги фотографа обошлись бы им гораздо дешевле. Я сказал об этом Клайду. (Клайд — мой приятель. Сначала эту работу предложили ему, а он уступил ее мне. По дружбе.) «Зачем им эти дурацкие портреты?» — спросил я имея в виду дам-устроительниц. «Наверное, чтобы повесить их над камином», — ответил Клайд. На том мы и порешили.
В тот день было настоящее пекло. Краски буквально плавились на палитре. Мне удалось устроиться с относительным комфортом на открытой веранде, рядом с громкоговорителем. Время от времени в громкоговорителе что-то щелкало, потом раздавалось шуршание, и следом: «Уважаемые участники выставки, разберитесь по породам и приготовьтесь к параду!» Или: «Господа участники, тщательно оботрите морды от слюны для облегчения осмотра зубной системы!» Или: «Сейчас состоится награждение призеров! Владельцы без намордников награждаться не будут».
К середине дня у меня просто рябило в глазах от всех этих болонок, шпицев чихуахуа, пекинесов и французских бульдогов…
Я заканчивал портрет президентши какого-то общества (названия не помню) по охране животных и ее мопса. От жары собаку все время клонило ко сну, а как только она засыпала, туг же начинала храпеть, и президентше постоянно приходилось ее тормошить Наконец, поднявшись со своего места, дама подошла ко мне, чтобы полюбоваться на себя и свое «золотце».
— Ну знаете ли, молодой человек! Это где же вас научили писать такие картины?! — закричала она, едва взглянув на портрет. — По-вашему, я такая толстая, с тремя подбородками и пальцами, похожими на жареные колбаски? Господи, а это кто? Кого это я держу на руках на вашей карикатуре? О Боже, золотце мое, ты только посмотри! Вместо тебя этот негодяй изобразил какую-то морскую свинку! Вас, молодой человек, пригласили сюда чтобы отображать действительность, а вы…
Я ей сказал что эту «действительность» даже несколько приукрасил, точнее — приуменьшил.
Президентша окончательно взбесилась. Она бегала вокруг меня и кричала, что я хам, наглец и вообще аморальный тип, и все тыкала мне в лицо свою, как она выразилась, морскую свинку. Ну а само «золотце» отказывалось понимать происходящее: оно начало жалобно поскуливать, потом заскулило громче, а когда и это не помогло (президентша так и не угомонилась), залаяло. Стремясь перекричать «золотце», президентша перешла на визг. (Это с ее-то тембром!)
Вокруг нас постепенно собралась толпа Она разделилась на два лагеря кто-то стал на сторону президентши (и таких было большинство), а оставшиеся — на мою сторону. Страсти накалялись все больше — противостояние двух лагерей плавно перешло в жаркую дискуссию о перспективах в живописи.
Точку во всей этой истории — и какую точку! — поставил неизвестно откуда взявшийся фокстерьер с большим рыжим пятном на белом боку. Подскочив к президентше сзади и не переставая вилять хвостом, он вцепился зубами ей в то место, которое повыше бедра, сзади опять же. Президентша охнула, на мгновение замолчала, а потом окрестности огласил звук, похожий на крик марала в брачный период. На этот звук прибежали два охранника, а также девушка, хозяйка фокстерьера. Втроем им удалось оторвать пса от дамы, вернее от того места, куда он вцепился.
— Глупый Джими, что же ты наделал! — сокрушалась девушка, пристегивая поводок к ошейнику пса. Тому нечего было возразить.
Потом охрана проводила нас до ворот.
— Забавно получилось. — Девушка улыбнулась. — Вы не находите?
Я посмотрел на нее. Решалась моя судьба.
— Как вас зовут?
— Кенди.
Судьба моя была решена. Я понял, что с этого момента и до конца моих дней, из всех женских имен я буду любить только имя Кенди, а из всех собак моя любовь будет отдана только фокстерьерам.
Через месяц мы с Кенди поженились…
И вот впервые после нашей свадьбы Кенди принесла мне нерадостные… да что там нерадостные — просто дурные вести.
Я еще раз перечитал телеграмму. Да, сомнении быть не может: тетушка Джилл намерена нанести нам визит.
— Хорошие новости? — спросила Кенди.
— Нет.
— Но как же? — Кенди явно расстроилась. А это самое ужасное для меня — видеть ее такой.
— Кенди, милая!
— А я так мечтала познакомиться с ней. Других-то родственников у тебя нет.
Это чистая правда. Мои родители умерли, когда мне было четыре года. Однако тетя Джилл не позволила мне остаться сиротой и забрала меня к себе. И с того самого момента, как только я переступил порог ее дома, моя жизнь превратилась в кошмар.
Тетушка Джилл… Одно время я даже считал ее сумасшедшей. Она жила в мире нелепых фантазий. И что самое страшное, заставляла окружающих верить во все эти бредни. Однако надо отдать ей должное: рассказывала она всегда мастерски, и даже я, несмотря на здравый рассудок, первые пять минут ее повествований принимал все за чистую монету. А еще тетушка могла неожиданно сорваться с места и уехать неизвестно куда, а потом так же неожиданно вернуться. Вокруг нее постоянно что-то происходило, она становилась участницей каких-то нелепых (подчас странных) событий. Не жизнь, а настоящая карусель. Правда, мне неплохо жилось в ее доме. Я ни в чем не нуждался. Получил приличное образование, много путешествовал, но все же… Как-то раз тетушка накрыла стол на три персоны и объявила, что к ужину у нас будет гость. Карл XVI Густав. Она познакомилась с ним утром. Шведский король как простой смертный прогуливался по бульвару. (Там-то, как я понимаю, его и настиг самый страшный в его жизни кошмар — появление моей тетушки Джилл.) Часы пробили полночь, но король так и не появился. Цыпленок остыл, соус остыл, вино нагрелось я отправился спать голодным. Наутро тетушка сказала, что, скорее всего, король заплутал, разыскивая наш дом. Ну конечно! — точно такая же мысль пришла и мне в голову.
А тот случай в ресторане? (Я вряд ли его забуду. Так глупо я себя еще никогда не чувствовал.) Тетушка увидела своего врача — специалиста по пластической хирургии — и ринулась к нему через весь зал.
— Вы меня избегаете? — спросила она, усаживаясь напротив него.
— Придет же такое в голову, — еле проговорил хирург, подавившись салатом.
— Когда же операция? Я хочу молодо выглядеть! — Тетушка улыбнулась ему так как, наверное улыбался саблезубый тигр, встретив свою травоядную жертву.
— Дорогая Джилл, — начал хирург, сделав большой глоток воды прямо из хрустального кувшина, — вы конечно, можете молодиться, как вам вздумается. Но запомните (и он посмотрел на меня), что между вами и вашим сыном должно быть хотя бы девять месяцев разницы.
А ее поездки на острова за пиратскими сокровищами! А ее акция по спасению морских котиков, когда она и еще десяток таких же сумасшедших дам с транспарантами в руках перекрыли дорогу, по которой через час должен был проехать президент! Котиков тогда она так и не спасла, зато заплатила приличный штраф и провела ночь в участке. О Господи, и эта авантюристка планирует поселиться в нашем доме на две недели? Прощай, покой, прощай, душевное равновесие!.. Нет, ни за что! Надо что-то делать.
Итак, я перечитал телеграмму еще раз: тетя Джилл приезжает завтра. А сегодня…
— Кенди, наш хрупкий мир в опасности! Всеми возможными способами мы должны помешать тетушке приехать к нам. Пожалуйста, иди на почту и отправь тетушке встречную телеграмму. Убеди ее отложить поездку… ну, хотя бы на ближайшее время. А потом мы еще что-нибудь придумаем.
— Но почему? — удивилась моя жена.
— Потому что североамериканский торнадо, цунами и песчаная буря вместе взятые причиняют меньше разрушений, чем моя тетушка Джилл. Она начнет переставлять мебель в нашем доме, она установит свой распорядок, при котором нормальный человек существовать просто не может. А ее знаменитые обеды? По пятницам она готовит особые блюда и уверяет, что они — по мексиканским рецептам. Я видел мексиканцев: милые, доброжелательно настроенные к чужестранцам люди. Им бы и в голову не пришло изобрести такую убийственную смесь. И вообще, моя тетушка самая великая лгунья из всех когда-либо живших на земле. Однажды она подло обманула меня, сказав, что знакома с Пикассо.
— Она была знакома с самим Пикассо?
— А чему тут удивляться Для тети Джилл завязать знакомство со знаменитостью — все равно что стакан воды выпить А вот для меня узнать, что она знакома с Пикассо это было все равно, что… что…
Но я так и не нашел подходящего сравнения. Сейчас поясню. Я ведь всегда рисовал. Всегда, сколько себя помню. Рисовал всюду и везде: в школьных тетрадках (я уж не говорю о бесконечных блокнотах и альбомах), на асфальте, перед соседским домом (потому что перед нашим домом места уже не было), на воротах гаража, на стенах бассейна (когда из него была выпущена вода, конечно), на оберточной бумаге в супермаркете… Понимаете? И вот я узнаю, что моя дражайшая тетушка знакома с Пикассо. С самим Пикассо! Я умолял ее отослать ему мои рисунки… Потом я в течение трех месяцев как дурак каждый день сам забирал почту. Все в школе знали, что я жду письма от Пикассо. Письмо так и не пришло. Тетя Джилл просто-напросто обманула меня. И я до сих пор не могу ей этого простить.
— А теперь — пожалуйста: она хочет ворваться в наш мир и разрушить его! — воскликнул я, подталкивая Кенди к гаражу.
— Но может, она и не разрушит наш мир?
— Нет-нет, разрушит. Обязательно разрушит. И мы будем погребены под его обломками. — Я выкатил на дорожку мотоцикл. — Кенди, милая, пожалуйста, поезжай на почту!
— А что я ей напишу? — спросила жена, помогая мне докатить мотоцикл до ворот.
— Господи, да что хочешь! Главное, чтобы было убедительно. Например: в городе эпидемия чумы, оспы, лучше черной, или холеры (Кенди передернуло от моих слов), или, скажем, смерч пронесся над нашим домом, или…
— Все это мне не нравится, — вздохнула Кенди.
— Что же делать, дорогая, если, кроме нас, некому защитить наш хрупкий мир?
Я толкнул калитку. И… о, силы небесные!
— Ренди мальчик мой! Вот и я!
Смерч над нашим домом, чума, оспа, землетрясение и цунами — все, что я напророчил, сбылось.
— Тетя Джилл! — еле простонал я.
— Здравствуй здравствуй, мой мальчик! — Она потрепала меня по щеке. — Ну, поцелуй же свою тетушку! Ты получил мою телеграмму? Но теперь это не имеет значения, ведь я уже здесь. Это мой сюрприз.
Она все говорила и говорила, а я, широко раскрыв глаза, смотрел на нее. Изумлению моему не было предела: тетя Джилл была одета в брючный костюм из ярко-зеленого шелка, на ногах — такие же ярко-зеленые туфли на умопомрачительно высоких каблуках. И на этот раз тетя Джилл была ярко-рыжей. (Последний раз я видел ее когда приезжал на каникулы: тогда она была брюнеткой, носила платья в восточном стиле а-ля Клеопатра и массивные украшения.) Ну а помимо этого я заметил, что тетушка опять помолодела… Что мне оставалось! — только сказать ей какой-то неумелый комплимент.
— Спасибо, спасибо, Ренди! Ты всегда был очень внимателен! Ну так когда же, когда ты познакомишь меня со своей женой?
— Прости, — извинился я. — Вот, познакомься, это Кенди. Она…
— Дорогая, как я рада! — Не дослушав меня, тетушка бросилась к Кенди с объятьями. — Как я счастлива, дорогая! Именно о такой жене я мечтала для Ренди! Мы непременно подружимся! О, я вижу, ты куда-то собралась? Это твой мотоцикл? Я обожаю мотоциклы! В прошлом месяце я провела две чудесные недели во Франции. У Бельмондо тоже есть мотоцикл. Мы познакомились случайно. Он предложил подвезти меня. Я согласилась. И мы объездили с ним все южное побережье…
Когда тетушка начинала так говорить, на меня будто столбняк нападал.
— Какое бельмондо? — спросил я, стряхивая оцепенение.
— Что значит «какое бельмондо»? Жан-Поль Бельмондо! Так вот, о нашем путешествии…
— Тетушка!
— Да, мой мальчик?
— Кенди проводит тебя в дом.
— Ах, спасибо. Ренди. Да чуть не забыла! Там, — тетушка махнула рукой куда-то за калитку, — там такси. Будь добр, принеси мои чемоданы. Моя дорогая! — Она взяла Кенди под руку, и они направились к дому. — Я бы не отказалась от горячей ванны и чашечки цветочного чая. Как ты завариваешь цветочный чай? (Я не расслышал что ответила Кенди.) Лучше взять поменьше воды но зато добавить еще не распустившихся бутонов шиповника. Итак мы будем пить чай, я знаю чудесный тибетский рецепт, и я расскажу тебе, каким Ренди был милым ребенком…
Они свернули за угол, и я уже больше не слышал щебетания тети Джилл.
Тетушка не только «чуть не забыла» о чемоданах, но и позабыла расплатиться с таксистом. Он смотрел, как я пересчитываю мелочь, как выгребаю из карманов смятые, чудом уцелевшие после покупки нового мольберта бумажки. Потом он, плохо скрывая усмешку (уже после того, как получил на чай доллар), поставил к моим ногам большие чемоданы и стал укладывать на мои вытянутые руки огромные свертки и коробки поменьше. (Почему-то весь тетушкин багаж был обтянут гобеленом. Причем одной расцветки.)
Я застал Кенди и тетю Джилл в гостиной, они мирно беседовали. Я не мог поверить своим глазам: Кенди прямо светилась от счастья. А ведь они общались не более получаса. Бедная маленькая Кенди успела попасть в ловушку, умело расставленную тетушкой Джилл! А чему я, собственно, удивляюсь? И на более закаленных людей тетушкины россказни действовали подобно взгляду удава на кролика. Ничего, решил я, глядя на Кенди, я спасу тебя! Спасу, чего бы мне это ни стоило!
— Ренди, дорогой, кажется, я забыла заплатить таксисту, — сказала тетушка, увидев свои чемоданы.
Я поспешил ее успокоить.
Во время обеда… Нет, сначала все было очень хорошо. Но вдруг чувство, похожее на злость, шевельнулось во мне, когда я увидел, с каким восхищением смотрит Кенди на тетю Джилл, с каким благоговением внимает ее бредням. Я молчал, но мое настроение с каждым глотком вина становилось все хуже и хуже.
— А где вы провели медовый месяц? — прозвучал вопрос. Все-таки я утратил бдительность — тетя Джилл не преминула этим воспользоваться и нанесла первый удар.
— Пока нигде, — ответила Кенди. (Это была наша больная тема) — Сначала надо было внести аренду за дом, потом… потом… Но мы понемногу откладываем деньги, чтобы поехать на острова.
— Кенди хочет сказать, что в этом году мне еще не удалось продать ни одной картины, — вставил я, понимая, что палю из пушек по воробьям.
— Ах, острова! — пропела тетушка, закатив глаза. (Меня она не услышала. Похоже, это следовало расценить как второй удар). — А ведь у меня мог быть собственный остров. Да, где-то в Эгейском море, кажется. Я точно уже не помню! — И она рассмеялась.
— Вам хотели подарить остров, тетя Джилл?!
— Да, милочка.
— И кто?
— Аристотель Онассис. Он сделал мне предложение.
Ну вот, началось, понял я. Психологическая атака! Особо впечатлительных просим покинуть поле боя.
— Ну-ка, ну ка, этой истории я еще не слышал. Надо отдать должное твоей фантазии, тетя! Хочу тебе напомнить, ты просто забыла, но он был женат на Жаклин Кеннеди.
— Мальчик мой, я никогда ничего не забываю! У меня просто нет такой привычки, — строго сказала тетя. — Сначала Аристотель сделал предложение мне, а когда я ему отказала, он с горя женился на вдове Кеннеди. — Она расстреливала меня из всех орудий. — О, деточка! (Это уже для Кенди улыбка и ласковый тон.) Как же это было романтично! Мы летели в одном самолете…
— А я-то всегда был уверен, что у Онассиса был личный воздушный флот, — проговорил я между четвертым и одиннадцатым глотками вина третьего бокала.
— О его личном воздушном флоте, Ренди, мне ничего не известно.
— Тетя Джилл, а что было дальше?
Это спросила моя жена, моя Кенди. И мне стало ясно, что я потерял единственного союзника в этой битве. Кенди переметнулась в стан врага. А я остался в одиночестве.
— Дальше? — спокойно продолжила тетушка. — Онассис подошел ко мне и сказал, что влюбился с первого взгляда и, если я только согласна, нас обвенчают прямо в самолете. А в знак его любви ко мне один из островов в… в Эгейском море будет принадлежать мне.
Я разозлился:
— Он что, повсюду возил с собой личного капеллана?
Однако на меня — ноль внимания.
— И вы отказали ему? — не унималась Кенди.
— Да, отказала. (Мне вдруг показалось что тетя Джилл действительно вспоминает об этом с грустью.) Тогда я была влюблена в одного студента из Йельского университета, славного молодого человека. Я была влюблена. И я была счастлива, да. И поэтому — она рассмеялась, — отказала Аристотелю!
— Почему же с горя он не выбросился из иллюминатора и не утопился в этом самом… в Эгейском море, как тот капитан? — спросил я. — Знаешь, Кенди, у тетушки был поклонник. Вернее у нее было много поклонников. Но это был чертовски богатый поклонник — владелец яхты, виллы, ну и все такое. Как же его звали? Капитан, капитан. Черт теперь и не вспомню! Так вот он, когда тетушка Джилл бросила его, выбросился за борт. Она — бросила, а он — выбросился. Смех да и только! В том месте океан кишмя кишел акулами. Они-то его и съели. Верно я рассказываю, тетя? — спросил я, поднимаясь со своего места, чтобы отправиться за очередной бутылкой вина. Но в дверях остановился и продолжил: — Нет, он не выбросился за борт, и акулы им не закусили. Он заколол себя хребтовой костью стеклянного сомика…
Следующим утром я проснулся в гостиной на диване. Голова раскалывалась. Во рту было сухо и противно, будто я наглотался горячего песка. Но самое печальное, я смутно помнил, чем закончился вчерашний вечер. И надо было еще как-то объясняться с Кенди.
Моя жена готовила на кухне завтрак. Придав своему лицу выражение «виновен, ваша честь!», я подошел к ней.
— Понимаешь, вчера… Даже не знаю, что на меня нашло…
— Будешь завтракать? — спросила Кенди. Но спросила не как обычно. Не как обычно!
— Да, то есть нет. Только кофе, пожалуйста.
Мы сели за стол. Однако что-то было не так — будто чего-то не хватает.
— Тетя Джилл, — подсказала Кенди. — Она уехала.
— Точно! Тетя Джилл! Как же я мог забыть такое! Да, вчера я здорово перебрал. Что? Что ты сказала?
— Она уехала Какое-то у нее срочное дело в Риме.
— Ну конечно! — отмахнулся я. — Просто очередная выходка Помню, как…
— Я проводила ее до такси.
— До такси? — Я огляделся вокруг, точно ждал, что тетушка Джилл вот-вот выскочит из каминной трубы, словно черт из коробки, с криком: «А вот и я, мой мальчик!»
И тут я действительно увидел коробку. Одну из коробок тетушки Джилл, которыми вчера был забит весь наш дом.
Она лежала в противоположном углу комнаты у дивана. Я побежал туда, по пути опрокинув стул. Но вдруг, вспомнив что-то, остановился.
— Ты проводила тетю до такси? Значит, она забыла эту коробку! Где ключи от мотоцикла? Я успею — до аэропорта не так далеко. Кенди, где же ключи? А, вот они. Я успею.
— Ренди, она уехала два часа назад.
— Два часа? Почему?
— Она не хотела тебя будить.
— Понимаю. Я вчера сказал что-то не так?
Кенди не ответила.
— Кенди, пожалуйста скажи. Я должен знать!
— Зачем?
Действительно — зачем?
— А коробка?
— Она оставила ее для тебя. Сказала, что, может быть, ты захочешь еще раз посмотреть.
Я поставил коробку на стол. Кенди отодвинула чашки.
Большая квадратная коробка. Похожа на кубик из детской головоломки, только обтянутый пестрым гобеленом. Я снял крышку. Вот черт! Мои детские рисунки! Я дарил их тете Джилл на праздники, дни рождения и просто так. Вот какие-то безумного вида цветы. Их зажал в огромной, неуклюжей лапе, золотой дракон с хитрой улыбкой. На обороте надпись корявыми буквами «Дарагой тети Джилл в День Матери от Ренди» (кажется, мне тогда было не больше пяти лет). Альбом. Я прислал его из скаутского лагеря. Поздравления на Рождество. Зачем надо было хранить все это?
— Здесь письмо, адресованное ей, — Кенди протянула мне конверт.
Там оказался сложенный пополам лист дорогой почтовой бумаги Повертев в руках, я передал его Кенди.
— Прочти лучше ты.
— «Дорогая Джилл! Прости, что так долго не писал тебе. Не проходит и дня, чтобы я не думал о тебе»… М-да, слишком личное, Ренди — прервала чтение Кенди. — А вот постскриптум: «Джилл. По поводу работ твоего племянника. Что тут скажешь, дорогая? Морю на его картинах не хватает воздуха. Облакам — легкости. Но больше всего удручает вид деревьев: они смахивают на какие-то фаллические символы, служащие для отправления религиозных обрядов диких племен где-нибудь в Центральной Африке. Я исправил все, что поддавалось исправлению, но… Посоветуй ему заняться чем-нибудь другим».
И постпостскриптум: «Дорогая Джилл, приезжай, когда хочешь. Пикассо».
⠀⠀
Гераклит Германович стоял на пороге. Он не успел сосчитать и до пяти, а дверь уже стала открываться. И в ее проем Гераклит Германович громко произнес:
— Здравствуйте-здравствуйте! Вот я и пришел. Надеюсь, ждали?
А подъем по лестнице дался ох как нелегко! И хотя Гераклит Германович принципиально не воспользовался лифтом (он любил иногда почувствовать напряжение своего немолодого тела), все-таки пожалел себя: мол что же это, даже ноги дрожат!
Открывшая ему маленькая полная женщина (видимо, хозяйка) торопливо воскликнула:
— Ждали конечно, еще как ждали! Да вы проходите, чего в дверях-то стоять? Леха, Петька, Николай Саныч, сюда все! Посмотрите, какой чудесный дедушка! А меня Сашей зовут. А вас? Петь, ты помоги ему раздеться.
Гераклит Германович отдал в чьи-то заботливые руки свое старенькое пальто, шапку и шарф, отдышался и только после этого сказал:
— А меня можно звать дядя Гера.
От предложенных ему на выбор двух пар тапочек он решительно отказался:
— Саша, голубушка, посмотрите на мои боты! Видите? Это такая специальная обувь, я только когда спать ложусь их снимаю. Больные ноги, знаете ли, обязывают к комфорту.
Эти самые боты были странной формы, точнее сказать, у них не было какой-либо определенной формы; казалось, они когда-то попали в переделку вместе с ногами своего хозяина и с тех пор так и прижились вместе — в тесноте, да не в обиде… В общем, Гераклиту Германовичу было велено тщательно вытереть обувь о половичок, после чего его подхватили под локоть и препроводили в кухню.
— Надо же, — тем временем ворковала хозяйка Саша, быстро передвигаясь по квартире, — даже раньше, чем нам обещали, даже понервничать не успела!
— А я всегда говорил, что это только молодых за смертью посылать, — отозвался с кухни отец хозяйки, грузный старик с торчащими в разные стороны остатками седых волос на голове. — На стариков только и надойся. Так ведь, Гера?
— Точно, — согласился Гераклит Г ерманович, — на нас мир держится.
Оставив гостя на попечении отца и пообещав скоро вернуться, хозяйка ушла в комнату, к гостям. Кухня, несмотря на скромные свои размеры, вполне устраивала Гераклита Германовича. Он расположился поудобнее и впервые за этот нелегкий вечер почувствовал себя комфортно.
Отец хозяйки плеснул водку в пожилого вида стаканы:
— Давай-ка, Гера, проводим старого.
— Туда его, куда всех их! — равнодушно поддержал Гераклит Германович.
На стене, в мутной водичке висевшей акварели, резвились разноцветные рыбки, и мысли Гераклита Германовича, казалось, окрасились в сумрачные тона этой картинки. «Интересно ведь как все это: сижу вот, на кухне беседуем, а как все кончится? Ни разу ведь одинаково не выходило! Да-а, импровизация — великая вещь! Успел бы он только вовремя…»
— Эх, Гера, — продолжил его собеседник, — старики уже, а все работаем! Как же тебя в такую даль угораздило? Аж к нам в Бутово да еще автобусы сейчас редко ходят!
— Редко, да метко, — улыбнулся Гераклит Германович. — Да и не пришло еще время меня списывать. — Он помедлил немного, собираясь задать вопрос, мучивший его весь день, но любопытство взяло-таки верх над сомнениями: — А что, правда, в нечистую силу верите?
— В нечистую… ха-ха! — хрипло рассмеялся отец хозяйки. — Поди ж ты, да кто ж серьеэно-то в нее верит? Мода такая пошла нынче, вот все и поверили. Это все моя дочь: давай позвоним, давай вызовем. Дуреха суеверная! А кстати часто вас вызывают-то?
— Да не то чтобы очень, — как-то задумчиво ответил Гераклит Германович. — Ну, может, пять-шесть раз.
Но его прервала вошедшая Саша и пригласила к праздничному столу.
Когда нарядные гости наконец расселись, хозяйка сказала:
— Предлагаю тост. Давайте выпьем за нашего спасителя. Дело в том, что… — Но тут раздался звонок в дверь. — Ой, подождите, я схожу открою. Без меня не пить!
«Вот! — обрадовался Гераклит Германович. — Дождался!»
Но то оказался Дед Мороз. Гость из Лапландии профессионально шутил, доставал из потертого мешка подарки и вскоре, выпив пару стопок, покинул новогоднюю компанию, пожелав всем легкого утреннего состояния. А Гераклит Германович уселся за стол и вдруг забеспокоился: что-то не получалось, выходило из-под контроля.
— Так давайте же выпьем за милого дядю Геру! — опять обратилась к гостям хозяйка. — Дело-то вот в чем. Когда я накрыла на стол, то обнаружила, что тарелок на нем ровно тринадцать. Я вообще-то не очень суеверная, но все-таки Новый год! Как встретишь, так и проживешь, сами знаете. Слава Богу, выяснилось, что есть специальная служба — она присылает таких вот замечательных посланцев таким олухам как мы!
— За посланца, за спасителя! — вразнобой поддержали гости.
Сверкнули хрусталем рюмки, прозвучали сладостные выдохи. Время же меж тем бежало быстро — колесо старого года уверенно катилось к финишу. И тут Гераклит Германович вздрогнул: звонок прозвучал как выстрел. Сомнений не оставалось — это был
— Вот и моя забава, — тихо произнес Гераклит Германович, рассматривая розовощекого паренька, облаченного в синее форменное пальто с двумя рядами блестящих пуговиц. На голове гостя была мятая фуражка, украшенная крупной эмблемой с цифрой «14» в центре.
— С наступающим, мадам! — бодро поздравил он хозяйку. — Я из фирмы «Не приведи Господи, Тринадцать». Вызывали? Вот здесь пожалуйста распишитесь, что все правильно, а потом бы водочки и за стол.
— Погодите, погодите, я что-то совсем ничего не понимаю! — Хозяйка недоуменно посмотрела на Гераклита Германовича.
А тот улыбался. У него был вид, будто все происходящее к нему не относится. Дескать, к чему эти волнения? Ведь не случилось ничего из ряда вон выходящего!
Но гости тем временем покинули стол и по одному стягивались к эпицентру события, то есть в прихожую, предвкушая подробные разъяснения.
— Так как насчет беленькой? — вновь вопросил парень в форме. — С мороза ведь, да и…
— Заткнись-ка, сынок! — вдруг резко оборвал его Гераклит Германович.
— Ах ты… — задохнулся кто-то, — самозванец!
— Сволочь, думал, что сойдет, не узнаем!
— Поим, понимаешь, кормим!
— Ну, ангел-хранитель, щас ты!
Неожиданно Гераклит Германович подпрыгнул и молодцевато прищелкнул каблуками своих ботинок-бот. Те слетели. Гости уставились на его ноги. Наступила тишина. Та тишина, которая зовется мертвой.
— Хороши все-таки крема английские, все трещинки и потертости уничтожают, — провозгласил Гераклит Германович, выставляя на всеобщее обозрение массивные, блестевшие матовым блеском копыта. — А сейчас, голуби мои, небольшое шапито.
Он ловко спустил штаны, и, повернувшись, явил на обозрение присутствующим непропорционально длинный хвост. Гости замерли. Кто-то был на грани обморока, кто-то нервно захихикал.
— Желаю счастья в Новом году! — будто в органную трубу проревел Гераклит Германович.
Хвост его встрепенулся, с лихим присвистом прошелся над головами гостей и оглушительно щелкнул. Свет тут же погас, раздался зловещий хохот, и через мгновение Гераклит Германович полетел мимо тихо мерцавшей елочки в направлении чернеющих окон.
⠀⠀
Мой противник посмотрел как бы сквозь меня и надменно произнес:
— Господа судьи! Вам не кажется, что господин защитник иногда явно превышает свои полномочия? Он отрицает очевидные факты и вместо честной борьбы всячески пытается увести дело в русло каких-то нелепых догадок и домыслов. Свою защиту он буквально выдувает из воздуха! Он…
Впрочем, дальнейшее я плохо воспринимал, потому что от такого наглого заявления у меня застучало в ушах. Когда же я пришел в себя, мой противник уже заканчивал. Видимо почуяв своим собачьим чутьем мою слабину, он решил заранее сбросить меня со счетов.
— Видите, господа судьи, он даже ничего сказать не может! Потому что его подзащитные виноваты на все сто. И он прекрасно это знает. Следовательно…
Но я не дал ему закончить, со всей силы ударив кулаком по его скотской роже. Прежде чем упасть, он успел глухо вскрикнуть. Публика в зале замерла. Люди на последних рядах привстали, чтобы лучше видеть происходящее.
Потом я врезал ему ногой. Ребра его хрустнули. Подбежавшие охранники оттащили меня в сторону. Я видел, как кто-то помог ему подняться. Лицо его было в крови, и он не мог до конца распрямиться.
К этому моменту я выглядел тоже неплохо: несколько выбитых зубов, большая шишка за правым ухом и затекший глаз. Это после общения с охранниками. Но я твердо держал себя в руках до последнего, и, думаю, мое финальное заявление выгодно подчеркнуло мою выдержку и такт в течение всего этого процесса.
Главный судья остановил секундомер.
— Семь секунд ровно, — произнес он бесстрастным голосом и затем махнул красным флажком.
Я сопоставил это с предыдущим хронометражом, по всему выходило, что мной показан неплохой результат А если судьи зачтут мне еще и состояние аффекта, то я, возможно, буду принимать поздравления, Хотя существовал и весьма неприятный фактор, который мог повлиять на решение судей не в мою пользу: один раз обвинителю, моему противнику, удалось-таки вытолкнуть меня из круга.
Судьи удалились на совещание, оставив нас с обвинителем наедине. Мы присели на скамейку, стоявшую в отдалении от публики.
— Мои поздравления! — произнес он, слегка шепелявя. — Ваше сегодняшнее выступление выглядело весьма убедительным. Если судьи вынесут решение в вашу пользу, я буду искренне рад. С вами действительно было приятно вести дело. Да, интеллигентные люди в наше время — явление редкое, их надобно вносить в охранные книги.
Я отнял носовой платок от заплывшего глаза и сказал:
— И раньше много слышал о вас, но не мог предположить, что вы окажетесь настолько хороши. Вы буквально заворожили меня своим красноречием. Очень жаль, что нам не довелось встретиться раньше.
— Ну, лучше поздно, чем никогда, — улыбнулся он. — А вы все-таки молодец. В финале вы могли выступить еще эффектней, могли бы, так сказать, подключить тяжелую артиллерию, не оставить старику шанса. Но вы — настоящий джентльмен. Помню, как-то в Мичигане я выступал на процессе по разрешению неразрешимого конфликта между двумя нефтяными корпорациями. Очень шумное было дело. Так представьте себе, тамошний адвокат, известный сторонник жестких концовок процессов, чуть было совсем меня не прибил. Судьи там были не то что здесь — ну, такие хамские рожи, они за версту чуют нашу кость, любая интеллигентность их бесит. Дело я выиграл, но в отпуске находился потом около трех лет.
— И чем вы занимались все это время?
— Частной практикой. Основал школу для подготовки первоклассных прокуроров. От желающих отбоя не было. Ездил по миру, путешествовал, читал лекции в университетах. В общем, вернулся отдохнувшим и в хорошей форме.
— Это точно, — подтвердил я, — вы многим молодым дадите фору.
— Ну, это вы мне льстите, — опять улыбнулся он. — Кстати, вы обратили внимание, как тонко я сумел вас зацепить во время вашего финального заявления? Вы бросились на меня сломя голову! Но то был мой своеобразный финт, я сделал его специально. Состояние аффекта — это, конечно, хорошо, но здешние судьи принимают его во внимание в одном случае из десяти. В общем, мой друг, опыт на процессах такого уровня бывает жизненно необходим. Опыт и еще раз опыт.
— Да, опыт подобный вашему, действительно бесценен. Но я все-таки уверен, что все сделал правильно.
— Возможно, — прозвучало в ответ.
Наконец появились судьи. Бесстрастные, точно манекенщицы на подиуме, они важно прошествовали к своим креслам. Стихла торжественная барабанная дробь, и главный судья произнес, обращаясь к залу:
— Мы долго совещались, и для этого были все основания. Во-первых, в данном деле есть много неясных моментов. Во-вторых, это далеко не второразрядное дело: участники конфликта — известнейшие в стране деятели, политики, экономисты, финансисты. И наконец, в разрешении этого труднейшего неразрешимого конфликта участвуют лучшие представители обвинения и защиты. В общем, накал высшей борьбы.
Мы с обвинителем привстали и слегка поклонились публике. Когда овации стихли, главный судья продолжил:
— Но наш высший суд не был бы высшим, если бы мы не смогли разобраться во всех тонкостях этого конфликта. И хотя наше сегодняшнее заседание стало ареной воистину шекспировских страстей, и прежде всего благодаря виртуозным выступлениям обвинителя и защитника, мы можем смело утверждать, что картина конфликта теперь полностью прояснилась.
Раздалась барабанная дробь, а когда она стихла, главный судья подал знак зажечь факелы. Это означало, что высший суд считает процесс завершенным. Но кого же назовут победителем? Кто выиграл — я или он?
— Итак дамы и господа, высший суд постановил: сей неразрешимый конфликт признать действительным неразрешимым конфликтом первой степени неразрешимости. Виновников конфликта отстранить от дел и полностью дисквалифицировать профессионально. Защитника и обвинителя отправить в двухгодичные отпуска с сохранением всех привилегий и повышением в ранге до полномочных участников межконтинентальных процессов по разрешению неразрешимых конфликтов. Решение суда окончательное и обжалованию не подлежит.
Удар гонга потонул в криках, свисте и рукоплесканиях публики. Мы с обвинителем обменялись крепким рукопожатием.
— Поздравляю с окончанием процесса — кисло улыбнулся он.
Что ж, его можно было понять Несмотря на комплименты в мой адрес, он все-таки ожидал, что его имя впишут в Толстую Книгу победителей на процессах. Ну, а меня вполне устроила и эта ничья. К тому же я повысил свой уровень. Вот отдохну годик-другой, и тогда — встречайте нового чемпиона! А пока не поминайте лихом.
Я быстро сбежал по ступеням Дворца правосудия, сел в первое попавшееся такси и приказал водителю: «В аэропорт!»
Двухгодичный отпуск! Первым делом — привести в порядок физиономию и вставить выбитые зубы. Впрочем, такими следами битвы высочайших профессионалов — следует только гордиться!
⠀⠀
Раскинув руки, Камилл долго лежал на нагретом песке и бездумно наблюдал за игрой легких, почти невесомых облаков. Наконец это ему надоело. Он потянулся до хруста в суставах, встал и медленно зашагал по береговой кромке, переступая обмякшие студенистые тела выброшенных на сушу медуз и спутанные пряди бурых водорослей.
Внезапно его внимание привлек странный предмет. Это был наполовину занесенный песком объемистый сосуд, похожий на пузатую бутыль. Длинное витое горлышко заткнуто внушительной пробкой и, судя по всему, для надежности залито затвердевшей, как камень, темно-коричневой смолой. Это не могло не заинтриговать.
Камилл поднял бутыль, ополоснул ее в воде, вгляделся в помутневшее от времени зеленоватое стекло и изумленно хмыкнул. Внутри сосуда оживленно жестикулировала крошечная фигурка — смешной длиннобородый карлик в миниатюрной белой чалме, красных шароварах и зеленом халате, расшитом серебристыми блестками.
До ушей Камилла донесся голос карлика — тоненький, напоминающий писк неоперившегося птенца.
— Смилуйся, о достойнейший! Уже многие века я пребываю в этом мерзком сосуде по вине злокозненного… — Тут маленький узник запнулся, а потом заголосил: — Освободи меня, и я выполню любое твое желание!
— Да ну? — Камилл усмехнулся. — Так-таки и любое? А ведь я могу захотеть и что-нибудь вообще из ряда вон выходящее. Ну, например… — Он задумался на секунду. — Например, стать владыкой мира! Слушай, а зачем, в самом деле, размениваться по мелочам? Владыка мира — и точка! Можешь сделать?
— Могу, о украшение Вселенной, все могу! — заверещал карлик. — Только выпусти меня!
Ситуация становилась забавной.
— Если ты все можешь, то почему не освободишься сам?
Карлик понурился, борода его обвисла, как вывешенная на просушку мочалка.
— Потому что в этом презренном сосуде я лишен своей силы. А все по вине злокозненного!
— Хорошо, договорились, — перебил его Камилл и принялся откупоривать бутылку.
В конце концов пробка подалась. И тут же бутыль закрутилась на месте, извергая клубы вонючего рыжего дыма. Вскоре дым рассеялся, и на песке предстал согбенный седой старик — вполне обыкновенный, если не принимать во внимание роскошную восточную одежду.
— Я почему-то представлял себе джиннов несколько иначе, — задумчиво произнес Камилл. — Повыше ростом и, как бы это сказать, малость покрепче. Ну да ладно. Исполняй желание!
Старик закрыл лицо руками и бухнулся на колени.
— Смилуйся, о благороднейший! Я не в состоянии сделать тебя владыкой мира! Согласись, в моем бедственном положении я должен был пообещать тебе все сокровища Вселенной, лишь бы обрести свободу! Увы, я слишком ничтожный джинн, иначе со мной не справился бы злокозненный.
— М-да, — покачал головой Камилл. — Похоже, ты и в самом деле очень мелкий джинн — и по росту, и по возможностям. Ну а что-нибудь вообще можешь?
Джинн поднял голову, глаза его под белоснежными кустистыми бровями блеснули, высохшие губы растянулись в улыбке.
— Могу, о великолепнейший! Хочешь золота? Щелкни пальцами, и ты убедишься, что я не самый бездарный джинн на свете. Правда, в моих силах дать тебе лишь три золотых в день.
— Что ж, — Камилл пожал плечами, — и на том спасибо. А теперь ступай.
Джинн скрестил руки на груди, поклонился и растаял в столбе рыжего дыма.
— Вот такая история, — пробормотал Камилл и, немного подумав, щелкнул пальцами. На песок упала сверкающая желтая монета. — Надо же, не обманул. Вот уж не ожидал порядочности от этого старого пройдохи! Однако я потерял много времени. Пора и честь знать.
Он подобрал монету и запустил ее ребром в море, любуясь, как она печет «блинчики» на слабо колышущейся водной глади. Затем поднял руки и плавно взмыл к облакам. Выйдя на орбиту, по-хозяйски окинул взглядом окутанный облачной кисеей земной шар, слегка уменьшил озоновую дыру над Антарктидой, укротил пару океанских тайфунов, заставил тучи пролиться благодатным дождем над иссохшим Африканским Рогом. А после этого, разогнавшись, устремился к звездам, и Земля очень быстро превратилась в крохотную голубую искорку.
«Интересно, — подумал он, — а что там, на этой ласковой планетке, делает сейчас тот милый старикашка, который всего-то и может что три золотых в день? Надо бы как-нибудь вернуться, посмотреть. И вообще, что это такое — золотой?»
⠀⠀
Солнце вытянуло золотистые руки-лучи, ухватилось за подоконник и заглянуло в спальню.
Ворохов заворочался. Некоторое время его мозг, измотанный напряженной ночной работой, противился пробуждению, и сознание еще блаженно покоилось в бархатной тьме. Но солнце не собиралось потворствовать лежебокам. Оно обдало ярким светом лицо ученого, пытаясь проникнуть сквозь сомкнутые веки, и тот наконец сдался — открыл глаза.
Сорокатрехлетний доктор наук был настроен по-боевому. «Сегодня все решится, — думал он. — Настал час потрясти основы! Конечно, полной гарантии успеха нет, но расчеты многократно проверены, вероятность неудачи исчезающе мала. Значит — триумф! А там, глядишь, и Нобелевская премия, посрамление седовласых научных светил, не желающих признавать во мне равного!»
Что и говорить, изобретение Ворохова должно было стать эпохальным. Поздно ночью он завершил в своем кабинете сборку аппарата, который, нарушив привычное течение времени, мог бы проникать направленным лучом в прошлое или будущее. Каких трудов стоило раздобыть необходимые средства — об этом лучше не вспоминать! Но теперь все мытарства остались позади. Он проведет эксперимент, а потом… потом желающие дать деньги на дальнейшие исследования будут выстраиваться в очередь!
В какую сторону переключить тумблер — сейчас именно это почему-то представлялось Ворохову самым важным. Казалось бы, разницы никакой, но все же… Вечная проблема буриданова осла! Поэтому еще вчера, отходя ко сну, обессиленный Ворохов загадал: «Встану наутро с левой ноги — пущу луч в прошлое, с правой — в будущее». И вот теперь, спустив ноги с кровати, он обнаружил, что его пятки коснулись пола одновременно.
«Вот тебе на! — подумал Ворохов. — Как же так? Ну да ладно, бывает. Брошу-ка я лучше монетку. Выпадет решка — запущу аппарат в прошлое, орел — в будущее».
Он отыскал рубль, подкинул его над столиком… и остолбенел. Монета встала точно на ребро! Вероятность этого, насколько знал Ворохов, равнялась почти нулю.
Что за чертовщина? Он вытер со лба обильную испарину. Как будто некая таинственная сила хочет помешать сделать выбор. Тьфу, так недолго и в мистику удариться! Хорошо, не будем делать преждевременных выводов, предпримем еще одну попытку.
Он оторвал уголок вчерашней газеты, смял в упругий комочек, поместил на край столика и легким щелчком послал вперед. Задумка была такой: не долетит до стены, упадет на пол — луч отправится в прошлое, долетит — в будущее.
Бумажный шарик угодил точнехонько между полом и стеной — в самый центр плинтуса.
Ворохов медленно опустился на кровать.
«Три раза подряд! Это уж никак не назовешь совпадением! Ясно: некто могущественный не хочет, чтобы я вообще когда-либо включил свой аппарат. И кажется, я понимаю, в чем тут дело. Наш мир устроен так, что любая попытка вмешаться в естественный ход времени приведет к парадоксу, результатом которого может стать гибель Вселенной. Похоже на то, что сам Высший разум предостерегает меня от необдуманного шага. И если я не послушаюсь, этот незримый наблюдатель уничтожит меня — попросту раздавит, как клопа!»
Ворохов наскоро оделся, вошел в свой кабинет и, трясясь, как от озноба, стал разбирать свое детище. «Бог с ним, с признанием, с «нобелевкой», — думал он, превращая уникальные блоки в набор безликих элементов. — Конечно, за спасение Вселенной никто мне даже мизерной премии не кинет, но зато я жить буду! Жить! Вместе со всем этим миром, не выносящим парадоксов!»
Покончив с аппаратом, Ворохов опустился в кресло и полчаса просидел в полной неподвижности. Наконец поднялся, прошел в прихожую и стал надевать ботинки. Небольшая прогулка на свежем воздухе — именно это сейчас необходимо, чтобы собраться с мыслями и решить, как жить дальше.
Минут пять опустевшая квартира казалась мертвой. Затем в углу кабинета раздался шорох, и из-под рабочего стола вылез бородатый карлик в видавшей виды рубашке, расшитой петухами, и в стоптанных шлепанцах.
— И-эх, бедолага! — с чувством произнес он, увидев учиненный Вороховым разгром. — Ты уж извини, никак нельзя было поступить иначе. Неужто я должен был появляться перед тобой в истинном обличье и растолковывать, что твой аппарат ни к лешему не годится? Что, включив его, ты только нарушишь причинно-следственные связи в этой квартире и выживешь меня из своего жилища? А мы, домовые, — тут забавный человечек поднял указательный палец и назидательно покачал им, — ох как не охочи к перемене мест!
⠀⠀
Первый контакт человечества с инопланетянами произошел в марте 2017 года в Бирмингеме. Об этом событии написано множество книг и снято немало фильмов, однако если кто-то захочет спросить: «Как это случилось?», то самый верный ответ будет такой: «Довольно банально». Да, никаких вам тарелок или, скажем, зеленых человечков.
Итак, ранним мартовским утром в Бирмингеме, буквально за несколько часов до открытия знаменитой выставки собак, в администрацию выставки пришел некий господин и сказал примерно следующее: «Здравствуйте, я — Генеральный посредник Англии, имею контакт с инопланетянами, и эти инопланетяне просят разрешения понаблюдать за выставкой. Как Посредник, я вправе решить этот вопрос сам, но из уважения к такому крупному мероприятию, как ваша выставка, я решил сначала спросить у вас разрешения». Во время этого монолога чиновники от кинологии, присутствовавшие там, лихорадочно соображали, что же этому, как он назвался, посреднику ответить. Наверное, первой мыслью было отправить господина к психиатру, но маховик выставки уже начал раскручиваться, проблем и так было полно, и какие-либо эксцессы в тот момент в планы устроителей, понятно, не входили. А поскольку этот самый посредник хотел лишь услышать ответ на свой вопрос, то он его и услышал. «Да, конечно, — ответили чиновники господину, — нам будет очень приятно видеть в числе гостей этих ваших… э, инопланетян». — «Вот и прекрасно, — тут же среагировал Посредник, — я сейчас же передам ваши слова моим друзьям, а вас не смею более задерживать». После этого господин откланялся и ушел. Чиновники с облегчением вздохнули и уже через несколько минут забыли о том, что сказали.
Да, сейчас эти люди очень горды тем, что такое, без сомнения, историческое разрешение исходило именно от них; об этом они написали много воспоминаний самого разного содержания. Но в тот день они думали совсем о другом.
Итак, Посредник ушел, и о нем забыли. Но примерно через пять часов выяснилось, что забыли зря. Первый день собачьего праздника был в самом разгаре, когда материальное воплощение слова «чертовщина» явилось жителям Бирмингема, а вместе с ними и всему миру. В небе над выставочным центром внезапно и совершенно беззвучно возникло то, что в конце прошлого (то есть XX-го) века называли «бельгийским треугольником». Он был размером в половину футбольного поля и имел такой непроницаемо черный цвет, что с земли выглядел как треугольная дыра в небесной лазури. На этом самом треугольнике не обнаруживалось ни иллюминаторов, ни каких-либо выступающих частей; по форме это была идеальная призма. Она висела в небе совершенно беззвучно, словно черная тень, каким-то странным образом оторвавшаяся от земли.
Экипаж треугольника составляли представители одной из планет Системы Фомальгаута — пожалуй, единственной расы, которая питает к человечеству по-настоящему дружеские чувства. Но в тот день об этом еще никто не знал. И черная тень иного мира была непонятна и страшна. И все-таки… что тут началось! Все телекомпании мира прервали свои передачи, чтобы сообщить экстренную новость, и новость была услышана всеми. После этого в течение каких-то нескольких минут вся планета просто обезумела, ибо, наверное, каждый ее житель жаждал ощутить себя причастным к невиданному событию. Причем новость, обрушившаяся с экранов телевизоров, прозвучала для многих как команда вперед, и народ повалил на улицы в ожидании прибытия других, новых инопланетных кораблей. Многие люди захватили с собой бинокли или другую оптику, а кое-кто даже успел изготовить и развернуть плакаты. На одних плакатах значилось «Добро пожаловать!», на других — «Убирайтесь к черту!», но и те, и другие предстали перед небесами, в коих, помимо стандартной облачности, ничего более не красовалось.
Телебоссы, чьи репортеры работали на бирмингемской выставке и, следовательно, оказались в самом центре события, тянули из своих работников все жилы, требуя подробностей, понятно, сенсационных. Но подробностей не было, причем никаких. Треугольник висел там, где появился, — и всё: больше ничего не происходило. Очевидно, его пассажирам вовсе не требовалось приземляться и выходить наружу для того, чтобы наблюдать за происходящим на земле. Правда, богатое воображение многих журналистов, как всегда, неплохо компенсировало недостаток информации. Власть предержащие во всем мире надели свои лучшие костюмы и навесили на лица лучезарные улыбки, чтобы достойно встретить дорогих гостей. А руководство в Москве срочно перекрыло отрядами милиции всю Красную площадь, почему-то решив, что пришельцы непременно воспользуются ею как посадочной площадкой. Пример оказался заразителен, и подобные приготовления прошли во многих столицах. На улицах бурлило людское море. Кто-то смеялся, кто-то рыдал, кто-то под шумок угонял машины или совершал иные противоправные акты. Генералам мерещилось вторжение пришельцев, религиозным фанатикам — конец света.
Но как выяснилось, всеобщая истерия охватила не всех. Сказать, что собачники — люди с определенными странностями, значит, ничего не сказать, и все-таки никогда еще это не было столь очевидным. Корабль видели все, кроме тех, над чьими головами он висел. Весь мир безумствовал, но в помещениях Выставочного центра словно никто и не знал о случившемся. Ринги открывались и закрывались с точностью до минуты, победителям вручали призы, побежденных удостаивали сочувствующими взглядами. Да, выставка функционировала, как ей и было положено, и это выглядело явлением довольно загадочным. Впрочем, участники выставки в конце концов заметили инопланетный корабль. Дело в том, что погода в те дни, несмотря на раннюю весну, стояла на редкость жаркая. А поскольку висевший в небе черный треугольник отбрасывал на землю внушительных размеров тень, то множество людей с собаками как раз и расположились в этой тени, чтобы отдохнуть. Говорили, что один преуспевающий телерепортер, увидев такую идиллию, разбил свою камеру об угол ближайшей постройки и с истерическим смехом удалился в неизвестном направлении. И с тех пор его никто не видел. А в это время другой репортер брал интервью у организаторов выставки. Как и все журналисты, он жаждал новостей, и со стороны это скорее походило на допрос.
— Почему эта штука висит здесь, а, например, не над зданием ООН в Нью-Йорке? — задал он свой вопрос.
— Мы не знаем, — честно признались чиновники.
— Но кто-то ведь знает?
В ответ на это журналист увидел открытые рты и выпученные глаза чиновников. До них наконец дошло. Они вспомнили.
Так все узнали о Посреднике. Эта новость тоже облетела планету с быстротой молнии. «Найдите мне этого человека где угодно!» — такое приказание тут же отдали начальники, а их подчиненные бросились его выполнять. Военные, работники спецслужб, полицейские и журналисты пытались взять след человека, который, кажется, что-то знал.
Победили в этой гонке военные. Неизвестно как, но они первыми установили имя того странного человека и его адрес, после чего нагрянули к нему домой. О чем они говорили с Посредником, в точности мы не знаем, так как все подробности тут же засекретили. Но вот что интересно: во время беседы корабль пришел в движение и совершил несколько перемещений над городом — очевидно, по просьбе Посредника, доказавшего таким образом, что он на самом деле тот, за кого себя выдает. После этого он попросил предоставить ему телевизионный эфир для выступления. Все телекомпании мира только и мечтали об этом. И в последующие несколько часов человечество узнало о себе очень много интересного.
Оказалось, что Земля с ее разумными обитателями — далеко не единственная цивилизация во Вселенной, однако ничего достойного собой не представляет. Обыкновенная планетка с довольно заурядным уровнем развития, таких полно по всей Галактике. Галактическое содружество давным-давно знало о Земле, но о полноценном контакте с ней речь никогда не шла. Ибо главное условие вступления в Галактическое содружество — высокие моральные качества цивилизации — на Земле отсутствовало напрочь. Да-да: все усилия людей по созданию правил мирного разрешения конфликтов, уничтожению запасов оружия массового поражения и решению прочих сложнейших задач уже давно не производили на инопланетян Содружества должного впечатления. В их глазах мы продолжали оставаться агрессивной технической цивилизацией, вступление которой в Содружество могло привести к очень печальным для него последствиям. И по его законам общение с нами сводилось лишь к наблюдению. Причем издалека.
И все было бы хорошо (для них — хорошо), если бы не собаки. Содружество считало нашу домашнюю собаку высшим достижением человечества. Когда это было сказано впервые, многие наши сограждане испытали почти что шок. Однако стоило только вдуматься в смысл этой фразы, как все становилось на свои места. А чем нам еще по-настоящему гордиться? Наукой? Едва ли наши компьютеры и ракеты могли удивить инопланетян, чьи корабли перемещались в шестимерном пространстве. Искусством? Как правило, оно очень субъективно. Да, фомальгаутцы — самая близкая к нам цивилизация и физически, и духовно, но то, что они называют гениальной музыкой, звучит в наших ушах как жуткие завывания, способные вызвать разве что головную боль. Так что предметов особой гордости у землян вроде бы как и не было. Вот, разве что, только одно.
На сотнях планет Содружества имелось все, кроме собак. Да, ничего похожего на них не было. Вернее, на каждой планете имелись свои, так сказать, домашние любимцы. Но почти всегда это были или очень большие животные, как правило, ездовые, или очень маленькие, которых держали просто как живых игрушек. А вот наша маленькая агрессивная планетка оказалась хозяйкой одной из самых больших ценностей в Галактике. Пришельцы увидели у нас собак. Пришельцы влюбились в них.
Жители тех планет, где собаки могли бы существовать, пожелали иметь их у себя. Остальные завидовали им черной завистью. В Высшем совете Содружества был поставлен вопрос о снятии с Земли запрета на контакт. С формулировкой «наличие на планете общегалактических ценностей». Но Совет разрешения не дал. Агрессивная техническая цивилизация — это очень плохо. Все хотели собак, но никто не хотел проблем.
Но компромисс все-таки был найден. Однажды корабль Содружества сел на Землю (разумеется, тайно) и вывез с планеты нескольких собачек. Совет этого вежливо не заметил. Потом то же самое сделали еще раз. Потом еще и еще. И разумеется, все корабли приземлялись без разрешения Посредников Земли. По меркам Содружества это было серьезным преступлением, но соблазн вывезти очередную собаку пересиливал все запреты.
Так продолжалось долгое время. Постепенно на планетах Содружества накопилось достаточное поголовье четвероногих друзей, и обитатели этих планет сами взялись за разведение животных. Но собаки, вывезенные непосредственно с Земли, ценились намного выше. Вопрос о принятии Земли в Содружество поднимался еще много раз, однако всякий раз безрезультатно. Но вот однажды по правилу ротации пост председателя Совета Содружества занял фомальгаутец. И первое, что он сделал, — вновь поднял этот вопрос. Совет возражал. Тем не менее, выслушав все доводы, председатель сказал: «Пусть поднимут руки те, у кого в доме или в домах друзей и родственников есть собаки». В Совете собрались только честные представители, и потому ответом был лес рук. «Таким образом, — продолжал председатель, — выходит, что члены уважаемого Совета добровольно признаются в том, что соучаствовали в контрабанде животных с неприсоединившейся планеты и тем самым нанесли оскорбление как нашей планете, так и Посредникам». А оскорбление Посредников, заметим, вещь у них неслыханная… В общем, Совет решил, что с Землей надо что-то делать. Конкретно: вступить в контакт с человечеством, но культурное эмбарго не снимать.
Остальное известно. Инопланетяне прибыли на Землю и в первую очередь направились туда, где, по их мнению, было самое интересное. На крупнейшую выставку собак. Когда выяснились детали, власти Земли решили подождать, пока гости со звезд налюбуются достижениями английской кинологии, и лишь потом стали проявлять нетерпение. Однако тут Посредник сообщил им новость, от которой глянца на их физиономиях заметно поубавилось. Оказалось, что по законам Содружества пришельцы не поддерживают официальных отношений ни с какими институтами власти. Все люди на Земле для них равны. За исключением Посредников, которые выступали в роли как бы переводчиков. Такие Посредники были на каждой планете. Ими рождались и ими умирали, ибо научиться этому невозможно.
Ну, понятно, во всех странах Земли почти каждый политик воспринял это как личное оскорбление. И даже сейчас, по прошествии стольких лет, многие из них никак не могут с этим смириться. Но их мнение никого не интересует: культурное эмбарго с Земли до сих пор не снято, и пришельцы упорно общаются только с Посредниками или через Посредников. Мало того, кроме них, никто не только не общался с пришельцами, но даже не видел их живьем. Хотя теперь появление инопланетных кораблей на собачьих выставках уже ни у кого не вызывает удивления.
Да, собаки… Со временем на некоторых планетах они стали священными животными, даром небес. А фомальгаутцы для обозначения собаки используют слово, которое переводится как «совершенная любовь». Земля оказалась для всех планетой собак, но никак не планетой людей. Может быть, это и обидно для нас, но это так. Кое-кто из землян пробовал обратить на себя внимание инопланетян, уговаривал их и даже угрожал, но они на это вообще никак не прореагировали. Просто не заметили, как не замечают нас до сих пор.
И тогда придумали другой способ, чтобы привлечь внимание пришельцев. Получившее моральную пощечину человечество молча утерлось и принялось изо всех сил доказывать небесам свою любовь и лояльность к тому, что в Содружестве зовется общегалактической ценностью. В моду на Земле вошла собака. Во многих странах кинологию объявили приоритетной наукой, и ее стали щедро финансировать из государственного кармана. По городам и весям собачьи организации всех типов росли как грибы после дождя. Крупнейшие собачьи выставки и соревнования транслировались по телевидению столь же рьяно, как в прошлом веке — самые эпохальные футбольные матчи. А тем странам, где собак иногда еще употребляли в пищу, ООН грозило экономическими санкциями и прочими напастями.
Для работников поводка и намордника настал золотой век. Перед лицом всей Галактики человечество било себя в грудь и кричало, какое оно хорошее. Однако небеса безмолвствовали. Безмолвствуют они и сейчас. Как ни странно, не мы, то есть люди Земли, а именно наши собаки вскоре стали полноправными членами Содружества. Обидно, но факт.
Интересно, как им живется там, среди звезд? Какие неведомые нам пейзажи украшают они своим присутствием? И что за странные существа называют себя их хозяевами? Вот вы, например, можете представить себе какого-нибудь маленького, серокожего и большеглазого гуманоида, ведущего на поводке немецкую овчарку? Я, например, не могу. И мало кто может.
А собаки? Они никогда не лгут и не притворяются. И может быть, им по большому счету все равно, кто находится на другом конце поводка. Они точно знают, что их любви хватит на всех, кто в ней нуждается. На всю Галактику.
⠀⠀
Ген был бродячий колдун по найму. Колдовство на его родине — ремесло не из легких: мест при дворе и в баронских замках на всех не хватает, соглашаться на менее доходное место означало бы позорить цех, и оттого многие молодые и предприимчивые отправляются бродить. Любое мироздание, пригодное для жизни людей, устроено так, что в мешанину земного праха к прочим металлам и солям добавлено немного золота. Не столько, чтобы мостить им дороги, но достаточно, чтобы чеканить монеты. Где живут люди, там платят золотом. И не везде так скупятся, как дома.
Первый же Переход принес ему богатую добычу, а дальше все пошло само собой. Бывало, клиенты звали остаться насовсем, сулили большое жалованье и дворянские грамоты, бывало и по-другому. Что ж, судьба наемника — рисковать жизнью. А как прекрасно уйти из родного города нищим и возвратиться богачом… и так двенадцать раз подряд.
Нынче был его тринадцатый Переход. Число тринадцать не приводит к добру ни в едином мире, где чтут законы математики. Разумеется, Ген остался бы дома. Но кто мог знать, что в прекрасном теле некоей девицы обнаружится столь корыстная душа! Золото загадочным образом иссякло, и колдун по найму сказал себе: «Ладно, в последний раз».
В этом мире он уже бывал, но на сей раз зима оказалась теплой. Снег под ногами превращался в грязь — башмаки отсырели мгновенно. Наряд Гена был опробован в десяти мирах: по одежке его встречали как деревенщину или чудака, но не как врага или безумца. Куртка на меху вроде крестьянской, без разрезов и с небольшими пуговицами, штаны ниже колен, шерстяные чулки, носы у башмаков не острые и не плоские, шляпы нет — со шляпами, капюшонами и беретами всегда самая большая морока, — за плечом простой холщовый мешок. Жемчужина речи под языком, жемчужина слуха надежно закреплена в ухе каплей смолы.
Как и в любом другом мире, было тут много странного, чудного, непонятного, смешного, страшного и бессмысленного, но разглядывать все это — в глазах зарябит, а обдумывать — голова заболит. Ген замечал только главное, смотрел на обитателей мира, сиречь на возможных заказчиков. Бороды здесь теперь брили, покрой кафтанов переменился не сильно, а штаны и обувь — порядком. (Ген подумал-подумал, выдернул штанины из чулок и пустил их поверх.) Женщины, презрев зиму, ходили с открытыми ногами, но иные носили и длинные платья; что ж, во всяком мире есть и такие, и другие женщины. Кто тут кого завоевал в прошедшие века и какой народ теперь правит, с ходу понять было трудно. Сам-то Ген был худой и рыжий и порадовался этому, увидев, как на базарной площади стражники остановили подряд троих широкоплечих и черноволосых. Впрочем, все это были пустяки. Главное же состояло в том, чтобы узнать как можно быстрее, в цене ли здесь нынче золото.
Девушка в маленьком домике торговала съестным навынос. Ресницы ее были густо насурмлены, волосы крашены в рыжий цвет, следовательно, рыжие тут считаются красивыми — это хорошо. У Гена всегда лучше получалось с женщинами, а эта уж наверняка не кликнет стражу только оттого, что с ней заговорил мужчина.
— Что стоит твой хлебец? (Почем гамбургер?)
— Пятнадцать. (Пятнадцать.)
Пятнадцать грошей за хлеб — многовато. Особенно если гроши серебряные. То-то у них рожи невеселые… Ген вытащил из кошеля кольцо и протянул в форточку.
— Я нынче без монет, но могу заплатить вот этим. (Вы знаете, у меня нет рублей. Может, золотом возьмете?)
Тут могло быть четыре случая. Девушка неохотно берет кольцо и дает корку хлеба — золото не стоит ничего; девушка охотно берет кольцо и дает, что прошу, — золото дешево; девушка жадно хватает кольцо — золото в цене; девушка смотрит как на полоумного — золото в большой цене. Случай вышел четвертый.
— Ты что, придурок? (Ты что, юродивый?)
— А что такое?
— Ты мне давай рубли. А золото свое в комиссионку снеси. (Плати гроши, а золото отдай менялам.)
— Я не понял, тебе мало?
— Не надо мне тут. Я с твоим кольцом трахаться не буду, хоть бы оно миллион стоило! Может, это медяшка, и что я тогда? Нет денег — продай, тогда приходи. (Не строй дурачка. Я не буду любиться с твоим кольцом, дай за него хоть миллион, оно же может быть медным, и тогда я пропаду. Нет денег — продай, тогда приходи.)
Жемчужина в ухе плохо брала уличный жаргон, но суть была ясна.
— Ну извини. А кому продать, не научишь?
— Я тебе что, справка? В комиссионку снеси!
— Ладно. Я еще к тебе зайду. — Ген улыбнулся.
— Буду ждать, прям обождусь. — Девушка тоже улыбнулась.
⠀⠀
Что делает жена, когда муж уезжает в командировку? Отдает ребенка маме, а потом устраивает генеральную уборку и большую стирку. Для этого, как для медитации, нужны одиночество и сосредоточение, муж с ребенком тут неуместны. Взяла домой работу. Отнести статью в редакцию надо было вчера, но и в свинарнике жить больше нельзя.
Хотела бы я знать, почему мои мужики всегда сдают в стирку нечетное число носков, и три из них непарные? Ног вроде по две у каждого… Это вирус, точно говорю. Вирус непарности носков. Как иначе можно объяснить, что малюсенькие разноцветные носочки годовалого Мишки в первое же лето на даче стали стираться нечетом? Причем я сама их с ребенка снимала и своими руками клала в таз. Либо вирус, либо мистика!
⠀⠀
Бани здесь были что надо. Совсем как в Сейагаре до эпидемии: тут тебе и лавки из теса, и свежий зль, и прислужницы в туниках вот посюда. Да и клиент, раздетый до набедренной повязки, мало чем отличался от провинциального баронского сына, промышляющего разбоем. Угадать, чего ему надо, не составило труда, а в уплату он может отдать свою золотую цепь.
— Так я не понял. Ты, Геннадий, чего, в натуре можешь меня под супермена заточить? Чтобы меня типа драли, а я крепчал? Можешь или нет?
— Чтобы крепчал — нет. Но ни огонь, ни дерево, ни железо и никакой иной металл тебя не возьмет. (Обращаться на «ты» клиент приказал сам.) С одной оговоркой.
— Да насчет этого… — Клиент потер пальцами. — Называй цифру.
— Я назову. Оговорка такая: останется уязвимое место, не больше вот этого. — Ген соединил в кольцо большой и указательный пальцы. — На него я прикреплю Лист от Дерева. Он покроет своей кроной все остальное, но не себя самого.
— Угу. А где, на каком месте?
— Это можно выбрать. Многие крепят на пятку, она защищена башмаком.
— На пятку? Не, это не катит. По ногам бьют конкретно.
— Ну тогда… Один из ваших героев выбрал спину, под левой лопаткой.
— Он чего, охренел? Это ж одно попадание, и звездец!
— Так и было.
— Ну. А как погоняло его? Может, я знаю?
— Вряд ли. Некий Зигфрид.
— Немец, что ли? А ты сказал, наш. Немцы все тупые. Ну, мне по-любому это не надо.
— Предложи свой способ.
Клиент погрузился в раздумье, оглядывая свой могучий торс и шевеля губами. Затем встал с лавки, повернулся задом и размотал полотенце:
— О! Сюда будешь лепить, понял?
⠀⠀
Значит, так: пока машина стирает белье, я стираю носки и собираю из-под машины воду. Пока она стирает во второй раз, я вешаю носки и просматриваю список литературы. И ем. Кто это изобрел ножную клавиатуру для компьютера, с четырьмя клавишами: «Escape» и «Enter» под левую ногу, «стрелка вверх» и «стрелка вниз» под правую? Чтобы работать и есть одновременно: руками и ртом есть, глазами читать, а ногами открывать, закрывать и перелистывать файлы. Гениальная идея. И суп не стынет, и тарелка не конфликтует с клавиатурой…
Ладно. Вечером поработаю. Ночером, как говорит одна знакомая девочка. Скажем, часиков до двух, а остальное завтра.
⠀⠀
Кто бы подумал, что на добром деле можно так погореть! Ген опустился на ступеньку: каменная лестница ходила под ногами, как корабельный трап. Все лучше, чем упасть на улице (ибо он знал, что к упавшему подойдет не сердобольный прохожий, но стражник). Лестницы в домах тут считались не владением хозяев, а как бы ничейным местом. Вероятно, память о неких обрядах гостеприимства. Ныне здесь не было ни обрядов, ни самого гостеприимства. Ни жалости, ни милосердия. Чуму им и холеру, у нас прокаженному бы и то больше помогли!..
Беда случилась из-за проклятущей пошлины. За каждый Переход таможенному контролю Союза Светлых Сил полагалась плата: одно бескорыстное доброе деяние в том мире, который ты навещаешь. И не дай Единый ошибиться, совершить доброе дело, которое на поверку окажется злым — поддаться на обман или, скажем, осчастливить бедняка богатством, из-за которого он назавтра будет убит. Штраф за подобную небрежность никому не показался бы маленьким.
В этот раз Гену, как он сначала подумал, редкостно повезло. Молодая женщина сидела в одиночестве на скамье у стеклянной стены, прячась от мокрого снега, с видом испуганным и печальным. Женщина была в тягости, младенец лежал неудачно, роды близились, и сродственники, а может, и знахари стращали бедную разговорами о чревосечении.
Доброе дело само шло в руки. Ген поискал глазами уголек или обгорелую палочку, но костров на улицах тут не жгли. Он собрался раскупорить пузырек с чернилами, но тут вспомнил про диковину, купленную давеча в лавке, где торговали лубками и дешевыми украшениями: кисть, на которой не переводится краска. Черные руны легли на ладонь так изящно и ясно, словно были начертаны не левой рукой под сумеречным небом, с которого летят снежные хлопья, а в уютном зале цехового скриптория.
Ген подошел к женщине, погруженной в невеселые мысли, и протянул ей правую руку, сказав по местному обычаю:
— О, привет!
Он произнес это радостно и удивленно, словно встретил родную сестру, и хитрость удалась: женщина вскинула на него глаза, ответно протягивая руку. Тут же она поняла, что ее приветствует незнакомец, но руки уже встретились.
В следующий миг она слабо ахнула: дитя повернулось в утробе, головкой точно к вратам. Как они здесь живут, несчастные, если даже такой пустяк им не по силам? А впрочем, не так ли живут в наших деревнях?
— Больше не грусти — все будет хорошо. — Ген подмигнул ей, помахал на прощанье и быстро ушел.
Кому хорошо, а кому и плохо. Он понял это, когда зачерпнул горстью сероватый снег, чтобы смыть руны. Грязная вода закапала на башмаки, а рунам ничего не сделалось. Не побледнели, не расплылись, даже будто ярче стали. Холодея от ужаса, он слепил снежок и стал тереть им ладонь, и тер, пока руку не заломило. Знаки, начертанные проклятой кистью, впились в кожу, как если бы они были выколоты иглой.
Ген размял руку, нагнулся за новым снежком, и тут оказалось, что время его на исходе. В ушах звенело, перед глазами мерцал призрачный свет — сила истекала из рун, как кровь из отворенной вены. Только не дать волю страху. Если краска не смывается водой, значит, она смывается щелоком либо уксусом. «Либо особым раствором солей, какой есть не у всякого мастерового», — насмешливо подсказал страх. Нет, заткнись! Сперва надо испробовать простейшее: постучаться в ближний дом, попросить хозяйку…
Ну вот, испробовал. Во имя Единого, что они видят гадкого или извращенного в желании прохожего вымыть руки?.. Он начал подниматься по лестнице, чтобы добраться до других дверей, но ноги не захотели идти. Возможно, виною был отвратительный запах гниющих отбросов. Ну-ну, никто еще не погибал от рун поворота. В самом крайнем случае можно будет выжечь их огнем, невелик ожог… В крайнем случае? Сейчас, полагаешь, еще не крайний?
Ген вытащил трут и кремень, ударил. Вернее, попытался ударить, но кремень выпал из пальцев, стукнул о плитки, и в тот же миг наверху щелкнул замок и распахнулась дверь. Шлепая башмаками без задников, по ступенькам сбежала женщина, коротко остриженная и одетая, как тут водилось, по-мужски: в длинных чулках и распоясанной рубахе выше колена. Она несла ведро.
— Я прошу прощения, у меня к вам очень странная просьба. Пустите меня помыть руки.
⠀⠀
Так, здрасьте! Сидит на полу у мусоропровода, что-то сжимает в кулаке. Лицо — это заметно даже в зимнем сумраке — серовато-белое, глаза странно блестят. Мосластые колени обтянуты женскими брючками, слишком узкими и короткими для такого дылды, на ногах шерстяные носки; башмаки с помойки, зашнурованы веревочками.
Вот только бомжа-наркомана мне и не хватало… ой, сейчас привяжется. Ну что уставился? В упор тебя не вижу.
— Я прошу прощения, у меня к вам очень странная просьба. Пустите меня помыть руки.
— Теперь это так называется? — интересуюсь сволочным голосом. — Извините, нет.
— Что «это»?!
— Сам знаешь. — И с чувством грохаю дверцей мусоропровода.
— Что я знаю?! — Голос дрожит. — Я сдохну сейчас!
— Лечиться надо было. — Ага, угадала, значит. Уколоться ему приспичило. Да пожалуйста, только не у меня дома. Пускать в квартиру таких типов — нарушение техники безопасности.
…Я зачем-то отнесла пустое мусорное ведро в комнату. От переживания, наверно. Нет, с какой стати! Руки ему помыть, ишь ты — стерильность понадобилась. И вообще, врет он, конечно. Странно как-то врет. Руки помыть! А если он просто чокнутый? Нет, все я сделала правильно. Хотя… плохо ему, похоже, на самом деле. А, так это же глюки у него по рукам бегают, вот зачем помыть! Чертиков зеленых смыть. Теперь понятно. Слушай, но свиньей-то не надо быть! Вызови ему «скорую» или наркологическую помощь… А вдруг он помрет у меня на лестнице, пока они приедут? Кем я тогда окажусь? Дура, а если он псих? Легко: маниакальная стадия, вынул ножик из кармана… Да какой ножик, он же еле сидит. В крайнем случае ляпну его по голове молотком, которым мясо отбиваю. Так, ладно. Если он еще там… Да нет, уполз, наверное, и опять я выхожу свиньей.
Он не уполз и сразу воззрился на меня. Тем более неудобно, что деревянный молоточек с шипами я таки прихватила с собой.
— Ну, что там у тебя? Может, позвонить кому?
— Я уже звонил, не открывают, — равнодушно сообщил он. — Мне надо вымыть руку. Вынеси мне сюда воды и что-нибудь, чем моют. Или дай огня.
Точно, псих.
— Нет, вот без огня давай обойдемся, — увещевающе сказала я. — Что с рукой-то? Очень грязная?
— Вот что.
На ладони чернели мелкие угловатые значки. Любопытство меня погубит. Всегда любила читать странные надписи, будь это граффити на стенах подземного перехода или обрывки тетрадных листочков на помойке. А у этого типа, черт подери, на ладони были кельтские руны! Или не кельтские?
— Ну-ка пойдем.
Нет, не такой уж он и дохлый, встал сразу. Ступеньки, правда, одолел с трудом, пришлось дать ему руку. Исчерченной ладонью он меня не касался, держался сгибом локтя. Может, его какие-нибудь сектанты напугали? Какой-нибудь черный маг…
— Кто это тебе сделал?
— Я сам. Не знал, что не сотрется.
— Ты сам, так. А зачем?
— Хотел помочь одной женщине. У нее плод…
Ах, еще и плод. Ах, мы еще и сексуальные маньяки. Везет тебе, голубушка, как всегда. Кошка при виде незнакомца вскричала диким криком и телепортировалась в дальнюю комнату под диван. Вообще-то она всех гостей так встречает, но мне все равно показалось, что это не к добру. Молоток я держала наготове.
Кокосовое мыло выдало две горсти густой пены, но значкам ничего не сделалось. Нет, не кельтские, скорее футарк. Или толкиеновский Ангертас, или другой какой сказочный алфавит? Тогда, выходит, он игрок: жестяные короны, деревянные мечи, эльфы-гоблины. С любителями ролевых игр я до сих пор вожу знакомство. Знаю, что бывают экстремальные игры, в которых игрок живет жизнью персонажа круглые сутки, без перерывов на обед, сон и работу. Развлечение не для слабонервных, но если человеку за тридцать и он еще играет, то ему, наверное, в самый раз…
— Не смывается, — отрешенно сказал носитель рун. Играет неплохо.
— А чем ты писал?
— Вот этим. — Он полез за пазуху и вытащил потрясающий предмет: меховой кошель (из коричневой сиамской кошки, я бы сказала) со шнурком-затяжкой. Из кошеля вынул двумя пальцами толстый фломастер.
Вещь до боли знакомая. Сейчас продается в киосках (чтобы малолетним балбесам было чем рисовать на стенах и витринах), а десять лет назад — какое же счастье было его раздобыть и надписывать им пробирки и колбы!
— Ну так! Это же, милый человек, у тебя спиртовой стеклограф.
— Это не смоется?
— Да смоется, сейчас смоем. Спиртом, или водочкой, или… А, вот!
Я выдернула пробку из мужнина одеколона, прижала к горлышку кусок ваты. Через пять секунд ладонь гостя была чище пятки младенца, а вата почернела.
— Ну что? Так тебя устроит?
— Да. Благода…
Гость беззвучно пошевелил губами и начал садиться на кафельный пол.
— Нет-нет, только не здесь. Давай хоть на кухню. Куда позвонить, говори! Родные, друзья? Хочешь, «скорую» вызову?
— Не надо. Я сейчас сам…
Больше он ничего не сказал. Завел глаза и отключился. Дышал, впрочем, нормально. И пульс был не то чтобы нитевидный. Сам так сам. Пускай пока полежит на линолеуме, квартира у нас теплая. Гуманизм нынче понятие сложное, и, если человек в полуобмороке говорит, что не надо ему «скорой», значит, есть причины. Кстати, как у него вены выглядят? Рукав куртки не засучивался, пришлось ее расстегнуть и осторожно стащить, поворачивая гостя с боку на бок. Куртка была пошита вручную. Подумаешь — моя свекровь шьет не хуже. Но вручную была пошита и рубаха. Полотняная серая, без манжет, без пуговиц, ворот собран шнурком в мелкую складку. Ни часов на руке, ни каких-нибудь фенечек. Вены чистые. Хотя, говорят, многие колют и не в руки… Ладно. А положим-ка мы куртку ему под голову.
Волосы у него были рыжеватые, до плеч. Пряди рассыпались, и я увидела его ухо. Острое, треугольное, с отчетливым изломом верхнего края. А в самом ухе, внутри раковины, поблескивала перламутром черная горошинка.
Ну знаете! Встав на четвереньки, я заглянула гостю в рот. Потом сообразила: повернула его голову и потрясла за щеки. Выкатилась и вторая жемчужина, тоже черная, но побольше.
Нет, господа, не уговаривайте меня. Все на свете бывает. Чокнутый любитель фэнтези или ученик школы магии может выучить рунический алфавит. Может уверовать в силу рун и довести себя до обморока. Может сам себе шить наряды, может купить в отделе бижутерии жемчужину речи и жемчужину слуха. Но пластическая операция, имитирующая эльфийское ухо!.. Мое недоверие иссякло. И терпение тоже.
Отвернув кран на полную мощность, я набрала в горсть холодной воды и тщательно умыла гостя. Повторять не пришлось: он глубоко вздохнул, белые ресницы дрогнули.
— Са… Майре.
— Что-что? — радостно переспросила я.
— Маире'са.
Тут до него дошло. Заморгал, подвигал челюстью.
— На, — протянула я жемчужину на блюдечке. — Я боялась, что ты подавишься.
Он взял, положил под язык, как валидол.
— Спасибо.
— Ладно. Сам-то откуда? Если нетрудно, скажи правду.
Гость посмотрел на меня и вдруг улыбнулся:
— Из Хеннахара.
— Что-то знакомое.
— Вряд ли. Это не у вас.
⠀⠀
Ген оказался любителем растворимого кофе. Пил и облизывался. И с подкупающей откровенностью заявил, что не прочь бы съесть кусок мяса. Видно, что не здешний. Извини, бифштексов не держим, а фарш быстро не оттает. Овсянка, яичница или пельмени? После беглого осмотра замороженных пельменей гость выбрал яичницу. Вилкой он пользоваться умел, зато жевал и говорил одновременно.
— Когда ты догадалась? Ты же не сразу поняла, что я не ваш?
— Не сразу, сначала я подумала, что ты сумасшедший. А догадалась по ушам. Увидела их, когда ты в обмороке валялся.
— А что уши? Правое помяли в трактире, с тех пор и хожу такой. А ваши мужчины друг другу ушей не мнут? По пьяному делу…
— Бывает, — растерянно ответила я. — Как это — помяли? А левое?
— А левое пока еще нет, — серьезно ответил колдун по найму, поворачиваясь левым профилем и откидывая волосы. Левое ухо было нормальным, не остроконечным.
— А это, — Ген повернулся правым профилем, — он мне сковородкой. Моряк, наверное. Песенка моя ему не понравилась, в какие там они гавани заходят. Прихожу в себя, ухо как тряпка. Насилу зажило. А ты что подумала?
— Я подумала, что ты эльф.
— Никогда их не видела?
— Никогда. Только в книгах.
— У них не такие уши. Узкие, длинные. Да и с лица они другие… Но теперь-то ты мне веришь? Или опять нет?
Верю ли я ему? Хороший вопрос. Странный человек называет себя колдуном, и нет веских доказательств ни за, ни против. Ну и что? Возьмем, скажем, Даньку: верю ли я ему, когда он говорит, что у него оклад шесть тысяч? Да не затрудняюсь верить или не верить. Если да, это здорово; если нет, это трогательно; в любом случае я Даньку люблю. Так и тут. Если он колдун, значит, он колдун. Если нет, он талантливый игрок, и я от всей души согласна ему подыграть. Простая горожанка, спасшая от неминуемой смерти великого мага. Таращить глаза, подкладывать еды, окружать материнской заботой, являть собой воплощение здравого смысла.
— Если ты вправду колдун, я тебе верю. — Почти цитата из Марка Твена.
— Неужели тебе безразлично, говорю я правду или лгу? — В голосе удивление и досада. Видно, милое простодушие мне не дается.
— Да нет… Но проверить я все равно не могу.
Ген вытер тарелку куском хлеба, положил его в рот, прожевал и надменно сказал:
— Ты можешь проверить. Говори свое желание!
— Желание?
— Да. Чего ты хочешь больше всего? Я у тебя в долгу.
— Любое желание? Стой, дай подумать… Ты будешь смеяться, но ничего особо чудесного мне сейчас не нужно. Муж, ребенок, работа… Вот разве чтобы все были здоровы?
— Нет, этого я не могу. Сейчас они у тебя и так здоровы, а предотвращать возможное я не подряжаюсь.
— Понятно. Ну а чтобы в стране все было нормально? Чтобы прекратилось все это… Не потянешь?
— Не потяну. Попробуй придумать что-нибудь определенное. И чтобы касалось лично тебя.
— Сейчас. Стиральную машину починить, чтоб не гремела на отжиме и воду на пол не пускала… Ты не слушай пока! Это я не заказываю, это я думаю вслух. Пей кофе, а я еще поразмыслю.
Корыто и новую избу. Бесшумное корыто с фронтальной загрузкой и новую избу с евроремонтом… Ну хорошо, чего мне на самом деле не хватает для полного счастья? Поехать куда-нибудь в пансионат, с ноутбуком, и чтобы никого, и закончить повесть. Мое самое любимое детище после Михаила, пока безымянное, два года урывками по ночам…
— Слушай, а ты только материальное можешь? Или нематериальное тоже?
— Смотря о чем ты говоришь. Любовь и иные страсти у вас считаются материальными?
— По-разному, у кого как… Да нет, я не о том. Как насчет времени?
В глазах Гена блеснуло нечто вроде интереса.
— Можно. Тебе куда — в прошлое или в будущее?
— Мне никуда. Мне просто — времени. Я тут подумала: все остальное вроде у меня есть, а вот со временем прямо беда.
— И сколько же тебе его нужно?
Сколько? Недели две? Месяц? Все ведь придумано, только сесть за компьютер и набрать…
— А сколько можно?
— Ты прямо как на рынке. Сколько нужно тебе?
Ну, месяц, что ли, просить? А как же та, старая штучка? Год?.. Нет, стой, куда разлетелась! Этак ты за день состаришься на год! Тебе это надо?
— Не можешь решиться? — Колдун ободряюще улыбнулся.
— Вот, думаю… А можно в рассрочку?
— В рассрочку? — Ген поднял брови, продолжая улыбаться. — Почему люблю работать с женщинами — не соскучишься! В рассрочку — это как?
— Элементарно. В сутках у нас двадцать четыре часа. Можешь мне дать в каждый день по лишнему часу? Чтобы у всех двадцать четыре, а у меня двадцать пять?
— Хм. По часу в день. И так всю твою жизнь?
— Э-з… — (Триста шестьдесят пять часов в год — это примерно полмесяца. Значит, на лишний год состарюсь лет за двадцать. И вообще, буду делать мощную зарядку, пять минут из часа пожертвую. А, гулять так гулять!) — Да.
— Всю твою жизнь. — Колдун взглянул на меня оценивающе: похоже, прикидывал, сколько это будет и не слишком ли он потратится. Получалось, что не слишком. — Идет.
— Цифру не называй, — поспешно сказала я. — Обойдусь.
— Ни в коем случае. Нам это запрещено. — Он хитро прищурился. — А что делать-то будешь?
— Да найду что. Книгу буду писать или посплю лишний часочек. Или… а, пардон, это не выйдет.
— Да, это не выйдет. (Догадался, что ли?) В этот час ты будешь одна. Для твоих домочадцев пройдет один миг, а для тебя все часы остановятся.
— Погоди, а компьютер-то работать будет?
— А что в нем? Если клепсидра или песочные часы, то нет.
— В нем тактовая частота, — мрачно сказала я. — Это жаль. Я на бумаге писать уже отвыкла. Ну ничего. Все равно, спасибо.
— Так ты мне покажи его. Брошу заклинание и на него тоже.
— А подействует? Ты же в нашей технике не разбираешься.
— Этого и не нужно. Довольно, что я разбираюсь в заклинаниях.
⠀⠀
Ген собрался домой. Иные думают, что Переход — это одно мгновение с мерцанием света во тьме и тому подобная чепуха. Более мудрые знают, что между мирами можно пройти пешком. Собственно, возвращаться-то пешком проще всего. Главное, не терять направления, неустанно следить, как запах нефти сменяется запахом речной воды и жареных орешков, рычание самоходных карет переходит в фырканье лошадей, под подошвой круглится булыжник набережной, и вот он — город над рекой, милый дом с пурпурной раковиной, глаза цвета фиалки, огромные, будто небо над полем, и милый голосок: «Здравствуй, Ген. Что ты мне привез?»
Тяжелая лапа легла на плечо.
— Привет, Геннадий. Как жизнь?
Его, оказывается, ждали. Только он вышел из дома старушки, сдававшей комнаты внаем, едва задумался о направлении, которое следует избрать, чтобы Переход вышел покороче и попроще, — а кто-то, стало быть, считает, что уходить ему рано? Димон, давешний клиент, заказавший Крону Неуязвимости. Ген был уверен, что не говорил ему, где живет. — Спасибо, недурно. Какие-то сложности?
— Ты чего, все путем. Показал пацанам, все опупели. Теперь вот разговор к тебе, Геннадий. Пойдем, тачка ждет.
— Куда?
— Разговор к тебе, я сказал. Ты, это, не отказывайся.
Ген едва заметно усмехнулся. Многие клиенты пытались заковать его в цепи, чтобы заставить работать бесплатно, за хлеб и воду. Да немногим эти попытки сходили с рук. Точнее, никому до сих пор.
Он мог бы отвести парню глаза, но за ними наверняка наблюдают. Значит, уходить придется шумно.
— Что ж, поговорить можно, — сказал Ген и отвернул пониже рукава куртки, зябко потирая ладони. — Холодно тут у вас. Подождешь, я перекушу?
— Давай, а я пивка возьму — Димон даже как бы жалел этого лоха. А чего он дурак такой? Другой бы на его месте развернулся конкретно, а этому только сигаретами торговать. Но раз Петр сказал, то все.
Вдвоем они подошли к тетке, торговавшей с лотка под навесом. Димон взял свое пиво, и не успела тетка сказать Гену «Вам?», как бродячий колдун сунулся к ней и ухватил краями рукавов противень с пирожками.
Тетка истошно завизжала. Ген взмахнул противнем — пирожки полетели вверх, а в противне тут же затрещало раскаленное масло. Димон уронил пиво и принял защитную стойку, и, пока он ставил блоки, останавливая падающие пирожки, противень с горячим маслом ударил прямо по уязвимому месту.
Ревел Димон, подобно могучему Зигфриду, пронзенному копьем коварного Хагена. Орала продавщица. Свидетели объясняли опоздавшим, что случилось. Бежали к месту происшествия друганы Димона, опекуны продавщицы и сотрудники правоохранительных органов. Встретившись у лотка, все выясняли друг у дружки, кто они такие. Было ли замешано колдовство в том, что пять минут спустя никто не мог сказать, куда подевался рыжий придурок с мешком? Может, и нет.
⠀⠀
Повесть я написала. Всем понравилось, никто не издал. Ну и не очень-то хотелось. В век компьютерных сетей это не так важно. А для денег можно написать плохую статью и хорошо продать. Пожертвовать пару нуль-часов — вот и ботинки для Мишки, и новый линолеум, и юбка с оптовки, да мало ли что еще…
Час я выбрала, естественно, ночной. Между нашими часом и двумя. «Сейчас лягу, только файл сохраню…» Со стороны это так и выглядит. Главное, не забывать часы в DOSe переводить назад. Пару раз забыла — муж и сын испереживались: глюки, мол, вирусы…
Ген заходит иногда. Чтобы не платить пошлину, взял с меня расписку, что я согласна считать каждый дарованный мне час за отдельное доброе деяние. Я люблю с ним разговаривать. Редкое удовольствие в нашем городе — поговорить с новым человеком. Иногда, правда, он нестерпимо заносится и выражает сожаление обитателям мира, лишенного колдовства. Тогда приходится намекать ему, что он всего лишь плод моего воображения. И мирная беседа перерастает в интересную, хотя и бесплодную дискуссию о том, кто из нас кому приходится галлюцинацией.
— Молчи вообще, компиляция фэнтези! Знаешь, сколько раз ты описан в нашей литературе? Спорим на доллар, если вдумчиво перерыть русский фэн-фикшн по мотивам Урсулы Ле Гуин, там точно найдется рыжий колдун с манией величия!
— Ты понимаешь ли, что говоришь, женщина? О ком говоришь? Когда говоришь? Кто дал тебе этот час?! Отвечай!
— Ой, не смеши! Какой еще час? Я организованный и собранный человек, естественно, что в конце дня у меня остается свободное время. Ну а невротические явления вроде тебя…
— Ложь и абсурд! Отродясь я не встречал женщин, наглостью подобных тебе! Да что проку толковать с тобой: еще при прошлой династии было доказано, что миры, по которым странствуют колдуны, существуют лишь в их воображении!
— Кем доказано, можно узнать?
— Коллегией придворных магов!
— Которые сами не подвергали себя опасностям Переходов?
— Разумеется, нет. На что им?
— Ну-ну, все поняла. И фингал тебе в прошлый раз в дискотеке тоже воображаемый поставили?
Заканчивается дискуссия мирно. Ген отдает мне жемчужину слуха и начинает петь из своего любимого Харвена, Поет он так, что тараканы падают в обморок, но стихи, кажется, и вправду хорошие. Хотя, когда пытаюсь их записывать, получается ерунда: что-то вроде русского подстрочника «Doors». Я, впрочем, не поэт.
В последний раз он пришел в одежде ландскнехта. Завербовался в королевские войска спецом по боевой магии. Был слегка трезв и клеился ко мне по схеме «завтра меня убьют, сжальтесь, о Адель». Я не сжалилась. Сказала, что моя вера запрещает супружеские измены. Он сильно удивился, но причину признал уважительной.
И с тех пор пропал. Уж и книжка у меня вышла, и Михаил из трогательного дошкольника стал малолетним бандитом с наклонностями пиромана, а бродячий колдун все не заходит. Жизнь — это цепь сожалений о правильных поступках.
А явится он, конечно, в тот самый час, который я решу использовать для окраски волос. Я робко понадеюсь, что он примет мой махровый тюрбан за гримасы моды. Но это потом, а сперва обрадуюсь.
— Ген! Сколько лет, сколько зим! Где тебя носило?.. Черт, да ты седой! Сколько же там у вас времени прошло?
— Сколько и у вас, — буркнет он. Мало того что седина в желтых волосах, еще и шрам через нос. Но в остальном не переменился. — Все, теперь я пацифист. Кофейку нальешь?
⠀⠀
Скрипач — это дополнение к инструменту. Часть механизма для исполнения мелодий… Питер представил себе толстяка швейцара со скрипкой в руках. Потом мысленно передал инструмент официанту с осиной талией и квадратными плечами, потом — девушке, сидевшей за соседним столиком. Да, скрипка примет любого (точеный подбородок девушки наиболее уместен там, в ложбине инструмента). Маэстро вздрагивает кистью руки, трепещет пальцами. Но — представляясь вполне заменимым. Оставаясь при скрипке.
Мелодия стелилась, а иногда взлетала. Питер пережил острое ощущение довольства собой, своей жизнью. Приятно даже просто оглядеться, бросить взгляд на влажную дольку лимона (который, кстати сказать, не любил), на чашечку кофе и рюмку коньяку. На дымок сигары, хорошо высушенной и ароматной.
«Умница! — радовался себе Питер. — Живешь лучше прочих, благоустроенней, свободней».
Да, в свои сорок лет он здоров, крепок телом, достаточно богат, никому не обязан. Семьи нет, да он никогда ее и не искал. Можно позволить себе замереть на неопределенное количество лет — перед тем как настанет пора разрушения: потеря здоровья, утрата желаний.
— Что есть старость? — философствовал Питер. — Старость — это когда ничего не хочешь. Ничего, даже молодости.
Он пригубил коньяк в честь этой, только что выведенной им формулы.
— Да, не стоит особенно торопиться, — усмехнулся затем и посмотрел вокруг.
Примчался официант, который всегда был на страже желаний Питера, и, поймав взгляд клиента, истолковал его по-своему. Питер поднял рюмку. Официант знал свое дело, рюмка потяжелела. Что, в свою очередь, доставило немалое удовольствие.
Столик, за которым сидел Питер, стоял на открытой террасе. Противоположная сторона уютной, узкой, будто худенькой, улицы была совсем рядом и блестела витринами. Над одной из них красовалась реклама. «То, что ты ищешь», — прочитал Питер. И ниже, мелкими буквами: «У нас, разумеется, бесплатно».
Питер знал толк в обмане. Игры такого рода приносили капитал за счет окружающих недоумков, тугодумов, а иногда — просто ленивых людей. Но бесплатное «То, что ты ищешь» — это было чересчур. Действовало на нервы. Да нет, оскорбляло, пожалуй.
Питер нахмурился. Там на улице, перед темного дерева солидной дверью в это самое «То, что ты ищешь», теперь стояла супружеская пара. Он и она — среднего возраста и среднего достатка. Из тех, кто живет в тесных стенах, потеет на скучной работе, расплачиваясь жизнью за свои принципы, мораль, идеалы скромности, красоты, добра и прочую абракадабру. Заурядные налогоплательщики со своими, никогда не исполнимыми желаниями, с целым ворохом тускнеющих, но все еще светлых надежд. Добыча Питера и таких, как Питер.
— Попались, голубчики! — огорчился Питер. Разумеется, огорчился он потому, что «голубчики» попались не ему, а незнакомому, смышленому конкуренту. — Смелее, друзья, входите! То, что ты ищешь, бывает бесплатным, но то, что находишь, как правило, стоит денег. И очень немалых.
Подозвав официанта, Питер заказал землянику со сливками. Расслабившись, вспомнил детство, себя, подрумяненного на солнышке, ладонь девочки, пахнувшую земляникой, ее ободранные, все в зеленке, коленки и локти.
«Самая вкусная, самая спелая ягода, — подумал он, — она всегда под листьями, в траве. Занавешена. Упрятана, чтобы вызревать»… Вообще все лучшее, — вздохнул, — непременно там, в глубине, не на виду. Но вдруг — открывается. Если повезет и если вдруг открывается. Во всяком случае, у меня — так».
Ладно, что там, в этом самом «То, что ты ищешь»? Мужчина, толкнув дверь, пропустил даму вперед, и сейчас пара глупцов, разумеется, уже получает по заслугам. То есть выкладывает свои, кровные.
А еще через некоторое время Питер снова увидел этих людей, уже вышедших на улицу. Женщина была явно счастлива, мужчина — ошеломлен. Ноги его подгибались, лицо покраснело, глаза блуждали. Но все-таки держался он молодцом. Женщина толкала перед собой детскую коляску, и оттуда слышались гортанные звуки младенца. Мужчина шагал позади. Вскоре они скрылись за поворотом.
— Однако позвольте! — сказал себе Питер. Он отчетливо помнил этих людей без коляски и без ребенка. Были он и она, была дверь в «То, что ты ищешь»», и все. Невероятно! Или?..
Между тем на улице появилась девица. Невысокая, стриженая, с острым носиком, тонкогубая — вся какая-то миниатюрная: бровки, носик, ножки. И явно виноватые, настороженные глаза. Питер встречал таких девиц — никому не интересных, обделенных талантами, с тусклыми или, наоборот, пронзительными голосами. А эта была еще и не первой молодости. Заметив рекламу, она вздрогнула, подозрительно огляделась (Питер отвел глаза в сторону, сосредоточившись на землянике) и, помедлив, осторожно скользнула в проем двери.
— Ох! Задрыга! — усмехнулся Питер. — Только тебя там и ждали.
Девицу, однако, ждали.
Невероятно! Вскоре она появилась на улице в сопровождении молодого очкарика — широкоплечего, толстозадого, щекастого. Оба казались смущенными. Задастый очкарик гудел сиплым басом, а девушка отвечала неожиданно звонким, даже каким-то серебристым голоском. Этот голосок никак не соответствовал ее тусклой внешности. Впрочем, она все-таки заметно переменилась. Будто бы подросла, да и моложе стала.
Питер не верил в чудеса. За жизнь он насмотрелся всякого, в том числе самого, казалось, необъяснимого, и потому верил в случай. Ощутить, что будет удача, ощутить это всей кожей, а дальше — рискнуть и всего лишь не полениться быть первым.
Да, «То, что ты ищешь»» заслуживало внимания.
Питер подозвал официанта и распорядился оставить за собой столик. Затем встал, спустился в полумрак нижнего зала, откинул портьеру. Думая о своем, расплатился за вход. Устроился в мягком кресле, вытянул ноги. Принялся наблюдать, как совсем рядом, в двух шагах от его башмаков, потеет в танце голая девица. Голая, но некрасивая. Зато молодая. Но с отвисшей грудью. Зато не стеснялась. Но танцевала плохо. Зато голая.
Питер представил себя входящим в «То, что ты ищешь». Задумался: что бы спросить в первую очередь? С удивлением и тревогой убедился, что спрашивать особенно нечего.
— Разве миллион наличными? — усмехнулся он. — Почему бы и нет?
Однако взять нечто важное, достойное его, Питера, просто необходимо! Глупо упускать фантастический случай. Что же спросить? Что?
Между тем голая девица вздумала присесть к Питеру на колени. Тяжелая, пахнувшая одеколоном и потом. Со своей явно не классической грудью.
Вокруг засмеялись.
Достав из бумажника нераспечатанную пачку денег, Питер с треском вскрыл ее. Выбрал новенькую купюру, плюнул на нее, наклеил девице на лоб. Но девица тут же отлепила купюру, разорвала ее в клочья и, бросив в лицо Питеру, встала с его колен. Раздались редкие аплодисменты. Питер поднялся и зашагал прочь, пытаясь понять, кому аплодировали эти недоумки — ему или голой девице.
Вернувшись к столику на террасе, он беспокойно и жадно оглядел улицу, которая, показалось, уже принадлежала ему, Питеру.
Теперь у двери в «То, что ты ищешь» стоял старик, ветхий старик, со спины похожий на обгоревшую спичку: дунет ветер — сломается. Старик набирался сил перед тем, как внести себя в дверь. Но тут дверь распахнулась. Она отворилась сама собой! Будто бы там, в подсвеченной, какой-то белесой глубине, старика уже ожидали.
— Официант! — равнодушным голосом позвал Питер. — Счет!
Но руки его дрогнули, когда, расплачиваясь, он краем глаза заметил катафалк, подкативший к двери в «То, что ты ищешь». Руки дрогнули, Питер сбился со счета и дал чаевых сверх всякой меры.
«М-да, ловко! — про себя одобрил он. — И как оперативно! Старик, разумеется, получил то, что искал. Так сказать, стопроцентно… Вперед! — тут же скомандовал себе. — За моим миллионом. Надеюсь, не последним миллионом в этом гостеприимном доме».
Весело насвистывая, он перешел улицу. Подойдя к двери в «То, что ты ищешь», толкнул ее. Переступив порог, шагнул. С удивлением посмотрел вокруг.
Он стоял на тротуаре параллельной улицы. Эта улица была просторней и шире, чем та, где помещалась дверь в «То, что ты ищешь». Мчались машины, спешили прохожие. Оглянувшись, Питер увидел за спиной глухую бетонную стену многоквартирного дома. Ближайшая дверь находилась в сотне шагов. Питер ударил по стене кулаком.
Торопливо обогнув угол дома, Питер пробежал перекресток и вернулся на узенькую улицу с блестевшими витринами, со столиком на открытой террасе заведения, где знакомый официант уносил на подносе его пустую рюмку. Рекламы «Того, что ты ищешь» как не бывало. Запыхавшийся Питер впервые в жизни не поверил своим глазам.
«Старею, — подумал он. И далее: — Старость — это когда ничего не хочется. Даже молодости… Однако позвольте! — возмутился вдруг. — Кто из пустобрехов такое удумал?! Да как он только посмел!»
Боль и обида. Обида и боль.
⠀⠀
Профессор Барри Пенниноль сидел в темноватой, холодной мансарде, уставившись прямо перед собой, то есть на стол, где лежали книга и корка хлеба. Хлеб был его ужином, а книга — трудом всей его жизни. Профессор Пенниноль вздохнул и поежился. Хотя нижние этажи старинного дома считались вполне фешенебельными, отопление в нем отключали второго апреля, независимо от погоды. Сегодня было как раз второе, и шел дождь со снегом. Если бы профессор Пенниноль поднял голову, то увидел бы смутные, возникающие из сумерек очертания двух квадратных башен Нотр-Дам чуть ли не на расстоянии вытянутой руки от своего окна: собор стоит на острове Сите, а Пенниноль жил на острове Сент-Луи, напоминающем маленькую баржу, которая тащится вслед за Сите в устье Сены. Но профессор Пенниноль не поднимал голову: он чересчур замерз.
Огромные башни погрузились во мрак, а профессор Пенниноль — в тоску. Он с ненавистью уставился на свою книгу. Ею он заслужил год жизни в Париже. «Издайте или умрите», — сказал декан. Барри издал и получил преподавательский отпуск длиною в год, без сохранения содержания. Мансон-Колледж не настолько богат, чтобы платить учителям, которые не учат. И вот на свои жалкие сбережения он вернулся в Париж, чтобы снова по-студенчески жить в мансарде, читать в библиотеке рукописи XV века и смотреть на цветущие каштаны. Но ничего хорошего из этого не получилось.
Ему уже сорок лет — многовато для одиночества в мансарде. Почки на каштанах непременно замерзнут от позднего снега. А работа осточертела. Кому какое дело до его построений, до его, Пенниноля, теории о загадочном исчезновении поэта Франсуа Вийона в 1463 году? Потому что его теория о бедняге Франсуа, о величайшем из несовершеннолетних преступников, обречена оставаться всего лишь теорией, доказать которую невозможно, ибо нельзя перешагнуть пропасть шириной в пятьсот лет. Доказательств не существует. А кроме того, так ли уж важно, умер ли Вийон на виселице в Монфоконе или (как полагал Пенниноль) в борделе по дороге в Италию? Это никого не волнует. Потому что никто, кроме него самого, настолько не любит Вийона. И никто не любит его самого, профессора Пенниноля, и сам он в первую очередь. Да и с какой стати ему испытывать это чувство? За что любить необщительного, неженатого, низкооплачиваемого педанта, который одиноко сидит в неотапливаемой мансарде старого дома, пытаясь написать очередную никому не нужную книгу? «Я нереален», — сказал он вслух, еще раз вздохнул и поежился. Потом встал, снял с постели одеяло, завернулся в него и так, закутавшись, вновь уселся за стол. Попытался зажечь сигарету. Несколько раз щелкнул зажигалкой, но безрезультатно. Снова вздохнул, поднялся, взял банку с вонючей жидкостью для заправки зажигалки, уселся, завернулся в одеяло. И наконец, заправив ее, щелкнул опять.
Конечно, он пролил жидкость, и пролил довольно много. Зажигалка вспыхнула — и вспыхнул профессор Пенниноль, от ногтей до запястий. «О, дьявол!»— вскричал он и вскочил, размахивая руками, повторяя «Дьявол, дьявол!» и неистово проклиная судьбу. Никогда и ничего у него не получалось как надо. Почему? Часы показывалии 8.12 вечера, было второе апреля 1961 года.
⠀⠀
Человек сидел за столом в высокой, холодной комнате. За окном позади него из весенних сумерек поднимались две квадратные башни собора Нотр-Дам. На столе лежали ломоть сыра и громадная книга в переплете с металлическими застежками. Эта книга на латыни называлась «О первичности огня как элемента по отношению к другим трем элементам». Ее автор уставился на нее с ненавистью. Рядом на маленькой железной плите что-то кипело на медленном огне в перегонном кубе. Жан Ленуар то и дело механически пододвигал стул на пядь ближе к плите, чтобы согреться, но мысли его были сосредоточены на более глубоких проблемах. «О, дьявол!» — наконец воскликнул он на французском языке эпохи позднего средневековья, захлопнул книгу и встал.
Что, если его теория неверна? Что, если первоэлемент — это вода? Как доказывают подобные вещи? Должен же быть способ — хоть какой-то метод, который даст человеку уверенность — абсолютную уверенность — в одном-единственном факте! Но каждый факт спорит с другим фактом, авторитеты расходятся во мнениях, и никто и никогда не станет читать его книгу, даже эти злосчастные педанты в Сорбонне. Они чуют ересь. Почему? И вообще — за что? Зачем нужна была эта его нищая и одинокая жизнь, если он так ничего и не узнал?
Он стал в ярости мерить шагами комнату, потом остановился. «Ну что ж! — сказал он, обращаясь к своей судьбе. — Превосходно. Ты мне ничего не дала — значит, я сам возьму, что хочу!»
Книги лежали на полу, везде. Он подошел к одной из стопок, вытянул из нее нижний том, поцарапав кожаный переплет и ободрав себе пальцы, когда на него обрушились верхние фолианты, швырнул книгу на стол и стал пристально изучать какую-то страницу. Затем холодно, целеустремленно начал собирать все необходимое: серу, серебро, мел. На столе с рабочими принадлежностями все всегда было под рукой. Вот приготовления и закончены. Он помедлил. «Это смешно», — пробормотал себе под нос, вглядываясь из окна в темноту, где сейчас можно было угадать разве что очертания двух башен. Внизу, выкрикивая время, прошел стражник. Было восемь часов вечера и так тихо, что он слышал, как плещется Сена… Жан Ленуар пожал плечами, нахмурился, взял мелок, нарисовал аккуратную пентаграмму на полу возле стола, затем раскрыл книгу и начал читать, выговаривая слова звонким, но не очень уверенным голосом: «Наеге, haere, audi те…» Заклинание было длинным и по большей части бессмысленным. Голос Жана Ленуара стал глуше. Торопливо произнеся последние слова, он захлопнул книгу, пошатнулся и начал оседать, прислонившись к двери и разинув рот. В центре пентаграммы стояла фигура человека, которая размахивала огненными, озарявшими ее слабым светом руками.
Барри Пенниноль наконец успокоился и, погасив пламя, засунул руки в складки своего одеяла. Ожогов не было, и он снова уселся за стол. Посмотрел на свою книгу. Она не была ни серой, ни тонкой, без заголовка «Последние годы Вийона: изучение возможных вариантов судьбы поэта». Это была толстая, коричневая книга, и называлась она «Incantatoria Magna» На его столе?! Бесценная книга, изданная в 1407 году, единственная полностью уцелевшая копия которой хранилась в Амвросианской библиотеке в Милане! Барри Пенниноль стал медленно оглядываться по сторонам, и тут же рот у него начал медленно открываться. Он увидел плиту, какие-то химические принадлежности, две-три дюжины стопок самых невероятных книг в кожаных переплетах, увидел окно и дверь. Свое окно и свою дверь. Но, привалившись к этой самой двери, на полу сидело маленькое существо, черное и бесформенное, и издавало хриплые, лязгающие звуки.
Профессор Барри Пенниноль был человеком если не смелым, то рациональным. Он решил, что сошел с ума, и потому без обиняков спросил: «Вы кто? Дьявол?»
Существо дребезжало и подрагивало. Профессор решил прозкспериментировать: он бросил взгляд на невидимый уже Нотр-Дам и перекрестился.
Существо встрепенулось — не вздрогнуло, а именно встрепенулось Потом что-то проговорило слабым голосом на чистом английском… нет, на чистом французском… нет, скорее на каком-то странном французском.
— Значит, вы от Бога, — сказало оно.
Барри встал, приглядываясь.
— Вы кто? — спросил он сурово. Существо подняло голову, обратило к нему вполне человеческое лицо и кротко ответило:
— Жан Ленуар.
— Что вы делаете в моей комнате?
Последовало молчание. Затем Ленуар встал с колен и выпрямился во весь рост, составлявший ровно пять футов и два дюйма.
— Это моя комната, — ответил он после долгой паузы, но очень вежливо.
Барри окинул взглядом книги и реторты. Последовала еще одна пауза.
— Как я сюда попал?
— Я вас вызвал.
— Вы доктор?
Ленуар гордо кивнул. Теперь он выглядел совершенно иначе.
— Да, я доктор, — подтвердил он. — Да, это я вас вызвал. Природа не сдавалась, она не хотела, чтобы я овладел знаниями, но я овладел самой природой, я смог совершить чудо. А значит — к дьяволу науку! Я был ученым, — он устремил горящий взгляд на Барри, — но все, хватит! Меня называли и дураком, и еретиком, но, Богом клянусь, я еще хуже! Я — чародей, я — чернокнижник. Я — Жан Черный! Мое колдовство удалось. А значит, занятия наукой — просто потеря времени. Так-то! — произнес он, но вид у него был не слишком-то торжествующий. — Я предпочел бы, чтобы у меня ничего не вышло, — чуть успокоившись, сказал Ленуар, продолжая лихорадочно ходить по комнате, лавируя между томами.
— И я тоже, — согласился профессор.
— Кто вы такой? — Ленуар вызывающе посмотрел на Барри, хотя был на добрый фут ниже него.
— Барри Пенниноль, преподаватель французского в Мансон-Колледже, штат Индиана. В Париже нахожусь в отпуске для дальнейшего изучения французского языка эпохи позднего средневе… — Он осекся. Только сейчас до него дошло. Язык, на котором говорит этот Ленуар… — Какой год у вас? Какой век? Ради Бога, доктор Ленуар! Кто правит этой страной? — воскликнул Барри.
Ленуар пожал плечами на чисто французский манер.
— Король Луи, — сказал он. — Луи XI. Гнусный старый паук.
С минуту они стояли, пристально глядя друг на друга. Ленуар заговорил первым:
— Так вы — человек?
— Да. Послушайте, Ленуар. Я боюсь, что вы, то есть ваше заклинание… что вы там что-нибудь не так сказали.
— Да, наверное, — согласился алхимик. — А вы француз?
— Нет.
— Англичанин? — засверкал глазами Ленуар. — Вы грязный, паршивый «годдэм»[84]?
— Нет, нет! Я — из Америки. Я из… я из вашего будущего. Из двадцатого века после Рождества Христова.
Барри был уверен, что сказал правду. Мансарда, в которой он стоял, его мансарда, она выглядела новой. Никак не построенной пятьсот лет назад. Она была пыльная, но новая. И копия «Albertus Magnus» (верхняя в стопке, у самого его колена) была новой, в переплете из тонкой, мягкой телячьей кожи, на которой ярко блестело вытисненное золотом название. И Ленуар стоял напротив него не в современном для Барри костюме, а в черном одеянии, и был явно у себя дома.
— Садитесь, пожалуйста, сударь, — проговорил Ленуар. И добавил с утонченной, но рассеянной любезностью бедного ученого: — Не утомились ли вы с дороги? У меня есть хлеб и сыр, окажите мне честь разделить со мной трапезу.
Они сидели за столом и ели хлеб с сыром. Сперва Ленуар попытался объяснить, почему он прибег к черной магии.
— С меня хватит, — сказал он. — Хватит. Я был одинок, я с двадцати лет работал как проклятый, и ради чего? Ради знания. Ради того, чтобы постичь тайны природы. А их невозможно постичь. Ни в какую.
Тут он всадил нож на полдюйма в стол, так что Барри даже подскочил. Ленуар был щуплым и маленьким, но отличался, по всей видимости, горячим нравом. И лицо его — слишком бледное и худое лицо — Барри понравилось: оно было умным, живым. Барри оно напомнило портреты одного прославленного физика-атомщика, мелькавшие в газетах до 1953 года. Возможно, из-за этого сходства Барри и не выдержал:
— Кое-что можно постигнуть, Ленуар. Мы не так уж мало узнали о том о сем.
— О чем же? — спросил алхимик недоверчиво.
— Ну, я не ученый…
— Вы научились делать золото? — Ленуар ехидно ухмыльнулся.
— Нет, золото, не думаю, но бриллианты научились.
— Как?
— Углерод — ну, словом, уголь… при высокой температуре и под большим давлением, так, по-моему. Уголь и алмаз — это одно и то же, один и тот же элемент.
— Элемент?
— Повторяю, я не у…
— Что есть первичный элемент? — выкрикнул Ленуар. Глаза его засверкали.
— Первичных элементов около сотни, — ответил Барри холодно, стараясь не выказать охватившей его тревоги…
Двумя часами позже, выжав из Барри все, что еще оставалось у того в голове от школьного курса химии, Ленуар бросился в темноту и вернулся с бутылкой.
— О учитель! — воскликнул он. — Как смел я предложить вам один только сухой хлеб с сыром?
Оказалось, он принес отменное бургундское урожая 1477 года; в том году у бургундского был особенный букет. Когда они выпили по стаканчику, Ленуар сказал:
— О, если бы я мог вас чем-то отблагодарить!
— А вы можете. Поэт Франсуа Вийон — это имя вам знакомо?
— Да, — произнес Ленуар несколько удивленно. — Но он же писал не на латыни, а на французском, и писал всякий вздор.
— Известно ли вам, как или когда он умер?
— О да, его повесили здесь, в Монфоконе, в 1464 или 1465 году вместе с компанией таких же негодяев, как и он сам. А что?
Через два часа в горле у обоих пересохло, дно бутылки тоже было сухим, а стражник возвестил, что теперь три часа ночи, холодной и ясной.
— Жан, я устал, — сказал Барри. — И будет лучше, если вы отправите меня обратно.
Алхимик не спорил. Он был слишком вежлив, слишком благодарен и, может быть, тоже слишком утомлен. Барри встал внутрь пентаграммы, выпрямился и замер — высокая костистая фигура, завернутая в коричневое одеяло, с сигаретой «Голуаз», дымящейся в руке.
— Прощайте, — грустно сказал Ленуар.
— До свидания, — ответил Барри.
Ленуар стал читать заклинание с конца. Свеча мерцала, голос его звучал все тише. «Me audi, haere, haere», — прочел он, вздохнул и поднял глаза. Внутри пентаграммы никого не было. Свеча мерцала по-прежнему. «Но я успел так мало узнать!» — выкрикнул Ленуар в пустоту комнаты, ударив кулаками по книге. «И такой друг! Настоящий друг!» Он выкурил одну из сигарет, которые оставил ему Барри, потому что вкус табака Ленуару сразу понравился… Проспал он, положив голову на стол, часа два. Проснувшись, надолго задумался, зажег свечу, выкурил еще одну сигарету, потом раскрыл все ту же «Incantatoria» и начал громко читать: «Haere, haere…»
— Ох, слава Богу! — воскликнул Барри, торопливо шагнув из пентаграммы и хватая Жана за руку. — Послушайте, Жан, я вернулся к себе в комнату, в эту же самую мансарду, но в ветхую, совсем ветхую и пустую — ведь вас там не было, и подумал: «Бог мой, что я наделал? Я бы душу продал, чтобы вернуться обратно, туда, к нему. И что мне делать с тем, что я узнал про Вийона? Кто мне поверит? Какие у меня доказательства? И, черт побери, кому я могу рассказать об этом, в конце концов? Кого это волнует?.. Я не мог уснуть, я целый час сидел и плакал.
— Вы хотите остаться? — удивился Ленуар.
— Да. Смотрите. Я не выпускал это из рук на случай, если вы меня снова вызовете. — Он робко протянул Ленуару восемь пачек «Голуаза», несколько книг и золотые часы. — За это можно будет кое-что выручить, — пояснил Барри. — Я знал, что бумажные франки здесь не годятся.
При виде книг глаза у Ленуара вспыхнули от любопытства, но он не двинулся с места.
— Друг мой, — проговорил он, — вы сказали, что запродали бы душу… и знаете, я тоже. В конце концов, как же такое случилось? То, что мы оба люди. И никаких дьяволов. Никаких расписок кровью. И мы — двое людей, которые жили, живут в этой комнате.
— Я не знаю, — ответил Барри. — Мы подумаем об этом потом. Жан, я могу остаться с вами?
⠀⠀
— Считайте, что здесь ваш дом. — И Ленуар изысканным широким жестом обвел комнату со стопками книг, ретортой, свечой. За окном, серые на сером фоне неба, вырисовывались две огромные башни собора Нотр-Дам. Наступал рассвет третьего апреля.
Позавтракав корками хлеба и сыра, они вышли на улицу и поднялись на южную башню. Собор не изменился, он был таким же, как в 1961 году, разве что чище, но Париж, увиденный сверху, поразил Барри. Под ним лежал совсем маленький город. Два небольших островка, усеянные домами, на правом берегу — еще дома, которые лепились друг к другу внутри крепостной стены, на левом берегу — несколько улиц вокруг Сорбонны. И это было все. Ленуар стал вырезать ножиком на ограде смотровой площадки собора дату — римскими цифрами.
— Давайте ее отметим, — предложил он. — Я два года не был за городом. Давайте отправимся вон туда. — И он указал на окутанный дымкой зеленый холм, где виднелись несколько избушек и мельница. — На Монмартр, согласны? Я слышал, что там есть хорошие кабачки…
Их необременительная жизнь легко вошла в колею. Сначала Барри было немного не по себе на многолюдных узких улицах, но в свободной черной одежде, которую ему дал Ленуар, он не выделялся ничем, кроме роста. Ну, а что до дома, где вши были неизбежным злом, то Барри, отметим, никогда особенно не дорожил комфортом, и единственное, чего ему всерьез не хватало, так только утреннего кофе.
Они купили постель и бритву (свою Барри захватить забыл), а затем Ленуар представил своего нового друга хозяину в качестве месье Барри, родственника Ленуара из Оверни, и все хлопоты по переселению профессора Пенниноля были закончены. За часы Барри выручил огромную сумму — четыре золотые монеты, на которые можно было прожить целый год.
По утрам они ходили осматривать Бастилию и церкви или посещали второстепенных поэтов из круга Вийона. После завтрака друзья рассуждали об электричестве, атомной энергии, физиологии и других материях, которыми интересовался Ленуар, и проводили небольшие опыты и эксперименты в области химии, чаще всего неудачные. После ужина они просто болтали. Бесконечные легкие беседы переносили их из одного века в другой. Через две недели знакомства им стало казаться, что они знали друг друга всю жизнь. Оба были совершенно счастливы. Они понимали, что нигде не смогут применить те знания, которыми каждый из них наделил другого. Как мог Барри в 1961 году доказать то, что он лично узнал о средневековом Париже? Как мог Ленуар в 1482 году доказать ценность узнанных от Барри научных методов? В общем, они не рассчитывали на то, что их когда-нибудь услышат. Им просто хотелось учиться друг у друга.
Они были счастливы впервые в жизни. Счастливы настолько, что у них начали просыпаться и кое-какие другие, самые земные стремления.
— Я не думаю, — однажды вечером, сидя за столом, сказал Барри, — что вы когда-нибудь всерьез размышляли о женитьбе.
— Пожалуй, нет, — неуверенно ответил Ленуар. — Я в очень невысоком церковном чине… и мне это как-то не пристало. А вы?
— И я, — вздохнул Барри. — И дорого к тому же. Там, в моем времени, ни одна уважающая себя женщина не согласилась бы разделить мой образ жизни. Американки такие дьявольски уравновешенные, деловые, преуспевающие и очаровательные создания, что меня от них просто жуть берет.
— А здешние женщины все маленькие как жуки, и с плохими зубами, — заметил Ленуар мрачно.
В тот вечер они больше не говорили о женщинах, но заговорили о них на другой день. Потом еще и еще. И вот наступил вечер, когда они осушили две бутылки «Монтраше» и порядком опьянели.
— Давайте вызовем женщину, Жан, — похотливо пробасил Барри.
— А что, если на этот раз появится дьявол?
— А так ли велика между ними разница?
Громко хохоча, они нарисовали пентаграмму. «Наеге, haere», — начал Ленуар, но вскоре на него напала икота, и продолжать пришлось Барри. Он дочитал последние слова. В комнату ворвался холодный воздух, запахло болотом, и в пентаграмме появилось создание с совершенно диким взглядом и длинными черными волосами. Создание было абсолютно голым и визжало.
— Ей-Богу, женщина, — заключил Барри.
— Это? — не поверил Ленуар.
— Эй, возьмите-ка мой плащ! — сказал Барри, поскольку несчастное существо женского пола стояло с вытаращенными глазами и дрожало крупной дрожью. Бормоча «Gratias ago, domini», дама завернулась в плащ.
— Латынь! — заорал Ленуар. — Чтобы женщина говорила на латыни? — Он был потрясен.
Ее звали Бота. Она была, по-видимому, рабыней в хозяйстве субпрефекта Северной Галлии, жившего на одном из островков в грязном островном городе под названием Лютеция[85]. Бота говорила на латыни с сильным кельтским акцентом и даже не знала, кто был императором Рима в ее время, «Сразу видно, что из варваров», — проворчал Ленуар с презрением. И она действительно была из варваров, эта молчаливая и забитая рабыня, белокожая, со спутанными волосами, но ясным взглядом серых глаз. Когда мужчины убедили ее, что все происходящее ей не снится, она, должно быть, решила, что это — очередная выходка ее иноземного и всемогущего хозяина-субпрефекта, приняла случившееся как данность и перестала задавать вопросы.
— Может ли ваша раба служить вам, мои повелители? — спросила она робко, переводя взгляд с одного на другого.
— Только не мне, — буркнул Ленуар и добавил, обращаясь по-французски к Барри — Продолжайте, я пойду спать в кладовку. — И вышел.
Бота снизу вверх посмотрела на Барри. Никто из галлов и почти никто из римлян не был такого прекрасного, такого высокого роста. Никто из галлов и никто из римлян никогда не разговаривал с ней таким добрым голосом.
— Фитиль у вашей лампы (это была свеча, но Бота свечей никогда не видела) почти сгорел, — сказала она. — Можно мне задуть его?..
Еще за два соля в год хозяин разрешил им использовать кладовку как вторую спальню, и Ленуар теперь спал один в большой комнате мансарды. А профессор и рабыня, перебравшись в кладовку, любили друг друга с упоением и нежностью.
Прежде Бота жила как животное, женщину в ней видели все, а человека — никто. И вот всего за неделю она успела расцвести и ожить, оказавшись особой жизнерадостной и наделенной природным умом. «Ты становишься самой настоящей парижанкой», — упрекнул ее Барри однажды ночью. «Ох, знали бы вы, что для меня значит не защищаться все время, не бояться все время и не быть все время одной», — последовал ответ.
Ленуар слышал их голоса, потому что стенки на чердаке были тонкими. Он уселся в постели и глубоко задумался. Около полуночи, когда все стихло, он встал, бесшумно приготовил щепотки серебра и серы, начертил пентаграмму и раскрыл книгу. Затем прочел заклинание нерешительно и очень тихо. Лицо у него оставалось настороженным. В центре фигуры появился маленький белый пес.
Он опустил хвост и прижался к полу, потом несмело шагнул вперед, обнюхал Ленуару руку, посмотрел на него влажными глазами и робко, умоляюще заскулил. «Потерялся… Совсем щенок». Алхимик погладил белую шерсть. Щенок лизнул Ленуару ладонь и стал неистово прыгать вокруг него, празднуя свое спасение. На его белом ошейнике Ленуар заметил серебряную пластинку с выгравированной надписью: «Жоли. Дюпон, улица Сены 36, Париж IV».
Жоли сгрыз корку и уснул, свернувшись под креслом алхимика. А тот снова открыл книгу и стал читать, по-прежнему негромко, но решительно, не испытывая страха и зная, что должно случиться…
Утром Барри открыл дверь кладовки и замер на пороге. Лежа в постели, Ленуар гладил белого щенка и увлеченно беседовал с дамой, сидевшей у него в ногах, — высокой рыжей женщиной в серебристой одежде. Щенок залаял. Ленуар кивнул. «Доброе утро». Женщина улыбнулась дивной улыбкой.
— Господи, твоя воля! — пробормотал Барри по-английски. — Доброе утро. Вы из какого года?
Впечатление было ошеломляющим: она выглядела как Рита Хейворт, но одухотвореннее, словно Рита Хейворт и Мона Лиза в одном лице.
— Я с Альтаира, примерно из VIII тысячелетия после ваших дней, — ответила она и улыбнулась еще пленительней. По-французски она говорила с акцентом первокурсника, которого приняли в университет лишь за успехи в спорте. — Я — археолог. Раскапывала руины Парижа III. Я прошу прощения, что говорю так скверно: разумеется, мы знаем язык только из надписей.
— С Альтаира? Со звезды? Но вы — человек?
— Колонизация нашей планеты осуществилась с Земли и началась примерно четыре тысячелетия тому назад — то есть через три тысячелетия после ваших дней. — Она рассмеялась чарующим смехом и взглянула на Ленуара. — Жан мне все объснил, но я пока еще путаюсь.
— Ленуар, это же опасно! Как вы могли снова решиться на это? — обрушился на друга Барри. — Видите ли, мадам, до сих пор нам очень везло…
— Нет, — сказал француз, — это не везение.
— Но в конце-то концов вы играете не с чем-нибудь, а с черной магией! Послушайте, мадам, я не знаю вашего имени…
— Кеслк.
— Послушайте, Кеслк, — продолжил Барри, ухитрившись не запнуться, — у вас-то наука, должно быть, фантастически развилась… Так вот, возможно колдовство или нет? Существует оно в природе или нет? Возможно ли переступить через законы природы, то есть делать то, что мы, по всей видимости, делаем?
— Я никогда не была свидетелем ни одного достоверного случая колдовства и не слыхала о них.
— Так что же происходит? — удивился Барри. — Почему это дурацкое старинное заклятье — и только оно! — действует лишь тогда, когда его произносит Жан, и только здесь, а больше не действовало ни у кого и нигде на протяжении пяти… нет, восьми… нет, пятнадцати тысячелетий земной истории? Почему? И откуда взялся этот чертов щенок?
— Этого щенка потеряли, — ответил Ленуар с невозмутимым видом. — Потеряли где-то возле нашего дома, на острове Сент-Луи.
— А я сортировала осколки керамики, — сказала Кеслк с так же невозмутимо. — На месте, где был жилой дом, остров 2, раскоп 4, квадрат Д. Стоял прекрасный весенний день, но мне он был противен. Я его ненавидела. И его, и работу, и окружавших меня людей! — Тут она снова подняла глаза на маленького алхимика. — Я уже пыталась объяснить все это Жану минувшей ночью… Понимаете, мы улучшили расу. А у всех черепов из Америки, ранний период, зубы запломбированы. У одних из нас кожа смуглая, у других — белая, у третьих — золотистая. Мы все красивые и здоровые, и вполне приспособленные, и энергичные, и преуспевающие в своем деле. Наши профессии и уровень наших успехов планируются заранее, еще в Предшкольном доме, но иногда встречаются случаи генетического брака. Вот я, например. Меня обучили профессии археолога, поскольку учителя заметили, что я всегда не любила людей. Люди нагоняли на меня тоску. Все они похожи на меня внешне, и все чужды мне внутренне. Если все везде одинаковое, то где твой дом? Но теперь я увидела эту негигиеничную, недостаточно отапливаемую комнату. Теперь я увидела собор не в руинах. Теперь я встретила живого человека, он ниже меня ростом, у него плохие зубы и вспыльчивый характер. Теперь я дома, я там, где могу быть собой, и я больше не одинока.
— Одинока, — мягко повторил Ленуар, обращаясь к Барри. — Одиночество, так? Одиночество и есть то самое заклятье, одиночество сильнее, чем… На самом деле все это не так уж противно природе вещей.
Из-за дверей выглянула Бота, ее лицо, обрамленное черными волосами, залилось краской. Она застенчиво улыбнулась и на латыни вежливо пожелала новенькой доброго утра.
— Кеслк не знает латыни, — с чувством глубокого удовлетворения сказал Ленуар. — Придется немного научить Боту французскому. Ведь французский — это язык любви, не так ли? Знаете что, нам надо выйти на улицу и купить хлеба, я голоден.
Пока Ленуар надевал свою побитую молью черную мантию, серебряная туника Кеслк исчезла под удобным своей универсальностью плащом. Барри задумчиво скреб блошиный укус на шее, Бота успела причесаться. Все вместе они отправились купить себе что-нибудь на завтрак. Впереди, разговаривая по-французски, шли алхимик и специалист по межзвездной археологии, за ними, говоря на латыни и держась за руки, следовали профессор из Индианы и галльская рабыня. Узкие, заполненные народом улицы были залиты солнцем. Над ними возвышались квадратные башни собора Нотр-Дам. Рядом тускло блестела Сена. В Париже был апрель, и на берегах реки цвели каштаны.
— Мы разоримся на питбулях, — заявила жена, подводя баланс. — Спрос падает. Сейчас в моде мастино-наполитано, фила-бразилейро, ну и все, что пострашней. Отец, надо срочно менять породу!
— Кого им надо — чертей, что ли? — Я хмуро оглядел питбулят. — Куда уж страшней? Не псы — акулы!
Собаки кормили нас уже четвертый год, с тех пор как сдох мой институт и закрыли проектное бюро жены. Палочкой-выручалочкой оказался не кто-то из родни или друзей, а братство собачников, среди которого жена выгуливала нашу Феньку — помесь обрезка пожарной кишки с половой щеткой. Вооружась добрым советом и русским «авось», мы продали машину и мебель, а деньги вложили в собак. Что было! Чумка, прививки, бессонные ночи, скандалы… но понемногу дело наладилось; мы вновь обставили квартиру, прибарахлились и вкатили в гараж немного потрепанный «вольво».
И вот теперь угроза нового разорения погнала нас к приятелям-жукам. Всего-то пятьдесят баксов, и мы вышли на беспроигрышного, как нам отрекомендовали, консультанта — жилистого, прожаренного солнцем доктора филологических наук, ныне академика по псиной части.
— Вот, — распахнул академик черный ящик, где что-то отчаянно скреблось, — самая, на мой взгляд, перспективная порода!
— Это не собака, — прошептала жена. — Что это?
— По-моему, — подал голос наш сынок, — это детеныш Чужих.
— Корм — фарш, яйца, молоко, белый хлеб, обязательно зелень и витамины. А как подрастет — живая пища, — неумолимо вещал академик, поглаживая маленькое чудовище, от которого, как мне показалось, он сам не знал, как избавиться. — На время роста необходимо ультрафиолетовое освещение.
— У него и глаз-то нет, одни ноздри, — продолжила жена.
— Прорежутся, — уверил академик. — Недели через две.
— Это кобель или сучка? — Наш сынок попробовал перевернуть щенка — и еле успел отдернуть руку от живого капкана.
Щенок стоил шесть тысяч «зеленых». Мы решили рискнуть.
Питбулиха Сатана, завидев нашего нового малыша, с воем забилась под ванну. Ни лаской, ни едой, ни как-то еще вытащить ее оттуда не удалось, там она и околела от нервного потрясения. В доме запахло озоном; озаренные запредельным сиреневым светом, мы ходили в темных очках-консервах, а кроме того, и в кольчужных перчатках. «Ну, Терминаторы! — восхищался сынок.
Как и предсказывал академик, через пару недель у щенка прорезались глазки — зеленые, без зрачков, они светились не хуже габаритных огней. Заодно прорезался и голос — вроде циркулярной пилы, со всего маху входящей в бревно. Теперь весь дом знал, сыт щенок или голоден. Участковый был задобрен, но соседи обещали при случае пришибить нашу малютку. Возникли проблемы и с выгулом: с двумя орденоносными кобелями случился родимчик, а с призовой сукой — выкидыш, едва жена вывела нашего щенка на школьную площадку. «Или ваша тварь сидит дома, или «вольво» горит синим огнем!» — таков был смысл анонимки, кинутой нам в почтовый ящик. Ветеринар обслуживать нашу кроху наотрез отказался, сославшись на то, что он не понял, насекомое это или пресмыкающееся.
— Пап, я знаю, какой он породы! — осенило сынка в тот день, когда у нашей надежды расправились жесткие, гремучие крылышки. — Это гаргулья с собора Парижской Богоматери, а еще в игре «Пройди сквозь ад» на шестом уровне такие есть. Во, виртуальная реальность в натуре, я балдею!
Пробуя летать, Гага разбил люстру и протаранил стенку с хрусталем; пришлось держать его на балконе — как иные там держат кур, — да еще и на привязи. Что до корма, то у себя в квартире мы завели крыс и кроликов; при виде Гаги они хирели и беспричинно дохли. Днем Гага дремал на поручне, как на насесте, а по ночам пел. Последнее, естественно, нравилось не всем, но зато наш дом избавился от расходов на наемную охрану. Двоих взломщиков на месте преступления хватил кондратий, три гопника загремели в дебильник, а заказного киллера так скрючила судорога, что он даже не смог сделать «хенде хох» и выпустить из рук помповое ружье; так его и увезли с ружьем в руках. И все это благодаря Гаге, который соседей знал, а на чужих кричал как-то особенно пронзительно.
Да, Гага кричал — и докричался: в одну из ночей мы обнаружили, что рядом с ним сидит такое же крылатое недоразумение и они трутся друг о дружку жесткими мордами, звуча дуэтом наподобие противоугонной сигнализации, хотя и чуть помелодичней. Так длилось несколько ночей, а к весне уточнился и пол Гаги: она ощенилась десятком очаровательных гаргульчиков, а мы, наконец облегченно вздохнув, смогли дать объявление в газету: «Продаются щенки демона. Первый помет в Москве. Дорого. Охранно-сторожевая порода, неописуемо злобная, криком наводит порчу. Ваш надежный защитник, нежный и ласковый друг ваших детей. Не храпит, не линяет, псиной не пахнет».
По объявлению пришел один крутой, чем-то похожий на разжиревшую Гагу. Я встретил его в темных очках, в респираторе и кольчужных перчатках.
— Здесь, что ли, демонов продают? — недоверчиво спросил он. — За пустой базар ответите.
Жена вывела Гагу на цепи. Сынок вынес на руках двух гаргушек, Беса и Кошмарика. Они царапали когтями его бронежилет и улыбались по-своему. Новороссиянин сбледнул с лица и утер холодный пот:
— Класс! Обоих беру, торговаться не будем. Сколько?
— Вам, как первому покупателю, скидка. — Я заломил цену, да так, чтобы нулей было побольше, но покупателя это не смутило.
— Точно, таких ни у кого в Москве нет! Вот с какой псиной долги собирать надо! И никакого рэкета, ха-ха! — Он расцеловал малюток в хитиновые лбы и унес их, держа за шипы на загривках.
Самочек мы оставили на расплод, купировав им крылья, а дикого самца на крик приманили. Скоро средства позволили нам переехать за Кольцевую дорогу и создать там питомник.
Теперь, как вы знаете, среди состоятельных людей гаргульи — самая престижная живность. Любители острых ощущений охотятся с ручными гаргульями на бомжей; это случается на просторах подмосковных свалок. Присматриваются к гаргульям и спецслужбы, поскольку мы уже натаскали на заказ нескольких самцов для выслеживания снайперов-террористов. А я сейчас занимаюсь методикой обеззвучивания гаргулий: все-таки, при всех достоинствах наших питомцев, их крик порой неуместен; так, было несколько инцидентов, когда они каркали не вовремя, тем самым вызывая у клиентов или их собеседников то псориаз, то энурез.
Будь гаргульи еще и, так сказать, разумны, они, благодаря своим безупречным деловым качествам (как-то: лютость, безжалостность, способность пожирать пищу живьем вместе с костями и приносить беду одним лишь голосом), заняли бы достойное место среди сильных мира сего (отечественного).
Напоминаю: только в нашем питомнике вы можете приобрести здоровую, обученную, породистую гаргулью. Остерегайтесь подделок!
⠀⠀
Вначале послышалось негромкое поскрипывание, затем внизу что-то стукнуло. Народ, столпившийся на смотровой площадке, ахнул, шум многотысячной толпы проник даже сквозь наглухо закрытые окна. Капитан-командор вздохнул и глянул наружу. Видно было плохо, но причина беспокойства людей ему стала понятна. В дверь постучали. — Да? — капитан-командор обернулся.
— Все в порядке, ваша милость.
В каюту вошел Казимир Колодный. Капитан взглянул на прославленного астронома. Все еще крепкий старик, хотя уже давно за пятьдесят, небезызвестный на родине, он тем не менее вынужден был оставить ее и отправиться в далекое плавание. Новообразованной Речи Посполитой его труды и заслуги были ни к чему, и если бы не заступничество капитана, то этот прозябающий в нищете астроном и поныне отрабатывал бы свой долг на рудниках.
— До отбытия осталось полчаса. Только что отошла главная мачта.
— Я слышал, благодарю, — с ленцой произнес барон Теофраст Эрих Вильгельм Хейерлинг. Таково было полное имя капитана-командора. — На корабле все в порядке?
— В совершеннейшем, ваша милость. Все уже заняли свои места. Отправимся без задержек и точно в назначенное время.
— Когда в Ватикане пробьет полдень, — добавил капитан. — Жаль, что его святейшество не смог прибыть лично на церемонию прощания. — И он посмотрел вниз.
Кардинал Антоний Бергардийский, в спешном порядке возглавивший церемонию, когда выяснилось, что Папа все же не сможет прибыть, завершал благословение корабля, щедро окропляя его святой водой. Голос его, обычно звучный и удивительно низкий во время соборной службы, здесь, на холмах близ Болоньи, совершенно терялся, и сквозь стены корабля доносилось лишь невнятное бормотание.
— Amen! — вздохнул хор певчих, стоявших позади кардинала.
Подождав минуту, кардинал Антоний медленно, с присущим ему достоинством, опустился на колени в пыльную траву. То же самое на корабле сделали капитан-командор и члены экипажа. Хейерлинг читал молитву про себя. В голове сами собой возникали слова, до боли знакомые, но в этот миг наполненные каким-то иным, неведомым ранее, особым смыслом. Молитва закончилась, но капитан не торопился подниматься с колен. Чистый приятный голос певчего затянул «Отче наш»; губы капитана зашевелились, повторяя за хором слова, и только последнее «но избави нас от лукавого» он произнес вслух. И медленно поднялся. Его примеру последовал и Казимир. В окно было видно, как кардинал быстро уходит со своей многочисленной свитой к трибунам.
Осталось двадцать минут. Барон сел в мягчайшее кресло; волнуясь и оттого путаясь, Колодный пристегнул его страховочными ремнями из сыромятной кожи. Капитан некоторое время усаживался поудобнее, наконец дал знать навигатору, что тот может быть свободным.
Казимир поспешно вышел в коридор, притворив за собою дверь, а барон еще слышал, как, спускаясь вниз по узким ступеням в пассажирский отсек корабля, тот шаркает сапогами, в подошвы которых вставлены магнитные пластины. Послышалось глухое бормотание и недовольный голос главного пассажира на борту «Св. Марии Магдалины» — представителя Святой Инквизиции Иоанна (или Джованни на итальянском наречии) Донелли. Сей знаменитый на всю Италию инквизитор, проведший немало громких дел, никак не мог угнездиться в тесном для его крупной фигуры кресле. Ну а второе по значению лицо на корабле — представитель недавно образованного, но уже снискавшего благожелательность Ватикана и хвалебных слов самого Папы «Общества Иисуса» — брат Иосиф, или Джузеппе Челесте, упаковывание перенесло достойно. Сказывалось иезуитское воспитание: ко всякого рода лишениям было не привыкать.
Когда шум внизу утих, Хейерлинг вызвал двигательный отсек, дунув в свисток переговорной трубки. После короткого молчания снизу послышался ответный свист и затем человеческая речь:
— Слушаю, ваша милость.
Затычку снял сам создатель корабля, московит из Новгорода Великого, немало лет назад бежавший в Польшу, Иван Лухманов.
— Какова готовность к старту? — спросил барон, невольно хмурясь.
— Кочегары прогревают двигатели. Скоро отчалим.
Неприятно, когда на корабле вместо капитана всеми делами управляет какой-то перебежчик из страны варваров. Да еще… Барон сдержался и сквозь зубы пробормотал:
— Доложите о полной готовности.
— Конечно, ваша милость.
Примерно минуту спустя Иван рявкнул так, что голос его был слышен по всему кораблю сверху донизу:
— Ключ на старт! — И тут же барону: — Началось, ваша милость. Теперь молите Бога, чтобы все прошло с Его помощью.
— Запускайте, — ответствовал барон.
— Ключ на дренаж!
Корабль снова вздрогнул. Начала отходить последняя ферма, поддерживающая его. Внизу послышался мощный гул, он усиливался с каждым мгновением.
— Зажигание!
Гул перешел в рев, отдаваясь болью в ушах. «Св. Мария Магдалина» сотряслась, задрожала, готовая стартовать в любую минуту.
— Предварительная!.. Промежуточная!.. Главная!
Страшно взревели двигатели, изрыгая из дюз феерические лепестки пламени и окутывая корабль тяжелой пеленой дыма. Казалось, сама земля задрожала. И «Св. Мария Магдалина» устремилась ввысь…
Перегрузки тяжелой дланью приковали барона к креслу. Невозможно было шевельнуть ни рукой, ни головой, трудно было даже говорить. «И все из-за этого проклятого самоучки!» — мрачно подумал Хейерлинг. Правда, Лухманов предупреждал барона, что ощущения тяжести и непривычной легкости будут попеременно сменять друг друга, подобно тому, как это бывает на морском корабле в качку. Но почему он не сказал, что эти ощущения будут столь сильны?.. Мысли путались, лениво ворочаясь в голове. Барона утешало лишь то, что и московиту сейчас приходится испытывать то же.
Резкий рывок, затем короткая передышка и хриплый голос, с шумом и придыханием произносивший слова. Да, не узнаешь прежнего задорного лухмановского говора: «Первая ступень отошла» — и снова тяжким бременем ложится на плечи перегрузка. Барон подумал, что кочегарам первой ступени повезло: отработали свое и сейчас медленно опускаются, а приземлятся где-нибудь в Австрии или Венгрии.
⠀⠀
В Московии в конце прошлого, шестнадцатого, века назревала смута, смерть грозного царя вызвала беспорядки и раздоры во всем государстве. Многие тогда бежали прочь, спешно меняя веру, припадая к стопам новых властителей и ища у них поддержки и защиты. Лухманов не стал исключением. Московит этот происходил из знатного рода, возвысившегося при Иване III Васильевиче и его сыне Василии III и низвергнутого следующим государем Всея Руси, царем Московским Иваном IV.
Прадед Лухманова участвовал в создании Судебника, имел поручительство Ивана Темного на государственные и приватные беседы с послами иноземными, «кои много полезны для Руси будут». И потомок его, помня об успехах далекого своего предка, немало сил и старания приложил для того, чтобы превзойти западную ученость, коли и не на пользу Руси, так для собственной выгоды. Владел он разными языками, например немецким, который перенял от купцов да толмачей Лютеровых, и латинским. Этим последним он овладел сам, начиная понемногу от «Грамматики» Доната и перейдя постепенно к трудам древних и нынешних почитаемых философов. И вот так получилось, что попала в его руки книга Николая Коперника «Об обращении небесных сфер» — книга, проклятая Лютером, но еще активно обсуждавшаяся в землях Польши, Ливонии, Австрии и проникшая даже в тогдашнюю глухую Московию. С Коперника-то, с его гелиоцентрической системы построения мира, да и со смуты в землях московских и закрутились события, предшествовавшие достославному отправлению корабля «Св. Мария Магдалина» в дальнее, трудное и долгое путешествие.
Но придется вернуться еще раз немного назад. Менее тридцати лет прошло с того дня, как на престол Священной Римской империи взошел молодой император Рудольф II Габсбург, человек импульсивный, слабовольный, отдающий предпочтение искусствам, нежели делам государственным. Лишь двум людям из своей изрядной свиты он соглашался доверять и лишь их двоих выслушивал со вниманием: то были шут его отца Максимилиана II Антон Броуза и барон Хейер-линг, человек не по годам способный и в интригах опытный. Именно он, барон, помог своему императору заручиться поддержкой Папы в борьбе с братом Рудольфа Матфеем, который вознамерился забрать престол в свои руки. И именно он, барон, организовал в Речи Посполитой — не без давления со стороны Ватикана — хитроумную шпионскую сеть, за всеми беглецами из Московии следящую. Таким вот образом люди барона и вышли на Лухманова, втихомолку занимавшегося построением грандиозных планов, а в глазах соседей — всякой бесовщиной.
Лухманова тотчас схватили, бумаги и чертежи его привезли к Хейерлингу, находившемуся тогда в Кракове. Барон взглянул на записи и остолбенел. Опальный боярин не был ни колдуном, ни смутьяном, ни уж тем более безумцем. Его поразительная идея о плавании в небесных сферах, основанная на трактате Коперника, опиралась на веские доказательства. И, оставив до поры до времени Лухманова в каменном мешке, барон спешно отправился в Прагу к Иоганну Кеплеру, который был нередким гостем и у самого императора.
Мнение видного ученого барон ценил без меры. И сказать, что ученый был поражен, — значит не сказать ничего. С заметным беспокойством на лице Кеплер пытался отыскать ошибки, во второй и третий раз перелистывая лухмановские бумаги, и не находил их. А затем… Через папского наместника в Праге история эта докатилась до Ватикана, и удивительно быстро. Причем исключительно та ее часть, в коей говорилось (со слов самого Кеплера, однако, неизвестно, утверждавшего нечто подобное или же просто предположившего такую возможность), будто Луна, та самая, что заключена в первую небесную сферу, — благодатный источник серебра. Да-да, будто бы аргентума на ней, Луне, — что грязи. Бери не хочу, лишь осени себя и духов, ее населяющих, крестным знамением. А главное — по расчетам того самого московита, добираться до нее меньше недели. Много быстрее, чем через бушующую без повода Атлантику в далекую Боливию, чьи серебряные рудники совершенно не удовлетворяли запросов римской курии.
Медлить Папа не стал. За десять лет до истечения века близ Болоньи начал строиться невиданный корабль — как раз там, где состоялся памятный многим вселенский собор, утвердивший положения всеобщей, нерушимой, неизменной религии. Денег на это благое дело не жалели. Все, что вывозилось из Вест-Индии, шло на постройку стартовой площадки и корабля по проекту самоучки Ивана Лухманова. Да уж, если Папа воодушевлялся какой-то идеей, то — вынь да положь — она должна быть осуществлена.
Сам Лухманов вскорости принял католичество. После такого поступка ему открыли все двери и все кубышки. Стройка продолжилась с новой силой. За каких-то девять лет все было подготовлено — и стартовый комплекс, и сам небесный странник. Первый испытательный полет, беспилотный, разумеется, прошел как нельзя успешно: корабль взмыл ввысь и скрылся в облаках. По слухам, приземление его произошло неподалеку от намеченной точки — где-то на севере Скандинавии. Спускаемый аппарат сел в целости и сохранности, но был частично разворован местными жителями задолго до прибытия папского нунция. И после этого встал вопрос о финансировании первой экспедиции на Луну.
Барона Хейерлинга, как первого из покровителей Лухманова, а главное, как человека знатного, образованного и умеющего повелевать низшими и не гневить равных себе, сделали капитан-командором корабля. Рудольф II поспорил, но был вынужден уступить натиску Папы, который лично подобрал в экспедицию самого уважаемого и решительного инквизитора — так, на всякий случай. На этого человека, брата Иосифа, возлагалась ответственность за воздвижение Креста Господня на Луне и освящение оной.
⠀⠀
— Вторая ступень отошла, — донесся голос Ивана.
Корабль освободился от балласта, включавшего в себя железную цистерну огромных размеров и людской отсек с двумя кочегарами. Они приземлятся, видимо, где-то на севере Ливонии. Потом их вернут в Болонью и отблагодарят как следует. А пока им предстоят раскрытие парашюта, и долгий полет вниз, и, милостью Божьей, посадка.
Остальных же продолжала мучить перегрузка. Сколько же она продлится? Барон взглянул на малую носильную свечу, одну из тех, коими на корабле отсчитывалось время. Она была зажжена за мгновение перед стартом и успела прогореть лишь до первой красной отметки. Значит, сейчас половина первого. Не может быть! Всего лишь?.. Хейерлинг забормотал молитву, но не успел ее закончить из-за страшной тяжести во всем теле. И вот когда барон совсем пал духом, «Св. Марию Магдалину» резко тряхнуло, да так, что показалось, будто она сейчас разлетится на куски. Но донесшийся до барона голос сообщил: «Третья ступень отошла».
И в этот миг перегрузки кончились. Барон почувствовал, как резко ушел из-под ног пол корабля, а кровь ударила в голову, и в ушах зазвенело. Он стал выпутываться из сыромятных ремней. Одно неосторожное движение — и барон вылетел из кресла, упал и стукнулся об пол. Трудно сказать, сколь долго он пребывал бы в таком состоянии, если бы на помощь вовремя не подоспел Колодный. Казимир ловко придал барону вертикальное положение. Постепенно в ушах перестало звенеть, сердце забилось ровнее; Хейерлинг вздохнул с облегчением и обернулся, дабы поблагодарить навигатора, подоспевшего на шум и чертыханья капитана, но тот уже успел скрыться, полностью погруженный в расчеты дальнейшей траектории движения корабля.
— Корабль выведен на орбиту.
Неуклюже ступая ногами, Хейерлинг подошел к окну. Взглянул и замер. «Господи!» — невольно вырвалось у него. Более он не мог произнести ни слова — столь поразило его увиденное за окном.
В этот момент оконный ряд корабля «Св. Мария Магдалина» был сориентирован в пространстве так, что глядевший в окно барон увидел перед собой Землю на фоне бархата ночного покрывала, усеянного бесчисленными бусинами звезд. Хрупкий голубой шар в разводах белых облаков, из-за которых проглядывали разноцветные участки суши и воды. Этот шар походил на переливающийся в лучах солнца бриллиант, окаймленный тонким прозрачным ореолом. Барон долго вглядывался в него, упиваясь его красотой.
Шар Земли висел совсем рядом — кажется, протяни руку и дотронешься до него. А звезды! Самые неприметные бисеринки светятся так, будто находятся совсем рядом. А у самого края окна тускло серебрится Луна. Хейерлинг сбросил с себя оцепенение и обернулся. Секунду помедлив, он вытащил из ящичка карту мира и расстелил ее. Корабль медленно вращался, вращалась и Земля. Еще минуту назад сквозь атмосферные вихри была видна Африка, а теперь уже показалась Османская империя, Черное море, Крым. И вот уже «Св. Мария Магдалина» плыла по территории Великого княжества Московского.
Бросая взгляд то на уходящую в пол Землю, то на расстеленную в воздухе карту, барон восторгался: «Врут ведь первопроходцы! Совсем не знают, какая Земля. Совсем не похожа! Европа еще куда ни шло, но Сибирь! И куда они смотрели, когда новые края отображали? Вот тут озер столько, аж в глазах рябит, а ни одно не отмечено!»
⠀⠀
Земля ушла из виду, остались только звезды и Луна. Каюту залило сияние Солнца. Хейерлинг решил спуститься по узкой винтовой лестнице в пассажирский отсек и нос к носу столкнулся с поспешно выходившим из каюты братом Иосифом.
— Как хорошо! — обрадовался миссионер и безо всяких переходов заговорил: — Сколь же изумительно прекрасно творение Господа нашего, сколь великолепно, сколь восхитительно! Мое сердце не перестает поражаться красотою, а мои губы — шептать благодарственные молитвы Творцу. Нам дарована несказанная возможность прикоснуться к благолепию сущего, лицезреть тайны мироздания, что открываются нам по милости Господа нашего, ибо сказано: «Блажен человек, который снискал мудрость, и человек, который приобрел разум».
— Вам сейчас завидуют, святой отец, — заметил барон.
— Воистину, вы правы. Немногие, увы, удостоены были возможности зреть нашу родную планету в ее истинном облике.
— Надеюсь, нам дано будет изучить истинную гармонию мироздания.
— Ежели сможет постигнуть ее наш жалкий разум, — ответствовал отец Иосиф.
— Что будет дано. Заодно и убедимся, сколь прав был Коперник, пожелавший заставить Землю вращаться вокруг светила. Кстати, святой отец, давно, еще юношей, я слышал в Вышеграде разговор повара и зеленщика, споривших о строении мира.
— Вот как? — изумился миссионер. — Простецы стали столь умны, что говорят о горних материях?
— Чему же удивляться? — усмехнулся барон. — И в Константинополе, в бытность его столицей христианской Византии, немало веков назад, чернь так же вела диспуты о возможности непорочного зачатия Девы Марии.
Брат Иосиф невольно махнул рукой. Но тут же заметил:
— Мы несколько отвлеклись от темы, сын мой. Что же говорили повар и зеленщик?
— Зеленщик, — продолжил барон, — утверждал законы Птолемеевы, приводя доводы философские и богословские, а повар же, напротив, более молчал и слушал, но, когда пришла и ему очередь говорить, произнес лишь: «В кои-то веки наши ученые мужи уразумели, что негоже жаровню вращать вокруг вертела».
Из двигательного отсека к ним подошел московит-изобретатель. Глаза его сияли, выражая непередаваемый восторг от увиденного.
— Ваша милость, — произнес он, прерывая беседу капитан-командора с миссионером, — картографы сидят за работой, заканчивают наносить новые земли на старые карты. — Он усмехнулся. — Надеюсь, за три оборота они успеют.
— А потом — на Луну? — спросил брат Иосиф.
— На орбиту Луны, — поправил его московит. — Сперва надо найти место для посадки, а затем…
Его слушали со вниманием, хотя мысли многих подошедших сюда монахов были заняты совсем другим. Барон с удивлением и признательностью смотрел на Лухманова, сумевшего сотворить это чудо и доставить их сюда, на орбиту Земли. Но их путешествие еще только начиналось — они отправятся дальше, к Луне. Чем она встретит их?
— Иван, — неожиданно для себя произнес Хейерлинг, — я перед тобой в неоплатном долгу. Вернемся — проси, что хочешь.
— А что мне надо? — усмехнулся в ответ Лухманов. — Покой да немного свободного времени и денег для продолжения работ.
— Что хочешь, — повторил барон.
В этот миг наступила ночь. Кто-то попросил зажечь свечу. Помещение залил бледный свет, и через некоторое время пришлось открыть окно, за которым слышался лишь легкий шум разрезаемого кораблем эфира. Лухманов долго вслушивался в этот протяжный звук, хотел что-то сказать, но так и не решился. В это время, грохоча по лестнице сапогами, в отсек вернулся инквизитор Донелли.
— Невероятно, — пробормотал он, грузно усаживаясь в кресло. — Кто бы мог подумать? Неужели Коперник был прав?
— Почему бы и нет? — ответствовал барон. — Чтобы понять устройство мира, вовсе не обязательно подниматься на небеса. — И усмехнулся собственной шутке.
Но инквизитор его не слушал.
— Звезды кажутся такими близкими, будто совсем рядом. А Луна? Иван, ты говорил, что до нее лететь невесть сколько, я не помню точно. Но мне кажется, что она гораздо ближе. Неужели и вправду нас от нее отделяют сотни тысяч миль пространства? Честное слово, поверить этому я не в силах. И откуда ты узнал об этом, как смог догадаться, постигнуть? Я не могу этого понять.
— Если вас интересует точное расстояние, то до Луны нам лететь триста восемьдесят тысяч верст. — Лухманов перевел версты в мили, чтобы было понятно и остальным. Огромное число несколько сократилось, но не перестало быть пугающим. — До Луны мы будем добираться примерно четыре дня. Еще день уйдет на поиск места посадки, потом — наше пребывание там и еще четыре дня — на возвращение. Запасов еды и воды должно хватить с избытком.
В гробовом молчании послышался лишь голос Донелли:
— Надо же, как сильно ошибался Птолемей! Великий ученый, я столь уважал его, и вдруг — такой поворот. Просто не могу поверить.
— Каждому свойственно заблуждаться, — примирительно произнес брат Иосиф. — Кто из нас без греха?
Инквизитор промолчал. В том же молчании встретили наступивший день, который наступил через час после предыдущего заката. По прошествии трех таких дней и ночей включилась четвертая ступень «Св. Марии Магдалины», и корабль поспешил прочь от голубого шара.
Вращение корабля немного ускорилось. Видимо, так и было запланировано, раз уж сам изобретатель не обратил на это никакого внимания. Остальные тоже предпочли не паниковать заранее, хотя смотреть на беспрерывное движение звезд в окне оказалось не слишком приятно. Только кочегарам в двигательном отсеке, лишенном окон, было все равно.
Ужин прошел спокойно. Монахи и Донелли негромко совещались относительно проведения миссии и освящения целой планеты взятыми на борт запасами святой воды. Иван, сидевший с ними за одним столом подле капитан-командора, почти все время молчал, лишь изредка односложно отвечая на вопросы. Его молчание прервал стеклянный звон, буквально пронзивший корабль. «Св. Мария Магдалина» слегка дрогнула, но продолжила движение вперед. Более ничего не случилось, двигатели ровно работали, и их тихий, но ощутимо мощный гул едва доходил до пассажирского отсека.
— Что это было? — взволнованно спросил барон, оглядывая побледневших монахов. И обратился к изобретателю: — Ты ничего не говорил об этом.
— Что-то разбилось, должно быть, — проговорил Донелли, прислушиваясь. — Что это, Иван?
Лухманов долго молчал, прежде чем ответить.
— Не могу сейчас с уверенностью сказать. Возможно, какой-то феномен космоса. А может, столкновение с каким-нибудь космическим телом.
— Из стекла? — язвительно спросил инквизитор.
— Не исключено. В космосе всего можно ожидать. А может, нам просто показалось, что оно из стекла. Я не исключаю, что это — очень малое тело, которое и разбилось об обшивку корабля при ударе… «Хорошо, что все обошлось и корабль не поврежден», — добавил Иван уже про себя.
Под утро, когда команда еще спала, почудился новый удар и новый звон. Проснувшийся барон потребовал объяснений у московита-самоучки, но вместо этого получил достаточно путаные спросонья научно-философские экзерсисы. Однако утром Лухманов попытался объяснить происходившие время от времени удары и звоны некой неполадкой маршевых двигателей и заверил, что разберется и все устранит. Тем не менее инквизитор, обладавший незаурядным чутьем, заметил, что московит прячет при этом глаза и на каверзные вопросы Донелли отвечает лишь в общих чертах. Значит, сам толком не знает причину, удовлетворенно подумал инквизитор, занося это себе в плюс; будет чем охолонуть зарвавшегося самоучку!
В целом же день прошел спокойно. Лухманов приободрился. За завтраком он объяснил, каким образом пассажирский отсек отделится от корабля, как и где сядет, как сможет вновь взлететь, наполненный собранным серебром, и пристыкуется обратно к «Св. Марии Магдалине». И тут чудовищной силы толчок прервал его слова.
Сидевших за столом отбросило в угол и затем метнуло на пол. Блюда совершили то же путешествие и теперь в беспорядке были разбросаны по всему отсеку. Двигатели «Св. Марии Магдалины» надсадно взревели и заглохли.
— Что это? Что случилось? — доносились со всех сторон беспокойные голоса.
Однако ничего ужасного более не произошло. Минуты паники сменились минутами напряженного молчания. Монахи собрали разбитую посуду, остатки пищи и теперь столпились у окна. Молчание нарушил Донелли. Он истерично расхохотался, указуя на Лухманова.
— Недоучка, — воскликнул он, — самозванец, невежа! Свалился на нашу голову. Тоже мне, поборник новых истинных веяний великого Коперника! Иди сюда, олух, и смотри, пока можешь.
Донелли с силой ткнул пальцем в стекло. За окном был виден край звезды, причем ее размеры оказались просто невообразимыми — куда больше любого города. И спасибо еще, что эта звезда находилась на порядочном удалении от корабля.
— Тупица! — вновь рявкнул инквизитор. — Кругом сплошные тупицы!.. Ты можешь мне сказать, что это?
— Что? — спросил Лухманов, побледнев до синевы.
— Жаль, нет здесь с нами твоего Коперника, не вовремя он умер! — И далее, четко выговаривая каждое слово, Донелли произнес: — То, во что мы сейчас врезались, есть сфера Венеры, третья сфера, а вот это — блуждающая звезда собственной персоной. Хочу, чтобы тебе стало ясно: прочие сферы, тем более сферу Луны, мы проскочили гораздо раньше — помнишь тот хрустальный звон?.. Так что, грамотей, разворачивай корабль и отправляйся назад, но учти, что в Ватикан будет доложено обо всем! — И, вдохнув новую порцию воздуха, инквизитор добавил: — Вот только непонятно, кто будет чинить изуродованные тобой сферы?
⠀⠀
Следует упомянуть о последствиях достопамятной экспедиции.
Серебра на Луне, разумеется, найдено не было, и разработку рудников в Боливии пришлось продолжить, дабы оправдать пущенные на ветер деньги. Кардинал Антоний Бергардийский был вынужден наложить на себя епитимью и удалился в глухой монастырь на Лазурном берегу, в княжестве Монако. Что же до членов экипажа, включая и самого капитан-командора, то следы их теряются сразу же по приземлении «Св. Марии Магдалины». Иоганн Кеплер, узнав о злоключениях экипажа, незамедлительно выехал из Праги и затерялся где-то среди германских княжеств, что, впрочем, не помешало ему продолжить космогонические изыскания. Рудольф II, лишившийся своего верного советника барона, безвольно уступал вотчины брату Матфею и постепенно сошел с ума, полностью погрузившись в живопись. А папская булла, запрещающая книгу Коперника «вплоть до исправления», появилась только в 1616 году, когда были уничтожены все следы стартовой площадки и корабля, подчищены документы и сожжены все еретики.
⠀⠀
У него была замечательная двухкомнатная квартира со смежно-изолированными комнатами. Смежно-изолированные — это значит, что каждая комната имеет свой выход в прихожую, но между комнатами тоже есть проход.
Когда он был маленьким, дверь из его комнаты в коридорчик была заперта, а в мамину комнату — открыта. Когда он вырос, двери между комнатами закрыли и заставили комодом, а выход в коридор отворили. Таким образом, сперва они с мамой жили смежно, а потом изолированно.
В смежные времена все дела по дому исполняла мама, а он в своей комнате играл: строил башни из кубиков или делал еще что-нибудь в этом роде. Потом мама кричала ему: «Обедать иди!» — и он шел на кухню, ел гороховый суп, пюре с котлетой и пил компот из сухофруктов. В его чашке с компотом всегда оказывалась полная мелких семечек инжирина и разваренный финик с длинной косточкой.
Иногда, если ему становилось скучно громоздить кубики, он шел помогать маме. А уж маме скучать было некогда. После завтрака она мыла посуду, потом ходила по квартире с мокрой тряпкой и вытирала пыль. Вытаскивала из стенного шкафа шумливый пылесос на колесиках и как следует пылесосила диван, кресла, ковер в своей комнате и коврик в детской. Если сын спрашивал, зачем это нужно, она отвечала: «Чтобы грязью не зарасти». К тому времени наступала пора готовить обед: суп с фрикадельками, лапшу, зразы и клюквенный морс. Он любил помогать на кухне: мама быстро шинковала капусту или замешивала тесто для клецок, над плитой подымался вкусный пар, громко щелкала дверца холодильника, в котором прятались масло, яйца и трехлитровый бидон с молоком. Словом, все было замечательно. К тому же ему всегда доставалась кочерыжка, или свежеочищенная морковка, или клюквина, самая большая, полная восхитительно кислого сока.
Иногда мама просила принести что-нибудь из кладовки, и он радостно бежал туда, потому что без дела заходить в кладовку не дозволялось. Там стоял толстый мешок с картошкой, в ящике хранилась пересыпанная желтым песком морковь, на гвозде висела сетка с луком и другая, поменьше, с чесноком. На полках и прямо на полу еще много чего было: коробки с мылом и стиральным порошком, веник и тряпка, еще что-то для уборки — все вещи нужные. А в самом углу лежало с десяток поленьев и тяжелый, слегка поржавевший топор. Они остались с тех незапамятных времен, когда в квартире было печное отопление. Печь и плита сохранились до сих пор, но их никто не топил.
Мама любила вспоминать, как однажды он, совсем еще малыш, влез в кладовку, ухватил топор и принялся рубить дрова, а в результате чуть не тяпнул себе по ноге. Потому в кладовку ему не разрешали ходить просто так, хотя он уже давно ничего такого себе не позволял…
После обеда снова мылась посуда, потом мама драила полы, потому что не управилась с ними утром, или купала в ванной сына, чтобы он тоже не зарос грязью, или принималась гладить белье. Наблюдать, как мама гладит простыни и майки, было очень интересно. Тяжелый утюг порхал в ее руках, словно сам по себе, и куча белья на диване быстро превращалась в несколько ровных, горячо пахнущих стопок. В этом действе явно скрывалась какая-то тайна, которой он не мог постичь, но готов был не отрываясь наблюдать за плаванием утюга по белому морю пододеяльников.
Когда часы на стене отзванивали приход вечера, они с мамой ужинали и долго пили чай с вареньем. А потом мама опять мыла посуду, а перед сном читала сыну книжки. Вскоре он засыпал, а мама оставалась еще почитать, но уже не сказки, а свои толстые книги с маленькими и трудными буквами.
Так время и шло, заполненное по преимуществу мытьем посуды.
⠀⠀
Иногда после обеда мама затевала стирку. Ванна наполнялась мокрым бельем, запах мыла и порошка вырывался в прихожую. Мама колдовала над тазом, красная и распаренная, а он на это время прятался в своей комнате, но играми не увлекался, прислушиваясь, чтобы не пропустить самого главного. Вот хлопнула дверь, жестяным звуком брякнул таз. Пора!
Вот мама снимает с гвоздика связку больших ключей, отпирает одним из них дверь, берет таз с выкрученным бельем и отправляется на чердак развешивать белье на туго натянутых веревках.
На чердачной площадке было две одинаковые двери. Мама отпирала одну из них, входила туда и начинала развешивать выстиранное. А он отправлялся в манящее и загадочное путешествие.
Чердак наполняли удивительные и редкостные вещи: увязанные пачки старых журналов, сломанный велосипед с восьмеркой переднего колеса, трюмо с расколотым зеркалом, примус, высохший до зеленой патины, но все же пахнущий москательной лавкой, патефон с торчащей из-под диска пружиной, но зато с полной коробочкой запасных иголок. Великим счастьем было перебирать эти сокровища, но он ни разу ничего не взял и не унес вниз. Все это принадлежало чердаку.
Чердак делился на два помещения, и большинство барахла было стащено в дальнюю часть. Мама туда не заходила, лишь кричала сыну, чтобы он там не подымал пыль, а то ей придется все перестирывать.
Один раз он спросил, куда ведет вторая чердачная дверь.
— А туда же и ведет, — ответила мама, — в твою барахолку. Просто с той стороны дверь завалена. А то можно было бы и открыть. Видишь, на связке три ключа: один от квартиры и два от чердака.
Выходит, что и чердак у них тоже был смежно-изолированным.
⠀⠀
К тому времени он уже подрос и сам читал по вечерам книги: про индейцев, мушкетеров и собаку Баскервилей. А днем помогал маме, потому что она стала быстро уставать и не успевала одна переделать все дела. Постепенно в его ведение перешли тряпка для пыли и шумливый пылесос, затем — мытье посуды и, наконец, — стирка. Только готовить обеды и гладить белье мама продолжала сама, хотя он давно уже умел сварить харчо, состряпать макаронную запеканку и густой кисель, который вкуснее всего есть ложкой. Гладить тоже научился и прекрасно справлялся со всеми делами, когда мама прихварывала.
Казалось, такой жизни не будет конца, но однажды мама неожиданно выключила утюг, оставила на доске недоглаженную сорочку и, держась рукой за стену, ушла в свою комнату, легла на неразобранную кровать, прямо на покрывало, закрыла глаза и больше уже не двигалась…
Оставшись один, он не стал ничего менять в маминой комнате, он вообще перестал заходить туда, словно мама еще лежала там, на неразобранной кровати, и, закрыв глаза, отдыхала от бесконечной работы…
В остальном его жизнь протекала по прочно установленному распорядку. Он просыпался, готовил завтрак, мыл посуду, занимался уборкой, приносил из кладовки продукты, варил обед, мыл посуду, стирал, гладил или устраивал генеральную чистку квартиры, разогревал ужин, мыл посуду, немного читал перед сном и ложился в постель. По утрам пил какао, за ужином — чай с облепиховым вареньем. Мамины книги остались запертыми в ее комнате, а он, как и прежде, читал про индейцев, мушкетеров и похитителей бриллиантов.
Отправляясь после стирки на чердак, он уже не заходил в его дальнюю часть — былые сокровища потеряли привлекательность, да и не было времени копаться в изломанной рухляди.
Зато все чаще случалось, что вечером он не мог сразу заснуть и, лежа под одеялом, вспоминал или просто думал о чем-нибудь. В тот раз среди прочих необязательных воспоминаний припомнилось почему-то, как давным-давно он нашел на чердаке фотографический портрет с расколотым стеклом и треснувшей рамкой. С фотографии улыбалась незнакомая женщина. Он притащил портрет маме и спросил, кто это, но мама лишь пожала плечами, продолжая встряхивать наволочки и развешивать их на веревках. Тогда он не получил ответа, а в следующий раз портрет куда-то запропастился, и вскоре он забыл о нем. И вот теперь незнакомка вновь взглянула на него из темноты, дразня воображение неразгаданной тайной.
Ему не спалось, и, подчиняясь таинству этого взгляда, он покинул нагретую кровать, натянул брюки, снял с гвоздика связку ключей и поднялся наверх. Пыльные лампы осветили чердак. В дальней камере, где так давно никого не было, все оставалось без изменений, даже пыли не прибавилось, хотя ее никто не стирал мокрой тряпкой.
Удивляясь самому себя, он начал искать тот самый портрет с треснувшей рамкой. Переложил пачки журналов, сдвинул патефон и вихляющий единственным колесом велосипед, заглянул в ящик трюмо, где, как встарь, валялись пустые аптечные пузырьки. Фотографии не было. Он отодвинул трюмо, переставил прислоненный к стене драный пружинный матрац. Остановился, в недоумении потер ладонью лоб. Портрета не было и здесь, но уже не это заботило его. Его поразило иное. Он вдруг сообразил, что не видит запертой двери, которая должна выходить сюда.
Он потряс головой, выглянул на площадку, убедился, что с той стороны дверь есть, снова прошел на чердак, где никакой двери не было. Может быть, здесь она просто заложена кирпичом? Нет, вся стена одинаково старая — никаких следов новой кладки.
Он вернулся на площадку и с робостью приблизился к запертой двери. Связка ключей оттягивала руку. Приложил ладонь к замочной скважине. Через узкое отверстие тянуло сквозняком. Он выбрал ключ, тот, которым не пользовался никогда в жизни, зажал его в кулаке, понимая, что так и не осмелится вставить его в скважину. Замер, прислушиваясь. По ту сторону двери что-то было. А быть может, не что-то, а кто-то. Слишком уж тихо было там. Такой тишины не бывает, где ничего нет. Безусловная, ждущая, недобрая тишина.
Он подумал, как хорошо спать, не зная ни о чем. Теперь та, прежняя, жизнь не вернется. Он не сможет забыть о сквознячке в замочной скважине. А оно, ждущее там, будет знать, что он помнит о нем.
Неужели ему придется отворить эту дверь? Вон она какая: тяжелая, обитая кровельным железом, крашенная коричневой половой краской. Знал бы, чем дело закончится, ни за что не пошел бы искать старую фотографию. И зачем она ему понадобилась? Или хотя бы топор захватил — все уверенней чувствовал бы себя.
Ведь недаром когда-то исчезла тогда проклятая фотография, уползла в щель под запертой дверью и ожидает теперь с той стороны, улыбаясь неведомо чему. Или это мама, пытаясь оградить его от беды, уничтожила опасный портрет? Теперь можно думать что угодно, беды все равно не миновать…
Он шевельнулся, собираясь пойти за топором, но не сдвинулся с места, осознав, что стоит ему отойти, и оно отворит дверь своим ключом или вовсе просочится через скважину. Он остался стоять возле запертой двери, прислушиваясь к тишине, неизменной во все эти годы.
Внизу приглушенным домашним звуком пробили часы. Пора просыпаться, застилать постель, готовить завтрак, мыть посуду… а он стоял, слушал безмолвие и ждал.
⠀⠀
Буров, мой сослуживец, вертлявый толстячок, имевший пренеприятную манеру закладывать руку за отворот пиджака, был убежден в своей гениальности — в том, что обладает талантами, которые до сих пор не оценили, не дали им проявиться, изматывая его второстепенной работой.
Он старался дать жизнь своим многочисленным идейкам, но над ним, увы, только потешались. Всякий раз, когда во время перерыва он излагал очередной грандиозный план и в ответ снова слышались смешки, он обижался и клялся больше не связываться с такими неблагодарными коллегами.
Хотя я относился к нему снисходительно, жалел его за столь несчастный характер, он и меня раздражал своим самомнением, а также тем, что злоупотреблял моим терпением и убеждал помогать ему, так сказать, на общественных началах. То просил сделать какие-то расчеты, то написать заявки или договориться с некой нужной ему организацией. Отказаться было совершенно невозможно. Буров оставался настолько переполнен оптимизмом и наивной верой в себя и так униженно просил о помощи, что было жалко его разочаровывать. В глубине души он полагал, что другие просто не вправе не сочувствовать ему.
— Если вы мне не поможете, я ничего не успею, — говорил он мне. — Фронт работ очень широк, и я нуждаюсь в, так сказать, ординарцах, которые заменяли бы меня на тех участках, которые менее других требуют моего непосредственного присутствия…
Это низведение до роли Санчо Пансы при столь сомнительном Дон Кихоте стало последней каплей даже для меня. Помнится, услышав такое, я воскликнул:
— По какому праву вы постоянно рассчитываете на мою помощь в ваших нелепых прожектах? Да у вас просто мания величия!
— По праву гения, мой друг, — ответил Буров примирительным тоном, похлопав меня по плечу. — Да-да, по праву одинокого и непризнанного универсального гения. Случалось и мне ошибаться, но ведь даже Эйнштейн…
— Ну, знаете ли, Буров! — развел я руками. — Есть же пределы всякому чудачеству. Будьте же благоразумны.
— Напрасно вы возмущаетесь, — спокойно отреагировал тот. — Будущий биограф отметил бы ваши заслуги перед благодарным человечеством и осудил всю эту толпу чванливых посредственностей, которым нет дела до великих начинаний. Так было во все времена: Колумб, Леонардо да Винчи, Михайло Ломоносов… и я, Буров.
— Вот что я вам скажу! — прервал я его. — Вам больше нечего рассчитывать на мою помощь! Ваше несносное самомнение разрушило все добрые чувства, которые я имел несчастье к вам испытывать до сих пор.
После этих слов я покинул Бурова, ошарашенного столь несвойственной мне резкостью. Я терзался в глубине души, но понимал, что иначе поступить было нельзя. Этот человек, почувствовав в ком-либо слабину и уступчивость, желание выслушать его с сочувствием, затем присасывался как пиявка. И я дал себе слово больше не играть роль рабочей лошадки в упряжке этого несносного и бесцеремонного человека.
Когда через несколько дней Буров снова подошел ко мне и на его лице возникло обычное заискивающее выражение, я устремил на него самый суровый и непреклонный взгляд, на который только был способен.
— Нет-нет! — замахал руками Буров, испугавшись, что я не стану его слушать. — Я не собираюсь ни о чем просить вас. Как говорил великий Ньютон, если бы я ожидал, что кто-нибудь мне поможет, я никогда не совершил бы ничего.
— Вы делаете успехи, — сказал я ему все еще недоверчиво. — Что же вы хотите?
— Сущий пустяк. Я знаю, что ваш дядя работал над одним весьма полезным изобретением.
— Вот куда вы клоните! — усмехнулся я. — Хотите пойти по его стопам? Иногда мне кажется, что это было бы совсем не плохо… Но до сих пор вы весьма скептически отзывались о моем дяде, и мы с вами даже ссорились из-за этого.
— О, в душе я благоговел перед ним! Я думал: вот человек, который всегда успевал претворить в жизнь свои идеи, а ведь согласитесь: они казались всем не менее безумными, чем мои.
Мой двоюродный дядя, чудаковатый профессор физики — тот самый, о котором заговорил со мной Буров, — выйдя на пенсию, кажется, окончательно свихнулся, употребляя все свои силы и время на разработку каких-то странных устройств. Во время испытаний одной из таких установок произошел взрыв, и дядя исчез. Не было обнаружено ни малейших следов его присутствия, и все решили, что дело в силе и направленности взрыва. Дядя просто-напросто растворился в пространстве, и больше его никто не видел.
Я припомнил, что Буров не раз заговаривал со мной об изобретениях дяди и норовил побывать в его лаборатории, точнее, в том, что от нее осталось. Эта лаборатория перешла ко мне по наследству: к тому времени я оказался ближайшим из родственников этого чудаковатого отшельника…
Разбирая оставшуюся в сейфе документацию, мы с Буровым натолкнулись на проект под странным названием «Инкарнатор», суть которого мы поняли только в общих чертах. Речь шла о создании каких-то виртуальных двойников. Дядя делал опыты по копированию сознания на кибернетические и живые матрицы.
Тогда никто не воспринимал эти работы всерьез — всем казалось, что дядя попросту мистифицирует и себя, и других. Однако я вспомнил, как незадолго до исчезновения он показывал мне странную собаку, которая пыталась мяукать грубым басом и при моем появлении в испуге тщетно старалась запрыгнуть на шкаф. «Ей, — объяснял дядя, — было трансплантировано сознание кошки». Так что инкарнатор — устройство, над которым он работал, — было ни чем иным, как машиной для копирования душ.
Правда, потом он больше не заговаривал об этом опыте: видно, что-то пошло не так, как он ожидал, не заладилось, и дядя оставил этот проект до поры до времени. А может быть, добившись результата, он охладел к своему изобретению. Подобно Кавендишу, дядя занимался наукой ради самой науки, ради, так сказать, творческих экстазов и не любил публиковаться. Споров и пересудов вокруг своих опытов он не терпел и потому стремился к бесспорным результатам. Чистота эксперимента стала его манией. Поэтому дядины открытия по большей части пропали вместе с ним: в связном виде они существовали только в его голове. Те сбивчивые черновики, которые остались после его исчезновения, прошли экспертизу, но никого не заинтересовали: легче было самому изобрести все снова, чем в них разобраться. Так думали все, кроме Бурова. И вот что он мне сказал:
— Я понял, почему ваш дядя мог делать столько дел одновременно.
— Да, — кивнул я, — есть люди, которым это удается. Если не ошибаюсь, не то Цицерон, не то Юлий Цезарь преуспели именно благодаря такой способности. Они могли ехать на коне, завтракать, диктовать письмо, писать книгу, продумывать политическую интригу, развлекать гетеру — и все это одновременно.
— Я не о том! — с досадой откликнулся Буров. — Ваш дядя один работал с интенсивностью целого института. Вопрос: как ему это удавалось?
— Вам завидно, потому что он действительно был гением, а не притворялся таковым, как некоторые, и не искал себе славы, — заметил я.
— Дело в том, что он работал не один.
— Вы намекаете, что он воровал чьи-то идеи? — спросил я не без вызова.
— Он работал хотя и сам, но не один, — повторил Буров.
— Что вы хотите этим сказать?
— Я думал над этой загадкой, и недавно меня осенило. Помните проект «Инкарнатор»? — При этих словах он даже задохнулся от волнения. — Ваш дядюшка размножил свое сознание на нескольких матрицах, и… и его двойники помогали ему в работе! — произнес он наконец.
Невозможно было не рассмеяться, глядя на Бурова. Я понял, куда он клонит: наплодить двойников и сбросить на них ту работу, которую до сих пор он старался переложить на наши плечи.
Однако следовало признать: то, что говорил Буров, было похоже на моего дядю. Он работал над копированием сознания на компьютерные матрицы и вполне мог сотворить себе сотрудников-двойников — инкарнировать их из своего собственного сознания. Ведь именно такими опытами он и занимался, причем никогда не брал помощников со стороны. Вот уж действительно, лучший способ везде успевать, не доверяя свои дела другим. Тут действительно возможности неограниченные… Однако если это было именно так, то дядя все же что-то не учел. Иначе почему он исчез?
Я не успел додумать эту мысль, потому что Буров вновь принялся за свое:
— Вы не понимаете, как это мне необходимо. Я докажу, что мой принцип левитации не высосан из пальца. Я заключил пари сроком на один год. А еще я получил заказ на написание книги, надеясь на ваше участие, но теперь, насколько мне ясно, на вас нечего рассчитывать. — Я утвердительно кивнул, а он продолжил: — Либо я сделаю обещанное, либо я банкрот. Со мной больше не захотят иметь дело. Надо мной и так все потешаются. И потом, вы знаете, как я щепетилен в вопросах чести.
Я иронически улыбнулся:
— Дернуло же вас за язык заключать какие-то пари! Ваше самомнение не доведет до добра. — И когда он посмотрел на меня с каким-то странным задором, я продолжил: — Ну хорошо, только пеняйте на себя. Вы знаете, что изобретения моего дяди довольно коварны.
— Чему быть, того не миновать. Ввяжемся в дело, а там посмотрим, — вздохнул Буров и заложил ладонь за лацкан пиджака. — Мне кажется, что это мой Тулон.
Я безнадежно покачал головой, и мы пошли в дядину лабораторию, где я дал Бурову вожделенный пакет с дискетами. До сих пор каюсь, что это сделал. Мной владела какая-то мстительная мысль: в этих дискетах было трудно что-то понять, но если Бурову это удастся и он наплодит себе компьютерных двойников, то наконец оставит всех нас в покое. С ними-то, с двойниками, он найдет общий язык. Мне казалось, что я делаю доброе дело для всей нашей фирмы, уставшей от непризнанного гения.
После этого случая он долго не показывался на работе — видимо, работал дома, разбираясь с дядиными дискетами. Его отсутствие никого не встревожило. Никто и не думал связываться с ним через компьютер, опасаясь привычной назойливости. Многие почувствовали облегчение, когда он исчез. Я тоже сначала посмеивался над ним про себя, но потом его долгое отсутствие стало мне подозрительным. Если бы он добился успеха, то непременно прибежал бы похвастаться.
Я знал, что Буров — способный компьютерщик, один из лучших в нашей фирме, и в рецепте создания виртуальных двойников, если в том дядином проекте был какой-то толк, он мог разобраться как никто другой. И вот однажды на мой компьютер пришло сообщение: «Приходите ко мне домой немедленно! Вопрос жизни и смерти! Ваш Б.».
Зная его склонность к цветистым оборотам, я не придал этим словам серьезного значения, но все же, заинтригованный, отправился к Бурову. Дверь в его квартиру оказалась незапертой, причем замок был взломан. «Опоздал!»— подумал я, ругая себя за недоверчивость, и стал действовать осторожно. Ступая бесшумно, я медленно приоткрыл дверь и проскользнул в коридор. Света нигде не было, только из-за приоткрытой двери в рабочий кабинет Бурова распространялось цветное сияние: должно быть, там светился экран монитора. И в его неверном свете я увидел, что в коридоре все перевернуто вверх дном.
⠀⠀
Нервы мои были напряжены до предела, и я уже готовился к самому худшему, как вдруг неожиданно громко раздался плаксивый голос моего гениального приятеля:
— Где вы так долго были?
— Что за спектакль вы устроили! — вскричал я и бросился в кабинет, готовясь высказать ему все, что я о нем думаю. Ворвавшись туда, я остановился в изумлении: в кабинете никого не было, зато с включенного монитора на меня обескураженно глядела круглая физиономия Бурова.
Я осмотрелся, заглянул в шкафы, под письменный стол. Бурова не было нигде.
— Довольно шуток! — воскликнул я. — Что за ребячество? Вылезайте, или я ухожу.
Я сделал вид, что направляюсь к двери, но в этот момент снова раздался знакомый голос:
— Постойте, я вам все объясню!
Тут я убедился, что за моими движениями следит телекамера под потолком комнаты, так что Бурову, где бы он ни был, все видно. Его лицо на экране выглядело жалким и растерянным.
— Это все ваш проклятый дядюшка! — сказал он.
— Но-но! — пришлось мне осадить его.
— Проклятые изобретения!
— Еще слово, и выключу компьютер! — Я угрожающе протянул руку к тумблеру.
— Нет-нет, не делайте этого! — воскликнул Буров в смертельном испуге.
— Тогда отвечайте, зачем вы меня позвали и почему разговариваете со мной таким странным способом? Где вы находитесь?
— Прямо перед вами, в этом самом компьютере. Мое уникальное творческое «я» заперто в интегральных схемах этой дьявольской машины! — Круглое румяное лицо на экране монитора изобразило плаксивую гримасу.
Я чуть не расхохотался, но, судя по тону Бурова, понял, что ему не до шуток. Я сел в кресло перед экраном и приготовился слушать.
Оказалось, что на основе дядиного проекта Буров изготовил мозговой сканер, считывающий сознание и записывающий всю информацию в компьютер. Войдя в раж, он усовершенствовал дядину программу, чтобы сделать предполагаемое общение с двойником более удобным и приятным: снабдил его синтетическим голосом, слухом, зрением и даже лицом, которое должно было передавать эмоции его alter ego с экрана монитора, максимально копируя своего создателя. Он так увлекся, что после нескольких пробных опытов решил немедленно создать своего компьютерного двойника, которому мог бы поручить написать книгу, сделать какие-то расчеты и массу других срочных дел, которые у него накопились.
Но с ним произошло нечто удивительное» В процессе сканирования он почувствовал, что погружается в транс, перед глазами поплыли цветные круги, комната померкла, и его понесло вперед по какому-то темному туннелю, понесло, как перышко, как песчинку, словно никакого тела у него отродясь не было. Потом в конце туннеля забрезжил свет, и внезапно он снова ощутил себя в комнате, но только в ней что-то изменилось. Начать с того, что изменилась его точка зрения: он смотрел не из кресла, а откуда-то с потолка, причем в его кресле кто-то сидел.
Буров сначала не понял, кто это такой. Человек в кресле вел себя как-то странно. Можно было подумать, что у него нервный припадок: его сотрясали конвульсии. Вдруг его глаза дико блеснули, он затряс головой и сорвал с нее шлем сканера. «На нем мой шлем!» — тень ужасной догадки пронзила сознание Бурова. Он глянул вниз, под себя, и услышал какой-то звук, похожий на гудение сервомотора телекамеры, когда она поворачивается на шарнире. А внизу, под ним, не было ни ног, ни тела.
Тут он понял все: сознание, вместо того чтобы скопироваться в компьютер, перенеслось в него! Теперь он воспринимает мир через компьютерную систему, а тело досталось не ему. Но кому? Тому двойнику, которого он создал?
— Я назвал себя по имени, обращаясь к тому, кто сидел в кресле, — рассказывал Буров, — но в ответ услышал только какое-то нечленораздельное ворчание. Я понял, что на прежнем месте обитания моего «я» осталась только простейшая бессознательная структура — сборище тех животных рефлексов, которые, например, заставляют нас отдергивать руку от пламени свечи».. Существо, образно говоря, мыслящее мозжечком, — вот кто теперь обитает в моем теле, — попытался пошутить Буров.
Он осекся и умолк, а я был не в силах прервать его молчание.
— Вы представляете, что я пережил, — продолжал Буров, — пока это чудовище в моем собственном теле с нечеловеческими стонами и рычанием, держась за голову, слонялось по дому, спотыкаясь о мебель, натыкаясь на дверные косяки, разбивая в кровь лицо? Ведь это было мое лицо, мое тело, и мне было нестерпимо видеть, что власть над ним захвачена какой-то темной силой. Я кричал, безуспешно взывая к его разуму.
— Где же теперь бродит ваше тело?
— Не знаю. — На лице Бурова изобразилось крайнее отчаянье. — Оно взломало дверь и убежало на улицу. Я послал вам сообщение, но вы опоздали.
— Могло быть и похуже, — пробормотал я.
— Куда уж хуже!
— Если бы это существо в своих блужданиях натолкнулось на ячейки памяти, на системный блок компьютера и вывело его из строя.
— Он бы не смог, не посмел! — простонал Буров. Я с сомнением покачал головой, а он продолжил: — Как это могло случиться?
— А вы ничего не напутали с этим сканером?
— Если кто-то что-то и напутал, то это ваш дядя!
— Судя по названию, инкарнатор должен был только копировать сознание из одного места в другое, но не переселять душу, — сказал я. — Однако произошло именно переселение душ, реинкарнация.
— Вот именно!
— Мне кажется, я знаю объяснение. Дядин проект сработал как надо, просто ваш эксперимент доказал, что копирование сознания равноценно переселению душ. Всякое сознание уникально, и его нельзя скопировать, не перемещая вместе с ним самосознающее «я».
— Наверное, вы правы, но мне от этого теперь не легче. Если бы я знал заранее!
— Без истерики, дорогой Буров! Обдумайте трезво свое положение. Разве вы не этого добивались? Теперь вы в компьютере и ваши возможности возросли неограниченно. Теперь вы сможете писать по сотне книг одновременно и разрабатывать тысячи проектов, достаточно лишь подключить мощный процессор. Теперь вы выиграете любое пари! Вы просто не представляете, как вам повезло!
— А мое бренное тело и его радости! — воскликнул Буров, но я все более увлекался;
— Отныне вы питаетесь электричеством и информацией в компьютерной сети. Вам просто надо своевременно переводить деньги за потребляемую электроэнергию, вот и все. И к тому же теперь вам не придется тратить время на еду. А деньги у вас будут: при вашей нынешней работоспособности вы будете получать баснословные доходы. Ваше положение имеет массу преимуществ. Вам не грозит смерть от голода. Вы можете со скоростью света путешествовать по компьютерной сети.
— Но я всегда ценил живое человеческое общение, я стремился обсудить идею за чашкой чая. Теперь настало время ужина, а я, как вы знаете, всегда был немного гурманом, и вот… Неизвестно где бродит теперь мой желудок.
— Э, перестаньте, не будьте ребенком, — остановил я его. — Вот чего стоила вся ваша прежняя бравада! Лучше признайте, что вы были просто тщеславным, самовлюбленным болтуном, а теперь, когда вам представляется уникальная возможность претворить в жизнь все идеи, с которыми вы вечно носились и всем досаждали, теперь вы просто-напросто малодушны.
— Ну хорошо, хорошо, я признаюсь, что был не прав, обманывался и так далее, — вздохнул Буров. — Не надо мне никакой славы, не надо ничего, верните мне мое тело! И сделайте это поскорее, потому что моего отсутствия скоро хватятся… О, позор!
— Вашего исчезновения никто не заметит, — ответил я. — А если вас хватятся, то обратятся через электронную почту, которую вы примете, и ответите, как подобает.
— Но если мне нужно будет показаться лично?
— А компьютерные голограммы на что? Ну, конечно, будут разные неудобства, надо будет держаться подальше от зеркал, ведь вас сразу раскроют по отсутствию отражения.
— Вот видите! Сплошные неприятности.
— Никаких неприятностей, сплошные преимущества, только…
— Что? — насторожился Буров.
— Вас могут принять в сети за компьютерный вирус, и запустят специальную антивирусную программу. Но вы тоже не должны зевать. Помните, как тот вирус, что объявился недавно? Его никак не могут поймать, очень уж хитрый и увертливый.
— Постойте! — воскликнул Буров. — Я знаю, кто этот вирус! Ведь он, кажется, зовется «Мишей». Вы понимаете?
Я посмотрел на него, и вдруг та же самая догадка осенила меня.
— Михаил Михайлович? Дядя? Но почему же он не вышел на связь?
— Ваш дядя всегда был мизантропом! Возможно, он хорошо освоился в новой ситуации и ни о чем не жалеет. Но я-то не таков.
— Все равно хотелось бы с ним пообщаться, — пробормотал я. — Но как это сделать?
— Я предлагаю вам сделку, — сказал Буров. — Я проникну в сеть и разыщу вашего дядю, а вы должны отыскать мое убежавшее тело. Мы должны осуществить реинкарнацию в обратном порядке, чтобы я смог вернуться в свое тело.
— Вряд ли дядя согласится.
Почувствовав в моем голосе сомнение, Буров пригрозил:
— Немедленно разыщите мое тело! Если вы мне не поможете, я буду преследовать вас везде, я превращусь в компьютерный вирус, я…
Перспектива превращения Бурова в назойливый вирус меня так испугала, что я немедленно пообещал навести все необходимые справки.
— Заодно поищу и тело дяди, — добавил я.
— Как они там теперь, наши осиротевшие тела? — вздохнул Буров с неподдельной тоской.
— Я бы на вашем месте не беспокоился, — сказал я. — Наверное, они играют в салки на заборах, раскачиваются на ветках деревьев или бегают по карнизам. Или предаются животным радостям в безымянных трущобах. В общем, свободны и счастливы, как человек до грехопадения.
— Перестаньте! Вы больно раните мою душу, а это единственное, что у меня осталось…
Обращаться в органы правопорядка ввиду крайней нелепости и небывалости происшествия было бессмысленно. Во-первых, если открыть всю правду, мне не поверят, а во-вторых, напиши я заявление о пропаже Бурова, моему другу могут вменить в вину проступки его обретшего самостоятельность тела, поставить диагноз невменяемости и направить в психбольницу, в отделение для буйнопомешанных, лишив меня возможности вернуть сознание Бурова обратно в его череп. Поэтому действовать нужно было самостоятельно и незамедлительно.
Пришлось прибегнуть к помощи Джека, моего добермана, который, пока я чинил замок, обнюхал квартиру Бурова, бодро взял след и в нетерпении делал стойку. Буров, видя поведение пса, не на шутку обеспокоился.
— Эй, вы уж поосторожнее с моим телом! — закричал он, когда я взял собаку на поводок и устремился прочь из квартиры…
В конце концов, поплутав по переулкам, мы с Джеком нашли тело Бурова на пустыре, на самой окраине города. Тело сидело возле мусорного бака и пожирало там всякую гадость. Не буду говорить, каких трудов мне стоило его поймать. Скажу лишь, что я чуть не погиб, гоняясь за ним по ночному городу: один раз я едва не угодил под шальной грузовик, перед которым ловко проскочил мой гомункул (собака в азарте потащила меня за ним следом), в другой раз я чуть не упал с моста, когда мне удалось схватить беглеца за край одежды, но он оттолкнул меня с такой силой, что я перелетел через перила и только чудом успел зацепиться за парапет.
В общем, я получил несколько серьезных ушибов, с трудом увертываясь от кулаков этого чудовища, и, наверное, оно все-таки победило бы меня в неравной схватке, если бы не моя ловкость и тактическое превосходство: отскочив в сторону, я ловко надел на него цилиндрический мусорный бак и покатил в таком виде по опустевшей улице. От непрерывного вращения в баке гомункул потерял ориентацию и временно затих, ошалело рыча. Стреножив его, я подогнал машину и вместе с мусорным баком доставил глухо урчащее тело на квартиру Бурова.
Реакция Бурова при нашем появлении не поддается описанию. Пока он неистовствовал, я вколол его телу успокоительного, освободил от мусорного бака и оказал первую медицинскую помощь. Потом его, вялого и послушного, усадил в кресло, надел шлем сканера и предоставил моему другу из компьютера самому запустить алгоритм реинкарнации. Тот, выплеснув эмоции, уже успокоился и сделал все, что требовалось.
С интересом и не без опаски я наблюдал за возвращением сознания Бурова в его тело. Сознание передавалось по проводам из ячеек памяти на сканер, а затем в клетки мозга. Малейший сбой — и прежнего Бурова уже не вернуть. Но все, по крайней мере на первый взгляд, прошло благополучно. Пролетев обратно через темный туннель, Буров очнулся уже в своем теле. Я понял это по характерным охам и ахам: его несчастное тело, как, впрочем, и мое, изрядно пострадало в недавних бурных перипетиях. Доковыляв до зеркала и увидев свое побитое и опухшее лицо, он застонал и отвернулся. Ему стало плохо. Как мог, я приводил его в чувство и успокаивал, заставил принять ванну и переодеться.
⠀⠀
Когда все миновало, он некоторое время держался скромно и смирно, не приставая со своими навязчивыми идеями. Все отмечали, что он сильно изменился к лучшему. Однако не прошло и нескольких месяцев, как к нему возвратилась его прежняя самоуверенность. Когда я сказал ему об этом, пригрозив оглаской его нелепой истории, он преспокойно возразил мне:
— Если вы кому-нибудь об этом расскажете, вам никто не поверит. Над вами посмеются — и я вместе со всеми.
Тогда я жестоко подшутил над ним. Я сказал, что обнаружил в бумагах дяди, будто обратные переселения душ не дают однозначного и стабильного результата. Что машина несовершенна, и при передаче сознания по проводам неизбежны небольшие ошибки, которые в конечном счете могут иметь серьезные последствия. Сказал я и о том, что темное начало, которое на несколько часов захватило власть над его телом, не исчезло. Оно затаилось в глубинах подсознания. Раз вкусив власти, оно вновь поджидает удобного момента.
— Стоит вам зазеваться, — предупредил я, — стоит увлечься эгоистическими планами — вы и сами не заметите, как эта тьма снова овладеет телом и вы постепенно станете тем самым гомункулом. Но тогда вам уже ничем нельзя будет помочь, ведь это будете именно вы, и не будет компьютера, хранящего ваш человеческий облик. Судя по тому, что с вами происходит, процесс уже пошел.
Моя речь произвела огромное впечатление. Буров побледнел, в его глазах затаился страх.
— Что же мне делать? — пролепетал он.
— Ждать и надеяться.
— На что?
— На культуру, мой друг. Это, в сущности, единственное, что отличает человека от первобытного дикаря. Это мощный стабилизирующий фактор, на который теперь вся ваша надежда…
С тех пор он просыпается в страшных снах, а при наших встречах мнительно наблюдает за мной, как бы задавая немой вопрос, смысл которого известен только нам обоим.
Найти тело дяди было гораздо труднее, поскольку тот исчез уже давно По газетам и сообщениям в компьютерной сети я внимательно изучил хронику происшествий, выделяя наиболее дикие и нелепые случаи, но всякий раз убеждался, что дядино тело к этому непричастно. Я до сих пор внимательно смотрю криминальные новости по ТВ в надежде, что выйду на след, найду хоть какую-то зацепку.
Но вот что существенно. В свою бытность компьютерным вирусом Буров выполнил обещание и уговорил электронную версию моего дяди связаться со мной. И дядя рассказал мне о своих небывалых приключениях, о дивных, сказочных странах информационного царства, которые не снились самому Синдбаду, о сражениях с монстрами — с теми мощно оснащенными антивирусными программами, которые высылались в сеть для его нейтрализации, о непробиваемом информационном панцире, который он себе выковал, и о боевых подпрограммах, беспощадно разящих, как волшебные мечи сказочных богатырей, которыми он пользовался в многочисленных схватках. Кажется, он возомнил себя паладином, рыцарем или даже конкистадором компьютерного мира. Но для меня он оставался просто моим дядей, и я сказал ему:
— Помните: если вас все-таки прижмут, мой компьютер будет для вас надежным убежищем.
— Не прижмут, не смогут, да и ваш компьютер, мой дорогой племянник, теперь маловат для меня. Дело в том, что я сильно вырос в последнее время, — важно сказал он. — А о том, чтобы вернуться в ваш мир, я больше не думаю. Это не для меня. Если бы вы побывали по ту сторону компьютера, если бы узнали и испытали то, что довелось мне, — продолжил он мечтательно, — вы тоже не захотели бы обратно.
— Нет, лучше вы к нам, — попробовал я пошутить, но он меня не услышал.
— Чем можно заменить все это, невыразимое и прекрасное! — услышал я далее. — А ваша пресная действительность — это для меня теперь только сон — к счастью, не более чем сон! Кроме прежних пяти органов чувств, у меня открылись десятки новых способов восприятия, о которых раньше и помыслить было нельзя. Но я продолжаю развиваться, и мои возможности безграничны. Мне подчиняются пространство и время. Я побывал в далеких мирах. Я видел, как строили египетские пирамиды. Перенесясь в будущее, я был свидетелем угасания Солнца и рождения новых звезд. Дивная картина. И сколько их я еще повидаю!.. Здесь я приобрел верных друзей, спутников и ординарцев, странных, легко обучаемых существ. И наконец у меня есть сердечная привязанность, существо, превосходное во всех отношениях, описывать которое в скудных человеческих словах было бы кощунством. Называйте это Богом, Абсолютом или Вечной Женственностью… пожалуй, последнее вернее всего, но и остальное тоже правда.
⠀⠀
Из угла — на самом бешеном драйве, какой только можно изобразить на дрянной шестиструнной «ленинградке», — песенка, что-то новенькое, кстати, я еще не слышал.
«Сны под ногами, сны под ногами, мы — это сны под ногами богов!..»
Тоже вариант. Чаще надо выбираться, чаще. Лиц стало чуть ли не вполтора больше. Присмотримся-ка: нам по имиджу положено всех знать. Да и любопытные экземплярчики попасться могут. Я, в конце концов, профессионал.
— Женька, мажор хренов! Гони десятку — мы до киоска!
Я лениво, но без пренебрежения, оборачиваюсь на голос:
— Возьми в куртке…
Песня-песенка кончается, бардесса сует нос в стакан и с деланным изумлением обнаруживает, что он пуст. Кто-то из статистов мгновенно и услужливо подливает ей из своего. Она величественно кивает, но я ловлю ее смеющийся взгляд.
Ого! А девочка-то — умница, похоже. Тэк-с… Кругленькая, небольшая, очень живая. Руки забавные: полные ладошки и сильные тонкие пальцы… Ну и что мы скажем про даму данную?.. Психотип, скорее всего, «ланселот», хотя, как вариант, — «вертер», тут порой бывает сходная повадка. Соционика — лженаука, ха-ха!..
— Тэсси, спой еще.
Девочка охотно берется за струны… Да, скорее «ланселот»…
Из темноты коридора появляется Пахом, Пахомушка, паладин несуществующих идеалов, ярый противник копания в чужих мозгах. Он пошатывается чуть, хотя явно не пьян. Изображает? Сейчас узнаем.
Пахом ломко падает на колени у кресла, цапает чей-то стакан, картинно запрокидывает голову, отхлебывая.
— Женька, молчи. Молчи и слушай. — Тихий голос, надломленный. Плохо ему, маленькому… — Я больше не могу без нее. Сколько запросишь — плевать, но сделай, чтобы она стала моей. — С больной ненавистью смотрит снизу вверх: — Видишь, я пришел к тебе. Ты победил, ты был прав, ты все знаешь лучше, чем я. Мне плевать. Я не могу без нее.
Жаль. Он хорошо держался. Что ж, работа есть работа.
— Тысяча. И неделя.
Тысяча — недорого, но, во-первых, с клиента надо брать столько, сколько он может заплатить, а во-вторых, работа будет несложной. Я неплохо знаю обоих.
— Сволочь, — шепчет он. Он ненавидит меня, но ничего не может сделать. Все как обычно. Ничего, переживем. — Сделаешь?
— Я профессионал.
⠀⠀
Корректор, к вам посетитель.
Я лениво тянусь к дистанционке и включаю камеру. В кабине лифта — молодой человек в неимоверно дорогом костюме и с «дипломатом» в руке. Ух ты! Зачем такому услуги Корректора? Нестандартно! Такие мальчики, как правило, не претендуют на большее, чем то, что можно купить за деньги… А разве мои услуги — это не то, что можно купить за деньги?
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
Улыбаюсь. Корректор — это еще и от слова «корректный».
— Мне нужна ваша помощь.
— Конечно. Я вас слушаю.
Он открывает «дипломат»:
— Медицинское заключение, астропрогноз, комплект документов и отчетов по ситуации, которая сложилась сейчас. Нужно, чтобы человек приобрел некоторый набор дополнительных качеств, которых у него на данный момент нет.
Он хорошо подготовился. Я уже почти хочу с ним работать. Я тоже ценю корректность…
— Отношение к Уголовному кодексу?
— Не коррелирует.
Ишь, какие слова знает!.. Крайне забавный молодой человек. Не-стан-дарт-но.
— Какие качества? Вкратце.
В отличие от большинства моих заказчиков, этот сможет действительно вкратце. Он прищуривается, сосредотачиваясь:
— На данный момент клиент отличается несколько большей, чем мне хотелось бы, доверчивостью и некоторой дешевой сентиментальностью. Фактически мне нужно, чтобы из щенка, не нюхавшего жизни, он превратился в опытного, спокойного, расчетливого… скажем, политика. Конечно, со временем это произошло бы и так, но времени у меня нет.
— Возраст?
— Двадцать один год.
— Срок?
— Четыре недели.
— Хорошо. Оплата?
— Тройная от того, что вы обычно берете за экстраполяцию.
Он еще и ориентируется в вопросе. Ну-ну.
— Фото клиента.
— Не нужно. Клиент — я.
Оп-па!..
Что ж. По крайней мере, с ним будет приятно работать. В конце концов, я профессионал.
⠀⠀
У писателя самая лучшая книга — всегда впереди. У Корректора самое лучшее — это самый странный заказ. Не самый сложный, а именно самый странный. Когда человек понимает, что его сознание — его личность — можно гранить, как кристалл, и от этого он станет только красивей, то он проявляет потрясающую изобретательность в выборе форм Это прибавляет моей работе интереса. Можно сказать, что наиболее забавные огранки я собираю. Коллекционирую. Клиенты об этом, конечно, не подозревают.
Для них я просто профессионал.
⠀⠀
Телефон? Точно, телефон.
— Милый, это я.
— Привет, родная.
— Ты сейчас занят?
— Ну что ты, для тебя я всегда свободен.
— Ты знаешь… Только не сердись. Мне нужна твоя помощь.
Ну, конечно! Что ж, она держалась дольше прочих.
— Все, что угодно, хорошая моя.
— Я хочу тебя разлюбить.
На миг я забываю обо всем.
— Почему?!
Она — слышу по голосу — тихо улыбается.
— Мы все равно не станем жить вместе. Ты никогда не подпустишь меня к себе. А я страшно устала чувствовать себя половинкой неизвестно чего. Я хочу тебя разлюбить. Пожалуйста! Я хочу жить. — Пауза — Я заплачу тебе.
Не надо! Пусть это будет моим прощальным подарком.
— Хорошо. Я сделаю для тебя скидку…
Вот так. С другой стороны, этого можно было ожидать. Ладно. В конце концов, я — профессионал.
⠀⠀
— Корректор, к вам посетитель.
Щелкаю дистанционкой. Oп-с… А это уже более чем забавно. В лифте, прижимая к себе сумочку, стоит девочка-бардесса из Виталькиной компании. Как ее?.. Тэсси. Ну-ну.
— Здравствуй, Женя.
— Здравствуй.
Чуть холоднее, чем обычно: мне надо, чтобы она забыла, что мы знакомы. Впрочем, она, похоже, это сообразила и сама. Лишь в глазах опять зажглись искорки смеха.
— Корректор, мне нужна ваша помощь.
Переигрывает. Могла бы и не сбиваться на «вы». Ну ладно.
— Конечно.
— Есть один человек… Я хочу, чтобы он изменился. Вы сможете это сделать?
— Конечно, Тэсси. Говори.
— Понимаете, он сейчас какой-то неживой. Холодный, ровный. Всегда контролирует ситуацию, все просчитывает. А я хочу, чтобы он стал… живым. — Ну и терминология у нее!.. — Скажите, это реально?
Конечно, реально: легкая разбалансировка системы, дискредитация поведенческих наработок, активация пары-тройки комплексов.
— Да, это реально.
На стол ложится плотный конверт и перетянутая резинкой стопка банкнот.
— Когда нужен результат?
— Я не знаю… Месяца вам хватит?
— Десять дней. Может быть, две недели.
— Хорошо…
Дверь за ней закрывается. Я разрываю конверт и достаю фотографию.
Я смотрю на нее и медленно встаю.
Подхожу к зеркалу.
Смотрю на свое отражение. На фотографию. На свое отражение. На фотографию. На свое отражение. И вдруг отражение начинает неудержимо хохотать.
Да уж, это будет моя лучшая книга. Ведь я, в конце концов, профессионал.
⠀⠀
Пигмалион сидел после ужина на крыльце своего дома, любуясь средиземноморским закатом, и предавался мыслям о своем необыкновенном счастье. В который раз за прошедшие шесть месяцев он размышлял над тем, как же так могло случиться, что простой гражданин Римской империи сумел добиться особого расположения высших сил. Куда ни шло — влюбиться в мраморную скульптуру, недавно привезенную кем-то из Греции и поставленную на площади для услаждения взоров. Но чтобы боги вот так запросто выполнили его заветное желание — обратить мертвый камень в живую плоть! И еще большее чудо — та любовь, та гармония, что теперь между ним и Галатеей!
Неожиданно его покой был нарушен. В воротах показался сосед Антоний. Обычно бесцеремонный, он начал на этот раз с того, что стал расспрашивать о делах, о здоровье жены — Пигмалион наконец не выдержал и прямо спросил, что ему нужно.
— Да понимаешь ли, сосед, — вздохнул Антоний, — завидую я тебе белой завистью. Такая жена у тебя! Ни у кого такой нет. Красавиц-то полно, а вот чтобы попалась такая, как тебе хочется, чтобы во всем тебя понимала… Да, всем видно, что душа в душу живете. Так вот, я хочу тебя попросить. Не мог бы ты и для меня сделать жену, чтобы полностью соответствовала идеалу?
Пигмалион слушал его со все возрастающим удивлением. А тем временем Антоний развернул перед ним свиток пергамента, на котором было изображено женское лицо.
— Вот мой идеал, видишь? Сам рисовал, целый день. Высечешь мне такую, а? Ну, и оживишь, понятно. А я уж в долгу не останусь.
— Высечь? Да что я тебе, Фидий, что ли? — опешил Пигмалион. — Я и зубила-то в руки никогда не брал! А ты говоришь, скульптуру.
— Ну и что, — ничуть не смутился сосед — Ты же общаешься с богами! Они твои просьбы исполняют, неужели в такой мелочи откажут? Что им стоит-то?
Пигмалион отнекивался — впрочем, не особенно долго. За то время, которое они прожили с Галатеей, пыл его любви еще не успел иссякнуть, а влюбленному, как известно, и море по колено. Почему бы не попробовать себя и в ваянии? К тому же увесистый кошелек, которым помахивал перед его глазами Антоний, пришелся бы как никогда кстати: малыш, которого они ожидали с женой, потребует о-го-го каких средств.
В общем, следующим утром Пигмалион отправился на ближайшую каменоломню и привез оттуда на тележке бесформенную глыбу мрамора. Увидев ее, Галатея тут же принялась плясать, выкрикивая: «Мама!» Балуется, словно маленькая, несмотря на положение. Озорная она у него получилась, как и хотелось. Такой и впрямь во всей империи не сыщешь. Ладно… Пигмалион отправил горячо любимую супругу в дом, а сам взялся за инструменты.
Дело оказалось совсем не таким простым. Первый же удар молотка пришелся не по зубилу, а по большому пальцу. Боль была дикая, палец тут же почернел и распух, но крик, рвавшийся наружу, пришлось сдержать, чтобы не потревожить Галатею.
Он попробовал бить поточнее и не так сильно, однако работа шла с трудом. То зубило соскальзывало, то мраморная крошка брызгала прямо в лицо, да и молоток периодически вспоминал про пальцы. Короче говоря, к концу первого дня начинающий скульптор продвинулся не очень далеко.
Мало успехов принес и следующий день. Пигмалион со злостью свернул свиток, еле-еле сдерживаясь, чтобы не скомкать его: глыба все еще даже отдаленно не напоминала человеческую фигуру, и о том, чтобы сверяться с рисунком, думать было еще рановато. А ведь, принимаясь за работу, он не забыл как следует помолиться Венере, которая помогла ему оживить Галатею, а также Аполлону — покровителю искусств. И только к середине третьего дня осенило — нужно помолиться еще и Диане, которая, как известно, принимает роды.
И точно: стоило только вознести новую молитву, как зубило начало вгрызаться в толщу камня. Пигмалиону оставалось лишь направлять его легкими и точными движениями молотка.
Нет, конечно, все шло не само собой. И прежде чем мраморная глыба стала обретать некоторые человеческие черты, прошло не меньше месяца. За это время Пигмалион не однажды думал отказаться от этой непосильной работы, но каждый раз его останавливал ободряющий взгляд Галатеи.
В общем, с помощью богов, и в первую очередь, видимо, все-таки Венеры, наступил день, когда скульптура была закончена. Оставалось последнее: помолить об оживлении. Для этого торжественного действия Пигмалион пригласил Антония, чтобы тот был уверен в честности скульптора. А то решит еще, что Пигмалион нашел для него какую-нибудь гетеру.
Сосед не заставил себя ждать. Пигмалион провел его на задний двор, где, словно неоткрытый памятник, возвышалась скульптура, покрытая белой материей. Антоний бросился было к ней, но Пигмалион сдержал его и сам медленно и церемонно снял покрывало.
Теперь — главное. Подойдя к своему творению, скульптор начал молитву. Да, и переволновался же он! Ему все казалось, что на сей раз он молится не так искренне и горячо, как тогда, когда просил богов оживить Галатею. Он подозревал себя в эгоизме — вдруг окажется неспособным сделать что-то для ближнего? Ведь не только из-за денег он взялся за эту работу!
Как и в прошлый раз, молитва закончилось тем, что, перебрав все подходящие слова, Пигмалион резко выбросил руки вперед и обхватил свое творение. И не меньшая, чем тогда, волна восторга окатила его, когда руки статуи, за мгновение до этого неживые, страстно ответили ему. Да-да, новорожденная начала было обнимать своего творца, но тут ее взгляд скользнул в сторону.
— Милый! — сорвалось с ее уст. — Как же я рада тебя видеть! — С этими словами она резко отпрянула от Пигмалиона и бросилась в объятия Антония.
Пигмалион не смог заставить себя отвернуться от целующейся пары. Его душа ликовала: получилось! Он не только смог упросить богов вдохнуть жизнь в свое творение. Созданная им женщина получилась именно такой, какая требовалась: ведь она и Антоний полюбили друг друга с первого же взгляда!
Счастливец подхватил свою возлюбленную на руки и поспешил домой. Но тут вспомнил о Пигмалионе и остановился.
— Извини, сосед, — произнес он, повернувшись боком, на котором висел кошелек. — Возьми сам. А то я свою ношу отпустить не могу.
Весь последующий месяц Пигмалион с Галатеей провели в пиршествах. Сначала отмечали крупный заработок, потом гуляли на свадьбе у Антония и, наконец, праздновали рождение сына. Мальчишка оказался крепким, бойким — настоящим. Это было последним, окончательным доказательством того, что Галатея обрела все качества земной женщины.
Однако не успели отгреметь пирушки, не успели молодые родители толком нарадоваться своему счастью, как снова заявился сосед. Но на сей раз не Антоний, а Марк, Он начал без всяких предисловий:
— Послушай, Пигмалион. Слух о твоих чудесах на всю округу идет. Антоний уж так заливается!.. И вот, у меня тоже к тебе просьба. Сам-то я старик. Но есть у меня племянник. Живет на севере. Приехал погостить — и ну жаловаться. Сохну, говорит, без любви. Всё гетеры да гетеры. Хочу, говорит, по-настоящему.
Еще раньше, чем он кончил свою речь, Пигмалион понял, что опять не отвертеться. И молча протянул руку за пергаментом…
С тех пор пошло-поехало. Стоило только исполнить один заказ, как тут же сваливался другой. Сперва приходили соседи, потом — жители города, а вскоре начали появляться и гости из всех провинций.
Целыми днями Пигмалион торчал в мастерской, вернее, на заднем дворе своего дома. Чтобы побыть с семьей, времени почти не оставалось, только по вечерам. Впрочем, что касается воспитания чада, то Галатея сама вырабатывала у сына все нужные будущим защитникам Рима навыки. И Пигмалиону оставалось только обучить наследника мастерству скульптора.
Да-да, мастерство. Оно крепчало с каждой новой работой, однако превращение очередной скульптуры в женщину все-таки оставалось для Пигмалиона загадкой. И всякий раз, как это было впервые, он волновался, что не сможет дать другим то, что когда-то получил сам.
Шло время, и однажды — как само собой разумеющееся — Пигмалион принял тот факт, что ни он, ни его семья не стареют. Видимо, столь частое и плодотворное общение с богами не могло не отразиться на нем. И удивлялся он только тому, что, несмотря на такое чудо, люди не бросают на него завистливых взглядов.
Века проходили за веками, Римскую империю сменила мозаика мелких княжеств, а из нее, в свою очередь, однажды вылепилось единое королевство, занявшее весь полуостров.
Менялись костюмы, оружие, обычаи, общественный строй, летосчисление. Народ даже перестал верить в тех богов, которые помогали Пигмалиону. Но людям по-прежнему хотелось идеальной любви. Казалось, что в жизни скульптора и его горячо любимой семьи никогда не наступят перемены.
Следует сказать, что за прожитые века Пигмалион успел скопить приличный капиталец. Поэтому не сразу заметил, что к концу второго тысячелетия число заказов становится все меньше и меньше. Когда же он наконец обратил на это внимание, то решил, что это временная трудность: ведь бывали же неурожайные для него годы и прежде, во время разных войн и неурядиц. Как-нибудь все снова утрясется, говорил он себе.
Но вот прошло еще несколько лет, и поток клиентов иссяк вовсе. На семейный бюджет это пока еще не влияло, но из-за творческого застоя Пигмалион чувствовал себя не в своей тарелке.
Он принялся выяснять причину, но это оказалось не так-то просто. Теперь о его услугах успели порядком подзабыть, а некоторые стали поглядывать на него как на сумасшедшего. Да, были же когда-то времена, когда именно к нему приезжали заказчики со всей Италии!
И вот как-то раз Пигмалион вернулся домой крайне расстроенным.
— Знаешь, дорогая, — произнес он с порога, даже не успев снять плаща, — сегодня я был в погребке у Марио. Встретил старых знакомцев. Разговорились. И мне наконец-то удалось узнать, в чем дело. Так вот: у меня есть конкурент! — Переведя дыхание, он обнял жену, как делал всегда после возвращения домой, и затем гневно продолжил: — Конкурент! Это после стольких-то веков! И кто! Какой-то презренный плотник по имени Карло!
— Но, милый! — Галатея попыталась утешить супруга. — Ты ведь куда опытнее его. Ничье мастерство не сравнится с твоим!
— Ах нет! Я чувствую, мне не выдержать борьбы. Видишь ли, мало того, что он пользуется куда более дешевым материалом — деревом. Этот Карло делает еще и обходный маневр. Он создает не жену, а ребенка. Не жену, а ребенка, сразу, понимаешь? Вот все богатеи теперь и кинулись к нему. Ведь это такая экономия: получить наследника — сразу же! — не тратясь при этом на его мать.
Он помолчал немного, затем вновь, в бессчетный уже раз за долгие века, оглядел свою прекрасную Галатею и добавил с грустью:
— Разве теперь людям до любви!..
боги, что бы делали некоторые мужчины, не окажись рядом с ними энергичной и строгой женщины!
После всего узнанного Пигмалион пребывал в какой-то прострации, ничем не интересовался, ел без аппетита, не брал в руки ни книжек, ни газет — просто возлежал на диване. Не запил он, похоже, только потому, что вино его тоже не интересовало.
Галатея поглядела на это неделю-другую и затем, потерпев неудачу с лаской и уговорами, взялась за дело решительно. Отправилась в мэрию и разузнала, какие украшения требуются городу. На следующий день рано утром подхватила любимого супруга с дивана и потащила его в мастерскую. Хорошенько встряхнув, всунула ему в руки молоток и зубило и громовым голосом велела работать.
И оказалось, что за время простоя руки Пигмалиона отвыкли от инструментов не так уж и сильно. Уже к вечеру из глыбы мрамора отчетливо проступили очертания всадников и стремительных коней.
Барельеф, высеченный за несколько дней, был единогласно одобрен отцами города и уже вскоре украшал холл мэрии.
Скульптор подписал долгосрочный контракт и стал исправно поставлять статуи для городского парка или для фонтанов на площадях. Теперь ни одна новостройка не обходилась без его атлантов и кариатид. Улицы украсились причудливыми скамейками и урнами из мрамора. Денег, правда, он зарабатывал не так уж много, если, конечно, сравнивать с прежними славными временами, но зато приобрел популярность в городе и, благодаря этому, стал вхож в высшее общество.
Как-то на приеме у мэра его представили синьору Авидо, знаменитому во всей округе миллионеру. Сердце ваятеля неожиданно затрепетало. Он знал, что его новый знакомый был одним из первых, кто воспользовался услугами плотника Карло. И за бокалом отличного мартини Пигмалион сумел перевести разговор на тему о подрастающем поколении.
— Мой-то, конечно, по моим стопам пойдет, — сказал он в ходе этой беседы. — С детства, кроме молотка, других игрушек и не знал. И правильно: я считаю, что дети должны продолжать отцовское дело.
— Вот это вы в точку — про дело, — довольно рассмеялся синьор Авидо. — Мой, знаете ли, тоже весь в меня. Еще совсем юнец, а деловая хватка есть. Как свободная минута выдастся, так всё клады ищет. И представьте: нет-нет да и находит. А то еще биржей интересуется, куда и сколько вложить. Да, толковый парнишка, прямо скажу. И главное — вот: ни к выпивке его не приохотишь, ни к дури там всякой. Не берет это его, потому как деревянный. А курить-то, курить — упаси Боже! Знает, что просто сгорит, вот и не балуется. В общем, чувствую, можно будет ему дела мои оставить.
Да, что же делать! Конкуренция есть конкуренция, и Пигмалион еще раз убедился, что проиграл окончательно. Придется теперь до конца дней заниматься обычной скульптурой, а вовсе не божественной.
И он продолжал трудиться над украшением родного города. Конечно, тоже неплохая работа, даже творческая. Вот только грусть нападала по вечерам, стоило только вглядеться в черты любимой супруги — черты, оставшиеся такими же, как тогда, когда он впервые увидел Галатею живой. И Пигмалион вспоминал, с каким упоением работалось ему прежде, как окрыляло сознание того, что каждый его удар приближал чье-то счастье, какое упоение приносило осознание того, что ему покровительствуют боги.
Так проходили годы…
Пигмалион не очень любил появляться там, где были установлены его работы. Даже не собирал газетных вырезок или сувенирных открыток с их изображением. Этим тайком занимался сын, и не только из гордости за родителя, но и потому, что сам часто прикладывал руки к работе скульптора. Отец же предпочитал выходить на улицы в темное время суток.
И вот как-то однажды во время такой поздней прогулки ему повстречался синьор Авидо. Богач шел медленно, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух. Пигмалион поздоровался и спросил, почему он разгуливает пешком.
— Теперь уж не до машины, синьор скульптор, — ответил Авидо — На всем приходится экономить.
— Как-как? — искренне удивился Пигмалион. — Неужели вы обанкротились?
— Не то слово! Пошел по миру. Разорен в пух и прах.
— Как же это?
— Вы представить себе не можете, что произошло! — воскликнул Авидо, скорбно возведя глаза к небу. — Мальчишка мой вымахал, двадцать лет ему уже. Ну, я и решил, что пора ему мои дела доверить. Оставил его вместо себя на месяц, а сам на курорт отправился. И что бы вы думали? Возвращаюсь, а от состояния меньше трети осталось. Этот болван деревянный!.. Ладно бы на бирже проиграл, ладно бы не туда вложил — это все простительно. А то взял да и перевел деньги сиротским приютам! И дурень такой! — не догадался даже в газеты сообщить, хоть бы реклама была. «Да не переживай, папа, — говорит, — я тебе еще клад найду».
Одно только утешение, — вздохнул синьор Авидо после долгой паузы. — У всех, кто деревянных мальчишек понабрал, такие же дела творятся. У торговца Имброллио парень бесплатную больницу открыл. У судовладельца Борселлино сын бедным рыбакам новые сети раздает. А сын издателя Аллегато учебники школьникам поставляет, и опять-таки бесплатно!
Скульптор из вежливости скрыл улыбку, хотя смех так и рвался наружу.
Конечно, конечно! В который раз подтвердилась поговорка «Скупой платит дважды». Те, кто решил обзавестись готовыми наследниками, не догадались, какое будущее их ожидает. Ведь куклы старого плотника были неизменно настроены только на добрые дела. Да, они обладали поразительной способностью приобретать богатства, но считали своим долгом раздавать их беднякам. Да и что еще мог заложить в свои творения человек, привыкший зарабатывать на жизнь тяжким трудом? А именно таким был старый Карло.
— Нужно моего сына как-то образумить, — закончил синьор Авидо. — Вот только как, как?
Его горестные восклицания продолжали сотрясать ночную тишину, даже тогда, когда скульптор попрощался с ним.
Минуло несколько дней. Пигмалион, как обычно, трудился в мастерской, высекая очередного атланта. Неожиданно вбежал сын.
— Папа, папа! — закричал он. — К тебе посетитель. Говорит, что, хочет сделать частный заказ.
«Вот оно, началось! Я так и знал, что обо мне теперь снова вспомнят», — удовлетворенно подумал скульптор и, подогреваемый любопытством, спросил:
— А он представился?
— Да, назвался синьором Авидо.
Ишь ты! Вот уж не думал, что старый скупец решит обратиться к нему. Вроде бы после истории с Карло должен за версту обходить всякие подобные штучки. И небось надеется на скидку по знакомству.
В приподнятом настроении Пигмалион направился к дверям. Однако увидел там отнюдь не того, кого ожидал. Визитер оказался совсем молодым. Нос у парня был очень длинным, заостренным, а на коже виднелись характерные древесные разводы.
— Бон джиорно, синьор ваятель! Видите ли, мой отец, Авидо-старший, прямо-таки пристал ко мне с женитьбой. Говорит, тогда уж мне не до глупостей будет. Велел сделать блестящую партию. Вот я и решил: уж если так, то надо мне именно к вам. Я слышал, что самых прекрасных невест можно найти лишь у вас…
⠀⠀
Он пришел ко мне около пяти. Я как раз собирался уходить, допивал остывший чай и правил какой-то текст, повествующий о разделах Польши, — для исторической странички нашего журнала.
Вид у него был обыкновенный, даже заурядный: потертая кожаная куртка, нежно-голубые, как июльское небо, джинсы, стоптанные замшевые полуботинки. Возраст? Ну где-то от двадцати семи до тридцати пяти. И лицо — слишком уж незапоминающееся, напрочь лишенное каких-либо характерных черт, так что моему глазу было не за что зацепиться. Вот разве прямой пробор коротких каштановых волос и тонкие, совершенно неуместные на его узком смуглом лице усики и бородка, даже, скорее, не бородка, а длинная щетина.
Перед тем как войти, он робко постучал и, еще не дождавшись моего ответа, заглянул в проем двери.
— Простите, пожалуйста, вы редактор отдела поэзии? — Голос молодого человека оказался тихим, каким-то хрупким; казалось, он не в состоянии говорить громко из опасения сорвать его.
Я жестом пригласил его войти и присесть в кресло, стоявшее перед моим столом. Чашку с недопитым чаем пришлось отставить в сторону, дабы не смущать припозднившегося посетителя.
— Да, — подтвердил я, — редактор отдела поэзии. Чем порадуете?
Молодой человек осторожно уселся в кресло. Папку, что он принес с собой (потертую, из кожезаменителя под «крокодила»), положил на колени. Робко осмотрелся. Поскольку в подобных ситуациях я не люблю долгих пауз, то повторил свой вопрос.
Он вздрогнул.
— Да-да! — Взвизгнула «молния», и из папки была извлечена кипа листов примерно в палец толщиной. — Я тут написал кое-что. Хотел с вами посоветоваться.
— Так это вы звонили днем?
— Я. — Он покраснел. — Извините. Так вышло, мне пришлось задержаться на работе. Я вас… не слишком обременяю?
— Нет-нет, у меня еще есть время. Давайте ваше творение.
Он протянул мне листы, но как-то неохотно, а затем неожиданно и вовсе отдернул руку.
— Я вам не сказал… не предупредил, — начал он вместо извинения. — То есть забыл сказать по телефону, какую хотел бы получить от вас консультацию. Видите ли, все это не совсем обычно. Одним словом… — И снова протянул мне рукопись, так же робко.
На этот раз я оказался проворнее и мгновенно выхватил ее из его рук. Сперва мне подумалось, что держу рукопись вверх тормашками, но это ощущение длилось лишь несколько мгновений. Положил рукопись перед собой на стол и быстро пролистал. После чего поднял глаза на посетителя. Мой взгляд был достаточно красноречив, но никакого объяснения я поначалу не услышал. Поэтому закрыл рукопись и отодвинул ее от себя к краю стола. Ни один знак в ней мне не был понятен.
Молодой человек это заметил.
— Это… это — поэма, я назвал ее «Бар-Рекуб и дева из Самаля». Писать пришлось от руки, — посетовал он, — извините, да, я не каллиграф… Словом, покорпел. Таких шрифтов нынче нет и быть не может, а использовать компьютер тут вряд ли возможно, его клавиатура слишком мала. Да, вот так.
Кажется, он разговаривал сам с собой. Я еще раз вгляделся в страницы, густо усыпанные ни на что не похожими значками, и спокойно сказал:
— Послушайте, лучше объясните мне, что это такое. И какое я имею ко всему этому отношение?
Он резко вскинул голову:
— Это поэма. А вы — редактор отдела…
— Да, отдела поэзии, — закончил я за него. — Я понимаю. Поэма, да. Вы уже сообщили мне сей факт. Я даже могу догадаться, судя по названию, что она о любви. Известного героя к писаной красавице, признание которой ему и предстоит завоевать.
Молодой человек радостно кивнул и улыбнулся:
— Вы действительно хорошо знаете древнеарамейский, мои знакомые не ошиблись, порекомендовав обратиться по этому поводу именно к вам.
Я встретился с ним глазами.
— Кажется, вы приписываете мне чужие заслуги. Я понятия не имею, ни что это за язык, ни уж тем более, что тут написано даже самыми крупными буквами.
Он изумленно воззрился на меня:
— Вы шутите?
Я покачал головой. А потом… В общем, этому молодому человеку очень не хотелось верить моим словам, и мне пришлось приложить изрядную долю красноречия, дабы убедить его в непреложной и весьма печальной для него истине: он обратился не по адресу. Рекомендации, данные его знакомыми, относились к совершенно неизвестному мне лицу.
— Да, но тогда как же вы сумели догадаться о содержании моей поэмы? — недоуменно вопросил он.
Я только отмахнулся:
— Оставьте это! Поработаете с мое в редакции… Лучше скажите, как вам удалось вот эдак зашифровать свой текст?
Молодой человек глянул как-то странно, а у меня появилось желание прекратить этот разговор и, сославшись на конец рабочего дня, попросить литератора покинуть мой кабинет.
— Это древнеарамейский, примерно одиннадцатый век до нашей эры, — услышал я торопливое объяснение. — В то время еще не выработался собственно арамейский алфавит, понимаете? В самом же письме чувствуется заметное влияние некоторых ханаанских диалектов — в большей степени финикийского. Вот, к примеру, этот знак, — он перегнулся через стол и ткнул пальцем в середину первой страницы, — имеет происхождение от финикийского.
— Подождите минутку! — попытался я вернуться к началу, но не тут-то было.
— Дело в том, что моя поэма написана еще до того, как арамейский язык разделился на восточную и западную ветви диалектов! — И, сказав это, мой посетитель тяжело опустился в кресло.
Я посмотрел на него повнимательнее. Теперь он глядел куда-то вбок, избегая моего взгляда. Еще больше ссутулился, как бы ушел в кресло. Видимо, чувствовал себя далеко не лучшим образом. Я помолчал. Нет, в сущности, самый что ни на есть обыкновенный с виду парень.
— Арамейский, — медленно произнес я. — Арамейский… — Мой собеседник резко поднял голову, ожидая моего продолжения. И я продолжил: — Это в Месопотамии, если не ошибаюсь?
— Да, вы правы. Он встречался в Элефантине, Дамаске, Лагеше, Хамате и других государствах Передней Азии того времени. Позднее он распространился и в Междуречье, среди асссирийцев, вавилонян. Потом его переняли евреи — ранние диалоги Талмуда написаны именно на нем, я уж не говорю о том, что на него была переведена сама Тора, не говорю уж о книгах Эзры, Даниила. Как-никак это был язык межплеменного общения всей Передней Азии. Да, — спохватился он, — а позднее к ним добавилась книга Есфири! И еще…
Мне пришлось прервать его:
— Очень хорошо! Значит, вы перевели свою поэму на арамейский. А оригинал? Почему бы…
— На древнеарамейский! — вежливо поправил он. — И не перевел — написал. У меня нет никаких оригиналов, нет и переводов на другие языки. Мне кажется, это было бы несправедливо.
Последнее замечание меня немало удивило.
— По отношению к кому? К арамейцам?
— Хотя бы и к ним. Понимаете, еще в школе я заинтересовался культурой Передней Азии. Той, что существовала до завоевания ее Вавилоном. Сперва мифологией…
— Легенда о Гильгамеше?
— Нет, ну что вы! Это же двадцать восьмой век до новой эры, Шумерское царство, а я говорю об одиннадцатом.
Как я ни напрягал свою память, но ничего путного вспомнить не сумел.
— Каюсь, не знаю. Вы говорите, до вавилонского завоевания или до ассирийского?
— Да-да! Мне самому был очень интересен своей загадочностью именно этот период в истории Передней Азии. Понимаете, практически сохранилось очень мало документов, каких-либо литературных или исторических памятников. Вавилоняне, а затем и арабы камня на камне там не оставили. Так что мне пришлось, чтобы досконально во всем разобраться, самому ехать в Сирию. Видите ли, современный сирийский язык ближе всех к арамейскому, да и большая часть государств, народы которых говорили на том праязыке, проживали именно в границах современной Сирии. И мне просто было необходимо совершить подобное паломничество!
Вот так! Нет, он становился мне не то чтобы симпатичен, а как-то престранно интересен. Я вздохнул и не спросил, а утвердил:
— И вы выучили язык.
— Ну, более или менее, если так можно выразиться.
— И написали эту поэму.
— Да, но я рассчитывал…
— На что, если не секрет?
Он замолчал. Сперва разглядывал книжные шкафы, занимавшие большую часть кабинета, затем снова бросил взгляд на меня. Я воспользовался этой паузой:
— Сколько человек, по-вашему, говорит на арамейском… на древнеарамейском, я хотел сказать?
— Видите ли, — и снова пауза, — за этим я, собственно, к вам и пришел. Я рассчитывал, что вы сможете… но так получилось, что мои знакомые ошиблись, назвав вашу фамилию. Словом, я даже не знаю, как на нем говорить. Только приблизительно. Если на то пошло, я даже не в состоянии прочесть собственную поэму.
Мой взгляд привел его в состояние полнейшего замешательства.
— Значит, вы мне не верите?
— Да нет, кажется, я готов верить всему, что вы скажете.
Шутка оказалась на редкость неудачной. Молодой человек снова замкнулся в себе, однако вскоре мне удалось уговорить его не обращать внимания на мои дурацкие и совершенно неуместные замечания. Он успокоился и продолжил:
— Я закончил эту поэму полгода назад. А начал, наверное, года три с лишним назад, там, еще будучи в Сирии.
— И сирийский вы знаете тоже?
— Да, местные мне даже говорили, что знаю неплохо. И еще немного иврит. Это довольно близкие языки. Ну, может, как польский и чешский. Или русский. В конце концов, у всех них один корень. А кроме того…
Теперь я не прерывал его, кажется, минут десять: мне самому стало интересно все то, о чем рассказывал мой собеседник. Потом все же решил встрять с новым вопросом:
— Извините, вы мне так и не сказали, почему вы не можете…
Молодой человек торопливо кивнул:
— Простите, я несколько увлекся. Для меня это животрепещущая тема, понимаете, я могу говорить о ней часами! Еще раз извините, что я так отвлекся и потратил драгоценное для вас время. — Тут он взглянул на часы и продолжил: — Дело в том, что семитское письмо — а именно к нему относится арамейское — принадлежит к так называемым консонансным. То есть в алфавите практически полностью отсутствуют гласные буквы. А эта традиция идет еще с финикийской азбуки, она как раз и повлияла на все существовавшие и существующие языки того региона. Весь алфавит, за малым исключением, представляет собой упорядоченный набор согласных букв, к которым обыкновенно присоединяется некая заранее оговоренная гласная, не указывающаяся при письме. В каждом случае — своя, но бывают и исключения, как же без них. Они-то, эти исключения, на протяжении веков совершенно запутали все подобные алфавиты. Интересно, что, скажем, в иврите только в нашем веке окончательно установили и систематизировали все огласовочные знаки, а также более четко развели гласные и согласные. Например, ранее буквы «u» и «v»…
— Да подождите! — прервал я его. — Давайте перейдем к вашей поэме. Так, значит, вы не можете прочитать ее оттого, что понятия не имеете о правилах тогдашней огласовки? Так?
— Ну не то что не имею понятия, а почти не знаю.
— Однако же поэму вы все же написали. Основываясь на чем, хотелось бы знать?
Он слегка поморщился:
— Дело не в огласовке. Как и любой другой мертвый язык, древнеарамейский изучен вполне достаточно для того, чтобы почти со стопроцентной вероятностью определить, чему соответствует тот или иной символ, то или иное слово или понятие. Вовсе не обязательно знать, как они читаются, чтобы составлять из букв слова, а из слов — предложения. Понимаете? Вместо этого необходимо знать историю языка, его культуру, традиции и так далее, вплоть до орфографии и грамматики. Хотя какая грамматика в древнеарамейском!
— Я уже заметил. Мне только интересно, каким образом вы можете понимать этот набор букв?
Тут молодой человек улыбнулся:
— Сила привычки. Так же, как и вы читаете текст на русском, я понимаю его на древнеарамейском. Не имеет значения, что абзацных отступов, запятых и точек в нем пока еще нет. Существуют традиции в построении предложений, определенные синтаксические конструкции, штампы, обороты и так далее. Кроме того, некоторые знаки при написании в конце, середине или начале слова имеют различный вид, вот как этот, например. — Он опять перегнулся через стол и ткнул пальцем в один из листов рукописи. — Это тоже облегчает понимание. А вообще-то, когда привыкаешь писать на древнеарамейском, перестаешь обращать внимание на такие мелочи. Я изучал этот язык больше десяти лет, изучал самостоятельно, разумеется, ну и кое-чего достиг, раз уж смог написать «Бар-Рекуба».
Последнее прозвучало не без гордости. Я это заметил, хотел было задать очередной вопрос, но мой собеседник вновь опередил меня:
— И знаете, чего бы мне хотелось больше всего? Не смейтесь, пожалуйста: просто услышать, как звучит моя поэма в устах хранителя этого языка, человека, засыпавшего под колыбельную на этом языке, думающего, разговаривающего и слушающего только его. Подарить ему это произведение, услышать его замечания и комментарии к написанному. Услышать наконец язык, который мертв почти две тысячи лет!
— У вас есть единственная возможность, — заметил я, усмехнувшись, — отправиться туда, в ваш Самаль века эдак восьмого-десятого до Рождества Христова, — и услышать.
Он отреагировал на мою усмешку вполне по-деловому и кивнул в ответ:
— Разумеется, вы правы. Именно для этого первый вариант рукописи я начертал на пергаменте. А вам принес вариант на бумаге… пускай и мелованной.
Мысль, которая уже пару раз всплывала в моей голове в течение нашей беседы, наконец материализовалась в такой вопрос:
— И что же вы сделаете с первым вариантом?
Молодой человек покрутил головой и мрачно изрек:
— Кажется, вы начинаете сомневаться в моем душевном здоровье. Да нет, не надо оправдываться, я все вижу! — И затем продолжил спокойно: — А на самом деле… на самом деле существует такая возможность, да, существует. Более того, не далее как сегодня я воспользовался ей, дабы попасть к вам.
Я ожидал, что сейчас он извлечет откуда-нибудь из кармана некий хитроумный приборчик, который и позволил ему встретиться со мной, преодолев разницу во времени, в прямом смысле слова, но вместо этого молодой человек только широко улыбнулся.
— Вы ждете чуда, — заговорил он. — Вы всегда ждете чуда, всегда и везде, но не хотите просто верить словам, доводам, сколь бы ни были они убедительны. В самом деле, что может измениться за столь короткий срок в человеке? Ничего.
— Э, нет, — попытался возразить я. — Отчего вы так…
Но он прервал меня:
— Согласен, нет смысла верить всему, что говорят. Слова порой бездоказательны. Порой бессмысленны. В любом случае ныне они уже ни к чему не обязывают изрекшего их… Ладно, вот что. Раз уж на то дело пошло, я хочу вам кое в чем довериться. Это связано с моим путешествием в Переднюю Азию. Только прежде обещайте сделать кое-что взамен.
— Если это будет в моих силах, — осторожно ответил я.
— Да. Разумеется, в ваших, иначе я никогда бы не осмелился потревожить вас своей просьбой.
— Так я вас слушаю.
— Видите ли, — молодой человек склонился ко мне, его невыразительное лицо оказалось буквально в нескольких сантиметрах от моего, — я хочу услышать имя Бога.
— Какого Бога? — не понял я.
— Того самого, единственного. Бога иудеев. Только не говорите, что знаете Его настоящее имя.
На некоторое время воцарилось молчание. Я медленно переводил взгляд с латинских букв на моего посетителя, сгорбившегося в кресле напротив; он теребил пустую папку, ничего не добавляя к своим словам. Наконец я решился:
— Так что же мне…
— Просьба очень простая, — тут же откликнулся молодой человек. — Я прошу вас сохранить эту рукопись до моего возвращения. И все. Положите ее в сейф, пускай она полежит там в неприкосновенности некоторое время. А когда я вернусь… я позвоню вам. Ну, например, по этому телефону, — И он показал на черный дисковый аппарат. — Только, пожалуйста, дождитесь меня, обещайте.
— Хорошо, обещаю. Но вы же не знаете его номера, номера этого телефона.
— Ничего страшного, это не так важно. Для меня куда важнее сделать две вещи: услышать свою поэму из уст песнопевца и узнать имя Бога, надо только попасть в еврейское поселение во время Йом-Кипура. Иврит, кстати, очень много перенял от арамейского, особенных проблем у меня быть не должно… Да, прошу вас, уберите рукопись.
Я подошел к сейфу, открыл его, повернулся, чтобы взять рукопись со стола, и обнаружил, что кабинет мой пуст. Молодой человек исчез. Исчез молча — должно быть, чтобы оградить себя от моих новых вопросов. Рукопись я немедленно положил в сейф, и теперь, согласно уговору, мне осталось только дождаться возвращения этого странного посетителя.
⠀⠀
Трудно сказать, сколько времени прошло с той поры. Достаточно много. Здание редакции снесли, сам журнал, в котором я работал, перестал существовать, изменился язык, на котором я говорил и говорю, изменились наряды и обычаи, архитектура и культура, стали иными наука и религия, да и народ тоже. А я все так же храню в своем домашнем сейфе заламинированную рукопись на древнеарамейском. И еще я храню тот старый дисковый телефон, по которому мне должен позвонить мой молодой человек. Пусть аппарат лишен шнура и штекера, это не имеет особого значения. Для того, кто хочет найти Свое имя, не нужно никаких средств связи, чтобы связаться со мной.
⠀⠀
Дорога шла то вверх, то вниз, вправо и влево, плавно спускалась в изумрудно-зеленые игрушечные долинки, а потом вновь взмывала вверх, прижимаясь к бесплодным скалам и нежно огибая по талии каждую из них. Бубеля до сих пор тревожили последствия вчерашней выпивки, поэтому он очень бдительно следил за выкрутасами дорожного полотна, но все же находил возможность оглядывать окрестности. «Нет, — в искреннем похмельном порыве думал он, — в каждой стране есть своя собственная Швейцария, и ничуть не хуже оригинала».
Изредка дорога раздваивалась змеиным языком, отправляя куда-то в сторону равноценные по качеству покрытия отростки, но основной путь был четко размечен, и Бубель с него не сворачивал.
Он ехал уже целый день, и утомление постепенно давало себя знать. Какую-то развилку он, видимо, просмотрел или проспал в секундном сне, потому что вдруг обнаружил справа на обочине табличку: «ГИВА, 2 км». Выругался и нажал на тормоз. Нужно было разворачиваться и ехать обратно. Но гладкостью асфальта дорога так и призывала продолжать движение, приближался вечер, солнце уже висело над самыми вершинами деревьев, и Бубель решил не противиться. «Гива так Гива, — решил, посылая машину вперед, — не все ли равно, где ночевать!»
Дорога совершила плавный поворот, и он увидел женщину. Она шла в том же направлении, подол ее широкого легкого платья вился вокруг крепких загорелых икр, изредка приоткрывая край белоснежной нижней юбки. Бубель сбавил ход и опустил стекло.
— Прошу прощения, — галантно произнес он. — Я еду издалека и ищу ночлег. В Гиве есть гостиница?
Загорелое лицо и белые зубы. Они блеснули в приветливой улыбке… Лет тридцать или чуть больше — самый прекрасный, с точки зрения Бубеля, возраст женщины.
— У нас есть дом для приезжих, — ответила она. — Он почти всегда пустой, но гостям мы рады.
— Не могу ли я вас подвезти? — предложил Бубель.
Она ответила коротким кивком и уселась рядом, аккуратно уложив на коленях складки платья.
— Вам повезло, — сказала. — Завтра в Гиве праздник.
— Замечательно! — вздохнул он. — Но завтра мне нужно ехать дальше, меня ждут дела.
— У нас праздник особенный, вы обязательно должны посмотреть.
Нехитрые деревенские радости Бубеля совершенно не привлекали, однако, не желая возражать, он отделался чем-то неопределенным. При некотором воображении этот звук можно было счесть за согласие.
⠀⠀
Деревенька (или маленький городок?), как он и ожидал, оказалась чистенькой и аккуратной. Симпатичные домики за невысокими оградами, яркие ухоженные клумбы. Главная улица, по которой они въехали в поселок, упиралась в невысокий холм с округлой вершиной, покрытой травой. На маленькой центральной площади, за столиками открытого кафе, несколько стариков неторопливо потягивали пиво.
— Вот здесь, — показала спутница Бубеля на двухэтажный дом красного кирпича. — Я вас провожу. — И мелодично позвала, пройдя сквозь стеклянные двери в просторный холл: — Овадия, Овадия! У нас гости!
Раздались шаги, из-за двери за стойкой вышел толстяк со светлыми глазами на круглом, усмешливом лице.
— Ах-ха! — восторженно вскричал он. — Гости! Это же замечательно! Как же давно у нас не было гостей! Очень рад, очень! Господин?..
— Бубель, — отрекомендовался Бубель. — Инспектор Бубель. Полицейское управление Намариса. Надеюсь, я не доставил вам лишних хлопот?
— Ни в коей мере, — заверил толстяк. — Лучшая комната к вашим услугам. Уместно ли спросить: что привело вас к нам?
— Вполне, — кивнул Бубель. — Уместно… Исключительно желание найти кров для ночлега. Утром я должен ехать дальше.
— Утром? — Овадия всплеснул руками. — Но завтра же у нас праздник! Лия, неужели ты не сказала?
— Она сказала, — заверил Бубель. — Но к сожалению, я не смогу задержаться. Меня ждут дела.
— Но вы обязательно должны посмотреть! Это наш самый главный праздник в году.
— Свой главный праздник в этом году я уже отметил, — добродушно усмехнулся Бубель. — Свой день рождения. Всего лишь вчера, но, поверьте, воспоминанием об этом празднике я до сих пор полон до краев.
— Какую же цифру прожитого вы отмечали? — спросила Лия. — Если, конечно, мой вопрос не покажется вам нескромным.
— Отнюдь! Я не женщина и не политик, тут нет места тайне. Вчера мне исполнилось тридцать три года.
— Тридцать три! — в один голос вскричали Овадия и Лия. — Это просто поразительно!
— Что же вас так поразило? — несколько смутился Бубель.
— О, ничего, ничего! — И Овадия сделал успокаивающий жест. — Простое совпадение. Но тогда вы тем более просто обязаны остаться посмотреть наш праздник.
— Постойте, — вдруг сообразил Бубель, — завтра же пятница!
— Пятница! — одновременно подтвердили Лия и Овадия. — Именно так!
— Однако… — Бубель хотел было задать следующий вопрос, но махнул рукой. — Где моя комната?
— Лия, детка, проводи господина! — Толстяк бросил ей ключ, и Лия его ловко поймала.
Бубель двинулся за ней к лестнице на второй этаж, но остановился и спросил:
— Кстати, господин Овадия! Не заезжал ли в ваш городок примерно год назад некий господин Краксик?
— Как вы сказали? — Овадия немедленно извлек из-под конторки толстый том. — Краксик? Сейчас мы глянем… — Некоторое время он листал страницы, что-то бормоча себе под нос. — Увы, нет! — Лицо толстяка выражало глубочайшее сожаление. — Господин с таким именем тут никогда не останавливался. Гости бывают у нас так редко, так редко…
Он шумно захлопнул книгу и отправил ее на прежнее место. И тут, уже вдогонку Бубелю, Овадия объявил:
— Господин Бубель! Имею честь пригласить вас поужинать за счет заведения. Ждем вас через полчаса к столу!
⠀⠀
Через полчаса они втроем сидели за накрытым столом. Ужин оказался по-деревенски незатейливым, но обильным и вкусным. Свиная отбивная размером с ладошку великана, жареный картофель и гора салата из свежих овощей. Овадия то и дело подливал из глиняного кувшина в стакан Бубеля терпкое молодое вино. Оно возбуждало аппетит, на смену которому постепенно приходило состояние благостного покоя.
— Скажите, господин Овадия, — наконец спросил Бубель, ковыряя во рту зубочисткой, — почему вы справляете праздник именно в пятницу? Согласитесь, это несколько… не по-христиански.
— Ни в коем случае не соглашусь! — горячо воскликнул тот. — Праздник распятия должно справлять именно в пятницу, и ни в какой другой день!
— Как вы сказали? Праздник… э, распятия? — Бубель поперхнулся и едва не проглотил зубочистку. — Но такой праздник мне неизвестен.
— Естественно! — И тут на лицах Овадия и Лии одинаково обозначились гордость и вежливое превосходство. — Праздник распятия справляем только мы!
— Но… — И следом сквозь распахнутые окна в эал ворвался шум, который и прервал Бубеля на полуслове.
Посередине улицы двигалась толпа людей. Впереди десяток мужчин несли на плечах громадный крест из свежеструганых брусьев. Следом бежали мальчишки, а по всему городку возбужденно лаяли собаки. Странная процессия миновала гостиницу, и вновь стало тихо.
Ошеломленный Бубель поднял стакан и сделал приличный глоток.
— Сейчас мы вам все расскажем. — Лия мягко положила ладонь на его руку. — Просто вы не знаете того, что уже очень давно стало известно нашим прадедам.
И сразу вступил Овадия.
— В чем смысл распятия, как вы думаете? — спросил он. И стал ожидать ответа с нетерпением — так, словно уже был уверен, что Бубель непременно ошибется. — Зачем Он сделал это?
— Во искупление людских грехов, — осторожно ответил Бубель. — Он принял наши грехи на себя.
— Вот и неправильно! — Овадия и Лия залились веселым смехом. — Все так говорят уже две тысячи лет, но только наши деды дознались до истины.
— Какой истины? — Бубель чувствовал себя совершенно сбитым с толку.
— Не наши, не наши грехи пытался Он искупить собственной жертвой, а свои, свои! — торжественно объявил Овадия.
— Это в каком смысле?
И тут негромко и мягко заговорила Лия:
— Землетрясения, наводнения, извержения вулканов, эпидемии… Неужели вы думаете, что все эти беды обрушиваются на род людской в наказание за некие проступки? И неужели вы считаете, что великое существо способно на месть? И разве всяческих бед стало меньше после Его жертвы? Разве здесь есть место хоть какой-то логике?
— Не понимаю, — уже тупо сказал Бубель.
— Все намного проще и печальней, — снова вмешался Овадия. — Эти ужасные катаклизмы — результат серьезных технических ошибок проекта.
— Какого проекта? — Бубелю потребовалось немедленно сделать еще один глоток вина.
Овадия сотворил широкий плавный жест, словно попытался заключить в объятия весь мир.
— Вот этого, — воскликнул он, — проекта Сотворения! Его — Его! — ошибок. Он был так небрежен, так небрежен — и на стадии проектирования, и воплощения задуманного. А исправить эти ошибки оказалось уже невозможно.
— А что же тогда сказать о человеке? — продолжила Лия. — Разве возможно было придумать нечто более несовершенное? Злобное, жестокое, безжалостное существо, с наслаждением истребляющее себе подобных. И это, именно это Он назвал венцом своего творения?
— Однако вы… — Бубель переводил взгляд с Овадия на Лию и все-таки подозревал, что ему просто морочат голову.
— Да-да! — Лия легонько хлопнула по столу ладошкой. — Он увидел это и ужаснулся — ужаснулся, сколь серьезны Его просчеты. Поэтому Он и не смог оставить все без последствий. Ведь в Нем самом нет тех изъянов, что заложены в человеке. Вот Он и пошел на крест. Это была Его великая искупительная жертва. Но к сожалению, люди опять ничего не поняли.
— Понимаю, — кивнул Бубель. — И ввиду изложенного… я хотел сказать, в свете вышеупомянутого… — Тут он заставил себя на секунду остановиться. — В общем, поэтому вы ежегодно отмечаете это… м-м, событие.
— Не совсем так, — сказал Овадия. — Не отмечаем, а продолжаем.
— В каком смысле? — в который уже раз произнес Бубель.
— Завтра будет распятие. Настоящее распятие, — уточнила Лия. — Утром Он придет, чтобы взойти на крест. Он делает это каждый год.
— Безумие какое-то! — Бубель внезапно рассердился: теперь он был абсолютно уверен, что его попросту дурачат. — Что за чушь!
— Завтра вы сами все увидите, — обиделся Овадия. — Он пройдет вот по этой самой улице, мимо моей гостиницы, прямиком на холм, который мы по давней традиции называем Лысой горой.
— Разве с тех пор что-нибудь изменилось в лучшую сторону? — снова заговорила Лия. — Реже случаются катастрофы? Меньше гибнет невинных людей? А сами люди разве стали лучше? Они уже не убивают друг друга в бесконечных войнах? Напротив! Свойство допущенных Им ошибок таково, что положение только ухудшается. Вина Его и прежде была велика, а теперь стала безмерна. Он понимает это, но не в силах что-либо изменить!
— Не в силах! — закричал Бубель. — Как такое может быть, что Он не в силах?! Кто это попытался измерить пределы Его силы?! Уж не вы ли?
— Вы правы, вы совершенно правы, — успокаивающе согласился Овадия. — Конечно, Он может в любой момент завершить эксперимент, вернув все, как говорится, в нулевую стадию. Такой поступок был бы вполне понятен для нас, Его неполноценных созданий. Но только не для Него самого! Намеренное зло и Он — абсолютно несовместимы!
— Ну, хорошо. — Бубель уже давно ощущал усталость от этого безумного спора. — Тогда скажите на милость, почему Он является именно к вам? Не в Иерусалим, в конце концов, а в вашу паршивую деревеньку?
— Наша деревенька вовсе не паршивая, — обиженно надула губы Лия, но Овадия почему-то обрадовался.
— Это объяснить легче всего! — воскликнул он. — Только мы одни — одни во всем громадном мире — правильно поняли суть происшедшего. Только мы! И Ему это стало известно, потому что Он знает все. Вот почему Он приходит именно к нам уже почти две тысячи лет. Каждый год!
Голова у Бубеля шла кругом, и причиной тому было вовсе не молодое вино.
— Не могу назвать себя истинно верующим, но то, что вы говорите, звучит просто кощунственно, — подытожил он.
— Кощунственно? — Овадия и Лия смотрели на него удивленно. — Откуда такой вывод? Вовсе нет! Абсолютная реальность. Завтра вы все увидите сами.
— Завтра, завтра, только не сегодня, — тупо пробубнил Бубель.
Кажется, Овадия верно понял, в каком он состоянии.
— Лия! — сказал он. — Наш гость утомился от разговоров. Довольно, в самом деле. Кажется, пришло время угостить его нашим фирменным напитком. Принеси-ка сюда бутылочку «Райского сада».
Прошелестев юбками, Лия убежала и тут же появилась вновь с пузатой, покрытой пылью бутылкой темного стекла. Пресекая слабые протесты Бубеля, Овадия наполнил его бокал густой рубиновой жидкостью.
— Выпейте, господин Бубель. Это лучшее, что существует в нашем несовершенном мире.
Бубелю совсем уже не хотелось пить. Тем не менее он заставил себя покорно пригубить рюмку, потом сделал осторожный глоток, за ним другой, третий…
— Потрясающе! — пробормотал он. — Вот тут, пожалуй, я готов с вами согласиться.
Действие вина оказалось почти мгновенным, странным, но, несомненно, приятным. Бубель почувствовал легкость во всем теле и веселую ясность мыслей. Все вокруг окрасилось в розовые тона, он понял, что не встречал прежде собеседников милей, чем Овадия и Лия.
— Глупости все это, глупости, — негромко произнес он, и слова эти, пожалуй, относились уже не к предмету их беседы, а к собственным попыткам спорить.
— Кстати, господин Бубель, кто этот Краксик, о котором вы спрашивали? — услышал он голос Овадии.
— Краксик? Да никто. Какой-то коммерсант средней руки. Год назад ушел из дома да так и не вернулся. Наверное, сбежал к любовнице с деньгами партнера. Его жена до сих пор требует, чтобы мы его нашли… Вы не позволите еще бокал этого чудесного напитка?
Лия обошла стол и наполнила бокал Бубеля. Склонившись, она на мгновение коснулась его плеча упругой грудью. Это прикосновение перевело его мысли в иную плоскость. Он сделал глоток и попытался ласково погладить ее пальцы, но движение отчего-то получилось неточным. Короче, Бубель промахнулся и едва не потерял равновесие.
— Черт возьми! — с виноватой улыбкой сказал он. Мир вокруг него уже кружился с легким звоном, лица собеседников уплывали куда-то далеко, стены помещения внезапно раздвинулись, и само оно сделалось огромным до бесконечности.
А потом Бубель заснул, заснул с радостной улыбкой на лице. Но произошло это, кажется, уже в его комнате.
⠀⠀
В дверь постучали, и Бубель проснулся.
— Эй! — услышал он голос Лии. — Господин Бубель! Пора вставать. Мы опоздаем на праздник!
— Праздник, — сонно пробормотал он. — Какой праздник?
И тут вспомнил все вчерашние разговоры. Бред какой-то!
— Я сейчас, — откликнулся он, вскакивая с постели. Именно «вскакивая»: чувствовал он себя на редкость бодро. Вчерашние молодое вино и «Райский сад» не оставили в нем никаких неприятных ощущений.
Привести себя в порядок и спуститься к хозяевам было для него делом нескольких минут. На столе уже стоял легкий завтрак. Лия, одетая в ярко-алое платье, сидела на стуле у двери и нетерпеливо постукивала носком туфельки по полу.
— Можете не торопиться, господин Бубель, — успокоил появившийся из-за стойки Овадия. Он тоже был облачен в нечто праздничное, крупноклетчатое, с белоснежным платочком, торчавшим из нагрудного кармана. — Можете не торопиться, — повторил. — Он еще не пришел.
— Послушайте, господин Овадия, — начал Бубель, надкусывая бутерброд, — вчера мы провели прекрасный вечер. Мне очень понравился ваш мягкий юмор. Но неужели вы думаете, что я всерьез…
— Он идет! — вскрикнула Лия, да так громко и с таким возбуждением, что Бубель не узнал ее голоса и едва не поперхнулся. — Вот Он, вот!
А затем — все еще с гримасой скуки и недовольства — Бубель повернулся к двери. И выронил бутерброд из онемевшей руки.
Бубель увидел Его. В белом и длинном одеянии, окруженный слабым, но ясно различимым мерцанием, Он шел посреди улицы, печально склонив голову на грудь. Нет, вовсе не в одеянии и мерцании было дело: Бубеля, давно уже не мальчика, не мог ввести в заблуждение даже самый изощренный маскарад. Дело в том, что Бубель понял, ощутил каждой своей клеточкой, каждой жилкой: это — Он, действительно Он. И никаких доказательств больше не требовалось.
— A-а! — хрипло и тихо выдавил он, поднимаясь со стула.
Вслед за Ним, в отдалении, шло все население городка — от малого до старого, — разодетое в праздничные наряды. Где-то в задних рядах играл маленький оркестр — в меру торжественно, но в то же время весело. Вместе с Лией и Овадией Бубель вышел на улицу и влился в толпу. Ноги его подгибались, сердце отчаянно колотилось о ребра. Горожане вокруг него переговаривались, стараясь почтительно понижать голос. Бубель невольно прислушался.
— Сегодня Он опоздал на целых две минуты, — утвердила пожилая женщина соседке справа. — Я специально проверяла по часам.
— Твои часы пора выбрасывать, — пренебрежительно отозвалась та.
— Я совсем недавно отдавала их в починку! — оскорбилась первая. — Как ты можешь так говорить!
— Меня начинает тошнить, когда она включает ящик, — жаловался приятелю мужчина слева. — Она смотрит эти дурацкие сериалы, подряд и без перерыва, все до одного, ты представляешь!..
— Добавить капельку уксуса, — убеждал кто-то сзади. — Совсем чуть-чуть, на кончике ложечки, но вкус после этого становится совершенно волшебным…
«Боже мой! О чем они говорят!» — Бубелю сделалось страшно.
Между тем процессия приблизилась к холму. Он все так же шел впереди, Он уже поднимался по склону, и Бубель видел, чувствовал, с каким трудом дается Ему каждый следующий шаг.
— Что происходит? — в панике произнес Бубель. И повторил громче: — Что здесь происходит?
— Тише! Тише! — зашептали ему. — Как можно! — И со всех сторон на него устремились укоризненные взгляды.
Толпа пошла медленней, а потом остановилась и затихла. Спины людей загораживали от Бубеля происходящее на холме, но он услышал мерный стук молотков и тихий, протяжный стон, исполненный страдания.
— Подождите! — отчаянно крикнул он, пытаясь протолкнуться вперед. — Постойте! Что вы делаете?!
Чьи-то руки схватили его с двух сторон, удерживая на месте. Он отпихивался, отбивался изо всех сил, но над холмом, над толпой уже вознесся крест.
— О-о-о! — сказала толпа в едином восторженном порыве.
Оркестр слаженно грянул мелодию на две четверти.
Бухал барабан, весело позванивали медные тарелки. Все стали потихоньку притоптывать и прихлопывать в такт музыке. Бубель вдруг почувствовал, что его вежливо, но непреклонно подталкивают вперед. Люди расступались перед ним, поглядывая на него с каким-то странным, сочувственным интересом. Вот он оказался уже у самого подножья креста, но так и не смог заставить себя поднять голову. Взгляд его затравленно шарил вокруг, пока не натолкнулся еще на один крест, лежавший на земле прямо перед ним.
— Что вы задумали?! — с ужасом воскликнул Бубель. В мгновенном озарении он вдруг постиг все то, что должно сейчас произойти.
— Наш праздник почти никогда не получается так, как тому следует, — тихо пожаловался оказавшийся рядом Овадия. — Мы совершенно не бережем обычаи наших отцов. Всем известно, что на самом деле должны стоять три креста — только тогда священный ритуал можно считать полностью завершенным. Но к сожалению, наши возможности так скромны! В прошлом году у нас был Гестас — господин Краксик прекрасно исполнил его роль, — но не было Дисмаса. А сегодня у нас будет Дисмас — мы на вас так надеемся, дорогой господин Бубель, — но, увы, придется обойтись без Гестаса.
Крест ароматно пах свежеструганой древесиной. По искаженному смертным ужасом лицу Бубеля струился пот, который Лия промакивала аккуратными и нежными касаниями батистового платочка. Оркестр играл все громче и громче, а вскоре звуки музыки сделались и вовсе оглушительными, когда крест Бубеля наконец встал рядом с первым, чуть качнулся и замер неподвижно. Багровая пелена наплывала со всех сторон, и последнее, что увидел Бубель, были Его глаза. Взгляд Его был наполнен состраданием, участием, поддержкой, но одновременно источал такое чувство вины и такую печаль, что тело Бубеля свело судорогой от невыносимой жалости.
Он облизнул сухим языком шершавые губы.
— Отпускаю Тебе грехи Твои, — прошептал Бубель. Дернулся на гвоздях и хрипло закричал: — Отпускаю-ю-у!..
Далеко внизу на площади оркестр играл польку. Трещали петарды, плевались искрами шутихи, над городком взвились разноцветные огни праздничного фейерверка.
⠀⠀
Филип Кинред Дик (1928–1982) — автор 36 научно-фантастических романов и пяти сборников рассказов. В настоящее время многие его произведения приобрели мировую известность: «Свихнувшееся время», «Глаз в небе», «Человек в Высоком замке», «Мечтают ли андроиды об электрических овцах» и другие.
Публикуется в сокращении.
Интересно, — бормотал майор Гарри Хоу, глядя в микроскоп.
— Да, странное место, — откликнулся лейтенант Фарли и присел на стол, подальше от чашек с культурами. — Провели месяц на этой планете, а ни микробов, ни мух, ни крыс… то есть вообще никаких вредных для жизни форм — ничего. Странно.
Хоу подошел к окну и задумчиво посмотрел сквозь него. Зеленые склоны в цветах и лианах; водопады и висячие мхи; фруктовые деревья, озера… Эту планету шесть месяцев назад открыл корабль-разведчик, и теперь следовало дать заключение, годна ли она для землян.
— После Земли здесь немного пустовато, — сказал Фарли и, помолчав, добавил: — Ну, трудись, а я пошел. В зале совещаний открывают конференцию. Они почти готовы дать добро на отправку сюда первой группы переселенцев.
Хоу остался один. Он снял с подставки предметное стекло, выбрал новое и поднял на свет, чтобы прочитать пометки. В лаборатории было тихо и тепло. Солнечный свет мягко струился из окна, а деревья слегка покачивались на ветру. От всего этого тянуло в сон.
Два окуляра микроскопа неожиданно изогнулись и затем сомкнулись вокруг шеи, силясь задушить. Хоу попытался разжать их, но стальные трубки сжимались, словно челюсти капкана. Наконец Хоу сбросил микроскоп на пол и вскочил. Микроскоп тут же вцепился в его ногу. Майор отшвырнул его и выхватил бластер. Микроскоп, покатившись на регулировочных винтах, пустился наутек. Хоу выстрелил, и микроскоп исчез в облачке металлических пылинок.
— Боже мой! — Майор Хоу обессиленно опустился на стул. — Что это?.. — И начал массировать шею.
⠀⠀
Зал совещаний был переполнен, присутствовали почти все офицеры отряда. Командор Стелла Морис постучала указкой по большой карте:
— Этот большой плоский участок — идеальное место для города. Рядом вода и месторождения различных минералов. Переселенцы смогут построить здесь предприятия. Неподалеку крупный лесной массив. — Она оглядела собравшихся.
— А лабораторный отчет поступил? — спросил вице-командор Вуд.
— Да, ничего не найдено. Думаю, мы можем связываться с Землей. Пусть высылают корабль, чтобы забрать нас и доставить первую группу переселенцев. — Но тут ропот, прошедший по залу, прервал ее. Все повернулись к двери, и командор нахмурилась. — Майор Хоу! Когда идет совещание, никто не имеет права мешать!
Хоу качался взад-вперед, вцепившись в ручку двери. Наконец его взгляд остановился на лейтенанте Фарли, сидевшем в центре зала.
— Иди сюда, — прорычал майор.
— Майор Хоу, что все это значит? — раздраженно спросил вице-командор Вуд.
Фарли вскочил и схватил Хоу за плечо:
— Что такое? В чем дело?
— Идем в лабораторию!
— Обнаружил что-нибудь?
— Я сказал — идем! — и, развернувшись, Хоу пошел по коридору.
Фарли последовал за ним.
— Мой микроскоп… — неуверенно проговорил Хоу, когда они оказались в лаборатории.
— Твой микроскоп? А где он?
— Я его застрелил.
— Застрелил? — Фарли посмотрел на майора. — Зачем?
Хоу приоткрыл рот, но так и не произнес ни звука.
— Что с тобой? — спросил Фарли. Потом достал коробку с полки и вынул из нее микроскоп. — Как ты мог застрелить его? Вот же он! Скажи, как это понимать? Ты увидел что-то? Какую-то бактерию? Смертельную? Токсичную?
Хоу стал разглядывать микроскоп. Да, это он, это его микроскоп. Вот царапина. Один из зажимов немного погнут. Пять минут назад этот прибор напал на него, пытался убить, и ничего не оставалось, как уничтожить его выстрелом из бластера.
— Тебе надо успокоиться, старина, — сказал Фарли. — Ты неважно выглядишь…
⠀⠀
Хоу направился в свою комнату. В голове гудело. Неужели он сходит с ума? Но ведь он стрелял из бластера! И стрелял во что-то! А затем сделал анализ воздуха в лаборатории, возле того места, где всадил заряд бластера в микроскоп, и обнаружил металлическую взвесь.
Но как это могло произойти? Бред — микроскоп вдруг ожил и попытался его убить! А потом Фарли достает этот микроскоп — целехонький! — из футляра! Как он там мог оказаться?..
Хоу сбросил форму и встал под душ. Через пару минут потянулся к одному из полотенец на вешалке. Полотенце вдруг обмоталось вокруг запястья, рванув руку к стене. Ткань облепила лицо, мешая дышать. Хоу бешено отбивался, пытаясь вырваться. Наконец полотенце отпустило его. Он упал, поскользнувшись, и ударился головой о стену.
Сидя в луже теплой воды, Хоу посмотрел на вешалку. Там висело два полотенца. Обычные полотенца. Неужели ему опять привиделось?
Он поднялся и потер ушибленное место на голове. Опасливо огибая вешалку, выскочил из душевой. Осторожно достал новое полотенце, вытерся и начал одеваться.
Ремень, укрепленный металлическими звеньями, чтобы носить оружие, выскользнул из брюк, обвился вокруг запястья и буквально впился в него. Хоу и ремень яростно катались по полу: кто кого? Наконец Хоу дотянулся до бластера. Испепеляющие выстрелы…
Еле переводя дыхание, Хоу упал в кресло. И тут же подлокотники начали смыкаться вокруг его рук. Но на этот раз бластер был наготове. Пришлось выстрелить шесть раз, прежде чем кресло мягко развалилось и Хоу смог снова встать на ноги. Он стоял полуодетым посреди комнаты, по-прежнему тяжело дыша.
— Это невозможно! — прохрипел Хоу. — Я наверняка свихнулся.
В конце концов он оделся, вышел в пустой коридор, вызвал лифт и поднялся на верхний этаж.
— Ты с оружием, — укоризненно произнесла командор Морис, когда Хоу вошел к ней. Он покосился на бластер, зажатый в руке, и положил его на стол.
— Что с тобой? Я получила доклад от тест-автомата. Твой коэффициент подскочил до десяти за последний час. — Она внимательно смотрела на него. — Мы же давно знаем друг друга, Гарри. Что произошло?
Хоу сделал глубокий вдох:
— Стелла, мой микроскоп попытался задушить меня.
— Что?! — Ее голубые глаза расширились.
— Потом, когда я принимал душ, полотенце решило меня удавить. Я с ним расправился, но когда начал одеваться, то ремень…
— Охрана! — крикнула командор.
— Подожди, Стелла. Послушай, это серьезно. Это что-то инородное. Меня пытались прикончить обычные предметы. Ты понимаешь: обычные! И вдруг неожиданно они становятся убийцами, смертоносными… Может, это и есть то, что мы ищем?
— Твой микроскоп пытался тебя убить?
— Он был… живой. Хотел задушить меня окулярами.
Последовало долгое молчание.
— Кто-нибудь это видел?
— Нет.
— Что ты сделал?
— Воспользовался бластером.
— Что-нибудь осталось?
— Нет, — неохотно признался Хоу. — По сути дела, микроскоп потом снова оказался в норме. Таким же, как до этого. В футляре.
— Понимаю. — Командор кивнула вошедшим охранникам. — Отведите майора к капитану Дейлу и держите под стражей. — И далее Хоу: — Простите, майор, но пока вы не сможете доказать реальность ваших… э, россказней, мы вынуждены расценивать их как психическое расстройство. А планета еще недостаточно изучена, чтобы позволить вам в таком сотоянии быть на свободе.
Хоу повели по коридору. Он шел не сопротивляясь. В голове гудело. Может быть, он действительно свихнулся?
Они добрались до владений капитана Дейла. Один из конвоиров нажал на кнопку вызова.
— Кто там? — резко прозвучал сигнал автоматической защиты.
— Командор Морис приказала доставить этого человека под присмотр капитана.
Последовала пауза. Затем послышалось:
— Капитан занят.
— Да открывайся же, наконец!
— Можете войти.
Конвоир толчком распахнул дверь и застыл, потрясенный: на полу лежал капитан Дейл, лицо его посинело, глаза вытаращены. Видны были только голова и ноги, а все остальное обматывала красная ковровая дорожка, сжимавшая тело жертвы все туже и туже.
Хоу упал на пол и вцепился в дорожку.
— Скорее! — рявкнул он. — Хватай ее!
Охранники вцепились тоже. Коврик сопротивлялся.
— Да помогите же! — слабо простонал Дейл.
— Ну-ка, взялись!
Они яростно рванули все вместе. Наконец дорожка размоталась и тут же торопливо поползла к двери. Один из охранников выстрелил.
Хоу подбежал к видеофону и набрал номер командора.
— Слушаю! — сказала она, появившись на экране. И тут заметила лежавшего на полу Дейла и охранников с бластерами. — Что… что случилось?
— На Дейла напал коврик, — невесело ухмыльнулся Хоу. — Ну так кто, скажи мне, сумасшедший?
— Я сейчас же отправляю к вам отряд, — откликнулась командор Стелла Морис. — Но кого… в кого?
— Скажи, пусть держат бластеры наготове. А еще лучше, подними всех по общей тревоге. Всех!
Через десять минут, уже у командора, Хоу разместил на столе четыре предмета: микроскоп, полотенце, ремень и ковровую дорожку.
Командор Морис нервно отодвинулась.
— Майор, вы… э, уверены?
— Уверен, Теперь с ними все в порядке. Теперь. Но час назад вот это полотенце пыталось меня убить. Я вырвался и расстрелял его в клочья. Но оно… оно стало таким же, каким было всегда. Безвредным.
— А на меня что набросилось? — усмехнувшись, поинтересовался капитан Дейл. — Вот эта ковровая дорожка?
— Она… или оно выглядело как дорожка! — резко поправил его Хоу. — А то, что напало на меня, выглядело как полотенце. Казалось бы, стабильные неорганические объекты. Невероятно, но любой из них может ожить и стать агрессивным!
⠀⠀
Услышав вой аварийной системы, капрал Теннер тотчас бросился к главному зданию. Перед входом он задержался, чтобы сбросить подкованные металлом ботинки. Возле двери лежали два дезинфекционных матрасика. Сняв ботинки, капрал ступил на один из них. Из матрасика на ноги брызнули струйки воды. Когда эта процедура закончилась, капрал прошел в здание.
Минутой позже к двери подбежал лейтенант Фултон. Скинул ботинки и встал на матрасик (но не на тот, которым только что пользовался капрал Теннер, а на лежащий рядом).
Матрас тут же спеленал его ноги. Лейтенант Фултон попытался высвободиться, но матрас не отпускал. Фултон выхватил бластер, но… но не стрелять же по собственным ногам!
Мимо проходили двое солдат.
— В чем дело, лейтенант?
— Освободите меня от этой штуки! — заорал Фултон.
Солдаты рассмеялись.
— Я не шучу! — Лицо Фултона побелело от боли. — Он схватил меня за ноги! Он… Да помогите же!
Солдаты поспешили на помощь. Фултон упал, продолжая кричать. Наконец солдатам удалось сорвать матрас с ног лейтенанта.
Но ног уже не было — только мягкие полуразложившиеся кости.
⠀⠀
— Теперь мы знаем: это — форма органической жизни, — угрюмо проговорил Хоу.
Командор Морис повернулась к капралу Теннеру:
— Вы видели два матраса, когда подошли к зданию?
— Да, командор. Я ступил на один из них. Обмыл ноги и пошел дальше.
— Счастливчик. Выбрали верный.
— Нам надо быть внимательными, — сказал Хоу, — следить за дубликатами. Несомненно, это, чем бы оно ни было, имитирует объекты, с которыми мы соприкасаемся. Вроде хамелеона. Маскировка.
— Две… — задумчиво пробормотала Стелла Морис, глядя на две вазы с цветами у своего стола. — Два полотенца, две вазы, два кресла…
— Вот именно! — кивнул Хоу. — Тут у нас полно предметов не в одном экземпляре. Одежда, оборудование, мебель. Невозможно быть уверенным, что однажды…
Засветился экран. Появилось лицо вице-командора Вуда.
— Стелла, еще один случай.
— Кто на этот раз?
— Лейтенант Фултон.
— А, черт возьми!
Хоу тем временем продолжил:
— Если это органическая жизнь, то должен быть какой-то способ ее уничтожить. Мы стреляли по ним, этим дубликатам, и несомненно убивали. Значит, их можно убить! Но мы не знаем, сколько их и вообще что это такое… Может быть, это — бесконечно делящаяся субстанция. Нечто вроде протоплазмы… Форма жизни, несущая смерть всему живому. Теперь ясно, почему поначалу мы сочли эту планету безопасной, не обнаружив здесь даже бактерий: с этим ничего не может сосуществовать!
— Но можно убить. А это дает нам шанс, — уверенно сказала Стелла Морис.
— Если мы сумеем вовремя обнаружить ее, эту форму.
Хоу обвел глазами помещение. Возле двери висели две фуражки. Две. А сколько их там было минутой раньше?
Он устало потер лоб:
— Надо найти какой-то яд или, не знаю, коррозийный агент… словом, что-нибудь такое, что уничтожит их всех. Не можем же мы просто сидеть и ждать, пока они нас сожрут! Нужен аэрозоль, который можно распылять.
Командор Морис продолжала вглядываться в вазы.
— Не хочу ничего трогать… — Она прикоснулась к бластеру на поясе. — Я готова палить во что попало.
— Паническая реакция. Спокойно! Иначе мы перебьем друг друга.
⠀⠀
Хоу оторвал глаза от микроскопа.
— Ну что ж, вот и понятно, с чем мы столкнулись. Форма протоплазмы с неограниченной вариабельностью. — Он поднял баллончик с распылителем. — Эта смесь нам подскажет, как много их расплодилось. Соединение мышьяка с водородом в газообразной форме, арсин.
— И что ты собираешься с ним делать?
Хоу защелкнул шлем. Теперь его голос зазвучал в наушниках Стеллы.
— Напущу газ в лабораторию. Думаю, их здесь немало.
Командор тоже защелкнула свой шлем.
— Арсин смертелен для человека?
Хоу кивнул:
— Надо быть осторожными. Здесь мы можем использовать его для проверки, но не более. Мы должны выяснить, насколько сильно они расплодились. Все может оказаться более серьезным, чем мы думаем. Понимаешь, если они неограниченно вариабельны, то нам придется дважды подумать, прежде чем удирать отсюда. Может, лучше остаться здесь и позволить уничтожить себя, чем занести эту пакость на Землю. Ведь не исключено, что они здесь повсюду. — И взмахом руки Хоу обвел лабораторию.
Командор поглядела на него:
— Значит, ты полагаешь, что кто-то из них может проникнуть на Землю вместе с нами… Ужас! Как считаешь, они разумны?
— Надеюсь, что нет. — Хоу открыл баллончик. — Начинаем.
Он выставил его перед собой и нажал на вентиль, медленно водя соплом во всех направлениях. Ничто не шевелилось. Солнечный свет проникал сквозь окна, сверкал на предметных стеклах и оборудовании.
— Арсин бесцветен. Не вздумай снимать шлем. И не двигайся, — предупредил Хоу Стеллу Морис.
Они ждали. Какое-то время ничего не происходило. Но вдруг шкафчик с предметными стеклами, стоявший на столе в дальнем углу лаборатории, как-то странно пошел волнами. Размягчаясь и изгибаясь. Затем он полностью утратил форму — и однородная желеобразная масса растеклась по крышке стола. Внезапно она соскользнула на пол и поползла куда-то.
— Берегись!
И тут по всему помещению лаборатории предметы пришли в движение. Огромная стеклянная реторта провалилась внутрь себя и свернулась в шарик. Стойки с пробирками, полки с химикалиями — все вокруг потекло.
Стелла выхватила бластер, но Хоу выбил его из ее рук.
— Не стрелять! Арсин огнеопасен. Давай-ка убираться отсюда!
Они выскочили в коридор, и Хоу тут же захлопнул и затем запер дверь лаборатории.
— Скверно, правда? — спросила Стелла Морис.
— Арсин потревожил их, но не более того. Хотя, думаю, в достаточном количестве он сможет убить их. Но у нас не наберется столько арсина.
— Мы не можем допустить ни малейшей возможности занести их на Землю.
— А если останемся здесь, то нас прикончат одного за другим! — возразил Хоу. — Надо запросить с Земли арсин или какой-нибудь другой яд, способный убивать их. Хотя… яд погубит и большую часть жизни на этой планете.
Они поглядели друг на друга.
— Я выхожу на связь с Землей, — сказала Стелла. — Арсин, да… И попрошу, чтобы нас забрали отсюда — всех, кто выживет. А дома мы разберемся, как спасти эту планету.
— Ты пойдешь на риск занести их на Землю?
— Скажи, — тихо начала Стелла. — Могут ли они имитировать нас? Могут ли они имитировать живых существ?
Хоу задумался.
— Вероятнее всего, нет. Похоже, они ограничиваются неживыми объектами.
Стелла невесело усмехнулась:
— Тогда нам придется убираться прочь без каких-либо неорганических объектов.
— Но наша одежда? Они могут имитировать пояса, перчатки, обувь!
— Значит, мы не возьмем с собой никакой одежды. Будем уходить без всего вообще, хочу я сказать. Вообще — понимаешь?
— Да, — согласился Хоу, — это может сработать Ты сумеешь убедить персонал расстаться со всем, что у них есть? То есть уйти голыми?
— Если от этого зависит их жизнь, я могу им приказать.
— Тогда это единственный шанс выбраться отсюда…
Ближайший крейсер оказался всего в двух часах полета. К тому же он направлялся на Землю.
Командор Морис отвела глаза от видеоэкрана.
— Они хотят знать, что тут у нас приключилось.
— Позволь мне! — Хоу занял место перед экраном. — Говорит майор Гарри Хоу, исследовательский отдел отряда.
— Капитан Дэниел Дэвис, — представился командир крейсера и стал изучать лицо Хоу. — У вас неприятности, майор?
— Я бы предпочел ничего не объяснять, пока мы не окажемся на борту, если вы не против.
— Почему?
— Капитан, иначе вы можете подумать, что мы свихнулись. Мы объясним вам все, как только окажемся на борту. — Он помедлил — Дело вот в чем. На борт вашего корабля мы поднимемся голыми.
— Голыми? — поднял брови капитан Дэвис.
— Именно так.
— Понятно, — кивнул капитан, хотя было заметно, что он ничего не понял.
— Когда вас ждать? — спросил Хоу. — Сейчас 13.00 по нашему времени. Вы будете здесь к 15.00?
— Вполне.
— Будем вас ждать на поляне у лагеря. Ни в коем случае не выпускайте экипаж наружу. Откройте для нас один из люков. Мы поднимемся на борт сами. Как только мы окажемся на борту, сразу же уводите корабль.
Стелла Морис придвинулась к экрану:
— Капитан, а нельзя ли… чтобы ваши люди..
— Я понял, — прозвучало в ответ. — Мы будем садиться в автоматическом режиме, поэтому в рубке никого из моих людей не будет и, когда вы будете подниматься на корабль, вас никто не увидит.
— Благодарю, — пробормотала Стэла.
— Да не за что. — Капитан Дэвис отдал честь. — До встречи через два часа.
⠀⠀
— Пора всех выводить на поле, — сказала Стелла Морис. — Одежду лучше оставить здесь, чтобы там не было ничего, что может попасть на корабль.
— Согласен, — кивнул Хоу.
Щелкнул видеоэкран. Послышался резкий голос:
— Всем немедленно покинуть здание! Всем немедленно покинуть здание и следовать на посадочное поле!
— Уже? Так скоро? — Командор подбежала к окну. — Я не слышала, как они садились. Да и рано. Сейчас еще нет пятнадцати часов.
В самом центре посадочной площадки высился могучий крейсер, корпус которого был испещрен метеоритными ударами. Все люки закрыты. И ни признака жизни на борту.
Толпа голых людей торопливо шагала через поле в сторону корабля, сверкающего на солнце.
Хоу начал раздеваться.
— Скорее! — крикнул он Стелле. — Снимай с себя все! Из зданий лагеря продолжали выходить обнаженные мужчины и женщины. Они шли к кораблю.
— Ну и зрелище! — сказал один из офицеров, следуя в этой толпе — Как нам теперь жить дальше?
— Самое главное — живы будем! — возразил другой.
— Гарри, — попросила командор Морис. — Пожалуйста, не оглядывайся! Иди вперед. Я буду держаться позади тебя.
— Как себя чувствуешь, Стелла?
— Непривычно.
— Но дело того стоило?
— Я считаю — да.
— Думаешь, кто-нибудь нам поверит?
— Сомневаюсь, — ответила она. — Я уже начинаю сомневаться.
— Но в любом случае мы вырвемся отсюда живыми.
— Надеюсь.
Хоу поглядел на трап, спущенный с крейсера. Кто-то уже начал забираться через круглый люк внутрь корабля.
— Гарри! — Странная дрожь зазвучала в голосе командора. — Гарри, я…
— Что?
— Я боюсь.
— Боишься? — Хоу остановился. — Почему?
— Не знаю, — тихо произнесла Стелла.
Мимо них со всех сторон спешили люди.
— Забудь это, успокойся! — полуобернувшись к Стелле, мягко сказал Хоу. — Иди за мной. — Он опустил руку на поручень трапа. — Поднимайся.
— Я бы предпочла вернуться! — Теперь в голосе Стеллы слышалась паника. — Я…
Хоу усмехнулся:
— Уже слишком поздно, Стелла.
Он поднимался по трапу, держась за поручень. Вокруг, увлекая его и командора Морис за собой, спешили люди. Еще минута, и Хоу шагнул через люк в темное нутро корабля. Командор Стелла Морис вошла следом.
⠀⠀
Ровно в 15.00 капитан Дэниел Дэвис опустил свой корабль в центре посадочного поля. Щелчок переключателя — внешний люк со стуком распахнулся. Дэвис и остальные офицеры корабля в ожидании сидели в одной из кают, неподалеку от рубки управления. Прошло минут десять.
— Ну, — произнес Дзвис, — где же они?
Офицеры начали беспокоиться. Все прошли в рубку, к пульту с видеоэкраном.
— Может быть, что-то случилось?
— А может, вся эта чертова затея — просто шутка?
Они ждали и ждали.
Но никто так и не появился.
Никогда не ссорьтесь с умными девицами, поучал сам себя Алекс, молча глядя в оконный экран. Это обидно. Не в том смысле, что жалко расставаться с таким сокровищем — не жалко. Но пока будешь выяснять отношения, наслушаешься такой горькой правды, что без двухсот граммов не уснешь. А двести граммов нельзя, ибо в жилом корпусе, как и в лаборатории, как и везде на станции, найдется кто-нибудь, кто стукнет. Ну не то чтобы стукнет, но случайно заметит при встрече с Доу: мол, у русского Александра проблемы, он вчера водку покупал…
Поэтому нервы надо экономить. Самое лучшее — ничего ей не отвечать. На любое мое слово у нее найдется три, она же будет права, а молчание ее проймет гораздо лучше, чем все, что я как джентльмен могу сказать даме. Пусть говорит и за себя, и за меня. Главное — выдержка.
— …Нет, ты можешь хотя бы объяснить, что во мне тебя не устраивает?! Может, я чего-то не понимаю?
Чеканная женская логика. Если мне понравилась Наташа, это, конечно, только оттого, что мне разонравилась Зоя. На самом деле все сложнее, но бабам этого не понять. Потом, как объяснить Зое, что меня в ней, Зое, не устраивает? Ну, допустим, я самоубийца. Или фанат откровенности и психотерапии. Что бы я ей тогда сказал?
Зойка, ясное дело, умная девица. Глупых девиц в MMTU — Лунном филиале Массачусетсского университета — вообще не бывает. В MMTU всё на пятерочку. И городки их космические — не то что какой-нибудь «Луна — Восток». Живем как в четырехзвездочном отеле, у каждого свой бокс класса люкс, постоянная гравитация, душевые и туалеты нормальные, без мешков этих поганых. В холлах — цветы, деревья настоящие, всюду дневной свет, в смысле, не наш белесый, а спектрум-идентикал. Оздоровительный центр с бассейном и водяными горками, два ресторана — китайский и итальянский, девять кафе… Ну и, само собой, на те деньги, что после всего этого остались, — лабораторная техника закуплена такая, какую мы даже в каталогах не видим. И компьютеры — глянуть и помереть.
Короче, место престижное. И мы все, понятное дело, — цвет мировой науки. Кого попало сюда не возьмут и тем более не пригласят из братской Украины. Хотел бы я знать, откуда берутся такие киевлянки: вместо гарной чернобровой дивчины приехала рыжая и тощая. По земным меркам — красота на троечку с минусом. Хотя ноги и по земным меркам ничего. Но кто их видит, те ноги? С первого дня как напялила серебристый лабораторный комбез, так из него и не вылезает. Ну да, спецодежда, работаем круглые сутки, и все такое прочее. Но ты же баба, а не робот из техсервиса! И получаешь в своей физхимии, между прочим, побольше моего, знаю я, какие у Спрингфилда ставки! На компакты с музыками и текстами, каждый месяц новые, тебе хватает, а на юбочку и колготочки — нет? Тогда не удивляйся.
— …Или, может быть, ты старой порнографии обчитался? — Голосок чисто мёд. — Там вроде у всех советских мужиков была главная мечта — отыметь американку? Сказал бы раньше, я подала бы на гражданство, ради эротических фантазий бойфренда чего не сделаешь. Кстати, мне шеф предлагает…
Вот именно, и то, что ты язва такая, тоже играет свою роль. Знает ведь, что мне гражданство не светит, что сижу здесь от контракта до контракта, но надо ей лишний раз напомнить, какая она умная и как ее все ценят.
А дело-то не в том, что Наташа — американка. И даже не в том, что афроамериканка. Хотя и в этом тоже. Лаборатория считается интернациональной, но в плане секса — чистое гетто. Нас, союзников, четверо, Зоя и еще одна тетка из Украины, двое болгар и поляк — девять человек, считай, соотечественники. И что характерно, скрещиваемся строго между собой. Хотя, казалось бы, никто ничего не запрещает, никто нами не брезгует, наоборот, если кто выразит хоть малейший намек на наше происхождение из недоразвитой страны, полетит домой в три секунды. Хамство: все равно что афроамериканца обозвать черным ниггером. Доу на каждом собрании по пять минут всем мозги полощет на тему истинной научной солидарности, преданности не только стране, но в первую очередь науке и учителям, и в самую первую очередь нашему родному MMTU…
Но это все разговорчики. А на деле — Стас в прошлом месяце чуть было не закрутил с индианкой, да барышня замуж захотела. Хорошо, вовремя сказала. Стас три дня сам не свой ходил. А кабы сделал он ее несчастной, да побежала бы она к Доу… Прощай, Стас, передавай приветы в Москве. И совместная публикация с нобелевским лауреатом не спасла бы. А Иринка, она хоть и не королева красоты и характер тот еще, — зато свои проблемы со Стасом решает сама. Без помощи администрации. Вот и выходит, что с нашими дело иметь вернее.
Хотя Наташа, если уж по-честному, тоже из нашей диаспоры. «Наташа» она во всех документах, имя не уменьшительное, а полное: так ее дед назвал, российский эмигрант пятой волны. Какие там еще у барышни были предки, неизвестно, но цвет кожи у нее вроде кофе со сливками. Съедобная ассоциация отнюдь не случайна. Девочка сладкая. Грудь торпедой, талия в рюмочку, попка сердечком. Сама — референт у Ходжа, получает раза в четыре меньше Зои, а одевается в сто раз лучше. Костюмы носит шелковые — вроде строгие, но под ними, однако, все видно: когда лифчик надет черный кружевной, когда белый без верхней половины, под глубокий вырез, а когда и вовсе не надет. И этот ее тоненький голосочек, когда она в столовой говорила, что у нее «генетическая привязанность к русским»…
Но сперва я никаких планов насчет нее не строил. Не до того, честно говоря. Работы выше крыши. И не совсем понятно: заниматься любовью с референтом непосредственного начальника — это нарушение политкорректности или нет? Но постепенно стало проясняться, что неполиткорректно будет НЕ заняться с Наташей любовью. Ну и вообще, какого черта? В кои-то веки понравился такой девке, и строить из себя дурака? Да еще Зойка сама делает все для того, чтобы со мной поссориться… О, а вот это можно и озвучить.
— Надеюсь, ты понимаешь, что сама делаешь все для того, чтобы мне расхотелось с тобой общаться?
— Я?! — У нее даже дыхание перехватило. — А впрочем, пусть так. Если ты этого хочешь, пусть будет так. Не терпится умотать к этой черной, да?
А теперь пора вступиться за честь дамы.
— Плохо говоришь. За такие слова отсюда вышибают, и правильно делают. И ты это знаешь.
— Да? Хочешь настучать на меня Доу?
— Достаточно, Зоя. — (Ну вот, наконец-то доссорились.) — Ты меня хотела обидеть, и тебе это удалось. Я могу уходить?
— Можешь. И раньше мог, я тебя не держала… Нет, погоди, еще кое-что тебе расскажу.
— Я весь внимание.
Зоя встала, подбоченясь одной рукой. Жест этот ей не идет — локти слишком острые. Зато стройная. И ноги, ничего не скажешь, длинные. А вот груди почти нет.
— Знаешь, о чем я думала, до того как тебя с ней застала? Думала, как мы с тобой вместе полетим на Эндимион, Я бы договорилась, меня бы тоже туда командировали. Взяли бы билеты на один рейс. Каютки там одноместные, и всю дорогу невесомость. Там можно делать все, что угодно.
Она поглядела на меня из-под опущенных рыжих ресниц. Зойка так умеет смотреть, как женщины не смотрят. Как будто уже видит все, что произойдет и что может произойти. И даже кое-что заранее чувствует. Хотя обстановочка совсем не благоприятствовала…
— Все, что угодно. Тебе такое и во сне не приснится. Вот этого ты лишился. А теперь уходи.
— В этом виноват не только я, Зой, — подчеркнуто мягко сказал я. — Прости, если что не так. До свидания.
— Это ты лишилась, — пробурчал я себе под нос, выйдя в коридор. Если бы Зойка способна была видеть на шаг дальше, она сообразила бы простую вещь. В командировку на Эндимион, в лабораторию Джонсона из Гарварда, мы летим вместе с начальником. А начальник, сами понимаете, — не без референта.
— Ты такая красивая. Я тебя люблю.
— И я тебя тоже.
— Так ты согласна?
— Конечно. Разве ты не видишь?
— Тогда давай сделаем это в полете.
— Где-е?!
— Я хотел сказать, на катере. Пока будем лететь на Эндимион.
— Как, разве это можно?!
— Все, что не запрещено, то разрешено. У вас же свободная страна или нет?
— Да, конечно. Но как мы это сделаем?
— Просто. Там у каждого будет своя каюта. После того как все займут места, ты придешь ко мне.
— Ой. А если кто-нибудь меня увидит?
— Да кому какое дело! Ходила умыться и ошиблась дверью… Да там еще лучше, чем здесь! Никто ни о чем не узнает, это я тебе говорю.
— Ой, нет, нет, я так не могу.
— О’кей, а если я приду к тебе?
— Если ты ко мне… Ну хорошо, приходи. Я буду очень, очень ждать!
⠀⠀
WBR
⠀⠀
⠀⠀
⠀⠀
WBR
Невесомости тут нет.
⠀⠀
Все боится времени, а время боится пирамид
«История Древнего Египта началась в 4 тысячелетии до новой эры», — корявым почерком вывел Ежик и тяжко задумался.
— Слышь, Миронова! — Мальчик двинул свою соседку локтем в бок. — У тебя какой вопрос?
— Отвяжись! — Миронова отстранила свою тетрадку подальше от Ежика. — А то Занозе пожалуюсь.
Заноза, она же — Зинаида Николаевна Озерова, учительница истории, сухая женщина без определенных половых и возрастных признаков, взглянула на Ежика поверх очков равнодушными глазами и затем угрожающе постучала карандашом по учительскому столу.
— Ежиков и Миронова, еще одно замечание и — дневники на стол.
— Зинаида Николаевна! — пискнула Миронова. — А он сам ко мне пристает.
— Ти-ши-на! — отрезала Заноза, отбивая каждый слог карандашом, и вновь углубилась в чтение Эжена Сю.
Ежик вжался в парту, как лазутчик в землю неприятеля, понимая, что помощи ждать неоткуда. Эта толстая неряха Миронова ни за что не поможет! Серый подсказал бы, да его за буйства отсадили на первую парту. Слева — очкарик Федотов. Умный, но тупой. Вроде все знает, но, пока поймет, что от него требуется, — урок кончится. Сзади другой очкарик — Пеструхин. С этим связываться опасно: такое подскажет, что у Занозы инфаркт случится. Впереди — Нина Титова, но к ней лучше не обращаться. Тоже опасно. Слишком красивая и высокая. Если плохое настроение, может пожаловаться восьмиклассникам, и тогда…
Но что же делать, однако? Пара по истории за четверть могла испортить все каникулы.
Ежик еще раз посмотрел по сторонам и убедился, что сидит в кольце безразличных к его судьбе людей.
Почему, думал он, мне так не везет? Все кругом списывают, а я должен пропадать. Мама говорит, что я буду таким же неудачником, как все Ежиковы, и чем раньше с этим смириться, тем будет легче жить дальше. «Ты, — заявила она вчера, — обязательно повторишь судьбу своего отца, как он повторил судьбу деда, а дед — прадеда и так далее. Вы, Ежиковы, всегда были мелочью, мелочью и останетесь. Вы не созданы летать, поэтому живи тихо и не рыпайся».
Ежик не понимал, что от него хочет мать, и в такие моменты желал лишь одного: побыстрее убежать из дома во двор, где пахнет шипящим в луже карбидом, сухим льдом, жженой серой, нитрокраской…
Между тем контрольная по истории Древнего Египта приближалась к концу. Ежик сдавил голову руками, отчаянно пытаясь выжать из своей памяти хоть какие-то обрывочные сведения, случайно схваченные на уроках истории, в перерывах между фантастическими проектами покорения океанского дна, размышлениями о бесконечности Вселенной, наблюдениями за Нининым нежным затылком или мечтами о постройке нового вида транспорта — арбалета, стреляющего живыми людьми на тысячи километров… Да и какая, в сущности, разница, вдруг решил ленивый Ежик, что происходило в этом самом Египте, какие там правили цари и с кем они воевали? Все это забудется в конце концов. Главное — понять, ради чего и как были построены пирамиды. А все остальное — мелочь. Вот если бы соорудить что-нибудь подобное этим великим пирамидам, такое же вечное и огромное, тогда можно и о знаниях позаботиться. А так…
Размышления Ежика прервал школьный звонок. Урок закончился, а вместе с ним и контрольная по истории древнего мира. Класс моментально оживился, но его тут же осадил голос Занозы:
— Так! Никто не встает с места, пока я не соберу работы. Звонок для учителя. — И Заноза пошла меж рядов парт, складывая в стопку исписанные листки контрольных. — Ну так и знала! — возмутилась она, потрясая пустым листком Ежика. — Я так и знала, что Ежиков опять ничего не напишет! Все написали, только Ежиков опять ничего не написал! Ежиков, мне это надоело! Зайдешь ко мне после пятого урока — будет серьезный разговор. Все!
Ежиков виновато опустил голову и со скорбным видом поплелся к выходу из класса, хотя на сердце у него стало как-то легко.
— Вот что, Ежиков! — Заноза попыталась придать своему лицу маску строгости. — Вот что Ежиков, — повторила она уже уставшим, измученным голосом, словно Ежик был не учеником, а давним ее истязателем, исковеркавшим жизнь несчастной женщины, — сколько это может продолжаться?
Маленький Ежик встал в привычную позу, сцепил руки за спиной и опустил голову.
— Пойми, Ежиков, наконец, — продолжила Заноза. — Давай говорить откровенно, как взрослые люди. Ты — человек, мягко говоря, не очень способный. Следовательно трудиться тебе следует вдвое, втрое больше, чем другим. Понятно?
— Угу, Зинколавна.
— А если понятно, тогда почему ты не работаешь? Неужели опять жаловаться матери?
— Не на-а-а-до! — заныл Ежик.
— Что не надо, что не надо? Нет, надо! Надо, Ежиков, надо! — Заноза отвернулась к окну и быстро вскрыла обертку глазированного сырка. — Сколько можно терпеть? Сколько можно верить твоим обещаниям? — повторяла она, поедая сырок. — К сожалению, Ежиков, это единственное средство заставить тебя взяться за ум. Поэтому я решила… Знаешь, что я решила? — Заноза никак не могла справиться с застрявшим в горле творожным комком. — Я решила… — тут наконец сырок проскользнул вниз, — решила пожаловаться в РУНО!
— Зинколавна, ну пожалуйста! — плаксиво запричитал Ежик, хотя его мысли сейчас оказались заняты висевшими на красной водолазке Занозы янтарными бусами — огромными, бесформенными и уродливыми. Там в каждом камне, должно быть, замурованный жучок, подумал Ежик. Он где-то читал, что зти самые жучки обитали в то же время, что и динозавры, и по какой-то случайности очутились в особой смоле, которая за миллионы лет превратилась в камень. Вот эти камни и сохранили в себе эту древность.
— Понимаешь, Ежиков, — продолжила упреки Заноза, наливая чай из гигантского термоса, — ты слишком равнодушно относишься к собственной жизни. Пойми, жизнь дается лишь один раз и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. А как живешь ты? Ежиков, ты когда-нибудь задумывался над тем как ты живешь? Бесцельно ты живешь, Ежиков. Не занимаешься, лодырничаешь, мечтаешь неизвестно о чем, а жизнь тем не менее проходит. Да, Ежиков, жизнь летит так быстро… — Заноза достала косметичку и извлекла оттуда крохотное зеркальце, — летит так быстро, что и глазом моргнуть не успеешь, как она улетит. А что ты оставишь после себя, Ежиков? Одни только двойки.
Она глубоко вздохнула и выщипнула черный волосок, предательски выросший на подбородке. «Интересно, можно ли создать такую янтарную смолу в наше время, чтобы увековечить в ней человека — скажем, Занозу? — подумал Ежик. — Вот бы огромный янтарь получился!»
— В общем так, дорогой мой. — Заноза завернула крышку термоса и принялась водить языком по зубами, вычищая остатки сырка. — Мое терпение лопнуло. В этой четверти я ставлю тебе двойку. В РУНО жаловаться пока не стану. Но… — Заноза подняла палец, — если ты не возьмешься за ум, мы переведем тебя в другую школу. Сам знаешь в какую.
Она не стала говорить в какую именно, ибо прекрасно понимала, что ШДУО (школа для умственно отсталых) Ежику не грозит. А Ежик уже и сам перестал бояться ШДУО, как перестал трястись от сказок про Бабу Ягу и Кощея. Все эти страхи ушли в прошлое вместе с тремя начальными классами среднего образования.
— Возьми свою контрольную, — Заноза протянула Ежику его замусоленный листок, где значилась всего одна, начальная фраза. — И осенью будешь сдавать Древний Египет заново.
Что ж, не привыкать! Ежик сложил листок вчетверо и засунул в нагрудный карман своей синей курточки. Одним хвостом больше, одним меньше — все равно доучусь как-нибудь, решил он. Русский, география геометрия… ну, будет еще и история. Еще одна двойка. Не вешаться же из-за этого!
Он для порядка еще немного поканючил и с облегчением покинул кабинет истории.
⠀⠀
— Ну что, картина Репина «Опять двойка»? — сострил Пеструхин, когда Ежик вышел от Занозы.
— Помолчал бы уж. Подсказать не мог!
— А ты и не просил. Ладно, все это, как говорит моя мама, суета сует. Слушай, мы тут с Серым такую штуку задумали. Это что-то! Про селитру слышал?
— Это то, что из куриного дерьма делают?
— Сам ты дерьмо! Селитра, между прочим, важнейший компонент пороха. Чуешь, чем пахнет? Именно на селитре и летают межпланетные корабли. Всякие там американские «Шатлы» и наши «Востоки» и «Восходы». Это, дурила, стратегическое сырье, понял? Дорогое и недоступное для простых смертных.
Ежик моментально полюбил новое горючее вещество Он вообразил, чем обернется его использование в самодеятельном ракетостроении.
— Короче, Склифосовский! — Пеструхин достал из кармана спичечный коробок. Раскрыл его. На дне коробка — кучка белого порошка. — Этого количества хватит на четверть газетного листка то есть на одну валидольную ракету.
— Как делается? — деловито спросил Ежик.
— Проще простого. Разбавляешь порошок в половине стакана воды, опускаешь туда бумагу, а потом сушишь на батарее. Разрываешь на мелкие кусочки и заталкиваешь в туб. А дальше используешь по назначению. Как говорится, «беречь от огня, детям в руки не давать». Сделай, как я велел и приходи в полдевятого на свалку. Будем в Байконур играть.
— Ладно, давай! — Ежик обрадованно потянулся к коробку, но прагматичный Пеструхин неожиданно спрятал руку за спину.
— «Давай» будешь при коммунизме. Давай мне твой импортный ручка, а я тебе давай этот вюлшебный порюшек, — продолжил он с восточным акцентом.
— Как! — Ежик даже вздрогнул. — Ручку, которую мне подарил папа?
Папа Ежика был нечастым гостем в его доме, жил где-то в другом конце города, но иногда все-таки наведывался и приносил что-нибудь яркое, заграничное. То ручку, то наклейку, то фломастер, то значок. Ежику это очень нравилось. Ни у кого в классе не было такого замечательного папы.
— Чтобы я тебе отдал папину ручку? — возмутился он. — Ни за что!
— Ну что ж, как говорится, хозяин — барин, — спокойно кивнул Пеструхин. — Не хочешь — не надо. Наше дело маленькое — предложить. Придется с Серым на пару космос осваивать. Только смотри, никому не проговорись… И вот еще что. — Пеструхин кивнул на коробок. — Это — последняя часть последней партии, которую дядя прислал мне с Байконура. Больше селитры не будет.
Важный Пеструхин хлопнул Ежика по плечу и пошел прочь по коридору Но не успел дойти до лестницы, как Ежик его догнал и сделка состоялась.
⠀⠀
Место для запуска ракет выбрали безлюдное и зловещее — свалку унитазов и кухонных плит, расположенную на небольшом пустыре между школой и детским садом.
Ежик пришел раньше условленного времени и, ожидая приятелей, присел на разбитый унитаз, отражающий голубым фаянсом лунный свет. Ночное небо, поддерживаемое с одной стороны тремя тонкими высокими трубами химкомбината, а с другой — единственной, похожей на слоновью ногу, толстой низкой трубой домостроительного завода, это усыпанное звездами небо манило Ежика какой-то бездонной бесконечностью. Глядя в эту бесконечность, Ежик всегда успокаивался и забывал о своей никчемности, о которой ему не раз твердили в школе, да и мама тоже. Наоборот, он начинал ощущать собственную значимость — будто бы его житье на свете вовсе не просто так, а с вполне определенной целью.
Это место, где раскинулся маленький Ежиков мирок, называли «долиной смерти» из-за вечно коптящих небесный свод труб. Тем не менее, по субботам, когда комбинаты дымили меньше, можно было наблюдать блистание звезд и вялую туманность Млечного Пути.
Так Ежик и сидел, задравши голову, на краешке унитаза и размышлял о том, куда и откуда движется Вселенная, пока его размышления не прервал Серый, явившийся наконец на условленное место.
— Здорово.
Приятели по-взрослому пожали руки.
— Ну что, сделал?
— Готово, — Ежик показал гильзу из-под валидола с торчавшим наружу фитильком.
— Молодец.
— Слушай. — спросил Ежик, — неужели действительно долетит?
— А ты как думал! — уверенно подтвердил Серый. — Конечно же долетит. На селитре и «Аполлон» до Луны долетел, а уж твоя крохотная ракета еще дальше отправится. Вон видишь ту яркую звездочку у верхнего угла месяца?
— Ту, что чуть желтым отдает? — Ежик отличался острым зрением, особенно в темноте.
— Ну да, вроде… Но это не важно. Короче, эта звезда называется Янтарный Оракул. Это — огромная янтарная глыбина величиной в несколько тысяч таких планет как Земля. В середине этой глыбы — окаменелая космическая рептилия, из тех, что обитали в космосе, пока Вселенной не стал управлять Бог. Когда-нибудь Янтарный Оракул расплавится, тварь придет в себя и начнет пожирать галактики. Но это случится не скоро. Короче, соотношение топливного запаса, энергетической мощи и массы твоей ракеты таково, что она вполне может достигнуть Янтарного Оракула.
Неожиданно где-то рядом послышалось урчание, странное и громкое. От страха Серый вцепился в руку Ежика.
— Что это?
Ноги Ежика отчетливо ощутили вибрацию земли.
— Похоже на землетрясение.
Ломая кусты, на свалку вползло черное чудище величиной с автобус.
— Бежим! — взвизгнул Серый и, не разбирая дороги, бросился прямо на валявшуюся тут газовую плиту пропахшую многолетним жиром.
Но Ежик не стал прятаться, как-то вдруг поняв, что неизбежного не избежать. А между тем черный силуэт замер шагах в двадцати от приятелей. Чудовище издало протяжный жалобный звук, напоминающий всхлип тяжелораненого зверя, а потом зашипело как змея. Вглядевшись в тьму, Ежик различил тягач с прицепленной к нему цистерной.
Из кабины на землю спрыгнули два человека и воровато огляделись.
— Ну что, здесь? — спросил один из них.
— Пожалуй. — ответил второй — Лучше места не найти.
— А может, все-таки в реку? Ведь здесь город, а? Школа какая то рядом.
— Да ладно тебе! И так много времени потеряли.
Ежик слегка пнул Серого ботинком.
— Че, преступники какие-то?
Серый трусливо высунулся из-за укрытия и тут же вжался обратно.
— Слышь, Ежик, — прошептал, потирая разбитый лоб, — надо сматываться. Если они нас заметят, то утопят как щенков в своей чертовой цистерне.
Но Ежик сказал:
— Погоди. Давай посмотрим, что будет дальше.
А дальше было вот что: те двое, что выпрыгнули из тягача, подошли к задней части цистерны, отвернули вентиль, и в ярком лунном свете на землю заплескалась-потекла какая-то густая масса До Ежика и Серого донесся отвратительный едкий запах.
Известно, однако, что чем сильнее запах, тем он интересней. Поэтому Ежик с Серым дождались, когда странные люди опорожнили всю цистерну и уехали на своем кошмарном тягаче. Дождались потом, озираясь, подошли к образовавшейся луже и обнаружили там целое озеро какой-то черной смолы. Серый опустил в нее палочку и попробовал поджечь Палочка сначала потухла но вскоре смола на ней все-таки разгорелась. Правда, без пламени — фосфоресцирующее сияние, шипение и пузыри.
— Красиво! — прошептал Серый, не сводя глаз с этого чудесного явления.
— Красиво, — согласился Ежик.
Но тут из темноты раздался знакомый голос:
— Эй, пацаны!
Освещая себе дорогу японским фонариком, наконец появился великий и неповторимый Пеструхин. Известный затейник по части огненных забав, страстный меняла и перекупщик. Хитрый верткий, ловкий тип.
— Па-ба-ба-ба-а! — пропел он вступление к Девятой симфонии Бетховена, чтобы придать своему появлению больше пафоса. — Па-ба-ба-ба-а! Итак, господа, сейчас вы станете участниками величайшего исторического события. Все телевизионные каналы и радиостанции ведут прямую трансляцию с космодрома Байконур. Через несколько минут вы будете наблюдать старт сразу трех межпланетных кораблей, сконструированных великими изобретателями Пеструхиным, Сергеевым и Ежиковым. Эти корабли — апофеоз человеческого разума труда и воли — созданы, чтобы донести до чужих миров весточку от жителей планеты Земля. Смотрите и восхищайтесь! Кстати, Ежик, — уже спокойно заговорил Пеструхин, незаметно подмигнув Серому, — а ты снарядил свой корабль посланием иному разуму?
— А что, надо?
— Ха? — Пеструхин негодующе всплеснул руками. — А ради чего все это затевалось?
— Но я не знал. Да и что писать-то?
— А это уж твое дело. Пиши что хочешь, но без письма корабль в космос не отправляют. Нет смысла.
Ежик призадумался. О чем он мог написать? О своих похождениях на свалке химкомбината, где столько интересных вещей? Или о великой охоте на саранчу, которую они с папой устроили прошлым летом? А может, о белой шее Нинки Титовой, до которой так хочется дотронуться и даже, страшно подумать, поцеловать? А что, если написать сразу обо всем? Рассказать о небе, на котором по субботам звезды видны лучше чем в планетарии. Или про землю, которая уже освобождается от соленого снега. Да и о солнце неплохо бы написать, ведь без него жизнь была бы совсем тоскливой. Что еще? Хорошо бы отправить в далекие миры свои мысли и сны, а также попросить ответить на кое-какие вопросы. Например, видно ли из далекой галактики нашу Землю или хотя бы Солнце? А если видно, то как они выглядят? Интересно было бы еще узнать, похожи ли обитатели других планет на людей или они уроды, какими их изображают в журналах и кино? Спросить, не манит ли их Вселенная своей бесконечностью? Нравится ли им смотреть на огонь и слушать шум моря в ракушке? Но самое главное — это узнать: нельзя ли как-нибудь, если конечно, у них есть кислород в воздухе, навсегда переехать к ним, потому что здесь на Земле, маленьким живется не ахти.
— Ну как, придумал? — Пеструхин дернул рукав Ежиковой куртки. — Давай быстрей. Время — деньги.
Ежик понял что ничего написать не сможет: слишком уж о многом следовало бы сообщить инопланетянам — на сто лет беспрерывной писанины. Поэтому он вытащил из кармана листок со своей неудавшейся контрольной по истории, оторвал от него клочок с одной-единственной фразой и запихнул эту бумажку внутрь своей ракеты.
— Готово. — Ежик поставил свою ракету на стартовую площадку, устроенную прямо на металлическом блине разбитой электроплиты.
— В общем так, — деловито сообщил Пеструхин. — Сначала запускаем ракету Серого. Я начну отсчет, и на счет «три» отбегайте в сторону. Мало ли что — все-таки стратегическое топливо. Готовы? — Приятели кивнули. — Ну, тогда поехали… Десять, девять, восемь… — В руке Пеструхина мелькнул огонек зажигалки. — Семь, пять, четыре…
Он поднес язычок пламени к фитилю ракеты. — Три!
Ежик отскочил в сторону, пробежал несколько метров и, споткнувшись в темноте обо что-то угловатое, растянулся во весь рост.
— Ох-ха-ха! — засмеялся Пеструхин, глядя, как Ежик потирает ушибленное колено. — Ну, ты даешь! Быстро же ты бегаешь! Молодец. Это была проверка.
Серый тихо посмеивался, но как-то невесело: кажется, что-то в этой проверке ему не понравилось.
Проверка так проверка, подумал Ежик. Еще одна такая проверка, и я уйду домой вместе со своей ракетой.
— Ладно, — буркнул Серый. — Давайте уж запускать, что ли. А то мне осталось гулять пятнадцать минут.
— Спокойно! — Пеструхин поднял ладонь с растопыренными пальцами. — Все успеем. Кто будет поджигать?
— Как кто? — удивился Серый. — Ты, конечно. Кто же еще!
— Это почему же?
— Потому, что ты — главный по запуску.
— Ну и что? Верно, я — главный. А это значит, что я могу назначить ответственного за поджигание.
— Нашел дураков! — усмехнулся Серый. — Я не собираюсь поджигать эти штуки: вдруг они взорвутся и мне руки оторвет. Меня отец тогда прибьет Давай по-честному разыграем на спичках.
Пеструхин задумчиво почесал затылок.
— Ну ладно Хочешь по-честному — давай по-честному.
И поскольку Ежик стоял в отдалении, добавил шепотом: — Тяни либо среднюю, любо правую. Левая будет короткая. Понял?
Если бы был день а не поздний вечер, то Ежик наверняка удивился бы, так неожиданно ярко вспыхнули и без того слишком розовые щеки Серого. У Ежика не было друзей, но Серого он мог назвать, по крайне мере, приятелем. Серый был толстым, а Ежик — маленьким, эти недостатки их и сближали. Но сейчас Серый поступил так, как его учил отец А отец Серого в минуты пьяных откровений, глядя на своего неловкого сына, говорил следующее — «Для мужика самое обидное — быть лохом. Не будь им! Бабы любят хватких и проворных. Если встал вопрос, быть лохом тебе или кому-то еще, пускай лучше им станет кто-то другой».
Пеструхин зажал три спички между пальцами так что наружу выглядывали лишь коричневые головки серы, и протянул руку приятелям. Серый вытащил длинную.
— Пускай Серый вытянет и за меня, — строго распорядился Пеструхин.
И наивный Ежик остался с короткой спичкой.
— Ну, Ежик, на тебя смотрит мир. Давай, не подведи. — Пеструхин похлопал поджигателя по плечу и, приобняв Серого, удалился в безопасное место.
Ежик остался один на один с неведомой силой, заключенной в трех гильзах. Страшно ли ему было. И да… и нет. С тех пор, как его папа переехал жить в неведомый район, отношение к жизни у Ежика несколько изменилось. Мама тоже изменилась и часто смотрела на него как на тень. Да Ежик и сам до конца не верил в свое существование. Он часто думал о том, что это значит — жить на свете и как вообще понять эту жизнь? Где она начинается и куда уходит? И что открывается за ее пределами? А может быть, особой разницы между жизнью и ее отсутствием нет вовсе? Но все-таки страшновато заглядывать туда, где никогда не был.
Зажмурив глаза, он поднес огонек зажигалки к ракете Пеструхина. Пропитанная селитрой бумага вспыхнула, задымилась, но тут же погасла. Осмелев, Ежик сделал еще одну попытку. Опять ничего не получилось. Ракета Пеструхина гореть не желала. Наверно, изобретатель просто из жадности не доложил в свой корабль горючего вещества.
Теперь Ежик взялся за ракету Серого. С ней вышло по-другому. Потому что Серый всегда все делал слишком: слишком много ел, слишком хорошо или плохо учился слишком много спал, обижался или радовался. Вот и причиной взрыва его самодельного корабля стало, скорее всего, то, что он переборщил с селитрой… А ракета взорвалась красиво: сначала она завертелась как юла, разбрасывая вокруг себя искры, а потом хлопнула и разлетелась на несколько частей.
В общем, из трех созданных для большого космического путешествия ракет, взлетела только ракета Ежика. Правда, не до звезд, как обещал Пеструхин, но до высоты второго этажа, это точно. Маленькая гильза со свистом взмыла вверх и, пролетев по короткой параболе, плюхнулась в лужу, образовавшуюся после визита на свалку тягача с цистерной.
Ежик подбежал к темнеющему озерцу, надеясь вытащить из него свое детище. И тут из зарослей кустов раздался знакомый голос:
— Чем это вы здесь занимаетесь? Я за вами уже давно наблюдаю. Ежиков, Сергеев, Пеструхин — вся честная компания в сборе. Какая встреча! Теперь-то понятно, кто устраивает пожары, из-за кого летят поезда под откос и падают самолеты. Это вы — бессовестные, беспощадные жестокие и злые мальчишки. Это вы вечно все ломаете, уродуете, а потом превращаетесь в грубых, глупых мужиков, и нет от вас защиты!
Сопровождаемая престарелой болонкой, Заноза вышла из своего укрытия и направилась прямо к стартовой плите.
— Ну и ну! А я-то вам поверила. Поверила вашим обещаниям. Думала, вы исправитесь. Думала, вы возьметесь за ум. А вы меня обманули.
— Зи-и-инколавна! — привычно заныл Пеструхин. — Мы… мы…
— Что мы? Что мы? — наступала Заноза.
— Мы не виноваты! — хором начали Пеструхин и Серый, а Ежик молчал, привычно опустив голову.
— Не виноваты? — возмутилась Заноза. — Вы не виноваты! А кто же тогда виноват?
— Е-е-жиков! — захныкал Пеструхин. — Это он все придумал. А мы здесь ни при чем. Мы хотели его остановить но он не слушал. Говорил, хочет отправить послание в космос.
— А а, Ежиков! — ухмыльнулась историчка. — Все к звездам тянешься? А учиться будет кто? Лермонтов? Достоевский? Маяковский? В шестой класс переходишь, а все еще читаешь по слогам! Не знаешь даже, когда началась история Древнего Египта, а все туда же — к звездам!
— Знаю! — неожиданно ответил Ежик.
— Что ты знаешь, господи! Что ты вообще можешь знать?!
— Знаю, когда началась история Древнего Египта!
— Поговори мне еще!
Но Ежик устало махнул рукой и поплелся к дому.
— Ежиков! Я, кажется тебя не отпускала! — взвизгнула Заноза. — Куда ты пошел? Вернись!
Но он ее уже не слышал.
Около самого подъезда Ежика догнал запыхавшийся Серый.
— Послушай — начал он задыхаясь. — Пеструхин обманул нас. Селитра — не секретное топливо, из нее удобрения делают. Давай его поколотим.
— Зачем? — равнодушно спросил Ежик.
— Как зачем? — удивился Серый. — Он же нас развел как лохов. У тебя ручку выменял, у меня значок. Говорил что ему эту селитру дядя с Байконура прислал, а сам ее на строительном комбинате наворовал.
Вместо ответа Ежик поднял голову к небу, смачно плюнул на звезды и, оттолкнув Серого, скрылся в темноте подъезда.
⠀⠀
Следующим утром на свалке собралась шумная толпа детей, старушек, школьного дворника, милиционера и четверых парней в красных костюмах спасателей. Причиной их беспокойства стала неизвестно откуда взявшаяся черная окаменелость неясного происхождения метров пяти в диаметре. Первым ее обнаружил дворник и сразу попытался разбить ломом. Однако инструмент не оставил на поверхности вещества даже царапины. Затем кто-то вызвал ребят из Службы спасения, которые решили вторгнуться в вещество с помощью отбойного молотка. Опять ничего не вышло.
К полудню прибыли капитан химических войск со своими специалистами, майор службы безопасности в штатском и лейтенант внутренних войск со взводом солдат. Бойцы быстро очистили свалку от унитазов плит и прочей рухляди, и поставили круговое оцепление. Уроки в школе были отменены. Малышей из детского сада быстро отправили по домам.
Что дальше? Майор попробовал прострелить черную поверхность из пистолета, но пуля отскочила как резиновая, задев при этом бедро стрелявшего. Пострадавшего увезли в больницу. Потом военные попытались применить динамит, но неизвестное науке вещество опять не поддалось. Черный объект как ни в чем не бывало продолжал сверкать полированной поверхностью, изумляя всех своей прочностью. Между тем Генеральный штаб потребовал от науки срочной экспертизы, чтобы выяснить природу неведомого вещества (и, не исключено, принять его на вооружение). Но что могли сделать специалисты, прибывшие на место аномального явления, если аномалия оказалось такой плотности, что даже кусочка, даже молекулы или атома невозможно было от нее отделить? Один секретный физик после приблизительных расчетов предположил, что энергии, способной разорвать это вещество, у нас просто не существует — ни механической, ни тепловой, ни ядерной. Поэтому ничего не оставалось, как выкорчевать полукруглую глыбу экскаватором и увезти на вертолете в засекреченный институт, расположенный очень далеко где-то в Средней Азии.
Несколько лет ученые пытались открыть тайну черного монолита, но так ничего и не добились: ни вторгнуться, ни сделать срез или соскоб им не удалось. В общем, все отчаялись. Странную глыбу поместили на склад и вскоре забыли о ней. Забыли настолько сильно, что когда пришло время закрыть институт по причине его отсталости и ненужности, загадочный объект даже не стали списывать. Прошло еще много-много лет. На месте бывшего института образовалась пустыня, и монолит исчез под песками. О нем забыли навсегда.
⠀⠀
А Ежик, Пеструхин, Сергеев и Заноза прожили самые обычные жизни, не оставив после себя ничего, даже крупинки пыли.
Прошло много тысячелетий. На поверхности планеты исчезла вода, а вместе с ней вся растительная и животная жизнь. Еще несколько тысячелетий продержались бактерии, но потом и они исчезли. Затем, под воздействием усилившейся солнечной активности, сгорела атмосфера. Напоследок, словно в агонии, отгрохотали землетрясения, изверглись тысячи вулканов, и Земля застыла, превратившись в сплошную серую пустыню под вечным звездным небом. Только странный черный предмет продолжал лежать на поверхности планеты, отражая космические лучи.
Его необычный блеск сразу привлек внимание прибывших на мертвую Землю инопланетян. Когда они сели на невзрачную и казалось, ничем не привлекательную планету, то немало подивились странной находке. Вскоре им стало ясно, что этот предмет создан разумом, причем совершенно непохожим на их.
«Гости» перевезли находку в свой мир и уже дома забравшись в ее недра, обнаружили там записку с коротким текстом. Они не только расшифровали и поняли смысл написанного, но и с помощью специальных хитроумных логических программ сумели выстроить всю хронологию человечества, всю вереницу исторических событий.
Этих нескольких слов когда-то очень давно выведенных рукой Ежика, а вернее буквенных комбинаций и форм оказалось достаточно, чтобы зафиксировать жизненный путь всех обитателей Земли — начиная от первой амебы и заканчивая последним живым человеком, а также просмотреть все их сны и переживания, воскресить тексты написанных людьми книг, увидеть нарисованные ими полотна и всяческие сооружения. Но из скопища промелькнувших перед инопланетянами человеческих жизней более всего их поразила жизнь автора послания, наполненная трагическими и светлыми ощущениями. Он, автор, так хотел встретиться с ними, опоздавшими всего на несколько вселенских мгновений!
⠀⠀
Он сидел на скамье в Аркадия-парке. Та скамья, оставшаяся еще от прежних времен, с львиными лапами, покрытыми серебристой краской, местами облупившейся, стояла у склона насыпного холма, полого внутри, где сто лет назад хранились бочки с вином для воскресного ресторана. Теперь же только круглый люк, прикрытый большим дощатым щитом, да осыпавшаяся каменная кладка с проржавевшими дверными петлями свидетельствовали о былом предназначении того холма.
На профессоре, несмотря на жару, было осеннее пальто; серая шляпа лежала сбоку, и седые серебристые волосы, мелкие, совсем невесомые, почти уже не скрывали большого розового черепа. Сложенные на коленях руки, опущенные плечи, какое-то почти бессмысленное выражение лица — все это так не походило на человека, которого я когда-то знал.
У меня было достаточно времени, чтобы разглядеть его. Пока Анюта собирала в жухлой траве кленовые листья, залетевшие к самому каналу, я исподволь наблюдал за ним. Анюта удивительно самостоятельный ребенок. Она может часами возиться с самыми незатейливыми игрушками. Я лишь приглядывал, чтобы она не подходила слишком близко к воде. Здесь канал расширялся, превращаясь в большой пруд, по берегам он сплошь зарос зеленой ряской; последние несколько дней выдались необычайно жаркими для конца сентября, вода испарилась, и вся прибрежная полоса была покрыта тонкой пленкой высохшей белесоватой тины; в воздухе стоял тот неуловимый, дразнящий запах, который у многих вызывает отвращение, а во мне неизменно будит какое-то горьковато-сладкое ностальгическое чувство.
Бог мой, думал я, каких-то два года прошло! Что стало с этим великим человеком?..
Я не решался подойти к нему. Он выглядел таким безучастным ко всему окружающему, что мне казалось немыслимым нарушить его уединение. Подбежала Анюта, держа в кулачке несколько кленовых листьев, спрятала личико у меня между коленей, затем глянула из этого укрытия одним глазом и тут же со смехом убежала за кусты шиповника. Я остался один с кленовыми листьями в руках. Оглянулся рассеянно и увидел, что профессор Ямвлих смотрит на меня.
То был, вероятно, самый полдень, солнце светило профессору прямо в лицо, но он, не щурясь, смотрел на меня своими серыми глазами из-под кустистых бровей… да, повторяю, не щурясь. Без удивления, без интереса. На мгновение мне показалось, что он не узнал меня Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Я подошел и, все-таки волнуясь, поздоровался. Всегда тяжело видеть, как время изменяет людей. Наверное, именно в такие моменты мы понимаем, что и для нас оно не стоит на месте.
— Вы меня не помните, Федор Порфирьевич?
Он долго смотрел на меня. Голова у него мелко тряслась, лицо — болезненно-неподвижное. Я вспомнил, каким он был раньше: огромный, стремительный, даже страшный; крупные черты лица, мясистый нос, выпуклые бешеные глаза, черные как смоль тяжелые блестящие волосы с невообразимо свободной прядью над огромным куполом лба, которую можно было зачесывать только размашистым жестом и растопыренной пятерней. Да, его всегда отличала широта движений и мысли, свойственная крупным людям и крупным ученым. Где теперь все это? Передо мной сидела старая развалина с седыми волосами и седыми, невесомыми, как паутина, бровями.
Он узнал меня — я понял это по выражению его глаз. У профессора была феноменальная память на лица, имена и особенно даты — этого, по-видимому, у него не смогло отнять даже безжалостное время. Левый угол его рта взволнованно задергался, и наконец он прошамкал:
— Дъа года надад… пеедаать задет… оотнотения неопедееннотей Гейденбега… Похему не пихьи?
Он спрашивал меня, почему два года назад, срезавшись на соотношениях неопределенностей Гейзенберга, я не пришел пересдавать зачет! Он хотел было сказать что-то еще, но не мог справиться с волнением, которое вдруг овладело им, — на глаза навернулись слезы. Я беспомощно огляделся. Какая-то женщина в синем пальто, стоявшая поодаль, в тени холма (лет сорока, с красивым усталым лицом; я заметил ее, только когда подошел к скамейке), увидев, что мы разговариваем, поспешила к нам. Должно быть, все это время она издалека следила за профессором. Бросив на меня быстрый и как мне показалось, сердитый взгляд, она решительно встала между нами.
— Махенька, — с радостным оживлением прошамкал профессор, — Махенька, эо мой пыхый ухеник.
— Хорошо, хорошо, Феденька, — торопливо сказала женщина. — Успокойся, тебе нельзя волноваться.
Она помогла ему подняться и снова бросила на меня быстрый пытливый взгляд. Теперь, вблизи, ее худое лицо показалось мне измученным, с той горькой складкой возле губ, которая придает женщине своеобразие жертвенной красоты; светлые, лихорадочные глаза; жесткий взгляд, который, без сомнения, мог отрезвить любого опьяненного желанием мужчину. Но больше всего меня поразила ее рука, поддерживающая профессора за локоть, — маленькая, жилистая, с голубыми венками до самых костяшек пальцев.
— Простите, как ваше имя? — отрывисто спросила она.
— Ивар.
— Вы часто приходите сюда?
— Я прихожу сюда с дочерью.
— Приходите завтра, — сказала она, заглядывая мне в глаза. — Поговорите с Феденькой… Федором Порфирьевичем. Это ему будет полезно. Но только завтра, хорошо? — И, не дожидаясь ответа, повернулась и повела профессора к выходу из парка. Через полчаса и мы с Анютой отправились домой.
⠀⠀
На другой день мы пришли сюда позже обычного. Шла уже вторая половина дня, теплая и солнечная. Мария Сергеевна (вчера я так и не мог уснуть, пока наконец не вспомнил, как зовут эту женщину; я видел ее пару раз, когда она приходила в институт) порывисто поднялась со скамьи мне навстречу.
— Вы ведь были знакомы с Федором Порфирьевичем? — негромко, но энергично проговорила она, до боли сжимая мои руки своими неожиданно сильными пальцами. И меня поразило, что она говорит о нем как о покойнике.
Профессор дремал на солнышке. Его кустистые брови обвисли, справа в уголке рта поблескивала слюна.
— Пойдемте. — Она повлекла меня по дорожке. — Не будем его тревожить. Он терпеть не может когда я его опекаю. Вчера, после встречи с вами, он весь вечер был возбужден. Я еще не знаю, это хорошо или плохо. Но он уже давно не говорил так много.
— Что с ним случилось? — спросил я и торопливо добавил: — Я — просто был одним из его студентов. Мы не были как-то особенно близки. Он даже никогда не выделял меня. Я хочу, чтобы вы об этом знали.
Она поглядела на меня с удивлением:
— Это не имеет никакого значения, Ивар. Простите, так, кажется? Главное, что он помнит вас. Два месяца назад у него был инсульт. Вчера, видя, как он оживился после разговора с вами, я подумала… Может быть вы согласитесь бывать у нас?
— Ну, если вы считаете, что это поможет.
— Я не знаю, — откликнулась она нетерпеливо. — А вдруг? В конце концов, если ему станет хуже, мы всегда можем прекратить эти посещения.
Я пожал плечами. Она снова бросила на меня быстрый взгляд, и на мгновение ее лицо смягчилось.
— Простите меня, ради Бога, что я использую вас… вот так прямо. Но вы не представляете, как я… как я люблю Феденьку.
Ее губы дрогнули. Она отвернулась, но уже через минуту справилась с волнением. Мы вернулись к скамейке, на которой дремал профессор. Анюта, с подозрительностью оглядев незнакомую тетю, ухватила меня за руку и потащила к сломанным каруселям на другом берегу канала; возле пузатого каменного мостика я подхватил ее на руки и в тот день уже не вспоминал о разговоре с Марией Сергеевной.
⠀⠀
Профессор жил неподалеку, в старинном двухэтажном доме с эркером и лепными лицами над фронтоном. Обычно он сидел в огромном рассохшемся кожаном кресле, укрытый по грудь цветастым мексиканским пледом; между нами стоял низкий журнальный столик, Мария Сергеевна суетилась с кофейными чашками и сливочником, а Федор Порфирьевич делал вид, что сердится на нее, и заговорщически подмигивал мне. Такими запомнились мне те вечера в доме профессора Ямвлиха.
Тогда я впервые и узнал об его открытии, хотя случилось это только несколько месяцев спустя. Я видел, что Мария Сергеевна давно хочет о чем-то поговорить со мной, но все не решается. Однажды (в тот вечер я пришел позже обыкновенного) она, вместо того чтобы провести меня из прихожей прямо в комнату, вдруг приложила палец к губам и кивком головы предложила следовать за собой. И через мгновение я вошел в святая святых — рабочий кабинет профессора. Стеклянные двери задернуты белыми драпри. Массивный письменный стол аккуратно прибран; старинный чернильный прибор, стопочка книг, стопочка писчей бумаги. Все на своих местах. Но тем не менее чувствовалось, что сюда давно уже никто не заглядывал. Мария Сергеевна зажгла настольную лампу под зеленым абажуром, затем выключила верхний свет. Мы сели в кресла.
— Ивар, вы еще не забыли физику?
Ее лицо оставалось в тени — я видел только руки, лежавшие на коленях.
Мне показалось, что это лишь прелюдия к серьезному и важному для нее разговору, и ждал продолжения.
Она порывисто встала, шагнула к шкафу и, нашарив поверх платья на груди ключик, отперла дверцу. Я увидел, что на полке за этой дверцей лежит только один листок бумаги. Мария Сергеевна взяла его и передала мне, а затем повернула абажур лампы так, чтобы круг света переместился в мою сторону. Потом вернулась на свое место, в тень, и стала нервно сплетать и расплетать пальцы. Я поглядел на листок:
— Что это?
На секунду движения пальцев прекратились, потом возобновились с удвоенной силой. Я снова поглядел на листок. Он был исписан математическими формулами. Судя по всему, из области квантовой физики. Формул было три. Я бегло просмотрел их, одну за другой, потом вернулся к первой. Она оказалась довольно оригинальной. Выражала энергию некоей микрочастицы через ее массу, скорость и еще какую-то физическую величину, которую я не помнил или не знал вовсе. При упрощении эти величины взаимно сокращались, и оставалось… что? Чистая энергия?
Я перечитал эту формулу и даже занервничал. Она была не просто оригинальна, а чрезвычайно проста и остроумна (а потому и оригинальна?). Нет, она просто сбивала с толку своей простотой. Какое-то беспокойство — несомненно, знакомое людям, занимающимся наукой, — овладело мной. Я всегда считал, что именно такое беспокойство (в сочетании с известным перфекционизмом), а вовсе не тяга к неизведанному, заставляет ученого делать открытие. Оно, это беспокойство, слишком неприятно и неотвязчиво, и единственный способ от него избавиться — это разрешить вызывающую его научную проблему… Да, но было в этой формуле и что-то такое… ну, какая-то несообразность. И теперь меня, признаюсь, стало почти раздражать, что я не могу эту несообразность постичь. Как будто мне математически доказали, что дважды два — пять; я знаю, что это не так, но ничего не могу поделать, потому что все приведенные доказательства логичны и неоспоримы. Но, черт возьми, если энергия не зависит ни от массы, ни от скорости (то есть в конечном счете от пространства и времени), то что это за энергия такая?
Вторая формула показывала, как энергия микрочастицы превращается в массу, при том не теряя в количестве. Это самым прямым и наглым образом противоречило закону сохранения энергии. Я перечитал ее, эту формулу, по крайней мере четырежды. Где же тут подвох, трюк? Но формула была опять же слишком проста, чтобы там могли скрываться потайные пружины фокуса. Оставалось признать, что никакого фокуса нет. Значит, что — поверить в чудо?
И тогда я погрузился в третью формулу. Третья формула профессора Ямвлиха описывала некий вид энергии (помню, что в ее выражении участвовали постоянная тонкой структуры «альфа» и плотность энергии магнитного поля «омега»). Эта самая энергия, не изменяясь ни качественно, ни количественно, превращалась в приближающуюся к бесконечности массу, причем эта масса, опять же не изменяясь ни качественно, ни количественно, превращалась в породившую ее энергию… превращалась в энергию в тот самый момент времени, когда происходило первое превращение энергии в массу!.. У меня закружилась голова. Наконец я поднял голову. Вероятно, мои глаза были ошалелыми.
— Это… это… — Мне не хватало слов. — Непостижимо!
А потом произошло то, что я буду помнить до конца своих дней. Мария Сергеевна резко поднялась, буквально выхватила листок из моих рук и, с торопливой бережностью спрятав его обратно в шкаф, тщательно, на полтора оборота ключа, заперла дверцу.
У меня возникло неприятное чувство, будто она ожидала от меня чего-то большего и явно ошиблась. И точно: открыв дверь кабинета, она встала на пороге и ждала, пока я выйду. На ее лице обозначилось явное разочарование.
Я приготовился возразить, но она с нетерпением остановила меня:
— Что вы еще скажете? Что вы еще можете сказать? Вы ничего не поняли. Ровным счетом ничего. А они? Они тоже будут восхищаться и говорить, что это непостижимо? — И далее произнесла горько, с сарказмом: — Академики! Для кого? Для чего?.. Феденька!.. Он всего себя!.. А вы?
Я стоял, как громом пораженный. А ее лицо вдруг стало злым.
— Сказать, в чем ваша беда? В недостатке воображения. И вы все в отменном здравии. Вы даже от жесткого излучения не умрете, только потому, что не можете потрогать его руками!
(Вы ведь знаете, конечно, какой бессмысленной бывает речь раздраженной женщины, когда она хочет задеть вас посильнее.)
Она ушла в свою комнату и хлопнула дверью.
— Что там, Машенька? — донесся обеспокоенный голос профессора (Невольно я обратил внимание на его несомненно улучшившуюся артикуляцию.)
— Ничего, дорогой. Ивар забежал на минутку, но он уже уходит.
О чем-то они переговарились еще, но я уже не слышал. Схватив с вешалки пальто, я слетел вниз и выскочил в сырой снегопад. Все во мне кипело.
⠀⠀
Через несколько дней она пришла ко мне.
Сама. Я отлично понимал, чего стоил подобный визит этой гордой женщине.
— Простите меня, я на минутку, — сказала она, стоя на лестничной площадке. — Федор Порфирьевич просил передать вам вот это. Он просил вас прийти, если вы можете. — И протянула мне какую-то книгу. — Простите меня, — повторила торопливо и сбежала вниз.
Я повертел книгу в руках. Ну, книга. Наверное, это лишь предлог, чтобы зайти. Профессор желает меня видеть Что ж, я приду, хотя бы для того, чтобы попрощаться. Какие могут быть обиды между взрослыми людьми? Приду.
Профессор принял меня в своем кабинете. Одет он был по-домашнему, но уже не в тот синий спортивный костюм, в каком я привык его видеть прежде, а в роскошный, будто из прошлого века, халат, свободно перехваченный мягким поясом с золотистыми кистями. За последние месяцы он почти уже оправился от последствий инсульта. К нему даже вернулась прежняя привычка растягивать губы и выкатывать глаза на собеседника, что всегда так катастрофически действовало на пришедших переэкзаменовываться студентов. И все же следы перенесенной болезни были заметны: он по-прежнему слегка приволакивал левую ногу, да и в речи его нет-нет да и проскакивало какое-то бульканье, будто он перекатывал под языком мелкий галечный камушек.
Итак, он тяжело опустился в кресло за письменным столом и заговорил:
— Я знаю, Маша показывала вам мои формулы. И она… э, погорячилась. Я хотел бы, чтобы вы поняли ее, ну, взглянули на это ее глазами. Нет-нет, не перебивайте меня! — поспешно сказал он, видя, что я собрался возразить. — Мне… э, мне надо поговорить с вами о другом. О моем открытии. Я вижу, вы недоумеваете, но вы сейчас поймете. Взгляните на формулы еще раз. Впрочем, тут в общем-то — одна формула.
Я уже давно заприметил этот несчастный листок, одиноко лежавший на письменном столе. Профессор пододвинул его ко мне. Но я не спешил. Хватит мне одного раза. Я не намерен снова выслушивать язвительные замечания о моих способностях, сколь бы справедливы эти замечания ни были.
— Простите меня, профессор, — возразил я вежливо, но решительно, — но мне кажется, что это лишнее. Вы лучше можете судить о вашей формуле.
Сказано это было, пожалуй, резковато. Он вдруг (а в тот момент я даже не мог догадываться почему) помрачнел. Его кустистые брови обвисли, как у старого печального бульдога.
— Вы правы, наверное, — проговорил он неприятным голосом. — Но все равно. Выслушайте меня, а там — совесть вам судья. Я теперь, правда, не представляю, как вам все это рассказать… Я надеялся на дружеского слушателя. Но — все равно! — повторил он с нажимом. — Слушайте: я вывел формулу Бога. Да-да, об этом надо было бы сейчас сказать не так в лоб, но вы меня рассердили!.. Так вот, молодой человек, формула, которую вы так упорно не желаете взять в руки, есть формула Бога. Я намеревался рассказать вам, как пришел к ней, постепенно, мучительно, но вам, видимо, это будет вряд ли интересно. Впрочем, вот, — продолжил он тут же. — Я занимался квантовой механикой. Именно — внутренней структурой микрочастиц, о которой не известно ничего, кроме того, что она определенно существует. В то время я еще работал в институте. У меня были свободными четверг и конец недели. И я заметил одну забавную вещь. Моя творческая энергия очень разумно распределялась между этими ленивыми днями, как я их называл, ибо в то время я мог позволить себе не заниматься никакой деятельностью, кроме мозговой. В четверг я обычно цеплял какую-нибудь идею, весь пятничный рабочий день она отлеживалась и дозревала в закромах подсознания, а в пятницу после двух… О, это были роскошные часы! Ощущение неограниченного — до понедельника! — океана времени. Именно в эти часы я и продвигался в своих исследованиях.
Так, дальше. В одну из таких пятниц предметом моих размышлений были те самые, несчастливые для вас, соотношения неопределенностей Гейзенберга. Неожиданно мне пришло в голову, как можно точно предсказывать поведение частиц, навсегда избавившись от самого понятия вероятности. Придя домой, я быстро набросал несколько формул. Идея заключалась в том, что каждой материальной частице сопутствует некая условная матрица, в которой изначально задано поведение частицы. Эти матрицы (я назвал их фантом-частицами) представлялись мне абсолютно идентичными между собой, но при этом с различной парадигмой поведения. И они прекрасно вписывались в квантовую теорию, придавая ей, как мне казалось, ту долгожданную завершенность, которой ей так недоставало. В этом благодушном заблуждении я пребывал до следующего четверга.
И вдруг… именно вдруг вся картина предстала передо мной совершенно в ином свете. Никакие это не идентичные матрицы! Это — одна-единственная частица, общая для всего микромира! Сначала она представлялась мне настолько малой, что ее нельзя обнаружить никакими наблюдениями, а можно прийти к ней только путем логических заключений. Но чем больше я размышлял над нею, тем больше приходил к выводу, что она вовсе не такая малая, какой казалась вначале. И тут началось!
Это было такое противоречие, что я боялся сойти с ума. Наступила ночь. А я не мог думать ни о чем другом, не мог спать, потому что, едва закрывал глаза, у меня в голове тут же начинала крутиться, разрастаясь до чудовищных размеров, эта фантом-частица Она словно стремилась поглотить меня. Я вскакивал и зажигал свет. Но стоило мне вернуться на свой диван (я устроился в кабинете, чтобы не беспокоить жену), как все начиналось сначала. Я понял, что не будет мне покоя, пока либо я не доконаю частицу, либо она меня. И тут, кажется, во втором часу ночи, меня озарило. Это — вовсе не частица! Или если это частица, то не имеющая ни границ, ни пределов! Она настолько мала, что она — нигде, и в то же время настолько велика, что она — всюду. Она плавала передо мной, и я видел ее всю, целиком и сразу. Это была последняя основа всего сущего и познаваемого. Но сама она лежала всецело за пределами бытия и познания. Она не имела ни границ, ни формы, ни определений. Ей нельзя было приписать не только телесных, но и духовных качеств — ни мышления, ни воли, ни деятельности. Это было замкнутое в себе единство, не нуждающееся ни в чем, даже в самом себе, лишенное самосознания. Оно безусловно было отлично от всего конечного и познаваемого. «Простое Единство» — так я его назвал.
— Представьте себе, — монотонно продолжил профессор Ямвлих, — эту бесконечно огромную и в то же время бесконечно малую частицу, которая пронизывает собой все сущее, но сама остается за его пределами. Частицу, которая в каждый момент времени целиком воспроизводит весь материальный мир, но сама не умаляется и не изменяется. Это — как переполненный кувшин, вода в котором переливается через край, переливается бесконечно! Эта частица, которая содержит в себе всю полноту развития мира, но сама остается к нему индифферентной!
Что дальше? Пятница застала меня в ужасном упадке сил, духовных и физических. Я был слишком возбужден, чтобы уснуть. Это, знаете ли, гипертоническое состояние: голова ходит где-то сбоку, перед глазами мельтешение черных мушек, а в подушечках пальцев — покалывающее онемение. Мерзкое, отвратительное состояние!.. В институт я не пошел… Помню эти внезапные приступы волнения и возбуждения. Я не мог найти себе места. Мысли сменяли одна другую. Я что, я доказал? Да, я математически доказал существование непознаваемого. Оно есть, но невозможно постичь, каково оно. Оно воздействует на материю (и скорость этого воздействия не знает предела), но обратного воздействия не происходит. Оно творит материю, но само при этом не убывает и не изменяется. Что это, спрашивал я самого себя? Что это, как не Бог? Я, человек, который всегда считал себя материалистом, научно доказал существование Бога? Да, так.
Сердце… сердце билось редко и сильно. Чтобы успокоиться, я подошел к окну. А был уже полдень, одуряюще жаркий июньский полдень. Оконная рама в кабинете открыта. Я вдыхал горячий, пахнувший пылью воздух (а каждый глубокий вдох отдавался болью в сердце), глядел на высокий тополь в парке за чугунной оградой и думал о том что на листке за моей спиной лежит доказательство бытия Божия… Да, Ивар, никогда прежде, за всю историю человечества, не было дано научное доказательство бытия Божия. И вот оно лежало на моем столе.
Словно окно в другой мир распахнулось перед моими глазами. Словно я проснулся или прозрел. Подобное чувство мы испытываем только раз в жизни — в юности, когда безумно, гибельно полюбим женщину. Я видел перед собой часть улицы, но перед моим внутренним взором вставала реальность иная. Она была вот тут, рядом, вокруг… Неизъяснимый восторг нахлынул на меня, и я им задохнулся. Вот оно, настоящее, живое бытие! Оно пронизывало собой все… Господи, восклицал я, Господи, неужели я нашел Тебя?.. Но тут у меня в глазах на мгновение потемнело кровь загрохотала в ушах — и вдруг черная волна, горячая и удушливая. Она хлынула, взламывая виски. Потом — ослепительная вспышка, и все… чернота небытия…
Профессор замолчал. Дверь кабинета оставалась приоткрытой, и было слышно, как на кухне Мария Сергеевна звенит посудой. Понятно, мое прежнее раздражение на профессора уже улетучилось Теперь я чувствовал себя виноватым.
— Простите, Федор Порфирьевич, — сказал я, глядя куда-то вбок. — Я нагрубил вам, простите. Но что же было дальше?
Он только махнул рукой, как бы отводя в сторону мои извинения. Вид у него опять сделался донельзя печальным.
— Вот вы сказали, что я лучше могу судить о моей формуле, — проговорил он со странной усмешкой. — Если бы вы были правы! Но, увы… После инсульта это часто бывает. Врачи говорят: что-то там в височной области, справа. Подумать только, несколько миллилитров взбесившейся крови, залившие крошечный участок мозга, и вот… Я не в состоянии прочитать даже простейшей формулы! Вы понимаете? Понимаете, что теперь это для меня — бессмысленный набор математических символов?! — Он схватил со стола листок, но затем неловко выронил его. Листок спланировал на пол перед моими ногами.
Я потрясенно молчал. Профессор вдруг как-то обмяк, щеки его тяжело обвисли. Кажется, мое присутствие стало его тяготить. Я это понял. Поднялся и, не прощаясь, тихонько вышел из кабинета.
Такова была моя последняя встреча с профессором Ямвлихом.
⠀⠀
И вот я снова в Аркадия-парке, Анюта присела на корточки у самой воды, наблюдая за плавающими у берега важными утками и забавными утятами. Ярко сияет майское солнышко, а на коленях у меня лежит свежая газета, раскрытая на последней странице, где помещают некрологи. Да, профессор больше никогда не придет сюда и не будет сидеть на этой скамье.
Сегодня я прихватил с собой книгу, когда-то (да не так уж и давно) врученную мне Марией Сергеевной от его имени. Это избранные труды Ансельма Кентерберийского. В ней отчеркнут один абзац, который мне очень нравится. Его содержание, как мне кажется, очень созвучно тому, что произошло с профессором.
Вот этот абзац:
«Если ты, душа моя, не нашла Бога твоего — как же быть тогда с тем, что Он есть то, что ты нашла и что ты помыслила Его с такой достоверной и истинной достоверностью? А если нашла — что это, что ты не чувствуешь того, что нашла? Почему не чувствует Тебя, Господи Боже, душа моя, если она нашла Тебя?»
⠀⠀
— Что-то вы сегодня поздновато, — проворчал Тирхад. Он оглядел меня с ног до головы, неодобрительно поджал губы и кашлянул: — Госпожа Джессика и так мне все уши прожужжала. Только ей об этом не говорите. Обидится. Да и ни к чему. — И когда я согласно кивнул, продолжил примирительно и уже привычно: — Ну, есть что-нибудь новенькое?
— Сейчас посмотрим, — ответил я в тон ему. — Думаю, что-нибудь да найдется.
Но сегодня искренне следовать правилам игры не получалось, и старик, похоже, это заметил:
— Вижу, молодой человек, у вас не все в порядке. Вы чем-то расстроены. Не из-за опоздания ли, а? Не бойтесь, никто не станет жаловаться. Мы же понимаем.
— Спасибо, господин Тирхад. Вы всегда были очень добры ко мне. На самом деле не хотелось бы, чтобы главный узнал. Могут лишить премиальных… ну, не мне вам рассказывать. А для меня премиальные значат очень много, потому что…
— Помню, помню, — прервал старик. — Вы рассказывали про эту вашу… как бишь ее? Розалинду, да?
— Мою жену зовут Розалия, господин Тирхад, — осторожно поправил я.
— Разумеется. Именно так ее и зовут. Помню, помню. — Он рассеянно постучал пальцами по набалдашнику трости. — Розалия.
Я поправил ремень сумки. Внутри нее зашелестели конверты, и это отвлекло старика от дальнейших разглагольствований.
— Вот, господин Тирхад, — сказал я, — это, похоже, для вас.
Старик цепко подхватил конверты, сунул под мышку бандероль и кивнул:
— Спасибо, молодой человек.
— Распишитесь вот здесь.
Поблагодарив его, я застегнул сумку и посмотрел на часы. Ого! Так быстро мы с ним никогда не заканчивали. Не раздражать — это главное. Но таких, как он, здесь два десятка. И все ждут.
Я попрощался и вышел, прикрыв за собой калитку. Запрыгнул в велосипедное седло (пытаясь при этом сохранить солидность: они очень не любят торопливости) и помчался дальше. Домики здесь, в долине, расположены на приличном расстоянии друг от друга, поэтому приходится пользоваться велосипедом. Меня это более чем устраивало: жмешь на педали, глядишь по сторонам — благодать! Но сегодня, видимо, день не заладился с самого утра.
Да, с самого утра… Будильник зазвонил на полчаса раньше положенного. Теперь я мог только благодарить за это судьбу, но поначалу разозлился: ехать на работу было еще рано, но, однако ж, поехал — и влип в автомобильную пробку. В которой и простоял полчаса. То есть практически опоздал…
— Добро пожаловать, молодой человек! — прогремело где-то у самой макушки тополя, что рос справа.
— Заждались мы вас, заждались! — громыхнуло в кроне могучего дуба, стоявшего по левую сторону дороги. — Ай, заждались!
Отвечать не имело смысла. Я лишь вежливо поклонился и поехал дальше.
До следующего домика добираться — что-то около четверти часа, если считать от первого громкоговорителя. А насчет зеркал не знаю, никогда всех не видел. Нет, молодцы все-таки эти братья Лэрроки, здорово придумали. Иногда мне кажется, что тут не обошлось без колдовства, хотя, само собой, ни о каком колдовстве не может быть и речи. Просто старики очень точно рассчитали и установили зеркала вдоль дороги так, что, сидя у себя на веранде, они видят, как спешит-торопится, жмет на педали припозднившийся почтальон.
Домик стариков заметен издалека: высокая тонкая жердь с красно-белым метеорологическим флюгером на конце растет прямо из крыши, возвышаясь над окружающими зарослями дикого винограда и яблонями.
— Калитка открыта, въезжайте! — сообщил громкоговоритель над моим ухом. Можно подумать, здесь когда-нибудь закрывали калитку!
Я оставил велосипед у заборчика и направился к веранде. Она тоже поросла диким виноградом, из-за чего две массивные тени становятся заметны, лишь когда подходишь очень близко. Я отвел рукой виноградные побеги и, склонившись, пробрался внутрь. Тени качнулись в креслах-колясках, шевельнули руками.
— Ну вы даете, молодой человек! — флегматично заявила левая тень. — Неужели проспали?
Я смущенно кашлянул и отвел глаза.
— Да нет, Ронуальдо, он был с женщиной, — авторитетно сообщила правая тень. — Ведь я прав, да?
— Во-первых, Мариний, говорить о присутствующем в третьем лице невежливо, — вздохнула левая тень. — Во-вторых же, если молодой человек, как ты выражаешься, был с женщиной, он, следовательно, проспал и…
Правая хохотнула:
— Я вкладывал несколько другой смысл в ту фразу. Но ты прав, Ронуальдо, говорить о присутствующем в третьем лице невежливо. Простите, молодой человек. А теперь расскажите наконец, что вас задержало.
— Если вкратце..
— А не надо вкратце, — прервала меня одна из теней. — Вы обстоятельно, не торопясь. Хотите чаю?
— Начинайте, — велел Ронуальдо Лэррок. Мариний же ничего не велел, он ушел за чаем.
Всегда, сколько привожу почту этим старикам, удивляюсь: как можно, обладая подобными размерами, двигаться столь бесшумно и ловко? Братья Лэрроки не просто толстые люди — они очень толстые. И похожи один на другого, как… не как две капли воды, а именно как Ронуальдо на Мариния. Иногда начинаешь думать, что их можно различить по голосу. И каждый раз, когда начинаешь так думать, понимаешь: ошибся, нельзя! Такое впечатление, будто они сами, просыпаясь утром, не помнят, кто из них кто, и попросту тянут жребий, выбирая имена.
Через пару мгновений Мариний явился на веранду, поставил на столик массивный металлический чайник, три кружки и вазу с печеньем.
Держа в одной руке увесистую кружку, а в другой не менее увесистое печенье, я принялся рассказывать. Вернее, выдумывать на ходу.
Да, день точно не удался.
⠀⠀
Ведь говорил же Бернару, что могут возникнуть проблемы такого рода! А он только махнул рукой и ткнул пальцем в окно. К окну я подходить не стал.
— Ты вообще понимаешь какая катавасия заварилась? — раздраженно спросил начохраны. — Обложили КПП со всех сторон, трубят, скандируют, привлекают прессу. Вот только газетчиков нам здесь не хватало!
И Бернар посмотрел на меня, как будто это я самолично пригласил газетчиков. А может, и вообще — тайный корреспондент «Нашего времени».
— Ну, чего молчишь, специалист? Давай, расскажи мне, как необходимо, чтобы ты сегодня отправился в долину. Ну!
— Все равно не пустите, — сказал я. — Хоть господа ученые и объяснили все с научной точки зрения, не пустите.
— Ерунда! — возмутился он. — Чушь собачья! Мне ж не известно, какие приказы я получу минуту спустя по вот этому телефону. — Начохраны указал на черный пластмассовый корпус дисковика. Затем взял с окна лейку, полил вазоны с традесканцией и пальму в кадке.
Я кашлянул: время-то шло.
— Долой! — скандировала за окном толпа. — Долой-долой-долой! Долой киборгов! Убийцам — нет! Мы требуем! Требуем!..
— Вот так, парень, — вздохнул Бернар. Похоже, крики толпы его немного успокоили. — Киборги, убийцы!
— Вы же сами знаете: они — не киборги, а биороботы. И не убийцы. Просто старые механизмы, которые могут… потенциально могут выйти из строя. Ну, в смысле, проявлять агрессивность.
— Короче, убивать, — подытожил начохраны. — Но гуманные люди не стали уничтожать биороботов, потому что биороботы — создания разумные, им тоже бывает обидно. Хоть и не бывает больно. И поэтому твоих «старых механизмов» изолировали. Так? Так, почтальон.
Ну, не совсем так, но я промолчал. Бернар и сам хорошо знал, что к чему.
— Вот таким образом обстоят у нас дела. — Начохраны налил себе воды из графина, выпил, поморщился. Налил еще. — Вернее, так обстояли. Потому что выборы-перевыборы на носу. Потому что общественность против. Потому что здешние научные исследования за три года не дали науке ни черта. Потому что вкладывать деньги в детские интернаты и дома для престарелых выгоднее, нежели в долину списанных биороботов. Потому что в конце концов есть еще такой невероятно важный фактор, как мнение избирателей. И поэтому господин президент в любой момент может поднять трубку и набрать мой номер.
И тут же зазвонил телефон. Он звонил резко и требовательно, по-хозяйски, но Бернар сначала расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, положил фуражку поверх стопки бумаг и только потом взял трубку.
— Да, — сказал он, а затем, изменившись в лице, выругался. — Это вы, Ормонд? Ну и что такого срочного выдал наш компьютер? Неужели… — Тут Бернар осекся и снова выругался. — Ладно, — проговорил он наконец, — ладно. Ормонд, благодарю вас. Если будут вопросы, перезвоню.
Ормонд (он же, за глаза, — Квазимодуль, Квази) — местный программист, один из немногих оставшихся в Центре. Интересно, что такого сообщил Квази?
— Ормонд кое-что подсчитал. — Начохраны взял со стола фуражку и стал вертеть ее в руках. — Короче, если в долине не появится почта, вероятность того, что «старики» взбесятся. — восемьдесят девять и три десятых процента.
Я в который раз посмотрел на часы и поднялся.
Бернар хлопнул меня по плечу, едва не усадив обратно:
— Удачи, почтальон! Вернешься — поблагодари Осмонда. Без его «статистики» черта с два ты б поехал — рассказывай мне хоть тысячу раз, что отвезти почту необходимо.
— А что же с версией…
— Придумаешь какую-нибудь ерунду. Скажешь, Розалинда родила — они поймут.
— Вообще-то ее зовут Розалия.
— Да, конечно. Извини. Ну давай-давай, поторапливайся. Придумаешь что-нибудь…
⠀⠀
Лэррокам я рассказал про автомобильную пробку, пробитую покрышку, внезапно закончившийся бензин. Про переучет на почте, из-за которого очень долго не мог получить нужную корреспонденцию. И в подтверждение потянулся за сумкой.
— Нет, молодой человек, вы меня расстраиваете, — сказал Мариний. — Неужели нельзя было опоздать по более интересной причине?
— Ты имеешь в виду женщину? — ехидно поинтересовался Ронуальдо.
— Не перебивай. А хотя бы и женщина. По крайней мере, интереснее. А между прочим, госпожа Джессика сейчас…
— Ну что, что госпожа Джессика?! Оставь ты ее в покое, прошу тебя, братец. В конце концов…
— Ваши письма, господа! — Чтобы отыскать нужные конверты, мне пришлось встать и подойти к перилам веранды. Здесь, в одиноких лучах солнца, пробившихся сквозь виноградные дебри, я сумел отобрать корреспонденцию Лэрроков. В том числе и две средних размеров коробочки, одна из которых оказалась помятой; внутри что-то дребезжало.
— За письма спасибо. — Ронуальдо взял конверты и спрятал их в одном из многочисленных карманов-складок своего комбинезона. — А пришли ли заказанные детали?
— Вот, — я протянул ему бандероли, — прислали. Но по-моему, в одной что-то сломалось. Слышите, как дребезжит?
Старики вскрыли коробочки и исследовали содержимое. Странно, как им удается видеть в такой темноте. Говорят, Лэрроков делали специально для подземных работ.
— Да все в порядке, молодой человек, — шумно вздохнул Ронуальдо. — Не переживайте вы так. Нормально. Ничего не сломалось. Благодарствуем. Где расписаться?
Они расписались, я отхлебнул напоследок чайку и распрощался.
От Лэрроков дорога вела к домику госпожи Марты. Но старушку я там не застал: на деревянной, выкрашенной в розовое калиточке висел клочок бумаги. «Ушла в гости. Буду поздно вечером. Оставьте, пожалуйста, письма на веранде. А меня найдете у госпожи Джессики — там и распишусь за них. Г-жа Марта».
Вот черт! — подумал я. Оставил письма и отправился дальше.
⠀⠀
Вопрос о пристанище для списанных биороботов возник всего три года назад. До недавних пор их считали самым удачным решением многих производственных проблем: мало ли где найдется работа, слишком рискованная дли жизни человека. Правда, существовала еще проблема себестоимости, но в некоторых случаях без биороботов просто невозможно было обойтись. Ну а кроме того, живые механизмы не просто походили на человека — они обладали человеческим разумом, питались как люди. Но главное, они были управляемы. И соответственно — послушны.
Первый биоробот настолько впечатлил широкую общественность, что никто не стал дожидаться окончания экспериментов. Ведь человечеству всегда требовался идеальный слуга, покорный раб. Это ясно, но эксперименты и испытания следовало бы довести до конца. Поэтому получили, что хотели. Состарившийся идеальный раб-слуга три года назад начал сбоить. Ну прямо как старик, которого выводит из равновесия любая мелочь: остывший чай, мятая утренняя газета, испорченный радиоприемник. Но если старый человек в худшем случае может испортить вам настроение, то биоробот способен на большее.
Первые два убийства списали на обстоятельства. После третьего газетчики насторожились. После шестого началась паника. Демонстрации, митинги, выступления в защиту и в знак протеста. Были и попытки уничтожить биороботов… Вся эта катавасия совпала с выборами президента. И нынешний (тогда еще кандидат) предложил: господа, убивать живые механизмы негуманно — они ведь живые; поэтому давайте-ка лучше мы их изолируем от общества и позволим доживать свой век. Ученые, к тому моменту погрустневшие, встрепенулись: «Давайте-давайте!» Ученых, как известно, хлебом не корми — позволь понаблюдать. Так появилась Долина биороботов, с небольшим исследовательским центром и службой охраны. Ну а сами живые механизмы считали себя обыкновенными старичками-старушками миллионерами на отдыхе. Всех все устраивало. Но ситуация изменилась, да еще как!
⠀⠀
Домик госпожи Джессики стоит в центре небольшого озера, на островке, соединенном с сушей тонким дощатым мостом; всякий раз, когда я въезжаю на него, он вибрирует и норовит скинуть меня в воду. Потом у дверей появляется хозяйка, упирает руки в боки, и весь оставшийся путь я проделываю под ее пристальным взглядом — до тех пор, пока не попадаю в зону поражения, то есть слышимости. Госпожа Джессика любит поговорить, много и долго, ей важен сам факт присутствия слушателя. Собеседники госпоже Джессике ни к чему.
Вообще-то я старуху недолюбливаю. Дело даже не в ее болтливости. Просто однажды она чуть было не сорвалась. Мы сидели и разговаривали, и вдруг госпожа Джессика встала и пошла на меня, медленно, угрожающе. И даже подняла руку для удара. Я сначала попытался спросить у нее, в чем дело, но старуха двигалась все так же молча. Тогда я поднялся из кресла, намереваясь… а-а, сам не знаю, что я собирался в тот момент делать. Короче, поднялся, а она возьми и остановись. И самым обыкновенным голосом сообщает: «На вашем плече, молодой человек, сидела эта проклятая муха, за которой я уже полдня гоняюсь! Зачем же вы ее спугнули?»
Когда я с перепугу рассказал про этот случай в Центре, там всерьез подняли вопрос о ликвидации госпожи Джессики. Даже моего мнения спрашивали. А я что, я сказал: все нормально. (Ну, на самом-то деле, конечно, если б без меня решили вопрос о ликвидации, я бы вздохнул с облегчением; очень не люблю подписывать смертный приговор — никому, даже биороботам.)
После того случая в наших отношениях с госпожой Джессикой, по сути, мало что изменилось. Вежливость почтальона, не желающего потерять работу, да болтовня одинокой старухи. Она, кажется, вообще не помнила о своей попытке убить ту самую муху, но я, бывая здесь, стал куда внимательнее.
— Что-то вы припозднились сегодня, молодой человек! — начала она. — Во времена моей молодости, замечу вам, никто себе такого не позволял. Помню, несколько раз опаздывали на работу — что было, то было, — но всегда страшно переживали из-за этого.
— Простите, не зависящие от меня обстоятельства.
Госпожа Джессика раздраженно отмахнулась:
— Оставьте это! Какие могут быть «не зависящие от вас обстоятельства»? При нынешнем-то уровне развития общества? Нет, я решительно отказываюсь вас понимать! Заметьте… Вы слушаете меня, молодой человек? — И когда я закивал, продолжила гневно: — Так вот, извольте наконец объясниться. И входите же в дом, не стойте на пороге, как истукан! Честное слово, иногда жизнь становится просто невыносимой!
Я оставил велосипед и последовал за старухой в дом, внимательно глядя по сторонам. Мы оказались в гостиной, обставленной роскошно, но безвкусно. Хотя, конечно, я всего лишь почтальон, мне сложно судить.
За огромным столом, накрытым дорогой скатертью, сидела еще одна старушка — госпожа Марта. Вообще-то она у нас вторая по опасности в долине, но выглядит вполне мирно. Мы поздоровались, я присел к столу и согласился почаевничать с ними.
Пока госпожа Джессика ставила на стол четвертый чайный прибор, я рылся в сумке, а госпожа Марта рассказывала о последних новостях.
— Вчера закончила очередную главу. Самую-рассамую печальную, где Моника теряет сына. Мы как раз собирались сегодня почитать ее, вернее, я собиралась почитать ее Джессике, но, знаете, тут…
— Тебе сколько ложек сахару, дорогая? — вмешалась хозяйка.
— Две, ты же знаешь. Так вот, о чем это я?
— О том, как ты закончила очередную главу.
Я подумал, не уточнить ли. Но не рискнул: это могло вызвать кое у кого излишнее раздражение. Пускай все идет своим чередом, там разберемся. Никуда от меня этот кружок конспираторов не денется.
— А как вы, молодой человек? Как ваша жена? Кажется, ее зовут Розалинда?
— Джессика, не хотелось бы тебя перебивать, но его жену зовут Розалия, — с мягкой улыбкой сказала госпожа Марта. — Или я ошибаюсь? — повернулась она ко мне.
— Нет, госпожа, вы не ошибаетесь. — В моей ответной улыбке было больше искренности, чем обычно. — Ее и в самом деле зовут Розалией. А что касается ее здоровья, то благодарю вас, она чувствует себя неплохо.
— Ваш чай, — промолвила хозяйка, пододвигая ко мне чашку.
Мы стали пить чай. Хозяйка проглядывала новые журналы, гостья в меру самокритично распространялась о достоинствах и недостатках законченной главы, я глазел по сторонам. Все как всегда. Вроде бы все как всегда. Ничего значительного. Кроме четвертого чайного прибора. Использованного.
Интересно, чем это госпожа Джессика обязана сегодняшним визитам соседей?
— К слову, дорогая, как там поживают твои золотые «конские хвосты»? — Госпожа Марта закончила критический обзор собственного творения, и ей стало скучно.
Хозяйка отложила в сторону свежий выпуск «Мира аквариумистики»:
— «Конские хвосты»? А я разве не говорила? Отнерестились, завтра или послезавтра должны проклюнуться малыши.
— Ты выпустишь их в озеро?
— О, не знаю! Это очень сложно решить. Биологическое равновесие может нарушиться. Я отправила письмо в редакцию, но ответа до сих пор не получила. Тебе же известно, все журналисты ужасные зазнайки, делают вид, будто заняты, а на самом деле только точат лясы с утра до вечера да катаются по командировкам. Недавно читала, как один такой пишет о пираньях: поверишь, ни слова правды! Ни единого словечка! Так, словно он вообще не имеет представления об этих рыбах. А взялся писать — вот ведь что обидно. Скажите, молодой человек, вы никогда не пытались сотворить нечто литературное? И правильно сделали, что не пытались: каждый должен заниматься своим делом. Вы — вовремя развозить почту, Мариний с Ронуальдо — мастерить свои механизмы, Марта…
Задремавшая было госпожа Марта вскинулась и, не открывая глаз, пробормотала:
— Конечно, конечно, я как раз собиралась сказать то же самое…
В ней что-то скрипнуло, звякнуло — она снова заснула.
— Одним словом, — продолжила госпожа Джессика, — каждый должен заниматься своим делом. Понимаете, своим! Но этого мало, вот в чем соль. Недостаточно просто заниматься своей работой — нужно еще и делать ее так, чтобы… чтобы…
Старуху иногда заедает — она просто-напросто отключается на несколько минут, застыв статуей музея восковых фигур. Вот как сейчас.
Я тихонько отодвинул стул и поднялся. Никогда не знаешь, сколько времени госпожа Джессика будет находиться в ступоре. А в последнее время с ней такое случается чаще и чаще. Мне оставалось только надеяться, что я успею.
В гостиную вело несколько дверей, и я выбрал ту, что расположена в дальнем углу справа. За нею, в длинном узком зале, старуха держала свои аквариумы. Из этой «рыбной комнаты» (я хорошо помнил план дома Джессики) был еще один выход — на лестницу, в спальные покои.
«Рыбная комната» поражала воображение. Вдоль стен выстроились стеллажи с аквариумами, и кого там только нет! Золотые рыбки (в том числе и любимые хозяйкины «конские хвосты»), цихлиды, миниатюрные щучки, сомики и даже пираньи. Но у меня не было времени глазеть на здешнее великолепие. Я поднялся в спальню старухи.
Почему именно сюда? Почему не помчался на веранду, не заглянул на кухню? Наверное, интуиция. И я не ошибся.
На кровати спал мальчик лет шести-семи, светловолосый, прилично одетый — сразу видно, из состоятельной семьи.
Я не придумал ничего лучшего, чем разбудить его. Подошел, осторожно тронул за плечо и сразу шагнул назад, чтобы не напугать.
Он поднялся, сонный, взлохмаченный, с красным отпечатком ладони на щеке.
— Кто вы такой? — спросил он чуть растерянно. — А, понял, вы почтальон! Который приходит раз в неделю, да?
— Ты угадал, дружище. Я почтальон. А вот ты кто будешь?
Он шмыгнул носом, но не ответил. И тут же дверь за моей спиной скрипнула — я обернулся, уже зная, кого там увижу.
Это я представлял себе много раз: как госпожа Джессика нападает на меня, а я обороняюсь. Поверьте, ничего для меня обнадеживающего в тех картинах не было.
Старуха стояла в дверном проеме и неотрывно глядела на нас. Потом шагнула вперед. Я выпрямился, инстинктивно закрывая собой мальчика. Но тот вышел вперед, сладко зевнул и будничным тоном спросил:
— Госпожа, скажите, пожалуйста, который час?
Старуха остановилась и ответила спокойно:
— Ты спал совсем немного. Не беспокойся, внучек.
— Понимаете, не хочу опаздывать, — объяснил мальчик. — Иначе влетит. А?..
— Подарок уже ждет тебя, — сообщила госпожа Джессика, и, клянусь, в ее голосе звучала самая настоящая нежность! Словно этот мальчик и вправду был ее внуком. — Я написала на листке, как нужно за ними ухаживать. И дам журнал — почитаешь. — Мальчик покраснел, и я догадался, что читать он еще, скорее всего, умеет плохо. — Вы отведете его, молодой человек? — обратилась она ко мне.
Я кивнул, хотя плохо представлял, куда это я должен, как она сказала, отвести ребенка. Хорошо, по крайней мере, одно: сейчас госпожа Джессика, кажется, не собирается никого убивать.
Мирно, словно члены добропорядочной семьи, мы спустились по лестнице в «рыбную комнату». Здесь хозяйка прихватила меня за локоть, не сильно, но властно.
— Молодой человек, я хотела бы… э, попросить вас… — Старушка замолчала, впервые за время нашего знакомства пытаясь подыскать нужные слова. — Проводите, пожалуйста, ребенка домой. Да… и не досаждайте ему расспросами. А главное — не ругайте его и не позволяйте, чтобы его ругали родители. Мне кажется, он пришел сюда тайком от них, понимаете?
Я, как мог, подтвердил, что, несомненно, понимаю всю деликатность возложенной на меня миссии.
— Это не обязанность, — уточнила госпожа Джессика, — это просьба. А то… знаете, когда они прощаются с тобой, всегда боишься, что они приходили в последний раз. И после этого становишься невероятно раздражительной: все просто валится из рук — жить невозможно! — Тут старушка помолчала, вздохнула и похлопала меня по плечу: — Ну, ступайте же, мальчику нужно торопиться.
— А как быть… э, с другими?.. — Похоже, я заразился от госпожи Джессики неспособностью связать два слова. — Ведь мне нужно развезти почту, я и так задержался.
— Не беспокойтесь, — заверила старушка. — Я им объясню, они поймут. Не сомневайтесь, поймут.
— А знаете что, — нашелся я, — давайте-ка мы договоримся так: я оставлю вам всю корреспонденцию, а вы ее постепенно разнесете своим соседям. Хорошо?
— Вы просто чудо! — И тут она порывисто обняла меня — обняла и… чмокнула в щеку. — Ну, ступайте!
Черт, то мгновенье я запомнил на всю жизнь: показалось, никогда еще я не был так близок к смерти.
⠀⠀
Попрощавшись со старушками, я усадил мальчика на багажник, забросил на плечо полупустую сумку и поехал. И что-то тяжко мне было.
— Куда мы? — спросил мальчик.
— К выходу из долины. Куда же еще?
— Нет. — Он пошевелился у меня за спиной, перекладывая из руки в руку целлофановый пакетик с двумя рыбками, подаренными госпожой Джессикой (рыбки напоминали миниатюрных восточных драконов желто-черного цвета). — Нет, нам не туда. Остановитесь.
Я выполнил его просьбу. Тем более что у обочины дороги как раз лежало упавшее дерево, на которое можно было присесть и поговорить. А нам непременно следовало поговорить. Я прислонил велосипед к стволу и опустился на поросшую бархатистым мхом кору.
— Устраивайся, — предложил я.
Мне ответили настороженным взглядом.
— Я опаздываю.
— По крайней мере, расскажи, куда тебя везти.
— Неужели не знаете? — удивился он.
— Как видишь.
Мальчик сел, но подальше от меня, не выпуская из рук пакетика с «драконами».
— А теперь давай по порядку, — сказал я. — Начни с того, откуда ты взялся и почему вообще находишься здесь, где находиться тебе в принципе… Эй, спокойнее! Никто твоих рыбок не отберет, я просто хочу знать…
— Зачем?! — Это походило на крик загнанного звереныша.
— Затем, что до сих пор был известен только один вход в долину. И вряд ли ты смог бы им воспользоваться.
— Если вы говорите про тоннель, то смог! — (Ого, а ведь он гордится этим!) — Ну, ясно, в Волшебную Долину просто так не попасть, нужно пройти испытание. Я его прошел. И поэтому заслужил подарок!
— Погоди! Как ты думаешь, где мы сейчас с тобой находимся?
— Шутите?
— Разве похоже?
(Пауза, в течение которой мои слова проверяются: не фальшивы ли.)
— Ну ладно, в Долине.
(Тест закончился успешно.)
— В Волшебной? — уточнил я.
— Ага, в Волшебной.
— Так, и ты пришел сюда, чтобы получить подарок?
— Ну да. Так все наши делают.
— Какие «наши»?
Он пожал плечами:
— Из интерната, конечно.
Вот именно — конечно! Можно было и раньше догадаться. С этим интернатом тоже хватило мороки. Его построили давным-давно, он считается одним из старейших интернатов для детей из хорошо обеспеченных семей. (Всегда удивлялся, почему богатые родители отдают детей в интернаты? Ну, речь теперь не о том.) Я уже упоминал, что, когда подбирали место для моих клиентов, решили, что долинка, окруженная со всех сторон отвесными горными склонами, подходит просто-таки идеально. Но в этом идеальном расположении имелась и одна закавыка: рядом, на северном склоне, стоял интернат. Вроде и не близко, но… Но договорились: детям, а точнее, их зажиточным родителям гарантировали безопасность. И вот теперь я сижу тут рядом с обормотом, ухитрившимся сбежать из интерната и попасть в долину. И ладно если б один: как выяснилось, «так все делают»!
— Ну хорошо, — произнес я примирительно, наблюдая за рыбками в блестящем на солнце пакете. — Хорошо, поехали к интернату. А как ты собираешься возвращаться?
Мальчик посмотрел на меня, словно на умственно отсталого:
— Через тоннель, а как же еще?
— И куда ехать?
Он показал. И мы поехали. Сначала молчали, потом я не выдержал:
— Слушай, расскажи, а зачем вы сюда ходите?
— Неужели не знаете? Нет? Мы ходим сюда к волшебникам, это-то вы понимаете? Первым был Ришар, он и нашел тоннель — ну, не искал, конечно, а просто заблудился. Сначала играл и потом потерялся. И никак не мог вернуться, перепутал направление… короче говоря, нашел Долину. И попал к толстякам. Вернее, они его сами нашли и позвали к себе, хотя Ришар был далеко от их дома. Ну, волшебники — вы же понимаете.
Я понимал.
— Толстяки подарили Ришару самокатку. Это такая машина, ее толкнешь, и она катится, пока на что-нибудь не наткнется.
— А если не наткнется?
— Так и будет катиться. Мы проверяли, сколько могли. А Ришар сначала не хотел рассказывать, откуда взял самокатку, но в конце концов проболтался. И тогда мы нашли тоннель и стали ходить в Долину.
— А не страшно было?
— Сначала страшно, но потом оказалось, что волшебники там только добрые. Чаем поят, угощают разными вкусными вещами, дарят подарки.
— И часто вы сюда наведываетесь?
Мальчик вздохнул:
— He-а, часто не получается. У нас воспитатели строгие, особенно одна, Злюка. Давайте поторопимся, а то скоро ее смена.
Мы поторопились и успели. Тоннель начинался в пещере на одном из склонов; мальчик вытащил из тайника фонарик, и мы отправились под землю. Вышли уже рядом с интернатом. Я проводил своего подопечного до лаза в заборе, пожелал удачи и пошел обратно, в долину.
⠀⠀
На КПП я, как и положено, отрапортовал, прошел беглый осмотр (все ли со мной в порядке, не пытаюсь ли чего утаить), а потом отправился к Квази. Надо ведь поблагодарить, как посоветовал мне Бернар.
Квази-Ормонд сидел за компьютером и скользил пальцами по клавишам. На мое появление он отозвался энергичным стрекотом и развернулся вместе с креслом в мою сторону: — Ну, как дела? Старые не буянят?
Я присел в свободное кресло.
— Старые? — переспросил. — Нет, не буянят.
А потом взял и выложил ему всю историю про интернат и «добрых волшебников». Сам не знаю почему: на КПП не рассказал, а тут — словно прорвало. Ормонд молча выслушал, еще больше сгорбил спину (за такую спину его и прозвали Квазимодулем), и дальше я услышал:
— Удивительно! Если то, что ты мне наговорил, — правда, то мы нашли пресловутый стабилизирующий фактор. Теперь…
Он повернулся к экрану, снова защелкал клавишами. А я положил руку ему на плечо:
— Подожди, не торопись. То, что я тебе рассказал, это действительно правда. Но никто, кроме тебя, не должен ее знать. Ну, подумай сам!
Он подумал (это заняло полминуты), потом энергично кивнул:
— Ты прав! Конечно, ты прав. Но… Хорошо, я просто буду учитывать это в своих вычислениях. Неофициальных. И сообщать тебе.
— Это уже идея получше.
— Значит, так и договоримся… — Его взгляд как-то затуманился. — Удивительно. Дети из интерната и старики биороботы! Кто бы мог подумать?
— А что с митинговавшими? — спросил я.
— Да разошлись по домам. Кушать-то всем хочется.
— Завтра опять явятся?
Он пожал плечами:
— Может, явятся, а может, нет. Посмотрим. В любом случае сейчас я собираюсь последовать их примеру. Слушай, ты ж на авто — подкинь меня, да?
⠀⠀
Дома все как всегда. Розалия сообщила мне, что заходила госпожа Никокириа, прибралась, посидела с ней и, отпросившись, убежала. Я в очередной раз пригрозил, что уволю эту госпожу ко всем чертям. Розалия попросила, чтобы я этого не делал.
Мы поели, я выкатил кресло с женой на балкон (она любит смотреть на закат, даже в городе, с грязными небоскребами и шумными улицами), поговорили о том о сем. Конечно, я рассказал ей про мальчика из интерната. Обсудили подробно. Потом Розалия попросила высадить ее из кресла на диван — начинался какой-то фильм. Она смотрела, я мыл посуду. Помыл, присоединился к ней. Фильм не понравился, переключили, поискали по каналам — ничего стоящего. Розалия стала читать книгу, я — работать.
Когда пришло время отправляться в постель, жена подъехала ко мне, едва слышно позвякивая креплениями кресла:
— Ты идешь?
— Да, сейчас уложу тебя. Но сам еще немного посижу, договорились?
Она легла в кровать, улыбнулась мне. Мы поцеловались.
— Ну, спокойной ночи. Не засиживайся допоздна, хорошо?
— Хорошо, родная.
Я погасил свет, тихонько закрыл дверь спальни и прошел к письменному столу. Письмо господину Тирхаду от сына было почти закончено, оставалось еще ответить на вопросы госпожи Джессики и непременно подготовить посылочку для братьев Лэрроков — въедливого Мариния и флегматичного Ронуальдо.
⠀⠀
— Улитка!
— Улей!
— Ульяновск!
— Нет, Дима, мы договаривались: имена собственные не называть.
— А разве это имя собственное? Ульяновск — это город.
— Ульяновск — это собственное имя города.
— Ну… Тогда — усы.
— У… уловка, Маша, ну что ж ты молчишь?
— Я думаю, мам.
— Десять Девять… Восемь… Семь…
— Ухо!
— Уховертка!
— Ужимка!
— Утка!
— Утконос!
— Так нечестно! Мама, он мои слова добавляет, а сам не придумывает.
— Но слова ведь правильные.
— Неправильные!
— Машка, утконосы в Австралии живут!
— Не живут! Потому что так нечестно! Придумай слово сам!
— Дети, дети, не надо спорить! Ой, вот и папа… Приползло.
Василий Зайцев осторожно вставил ключ в замок, стараясь, чтобы щелчок никого не потревожил. Часы показывали четверть первого ночи. Кажется, с полчаса назад они тоже показывали четверть первого. Значит, время остановилось, и теперь, вместо того чтобы крутиться, как положено, Земля дергается туда-сюда, швыряя его, Василия, от стены к стене. Потрясенный этой догадкой, он испугался, что ночь никогда не кончится, но сразу же взял себя в руки. Бывало и хуже, твердо сказал он себе, глядя на раскачивающуюся дверь. Например, когда сосед устроил потоп и Димка простыл.
Василий повернул ключ на два оборота и толкнул дверь. Она не открылась. Может, это не его дверь? Или не его ключ? Но ведь ключ повернулся, значит — подходит. А может и дверь, и ключ — не его? Зайцев поднял голову, присматриваясь к ускользающей табличке с номером. Пятьдесят четыре, все в порядке. Он повернул ключ на три оборота в другую сторону, и теперь дверь с резким щелчком открылась. За ней стояла Наташа, уперев руки в бока.
— Ну? — грозно спросила она.
— Я… Хлюч. Он теперь в другую сторону открывается.
— Это еще почему? — удивилась жена.
— Она не кхрутится, а так — туда-сюда, туда-сюда. И когда туда, то нормально открывается, а когда сюда…
— Кто — туда-сюда? Что ты несешь?
— Земля! — воздев палец к небу, произнес Василий, стараясь не дышать жене в лицо.
— Ах, Земля! — протянула она сладким голосом, от которого Василий невольно поежился. — Ты где был?
— Я Мы… — Он попытался изобразить руками размер предполагаемого шкафа, который предполагаемо помогал нести предполагаемо куму, но задел вешалку, и оттуда с тяжким вздохом свалилась шуба.
— Что — мы? — Голос Наташи уже не был сладким, грозя сорваться.
— Не надо, — четко произнес Василий, поднимая руки.
— Удочка! — донесся из комнаты победный вопль Димки. — Мама! Твоя очередь!
— Да, теперь — моя очередь! — выкрикнула Наташа, отвешивая мужу пощечину. — Ублюдок ужравшийся! Упырь! Сколько же ты будешь пить мою кровушку? Упился до умопомрачения, увалень чертов!
— Неправда, — еле проговорил Василий, чувствуя внезапное просветление.
— У-убью! — заголосила жена, занося над головой итальянской породы сапог с тяжелой подошвой.
— Не надо, — снова выговорил Василий, но просветление уже превратилось в яркий белый свет, сменившийся полным мраком. Загулявший муж медленно сполз на развалившуюся по полу Наташину шубу.
Наташа ошеломленно стояла с орудием возмездия в руках. Глаза Василия были закрыты, он лежал на спине, но руки и ноги совершали странные движения, словно он куда-то плыл.
— Васенька! — всхлипнула Наташа и уронила сапог.
Василий издал булькающий звук и поплыл быстрее.
Теперь уже и голова его стала биться о пол.
— Васенька, зайчик мой! — заплакала жена падая перед ним на колени. — Что ж я наделала?
Руки Василия дернулись и замерли. Ноги еще продолжали елозить по полу, сминая дорожку но вот остановились и они.
— Васенька! Родной! — выговорила Наташа сквозь плач. — Я все прощу! Я что угодно сделаю, только скажи что-нибудь!
Глаза Василия на мгновение открылись, и он четко произнес:
— Не надо.
Затем помрачение превратилось в глубокий сон.
⠀⠀
— Ох, мама! — стонал он утром, хватаясь за голову. — Ох-ох! Больше никогда пить не буду Ни капли в рот не возьму.
— Болит, милый? — искренне сочувствовала жена.
— Ой раскалывается!
— Может, мне за пивом сбегать, пока дети спят?
От удивления Василий на секунду даже забыл о головной боли и приподнял голову над подушкой.
— За пивом? Ты принесешь… пива?
— Ну как же я могу смотреть на твои мучения? — Она надеялась, что пиво поможет. Ведь помогало же раньше. Правда, тогда не было сапога. — А пока я тебе водички дам. Попей, полежи, а я в магазин сбегаю.
Потрясенный Василий рухнул на подушку, скривившись от нового приступа жестокого бодуна. Что с ним было вчера, он не помнил…
Из кухни вернулась Наташа со стаканом в руке. Василий приподнялся на локте, чувствуя ужасную слабость, взял стакан и с удовольствием отхлебнул. «Жигулевское», решил он, причем свежее.
Наташа возилась в прихожей, натягивая злосчастные сапоги.
— Ты куда?! — заметно приободрившись, крикнул Василий.
— В магазин. Ну, за пивом же.
— А это? — Он поднял стакан с желтой жидкостью, покрытой тонким слоем белой пены. — Больше нету?
— Это вода.
— Как?! — Василий озадаченно уставился на прозрачные грани, за которыми на стенках роились пузырьки. Понюхал жидкость в стакане, затем сделал новый глоток. Пиво как пиво! — Наташ, а это пиво. — И отхлебнул еще раз. — «Жигулевское».
— Какое пиво? — Жена вышла из прихожей в одном сапоге держа второй, тот самый, в правой руке.
— Ну ты шутишь?
— Это — вода, я из крана… — И тут, различив цвет жидкости в стакане она осеклась и подозрительно глянула на мужа. — А ну-ка, дай посмотрю. — Осторожно понюхала, а затем сделала маленький глоток. — Ой, Вася! И вправду — пиво. Откуда?
— Разве у нас в кране пиво? — саркастически спросил Василий, заметно веселея.
Наташа умчалась на кухню. Оттуда послышался плеск, и через минуту она вернулась с банкой воды.
— Вот что у нас в кране. А где ты взял пиво?
— Вода, — разочарованно протянул Василий, глядя на банку. — Дай хлебнуть.
Наташа передала мужу банку, но как только его рука охватила ее, вода там словно вскипела. От неожиданности Василий едва не выронил банку, но вода уже перестала бурлить, выдав на-гора хороший слой пены и приобрела янтарно-желтый цвет.
— Ох! — только и сказала Наташа.
— Пиво, — обреченно констатировал Василий, продегустировав продукт — «Жигулевское».
⠀⠀
Пиво получалось практически из любой жидкости, когда Василий брал в руки банку, чашку или бутылку. Из сырой воды получалось «Жигулевское», из кипяченой — светлая «Оболонь». Чай превращался в «Оболонь» темную, а кофе — в темное пиво, судя по всему, чешское. Из пастеризованного молока выходил светлый «Янтарь», из кипяченого — темный. Из «Пармалата» получалось что-то ужасное, но тоже, несомненно, пиво. Поначалу это забавляло Василия, пока он не убедился, что превращение вовсе не зависит от его желания. Когда он случайно задел дорогой английский шампунь, тот выстрелил крышкой и превратился в ирландский эль. И вскоре Василии уже не мог избавиться от запаха пива. Казалось даже, что он потеет пивом.
Но на работе его фокус с превращением воды в пиво имел бешеный успех. Приходили даже мастера из соседних жэков или просто смутные знакомые, чтобы подивиться и, само собой, угоститься. Был испорчен любимый аквариум главного инженера Инны Степановны, вода в котором превратилась в вариацию «Жигулевского». а барбусы — в сушеных окуньков Инна Степановна тотчас же востребовала компенсацию, заставив Василия обнять сорокакубовый чугунный бак Совершив это объятье Василий едва держался на ногах (все-таки чудесная метаморфоза не проходила бесследно!), а главный инженер в сопровождении бака поменьше и двух маляров куда-то укатила на грузовике. Но разочарование, причем истинное, ждало впереди. К вечеру управдом Михаил Сергеевич смекнул, что пиво без водки — это выброшенные на ветер деньги и, хотя деньги никто не выбрасывал, вскорости вернулся с полуторалитровой бутылью самогона. Сообразили закуску Михаил Сергеевич самолично разлил самогон по пластмассовым стаканчикам и провозгласил тост — За чудотворца!
Все дружно запрокинули стаканчики и бешено завращали глазами в поисках, чем запить и закусить. Водопроводчик Фомин оказался проворнее слесаря Сидорова, выхватив у того помидор прямо из-под алчущей длани. И лишь Василий Зайцев сидел неподвижно, с тихим ужасом глядя на свой стаканчик. Там вместо самогона пенилось пиво.
— Ты что? — осторожно спросил Фомин.
— Пиво, — горестно произнес Зайцев и опрокинул содержимое стаканчика себе в рот — «Балтика» номер шесть, — добавил он после некоторого молчания.
В конце концов ему все-таки удалось напиться самогона, по-ковбойски хватая стаканчик зубами Напился он так, что следующим утром не помогало даже пиво, да Василий на него теперь и смотреть не мог.
⠀⠀
Итак, дар Божий превратился в настоящую проблему. Стоило взять рукой любую посудину с любой жидкостью, и… Перчатки, а также строительные рукавицы не помогали. И Василий решил обратиться к врачу.
— Ты что? Какой же врач от этого лечит? — возразила Наташа. — Ты же чудом станешь, похлеще чернобыльского теленка Затаскают только везде.
Василий представил как его заставляют делать ударными темпами пиво для всей страны, и вынужден был согласиться.
— Лучше к бабке сходим, — вздохнула Наташа. — Может, отговорит, может — посоветует…
Бабка Варвара долго катала куриное яйцо по макушке Василия, затем мастерским движением разбила яйцо о край стакана. По комнате разнесся резкий запах просроченного пива, и она зацокала языком:
— Мощная хворь, ой мощная! Рентгенов тридцать будет.
Наташа благоговейно посмотрела на стакан, вспоминая свою неудачную шутку насчет чернобыльского теленка.
— А что же делать? — спросил Василий.
Бабка пригляделась к темному содержимому стакана, в котором плавали какие-то хлопья, подумала немного и изрекла:
— Это тебе жизнь в голову дала. Ежели отымет…
— Это я ему в голову дала, — всхлипнула Наташа, — сапогом.
— Чего?! — удивился Василий.
— Ну… Тогда ты вечером пьяный пришел, я тебя сапогом и врезала.
— Как жизнь дала, так и отымет, — назидательно произнесла бабка Варвара. — Сымай сапог, доченька, отымать будешь.
— Как? — всполошилась Наташа. — Сапогом?
— Именно им. Думай, что тогда думала, говори, что тогда говорила, и бей в то же самое место.
— Эй! — возмутился Василий. — А моя голова?
— Голова — кость, что ей сделается! — рассудила бабка Наташа, сняла сапог и подошла к Василию, усевшемуся на высокую бабкину кровать. — Упырь! Увалень ужравшийся! — дрожащим голосом выкрикнула Наташа и резко опустила сапог на голову мужа.
— Ох ты! — заморгал он. — А ну-ка, стакан!
Вода в стакане снова забурлила и стала пивом.
— Сильнее надо, доченька, сильнее! — посоветовала бабка.
— Ублюдок! Упырь! Сколько ж моей кровушки! — взвизгнула Наташа, замахиваясь сильнее.
На этот раз Василий моргал дольше, скрежеща зубами, но вода опять превратилась в ненавистный напиток.
— Не так надо — вздохнула бабка и забрала у Наташи сапог, — дай-ка, покажу. — И далее без лишних слов крепко приложила им Василия по темени. Тот опрокинулся на спину, хрипя и суча руками.
— И тогда так же было — в ужасе произнесла Наташа.
— Видишь, работает! — засуетилась бабка, надевая на шею Василия маленькую иконку Богоматери.
Спустя некоторое время Василий очнулся и сел.
— Голова не болит, касатик? — поинтересовалась бабка Варвара.
— Есть немножко, — хмуро отозвался он.
— Стакан возьми.
Василий взял обеими руками стакан с водой. Но ее цвет не изменился.
— Вода! — радостно сказал он и сделал глоток. — У-у-ух! — еле проговорил затем, выпучив глаза.
Бабка забрала стакан, понюхала и, обмакнув палец, лизнула.
— Восемьдесят три градуса, — оценила профессионально.
— Что там? — спросила Наташа.
— Сс… Самогон! — наконец отдышался Василий.
— Правее надо было брать, — заключила бабка задумчиво. — Дай-ка дочка, сапог…
На этот раз Василий лежал без памяти почти полтора часа. Пока шло время, бабка научила Наташу вязать крючком и составлять отворотное зелье на случай супружеской измены.
Когда же он открыл глаза, то взгляд его был необыкновенно ясным. Бабка сунула ему в руки очередной стакан, и вода там так и осталась водой.
— Вот и ладушки — подытожила бабка откидывая кружевное покрывало с новенького кассового аппарата. — С вас, голуби мои, триста рубликов всего лишь.
⠀⠀
С тех самых пор Василий стал трезвенником и действительно не берет в рот ни капли спиртного. Вода, к которой он прикасается, так и остается водой, чай — чаем, а молоко — молоком. И только спиртные напитки в его руках превращаются в обыкновенную воду.
Пышущий молодой силой могучий охотник Ксенон, гордый и высокий, стоял перед троном царя Филандера, сделанным из бивней мастодонта. Прошлой луной кронксы совершили набег на племя плунов, и теперь их, крон-ксов, ждало возмездие.
— Присоединишься ли ты к идущим в набег воинам? — спросил Филандер и поерзал на троне (бивни мастодонтов делали трон скорее внушительным, чем удобным).
— Да, — ответил Ксенон. Его обтянутый шкурой мастодонта лук был длиной с рослого воина, а толщиной почти равнялся крепкому запястью владельца. Никто другой не мог согнуть этот лук а уж тем более пустить из него стрелу.
— Прекрасно — сказал царь, чья широкая грудь все еще бугрилась мышцами и лишь слегка обвисшая кожа выдавала его сорокалетний возраст. — Ты проявил себя отличным охотником. Посмотрим, каким ты станешь воином.
Ксенон почувствовал, что не все воины племени в нем уверены. Какой-то холодок сомнения. Но он знал, что сильнее любого из них. Почти все они ходили с ним на охоту, но именно Ксенон добыл огромного зверя — того самого, на чьих бивнях сейчас сидел Филандер. Поэтому ни у воинов, ни у царя нет повода сомневаться в мужестве Ксенона.
⠀⠀
Отряд выступил к деревне кронксов. Ксенон ощущал на своих широких, бронзовых от загара плечах горячее доисторическое солнце, палящее с чистых небес. Поблескивали пурпурные и оранжевые скалы. Овражистые склоны холмов поросли колючим кустарником.
Жизнь плунов, кронксов и других племен в этом мире была суровой. Здесь ты или силен или мертв — другие варианты практически исключались.
Царь Филандер шел рядом со своими воинами, большинство из которых, подобно Ксенону, было много моложе его — лишь двое седых жилистых мужчин не уступали царю в возрасте. Отряд оказался велик: по холмам и низинам шагали тридцать воинов. Каркали вороны, кружили птеранодоны. Аромат разогретой солнцем сосновой хвои смешивался в ноздрях Ксенона с вонью скунсового медведя.
Через некоторое время отряд плунов поднялся на вершину хребта над деревней кронксов. Воины присели, прячась за бурыми валунами. Похоже, часовые кронксов их не заметили. Сверху было хорошо видно, как женщины кронксов перед своими хижинами обрабатывают шкуры и растирают волокнистые корни сендора, превращая их в сладкую питательную кашицу. По деревне носились голые ребятишки. Полдюжины мужчин стояли на краю деревни, что-то обсуждая. Уж не упиваются ли они успехом своего набега? А может готовятся к следующему? Что ж, плуны приготовили им сюрприз.
Ксенон бесшумно упер лук в землю. Теперь могучая рука охотника согнула его. На другой конец лука Ксенон надел петлю тетивы, а затем из длинного колчана, сделанного из шкуры выдры, вынул стрелу с ярко оранжевыми перьями птицы флай, установил ее и натянул тетиву. Мышцы на груди напряглись — Ксенона переполняла жизненная сила. Прицеливаясь, он держал свое оружие совершенно неподвижно, зная что никто из воинов плунов не сможет удержать вот этот лук, когда он полностью натянут, у них от напряжения задрожат руки.
Ксенон тщательно прицелился и разжал пальцы. В яркосинем небе мелькнула стрела Наконечник ударил воина-кронкса точно в сердце Враг схватился за грудь. Стрела пронзила его насквозь, Она была длиной почти в рост воина, и потому задержала его падение, уперевшись в землю. Воин пошатнулся, медленно наклонился вбок и рухнул.
Ксенон поднял руки над головой — лук в левой руке новая стрела в правой, — готовясь выстрелить опять. Рядом стояли его соплеменники. Ксенон не сомневался, что все они видели, как точно поразила врага его стрела. И тут — вместо чувства радости и возбуждения — он ощутил стыд.
Да стыд, а затем его будто окатила волна — волна презрения к самому себе. Как мог он, будущий воин, поступить настолько трусливо: убить другого человека с расстояния? Ведь тот воин не знал, что Ксенон здесь, и не смог сразиться с ним, а он, Ксенон, не взглянул противнику в глаза!..
⠀⠀
Получилось!
Джек Спрул вышел из игрового мира, преисполненный тем триумфом, который не довелось испытать его игровому суррогату.
Сложность игрового мира возрастала, разумеется постепенно. Каменистые холмы, скалы, трон из бивней мастодонта, карканье стервятников — эти и другие образы и звуки первыми достигли убедительного уровня правдоподобия. А вот, скажем, ощущения в руках, натягивающих лук, или запах скунсового медведя, или знания о предметах игрового мира, не существующих в физической реальности игрока, появились позднее. Но теперь Джек добился нового уровня реальности игрового мира. Его Ксенон ощутил стыд, потому что культура этого игрового мира заставила бы его отреагировать именно так!
И все-таки психология игры пока еще оставалась грубоватой, упрощенной. Джек над ней поработает. Почему Ксенон не помнил, что так поступать нельзя? Почему Филандер не познакомил его с правилами военной морали? Джек не сомневался, что в общем контексте это логично. У него имелись ответы на эти «почему»: молодой мужчина опьянен своими физическими возможностями; в примитивном обществе людям и в голову не приходит навязывать кому-то стандарты поведения. Но игрой Джек займется потом. Главное — он добился прорыва: контекст передавал заложенные в него эмоции, которые даже смогли застать игрока врасплох. Ксенон ощутил не ожидаемый триумф, а стыд из-за собственной трусости, потому что убил воина, не взглянув ему в глаза. А Джек, пребывая в игровом мире, почувствовал его эмоции — стыд, удивление, презрение к самому себе.
Механизм этой функции основывался на психологии правонарушений: люди, чье поведение общество считает преступным, склонны воспринимать эмоции окружающих как отвращение или любой другой вид неодобрения; а вот те, кто противопоставляет себя обществу в меньшей степени, воспринимают эти же эмоции как нейтральные или даже одобрительные. Что еще? Любой человек реагирует на невербальные подсказки. Поэтому дальнейшие исследования выявили и отношения между самооценкой и контекстом — надо не навязывать поведение, а подталкивать его в том или ином направлении.
Это, в свою очередь, привело его к исследованию архаичной концепции предзнаменований и символики. В критический момент облако заслоняет солнце. Внезапно начинают петь птицы. Индивидуальная чувствительность к обратной связи различна. И эмоционально-зависимая обратная связь, тонкая или навязчивая, может быть встроена в игру.
Ксенон не обязан сознавать, что когда он выпустил стрелу, температура упала на несколько градусов, или что солнце стало чуть менее ярким, или, что ребенок кронксов заплакал, едва стрела попала в цель. Он даже не обязан замечать напряженные позы или неодобрительное выражение стоящих рядом соплеменников. Еще лучше, если он будет видеть их периферийным зрением и его ноздрей достигнет лишь легкий запах гнили, а не вонь разлагающихся трупов.
Джек отправил по электронной почте короткое сообщение Шейле Гриджалве, своему агенту и верному другу: «У меня получилось! Давай это отметим». Он не стал пояснять, что именно у него получилось. Шейла знала что Джек работает над эмоциями контекста, и понятно, никто из них не хотел, чтобы некий кибервор украл у Джека успех.
Час спустя Шейла прислала ответ: «Замечательно. Как насчет сегодня в семь в «Римроке»?»
Джек выслал подтверждение и позвонил в кафе «Римрок», чтобы заказать столик. Хотя «Римрок» и назывался кафе, на самом деле это был ресторан довольно высокого класса. Элегантный декор. Превосходная кухня. Не дешевый, но и не экстравагантный. Джек и Шейла знали, что успех Джека может принести славу и богатство. Они это отметят — если это сбудется.
Но у них и сейчас есть что отметить, с удовольствием подумал Джек, переодеваясь к обеду (последнее означало лишь новые джинсы, отглаженную рубашку и начищенные ботинки). Да, за последние несколько лет реальность добралась и до мира Джека, но он и сейчас жил во все еще неформальном мире. Кстати, вот еще забавная реальность нынешнего игрового мира: некоторые игроки постоянно пребывали в киберпространстве и их тела начинали напоминать дохлых рыб. Другие же, и среди них Джек, отреагировали противоположным образом. Ощутив тугие мускулы натягивающего тетиву Ксенона, Джек уже не мог жить в своем слабеющем с годами теле. Именно проживание в таких, как у Ксенона, телах во время игры подталкивало Джека в его сорок три года оставаться в лучшей форме, чем когда-то он был в двадцать… В немалой степени это навело его на мысль включить в игру воинов постарше и сделать царя Филандера еще крепким мужчиной с выраженной мускулатурой под слегка дряблой кожей. Пусть дети, которые купят эту игру, и не будут особо обращать внимания на более возрастных персонажей, но и возражать против них тоже не станут. Это добавляло атмосфере игры правдивости и дети ее оценят не хуже любого игрока постарше.
В общем, сейчас Джек чувствовал себя в прекрасной форме — и физической, и эмоциональной. Он стоял перед зеркалом и причесывал свои все еще густые волосы с редкой сединой — редкой ровно настолько, чтобы придавать ему солидность. И тут мелькнула мысль: «Вознаграждение. Позитивная развязка. Точно!»
Джек снова нырнул в игровой мир, хотя меньше чем через час ему надо было идти на обед… Ну ладно, забудем на время про психологический фон: почему Ксенон не передумал и все-таки сделал выстрел, и почему его никто не остановил. Да-да, это отложим на потом. А сейчас, именно сейчас, Джек хотел продемонстрировать Шейле некий способ, при помощи которого персонаж игры мог превратить негативную эмоциональную ситуацию в позитивную.
Сценарий остался все еще недоделаным, когда Джек выключил компьютер и слегка всклокоченный и вспотевший бросился к своему старенькому «датсуну». Он даже задумался над тем, что заставило его вспотеть — умственные усилия или же физические действия игрового персонажа, каким-то образом передавшиеся ему. Что ж пусть сценарий еще сыроват, зато уже есть нечто, что можно показать Шейле.
Теперь игра не заканчивалась в позорный для Ксенона момент — игрок, когда Ксенона охватывал стыд, слышал: «Поздравляю. Ты только что обнаружил один из ключей к этому игровому миру. Значит, ты готов подняться на следующей уровень». После этого сценарий мог развиваться по многим направлениям, но игрок — он же Ксенон — теперь уже понимал, что для победы в игре он должен побеждать других воинов только в честной схватке и глядя им в глаза.
Несомненно в таком виде игра понравится Шейле намного больше. Честно говоря, Джек тоже был удовлетворен: игра содержала эмоциональный контекст и заодно предлагала игроку позитивное вознаграждение, к которому он должен стремиться.
Прохладным предзимним вечером Джек ехал по улицам Эйс-Хай, где движение лишь недавно стало таким плотным и быстрым. В городке с десятью тысячами жителей уже зажглись огни, но звезды над головой сияли так ярко, что Джеку показалось, будто он видит небо своего игрового мира.
⠀⠀
Шейла ждала Джека в вестибюле «Римрока». Ее густые черные волосы были тоже, как и у Джека, слегка тронуты сединой: они аккуратно спускались на зеленую блузку, которую Шейла надела для сегодняшнего вечера.
— Надеюсь, я не заставил тебя ждать? — спросил Джек.
— Я тут всего минуту. Что, снова охотился на мастодонта?
— Разве я так плохо выгляжу? — улыбнулся Джек и пригладил ладонью растрепавшиеся волосы.
— Как раз наоборот. Ты похож на человека, которого озарило вдохновение.
— Спасибо А ты как всегда, выглядишь замечательно. Что семья?
— Все хорошо.
Джек поймал взгляд Элис Мерриуэвер. Элис — умелый менеджер «Римрока», чуть младше Шейлы и Джека, знала их обоих.
— Ваш столик уже готов, — приветливо сказала она. — Релленос сегодня бесподобны.
— Спасибо.
Они прошли следом за Элис к столику, за которым Шейла предпочитала сидеть, когда встречалась с клиентами. Если она приходила сюда с мужем Сэмом и четырехлетней дочкой Аидой, то они занимали другой столик. Профессиональная память Элис произвела на Джека впечатление.
Официантка Фрэнсис тоже знала Джека и Шейлу. Она принесла им тортиллы и салсу, не забыв, что Шейла предпочитает воду безо льда. Шейла заказала чили-релленос, а Джек — сборное блюдо, включающее и релленос. Еще они заказали графинчик фирменного красного вина, даже не выясняя, какого оно сорта, поскольку знали, что Элис предложит им вино замечательного качества.
— Итак, что у тебя есть для меня? — спросила Шейла, когда Фрэнсис ушла на кухню с их заказом, и макнула кусочек теплой хрустящей тортиллы в салсу. В «Римроке» готовили свою салсу, каждый день свежую.
Джек стал рассказывать о своем прорыве.
— Эмоции контекста. Мне удалось добиться, чтобы игра передавала игроку чувства, которые персонаж испытывает в своем мире, независимо от того, ощутит или нет игрок эти эмоции сам.
И далее Джек поведал Шейле о Ксеноне, его луке и о том, как он почувствовал стыд, когда, невидимый для вражеского воина, убил его с расстояния. И далее: честь воина — это сразиться с другим храбрым воином лицом к лицу!
— Царь Филандер! — рассмеялась Шейла.
Джек кивнул и тут же покраснел:
— Я изменю и это. Там еще многое следует улучшить.
— Нет. Оставь как есть. Большинство игроков этого не поймет. А те, кто поймут, получат особое удовольствие.
Джек немного застенчиво улыбнулся и стал снова рассказывать об эмоциональной реальности игры.
Фрэнсис принесла им вино.
— Фрэнсис, а где сегодня Гэри? — обратилась к ней Шейла.
Джек знал, почему Шейла любила разговаривать с клиентами именно за этим столиком Тут было спокойно уединенно и в то же время отсюда открывался приятный вид на зал ресторана: обшитые деревом стены, не темно, но и не слишком светло, вдоль стен — картины местных (до недавнего времени) художников, за столиками — преимущественно местные жители, чья внешность подкрепляла присущую ресторану атмосферу Юго-Запада. Другая причина, почему Шейла, как и Джек, любила этот столик, заключалась в том, что отсюда был хорошо виден Гэри Камминс, который здесь, в «Римроке», с октября по апрель каждый вечер со среды до субботы, играл на классической гитаре. Расстояние тоже было в самый раз: вполне, чтобы и слышать музыку, и вести деловой разговор.
Вот Шейла и спросила теперь о Гэри.
— О, так вы не знаете? — удивилась Фрэнсис. — Ему пришлось уйти. Он ведь ходит пешком, сами знаете. И в прошлую пятницу его ограбила и избила банда подростков. Было уже темно, хотя всего лишь половина шестого. Они сломали ему гитару.
— Какая подлость! — воскликнула Шейла. — Мерзкие трусы!
Джека тоже потрясла эта новость.
Еще десять лет назад Эйс-Хай был сонным шахтерским городком. Четыре года назад он стал раем для местных художников. А три года назад его «открыли». Вместо четырех галерей появилось сорок. Внезапно выросли шесть магазинов самообслуживания. Новые «тойоты» и «вольво» почти сравнялись по количеству со старенькими «фордами» и пикапчиками «шевроле», и на бамперах некоторых из последних уже красовались наклейки «Убей яппи для Иисуса».
Частные магазинчики, пять лет отчаянно пытавшиеся сохранить жизнь на Мэйн-стрит после того, как на шоссе появился универмаг (всего в полумиле от границы города, чтобы не платить городские налоги), в прошлом году разорились или лишились помещений, когда арендная плата подскочила в шесть раз.
Патриарх семьи испанских старожилов — за избиение мастерком городского инспектора — сейчас сидит в тюрьме, ожидая суда. Старик возводил в нижней части своего покатого дворика двухфутовую каменную стеночку, чтобы ливни во время летних гроз не смывали землю. А инспектор явился к нему с постановлением, требующим снести стену, потому что на ее постройку не получено разрешение.
Четыре года назад в Эйс-Хай никому и в голову не приходило, что для обустройства своего дома или двора требуется особое разрешение. Зарплаты были низкими, стоимость жизни невысокая. Соседи дружелюбны. В редких уличных актах насилия участвовали люди, знавшие друг друга, да и то эти драки начинались по причине пьянок. Еще пару лет назад, за год было всего два инцидента, связанных с бандами. А за последние полгода произошло столько случаев поножовщины, стрельбы, ограблений и нападений на людей и собственность, что их число уже никто не мог подсчитать. И это было страшно.
Когда пятнадцать лет назад Джек поселился в Эйс-Хай, городок казался идеальным убежищем от свихнувшейся цивилизации. Пока где-то вдалеке цивилизация продолжала еще больше сходить с ума, Джек сумел более или менее устроиться здесь и стал зарабатывать на жизнь, а городок показался ему еще лучше. К тому же тут появились некоторые весьма интересные заведения культуры, а вместе с ними и интересные люди, не говоря уже о хороших ресторанах. И хотя подобные Джеку беглецы от цивилизации вместе со старожилами ворчали о «калифорникаторах», он стал одним из многих, кто нашел среди новичков друзей, а их приезд увеличил его профессиональные возможности. Шейла, которая и в самом деле переехала сюда из Калифорнии, стала для Джека лучшим шансом на пути к успеху. Но теперь!..
Джек ощущал ярость. И страх. Но Шейла была права! В чем проблема этих панков? Они — трусы!
Гэри Камминс был старше Джека и Шейлы и выглядел соответственно. Джек немного знал историю Гэри. Ему дал рекомендацию в Уэст-Пойнт тогда новоиспеченный сенатор, а ныне кандидат в президенты. Во Вьетнам Гэри попал армейским капитаном. Вернулся, утратив иллюзии и преисполнившись отвращением. «Военные лидеры нашей страны уважают принцип, заключающийся в том, что свобода Америки требует подчинения армии гражданскому правительству, — сказал как то Гэри Джеку. — Я и сейчас уважаю этот принцип, но, когда политики после Вьетнама стали настолько коррумпированными, я не смог больше служить».
Подробностей Гэри не рассказывал, но Джек знал, что после Вьетнама он ушел в отставку так быстро, как только смог. Принимал ЛСД. Выращивал марихуану. В семидесятые годы некоторое время прожил в глуши, месяцами не видя других людей. Много играл на гитаре. Сейчас Гэри чуть больше пятидесяти, но выглядит он значительно старше.
В «Римроке» Гэри хорошо кормили в те вечера, когда он выступал. Для выступлений у него была хорошая, чистая одежда. И все-таки, как подозревал Джек, чаевые в «Римроке» были для Гэри единственным постоянным доходом. То есть жил он очень скромно.
«Как могли подростки напасть на такого как Гэри?»— думал Джек. Если у них и были причины ненавидеть мир, а Джек верил, что таких причин имелось более чем достаточно, то в этом виноват явно не человек вроде Гэри Камминса. Он шел на работу, чтобы зарабатывать то немногое, что мог. Напавшие на него подростки наверняка знали, кто он такой. Каждый раз он ходил на работу пешком, а гитара, которую ему сломали, наверняка была его единственной ценностью.
— Какой позор, — сказала Шейла, когда Фрэнсис отошла к другому столику.
— Такое может испортить хороший обед, — проговорил Джек, уловив ее гнев, и гут же покраснел: он подумал о себе, тогда как Гэри потерял намного больше, чем хороший обед.
Джек стал анализировать свою эмоциональную реакцию. Потом вспомнил о Ксеноне, о собственном опыте пребывания в облике Ксенона, полного физической агрессии, во многом благодаря которой созданный электроникой персонаж казался реальным — настолько реальным, что Джек ощущал его в игровом мире своим — именно своим, а не чужим! Изначально невежественный в отношении моральных последствий своей агрессивности Ксенон — вот изюминка! — был уже восприимчив к нравственным императивам. Но может быть это — лишь особенность игрового мира? Или это более присуще моральным устоям Джека, чем заложенному в Ксенона потенциалу? Так или иначе, но Джек верил, что причина, из-за которой слепая агрессивность Ксенона сменяется стыдом из-за осознания собственной трусости, кроется в том,
Разумеется, тут не обошлось и без того, что можно назвать подобием кровной связи: ведь Ксенон был Джеком в игровом мире. А Джек влиял на его мыслительные способности, равно как и Джек использовал опыт своего пребывания в личности Ксенона (например, появившаяся убежденность Джека в том, что надо поддерживать собственную физическую форму). Чем более реальным становился создаваемый Джеком игровой мир, тем более реальными становились отражаемые в обоих направлениях чувства.
Но ведь и подростки, превратившие еще не так давно сонные улицы Эйс-Хаи в коридоры страха, тоже люди и, значит, испытывают всевозможные людские эмоции. Поэтому Джек считал, что кричать об их агрессивности глупо и бессмысленно. Во многом именно эта их агрессивность казалось бы, нетипичная для этих мест Юго-Запада и вдохновила Джека создать личности воинов в его игровых мирах.
— Должен быть способ — пробормотал он.
— Для чего? — спросила Шейла.
Кто-то другой, может быть, и удивился бы, но Шейла и прежде видела Джека, когда его охватывало вдохновение. Она переехала в Эйс-Хай всего три года назад, во время большого наплыва яппи. Шейла и ее муж Сэм поступили так, решив, что городок в Нью-Мексико, напоминающий тот, откуда сорок лет назад уехали родители малыша Сэма, окажется более безопасным местом для их маленькой дочки, чем Южная Калифорния. Тогда они еще разделяли предрассудки горожан по отношению к жителям глубинки, но, во многом благодаря Джеку, вскоре сумели от них избавиться. В том числе и потому Шейла сделала Джека своим клиентом Обе стороны оказались довольны результатом.
— Честь воина, — проговорил Джек. И опять: — Честь воина… Ведь они во что-то играют? Какую музыку они слушают? Ну, организуй рок-группу. Назови ее «Электрические луддиты». Пробейся на ТВ… Все так, но готов поспорить: они играют и в игры, во всяком случае, в некоторые из них. Они не станут думать иначе, поскольку они такие какие есть. Но я уверен, что они перестанут совершать поступки, которые сочтут трусостью. И значит, должен быть способ — способ показать им, что такое честь воина! Ради Гэри.
Джек размышлял и Шейла ему не мешала. Теперь он знал, где корни его игрового сценария. В древности, как известно, велись настоящие дебаты о том, морально ли использовать лучников на войне. Тогда многие считали трусостью и бесчестием убивать врага с безопасного расстояния, откуда лучнику не надо смотреть в лицо противнику. Но разумеется, все кончилось тем, что народы, лишенные подобной щепетильности, победили тех, кто воздерживался использовать лучников на поле битвы. И все-таки Джек решил, что современные люди могут что-то извлечь из уроков истории. Рыцарство. Круглый Стол. Кодекс самурая. Уверенность в том, что высшая честь — это достойное поведение, а не убийство врага.
Вот психологические предпосылки. Подростки из уличной банды избивают таких, как Гэри, потому что слишком отчуждены от общества, но в равной мере и потому, что не знают, как реализовать достоинства, которые у них могут быть. Например, мужество. Это несомненное достоинство — его уважает любой, кто ощущает в себе энергию воина. Вот он — стартовый толчок! Стало быть, нужно встроить в игру связь между честью воина и миром, где живут подростки, которые могут играть в эту игру, а также фантастическим миром древности, заложенным в сценарий игры.
Что совпадает, а что отличается в древнем и современном контекстах? Джек прочертил на салфетке вертикальную линию. Совпадают агрессия сама по себе, упоение силой, радость от успехов ее применения., и мужество как достоинство. Не видеть во враге такого же человека, как и ты, — что ж, наверное и это совпадает. Но причины тут разные. Современная враждебность отличается от племенной заквашенной на замкнутости, но конечный результат очень похож.
Джек подумал о позитивных принципах своей игры, о том, что придает игроку ощущение успеха и продвижения вперед. Почему для плунов важно сражаться, глядя противнику в глаза? Мужество? Да. Честь? Да. Но не сами по себе. Схватка с противником, которого ты можешь уважать, увеличивает у воина чувство чести и собственной значимости. Игрок, равно как и персонаж, за которого он играет, способен понять этот принцип. А это понимание сделает игру более захватывающей и, конечно, более трудной, тем самым повысив удовольствие от нее.
Подошла Фрэнсис с кувшином воды и наполнила бокалы Джека и Шейлы, причем сделала это так, чтобы в бокал Шейлы не попали кубики льда. Шейла улыбнулась. Джек этого даже не заметил.
Наброски Джека начали обретать форму. Что общего у отряда плунов с современной уличной бандой подростков? Физическая агрессия, разумеется. Но также и размер группы, где все друг друга знают. Персональность. Ксенон хочет, чтобы его воинские достоинства были признаны. Кем? Значит, нужно ввести в игру персонификацию для тех воинов его отряда, с чьим мнением Ксенон будет считаться. Например, царь Филандер.
Но — нет. Джек резко зачеркнул эту, только что записанную им, идею. Салфетка порвалась. Он перевернул ее и стал писать на обратной стороне. Итак, начнем с нескольких других молодых воинов. Придадим им качества, которые Ксенон уважает: упорство, выносливость, мастерство охотников. Таких, чье мнение о чести важно для него.
«Крутой парень — но невозмутимый», — написал Джек. Потом: «Еще более крутой — его секрет в самоуважении». Да, подростки на дух не выносят нравоучений. Тут очень важно понять различие между обучением и промывкой мозгов. Прекрасно, если игроки, пусть поначалу немногие, захотят победить в этой игре. Разве не захочет игрок, живя в современном обществе, где все летит в тартарары, подхватить и развить историческую концепцию чести воина, на основе которой столь многие общества построили цивилизации? Джек должен попытаться — ради Гэри…
Фрэнсис принесла их заказы. Джек даже смог оценить, насколько вкусной оказалась еда.
⠀⠀
— Честь воина, второй уровень, — объявила игра.
Взлохмаченные волосы Джека напоминали воронье гнездо, но ему было все равно. Он знал, что делать дальше. На втором уровне электронная личность Ксенона должна получить дополнительную информацию, связанную как с его древним миром, так и с современным миром Джека.
— …Ты проявил себя великим охотником. — сказал царь Филандер. — Посмотрим какой из тебя получится воин.
Да, в нем были уверены, но вместе с тем Ксенон ощутил исходящий от других воинов племени некий холодок сомнений. Кортез — крупный, как Ксенон, и твердый, как кремень Филон — худощавый, но настолько выносливый, что может измотать самого Кортеза. И все-таки Ксенон знал, что сильнее любого из них. Почти все они ходили с ним на охоту, но именно Ксенон добыл огромного зверя — того самого, на чьих бивнях сейчас сидел Филандер. Поэтому ни у воинов, ни у царя нет повода сомневаться в мужестве Ксенона.
Отряд выступил к деревне кронксов. Физические и визуальные ощущения на втором уровне остались прежними: жаркое солнце, каменистые изрезанные склоны холмов, кружащие в небе птеранодоны, запахи сосны и скунсового медведя. Но когда Ксенон поставил стрелу на тетиву, он вдруг расслышал легкое покашливание Филона. Совсем негромкое, чтобы не вспугнуть часовых кронксов, но достаточное, чтобы сообщить Ксенону, пока не пущена стрела, что он что-то делает неправильно.
Ксенон уже знал почему кашлянул именно Филон. Не из-за слабости. Кортез был сильнее его, почти столь же силен, как и Ксенон. Но на выжженной солнцем тропе под иссушающим ветром Филон продержится дольше любого из них, и Ксенон это знал тоже. Филон обладал воинским духом чести плунов. Это было известно всем. И когда Филон кашлянул, Ксенон уже натянувший тетиву лука до предела, все понял.
⠀⠀
— Поздравляю! — объявила игра. — Ты отыскал ключ к третьему уровню «Чести воина».
⠀⠀
— Простите. — Он отвел взгляд и стал глядеть себе под ноги. Пальцы принялись теребить пуговицу старенького плаща. — Вы не могли бы мне помочь?
— Если смогу, то конечно, — ответил я остановившись.
— Извините… — Он явно не знал, как лучше сформулировать свою просьбу. — Я… э… немного запутался, заплутал. — В его речи прорезался южный акцент. — Вот… — коротко продолжил он и смущенно замолчал.
— Вам какой номер дома нужен? — спросил я, но мужчина вздохнул и покачал головой.
— Нет. Мне бы выйти к метро.
Я пожал плечами:
— Нет ничего проще. Сам туда направляюсь. Идите за мной, если угодно.
— Конечно. Спасибо.
— Тогда нам туда. — И я махнул рукой вдоль бесконечной вереницы черемушкинских пятиэтажек.
Мужчина кивнул, хотел что-то сказать, но не решился и послушно зашагал следом, точно выведенный на прогулку ребенок.
— Да, я совсем забыл представиться, — неожиданно произнес он. — Нехорошо как-то. Меня зовут Нодар.
Я опять пожал плечами, но — что делать! — назвал свое имя.
Потом он вопросил каким-то бесцветным голосом:
— А вы хорошо знаете этот район?
— Я здесь родился и прожил первые пятнадцать лет жизни. Ну а дальше, волею обстоятельств, переехал.
Нодар (кажется так он назвал себя?) вдруг резко остановился, вынуждая меня сделать то же.
— И далеко? — спросил он. — Куда переехали?
— Загнали меня в Строгино. Да, далековато. Неудобно стало добираться.
— Значит вы один живете, — неожиданно утвердил он.
— Как перст.
— И значит, хорошо знаете Москву?
— В общем-то нет. Ту часть где живу или работаю, — да, хорошо, а больше почти нигде и не бываю. — Странно, я произнес это довольно резко, сам не понимая на что злюсь, и зашагал вперед. — Город слишком большой, сами знаете.
Нодар согласно кивнул и поспешил за мной. Догнал и пошел рядом. Через полминуты, верно, он как показалось, снова хотел о чем то спросить, но тут вскрикнул и резко остановился. По инерции я сделал еще пару шагов, затем резко обернулся. Он стоял, раскинув руки, точно пытался охватить что-то огромное, видимое только ему одному. Тело его откинулось назад и было непостижимо, как он умудряется сохранять равновесие в такой неестественной позе. Лицо сморщилось, скривилось. Секунда и он инстинктивно отступил на полшага — скорее из-за боязни упасть. Пальцы как-то странно теребили воздух, а руки делали не менее странные движения словно пытаясь найти нечто, ускользавшее от взгляда.
Этот дурацкий аттракцион длился уже секунд десять. Наконец я открыл рот, чтобы спросить своего попутчика, в чем дело, но тут он отступил еще на шаг, а затем пригнулся и, выставив вперед левое плечо, резко подался вперед. Точнее бросился. На лице — выражение отчаяния и вместе с тем безысходной решимости.
Бросился — и будто наткнулся на невидимую стену. Наткнулся — и медленно осел на сухую траву.
— Все — прошептал, закрыв лицо рукавом помятого плаща. — Ну разумеется, все.
Я поспешил подать ему руку но, он поднялся сам. И печально произнес, отмахнувшись от меня:
— Не могу.
— Чего не можете? Вам плохо?
— Разумеется, как же еще! Я не могу выйти из этого места… из этого микрорайона. Как стена какая!.. Вот, смотрите. — И тут он приподнял руку а затем с размаху шлепнул ладонью. Ладонью по воздуху!
Наверное, я оказался единственным человеком на планете, кому довелось постичь в реальности, а не из китайской притчи, что означает хлопок одной рукой. То есть увидеть сей процесс в действии. Звук был такой, будто ударили по мягкой обивке дивана.
Я… ну что я? Нодар и я — мы как бы оказались разделены некой преградой, потому что его рука неожиданно замерла на полпути между нами. Подушечки пальцев сплющились, точно вжатые в стекло. Я помахал рукой перед ними, его пальцами. Никакого сопротивления. То есть никакой преграды. Тогда я сделал шаг к нему, Нодару и, сделав этот шаг, оказался рядом с ним. Уже там, рядом с ним пошарил рукой по воздуху, пытаясь обнаружить это «нечто». И опять ничего. Все как всегда — никакой мистики. Если не считать того, что я только что увидел собственными глазами. Так и сказал:
— Непонятно! Я просто не в силах поверить.
— А я?! — измученно вскрикнул он и устало прислонился лбом к невидимому барьеру, стоявшему у него на пути.
⠀⠀
Находиться в таком положении человек явно не может. Нодар должен был бы упасть, но тем не менее по-прежнему оставался в вертикальной положении.
— Бред какой-то — пробормотал я, не в силах отвести взгляд от этого странного человека. — Абсурд.
— Вот именно, — подтвердил он с иронией. — Между тем я второй день здесь кантуюсь.
— Второй день?
— Да Никак не могу выйти из этого проклятого района. Стена, барьер… не знаю, как назвать, — оно всюду стоит, я вчера все тут обходил, проверял, не кончается ли оно, нет ли прохода.
Сказанное просто не укладывалось в моей голове. Действительно бред. И ведь не пьян он, этот южанин, и на сумасшедшего никак не тянет!
— И как же вы перекантовались до сегодняшнего утра?
Он пожал плечами:
— Почти как на вокзале. В конце концов, мне не привыкать: до того, как тут, в Москве, я женился и завел семью, полжизни провел в дороге, всю страну исколесил. Значит, просто устроился на чердаке вон той «хрущобки». Там более или менее тепло и не дует. Хорошо еще, что замка на входной двери не оказалось. И бомжей, — после паузы добавил он и поежился. — Что-то холодает сегодня.
— Да, вчера было значительно теплее. Октябрь все-таки, вот и на завтра обещают замо… — Я не договорил и пристально посмотрел на этого человека, так сказать, южных кровей, представив, каково ему будет тут дальше. — А вы подкапываться не пробовали? — спросил сочувственно. — Или в высоту?
— И то и другое бесполезно. Я даже спускался в люк под землю, но и там уперся в барьер через десяток метров. Да и на дерево залезть пробовал — разумеется, когда достаточно стемнело. В общем, все испробовал. Бесполезно! — Он помолчал и тихо добавил: — Знаете, если вы никуда не спешите, то пойдемте в тепло. А то я начинаю замерзать.
Вслед за Нодаром я прошел в один из подъездов той пятиэтажки, чердак которой он использовал для отдыха и ночлега. Мы поднялись на пролет между этажами и устроились на подоконнике.
— Обидно еще и то — начал Нодар, — что здесь ни один таксофон не работает, а у местных… как это у вас говорится? — зимой снега не допросишься.
— Вы хотели позвонить жене?
Он кивнул и замолк, и потому я продолжил.
— Может быть мне попробовать позвонить?
Вздрогнув, он искоса глянул на меня. Потом снова уставился в пол, еще больше ссутулился, как-то весь обмяк, его помятый темный плащ стал будто на несколько размеров больше.
— Вы первый, кто тут заинтересовался моей персоной, — услышал я его глухой голос. — Остальные или спешили удалиться, или…
Я ожидал продолжения, но такового не последовало. Пауза слишком затянулась и мне это надоело.
— Так что, позвонить вам домой? Давайте номер.
— Нет подождите! — тут же ответил он резко. — Лучше я сам как-нибудь. Нина она может… как бы это сказать? Словом, она может вас неправильно понять. Например подумает, что я тут с кем-то, понимаете?
— А вы сами ей сможете объяснить?
Видимо мой вопрос задел его за живое:
— Это уже мои проблемы! — вновь резко произнес он, потом замолчал, но вскоре опять заговорил, теперь уже тихо: — Постараюсь… У нас же дети. Девочка и мальчик, еще маленькие, шести и четырех лет. Знаете, дети в таком возрасте все быстро забывают, меньше чувствительны к подобным драмам… Да, наверное, так оно и лучше.
Я не понял:
— Вы о чем?
— О чем? — Нодар горько усмехнулся: — Нина подумает что я ушел к другой, вот чего я больше всего боюсь. Знаете ли, молодой человек… Хотя, зачем я вам это объясняю?
И вновь долгое молчание. Он провел пальцами по вьющимся волосам, местами в них уже пробивалась седина. Все так же глядя в пол и покачивая головой, он заговорил:
— Мне сорок семь. Немало, а точнее много. А Нине только двадцать девять. И это… ну, то, о чем я хочу сказать, было очень давно, задолго до нашего с Ниной знакомства. И все — сейчас ничего такого уже нет: слишком поздно. Да, все уже позади, это — далекое-далекое прошлое. — Он сменил позу и продолжил: — Нет, конечно, к чему отрицать: она, Лана… да, ее звать Ланой… она позвонила мне три дня назад. Сначала трубку взяла Нина, и Лана дала отбой. В другой раз к телефону подошел я; мы поговорили минут десять, и я понял, что говорить нам, собственно не о чем. Кажется, она тоже это поняла; правда, зачем-то предложила встретиться как-нибудь на днях, но о свидании мы так и не договорились. А Нина, она, должно быть догадалась, с кем я беседовал, и вот теперь может счесть мое исчезновение логичным завершением того самого телефонного разговора. Понимаете? Дело в том, что… какой-то у нас сейчас плохой период: ночи мы проводим порознь, я сторонюсь собственной супруги, с утра до вечера на работе. В выходные, если по магазинам, то я в один, а она в другой. — Нодар помолчал и затем продолжил другим тоном: — Ваша помощь в этом деле ни к чему. Думаю, будет лучше, если я сам во всем разберусь, а тем более, если Нина поймет меня — то, что я хотел бы ей рассказать. И тогда мы сами сможем найти выход из создавшейся ситуации. Обязательно найдем, — повторил он как заклинание. А через некоторое время добавил: — Знаете, я совсем забыл вам рассказать. Вчера вечером я пытался дозвониться до дома, до Нины. Испробовал все таксофоны, пока не выяснил, что ни один не работает. Потом заходил в несколько квартир. Тут кстати, не у всех телефоны, у некоторых — спаренные, и в одной из квартир я так и не дождался когда линия освободится. Ах да что же я все об этом? — Он махнул рукой, и его пальцы на излете этого жеста ударились о батарею.
— Так о чем вы хотели мне рассказать? — напомнил я ему.
Нодар растирал ушибленные пальцы и некоторое время молчал, глядя на двери квартир, расположенные ниже нас. Затем повернул ко мне голову:
— Простите, у вас закурить не найдется?
Я пошарил в карманах и вынул непочатую пачку «Ротманса». Подал южанину. Тот быстрыми, нервными движениями сорвал прозрачную обертку, открыл крышечку и, пошуршав фольгой, достал сигарету.
— Я хотел рассказать вам об одной случайной встрече. Да, вчера вечером… Так вот. Спать тут ложатся рано, часов в десять улицы пусты, редко кого встретишь. Кажется, в большинстве спальных районов так. Вот и… К тому моменту я уже до предела был измотан этим происшествием, а тут еще ночь на носу — в общем, путешествие среди пустынных улиц меня окончательно доконало. Поэтому и обрадовался, когда из подъезда мимо которого я проходил, появился полноватый мужчина в летах с приятной наружностью. Не знаю, что на меня нашло, но я подошел к нему буквально как к родному брату, затеял беспредметный разговор, а затем выложил ему все, что тут со мной приключилось Да как будто что нашло! — Нодар покачал головой. Сигарета в его руке потухла, но на это он не обращал внимания.
— И что же мужчина? — напомнил я ему.
— А! В этом-то вся странность, — будто опомнился он и продолжил: — Когда я перешел к делу, то есть рассказал, что с самого утра не могу выбраться из этого микрорайона и уехать домой, точно непонятная сила меня тут держит, он, тот самый мужчина как-то странно взглянул на меня, усмехнулся и попросил разрешения пройти, поскольку я загораживал ему дорогу. И тогда со мной случилась прямо-таки истерика или что-то в этом роде. Я кричал, в чем-то его обвинял — человека, которого впервые видел, — требовал чтобы он меня отпустил домой. В конце концов я вцепился ему в ворот пальто и несколько раз основательно встряхнул… Черт знает, что я тогда испытывал… А тот мужчина, он спокойно, легко отстранился от меня и негромко сказал: «Значит, составишь компанию». И ушел. Преследовать его и выяснять смысл сказанного я был уже не в силах, постоял еще немного и отправился искать подходящее место для ночлега. И знаете, в тот вечер я так и не понял что он имел в виду, — будто пропустил его фразу мимо ушей Да, наверное и хорошо, что пропустил.
— В квартале живет тысяч десять человек, — сказал я. — По самым скромным подсчетам. Поэтому…
Нодар поднял на меня удивленный взгляд. Посмотрев в его глаза я замолчал.
— Я не подумал об этом, — тихо произнес он. — Но я знаю, где живет этот мужчина, знаю его дом и подъезд. Если покараулить.
— Да вы с ума сошли! Может, вам неделю ждать придется, может, больше. К тому времени от этого вашего барьера не останется и следа. Ведь столько времени прошло!
В ответ лишь легкое покачивание головы.
— Не понимаю. Вы что, хотите сказать, что барьер здесь давно? И надолго? Так? — ошарашенно спросил я.
И помню в этот миг подумал как хорошо, что я не разъезжаю по Москве. Только с работы и на работу по выходным — в близлежащие магазины или на рынок. Иногда к соседям. Известные тысячу раз проверенные маршруты. На них меня ничто не поджидает. Ничто, к счастью, не поджидает и здесь, в Черемушках. А ведь кто с уверенностью скажет что, оказавшись в чужом районе города, вы попросту не рискуете не вернуться обратно?
— Очевидно, барьер существует тут не один год, — тихо продолжил Нодар. — Я думаю, тот мужчина просто вышел подышать свежим воздухом Наверное, успел привыкнуть к своему положению примирился с неудобствами, научился их не замечать. Потому и не обратил на мою истерику никакого внимания. Не я первый, не я последний.
— То есть он здесь не один. Так?
— Скорее всего да. Я полагаю, здесь нас, — он выделил слово «нас», — наберется может, с пару десятков. Попадаем внутрь и всеми силами пытаемся выжить.
Он вновь замолчал. Молчал и я. За окном на большой скорости проехала машина, взвизгнула тормозами перед поворотом.
— Знаете, наверное, вам и в самом деле стоит поискать таких же, как и вы, — выразил я вслух то, о чем подумал.
— Заключенных?
— Пусть так. Может, они помогут вам с размещением, что-то посоветуют, поддержат деньгами.
— Я не хочу.
— Послушайте, сейчас середина октября, через месяц наступит зима. Я не думаю, что вам удастся пережить ее на чердаке. А если опять будут тридцатиградусные морозы? В микрорайоне больше десятка магазинов, от продовольственных до контор по продаже оргтехники, «почтовый ящик», две или три школы, несколько детских садов, мастерских служб быта. Можно устроиться без проблем на работу, я имею в виду. Вон, за окнами идет стройка. Купить квартиру.
— У меня нет таких денег.
— Или обменять. Вполне реально, уверяю вас.
— Вот раньше я действительно зарабатывал много. А теперь наше хозяйство содержит фактически одна жена, а мне еще и зарплату частенько задерживают.
— Чем вы занимаетесь?
— Литомониторингом.
— Это как-то связано с компьютерной техникой?
— Нет. Больше с экологией.
— Но вам в любом случае надо позвонить жене. Хотя бы для того, чтобы она сейчас не переживала, не обзванивала больницы и морги. Вы только ей сразу скажите о переезде, тогда она…
— О переезде?
— А где вы будете жить? По-прежнему на чердаке? Ведь те, кто попал сюда, поначалу тоже пытались вырваться, и не меньше вашего. А результат? Живут же! Короче говоря, есть выход.
— Это не выход.
— И что же тогда делать, по-вашему?
— Ничего! Я хочу вернуться домой, неужели не понятно?
— А я вам что предлагаю? Если гора не идет к Магомету… Повторяю, вы здесь непременно сможете устроиться на работу. Ну и с жильем что-нибудь придумаете. Снимете или обмен опять же.
— А Нина? Что, если и она застрянет тут? Вы об этом подумали?
— Ну а она то почему? Она тоже здесь работу найдет, не сомневайтесь. Возможностей для этого предостаточно.
— Прекратите немедленно! — вдруг произнес он твердо. И добавил: — Надо попробовать вернуться домой.
Я понял, это какой-то замкнутый круг. Тем более, когда вскоре услышал следующее:
— Сперва надо понять все это. Понять! Этот механизм. Что это такое, что? А значит, надо встретиться с тем самым мужчиной. Просто спросить его, надеется ли он?
— На что надеется? — решил уточнить я.
— Да на что угодно. Скажем, на искупление грехов.
Теперь уже мое собственное недоумение оказалось причиной очередной паузы в нашем явно ненормальном разговоре, проистекавшем октябрьским вечером на подоконнике между этажами черемушкинской «хрущобки».
Да, именно: по моему недоуменному лицу Нодар догадался, что ход его мыслей мне непонятен, и поспешил пояснить:
— Ну скажите на милость, почему я оказался здесь запертым, изолированным? Как, за что, по какой причине? Ведь должна же быть причина! Да, должна — всё объясняющая, всё ставящая на свои места, подо всем подводящая черту, не так ли?
— Да? Я как-то не подумал, — вышло у меня растерянно.
— Причина быть просто обязана. Вы это прекрасно знаете, ибо и вам, и мне эту истину вдалбливали с детства: ничто просто так не делается, всему есть основание. Короче говоря, причина и следствие. И тогда на все найдется ответ. Это аксиома нашего земного существования. Так? Так… Вот этими умственными поисками я и занимался здесь сегодня с самого утра. Сидел на чердаке и сопоставлял.
— И что… э, сопоставилось?
— Итак, — продолжил Нодар, — выяснилось что я — такой — здесь не один. Значит, согласитесь, я совершил нечто против определенных правил. Правил, конечно, не этого микрорайона или всего города, а против каких-то общих, но неизвестных мне норм. Или напротив, очевидных всякому? И, как следствие, попал в ту категорию людей, что собраны здесь волею судеб… или, не знаю, некой высшей волей. Мистика? Да и нет. Какая мистика, если статистика? — Он горько усмехнулся и сказал уже резко: — Значит, пока я не пойму, почему и за что… понимаете — почему и за что — я едва ли смогу отсюда выбраться. А чтобы понять это, мне необходимо найти того человека и еще раз встать у него на пути — чтобы он выслушал меня, понял и дал ответ. Он совершил какой-то грех, ведь я тоже грешен.
— Грешен всякий человек — заметил я, как мне показалось, вполне резонно. — Никто не составляет исключения. Поэтому ваш довод…
— Ах! — чисто по-кавказски вскинул руку Нодар и резко развернулся ко мне. — Я говорю сейчас о Нине. Может быть, за это, за мою поездку сюда, нам полагается разлука, как епитимья или… Нет, так всё, что угодно, можно считать. Хотя бы и то, что я приезжий, как теперь принято говорить лицо кавказской национальности.
— Господи, о чем вы? — вырвалось у меня. — Опять же бред! Что, именно против вашего присутствия взбунтовался этот микрорайон? А кстати, откуда вы родом?
— Издалека. Из Шуахили. Это в Аджарии. Маленький городок на трассе между Батуми и Гюмри. Да и в Москве я теперь живу совсем не близко от этого чертова района в Измайлове. Что же заставило меня поехать сюда? Может быть, предчувствие неизбежного?
— Чего — неизбежного? — опять не понял я. — И почему обязательно грех? Почему должна быть одна-единственная все объясняющая причина? Почему бы не быть некоему феномену… ну, чему-то нам еще не понятному, и только в этом, как вы сказали, чертовом микрорайоне Москвы? Да, кстати, а вы здесь раньше бывали?
— Послушайте, вы сами не верите в то, что говорите! — устало произнес Нодар.
— Я не верю в грех. Какой бы то ни было: прелюбодеяние, нарушение территориального табу, осквернение субботы. По мне, все это не более чем религиозный мистицизм. Я лишь выдвинул версию, согласен, глупую, но я же и не настаиваю на ней.
— Конечно, поскольку она вас напрямую не касается, — прослышалось явно ироничное.
Тут уж во мне шевельнулась ирония:
— Вам стоило бы поискать реальный выход из ситуации а не травить себе душу теософией. А то у вас Бог какой-то странный — совсем языческий бог, жестокий и необычайно скорый на расправу.
Нодар поднял голову Странный блеск мелькнул в его глазах, мелькнул и тотчас исчез.
— Может быть это испытание? — едва слышно произнес он. — Испытание расставаньем… Ведь как логично получается! Вчера, то есть позавчера уже, мне звонит Лана, а на следующий день мне почему то приспичило отправиться сюда — сюда, в Черемушки, где когда-то, впервые после стольких лет я вновь столкнулся с ней. Мистика? — Тут он пробормотал несколько фраз, из которых мне удалось разобрать последнюю: — И теперь придется доказывать и еще раз доказывать то, что прежде называлось верностью.
— И в эту версию вы верите? — спросил я, усмехнувшись, но, кажется, моей усмешки Нодар не заметил и лишь кивнул. Этот его кивок был столь убедителен, что я не нашелся, чем возразить. Посмотрел на часы. Он заметил мое движение и поинтересовался, сколько времени.
— Полвосьмого, — ответил я и добавил как бы в оправдание: — Уже темнеет.
— Значит, вы уходите, — произнес он, помрачнев. — Значит, вы мне не поверили.
И тут я не выдержал.
— Конечно, не поверил! Это же форменное сумасшествие, все, что вы мне наговорили. Бред да и только! Я понимаю, вам сейчас нелегко, вы попали в серьезную переделку, действительно что-то необъяснимое Но это же не повод опускаться до такого! Надо искать, как вы предлагали сами, тех, кто тоже здесь застрял. Но уж не для того, чтобы стращать их своей внезапной религиозностью и призывать к покаянию. Ни один из них, я убежден, услышав вас, не разорвет на себе рубахи, и не воскликнет «Грешен, mea culpa[86]! Или, или! Лама савахфани»[87] Вы получите в ответ то же, что и в прошлый раз. И изгоем проживете оставшийся век, без семьи, без друзей, без крыши над головой.
И тут уже явно не вникая в мои слова, он вскрикнул — вернее, буквально выбросил из себя то имя, которое, судя по всему не давало ему покоя все эти два дня.
— Лана! — И опять: — Лана!
В наступившем затем молчании стало слышно, как едва гудит лампа дневного света пролетом ниже Я ожидал что после этого выкрика Нодара двери квартир распахнутся, на лестницу выскочат разгневанные жильцы и потребуют чтобы мы немедленно ушли. Странно: ничего не произошло. Только лампа по-прежнему тихо гудела пролетом ниже.
— Это Лана, — вдруг быстро заговорил Нодар. — Лана, она, Лана Броладзе, я уверен в этом! Почему же я сразу не понял?
Он умолк (к этим его внезапным паузам после эмоциональных всплесков я, кажется уже привык), но вскоре продолжил:
— Мы знакомы давно с той поры, когда еще учились в Тбилисском университете. Вместе учились, да по одной специальности — геологическая съемка, поиск и разведка. Вместе учились, вместе сдавали экзамены, затем, получив дипломы, вместе уехали в поле. Ах, поле! Палатки, песни под гитару у костра. Всегда вместе…
Опять пауза.
— А потом? — осторожно спросил я.
Он усмехнулся.
— «Потом» не было! Прошло не так много времени, и романтика кончилась. Куда-то все утекло, испарилось. Наше последнее свидание было просто омерзительным: взаимные упреки, оскорбления, больше ничего. В общем мы поклялись никогда более не встречаться. И не сдержали этого обещания. Прошло два года, я уже переехал в Москву, на новое место работы. Очень удачное, кстати. Появились деньги. Снял неплохую квартиру, затем купил машину, «Жигули». И в это время снова встретил Лану. Здесь, в этом микрорайоне. Слышите, именно здесь!
— Она тут жила?
— Мне так и не удалось это узнать. Она старалась поменьше говорить о себе и побольше спрашивать меня. Но все-таки кое-что вытянуть мне удалось. С прежней ее работой, там в Грузии, было покончено раз и навсегда. Лана подпала под реорганизацию, лишилась места и тогда решила искать работу в Москве. Приехала сюда, и вот, как в сказке, через месяц или два, столкнулась со мной. Да, ту ночь она согласилась провести у меня, а утром сказала, что готова остаться. Сказала, что слишком долго искала меня, чтобы потерять во второй раз.
— А Нина? — тихо спросил я.
В тот момент мне показалось что я запутался, Лана, Нина… К тому же — вечер, да еще не дома, а в другом районе, а точнее, в малоуютном подъезде чужого дома. Какой-то опять же чужой человек, излагающий нечто неправдоподобное. В общем, я почувствовал, что чертовски устал. А ведь еще надо было добираться на другой конец Москвы.
Все так, но одновременно с этим я чувствовал скорую развязку. Ведь не сумасшедший же он, этот кавказец Нодар, я как-то поверил — нет!
— Так что Нина? — повторил я.
Но он продолжал свое:
— С Ланой мы снова расстались История повторилась, вплоть до такой же заключительной сцены, что и в прошлый раз. Лана исчезла. И вспомнила обо мне лишь по прошествии еще десяти лет только позавчера. За это время я успел здесь, в Москве, сменить место жительства, познакомиться с Ниной, жениться на ней, порадоваться рождению наших детей.
— А кстати. Лана знает, что у вас есть дети?
— Э… она не спрашивала, но думаю догадывалась. Женщина, она всегда о таком догадывается, тем более кавказская женщина. И все же предложила мне встретиться Я что-то промямлил в ответ — в общем, мы так и не договорились. А на следующий день, то есть вчера, сам поехал сюда, на предполагаемое свидание. Почему именно сюда, не знаю. Может потому, что Лана не любит менять места наших встреч, а в Москве мы встречались лишь здесь, на моей прежней квартире. И кажется, она по прежнему верит в то, что мы созданы друг для друга. Или были созданы, — сказал он после паузы.
Пауза в очередной раз затянулась, но у меня уже не было сил прерывать ее. Я сидел на подоконнике и слушал.
— Лана верит, что каждый человек создан для кого-то другого, вполне конкретного, — вскоре продолжил Нодар — Да, как в той притче про грушевое дерево, помните? Но разве можно так просто поверить в саму возможность найти свою половину среди миллиардов людей? Даже поверив в любовь с первого взгляда, волей-неволей понимаешь: и десятка жизней не хватит, чтобы найти того одного-единственного. Найти и не ошибиться при этом. Вот в чем цель! Не спутать собственного зова плоти с шепотом другой души, души прежде бесконечно далекой, а ныне становящейся частью тебя самого. Поди отдели одно от другого — отдели, но и соедини: чтобы и плоть брала и душа принимала — будто сам с собой, или она сама с собой — какая разница! В общем, чтобы невозможно было отделить одного от другого. Чтобы то, что прежде считалось освященным небом, не оказывалось банальным брачным контрактом, срок действия которого пусть порой вся жизнь. И она, Лана, в это верит. И потому не отпускает меня. О Господи, — тихо вздохнул он. — Вот что я теперь понял, — спокойно продолжил Нодар — спокойно, медленно, точно цитируя отрывок из некой книги. — Есть такие места на земле где человек может встретить свою судьбу. Осколками утерянного рая зовут их люди. Только они, люди называющие эти места именно так, не знают или не понимают, что ожидание встречи порой может затянуться, ведь на небесах время не мерят днями, а сама встреча может оказаться непереносимой. Потому как годы безвозвратно ушли, и прошлое скрылось за поворотом, унося с собой и надежды и страхи, и чувства. Все прошло, все. И человек — что ж делать! — утрачивает веру в чудо. Какое там чудо, если тебе под пятьдесят и если ты еще трезв!.. Э, вы меня еще слышите? — вдруг спросил он, усмехнувшись.
— Слышу, — спокойно ответил я. — Вернее слушаю.
— Так вот, — кивнул Нодар, — если по каким-то причинам люди, ну, конкретно мужчина и женщина, будут вынуждены покинуть этот свой осколок рая, то, конечно, они постараются взять с собой все то, что соединяло их прежде, но слишком часто случается, что им этого не удается. Вот и я, чтобы не вспоминать об утерянном, стал лепить свой осколок как мог и умел, стараясь не оглядываться назад. А она, Лана, по-прежнему верит и надеется. По прошествии стольких лет. И потому, только потому снова и снова находит меня. И продолжает надеяться, даже когда эти ее надежды обратились в дым. Но не отпускает.
Что мне оставалось? Только вот это:
— Может, вам надо встретиться с ней? Дождаться ее?
Он лишь повел плечами.
— Но что я ей скажу? Что? Слова бессильны перед ней. Ну, разве попросить ее об одной, последней услуге?
— Какой?
— Помочь покинуть Покинуть осколок рая. И постараться вернуться. Каждому в свой мир. К миру в себе.
⠀⠀
— Вот, как ты думаешь, какой чип лучше?
Старый Давид произнес это, хитро глядя на неизменного своего собеседника. То есть он давал понять, что нашел на сегодня тему для разговора. Немного поерзав, чтобы устроиться на своем месте поудобнее, Давид Левитски снова глянул на старого Петера. Тот еще только протискивался в уголок, держа в руках две кружки темного. А две кружки светлого, принадлежащие Давиду, уже красовались на столе. Старые друзья собирались в этом кабачке по понедельникам и пятницам. Потому что собираться дома и пить бутылочное — себя не уважать.
— Ты, конечно, скажешь, что, мол, это все знают. — Тут Давид сделал первый глоток из кружки и аж зажмурился от удовольствия. — Эх, что ни говори, а первый хлебок — главный! — И, заметив краем глаза неодобрительное шевеление Петера, быстро продолжил: — Да-да, я настаиваю именно на этом слове — хлебок! Потому что, в продолжение нашей понедельничной дискуссии, я вынужден снова повторить: пиво надо пить, прихлебывая пену!
Следует сказать, что Петер, во-первых, всегда ждал, пока пена отстоится, а во-вторых, считал, что первый глоток еще ничего не значит, а важно оценить тот вкус, который остается во рту уже после пива.
— Ну, это мы обсудить всегда успеем, — быстро произнес Давид, — а сегодня у нас есть тема поинтереснее. Так что насчет чипов? Ты, конечно, скажешь, что лучше такие, у которых больше память или быстродействие. Да? Ага, так я и знал! А я тебе скажу, что лучше те, которые с плавающим интерфейсом! — С этими словами Давид откинулся на спинку своего диванчика и сделал затяжной, смачный, громкий хлебок.
Итак, тема была задана. Крючок послюнявлен, червяк насажен, удочка заброшена. Настало время передать слово добродушному старику Петеру, который все еще ждал, когда у него в кружке осядет пена. Он попыхтел, помялся, и сделал ответный ход:
— Почему это — с плавающим?
Давид промолчал. Однако и Петер Готт был не лыком шит. Он тоже замолк: старика Давида не грех немного и подзадорить. Сейчас, например, Давид явно ждал, что Петер начнет расспрашивать его про интерфейс. Но вместо этого Петер сделал наконец первый глоток и утер усы с таким наслаждением, как будто вытирать их ему куда приятнее, чем пить пиво. Пришлось старому Давиду самому нарушить молчание.
— Честно говоря, я не знаю, почему он называется плавающим. Но я знаю другое. Только для этого, не нового уже в общем-то интерфейса стало возможным разработать такой софт, какого еще свет не видывал! Это — главная сенсация года, помяни мое слово!
Петер оторвался от кружки и произнес не спеша:
— Так что же это такое, черт возьми?
— Подкачка эмоций.
— Этого не может быть, — спокойно и веско сказал Петер.
Сказал, а сам решил порыться в своем чипе, чтобы навести справки, и закрыл глаза. Через пару минут он снова взглянул на Давида. Тот пил пиво с самым невозмутимым видом. Петер тоже приложился к своей кружке и повторил:
— Не может быть. Над управлением эмоциями думают с тех самых пор, когда начали вживлять чипы в мозги. И даже гораздо раньше. Еще с прошлого века хорошо известно, что если воздействовать через вживленный электрод на определенный участок мозга, то можно вызвать, например, страх или эйфорию. Но кому нужны эти примитивные чувства? Насколько я понимаю, употребляя затасканный термин «подкачка эмоций», ты говоришь о другом. В свое время ведь об этом много говорили. Речь шла о более тонких чувствах. Например: удовольствие от пары кружек хорошего темного. А чтобы получить такие чувства, для каждого из них надо определить свой набор точек воздействия. Так что создать машинку для подкачки эмоций в принципе можно было уже давно. Но! Тогда весь мозг придется истыкать проволоками: чем больше различных чувств ты хочешь подкачивать, тем больше потребуется электродов. Это тебе не простые наши чипы, которые только дают возможность визуализировать информацию. Следовательно, такая игрушка даже на десяток чувств будет в сто раз дороже любого чипа, а кроме того, ты уже не отделаешься парой дней при установке такой штуки — придется, может быть, потратить на клинику пару недель. Короче, я только что порылся и не нашел ни одной научной статьи, в которой сообщалось бы о положительных результатах, зато нашел тридцать шесть статей о том, что это невозможно в принципе. Причем все эти статьи — старые. Даже военные давно перестали разрабатывать эту тему.
— Спасибо за лекцию, — пробормотал Давид.
— Не ехидничай! Я не знаю, где ты раскопал свою сенсацию, но я почему-то уверен, что ты не удосужился ознакомиться с проблемой поближе. Так что лекция тебе не помешает, — закончил Петер.
Давид Левитски посмотрел на него снисходительно. Приятно чувствовать свое превосходство. Да не в чем-нибудь, а в обладании информацией! В наше время разгула информационных технологий это такая редкость!
— А когда ты последний раз обновлял информацию?
Петер опустил глаза. Действительно, он не любил эту процедуру. С возрастом его все больше привлекал старомодный стиль жизни, той жизни, какой она была в годы его детства. Поэтому теперь он старался без необходимости не пользоваться никакими техническими приспособлениями. Что толку без конца обновлять свои базы данных! Без этого нельзя прожить, что ли? Деревянный маленький домик, садик, пиво, общение с внуками и немногочисленными друзьями… А в молодости они оба, помнится, были, так сказать, в авангарде гонки по вшиванию себе камней в череп, которая тогда за-хлестнула мир. Сейчас же тех редких оригиналов, которые этого не делают, даже Петер считает пижонами. А кроме того, он просто-напросто не любил всю ночь спать с торчащим из башки проводом.
— Обновлял две недели назад… — начал было Петер, но Давид перебил его:
— Впрочем, это не важно. Я обновлял вчера, специально для нашего разговора. И там действительно ничего нет.
Петер удивленно посмотрел на него: дескать, что же ты мне голову морочишь?
— Но не хочешь ли ты просмотреть сейчас последние новости? — продолжил Давид. — Ты же встроил в свой чип модуль сотовой связи, не правда ли? — И он улыбнулся так, что стало ясно: новости посмотреть стоит.
Петер вздохнул и, закрыв глаза, вышел в Сеть. Через несколько секунд он уже читал сообщение о сенсации. Буквально вчера одна компания объявила о том, что выпускает в свободную продажу полностью проверенный на добровольцах софт, единственным недостатком которого является то, что он работает лишь с интерфейсами типа «плавающий». Далее оказалось, что все работы компании над этим проектом были тщательно засекречены и уж тем более нигде не публиковались, чтобы раньше времени не выдать себя конкурентам… Ситуация, похоже, сложилась уникальная: все забросили подобные исследования, а вот одна небольшая компания все-таки дожала это дело и вышла на мировой рынок с уникальным продуктом, имеющим гигантский коммерческий потенциал!
В общем, созданная программа позволяла «подкачивать» до полутора тысяч различных чувств! Причем утверждалось, что это только начало и в скором времени выйдут новые пакеты эмоций, которые можно будет просто инсталлировать ночью обычным способом. В рекламном сообщении новая программа воспевалась чуть ли не как панацея: жена (или муж) перестала удовлетворять тебя? Включи подкачку сексуального влечения! Тебе предстоит встреча со злым начальником? Включи уважительную симпатию! У тебя нет денег или времени на вкусный обед? Ты можешь есть обыкновенный хот-дог, но притом испытывать удовольствие, будто потребляешь нечто изысканное (смотри список блюд)!
Кроме того, рекламировались и негативные эмоции. Предположим, вы присутствуете на похоронах родственника, но слишком вымотались за сегодняшний день, чтобы действительно выглядеть как человек, у которого горе. Нет проблем — можно подкачать эмоции печали!
И наконец, не забудьте, что еще есть возможность подавлять свои эмоции. Для этого надо подкачать то чувство, которое является противофазным тому, которое вы хотите подавить. Например, если вам холодно, подкачайте «теплый летний вечер». Подкаченное чувство обязательно окажется сильнее «родного». Надо только правильно подобрать необходимое чувство из меню, предлагаемого фирмой. Впрочем, на первых порах в списке может не оказаться необходимого. И если вы неправильно подберете противодействие, то наложившиеся чувства могут дать в сумме что-то неожиданное. Но список предлагаемых эмоций будет расширяться!
Петер открыл глаза и посмотрел на Давида.
— Тебе-то как стало известно обо всем этом? — спросил он. — Ведь по твоему лицу видно, что ты обо всем узнал раньше журналистов. Ну?
Давид выдержал небольшую, чтобы не переусердствовать, паузу и выложил то главное, ради чего он затеял весь сегодняшний разговор:
— У моего внука эта штука уже два дня.
— У твоего внука? У Яна?
Давид победоносно промолчал, а Петер медленно сказал:
— Слушай, но как же это может быть? Как они смогли сделать такое под «плавающим»? Ведь за каждое чувство отвечает определенный участок мозга, а в общем случае — совокупность участков. Но все чипы, в том числе и с «плавающим», действуют на один и тот же участок, который к чувствам не имеет никакого отношения?
⠀⠀
Высокий полноватый блондин вышел из ворот небольшого серого особнячка. Парень хоть и слегка мужиковатый, но вполне симпатичный. Это и был Ян, внук Давида.
Здесь он провел десять дней. Пространство за оградой особнячка было застроено несколькими корпусами. С улицы их не раглядишь. Да, все скрыто от посторонних глаз…
С Яном тогда впервые прошли сквозь эти ворота еще одиннадцать человек, но ему не было никакого дела до остальных добровольных участников эксперимента. У каждого из них — своя причина пойти на риск. Хотя, как утверждали руководители проекта, риск ничтожный. Важно другое: будет бум, настоящий бум! Выстроятся очереди. Все, кто сможет себе это позволить, непременно заполучат такую игрушку!
Э, нет! Это никакая не игрушка, а новое качество жизни! Ян думал об этом с удовольствием, потому что уже успел убедиться, что новомодная штука работает великолепно! А ведь будет еще лучше, когда появятся новые пакеты эмоций. Вот только за них уже придется платить. Но это потом. Он вряд ли смог бы в ближайшее время накопить на эту штуку. Поэтому, когда представилась возможность стать добровольцем и таким образом бесплатно заполучить эту программку, Ян не раздумывал.
Он сделал это для Каролины, хотя она об этом пока ничего не знает. Сказал ей, что уезжает в командировку. Девушка округлила глаза (ведь его раньше никогда не отправляли в командировки), но поверила. Она верит ему всегда, она его любит. И он обязательно расскажет ей о своем приобретении, обязательно. Может быть, даже сегодня. Теперь дело сделано. Ведь если бы он рассказал ей прежде, когда решился, она обязательно стала бы его отговаривать, ну и кроме того, волновалась бы все эти десять дней. Но все закончилось так удачно!
Ян был абсолютно убежден, что такой софт — не роскошь, а совершенно необходимая вещь для семейного счастья. Он слишком любит свою Каролину, чтобы хоть в какой-то степени рисковать их будущим!
Он медленно приближался к своему дому и мысленно полемизировал с воображаемым собеседником. Это вовсе не риск, скажете вы? Миллиарды людей женятся и дальше всю жизнь обходятся без этого? И еще, наверное, вы скажете, что любовь должна быть настоящей, чистой, а не искусственной? А я вам вот что скажу в ответ: вы просто ханжи! Кто сказал, что семейное счастье не может опираться на технические достижения — точнее, на софт? Ну кто так сказал? Главное, чтобы оно было, это счастье! Чтобы дети никогда не видели даже прохладного отношения родителей друг к другу, не говоря уже о разводе! А сколько пар прошли через него? И кто от этого застрахован? Нет, лично я такого не хочу!
Так почему же тогда вы смотрите на меня косо из-за того, что я буду строить свое счастье с помощью программы? Что тут безнравственного? Безнравственно другое: изображать из себя примерного супруга, когда в сердце уже давно нет любви. В общем, притворяться. Или махнуть на все рукой и развестись… Не буду спорить, у кого-то получается любить друг друга всю жизнь. У кого-то — да. Но где гарантии, что в это число попаду я? Нет, я не хочу отдавать будущее своей семьи на откуп случаю. Если уж притворяться, то притворяться с гарантией.
⠀⠀
Каролина Бауер была девушкой строгого воспитания.
Одевалась она всегда подчеркнуто скромно, но элегантно. Невысокий рост, правильная фигура. Всегда собранная и подтянутая, Каролина училась хорошо и старательно. Она была единственной дочерью очень зажиточных, но очень религиозных родителей, поэтому никогда ни в чем не нуждалась, но вместе с тем ей никогда не позволяли никаких вольностей. В свои семнадцать лет она никогда не пробовала курить, не пробовала спиртных напитков, не дружила с мальчиками (с девочками она, впрочем, тоже почти не дружила), не ходила на концерты молодежных групп, не посещала вечеринок. Зато много читала, часто слушала классическую музыку, обучалась у дорогих репетиторов, ходила с родителями по дорогим ресторанам и уже объездила полмира (понятно, вместе с родителями).
Ян влюбился в нее около года назад, влюбился окончательно и бесповоротно. Что-то в ней, Каролине, было особенное. Это признавали все одноклассники, а вот влюбился только Ян.
В отличие от родителей, Каролина не была истинно религиозна, но виртуальную реальность, или попросту ВР, она не переносила точно так же, как и они. Вообще, от своих родителей она переняла гораздо больше, чем ей хотелось бы думать. И хотя у нее, равно как у ее родителей, чипы, конечно, были (у кого их сейчас нет!), но блуждания по ВР они не одобряли. Поэтому Ян все-таки побаивался признаться Каролине в том, что он осмелился установить себе такую новаторскую программу. Кто знает, как она прореагирует? Конечно, она любит его, это точно, она постарается его понять, но…
Ладно, подумал он, уже засыпая, все обойдется. Утром ему предстоит свидание с Каролиной, которую он не видел уже две недели, а потом, вечером, он отправится к Бауерам домой, чтобы официально просить руки их дочери.
⠀⠀
Она проснулась и сразу подумала о нем. Сегодня он вернется из своей дурацкой командировки. Когда он станет моим мужем, подумала Каролина, еще посмотрим, отпущу я его так надолго или нет!.. От этой мысли ей сразу стало весело. Размечталась! Всего-то семнадцать лет, еще даже не поступила в университет, а замуж собралась!.. Ну и что? Покажите мне ту, кто на самом деле не хочет замуж! Да и родители, как ни странно, эту идею поддерживают, и, судя по запаху из кухни, мама, как и обещала, готовит на вечер семейный сливовый пирог.
Встреча с Яном была назначена на одиннадцать утра. За завтраком мать говорила с дочерью очень благосклонно. Как и отец, она придерживалась твердого убеждения, что женщины должны выходить замуж и рожать детей. Ян им нравился. А то, что немного рановато, — это ничего. «Ты ведь не собираешься бросать учебу, правда? Ну вот и хорошо! — улыбнулась мать, добавив, что пока дочь может идти и заниматься.
И Каролина с легким сердцем пошла заниматься. Начинался чуть ли не самый счастливый день в ее жизни. Села за стол, закрыла глаза и пошла в библиотеку.
На сайте библиотеки сменили вывеску. Она немного расстроилась, потому что это означало, что там наверняка обновили и интерьеры, а среди них был ее любимый уголок с видом на горы. Зачем так часто менять оформление сайтов? Тем более в библиотеках?
Она вошла. Действительно, оформление изменили довольно сильно. Все решено, конечно же, в модном стиле «Новое Возрождение». А вот логику пользования, похоже, не изменили. И на том спасибо. Каролина направилась к каталогу, который виднелся на прежнем месте, справа.
Боже мой, а сколько вокруг расставлено порталов, приглашающих в Личные Пространства! Как только в Сети кто-то где-то что-то меняет, каждый старается сунуть в это место свой баннер. Так хозяева Пространств стараются привлечь посетителей.
Каролина пересекла холл, зарегистрировалась, выбрала книги и направилась в ту сторону, где раньше находился ее любимый уголок. Однако это местечко не сохранилось, и Каролина уселась за первый попавшийся столик… Надо сказать, что некоторые вообще не пользуются интерьерами. Заходят, например, в библиотечное меню, а потом просто вызывают нужный текст. Каролина хоть и понимала, что так меньше соблазнов зайти в чье-нибудь пространство, но все же предпочитала пользоваться, как выражалась мама, «бутафорией». Так интереснее. Вот только… Так можно зайти слишком далеко. До оправдания Личных Пространств. Там ведь тоже ничего особенного, только возможность «просто» полазать…
Лазать по Сети с помощью головных чипов стало возможным почти сразу после их появления. И быстро выяснилось, что это — совсем не то же самое, что просто ходить в Интернет за информацией и картинками. Оказалось, что в Сети можно жить! Почти жить. Ты закрываешь глаза — и оказываешься где-то. Там ты ходишь виртуальными ногами, берешь что-то виртуальными руками, причем достоверность всего этого зависит не от тебя, а от сервера, на который ты попал. Ты летаешь над землей, или летишь по дорогам на роскошных автомобилях, или наслаждаешься обществом ослепительных женщин — в общем, делаешь то, что в обычной жизни тебе недоступно по тем или иным причинам. Вот только при этом ты почти ничего не чувствуешь. То есть чувствуешь то же, что перед экраном компьютера или телевизора, пусть даже в самый захватывающий момент. Да, тебе интересно, но все-таки ты всего лишь «смотришь кино». И тем не менее это «кино» стало тогда едва ли не главным увлечением людей во всем мире. Но вот с некоторых пор появились Личные Пространства.
Когда-то давным-давно, когда компьютеры были еще слабенькими, люди делали себе «домашние страницы». Потому, что многим хотелось рассказать о себе другим. Чтобы тебя поняли и приняли участие в твоей игре. Вот, ключевое слово — «игра». Игра и есть жизнь.
Действительно, думала Каролина, разве мои родители просто-напросто не играют в игру, посещая свои воскресные службы? Чем они отличаются от остальных людей, играющих в свои игры? Нет, чем-то отличаются, конечно. Например, в церкви они никогда не бывают раздражительными. Жертвуют деньги. Меня воспитали в строгости, и за это я им, в общем-то, благодарна. Но с другой стороны… Что, они не ругаются дома? Ругаются. Не хотели развестись несколько раз? Хотели. Не обсуждают с друзьями бесконечные покупки или других друзей? Обсуждают. То есть — фарисеи. Не верю я их Богу, даже если он есть. А значит, и им не верю.
Или вот те девчонки, что спят с парнями. Они тоже выглядят счастливыми. Особенно Берта. Она очень красивая. Действительно, очень красивая, что там говорить, гораздо красивее меня. И она это прекрасно знает, потому что мужики глазами ее так и мусолят, даже если она ничего особенно короткого не надела. И она выглядит совершенно счастливой! И кто я такая, чтобы утверждать, что она несчастлива в такие моменты? Действительно, чего ей, да и другим девицам, не слишком уж обремененным интеллектом, еще надо! Вот она и счастлива.
Теперь снова возьмем моих родителей. Они очень уважаемые люди. Богатые и благочестивые, дочка — лучшая в школе ученица — считай, одной ногой уже в самом престижном университете страны. Многие завидуют им. И они счастливы. Разве я могу утверждать, что нет? Просто каждый играет в свою игру и по-своему счастлив. Но я-то не хочу быть счастливой именно так, как родители или Берта. Я хочу быть счастливой по-своему. И почему тогда я не могу сделать свое Личное Пространство, не говоря уж о том, чтобы зайти в чье-то пространство и просто посмотреть? Ведь это только игрушка, там все ненастоящее! А у Берты — настоящее? А у моих родителей с их прихожанами?
Там, в Личных Пространствах, одни играют, но делают вид, что живут, а другие играют и даже и не пытаются изобразить из этой игры жизнь. Просто закрывают глаза и лезут в свое Личное Пространство. Демонстративно живут с закрытыми глазами. Почему же мы так осуждаем их? Почему при одной только мысли о Личных Пространствах меня коробит? Может быть, их создатели честнее, чем мы? Они как бы говорят: мы не ждем от вашего мира ничего, кроме лицемерия, поэтому хвала Сети — там мы можем хоть немного пожить каждый в своем собственном мире. И они правы, потому что всё вокруг — лицемерие: мои родители дома все равно ругаются, а Берта по ночам плачет в подушку. Не такая же она дура, чтобы не знать, что ее ценят главным образом за ноги…
Каролина вдруг поняла, что сегодня так и не начала заниматься. У нее в запасе остался только час времени. Она раскрыла одну из книг. Однако мозг не желал сосредотачиваться на учебе. Мысли по-прежнему крутились вокруг проклятых пространств. Вот это и есть искушение. А может быть, не будет ничего страшного, подумала Каролина, если я схожу туда? Не все же они пошлые, в конце концов? А если и пошлые, это мне никак не повредит. Зайду и, если гадость, сразу же выйду. Решено!
Она вскочила со стула и быстрым решительным шагом направилась в холл, где, заманивая посетителей, переливались всеми цветами радуги порталы Личных Пространств. Она замедлила шаги и, выбирая, не спеша прошлась вдоль рядов. Вот — наконец. И шагнула в какой-то явно женский портал, который демонстрировал образы юных фей, романтических рыцарей, совершающих подвиги, и прекрасных принцесс, любовь которых надо еще завоевать. Сады, балы, замки, увитые плющом беседки и горбатые мостики над говорливыми ручейками…
⠀⠀
Личные Простанства… Здесь можно создать любой мир (почему-то их стали называть Пространствами, а не мирами, хотя это именно миры). Любая программа предложит вам много всего на выбор. Любые физические законы, любую магию, любую природу. Можно вообще без природы. Ты можешь быть повелителем в своем Пространстве, диктатором, тираном. А можешь создать такой мир, где ты — самый жалкий раб и тебя унижают все. Или мир, в котором от любви к тебе сходят с ума все женщины (мужчины). Можно создать мир, в котором ты постоянно путешествуешь и открываешь новые земли (тут требуется мощный сервер). Можно сделать себя рыцарем, сражающимся против всевозможных чудовищ. А самое главное в Личных Пространствах — ты можешь быть самим собой. Тем, кто ты есть на самом деле. Утонченным героем, или ранимым нытиком, или грубым садистом без тормозов; эстетом, утопающим во всевозможной роскоши, или монахом, уединенно молящимся в келье. И так далее. Хотя совершенно не обязательно быть там самим собой — можно попробовать все, что угодно.
Так у человечества появилась потрясающая возможность отвлекаться от реальной жизни. Воплощение эскапизма. Это вам не телевизор, не книги!.. Вот только есть одна проблема. Кроме реализации своих сокровенных желаний, человек нуждается и в общении с себе подобными. А где гарантия, что этим «подобным» понравится твое сокровенное? Некоторым повезло — у них есть постоянные посетители. То есть те, кто играет вместе с ними в их мире. А остальным приходится заманивать…
⠀⠀
Встреча была назначена в большом сквере недалеко от дома Каролины. Тут в погожие дни обычно посиживали на лавочках лишь пенсионеры и влюбленные.
В одиннадцать утра Ян проломился сквозь аккуратно подстриженную живую изгородь и направился к «секретной» скамейке, которая не была видна ни с одной из дорожек. Каролина была уже там. Ужас! Он опоздал?
Девушка не хмурилась, но и не улыбалась. Это означало одно: неприятность. Ян поспешил к ней. А на бегу подкачал нежность.
— Ну, здравствуй, моя милая, — ласково произнес он, заглядывая ей в глаза, и обнял за плечи.
Поначалу Каролина почти отшатнулась, но затем буквально повисла у Яна на шее и зарыдала.
Как себя вести с рыдающими женщинами, он понятия не имел. Поэтому бросил букет на скамейку и стал гладить Каролину по голове. Нет, ничего не получалось. Потом догадался подкачать сострадание. Обнял девушку покрепче и прошептал ей в самое ухо несколько бестолковых фраз. Как ни странно, это подействовало. Видимо, людям, и особенно женщинам, важно не столько то, что мы говорим, а с каким чувством говорим, подумал он. Программа работает отлично!
Каролина перестала рыдать, взглянула на Яна удивленными, еще полными слез глазами.
— Я тебя люблю! — горячо зашептала она ему в ухо. Потом зарылась носом в букет.
— Что случилось? — спросил он осторожно, боясь снова вызвать ее слезы.
— Я согрешила.
Ян обомлел. Как это — согрешила? — не понял он. Мы же не женаты! Или это уже измена? С кем?
— Что случилось? — повторил он, но теперь с трудом.
— Милый, прости меня, сегодня утром я зашла в чужое Личное Пространство.
Тут Ян увидел, что ее глаза опять наполняются слезами. Он тут же привлек Каролину к себе, стал молча гладить по голове. «Тихо, тихо!» — шептал. Так они сидели несколько минут, и Ян по-прежнему ничего не мог понять. Она зашла в чье-то Пространство — ну и что? Может быть, она еще начнет извиняться за то, что пользовалась Сетью? Хотя, да, ее родители против Личных Пространств: там, мол, выставляется напоказ все самое низменное, что есть в человеке. Они против, а Каролина, видимо, не удержалась и… Но я тут при чем и почему из-за этого надо извиняться передо мной?
Ян дал ей успокоиться и потом осторожно спросил:
— А что там было?
Каролина, стыдясь, опустила глаза, но, наверно, она ожидала именно этого вопроса.
— Ты знаешь, портал выглядел совершенно невинно. Рыцари, принцессы… Ведь ты не станешь обвинять меня в том, что мне захотелось этой романтики? Захотелось немножко побыть принцессой.
— Да я тебя вообще ни в чем не обвиняю.
— Понимаешь, я всегда считала Личные Пространства чем-то предосудительным. Ведь там люди абсолютно без всяких тормозов реализуют свои фантазии. А если у человека нет тормозов, то он обязательно начнет грешить. Так говорят мои родители, и я полностью с ними согласна. Значит, залезть в такое пространство — наверняка залезть в чей-то грех. А сегодня, знаешь, я подумала, что эти самые тормоза — это просто лицемерие! Да-да, все понемногу или помногу лицемерят, и все от этого страдают! Получается, что если не лицемеришь, то грешишь, а если не грешишь, то лицемеришь. Так, может быть, честнее будет все-таки грешить, но не лицемерить?.. И какой выход из этого заколдованного круга, я не знаю. Грешить или притворяться? Меня с самого детства воспитывали так, что самое страшное — это согрешить. Бог накажет. Не знаю, правда, кого я больше боялась — Бога или родителей. Значит, эта предпосылка не так уж верна — не грешить? Грех, конечно, бывает разным. На многое я никогда не буду способна, как бы взамен ни пришлось лицемерить. А вот Пространства — как раз то, что нужно, чтобы попробовать погрешить: ведь совсем не обязательно там будет что-то грязное!
— А почему ты вдруг так заостряешь проблему? — спокойно возразил Ян. — Я тебя не понимаю. Почему нельзя вообще не грешить? Без лицемерия? Может, ты просто сегодня не с той ноги встала?
— Да нет, встала в отличном настроении. О тебе сразу вспомнила. Потом пришла в библиотеку, там все переделали сегодня ночью, увидела много порталов в холле. Они-то и заставили меня задуматься: уж там-то люди не притворяются, а делают то, что хотят… Ты спросил: почему обязательно лицемерие? Ну сам посуди: мне захотелось туда, но я сдерживалась — разве это не лицемерие? — Каролина вздохнула и продолжала: — Что заставляет меня сдерживаться? Только законы, принятые правила поведения. Я понимаю, что некоторые вещи делать нельзя, но я хочу! Как будто во мне живет еще одна я! Кто может избавить меня от этого душевного раздрая и освободит от чувства вины, если я сделаю то, что хочу, но что считается грехом?
— Что-то ты сегодня разошлась, — мрачно сказал Ян. — Так что же там все-таки оказалось?
— Я была служанкой у прекрасной принцессы. — Каролина заговорила резко, как бы стыдясь каждой своей фразы. — Принцессе было шестнадцать. Там был еще король, ее отец, обожающий дочь без памяти и совершенно безвольный. Как в сказках. Она была полной хозяйкой во всех владениях и дамой сердца одиннадцати рыцарей. Эти рыцари совершали подвиги во имя ее. Кого-нибудь убивали, обычно каким-нибудь экзотическим способом. Она всегда при этом присутствовала. Еще они дрались между собой. Потом она оказывала кому-то из них свою благосклонность. Впрочем, пару раз она оказывала благосклонность всем сразу. Не понимаю только, какой в этом смысл, ведь в виртуальности ничего не чувствуешь.
— Думаю, объяснение простое, — сказал Ян. — Большинство этих рыцарей, а может, и все они — это на самом деле не программные фантомы, а реальные люди, зашедшие через какие-то порталы. И твоя принцесса — в центре их внимания. Скорее всего, какая-нибудь одинокая… Порталы, через которые они зашли, были, думаю, не такие, как твой. И при входе они, как и ты, соглашаются на пребывание в Пространстве на определенное время. Ты ведь соглашалась часа на два, да? Так в чем же все-таки проблема? Ну помучалась часок-другой…
— Нет, ты, наверное, не понял. Там я хотела быть ей. Ей, принцессой! Хотела, чтобы из-за меня дрались, чтобы мне служили, чтобы в честь меня были балы. Вот… И в конце часа принцесса сказала мне, что я хорошо справилась и… и шепнула мне пароль. Если только я произнесу его при следующем заходе в то самое Пространство, то стану там уже ее фрейлиной — фактически второй особой в государстве, важнее короля!
Ян покачал головой:
— Гадость, согласен. Ну, не ходи туда больше. Но скажи мне: а в чем же ты согрешила? Ты ведь в первый раз решилась на такое и ничего еще не знала!
— Ну что же ты такой толстокожий! Как ты не понимаешь: я изменила тебе с выдуманным миром! Моя жизнь должна быть с тобой, а я сегодня пусть на час, но захотела другой жизни.
— Но ты же сама говорила, что тормоза — это лицемерие.
— Значит, ты согласен быть женатым на женщине, которая будет жить двойной жизнью? — повысила голос Каролина. — А если это будет происходить наяву, то тебе тоже будет все равно?
Ян задумался. Потом сказал:
— Но там же нет чувств. Ну не стану я ревновать тебя к крутому киногерою, например. Ты можешь сопереживать ему или завидовать, но он так и останется вне твоей жизни. Нельзя смешивать искусственно вызванные переживания и чувства реальной жизни.
И тут Ян внутренне ужаснулся. Что он сказал? Нельзя смешивать искусственные чувства и настоящие. А что сделал с собой он?
— Знаешь, дорогая, — произнес, вздохнув, — я тоже хочу тебе кое-что рассказать. Я поставил себе подкачку эмоций. Да, вот так. — И торопливо добавил, заметив ее недоумение: — Погоди, я сейчас все объясню. Честно говоря, я не хотел тебе говорить всего сразу, потому что не знал, как ты к этому отнесешься. Однако я был уверен, что поступаю правильно. А вот сейчас подумал… Ладно, слушай.
Пока Ян рассказывал, Каролина внимательно смотрела на него. И когда он закончил, она заплакала. Еще через минуту он услышал сквозь ее слезы:
— Теперь ты никогда не будешь любить меня по-настоящему. Зачем ты это сделал? Ты не веришь, что будешь любить меня всю жизнь?
Он не знал, что ответить. Ведь перед свадьбой положено говорить, что будешь любить ту, которую выбрал, всю жизнь, и только ее. Но Ян поставил себе подкачку именно из-за того, что не был в этом уверен. Проклятая рассудительность! Сколько людей кидаются с головой в омут любви, ни о чем не думая, а потом все проходит, и — развод! Чувства, только чувства! Из-за того, чтобы жить с этой женщиной всегда, Ян и решился взять власть над своими чувствами. Моя любовь даже больше, думал он: я готов ради нее отказаться от своих чувств и заменить их тем, что сохранит любовь и семью. Но как это ей, Каролине, сейчас объяснить? А тут еще эти ее Пространства… Получается, что он не будет жить с ней — он только будет смотреть фильм про жизнь с ней.
— Я тебя очень, очень люблю! — Вот и все, что он смог сказать.
— А откуда теперь я могу знать, что ты говоришь искренне? — тихо проговорила Каролина после паузы. — Может, ты сейчас переключил в себе что-нибудь?
Его буквально передернуло от этих ее слов, потому что он как раз собирался подкачать «нежность».
Они помолчали несколько минут, потом Каролина поднялась со скамьи.
— Почему мы не хотим быть самими собой, скажи? — Ян ничего не ответил, а она продолжила: — Зачем я полезла в выдуманный мир, зачем ты поставил себе протез семейной жизни, зачем люди обманывают друг друга и всегда стремятся притвориться лучшими, чем они есть на самом деле? Ян, прости меня, но я пойду. Я тоже перед тобой виновата, но я не могу выйти замуж за электронного мужа. По крайней мере, пока.
И ушла.
⠀⠀
У каждого края стола уже стояло по одной пустой кружке.
Впереди был почти целый вечер. Глаза старого Петера поблескивали от легкого хмеля, а это означало, что сейчас он не против поговорить. В этом и состоял смысл их встреч: не так важно пиво, как важен дружеский разговор, даже если он ни о чем. Петер перегнулся через стол и, приблизившись к Давиду, сделал движение, будто хочет схватить старого друга за шиворот.
— Все, что ты мне тут пытался объяснить, — чушь собачья, детский лепет! А теперь я сам все объясню!
Он приложился к кружке. Давид поступил так же.
— Это была только одна из теорий, — начал Петер и победоносно посмотрел на собеседника. А Давид уже смирился с тем, что упустил инициативу в сегодняшнем разговоре. Собственно, так происходило почти всегда после первой кружки. — А другая теория состоит в том, что не каждый участок мозга отвечает за свое, и только свое, чувство, а каждый — за каждое. Я это только сейчас вспомнил! Теперь понял?
Они опять сделали по глотку. Честно говоря, старому Давиду было уже все равно. Встреча получилась хорошей, ему по-настоящему удалось удивить и раззадорить своего друга. Вот и чудесно… И тут в пивную вошел Ян. Первым его заметил Петер и произнес медленно:
— Пришел твой внук.
Давид не удивился — будто так и было задумано. Только сказал:
— Вот сейчас он нам все и расскажет!
Но рассказывать Ян начал только после того, как опустошил одну кружку и принялся за вторую. Выслушав его, Давид, могло показаться, захмелел еще больше, а Петер, наоборот, протрезвел.
— И что ты теперь собираешься делать? — грозно спросил он, обращаясь к Яну.
— Не знаю.
— Балбес! — рявкнул старый Петер и затем добавил, обращаясь к Давиду: — Тебе не кажется, что нынешняя молодежь ничего не смыслит в жизни?.. Балбес! — снова произнес он, но уже с нежностью. — Заладил тут: подкачка, пространства!.. А ничего не изменилось! Понимаешь, нет? Ничего! В наше время такого, конечно, не было: ни Пространств, ни тем более подкачки этой… Мы ведь еще застали времена, когда и чипов-то не было, правда, Давид? Ну вот. Во все времена человек думал: а правду ли я говорю сейчас или притворяюсь? И про себя прикидывал: врет или нет тот человек, с которым я сейчас говорю? Душа человека — темный лес. И так всегда — в реальном мире ты живешь или в выдуманном тобой же. Люди всегда думали об этом и всегда будут думать. Вот, например: относится ли ко мне Давид именно так, как я думаю? Откуда мне знать? Да и не хочу! Мне и так хорошо. С тобой, Давид, мне хорошо!.. Вот я и говорю: мы сами создаем свой мир вокруг себя и в нем живем! И ничего нового нет, Ян, ни в твоих пространствах, ни в твоей подкачке! Вообще ничего нового нет под этим солнцем! Правда, Давид?.. Так вот. Подкачка — это инструмент, чтоб эффективно лицемерить, а лицемерить-то не сегодня начали! Пространства твои — инструмент, чтобы получше прятаться от действительности, но прятались-то от нее всегда!.. Да, вот так, мой милый: самим собой быть, конечно, сложно! Работа для этого требуется. А если любишь, то стараешься не притворяться. И уверен, что и она с тобой не притворяется! Так что вопрос у тебя простой. Ничего не произошло необратимого, правда, Давид? В общем, всё как обычно: любишь — не любишь. Она: любит — не любит. Вот и все. И потому — иди к ней, и все! И все!
Последнюю фразу Петер так рявкнул, что Давид встрепенулся, а Ян, не допив и половины второй кружки, улыбнулся, встал, пожал старикам руки и молча направился к выходу.
Старики же переглянулись, и Давид под одобрительным взглядом Петера разлил остатки пива из кружки Яна в свои кружки.
⠀⠀
Объездное шоссе плавно бежало по полям и лесочкам, карабкалось в горку и весело катилось вниз. Стас всегда тут ездил, когда возвращался с родительской дачи прямо на работу. Трасса в понедельник утром — одна большая пробка. Сорок-пятьдесят минут простоишь, и выйдет по времени те же полтора часа, а по сожженному бензину все три. Гораздо лучше начать трудовую неделю с созерцания родных просторов.
С горки открылся очередной вид: мостик через речку, заросшую тростником, за речкой лес, и у леса на обочине — тоненькая девичья фигурка с поднятой рукой, а рядом огромный рюкзак.
Знаем мы эти маленькие хитрости, сказал себе Стас. Всё продумано: добрый водитель останавливается, нежный голосок просить подбросить, водитель соглашается, барышня машет ручкой, из-за ближайшего куста вылезает ее кавалер куда менее трогательного телосложения, а то и два кавалера. Так мы и поверили, что эта прелестная автостопщица в одиночку таскает рюкзачище больше нее самой… Он ворчал про себя, но уже включал правый поворотник и сбавлял скорость. Не такой был воспитан, чтобы проезжать в пустой машине мимо голосующей дамы.
— Извините, вы в Москву?
— В Москву.
— Подбросьте меня, пожалуйста.
— Садитесь. Рюкзак в багажник положим.
— Спасибо большое.
Из кустов никто не вылез. Стас открыл багажник, сдвинул в сторону барахло. Девушка подняла рюкзак за лямки и аккуратно водворила его на указанное место. Молодчина, подумал Стас. Если там у нее палатка, то выходит, первое впечатление и вправду обманчиво. Ни к чему ей какие-то кавалеры.
— Станислав.
— Очень приятно. Юлия.
Именно Юлия, а не Юля? Да еще так сурово, будто ее имя ей самой страшно не нравится.
— Путешествуете?
— Немножко. По Подмосковью.
— А так чем занимаетесь? Учитесь?
— Поступаю. Работаю лаборантом. А вы, Станислав?
— Химик. Науку двигаю то есть.
— Ага.
На этом разговор остановился. И хорошо: Стаса вполне устраивала поездка в молчании. Девушка угрюмо глядела перед собой, и даже не на дорогу, а куда-то на сигаретную пачку, лежащую у лобового стекла.
— Курите?
— А? Нет, спасибо.
Дождь продолжал накрапывать. Странноватая девица. А что, собственно, странного? Одета почти по-городскому, в светлую ветровку и джинсы, никакого нейлона флуоресцентных цветов, в который любят наряжаться профессиональные стопщики. Но если подумать, это как раз нормально. Круглое личико — вроде бы и красивое, но мрачное какое-то, что ли. И черная коса. Нынешние молодые девчонки не так уж редко носят косы, и брюнетки в наших широтах — давно не диво, а все же эта чернота останавливает внимание. Волосы густые, почти без блеска, вьются крупной волной. А носик тонкий и короткий, абсолютно европейский. Ну и что? И все-таки — странноватая девица…
Впереди возник уныло тарахтящий трактор с прицепом, похожим на гигантскую газонокосилку. «Сейчас обойдем», — сказал Стас, прибавляя скорость и выезжая на встречную полосу. Краем глаза увидел, что Юлия повернула к нему голову, и собрался пошутить — мол, машина-зверь, трактор обгоняет, запросто… но вместо этого, забыв о тракторе, съехал на обочину. Не то чтобы руки затряслись, но не мог он одновременно вести машину и рассматривать ее!
— Что такое?
— Нет-нет, ничего, все в порядке, — ошеломленно сказал Стас. — Предупреждать вообще-то надо… То есть извините… Скажите, Юля, вам никто не говорил, что вы похожи на одну знаменитую писательницу?
— Правда? И на какую?
— На Мэй Стоун.
Похожа — слабо сказано. Он отлично помнил фото писательницы, ее лицо, даже к старости не утратившее некоего ведьминского шарма: округлые скулы, тонкие, не нашего очерка губы и тяжелый, почти мужской взгляд. Все это было известно в определенных читательских кругах не хуже, чем горбатые носы братьев Стругацких или бакенбарды Айзека Азимова.
Так вот, не то что похожа, а просто-напросто то же самое лицо, что на старом черно-белом фото, и тот же ракурс: глядит чуть в сторону и вниз, в атлантические волны, надо полагать. Юная Мэй Пинетти из Далласа, штат Техас, направляется в Европу на теплоходе, потомке «Титаника», чтобы поступить в английский женский колледж. По крайней мере, так она сказала родителям, но мы-то знали еще задолго до первых прорех в железном занавесе, что ни в какой колледж юная Мэй тогда и не пыталась поступать, а вышла замуж за Джона Стоуна (кто бы он ни был) и стала писать научную фантастику. Мэй Стоун, которую иные российские фэны с примитивным юмором называют Майский Камушек, буквально переводя имя с английского (зато «бабушкой фантастики», как, например, Андре Нортон, ее никто не назовет — не идет к ней «бабушка»); она же Кэй Стоун, она же Марк Пинетти — женщин-фантастов в те времена публиковали неохотно… Только Мэй косы не носила, на всех фото она с кудряшками — но кудряшки, однако, такие же черные, то есть на ранних фотографиях черные, а на поздних, времен премии Небьюла, уже с проседью…
— Десять баллов, — с мрачным удовлетворением заявила Юлия. — Угадали. Хотя не так похожа, как могла бы.
— Вы ее родственница?
— Я ее клон.
— В смысле?
— В прямом. Как овечка Долли. Только не шотландской овцы, а Мэй Стоун.
Если это шутка, то несмешная, подумал Стас. А ведь нет, не шутка. Подсадил, называется, попутчицу! И не выкинешь ее под дождь с таким-то рюкзаком… И что теперь делать? Жалко ее, надо хотя бы выяснить, насколько она, так сказать, сдвинутая — а то пропадет в Москве, если начнет рассказывать всем встречным, что она вроде овечки Долли.
— Станислав, держите ваши мысли при себе.
— Я ничего не сказал.
— У вас на лице все написано. Между прочим, это не я к вам лезла с Мэй Стоун, а вы ко мне. Надо было соврать, что родственница, троюродная там внучка или племянница. Хотя я однажды так соврала. Лучше бы промолчала.
— Почему?
— А тип оказался российским агентом Камушкиных наследников. Сразу весь встрепенулся и начал ко мне приставать: имею ли я претензии на долю в наследстве. Я его успокоила, что я, мол, незаконная и с американскими родичами ничего делить не желаю. Но потом все равно боялась одна ходить. Стукнут по кумполу, и привет… А вы-то, Станислав, не имеете отношения к книжному бизнесу? В лицо Мэй знаете, и вообще…
— Нет, не волнуйтесь, я просто фэн. То есть даже не фэн, а так… Любил ее книги в детстве, да и сейчас люблю.
— Фэны тоже бывают разные, — буркнула Юлия. — Извините.
— Ничего. — Стас помолчал и затем осторожно сказал: — Вообще-то мне казалось, что овечка Долли была совсем недавно. Разве такие операции делали столько лет назад? Я хочу сказать…
— Овечка Долли была недавно, — подтвердила Юлия, — а операции делали. Не под контролем Департамента здоровья, конечно, а в частной лавочке. Вы, наверное, слышали, что ничего нового шотландцы не придумали, только мелочи доработали. А на мышах, на лягушках это пробовали еще когда!.. Но такие эксперименты на людях государство не одобряло. Хотя и не запрещало, так что фирмачи делали. Их спонсировала какая-то безумная религия. Ну и с клиентов, конечно, деньги брали.
— И что, Мэй Стоун… — Стас уже не знал, верить или не верить. Действительно, про лягушек-альбиносов из икринки бурой лягушки им биологичка еще в школе рассказывала. И газеты писали что-то такое про индустрию суррогатных матерей на Западе. И про религиозную организацию, финансирующую эксперименты на людях, тоже писали, и про детей от знаменитостей за большие деньги.
— Ну да. Она вообще, как я поняла по маминым рассказам, была дама с большим приветом. Вы извините, Станислав, если что не так… В общем, своих детей у нее не было, вот ей и захотелось, чтобы ее гены остались в генофонде планеты. Не дочек или внучек захотелось, а просто чтобы жили на свете такие девочки. А моя мама еще раньше оказалась в Америке и не смогла вернуться. Так получилось. Она подписала какое-то там письмо, то ли за Тарковского, то ли за Сахарова, и ей в посольстве добрые люди намекнули.
— Ага, — сказал Стас. Он и раньше замечал, что нынешние сопляки ни черта не знают о героических деяниях отцов и дедов-диссидентов, будь это даже их собственные предки.
— Вот. А тогда денег у мамы не было, совсем. А тут объявление в газете, что, мол, приглашаются женщины до тридцати лет, образование и знание языка значения не имеют. Мама пошла, анализы сдала. Ее отобрали вместе с другими, мама говорила, желающих была целая очередь, а осталось всего человек двадцать. А Мэй очень умилилась, что мама русская. У нее же, у Мэй, под конец жизни всякие коммунистические заморочки были, вы знаете? Так она лично пожелала, чтобы именно с мамой все прошло удачно и чтобы она когда-нибудь вернулась в Россию.
— Они с Мэй общались?
— А почему бы и нет? Эта фирма все оформила юридически. В принципе, конечно, это было не против закона. Но знаете, врачебная тайна, этика и все такое… Составили договоры, у мамы экземпляр где-то до сих пор хранится. Мэй подписалась, что не будет публично рассказывать об операции и отбирать девочек у матерей, а все женщины — что не будут претендовать на ее материальную помощь или на долю наследства. Кстати, мама чего-то из ее книжек читала еще раньше, до отъезда. («Легионеров», больше нечего было, машинально подумал Стас.) Она прикинула и решила, что все складывается очень здорово. Дочку она всегда хотела, а что без отца — не беда. Денег ведь заплатили немерено, и на домик хватило, и на жизнь. И была вроде как гарантия, что я не дурой вырасту, раз от самой Мэй Стоун. Короче, все процедуры сделали… Нет, я на маму никогда не обижалась. У нее выбора не было. А когда в Союзе началась перестройка, мама продала дом, купила квартиру в Москве, и мы вернулись. Мне был годик. А когда мне стало четыре, Мэй Стоун умерла у себя в Далласе. Мама потом мне рассказала, что она, хоть и грех, а вздохнула с облегчением, когда прочла заметку об этом.
Ту самую заметку в «Комсомолке», с фотографией Мэй Стоун, Стас помнил прекрасно. Нам было тогда столько же, сколько сейчас Юлии, сообразил он. А ей, значит, было четыре года. То есть не ей, а им.
— Скажите, Юля, а другие девочки? Что с ними?
— Не знаю. Мама после операции не встречалась с другими женщинами и даже фамилий их не знала, только имена некоторых. Эта операция, им говорили, не всегда удается. Точнее, очень редко. Может, других и нет, маме одной повезло… Ха! Это мы только потом поняли, как нам повезло. Мама ведь не представляла, как у нас любят фантастику, — в смысле, не знала, как сильно любят. Она сама не очень увлекалась. А может, раньше и не так любили… В общем, класса с девятого мне жизни не стало. Узнают. Вот такие умные, как вы, Станислав.
— Извините.
— Да не за что.
— А часто узнают?
— Нет, к счастью. Зато когда узнают, то сразу проблемы. Ведь если человек знает, как выглядит Мэй Стоун…
— То он ее агент.
— Не обязательно ее. Один, который меня вычислил, нас с мамой просто достал. Звонит, приходит, меня на курсах подкарауливает.
— А чего он хочет?
— Купить у меня любые мои рукописи — по цене, которую я сама назначу! Ничего себе, да? — весело хмыкнула Юлия. — Хоть детские стихи, хоть школьные сочинения, хоть письма подружкам. Мы сначала пытались как-то отвертеться, но он как-то выяснил про маму — откуда у нее деньги тогда взялись. Мы ему говорим, что у нас нет прав на имя Мэй Стоун, а он — «это моя забота». Мама ему — я расписку давала, а он ей — «но вы же не обещали, что запретите дочери заниматься литературным трудом!» Гад какой-то скользкий. Вам же, говорит, хочу помочь, мне же потом спасибо скажете.
— Да-а!.. — только и проговорил Стас. Он всю жизнь прожил в Москве и хорошо знал, что обычно означает фраза «вам же хочу помочь». — Юлия, а вы не пишете? — спросил потом.
— Нет. — Она мотнула головой так, что коса свалилась с плеча за спину. — Нет, Станислав, мне все это неинтересно. Пошли они все к черту, мне поровну, за кого они меня считают. Я на мехмат буду поступать.
Стас почувствовал холодный сквознячок на затылке. В своих интервью Мэй всегда поминала математику как несбывшуюся любовь: «То, что литератор зовет бесконечностью, для математика имеет предел, но то, что математик зовет бесконечностью, литератор не в силах вообразить».
Мокрый лесок расступился, впереди возникли шестнадцатиэтажки спального района. Стас перестроился в средний ряд, осторожно косясь на Юлию. Жалко, что не рассмотрел ее как следует там, на шоссе. Кажется, прообраз-то был пошире и в плечах, и в талии. Но это ведь не только от генов зависит, а от другого: от харчей, от моды на женскую красоту — джинсы вместо платьев с оборками. И косу эту она, конечно, специально отрастила, чтобы меньше быть похожей.
А толку-то? Знает ли эта девчонка, что, собираясь на мехмат, она все равно повторяет свой прообраз? Нормальная юная москвичка, младенчество пришлось на перестройку, детство — на экономический кризис, и в то же время никуда не деться — это она. Далласская мегера, знаменитый фантаст, лауреат самых престижных премий… а когда-то Мэй Пинетти, молчаливая черноволосая девочка с большими математическими способностями. Итальянка наполовину, по отцу. Та. А эта? У этой отца не было, зато были две матери: прагматичная диссидентка, которую она так искренне зовет мамой, и знаменитая писательница. Чертовня какая-то!
Юлия-Мэй поймала его взгляд.
— Где вас высадить? — спросил он.
— А вы куда?
Он ответил, что в университет.
— И мне туда же. В главное здание.
⠀⠀
Стас подрулил прямо к ступенькам центрального входа и затормозил у бордюра. Светского прощания, однако, не получилось. Юлия потянула на себя ручку, но тут же прикрыла дверь. Глянула на Стаса, как-то потупилась, обернулась к окну, потом снова к нему.
— Что-то не так?
— Станислав, извините, мне очень неудобно… Можно, я с вами доеду до химфака?
— Так вам на химфак?
— Нет, просто… там один тип. Вон, стоит на цоколе под девушкой.
Стас вытянул шею. У ног бронзовой девушки с книгой действительно стоял парень в сером свитере и модных мешковатых штанах.
— Ага. И что за тип? Маньяк-убийца?
— Ох, если бы! Это Камушкин фэн!
— Вон как даже!
— Полный фэн, то есть вообще безбашенный! Мы с ним встретились на олимпиаде по математике, вот здесь же, а он теперь тут учится на первом курсе. И теперь за мной все время ходит, пристает: чем на самом деле кончились «Легионеры Юпитера»? Эрвин этот погиб или нет? Я знаю, говорит, кто ты, и поэтому что тебе стоит, ты же не можешь не знать! Одно только слово!.. Станислав, пожалуйста! Я его боюсь!
— Ну хорошо, ладно, не волнуй… тесь. — Стас едва не перешел на «ты»: уж очень внезапно ее суровую умудренность уникальным жизненным опытом сменила трогательная просьба о помощи. — Так он что, не понимает, что вы… э, другой человек?
— Он псих, — пояснила Юлия. — У него крыша съехала на этих «Легионерах».
— Серьезно говоря, книга действительно сильная.
Стасу почему-то захотелось заступиться за психа в сером свитере. У него самого когда-то крыша съезжала на «Легионерах». И они с другом Андрюхой до хрипоты спорили, погиб Эрвин или долетел, — им обоим хотелось, чтоб долетел, но придумать хорошее физическое обоснование никак не получалось… Старую Мэй об этом спрашивали чуть ли не в каждом интервью, но она так и не раскололась: предлагала подумать самим. Вспомнив все это, Стас с трудом преодолел искушение задать сей идиотский вопрос своей пассажирке. Ибо псих-то прав: ведь она — это же молодая Мэй Стоун! Она ее генетическая копия — у нее мозги по необходимости должны работать так же. Достаточно вникнуть в ситуацию, описанную в романе, и она догадается. Так?
Да нет, чушь собачья. Она — другой человек. Она выросла в иной культуре, не читала Уитмена и Китса, и неизвестно, читала ли Пушкина. Она не любит фантастику. Она, в конце концов, лет на пять моложе, чем была Мэй, когда писала «Легионеров». Поэтому — молчи, дурак, не пугай девочку!
— Лучше бы она была послабее, эта книга, — помолчав, ответила Юлия. — Он мне надоел, — добавила, имея в виду психа.
— А вы бы сказали ему, что Эрвин не погиб, — с улыбкой предложил Стас, снова обидевшись за фэна.
— Можно, но неизвестно, какие у него дальше возникнут вопросы. Раз ответишь, потом не отвяжешься. Вдруг захочет, чтобы я продолжение писала. С ножом у горла. — Она произнесла это отрешенно, без злости и без юмора, так, как вообще-то не должны говорить столь юные создания.
Они уже повернули к химфаку, и Стас теперь разглядел, что глаза у нее не карие и не серые, а влажно-зеленые — как светлые камушки в холодной морской воде. А у той какие были глаза? Вроде тоже светлые, на фото не разобрать.
— Куда же вы теперь с таким багажом? — спросил он, когда вытаскивал ее рюкзак.
— В общагу. — Она кивнула на главное здание. — Там подруга живет, палатка на самом деле ее. Пройду через зону В.
— Так подруга, может, еще спит?
— Ну, сразу не пойду, подожду полчасика. Посижу где-нибудь в кофейне.
— Кофейни закрыты. Пойдемте, Юля, ко мне в гости, в лабораторию. — Он встретил ее холодный взгляд и улыбнулся: — Про «Легионеров» спрашивать не буду: я, может, и фэн, но не безбашенный. Просто составите мне компанию, попьем кофе вместе. А то мне неудобно, если вы так уйдете.
Она ответила просто:
— Ладно, спасибо.
⠀⠀
В лаборатории, конечно, никого еще не было. Стас снял с полки чайную колбу, залил ее до половины — на двоих — и зажег горелку.
— А можно, я позвоню от вас? — спросила Юлия.
— Да, конечно. Вон телефон.
Он зашел за шкаф и, пока искал сладкие галеты и обломок шоколадки, слышал ее голос.
— Але, мам, это я. Доехала. Я в университете. Все нормально. Не, честно, все хорошо. Еще не заходила, сейчас зайду. Ладно. Постараюсь. Ну целую! — и повесила трубку.
— Через пару минут закипит, — сказал Стас. — Чай, кофе?
— Чай, если можно.
Он удивился: чтобы учащаяся юная барышня ранним утром захотела чаю, а не кофе? Или уже язву заработала?.. Ну да ладно — пусть будет чай. Всыпал заварку, накрыл горлышко куском фольги и укутал колбу полотенцем. Повисла пауза.
— Мама о вас беспокоится? — нарушил молчание. Хотя, отметил, не самая удачная реплика, конечно.
— Мама? Да… — рассеянно ответила она и вдруг добавила: — Мама прочитала где-то, что клоны, ну… что такие организмы стареют быстрее. Если клетка взята у старого донора, якобы там что-то происходит с хромосомами. И к моему возрасту надо присчитывать возраст ее, Мэй. Не прямо, а с каким-то коэффициентом, но все равно…
— Юля, я бы на месте вашей мамы не придавал значения всяким спекуляциям, — произнес Стас нарочито спокойно. — Мало ли что пишут! Я не думаю, чтобы это было точно известно. Откуда?
— Ну да, — также спокойно сказала Юля. — Я и не верю. Ну как это может быть — ДНК же не изменяется?
— Я тоже так считаю.
Так ли? На самом деле Стас слышал о том, что происходит с ДНК у старых организмов, слышал от приятелей биологов, но сейчас ему было спокойнее думать, что ДНК не изменяется… Теперь он понял, что делало сходство таким полным: грусть и отчужденность. Вот что таилось в улыбке американки Мэй, и в усмешке москвички Юлии. Одиночество. Полвека назад: отчужденность молодой женщины, которая полезла в мужской бизнес, — ото всех здравомыслящих граждан, от ученой семьи; и сегодня: отчужденность курьеза, выродка — одиночество человека, которого принимают за кого-то другого. А тут еще это. Да, сейчас он вспомнил: Мэй умерла от скоротечного рака, а предрасположенность к нему вроде бы передается по наследству. Вспомнил, но оставил эту информацию при себе.
Потому и продолжил с уверенностью, на какую был способен:
— Да, ДНК не изменяется с возрастом. По крайней мере, меня так учили. Я, правда, химик, а не биолог, но, полагаю, сейчас и химики про ДНК знают достаточно.
— А чем вы занимаетесь, Стас?
— Ну, чем?.. — Он обрадовался, что она заговорила о другом, и напрягся: как объяснить все их заморочки вчерашней школьнице? Но начал рассказывать. Юля кивала. Слушала и кивала. Спохватившись, он наконец разлил чай по стаканам. Пар стремительно заструился вверх — в комнате было холодно. Девочка набрала чай в ложку и стала капать из нее в стакан, стараясь попасть точно в середину. Круги разбегались и сходились, отражаясь от стенок, пульсировали. Юля, кажется, целиком ушла в это медитативное занятие, и Стас догадался, что она не очень-то его слушает.
— Заболтал вас, да? — усмехнулся.
— А вы не пробовали производную брать?
— От чего? — не понял он.
— Я хотела сказать: вы не пробовали продифференцировать вашу функцию? Ну, эту, про которую вы сейчас говорили?
Она держала ложку в левой руке. Все правильно: злые языки болтали о Мэй, что она только прикидывается левшой, подражая Леонардо да Винчи. Э, нет, невозможно так прикидываться! Тонкие гибкие пальчики Юлии вертят ложку быстро, изящно и, главное, явно бессознательно!
— Нет, еще не пробовали, — ответил он. — Мы вообще только что ее получили. А я сам в математике не очень разбираюсь, я экспериментатор. Но — попробуем, спасибо за идею. — Он улыбнулся.
— Пожалуйста, — ответила она вполне серьезно.
В общем, попили чаю, потолковали о проблемах поступления в университет, о конкурсе на мехмат, о льготах для медалистов и победителей олимпиад — справедливы они или нет. Юля улыбалась, аккуратно отламывала дольки шоколада. Наконец встали, обменялись прощальными вежливостями. Стас помог ей надеть рюкзак и прикрыл за ней дверь. Провожать к выходу из лаборатории было бы уже перебором.
А может, еще увидимся, думал Стас, ополаскивая стаканы. Москва велика, но кампус мал. Зря я ей не рассказал, что в случае неудачи надо непременно апеллировать, не отказываться из ложной гордости.
Что за черт, приятель, влюбился ты, что ли? Да нет, ерунда. Просто славная девочка. А в самом деле — романтическая история. Нет, скорее дурацкая, чем романтическая. Чего только на свете нынче не бывает. Вот на этом и порешим. Чайку попили, пора за дело.
Он должен был сегодня набирать статью. Включил компьютер, взял распечатки с графиками. Насчет математики — это чистая правда: еще студентом Стас сдал матанализ и физхимию и забыл их как страшный сон. Ну, мог бы вспомнить, если бы приспичило, но шеф его ценил не за это. Математика была епархией друга Андрея, а Стас продумывал и ставил эксперименты, паял платы, тянул капилляры, готовил реакционные смеси, и делал все это не просто хорошо, а очень хорошо, и тем был доволен. Но теперь он поглядел на формулу скорости реакции. Не так уж она им важна, эта формула, и написали-то они ее просто так — чтоб было. И чего девчонка к ней прицепилась?.. Почему-то он вспомнил, как расходятся и сходятся, пульсируя, круги в стакане. Юлины круги… Написал на полях «dV», почесал карандашом затылок и полез в шкаф за справочником.
⠀⠀
Что тебе сказать, Стас? — протянул шеф, разглядывая график, вычерченный красной ручкой прямо в распечатке, и обведенные кружками точки. — Тут есть над чем подумать. Но помни, что инициатива наказуема: вторую статью писать тебе, если что выгорит. Вольно ж было прибедняться: мол, математики мы не знаем, сами не местные!
— Вообще-то это не я придумал, — сказал Стас, изо всех сил стараясь не показать своего счастья. — Одна знакомая посоветовала.
— Знакомая, говоришь? — Шеф поднял брови и озорно ухмыльнулся. — Ты с ней дружи, с такой знакомой. Интересная должна быть девушка!
— Оригинальная дева! — подытожил Вадим. — Ну и молодежь пошла! Я потрясен. И похожа как две капли! И математику знает! На, вот тебе — «Камел», с верблюдиком.
Вадим только что вернулся из Страсбурга, где ловил не то некий ген, не то вирус, не то ген вируса. Поймал, получил деньги и теперь радостно понтовался, изображая хозяина жизни. Голубая джинса, дороже среднестатистического делового костюма, классические марки сигарет, божественные английские чаи в пакетиках с неизвестными нам названиями, стопка номеров «Нэйчур» со статьей Вадима и соавторов. Картину портило лишь неистребимое Вадимово сходство с кем-то из великих одесских комиков. Южный акцент победить еще можно, но мимика непобедима.
— Ты пей чаек, пей! («Он у меня в комнате сидит и меня же еще и угощает!» — привычно возмутился про себя Стас.) Ты хоть понял, что она тебе все наврала?
— Так она наврала?
— А то!
— Почему?
— А вот с этим не ко мне. Мотивации женщин — это к психологам.
— Почему ты думаешь, что наврала?
— Да я не думаю, я знаю! Что тут думать? Сколько ей лет, твоей подружке, — семнадцать, восемнадцать? Ну пусть хоть пятнадцать. Вторая половина восьмидесятых — не клонировали тогда млекопитающих! Ни кошек, ни овечек, ни девочек. Ни в Америке, ни в Европе, ни в Китае, вообще нигде. — Вадим фыркнул по-ежиному. — Вот и все.
— Но ведь могли делать это неофициально, в какой-нибудь коммерческой фирме? Методика-то простая.
— Не могли, Стас! Не могли! Методика простая — если ее на бумажке изобразить в виде фигурок и стрелочек. Так на бумажке я тебе что хочешь нарисую, хоть Господа Бога, хоть Большой Взрыв, ну и что?
— Но может быть, кто-то сильно умный опередил свое время? Бывает же такое, сам знаешь!
— Бывает. — Вадим с достоинством проглотил намек на его юношескую великую, но непризнанную работу. — Однако не у них, а у нас. И не в этом случае. Я бы знал! Если это делалось именно так, как она рассказывала, — в частной лавочке за денежку, а не в подвалах ФБР, — я бы знал. О такой-то работе, елки зеленые!.. Да если бы и в подвалах…
— Ты все публикации отслеживаешь? По всему миру? И пятнадцать лет назад отслеживал?
— Такого уровня — да. Их отслеживать не надо: если и прозеваешь, расскажут! Ты пойми, сейчас не девятнадцатый век, чтобы такие достижения пропадали безвестно. Ну, допустим, в восемьдесят пятом не заметили — заметили бы в девяностом. А уж если бы в девяностом прозевали, то сейчас, после Уилмута со товарищи, поднялся бы вселенский хай: ага, дескать, они не первые со своей овцой! Сам знаешь, нас хлебом не корми, дай поспорить о приоритетах.
— Погоди, так разве на животных этого не делали? Лягушек клонировали, я читал…
— Ох, не говори мне таких ужасных вещей! Лягушек! Амфибии выводятся из икры, или на химфаке этому не учат? Там имплантации нет, беременности нет, там нет проблем!
— А суррогатные матери? — Стас уже все понял, но удержаться не мог. — Они же давно…
— При чем тут это? Суррогатные матери, Стас, — Вадим стукнул пальцем по столу, — вынашивают детишек из пробирки. Нормальных детишек, полученных из яйцеклетки и сперматозоида и похожих соответственно на маму и папу… или, скажем, на маму и донора, или на папу и доноршу. Но обычных детишек, а не клонов писателей!
— Вот именно. Ты бы видел ее! — Стас отхлебнул чаю. — Абсолютное сходство. Один к одному — Мэй Стоун. Я чуть в дерево не врезался.
— Внимательней надо быть за рулем. Не на девушек смотреть, а на дорогу. Да, сходство — это бывает. У папы в Керчи был кореш — вылитый Шикльгрубер, Адольф. Не повезло мужику. Усы он брил, конечно, а с волосами был полный абзац: острижется под машинку — похож, отрастит подлиннее — еще хуже… И так бывает. И как только не бывает!
— Слушай, но я своими глазами видел фэна Мэй Стоун, который ее поджидал!
— Стас, я тебя умоляю! Что ты видел? Юношу, который кого-то ждал? Кто тебе сказал, что он именно ее ждал? Она же и сказала. А ты и поверил. То же самое и с математикой: ты перед ней соловьем разливался, она кивала красивой головкой, а потом задала первый попавшийся вопрос.
— Не первый попавшийся, а очень хороший, — мрачно поправил Стас. — В самое яблочко.
Вадим усмехнулся и спросил, подмигнув:
— И что ты вообще так волнуешься? Сколько ей лет, говоришь?
— Семнадцать-восемнадцать, а что?
— А тебе сколько?
— Пошел ты в баню!
— Понял, иду. — Вадим изобразил обиду, но с места не тронулся. — Однако же девы нынче пошли!
— Да… И наверное, ты прав.
— Я всегда прав. Это мое имманентное свойство. Ты вот лучше журнальчик возьми, — Вадим положил перед ним «Пентхауз», — чем ерунду всякую думать… А что это у тебя в сумке? «Третья стража», что ли, вышла?! Ну-ка, дай посмотреть!
Куда только подевалась вальяжность без пяти минут нобелевского лауреата… Ухмыляясь, Стас смотрел, как Вадим открывает глянцевую обложку, перелистывает тонкие сероватые страницы, одобрительно хмыкая и укая, потом закрывает и тут же открывает сзади, чтобы посмотреть анонсы будущих книг издательства.
— Оп-па!
Господин ученый остолбенело уставился на страницу с рекламой. Стас тоже заглянул через его плечо — и сперва не поверил глазам. Вадим уже трясся от смеха и колотил Стаса по спине в знак полного восторга, а Стас снова и снова вчитывался в короткий текст.
«СКОРО! Юлия Дмитриева. «В девятой сфере». Возрождаются лучшие традиции классической НФ. Этот роман — не продолжение и не подражание, и все-таки надежды читателей, ожидающих новой встречи с героями Глубокого Космоса, не будут обмануты». Репродукция обложки: мужик в скафандре, с несчастной физиономией, звездное небо, и в нем — подозрительно знакомый аппарат, похожий на бабочку или, как говорилось в оригинале, «на проекцию созвездия Ориона». И малюсенький, с почтовую марку, портрет авторши. Поворот в три четверти, взгляд вниз.
Стас уже сам хохотал, не успев даже понять, над чем смеется и что, собственно, черт побери, происходит. Оторвите мне руки и ноги, если это нарушение авторских прав: в анонсе ни слова о Мэй Стоун, возрождать традиции классической НФ — дело ненаказуемое, космическое будущее принадлежит всем писателям, его не запатентуешь, а имеет ли право молодой писатель лицом походить на классика — про это в законах ничего не сказано. Если кто здесь и нарушил авторские права и прибег к плагиату, так это фирма, создавшая клон… «Что я несу? — опомнился Стас. — Вадим же мне объяснил, что она наврала про клон!»
— И что фантастика ей неинтересна — тоже, значит, наврала, — продолжил он. — И про мехмат наврала! А про литагентов говорила правду? Или врала? Но, главное, зачем?
— Зачем? Стас, я тебя люблю, — объявил Вадим, утирая глаза. — Подумай головой: они же не могут официально объявить, что у них, мол, контракт с клонированной Мэй Стоун. Их же на смех подымут! И заодно по судам затаскают за использование чужого имени в коммерческих целях. Значит, им нужен миф. Пиар — это паблик рилейшн, паблик рилейшн — это народное мнение, а народное мнение — страшная сила. Любое вранье, любая ерунда на равных правах с установленными фактами, и в суд не подашь — не на кого. Вот взять тебя. Ты кому, кроме меня, про нее рассказывал?
— Ну, тебе, Андрею, Илье. Еще одному, ты его не знаешь. Больше никому. Да кому это интересно?!
— Во! — Вадим стукнул пальцем по столу. — Рассказал всем, кому интересно, что по Москве бродит клон Мэй Стоун. А они рассказали другим. Кто-то посмеялся, кто-то поверил, но все запомнили. Да и не ты один был ее жертвой, я думаю… Пора, пора вводить выпускной экзамен по биологии! Беспредел полный: людей с высшим образованием дурят, как первоклассников! И ведь ты-то сам книжечку купишь, когда выйдет, хотя бы из любопытства? Будешь смеяться, но я куплю!
— И я куплю, — признался Стас, поднося спичку к горелке.
Ему было смешно, но и до чертиков досадно. Вроде бы пустяк, не стоит таких эмоций, а вот досадно, хоть плачь, и никакой юмор не помогает. Девчонка насмехалась над ним, с грустным лицом рассказывала сказки, а про себя потешалась, что большой дядя всему верит. Он ее подвез, посочувствовал, напоил чаем, а мог бы мимо проехать — делать ему больше нечего, подвозить всяких соплячек… Да не в этом суть. Стыдно это — врать людям, используя их симпатию и сочувствие, вот что. Так нищие на вокзале делают, но не интеллигентные люди. Так и скажу, если вдруг встретимся. Клон она, видите ли! Бедняжечка, блин!
Но что-то еще его беспокоило, не укладывалось в голове. А Вадим молчал, но, когда вода в колбе запела тоненько, сказал:
— Ты подумай: внешне она похожа на Мэй Стоун — это полбеды, но ведь она к тому же еще и сочинительница! Я не знаю, что у нее в этих «девятых сферах», но то, что она для тебя напридумывала, — это вполне. С интригой, с подробностями — фантастика, однако. Нет, пускай она, пользуясь своим сходством, выбрала тему книги, продумала всю эту жульническую рекламную кампанию. Но сочинительский талант — он либо есть, либо нет, говорю тебе как генетик. Вот это как следует понимать? При полном внешнем сходстве еще и такая же одаренность?!
— И что по этому поводу скажет биология? — вяло отозвался Стас.
— Ты можешь злорадствовать, химик, — помолчав, заявил Вадим, — но биология в моем лице не скажет абсолютно ничего. Если вообще мы признаем это за факт — существование идентичных копий, не связанных родством.
Вадим уселся поудобнее на высоком табурете и отхлебнул чаю. Похоже, «абсолютно ничего» грозило обернуться небольшой лекцией.
— Насколько я знаю, у других видов, кроме нашего, такие факты не отмечены. Хотя насчет зверей можно спросить у лошадников. Или, скажем, у кошатников. Но относительно двойников среди людей сведений масса. Эта твоя парочка или, куда ни шло, тот самый дядя Вова из Керчи, — кстати, я сейчас вспомнил, он работал оформителем в клубе, хотя пейзажей вроде бы не малевал. Да если вспомнить, сколько на эту тему понарассказано и понаписано, от самых низких жанров до самых высоких, то признай: ведь не на пустом же месте все это возникает, есть какая-то первооснова… Так вот, подобная идентичность в рамках биологической модели беспричинна. А если мы примем, что беспричинных явлений не бывает, то тогда мне придется говорить сейчас не как биологу. По крайней мере, не как лояльному дарвинисту-эволюционисту.
Вадим выжидательно умолк. Стас кивнул, давая другу позволение говорить не как дарвинисту. И тот сразу же продолжил:
— Что, если структура вида, стабильность генома держатся на этих копиях, как на опорных точках? Допустим, при рекомбинации некоторые сочетания генов имеют преимущество — не спрашивай, как это может быть. Скажу неправильно, но для тебя понятно: если представить все процессы в хромосомах как химические реакции, то сочетание генов, характерное для двойников, которое воспроизводится якобы случайно, — это будет энергетический минимум. А нужно оно для того, чтобы противостоять изменчивости, — чтобы люди оставались людьми, а не превращались в суперхомо, или в тау-китян, или — вторично — в обезьян. Обрати внимание, тут нет ничего от случайности: это не тупое копирование первой встречной особи, а закономерное воспроизведение некоего образца… М-да. Ты, химик, понимаешь, какую страшную ересь я сейчас несу? Все это махровый идеализм, а еще и без малого креационизм, так что, если будешь кому-то пересказывать, на меня не ссылайся. Чуешь, чем это пахнет — воспроизведение образца? Заданного кем-то, не будем уточнять кем.
Вадим выдержал еще одну паузу и вздохнул, поскольку даже на его последнюю роскошную провокацию собеседник никак не отреагировал.
— И заметь вот что: мы не можем оценить истинное значение феномена, так как нам неизвестно, сколько на свете живет похожих людей! Это если один из двоих — знаменитость, то другой еще имеет шанс узнать, что у него есть или был двойник. А если я, например, похож на какого-нибудь голландского фермера, вкалывавшего в позапрошлом веке на своей ферме в Оранжевой республике, а ты, допустим, — идентичная копия бандюги-викинга из команды Харальда Черного, и вы оба, как две капли воды, похожи на ныне живущего безработного бостонца…
Стас открыл было рот, чтобы словесно определить более вероятное местонахождение Вадимовой точной копии, но сказать не успел. Вошел аспирант Паша.
— Здрасьте. Стас, а тебя тут спрашивала… — Пашка сделал паузу и многозначительно закончил: — Девушка. Симпатичная. Коса вот досюда, — повернулся и показал докуда. — Передать ничего не велела. — И скрылся за дверью.
— Интересно, — сказал Вадим ему вслед.
— Ага. Слушай, надо бы… Николай Борисыч говорил, чтобы я с ней… ну, насчет функции. Я сейчас.
Стас вышел за Пашей в коридор. Вадим расслышал его голос: «А давно?.. А что сказала?..» Хмыкнул и, вытаскивая из коробочки новый чайный пакетик, повторил сам себе:
— Интересно… Интересно, что Мэй Пинетти рассказывала о себе этому Стоуну… кто бы он ни был?
⠀⠀
Оставалось почти семьдесят лет, но что можно сделать за такое ничтожное время?..
— Можно хотя бы посуду помыть. Не дожидаясь, пока жена вернется с работы, — послышался Людочкин голос из кухни.
Федор понял, что произнес эту фразу вслух.
— Я начал новый рассказ, — громко пояснил он и мышкой аккуратно выполнил команду «сохранить». Затем откинулся на спинку кресла и скосил глаза. Желтый огонек на корпусе системного блока исправно мигнул.
Писать на компьютере Федор начал недавно. На всякий случай он еще раз нажал «сохранить» и крикнул в сторону кухни:
— Как ты находишь: по-моему, удачная фраза для начала?
Кухня не ответила. А вот справа послышался скрип. Федор обернулся и внимательно посмотрел в тот угол комнаты, где делала уроки Катюша. Вместо письменного стола использовалась бабушкина швейная машинка — антикварная, с ножным приводом. Катюша, как обычно, поставила валенки на педаль и теперь задумчиво раскачивала колесо.
— Тебе что-то не нравится? — сухо поинтересовался Федор.
Катюша подняла на него глаза и откинула с лица челку.
— Пап, ну ведь такое начало уже было.
— Ложь! — охотно возразил Федор. — Ты имеешь в виду мою повесть «Трое в шлюпке, не считая бластера»? Э… Вот: «Нас осталось трое, но что мы могли сделать с боевым марсианским крейсером?» Но это совсем другая фраза!
— «Космолет делал триста парсеков в секунду, но куда можно добраться на такой ничтожной скорости?» — монотонно пробубнила Катюша и уткнулась в учебник.
— Н-да! — Федор задумался. — Я и забыл про этот рассказ… Ладно, уговорила. Начало мы немного изменим. — Он склонился над клавиатурой, стер первую фразу и набрал: «Капитан Шумов вздохнул и дернул рычаг тревоги. Вот уже триста лет экипаж спал в анабиозе, но разве можно хорошо выспаться за такое…»?
На миг прервавшись, Федор посеменил под столом валенками и придвинул вертящееся кресло поближе к экрану. При этом он, видимо, задел один из шнуров, потому что экран потух и лампочки на корпусе компьютера тоже погасли.
— Бляхи драные! — невольно вырвалось у Федора.
— Федор, не смей при ребенке! — послышался старческий голос.
Федор, поморщившись, обернулся. Мама, укутавшись в плед от горла по самые валенки, сидела в кресле перед телевизором. От телевизора по полу стелился длинный провод от наушников, но сейчас наушники на голове Елены Викторовны были слегка сдвинуты набок. То есть одним ухом она внимательно слушала, что происходит в комнате.
— Мама, ты смотришь свой сериал — вот и смотри, — раздраженно сказал Федор и нырнул под стол в паутину шнуров.
— Мать не затыкай! — ответствововала старушка и сдвинула наушник и со второго уха тоже. — Ты что, рассказ новый задумал?
— Может быть, даже повесть! — сразу же откликнулся Федор из-под компьютерного стола.
— Про космос и марсиан, — подсказала Катюша. — И капитана Снегова. Или Громова. Про торжество человеческого разума и силу человеческой воли… Бабушка, всё как обычно, чего ты волнуешься?
Возня под компьютерным столом немедленно прекратилась. В комнате воцарилась зловещая тишина.
— Помолчи, Катерина, не мешай папе работать! — выговорила Елена Викторовна почти испуганно.
Наконец из-под стола появился Федор.
— В такой атмосфере работать невозможно! — заявил он. — Но я все равно напишу роман! И не про марсиан. Нет! И не про космос! — Тут Федор почувствовал неожиданное вдохновение. — Я напишу про гномов-викингов, летающих на диких стрекозах! Фэнтези! Получу гонорар. Застеклю балкон. Устрою себе личный кабинет. И чтоб вас всех…
— Катерина, молчи! — предостерегающе зашипела Елена Викторовна.
— А я чего? Я и так молчу, — сказала Катюша. — На балконе сейчас хорошо. Тепло. У нас и в квартире очень тепло. Очень.
— Катерина! — крикнула Елена Викторовна.
В коридоре зашуршали валенки, и в комнату вошла Людочка, на ходу вытирая руки полотенцем.
— Что случилось, Елена Викторовна, что вы так на ребенка кричите? — спросила она.
— Федор пишет новый роман, а Катя мешает! — пожаловалась Елена Викторовна.
Возникла пауза. И потом:
— Ах, новый роман! — ледяным тоном произнесла Людочка. — Наш старый роман уже напечатан, наверно? Мы уже, наверно, гонорар получили? И теперь в ближайшие три месяца мы пишем новый роман?
— Ну, может быть, рассказ, — смутился Федор.
— Рассказ, — сухо подтвердила Людочка. — Наверно, у нас есть контракт с издательством? Наверно, у нас аванс большой?
— Контракта пока нет. Там будет видно. Ну, «Химия и жизнь» напечатает. Там всегда достойное печатают. Вот Руслана недавно напечатали. Я завтра позвоню Руслану и…
— А я, дура, надеялась что ты наконец позвонишь Валере, — сказала Людочка.
— Кому? Валере? Это зачем? — насупился Федор.
— Затем, что вы с ним учились вместе.
— И что?
— Затем, что он, может быть, возьмет тебя в свою фирму. Хоть на месяц. Поработать для разнообразия. А потом снова пиши романы.
— Я? В рекламную контору Валеркину? Сочинять идиотские ролики про йогурт? На полный рабочий день?! — Федор развернул кресло и уставился на Людочку.
— Нет, что ты, как я могла такое подумать! — Людочка вытирала руки полотенцем, не глядя на Федора. — Мы же великие писатели, куда там полный рабочий день, какой там йогурт!
— Люда! — просяще-угрожающе проговорила Елена Викторовна.
— Идите ужинать, Елена Викторовна, — вздохнула Люда. — Катя, Федя, идите ужинать.
— Спасибо, что-то не хочется, — процедил Федор сухо и повернулся к экрану.
— Федя!..
— Не хочется, — повторил Федор со значением.
За спиной прошуршали три пары валенок. Семья перебралась на кухню, плотно прикрыв за собой дверь. Федор закусил губу, положил руки на клавиатуру и набрал: «Гномики, летящие в пустоту. Роман… До фамильного замка оставалось лететь сантиметров семьдесят, но что можно разглядеть с такого далекого…»
За спиной послышался хлопок. Федор испуганно нажал «сохранить» и только после этого обернулся.
В центре комнаты, прямо в воздухе, висело небольшое блестящее веретено, похожее на здоровенную каплю ртути. Веретено набухало, увеличивалось в размерах, наконец его поверхность лопнула и оттуда появилась нога в черном ботинке и обтягивающей синей штанине. Нога была явно женская. Федор поморгал. Из ртутного веретена выбралась высокая полная дама в синем комбинезоне с непонятными нашивками. На ее шее странно смотрелся мужской галстук. Лицо у дамы было суровым. В руке — небольшой планшет.
— Гугов Федор Семенович? — то ли спросила, то ли уточнила дама, одной рукой демонстрируя планшет, а другую заученным жестом прикладывая к большой нашивке на груди. — Международная налоговая инспекция.
— В чем дело? — тупо спросил Федор.
— По нашим данным, вы получали незаконным путем многочисленные гонорары за рекламу от гражданских фирм, — заявила дама. — По закону Земной Федерации от 13 мая 2089 года вам предоставляется право добровольной регистрации гонораров с удержанием 67-процентного налога, включая государственную пошлину и юридическое пожертвование. В противном случае, согласно статье 11 гонорарно-трудового кодекса…
— Гонорары? — удивился Федор.
Дама внимательно оглядела комнату.
— К вам что, пока никто не приходил? — в свою очередь удивилась она.
— Кто приходил?
— Зайду позже! — сообщила дама, развернулась и шагнула прямо внутрь блестящего веретена.
Веретено исчезло с тихим хлопком. Федор еще несколько минут неподвижно смотрел в то место, где оно только что было. Затем он закрыл глаза, потряс головой и снова повернулся к экрану. И тут же снова услышал хлопок.
Веретено снова висело в метре надо полом. Из него буквально вывалился серьезный молодой человек в деловом костюме и шлепнулся на пол.
— Прошу прощения, — улыбнулся он, поднимаясь на ноги. — Гугов?
— Гугов, — кивнул Федор.
— Табачная фабрика «Сайк», — Молодой человек достал из кармана пиджака плоский блестящий квадратик и протянул его Федору.
Федор осторожно взял квадратик и с недоумением уставился на него. По поверхности скользило изображение летящей пачки сигарет. Оно было объемным и находилось словно внутри квадратика.
— Визитная карточка! — догадался Федор.
— Совершенно верно, — кивнул молодой человек. — Обычная визитная карточка. Вы удивитесь, но у нас сейчас две тысячи сто пятый год, и объемная полиграфия…
— Две тысячи сто пятый! — восхищенно прошептал Федор. — Так вы все из будущего?!
— Из будущего. С большой просьбой. Вы сейчас начали писать рассказ, который станет самым знаменитым фантастическим рассказом планеты.
— Э-э-э… — опешил Федор.
— Не скромничайте! — Молодой человек поднял руку: — У меня к вам всего одна просьба. Не могли бы вы упомянуть в рассказе пачку сигарет «Золотой Сайк»? Просто упомянуть!
— Ну-у-у, почему бы и нет, — пробормотал Федор.
— Спасибо! Всего доброго!
— Стоп! Погодите! Что вы имеете в виду? Я не занимаюсь рекламой. Я вам не продажный журналистишко какой-нибудь. Я — писатель!
— Конечно же писатель! — радостно кивнул молодой человек. — Вот и пишите! Вам что, трудно просто упомянуть?
— Нет, ну это же получается…
— Подумайте о своих героях! — перебил посетитель и протянул руку, словно хотел отобрать свою визитку. — Они у вас будут курить всякую дрянь. Возможно, даже без фильтра. Так пусть лучше курят хорошие, фирменные сигареты! «Золотой Сайк». Логично?
Федор перевел взгляд на чудо-визитку и на всякий случай крепче сжал ее в руке.
— А, так, значит, просто упомянуть? — переспросил неуверенно.
— Просто упомянуть! — подтвердил молодой человек.
— Ну, это совсем другое дело: просто упомянуть.
— Вы даете слово? «Золотой Сайк»! Да?
— Да, — покорно подтвердил Федор. — Но…
— Удачи вам! — воскликнул молодой человек. — Вы гений!
Последние слова он произнес, когда из веретена торчала уже одна его голова, а через секунду блестящее веретено растворилось в воздухе. Визитная карточка так и осталась зажатой в руке Федора. На ней, из угла квадратика в угол, летала, кружась, крохотная пачка сигарет.
— Чудо! — прошептал Федор.
Но тут снова раздался хлопок. На этот раз в комнате воцарилась миловидная девушка в коротком платьице. В руке у нее был объемный мешок.
— Здравствуйте! — пропела она. — Я представляю фирму «Край-йогурт».
— Федор Гугов, писатель, — кивнул Федор.
Девушка воровато оглянулась по сторонам и протянула Федору пакет. Он оказался довольно тяжелым.
— Что это? — спросил Федор шепотом.
— Десять тысяч ваших долларов! — также шепотом ответила девушка и заговорщицки подмигнула.
— Моих? — изумился Федор.
— Теперь — да! Не бойтесь, это обычные ваши доллары.
— Обычные — в каком смысле?
— В смысле — ваших годов выпуска!
— За что? — спросил Федор, хотя уже начал догадываться.
— Просто напишите, что обычно на завтрак он ел «Край-йогурт». «Край-йогурт»! Потому что именно в нем содержится необходимый комплекс целебных витаминов!
— Кто ел? — не понял Федор.
— Не важно — кто! — горячо зашептала девушка. — Пусть даже отрицательный герой!
— А не получится ли так, что это будет как бы… реклама? — спросил Федор смущенно.
— Ну так ведь это как бы не за спасибо, — проговорила девушка тихо, но отчетливо.
Пакет сильно оттягивал ладонь. Федор кивнул:
— Договорились. Будет сделано!
Девушка немедленно исчезла. Федор тут же подскочил к шкафу и бросил пакет на груду старых вещей. Едва он успел захлопнуть дверцы, как в комнате снова послышался хлопок. На этот раз из веретена появился пузатый мужик в блестящем комбинезоне совершенно небывалого покроя — казалось, весь костюм состоит из складок.
— Чем могу помочь? — спросил Федор.
— Брат! Сволочь! Поддержи отечественного производителя! — прохрипел мужик.
— Подробнее? — деловито кивнул Федор, усаживась в кресло.
— Тульские космические яхты, — сообщил мужик. — Конечно, дизайн у нас плоховат. Зато запчасти дешевые. Ведь наша, отечественная штука! Напиши, что он у тебя летел на яхте «Тула-101 8А»!
— Сколько? — Федор прищурил один глаз.
— Чего — сколько? — удивился мужик.
— Денег даешь сколько?
— Каких денег, сволочь? — Мужик похлопал глазами.
— Наших обычных долларов.
— Брат, ты чего, сволочь? Я бы тебе выписал кредитку хоть на пять сотен! Но ты ж ее не отоваришь в вашем времени!
— Стодолларовыми банкнотами — тридцать тысяч долларов! — заявил Федор и сам испугался такой цифры.
— Где ж я тебе возьму? — огорчился мужик. — Тульский краеведческий музей грабануть, что ли? Ну найду тебе пару бумажных банкнот, ну потрясу коллекционеров… Так они же будут фальшивые, сволочь!
— А ты найди настоящие, — посоветовал Федор.
— Брат, те, что у нас в музее, — настоящие, а у тебя они будут фальшивые! Потому что в твоем времени ходят оригиналы с теми же номерами, ты тупой, что ли? Вдруг поймают тебя, сволочь?
Федор похолодел.
— А чего ты мне хамишь? — крикнул он неожиданно высоким голосом.
— Я ж владелец Тульского космостроительного, — заявил мужик. — Потому и хамски разговариваю. Не ясно, что ли?
— Да мне плевать, кто ты! — отрезал Федор. — А разговаривать изволь вежливо.
— Ты, наверно, не в курсе. У нас к клиенту посылают рекламных агентов. Мальчики-девочки на побегушках — вот они вежливые. А в особо торжественных случаях едет сам владелец фирмы. Он всегда говорит хамским тоном, чтобы сразу было понятно, что он — не агент. Это ж знак уважения, сволочь!
— Ясно, — сказал Федор. — Сволочь!
— А я-то чего сволочь? — опешил мужик.
— Это знак того, что я, великий писатель, с тобой лично разговариваю, а не через своего агента.
— О, сечешь, братан, сволочь! — обрадовался мужик и энергично хлопнул Федора по плечу. — А мне говорили, что вы, древние, совсем дикари!
— Так вот, сволочь, — продолжил Федор, — чем ты мне можешь быть полезен?
— Чем могу — помогу, — кивнул мужик и достал из складок костюма планшетку — небольшой квадратик. — На вот.
— За визитку меня купить хочешь, сволочь? — усмехнулся Федор. — Я что, по-твоему, похож на человека, который за рекламу берет сувениры? Думаешь, я не знаю, сколько стоит реклама?
— Дубина! Какие сувениры? Это твой рассказ! Да ты пальцем листай, пальцем!
Федор пригляделся. На белом квадрате виднелись буквы. «Летящие в пустоту. Рассказ. Оставалось почти семьдесят лет анабиоза…» Федор положил палец на текст, сдвинул, и тот послушно пополз вверх.
— Отличная штука! — воскликнул Федор.
— Ну вот я и думаю: чего ты будешь сам пыхтеть, сочинять? — кивнул мужик. — Ты ведь уже сочинил один раз. Перепишешь теперь — и готово. Только поправь там название яхты: вместо «Рейхсваген» напиши «Тульского космостроительного завода». Договорились, сволочь?
— Пока, сволочь! — кивнул Федор.
Мужик исчез. А Федор крепко задумался. И даже не сразу заметил появление следующего посетителя. Это оказалась еще одна симпатичная девушка — из табачной фирмы, выпускающей сигары «Дронт». Название сигар, равно как и самой фирмы, было Федору неизвестно, но девушка объяснила, что такой фирмы в его времени еще нет — она появится через двадцать лет в Лондоне. Девушка мило щебетала и даже подарила Федору пачку фирменных сигар. Наконец Федор перебил:
— Итак, чем могу быть полезен? — И со значением добавил: — Сволочь.
— О, вам знаком деловой этикет? — удивилась девушка. — Извините, но генеральный директор господин Бульман так занят, что…
— Что вы хотите, чтоб я сделал, сволочь? — снова перебил Федор.
— Ничего! — замахала руками девушка. — Совершенно ничего! Просто ничего не меняйте в рассказе!
— Пока нет никакого рассказа, — напомнил Федор.
— Вы написали… Вы напишете рассказ, где капитан крейсера будет курить сигары «Дронт». Этот рассказ станет знаменитым. Вы прославитесь, Я вас прошу лишь об одном — ничего не меняйте! Вас будут просить изменить название сигар на другую марку, но не соглашайтесь!
— Так, — сказал Федор. — А что произойдет, если я изменю название?
— Во-первых, наша фирма потерпит серьезные убытки…
— И как это будет выглядеть? Люди перестанут покупать ваши сигары?
— Вы не понимаете! — Девушка вдруг всхлипнула. — Когда после разговора с вами я вернусь в мое время… там многое может измениться! В библиотечных базах будет измененный рассказ… Моя фирма окажется разорившейся… Я останусь без работы… — Девушка расплакалась.
— Хорошо, — сказал Федор нервно. — Обещаю! Капитан крейсера будет курить сигары «Дронт».
— Спасибо вам! — Девушка бросилась к Федору, чмокнула его в губы и исчезла в блестящей капсуле.
— Но матросы будут курить «Сайк»! — закончил Федор и задумчиво добавил: —А вообще-то я собирался писать про гномиков…
Он склонился над клавиатурой, открыл новый файл ОБЕЩАЛ.DOC и написал в столбик: Сигары «Дронт», Тульский космостроительный завод, Край-йогурт — питательные витамины…
За спиной раздался хлопок, и в комнату шагнул статный седовласый мужчина.
— Добрый вечер, урод! — проговорил он с сильным немецким акцентом.
— Добрый вечер, сволочь, — откликнулся Федор, не поворачиваясь. — Ты какой фирмы директор?
— «Рейхсмобил». Мы производим космические яхты.
— Может, «Рейсваген»? — вспомнил Федор.
— «Рейхсмобил», — уточнил посетитель. — Никогда не слышал про «Рейхсваген».
— Странно, — покачал головой Федор. — Ну а про Тульский космостроительный завод слышал?
— О да, — кивнул директор.
— Так вот, я с ним уже договорился. Извиняй, брат.
— Мы можем уладить этот вопрос! Я готов обсудить ваши условия и…
— Пошел вон! — перебил Федор.
— Но…
— Вон отсюда!
Директор исчез.
— Много тут вас, халявщиков! — пробурчал Федор. — Надо брать взятки эликсиром бессмертия, например!
— Ага, взятки! — раздалось за спиной.
Федор обернулся и увидел знакомую даму из налоговой инспекции.
— Что вы делаете без ордера в квартире классика мировой литературы? — рявкнул Федор.
— Согласно закону Земной Федерации от 13 мая 2089 года…
— …вы имеете право врываться в частные квартиры граждан и требовать выполнять несуществующие пока законы? Кто вам вообще дал мой адрес?
Дама смутилась:
— Ваш адрес взят из открытого литературного источника.
— А именно?
— Из воспоминаний вашего современника. Руслан Горошко, «Мой друг Федор Гугов».
— Сволочь Руслан! — сказал Федор с чувством.
— Я прошу вас перечислить названия фирм, которые пытались заключить с вами незаконные гонорарные соглашения, — потребовала дама.
— Уходите или я вызову милицию! — зловеще произнес Федор. — Нашу, современную милицию.
— Э-э-э! — укоризненно произнесла дама. — Писатель называется. Совесть эпохи! Правильно вас в книге Горошко описал. Такой и есть!
Дама исчезла. Поток посетителей продолжился. Поначалу Федор денег не брал, боялся подделок. Зато стал обладателем упаковки омолаживающих таблеток, брелка-суперкомпьютера и множества других любопытных сувениров. Однако очередной посетитель принес с собой чемоданчик, в котором лежала ровно сотня тысяч долларов, и объяснил, что если банкноты с дублирующимися номерами существуют, то только в Южной Америке. Федор не сдержался и чемоданчик взял. Список обещаний рос. Последним, с кем говорил Федор, был угрюмый молодой человек, который ни о чем не просил, только принес обычную компьютерную дискетку и предложил Федору скачать рассказ напрямую в свой компьютер, чтобы не набирать вручную с планшетки. Дискетку парень унес обратно, сказав, что должен сдать ее в Политехнический музей. И перед уходом объяснил, что все происходящее называется «исторической рекламой». Обычной рекламе люди давно перестали доверять, поэтому каждая фирма стремится тайно разместить свою рекламу в прошлом. Но это — уголовно наказуемое дело, хотя доказать трудно. Парень посоветовал всех гнать прочь. А если не будут слушаться — пригрозить описать в рассказе, как их фирма пыталась разместить историческую рекламу в литературном памятнике прошлого. Скандал в будущем обеспечен, и такой фирме грозит ликвидация. С этими словами парень удалился, так ничего и не попросив.
Федор открыл файл, перекачанный с дискетки, и погрузился в чтение своего рассказа «Летящие в пустоту вместе с Упс». За спиной раздавались хлопки, но Федор, не поворачиваясь, произносил: «Историческая реклама запрещена!» — и посетители исчезали. Он не прочел еще и трети, а рассказ нравился все больше. Особо удачные фразы Федор перечитывал вслух, а пару раз от души расхохотался, удовлетворенно потирая руки. Ему всегда нравились свои тексты. Настораживало только многократное упоминание фирмы «Упс» по выпуску космического снаряжения — оно появилось в рассказе уже шестнадцать раз… Федор захотел сверить текст с той планшеткой, которую ему подарил владелец тульской фирмы, но тут выяснилось, что планшетка загадочным образом исчезла. Федор точно помнил, что перед появлением последнего посетителя — того самого хмурого парня, — планшетка была на столе.
— Сволочи! — выругался Федор. — Все сволочи! Стоит наклониться под стол, чтобы вставить дискету, так что-нибудь сопрут! Ишь, напихали в дискету своей рекламы! Кого обманывают? Гения! Живого классика! Я тебе покажу фирму «Упс»! Я уж непременно вставлю абзац о том, как рекламные агенты этой «Упс» являлись из будущего и приставали к моим героям!
— Ага! — раздался за спиной голос дамы-инспектора. — Пожалуйста, подробнее: кто именно на это раз приставал к вам с рекламой? Только поймите: текст — не доказательство, мне нужно ваше личное заявление!
Федор быстро протянул руку к старенькому монитору и свернул колесико яркости до минимума, чтобы дама ничего не успела прочесть.
— Историческая реклама запрещена! Никаких взяток не беру! — торопливо сказал он. Потом усмехнулся: — И где ваша логика? Если бы, предположим на секунду, я брал взятки, то с какой стати стал бы теперь выдавать вам названия фирм, заплативших мне?
— Откуда вам знать имена фирм? — удивилась дама. — Это уже наша работа найти преступников.
Теперь удивился Федор:
— Не понял. Они же мне называют имена своих фирм!
— А ваша логика где? — Дама укоризненно покачала головой. — Вы ведь знаете, как опасно вмешательство в прошлое, верно? Вы знаете, что историческая реклама запрещена, верно? Что это грозит фирме ликвидацией, верно? Так кто же станет просить о рекламе? Кто — ну?
— А… как же? — растерялся Федор.
— А ты и поверил? — неожиданно перейдя на «ты», произнесла дама и укоризненно покачала головой. — Это же не представители тех самых фирм к тебе являются, это их прямые конкуренты! Дарят сувениры, деньги дают фальшивые, да? Им ведь на руку, чтобы ты на конкретную фирму обиделся! А деньги-то — глянь на просвет: на них даже водяных знаков нет!
— Как это — нет?! — подпрыгнул Федор, но тут же спохватился: — И вообще — кто вы такая? В таком тоне с классиком не разговаривают!
— Дурачок, кто тебе сказал, что ты классик? — удивилась дама. — Писатель одного рассказа!
Федор поначалу растерялся, но ответ нашел достойный:
— Может, и одного, да знаменитого!
— Чем знаменитого? — усмехнулась дама, и на Федора накатило нехорошее предчувствие. — Чем знаменитого? Тем, что ты первым согласился на историческую рекламу? Ну вот потому и упоминают тебя во всех учебниках! И агенты к тебе валят — знают, к кому идти!
— Врешь! — заорал Федор и стукнул кулаком по столу. — Вон отсюда!
— Псих! — вздохнула дама и исчезла.
Странно, но посетители больше не появлялись. Федор проверил доллары — водяных знаков на них действительно не было. Расстроенный, он отправился на кухню, поужинал, ни с кем не обмолвившись ни словом, потом вернулся к себе и, присев перед компьютером, стал перечитывать свой готовый рассказ «Летящие в пустоту» о капитане звездного крейсера.
Тут неожиданно зазвонил телефон. Оказалось, сам директор издательства. Он спросил, нет ли у Федора нового рассказа. Мол, сборник горит, на днях надо сдавать, отпала чья-то повесть, нечем занять место, вот два рассказа Руслана Горошко пошли, и именно Руслан порекомендовал Федора как талантливого автора. В общем, если есть что-то свеженькое, то хорошо бы немедленно отправить через Интернет. Федор ухмыльнулся и пообещал. Именно немедленно.
Прошел месяц. Однажды Федор сидел дома. В одиночестве. Раздался знакомый хлопок, и снова появилось блестящее веретено. Из шара вылезла девочка-подросток — может быть, на год старше Катюши.
— Скажите — это вы писатель? — застенчиво спросила она.
— Да, — просто ответил Федор.
— Хорошая у вас книга, — сказала девочка и покраснела.
— Спасибо, я знаю, — просто сказал Федор. — Это злые языки ее ругают.
— Не верьте, — кивнула девочка. — Книга хорошая. Можно автограф?
— Можно.
Автографов у Федора еще никто никогда не просил. Девочка протянула ему небольшую планшетку.
— Как писать? — растерялся Федор.
— Меня зовут Инна.
— Нет, а писать чем?
— Пальцем.
Федор ткнул указательным пальцем в планшетку, и там появилась черная точка. Тогда он уверенно вывел; «Инне от классика с наилучшими пожеланиями!»
— Спасибо огромное! — сказала девочка.
— А чем вам так понравился мой рассказ «Летящие в пустоту»? — неожиданно для себя спросил Федор. — Неужели одной рекламой? Ведь нет же?
— Какой рассказ? — удивилась девочка. — Я только книгу читала.
— «Трое в шлюпке, не считая бластера»? — оживлся Федор.
— Нет… — прошептала девочка.
— Может быть, «Триста лет в анабиозе»? «Покорители астероидов»? «Прощай, галактика»?
— Нет… — Девочка совсем смутилась.
— Так что это за книга? — в упор спросил Федор.
— У вас же только одна книга. Про знаменитого писателя. «Мой друг Руслан Горошко», мемуары.
— Что-о-о? — подпрыгнул Федор и чуть не заплакал от обиды. — А мне сказали, что я прославился в будущем! Что я классик! Что мой рассказ вошел в учебники!
— Всякое может быть, — тихо, но гордо сказала девочка. — Один вам одно скажет, другой другое. Будущее разное бывает, меняется оно. Время на время не укладывается. Бывает, съездят люди тайком в прошлое, изменят там какую-то мелочь. Возвращаются — а реальность совсем другая!
— Аты чего в прошлое шастаешь? — рявкнул Федор.
Девчонка спокойно глянула на него и мотнула челкой.
— Я с родителями поругалась! Достали они меня! Из дому ушла. И вообще весь мир — дерьмо!
— Что, и в будущем все так плохо? — насторожился Федор.
— Хуже некуда! Школа задолбала. Завуч — дура. Парня подруга увела… — Девочка потупилась и продолжила тихо: — Я взяла у отца ключ от лаборатории. Обманула охрану. Включила установку. Вот, попала в прошлое… Подложила Пушкину слабенький патрон, чтобы он Дантеса не убил. Украла донос из жандармерии, чтобы Ульянова с Троцким не повесили в 1907 году. Ну и на обратном пути по мелочам. С Эйфелевой башни плюнула. У вас автограф взяла… Я ж не знаю, какие события на самом деле значимые, а какие нет. Может, что-нибудь сработает. Вот тогда родителям пиндык будет! И Танька у меня теперь попляшет, воображала!
Девочка шагнула внутрь веретена и исчезла, а Федор схватился за голову и осел на пол.
Через несколько минут в прихожей раздался звонок. Федор отрешенно поднялся и пошел открывать дверь. На пороге стоял Руслан.
— Привет! Чем занят? Я так, мимо проходил, — сказал он и показал Федору книжку в мягкой обложке. — Наш сборник вышел, ты в курсе?.. Я тебе, Федотыч, как друг скажу: ты сам-то вообще понял, что написал? Как такой бред пропустили? Вот просто наугад любой абзац… — Руслан действительно наугад раскрыл книжку: — «Капитан облизнул банку «Край-йогурта», чтобы с нее не капало на пиджак «Флоренцо», хорошо сидевший на его плечах, а затем, вынув из кармана зажигалку «Пико», прикурил сигару «Фронт» и обернулся головой к штурману, стоявшему перед ним и курившему пачку «Золотого Сайка», одетому в костюм, которые покупает себе в сети фирменных магазинов «Лайк-салон» с пятнадцатипроцентной скидкой…» — Руслан помолчал. — «Обернулся головой» — это сильно, старик! Не говорю уж о прочем, то есть об этом маскараде. Ты что, пьян был?
— Понимал бы чего! — кашлянув, начал Федор хмуро. Потом продолжил, уже более уверенно: — Веду эксперименты с образами. Постсмодерн в фантастике.
— А! Эк тебя… Ладно, в дом-то пустишь?
Только тут Федор заметил, что все еще стоит в проеме двери, заслоняя Руслану путь в квартиру.
— В дом — тебя? — зловеще вопросил он. — Пошел прочь! Времечко на времечко раз от разу не укладывается! — Затем оглушительно расхохотался и погрозил Руслану пальцем: — Мы еще поборемся! Мы еще поглядим, чей друг про кого мемуары напишет! — И захлопнул дверь.
Руслан озадаченно вздохнул, но тут дверь перед ним опять распахнулась.
— Я автограф девчонке дал! Теперь пиндык родителям! — И Федор снова захлопнул дверь.
Руслан пожал плечами и стал спускаться по лестнице. Но дверь за его спиной распахнулась еще раз:
— Думал, так просто? Мы еще поборемся! Нас не запугать! Мы еще напишем! Мы еще сами плюнем с Эйфелевой башни! — грохотало на лестнице. — Ха-ха-ха! Только гномики! Вся надежда на гномиков!
⠀⠀
Парнишка в длинном, похожем на шинель, пальто маялся у телефонных автоматов, с мольбой вскидывая глаза на каждого, кто подходил позвонить:
— Пожалуйста! Ни копейки! Срочно надо! Прошу вас! Карточку!..
Чутких, однако, не находилось. Карточки нынче дороги, да и поди разберись с ходу — действительно срочно ему надо или так, поразвлечься?
Павел остановился, переложил в одну руку набитые продуктами пакеты и начал рыться в карманах, проклиная погоду и свою толстую зимнюю куртку. Неужто дома забыл? Но нет, вот она, карточка.
Набирая номер, он скосил глаза на горемыку в длинном сером пальто. Губы у пацана дрожали — вот-вот заплачет. И вся его поза, робкая и отчаянная одновременно, вызывала смутное сочувствие.
Убедившись, что дома занято, Павел вздохнул и протянул карточку:
— На, только недолго: семь единиц осталось.
Парнишка просто расцвел. Худое усталое лицо осветилось такой радостью, что Павел невольно улыбнулся. Надо же, как мало нужно для счастья!
Прикрывая микрофон ладонью и бросая по сторонам весело-настороженные взгляды, парень коротко поговорил с кем-то, повесил трубку и вернул карточку:
— Большое спасибо!
— Да не за что, — будто очнулся Павел, осознав, что, пока машинально наблюдал за этим случайным знакомцем, продолжал думать о Лутовинове.
Юрка (он же для подчиненных Юрий Сергеевич Лутовинов) работал с ним бок о бок уже пятый год, и никогда, как знал Павел, у него не было денег. Мало того что он платил алименты на двух детей от двух браков и содержал нетрудоспособную мать, Юрка к тому же регулярно становился жертвой каких-то аферистов, проигрывал в лотерею, его обворовывали в метро и даже однажды ограбили — дома, средь бела дня. В общем, явно невезучий человек: живет в крохотной «хрущобке», ходит в одних и тех же старых джинсах, экономит на сигаретах и постоянно по мелочам одалживается у сослуживцев… Оставалось лишь жалеть его, заходить по-соседски (благо жили на одной улице), опять же по мелочам одалживать деньги и давать советы.
Однако единственное, в чем Юрке несомненно повезло, так это в личной жизни. Наконец-то! Еленка, его третья по счету жена, буквально сдувала с него пылинки, никогда не пилила, к детям была внимательна и, главное, работала, как папа Карло, чтобы семья окончательно не загнулась с голоду.
И вдруг Юрка разбогател. Внезапно, то есть за один день, а точнее, чуть ли не за один час! Вот так. Еще вчера он клянчил на сигареты, а сегодня уже бегает в обнимку со строительным подрядчиком и ищет хороший кирпич для постройки нового дома. «Ролекс» на руке блестит. Куртка новая из светлой телячьей кожи, явно из очень дорогого магазина. Ботинки сверкают. Приехал на работу на такси, двух часов не высидел и сорвался, предварительно обзвонив несколько мебельных салонов. Жена Еленка за ним заехала в такой дубленке, что все бабы в конторе зеленью покрылись. И ни гугу, откуда все это.
Павел, конечно, вопросов не задавал. Трепались о погоде, рассказывали анекдоты, курили вместе, как прежде, и… и все. Но что-то стало явно не так: прежний, привычный Юрка Лутовинов будто перевоплотился в совершенно другого человека. Прошло немного времени, и Павел подумал с грустью, что в скором времени он непременно уволится. Зачем ему теперь эта работа и эта зарплата? Смешно.
Итак, парнишка отдал ему карточку, сказал «Большое спасибо!» — и глянул как-то выжидающе. — Да не за что, — кивнул Павел, вставил карточку в прорезь автомата и снова набрал свой домашний номер. Занято. Ну ясно: вечно она с кем-то треплется, хоть от телефона отказывайся!
Явно успокоившись, парень терпеливо дожидался, когда он оставит свои безуспешные попытки дозвониться домой.
— Извините. Я бы хотел отблагодарить вас. Если можно.
— Нельзя! — тут же отреагировал Павел и вновь нагрузил руки тяжелыми пакетами. — Я тебе просто так карточку дал, и не надо мне твоих благодарностей.
— Как не надо? Надо! — убежденно проговорил тот. — Меня, кстати, зовут Альген. Немного странное имя, правда?
— Имя как имя. — И пошел прочь.
Однако обладатель странного имени и не думал отставать.
— Подождите, — заговорил, шагая рядом, — ну почему вы отказываетесь? Вы даже не знаете, что я хочу предложить! Это очень интересно.
Павел притормозил, устало улыбнулся:
— Сынок! Я ж говорю: мне ничего не надо. Что ты хочешь? У меня времени нет, извини. У меня дочь завтра замуж выходит, вон, продукты закупаю, потому что жене нельзя тяжелое поднимать. Ну, не до тебя мне.
Этот парень, назвавшийся Альгеном, кивнул:
— А, понимаю. Конечно. Я просто не вовремя… А знаете что? Я дам вам свою визитку.
— Зачем?
— Вы сможете мне позвонить.
— На черта мне тебе звонить?
— Одно желание. Ваше одно желание. И нет проблем! Вы пока подумайте. Сегодня пятница, да? Вот — до двадцати вечера воскресенья. Дальше нельзя. И рад бы, да никак.
Павел остановился — и рассмеялся:
— Ты что, золотая рыбка? А если я пожелаю миллион долларов?
— Да хоть два миллиона! — Альген сказал это спокойно, при том пожав плечами — дескать, ну что тут такого! — Любую сумму в любой момент в любой валюте. До конца жизни. Скажите — я сделаю.
Да, такой разговор может позабавить даже усталого городского мужика, возвращающегося домой с тяжеленными пакетами в руках. И потому Павел даже улыбался. Ведь нечасто можно встретить на улице такого смешного психа.
— Все, что угодно? — уточнил, с трудом подавляя усмешку.
Парень ничуть не смутился:
— Естественно. Но только одно желание. Именно одно ваше желание! Ну есть же у вас же какая-нибудь заветная мечта?.. Вот моя визитка.
На белом картонном прямоугольничке было написано:
«(077)11111111111-555-22. Альген».
И все.
— Что это за номер? — Павел удивленно воззрился на парня, но тот уже уходил, его сутуловатая спина мелькала где-то впереди в вечерней городской толпе…
⠀⠀
Жена, в фартуке поверх тренировочного костюма, листала на кухне кулинарную книгу. Дома царил грандиозный беспорядок. Где-то в недрах квартиры возилась дочь, гремя дверцами шкафов и напевая песенку. Орал телевизор. Пахло какими-то специями, тушенкой и освежителем воздуха, будто где-то раздавили гнилой апельсин.
Его приходу, когда он вошел и в изнеможении опустил сумки на пол прихожей, никто не обрадовался, лишь жена оторвалась от книги и спросила, купил ли он майонез. Дочь вообще не высунулась.
Павлу хотелось есть. Принять ванну. Полежать — и чтоб никто не трогал. А вовсе не чистить картошку и вытирать пыль ради завтрашних гостей.
— Паш, надо бы еще шампанского взять, — деловито сказала жена. — Гостей будет двадцать человек, а у нас… И хлеба, черного и белого. И маринованных огурцов.
— Денег уже нет. — Павел разулся, повесил куртку и понес сумки на кухню. — Я и так все ухлопал.
— А занять? — Жена с надеждой поглядела на него.
— У кого?! — Он разгружал покупки, и тут его осенило: ну конечно, у Юрки!
— Разве только у Лутовинова, — предположил осторожно.
— Да откуда у него деньги? — удивилась жена.
Тут в кухню вошла дочь, уже заметно беременная, в растянутом джемпере, коротко поздоровалась с отцом и схватила из вазочки горсть печенья.
— Юль, ты ж скоро в дверь не пройдешь! — с жалостью сказал Павел. — Как ты потом худеть будешь?
— Во-первых, меня Миша и такую любит, — гордо отозвалась дочь, — а во-вторых, это печенье диетическое, в нем калорий нет.
«И такую любит, — мысленно повторил Павел, заталкивая в морозилку купленных кур. И усмехнулся про себя: — Когда-то я тоже любил твою мамашу «и такую». Во всяком случае, думал, что люблю. И куда все это подевалось?.. Бедный Мишка! Парню двадцать два года, а уже, считай, отец семейства. В аспирантуру теперь не пойдет. Подрабатывать станет. Как и я в свое время. Все по кругу, эх!..»
Идти к Лутовинову не хотелось (ну, неудобно!), но изобретать какие-то другие способы добычи денег не было ни сил, ни желания. Будь что будет.
На улице быстро темнело, сыпал снег. Павел вошел в знакомый подъезд, позвонил, и тут же в глубине квартиры расслышал быстрый топоток. Вот и Еленка — открыла, сияя:
— Здравствуйте, Павел!
Он еще не успел толком поздороваться, как уже оказался втянут за руку в крошечную прихожую, увешанную псевдоафрикан-скими масками, а дальше освобожден от куртки и шарфа.
— Не разувайтесь, прямо так! А Юрик сейчас придет. Он ненадолго, к маме. Она в клинике лежит, доктор обещал ее через месяц на ноги поставить!
В комнате, заметил Павел, появились обновки — ковер и пылесос.
— Пока наш дом строится, мы решили на время тут остаться, — объясняла Еленка, расставляя на круглом столике чайные чашки. — Зачем лишний раз переезжать, правда? А Юра, кстати, уходить с работы собрался, он вам не говорил? Отдохнуть ему надо. А как у вас дела?
Павел сидел за чайным столиком и улыбался этой прелестной девушке, расслабленно думая о том, до чего же она славная и какие у нее красивые глаза, волосы и руки. Ему нравились молодые женщины, особенно вот такие — простенькие, живые и общительные.
— Дочь замуж выходит. Завтра, — добавил. — А вообще все по-старому.
— Дочь? Замуж? — удивилась Еленка. — Сколько же вам лет, если у вас дочь такая большая?
— Пятьдесят три, — вздохнул Павел. — Сыну моему двадцать девять, а дочери двадцать пять.
— Вы хорошо сохранились, — заметила Еленка. — Я думала, вам меньше.
— Ну, спасибо! — И Павлу стало даже весело…
Юрка появился минут через двадцать, довольный и немного пьяный. Он бурно обрадовался гостю и даже полез обниматься, чего никогда раньше не делал. Расцеловал Еленку. Достал из сумки шампанское и шикарную коробку шоколадных конфет. Уселся. Его лицо раскраснелось от мороза, глаза весело блестели, однако Павел уловил какое-то смутное, исходящее от него беспокойство, какое-то нездоровое возбуждение, и было ли это вызвано алкоголем или неожиданно свалившимися деньгами, он не понял.
Немного посидели просто так, болтая за жизнь. Еленка принесла пиццу размером с хороший поднос, миску крабового салата, фрукты и пирожные в большой розовой коробке. Юрка жадно ел все это, почти не разбирая.
Через полчаса вышли покурить на замусоренную лестничную площадку, и там, смущаясь, Павел высказал свою просьбу, готовый в любую секунду отступить и обратить все в шутку.
Юрка улыбнулся:
— Конечно, Паш, о чем ты! — И буднично залез в карман брюк, будто собираясь достать зажигалку. Но то, что он вынул оттуда, повергло Павла в шок: это были, да, деньги, но новенькие, словно только что отпечатанные: большая пачка в банковской упаковке. Именно большая — а ведь еще за секунду до этого карман ничуть не оттопыривался: Павел заметил бы.
— Держи. — Юрка вложил толстую пачку ему в руку и почему-то покраснел.
— Да-а!.. — ошарашенно пробормотал Павел. — Теперь ты у нас совсем счастливый.
— Знаешь, да! — тихо, но горячо заговорил Юрка. — Теперь — да. Сам не понимаю. Мне как раз денег и не хватало для полного счастья. Честно говорю. Мне почти сорок пять. Всю жизнь вкалывал. Сначала одну семью содержал, квартиру кооперативную им сделал, машину купил, гараж. Потом вторая семья. Ну, понимаешь: ребенка — в спецшколу, в бассейн, жене — шубу. Опять машина, опять мебель. Никогда для себя не жил. Бегал, бегал — как пацан, ей-Богу. Но вот, Еленку нашел — птичку мою. Нашел, а даже колготки приличные не мог ей купить. Ты понимаешь!.. Рехнусь, думал. И вот… привалило. Вот это!.. Я всю ночь не спал — все сидел рядом с Еленкой и думал о том, что теперь мне больше ни черта не надо. Хоть в Африку с ней съездим, например, — ведь столько мечтали! Фильм снимем про слонов… Ты думаешь, я богатым быть хочу? Унитаз золотой себе поставить? Нет! Просто копейки надоело считать.
Павел вздохнул, спрятал в карман куртки Юркины деньги и вдруг — даже сам не ожидал — стал рассказывать о своем сегодняшнем странном знакомом, об Альгене, и даже вытащил из кармана его визитку с невероятно длинным телефонным номером.
Юрка побледнел. Это произошло так внезапно, что Павел за него испугался: не сердце ли?
— И что? Ты будешь звонить? — Голос у Лутовинова странно изменился, стал неестественно высоким и хриплым.
Павели искренне отмахнулся:
— Да ну брось! Просто забавный сумасшедший. Ты-то как, в норме?
— В норме, — ответил Юрка, вытирая вспотевшие руки о рубашку. Потом спросил: —У него еще спина такая… сутулая, почти с горбом? Да?
— Ну вроде того.
— Ясно.
— Что ясно? — не понял Павел и вдруг осекся. Альген, непонятный, странный Альген у телефонных автоматов, клянчивший у прохожих карточку…
— Да, все он может, а карточку купить не может, — услышал Юркино бормотание. — У него там, под пальто, может, крылья, как думаешь? Уж больно горб странный… Ладно, ладно… Я поначалу тоже подумал, что он шизик. А потом, дома, напился и позвонил. Прикола ради. Это было с месяц назад.
— И?
— И! — усмехнулся Юрка. — И — вот. — Помолчал и тихо повторил то, что Павел сегодня уже слышал, там, у телефонных автоматов — Только одно желание, и нет проблем.
— Значит? — еле выговорил Павел.
— Значит, — вздохув, подтвердил Юрка. — Как и было обещано: нет проблем.
— А Еленка знает?
— Конечно, а как же!
— А! — теперь вздохнул Павел. — Своей бы я не рассказал…
Помолчали. Потом Павел сказал:
— Мне пора, Юра. Отдам, когда смогу. Постараюсь побыстрее.
— А! — отмахнулся Лутовинов. — С ума не сходи. Я за них не вкалывал. Теперь это для меня не важно.
— Я все равно отдам.
— Как знаешь.
На том и расстались.
Он шел домой. Мысли путались. Значит, все правда. Юрка это доказал. Любая сумма в любой момент в любой валюте — кажется, ясно. Но разве такое может быть?..
У сияющих, словно вход в рай, дверей ресторана «Золотой лотос» толпились иномарки. Сколько их развелось в Москве в последние годы! Еще вчера все были равны (некоторые, правда, равнее), и вдруг повырастали, как грибы, фирмы и фирмочки, откуда-то взялись их стремительно богатеющие хозяева на «мерседесах» и других иномарках, замелькали непонятные слова. И кругом — деньги, деньги. Неужели все эти люди в один прекрасный день выручили у телефона-автомата сиротливого паренька со странным именем?
Павел закурил и глянул на свои окна. Захотелось пива. И пока не подниматься туда, в квартиру, кипящую приготовлениями к свадьбе. Там не до него. Ах да, шампанского еще надо купить и хлеба — черного и белого…
Внезапно вспомнилось: далекое детство, ромашковый луг, божья коровка, ползущая по руке, песенка-считалочка: «Божья коровка, улети на небо, принеси мне хлеба, черного и белого, только не горелого». Да, вот такое простое желание — хлеба! Простое как детство. Да, всего лишь хлеба, а не денег…
Ну ладно, а что теперь делать-то? Рассказать обо всем жене? Нет, нельзя. Позвонить прямо сейчас этому Альгену? Надо подумать. Хотя что тут думать! Одно-единственное желание? Естественно, деньги. Их всегда не хватает, всегда они нужны до зарезу!
Так, но… Деньги хороши для таких, как Юрка. Он ведь счастлив. Еленка — молодая, красивая, любит его, воркует нежно, по щеке гладит. Им вдвоем интересно и легко. А теперь, с деньгами, и вовсе нет проблем.
«А я? — И Павел невесело усмехнулся. — Мне-то они что дадут? Радость? Полноту жизни? Ну, на месяц, два, три — вполне возможно. А потом я сойду с ума».
Хмурясь, он зашел в супермаркет и остановился у богатого прилавка винного отдела. Хорошенькая продавщица улыбнулась и спросила: «Что желаете?» Да, вот если бы влюбиться до чертиков, подумал Павел, глядя на нее, влюбиться, чтобы душа пела, чтобы просыпаться с улыбкой, чтобы свою любимую на руках носить!.. Но тогда не нужен никакой Альген. Душу надо иметь, здоровую, живую, молодую. И все получится без волшебства.
Ведь была же когда-то любовь, была когда-то девочка, и все получалось светло. Где она сейчас? Увели. А кто в этом виноват? Ясно, что вовсе не соперник. Ведь она сама предупреждала: меня уведут, Пашка, смотри. А он все ждал чего-то, цеплялся за миражи. И ее действительно увели. Семь лет прошло, она счастлива и любима, все у нее хорошо.
Может, пожелать, чтобы она вернулась? И на миг просветлел: конечно! Вот что надо попросить! Она вернется, и все будет прекрасно. Да, но… Она же любит этого… своего мужа, по любви к нему и ушла, мужчину в нем увидела, а не тряпку. Идеал свой. Поэтому будь хоть сейчас мужиком, Павел, если тогда не смог, не трогай ее, насильно мил не будешь…
Он вздохнул, укладывая холодные бутылки в сумку, и пошел к выходу из супермаркета.
Метель усилилась, задул ледяной ветер. Многоэтажный дом мерцал огоньками, как новогодняя елка. Оставалось купить хлеба, и все — домой.
Может, счастья для детей пожелать, думал он, направляясь к своему подъезду? Пусть хоть у них все будет хорошо. Пусть дочь не превратится в такую же, как ее мать, а сын перестанет пить. Пусть живут долго.
Да, но… сколько же можно жить ради детей? Взрослые лбы, дочь вон с животом ходит, у сына двое гавриков, лысеть уже начал… Нет, просить надо для себя. Только для себя. Иначе, что же, так и помереть без подарка в жизни?..
⠀⠀
Жена резала картошку для салата «оливье», глядя одним глазом в телевизор. Дочь снова жевала, накручивая волосы на бигуди. Воняло жареным луком.
Павел затолкал бутылки в холодильник и со вздохом облачился в фартук. Завтра тут соберутся гости, аж двадцать человек, гудеть будут до ночи, а месяца через четыре родится внук, и с ним надо будет гулять. Круглые сутки слушать его вопли, потому что молодые планируют жить здесь. Снова, как в молодости, ходить, задевая головой развешанные пеленки. Снова плохо спать.
Может быть, попросить квартиру?
— Давай, чисти яйца, — буркнула жена, пододвигая к нему миску.
Павел уселся за стол и вдруг подумал: а что, если пожелать, чтобы эта проклятая баба, эта смертельно надоевшая дура, у которой души не больше, чем у тряпичной куклы для заварочного чайника, чтобы она прямо сейчас, сию же минуту, наконец исчезла куда-нибудь и больше никогда не появлялась в его жизни?
Он даже заулыбался от этой мысли. Взять и позвонить Альгену. Вот прямо сейчас. Она даже не успеет понять, в чем дело: исчезнет, и все.
Да, но… неужели для такой простой вещи, как избавление от постаревшей жены-дуры, обязательно нужен волшебник?
Нет, несерьезно. Потому что при чем тут Альген? Ведь нет ничего проще: развестись, разменять квартиру, заработать деньги, а там, глядишь, еще и появится кто-то, с кем не в тягость будет просыпаться.
А если снова стать молодым?
А может быть, все-таки деньги? С ними жить гораздо легче…
⠀⠀
На следующий день была свадьба, и он хорошо надрался на пару с женихом, тщедушным мальчишкой в круглых очечках, которого ему было жалко куда больше, чем собственного сына. В самый разгар веселья они остались одни на кухне и закурили, тупо глядя друг на друга.
— Слушай, — начал Павел, стараясь говорить внятно, — а если бы тебе предложили… ну, сказали, что сбудется твое самое заветное желание, что бы ты пожелал?
— Я? — Мишка покрутил головой. — Денег. Много.
— А зачем тебе деньги?
— Чтобы не работать. Я учиться хочу. А потом построил бы себе лабораторию, специалистов нанял.
— А еще чего ты хочешь?
— Любви, — неожиданно сказал Мишка.
Павел ни о чем больше не спросил. Да, старо, старо, как мир, все понятно…
На следующий день нудно болела голова, ничего не хотелось. Только одно терзало: звонить или не звонить?
Он остался один: жена ушла к кому-то в гости, а дочь с мужем отправились в магазин. Павел придвинул к себе телефон, подумал и набрал номер.
— Ниночка, это я, Павел.
— О! А это я! — Женский голос, немного сонный, воркующий, прятал сладкий зевок. — Здравствуй, Паш. Как твое ничего? Не болеешь?
— Спасибо, пока нет. — Он просто слушал ее голос, закрыв глаза и представляя себе ее лицо, блестящие светлые волосы, нежные руки, улыбку.
— А у меня грипп, — поделилась она по-свойски. — Ужас, вторую неделю валяюсь.
— Да ты что!
— Ну, не страшно — поправлюсь. Лучше уже… А ты что — чего-то хотел?
— Не поверишь: просто поговорить. Спросить тебя. Можно?
— Спрашивай, конечно.
— Нина, а что бы ты попросила, если бы тебе предложили исполнить одно, только одно желание?
— Вечную молодость, — без колебаний ответила она. — Для себя и Виктора.
— Я серьезно.
— И я серьезно! У него вчера седой волос появился. И у меня, должно быть, скоро появится. Не хочу. Пусть мы всегда будем молодыми. А остального сами добьемся. Вот так… А ты бы что попросил?
— Чтобы ты вернулась, — усмехнулся Павел.
— Поезд ушел, — вздохнула Нина, но явно без печали.
— Ладно, Нин, спасибо. Можно тебе еще позвонить?
— Да ради Бога.
— Я надеюсь, не помешал своим звонком?
— Конечно, нет. Звони еще, если захочешь. Ну, счастья тебе!
Счастья? — подумал он, повесив трубку. А ведь верно! Просто счастья!..
К вечеру вернулась жена и тут же уселась перед телевизором смотреть фильм. Павел достал из холодильника остатки свадебного торта и налил себе чаю. Но вскоре не выдержал. Слишком давило. Встал и вышел в прихожую, к телефону. Достал из кармана визитку со странным номером. Набрал его.
— Алло! — донесся из каких-то звонких глубин молодой радостный голос.
— Это Альген?
— Да. А вы тот человек, у которого дочь вчера вышла замуж? Я вас узнал. Ну как, вы определились?
— Нет… Понимаешь, нет!
— Это бывает, — согласился Альген и умолк, ожидая.
— И что мне делать? — сокрушенно заговорил Павел. — Понимаешь, я уже всю свою жизнь передумал. И если бы я точно знал, чего хочу, то добился бы этого без твоей помощи. Да вот не знаю — чего хочу, не знаю.
— И хотите узнать?
— Да! — почти выкрикнул Павел.
— Если я правильно понял, — тут же подхватил Альген, — вы хотите, чтобы сбылось ваше самое заветное желание, но не можете его сформулировать?
— Да. Верно.
— Что ж, ладно. Но не будете жалеть? Тогда все. Я понял.
Короткие гудки. Павел удивленно поморщился и снова набрал номер, но механический голос сообщил, что такой телефон не существует.
Павел прошелся по квартире. Потом прилег. Дрожали руки. Вслушиваясь в себя, он пытался понять, какое все-таки желание живет в самой глубине его души. Нет, ничего не получалось… А если, испугался, он хочет кому-то смерти?
Заметался в невольном ужасе, вскочил, сглатывая комок в горле. Побежал в ванную. Судорожно открыл кран, заранее морщась от мысли, что сейчас кран пронзительно завизжит: этот дефект уже давно так и не мог устранить ни один водопроводчик.
Вода полилась без звука.
Павел снова и снова крутил кран, закрывал и открывал его, пускал то холодную, то горячую воду, но визга не было.
В это невозможно было поверить. Смешно и горько. После такой вот жизни, после стольких похороненных надежд и стольких разочарований сбылась наконец заветная мечта. Которая свелась к тому, чтобы перестал визжать какой-то паршивый кран в ванной!..
Дочь нашла его поздним вечером. Он сидел там же, на кафельном полу, подтянув к груди колени, и тупо смотрел на кран, из которого извергалась мощная струя воды. Сидел и плакал.
Он был счастлив.
⠀⠀
Самолет не бывает живым.
Самолет не может знать, что такое любовь.
Самолет суть холодный металл.
Самолет — всего лишь машина.
Каким бы он ни был, старым или новым,
из ткани или из жести,
самолет — это не просто машина.
Мы не сомневаемся, что в среднем девять из десяти наших читателей (и те, которые еще «надежды питают», и уже миновавшие этот этап бытия) скажут вполне уверенно: «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери — одна из любимейших ими книг. Так вот: «Маленький принц» был написан в 1942 году — то есть ровно 60 лет назад. Дата, конечно, не круглая, но для всех нас, любящих Экзюпери, все-таки значимая.
А за несколько лет до того, конкретно в 1938-м, им была создана «Планета людей»…
Военный летчик Антуан де Сент-Экзюпери погиб в небе над Корсикой 31 июля 1944 года. Ровно 58 лет тому назад. Тоже дата (ибо вы сейчас держите в руках июльский номер «Химии и жизни»), хотя и не круглая опять же…
Так кем он был по сути — профессиональным писателем или профессиональным летчиком? Ответ на этот вопрос в годы Второй мировой войны попытался дать еще один француз, и тоже несомненно великий, — Шарль де Голль. «Либо пусть он пишет, либо летает» — вот смысл высказывания лидера Сопротивления… Да, не слишком любезно, мягко говоря. Ну, недолюбливал де Голль Экзюпери, это известно. Может быть, потому, что последний мог и писать, и летать, а генерал, пусть и великий, не мог этого понять?
Это понимаем мы. Поэтому сегодня и решили напомнить о тех самых датах. О великом писателе, для которого летать значило жить. И не только в снах, а наяву.
Рассказ нашего молодого автора, сегодня дебютирующего на «Литературных страницах» «Химии и жизни», именно об этом. О человеке, который, если он одухотворен, может, казалось бы, невозможное. И тогда мир ему в помощь.
Где тут фантастика, где реальность?
⠀⠀
Двигатель жалобно всхлипнул и окончательно заглох.
Что может быть страшнее лопасти, которую ты видишь? Когда под тобой десять тысяч футов ветра, а руки не знают, что дергать — бесполезное зажигание, штурвал или свой собственный член? Наверное, ничего. Исходов два, один из них летален.
Странно. Перед вылетом Тони еще раз все проверил. И даже не потому, что не доверял бортмеханику… Наверное, этот парнишка сидит сейчас в кафе, потягивает легкое вино и закручивает очередной роман с какой-нибудь впечатлительной мадам… А ты — здесь, в этой самой кабине, откуда видно полнеба и еще чуть-чуть.
Тони потеребил лапку бензонасоса. Иногда помогает. Мысленно отсчитал пятнадцать секунд, повернул ключ. Что-то щелкнуло, застонало, одна лопасть благополучно ушла вниз, на ее место пришла другая, но так и не соизволила убраться. Зараза. Их всего три, они дробят окружность на равные части и толкают воздух. Благодаря этому мы летим, а не падаем.
Стрелка на шкале неумолимо ползла к отметке четырех с половиной. Внезапно Тони стало абсолютно все равно, заведется строптивая машина или нет. Скорее всего, не заведется. В ушах — тишина, перед глазами пляшут искры, а сам он — как рыба в аквариуме. Который летит вниз. На сотни миль вокруг раскинулись пески, в кабине теплело.
Когда пропеллер крутится, есть право выбора, есть шансы и варианты. Сейчас вариантов только два: либо машина садится, либо… Сверху пустыня похожа на море, и, когда под тобой вибрирует твое кресло, в голову лезут самые интересные метафоры. А когда все молчит, а эти дюны несутся тебе навстречу, пустыня больше всего походит на гигантскую пилу, которая неумолимо приближается к твоему аппарату с полными баками.
Тони чувствовал себя так, будто под кожу загнали лед. Жидкий лед. Одревеневшие руки вцепились в штурвал, глаза судорожно искали подходящую площадку. Восемьдесят миль в час.
Там, где не ступала нога француза.
Там, где ленивые вараны показывают друг другу язык.
Там, где солнце и песок рождают воду, которой нет.
Где днем чувствуешь себя яичницей, а ночью — Дедом Морозом.
Штурвал на себя. Не закрывать глаза. С солью проблем не будет.
⠀⠀
Тони очнулся от невыносимой духоты в кабине. Казалось, всё вокруг плавится: одежда, стекла приборов. Между ног расплылось вонючее пятно — мокрый спутник смерти. А как же иначе, черт побери? Когда вот-вот уйдешь, твой организм желает оставаться чистым, как в день рождения.
Ну вот ты и сел, чудик!.. Шлем отправился под кресло, а руки рванули затвор фонаря кабины. Да здравствует жизнь! Да здравствует моча!
В мутном стекле кабины мелькнула голова с кляксоподобной стрижкой. Конечно, это никак не вязалось с образом прилизанно-благообразного Тони, скажем, где-нибудь в кафе, поскольку сейчас он был «Тони После Того Как У Него Заглох Чертов Двигатель Прямо в Небе»…
Ему неслыханно повезло: машина умудрилась сесть на крошечном пятачке между дюнами. Под ногами хрустел песок вперемешку с солью. Обилие колючек, и это радовало: возможно, здесь есть вода. В общем, неплохое местечко для ремонта птички Мари. Да, именно так — птички Мари: перед тем как испытывать машину, он дал ей это имя. Теперь птичка Мари испытывала его… Рука потянулась в нагрудный карман и выудила оттуда маленькую записную книжку с огрызком карандаша.
Тони забрался под крыло, хотя в этом пекле смысл тени испарялся. Ощущение рождественского гуся, которого сунули в духовку… Потом из кабины извлек термос, из другого нагрудного кармана — стальную фляжку коньяка. «От лучшего друга Леона на вечную память».
— Термос и пустыня, — рассмеялся Тони. — За тебя, Леон.
Да, смешно: брать с собой горячий чай, чтобы не замерзнуть ТАМ, и пить его ЗДЕСЬ, где можно вскипятить воду прямо на песке. Черт, а ведь всего полчаса назад у него был совсем другой расклад. Либо удачная посадка, либо смерть. Все определяет Шанс. Сейчас он почти такой же, как и был, лишь слегка поменялись условия задачи: либо птичка Мари взлетает, либо Тони остается в пустыне навсегда. Когда слишком часто встречаешься с костлявой, постепенно начинаешь привыкать к ее присутствию. Иногда она приходит в образе «фоккера», который садится тебе на хвост и вышивает имя фюрера на стабилизаторе. Иногда — в виде мальчишки бортмеханика, который что-то забывает. Взорваться в воздухе или даже разбиться — страшно, но быстро. Однако сейчас, в первый раз, костлявая явилась в виде пустыни, неисправного самолета и термоса с чаем (единственным запасом воды на ближайшие три дня). Интересно, как это: умирать в пустыне? Это очень долго?
— Пошел к черту, нытик! — ухмыльнулся Тони. — За тебя, птичка Мари! — Он сделал еще глоток и слил остатки чая в термос. Мало ли что.
Коньяк и полсигареты сделали свое дело. Захотелось спать — просто лечь, привалившись к покрышке колеса, и отключиться… Давным-давно, когда Тони еще и мечтать не смел, чтобы хоть разок посидеть за штурвалом, был у него друг. Точнее, старый Ренар был не просто другом — он был всем: воздушным змеем, который всегда взлетал; игрушечной яхтой, которая шла против ветра; добрым советом, после которого все сложное в три минуты становилось простым. Ренар говорил: «Если ты что-то не можешь сделать сейчас — значит, ты обязательно осилишь это потом. Сначала ты должен научиться думать, а потом делать».
А думать сейчас есть над чем. Первое — определить, на каких же параллелях и меридианах он, Тони, застрял. Второе…
⠀⠀
— Дядя Ренар, а он правда будет летать?
— Все змеи до этого летали, а наш вдруг сделает штопор? — Старик качает головой. — Обижаешь, друг.
Они сидят под каштанами, те зажигают свечи. Просветы между листьями заливает небо, по-весеннему фиолетовое, — его постепенно заполняют светляки звезд. Тони все время ловил себя на одной и той же мысли: он ни разу не видел, как они туда прилетают. Вроде бы смотришь на кусочек полотна, там ничего нет — ну, иногда проплывет облако, совсем как борода Ренара, — и все. Но стоит на секунду оторвать взгляд, а светлячок уже там. И ничего с этим не поделаешь.
— Делал я змея, только он не хотел летать, — вздыхает Тони.
— Это потому, что ты неправильно подобрал рейки, понимаешь? Они должны быть ровные, а ты вон каких коряг настругал. Кривые, как моя жизнь.
Тони смеется — он нередко смеется, когда остается вместе со стариком. Мамы часто нет дома, а одному там делать нечего. Серебристую бороду Ренара всегда видно: он живет в своем домике рядом, и Тони ему как родной, и мама — как блудная дочь. Он смотрит на нее сурово: никто не смеет так смотреть на маму. А старик может. И смотрит — она опускает глаза.
— А если одна половинка будет тяжелей другой, он никогда не взлетит, — поясняет Ренар.
— Почему?
— А почему одноногие не могут ходить без костылей?
— А…
Очень скоро становится так темно, что старик зажигает керосинку. Естественно, доделывание змея откладывается на завтра, и сейчас старик и мальчик ждут. Тони ждет свою маму. О стекло лампы неистово бьются мотыльки, с каждой минутой их становится все больше, слышен треск, на траву падают живые головешки.
— Почему они летят прямо в огонь?
— Потому, что мы их обманываем. На самом деле они летят на лунный свет, летят как можно выше, а там… — Тут Ренар улыбается.
— Что — там?
— Не важно. Вместо своей луны они получают керосин.
— Жалко, — вздыхает Тони.
— Что ж, в твоих силах потушить эту лампу.
Тони до слез жаль мотыльков, он предпочитает сидеть в темноте. Звезды светят очень ярко.
— Дядя Ренар, а какие они — звезды?
— Гм… Знаешь, я сам над этим думал. Долго.
— И?
— И ничего путного не придумал. А ты как считаешь?
— Ну… наверное, это такие светлячки. Только они на небе.
— А почему же они тогда не двигаются? — смеется Ренар.
— Потому, что они далеко.
— А почему же мы их видим?
— Потому, что… потому, что они очень большие. Вот почему.
Ренар удивленно смотрит на Тони. И уже не смеется.
— Тони, я тебе совсем немножко соврал. Я знаю, что такое звезды. Они такие же большие, как та земля, на которой ты сидишь. А от нас до них — миллионы миль.
— И там кто-то живет?
— Наверное. Я там не был… Кстати, вон твоя мама. Нам пора…
⠀⠀
Он развел огонь невдалеке от машины. Сухие колючки великолепно горели. Тысячу раз он слышал, что ночью в пустыне очень холодно, но по-настоящему поверил в это только сейчас. И ему даже понравилось, что он здесь застрял: где еще можно увидеть такое огромное чистое небо? В городе его заслоняют дома, и разные неотложные дела, и женщины — и только здесь, абсолютно не опасаясь, что люди будут думать, можно лечь и смотреть. Наедине.
И все-таки, почему она заглохла? Машина новая, можно сказать, с иголочки. Крутить бочки, вязать мертвые петли Тони не стал: он и птичка Мари еще как следует не подружились. Может быть, все дело в системе зажигания? Вряд ли: утром повисшие лопасти еще пытались двигаться. А сдохшая система зажигания не способна сдвинуть их даже на дюйм. Значит, что-то не так с двигателем. О, это может быть все, что угодно: карбюратор, который полон масла, потому что залили не то топливо; свечи, которые вышли из строя; треснувший картер; цепь, разорванная пополам и застрявшая между шестернями, и на полном ходу они могут просто расколоться…
Перестань, сказал он себе. Наступит утро, ты раскидаешь железку и все увидишь. Ты попытаешься связаться с кем-нибудь по радио, которое специально ради этого случая выйдет из строя. Но сначала ты возьмешь в руки секстант и с точностью до минуты выяснишь, в какой именно точке Сахары тебя угораздило сесть…
Интересно, кто это придумал — собрать так много людей на одной планете? Если такой придумщик и был, то здесь он явно ошибся: каждому человеку нужна отдельная планета. Звезд полным-полно, и все они бесконечно далеки друг от друга, почти так же, как люди.
Интересно, а что может испытывать человек, который оказался один-одинешенек на планете? Или так: пусть на несколько мгновений каждый человек, живущий на планете Земля, окажется один на любой из этих, что над головой. Тлеющих карликов в расчет не брать, светила вроде Солнца — тоже… Конечно, эти люди испытают всю сладость и безысходную горечь одиночества. И сильно обрадуются, когда вновь обнаружат себя дома. Возможно, некоторые из них научатся ценить все, что угодно. Вплоть до земли, по которой ходят.
⠀⠀
— Посмотри, кто у нас теперь есть! — улыбается Ренар.
Рыжий комочек подозрительно принюхивается к Тони. То ли руки старика такие огромные, то ли зверек слишком маленький, но он в них помещается.
— Откуда?!
— Глупые люди разорили лисью нору. Он один остался. — Ренар нахмурился. — Будет у меня, пока не окрепнет настолько, чтобы жить в лесу.
— Чтобы потом пришли другие глупые люди?
— Не знаю. — Старик пожимает плечами. — По крайней мере, его место в лесу, и ничего ты с этим не поделаешь.
Тони удивленно смотрит на то, как Ренар кормит лисенка молоком из пипетки, и никак не может понять одного.
— Скажи, а для чего их убивать?
— Кто-то говорит, что они шастают по курятникам, другие — что влезают в амбары. В этом есть смысл, но, понимаешь, их шкурки стоят очень дорого. Эти шкурки очень любят надевать на шею и показывать остальным — на зависть.
— И это все? — еще больше удивляется Тони.
— И это все, — грустно улыбается старик. — Посмотри, он же просто чудо! Почти уснул, а у меня дело есть, пусть пока вздремнет у тебя на коленях.
Маленький лис сладко посапывает, и Тони кажется, что тот мурлыкает, но это только кажется. Странно, лис его ничуть не боится. Мальчик задумался: а каким образом Ренару все-таки удалось выручить этого маленького рыжего?
⠀⠀
Один, два, три, четыре, пять… Всего сто шагов от холма до холма. Даже если положить, что шаг Тони равен пяти футам, — птичке Мари для разбега нужна тысяча, и это при хорошем ветре. А здесь в два раза меньше… Он представил, как это будет выглядеть. Все очень просто: машина врежется в одну из этих песчаных горок, в лучшем случае — зацепит верхушку одной из этих песчаных горок. Выбирайте, господа вараны: Тони жареный, Тони под бензиновым соусом, Тони сушеный с песком…
Тебе не кажется, что плоских шуток в голове помещается немного больше, чем смешных?
Как раз подходило время обеда. Вернее, время поедания первой половинки первого бутерброда. В тени крыла, которая здесь все равно не имела смысла, на брезенте лежало несколько деталей. Тони долго разбирал и собирал их в надежде найти хоть какой-нибудь изъян. Ничего подобного. Бензонасос отвратительно идеален, все контакты и емкости — до умопомрачения чистенькие. Даже карбюратор выглядит вполне исправным: там нет той отвратительно-черной масляной жижи, которая мешает газовать. Двигатель птички Мари конечно же предстояло перебрать тоже: уж если ты думаешь, что все исправно, значит, ты должен найти еще что-нибудь, что наверняка отказывает. Таковым было это сердцеподобное создание.
С тех пор как он познакомился с Мари (нет, не с той, которая птичка, а с той, в чью честь), Тони начал питаться исключительно в ресторанах. Разумеется, за свой счет. В последнее время все друзья, знакомые, а также знакомые друзей стали считать его гурманом. Гурманом! — и он рассмеялся: если бы хоть один из них видел, с какой жадностью он сейчас вгрызается в эту половинку! Разрази их гром — он даже забыл помыть руки!.. Крошки падали на брезент — он подбирал эти крошки. Серебристый цилиндр термоса жег глаза, но открывать его Тони не стал. Потому что за первой кружкой незамедлительно последует другая, а ведь машина до сих пор в коме…
— Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Прием.
Тихий шелест помех в эфире. Неплохо для начала, можно попробовать и другие частоты.
— Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Прием.
Неожиданно кабину разорвал военный марш. Мрачный импотент писклявым голосом выкрикивал непонятные лозунги, а толпа вторила ему. Тони опять разобрало.
— Вот так всегда, мой милый Дольфи. Ты должен умереть, но тебя слышат все. Я хочу жить — и меня никто не слышит!
Тони ударил по приборной панели. Разбилось стекло тахометра.
Радио тут же смолкло, и любая попытка вернуть его к жизни терпела неудачу. Тони резал пальцы осколками стекла, бил ни в чем не повинный фонарь кабины, орал во всю глотку — и это тот самый невозмутимый пилот по имени Тони, которому смотрят вслед все женщины, потому что ему подвластно небо. Потому что он глядит прямо в глаза — честно, открыто и без тени стеснения. Потому что его пулеметы вспороли брюхо не одному «фоккеру». А сейчас он один на один с собой. Нет друзей, которые всегда хлопают тебя по плечу: мол, старик, не переживай, все будет а-ля Версаль — подумаешь, сегодня не заводится, завтра будет все по-другому! Нет и врагов, которые ненавидят и завидуют, пытаясь раздробить тебя на щепы и дюраль. Есть только Сахара — пустая и бездушная, ледяная и раскаленная, есть звезды — те самые, которые когда-то ты видел в каштанах, такие же бесконечно далекие. Она, пустыня, тебе не друг, и ты ей не враг, просто так получилось, вот и все.
Тони вытер слезы. Когда один — можно все. Время перевязывать раны. Время просить прощения у птички Мари, чей тахометр ты только что раздолбал.
Внезапно включилось радио. Сквозь треск помех отчетливо прослушивался голос, который никак не мог принадлежать мрачному импотенту. Голос был спокоен и тих. Но разобрать, о чем речь, никак не удавалось.
— Все будет хорошо, — вдруг услышал Тони напоследок, и тут же помехи вновь перекрыли эфир.
Внезапно вокруг потемнело и все наполнилось ветром и пылью. При малейшей попытке высунуться из кабины, рот и глаза забивал пескок. Тони понимал, что внизу, прямо под крылом, на брезенте, лежат очень важные детали его любимой птички. И что любой достаточно сильный порыв ветра может перевернуть моноплан как игрушку. И вообще, было бы неплохо воспользоваться колышками и веревкой. Однако он захлопнул фонарь и сидел в кабине, тупо уставившись на приборы. На коленях лежала записная книжка. Отчаянно хотелось спать: то ли из-за резкой перемены погоды, то ли из-за порезов на пальцах, то есть потери крови и жажды, жажды…
⠀⠀
Летний день, огромное, залитое зеленью поле. Тони, раскрыв рот, наблюдает, как огромная птица под названием «триплан» заходит на посадку. Конечно, он видел ее фотографии в газетах, видел и бравого усатого пилота, но чтобы вот так запросто — в первый раз в жизни и тем более в такую рань?
Нет, конечно, городок изредка навещали авиаторы, но обычно это сопровождалось оркестрами, шумом-гамом, жандармами, и люди на поле стояли другу друга буквально на головах, лишь бы одним глазком глянуть на чудо-машину.
Тони точно знает: появление самолета всегда сопровождается шумом работающего двигателя. Однако сейчас на удивление тихо — пропеллер мрачно висит в ожидании посадки.
Минута — и триплан уже на земле. Ноги сами несут Тони вслед машине. Она великолепная: серо-серебристая в утренних лучах. Выходит, в этот проклятый городок, где матери возвращаются под утро, а лучшие друзья умирают, все-таки иногда заглядывает чудо. Тони всегда мечтал увидеть того, кто держит штурвал, и просто пожать ему руку. Такие люди должны быть.
Полукруглая дверца распахивается, и человек срывает с головы летный шлем. Всклокоченная шевелюра, широко распахнутые глаза: о да, разумеется, он боялся, пока заходил на посадку. Но уже через пару секунд лицо пилота расплывается в спокойной улыбке. Будто это вовсе не он сейчас чуть не рухнул вниз.
— Еще немного, и туда влетит муха!
— Хорошо, что здесь нет военного оркестра, — парирует Тони.
— Что верно, то верно. Знаешь, не люблю я эти оркестры. Постоянно фальшивят, да и сесть почти негде: того и гляди, воткнешься в какой-нибудь тамтам. Кстати, в вашем городке есть кто-нибудь, кто продает бензин?
— Есть.
— Э… кстати, как тебя зовут?
— Тони.
Сильная, шершавая ладонь крепко сжимает руку подростка.
— Бенсон. Во Бенсон — для друзей просто Во. Ты не мог бы проводить меня?
— Конечно. А как же самолет?
— А куда он денется? — смеется Во.
— Верно… Скажите, мсье Бенсон, вы… очень сильно испугались, когда у вас заглох мотор?
— Честно? Только никому не говори, ладно, Тони? Я думал, что это утро для меня будет последним.
⠀⠀
Страшно хотелось пить. Непонятно, сколько времени он просидел в кабине и как потом оказался на песке.
Птичка Мари стояла рядом, будто песчаная буря ее и не коснулась. По крайней мере, так кажется в темноте. Но в горле медленно нарастал ком: брезента с теми самыми важными штуками на месте не оказалось. На зубах хрустит пустыня. И похоже, где-то придется искать воду, а заодно и что-нибудь, во что эту воду наливать.
Перочинный ножик от «Кюблер». В палец длиной, в два толщиной. Миниатюрный штопор — это, само собой, для вина (ах да, мы забыли коньяк!). Пилочка для ногтей — одна из самых нужных вещей в пустыне, наверное. Щипчики — естественно, отполированные ногти должны быть ровными, а как же без этого? Консервный нож, он же для открывания бутылок пива. Лезвия — маленькое и чуть побольше: одним можно резать хлеб, другим намазывать на него паштет. Печеночный.
Спички ломались одна за другой. Конечно, Тони мог бы воспользоваться углями (которые, кстати, тоже были неожиданностью). Но ему нравилось именно чиркать. Звук получался каким-то приглушенным. И когда он совсем уж решил бросить эту затею, то услышал этот звук снова. Как будто кто-то сидел рядом и чиркал.
— Кто здесь?
Спичка вспыхнула, и неровный свет выхватил треугольную мордочку. А ее обладатель сидел как ни в чем не бывало и молотил задней лапкой за ухом.
— Разве лисы живут в пустыне?
В ответ — фырк. Очень недовольный фырк! Как будто люди живут в пустыне. То есть, конечно, живут, но тогда чему удивляться?
— А ты тот самый?
Вместо ответа лис забрался Тони на колени и свернулся клубком, как когда-то.
Ты успел повзрослеть, но не настолько. Да, когда ты вдруг оказываешься один, когда вокруг нет ни души и неожиданно к тебе приходит твой старый друг, то уже безразлично, что с твоим самолетом.
— А знаешь, с тех пор много воды утекло. Я научился летать. Этого не передать словами — нужно просто быть в кабине. Впрочем, иногда слова находятся, и я их записываю. А иногда рисую. Хотя и не умею. Слушай, я так рад, что ты здесь, маленький лис!
Может, он слушал, а может, и нет — кто знает?
— Я помню, я все помню. Жаль только, что Ренара уже нет… Вот понять бы, как ты здесь очутился? Ладно, не хочешь говорить — не надо, я сам попробую угадать. Или и этого не надо, а то вдруг окажется, что ты мне снишься?..
С самого начала он был уверен, что все это бред. Нет никакого лиса. Нет никакого радио. Есть только страх, жара, жажда и самолет. И больная голова. Но рыжая кисточка маячила перед глазами, пока он передвигал свое бренное тело по песку. Одно время казалось, что лис хочет удрать, но, когда Тони останавливался, чтобы передохнуть, зверек терпеливо ждал.
Он шел много часов подряд, и нельзя сказать, что это была самая приятная прогулка в его жизни. Потрескавшиеся губы, волдыри на ногах, мутная пелена перед глазами. Что ж, рано или поздно это должно было случиться, но лучше быть жертвой, которая сопротивляется, чем просто жертвой… Лис двигался на удивление прямо, как будто точно знал, куда идет и зачем. Жаль, что он не мог разговаривать.
В общем, Тони не удивился, когда увидел свое отражение в колодце. Он уже ничему не удивлялся. Источник сильно напоминал ему тот, что когда-то был на окраине его городка: черный камень, серебристое ведро, алмазная вода… Так вот, оказывается, для чего рыжий привел его сюда. Впрочем, это естественно: если лис появился в пустыне, значит, он знает, где вода. Будь у Тони друг, который угодил бы в подобный переплет, не сомневайтесь, он, Тони, поступил бы точно так же.
— Кстати, как насчет того, чтобы… Эй, а ты где?
Молчаливая игра воды под солнцем. Пустота от горизонта до горизонта. И следы на песке: одни побольше, другие поменьше.
— Я только хотел предложить тебе попить вместе со мной. Зря ты так. — Тони наклонился к ведру и сделал первый глоток. — За тебя, маленький друг! Ради такой встречи можно заглохнуть даже на Южном полюсе… хотя нет, не надо. Главное, что ты меня понял…
Он бывал во многих ресторанах. Разные знакомые из числа процветающих приглашали его в элитарные винные погреба. Но по сравнению с этой водой самые дорогие вина теперь казались сущей кислятиной.
Идти обратно не было сил…
⠀⠀
— Отлично! — Во Бенсон легким движением закручивает крышку бака. — Теперь осталась самая малость.
— Это какая же?
— Х-м… предположим, у тебя есть твой собственный самолет и у него полон бак. Погода отличная, а на земле скучновато. Что будешь делать, Тони?
— Летать?
— Точно. Но один ты не справишься. Так что полезай за штурвал.
Ветер, дыхание и трава на мгновение замирают. За штурвал?
За штурвал?
— Пока я не передумал.
Перед глазами три непонятные штуки, похожие на часы. Но это точно не часы.
— Ол’райт, мистер Тони. Видишь эту ручку? Она называется контактом. Потяни ее на себя. Смелее, она тебя не съест. Так. Теперь чуть левее. Это дроссель. Потянешь его на себя, когда я крикну «газ». Не раньше. Все понял?
— Надеюсь, мсье.
— Это немного не то слово.
— Потянуть дроссель на себя, когда вы крикнете «газ». В момент, когда вы начнете раскачивать пропеллер, так ведь, мсье Бенсон?
— А ты сообразительный. Ну все. Готов?
— Да.
И Тони остается один на один с машиной.
— Контакт. Тони, я сказал — контакт!
На себя. Что-то вздраг…
— Газ!
Рычаг. Тони слышит, как двигатель несколько раз всхлипывает, но… это все.
— Ничего, все в порядке. Теперь контакт от себя. Дроссель от себя. Придется подождать…
Даже воздушные змеи поднимаются не сразу, а здесь — целый триплан. Две минуты, сто двадцать секунд, целая вечность и одно мгновение, чтобы сделать…
— Контакт!
И снова на себя. Уж в этот раз…
— Газ!
Магнето. Ничего особенного — просто катушка с медной проволочкой и кусок стали. Там рождается электричество, оно бежит по проводам и дает искру свече. Взрывается бензин, и железное сердце начинает свой бег. Машину трясет, в лицо бьет ветер, немного масла на козырьке кабины, а рука держит дроссель в одном положении, потому что немного сильнее — и человек у пропеллера рискует попасть в мясорубку. Но все хорошо, Во Бенсон улыбается, потом жмет руку, поздравляет.
— По-моему, ты будешь лучшим из лучших! — кричит он сквозь рев. — У меня это получилось с двадцатой попытки! Полетели?
— Да, мьсе.
— Черт возьми — Во, зови меня просто Во!
Земля уходит из-под шасси, и ферма становится похожей на спичечный коробок, а виноградники — на лоскутные одеяла. Очень холодно, но разве это имеет значение?
⠀⠀
Десять тысяч футов ветра под килем, давление в норме, температура отличная. Желтое море под ногами, голубой океан над головой. И не важно — как. Может, это было, потому что разбито стекло тахометра, а может, и не было, потому что не может машина летать без карбюратора. Никак. Кому-нибудь рассказать — не поверят, разве что бортмеханик. Длина разбега — пятьсот футов, а должна быть в два раза больше. Во имя лиса — для чего забивать голову лишними вопросами? Все было как было, и ничего тут не поделаешь. Ни-че-го.
⠀⠀
— Анна! Поди сюда! Анна! — кричала старая Агафья в завешенное пожелтевшим тюлем окно с растрескавшимися наличниками. Никто не отзывался. Она постучала сухим кулачком в дребезжащее стекло и, прильнув к нему лицом, заглянула в избу. Но толком ничего там не разгдядела и вновь закричала: —Ты спишь, что ли? Выдь на минуту! Анна, эй!..
Было раннее августовское утро. Опухшее розовое солнце нехотя поднималось над далеким лесом. По земле стелились седые полотнища тумана, цеплялись за кусты, за изгороди, стекали в низинки, завивались локонами под ленивыми порывами только что проснувшегося ветерка. Стояла прозрачная тишина. Лишь где-то вдалеке считала чужие годы кукушка да четыре деревенских петуха устроили привычную утреннюю перекличку. Не мычали коровы, не блеяли козы, не тявкали собаки — деревня умирала, доживала последние годы, постепенно кончаясь от старости.
Когда-то здесь было почти сорок дворов, стояла церковь, в тридцать шестом году разрушенная большевиками. В свое время была в деревне и каменная двухэтажная школа-шестилетка, построенная советской властью, и свой медпункт, и почта, и телятник, и птичник. Теперь же все заросло крапивой да иван-чаем, чиканом да лебедой. Ломались под собственной тяжестью стропила, проваливались крыши, рушились пустые дворы. И только бревенчатые срубы, с головой заросшие дикой травой, еще стояли, не сдаваясь неумолимому времени. Казалось странным, как в этом забытом уголке еще живут четыре дома, четыре избы. Невероятно, но в затерянной деревне еще как-то жили четыре старухи…
Агафье было зябко. Она поплотнее запахнулась в рваную телогрейку и поправила серую шаль, наброшенную на плечи.
— Померла ты там, что ли, прости, Господи? — пробормотала она и вновь постучала в низкое окно.
Занавеска отдернулась, и в окне возникло худое старушечье лицо, изрытое глубокими морщинами.
— Чего барабанишь? — глухо донеслось сквозь стекло.
— Мужик-то у тебя?
— Нет его. В лес ушел ни свет ни заря. — Анна со стуком распахнула облупленные рамы. — А почто он тебе?
— У колодца ворот сломался. Сделать бы надо. Ручка лопнула. Чуть меня не зашибла. И ведро-то теперь не достанешь.
— Нет его. В лес ушел, — повторила Анна и пригласила: — Может, заглянешь, соседка?
— Идти бы уж надобно… А как появится, ты его попроси.
— Ладно.
Они помолчали немного. Агафья не торопилась уходить — присела на завалинку, сунув мерзнущие руки в карманы. Анна наполовину высунулась из окна, ветер перебирал ее седые космы, вплетая в них невесомые нити августовской паутины.
— Опять к железякам своим ушел? — спросила Агафья.
— Ага. В лес.
— И зачем они ему?
— Машина это его.
— А ты-то откуда знаешь?
— Знаю. Он сказал.
— Так он же немой.
— Немой, немой! — передразнила Анна, но пояснять ничего не стала.
Они вновь замолчали, греясь в лучах нежаркого утреннего солнышка.
— Странный он у тебя все-таки.
Анна ничего не ответила.
— И крыльцо бы мне подделать надо, — вспомнив, продолжила Агафья. — А то совсем уже сгнило. С водой боязно ходить, не дай Бог, сломается под ногой, так всю оставшуюся жизнь и пролежишь… Скажи уж ему и про крыльцо, ладно?
— Ладно…
— Что бы мы без него делали? Какой ни есть, а все мужик. Пособить чего, принести. Матрене, вон, крышу дранкой перекрыл. Огород копает… — Агафья вздохнула, выдержала паузу и повторила: — И что бы мы без него делали?
— Уйдет он скоро, — сказала Анна.
— Как уйдет? — всполошилась Агафья.
— А вот так. Сделает свою машину и уйдет.
— Как же так? А мы?
— Жили же раньше…
Агафья сердито пожевала губу и заявила:
— Сжечь ее надо! Чтоб уже нельзя было сделать!
— А как ты ее сожжешь? Это же железяка.
— Надо же! Уйдет! — Агафья возмущенно тряхнула головой. — Экий!.. Уйдет!.. Без мужика нонче нельзя. Никак нельзя.
— Так ведь жили же…
— Жили! — фыркнула Агафья.
Солнце поднималось все выше. Истаял туман.
Анна вспоминала, как однажды ночью прогремело что-то на улице, в небе, и избу залило ярким светом. И потом в лесу затрещало страшно и гулко, заметалось дробящееся эхо… А утром на огороде нашла она чудного полумертвого человека, испугалась тогда, но приволокла к себе в дом, сама не зная зачем, и все поила его водой и утирала ему капли пота с высокого серого лба. И как открыл он глаза и сказал что-то странное… Нет, не сказал, губы его не шевелились, и слов не было, но как-то же она поняла, что он хочет сообщить ей что-то…
— А вон и он возвращается! — сказала Агафья и заторопилась: — Ты уж скажи, а то мне неудобно. Я и говорить-то с ним не умею. Про колодец и про крыльцо не забудь. Ладно?
— Ладно-ладно. Иди уж. — Анна махнула рукой, — Скажу.
Агафья, шаркая негнущимися ногами, пошла было к своей избе, заспешила, но, не сделав и пяти шагов, обернулась вдруг и сказала жалобно, просительно:
— Слышь, Анна. Ты уж его как бы удержала. Придумай хоть чего! Как же мы теперь без мужика-то будем? А? Помирать только и останется. Может, ему надо чего. А? Мы уж… — Она мгновение помедлила, заглядывая в глаза соседки, затем отвернулась и пошла прочь.
Агафья осторожно поднялась на предательски поддающиеся под ногами ступени высокого крыльца и остановилась, из-под руки заглядывая в сторону еще невысокого солнца. Там, направляясь из леса к деревне, возвращался домой чудной Аннин мужик. Ковылял на коротеньких кривых ножках, сам маленький, словно подросток, нескладный, какой-то убогий. Большая голова на тоненькой шее, узкие плечи, длинные руки. Одет в свою неизменную серебристую одежду. Глаза большие, ни ресниц, ни бровей. Носа почти не видно, зато рот огромный, словно щель. Десны голые, совершенно беззубые. И на человека-то не похож. Уродец!
Какой-никакой, а помощник. Мужик…
Агафья тяжело вздохнула:
— Уйдет он от нас. Все ушли, и он уйдет.
Она потянула на себя тяжелую дверь и, сутулясь больше, чем обычно, ступила в холодный полумрак своей пустой избы.
⠀⠀
— Я убил дракона! — во все горло кричал Рамзер. — Выходите, люди! Дракон мертв!
Тишина была ему ответом.
Он потрясал в воздухе окровавленным мечом, и алые капли холодной драконьей крови падали ему на голову и плечи, тонкими струйками стекали по загорелой коже, мешаясь с ручейками горячего пота.
— Дракон мертв! Я убил его!
— Ты лжешь! — крикнул кто-то из темноты избы, из распахнувшегося на короткое мгновение окна. — Лжешь! — Ставни захлопнулись.
— Это правда. На моем клинке его кровь. Я убил его. Туша его лежит и смердит у входа в пещеру. Я вспорол ему брюхо и отсек голову. Я отрубил ему лапы. Я содрал его шкуру.
— Ложь! — вновь хлопнул ставень.
Рамзер опустил меч, сел в горячую дорожную пыль. Слепые деревенские дома ждали, чтобы он ушел. Он был для них чужаком. Лживым чужаком.
— Зачем мне врать? — тихо спросил Рамзер. — Я действительно убил его.
— Ложь, — выдохнул кто-то совсем рядом.
— Почему вы не верите мне? — Рамзер поднял голову и посмотрел на подошедшего человека.
— Потому, что до тебя сотни людей утверждали, что убили дракона. — Высокий худой крестьянин смотрел на него с легким укором и какой-то странной жалостью, чуть заметно покачивая головой.
— Но его кровь…
— Они тоже приходили вымазанными с ног до головы холодной кровью дракона.
— Он лежит там. — Рамзер махнул рукой в сторону предгорий, туда, где находилось логово дракона.
— Они тоже говорили так.
— Но… — Рамзер не знал, что еще сказать, как убедить этих странных людей, что дракон мертв. Мертв! — Он мертв!
— Наш дракон не может умереть. Возможно, ты убил какого-то дракона, но это не наш дракон.
— Какого-то?.. Не ваш?.. Но там был один. Драконы всегда живут поодиночке.
Крестьянин вдруг хрипло засмеялся, раззявив гнилозубую пасть и хлопая себя ладонью по колену. Отсмеявшись, он присел в горячую пыль рядом с воином и сказал поучительно:
— Дракон не может жить в одиночестве. Наш Дракон. Не может. Понимаешь это, чужак?
— Нет, — честно ответил Рамзер. — За свою жизнь я убил десяток драконов, я хорошо знаю их повадки и никогда не видел, даже не слышал о том, что они живут семьями.
— Семьями! — восхитился крестьянин и вновь захохотал. — Семьями! Нет, конечно. Он один, но это не значит, что он одинок. Неужели ты не можешь этого понять?
— Стало быть, там остался еще один дракон?
— Нет. Конечно же нет. Там остался дракон. Но он всегда был там. Один-единственный. Вечный. Неуничтожимый. Многоликий.
— Я не понимаю, — признался Рамзер. — Я убил дракона. Я отсек ему голову и снял шкуру. Я сделал все, чтоб удостовериться в его смерти. Но ты говоришь…
— Ты убил своего дракона. Но не нашего. Наш дракон по-прежнему там.
— Не понимаю.
— Никто из чужаков не может этого понять, хотя это так просто. Вот скажи мне, что ты видишь, когда наклоняешься над чистой водой?
— И что же я вижу?
— Отражение.
— Да, конечно. Я вижу себя.
— Не себя. Отражение. И это и есть твой дракон. Ты можешь взмутить воду и уничтожить отражение, но ты не можешь убить своего дракона. Он всегда с тобой. Стоит тебе наклониться над водой — и вот он. Снова здесь. Глядит на тебя из глубины. Только вместе с тобой может умереть отражение. Только твоя смерть может уничтожить дракона. Настоящего дракона.
Рамзер задумался. Тряхнул головой:
— Зачем ты объясняешь мне это? Дракон — это обычная тварь. Огнедышащее летающее животное, а не отражение в воде.
Крестьянин опять засмеялся. На этот раз невесело.
— Ты действительно так думаешь?
— А почему я должен думать по-другому? — пожал плечами Рамзер.
— Неужели ты не ощущаешь холод?
— Вечереет, — признал воин. — Солнце садится.
— Нет, нет. Это другой холод. Холод под кожей, лед в сердце. А кожу на голове стягивает, словно ты окунул ее в ручей, бегущий с заснеженных горных вершин. И пальцы — чувствуешь? — пальцы уже немеют. Они становятся чужими. Не слушаются тебя.
— Я всего лишь очень сильно устал.
— Нет. Ты только что убил своего дракона. Свое отражение. Это себе ты отсек голову и отрубил лапы. Ты вспорол свое брюхо и снял собственную кожу. Твое тело лежит у входа в пещеру и смердит, словно куча свежего навоза. А дракон жив. Настоящий Дракон. Наш Дракон.
Рамзер попытался встать. И не смог. Ноги ослабли, сделались мягкими и не держали его. И пальцы… пальцы на руках онемели, стали чужими, скрючились. Он выронил из рук меч и поднес ладони к глазам, с ужасом разглядывая посиневшую кожу, сквозь которую проступали набухшие черные вены.
— Что со мной? — прошептал Рамзер.
— Ты почувствовал?
— Что это?
— Ты умираешь.
— Почему?
— Потому что ты нашел своего дракона и убил его, вместо того чтобы оставить ему — и себе — жизнь.
— Я… я умираю?
— Да.
— И вы знали, что так будет?
— Мы знали, что если ты убьешь своего дракона, то умрешь.
— И ничего мне не сказали? Не предупредили?
— Зачем?
— Зачем?.. Зачем?.. — прохрипел Рамзер. Не то засмеялся, не то заплакал. — Зачем?..
— Жаль, что ты не узнал в драконе себя. Тогда бы твоя жизнь переменилась. Тогда ты знал бы, что рядом с тобой всегда находится дракон. Твой собственный. В тебе. И ты сам стал бы драконом. Это… это потрясающе!
Рамзер хрипел. Глаза его закатывались. Почерневшие губы дрожали.
— Что? — наклонился ближе крестьянин. — Я не слышу тебя!
— Ужасен… отвратителен… Он был отвратителен… Я не мог остановиться… кромсал, рубил… Отвратителен!..
— Да. Ведь это дракон. Он не бывает другим. Его надо принимать таким, какой он есть. Ужасным, отвратительным, уродливым. Но ты убил его и потому умер сам.
Некоторое время крестьянин с жалостью смотрел на корчащееся в пыли тело воина, а потом, когда чужак затих, присел на четвереньки и… и стал изменяться. Через минуту он распахнул кожистые крылья, вытянул шею к опускающемуся солнцу и взмыл в небо. Пролетел над крышами деревенских домов, низко, едва не задевая их резные коньки, развернулся над полем и, набрав высоту, направился к предгорьям, затянутым вечерним туманом.
Захлопали ставни. Заскрипели двери. Из изб выходили люди, смотрели вслед улетающему дракону и улыбались.
Никто не обращал внимания на скорченное черное тело, лежащее на дороге.
⠀⠀
Да провались оно все пропадом! — пронеслось в голове Сидорова.
Остервенело нажимая на гашетку, он палил крупнокапсульными зарядами во все стороны из стационарного парабаллистического турбобластера паранормально-паралитического действия, не очень-то рассчитывая попасть хоть куда-нибудь. Шансов на спасение уже не было, а о каком расчете может идти речь в подобной ситуации?
Жизненных ресурсов корабля хватит еще от силы на двадцать пять — тридцать минут, но хоть немного попортить крови этим вонючим гиксосам!..
Справа медленно поворачивался темно-желтый диск звезды, название которой никому не интересно. Вокруг враждебно сверкали чужие созвездия.
Сначала вспыхнул один корабль гиксосов, потом вдребезги разнесло другой, но это уже не имело значения: слишком поздно. Сидоров заметил передовую пятерку этих трупоедов — так их называли все, кто хоть раз видел.
Вот так дерешься почти всю жизнь с этой отрыжкой Вселенной, а потом всего из-за одной ошибки все насмарку! Хотя сколько передряг и боев позади! Вроде бы невинная привычка: по пятницам устраивать себе «пивной день». Ничего особенного. И пиво-то пить он начал только с двадцати лет, да и то не больше одной-двух бутылок за вечер. А тут… Лишь пять секунд требуется для откупоривания бутылки и наполнения стакана, и надо же такому случиться, чтобы именно в эти секунды… чтобы матерый галактический рейнджер Сидоров подвергся подлой атаке сзади! Да, именно из-за этих пяти секунд навсегда упущена возможность заложить боевой маневр контратаки, и этого трупоедам оказалось достаточно, чтобы нанести смертельный для его корабля удар.
Вот ведь! А в это время на Земле какой-нибудь бухгалтеришка сидит себе в мягких тапках за компьютером и сводит свою цифирь, чаек попивает. Тьфу! Сидоров злобно плюнул на пол, что являлось грубым нарушением правил полета. Приборы тут же зафиксировали органику на полу и выдали полный химсостав жидкости. Он оказался неутешительным.
«Ну ладно, полетали и будя!» — пробурчал Сидоров и рванул рычаг катапульты на себя.
Рязанская механика не подвела. Вылетев в защитной капсуле за пределы корабля, словно пробка от шампанского, Сидоров бросил прощальный взгляд на своего верного друга, прослужившего ему верой и правдой немало времени. Этот корабль, единственный во всей бригаде, был оснащен гипермодуляцией сквозных интервалов подкачки привода основного вала. Не слабо, да? Но иначе не скажешь, хоть ночью разбуди… И — все, конец. Жалко! Сидоров смахнул скупую мужскую слезу, потом отвернулся и взял курс на единственную планету в этой звездной системе. И тут же пространство вокруг него озарилось яркой вспышкой, вызванной аннигиляцией его бывшего корабля. Сидоров напрягся и приготовился к худшему. Однако пронесло. Уничтожив корабль, трупоеды не тронули его капсулу.
«Милосердие» гиксосов объяснялось очень просто. Согласно принятым среди турбокосмических истребителей правилам, оставить пилота болтаться в капсуле посреди космоса или же догнивать на какой-нибудь полуобитаемой планете с кислотными дождями — это считалось высшей местью.
«Я живой, — подумал Сидоров, — а это главное. Авось как-нибудь выкручусь, голова вроде еще варит. Вот только поможет ли она мне, когда на той планетке, куда я держу курс, придется противостоять многочисленной враждебной флоре и фауне и жить там, как Робинзон Крузо, с той только разницей, что до конца дней своих?» В общем, вся дальнейшая жизнь представлялась Сидорову сплошной борьбой.
А в принципе так всегда и складывалась его жизнь. В школе он дрался не то чтобы часто, но постоянно пребывал в напряжении. То есть держал ухо востро, а точнее, учился несложной науке задеть кого-нибудь еще до того, как заденут его. Научился. И может быть, в том числе благодаря этому без особых проблем поступил в Высшее училище космических истребителей. Нет, в отличие от некоторых, он вовсе не мечтал с детства стать пилотом — наоборот, после школы хотел поступить на финансовый, но девушка его мечты тех лет уважала только «реальных космических парней». Ах, девушка! Только из-за нее Сидоров и взял в первый раз в руки армейский трехствольный.
Удивительно, но он проснулся целым и невредимым.
Затем, изучив островок вдоль и поперек, Сидоров решил, что надо плыть к виднеющейся на горизонте суше. Может быть, это часть более крупного массива земли, материка.
Воображение (ах, это спасительное воображение!) рисовало огромных акулоподобных монстров, кишащих в глубинах… Ну да что делать! Плавал Сидоров хорошо, умел отдыхать и никогда не паниковал на воде. Сбросив с себя лишнюю одежду, он медленно вошел в море. Мелькнула мысль: «А может быть, все-таки остаться на островке, осмотреться, подумать?» Но разум подсказывал: без пресной воды, под солнцем, на одних только плодах долго не протянешь — надо рискнуть, пока силы есть.
И поплыл. И плыть было хорошо! Соленая вода прекрасно держит, не холодно и не жарко, и потом — так приятно смотреть на приближающийся берег! А самое главное: никто тебя не кусает, не пугает и даже не плещется вокруг!..
Прошли часы, уставший, но довольный собой Сидоров (какова физическая форма, а!) выполз на противоположный берег. И задумался. Он чувствовал, что эта планета абсолютно безопасна, но не мог объяснить почему. Она даже ласковая какая-то.
А потом возникло еще одно чувство: это голубое небо, сверкающие под солнцем растения, белый песок, теплые зеленоватые волны, пение птиц — все это совсем не враждебно. Суетиться и бежать никуда не надо. Не надо сражаться, добиваться, пробиваться, продвигаться, отстреливаться, крушить всяких трупоедов. Просто хорошо.
Чувство было незнакомое и оттого пугающее. Но приятное. Хотелось лежать и не шевелиться. Похоже на то, когда просыпаешься на рассвете и, глянув на часы, понимаешь, что пока только четыре утра и еще можно долго спать, тем более что сегодня выходной. И тут же, повернувшись на другой бок и поудобнее устроив подушку, поплотнее завернуться в теплое мягкое одеяло…
А может быть, это и есть настоящая жизнь? — подумал Сидоров еще через час. Потом встал и зашагал по песку вдоль берега. Свежий морской ветер трепал его волосы. Что было дальше — не важно. Важно, что старому и матерому галактическому рейнджеру-истребителю Сидорову Евгению Олеговичу было наконец-то хорошо.
Бластер со сменными термоядерными мега- и гиперускорителями обратного действия на элементарных фатионах. Тогда такие бластеры еще были секретными, и, получив его в день окончания училища, Сидоров очень гордился…
М-да, а планетка-то выглядит жутковато! Голубое небо, белые облака, яркая свежая зелень, белый песок побережья и вода, кругом вода. Во всем этом Сидоров чувствовал скрытую угрозу. Он много слышал о планетах-ловушках, которые, настраиваясь на психоволну иноземного существа, визуализировали его представления о райском уголке, а после приземления высасывали из него все соки, раздирали на куски и затем преспокойно переваривали.
Однако приземлился он удачно. Спасибо. И удивился: атмосфера в норме, радиации нет, давление вполне приемлемое. Еще раз спасибо.
Крохотный островок показался уютным прибежищем посреди океана. Да, кругом океан — почти прозрачная, зеленоватая вода, теплая даже на вид. Однако воображение не давало расслабиться: оно все время рисовало огромных склизких тварей, прятавшихся где-то поблизости — в песке, в воде, на растениях. Как и чем с ними воевать, когда они протянут свои хищные омерзительные щупальца, Сидоров не представлял: ведь под рукой не было даже армейского трехствольного бластера со сменными термоядерными мега- и гиперускорителями обратного действия на элементарных фатионах.
«Ну да ладно, — решил Сидоров. — Надо ведь что-то есть и пить, в конце концов».
Между тем злобные твари все никак не показывались. Наверное, заманивают в глубь островка, подумалось ему. Ну да, чтобы там ударить наверняка и расчленить тело перед тем, как сожрать… И все-таки, подгоняемый голодом, он шагнул в самую гущу зарослей. После недолгого исследования «на зуб» нескольких местных плодов (а куда деваться — приборов-то нет!) Сидоров нашел их вполне съедобными, и более того — вкусными.
Насытившись, он вернулся к берегу и прилег на песок, но так, чтобы заросли были перед ним как на ладони. И уснул. А засыпая, успел подумать, что теперь ему уж точно конец.
⠀⠀
«Также нами найдены в оазисе глиняные таблички, очень древние, чудом сохранившиеся. Клинописный текст, кажется, удастся расшифровать, хотя на последней из табличек он смазан, словно человек водил по поверхности написанного пальцем; к тому же края табличек обломаны, а часть попросту утеряна».
…иду по городу, неторопливо, со вкусом, смакуя каждый шаг.
— Доброе утро! — подобострастно кивает мне разносчик воды.
— Доброе утро! — радостно кланяется купец.
— Доброе утро! — машут крыльями голуби, проваливаясь в колодец неба.
— Доброе утро! — отвечаю я им — всем вместе и каждому в отдельности — улыбкой, жестом, взглядом. Иногда и словами, как, например, верховной жрице храма Весеннего Разлива, моей старинной знакомой. Она смеется:
— Скоро ли достроишь Башню, Зодчий?
— Скоро! Очень скоро! — И добавляю с запоздавшим смирением: — Если будет угодно богам, разумеется.
Она с серьезным видом подтверждает:
— Угодно. — Но глаза ее по-прежнему смеются. — А разве, — добавляет, — тебя остановило бы, если б они были против? — И уходит, не дожидаясь ответа. Да он ей и не нужен.
А я продолжаю свой путь, приветствуя город и его обитателей: «Доброе утро, доброе утро, доброе…»
— Доброе утро, пустой человек.
Я встречаю пристальный взгляд слепых глазниц Безмятежного Дядюшки и пожимаю плечами:
— Доброе.
Дядюшка — местный умалишенный, впрочем, тихий, неназойливый. Лишь иногда он произносит туманные проповеди — стенам, мостам, деревьям, норовящей бросить в него камень ребятне. Ему все равно, он улыбается миру, как улыбается своей возлюбленной познавший взаимность юноша. Как улыбаюсь я своей Башне.
— Доброе утро, Дядюшка. Но почему ты назвал меня пустым человеком? Я не пустой, устойчивый, быть может, но не…
Он пожимает плечами:
— Ты не только пустой, ты еще и слепой человек. Но скоро ты прозреешь. Ступай, я буду молиться за тебя.
— А я — за тебя, — отвечаю ему (мое настроение сегодня ничем не испортить!). И иду дальше — по мостовым, через площади, сквозь базарную толчею, крики верблюжьих погонщиков, вопль новорожденного, столбы солнечного света, увязшие в узорчатых решетках храмовых окон… Иду через город к Южным воротам — на Молитвенный Утес, где вот уже более трех десятков лет тянется к небесам она — моя возлюбленная, моя мечта, моя жизнь!
Башня.
Она рождается не в первый, но в последний раз. Сперва она поднялась, выстроенная из обломков кирпича и кувшинных черепков на внутреннем дворике дома моего отца. Тогда она едва дотягивалась мне, мальчишке, до пояса и была хрупкой, непрочной, уродливой (теперь я это отчетливо понимаю). Позже она часто снилась мне — и всякий раз становилась совершеннее и завершеннее. Ее образ преследовал меня, не давал покоя ни во сне, ни наяву. «Возведи меня!» — требовала она.
Я не мог и не желал противостоять этому зову!
И я возвел ее во второй раз — в чертежах на глиняных табличках, в словах, обращенных к Совету высших жрецов. Совет поддержал меня — мою идею возвести высочайшую башню как монументальную молитву богам в благодарность за их доброту и щедрость. Поддержал меня и Правитель, ибо Башня привлекала бы в город толпы паломников, а кроме того, стала бы маяком для мореходов. А для меня это было величайшее проявление человеческого духа, созидательный акт, сравнимый с актом сотворения мира.
Но как далек я был тогда от того дня, когда на строительную площадку лег первый камень фундамента, и уж тем более от момента завершения Башни! Больше года потребовалось лишь для того, чтобы опросить оракулов и собрать благоприятные знамения; еще столько же, чтобы подготовить Молитвенный Утес, а вместе с ним и кирпичи, бесчисленные, словно капли дождя; непрерывным потоком, как в половодье, доставить по загодя вырытому каналу асфальт и земляную смолу… И еще тридцать лет, тридцать долгих лет ушло на то, чтобы сегодня я мог смотреть на ее стройное изящное тело, опутанное (пока, но скоро ее снимут!) паутиной лесов.
Я знал, что меня ждет, я был готов к этому. Я лишь надеялся, что доживу до того момента, когда на вершине Башни загорится огонь маяка, когда моя молитва к тем, кто создал этот мир, зазвучит между небом и землей — вольно, ярко, вдохновенно!
Скоро, уже скоро, скорее, чем я мог предположить! Сегодня я отчетливо видел это, глядя на ее точеный силуэт, перечеркивающий небеса. Всего пару месяцев, и огонь маяка зажжется. «Еще немного терпения и труда!..» Я улыбаюсь миру и начинаю свое извечное, каждодневное восхождение на Утес, чтобы…
⠀⠀
…приснился сон. И я не знал, кошмар это или наоборот — благое знаменье из будущего.
Поднявшись с постели, я вышел во внутренний дворик и присел на бортик фонтана. Журчание прохладных струй немного успокоило меня, а шелест листьев смоковницы и лунный свет словно вернули обратно — в эту ночь, в мой собственный дом. Но мыслями я оставался в том будущем, которое привиделось мне во сне.
Я видел, как в корзине, сплетенной из золотых прутьев, Правитель несет по лестнице на самую вершину Башни последний камень, чтобы уложить его в основание храмового алтаря. Точно так же нес он и уложил первый кирпич в фундамент Башни; первый — но второй укладывал я, и рука моя не дрогнула!
Теперь она дрожит, эта рука. Она состарилась, она покрыта шрамами и мозолями, и на ней недостает безымянного пальца, которого я лишился шесть лет назад, когда нерадивые рабы не проверили новые канаты лесов на прочность. Мои мысли сейчас уподобились тем канатам: они звенят и лопаются, одна за другой! И разум мой, как сидящий в люльке скульптор, вот-вот обрушится вниз, в пучину безумия.
Я поднимаюсь с бортика фонтана и начинаю мерить шагами дворик, по привычке отсчитывая расстояние. Отмечаю, что крайний столбик на галерее покосился, а потом… потом я бью кулаком по шершавому стволу смоковницы — бью опять и опять, до тех пор, пока на руке не проступает кровь, а до сознания не добирается боль.
Только так мне удается прийти в себя. (…Правитель укладывает последний камень, а верховная жрица храма Весеннего Разлива зажигает священный огонь…) Я возвращаюсь к фонтану, но теперь не присаживаюсь на бортик (…дружный гул славословий раскатами грома разносится за стенами Башни, достроенной Башни!..) — я всматриваюсь в черную воду с колеблющимся на ее поверхности Божьим Грошом. (…Достроенной Башни! — вот он, момент, о котором я…) Всматриваюсь в воду — и не могу разглядеть там собственного…
⠀⠀
…не понимают. С удивлением и опаской переглядываются у меня за спиной, но — Зодчий приказал! — делают, что я велю. В конце концов, наемным рабочим исправно платят, а рабы, что потомственные, что новые, еще недавно бывшие воинами враждебного нам города огнепоклонников, только радуются: работы приостановлены! Одержимый Зодчий перестал требовать ежечасного, круглосуточного труда! Видно, боги смилостивились, услышали их молитвы!.. Так думают они, эти рабы, но им никогда не узнать правды.
Боги жестоки. Рабам следовало бы вспомнить историю об Охотнике, который расплатился с Безумным Царем «монетой, которая всегда возвращается к своему владельцу». Охотник вручил ему раскаленный Божий Грош, и сколько бы Царь ни пытался выбросить его, Грош всегда снова оказывался в его ладонях. Тогда Царь бросился в море, но даже когда он стал призраком волн, Грош не покинул его. Правда, до Царя владельцем Гроша был Охотник, так что, по сути, Грошей-то стало целых два: один сияет на небесах, второй блестит в воде. Справедливость соблюдена. И лишь когда миру придет время умирать, небо опустится на землю и два Гроша снова станут одним…
Отдав приказания, я спускаюсь с Утеса и смотрю на Башню. Еще одна Башня до сих пор возвышается в моей душе. Но теперь я знаю: когда эта, на Утесе, будет закончена, моя, которая в душе, рухнет. И тогда… что тогда?
С горечью вспоминаю слова Безмятежного про…
⠀⠀
…недопустимо! — заявляет Правитель.
За прошедшие годы он сильно подряхлел, сдал, но воля его по-прежнему подобна Утесу: такая же нерушимая и бесспорная — воля воплощенного на земле божества. Перечить ему невозможно, немыслимо.
Но я все-таки осмеливаюсь.
— Мне было знамение, — говорю я. — Боги одарили меня вещим сном. И велели на время приостановить строительство.
И я пересказываю ему выдуманный сон, а Правитель слушает. И слушают, внимательно наблюдая за мною, крылатые быки и львы с человечьими головами, и недоверчиво колышется пламя в светильниках, и зал, длинный, гулкий, пустой тронный зал подхватывает мои слова и играет ими, стены перебрасывают их, как мальчишки тряпичный мяч, набитый травой, и в конце концов зашвыривают их в угол: что за чушь!
Пусть так: у меня не было ни времени, ни выбора, но я верю в то, что приостановить строительство необходимо, и твердо гляжу в третью снизу ступеньку, ведущую к трону, и жду приговора.
И он звучит — но не сверху, из уст Правителя, а откуда-то из-за моей спины.
— Извини, Зодчий, — говорит мне верховная жрица. — Ты ошибся. Ты видел сон, но неверно понял его. Боги настаивают на скорейшем возведении Башни.
Я склоняюсь в глубоком поклоне: ниже, еще ниже.
— Как будет угодно богам…
Она догоняет меня уже в коридоре, точнее, не догоняет, а выходит из-за очередного поворота, совсем не запыхавшаяся, с мягкой улыбкой на губах.
— Итак, ты понял, — утверждает она. И в голосе ее печаль.
— О чем ты?
— Ты знаешь, о чем. Ты понял, что строительство Башни вот-вот завершится — и тогда она перестанет быть твоей. Ты, бывший никем и ставший великим Зодчим, снова станешь никем, хотя и останешься великим Зодчим. Жизнь твоя превратится в бессмыслицу, ибо ты всецело посвятил ее Башне, только ей.
— Так ты решила этим отомстить мне за старое?
— Я решила спасти тебя.
Качаю головой:
— Я думал, все наши ссоры и разногласия в прошлом. Ты ведь стала жрицей, верховной жрицей. Я никогда не смог бы дать тебе и половины того, что есть у тебя сейчас.
— Зодчий, ты такой же, каким и был, ты не повзрослел ни на минуту с того дня, когда решил посвятить себя Башне. Но нельзя вечно оставаться мечтателем. Пора взрослеть. — И она уходит, а я гляжу ей вслед, сжав кулаки, не в силах изменить ее решение, которое обязывает меня строить Башню дальше, выше, до самых небес, до последнего камешка, после которого я, Зодчий, закончусь, иссякну, погасну для мира.
Иду по городу.
— Добрый день, пустой человек.
Безмятежный Дядюшка улыбается мне, как улыбается всегда — стенам, мостам, деревьям, норовящей бросить в него камень ребятне. Ему все равно. Да нет, понимаю я вдруг, ему хорошо!
— Добрый день, Дядюшка. Недавно ты назвал меня еще и слепым. Но кажется, я прозрел. Слишком поздно, но…
Он пожимает плечами:
— Ты по-прежнему слеп, пустой человек. Тебе только кажется, что ты прозрел. Но ничего, скоро ты действительно прозреешь. Я буду молиться за тебя. — Он вздыхает и начинает тихо-тихо напевать:
Поднимает голову и кладет мне на плечо свой невыносимо тяжелый взгляд:
— Хочешь Божий Грош, Зодчий?
Я только…
⠀⠀
…с третьего раза катапульты пристрелялись, и камни наконец начали попадать в Башню. Я стою на крыше своего дома и смотрю. Иногда эти камни падают и в городе — то ли случайно, то ли огнепоклонники решили не надеяться только на мое слово и понемногу пристреливаются к казармам. Слуги пытались увести меня в дом (наш район как раз находился в кварталах, попавших под обстрел), но я отказался.
Я должен видеть все, до конца. Я заплатил достаточно высокую цену за это право и эту возможность. Шестеро огнепоклонников, дожидающихся здесь же, во дворе, чтобы я убедился в том, что Башня разрушена, а потом ночью провел их к воротам и помог отпереть засовы, понимают: я в своем праве, и не мешают мне. Слугам я сказал, что эти шестеро — мастера-строители, никоим образом не причастные к нападению на город; кажется, поверили.
Я смотрю. Проломленная в нескольких местах, покосившаяся, она все еще стоит. Камень за камнем попадает в нее — стоит! А потом обстрел прекращается (видно, случилась заминка), и в это время Башня начинает падать.
Она падает медленно, мучительно. Так заваливается на бок старая верблюдица, которой вдруг отказали ноги и которая еще не поняла, что же происходит… В море, в море падает Башня, разбрызгиваясь во все стороны обломками лестниц и колонн, лепных украшений и дверных арок. В море, в волны, в ничто!
Я ждал, что мне станет легче, но ничего не изменилось. Только главный из тех шестерых произносит, тронув меня за плечо:
— Уговор выполнен. Теперь твой черед.
Я рассмеялся ему в лицо:
— Теперь…
Договорить не успел: с улицы доносится шум, потом во внутренний дворик врываются стражники, позади них тащится мой садовник с перекошенным от страха, но решительным лицом. Видно, не поверил моим словам и донес-таки.
«Хорошо, что именно сейчас прибежали, а не раньше», — думаю, глядя, как они заламывают руки огнепоклонникам.
Потом стражники…
⠀⠀
…меня, — шепчет верховная жрица. — Прости.
В ее руках — щипцы, которыми она неумело удерживает раскаленный прут; на конце его — круглая печать Правителя. Кажется, щипцы должны быть очень тяжелыми и ей не по силам поднять их. Но она удерживает. А я только благодарен: ведь лучше она, чем палач. Это то единственное снисхождение, которого я удостоился от Правителя.
Смотрю на нее, силясь запомнить каждую черточку ее лица. Она словно догадывается:
— Не надо. Так будет легче. Закрой глаза.
Мотаю непослушной головой — боль пляшет по костям, звенит цепями, на которых я подвешен, острыми когтями терзает грудь. Но я… я хочу видеть. Напоследок.
Она закусывает нижнюю губу и подносит прут к моему лицу. Круглая печать Правителя приближается к правому глазу, и я вскрикиваю, но не от боли: просто я вдруг понял, на что похожа печать!
И еще один раз, к левой глазнице, подносит…
⠀⠀
…в рабство, сперва к огнепоклонникам, потом к кочевникам. Так повелел Правитель, решив, что смерть будет недостаточно суровым наказанием за мое преступление.
Я не роптал. И не ропщу по сей день.
Мои хозяева обращаются со мной сурово, но кормят и поят и позволяют спать по праздникам до самого восхода солнца. В оазисе лучше, чем в городе огнепоклонников или в караване, да я и стар для постоянных странствий в песках — хозяева поняли это и решили оставить здесь. Они считают меня безумцем, а значит, приближенным к богам. На это я только улыбаюсь (безумной, конечно же, усмешкой) и вспоминаю об Охотнике и Божьем Гроше. Те два, что положены в мои глазницы, жгут меня по сей день, но я держу их, крепко прижимаю несуществующими веками к несуществующим глазным яблокам и улыбаюсь.
— Доброе утро! — шороху пальмовых листьев.
— Доброе утро! — попискивающему на стене геккону.
— Доброе утро! — мальчишкам, швыряющим в меня верблюжьим навозом и кусочками коры. — Доброе утро!
— Доброе утро, пустой человек, — говорит мне Безмятежный Дядюшка. Теперь он частенько наведывается ко мне, когда я поселился в оазисе, а раньше приходил от случая к случаю. Мы беседуем с ним, или говорим каждый о своем, или подолгу слушаем друг друга.
— Теперь я действительно ослеп, — говорю я ему.
Он смеется:
— Теперь ты прозрел, пустой человек. Ты прозрел… вот только по-прежнему остался пустым.
— Но почему ты меня так называешь?
— Э-э-э!.. — тянет он на манер здешних старцев-мудрецов. — Э-э-э!.. Сам ведь знаешь — ну так и ответь мне. — И он кладет мне на плечо свой взгляд — дружеский, хитрый, всезнающий.
Отвечаю, сам удивляясь тому, откуда берутся слова:
— Человек, посвятивший себя одной-единственной идее, какой бы великой она ни была, человек, разучившийся радоваться жизни, позабывший о доме, родных, любви, пожертвовавший судьбой, дарованной ему богами, ради Цели… о да, он становится великим человеком, но…
— И ты великий человек, Зодчий! — хохочет он, — Ой, великий!
— …но такой человек, — продолжаю, отмахиваясь от Дядюшкиных слов, как от назойливой мухи, — такой человек становится пустым человеком: отбери у него Цель, а лучше позволь ей осуществиться — и что же тогда?
— Вот что! — отвечает Дядюшка, хлопая ладонью по песку. Зачерпывает горсть и позволяет ей сыпаться струйками меж пальцев. — Вот что, Зодчий!.. Но ты начинаешь взрослеть, — говорит он Ее голосом. — Так взрослей!
И Дядюшка уходит, а я поднимаюсь, чтобы догнать его и спросить: как? Но натыкаюсь на что-то и падаю.
— Эй, осторожнее! — обиженно машет крылами мальчишечий голос. — Ты же всю башню развалил!
— Развалил, — признаюсь, усаживаясь рядом с ним. Нашариваю руками обломки: глиняные черепки, камни, кусочки дерева. — Давно ты ее строишь?
Недоверчивая тишина: все-таки я считаюсь безумцем, а безумцам не пристало задавать такие разумные вопросы.
— Давно, — наконец признается мальчишка. — С самого утра.
— Какая она, твоя башня?
— Разломанная! Из-за тебя! Недаром тебя зовут Зодчий-Без-Очей.
Улыбаюсь:
— Но ты ведь строишь ее не в первый раз, я заметил. И не в последний… Так какая она?
— Как песня, — очень серьезно, по-взрослому, заявляет он, — Я не могу тебе объяснить. А ты… ты правда когда-то был тем самым Зодчим?
— Был. Тем самым.
— А… какой была та Башня?
— Как песня, — отвечаю я. И тихо-тихо напеваю нашу с Дядюшкой:
— Здорово, — шепчет мальчишка вечность спустя, — А почему ты тогда ее?.. Нет, не отвечай. Слушай, а ты расскажешь, как ты смог ее построить? Такую!
— Ты вправду этого хочешь?
— Очень!
— Тогда приходи вечером и прихвати с собой глиняные таблички.
— Я не умею писать.
— Тебе придется научиться этому. И еще многому другому.
— Я согласен!
Это хорошо, думаю я, слушая, как он мчится домой, позабыв про порушенную мной башню из щепок и камней. Это хорошо. Я научу тебя, мальчик, как построить твою мечту, как сделать ее живой, настоящей. Но я постараюсь добиться и намного большего: я научу тебя, сынок, как при этом…
⠀⠀
«Найденные таблички, несомненно, являются очередной фальсификацией и никакого интереса для науки не представляют».
Похоже, никто так и не узнал, откуда взялась Болезнь. Из секретных военных лабораторий? Или ее занес какой-то метеорит? А может быть, возбудителя доставили на Землю пришельцы из космоса — намеренно, чтобы очистить планету для себя?
Кстати, о возбудителе. Вирус, бактерия, грибок? Провести необходимые тесты не успели. Чем лечить — непонятно. Человечество — почти целиком — вымерло за несколько дней. Не было даже паники: так быстро все случилось.
Те, кто выжил, теперь оставались наедине с собой. Их было немного — тысячи, может быть, несколько десятков тысяч, рассеянных по миру. В городах и селах, тихих деревеньках, на разных континентах, в разных странах. Осколки человечества.
Странно, Болезнь не трогала одиночек. Это единственное, что успели понять ученые. О чем они и поведали миру во время его короткой агонии: Болезнь возникает лишь там, где больше одного человека. Поэтому уцелевшие избегали друг друга. Они боялись.
⠀⠀
Этот город пока еще окончательно не умер.
Вечерами на тихих пустых улицах вдруг зажигались фонари, вспыхивали неоновые рекламы. Кое-где высвечивали прямоугольники окон и широкие витрины безлюдных магазинов. И круглые сутки перемигивались между собой никому теперь не нужные светофоры, устало щелкая контактами реле… Автоматы еще работали. Электричество пока было. Механизмы, оставленные людьми, жили своей призрачной жизнью.
⠀⠀
Красные буквы на черном стекле монитора:
Шелест клавиш:
Губы шевелятся, беззвучно проговаривая набиваемый текст:
Пальцы нервно клюют доску клавиатуры:
Долгая пауза.
Страшно очнуться однажды ночью и не увидеть рядом родных людей. Ждать их до самого утра, гадая, куда все подевались. Жутко не услышать утром гул машин, гомон голосов, стук трамвайных колес по рельсам, торопливый топот на гудящей лестнице. Невыносимо ждать целый день, не решаясь сползти с кровати, тупо пялиться в потолок. Мучиться от голода, жажды и боли. И слушать, слушать, слушать пугающую бесконечную тишину. А вечером, набравшись сил и решимости, переборов боль, подползти к окну, вскарабкаться на подоконник, заглянуть вниз и увидеть совершенно безлюдную пропасть улицы… Так страшно жить в полном неведении неделю, вторую, месяц. Тем более страшно, если у тебя нет ног.
⠀⠀
Мак долго смотрел в монитор, на огненно-красные буквы, кричащие о помощи. Несколько раз поднимал руки, касался пальцами клавиш, собираясь добавить еще что-то, но, не найдя нужных слов, вновь сцеплял кисти рук на животе. За тридцать три дня он успел сказать все…
В десять часов вечера, когда стемнело, он выключил компьютер и пододвинул к себе телефон. Зажег настольную лампу. Из ящика стола достал потрепанную книгу в грязно-желтой обложке — телефонный справочник. Раскрыл на вложенной закладке, пробежал глазами столбцы номеров. Нашел карандашную черту, показывающую, где остановился вчера, 445-32-09… следующий — 326-89-28… Следующий — 445-25-12…
Вдруг очередной гудок прервался спокойным голосом: «Привет! Это Дэн. Меня сейчас нет дома, но вы можете оставить мне свое сообщение после сигнала». И в трубке мелодично пискнуло.
Мак сглотнул слюну и с трудом заговорил:
— Это Мак. Я… я один. Все люди куда-то исчезли. Мне нужна помощь. Если меня кто-то услышит, позвоните мне по телефону или свяжитесь со мной через Сеть. — Он продиктовал свои координаты и бросил трубку, откинулся на спинку кресла. Автоответчиков попадалось много, но он никак не мог привыкнуть к их равнодушным голосам.
Потом, похожий на какое-то гигантское искалеченное насекомое, Мак выбрался из кресла, подполз к окну и, цепляясь за ребристую батарею, вскарабкался на широкий подоконник. Прижался носом к холодному стеклу, заглянул в десятиэтажную пропасть. Там, внизу, должны были лететь автомобили, лязгать железом редкие ночные трамваи, порой рассыпая короткие фейерверки трескучих искр. Там должны были бродить влюбленные парочки, хлопать двери баров. Ничего этого не было. Только немые витрины и немые далекие огни. Призрачные огни прошлой жизни.
⠀⠀
И вдруг строчка алых букв сдвинулась вверх. На освободившемся месте возникло:
Он отдернул руки. Долго смотрел на это короткое приветствие, не решаясь ответить. Словно боялся спугнуть волшебство.
Ему вдруг показалось, что эти слова прислал обычный телефонный автоответчик, каким-то образом подключенный к Сети. Нелепая мысль! Но все-таки осторожно коснулся клавиш:
>
Мак закрыл глаза. Да, все правильно…
> Cancer: Все просто: целую неделю рядом со мной не было ни единого человека. Так уж получилось — я живу на отшибе. В общем, когда началось, про меня и вовсе забыли. А с тобой что произошло?
Ночью Мак не мог заснуть. Его мучили тягостные мысли…
⠀⠀
Лифт работал. Оставив квартиру незапертой, Мак выполз на лестничную площадку, дотянулся до пластмассовой кнопки, вдавил ее и потом еще почти целую минуту ждал, слушая, как ровно гудят наверху двигатели и позванивают, шелестят стальные тросы в шахте.
В кабине лифта тускло светила единственная лампочка. Замызганный пол, стены испещрены бесчисленными надписями. В самый грязный угол забился кем-то оставленный мяч. Детский резиновый мячик, синий, с черной полоской по экватору. Мак поднял его, покрутил в руках, гадая, почему его бросили здесь. Забыли? Потеряли? Он осторожно положил игрушку на место. Привстав на культяпках, на жалких остатках ног, попробовал, сможет ли дотянуться до кнопки своего этажа. И только после этого нажал кнопку с цифрой «1»…
⠀⠀
Cancer уже ждал его вечером.
Минуты через полторы на экране появилось:
Мак представил, как далекий собеседник, улыбаясь в экран монитора, поднял пивную банку.
И он звякнул бутылкой о темное стекло монитора в уверенности, что его одинокий товарищ сделал то же.
⠀⠀
Два дня Мак практически не вылезал из Сети. Ел прямо за компьютером. Спал урывками, по часу, по два, не выбираясь из кресла, уронив голову на стол.
Они разговаривали, разговаривали…
А на третий день его ожидало потрясающее открытие.
⠀⠀
С каждым днем, с каждым часом они узнавали друг друга все лучше и лучше. Мак рассказывал о своем детстве, о родителях, о товарищах, вспоминал разные забавные случаи. С неохотой вспомнил и об аварии, в которой потерял ноги… Анна больше спрашивала, делала точные замечания, иронично комментировала истории Мака, но говорить о себе избегала.
Мак философствовал — Анна внимала.
Мак грустил — Анна шутила.
Мак смеялся — Анна напоминала о судьбе.
Со дня их встречи не прошло еще и недели, а казалось, они знакомы уже несколько лет.
⠀⠀
По электронной почте они обменялись фотографиями. Теперь у Мака на мониторе красовалось грустно улыбающееся девичье лицо, светлое и чистое. Любимое…
Казалось, испугавшись этого снимка, одиночество отступило. Но недалеко. Нет, Мак не боялся смерти, теперь его страшило лишь одно: однажды нажать кнопку и не услышать, как оживает электроника…
⠀⠀
Он вполз в лифт, подумав мельком, что электричество может пропасть в момент спуска или подъема.
Детский мячик, синий с траурной полоской по экватору, был на месте.
Мак выполз на улицу, под холодный ливень. До разбитой витрины магазина — всего ничего: тридцать метров, три кипящие лужи, два проворных ручья…
Ночью ему стало плохо. Он вылез из кресла, забрался на старый диван, заполз под толстый пушистый плед. Съежился на боку, подтянув колени к подбородку. Знобило. Потом, пропотев, открыл глаза и увидел, что перед ним кружится красная метель. Алые хлопья били по глазам, плыла голова, гудело в ушах, и мелькали, вились вокруг зловеще алые пятна, иногда затягиваясь непроницаемой угольной чернотой.
⠀⠀
⠀⠀
Порой он приходил в себя, падал с дивана и полз на кухню. Жадно пил воду из чайника, заставлял себя разжевать и проглотить несколько кусочков сухофруктов. Иногда его рвало, и это приносило легкое минутное облегчение. Потом он возвращался в комнату и долго забирался на диван. Покорив высоту и окончательно выбившись из сил, укутывался пледом и опять впадал в странное забытье…
⠀⠀
⠀⠀
Наконец ему стало лучше. Лучше настолько, чтобы заползти в кресло, включить компьютер и подсоединиться к Сети. Теперь — войти в чат: зарегистрироваться, ввести свое имя и пароль. Однако Мак никак не мог совладать с непослушными пальцами, тыкал в клавиатуру, промахиваясь мимо нужных клавиш. Он видел буквы на мониторе — голос Анны! — но никак не мог составить из них слова. Смысл ускользал…
Он оставил свои тщетные попытки и вновь забрался на диван. Опять озноб, и опять Мак закачался на его волнах в сумятице странных видений.
⠀⠀
Он прочел эти строчки ровно через два дня и ужаснулся. Торопливо набрал:
Кружилась голова, кружились перед глазами черные мушки. Болели мышцы, ломило кости.
Он бегло просмотрел ее предыдущие сообщения. Наткнулся на фразу: «Я люблю тебя!» Вздрогнул. Перечитал еще раз. И еще раз. Потом схватился за клавиатуру, отчаянно напечатал:
И потом, вытерев ставшими мокрыми глаза:
Он запустил это в Сеть и стал ждать. Ждал долго. И дождался.
Он улыбнулся своему заплаканному отражению.
> МаК: Нет.
Он назвал свой адрес. Оказалось, это не так уж далеко от ее фермы, всего день пути на машине.
⠀⠀
Он больше не включал компьютер.
Он ползал по своей маленькой квартирке и пытался навести порядок. Собирал разбросанные вещи, вытирал пыль. Отскоблил газовую плиту, вымыл ванну и туалет. Перемыл всю скопившуюся посуду. Застелил постель чистым бельем. И все время считал в уме: между ними что-то около пятисот километров, это шесть-восемь часов пути, если делать небольшие остановки для отдыха. Значит, она прибудет во второй половине дня…
⠀⠀
И все-таки трель звонка заставила его вздрогнуть. Она!
Мак подполз к двери и, протянув руку к замку, застыл. Он увидел себя со стороны: нелепый калека, обрубок человека, жалкий уродец.
Звонок повторился.
За дверью стояла его девушка. Желанная. Девушка, первое имя которой — Анна. Второе имя — Смерть.
— Мак! Открывай! У тебя что, еще кто-то?
Он грустно улыбнулся. И, привстав на культяпках, отпер дверь.
— Заходи. Я жду. — Он видел только ее ноги, потому что не решался поднять глаза. Боялся.
— Наконец-то! А я уж думала, что ошиблась адресом. Привет, Мак!
Теперь он посмотрел на нее, и у него перехватило дыхание. Какие глаза! Только неистовая радость с толикой искрящегося лукавства.
— Здравствуй! Ты именно такая, какой я тебя представлял.
— И ты. — Она присела и, чуть покраснев, легко поцеловала его в лоб.
— Ты проходи, я сейчас.
Мак не хотел, чтобы она видела, какой передвигается. И Анна, кажется, поняла это. Она прошла в комнату, посмотрела на накрытый стол, улыбнулась, потом подошла к окну, выглянула наружу.
— Там, внизу, в городе, так страшно! — сказала. — Пусто. Только крысы шмыгают по темным углам. Словно тени. Столько крыс! Я оставила машину за несколько кварталов отсюда. Шла пешком. Все мертво…
Пока Анна говорила, стоя к нему спиной, Мак забрался в кресло. Звякнул бокалом о бутылку, приглашая к столу, разлил вино.
— Иди сюда, все готово.
Она уселась рядом, взяла бокал:
— Я люблю тебя, Мак!
— Я люблю тебя, Анна.
Они чувствовали себя немного скованно. Но это быстро прошло.
— У нас так мало времени, — сказала Анна. — Ты ощущаешь, как в нас что-то меняется?
— Да, пожалуй, — согласился он, — Чувствую… Сердце колотится.
— Дышать уже немного трудно, и голова кружится.
— Да.
— Болезнь?
— Реакция…
Они склонились друг к другу. К губам. Она запустила пальцы в его волосы. Он ласково коснулся ее щеки.
— Здесь так много крыс, — прошептала она.
— Пойдем, — тихо выговорил он.
— Пойдем? — улыбнулась она, и он не обиделся…
Им было хорошо вместе. А потом они заснули, крепко обнявшись, потому что уже не собирались просыпаться.
⠀⠀
Большая серая крыса вскарабкалась на постель. Важно прошлась по складкам одеяла, волоча за собой голый розовый хвост. Остановилась почти у самого изголовья, раздумчиво пошевелила усами и вдруг, почуяв под собой легкое движение, стремительно спрыгнула на пол и затаилась в углу комнаты.
Мак высунул голову из-под одеяла. Глянул в сторону окна. Прошептал удивленно и немного растерянно:
— Утро!..
— Утро? — Сонная Анна прижалась к нему. Легонько коснулась губами его шеи.
— Утро, — подтвердил Мак. — Как ты себя чувствуешь?
— Вроде бы нормально.
— Я и не думал, что у нас будет еще целое утро.
— Я тоже. Хороший подарок.
— А что, если…
— Что?
— Что, если Болезнь ушла? Вдруг нам уже ничего не грозит?
— Нет, не надейся! Не думай об этом.
— Но…
— Просто у нас есть еще немного времени. Это же здорово, правда?
— Но я ничего не чувствую. Никаких изменений. Я совершенно здоров.
— Ну и что из этого?
— Ты считаешь, что мы по-прежнему…
— Да.
Мак помолчал, потом сказал весело:
— Тогда нам надо с пользой провести это время! — И нырнул под одеяло…
⠀⠀
Прошло двое суток, а Болезнь к ним так и не явилась.
— Почему? — спросила Анна, наконец-то признавая ошибочность своего страшного прогноза.
— А может, мы с тобой все равно что один человек! — ответил Мак. — Да? Поэтому Болезнь нас и не трогает? Ведь что-то в нас изменилось, когда мы встретились, помнишь? Я это почувствовал, и ты тоже… Изменилось — но не как предвестник Болезни, а чего-то совсем другого. Чего?
Они сидели за столом и завтракали. Большая отъевшаяся крыса устроилась в дальнем углу и, словно домашняя собачонка, ждала подачки, нисколько не боясь людей. Мак покосился на нее, отломил кусочек сыра и бросил его в крысиный угол.
— А вдруг это просто временная отсрочка? — будто все еще не веря в чудо, тихо спросила Анна.
Мак пожал плечами:
— Нельзя же всю жизнь думать об этом.
— Нельзя, — согласилась она. — Тогда… тогда давай уедем отсюда.
— Куда?
— Ко мне.
— А что там у тебя?
— Все что нужно. Лес неподалеку, озеро, чистый воздух, сад, огород, свое хозяйство. И дизельный генератор в сарае.
— Генератор, это, конечно, большой плюс.
— Нам надо выбираться из города, Мак!
— Но понимаешь… — Он смутился. — Мне неудобно даже говорить…
— В чем дело?
— В чем? Я же инвалид. Что я там буду делать? Одна обуза для тебя… Я же не предполагал, что все так обернется.
— Мак! — Анна сердито глянула на него.
— Что?
— Перестань, пожалуйста. И давай думать, что мы возьмем с собой.
Он долго смотрел ей в глаза, видя там свое отражение, потом вздохнул, улыбнулся:
— Ну, хорошо.
Они потянулись друг к другу, прижались.
— Мы одни во всем мире. Тебе страшно? — прошептала Анна.
— Мы вдвоем, — поправил ее Мак. — Навсегда. Да?
— Нет, — качнула она головой.
— Почему? — удивился он.
— Я бы хотела, чтоб нас было больше. Чтобы была настоящая семья.
— А! — понял он, но тут же испугался: — А вдруг нам нельзя иметь детей? Вдруг Болезнь только этого и ждет?
— Думаю, есть смысл попробовать. Ты согласен?
И Анна рассмеялась. А Мак закивал решительно:
— Конечно! Иначе ради чего мы? Все будет в порядке, я уверен. Мы же будем любить их…
⠀⠀
Утром они покинули квартиру.
Лифт распахнул перед ними свой зловонный зев.
— Нет, мы спустимся сами! — решил Мак.
— Почему? — удивилась Анна.
— А если электричество отключат или еще что-то сломается? Я не собираюсь рисковать.
— Десять этажей! А ты…
— Ничего, как-нибудь.
Мак увидел в кабине лифта тот самый детский мячик, испуганно забившийся в самый грязный угол.
— Давай возьмем его.
— Зачем?
Действительно, зачем?
— Не оставлять же его здесь.
— Ладно, пусть так. Здесь он и вправду уже никому не нужен.
⠀⠀
Машина вырвалась из лабиринта тесных улиц и понеслась прочь от мертвого города.
Мак сидел на заднем сиденье и смотрел на сосредоточенное лицо Анны, отражающееся в зеркальце над лобовым стеклом. В руках он держал синий мяч с траурной полоской, проходящей по экватору.
⠀⠀
На самом деле все началось даже чуть раньше. Когда я в очередной раз ломал голову, пытаясь найти ответ на вопрос: почему в слове «сверхъестественный» так много букв? И где, черт побери, на этой клавиатуре располагается твердый знак? Невозможно работать в таких условиях!
Я, который за час может придумать сюжеты для трех-четырех повестей! Или даже романов!.. Да, так, если не отвлекаться в течение этого часа на кофе и сигареты и насильно не притормаживать свой мыслительный процесс. То есть подрезать крылышки своей фантазии. Вы спросите почему?
У вас не возникло бы этого вопроса, если бы вы хоть раз увидели, как я печатаю.
Со скоростью обленившегося зомби, страдающего артритом. Двумя пальцами, причем один из них нажимает только на клавишу «пробел». И еще: мне редко удается поднять глаза от клавиатуры, чтобы взглянуть на экран монитора.
И что в итоге? Один рассказ в неделю. Одна повесть в полгода. И раз в месяц — возможность полюбоваться на ленивое выражение лица моего литературного агента. Вот, как сейчас примерно.
В тот день примерно было так.
— Послушай-ка, — обратился он ко мне — обратился, как обычно, не назвав меня по имени. — А почему бы тебе не записаться на курсы стенографисток? Или, — тактично поправился, — стенографистов? Знаешь, есть такой слепой десятипальцевый метод? По-моему, это разом решит все твои проблемы. А то так и будешь всю жизнь тюкать по клавишам, точно Сивка-Бурка — серая лошадка…
Меня всегда удивляло, как человек с таким чувством языка может работать литературным агентом. И ведь не только моим.
— Хорошо, мистер Зоз, я подумаю.
«Мистер Зоз» — такой представился при нашей первой встрече, и так я к нему затем и обращался на протяжении всего нашего знакомства…
Спустя два месяца и двести восемьдесят долларов, когда пальцы мои запорхали над клавиатурой, словно пять пар бабочек в период брачных танцев, а стопка распечатанных листов, раз в день выплевываемая моим принтером, достигла толщины среднего еженедельника, я согласился, что, да, пожалуй, на этот раз мистер Зоз оказался-таки прав. Слепой десятипальцевый метод действительно решил все мои проблемы.
Все палки из колес были вынуты. Все белки в колеса, как сказал бы мистер Зоз, наоборот, вставлены. И я почти физически ощущал, как поток освобожденной фантазии заструился из моего мозга прямо к пальцам, а от них, через клавиатуру компьютера, — прямо на бумагу. Разве нужно еще что-нибудь творческому человеку для счастья? Да, вы правы: немного наличных тоже бы не помешало…
Первый укол беспокойства, после которого у меня возникло сомнение (а все ли так безоблачно на моем творческом небосклоне?), я ощутил, когда работал над повестью «Битва со льдом». Работа была заказная, специально для альманаха «Слияние»; очередная попытка объединить в рамках одного проекта жанры научной фантастики и фэнтези. По этой причине мне следовало написать повесть в таком же компромиссном стиле: нечто среднее между «Конан-Варваром» и «Конными варварами», если вы понимаете, о чем речь…
Придется, видимо, сказать пару слов о сюжете «Битвы со льдом». Это может оказаться полезным для понимания дальнейших событий.
В общем, главная героиня повести — сильная и решительная женщина, что, однако, не мешает ей обладать чрезвычайно привлекательной внешностью и до поры скрытыми телепатическими способностями. А после того, как на ее родной город обрушиваются глобальные катаклизмы, вызванные проклятием пришлого злого волшебника Рэдноуза, она из главной героини становится практически единственной. Что ей, оставшейся без семьи, крова, друзей, остается делать? Вы что, правда не догадываетесь? Ясное дело — только мстить! Теперь основная цель ее жизни — найти заморского колдуна и, не мудрствуя лукаво, аннигилировать. С этой целью она и пускается в долгое, страниц на сто двадцать, сказочное путешествие, в котором ее сопровождают: верный конь Со Врас, в свое время остановленный героиней при помощи телепатического сигнала за несколько шагов до края пропасти, куда он намеревался прыгнуть, чтобы покончить жизнь в соответствии с древней традицией коней-самураев, не справившихся с возложенной на них миссией, и маленький мальчик, собственноручно вынесенный героиней из горящего дома. И после стандартного набора приключений вся троица добирается до замка злого волшебника, где и вступает с ним в финальный, с предсказуемым исходом, поединок… Вот такой, если вкратце, незатейливый сюжетец. По крайней мере, таким я его себе представлял.
Основная проблема с этой повестью заключалась в том, что о своем возможном участии в альманахе я узнал всего за два дня до окончательного срока представления рукописей. Если честно, мне и предложили-то в нем участвовать только из-за того, что другой, гораздо более известный автор внезапно попал в больницу с каким-то безрадостным диагнозом. Так что для автора с моим именем (я имею в виду, с именем, которое даже литературный агент не в состоянии вспомнить) этот альманах представлял собой реальный шанс, как метко подметил мистер Зоз, «выйти в тираж». Понятно, таким шансом следовало воспользоваться.
Я сидел и печатал сутки напролет и все равно чувствовал, что не успеваю. Проблема была уже не в пальцах, а в глазах: мне ведь обязательно нужно прочитывать с экрана то, что я печатаю. А читаю я, должен признаться, очень медленно.
В общем, я печатал, стараясь ничего вокруг не замечать, кроме строчки символов, бегущей по экрану. И вдруг в какой-то момент… Я отвлекся ненадолго: за окном залаяла собака — вот я и перевел взгляд за окно, подумав, уж не мистер ли Зоз решил нанести мне визит. Когда я вновь заставил себя сосредоточиться на экране, то с удивлением обнаружил, что за эти несколько мгновений мои пальцы не только не прекратили своей работы, но и напечатали раз в пять больше, чем можно было ожидать за столь короткий промежуток времени.
С некоторым недоверием я внимательно прочел последние абзацы. С виду все нормально. Повествование продолжалось в прежнем темпе, было связным и не выходило за рамки моего обычного стиля. Кроме орфографических ошибок: их не было! Что, скажем так, для меня не очень характерно.
Единственное, что меня тогда все-таки смутило: я ведь даже не успел подумать о том, что напечатали мои пальцы! И еще… была там такая фраза: «И четырехгранное лезвие шпаги вонзилось в горло ненавистного…» Но постойте! Разве лезвие шпаги не круглое в своем сечении?
⠀⠀
Начиная с этого момента я уже не мог полностью контролировать творческий процесс. И неполностью тоже. Мои пальцы, черпая вдохновение из неизвестного источника, со сверхъестественной (теперь я мог напечатать это ненавистное слово быстрее, чем за две секунды) скоростью формировали на экране повествование. И кстати, насколько я успевал заметить, неплохое повествование.
А заметить я успевал немного. Максимум две-три строчки, пока очередная страница на экране не сменялась следующей. Поэтому уже вскоре, осознав тщетность своих усилий, я демонстративно отвернулся от экрана и уставился в окно. По двору, уныло и хрипло тявкая, бегала маленькая собачка с неопределенной родословной. Ветер лениво подбрасывал вверх опавшие листья, иногда метко попадая ими прямо в открытый бак для сжигания мусора. Начинал накрапывать мелкий дождик. И все это под непрекращающееся постукивание клавиш.
Забавно, раньше у меня редко возникала возможность просто посидеть, посматривая в окно.
На дорожке, ведущей к дому, показался мистер Зоз. Одной рукой он удерживал над головой «дипломат», прикрываясь им от дождя. В другой руке был зажат почему-то так и не раскрытый зонтик. И, только увидев в окне приближающегося мистера Зоза, я вдруг осознал, что вокруг меня что-то изменилось. Нескольких секунд мне хватило, чтобы понять, что же именно. Стук клавиш прекратился!
Я взглянул на монитор. Так и есть! В конце текста на последней странице, большими буквами, стройным интервалом между ними, было напечатано:
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ КОНЕЦ
Еще одно! Ведь раньше я никогда так не заканчивал свои произведения — просто ставил дату окончания работы, и все.
Когда прозвенел звонок, первые страницы повести уже выползали из принтера.
— Ну как? — приветливо спросил мистер Зоз, поглядывая на часы. — Повесть готова?
— Н-ну… да, — ответил я без особой уверенности в голосе.
— Действительно? — Казалось, он был слегка удивлен. — Что ж, посмотрим. — И, подойдя к принтеру, стал выхватывать прямо из его пасти листок за листком. — Интересно, интересно, — комментировал он, сощурив глаза.
Неужели он читает с такой скоростью?
Бегло взглянув на последнюю страницу, мистер Зоз удовлетворенно хмыкнул, сложил все листы в пачку и убрал ее к себе в «дипломат». Затем вынес вердикт:
— Совсем, совсем неплохо! Конечно, сейчас нельзя с уверенностью сказать, в чью сторону повернется стрелка часов. Но шансов у тебя много. Они все небольшие, но их много. Не умением, а числом, как говорится. В общем, завтра я иду на переговоры с издателем, а потом позвоню тебе.
Когда дверь за ним закрылась, легкая волна паники пронеслась по поверхности моего сознания.
Господи, что же я ему отдал?
И потом: что он имел в виду, когда говорил про стрелки часов?..
На следующее утро (или, если следовать основным принципам реализма, на следующий день) меня поднял с постели звонок мистера Зоза.
— Все отлично! — бодро закричал он в трубку, словно пытаясь заразить меня своим оптимизмом. — Повесть взяли! Издатель в восторге! Он принял решение увеличить тираж альманаха втрое. Представляешь, втрое! И это только благодаря твоей повести! А когда издатель дочитал до того места, где ты убиваешь героиню, он просто…
— Я… убиваю? Кого? Э, прости, я еще не совсем проснулся, поэтому…
— Ну когда твоя героиня замерзает, а ты еще выводишь такую прочувствованную сентенцию страницы на три о том, что на самом деле в ее гибели виновато не столько колдовство Рэдноуза, сколько общая безысходность, которая…
— Постой, постой, — не слишком вежливо перебил я. — Так она там что, умирает?!
— Ну ты и шутник! — добродушно усмехнулись в трубке. — Спроси еще, не оказывается ли мальчик, спасенный героиней, незаконнорожденным сыном колдуна. Или как Со Врас в финальном поединке убивает Рэдноуза при помощи золотой подковы.
— Золотой подковы?
— Ну ладно, ладно, — успокаивающе сказал мистер Зоз, — должно быть, ты и вправду еще не проснулся. Отдыхай пока. И… — тут он выдержал эффектную паузу, — готовься к новым подвигам. Я сейчас как раз обсуждал с издателем идею о двухгодичном контракте. Пока, конечно, ничего конкретного, но, как говорится, стучите и обрящете!
Будучи все еще не до конца уверенным, что не сплю, я вежливо попрощался с литературным агентом и повесил трубку. В наступившей тишине отчетливо тикнули настенные часы. Минутная стрелка при этом слегка переместилась. В мою сторону!
⠀⠀
Я с головой погрузился в творческий процесс. Хотя нет: в процессе участвовали только пальцы. А голова как раз занималась всем, чем придется. Что в нее придет, ха-ха, тем и занималась.
Основное преимущество моего слепого метода печати над всеми остальными «слепыми» состояло в том, что во время работы мне не нужно было смотреть не только на клавиатуру, но и на монитор. Поэтому вместо того чтобы тупо пялиться на экран, заполняемый печатными знаками со скоростью двести символов в минуту, я установил перед ним подставку для бумаг и, пока мои пальцы трудились над созданием новых шедевров, успевал хотя бы бегло просмотреть распечатку вчерашних текстов. Правда, успевал не всегда. Постепенно тексты становились позавчерашними, потом — позапоза… А потом их стало так много, что я плюнул на все и поставил на место монитора телевизор. Если я не ошибаюсь в хронологии событий, первое из таких моих произведений, кстати получившее премию «Небьюла», а именно «Тень тени моей», было написано как раз в тот вечер, когда я внимательно следил за полуфиналом чемпионата мира по хоккею с шайбой.
А почему бы и нет, собственно? Стиль произведений был моим, идеи тоже вполне узнаваемые. Уверен, я написал бы в точности то же самое, если бы работал по старинке, двумя пальцами. Правда, времени это бы заняло на порядок больше. Так что я мог бы без зазрения совести поставить свою подпись под любым вышедшим из-под моих пальцев произведением. И ставил же!
И кроме того, в текстах по-прежнему не наблюдалось ни единой орфографической ошибки!
Как вы поняли, я отнюдь не перестал читать свои произведения. В конце концов, кого же еще почитать на сон грядущий, если не себя? И я частенько подходил к полке, на которую заботливо выставлял все свои книги в порядке их издания (со временем правильнее стало говорить — «к полкам»), и раздумывал, чего бы такого мне сегодня полистать? Предпочтение, конечно, отдавалось произведениям, взявшим в этом году какую-нибудь престижную премию…
Главное неудобство моего положения заключалось в следующем: чертовски много времени приходилось проводить за компьютером. Но с этим я ничего не мог поделать — ведь не могли же мои пальцы существовать отдельно от меня!.. Ладно, еще никто не утверждал, что труд писателя всегда легок и приятен.
Забавная деталь: рост моей популярности среди читателей и издателей можно было легко проследить, наблюдая за постепенной эволюцией личного транспорта мистера Зоза. В начале нашего знакомства он приезжал ко мне домой на «фольксвагене» 78-го года. Потом на смену пришел «бьюик». Правда, продержался он совсем недолго: когда тираж моей очередной книги был «удвоен впятеро», его сменил невообразимо длинный, кажется восьмиместный, черный лимузин. Через некоторое время я заметил, что место водителя в лимузине занято каким-то толстым лысым негром в белых перчатках и в фуражке с козырьком, а мистер Зоз перебрался то ли на третий, то ли на четвертый ряд сидений. Ну а потом, после того как мне вручили премию имени А. Э. По за вклад в американскую литературу, я практически уже никогда не видел мистера Зоза в лицо: в общении со мной он ограничивался телефонными звонками, а за очередными рукописями присылал кого-нибудь из своих многочисленных помощников.
Впрочем, я, кажется, отвлекся.
Мне приходилось проводить за компьютером по восемь часов в день. За это время я успевал покрыть убористым шрифтом где-то около сотни листов. И наравне с этим: просмотреть пару фильмов, несколько викторин и программ новостей по телевизору, пару часов просто понаблюдать за уличными прохожими. Если честно, я даже пытался спать во время работы. Правда, к сожалению, безуспешно.
Ну и многочисленные интервью разным изданиям, от которых все равно никуда не деться, я давал, тоже не прерывая творческого процесса.
— Скажите, почему вы приняли решение отправить одного из самых популярных своих героев — Лурхва Вуавра — в отставку?
— Простите… как, вы сказали, его имя?
(Общий смех.)
— Будет ли продолжен сериал «Тиарские молочайники»?
— Конечно… если будет на то воля бога. Моего слепого десятипальцевого бога.
(Общий смех.)
— Если не секрет, над чем вы работаете в данный момент?
— Сейчас посмотрим. Если честно, самому немного интересно… Та-ак. Тут написано: «Тиарские молочники в плену у Лурхва Вуавра». Пардон, не «молочники», а «молочайники». Я думаю, это ответ и на два предыдущих вопроса…
Иногда мой слепой метод (именно мой — у меня однажды даже возникло желание его запатентовать) преподносил мне забавные сюрпризы.
Как-то раз мне позвонил знакомый редактор. Оказалось, он растроган до глубины души. Как мне, наконец, удалось выяснить, причиной необычайного душевного состояния редактора стал мой последний рассказ, полученный им именно сегодня. Редактор что-то говорил про отрицание вековых литературных традиций и про смелый вызов, брошенный прямо в лицо «всем этим мумифицированным еще при жизни консерваторам». Еще несколько минут потребовалось, чтобы понять, в чем же, собственно, заключался этот вызов. Суть объяснений сводилась к тому, что весь рассказ представлял собой единственное предложение. Длиной чуть больше 32 тысяч слов… Наскоро попрощавшись с редактором и пообещав ему и впредь никак не стискивать себя тесными рамками традиционности, я сразу же принялся за поиски злополучного рассказа и, найдя его, собственными глазами убедился, что редактор говорил правду.
Раздумья не заняли много времени — уже вскоре я понял причину, подвигшую меня на создание столь странного творения: на моей клавиатуре сломалась клавиша, печатающая точку. На то, чтобы позвонить в компьютерный магазин и попросить, чтобы мне привезли новую клавиатуру, ушло пару минут. Еще пятнадцать заняли доставка и подключение. Первым делом я проверил, работает ли на новой клавиатуре точка. Точка пропечатывалась как нельзя лучше, поэтому я спокойно переключил телевизор на спортивный канал, а мои пальцы занялись творчеством. И только спустя несколько дней я заметил, что клавиша, которой соответствует точка, иногда западает и при однократном на нее нажатии печатает по три знака подряд. Поэтому несколько моих следующих романов преисполнились многозначительной недосказанностью…
⠀⠀
Как-то раз, исследуя внутренности холодильника в поисках очередной баночки пива (пить приходилось прямо из банки, через трубочку, чтобы руки оставались свободными), я нечаянно прищемил дверцей указательный палец левой руки. Палец сильно распух и в этот день больше не мог печатать. Результат: вечером мой принтер выплюнул на тридцать страниц текста меньше, чем обычно. Этот случай заставил меня сильно поволноваться.
Что будет, если что-нибудь случится с моими пальцами? Ведь именно они — единственный источник моего существования. И если честно, то не только моего.
Я стал лучше понимать пианистов и хирургов с их почти фанатичной заботой о пальцах. Я стал крайне осторожен при выполнении руками каких-либо действий, даже самых примитивных. Опасаясь возможной инфекции, я надел на руки перчатки, которые снимал разве только для того, чтобы заменить их на новую пару. Я застраховал свои пальцы сразу в нескольких страховых компаниях — именно в нескольких, поскольку опасался, что какая-нибудь из них может внезапно обанкротиться. В среднем получилось около миллиона долларов на каждый палец. На большие пальцы — чуть меньше: в конце концов, нажимать на пробел я смог бы и одним из них.
По ночам меня стали мучить кошмары. Например, я тщетно пытаюсь спастись бегством от группы преследующих меня молочайников. Они неизменно настигают меня, берут в кольцо, и их предводитель обращается ко мне голосом, от которого кровь стынет в жилах: «Так ты действительно считаешь, что какой-то жалкий Лурхв Вуавр может взять нас в плен?» А потом они извлекают из ножен крохотные ножички, причем я сразу понимаю, что единственное предназначение этих ножичков — отрезание пальцев…
Остаток ночи в таких случаях я проводил уже без сна. За компьютером. В искренней надежде на то, что как раз сейчас Лурхв Вуавр, повинуясь движению моих не знающих сомнений пальцев, подвергнет злобных тиарцев изощреннейшим пыткам…
Неудивительно, что за всеми этими волнениями я не сразу осознал причину какого-то смутного беспокойства. И в самом деле, разве стоит придавать особое значение тому факту, что пакет с письмами от фэнов, который мне раз в неделю доставляют с почты, стал на пару фунтов легче? Или тому, что чуть реже поступают приглашения поприсутствовать в качестве почетного гостя на каком-нибудь официальном мероприятии? Или, наконец, тому, что ни одно из моих произведений, написанных за последний год, не получило премии или награды. Вообще никакой!
Потом стало понятно, что это были только внешние проявления мрачной, разрушительной тенденции. Я заметил бы ее много раньше, если бы хоть иногда читал те творения, которые публиковались под моим именем. Увы, в течение последнего года у меня до этого руки не доходили. Надеюсь, вы меня понимаете?
Итак, подозревая неладное, я подошел к стеллажу с моими книгами (это был уже четвертый стеллаж, и заполнялся он с катастрофической скоростью) и заставил себя взять в руки мою последнюю, только накануне присланную из издательства, книгу. На суперобложке в ярких красках был изображен муравейник, из которого наполовину высовывалась бомба с горящим фитилем. У меня не возникло ни единого предположения, о чем эта книга. Ее название — «Блуждающий микроорнитобус» — свежих версий тоже не прибавило. Наугад раскрытая странице поразила меня в самое сердце такими строчками: «Стрела, пущенная его твердой рукой, пронзила бронежилет пришельца и поразила его прямо в верхнее сердце…»
И это написал я?!
Впрочем, чему здесь удивляться? Любой, даже самый гениальный автор в конце концов испишется, утратит яркую индивидуальность, если будет каждые три дня выдавать на-гора по новому роману. Разве не так? Вы знаете исключения? Увы! Подобно многим моим широко известным коллегам, я превратился в банальнейшего поставщика макулатуры.
⠀⠀
На долгое время я погрузился в глубокую депрессию. Звук нажимаемых клавиш казался мне попеременно то чересчур зловещим, то каким-то невыносимо скучным.
Но я все-таки еще не до конца сдался. В глубине души я лелеял надежду, что когда-нибудь вновь поверну стрелку часов в мою сторону. Я думал. Я много думал.
И вот однажды… Господи, какое забытое ощущение!
Возникла идея совершенно нового романа. Пока только идея, голый костяк повествования. Но по мере того, как день за днем он обрастал все новыми и новыми подробностями, я начал понимать, что ничего подобного еще не писал. Да что я! Господи, поправь меня, если я ошибаюсь!.. В общем, в этот миг я был вне себя от счастья!
Дело было за малым. Так, пустячок, небольшая проблемка. Я не мог заставить мои руки — мои пальцы! — подчиняться мне!
Нет, одну-две фразы я еще успевал напечатать сознательно. А потом мои быстрые пальцы уносились куда-то прочь, к своей невидимой цели, оставляя меня, охваченного бессильной злобой, далеко позади.
Чтобы решить эту проблему, не потребовалось много фантазии, а вот решимости потребовалось немало. «Как говорится, косяк клином вышибают!» — вспомнил я один из каламбуров мистера Зоза и на негнущихся ногах двинулся в сторону холодильника.
⠀⠀
Мистер Зоз приехал ко мне примерно через неделю, поздним вечером, обеспокоенный тем, что от меня так долго не поступало новых рукописей. И, увидев меня с: а) обеими загипсованными руками, б) двумя одинокими указательными пальцами, нелепо торчащими из гипса, и в) счастливым выражением лица, не меняя которого я сосредоточенно тыкал этими пальцами по клавиатуре, — впал в полную прострацию.
А потом он закатил мне грандиозный скандал, хотя сам прекрасно понимал, что от несчастного случая не застрахован никто. (Кстати, забегая несколько вперед, скажу, что страховку мне так и не выплатили, обвинив в сознательном членовредительстве. Ну что я им мог ответить?) С выражением почти священного ужаса на лице мистер Зоз кричал о том, что я сорву ему все контракты с издателями и что лучше бы я тогда сразу прищемил себе голову, раз уж все равно ничего полезного ею сделать не в состоянии. А я, почти не реагируя на его слова, думал про себя: «Господи, как же он постарел!..»
Когда он немного успокоился и обессиленно откинулся в кресле, я мягко объяснил ему, что он, пользуясь его же собственной терминологией, бросает камни не совсем в тот огород. И что не все так мрачно, как он пытается представить. В конце концов, врачи сказали, что гипс через месяц-два можно снять. (При слове «месяц» мистер Зоз молча всплеснул руками.) И что когда все эти неприятности закончатся, я вновь потрясу мир новым шедевром, причем таким, что, возможно, даже возникнет необходимость в пересмотре самого понятия «шедевр»… Мистер Зоз заверил меня, что искренне надеется именно на такое развитие событий, сел в машину (к моему удивлению, это оказалась всего-навсего ярко-красная «Ламборджини») и умчался в ночь…
А я наконец-то снова почувствовал себя настоящим творцом, а не просто механической приставкой для набора текстов.
⠀⠀
Я трудился над романом полгода. Вы только вслушайтесь — полгода! А когда закончил, сразу же позвонил литературному агенту и предложил ему, не мешкая, приехать ко мне. Он не заставил себя долго ждать, появился уже через час и заполнил собой мое лучшее кресло.
— Посмотрим, посмотрим, — с надеждой пробормотал мистер Зоз и взял в руки первый листок из большой стопки, которую я ему торжественно преподнес.
Ожидание неземного удовольствия — вот таким было выражение его лица. Впрочем, и моего тоже, наверное. Я радостно наблюдал за мистером Зозом, представляя по памяти, какой именно фрагмент романа он сейчас читает.
Но подробнее. Мистер Зоз начал чтение, еще не до конца стерев с лица свою обычную, с оттенком скепсиса, улыбку. На первых страницах он иногда прерывался, чтобы тактично напомнить мне, например, что слово «притензии» (как это выведено у меня) все-таки лучше писать через «е». Но потом замолчал и с головой погрузился в захватывающее повествование. Выражение легкого удивления на его лице постепенно уступало место самому настоящему изумлению.
А я наблюдал за ним и думал о том, что все мои усилия, все лишения, на которые я себя обрек, и все испытания, через которые прошел, — все это не зря. Да, именно так!.. Примерно на середине рукописи мистер Зоз, видимо едва сдерживая чувства, прервал чтение и долго смотрел мне в глаза. Молча. О, как я его понимал! Ведь он как раз добрался до кульминационного момента романа. Я и сам, когда писал эту сцену, не смог удержаться от слез… Но мистер Зоз справился с волнением. Страницы рукописи замелькали с возрастающей скоростью, хотя пальцы моего литературного агента мелко дрожали. Я мучительно пытался отогнать от себя всяческие ассоциации со «священным трепетом».
Нетерпение мистера Зоза легко объяснялось: ведь действие романа было закручено стремительной спиралью, и чем ближе к концу, тем сильнее. Поскорее узнать, чем все закончится! Его глаза уже скользили по строчкам рукописи со скоростью молний, а по лбу медленно скатывались бисеринки пота. Если бы он знал, какой неожиданный конец я приготовил для него! Решительный поворот сюжета на тысячу градусов!
И вот — все. Мистер Зоз издал сдавленный стон и отложил последний листок на неровную стопку прочитанной рукописи. Глаза его были выпучены.
— Но ведь это же… — начал он хриплым голосом, но не смог продолжить, закашлявшись.
Мне было хорошо понятно его состояние. Сам я тоже не сразу смог бы подобрать подходящий эпитет для своего творения.
«Господи, — подумал я, наливая ему воды, — а ведь это — мой литагент, у которого, кажется, уже выработался иммунитет к моему творчеству! Что же тогда станет с обычными читателями, когда они дочитают этот роман?» И мысленно еще раз поздравил себя с полной победой.
Мистер Зоз одним глотком осушил стакан и предпринял вторую попытку высказаться. На сей раз она ему удалась:
— Но ведь это же слово в слово твой «Апокалипсический удар», который мы уже издавали, и не помню когда! Э… примерно в сорок пятом томе собрания твоих избранных произведений. Он тогда еще не имел особого успеха… Только главного героя там звали как-то по-другому. Постой-ка, я сейчас вспомню…
⠀⠀
Ну вот и все.
Гипс мне давно сняли, и я снова с обреченностью каторжника сижу за своим столом и слушаю монотонное пощелкивание клавиш. Строчки, равномерно и непрерывно заполняющие экран, сливаются в одно большое пятно серого цвета. Это потому, что в глазах у меня стоят слезы.
И я даже не могу вытереть их, потому что моим пальцам некогда отвлекаться на подобные мелочи — ведь они как раз сейчас печатают этот рассказ.
А я все надеюсь, что, может быть, хотя бы в этот раз мой Слепой Бог с Десятью Пальцами посмотрит мне в глаза.
⠀⠀
Поздний автобус катил по заснеженному городу. Водитель торопился в парк и проскакивал пустующие остановки. Все-таки праздник — хочется попасть домой пораньше…
Получалось плохо. Хоть район и считается спальным, все равно на каждой остановке — группки веселых, явно подвыпивших людей: парни с бутылками пива, по одной в каждой руке, девчонки с охапками цветов. Смеются, возятся от избытка молодых сил, виснут друг на друге. Восьмое марта сегодня — чего не повеселиться?
В открывшиеся двери ввалилась теплая компания, человек десять. Рассаживаются по креслам, благо автобус полупустой. Не обошлось без возни и здесь: кто-то из парней норовит усадить к себе на колени сразу двух девчонок.
— Погоди! Да погоди же ты!
Девушки заняты. У одной из них в руке сотовый телефон — видимо, сегодняшний подарок. Аппарат сложный, кнопочек много, хочется во всех разобраться.
Не успели все наконец устроиться, как возник веселый, с подколками, спор. Решалась сложная проблема: как в латинской транскрипции писать русское «я» — «ja», «уа» или «ia»? Похоже, подружки добрались до SMS-функций и собираются теперь осчастливить кого-то письмецом-эсэмеской.
— Надо через этот, как его… ну, «игрек» — это как русское «у», короче…
— Тогда получится «и-a». Ты че, ты ослик, что ли?
— «И» с хвостиком ставь, я видела, так немцы пишут!
А парни хохочут:
— Без бутылки не разберешься!
Действительно, серьезная задачка. Эх, ребята, мне бы ваши проблемы!.. Я прижался лбом к холодному стеклу. Присыпанные снегом тротуары, необычно яркие, в разводах цветных кругов, фонари…
За моей спиной взрыв смеха: кто-то из парней рассказал разухабистый анекдот. Пошлый, на уровне армейского юмора. Не для женских ушей, но сегодня можно — сегодня все веселы и раскованны.
Кроме меня. Ведь завтра — девятое марта, и завтра я снова уйду. Пока еще не знаю, каким способом: судьба (если это, конечно, она) весьма изобретательна. В последний раз меня сбила невесть откуда взявшаяся на пустынном проселке «Волга». А до этого, два года назад, обошлось без посторонних: просто потемнело в глазах, мир крутанулся пару раз и… Инфаркт или кровоизлияние в мозг… А три или четыре раза назад, помнится, меня прикончили совсем уж экзотично: прямо под моими ногами взорвался газовый коллектор.
Впрочем, я могу и ошибаться. Ведь до конца разглядеть собственную смерть мне не удавалось ни разу. Как, наверное, никому в этом мире. Однако, появившись снова, я пытался отыскать в газетах и милицейских сводках сообщения о МОЕМ происшествии. Все зазря. И все-таки однажды выяснилась подробность, которую при иных обстоятельствах можно было бы назвать забавной. На второй раз у меня возникли смутные подозрения, а на третий они превратились в уверенность.
⠀⠀
Я помню все свои прежние жизни. Помнил и тогда.
Поначалу ничего необычного, всё как у других. Языковая школа, неудачная попытка поступить в институт, два года службы на Алтае, потом худучилище, полуголодная богемная жизнь, скитания по друзьям и женщинам-однодневкам и, наконец, первые заказы, мастерская. В столице тогда была мода на антикварную мебель, и мои акции поползли вверх. Ведь я, забыл сказать, — реставратор, столяр-краснодеревщик. Денежная профессия, если у тебя есть вкус и хорошие руки.
Так все и шло до марта 2002-го. Странный год, год-перевертыш, палиндром. Сейчас я, конечно, могу говорить, что чувствовал нечто необычайное, приближение странных событий. Нет, ничего я не чувствовал — жил, как жилось. Пока не умер в первый раз, на следующий день после женского дня, после трех огромных букетов, уютного застолья с французским белым «Шатод'Ор».
Когда я ожил, то вспомнил всё, до последней секунды. Вспомнил, как некто с быстрыми глазами вдруг вытащил из-за пояса серебристо-матовый пистолет. Со всех сторон набежали крепкие парни в камуфляже. Кто там выстрелил первым, было не разобрать: неожиданно по ушам ударило звонкими хлопками, в воздухе кисло пахнуло порохом, и тут же что-то горячее стукнуло меня в грудь. Боль и темнота…
Я все это помнил. Вспомнил потом, когда ожил, сразу же. И потом не раз искал ТО место, даже приходил на Петровку, пытался там что-то доказывать. Боюсь, меня сочли не совсем нормальным… Во второй раз я уже почти не удивлялся. Но, ожив, первым делом спустился в пахнущую штукатуркой сырость подземного перехода (места были мне незнакомы, лишь потом на вывеске ближайшего дома я прочел: «Нахимовский проспект») и купил в киоске газету. Число меня поразило: четырнадцатое мая 2001-го. Я долго пытался это осмыслить… Самое забавное, что все мои друзья, знакомые и другие контакты остались прежними — ну разве что чуть-чуть, самую малость, непохожими. А может, мне просто так казалось. И лето, и осень, и даже зима потом развивались уже по другому сценарию, но девятое марта, девятое марта 2002-го, я снова не пережил.
В третий раз я очнулся прямо посреди бульвара на Чистых прудах. На меня никто не обращал внимания, из чего я заключил, что не появился из воздуха, а уже был здесь: ну шел себе человек по каким-то делам, остановился на секунду, закружилась голова… Было заметно теплее, чем в прошлый раз. Солнце ощутимо пекло, легкий ветерок гнал по улицам тополиный пух. У станции метро продавец газет обмахивался своим товаром, на его лбу выступили крупные капельки пота.
— Сегодняшняя газета есть?
— Завтрашний «МК» есть! Десять рублей. Хотите?
Я хмыкнул про себя — тоже мне, продавец будущего! Порылся в карманах — как и в прошлый раз, деньги были.
«МК» оказался от седьмого июня. Наверное, я сильно переменился в лице, поскольку продавец спросил с тревогой:
— Что с вами? Типографский брак? Нет проблем, не волнуйтесь, я заменю! — Я не отвечал, и он продолжил: — А-а, вы первую страницу смотрите! Хреново, что наши проиграли, да?..
Постепенно я привык. Девятое марта — это край, конец пути. И — назад, в 2001-й, май или июнь. Самое, так сказать, раннее для меня пока — второе мая, а позднее — девятнадцатое июня, когда я очнулся посреди какого-то пустыря в Алтуфьево. Так и крутит меня какой-то сплошной круговорот, и не видно ему конца и края.
Но я привык. Да, поначалу было страшно жить эти месяцы, жить как все, ничем не выделяться, но постоянно помнить, что очень скоро ты умрешь, умрешь, и все закрутится по новой. Я даже сходил в церковь, хотя не могу сказать, что когда-либо считал себя верующим. Священник выслушал меня молча, ничего не сказал, лишь осенил крестным знамением. А когда я почти крикнул: «Скажите, батюшка, что мне делать?!», он ответил тихо-тихо, словно самому себе: «Ищи, сыне, да обрящешь…» Я потом смотрел: это из Библии.
⠀⠀
Автобус тормознул на перекрестке. Водитель, скорее всего со скуки, включил запись. Вкрадчивый голос сквозь шипение и треск принялся увещевать: «Не забывайте оплачивать свой проезд и сохраняйте билет до конца… Безбилетным считается пассажир, не оплативший проезд до следующей…» Мои молодые попутчики встретили эту маленькую речь взрывом смеха и едких замечаний. Автобус тронулся. А я вспомнил, как проявился в последний раз.
Тогда я очнулся в салоне троллейбуса и еще не совсем пришел в себя, как неожиданно над головой вот так же зашипело: «Следующая остановка — метро Щелковская, автовокзал, конечная». Меня вынесло наружу монолитом разгоряченных тел, и уже без какого-либо интереса, скорее по привычке, я купил газету. Двадцать третье мая. Нормально! Традиция…
Этот сегодняшний автобус мне надоел. Хватит, до конца моего вечного восьмого марта остается совсем немного.
Я поднялся и прошел в конец салона. Наконец остановка — двери с треском распахнулись. Прогрохотав по ступеням толстенными подошвами своих «гриндеров», я соскочил на снег, а перед тем чуть не столкнулся в дверях с быковатым типом в модной кожанке с мехом. На остановке пусто, только какая-то одинокая фигурка прячется на лавке в самой глубине. Может, бомж — отсюда, почти в темноте, не разглядишь. Да и Бог с ним.
Но что-то удержало меня. Впрочем, не «что-то», а этот скорчившийся человечек на лавке. Сделав вид, что хочу прочесть объявление, косо прилепленное на стойку остановки, я подобрался поближе.
Бог мой, девушка! Голова опущена, длинные волосы падают на лицо, не по сезону тоненькое пальтишко… Она обхватила руками плечи, которые то и дело вздрагивают. От холода? Да нет, кажется, она плачет.
Теперь я уже не мог просто так уйти, хотя настроение у меня было — ну в самый раз для петли.
— Разве можно плакать в такой день? Сегодня же твой праздник!
Она подняла на меня глаза. Несмотря на скудное освещение, я поразился, какие они у нее необычные. Глубокие, темные, словно (да будь проклята моя тяга к плоским цитатам!) два бездонных омута. И в уголках — прозрачные слезинки.
Что-то она прошептала, я толком не расслышал. Кажется: «Тебе бы так!» Эх, усмехнулся я про себя, знала бы ты… И присел перед ней на корточки:
— Слушай, не бойся. Я не маньяк и не искатель острых ощущений. Просто увидел человека, которому плохо, и решил помочь. Если я не ко времени или ты сейчас никого не хочешь видеть — скажи, я исчезну. Тем более что мне это… уже совсем просто. Но, по-моему, тебе нужно что-то сказать. Разве нет?
Она долго молчала, и мне показалось, что это означает одно: проваливай! Ладно. Но стоило мне пошевелиться, как возник тихий голос:
— Погоди.
И снова молчание. Чтобы хоть чем-то заполнить паузу, я спросил:
— Тебя как зовут-то?
— Мария.
— Красивое имя.
Ну полный идиот! Еще бы сказал — редкое. Что делать: видно, язык у меня подвешен не так, как надо.
— А сокращенно как? Мэри?
— Нет, — всхлипнула она, опять ошеломив меня глубиной взгляда, — Маша.
— А я — Джо.
Маша, Маша! Она даже плакать перестала. Подняла на меня покрасневшие глаза, удивленно переспросила:
— Джо?
— Ну, так меня зовут друзья. Я привык.
— A-а, ладно…
Не объяснять же ей в самом деле, что мои родители нарекли меня Иосифом. В детстве еще ничего было — Еська или Иська, никаких ассоциаций, а вот в школе, да и в учебке кроме как Сталиным и не звали. В крайнем случае — дядей Джо.
И тут Маша улыбнулась. Еле приметно, уголками губ. Никогда не думал, что лишь упоминание моего имени способно высушить чьи-то слезы.
Странно. Вот сейчас, когда в полутьме возникла ее еле приметная улыбка, мне показалось, что я где-то уже видел лицо этой девушки. Нет, определенно!
А потом она коротко рассмеялась. И тут же смутилась:
— Не обращай внимания, э… Джо. У меня, наверно, истерика — то плачу, то смеюсь. Просто вдруг вспомнила анекдот. Помнишь, про неуловимого Джо?
Я улыбнулся. Конечно! «По прерии скакал неуловимый ковбой Джо. Неуловимый — не потому, что неуловимый, а потому, что никому не нужный».
Стало легче. Мало-помалу мы разговорились. Точнее, говорила она, а я больше молчал, изредка кивая, в основном невпопад, потому что ее глаза прямо-таки гипнотизировали меня.
Оказалось, Маша была художницей. Поначалу, как и обычно, рисовала только для себя, потом пару раз участвовала в выставках молодых талантов. Ее приметили, потихоньку пошли заказы на промышленный дизайн, а иногда какой-нибудь нувориш заказывал портретик любимой собачки. Жить было на что. Только не с кем. Родители умерли, еще когда Маша училась в Строгановке, а старшая сестра вышла замуж и теперь навещала изредка.
В общем, одна. Богемная тусовка богата на случайные связи, искать в ней что-то большее бесполезно, по себе знаю. Но Маша верила. Вот вроде бы нашелся тот самый, настоящий, на кого можно положиться в любой момент, и вдруг — всё прахом. И наверное, как она считала, по ее вине: из-за устаревших взглядов и всяческих неистребимых комплексов.
Последний такой случай — именно сегодня: тот самый быкообразный тип, с которым я столкнулся в дверях автобуса. Он покатал Машу на своей машине, сводил в дешевый полуподвальный ресторанчик, после чего решил, что на пару часов в постели заработал. Оставил машину на стоянке (поскольку выпил, а гаишники в праздники всегда лютуют) и довез Машу на автобусе до дома. Стал напрашиваться в гости и даже не скрывал для чего. Получив отказ («Нет, не сегодня, нам надо получше узнать друг друга»), бык вскипел и, обозвав Машу фригидной сукой, бросил ее одну на этой остановке…
Мы проговорили уже больше часа. И тут до меня дошло:
— Ты замерзла?
— Очень, — честно призналась она. И затем удивленно добавила: — Но пока ты не спросил, я этого и не замечала.
— Давай я тебя провожу.
— Да мне недалеко.
— Не спорь. Дрожишь вся. Вот что, — я снял куртку, накинул Маше на плечи, — пойдем!
⠀⠀
Подъезд оказался на удивление чистым. Только на двери лифта кто-то старательно вывел черным маркером: «Offspring». Надпись была с ошибкой.
Маша протянула мне куртку, зябко поежилась:
— Спасибо, Джо.
— Не за что.
Надо было, конечно, напроситься в гости на чашечку кофе, скрасить этот вечер ей, да и себе тоже, если быть честным, но… Я молчал.
— Ну… — Похоже, она тоже не знала, что говорить. — Пока.
— Пока, — ответил я грустно.
Маша как-то неуверенно кивнула, повернулась, и каблуки ее изящных лакированных сапожек застучали по ступеням. Я не мог оторвать взгляда от ее стройных ног и машинально считал ступени: раз, два, три… Всего их оказалась семь. Поднявшись на лестничную площадку, Маша зазвенела ключами. Оказывается она жила на первом этаже.
Я продолжал стоять на месте и смотрел снизу вверх. Какое-то мимолетное ощущение… Ну, да! Вроде бы я уже видел ее вот так — снизу вверх. Видел. Когда и где, не помню… точнее, не могу заставить себя вспомнить. Но видел! Ну же, Джо!
Наверное, она почувствовала мой взгляд. Обернулась.
— Ну, так и будешь стоять там? Тогда уж поднимайся.
Я взлетел по ступеням. Маша все никак не могла справиться с замком — теперь было заметно, что она сильно дрожит. Замерзла-таки! В подтверждение этому она вдруг чихнула, запоздало прикрыв рот ладонью.
— Простудилась, — резюмировал я и протянул руку к ключам. — Дай я попробую.
Она передала мне ключи и снова чихнула. В общем, понял я, совсем расклеилась.
Квартирка у Маши была небольшая, но уютная. Небольшая прихожая, сплошь заставленная какими-то резными фигурками, этюдниками и большими потертыми тубусами. Фигурки занимали почти все пространство на трех высоченных этажерках, тубусы и этюдники были составлены у архаичной деревянной вешалки, искусно сработанной под мореный дуб.
Маша то и дело шмыгала носом, а когда я, помогая ей снять пальто, случайно коснулся ее ладони, стало понятно: дело плохо.
— Маш, да у тебя температура! — Я потрогал ее лоб (печка!). — Ну-ка, садись!
Она покорно уселась на видавший виды колченогий табурет, а я, встав на колени, расстегнул липучки на ее сапогах. Она дернулась, хотела было спрятать одну ногу за другую:
— Джо, ну что ты, в самом деле? Я и сама могу.
— Можешь, конечно, можешь, — ворчал я, возясь с непослушными сапожками, которые никак не хотели сниматься. — Вот выздоровеешь и сразу сможешь.
Маша больше не пыталась сопротивляться, лишь изредка хлюпала носом.
Потом мы прошли в ее комнату, оказавшуюся единственной. Не комната, а настоящая студия, таинственная богемная нора, заставленная мольбертами. Два больших, под потолок, окна, завешаны плотными, едва пропускающими свет шторами с гардинами (вот она, плата за первый этаж). Но полоска света из прихожей ровной дорожкой ложится на пол, выхватывая из полутьмы пушистый ковер; похоже, хозяйка, любит расхаживать по дому босиком. Стены увешаны незаконченными, полузаконченными и едва начатыми эскизами, старыми фотографиями. В одном из углов комнаты — карта Московской области, испещренная странными пометками. Над ней скалится африканская маска.
Маша снова чихнула. Уложить бы ее, уложить, согреть. Только куда? Кровати нигде не видно. В центре — свободное пространство, только косолапо расставил подпорки большой мольберт.
— Где же ты спишь? — Но едва сказал это, как заметил у дальней стены узкий диван, накрытый темным пледом. — А, понял!
Наконец я уложил ее и, укутав этим пледом, подоткнул его края под ее тело. Словно в детстве… Она следила за моими действиями из-за полуопущенных век. Встретившись со мной взглядом, несмело улыбнулась. И уже в который раз я оказался заворожен странной, мерцающей глубиной ее глаз.
— Лежи, девочка, согревайся! — улыбнулся ей в ответ. — Сейчас мы перебьем всех твоих микробов могучими лекарствами. Только в аптеку сбегаю. Скажи, где тут у вас эта аптека, я ведь тут… впервые.
— Не надо. На кухне, в шкафу…
Маленькая кухонька больше походила на декорацию к спектаклю о декадансе семидесятых. Центр интеллигентских посиделок. Раковина прижата вплотную к кухонному шкафу, даже скорее шкафчику, плита — к холодильнику, тот в свою очередь — к миниатюрному столику. Над раковиной — сушилка, из глубин которой я извлек трогательную чашку с нарисованным на ней грустным медвежонком. На шее у него — бантик, а в руках плакат с надписью: «I’m blue without you». Неискушенный в английском усмотрел бы в ней некоторую игривость с намеком на нетрадиционную сексуальную ориентацию. Ну еще бы! Дословный перевод: «Я голубею без тебя». Хотя по-русски мы бы сказали так: «Я без тебя скучаю».
Ну ладно, вот и искомая синяя коробочка. Я наполнил водой электрический чайник «Мулинекс» зализанных форм, щелкнул тумблером. Он тут же зажег красный глазок и угрожающе зашумел. Пока это чудовище закипало, я разорвал пакетик, высыпал в чашку порошок. Секунду подумал, потом высыпал и второй.
Когда я принес в комнату исходящую паром чашку, Маша, казалось, спала.
— Проснись! «Скорая помощь» прибыла.
Она открыла глаза, приподнялась на локте, приняла из моих рук питье. Я смотрел, как она пьет маленькими глотками, дует на кипяток, вытянув губы трубочкой.
— По мне, так лучше чаю с малиной, — сказал я. — Не верю я во все эти таблетки и быстрорастворимые аспирины. Одно лечишь, другое калечишь.
Маша сделала еще глоток.
— Фу-у, горячо!.. Ты говоришь, прямо как моя сестра Лизка. У нее муж — священник, отец Захарий. Тоже всем этим средствам не доверяет. Дескать, от лукавого. Его послушать, так лучше чая с малиной, ведра с горчицей да хорошей бани — и нет ничего. И Лизка вслед за ним…
Маша говорила, а я смотрел на нее и улыбался.
— Джо, у меня к тебе еще одна просьба, — сказала она.
— Да хоть сто!
— Там в секретере, внизу, слева — маленький ящичек. В нем всякая мелочевка. Поищи градусник…
Температура и в самом деле оказалась нешуточной: 38,9. Я прямо опешил, но Маша вздохнула легонько:
— Сейчас лекарство подействует, и жар спадет немного. А потом надо будет просто поспать. И все пройдет.
Я недоверчиво хмыкнул, а затем услышал:
— Джо!
— Да.
— Побудешь со мной, ладно?
— Конечно, побуду.
— И когда я засну, ты ведь не уйдешь?
Я чуть не поперхнулся.
— Господи, Маша, конечно, нет.
— Хорошо, — прошептала она и закрыла глаза.
А я подумал, что завтра утром настанет девятое. Девятое марта. Снова — девятое. Мой день. И мне придется уйти. В любом случае — как бы она ни просила меня остаться.
— Знаешь, — сонно пробормотала Маша, — у меня такое чувство, будто я тебя знаю сто лет.
— Да, именно. Спи! — шепотом приказал я, стараясь не выдать удивления.
Вот как! И у нее то же самое. Дежа вю, честное слово! Где же я мог ее видеть? Ну не на вечеринке же: такие глаза вовек не забудешь! Даже если увидел их после третьего абсента…
Двойная доза «Террафлю» подействовала быстро. Маша спала, а коктейль витаминов и антибиотиков гнал из нее жар. Она ворочалась во сне, что-то шептала. Я сидел рядом и изредка промокал испарину на ее лбу платком, смоченным в холодной воде.
⠀⠀
Потом меня все-таки сморило. Это я понял уже утром, когда проснулся. И обругал себя: тоже мне, взялся сон охранять, рыцарь!
А настроение было удивительно светлым. Наверное, из-за сна, который мне привиделся. Я отчетливо вспомнил… нет, не сам сон… только ощущение этого сна: нечто яркое, чистое, спокойное.
И утро оказалось таким же. Похоже, ночью выпал снег, а тут еще ярко засветило солнце — все искрилось и переливалось на ровной снежной, будто льняной, скатерти… И тут я вспомнил самое главное: сегодня же девятое! Девятое марта!
Меня словно током ударило. Я посмотрел на Машу. Свернувшись калачиком под пледом, она безмятежно сопела. А я? В любой момент — может быть, прямо здесь, в этой уютной квартире, неведомая сила, мое проклятие, нанесет удар. И тогда бедной Маше вдобавок к простуде прибавятся еще и хлопоты с бездыханным телом несчастного Джо. Значит, надо срочно уходить. Лучше уж меня, холодного и посиневшего, подберет в сугробе труповозка — спишут как замерзшего бомжа. И никому никаких проблем.
Надо только записку оставить, чтоб не беспокоилась. Хорошо еще, что вчера не додумался телефон ей свой дать, а то вот как могло выйти: «Здравствуйте, можно услышать Джо?» — «Иосифа Давидыча? А он умер. Сегодня сообщили: в сугробе подобрали. Напился, наверное, вчера и замерз. Насмерть». (Моя квартирная хозяйка никогда не отличалась тактом.)
Сейчас набросаю что-нибудь. Ах, черт, как назло, не взял блокнот! Ручку взял, а блокнот — нет. Ну не на зеркале же губной помадой писать!
Стараясь не шуметь, я на цыпочках прокрался через всю комнату. Искомая бумажка оказалась каким-то телефонным счетом. Сойдет.
И что же написать? Я задумался, поднял глаза. Взгляд скользнул по старинному, пятидесятых годов, механическому календарю с массивным гербом СССР, истекшему воском подсвечнику, пожелтевшим фотографиям на стене… Стоп, календарь!
Немного побуревшая от времени пластинка с надписью «март», над ней — окошко для числа.
Десятое. Десятое марта.
Я помотал головой, зажмурился, снова открыл глаза. Наваждение не исчезло. Гордая, как ракета Гагарина, единичка и пухленький нолик словно издевались надо мной. Я судорожно закатал рукав свитера, зацепился за ремешок часов, рванул — ткань затрещала. Старые верные «Сейко» услужливо помигивали двумя точками, разделяя часы и минуты. Дрожащими пальцами я нажал на правую верхнюю кнопку. «Сейко» моргнули, появилась дата: «03.10.2002. SUN». «Воскресенье, — машинально отметил я. — Десятое марта».
То есть не девятое. Десятое.
Маша все так же спокойно спала под пледом. Я подошел, укрыл ее поудобнее, легонько прикоснулся к тонкой, почти прозрачной руке. И стал ждать пробуждения…
⠀⠀
Господи, Мария, кто же ты такая?
Всё это время… все эти попытки, растянутые на год — вечный, крутящийся словно в карусели, — получается, я искал тебя. И наконец нашел. Круг замкнулся, и я выглянул за его край. Что же теперь?
Мария и Иосиф… Какое знакомое сочетание имен, а?
⠀⠀
Старый прохиндей дон Флорес неплохо потрудился на своем веку: и взятки брал в суде, и темные дела улаживал за мзду, и с помощью подкупленных почтовых служащих читал чужие письма — ничем не брезговал. Иригойен, Урибуру или Хусто — ему было все равно, кто сегодня главный в Буэнос-Айресе; он добывал песо, фунты и доллары. И не его вина, что главное сокровище он упустил. В ту пору — а умер дон Флорес де Ларра в 1936-м — знали только переливание крови, а о том, чтобы вшить кому-нибудь чужую печень, даже не мечтали.
Дон Флорес заботливо сохранял копии вскрытых им писем, и за это адвокат Каэтано де Ларра, видевший деда лишь на старых фото, был ему весьма признателен. Пожелтевшие от времени листки, покрытые мелким почерком Флореса, позволяли шантажировать тех, кто не хотел огласки старых семейных тайн. Грязные сделки, измены, дети, прижитые от любовников… Но оказалось, что самое ценное в этой коллекции содержалось в письме, адресованном во Французскую Полинезию и подписанном одной буквой «S».
Откровения S побудили Каэтано заняться тщательными розысками, тем более что S прямо говорил адресату: сведения об опытах 1877–1887 годов на острове Ноубл — лживые или намеренно неполные, архив и лабораторные журналы с описаниями экспериментов не сгорели, а, скорее всего, похищены тем же случайным визитером, что описал дела на Ноубле в духе сказки о безумном ученом.
Сам S поступил умнее: покидая Аргентину, он вывез все свои бумаги до единой.
Каэтано рассчитывал когда-нибудь добраться и до бумаг S.Oн был уверен, что работы S содержат тот же (или другой, что еще интересней) способ надежной ксенотрансплантации. Органы животных — и человеку, вы представляете?!
Патент на такое изобретение мог бы озолотить род де Ларра на вечные времена. Как же они — эти ученые сычи, эксперты из университета — не поняли тогда, в паузе между мировыми войнами, какие барыши это сулит!.. Наверное, S забежал слишком далеко вперед, чтобы его оценили по заслугам.
Интернет позволил Каэтано вычислить возможных держателей ценных бумаг с острова Ноубл — не зря же в Сети спесиво вывешены генеалогические схемы английских фамилий. Осторожная переписка и несколько сеансов связи по телефону с Англией определили того, кто, сам не подозревая, сидел на сундуке с деньгами: Олстон Чарлз Прендик, 32-х лет, менеджер, проживающий в лондонском районе Брентфорд.
Тут уж было не обойтись без личного знакомства, хотя Каэтано не нравилось общаться с англичанами. Когда он переживал за солдат на Мальвинских островах, мальчишка Олстон наверняка вопил в приступе военной лихорадки: «Вышвырнем латинос с Фолклендов!»
Олстон назначил свидание в пабе. Видимо, небрежно повертев визитку, решил: «Невелика птица — всего-то адвокатишка-аргентинец».
Каэтано рассчитывал минимум на ресторан, и выбор Прендика его немного обидел.
При встрече стало ясно, что житейский опыт и разница в пятнадцать лет что-нибудь да значат, В подтянутом, высоком, голубоглазом Олстоне чувствовалась имперская закалка — это у британцев в крови, однако Каэтано, толстенький и лысоватый, с первых слов завел речь о бумагах — и не прогадал: менеджеру Олстону многое хотелось узнать, и он поневоле начал говорить больше, чем следовало:
— Слушайте, Ларра, почему этими документами регулярно интересуются бродяги, алкоголики и иностранцы? Это длится с Первой мировой, и вы очередной продолжатель традиции. Я сомневаюсь, что там зашифрованы координаты алмазного клада. Будь оно так, деда или отца давно бы убили, а документы — выкрали. Вы все приезжаете как будто убедиться, что эта макулатура цела, а мы, Прендики, по-прежнему в ней ничего не смыслим… Что ж, я ее читал и консультировался на сей счет. Какой-то ранний, варварский этап науки: вивисекция, пересадки лап и ушей у собак… причем сплошные неудачи. Расскажите-ка мне, в чем тут соль, а то наш разговор не состоится. Итак?
— Иностранцы… — проговорил Каэтано и сделал паузу, чтобы сделать глоток пива, — это занятно! Мистер Прендик, я полагаю, что и вы от меня скрываете немало интересного. Предлагаю обмен информацией: я вам, вы мне. Без моих сведений вы останетесь хранителем бесполезного богатства… Размер вашей доли мы обсудим позже, а пока мой первый вопрос: когда и какие бродяги досаждали вам по тому же поводу?
Олстон помолчал, взвешивая слова аргентинца. И Каэтано решил показать, насколько глубоко вник в эту историю:
— Бумаги, доставшиеся вам по наследству, были незаконно присвоены. Правда, их присвоили не вы, а дядюшка вашего прадеда, Эдвард Прендик. Он вывез их с острова Ноубл — это западнее Галапагос, эквадорское владение. А принадлежали бумаги физиологу Рандолфу Моро.
— Глупости, — отрезал Олстон. — Старина Эдвард был большой фантазер с причудами. Его записки о приключениях в Тихом океане — плод воображения, он даже стеснялся напечатать их при жизни.
— И сфабриковал бумаги Моро, чтобы подкрепить выдумку, которую было неловко опубликовать?
Олстон недовольно поджал губы:
— Вы стучитесь в стену вместо двери. Эдвард Прендик занимался биологией у Хаксли, ставил опыты. Позже по материалам своих исследований написал нечто вроде повести. И все.
— А иностранцы?
— Да, вот, например, вы. Зачем вы прилетели из Буэнос-Айреса?
— Чтобы купить бумаги или убедить вас разумно воспользоваться ими. Те, кто спрашивал о них раньше (не знаю кто, но догадываюсь), охотно бы заполучили их. Но они не кровожадны; эти скорее подождут, пока представится удобный случай. То-то они вас навещают так упорно… Ну как, будем сотрудничать? У меня есть карта, у вас автомобиль, и доехать мы сумеем только вместе.
— А какую выгоду вы надеетесь извлечь? — Кажется, Олстон стал склоняться к положительному решению.
— Много миллионов, — тихо сказал Каэтано. — Столько, сколько смогут заплатить люди, нуждающиеся в пересадке органов. Вам известно об отторжении трансплантатов? О том, что даже в лучшем случае это происходит через несколько лет после операции? Те, кто следят за рукописями Моро, знают способ избежать этого. Бумаги будут приманкой, чтобы прямиком выйти на них…
Теперь завязался вполне предметный разговор.
— В первый раз это случилось в тысяча девятьсот двадцатом, когда прадед Чарлз вернулся из Индии, — рассказывал Олстон. — Его попросил о встрече человек, которого звали Мердок Монтгомери.
— Тот, кого якобы убили чудища Моро на Ноубле?
— Да, тот самый. Это был спившийся, больной старик. Он ныл и жаловался, что Эдвард бросил его и уплыл на единственной лодке. Просил вернуть бумаги. Чарлз его выгнал. Смешно: Монтгомери был старше, он пережил Чарлза лет на семь. Крепкая кость была у этого пьянчуги. Скитался по южным морям, жил среди дикарей, сидел в тюрьме.
— Дальше, дальше! — торопил Каэтано.
— Дальше была Вторая война. Незадолго до нее… а дед тогда как раз готовился к свадьбе, ему прислал визитку некий… — Тут, услышав фамилию S, Каэтано внутренне возликовал: все сходится, все нити затягиваются в единый узел! — …испанец, доктор медицины, но практиковал он почему-то во французской колонии. Немолодой, но выглядел прекрасно, как говорил дед. Еще дед сказал о нем: «Если бы Шерлок Холмс был брюнетом и брил голову…»
— Ну и что же?
— Ничего. Гость был очень вежлив. Он расспросил о бумагах и посоветовал хранить их как редкий исторический экспонат.
— Туамоту…
— Что?
— Он работал на островах Туамоту, точней, на атолле Таэнга.
— Возможно. Где-то там, в районе Таити. Вы что-то знаете о нем?
— Кое-что, — уклонился от ответа Каэтано. — Но сейчас это не важно. Продолжайте, прошу вас.
Третий любопытствующий о бумагах Моро приходил уже недавно, в 1998-м. Тогда бумаги находились у отца Олстона, и Олстон видел гостя. Чем-то похожий на полинезийца, рослый и стройный мужчина лет сорока, с удивительно красивыми лучистыми глазами. Похоже, метис. Вроде бы он прибыл из Австралии, но имя и акцент — французские, а фамилия — испанская. А в Австралию кто только не иммигрировал — хорваты, немцы, русские!..
— Конечно! Австралиец! — Каэтано не сдержался и встал. — Туда-то нам с вами и придется ехать, мистер Прендик.
И он рассказал Олстону самое главное о S: кто он был, чем занимался в Аргентине в начале XX века и чем кончились его святотатственные опыты над животными и человеком. Хотя вряд ли они тогда завершились.
Выслушав все это, Олстон подумал, что, возможно, мы зря с пренебрежением относимся к энтузиастам зари НТР, которые поднимали в воздух первые цеппелины, вручную промывали радиевую руду, изобретали «лучи смерти» и почти вслепую ставили эксперименты по омоложению организма. Они, эти смельчаки-одиночки, с их всеобъемлющим, цельным, энциклопедичным мышлением и с маниакальной жаждой поиска, вполне могли найти нечто, чего не может увидеть наука XXI века, которая в своей мелочной раздробленности схожа с тремя слепцами из известной притчи: каждый врозь ощупывает уши, хобот и ноги слона.
⠀⠀
Океанографическая станция Финистер на полуострове Кейп-Йорк в Квинсленде — место тихое и уединенное. Судоходный путь из Сиднея в новогвинейский Порт-Морсби — не самый оживленный коммерческий маршрут в здешних водах; корабли обходят Большой Барьерный риф стороной, и у берега царит покой.
По суше к станции Финистер дороги нет — вечнозеленый лес из жестколистных деревьев и колючих кустарников надежно отсекает станцию от слабо обжитой земли зоной в тридцать миль. И до ближайшего города — семьдесят миль. Настоящая глушь.
Но те, кому довелось попасть на Финистер — а таких людей мало, — были очарованы опрятным, ухоженным поселком. Спутниковая связь, причал для катеров, два гидроплана… в общем, легче перечислить, чего нет у жителей станции, чем то, что у них есть. Научная работа, быт и отдых — все налажено.
Станция существует уже полсотни лет, и дружные семьи выходцев из Французской Полинезии, подрядившиеся ее содержать и выполнять программы наблюдения за океаном, вложили в Финистер немало труда и собственных средств; правительство в Канберре всегда радо таким трудолюбивым иммигрантам.
Наверное, если бы не декабрьские муссоны, Финистер могла бы участвовать в конкурсе «Райский уголок Австралии».
Франсуа Гонсалес оставил «торпеду» помощникам (ее надо поднять из воды, подзарядить аккумуляторы и осмотреть двигатель) и направился к рабочему корпусу № 2, на ходу снимая очки для подводного плавания и расстегивая гидрокостюм. Легкая летняя сухость уже сменилась давящим зноем октября.
Филипп приветствовал его коротким взглядом и кивком; они виделись утром, и тогда Филипп обещал закончить работу над листком, что прибыл на катере с еженедельной почтой из Уэйпы. Горючее из цистерн катера уже перекачали в емкости на берегу, продукты разгружены, а листок все еще оставался проблемой — возможно, самой сложной проблемой, с которой жители станции столкнулись за последние годы.
— Какие результаты?
— Бумага ветхая, но химикатами для искусственного старения ее не обрабатывали, — доложил Филипп. — Состав чернил соответствует технологии третьей четверти девятнадцатого века. Анализ почерков подтверждает: писали Моро и Монтгомери. Иными словами, это подлинник.
— Значит, молодой Прендик дозрел и понял, чем обладает. Но ведь кто-то подсказал ему, где нас найти, а?
Филипп оттолкнулся ногой и отъехал в кресле на роликах от стола с нагромождением лабораторной техники. На плоском мониторе замерло изображение: в свете полной луны изжелта-серый солончак, поросший серебристыми волокнами и кое-где залитый застывшими темно-коричневыми потоками; так при большом увеличении выглядел лист из журнала Моро. Изменчивые цветные картины на экране Филипп мог наблюдать долгими часами без устали и тошнотворной рези в глазах; его глаза отличались от глаз всех операторов на планете одной маленькой, но очень существенной деталью. Впрочем, и глаза Франсуа тоже.
— Это мог сделать тот, кто проследил перемещения S начиная с тысяча девятьсот тридцать первого года. S не скрывал, что уезжает на Таэнгу. Следующий этап — переезд в Квинсленд — тоже нетрудно отследить по документам, было бы желание и время. К тому же в сорок девятом об этом сообщала пресса. Скорее всего, поисками занималось частное лицо — какой-нибудь любознательный корыстный человечек. Но никак не государственные службы. Аргентина — не та страна, чтобы заботиться о приоритете в фундаментальных исследованиях. Соединенное Королевство нажало бы на Канберру, и нам устроили бы обыск под видом ревизии. А Штаты высадили бы ночью с субмарины десант в черных масках.
— Да, пожалуй… — Франсуа в задумчивости подошел кокну. — То, что случилось, — наиболее предпочтительный вариант. Человек, изучавший следы S, близок к тому, чтобы открыть себя. Надо узнать, кто он, и взять под наблюдение…
На площадке мальчик и две девочки играли с большой кудлатой собакой. На вид детям было лет по двенадцать, но Франсуа знал, что старшей из девочек — всего семь с небольшим, знал потому, что это была его вторая дочь, Дезире.
Он без труда различал золотистый пушок на ее загорелой коже. И она тоже, если бы захотела, смогла бы увидеть даже выражение его лица за оконным стеклом. Франсуа поднял фрамугу и позвал вполголоса:
— Дезире.
Ее уши шевельнулись, еще когда фрамуга пошла вверх. Дезире обернулась и, улыбаясь, помахала отцу рукой. Кар, с трудом угомонившись после игры, встал на задние лапы, а передние положил девочке на плечи. Потом, разевая пасть, хрипло, отрывисто выговорил:
— Хай! Фррра, хай!
Собаки не на многое способны, речь их плохо модулирована и бедна. Если старый Прендик не наврал в своих записках, Моро тоже заставлял животных говорить. И не только говорить, но и думать — естественно, на более высоком уровне, чем им дано от природы… Что это, сказки? Вымысел лондонского денди, от неудовлетворенности и скуки викторианского бытия сперва занявшегося наукой, а затем пустившегося в путешествия? Тогда Дезире, пес Кар, и сам Франсуа — даже не сказка, а миф. Но станция и ее обитатели реально существуют. И существует побуревший за сто двадцать лет лист из журнала Моро. Какие открытия может скрывать весь журнал?..
Амадис, странный даже для этих мест мальчуган-метис, чьим отцом был сын таитянки и индейца-гуарани, а матерью — дочь ирландца, с легкостью подхватил на руки Кара, весившего добрую сотню фунтов, потом вскинул его на плечо и пошел к морю, немного отклонившись для равновесия, но не согнувшись. Умел ли Моро создавать такие композиты, как Дезире и Амадис? Такие, которые воспринимают от родителей привитые им свойства и затем передают потомству? Мускулатура шимпанзе, всемеро превосходящая по силе человеческую, упроченные кости и связки, многократно обостренный слух, зрительное пятно на сетчатке, увеличенное в три раза…
Франсуа на мгновение представил Моро — могучего седого старика в халате и фартуке, перепачканного кровью, среди визга, воя и звериных запахов вивария на Ноубле. Отверженный официальной наукой фанатик, который преодолел барьер тканевой несовместимости. Действительно ли он пытался создать новых людей, сшивая химерических тварей: голова волка, тело оцелота, лапы обезьяны?.. Должно быть, его не устраивал род людской, и Моро решил начать все с нуля, со зверя. Начинать же следовало с человека. S понял это, и — вот он, народ станции Финистер.
Наука всегда зарождается в крови, в грязи и, как и пациенты Моро, проходит через Дом страдания, чтобы затем стать чистым Знанием.
Амадис, Дезире и Пеладжа, хохоча, сбросили с себя лишнее и, разметая ногами брызги, устремились в воду. Полаяв, пометавшись по берегу, бросился в море и Кар. Франсуа проводил их тревожным взглядом.
В случае опасности станцию можно эвакуировать за сутки. А потом — долго обживаться на новом месте: тщательная, кропотливая легализация, покупка жилья, оборудования и транспорта… Совет станции обсуждал и такую возможность. Есть укромные места — скажем, берега и острова Калифорнийского залива, карибское побережье Никарагуа. Но это — стресс: вынужденная смена образа жизни, потерянные годы, разрушенные судьбы детей.
— Надо связаться с теми, кто прислал фрагмент журнала, — обернулся Франсуа к Филиппу. — Сообщить, что мы готовы с ними встретиться. Здесь, на станции. Пусть приезжают со следующим катером из Узйпы. Совет Финистер меня поддержит.
Филипп кивнул и начал составлять письмо на адрес электронной почты, что лежал в конверте с листом рукописи.
⠀⠀
Де Ларра и Прендик приняли все меры предосторожности. Архив Моро упрятали в ячейку хранилища ценностей при отеле, где они остановились; известили ближайших знакомых, что отправляются на Финистер, и справились в береговой охране, безопасен ли путь до станции. Они были готовы ко всему, но ничто не могло застать их врасплох. Всю дорогу (а путь занял пять с половиной часов) адвокат ждал подвоха и с подозрением присматривался к экипажу.
Прендику, напротив, понравились эти высокие, ладные парни и девушки. Определенно, к англосаксам эти люди не принадлежали — скорее, к средиземноморской расе: смуглые, черноволосые, даже, возможно, с примесью азиатской крови. Особенно хороши были девушки в льняных шортах и блузах с короткими рукавами; на их шеях, оттеняя кожу, матово играл розовый жемчуг. Обычно такие милашки — в купальниках или топлесс — украшают обложки журналов и рекламные буклеты полинезийских курортов. Попытка завязать с ними знакомство закончилась неудачей: то ли девицы были ко всему равнодушны, то ли Прендик вел себя не по-курортному чопорно. Тогда он принялся любоваться берегами, желтыми над синей гладью. За проливом, отделяющим остров Принца Уэльского от материка, начались воды Кораллового моря.
Каэтано тоже внимательно разглядывал симпатичных морячек — без вожделения, но с затаенным желанием увидеть где-нибудь на их телах послеоперационные рубцы. Ничего!..
Станция показалась почти безлюдной. Встречали их двое: знакомый Олстону директор Франсуа Гонсалес и молодой океанолог Филипп Вильбуа. И еще собака — мощный, лохматый пес медвежьего окраса, с короткой мордой и умными глазами.
— Надеюсь, вы понимаете, что ради вашего удобства мы не можем лишний раз посылать катер в рейс, — напомнил Гонсалес, объяснив, что именно он и его коллега Вильбуа уполномочены вести переговоры. — Если хотите, можете пожить у нас неделю, а если нет — к вашим услугам гидроплан, но вам придется оплатить расход горючего и работу пилота.
— Мы отправимся в Уэйпу, когда достигнем соглашения, — неопределенно высказался Каэтано, — или если соглашение не состоится.
Он был не прочь как следует осмотреть станцию, но полагал, что им далеко не все покажут. И отчего-то ему очень не нравился этот молчаливый бурый пес.
Хозяева угостили их скромным, но сытным обедом, после чего перешли к делу.
— Мы готовы приобрести у вас рукописные материалы, образец которых вы представили. Ваша цена? — Гонсалес был спокоен и готов торговаться, но у Каэтано для него имелось особое предложение:
— Обмен. Мы бы хотели совершить обмен. Копию за копию. У вас есть рукописи S, у нас — рукописи Моро. Если договоримся о взаимно безопасных условиях, то мы пропустим через сканер или снимем цифровой фотокамерой ваши бумаги, а вы — наши.
Это был тот случай, когда роль денег играет информация. Но хотя Каэтано мог бы удовлетвориться и содержанием архива S, его намерения простирались куда дальше. Скажем, выманить этих экспериментаторов вместе с бумагами с их труднодоступной станции; это откроет богатые возможности для давления и шантажа. Можно потребовать экспертизы документов S на подлинность, деликатно пригрозить разоблачением, — дескать, нам известно, что вы ставите опыты на людях. Наконец, предложить партнерство. У Олстона Прендика широкие знакомства в лондонских деловых кругах, он найдет инвесторов.
Однако Олстон решил сам ускорить события — роль статиста в замыслах де Ларры его не устраивала. В конце концов, архив Моро принадлежал ему!
— Господа, — вмешался он, — нам в общих чертах известно направление ваших работ. Ради Бога, не воспринимайте мои слова как упрек, но нам кажется, что вы держите под сукном полезные изобретения. Вы не можете не знать, насколько сейчас на подъеме трансплантология. Десятки тысяч операций во всем мире! Это же колоссальный бизнес. Если мы объединим усилия… При нашей поддержке вы создали бы открытый центр по пересадке органов, заработали бы огромные деньги. Только представьте себе, какова потребность развитых стран в трансплантации! А реплантации конечностей?
— Все это нам известно, — холодно ответил Франсуа.
— Наконец, есть и моральная сторона вопроса, — горячился Олстон, видимо, решив придать своим планам ореол благородства. — Мы сможем прекратить преступную торговлю органами!
— Боюсь, что вы скорее ее расширите. На черном рынке, кроме почек и сердец, появятся конечности. Они, разумеется, более стойки при хранении и транспортировке, чем внутренние органы, но по-прежнему их будут брать у живых лиц и без согласия этих людей.
— Значит, вы умеете сшивать и восстанавливать нервы? — невинно спросил Каэтано.
— Кажется, мы говорим об обмене рукописями, а не об обмене ноу-хау? — Франсуа до мельчайших деталей (порой это раздражает) видел рыхлое, сальное, ноздреватое лицо толстяка. — И вы, я догадываюсь, не медик. Обычное сшивание нервных стволов неэффективно.
— Я бы оставил вопрос о нашем взаимодействии открытым. — Олстон ясно понимал, что без опытных спецов со станции раскрутить проект де Ларры будет трудно. Правда, образцов, сделанных на основе идей Моро и S, он не видел, но Каэтано предъявил ему микрофильм с текстами буэнос-айресских газет 1925 года и тогдашними фото. В норме такого не бывает — если, конечно, не считать экспонаты кунсткамер. С другой стороны, в прессе и ныне мелькают «подлинные» фотографии йети, морских змеев и зеленых человечков со вздутыми лысыми головами. Так что Олстон испытывал и некие здравые сомнения.
— Итак, мы встретимся в Уэйпе через неделю, — подытожил Гонсалес. — Мы приедем на катере и привезем документы. Полагаю, чтобы приготовиться к встрече, вам надо прибыть туда по воздуху. Вас это устроит?
Каэтано хотелось остаться, чтобы разнюхать хоть что-нибудь о происходящем на станции. Но увы, Гонсалес прав. Надо подготовить людям с Финистер достойную встречу в Уэйпе! Там наверняка найдутся крепкие парни для грубой, даже очень грубой физической работы…
— Я уважаю ваше мнение, — продолжал разглагольствовать Олстон уже по пути к гидроплану, — Уважаю, но не разделяю его. Возможности нашего века и те открытия, что сделал Моро…
— Мистер Прендик, — суховатым тоном перебил Гонсалес, — вы намерены получать доходы. Попробуйте — может быть, вам это удастся… Мы же считаем, что человечество не готово принять эти открытия. Что их будут применять во вред. Во-первых, они еще резче обозначат разрыв между имущими и неимущими, а во-вторых, приведут к созданию каких-нибудь универсальных солдат. Задумайтесь: хотите ли вы этого? Если бы вы решили сжечь бумаги Моро, не сохранив копий, я бы огорчился, как ученый, но искренне пожал бы вам руку, как человек. Поразмыслите хорошенько. Вы можете сообщить мне о своем решении по радиотелефону, вот номер для связи. Я буду ждать до послезавтра, и если вы решитесь, то приеду на это аутодафе. Помните, бумаги — ваши, и вы вправе распорядиться ими, как сочтете нужным.
Слух у отставшего Каэтано был куда слабее, чем у Франсуа, и разговора директора станции с Прендиком он не расслышал. А вот Франсуа весьма отчетливо слышал его шаги и сопение сзади; адвокат вертел головой, надеясь приметить хоть что-то важное. Но на глаза попалась только тоненькая девочка-подросток, наблюдавшая за отъезжающими из тени деревьев.
Кроме того, Каэтано переполняли недобрые мысли о Гонсалесе и Прендике: о чем они там сговариваются?..
Второй гидроплан вылетел через четверть часа после первого, и напрямик, чтобы успеть высадить в Уэйпе собственных пассажиров — до того, как туда прибудут возвращающиеся со станции визитеры. На борту, кроме пилота, были двое мужчин, девочка-подросток и пес Кар.
⠀⠀
Минул день, за ним еще один, но Олстон Прендик так и не связался с Франсуа. Вообще, Олстон посвятил размышлениям над словами Гонсалеса не больше четверти часа и решил про себя, что неимущим вполне хватает социальной помощи и пожертвований, а солдаты, усовершенствованные посредством бионики, — совсем неплохая идея и не мешало бы ее развить. Каэтано тем временем носился по Уэйпе, заводил какие-то сомнительные знакомства, шептался в барах с угрюмыми мужчинами спортивного телосложения, а по возвращении в отель потирал ладони, подмигивал Олстону и намекал, что дело ладится. Кажется, он и с местной полицией нашел общий язык.
На четвертый день, когда Каэтано вновь отправился в портовый бар (и опять взял у Олстона денег «в качестве аванса нужным людям»), Прендик в обычное время отправился на пляж. Он никогда не изменял своим привычкам. Участок моря возле пляжа отеля был защищен от акул, погода — именно такая, чтобы искупаться. Олстон неплохо плавал и брассом удалился от берега метров на семьдесят.
Его появления давно и терпеливо ожидала девушка в ластах. Она притаилась за противоакульей сеткой у большого камня, по-лягушачьи выставив из воды лишь макушку в чепце мокрых волос и лицо до ноздрей. Надев очки, девушка бесшумно ушла под воду, поднырнула под приподнятую у дна сеть и, подплыв снизу к Олстону, вцепилась в его щиколотки и потащила за собой на глубину. Ни вскрика, ни плеска — Олстон Чарлз Прендик исчез, лишь слабо взмахнув руками.
Задыхаясь, он еще яростно сопротивлялся, но девушка оказалась невероятно сильной и, похоже, совсем не испытывала удушья. Уже теряя сознание, Олстон увидел на ее спине, ниже лопаток, жаберные щели. Он успел это понять и поверить рассказам де Ларры, но поведать об этом никому не смог.
Неудачей завершился и поход Каэтано в бар. В переулке на него молча бросился большой, лохматый бурый пес. Он сбил адвоката с ног и разорвал ему горло. Каэтано де Ларра умер от кровопотери раньше, чем ему смогли оказать медицинскую помощь. Случайные свидетели этого происшествия позже уверяли полицию, что, сделав свое дело, пес бросился к пристани и, прыгнув в воду, больше не показывался на поверхности.
Связку больших старых тетрадей, помещенную покойным Олстоном Ч. Прендиком на хранение в отеле, изъяла полиция Уэйпы. Дальнейшая судьба их неясна, но несомненно, что похожий на полинезийца мужчина лет сорока пяти как-то вечером зашел в полицейское отделение с пустыми руками, а вышел, дружески распрощавшись, с каким-то увесистым пакетом.
⠀⠀
— Зирра, Зирра, — ластился Кар к Дезире, и девочка нежно потрепала пса по загривку. Затем приказала:
— Тихо, тихо. Ложись. Нельзя шуметь.
Кар был умным, воспитанным псом, он понимал, что в этом месте надо вести себя смирно. Небольшой огороженный участок в лесу, расположенный за станцией, люди посещали редко и почти не разговаривали здесь. Тут было очень чисто; продолговатые холмики с торчащими над ними каменными плитами — больше ничего. Почуяв рядом сумчатую кошку, Кар сдержанно порычал сквозь зубы; кошка взмыла на дерево и затаилась.
Дезире раскладывала белые цветы по могилам. Помолчав, она вздохнула и, позвав Кара быстрым ультразвуковым свистом, пошла к выходу из ограды. Закрывая решетчатую калитку, девочка бросила взгляд на ближайшее надгробье. Здесь лежал отец, известный как S, с названым сыном — оба глубоко чтимые на Финистер. Надпись на этой могильной плите гласила:
⠀⠀
Первый раз Дэн заходил сюда вчера. Постоял, осмотрел дверь, затем позвонил.
— Кто? — неприятным женским голосом осведомился динамик.
— Прошу прощения, Валера не у вас?
— Не знаю никакого Валеры, пошел вон…
У Дэна пропал племянник. Как пропал? А так, как пропадают дети изрядного возраста: ушел из дома с девушкой. Плачущая Ольга рассказала, что мерзкая, отвратительная иногородняя девица охмурила Валерку и устроила у них в квартире настоящую оргию — какой-то праздник по случаю зимнего солнцеворота, а она ко всему прочему еще и сектантка-язычница, и когда Ольга, Валеркина мать и Дэнова сестра, сказала девице, чтоб та убиралась…
Такую проблему мог решить только Дэн: отца, о котором стоило бы говорить в приличном обществе, у Валерки никогда не было. Дэн начал грамотное расследование, но племянничек как в воду канул. Не проявлялся нигде: ни на зачетах, ни на первом экзамене, ни на новогодней вечеринке, ни у друзей, ни на известных друзьям конспиративных квартирах. Аналогичная картина была и с Ксенией, в тусовке известной под именем Кхар, — поиск в Интернете показал, что это может быть индийская фамилия или же название экзотического блюда. Так или иначе, Ксению-Кхар не искал вообще никто: ее родные жили не только в другом городе, но даже в другой стране, а друзья и знакомые вяло отвечали, что она никому ничего не обещала и может быть в Эгладоре, в нирване или вообще в Питере.
Дэн уже и сам начал думать, что молодые негодяи могли уехать из Москвы: хотя денег у них было немного, но немного, судя по всему, было и ума. И тут Валерку заложила его однокурсница. Для его же блага, конечно, или из зависти к сектантке-язычнице. Однокурсница встречалась с Валеркой после его исчезновения из дома, отдавала какие-то компакты. Она и назвала адрес, правда, с оскорбленным видом отказалась сообщить, откуда он ей известен. А по адресу оказался динамик на двери и злобная баба, которая не знала никакого Валеры. Как и ее соседи по площадке.
Оставалось верить, что ревнивая однокурсница, перепутав адрес, все же не наврала в главном: непутевый племянник — в Москве и рано или поздно объявится… Но под динамиком на двери квартиры висела маленькая коробочка. Совсем маленькая, с сигаретную пачку. Дэн знал, что это за коробочка. Не примочка к динамику, не система видеонаблюдения и не сигнализация, а нечто совершенно иное. Пару лет назад в городе Троицке Дэн был знаком с человеком, который впервые сделал такую коробочку. Этот дядька мог бы стать миллионером, и действительно стал, но только не в Троицке, а в аналогичном маленьком городке на территории Великобритании. В общем, Дэн еще раз навестил рыдающую Ольгу, включил Валеркин компьютер и моментально нашел то, чего искал…
Сегодня на звонок никто не отозвался. Дэн открыл включенный заранее ноутбук, вытянул разъем на шнуре. Долго копаться было нежелательно: как знать, не бдит ли кто у глазка соседней двери? Отковырять пластинку, воткнуться, нажать несколько клавиш…
На двери проступили надписи. Не серебрящиеся, не светящиеся и нисколько не таинственные: имена, оскорбительные прозвища, телефоны, аськи, а также картинки: листья конопли и другие нехорошие предметы. Оба замка оказались выломаны. Дэн толкнул дверь.
Наверное, когда-то это была очень приличная квартира, с мебелью и всем прочим. Теперь в коридоре осталась лишь одинокая вешалка, на которой висели две куртки, темнозеленая и красная-металлик, а на полу валялись сапожки и кроссовки. Из комнаты доносились звуки виртуальной стрельбы.
— Не поняла!.. — сказала дева, оборачиваясь от экрана.
— Зато я понял, — отрешенно вздохнул Валера. Он сидел у ног подруги и вставать не торопился.
Никаких следов оргий и сектантства в комнате не наблюдалось, кроме разве что лифчика, висевшего на спинке стула, да нескольких книжек, на которых были изображены всякие малосимпатичные существа. Книги были те самые — о Темных Мирах, Темных Богах и других Темных Личностях, о Смерти, Неправде, Пессимизме и Несокрушимой Любви, — все, что так нравится молодежи, чьи пути впервые пересек Жареный Петух… Впрочем, племянник и его девушка выглядели чистыми и трезвыми. Разве что бледноватыми.
Дэн двинулся к ним мерными шагами Терминатора. Валерка подобрал ноги и поднял руки, прикрыв ладонями уши. Бить единственное чадо незамужней сестры Дэн никогда себе не позволял, ни в Валеркином детстве, ни позже, и ограничивался лишь серьезными разговорами. Но в самых специальных случаях — крутил ухо. Например, восемь лет назад, когда ребенок намазал кота депилятором (зверь, к счастью, не сдох, но шерсть, как и обещала реклама, вылезла мгновенно и долго потом не отрастала). Или два года назад, когда нашел у паршивца самопальное устройство для взлома банкомата.
— Это твой Дэн, да? — спросила дева. (Кому Дэн, а кому и Даниил Александрович, подумал суровый дядюшка.) — Вам чего?..
Валерка молчал. Перед ним на табуретке стояли две пиалы, одна с пельменями, другая вроде бы с капустно-майонезным салатиком, присыпанным тмином. Дэн вообразил себе одинокий вялый кочан в пустом холодильнике, пакет с последними пятью пельменями в морозилке. Вспомнил, как оно бывало: первая жизнь вдвоем, первые страшные ссоры с непривычки и неустройства, раздолбанный магнитофон поет молодой паре об одиночестве и суициде, холод и голод мешают уснуть даже после любви, — вспомнил и почувствовал симпатию к «мерзкой иногородней девице». Описание оргии могло быть преувеличенным: Ольгин характер он знал прекрасно. С другой стороны, заподозрить Валерку в самостоятельном приготовлении салатика было невозможно.
Дэн глянул на племянника сверху вниз и сказал ровным голосом:
— Нагулялся? Бери шинель, пошли домой. Мать в гроб загоняешь, скоро под капельницу ляжет.
— Я не пойду, — сказал Валерка.
— Он без меня никуда не пойдет, — одновременно с ним заявила Ксения-Кхар.
— Ясное дело. Как же нам без тебя-то, — согласился Дэн.
⠀⠀
— Я сейчас скончаюсь, — такими словами встретила Дэна законная супруга.
— И Машка останется сиротой, — спокойно добавил муж. — Что тебя мучит?
— Трансформер! Зачем ты купил ребенку эту мерзость?
— Почему мерзость? Ребенок, по-моему, счастлив.
— Ребенок, может, и счастлив. Хотя в инструкции, чтоб ты знал, написано, что устройство предназначается для развития у дошкольника креативности и фантазии! Я не понимаю: у нашего ребенка, что, проблемы с фантазией?
— Ну ладно, что случилось?
— Терпение лопнуло. Вот представь: привела Машку из садика, переоделась, иду на кухню, а в туалете сидит зебра.
— Кто?
— Зебра, зебра! Знаешь, лошадь такая в полосочку! Перед, то есть морда и ноги — в коридоре, задняя часть уселась на этот самый… Не понимаю, что смешного! Я стою, размышляю: правду, значит, пишут, что от абсента бывают глюки, только кто бы мог подумать, что они начинаются не сразу, а дня через два-три — пили-то мы его когда?.. А зебра и говорит человеческим голоском: «Мама, давай как будто я зебра, а ты нашла меня на улице и взяла домой! Не беспокойся, я уже умею сидеть на унитазе! Ты рада?» Прикинь!
Дэн слабо попискивал и хватал ртом воздух. Глядя на него, Аня сама начала смеяться.
— Папа! — Дверь детской щелкнула, и в коридор вылетело тощее создание серо-зеленого цвета с перепончатыми лапами и клювом вместо носа.
— Это что? — осведомился Дэн.
— Каппа, японский водяной, — ответила Аня. Японский водяной подбежал к Дэну и повис у него на шее, тоненько вереща. — И как это тебе?
— Нормально, — сказал Дэн, стараясь не замечать сарказма в голосе жены. — Я же чувствую, что там внутри Машка… — Он ухватил клювастого монстра за бока — тот заверещал громче и начал вырываться. — В кофте шерстяной…
— Вот-вот. Мне надоело, что я даже не вижу, во что она одета, в тапочках или босиком. Надоело находить в кроватке вместо ребенка всякую пакость — то дракона, то Горлума, то метровую куклу Барби, то песчаного червя с планеты Дюна. (Тут Машка залилась счастливым хохотом.) Надоело! Сделай что-нибудь.
— Что?
— Почисти базу образов! Убери хотя бы гадов и червей.
— Нет, нет, нет! Папа, давай оставим песчаного червя! — завопила каппа. — Я буду его не очень часто загружать! Мама, не стирай червя, пожалуйста!
— Ладно, девушки, вы решите этот вопрос между собой, — сказал Дэн, — а мне еще надо к предкам зайти.
— Уходишь от разговора, — констатировала Аня.
— Да нет, ну что ты, я все понял.
— Вот расскажи Алле Сергеевне про гадский трансформер — увидишь, что она тебе скажет.
— Не буду.
— Потому что бабушка в обморок упадет, да, папа? — уточнила каппа, переливаясь из зеленого цвета в лиловый и беззвучно щелкая клювом.
Дэн вышел на лестничную клетку и повернул переключатель. Дверь не изменилась, только на овальной плашке с номером квартиры появилась маленькая двоечка, которую подрисовал отец. Получилось 29-2.
Дверь открыла мама.
— Привет, заходи. Хоть почаще теперь тебя видим.
— Ходит как к себе домой! — отозвался из кабинета отец. Шутка стала уже привычной.
Обои здесь оставались старые, бежевые с букетами тонко прорисованных злаков: десять лет назад казалось шикарно, сейчас уже не так. В той квартире, где жил Дэн с женой и дочерью, были обои с радужными волоконцами и эффектом перламутра, которые Аня купила со скидкой. После того как для Дэновой жены сбылась хрустальная мечта каждой москвички — чтобы спальня и гостиная были в разных комнатах, — в новом жилье она устроила прямо-таки невероятную красоту.
⠀⠀
Жить в столице хорошо. Спокон веков цари, короли и герцоги, прочие начальники знали: из всех обязательств перед поддаными самые обязательные — те, которые даются подданным, проживающим вблизи от резиденции. Которым в случае чего ближе всех бежать с кольями или другими средствами восстановления справедливости. Отсюда совершенно понятно, что условия проживания в столицах лучше, чем в среднем по стране. Люди не могут этого не замечать — отсюда жилищный кризис и квартирный вопрос.
Родители, когда Дэн предложил им, сначала ужаснулись. Но потом обдумали и взвесили: с одной стороны, неопределенность параллельного мира, не совсем узаконенного и в физике, и в жилищном кодексе, а с другой — варианты размена, один другого страшнее, с доплатой, но с проживанием в Братееве или Новопеределкине, либо с полулегальной пропиской в хрущобу под снос, дабы потом из нее переселили в новостройку, совсем уже страшно подумать где! (О покупке квартиры в семье научных работников речь не шла. Мама и Аня получали немало, а Дэн и отец — даже очень прилично, но все равно не СТОЛЬКО.) А теперь возьмем первый вариант: всего лишь одна чисто техническая манипуляция, и пожалуйста: вместо одной любимой, удобной и полностью меблированной квартиры получаются две. Две — причем раздваиваются и новая ванна, и стиральная машина, и тремя поколениями собранная библиотека, и у Машки будет личная детская, а у отца — кабинет, и в то же время — внучку отправить к бабушке с дедушкой без проблем, живем-то на одной лестничной клетке…
Фактически по-прежнему в одной квартире. Только в разных мирах.
Маленькая коробочка, открывающая вход в параллельное пространство (в московском сленге уже появилось словечко «портал» — спасибо, хоть не «врата»), завоевывала город так же необратимо и стремительно, как двадцать лет назад Интернет или мобильный телефон. Но если мобилами сначала заинтересовались богатенькие, то порталы первыми начали ставить люди среднего достатка — те, чьих доходов, как правило, хватает на еду. Жилищную проблему обеспеченный человек решает традиционным путем, для него два особняка по цене одного — непрестижно, не по понятиям. Зато человеку небогатому две двухкомнатных вместо одной бывают нужны ну просто до зарезу. А если подумать, то и богатому не помешают магазин и склад в одном флаконе. Ради такого стоит рискнуть…
Всех, конечно, интересовало, что произойдет, если прибор перестанет работать. Портал — всего лишь коробочка с электронной начинкой, да еще и Windows-совместимой. А ну как эта маленькая дрянь испортится и обитатели первой квартиры вместе с мебелью и прочим окажутся во второй… или наоборот? Однако при пробных отключениях ничего подобного не происходило. Участок пространства, единожды раздвоившись, не сливался снова в одно целое и, вероятно, должен был оставаться двойным до конца времен. Другое дело, что только работающий портал давал возможность выбирать нужное пространство: без него жилец никогда не знал, увидит ли он, выходя из лифта, квартиру 29 или 29-бис. Но если работает лифт, то кто мешает спуститься и подняться еще разок? Без лифта, скажу я вам, куда хуже, чем без портала…
Был тут, правда, еще один нюанс. Проникать в одно из двух, и именно в нужное пространство можно было только через портал — то есть, как правило, через дверь. А насчет брошенного в окно букета никто не мог знать, влетит ли он в квартиру к девушке или к маме девушки… Положим, в наших широтах не так часто что-нибудь бросают в окна. Но удвоенные пространства обычно имели форму сплюснутой сферы — то есть не совпадали с кубатурой квартиры, а вылезали за ее пределы. Соседи счастливых обладателей порталов иной раз буквально зверели: ведь сам же, черт подери, клал на полочку бумажник, потом смотрю — нет бумажника, все обыскал — нету, смотрю опять — лежит на полочке!.. Пожаловаться бы куда-нибудь, но нельзя же, в самом деле, писать в заявлении: полдня не мог найти деньги, а потом вдруг нашел, помогите! Другие граждане вскоре после того, как их соседи поставили портал, с изумлением обнаруживали, что, например, книги на стеллаже или свитера в шкафу у смежной с соседями стены существуют в двух экземплярах: одна книга на столе лежит, а вторая такая же на полке стоит… Но жаловаться на это было бы еще более странно.
Официальные средства массовой информации, как только заговорили о параллельных пространствах (ПП — дурацкая аббревиатура, но другой взять неоткуда) и конкретно о ПП-жилплощади, начали с того, что пребывание в параллельном мире опасно для здоровья, вызывает, естественно, рак и кардиопатологию. Ученые отмалчивались… Но здесь у Дэна был мощный контраргумент. В хрущобе, которую они с Аллой Сергеевной ездили смотреть, владельцы не рекомендовали отодвигать шкаф от стены, чтобы она не рухнула. Пространства пространствами и порталы порталами, а цивилизация породила немного явлений, столь же опасных для здоровья, как и кирпич на голову.
⠀⠀
Мама, ясно, сразу выставила на стол картошку с мясом, а к чаю подала бисквитный пирог со сливами. Половина пирога улеглась в пластиковую коробку — с тех пор как у Машки выросли зубы, все попытки Дэна пролепетать «себе-то оставьте» разбивались о железное: «Если сами не будете есть, возьми для ребенка!» Дэн жевал и слушал рассказ о том, как матушкина сослуживица Татьяна Михайловна, дама неприятная во всех отношениях, пошла в Торговый центр за подарком к свадьбе для дочери подруги, и там у нее сели батарейки в антирекламнике. Так она, прежде чем осознала этот факт, успела приобрести: итальянскую куртку из шкуры нерпы на четыре размера меньше, чем ей требовалось, серьги и кольцо с топазами, несколько комплектов шелкового постельного белья, два фаянсовых садовых вазона в форме жаб и еще плитку ручной росписи для бассейна, которого у нее отродясь не было.
— Спасибо, мотор для яхты не купила!.. Сидит, чуть не плачет. Я ей говорю: Таня, неужели вы совсем не чувствовали, что происходит? Она смотрит на меня вот такими глазами: Аллочка, вы представляете — нет! Мне казалось, что я покупаю все очень нужное и дельное. Ну нет бассейна, но вдруг он появится — а плитка уже есть.
— Ювелирно работают, паразиты, — сказал отец.
— Необязательно, — возразила мама. — Я должна сказать, что Танька такой человек: будь у нее антирекламник включен или выключен, ей все кажется, что она покупает нужное и дельное. И всегда берет впрок, как при социализме.
— И что же ей теперь делать?
— Да ничего. Плитку и жаб она купила в кредит, договор можно расторгнуть. Белье подарит на свадьбу, как и собиралась. Один комплект подарит, другие прибережет для других подарков. Я говорю: оставьте себе, раз уж все равно купили, в кои-то веки поспите на шелках. Отвечает: не хочу, глаза бы на эти шелка не глядели! На кольцо с серьгами у нее чек сохранился — придралась, что давит на палец и портит ауру, — вернула. А куртку назад не берут, будет перепродавать Хочет теперь жаловаться в Союз потребителей.
— На кого?
— Не представляю, на кого. Там же висит объявление на входе, насчет волновой информации о товарах: или не заходи, или проверяй батарейки, или включи мозги… Ну ладно, Данил, что ты там вчера говорил про регистрацию?
Дэн принялся объяснять: правительство наконец-то признало, что замечает существование ПП-квартир. Но запретить горожанам устанавливать порталы было бы также затруднительно, как и в конце прошлого века запретить модемы, не зарегистрированные в МГТС. Ликвидировать даже обнаруженные квартиры, как известно, невозможно физически: при уничтожении коробочки-портала липовая жилплощадь не исчезает. А все же контролировать процесс необходимо. Порталы ставят не только родители с детьми и разведенные мужья с женами, но и желающие сдавать жилплощадь (все равно кому, только бы подороже), и разного рода предприниматели. А иногда порталы ставят и без ведома хозяев самых обычных квартир. Потом хозяева получают кошмарно возросшие счета за коммунальные услуги, спецназ выволакивает под локотки содержателей наркопритона, подпольного борделя, фабрики или просто приятелей друга внука ответственного квартиросъемщика.
В иных случаях квартиру удваивают, чтобы спокойно продать реплики материальных ценностей. Причем хозяева при встрече с операми таращат глаза: что вы несете, мой компьютер (видеоцентр, коллекция монет, картин, антиквариата…) на месте, никто ничего не крал! И даже самые что ни на есть приличные люди, селясь в ПП-квартирах, причиняют головную боль муниципальным службам: возросшие нагрузки на электросеть и канализацию — это вам не жук начихал.
А в то же время все эти проблемы разрешить можно, чего не скажешь о хронической нехватке простого трехмерного пространства в центре мегаполиса.
Регистрация обещала быть гуманной (возможность прописки на параллельные площади, всяческие льготы, снижение квартплаты почти в два раза, однако с обязательной раздельной оплатой), зато меры против уклонистов предполагались драконовские, вплоть до судебных исков. Устанавливать новые порталы можно будет абсолютно легально, для желающих предоставляются кредиты. Кредитуют и фирмы, занимающиеся установкой, в их числе ту, где работал племянник Валерий. Зарабатывал он, кстати, и так неплохо. Они с женой и ребенком жили в ПП-квартире, отпочкованной от Ольгиной. Ксения, поселившись на постоянной жилплощади и родив Валерке сына, стала необыкновенно положительной молодой особой и явно склонялась к мысли, что Темных Богов не бывает. С ребенком они оба нянчились как ненормальные, гораздо больше, чем в свое время Дэн и Аня с Машкой. Внуки — это те, кто отомстят нашим детям за нас, смеялась Ольга. Несмотря на то что она стала бабушкой, у нее, впервые на памяти Дэна, всерьез налаживалась личная жизнь.
— Пора, в самом деле, заканчивать прятаться, — подытожил отец. — Может, хотя бы коммунальные службы будут порталы чинить. А то в эту фирму окаянную никогда не дозвонишься.
⠀⠀
Опять он запутался в развертке и свернул не туда. Вместо перекрестка попал на автостоянку пешеходной зоны. Коли уж так вышло, Даниил Александрович решил перекусить и вышел на бульвар. Все здесь, конечно, дорого, зато погуляю, воздухом подышу.
Чугунный Пушкин склонял кудрявую голову над площадью, кишевшей туристами. После перепланировки под параллельное пространство тут все стало по-другому. Впрочем, казино и кинотеатр остались здесь, «Известия» — тоже (оборудовав, впрочем, персональный портал для сотрудников), зато «Макдональдс» правительство Москвы и Министерство культуры общими усилиями выперли-таки в транспортный узел — его место при Пушкине занял ресторан «Talone».
Тут царила невероятная, совершенно непривычная для современного москвича тишина. Площадь пешеходной зоны в центре Москвы — двадцать квадратных километров: все Садовое кольцо, кроме, сами понимаете, Кремля и еще некоторых особенных зданий. Шума машин не слышно. Совсем.
Давно, давно пора было. Все лучше, чем в прежние времена, когда в центре города пешеход не решался перейти без светофора даже самый узенький переулок. Или те безумные проекты, которые на полном серьезе рассматривались в начале века, вроде того, чтобы опустить весь центр под землю, а машины пустить поверху. Пушкина под землю! Дебилы.
На бульваре звенели детские голоса. Музыка, воробьиное чириканье, воркование голубей, клюющих кусочки печенья у многочисленных кафе. Подковы цокали по булыжной мостовой… Поедая блин с протертой брусникой, Дэн наблюдал за ребенком в матроске, который гонял палочкой обруч. Реальный гуляющий ребенок или нанятый турбюро? Не разберешь. Дэн попытался активизировать пассивную образованость и вспомнить, как называется эта игра. Вроде — серсо, Или серсо — это шарик на веревочке?..
Красота. Все счастливы: и транспортники, и турагентства, а уж искусствоведы всякие, историки — про них и речи нет. Жилищный кризис, конечно, не исчез: квартиры тут стоят бешеных денег — до сих пор, за два года, еще не все раскупили. (Хотя, по подсчетам журналистов, прибыль от проекта составила уже 300–500 %.) А ведь можно было открыть и третье, и четвертое пространство. В Москве с некоторых пор есть одно здание, в котором их семь: дом номер 302-бис по Садовой улице. Фонд памяти Михаила Булгакова никогда не пасовал перед трудностями.
В мэрии думали и о том, как бы раскрыть ПП-пространства в спальных районах, но вовремя притормозили: многоэтажки свой ресурс выработали лет десять назад — так уж лучше сначала построить дома, а затем порталы, чем потом затевать стройку сразу в двух мирах.
Ну да лиха беда начало. Сейчас если кто и недоволен московскими властями, так это жители тех ПП-квартир, чьи окна после реконструкции выходят не на бульвар, а на транспортный узел. Теперь не видать им, бедным, ни из кухни, ни из гостиной Александра Сергеевича на фоне неба (реплику памятника продали в Санкт-Петербург, а на месте бульвара построили эстакаду), не слыхать детских голосков и шелеста листвы… Дэн вспомнил Серегу Кузнецова и его супругу-поэтессу — как они развелись и разменяли на ПП Серегину квартиру на Малой Дмитровке. Серега прописал к себе Настю, у бывшей супруги поселился какой-то перец. И тут грянула реконструкция. В транспортный центр угодили поэтесса с перцем, а Серега с Настей — в туристский. Нежная душа поэтессы этого не вынесла, начались скандалы, угрозы суда. Настя подбивала Сергея наплевать на все и по-родственному разменяться со стервой — пусть себе живет под Пушкиным и радуется, — но Серега стоял на своем: ПП ставили за его счет, поэтому его будущие дети имеют право жить в экологически чистом районе, а бывшая супруга не утомится навещать солнце русской поэзии через портал. Суд был неизбежен, исход — неясен…
Дэн доел блин, допил кофе, но все продолжал сидеть на скамейке, глядя перед собой и пытаясь сообразить, что же ему мешает наслаждаться идиллией. Специалисты рассчитали площади ПП, безопасные для целостности мира. У всех вроде бы получалось, что до критических площадей еще далеко. Но ведь известны случаи, когда экономические соображения изменяли предельно допустимые концентрации ядов в воздухе и воде — так кто сказал, что экономика не может влиять и на физические величины? Удвоение, утроение полезных площадей в центре Москвы — дело, конечно, хорошее. Пусть кто-то на этом руки греет — все равно у скольких людей жизнь пошла на лад. Но вот…
Как это будет, если мир все же лопнет, расслоится надвое, будто кленовое семечко? Порталы бездействуют, Серега никогда больше не встретит на лестничной клетке свою бывшую, но и Дэн никогда больше не увидит родителей, и дай-то Бог, чтобы Машка в этот момент была не в школе, а дома, с Аней… Население земного шара уменьшится вдвое (если неумолимая физика разделит нас ровно пополам). Включая президентов и прочих начальников. Скажем, наш окажется в другом пространстве, а американский — в том же, что мы, или наоборот…
Тьфу! Чего только не лезет в голову. Ну что такое столица? Точка на карте. Ну пусть даже все крупные города мира — это лишь тысячные доли процента от общей площади шарика! Ни черта подобного не будет. В конце концов, за что коллегам-физикам деньги платят? Не зря же они прохлаждаются в своем ПП-Академгородке между улицей Вавилова и Ленинским проспектом?! Все будет хорошо.
Он выбросил обертку и стаканчик в мусорный бак и пошел обратно, к порталу.
Выезжая со стоянки, взглянул в небо. Ему показалось, что заходящее солнце стоит выше, чем было. Конечно, оттого, что исчезли старые дома и памятник Пушкину, уступив место эстакаде, горизонт кажется как будто ниже. Сам закат действительно был немного другим, шире растекался в дымке, которая всегда поднимается летом над городскими трассами. Это понятно. Но солнце-то все равно одно, правильно?
⠀⠀
3 октября 1849 года дверь таверны «Кут и Сарджент», что на Ломбард-стрит в Балтиморе, распахнулась, и на пороге появился невысокий худощавый мужчина лет сорока в черном мешковатом пальто, под которым виднелась грязная жилетка и не первой свежести сорочка; заношенные темно-серые панталоны приходились ему явно не впору, а шелковый платок на шее был повязан весьма дурно и неряшливо. Длинные вьющиеся волосы, спутанные и давно не мытые, ниспадали в стороны, открывая широкий, иссеченный морщинами лоб; усы под узким, хрящеватым носом обвисли; тонкие бледные губы были расслаблены и слегка подрагивали. Мужчина не был пьян — даже если он и выпил в тот день, то не больше одного стакана легкого вина. И все же его изможденное, помятое лицо несло на себе явственные отпечатки недавнего запоя и мучительного похмелья. Распахнув дверь, он приподнял голову и, слегка прищурившись, обвел взглядом небольшой зал с низким закопченным потолком.
Вошедший страдал близорукостью, и это была единственная причина его прищура, однако завсегдатаям таверны, которые в ответ на звяканье железного колокольчика дружно оторвались от своего пива и с воловьей прямотой уставились на нежданного гостя, прищур этот не понравился: заносчивость и нарочитое высокомерие, оскорбляющие их простые и грубые нравы, почудились им в этом прищуре. Но особенно не пришлась по душе сидевшим в таверне толстая дорогая трость с серебряным набалдашником, которую мужчина держал в руке и которая так не соответствовала его потрепанному виду.
Оглядевшись, мужчина сунул трость под мышку, погрузил руку в, казалось, бездонный карман и долго шарил там. Вся компания в таверне с молчаливым напряжением ожидала, каков будет итог этих поисков. Наконец незнакомец извлек руку из кармана и, приблизившись нетвердой походкой к стойке, выложил на нее несколько мелких серебряных монет, Бармен небрежно сгреб серебро в деревянный ящичек и налил клиенту бренди. Тот взял стакан дрожащими пальцами и одним глотком осушил его. Замечательные его большие серые глаза, и прежде беспокойные, теперь лихорадочно заблестели.
Ограничившись одним стаканом, мужчина прошел в глубину зала и уселся за пустой столик в углу. Трость же он с необыкновенной заботой положил перед собой на стол и, утомленно опустив веки, откинулся на высокую спинку стула. При этом он продолжал придерживать трость рукой, словно опасался за ее сохранность. Это тоже не понравилась завсегдатаям таверны.
Они продолжали пялиться на странного посетителя, словно ожидали от него какого-нибудь фортеля. Однако время шло, а ничего не происходило: мужчина неподвижно сидел за пустым столиком и, казалось, намеревался просидеть так до самого закрытия. И тут, когда надежда развлечься за чужой счет уже, считай, пропала, случилось нечто, и это вызвало недоумение еще большее, чем сам вид и непонятное поведение незнакомца.
Из угла, скрытого от посторонних глаз толстой балясиной, высунулся дряхлый старик лет шестидесяти пяти или семидесяти, в рваном сюртуке, сквозь прорехи которого виднелось заношенное, но дорогое белье. Один глаз у него, под дряблым веком, был голубоватый, подернутый пленкой, как у хищной птицы. Из провалившихся щек во все стороны торчала белесоватая щетина. Но более всего замечателен этот старик был тем, что на плече у него, нахохлившись, дремал столь же старый, как и он сам, лысый ворон с побелевшим от дряхлости оперением. Кажется, он был очень недоволен тем, что старик стронулся с места, нарушив его покой.
Старик прошел через весь зал и, приблизившись к странному посетителю, продребезжал над самым его ухом:
— Сдается мне, это не кто иной, как Эдди По, приемный сын торговца Аллана, да упокоит Господь его грешную душу!
Заслышав эти слова, мужчина вздрогнул и открыл глаза. Болезненная судорога исказила его лицо, он мертвецки побледнел и вцепился в свою трость, как только увидел ворона. Ворон тоже пристально посмотрел на мужчину, но тут же равнодушно отвернулся и стал оправлять клювом перья.
— Эй, да ты только взгляни, Неви! — воскликнул старик, обращаясь к птице. — Видать, жизнь здорово помяла красавчика Эдди. Не правда ли, мистер По?
— Ступай прочь, старик! — раздраженно ответил тот хриплым голосом.
— Э-э, а мы слыхали о вашей громкой славе, мистер По! — с укоризной сказал старик и затем снова кивнул птице, словно ища подтверждения: — Верно ведь, Мори? — Ворон не ответил, и старик продолжил: — Как я понимаю, мистер По, в кармане у вас негусто. Но все равно позвольте мне присесть за вашим столиком.
— Делайте что хотите, — безразлично ответил мужчина и снова откинулся на спинку стула, прикрыв глаза.
Его явно знобило: на бледном лбу выступила испарина. Но назойливый старик, казалось, не обратил на это внимания.
— А мне, грешным делом, захотелось поговорить с вами, — добродушно начал он, усевшись. — Да, да, поговорить с вами о вашей трости. Разумеется, если это действительно ваша трость. Действительно ваша. — Он выделил голосом именно эти последние слова.
— Что вы хотите сказать? — вскинулся мужчина.
— Что я хочу сказать? А то, что, сдается мне, это вовсе не ваша трость, а? Не ваша, не ваша, мистер. Вы просто-напросто украли ее у своего друга Джима Картера! Да-да, просто-напросто украли ее: присвоили, прибрали к рукам! Что, скажете, нет?
— А вам какое дело? — грубо оборвал его мужчина.
— Совершенно справедливо: мне нет до Джима Картера никакого дела. Но, видите ли, это я продал доктору Картеру трость и в некотором роде несу за нее ответственность. Мне вовсе не хотелось бы, чтобы меня обвинили в том, что я продаю некачественный товар. Вот если бы вы согласились выкупить эту трость у меня, тогда другое дело.
— Что? Выкупить ее у вас? Дьявол, кто вы такой?
— Кто я такой? — вкрадчиво переспросил старик. — Так уж и не знаете? — Его губы растянулись в неприятной ухмылке, а из ушей поднялись и тут же растаяли в воздухе желтоватые дымные струйки. Или это только показалось? Скорее всего, именно так. — Поверьте мне, — с горячностью продолжил он, прикладывая руки к груди, — вы не пожалеете, если согласитесь на мои условия. Спросите у доктора Картера. Уж он-то вам скажет, что эта трость приносит удачу. Мало того, она приносит богатство. Вы знаете, кем был Джим Картер до того, как выменял эту трость у меня? Жалким лекаришкой с крошечной практикой. Он носился с бредовой идеей изобрести панацею от всех недугов, телесных и душевных. Его никто не принимал всерьез, для окружающих он был настоящим посмешищем, чем-то вроде городского сумасшедшего. А теперь это всеми уважаемый господин, известный своей трезвостью и уравновешенностью. Понимаете? И вы можете достичь того же, если приобретете эту чудесную трость. Вы станете истинно семейным человеком. Вы получите положение в обществе. Я знаю: вы как-то хлопотали о месте в городском таможенном управлении. Вы получите это место. И главное, главное — подумайте об этом! — вы наконец-то сможете приступить к изданию толстого литературного журнала, о котором мечтаете столько лет!
— Убирайтесь! — крикнул мужчина.
— Напрасно, напрасно, мистер По. Ведь и прошу-то я взамен всего ничего. Сущую безделицу, пустячок, без которого вам станет только легче. — В голосе старика проскользнули нотки сладострастия, и вслед за тем он протянул к собеседнику кривые руки: — Ваш талант! Ваш сверхъестественный талант! Ваша умопомрачительная фантазия! Ваш поэтический дар! Вот что я хотел бы иметь взамен… Но поторопитесь, поторопитесь, пока не вернулся владелец трости! Он уже близок. Я слышу его шаги. Скорее, скорее! Отдайте мне ее! Отдайте мне свою душу! — Старик порывисто вскочил со стула, но затем в нем словно что-то сломалось: он обессиленно осел и уронил голову на грудь.
Тут над дверью стукнул колокольчик, она широко распахнулась, и в таверну вошел низенький толстяк весьма самоуверенного вида. Он стянул с левой руки перчатку, бодро огляделся и, различив среди присутствующих в таверне нужного ему человека, устремился прямо к его столику.
— А, вот ты где, Эдди! — воскликнул радостно. — А я тебя ищу по всему городу. Послушай, где ты пропадал столько дней? Мне сообщили, что ты остановился в «Брэдшоус», я прихожу туда — и что же? Узнаю, что ты снял комнату только на одну ночь и тут же исчез куда-то, как провалился! Поверишь ли, мне пришлось выкупать твои вещи, иначе они грозились распродать их с аукциона, чтобы возместить убытки. Эти мошенники просили с меня пятнадцать долларов, но я-то знал, что у тебя нет ничего, кроме старого тряпья и рукописей. Мы сговорились на пяти и расстались добрыми друзьями. Так что, дружок, ты должен мне пять долларов. Впрочем, я пришел не за этим, Эдди. — Он плюхнулся на свободный стул и, пристально глядя в расширенные зрачки собеседника, проговорил раздельно и отчетливо: — Я — пришел — за моей — тростью.
При этих словах его рука в желтой перчатке легла на трость, которую мужчина продолжал держать на столе. Толстые пальцы плотно обхватили гладко отполированную палку. Мужчина дернул трость на себя, толстяк не отпускал, все так же пристально глядя тому в глаза.
— Кто вы такой? — раздраженно спросил мужчина. — Какого черта вам всем от меня нужно?
— Ты что же, не узнаешь меня, Эдди? — удивился толстяк. — Я твой друг, Джимми Картер, доктор Картер. Мы познакомились в «Старом лебеде». Я пользовал тебя, когда ты жил у Макензи, ты разве забыл? Помнится, тогда ты обещал мне, что больше капли в рот не возьмешь. Похоже, дружок, ты нарушил свое обещание. Неудивительно, что у тебя отшибло память.
— Вы не Джим Картер, — возразил мужчина. — Я хорошо знаю доктора Картера. Он остался в Ричмонде. И я никогда не поверю, чтобы он проделал двухдневный путь морем только ради того, чтобы украсть у меня мою трость.
— Твою трость?! — вскричал толстяк. — Это не твоя трость!
— Это моя трость! А вы… вы самозванец!
— Что?
— Да, вы не доктор Картер. Я знаю, кто вы: вы — Вильям Вильсон!
Произнеся это, мужчина схватил со стола трость и размахнулся ею, намереваясь ударить толстяка серебряным набалдашником. Однако в самый последний момент проворный толстяк успел нагнуться — трость просвистела у него над головой и со всего маху влепила в лоб старику, который как раз привстал со стула и предостерегающе вытянул руку.
Пару секунд старик стоял с выпученными глазами и раскрытым ртом, а затем замертво рухнул на пол. Ворон вспорхнул с его плеча и, прыгнув на стол, каркнул на всю таверну. Этот выкрик птицы послужил сигналом для всех, кто здесь находился. Повскакав со своих мест, одни бросились к распростертому на грязном полу старику, а другие схватили под руки мужчину, который, казалось, меньше всего ожидал такого исхода. Трость он по-прежнему сжимал в кулаке и пытался отыскать глазами толстяка, однако тот словно испарился. Вместо него в толпе появился неизвестный человеке бледным лицом и горящими глазами. Странное было на нем одеяние для дешевой таверны: испанский плащ голубого бархата, стянутый у талии алым поясом, а на боку рапира.
Едва завидев его, мужчина принялся вырываться из рук удерживавших его людей:
— Вот он! Держите его! Это Вильям Вильсон! Это он убил старика!
Однако на эти слова никто не обратил внимания — скрутили руки, а кто-то еще ткнул кулаком в бок…
⠀⠀
Очнувшись, мужчина обнаружил, что сидит на жестком стуле, бумажный воротничок сорван, а с волос стекает вода. В таверне — пусто, ни посетителей, ни даже бармена. Зато напротив, за другим концом стола, — незнакомый джентльмен со злополучной тростью на коленях.
Мужчина опасливо огляделся. Мертвого старика не было. Не было и ворона. Не было и толстяка. Только джентльмен, сидящий напротив.
— Где он? — проговорил мужчина, с трудом шевеля губами и все еще озираясь.
— Кто? — поинтересовался джентльмен.
— Да Вильям Вильсон же!
— А кто такой Вильям Вильсон? — Это прозвучало совершенно спокойно.
— Вы не знаете Вильяма Вильсона? Он похож на меня! — заявил мужчина и подозрительно посмотрел на собеседника: — А вы-то сами кто?
Джентльмен удивленно приподнял бровь:
— Мне казалось, что мы с вами знакомы. Но если хотите, то я — Дюпен, а Дюпен — это ваш покорный слуга.
— Дюпен? — обрадованно переспросил мужчина. — Вы-то мне и нужны, дружище Дюпен! Уж вы-то сможете разобраться в том, что произошло. Поверьте, я вовсе не крал у него эту проклятую трость. Все было совсем не так.
Дюпен доброжелательно похлопал его по руке:
— Расскажите все по порядку. Так нам будет легче разобраться в том, что произошло.
— Хорошо. Видите ли, — начал мужчина, пытаясь приладить оторванный воротничок и придать себе более пристойный вид, — я собираюсь жениться. Да, мой друг, я собираюсь жениться, — повторил он, словно предвидя возражения. — Невесту зовут миссис Шелтон, Эльмира Шелтон. Ее девичья фамилия Ройстер… В юности мы были тайно помолвлены, но отец обманом выдал ее замуж за этого дельца Шелтона. Теперь она состоятельная вдова и живет в Ричмонде, в собственном двухэтажном особняке. Венчание назначено на семнадцатое октября. Все уже готово. Сразу после свадьбы мы уедем куда-нибудь поближе к Уэстфорду, где я собираюсь снять небольшой коттедж. Впрочем, это не важно… Вы хотите знать, что произошло в тот день, когда я отбыл из Ричмонда? Что ж, извольте. Я расскажу вам все по порядку, ничего не утаивая.
В среду, а это было двадцать шестое сентября, я навестил нескольких своих ричмондских друзей, но затем, ближе к вечеру, зашел к миссис Шелтон попрощаться. Она отговаривала меня от поездки, говорила, что я болен… и это правда, в тот день у меня началась лихорадка, но что же делать — дела в Филадельфии и Балтиморе, и я не мог отказаться от этой поездки. Возвращаясь от миссис Шелтон по Брот-стрит, я заглянул к доктору Картеру… Да, я был у него в ту ночь! Но совсем недолго — столько времени, сколько необходимо для того, чтобы пролистать газету. Выйдя от него, я встретил на улице старых знакомых, и мы зашли в ресторан к Сэдлеру — так он и называется: «У Сэдлера». Мне не хотелось возвращаться домой, я был слишком возбужден, чтобы уснуть. Мы засиделись допоздна, а потом вся компания пошла провожать меня на пристань. Пароход из Ричмонда отходит в четыре часа утра. Дорожный сундук из черной кожи был со мной. Я сел на пароход — и через два дня был уже здесь. Вот, это все. Вы можете проверить.
— Я верю вам, — кивнул мсье Дюпен. — Тем более что доктор Картер утверждает то же самое. Не удивляйтесь, я говорил с ним несколько минут назад, сейчас он дожидается в комнатах на втором этаже. Так вот, он утверждает то же самое, но за одним маленьким исключением. По его словам, выходя в тот вечер из его дома, вы по рассеянности вместо своей трости прихватили его трость. Когда он обнаружил вашу оплошность, было уже слишком поздно. Он выбежал на улицу, но вас и след простыл: он же не знал, что вы зашли с приятелями к этому вашему Сэдлеру!
— Почему же он не пришел на пристань, чтобы вернуть свою трость, если она так уж ему дорога?
— Вы ошибаетесь. Он пришел на пристань. Но, несмотря на все старания, так и не смог отыскать вас в толпе провожающих. Он решил было, что вы все же отказались от поездки и вернулись к себе. Дождавшись утра, он пошел к вам, однако миссис Клемм, которую он поднял с постели, сказала ему, что вас не было дома всю ночь и что вы, вероятно, уже находитесь на пути в Балтимор.
— И тогда он бросил все свои дела, сел на следующий пароход и доплыл до самого Балтимора? И все это ради какой-то трости, пусть даже она стоит десять долларов! И вы всерьез полагаете, что он говорит правду? Одумайтесь, мсье Дюпен, этот пройдоха просто дурачит вас!
— Я понимаю, мистер По, — мягко возразил Дюпен, — на первый взгляд вся эта история кажется весьма странной. Но поймите и вы меня. Доктор Картер утверждает, что его трость — не простая трость. Это трость, которая приносит удачу. Ее ему подарили коллеги на пятидесятилетие, во всяком случае, он так говорит. Она очень дорога ему. Он в ней души не чает. У каждого свои причуды, мистер По, и мы должны уважать их. Вот почему он так огорчился, когда трость пропала. Вы меня понимаете? Думаю, лучше вернуть эту злополучную трость хозяину.
На несколько минут воцарилось молчание. Потом мужчина сказал, явно нехотя, со вздохом:
— Хорошо, я верну ее… Но не понимаю, почему мы говорим о какой-то дурацкой трости, когда этот старик с бельмом… — Он не договорил, и его аж передернуло.
— А вот в этом и заключается вся хитрость! — тут же откликнулся Дюпен. — И раз уж вы согласились признать, что трость принадлежит не вам, а мистеру Картеру, то это меняет дело. Посудите сами: убийство было совершено тростью, принадлежащей мистеру Картеру, хотя она временно и находилась у вас, но это не важно. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто был настоящим убийцей.
— Я не понимаю, — пробормотал мужчина, ошеломленно глядя на своего прославленного друга. — Вы хотите сказать, что это не я убил старика, а…
— …А владелец трости, разве это не очевидно? — И Дюпен рассмеялся. — Это же просто как дважды два. Убийство совершено тростью. Трость принадлежит мистеру Картеру. Значит, Картер и совершил убийство. Понимаете?
— Действительно, — пробормотал мужчина, с силой растирая виски, — теперь я, кажется, начинаю понимать. В этом есть своя логика. Убийство совершено тростью. Трость принадлежит Джиму Картеру. А я не имею к этому никакого отношения.
— Совершенно верно. Вы просто молодчина, дружище! Хотите что-нибудь выпить?
— Н-нет… То есть да: сейчас мне нужно выпить, чтобы успокоиться.
— Отлично. Эй, бармен, два бренди!
Тут же, невесть откуда, появился бармен с подносом и чистой салфеткой.
— Позвольте поинтересоваться, — спросил Дюпен, отхлебнув, — у вас есть дети?
Кажется, этот вопрос застал мужчину врасплох: он опять глянул на собеседника подозрительно.
— Если не хотите, можете не отвечать, — поспешно проговорил Дюпен и продолжил: — Растолкуйте-ка мне лучше вот что. Вы сказали, что миссис Шелтон, ваша невеста, живет в Ричмонде и что у нее собственный двухэтажный особняк. А между тем вы собираетесь переселиться поближе к Уэстфорду и снять там небольшой коттедж. Мне кажется это довольно странным.
Мужчина смутился, опустил глаза.
— Видите ли, — пробормотал он, — некоторые обстоятельства… Мне не хотелось бы говорить о них. Здесь замешана другая женщина. Но если вы настаиваете… В Уэстфорде живет семья Ричмондов… О, миссис Ричмонд — это само очарование. Я зову ее просто Анни. Не видеть ее — это выше моих сил! Когда в прошлом году (моя жена Вирджиния была еще жива) я сопровождал Фрэнсис Осгуд в Провиденс, там она познакомила меня с Хелен Уитмен. Э, вы должны были слышать это имя — она поэтесса, трансценденталистка… Через некоторое время (Вирджиния уже умерла) я предложил ей стать моей женой, но в последний момент все расстроилось. И вот тогда, ожидая ее письменного ответа на мое предложение (дело было в Фордхэме, откуда я иногда приезжал в Уэстфорд навестить Ричмондов), я и понял, что мое спасение только в моей маленькой Анни… Ведь вы меня понимаете?
Проговорив все это, он поднял глаза на Дюпена и остолбенел: никакого Дюпена напротив не было, а сидел там давешний щетинистый старик с бельмом на глазу (живехонек). Сидел и глядел издевательски.
— Разумеется, мистер По, — скрипучим голосом заговорил старик, безобразно ухмыляясь, — я хорошо понимаю вас, мистер По. Да и кто лишен этих маленьких слабостей? Приволокнуться, увлечься смазливой мордашкой… Да разве ж мы осуждаем? Разве мы осуждаем? Да, господа? — И, подмигнув мужчине, он повернулся за подтверждением к завсегдатаям таверны, которые, будто по мановению волшебного жезла, вернулись на свои места, точно не исчезали вовсе.
— Нет, вы не… вы не смеете! — закричал мужчина и вскочил со стула, тут же задев за край стола. — Вы жалкие обманщики! Ничтожества! Просто ничтожества! Вы не можете смеяться надо мной! Вы не имеете права оскорблять мой гений!.. Вы… вы…
Он будто захлебнулся. Все поплыло перед его глазами: какие-то усатые морды, похожие на квашеную капусту… жирные пальцы, похожие на сосиски… И с хрипом повалился на стол.
⠀⠀
— Он умрет?
Доктор Моран вздохнул.
— Все мы смертны, мэм, — философически изрек он. И повернулся к посетительнице, чтобы сказать ей что-нибудь утешительное, но, к своему крайнему изумлению, обнаружил, что в кресле никого нет. Повернулся в другую сторону — стул для сиделки тоже был пуст.
— Что за чертовщина? — пробормотал доктор. — Не сам же с собой я разговариваю. Это все от переутомления.
Он достал из кармана большой клетчатый платок, вытер лоб и тут увидел женщину. Она стояла у окна, сложив руки на груди, и пристально смотрела на доктора. Высокая и очень худая, почти изможденная. Вероятно, подумал доктор, страдает каким-нибудь неизлечимым недугом. Однако уже в следующее мгновение забыл об этом — он был просто потрясен величественной осанкой и красотой этой женщины. Широкий бледный лоб, слегка выпуклый на висках, окруженный густыми иссиня-черными волосами, но главное, глаза — огромные, подернутые влажной поволокой, подобной ночному туману над тусклой гладью озера.
Минуту (а может быть, целую вечность) доктор глядел в эти глаза, чувствуя, как неотвратимо подпадает под их губительное месмерическое влияние. Но в конце концов чувство долга взяло верх: он справился с наваждением и решительно шагнул к женщине:
— Кто вы? Я же запретил пускать к больному кого бы то ни было!
Странная посетительница не ответила. Вынув из складки дорожного платья изящный флакон фиолетового стекла, она мягкой, бесшумной поступью приблизилась к столу, на котором стоял наполненный стакан, и уронила в воду три или четыре большие рубиновые капли.
— Дайте ему, когда он очнется, — произнесла она низким грудным голосом. И, обойдя остолбеневшего доктора, вышла из комнаты.
Дверь затворилась, но уже через мгновение сюда спокойно вошла Мэри, жена доктора. Доктор Моран ни на секунду не сомневался, что в коридоре она никого не встретила.
— Ну как он, дорогой? — спросила Мэри, направляясь к постели.
Она взяла со стола стакан с водой, чтобы дать больному лекарство.
Доктор протянул к ней руку, желая остановить, но было уже поздно: Мэри приподняла голову больному и влила сквозь его запекшиеся губы воду с растворенными в ней рубиновыми каплями.
⠀⠀
Через несколько дней больной пошел на поправку.
Произошло ли это стараниями доктора Морана или оказали свое целебное действие капли таинственной незнакомки, о которой доктор во избежание кривотолков предпочел не распространяться, Бог весть. Но факт тот, что к вечеру шестого октября пациент уже не только садился в постели, но и самостоятельно, хотя и не без помощи добрейшей Мэри, поел куриного бульона. А доктор распорядился открыть шторы, и на потолок палаты легли последние лучи красного закатного солнца.
Сидя перед постелью выздоравливающего пациента и похлопывая его ладонью по руке, доктор Моран добродушно вещал:
— Правду сказать, мистер По, я и не надеялся, что вы выкарабкаетесь. Очень ослаблен был ваш организм. Не поверите, но моя жена Мэри уже сшила вам саван, прекрасный саван… Я человек не суеверный, но не иначе тут вмешалось само провидение!.. Еще одну ночь вы проведете у нас, а завтра кузен ваш, мистер Нельсон, заберет вас к себе.
— Сегодня ночью я отправляюсь в плавание, — тихо проговорил По.
— Э… как вы сказали? — переспросил Моран, наклоняясь к больному (он был туговат на ухо). — А, понимаю, вы хотите вернуться в Ричмонд. Ну, это вы напрасно. Я бы не рекомендовал вам подвергать себя превратностям морского путешествия, пока вы окончательно не окрепнете.
— Ночью за мной придет корабль, — все так же тихо, но твердо произнес По.
Доктор Моран, бросив на него быстрый взгляд, нахмурился:
— И куда же вы намерены направиться, мистер?
— На Южный полюс.
— Вот как?
Моран поджал губы. Он все еще рассеянно похлопывал больного по руке, но теперь на его лице не осталось и следа добродушия. Словно бы спохватившись, он убрал руку в карман…
На ночь доктор оставил странного пациента на попечение сиделки, наказав ей в случае чего звать на помощь. Палата больного находилась по соседству с комнатами семьи доктора, на втором этаже левой башни «Вашингтон хоспитэл», почти над самой крышей.
Забираясь под одеяло, Моран сказал жене:
— Бедняга сбрендил.
Мэри вздохнула, делая последнюю стежку на саване.
А ночью поднялась буря. Принявшего снотворное доктора растолкала испуганная жена. В дверь колотили. Путаясь в ночной рубашке, Моран вскочил с постели и отпер дверь. И в то же мгновение окно за его спиной с треском распахнулось от сквозняка и яростный порыв ветра промчался по комнате. Мэри вскрикнула. Моран резко обернулся, чтобы посмотреть, что случилось.
Странное голубоватое свечение изливалось на потолок между взвившимися к потолку шторами. Как завороженный, Моран подошел к окну. Высокие черные тополя больничного парка оглушительно шумели. Над их вершинами ширилось голубое сияние. Оно становилось ярче и ярче — все вокруг уже было залито этим холодным мертвенным светом. И тогда доктор Моран увидел, как над верхушками тополей медленно возникает и начинает расти, как в кошмарном сне, черный, чудовищный нос исполинского корабля.
Он был водоизмещением никак не меньше четырех тысяч тонн. Колоссальный тускло-черный корпус не оживляли обычные для всех кораблей резные украшения. Из открытых портов торчали в один ряд медные пушки, полированные поверхности которых отражали огни бесчисленных боевых фонарей, качавшихся на снастях. От них-то и исходило странное голубое свечение. И только парусов не было у этого корабля.
Высунувшись по пояс в окно и придерживая рукой ночной колпак, изумленный доктор различил высоко в темном небе неясные очертания гигантского воздушного шара, о размерах которого лучше всего говорило то, что корзиной ему служил огромный старинный корабль.
— Матерь Божья! — пробормотал Моран и попятился.
В коридоре, в красноватом сумраке, плавало бледное лицо перепуганной сиделки. В руках у нее была свеча.
— Скорее, доктор! — поторопила она, и Моран, натягивая на ходу сюртук, поспешил за ней.
В палате, как и в спальне доктора, окно оказалось распахнуто настежь, и в него, вскидывая шторы до самого потолка, врывался поток сырого осеннего ветра. В голубом свечении, шедшим из окна, все казалось пепельно-серым. Больной в одной рубашке стоял на кровати и пристально вглядывался в ночь.
Будто сомнамбула, доктор медленно подошел к окну, но тут же попятился и, наткнувшись на кресло, рухнул в него. Он увидел, как в носу исполинского корабля открылся прямоугольный люк и широкая полоса яркого света легла от него на подоконник, подобно сходням. Тут же в освещенном прямоугольнике появилась изящная фигура, и… и по сходням в палату легко сбежал молодой рыжеволосый капитан в белой фуражке. Не обращая внимания на доктора и сиделку, он отдал честь мужчине в ночной рубашке и отчеканил:
— «Эврика» готова к отплытию, сэр!
— Капитан Гай, вы? — воскликнул По. — Разве вы не погибли там, на архипелаге, в южных морях, под завалом, который устроили нам коварные туземцы?
— Никак нет, сэр.
— Я счастлив, капитан, снова видеть вас, — искренне сказал По, пожимая ему руку. — Но ради всего святого, дружище, скажите мне, почему у вашего корабля такой странный вид?
— Вы разве забыли о цели нашего путешествия, сэр?
— Мы отправляемся на Южный полюс. Разве не так?
— Совершенно верно, сэр. Сначала на Южный полюс. А затем…
— Затем? — переспросил По.
Капитан Гай мечтательно улыбнулся.
— За цепь унылых гор Луны, в долину тени и хлада… — негромко продекламировал он, слегка покачиваясь, явно завороженный музыкой чудесных слов.
— Так мы отправляемся… на Луну? Но как же?..
По растерянно оглянулся. В кресле для посетителей, безмолвно внимая их разговору, сидел доктор Моран. Возле дверей со свечой в руках стояла сиделка. И никого, никого больше!
Капитан Гай вежливо кашлянул.
— Вы хотите сказать, сэр, — проговорил он тихо, — а как же леди Лигейя? Она на борту, ждет вас. Сэр! — повысил он голос. — Вся команда в сборе, «Эврика» готова к отправлению. — И добавил уже просительно: — Ветер может перемениться.
— Да, да, конечно! — прошептал По, охваченный странным волнением. — Я немедленно поднимаюсь на борт. Все дела закончены, все рукописи завершены. Меня больше ничто не держит на этой планете. Но, дружище, как же я предстану перед леди Лигейей вот в этом? — И он развел руками, оглядывая себя.
— Действительно. — смущенно пробормотал капитан, — Я должен был позаботиться об этом.
Из темного коридора в освещенную комнату шагнула Мэри, жена доктора. Оказывается, все это время она стояла за полуприкрытой дверью, внимательно прислушиваясь к разговору. У нее в руках было какое-то белое одеяние. Сурово поджав губы, Мэри протянула наряд пациенту.
Тот быстро облачился, и лицо его просветлело.
— Даже не знаю, как вас отблагодарить за вашу доброту, миссис Моран. Разве что этим. — Он протянул ей какой-то листок, и Мэри машинально взяла его. — Прощайте!
Коротко поклонившись доктору, По шагнул на сходни. Капитан Гай последовал за ним. Крышка люка захлопнулась, и сходни исчезли. Исполинское черное судно, озаренное голубыми огнями боевых фонарей, стремительно поднялось и скрылось за тучами.
Мэри посмотрела на листок, оставшийся у нее в руке. Это было последнее стихотворение Эдгара По, написанное накануне вечером. Двадцать лет спустя сыновья доктора Морана продали рукопись за двести долларов сумасшедшему старику с тростью из Филадельфии, и следы этого листка затерялись.
⠀⠀
Где-то в паутине замоскворецких переулков, среди множества контор, мелких банков и стоматологических клиник, затерялся ухоженный двухэтажный особнячок под вывеской «Альфа Трейд». Это здание ничем бы не отличалось от своих близнецов-соседей, если бы не его удивительное сходство с человеческим лицом. Действительно, фасад напоминал голову: глаза — большие горизонтальные окна, рот — черная металлическая дверь с зорким телеоком, уши — две спутниковые тарелки, направленные на запад и восток.
По утрам, как и положено, особнячок заглатывал черной пастью суточную дозу шустрых и энергичных менеджеров, а вечером выплевывал их, измученных и пережеванных.
В «Альфа Трейде» обитали очень активные сотрудники. Но люди здесь менялись так быстро, что отслуживший хотя бы полтора года менеджер считался уже старожилом. Мирок «Альфа Трейда» существовал по своим неписаным законам, которые, однако, повторяли законы всеобщего миропорядка, может быть, чуть откровеннее. Этот мирок держался на плечах трех директоров-патриархов — финансового, коммерческого и исполнительного. Для рядового сотрудника «Альфа Трейда» патриархи как бы образовывали некую магическую фигуру — священный треугольник неприкасаемых, в центре которого был (был и есть!) Верховный — генеральный директор.
⠀⠀
Андрей Снов трудился в «Альфа Трейде» уже четвертый год. Долгожитель. Это благодаря природной цепкости. Он был хорошо образован и обладал незаметной, как потертая могильная плита, внешностью.
Черты его лица начали стираться еще в студенческие годы, а на третий год менеджерства они исчезли вовсе. Да и нужно ли служащему коммерческой организации это самое лицо? Ведь человек с лицом всегда настораживает, вызывает сочувствие, смешит, проще говоря, отвлекает партнера от продуктивного мышления. Поэтому, стремясь подняться по карьерной лестнице как можно выше, Андрей расстался со своим лицом не раздумывая. Его лицом, как водится, стал персональный автомобиль.
Каждый день ровно в 9.30, ни минутой позже, к подъезду «Альфа Трейда» подкатывала серебристая «десятка» с затемненными стеклами; дверь машины открывалась, и представал Андрей Снов — квалифицированный специалист в области недвижимости. По марке автомобиля можно было предположить, что его хозяин — человек обеспеченный, но не более того, то есть образ жизни шикарным не назовешь. И действительно, выглядел Снов в общем-то посредственно, что вполне соответствовало занимаемой им должности. Не худой, не толстеющий, не низковатый, не высокий, уравновешенный и спокойный, он ничем не отличался от других клерков и менеджеров. Отработав положенное время, Снов возвращался домой, в снимаемую квартиру, где готовил себе нехитрый холостяцкий ужин, а после — либо телевизор, либо компьютерные забавы.
Так бы и шло своим чередом, не шикарно, но гладко и добротно, если бы вдруг не стали происходить странные вещи.
Все началось с традиционного пятничного визита аналитика Комова из агентства «Омега Трейд». Этот Комов явился прямо с утра со стопкой бумаг и парой свежих сплетен.
В офисе мозг Снова работал в автоматическом режиме, что давало возможность вести двойной и даже тройной мыслительный процесс. Например, говорить, писать и обдумывать фразы разных текстов, и все это одновременно. Такая вот умственная полифония.
Поэтому, беседуя с аналитиком о кулинарных прелестях одного развлекательного клуба, Снов сумел заметить в документах визитера небольшую ошибку.
— С этим придется разобраться. Подписывать пока не буду.
Аналитик суетливо нацепил очки и уставился в бумагу:
— Действительно, расчет неверный.
— Впрочем, весь отчет исправлять необязательно, — обнадежил коллегу Снов. — Если, конечно, Шокин разрешит…
Владимир Алексеевич Шокин, зам по общим вопросам, был именно тем человеком, который мог решить этот несложный вопрос. Снов надеялся на его помощь — дело действительно пустяковое. Однако в то утро начальник был не в духе и, выслушав, спросил, обозначив дежурную улыбку:
— Про какого аналитика, собственно, идет речь?
Снов знал эту игру. Сердитый зам всегда прикидывался непонятливым и запутанным мучеником, изнуряя себя и свою жертву кучей нелепых вопросов.
— Комов, — ответил Андрей Снов. — Аналитик «Омеги Трейда».
— Не знаю такого, — буркнул Шокин и отвернулся к окну, погрузив руки в карманы.
— Ну как же, Владимир Алексеевич, вы же недавно его принимали. Комов сотрудничает с нами уже полтора года.
— Не понимаю, о ком ты говоришь, — продолжал улыбаться зам.
Снов пожалел, что влез не в свое дело. Зам был явно не в себе.
— Комов — это аналитик из «Омеги Трейда», — повторил. — Если вы не помните его, он может подняться сюда сам.
— Да нет, не стоит.
— Ну, тогда спуститесь в мой кабинет, — нерешительно предложил Снов. — Он сидит там и ждет вашего решения.
Теперь зам демонстративно усмехнулся. Снов понял, что перегнул палку, и, извинившись, удалился…
— Ну что? — взволнованно спросил Комов.
— А! — Снов махнул рукой. — Бесполезно. Придется тебе все заново рассчитывать.
И Андрей объяснил аналитику, что у зама неважное настроение, а это значит, что Комову лучше вообще убраться из конторы, пока не случилось неприятностей. Аналитик поблагодарил приятеля за участие и, печально вздохнув, удалился из кабинета.
Через пять минут на столе Снова зазвонил телефон.
— Андрей, поднимись ко мне, — прошуршал из трубки недовольный голос зама. — Тут какие-то недоразумения происходят.
И уже в его кабинете:
— Что это? — сухо спросил Шокин, кивнув на аналитика, вжавшегося в уголок огромного кожаного дивана. — Розыгрыш или глупая шутка? Подпиши ему бумаги и больше по таким пустякам меня не тревожь!
— Но вы же сами сказали… — попытался было оправдаться Снов, но, к счастью, вовремя замолчал, ибо знал, что выяснение отношения с начальством — дело гибельное.
— Что, что я сказал? — тут же уцепился дотошный зам.
— Да нет, ничего.
— Погодите, погодите. Вы вроде сейчас как бы провели некую связь между этим нелепым инцидентом и мной. Я предполагаю, что вы считаете меня в какой-то степени задействованным во всей этой бестолковщине.
— Даже мысли такой не было, Владимир Алексеевич.
— Однако ж аналитик сообщил мне, что, мол, вы, Снов, не желали поставить меня в известность по поводу некоторых неточностей в его расчетах. Правильно я вас понял?
— Не совсем, — вставил Комов.
— А что же произошло на самом деле?
— Снов не стал подписывать мой отчет, так как заметил ошибку в расчетах и решил получить ваше разрешение, но, судя по его словам, вы обо мне забыли и отказались принимать какое-либо решение по этому вопросу.
— Интересно! — произнес зам и замолк.
Этого ледяного «интересно» оказалось достаточно, чтобы Снов утратил частицу своей абсолютной уверенности.
Но что для менеджера означает потерять часть уверенности? Это не что иное, как признак волевого распада и начало утраты профессиональной пригодности. Заинтересованность в таком сотруднике у коммерческого предприятия снижается. Именно в силу этого жестокого закона, а не из-за курьезности и даже нелепости случившегося Снов впал в некоторое уныние. Весь день он не мог избавиться от неприятных мыслей. То ему казалось, что произошедшее — шутка начальства (хотя когда оно шутило?), то предполагал, что сам допустил какую-то оплошность или неправильно разговаривал с замом, то склонялся к мысли, что этот случай вообще пустяк — выбросить из головы, и все.
Ночью он не мог заснуть. Часа в три встал, выпил воды и посмотрел в окно. На улице, несмотря на поздний час, кипела жизнь. Машины шныряли по темной улице, откуда-то доносились музыка и женский хохот. «Неужели, — подумал Андрей, — есть люди, которые не спят ночью? Как же они работают днем? Ведь мозг и организм человека должны отдыхать».
Он снял телефонную трубку и, не понимая, что делает, набрал номер Комова. Минуты две никто не отзывался. Затем сонный голос произнес:
— Да… слушаю.
«Комов!»— узнал Андрей и бросил трубку. Но настроение моментально изменилось. От того, что где-то живет некто по фамилии Комов, вдруг стало неожиданно весело. И Андрей набрал номер еще раз.
— Алло, — вновь раздался знакомый голос. — Слушаю вас. (Андрею очень хотелось поговорить, но он не знал о чем.) Если вы еще раз позвоните, у вас будут неприятности, — раздраженно пригрозил Комов и повесил трубку.
Андрей после этого успокоился и, улегшись, тут же заснул.
⠀⠀
Утром, поднявшись с тяжелой головой, он все вспомнил и стал обдумывать, как вести себя дальше. В ванной пустил воду и уставился в зеркало. На него смотрел явно не уверенный в себе человек. А к тому — и это самое неприятное — внутри, в теле, то ли в желудке, то ли где-то еще, сосало и ныло. Вот тебе и безупречный менеджер!
«Что со мной? Какой сбой произошел в моем организме? И почему это именно со мной, а, скажем, не с Комовым или Шокиным? Как дальше жить? Как объяснить всем, что я ни в чем не виноват? Как себя теперь вести?»
И дальше: «Я проиграл! Такого человека быстро спихнут на обочину и растопчут!»
Но прежний Сомов пока не сдавался: «Нет, надо бороться! Безвыходных положений нет. Разве не этому учили меня в школе менеджеров?»
Несмотря на подавленное состояние, он натянул свежую рубашку, влез в отутюженные брюки, брызнул на шею строгим ароматом и сказал своему отражению, проходя мимо зеркала в коридоре: «Я профессионал своего дела, а все остальное — чепуха!»
⠀⠀
Невозмутимый молодой человек в идеальном костюме вышел из подъезда своего дома, громко хлопнув металлической дверью. С удовольствием плюхнулся на сиденье автомобиля, завел мотор и тронулся. За его машиной, впритык, пристроилась другая, с точно таким же довольным и уверенным в себе хозяином, за ней третья, и так целая вереница менеджеров и директоров потянулась к широкому проспекту.
Снов включил приемник, и салон наполнился спокойной музыкой. Теперь ему казалось, что случившееся вчера было лишь тревожным сном, результатом утомления и такого никогда не повторится. И даже когда он внезапно увидел голосующего на перекрестке Комова, то сумел сохранить спокойствие.
— Вот так встреча! — наигранно обрадовался Комов. — Привет!
— Мир тесен, — сухо констатировал Снов.
— А у меня клапан полетел, — объяснил Комов, уже подпрыгивая на заднем сиденье. — Вот и добираюсь до работы на перекладных. Хорошо, ты попался, а то пришлось бы деньги платить.
Что-то он говорил еще, а Андрей лихорадочно соображал, как себя вести дальше. Этот Комов сейчас неспроста. И начал так, вдруг:
— Сам не знаю, что это со мной произошло. Словно какой-то бес вселился. Для чего я тебя вчера наколол, не пойму. Ты уж прости. — И ужаснулся собственным словам: «Что ты несешь! Какой бес! Хватит пороть чушь!»
Комов понимающе кивнул головой и посоветовал не волноваться из-за пустяков, заметив, что в жизни бывает всякое. Однако, зная приемы принятой в его кругах маскировки, Андрей видел притворство приятеля, явно скрывающего недоумение и обиду.
— Притормози около поворота, пожалуйста, — попросил Комов. — Я хочу купить газету.
Андрей остановился, аналитик прошел к небольшому магазинчику и исчез за тонированными стеклами дверей.
И тут, в ожидании, опять полезли эти мысли. «Возможно, ситуация действительно абсурдна, но разве есть место абсурду в моей жизни, — размышлял Снов. — Надо убедить всех, что моей вины в этом происшествии нет. Но как это доказать, если нельзя представить удовлетворительного объяснения? А с другой стороны, в чем, собственно, дело? Какие проблемы могут у меня возникнуть из-за этой чертовщины?.. Надо пережить, переждать».
Комов не спешил возвращаться из магазина. Чтобы не опоздать на работу, Снов решил поторопить приятеля, вылез из машины и зашел в магазин. Но там Комова не оказалось. Несколько мгновений Андрей стоял окаменев, лишь всматривался в лица посетителей, пытаясь разглядеть исчезнувшего аналитика. Стоп, сказал себе: Комов зашел в магазин и не вышел, значит, он должен быть где-то здесь, среди стеллажей с прессой, или (и тут даже усмехнулся этому предположению) превратиться в одного из находящихся здесь людей.
— Скажите, пожалуйста, — спросил он у продавщицы, — сюда не заходил человек в костюме?
Та поправила очки и растерянно взглянула на него:
— В костюме? Какой человек? Нет, не видела.
— Странно. Это мой приятель. Вошел сюда пару минут назад и… и исчез. Понимаете?
— Никто сюда не входил, — обернулся к Снову один из покупателей, мужчина. — По крайне мере, последние десять минут. Это точно.
Два школьника, разинув рты, с интересом ожидали дальнейшего развития событий.
— Но ведь он зашел сюда… — неуверенно проговорил Снов.
— Или вам просто показалось, — утвердил мужчина. — Здесь, в центре, столько похожих друг на друга маленьких магазинчиков, что немудрено и ошибиться. — И, почувствовав в его голосе усмешку, Снов предпочел поскорее убраться отсюда.
А на улице он сразу увидел Комова. Тот спокойно шагал среди толпы по противоположной стороне. Снов бросился к нему и чуть было не угодил под машину. Раздался визг тормозов. «Боже мой, что я делаю? — подумалось. — А главное, зачем?»
Далее Снов выскочил на параллельную улицу и сразу столкнулся с Комовым.
— Как! Ты? — опешил аналитик. — А я тебя ищу! Представляешь, забыл, где припаркована твоя машина. Что-то у меня с головой совсем плохо.
Запыхавшийся Снов схватил Комова за руку, как будто тот мог опять исчезнуть, и молча повел к своему автомобилю.
Поехали. Теперь Снов думал так: «Главное — не подавать виду. Сохранять спокойствие и выдержку. Если причина всего этого дурацкого курьеза — сам Комов, то пусть он не считает меня таким простаком. Я не буду играть в открытую и требовать объяснения. Я потерплю, подпущу его поближе, дам возможность расслабиться. И если все пройдет гладко, то Комов сам признается и прекратит свои игры».
Снов помаленьку успокоился и остаток пути сохранял невозмутимость. Притормозив возле «Омеги Трейда», он выпустил растерянного аналитика и сухо попрощался с ним.
⠀⠀
Войдя в офис, Снов поймал свое отражение в огромном зеркале. Вроде бы это был прежний Снов и в то же время другой, какой-то зажатый, неубедительный. Так выглядят просители, люди, попавшие в затруднительное положение. А кроме того, стало казаться, что этой неубедительностью он стал притягивать внимание сотрудников, что все на него смотрят.
Через пятнадцать минут после начала рабочего дня вызвал зам.
— Доброе утро, — холодно улыбнулся Шокин, — присаживайтесь, пожалуйста. Вопрос, по которому я вас вызвал, мне не очень приятен. Но решить его надо срочно, не позднее сегодняшнего вечера. Итак, ответьте мне: почему аналитический отчет с ошибкой попал на стол к генеральному директору?
Снов не понял, как сумел выдержать этот удар, оставшись в сознании. Для зама же было важно не то, что Снов пропустил грубую ошибку, а то, что прежде он никогда никаких ошибок не совершал. Обстоятельство тревожное и подозрительное. Ему могут быть три объяснения: сумасшествие, наркотики, женщины. Иных причин, решил Шокин, тут нет и быть не может.
— Разрешите посмотреть? — четко произнес Андрей.
— Конечно, — ответил зам. — Разрешаю. И не только посмотреть, но и все исправить. Свяжитесь с нашим аналитическим бюро и дайте задание привести отчет в порядок.
Покидая кабинет зама, Снов не сразу попал в дверь — рябь мельтешащих звездочек заволокла его глаза.
Когда он пришел в себя, первое, что захотелось, это исчезнуть, раствориться в воздухе или в крайнем случае все забыть. Он зажмурился, полагая, что таким образом сумеет отключиться от бредового видения, которым представлялась дальнейшая жизнь… Открыл глаза: ничего не изменилось, все на своих местах — тот же кабинет, тот же злополучный отчет. И те же мучительные мысли.
«Сейчас главное — не совершить ошибку. Надо все хорошо обдумать и понять, что происходит. Но как? Где может быть ошибка, если кругом одна неясность?»
Это был замкнутый круг, парадоксальное уравнение, где все величины — неизвестные константы. Уравнение выглядело так: Комов минус окружающий мир равен нулю. «Но это же невозможно!» — прошептал Снов. Однако дальше в сознании возникло цепкое, как клещ, словосочетание: «Однако это так».
Больше увольнения Андрей боялся теста. Эта нехитрая процедура могла определить не только уровень профессиональной пригодности, но и склонность испытуемого ко лжи, а также все его слабости и достоинства, скрытые желания, намерения и еще много того, что нормальный человек склонен оставлять при себе.
Но Снову скрывать было нечего. Он пугался лишь, что начальство узнает о его мыслях относительно Комова. Ведь начальство не знало о существовании аналитика, а Андрей был в нем уверен. И это противоречие могло стоить места.
Однако ж, несмотря на груз тревожных чувств и навязчивых мыслей, он справился. Привел-таки отчет в порядок и вечером представил его заму.
Шокин долго изучал документы, морща лоб и постукивая ручкой по столу. Потом, захлопнув папку, вскинул голову:
— Снов, с вами все в порядке?
— В каком смысле? — насторожился Андрей.
— В прямом. У вас нездоровый вид. Вы не больны? Вас что-то беспокоит?
— Да нет, что вы! — улыбнулся Снов. — Все у меня в порядке, просто устал немного. Конец недели…
— Вам надо отдохнуть. Возьмите отгул на пару дней.
Снов уверенно отказался и спросил:
— Что вы думаете по поводу отчета?
— Отчет принят, — сухо заключил зам.
⠀⠀
Возвращаясь домой, Андрей заметил, что думает не о работе, не о тренажерном зале и даже не о своей машине. Не пройтись ли по бульвару? Не выпить ли, подобно студентам, пива из горла, подышать свежим воздухом, полюбоваться веселыми девушками и, быть может, познакомиться с какой-нибудь из них, хотя бы на вечер? Однако все это никак не вязалось с его нынешним положением, с социальным статусом.
И все-таки, вот странно, Андрей оставил машину и слился с праздношатающимися людьми, людьми чуждой для него породы. Прошло минут десять, и тут его внимание привлек странный человек, который занимался не менее странным делом.
Сидя на тротуаре перед двумя прямоугольниками, выложенными из осколков битого стекла, пробок и камешков, человек перекладывал эти детальки из одной фигуры в другую. Перед каждым следующим движением он глубоко задумывался, хмурил лоб, словно обдумывал очередной шахматный ход. Лицо серьезно и сосредоточенно, а движения уверенны и спокойны. Не оставалось сомнений, что смысл этой игры известен только ему.
Странность заключалась в том, что этот, несомненно странный же, человек выглядел абсолютно нормальным. «Если бы он был психом, — подумал Андрей, — вот тогда бы все сходилось. Однако в нем нет и тени сумасшествия».
Странный человек поднял голову. В его взгляде было столько самонадеянности и силы, что, растерявшись, Андрей отвернулся и быстро зашагал к машине. «Каков наглец! — ругнулся про себя. — Расселся посреди дороги, бездельник!» И тут же вычеркнул наглеца из памяти.
⠀⠀
На следующий день, к большому удовлетворению Снова, его лицо утратило нежелательные черты, имевшие место еще вчера. В зеркале опять отражалась фирменная маска культурного, уверенного молодого человека, который знает себе цену.
Трудовой день начался прекрасно. Желая наверстать упущенное, Андрей принялся за работу с двойным усердием. Оформление документов, телефонные переговоры, отчеты, прием клиентов — все спорилось, все было легко и увлекательно. Все как всегда. И даже летний день за окном выглядел прекрасным, и все сотрудники офиса тоже выглядели приветливыми и доброжелательными, и даже в дежурной улыбке Шокина, вызвавшего Снова для серьезного разговора, таилось несомненное тепло.
— Вот что, Андрей, — начал тот, улыбаясь и посматривая на папку со злосчастным отчетом, — кто это сделал?
— Как кто? Комов, аналитик из «Омега Трейда».
— Неправда! — возразил Шокин уже сухо. — Это сделал не он.
— А кто же тогда? — почти вскрикнул Снов.
— Меня это интересует в последнюю очередь! — жестко ответил зам. — Я понятия не имею, кто такой Комов, и не хочу знать, кто взвалил на свои плечи обязанности аналитического бюро, но за последний недельный отчет «Омега Трейду» мы проплачивать не будем. Работа выполнена не ими — значит, деньги они не получат. А вы в течение недели должны пройти тест.
— Как? — еле прошептал Снов. («За что?» — подумал.)
— Почему вы так пугаетесь? Разве у ведущего специалиста агентства могут быть поводы для волнения?
— Нет… Но тогда зачем мне проходить тест?
— Не знаю, не знаю. Это не моя инициатива, а генерального директора, — ушел от ответа Шокин.
В кабинете повисла мертвая тишина. Наверно, целую минуту они смотрели друг другу в глаза, пытаясь понять каждый свое: Снов — кто мог доложить начальнику о его участии в создании отчета? Шокин — почему этот сотрудник, потерявший доверие, не убирается работать, а продолжает тут сидеть?
«Если я, — лихорадочно соображал Снов, — не расскажу заму все, как было, значит, буду виноват перед аналитиком. Если расскажу, опять буду виноват, но уже перед начальством за всю эту путаницу. И в том и в другом случае — явный риск прослыть сумасшедшим. А это — конец!.. Но почему? Разве я не делал все как полагается, разве что-то нарушил, разве совершил какую-то ошибку?»
— Пожалуйста, позвоните Комову! — решился Снов в полном отчаянии. — Позвоните, и вы поймете, что я здесь ни при чем. Я не виноват!
— Помилуйте! — почти испугался зам. — О чем вы говорите? Успокойтесь, ради Бога. Вас никто ни в чем не винит.
— Нет, позвоните! — Снов медленно поднялся, обошел стол и вплотную приблизился к побледневшему Шокину, который тут же примиряюще поднял руки:
— Ну хорошо, хорошо! Конечно, позвоню, садитесь. Да, позвоню… только зачем?
— Вы должны знать правду! — Лицо Снова побагровело. — Вы должны знать правду и принять справедливое решение!
— Вот как? Занятно… Ну, давайте попробуем.
Шокин набрал номер «Омега Трейда» и попросил соединить его с аналитиком Комовым.
— Не работает? Такой у вас не работает? — переспросил. — Вы в этом уверены? Что ж, извините за беспокойство. — И, положив трубку, сдержанно улыбнулся: — Вы поняли? Такой сотрудник у них не числится.
Снов охватил голову руками. Потом крикнул:
— Хватит! Я никогда в это не поверю. Вы меня опять обманываете!
Шокин испуганно вжался в кресло.
— Никогда! — повторил Снов и погрозил заму пальцем.
⠀⠀
От «Альфа Трейда» до «Омега Трейда» было полчаса езды. Однако, нарушая все правила дорожного движения, Андрей на максимальной скорости добрался туда всего за пятнадцать минут. У него не было ни капли сомнения в собственной невиновности, и он спешил ее доказать, пока еще, по его мнению, оставалаось время.
Вежливый охранник «Омега Трейда» сообщил, что тот, кем интересуется Андрей, здесь никогда не работал. И не пропустил визитера дальше проходной.
Андрей ничуть не растерялся. Вышел на улицу и, оглядывая здание, принялся определять, где тут окно Комова, в кабинете которого бывал не раз.
«Вот оно! — обрадовался наконец. — Точно: четвертый этаж, третье окно слева. Сероватые вертикальные жалюзи, пальма на подоконнике». И, оглядевшись по сторонам, решительно направился к водосточной трубе.
До второго этажа он добрался легко. Но карабкаться дальше стало гораздо труднее. Тем временем внизу собралась немногочисленная толпа, которая с интересом наблюдала за человеком в деловом костюме, медленно поднимающимся по водосточной трубе.
Дотянув до третьего этажа, Андрей понял, что сил почти не осталось. Труба была широкой, а главное, скользкой, поэтому время от времени, осилив очередные метры, он начинал съезжать вниз. А в какой-то момент и вовсе чуть не сорвался. Внизу вскрикнули. Андрей успел схватиться за ржавую железку, торчавшую из стены, перевел дух и опять упрямо двинулся вверх.
Весь перепачканный в красной кирпичной пыли, с разбитыми в кровь пальцами, он наконец шагнул на карниз четвертого этажа. Вжался в стену и мелкими шажками двинулся к нужному окну. Высота не пугала.
Пугало другое. Само окно. Что там скрывалось? Кошмар очередной ошибки или радость прозрения, правоты? Коридор в смерть или тропинка в жизнь?
Вот и окно. В узком просвете между полосками жалюзи Андрей увидел Комова. Тот спокойно работал за столом, изучая какую-то бумагу. Вид у него был до того обыденным, что вызвал у Андрея смех.
Этот смех напугал аналитика до полусмерти. Он тут же позвонил охраннику и сообщил, что на карнизе четвертого этажа находится человек. Через пару мгновений в кабинет влетел раздраженный охранник, а следом за ним вошел начальник Комова.
— Что здесь происходит? — резко осведомился последний.
— Да вот, — стал объяснять Комов как-то нерешительно, — я работал и… в это трудно поверить… за окошком появился Снов.
— Снов, это кто? — вопросил начальник и усмехнулся — Интересно! Кто же это такой?
— Сотрудник «Альфа Трейда». Вы его знаете.
— Да? Первый раз слышу это имя. — И скосился на охранника, изучавшего окно и вид из него: — Ну что там?
— Да ничего…
Начальник не спеша подошел к окну и глянул вниз. На выложенном булыжником тротуаре мирно беседовали две девушки; мимо них ковыляла старушка с безродной собачкой на поводке; чуть поодаль несся подросток на роликовых коньках. И все.
— Ну и где же сейчас этот ваш Снов? Улетел? — хохотнул начальник.
Нервы Комова натянулись как струны:
— Не понимаю…. Но он только что был здесь!
— Великолепно! Я знаю всех сотрудников «Альфа Трейда» поименно, за исключением, пожалуй, уборщиц, но никогда не слышал, что там работает некто по фамилии Снов. Вы не больны, Комов?
Аналитик в изнеможении опустился на стул:
— Значит, мне померещилось.
— Ну-ну, — покачал головой начальник и, сузив глаза, скрылся за дверью.
⠀⠀
Ксения Удалова поехала на дачу к Малютке Скуратовой, школьной подруге. Москвичу или человеку из иного мегаполиса может показаться смешным, что гуслярцы, жители такого небольшого городка, заводят дачи.
А ведь еще лет сорок назад на баржеремонтном предприятии и в горсовете стали выделять садовые участки. В то время дачи были ничтожными, мелкими, а садовые участки давали никакие урожаи.
В наши дни все изменилось.
Садовые участки — шесть соток — украсили могучие яблони и сливы, а домики большей частью покосились. Зато ближе в Великому Гусляру новые гуслярцы построили себе ряд коттеджей. Для неосведомленных: коттедж — это трехэтажная крепость из красного кирпича с бойницами на первых двух, с соляриями на третьем, гаражом и сауной в подвалах и подземным ходом в лес.
У Малютки, женщины крупной, за что ее еще во втором классе прозвали так уменьшительно, дача была первого поколения — то есть финский домик из отходов производства. Зато поспели в большом количестве яблоки, мелкие и кислые, на базар не отвезешь — никто не купит, но друзьям и родственникам можно подарить.
Сначала ее дочка с зятем собирали-собирали — не собрали, потом жена первого мужа с детьми собирала — не собрала, вот и наступила очередь Ксении Удаловой. Потому что если не собрать, то пойдут яблоки под снег.
Ксения чувствовала себя обязанной Малютке, привезла с собой колбасы, кекса, пива в бутылках — по стоимости куда больше, чем все яблоки скуратовского сада.
Сам сбор фруктов разочаровал: яблоки были червивыми, побитыми (те, которые упали) и поклеванными птицами (которые остались).
Но потом подружки славно посидели, употребили пиво, поболтали о болезнях и внуках, провели время до самой темноты, и тут Ксения спохватилась: последний автобус до Великого Гусляра отходит в двадцать пятьдесят! Не успеешь на него — другого пути в город уже нет. Корнелий сойдет с ума, если жена пропадет на всю ночь, и не столько от ревности, сколько от страха, что ее растерзали какие-нибудь звери. Хотя со зверями вокруг Гусляра туго. Истребили.
Тут еще дождик зарядил — все-таки конец августа, начинаются осенние непогоды.
Малютка делала вид, что готова проводить Ксению до остановки, а Ксения, хоть и хотела бы идти до автобуса не одна, отказалась от проводов, потому что понимала: ей-то потом ехать в автобусе, в тепле и на свету, в коллективе пассажиров, а вот Малютке топать в десятом часу в опасном одиночестве по пустому поселку.
Поцеловались, Малютка проводила подругу до калитки, Ксения уравновесила сумки — обе были килограммов по восемь. Но русской женщине таскать сумки привычно, даже по глинистой дорожке, даже под дождем, даже два километра. Ведь яблоки, хоть и дрянь, но бесплатные, можно и на варенье пустить, и на сок, и на компот.
Ксения шла под дождем и жалела, что не взяла с собой зонтик. Но в какой руке зонтик нести? В третьей?.. Она все надеялась на попутку, однако до самой шоссейки попутки не появилось — разъехались уже дачники.
Идти было утомительно, и Ксения несколько раз останавливалась, чтобы перевести дух, тем более руки оттянула.
Половину пути она прошла. Повернула за угол — теперь оставалась одна улица, но длинная, и почти все фонари побиты. И зачем люди бьют фонари? Сзади послышались шаги.
Это были шаги как во сне, в кошмаре. Будто чувствуешь, что кто-то тебя догоняет, чтобы задушить, и хочется верить, что это лишь твое воображение… а шаги все ближе!
Ксения пошла быстрее. Под ногами скользило, хлюпало, когда сапог попадал в лужу.
Надо бы обернуться и увидеть, что следом семенит всего лишь беззаботная старушка, но повернуть голову — выше твоих сил.
Ксения ускорила шаги, а шаги сзади, как привязанные, тоже застучали чаще. Только бы не сбиться на бег, подумала, но дыхание уже рвалось из груди так, что стало ясно: стоит побежать, и сердце разорвется.
Шаги приближались. Неотвратимо.
Ксения потеряла равновесие, схватилась за острую верхушку штакетника, и калитка на заросший участок, над которой тяжело нависали грозди спелой рябины, растворилась, приглашая Ксению спрятаться там, как яблоня из сказки.
Ксения послушалась.
Усыпанная листьями тропинка, что вела к даче, отражала свет одинокого фонаря, светившего над верандой.
Сейчас подожду здесь, сказала себе Ксения, он пройдет мимо, и я пойду себе спокойно…
Ах, как устроен человек! В нем существует не одна, нет, не одна, а по крайней мере три-четыре успокоительные системы. Надо только отыскать зацепку для успокоения. А для этого человеку дано воображение. Оно выстроит схему или нарисует картину, куда более убедительную, чем сама жизнь…
И когда, уже дойдя до чужой веранды, Ксения услышала, как скрипнула калитка (это входящий человек толкнул ее, полуоткрытую, плечом), у нее подкосились ноги. От полной неожиданности.
Не могло этого быть! Ведь самый худший вариант мы не рассматриваем — у нас есть целый ряд утешительных картин!
Он обозначился темным силуэтом. И в этом силуэте, в движениях, в постановке плеч, наклоне кепки, прижавшей голову, в хромоте, как у бродячей собаки, была такая слепая, безжалостная угроза, что Ксении захотелось одного: сжаться в комочек, уползти в кусты орешника за углом домика и проснуться только утром, под солнцем, проснуться от детских голосов и птичьего щебета.
Ксения кинулась в кусты. А преследователь не стал ломиться за ней следом. Словно бывал здесь не раз, он взял правее и пошел узкой тропинкой так, чтобы перехватить Ксению.
К счастью — а то бы умерла от страха, — Ксения не знала, что в руке у преследователя тяжелая палка.
Чуть не столкнувшись с ним, Ксения увидела слева приоткрытое окно — кажется, жильцы еще не покинули свой дом и в этот вечер, возможно, пошли в гости к соседям.
Пожилая, грузная, малоподвижная, Ксения ни за что бы не смогла влезть в окно, открытое на уровне груди. Но это в обыденной жизни. А тут — нога на кирпичную завалинку, животом о подоконник и головой вниз. Так — через окно — и ввалилась в комнату, ударившись о ножку кровати.
Тут было темно, но сразу стало еще темнее: силуэт преследователя закрыл просвет окна.
На четвереньках (чтобы подняться, уже нет ни сил, ни времени), Ксения двинулась к двери в соседнюю комнату. Глаза уже совсем привыкли к темноте, и она все видела как кошка.
Бух! Это преследователь влез в окно и направился следом за Ксенией. Он явно не спешил: знал, видно, что из следующей комнаты выхода нет. Тут Ксения вскочила на ноги и кинулась к окну, но оно оказалось заперто.
Вот он стоит в двери и лениво поводит головой, высматривая Ксению. И еще бормочет себе под нос:
— Ну где этот долбаный выключатель — что я, шарить должен?
И тут Ксения поняла: жизнь ее кончилась. По его голосу поняла: кончилась.
Вспыхнул свет (лампочка под бумажным абажуром) — такой яркий, что Ксения зажмурилась. А потом встретилась взглядом с тяжелыми тупыми глазами убийцы.
Он глядел на Ксению, но, казалось, ее не видел. Или действительно не видел. Посмотрел в угол комнаты, затем, пройдясь пару метров, за шкаф… И Ксения инстинктивно поняла: случилось чудо! И чтобы оно продержалось еще немного времени, не лопнув как воздушный шарик, ей надо быть неподвижной и неслышной.
— Где ты, зараза?.. Куда… — он шагнул к окну и стал дергать шпингалет, — куда проскочила?
Он дошел до двери, потом одним прыжком развернулся. Ксения уже успела разглядеть его: плотная, приземистая скотина, бритая голова, низкий лоб. И глаза — будто пробуравленные, чтобы стрелять из них, как из пистолетов.
Точно разочарованный лев, упустивший антилопу, он стал шуровать по комнатам, открывал ящики комода, отодвигал кровати. Но жертвы нигде не было.
Ксения стояла почти не дыша. Она ждала. Потому что затеплилась необъяснимая надежда: он скоро уйдет. Он ее не видит.
Словно она и вправду стала невидимая.
⠀⠀
Проклиная Ксению, будто она его жестоко обидела, и поколотив на кухне посуду, бандит наконец ушел. Всё, тишина!
Вскоре Ксения потушила свет, села на продавленный диван и стала дрожать — из нее все тепло вышло. Потом, даже не думая, что делает, взяла плед, лежавший рядом, развернула его, накрылась и, подобрав ноги в сапогах, задремала. И сколько длилось забытье, она не знала.
Потом ее как ударило! За дверью послышался шум.
Ксения присела и так оставалась, будто завороженная.
— У нас гости были, — пропел детский голос.
— Кто не запер, когда уходили? — возмутился мужской голос.
— Ты же и не запер! — ответил женский голос.
В передней комнате зажегся свет. Потом ребенок зажег свет в комнате, где на диване, как истукан, сидела Ксения.
— Смотри, мама! — крикнул ребенок. — Яблоки!
Ксения проследила за его взглядом и увидела, что одна из ее сумок с яблоками лежит посреди комнаты. Часть яблок высыпалась на пол.
— Не только гости, но и подарки, — засмеялся отец.
— Яблоки плохие, — сказала мать, — у нас лучше.
Они говорили, спорили. Они стояли в двух метрах от Ксении и нарочно ее не замечали. Словно хитрили.
Тут уж ей стало совсем неловко. Она поднялась с дивана. Диван заскрипел. Хозяева, как по команде, повернулись к нему.
— Что это? — насторожилась мать.
Ей не ответили.
Теперь Ксения выпрямилась. Сразу скрипнули половицы.
— Кто здесь? — спросил отец.
Ксения устала трепетать. Как только она заметила просвет между членами семейства, то тут же кинулась вперед.
Конечно, они почувствовали движение воздуха и в удивлении обернулись. Но почему-то Ксению не увидели.
Она выбежала наружу, под дождь, в темноту. Никто ее не преследовал.
Зря, подумала, не взяла сумку! Не столько яблок жалко, как сумки, почти новой… И, переваливаясь как утка, побежала. А шагов через двадцать натолкнулась на свою вторую сумку с яблоками, совсем плохонькую.
При страшном невезении, бывает, и везет.
Ксения подняла сумку и торопливо засеменила к автобусной остановке. Сеял дождь, и она промокла как цуцик.
Последний автобус, если верить расписанию, уже ушел. Но — опять везение: как раз тут он и появился, сверкая теплыми огнями, уютный и большой. Номер 45, «Пьяный Бор — Великий Гусляр».
Автобус притормозил, но тут же снова стал набирать скорость. Ксения кинулась за ним и на бегу замолотила в дверь. Видно, водитель Ксению не заметил, однако на стук среагировал.
Она поднялась по ступенькам, втащила за собой сумку.
— Спасибо! — крикнула водителю.
В автобусе — только парочка целующихся подростков. Сначала они на Ксению и не посмотрели, но потом парень сказал:
— Ну и дела! Тетка без головы.
Ксения уселась, а парочка вновь принялась целоваться…
Такое стечение обстоятельств — дождь, темнота, почти пустой автобус — и привело к тому, что Ксения до самого дома не догадывалась, что стала невидимой. Представляете: раза три за дорогу она посмотрела на часы, часы были на невидимой руке, но Ксения их видела, а отсутствия руки не замечала. Так и доехала до Гусляра.
⠀⠀
Невидимая Ксения спокойно дошла по ночному Гусляру до своего дома, и если ей встретились два-три обывателя, то они не удивились ее внешнему виду — начисто отсутствовала лишь голова. Но когда она подходила к своему подъезду, к нему же подходил сварливый старик Ложкин, который гулял с собачкой Пушком, беспородным истериком.
Именно эта собачонка и подняла страшный шум, когда увидела, что Ксения явилась домой без головы.
Ложкин не стал собаку одергивать, так как считал ее умной и сторожевой, а сторожить, по его понятию, означало «подавать сигналы по инстанциям».
Сам же он видел плохо, поскольку страдал редкой в наши дни болезнью — куриной слепотой.
Он решил было, что это, верно, не Ксения, а кто-то воровской специальности. Лезет, замаскировавшись.
— Ты куда! — начал кричать. — Ты чего по нашим сараям лазишь?
На шум открылось окно на втором этаже. У этого окна уже давно сидел Корнелий Иванович Удалов, супруг Ксении, который сильно переживал, куда делась благоверная.
— Чего там? — подал голос сверху. — Это ты, Ксюша?
Ответить Ксения не смогла, потому что Ложкин стал оттеснять ее от дома, защищая собственность. Собачка продолжала истерично лаять. Удалов пытался понять, что там, внизу, происходит. И тут из подъезда выскочил профессор Лев Христофорович Минц — в атласном халате, подарке магараджи Вайсуробада, которого Минц избавил от тараканов. Профессор уже давно временно поселился в Великий Гусляр, чтобы в тишине и покое ставить опыты и совершать гениальные открытия. Хотя надо сказать, что ни покоя, ни тишины он тут не нашел.
Итак, выскочив из подъезда на крики и лай, Лев Христофорович увидел Ксению Удалову без головы и кистей рук, Ложкина с собачонкой и Удалова, пытающегося спрыгнуть со второго этажа.
— Спокойно! — сразу оценил ситуацию профессор, которому приходилось наблюдать людей в самых различных обличиях. — Ксения, советую вам немедленно идти домой и ложиться спать.
— Я только сначала душ приму, — ответила Ксения, — а то простужусь. Окоченела вся.
Даже испытанному жизнью Льву Христофоровичу было нелегко слышать голос, который возникал из некой глубины — то есть там, где кончалось тело Ксении Удаловой.
— А ты, Корнелий, — приказал профессор ее мужу, — немедленно, не глядя на Ксению, спускайся ко мне, поговорить надо.
— Ну я пошла? — спросила Ксения.
— Завтра в восемь утра быть у меня! — велел Минц.
А Ложкин тем временем крикнул:
— Так дело не пойдет! Я сейчас милицию вызову.
— Не вызовешь, — спокойно возразил Минц. — Тебе спать пора: врачи прописали.
И тогда во дворе воцарился покой.
Но вскоре, уже дома, вскрикнул Корнелий Иванович: на плохо освещенной лестнице он увидел свою жену без головы. Однако усталая Ксения на то не прореагировала — мало ли из-за чего кричит ее муж! Он уж скоро пятьдесят лет кричит. И прошла в квартиру.
— Что с ней случилось? — спросил Удалов Минца. — Ей оторвало голову? Это не опасно?
— Голова на месте. Но невидимая! — прошептал профессор. — Теперь так: осторожненько, чтобы не травмировать жену, загляни в ванную, проверь вся ли Ксения невидимая или только частями. Понял?
— Как не понять!
— Кажется, она в каком-то шоке и потому сама не понимает, в чем ее беда… Если к утру не придет в себя, будем искать пути к излечению.
— Думаешь, опасно?
— Я тебе не отвечу, друг, пока не догадаюсь, чем же вызвано это заболевание. Иди домой, загляни в ванную, а потом тихонько ложись спать и делай вид, что ничего не произошло.
И в этот момент страшный, пронзительный, подобный воплю смертельно раненой серны, крик потряс ночной Великий Гусляр. Замолк оркестр на эстраде городского парка, перестали целоваться влюбленные, взлетели стаи заснувших было ворон, заверещали, будто в икоте, сторожевые сигналки иномарок. Это Ксения Удалова, войдя к себе домой, мимоходом посмотрела в зеркало и ужаснулась: головы на привычном месте не было!
Нет, не удалось дотянуть до утра.
Удалов подхватил рыдающую жену и увлек ее в квартиру Минца, в его кабинет.
⠀⠀
Значит, он шел за тобой? — повторил Минц за соседкой.
— Шел и молчал.
— И если ты быстрее, то и он быстрее?
— А еще дождь ледяной, буквально ледяной.
— И что ты испытывала?
— Как что? Ужас испытывала.
— Как во сне? Как кошмар?
— Во сне — это еще детские штучки. Хуже! Я думала, что умираю. Что уже умерла, безвозвратно.
— А когда увидела…
— Он был такой… как я и боялась! Именно такой. Человек-смерть.
— И ты поняла…
— В тот момент мне некуда было бежать: ни щелочки, ни окошечка, ни дырочки — ничего. Дверь одна, а он на меня от двери идет. Свет зажег и идет.
Удалов всхлипнул — он переживал за жену. Но Минц вел себя совсем иначе:
— Великолепно! Исключительно! О таком можно только мечтать! Я всегда утверждал и пытался вколотить эту свою мысль в головы оксфордских так называемых мудрецов, что организм при достижении определенного уровня страха уходит в мир эскапизма.
— Чего-чего? — не поняла Ксения. Она была напугана, подавлена и очень хотела спать.
Минц продолжал:
— Психологически затравленный индивидуум убегает от действительности. Чтобы спастись. Он может перелететь в другую точку времени или пространства, он может, оказывается, стать невидимым. Это же открытие века! Мы с тобой, Ксения, наверное, прославимся.
— А можно мне вернуться обратно в свой прежний вид? — робко спросила Ксения.
— Зачем это тебе?
— Завтра у внука в детском садике День примирения и согласия.
— Обойдутся, — сказал Минц. — Несовместимые по важности события. И прошу тебя, Ксения, не выступать!
— Слушай, Лев, — подал голос Удалов, — а когда это пройдет?
— Пройдет, пройдет, не беспокойся. Но в наших интересах сделать так, чтобы прошло не очень скоро.
— Ой, почему? — испугалась Ксения.
— Потому, что мы должны тебя замерить, все вычислить и, главное, понять, что же такое невидимость.
— И что это такое?
— Вот это нам и нужно выяснить. А если повезет и природа подарит нам день-другой, то надо будет выделить в тебе чистое вещество. Скажем, НЕВИДИМЫЙ.
— Во мне нечистых вещей не бывает! — горячо откликнулась Ксения. И потом поинтересовалась: — А можно без анализов обойтись? Уж очень я утомилась.
— Можно, но не нужно, — ответил профессор. — Мы несем ответственность перед наукой. Сейчас сделаем анализ крови, и пойдешь баиньки.
Ксения вздохнула и позволила Льву Христофоровичу взять кровь из вены и из трех пальцев по очереди. Потом она побрела спать, а Минц, конечно же, остался у центрифуги и электронного микроскопа. И не сомкнул глаз до самого утра.
⠀⠀
Супруги поднялись к себе в квартиру, Ксения стала раздеваться перед сном, и тут Корнелий возблагодарил судьбу за то, что остальные члены семьи уже спят. Зрелище было не для слабонервных.
Рубашка гуляла при свете ночника до тех пор, пока Ксения, со свойственным женщинам легкомыслием, не уселась на табуреточку у трюмо, чтобы перед сном помазать себя увлажняющим кремом. Уселась, глянула в зеркало, и тут пальцы ее ослабли. Она переползла к постели и на ходу тихо завыла:
— Гаси свет, гаси свет, негодяй! Прекрати издеваться над женщиной.
В темноте стало полегче. А когда зашла луна, то стало совсем хорошо. И спали они подобно небесным созданиям, пока их не разбудили утренние птицы. Тут все началось снова.
За ночь Ксения забыла о своем недостатке. Спокойно отправилась в ванную, из которой в этот момент выходил ее внук, Максимка-младший.
Внук увидел бабушкин халат в розочках, который плыл по воздуху сам по себе и напевал песню из бабушкиного детства:
— Мама! — крикнул внук и зарыдал. — Бабуся голову потеряла! И ноги тоже!
— Голову твоя бабуся давно потеряла, — откликнулась из своей комнаты невестка. — Забыла, что обещала с утра в домовую кухню за кефирчиком сбегать!
Но мальчик продолжал рыдать, поэтому невестке пришлось выйти в коридор, где она и лишилась чувств. В общем, когла Ксения явилась к профессору Минцу лечиться от невидимости, в ее доме царила полная разруха.
Вся закутанная и очкастая, она являла собой зрелище устрашающее.
— Профессор! — заголосила прямо с порога. — Признавайся, я теперь обречена?
— Против каждого яда есть противоядие, — сказал Минц.
Тихонько вошел Удалов и присел на стул в углу.
— Я убежден, — продолжал Минц, подготавливая документацию, — что мы победим эту болезнь.
— Все-таки болезнь? — спросил Удалов.
— Любое ненормальное состояние организма мы зовем болезнью, хотя на самом деле тут вовсе не болезнь. Это защитная реакция. Я убежден, что в отдаленном прошлом, в конце кайнозоя, когда наши еще примитивные предки были беззащитны перед страшными хищниками, эволюция сделала человеку подарок: в момент смертельной опасности он становился невидимым!
— Так чего же он потом снова видимым стал? — спросил Корнелий. — Гулял бы себе!
— Невидимость имеет недостатки, — возразил Лев Христофорович.
— Имеет, — согласилась Ксения. Невидимость ей уже надоела, тем более что пока оставалось неясным, как ее использовать в хозяйстве.
Минц продолжал:
— Мне удалось выделить несколько молекул активного компонента. Сейчас мы поместим его в питательный раствор, и надеюсь, что через несколько дней получим достаточно вещества, чтобы начать работу над антидотом, то есть лекарством от невидимости.
— Ты сума сошел, Лев Христофорович! — воскликнул Удалов. — На что ты обрекаешь нашу семью?
— Можно подумать, что это я запугал твою жену чуть не до смерти! — обиделся Лев Христофорович. — Если ты мне не доверяешь, то можешь отправить Ксюшу в Москву или даже в Токио.
— А помогут?
— Кто знает! Наука с этим еще не сталкивалась… Но, скорее всего, вокруг этого дела, то есть Ксении, столкнутся интересы крупных финансовых и политических группировок. Ее разберут на атомы и забудут собрать обратно.
— Шантаж! — подвел итог дискуссии Удалов. — Пошли, Ксения, домой. Нет в мире правды!
Минц пожал плечами и крикнул им вслед:
— Вернетесь ко мне — куда вам еще деваться, бедные вы мои!
Но Удаловы его уже не слушали…
Когда в дом приходит горе, то семья, как мелкая человеческая ячейка, зачастую закукливается, отгораживается от внешнего мира и старается пережить беду в изоляции. Так и Удаловы. Даже Минц, считавший себя другом Удалова, не мог понять, что семья ищет спасения в самой себе. Поэтому, проводив взглядом несчастных соседей, он принялся рассуждать далее.
Возможно ли, чтобы всемогущая природа ограничилась только изобретением невидимости для своих беззащитных фаворитов? Или природа придумала что-то еще? Например: жертва, спасаясь от хищника, мгновенно перемещается в пространстве. Скажем, так: пещерный лев или саблезубый тигр кидается на человека, который прижался к стене пещеры, но вдруг жертва исчезает и когти смыкаются в пустоте! А жертва в этот момент уже вкушает дикую редиску в двух километрах от пещеры.
Забавно? Но почему бы природе не пойти и на такой эксперимент?
Теперь стоит задуматься над тем, почему впоследствии человек утерял такие чудесные способности. Пропали ли они совсем или…
Поток плодотворных размышлений профессора был прерван стуком в дверь. Минц давно собирался починить звонок, но руки никак не доходили, потому и крикнул привычно:
— Заходите, всегда открыто!
Корреспондент «Гуслярского знамени» Михаил Стендаль, очкастый, сутулый, теперь уже поседевший, но, как всегда, рассеянный, начал с упрека:
— Лев Христофорович! Весь город шумит, а вы — молчок.
— Михаил, я тебя не понимаю! — удивился профессор.
— Страдания Ксении Удаловой — ваша работа?
— Это работа матушки-природы.
— Без шуток, Лев Христофорович! Правда ли, что Ксения Удалова стала невидимой вся или… или только частями тела?
— Спрашивай у нее.
— Она не отвечает.
— М-да, вопрос деликатный, — заметил Минц. А потом понял, что в любом случае феномен Удаловой уже не утаить. И тогда пусть выгоду извлечет Миша Стендаль, а не какие-то приезжие писаки. Эти тут же налетят!
И он доступно разъяснил сотруднику «Гуслярского знамени» теорию эволюции человека, с поправками на то, что удалось понять прошедшей ночью:
— Именно способность становиться невидимым позволила неандер-цальцу или кроманьонцу выжить в тех тяжелых условиях!
Но Мишу Стендаля так легко не проведешь.
— Лев Христофорович, а что же Ксения все ходит и ходит невидимой? — спросил он. — Если так будет продолжаться, то это приведет к трагедии. У нее же нервная система не выдержит. Вот у древних, кажется, было проще: исчез — появился, исчез — появился, и без проблем. А Ксения?
— Может быть… Может быть, тело нашей Ксении не приспособлено к таким превращениям?
Стендаль ушел, торопясь передать в редакцию сенсационный материал, а Минц глубоко задумался.
⠀⠀
Минц сидел дома и думал, а Ксения, закутанная и в черных очках, сходила в магазин.
Но по городу уже поползли слухи о случившемся с ней несчастье. Люди подходили, пытались заглянуть под очки, тыкали пальцами в ее одежду. И в конце концов внимание народа Ксении надоело. Когда в очереди за детским кефиром какая-то незнакомая старуха принялась уговаривать: «Покажи личико!» — Ксения одним движением сорвала с себя черные очки, платок, развязала шарф и обернула к старухе черный провал вместо головы.
— Убивають! — завопила старуха и кинулась прочь.
В мигом собравшейся толпе сначала посмеялись, а потом стали смотреть на Ксению-без-головы с подозрением: не заразная ли она, а может, это влияние радиации?
— Ну что, нагляделись? — спросила у народа Ксения.
Корнелий Удалов, отправившийся следом за женой в магазин, подошел к Ксении, но не для того чтобы вмешиваться, а лишь подстраховывать ее. Ибо взволнованная Ксения опасна в первую очередь самой себе.
А старуха, которая убежала с криками, Удалову не понравилась. Он полагал, что всех старух в городе знает в лицо. Поэтому и пошел за ней сразу. Тем временем к Ксении протиснулась Ванда Казимировна Савич и сказала: — А я тебя буквально не узнала. Только потом узнала — по пальто. Я всегда считала, что сидит оно на тебе, как на корове седло. Но теперь лица нет — и проблемы с одеждой у тебя тоже нет.
— Давай не будем суетиться, Ванда, — ответила Ксения. — Завидуешь мне, так бы и сказала.
— Это почему я должна завидовать несчастному уроду? — удивилась Ванда Казимировна.
Ксения усмехнулась, обозначив на невидимом лице невидимую улыбку:
— Уроду не уроду, но теперь я в любую заграничную группу могу внедриться. В любой поезд или автобус, даже на любой самолет. Ты денежки выкладываешь, в очереди за визой мучаешься, на пограничном контроле унижаешься, а я, как тень невидимая, проскользну на любые Гавайские острава, поняла?
— Тебя определят! — возмутилась Ванда Казимировна, но как-то смущенно, потому что Ксения задела чувствительную струну в ее сердце.
С тех пор как рухнула Советская империя и наступила демократия, супруги Савичи открыли для себя иностранный мир. Они побывали в ряде круизов и съездили на автобусе по странам Бенилюкса. В наступающем году планировали Таиланд. Ванде удалось в жизни кое-чего поднакопить, но она слишком верила в незыблемость советских рублей, и, когда рубли растворились в реке истории, положение Савичей пошатнулось. Теперь круизы давались ой как нелегко!
Ванда Казимировна почувствовала, что идея Ксении, рожденная в ходе их сегодняшней дискуссии, вполне плодотворна. Но теперь плоды достанутся не Савичам, а Ксении, которую раньше даже в Париж пряником нельзя было выманить!
— Поймают, разоблачат! — продолжала свое Ванда Казимировна, шагая рядом с товаркой.
А Ксения, нанеся сокрушительный удар по самолюбию Ванды, успокоилась и сказала вполне добро:
— Ты не расстраивайся. Лев Христофорович у меня анализ крови взял, хочет вывести невидимое вещество, и тогда его будут в аптеках продавать.
— Чепуха! — откликнулась Ванда. — Такого вещества быть не может.
— Почему это?
— Потому, что тогда каждый террорист, любой Бен Ладен, сможет невидимость в аптеке купить, и наступит гибель всему человечеству.
— Это как?
— А так! Он в Кремль войдет, как к себе домой, дверь в кабинет президента ногой откроет.
— Ты что такое несешь? Замолчи сейчас же! — Ксения даже перепугалась, будто это она подвергла опасности жизнь президента нашей державы.
— То-то! — Ванда почувствовала, что взяла реванш. — Отказываешься от своих слов?
— Конечно, конечно!
Ксения была готова даже все покупки отдать Ванде. Ведь в ней жила неистребимая боязливость и нежелание связываться с властью. Но как отказаться от обсуждения самого события — ее невидимости? Тем более когда уже весь город об этом трезвонит.
Но трезвонил не только город.
Затрезвонил телефон в кабинете директора ЦРУ, то есть американского разведывательного управления, которое так гордится тем, что ему известно все — ну, может быть, за исключением того, что еще не успело случиться.
Незнакомая нам старуха, которую даже Удалов не знал в лицо, нырнула в глубокий овраг за Речным техникумом и вытащила из кармана мобильник.
Движения ее стали резкими, уже сугубо мужскими, но осторожными. Слова же, тем более сказанные на английском языке, еле-еле долетали до слуха Корнелия Удалова. Но он был горд: все же выследил подозрительную старуху!
⠀⠀
К акобидно устроена жизнь, подумал Удалов! Раньше, в годы молодости, мы все верили в шпионов, выслеживали их и подозревали всех вокруг. Но тогда, как теперь стало понятно, шпионы жили только в нашем воображении, а военные тайны мы берегли для того, чтобы холодные враги не догадались, как мы от них отстали.
Теперь же, продолжал размышлять Удалов, я вижу настоящего американского шпиона, и он докладывает своему начальству о настоящем секрете. Что делать? Бежать в районную милицию, раз наш отдел ФСБ до конца месяца закрыт на учет? В милиции ведь сочувствия не дождешься! В лучшем случае отыщется шустрик, который постарается внедриться в американскую сеть, чтобы и ему что-то от щедрот противника перепало. Но Удалов был не из тех, кто капитулирует.
— Эй! — крикнул он с обрыва. — Прекратите связь!
— Экскьюз ми, — быстро проговорил шпион в трубку, — дзереиз интерфиренс. — Потом он посмотрел на Удалова и спокойно спросил: — Вы ко мне?
Удалов кивнул:
— Именно! Не вмешивайтесь в наши внутренние дела! Отстаньте, наконец!
— Это не ваше внутреннее дело, — почти без акцента ответил шпион. — Это проблема всего человечества, и вы, Корнелий Семенович, отлично об этом осведомлены.
— Я — Иванович.
— Простите, компьютер ошибся.
Шпион вскарабкался на верхушку обрыва и присел рядом с Удаловым на поваленное дерево.
— Войдите в мое положение, — начал он. — Я готовлюсь к зимней сессии в Академии языка и литературы восемнадцатого века, и вдруг — вот буквально час назад — мне приказывают из Вашингтона лететь сюда. В Богом забытый городишко на краю северной тайги! Зачем? Мне сообщают: там открыли невидимость. Проверь и пресеки, но, конечно, лучше бы купить. Много не обещай — русские так мало зарабатывают, что у них каждый доллар на счету… Конечно, я не поверил про невидимость, но вертолет, зафрахтованный совершенно официально, уже ждал меня у дверей общежития. Закурить не найдется?
Шпион снял маску старухи, и под ней оказалось милое интеллигентное лицо литературоведа в очках.
— Невидимость — это моя жена, — сказал Удалов.
— Сочувствую, — вздохнул шпион. — Потому что спокойная жизнь у вас кончилась. Мы работаем оперативно, но это не значит, что ваше ФСБ не спохватится и через полчаса не увезет вашу жену в концлагерь.
— Времена не те.
— Времена всегда те. Когда речь идет о безопасности государства. Я бы на вашем месте эвакуировал жену подальше.
— У меня вся надежда на профессора Минца, — честно признал Удалов. — Это мой друг.
— Как же, как же, он у меня есть в разработке. Гений вчерашних дней, опасности для мира уже не представляет.
— Это как сказать.
— У нас свежие данные.
Удалов уже был готов сказать шпиону о том, что не сегодня-завтра Минц выделит чистое вещество невидимости и заодно вернет Ксению в вещественное состояние, но тут спохватился. Все-таки чужой человек: еще сделает Ксюше какую-нибудь гадость! Понятно: какое им там, в США, дело до переживаний простого русского человека?
— И что вам еще сообщили из Вашингтона? — спросил Удалов, чтобы переменить тему беседы.
— Там встревожены. В любой момент этот секрет может попасть в руки террористов. Тревога в Вашингтоне была бы не так велика, если бы невидимость открыли в Швейцарии или Чехии, где существуют нормы морали.
— А у нас что, морали не существует?
— У отдельных лиц она есть, но лишь по отношению к близким. За пределами семьи мораль продается и покупается.
— Ну это вы слишком! — обиделся Удалов. — Русский народ издавна известен своим бескорыстием, открытостью натуры, честностью и отзывчивостью.
Шпион смотрел на Удалова так странно, что тому расхотелось продолжать, и он замолчал. А шпион заговорил:
— Ну, Удалов, даешь! Как будто из советских времен вывалился без перемен… Я помню, как в мои юные годы, на закате Советской империи, наши таможенники обычно не досматривали вашего брата, потому что знали: русские ничего дурного провезти не посмеют. Вы гордились своей невинностью, потому что с детской колыбели до гроба были перманентно напуганы. Вы отлично умели воровать внутри страны, но извне оказывались как бы во враждебном вакууме, под микроскопом. Вы ждали провокаций и старались остаться хрустально чистыми, чтобы вас снова удостоили права съездить за рубеж и привезти оттуда шмотки или проигрыватель. Когда же удерживающие инстанции приказали долго жить, к нам кинулся непуганый народ. А непуганый русский хуже гунна. Он может пройти по миру с саблей и при этом еще посмеет кричать, что он честный, благородный и готов отдать последнюю рубашку.
Не то чтобы Удалов внутренне возражал шпиону, но слушать такое от чужестранца неприятно. В своем кругу, среди друзей-соотечествен-ников, Корнелий Иванович мог бы выступить куда категоричнее и суровее.
А шпион все продолжал:
— Я могу предположить, как будут развиваться события дальше. Сначала на это нежданное открытие постарается наложить лапу мелкая доморощенная мафия. Воришки, которым захочется безнаказанно лазить по квартирам. Затем появятся акулы покрупнее, а за их спинами будут маячить организации вроде моей. И тогда произойдет крушение обыденных законов жизни. Окажется, что никакой интимности в человеческих отношениях уже нет. Разве будет не любопытно поприсутствовать — за умеренное вознаграждение, конечно, — при первой брачной ночи топ-модели или какой-нибудь вашей подружки?
— Можно и запереться, — неуверенно возразил Удалов. — На задвижку.
— Кто сможет, а кто и нет. Зато выследить неверную жену станет проще простого. И возникнет могучий бизнес — бизнес подглядывания.
— Зато появятся и средства обороны, — опять возразил Удалов. — Например, спреи. Ты заподозрил неладное — сразу нажимаешь на кнопку, и под слоем краски невидимость оказывается фикцией.
— Надо еще заподозрить! — усмехнулся шпион. — А то забрызгаешь весь гостиничный номер — вовек не расплатишься!
Удалов с печалью поглядел на молодого человека в очках и произнес голосом умудренного жизнью пенсионера:
— А ведь мы с вами обсуждаем пустяки, частности. Главное — приведет ли это открытие к войне? Или наоборот, подтолкнет человечество к миру?
— С одной стороны… — промолвил шпион. Помолчал и добавил: — Но с другой…
— А я думаю так, — заговорил Удалов твердо, — в общем и целом добра ждать не приходится. Ведь любое великое изобретение, которое вроде бы должно было облагодельствовать человечество, превращалось в бедствие, по крайней мере поначалу.
— Смотря в чьих руках, — покачал головой шпион. — Ну я пошел, надо докладывать в ЦРУ, а то еще, не дай Бог, выследят меня ваши контрразведчики, и не видать мне магистерской… э, по-вашему, кандидатской диссертации.
Он раскланялся и пошел прочь.
Удалов глядел ему вслед, и было ему грустно. Все угрожает человечеству!
Тут над обрывом появились два человека в серых пальто. Один из них показал шпиону красную книжечку. Шпион принялся нервно протирать очки.
«Попался, голубчик!» — сказал про себя Удалов, поднялся и пошел в другую сторону. Ему не хотелось выступать свидетелем.
⠀⠀
В тот момент Удалов не знал, что Лев Христофорович Минц, движимый тревожными мыслями, решился на кардинальный шаг.
Он объявил по интернету (а тем, у кого не было компьютера, — голосом через окно), что намерен провести срочное заседание Гуслярской Академии наук.
Пусть читателя не смущает существование Академии наук в скромном районном центре Вологодской области. Везде есть свои академии и академики. Везде есть свои университеты. Был бы техникум, а уж название университету мы придумаем.
Но учтите, что Великий Гусляр — не самый обыкновенный райцентр. События, которые там происходят, отзываются эхом в различных уголках Галактики, а некоторые персонажи нашей эпопеи, в первую очередь Корнелий Удалов, известны даже на Альдебарановых планетах.
А уж о профессоре Минце говорить не приходится! Он до сих пор не получил Нобелевской премии только потому, что различные нобелевские комитеты никак не могут решить, в какой из наук ему эту премию присуждать.
Однако даже такие бескорыстные и талантливые люди, как Минц, имеют слабости. И Льву Христофоровичу не хватало человеческого внимания. Раньше, то есть до распада державы, Минца регулярно звали на семинары и конференции и даже приглашали в страны народной демократии, а вот теперь напрочь о нем забыли. Правда, остались иностранные коллеги, но для них адрес Минца всегда был за семью печатями, а нынче стал вовсе неизвестен. Понятно, что в таком вакууме Минц существовать не мог.
И тогда он создал свою собственную Академию наук.
На заседания собирались крайне редко, раз в квартал, для перевыборов и довыборов. А если к тому моменту созревало какое-нибудь открытие или подрастал местный гений, всё обсуждали открыто.
Президентом Академии был сам Минц Лев Христофорович. Подрастали вице-президенты и действительные члены. Один из братьев Лаувазанцев, например.
И была у Льва Христофоровича мечта: выпестовать в Великом Гусляре новый мозговой центр, который сможет вывести Землю из опасного кризиса…
Когда Корнелий Удалов прибежал к Минцу и рассказал ему о сцене в магазине, где Ксения подверглась разоблачению, и о своем споре с американским шпионом, Минц задумчиво произнес:
— В воздухе сгущается туман опасности. И на самом деле, если я не приму меры, человечество может погибнуть.
— Ты лучше скажи, — поинтересовался Удалов, — как у тебя дела с концентратом невидимости? Смогли ты отыскать и выделить это вещество?
— Вот именно это меня и огорчает, — ответил Минц.
— Почему же?
— Если какой-то захудалый американский агент уже рассуждает о конце света, значит, опасность близка. Американцы всегда первыми успевают к концу света.
— И что же ты им противопоставишь?
— Надо вернуть средства производства народу, как учил Карл Маркс.
— Объяснись.
— Невидимость — народу! Вот каким должен быть наш лозунг.
— Ты думаешь, народу это надо?
— Народу многое надо, невидимость в том числе.
— Миллион лет прожили без этого…
— Ты забыл, что случилось с твоей женой?
И Удалову пришлось замолчать.
Минц с помощью Удалова обзвонил, оповестил других академиков (числом девятнадцать) и велел им без опоздания явиться в помещение кружка «Юный алхимик» при аптеке номер один. Руководил кружком провизор Савич, потому и ключи хранились у него.
Минц наказал Удалову проверить, в каком состоянии его жена, а потом бежать на заседание.
Лев Христофорович обладал удивительной интуицией. Он догадался, что подходы к аптеке могут быть перекрыты, и не хотел рисковать здоровьем и жизнью Корнелия Ивановича.
Сам же Минц перебежками вышел к служебному входу в аптеку и затаился за какой-то кучей хлама.
Сумерки выдавали засаду, вернее, несколько засад.
Они, засадчики, не обращали внимания на прочих академиков — им нужен был Минц, потому что у него с собой должен быть секрет невидимости и даже, очевидно, сама жидкость. А ведь на международном криминальном рынке уже установилась цена: грамм концентрата невидимости — джип «широкий».
Академики, оживленно переговариваясь, заняли места в комнате. Минц не появлялся. Удалов, как и было договорено, подошел к окну и опустил штору.
Ответом ему был разочарованный вопль бандитов, сбежавшихся в Гусляр с разных сторон света. А Минц ползком кинулся к служебному входу и через минуту уже стоял на трибуне.
Его появление встретили сдержанными аплодисментами: гуслярские академики — народ серьезный и похвалами не разбрасываются.
— Времени у нас в обрез, — начал профессор. От его потной лысины поднималось легкое сияние. — По моим расчетам, они придут в себя и начнут штурм через две с половиной минуты.
По залу прокатилось шуршание — шуршали авторучки, мозговые извилины, блокноты и мелкая компьютерная техника.
— Как вы все знаете, — продолжил Минц, — наша соотечественница Ксения Удалова в результате сильного испуга стала невидимой. С этим диагнозом она обратилась ко мне, и я немедленно приступил к работе. Мне удалось выделить чистое вещество — агент, вызывающий невидимость в человеческом организме. Однако мало кто догадался, что невидимость — явление временное. Да и трудно представить себе иную ситуацию. Будь так, за время человеческой эволюции невидимые люди растеряли бы друг друга… Но представители бандитских, государственных и иностранных структур, которые изготовились сейчас, чтобы пойти на штурм нашего здания, не могут поверить в эфемерность невидимости… Теперь вот что. Мой концентрат будет действовать от часа до двух часов, это зависит от особенностей организма. Однако, прежде чем осаждающие убедятся в том, что их усилия тщетны, они могут наломать дров и перебить нас как кроликов. Есть лишь один выход. Передо мной девятнадцать пилюль — по числу членов нашей Академии. Каждый из вас немедленно — повторяю, немедленно! — проглатывает одну пилюлю. И становится невидимым на ближайший час. Невидимым он выйдет из этого дома…
Со звоном разлетелось стекло — кто-то с улицы кинул в него булыжником.
— …И невидимым вернется домой. Понятно?.. А ну, быстро ко мне! Быстро принимаем пилюли! Запивать не надо! Удалов, ты — первый, чтобы пропали сомнения.
Удалов проглотил пилюлю.
Разлетелось еще одно окно. В нем появилась рожа местного авторитета.
Провизор Савич кинул пилюлю в рот и протянул еще одну своей жене Ванде… Последним был Минц. И вовремя! Потому что в разбитые окна и взломанную дверь ворвались журналисты, бандиты и разведчики.
На их глазах последний человек из тех, кто находился в зале, а именно профессор Минц, растворился в воздухе. А ворвавшиеся стали шарить по комнате, под столами и стульями и страшно ругаться, употребляя неподобающую лексику.
Тем временем невидимыми тенями, на цыпочках, избегая столкновений с противником, гуслярские академики выбрались на улицу. Им бы постоять, посудачить, тем более что в умах царило полное смятение. Ведь даже если вы настоящий академик и семи пядей во лбу, с подобной ситуацией вам еще не приходилось сталкиваться. Впереди целый час. Иди куда хочешь. Ты невидим. Придумывай любую проказу, любой розыгрыш, даже месть или преступление — все что угодно. У тебя час в запасе…
Но невидимый Минц, который стоял неподалеку от группы невидимых академиков, тихим, но настойчивым голосом сказал:
— Это было единственное спасение для вещества — ведь мы не можем отправить его в Москву, чтобы его там исследовали как положено. Я даже и не знаю, хорошо это или плохо. Ибо все исследования обычно кончаются тем, что приходят трехзвездные генералы, забирают материалы, взрывают лабораторию и начинают разработку невидимых танков… До встречи, друзья!
И тут наступило отчуждение.
У каждого внутри стали отстукивать часы — собственные часики. И каждый направился, куда его влекли ноги. Одни медленно, размышляя на ходу, другие — набирая скорость и переходя на бег. Бежали по улицам невидимые академики.
⠀⠀
Поставьте, уважаемый читатель, себя на место академиков. Как использовать дар?
Я убежден, что почти каждый из вас растерялся бы и даже побрел домой, как то сделал Корнелий Удалов. Его куда более беспокоила судьба Ксении, чем собственные способности.
Что возникает в человеке в тот момент, когда ему предложили свободу выбора? Желание облагодетельствовать мир или свести с ним счеты?
Обычно в человеке сосуществуют обе тенденции. Но следует отметить, что среди бандитов, агентов, резидентов и киллеров, которые окружили гуслярскую Академию, а теперь носились по улицам, еще надеясь поймать невидимок, благодетелей не встретилось. Их хозяев влекла нажива и жажда власти…
Провизор Савич, прихрамывающий грузный старик, всегда жовиальный и улыбчивый, мирно проводящий в круизах свои пенсионные годы совместно с супругой Вандой, устремил шаги к дому для престарелых, где в комнате номер 32 на первом этаже проживала Шурочка Родионова, некогда хохотушка и школьная звездочка. Жизнь у Шурочки не сложилась, она ее прокоротала в одиночестве, так и не вышла замуж, хотя люди ее поколения шептались, что ей делал предложение руки и сердца сам Семиструнов, впоследствии достигший в Москве великих высот (в чине генерал-майора он до самой смерти управлял центральным оркестром Дома железнодорожных войск). Но это все сплетни. И в этих сплетнях имя Савича не встречалось.
Савич прошел сквозь приоткрытые ворота, которые никто не охранял, миновал тополиную аллею и вошел в главный корпус.
Тут Савичу не приходилось бывать лет двадцать, но он знал, в какой комнате живет Шурочка. Благо она, здешняя старожилка, считалась ветеранкой-комсомолкой, за что ей и полагалась отдельная комната.
Комната номер тридцать два. Окно в сад. У окна Шурочка и просиживала целыми днями. Она сочиняла стихи и думала о прошлом.
Савич подозревал, что состоял частью этих воспоминаний, и сейчас, пользуясь невидимостью, хотел в этом по крайней мере убедиться.
Дверь в комнату, крашенная белой масляной краской, открылась легко и почти без скрипа, будто от дуновения сквозняка. Шурочка даже не обернулась.
Савич остановился, прижавшись спиной к скользкой поверхности голландской печки. Ему казалось, его сердце бьется так громко, что сейчас сбегутся нянечки. Но все было тихо, только где-то далеко в конце коридора загремели посудой.
Савич осмотрелся. Небольшая комнатка была обставлена скудно. Справа — комод с четырьмя выдвигающимися ящиками. Слева — деревянная кровать, рядом тумбочка. Кресло, хоть и не новое, но еще, видать, крепкое. Вот, пожалуй, и все. Если не считать небольшого стола, вроде ломберного, прислоненного к дальней стенке у окна. На нем граненый графин, в который вставлена бумажная роза.
К комоду Савич и направил свои осторожные шаги.
Он правильно рассудил, что бумаги должны быть в верхнем ящике, так как старой женщине труднее было бы доставать их снизу. Она только накрыла их полотенцами и салфетками.
Нет, ничем она их не накрыла. Видно, недавно доставала. И тот конверт, ради которого Савич и пришел сюда, лежал поверх остальных бумаг. Почти не пожелтел…
Шурочка, старушка с лицом как печеное яблочко, обернулась к нему. Савич замер. Он слышал, как грохочет сердце. Неужели она не услышит этого грохота?
Шурочка нахмурилась. Потом равнодушно возвратилась к лицезрению осеннего пейзажа.
Двумя пальцами Савич приподнял конверт. Вытащил из него листок, истертый прикосновениями. Ему не надо было разворачивать и читать его. До последнего дня на этом света Никита Савич будет знать, что там написано, до последней буквы!
Он пришел унести, украсть этот листок. Он не должен оставаться в этой богадельне, в этой нищей комнате. Ничто не должно напоминать…
— Никита, — вдруг произнесла Шурочка. И потом:
Она улыбнулась туманно и даже загадочно.
Савич стоял, замерев в неудобной позе, будто аист, собравшийся покинуть гнездо.
— Забирай письмо, забирай, — сказала Шурочка. — Тени прошлого собирай.
Только тут Савич сообразил, что Шурочка говорит стихами. Когда он учился в мединституте, то проходил по психиатрии, что есть такое нарушение психики. То есть больной говорит в рифму.
Неужели она и на самом деле ослепла? А он и не знал. Тогда Шурочке действительно не нужно это письмо.
Но она спросила:
— И что ж ты, грешил и грешил, а теперь нас ограбить решил?
— Я стал невидимым, — признался Савич, — поэтому и пришел. Иначе бы не решился.
Шурочка рассмеялась:
Савичу было неприятно слышать эти странные стихи. Но письмо он взял. А потом услышал:
Савич кивнул. Он уж хотел прочесть строчки, которые помнил наизусть, но тут в полуоткрытую дверь заглянула немолодая толстая санитарка и спросила:
— Ты опять сама с собой, батьковна, лясы точишь? Поосторожнее. Так можно и рехнуться.
Савича она, конечно, не видела и, к счастью, не заметила письма, которое витало в воздухе возле комода.
Шурочка поторопила:
— «Дорогая Шурочка, — начал читать Никита Савич, но осекся. — Дорогая Шурочка, — продолжил после паузы — Мои чувства к тебе остаются неизменными, и обещания я рад бы выполнить всем сердцем…»
Господи, подумал Никита, каким же я был мерзавцем! Нет, не мерзавцем, а запутавшимся несчастным юношей, который не имел жизненного опыта и пошел на поводу…
Шурочка произнесла громко, с пафосом:
— «Мои родители категорически высказываются за мою женитьбу на Ванде, потому что они уже дали обещание. А я не могу пойти против их воли… Но свадьба лишь только формальность. Как только она произойдет, я тут же начну с тобой встречаться снова, и мы будем неразлучны. Считай, что я вынужден жизнью на временное отступление, и, пожалуйста, говори всем, что это произошло по твоей инициативе. Потому что брошенная девушка может оказаться позорным явлением в небольшом городке. И еще лучше, если о наших отношениях временно забудут».
Савич замолчал. А Шурочка посоветовала со смехом:
Очень противным был ее смех.
— Я сам знаю! — сердито сказал Савич. — Но каждый имеет право на ошибку!
Выслушав это, Савич буркнул:
— Не стоит идти на преувеличения ради рифмы. — И сунул записку в карман. Он не думал как-то раньше, что эта дурочка могла заподозрить его в корысти.
— Иди, Никитушка, жаль мне, что я тебя не вижу даже.
— Помолчи! — прошептал Савич, потому что за спиной послышался голос санитарки:
— Так! У нас посетителей быть не должно… Ох, это вы?…
Савич обернулся и по глазам этой толстухи понял, что он уже не невидимка, а бывший директор аптеки.
— Вы что у нас делаете, Никита Николаевич? — узнала его санитарка.
Савич нелепо принялся охлопывать себя ладонями, проверяя, видим он или невидим. Но тут вполне разглядел собственную руку. Все! И стал проталкиваться к двери. А Шурочка вслед ему продекламировала:
Савич бежал по коридору, и ему казалось, что из всех дверей этой юдоли скорби несутся слова: «Он вернулся, он пришел, он письмо унес!»
⠀⠀
Совсем иной целью задался Миша Стендаль. Ничего он не намеревался красть, а наоборот — хотел дать.
Давно хотел дать, но не хватало смелости.
И если не удастся использовать такой уникальный момент, то грош ему, Стендалю, цена.
Бывает, в прошлом у человека случилась некая мелочь, будто бы и не стоящая внимания, однако врезавшаяся в память, как топор в мокрое полено — не вытащишь и трактором.
Стендаль старался не думать о Сеньке Косом и месяцами о нем не вспоминал. Но вдруг увидит его краем глаза на улице, услышит где-то его пронзительный голос — и все возвращается. В памяти.
Стендаль почти бегом пересек площадь Землепроходцев, ныне снова ставшую Базарной, и остановился перед входом в Гусляр-промстройбанк.
Редкие посетители поднимались по широкой, подвергшейся евроремонту лестнице и, миновав охранников в синих мундирах, проходили в дверь за темным стеклом.
Стендаль замер. А если его спросят, кто он и куда?.. И рассмеялся: я же невидимый!
Он смело поднялся по лестнице, в дверях столкнулся с незнакомым толстяком в блестевшем плаще, какие носили разведчики в фильмах про войну, и проскользнул внутрь. И ощутил спокойствие, потому что уверился в своей невидимости.
Чтобы пройти за длинную стойку, надо было поднять доску на краю этой стойки, рядом с девицей в роговых очках, дядя которой раньше работал в Сельхозуправлении. А вот как его, того дядю, звали и как эту девицу зовут? Странно: ведь за тридцать лет работы в городской газете Стендаль худо-бедно познакомился с половиной жителей города.
Впрочем, узнал в конце концов, вспомнил! Кажется, ее Викторией зовут. Да, Виктория Королькова!.. Эта Виктория оторвала взгляд от компьютера и поглядела на Стендаля. Вернее, сквозь него. Но что-то ее смутило. Почудилось, будто кто-то замер рядом. Колыхание воздуха, запах…
— Господин! Э?.. — окликнула Виктория невидимку и растерянно улыбнулась.
«Не надо было на ланч копченую колбасу есть!» — обругал себя Стендаль, когда уже за спиной Виктории миновал стойку с дощечкой и оказался во внутренних помещениях банка.
Вот и дверь с табличкой: «Вице-президент Косых Семен Аркадьевич». Он самый.
Стендаль прижался спиной к стене, пропуская молодого человека с бритым затылком, который толкнул эту дверь картонной коробкой, прижатой к животу. Стендаль последовал за ним.
Они прошли мимо секретарши, не обратившей на них никакого внимания, и оказались в обширном кабинете Сеньки Косого.
Молодой человек бухнул картонный ящик на длинный полированный стол.
Сенька Косой, когда-то курчавый и поджарый, а теперь лысый и грузный, громко заявил:
— Вываливай!
Кроме него в комнате были еще трое — чем-то на него похожие, при галстуках и одеколонном запахе.
Бритый вывалил из ящика на стол кучу пачек. Пачки были зелеными. Доллары. Как в кино.
— Начнем считать! — приказал Сеня. — У нас двадцать минут. Чтобы найти недостачу. Пока не приехал инкассатор, иначе нам всем хана!
И началось. Пальцы шевелились так быстро и согласно, что, конечно же, Миша Стендаль не мог уследить за их движениями. Только громкое шуршание.
«Что же я? Чего смотрю! — подумал Миша. — Сейчас — вот еще несколько минут, и я стану видимым! Охрана меня пристрелит. Нужно все сделать немедленно! Одна минута! Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь… Я его ненавижу?»
Пожилой, лысый Сеня был занят пересчетом денег.
«Нет! — решил Стендаль. — Этого я так ему не оставлю!»
Решительным движением он рванулся к вице-президенту, но по пути сшиб бритоголового сотрудника. Тот матюгнулся, сочтя виноватым своего соседа справа. А Стендаль не счел возможным ударить в лицо ничего не подозревавшего человека и крикнул:
— Иду на вы!
Все замерли. Так и застыли с долларами в лапках.
Стендаль ударил кулаком Сеньке по носу.
— Ты что! — заорал Сенька. — Больно же!
Он прижал к носу обе ладони, и на них показалась кровь. Далее она заструилась на подбородок, на манишку и к тому же запачкала сверкающую поверхность стола.
Никогда еще Стендаль не бил человека по лицу. Впрочем, еще никогда ему не приходилось быть невидимым. Но торжества он не испытывал, хотя и знал, что поступил правильно. Поэтому сказал:
— С дороги!
Звуку его голоса безропотно подчинились все.
Стендаль пошел прочь из кабинета, и затем ему повезло: он вновь обрел свой облик, когда уже проходил мимо Виктории.
Девица ахнула, потому что человек возник совсем рядом — внезапно, из воздуха. Спокойно вышел из-за стойки, пересек полупустой зал и скрылся за входной дверью.
Тут же к Виктории подбежал начальник охраны и завопил:
— Он тут проходил?
А Стендаль уже шагал через площадь…
…Сорок лет назад Сенька Косой бил кулаками Верочку из второго подъезда, а два его помощника стояли рядом и хохотали. И тогда Миша Стендаль, сжимаясь от страха, подбежал к ним и сказал:
— Сеня, не надо, а?
Верочка плакала. Сенька оттолкнул ее, оттолкнул специально так, чтобы она упала на битый кирпич. Потом повернулся к Стендалю:
— Тебе больше всех нужно? — И как следует врезал ему по лицу.
Он расквасил Мише нос, а помощнички довершили дело. Стендаль не ходил в школу два дня, а маме сказал, что сам упал. Ну а Верочка? Верочка убежала, но с тех пор обходила Стендаля стороной. Через несколько лет она сказала ему: «Я так боялась, что ты снова будешь за меня заступаться! Мне тогда не жить, и тебе не жить!»
Вот с тех самых пор Стендаль лелеял месть…
Теперь он уселся на скамейку на противоположной стороне площади и с удовольствием наблюдал, как к банку подкатила «скорая». Через несколько минут вывели Сеньку с забинтованным лицом.
И Мише Стендалю вдруг стало грустно. Потому что, да, справедливость восторжествовала, но восторжествовала лишь наполовину. Ведь никто не видел, как он, Миша Стендаль, через сорок лет отомстил гаду. Никто не видел!
⠀⠀
Гаврилов, мужчина в расцвете лет, выскользнул из здания гуслярской Академии и, миновав бандитов и кордоны прессы, невидимо остановился под облетевшим ясенем, посаженным еще последним городским головой, который возжелал было превратить Великий Гусляр в цветущий рай заморских деревьев. Теперь Гаврилов размышлял, как ему использовать этот временный дар, и мысли его были об одном — вернее, об одной: невесте Татьяне, девушке вдвое его моложе, однако серьезной, завершившей образование в Речном техникуме и желавшей, по ее словам, создать семейную ячейку. Гаврилов же, ранее претерпевший узы неудачного брака, теперь к жизни относился с опаской. Вот и не торопился с оформлением отношений, в ответ на что Татьяна не соглашалась на интимную связь.
В общем, стоя под опавшим ясенем, Гаврилов вытащил мобильник и набрал номер Татьяны.
Та откликнулась сразу.
— Как ваше заседание? — спросила она.
— Ну… уже закончилось.
— И что решили?
— Решили?.. — И тут Гаврилову пришла в голову идея. Она, эта идея, и заставила его на время замолчать.
— Ну так что? — заторопила Татьяна. — Что случилось?
— Да нет, ничего, — ответил Гаврилов, быстро соображая.
— Ты ко мне придешь?
— Ты одна?
— У меня Дарьюшка.
Ох! Дарьюшкой звалась та нежелательная подруга, которая не уставала твердить, что Татьяна заслуживает куда лучшей участи, чем сорокалетний, без перспектив и достатка, жених Гаврилов. Сама Дарьюшка уже два раза неудачно вила семейное гнездо, но вылетала из него без морального удовлетворения. И хоть она твердила, что заботится об устройстве Татьяниного счастья, однако, по сути, делала все, чтобы Татьяна осталась ее истинной подругой, то есть одинокой женщиной.
— Тогда я потом зайду, — сказал Гаврилов, узнав, что у Татьяны сейчас эта самая Дарьюшка.
Как-то нехорошо, лживо он это сказал, поэтому Татьяна заподозрила неладное.
— А как Академия заседала? Что решили с женщиной без головы? (Татьяна имела в виду Ксению.)
— А, все чепуха! — как отрезал Гаврилов и повесил трубку. Дарьюшка вопросила спокойно:
— Чем-то он недоволен?
В полной руке она держала чашку с чаем. Мизинец же был отставлен далеко в сторону, для изящества.
— Нет, — промолвила Татьяна. — Он лукавит. И дело чести догадаться, почему мужчина лукавит.
Татьяна была разумной и рассудительной не по летам. А Гаврилов тем временем спешил именно к ней.
Он взбежал на второй этаж и минуты две восстанавливал дыхание. Отдышался, достал ключ (у него был ключ от квартиры возлюбленной) и осторожно, беззвучно открыл дверь. Женские голоса, доносившиеся из комнаты, смолкли. Неужели его услышали?.. Но нет, разговор возобновился.
Также осторожно Гаврилов вошел в комнату и остановился у притолки.
Вот они, подружки! Справа на диване сидит белокурая, в аккуратно завитых локонах, пай-девочка. Это Танечка, голубоглазое чудо. Напротив, на единственном стуле, ее злая подружка — курносая, склонная к пышноте брюнетка. Это Дарьюшка.
Гаврилов застыл в дверях, стараясь никак не выдать себя. А женщины вновь заговорили.
— Меня смутил этот телефонный звонок, — сказала Татьяна. — Как бы ему не повредили.
— Ничего с твоим сокровищем не случится! — отмахнулась Дарьюшка. — Они, наверное, все пошли пиво хлестать. Ты же знаешь этих мужиков!
— Юра не такой, — тихо возразила Татьяна и мелко дунула на кончик локона. Локон закачался как елочная игрушка. — Юра никогда пиво не хлещет.
— Значит, в карты режется.
— Нет! — с намеком на раздражение ответила Татьяна. — Мой Гаврилов — счастливое исключение среди мужчин.
— Еще бы! — вздохнула Дарьюшка, и это вышло у нее так противно, что Гаврилов еле удержался, чтобы не запустить в нее вазой, которая стояла на столе. — Он свою жизнь уже прожил в разврате и беспутстве, а теперь ему, конечно, хочется чего-то свеженького, нежного. Вот как ты, моя подруга. Учти, он надругается над тобой, а потом бросит.
— Как ты только смеешь, Дарья! Что ты о нем знаешь!
— А что ты знаешь? Может, он за твоей квартирой охотится?
— У него квартира получше моей. Мы уже договорились, что будем жить у его мамы.
— И ты в это поверила?
— Я верю каждому слову, каждому вздоху моего Гаврилова. Он хрустальный человек.
— Неужели ты так полюбила этого недостойного типа?
— Не смей называть его типом!
И тут уж не выдержали нервы у Гаврилова. Он набрал горлом воздуха и крикнул, вторя Татьяне:
— Не смей называть меня типом!
— Ах! — дуэтом воскликнули женщины. И увидели: в проеме двери образовался, словно из небытия, сам Гаврилов, поскольку именно в этот момент к нему вернулось его обличив.
Шок прошел, и Татьяна гневно сказала:
— Ты подслушивал! Да?
— Нет, чесслово, я только что вошел! — ответствовал Гаврилов и уже сам был готов поверить в свои слова.
— Ну тогда я пошла! — вскочила Дарьюшка.
Поднялась и Татьяна.
— Я провожу тебя, — обратилась к подружке. А потом кивнула Гаврилову: —Ты подождешь? Я вернусь через пять минут и напою тебя чаем.
— Конечно…
Гаврилов присел на диван. Кажется, все хорошо? Ведь Татьяна, его невеста, все говорила добровольно?
А Татьяна вывела подругу на лестницу и зашептала горячо:
— Спасибо, Дашка! Ты отлично мне подыграла.
— Теперь он меня возненавидит!
— На полчаса. Мужчины непостоянны и забывчивы. Это мы, женщины, помним даже то, что следует забыть.
— Ну как же ты догадалась, что он заявится к тебе невидимкой? Нет, ты гений, Танька!
— Не надо быть гением. Слушай! Ксения Удалова разгуливает по Гусляру без головы — это раз. Гаврилов еще вчера мне проговорился, что ихний президент, то есть президент самозваной Академии, Минц, уже выделил невидимый концентрат, а наши городские бандиты носятся по городу на джипах и перестреливаются, чтобы заполучить это средство. Это два. Три: даже из Америки приехали шпионы. И четыре: тут звонит Гаврилов и начинает крутить хвостом по телефону. Это при его-то подозрительности, при его ревности! Значит, умной женщине ничего не стоит догадаться, что Гаврилов получит эту невидимость и намерен меня, его любимую, с помощью невидимости проверить на вшивость.
— И ты угадала!
— Не угадала, а вычислила. Это две большие разницы.
— И что?
— А то! Теперь он, страдалец, полюбит меня втрое больше. По крайней мере, сейчас он готов кефир из моих туфлей лакать.
Женщины рассмеялись, и Татьяна поспешила наверх, к жениху.
⠀⠀
Можно рассказать еще несколько историй из жизни местных невидимок. Некоторые истории забавны, другие скучны, но они ничего не изменили в жизни гуслярцев. Тем более что невидимость вышла кратковременной — час, не более. Негаданное счастье? Поэтому и поспешные решения вышли непродуманными. В общем, оказалось, что и не нужно было становиться невидимкой: пользы немного.
Помимо случаев, о которых поведано выше, некоторые гуслярские академики вели себя еще банальнее. А почему? Их подвела фантазия.
Супруги Синявские, сразу, не сговариваясь, отправились выслеживать собственную дочку, ушедшую на свидание. Выследили. И стали видимыми как раз в тот момент, когда оказались всего в двух шагах от дочки, жарко целовавшейся с неким Николаем. Представляете состояние дочки-подростка: справа возмущенный папа, а слева возмущенная мама! И вопят они так, будто она, дочка, украла у Николая что-то драгоценное или сама ему нечто драгоценное отдала. Но ведь она ничего не украла и отдавать тоже ничего не собиралась!..
Далее. Погосян-младший увидел американского шпиона и сразу предложил себя для опытов. За наличные. Шпион повел его, держа за невидимый локоть, к оперативному вертолету, и возле него капрал Скудетски стал отсчитывать Погосяну фальшивые доллары, которые изготавливаются специально для африканских операций — в местах, где дикари различают цвета, но не знают цифр… На тридцатой пачке двадцатидоллоровых купюр к Погосяну вернулся видимый облик, и американские шпионы тут же с криками стали отнимать у него доллары. Но наконец-то набежали бандиты из бригады Костолома, доллары забрали себе, шпионам накостыляли, а вертолет конфисковали. Тяжба ЦРУ с Костоломом — особая история.
Тем временем Ксения Удлалова тоже пришла в себя.
Известно, что женщины быстро забывают неприятности, если у них есть другие заботы. Вот Ксения и собралась на пасеку к Трофимычу, пока он лучший мед не распродал местным богачам.
Удалов ее одну ни за что бы не отпустил, но его сморил сон: уж очень он переволновался за последние часы.
Ксения не стала беспокоить мужа. Она вышла на окраину слободы, туда, где совхозный сад и кооперативные пасеки. По осени тут все пустовало. Но Трофимыч оставался на пасеке до первых морозов, потому что ценил свежий воздух…
Когда с трехлитровой банкой в сумке она вышла от Трофимыча, уже стало темнеть. И только закрылась калитка, сзади послышались мягкие шаги и сопение.
Ксения обернулась и увидела: за ней спокойно идет большой бурый медведь. Мед!
Ксения кинулась бежать. Медведь побежал за ней. Он рычал и был явно недоволен.
Ксении кинуть бы этот чертов мед, но она не догадалась. А когда медведь ее настиг — взмыла к низким лиловым облакам. То есть освоила спонтанную левитацию.
Потом она опустилась во дворе своего дома, где из окна второго этажа на нее глядел пораженный муж, а из окна первого этажа — профессор Минц.
— Ах! — воскликнул Удалов.
— Ничего особенного! — сказал Минц, глядя, как Ксения неловко опустилась на землю, стараясь не разбить банку с медом. — Лишь только в твоей жене пробудились атавистические способности — например, обретать невидимость при встрече со смертельной опасностью, ее организм стал и дальше вспоминать, какими же еще способностями обладали его далекие предки. Если первое — невидимость, то второе — левитация.
— Это пройдет? — спросил Корнелий Иванович.
— И довольно быстро. Но мы с тобой не знаем, какие еще способности запрятаны в этой скромной оболочке.
Так сказал Минц. А Ксения покуда пребывала в трансе. Вместо того чтобы войти в дверь, она медленно взлетела ко второму этажу и решительным жестом отодвинула от открытого окна своего супруга. Потом ступила на подоконник.
И двор опустел…
⠀⠀
У «Химии и жизни» всегда было много друзей, людей добрых и талантливых, и это, конечно, большая удача для журнала, да что там удача — счастье. А если с другом «Химии и жизни» еще и живешь в одном доме, тем более в одном подъезде, то это, согласитесь, счастье вдвойне. Вот так повезло редактору «Химии и жизни».
Они, Кир Булычев (Игорь Можейко) и редактор, не были близкими друзьями, скорее теплыми приятелями, и по-доброму соседствовали. Дарили друг другу вышедшие книги, а еще Кир Булычев, когда дети редактора входили в прыщавый возраст, специально для них делал дарственные надписи, чем особо умилял отца детей, а не их самих, ибо в юном возрасте до конца не понимаешь, кто бытует несколькими этажами выше (в прямом и переносном смысле).
Признаемся: памятуя о любви Булычева к «Химии и жизни», редактор позволял себя иногда (право слово — иногда) это чувство эксплуатировать, сугубо по-соседки, скажем, столкнувшись с ним во дворе или в лифте. «Игорь, не худо бы что-то дать для «Химии и жизни». Он давал, хотя и изредка, поскольку действительно был очень занят и литературой, и научной работой в своем институте. Так вышло и с этой повестью, с «Ксенией без головы».
Дело было весной, и Игорь, в ответ на традиционную просьбу редактора, сказал, сначала помолчав и закатив к хмурым небесам голубые глаза: «Ладно, есть у меня одна задумка, позвони мне через месяц, думаю — напишу…» И уже летом появилась у нас в редакции рукопись этой повести. Оказалось, его последней.
Он был совершенно современным человеком, притом всегда оставаясь, как он сам определил свою суть, семидесятником. С компьютерами не знался, по старинке привычно долбая на пишущей машинке с западающими буквами, а затем тщательно забеливая опечатки «мазилкой». В таком виде он и вручил редактору свою «Ксению». И на вопрос, есть ли файл этой повести, округлил глаза, хохотнув озорно: «Что есть файл, сударь? Ты за кого меня держишь?»
Вот такая маленькая история. История о «Ксении без головы» — грустной повести, кстати.
А закончить этот сюжет редактор хочет словами Кира Булычева, а точнее — Игоря Можейко, поскольку тут он говорит именно от себя (из «Записок семидесятника»):
Он печатался во многих изданиях, десятки журналов считали для себя большой удачей опубликовать новый рассказ Кира Булычева. Но мы считали его своим автором, пусть и эксклюзивных, как сейчас говорят, прав на него у нас никогда не было. Он был все равно наш.
Он появлялся в знаменитом в шестидесятые — восьмидесятые годы прошедшего столетия подвале «ХиЖ», что напротив универмага «Москва», и в подвале сразу становилось светлее. И в прямом светотехническом смысле тоже. Потому что он был велик, рыжебород и отчаянно синеглаз. И еще светился добротой, доброжелательностью, юмором, талантом, удивительной способностью быть ровней всякому хорошему человеку, с кем сводила его жизнь, — будь то академик, машинистка, главный или что ни на есть младший редактор.
Кто не видел Булычева в те годы, а запомнил седовласым и мудрым, может представить его, поглядев мультфильм о космических странствиях счастливо придуманной им девочки Алисы, ну там, где птица Говорун. Отец девочки прямо срисован с живого Кира Булычева, или, в миру, Игоря Можейко. Такой же большой, такой же рыжий, такой же синеглазый. Только настоящий, не мультяшный, он был во сто крат остроумней и обаятельней. Да что там во сто крат — не встречался нам больше человек такого остроумия и обаяния. Ни тогда, ни сегодня.
Он приходил в подвал и приносил с собой легкость и шутку.
Собранные вместе его рассказы и повести, которые впервые увидели свет в «ХиЖ», составят увесистый том. Это и трагически мудрое «Похищение чародея», и сверкающие остроумием байки из жизни российского города «Великий Гусляр». Нет сомнений — он был наш автор. И был он нашим еще потому, что без колебаний принимал любые приглашения поехать с редакцией на устные выпуски «ХиЖ» хоть к черту на рога. И ехал с нами, и грел кипятильником воду для чая в гостиничном номере, и был первым в командировочных застольях с их немудреной выпивкой и закуской, и собирал сотни людей в Домах ученых и клубах больших городов и райцентров, вроде его Гусляра. А мы порой обольщались, что это пришли послушать нас.
Когда прощались с Игорем, кто-то из выступавших у гроба заметил: он был фантастом потому, что не принимал действительности и уходил от нее в прошлое или будущее. Да, ему были отвратительны и советское лицемерие, и все пакости нынешних дней. Но от действительности он не бежал, а страстно, радостно и бескорыстно жил в ней, поражая друзей своей сумасшедшей скорописью. Никто не видел его за машинкой, а ведь из видавшей виды «Эрики» вышли тысячи страниц озорной фантастики Кира Булычева и научных трудов доктора исторических наук Игоря Всеволодовича Можейко.
Спасибо ему за это. И вечная память.
⠀⠀
Полосатый зверь подыхал. Брюхо его было распорото от грудины до низа живота. Исходящие паром внутренности… Неподалеку стая таких же остромордых и полосатых рвала на куски гигантскую птицу. Та еще пыталась отбиваться, достать хищников огромным изогнутым клювом, но уже в агонии.
— По-моему, этот подойдет.
— Мелковат.
— Он и должен выглядеть игрушкой — вызывать умиление, а не инфаркт!.. Но какие повадки, а? Охрана — это та же охота, только со знаком плюс. Все должно быть на уровне инстинкта, подсознательно. Через миллионы лет ему равных не будет. В некотором смысле эволюция — это вырождение, и какой-нибудь мастино или ротвейлер для него просто боксерская груша! Заменим…
— Эволюция не может быть вырождением по определению.
— …Заменим когти, зубы, поставим на крайний случай плазменный заряд.
— Да он ходить не сможет!
— Усилим скелет, мышцы, потренируется полгода, побегает… Нет, я уверен: это то, что надо.
— Какой-то он неуклюжий.
— Неуклюжий? Да он лидер! Он же первым бросился на эту жирафу в перьях!
— Ну, как знаешь. А если не согласится?
— Выбора у него нет. Иначе свои же и сожрут, как только доедят птицу. Всё, начинаем, а то поздно будет.
Возле бьющегося в конвульсиях полосатого тела возникли два человека — внезапно, в полупрозрачном столбе света.
Несколько зверюг, опоздавших к пиршеству, направились к своему неудачливому собрату, но, тут же ткнувшись острыми мордами в невидимую преграду, остановились в недоумении.
Глаза зверя, уже подернутые предсмертной пеленой, прояснились. Он увидел свое распоротое брюхо. Потом взглянул на приближающихся к нему сородичей и попытался завыть. Но сил уже не было.
— Фу, какая вонь!
— Да, ему досталось. Кишки наружу, но это не проблема… Так, ты с его мозгом поработал? Тогда отойди в сторону, теоретик!
Человек присел на корточки, приподнял мокрую от слюны и пены морду зверя и посмотрел в его тоскливые, слезящиеся глаза:
— Ну, здравствуй, приятель, здравствуй. Вот этот теоретик считает, что ты неуклюжий неудачник, а я совсем иного мнения…
⠀⠀
Сегодня меня опять ловили…
Сижу себе в песочнице, ребятню развлекаю. И вдруг слышу: едут. Эту противную машину я уже давно знаю… Ну, точно — заруливает. Давай-давай!
Я решил не прятаться — хватит. С начала весны тут живу, а эти, которые в машине, все норовят меня изловить. Один из них, мордатый с петлей, в прошлый раз все приговаривал:
— Ничего! Мы тебя, буль проклятый, еще поймаем, зуб даю!
«Буль» — это он так меня зовет. Я и вправду на бультерьера похож. Морда клином, а сам побольше да помохнатей, серый в темную полоску.
Мамаши детей похватали — и подальше. Я тоже из песочницы вышел (там города всякие построены, пирамиды — зачем разрушать?). Отошел в сторонку, сел на хвост, жду. Хвост у меня толстый, удобный.
Долго они за мной по двору бегали. Сначала пытались лаской, уговорами. Потом, когда сетка запуталась окончательно, стали всякие слова выкрикивать. Бабки у подъезда уж на что привычные, и те покраснели.
— Зараза! — гневно заключил мордатый, окончательно упарившись, — Все, поехали!
И поехали, то есть уехали. Правда, Жучку приблудную прихватили, не успел я помешать. Хорошо дети не видели, уж очень ласковая была Жучка. Она не за колбасой к ним, которые из машины, пошла — за лаской. Ее кто погладил, тот и друг. Ведь и у людей тоже так бывает.
Тут и Наташка моя из подъезда выскочила. Я сразу к ней, понятное дело. Баба Катя кричит:
— Сегодня опять Амура твоего поймать хотели.
Наташка в слезы:
— А вы б им сказали, баб Кать, что собака не бродячая. — Присела и гладит меня — Амурчик!
— Эх, девонька, кто ж старуху послушает? У них — план, а собака без ошейника. Но я, правда, им кой-чего сказала.
— Я представляю, — смеется Наташка. — Амур, пойдешь со мной в магазин?
Конечно, пойду. Куда ты, туда и я. Один раз две остановки бежал. Ей в книжный надо было, через три квартала, вот и бежал. Кто меня в автобус пустит?
— Наташ, а ты мать уговорила бы: возьмите собачку-то. Небольшая, но смотри, какая серьезная. Как он того кобеля погнал! Боец!
Действительно, с неделю назад забежал в наш двор одичавший доберман. Кидаться на всех начал, ну я его и придавил малость. Мигом все понял.
— Да все никак! — пригорюнилась Наташка. — Ты, говорит мама, поиграешься, и все, а мне за ним ходить… А он, баб Кать, меня и в школу провожает, и из школы ждет!..
У магазина я присел в сторонке, чтоб собаки не косились. Они хоть и чувствуют, что родня, но уж больно дальняя. Это точно. Там, откуда меня взяли, собак не было. И все-таки другие тамошние зверюги на мою сегодняшнюю роль еще меньше подходили. Ведь двухметрового волкодава мама Таня в дом ни за что не пустит. Ну а человека к девчонке не приставишь — заметно слишком.
Наташка вышла из магазина, сумку тащит. Я подошел, зубами за ручки хвать — давай, мол!
— Куда тебе, Амурчик, она ж большая!
А ты дай, и все!
— Ну, держи.
Я в холке и вправду невысок, не выше бульдога. Сумку за ручки взял, на спину забросил и потрусил домой; самое главное — ручки от усердия не перекусить.
К подъезду подходим, а там как раз мама Таня с работы идет. Удачно! Сейчас и проведем атаку по всем правилам.
Баба Катя тоже на нашей стороне:
— Ты смотри, Танюш, золотая зверюга! Сумки на спине носит, скоро у меня папироски стрелять начнет. Взяла бы его к себе — не место ему на улице. Ученый пес!
Я сумку поставил, а сам головой в руку мамы Тани уткнулся: посмотри, какой я!
— У-у, зверище! — И по холке меня треплет. — А кормить тебя чем, а? Вон какой толстый.
Это я-то толстый? Просто конституция такая. Да и ем все, чего ни дай. А не хватит — и что ж: крысы пока не перевелись.
— Мам, ну давай возьмем! — Наташка чуть не плачет. — Пожа-а-а-луйста! Я все делать буду: и убирать, и гулять, и мыть, и прививки.
А я все носом в руки тычусь. Кто тут устоит?
— Ладно, бери своего Амурчика, но смотри у меня!
Что тут началось! Визг, писк, чмоканье. Суровая баба Катя и та разулыбалась. А мы домой пошли. Пятый этаж без лифта, хрущоба двухкомнатная, но все ж не под лавкой во дворе!
И стали меня мыть в четыре руки детским шампунем, сушить полотенцем и феном, кормить гречневой кашей и играть со мной в мяч. Кого не любили, тот не поймет. Для меня охранять эту девчонку — удовольствие! А спать я лег в прихожей. Хотели у двери положить, но тут уж я не уступил: коврик перенес, куда хотел. Отсюда у меня и дверь, и балкон под контролем.
Наутро мы поехали покупать ошейник, поводок и намордник. Наташка просила самый красивый, но на мою морду не всякий налезет. Что подошло, то и купили. А на ошейнике тут же сделали бляшку с гравировкой: «АМУР».
Через неделю случился у Наташки праздник, день рождения. Заявился народ, и меня, чтоб никого не пугал, на кухне закрыли. Я было попытался в щель проскользнуть, но мама Таня строго сказала:
— Сиди тут!
Вечером, когда все разошлись, Наташка меня выпустила и вдруг говорит:
— Мам, а Алик знает, каку нашего Амурчика порода называется!
Про Алика я уже наслышан: это Наташкин одноклассник, и, судя по ее рассказам, хвастун и всезнайка.
— И как?
— Томарктус. Алик говорит: было такое реликтовое млекопитающее, предок современных киноидных!
Мама Таня рассмеялась:
— Откуда твой Алик слова-то такие знает?
— Киноидные, мам, — это собакообразные, — насупилась Наташка. — Кинос — собака по-древнегречески.
Я сидел у стола и провожал жалобным взглядом каждый кусок вкусной еды, проходящий мимо моей морды, и притом старательно изображал, что разговор не про меня. Разве я реликт? Простая дворняжка.
Вдруг мама Таня сказала:
— А он ведь действительно необычный, а, Наташ? Ты посмотри, ему ведь не хочется есть. Он как будто изображает голод.
Привет! Что делать: я привстал и заскулил. Наташка засмеялась.
— Он просто кушать хочет. На, Амурчик!
Я осторожно слизнул с ладони кусок котлеты и, жадно чавкая, проглотил.
— Хорошая собака! Реликт ты наш полосатый!
Фу-у, пронесло.
⠀⠀
Наташка взялась водить меня на собачью площадку. По мне, там тесно и шумно, но с хозяйкой разве поспоришь! Пришлось изображать неумеху. Вначале все шло, как задумано: бревно узкое и скользкое, лестница слишком крутая, а в трубу я вообще не полезу — страшно. Но постепенно, к великой Наташкиной гордости, упорные тренировки пошли мне на пользу.
Пузатый дядька в джинсах с подтяжками приводил на площадку бельгийскую овчарку. Для себя он нес упаковку баночного пива, а для псины — мешочек костей из магазина «Собачий пир», Красивый пес, черный как смоль, звеня медалями, устраивал показательные выступления. И тут уж мешать не моги! Наташка обычно отводила меня в сторонку:
— Вот, смотри и учись.
Я сидел и смотрел, как элегантно Экселенц (какое скромное, со вкусом подобранное имя!) берет барьеры и бегает по бревну. Бревно я давно освоил, а если вдруг перепрыгну забор, который Наташке по макушку, то народ сильно заинтересуется скромной полосатой дворняжкой.
В другой раз я не спеша шел по бревну, как сзади вдруг требовательно гавкнули. Черный Экселенц картинно взбегал на бревно и требовал уступить ему дорогу. Ага, уступил, сейчас!
Наташка подбежала к пузатому хозяину:
— Ой, отзовите, пожалуйста, вашу собачку. Сейчас мы быстренько пройдем и не будем вам мешать.
Тот спокойно отхлебнул «Хейнекена»:
— Ты лучше своего кабыздоха убери, а то как бы чего не вышло. Экс, вперед!
— Ну что же вы делаете! — в отчаянии закричала Наташка и бросилась обратно к бревну. — Амур, ко мне!
Экс догнал меня в три прыжка. Развернувшись, я негромко зарычал. У бельгийца от неожиданности разъехались лапы, он шмякнулся грудью о бревно — только зубы клацнули — и позорно свалился на землю. Все замерли. И Наташка, и пузатый дядька, и прочие собаководы, с почтением наблюдавшие за тренировкой Экселенца.
— Ну, сейчас что-то будет, — сказала рыжая тетка, беря на поводок эрделя.
Экс бросился на меня прямо с земли, я шагнул в сторону, и он, не удержавшись на бревне, пролетел вперед несколько метров.
— Взять его, Экс! Фас!
— Ой, не надо, дяденька!..
Бельгиец уже разворачивался для атаки. Я знал, что будет дальше. Эх, потомки, у вас здесь кто больше, тот и молодец! Эволюция.
Экс летел на меня, большой, черный, взбесившийся. Тоненько вскрикнула Наташка. Было инстинктивное желание уступить дорогу и сбоку рвануть клыками шею. Я подавил это желание, но с трудом. И прыгнул с места, когда Экс был уже в паре метров. Мы сшиблись в воздухе, я ударил плечом и грудью. Под звон медалей бельгиец закувыркался по траве. Не давая опомниться, я ударил его еще раз, потом еще. Я катил его, как мяч, катил в сторону пузатого хозяина. Тот выронил пиво, мешок с костями, взмахнул цепью и бросился спасать своего чемпиона.
Тогда я оставил Экса и, припав к земле, пошел на его хозяина. Собаки так не нападают. Видно, я здорово разозлился, если подсознание взяло верх. Цепь, свистнув, пролетела над моей головой. Я метнулся вперед и перекусил ее прямо возле пальцев пузатого. Дядька от неожиданности попятился, споткнулся и рухнул прямо на свою упаковку с пивом.
— Амур, нельзя! Фу! Ты что, Амур?!
Я поджал хвост и на полусогнутых пошел к Наташке. Больше не буду, Наташ, не ругай меня!
— Пойдем-ка домой, реликт.
Дворняжка я, никакой не реликт, ну, посмотри же!
— Пойдем, пойдем.
Она взяла меня на поводок и потащила с площадки…
И потом, уже дома, вечером:
— Мам, я сама видела! Вот такую цепь перекусил! — Наташка показала на пальцах, какой толщины была цепь.
Не слушай ее, мама Таня! Такой цепью слона удавить можно, а та была тоненькая и ржавая.
— Ты не придумываешь?
— Да нет, точно. Все так и обалдели!
Мама Таня покачала головой:
— Да-а… Может, все-таки Алик прав, а?
Они сидели на кухне. Наташка, нахмурясь, разглядывала меня, будто в первый раз увидела. Я распластался на полу, положив голову на лапы, и пытался выглядеть несчастным и обиженным.
— Ну-ка, Амур, чем ты там цепь перекусил? — Мама Таня присела рядом со мной и пальцами приподняла мне губу. — Зубы как зубы. Белые, красивые. Вполне собачьи зубы.
Правильно, ничего необычного.
— Ладно, Наташ, Зато защитник какой у тебя! Только держи его на поводке, раз он такой буйный.
⠀⠀
Ночью была гроза. Не люблю грозу. Видимо, где-то в подсознании остался островок первобытного страха. То есть я ее уже не боюсь, но опасаюсь.
Все уже спали. Я побродил по комнатам, попил водички, выглянул на балкон. Дождь полупрозрачной завесой отгородил нашу квартирку от остального мира. И тут неприятный зуд возник где-то в затылке. Я насторожился. Зуд перешел в прерывистый гул, будто удары далекого колокола слились в один долгий звук.
Пришло мое время. Наташку, конечно, будить не стоит, а то она еще со мной пойдет. Мама Таня? Она спала, свесив руку из-под одеяла. Я лизнул ее пальцы. Безрезультатно. Осторожно ухватил зубами одеяло и потянул. Заворочалась!
— Наташ… Амур, ты что?
Я совсем стянул с нее одеяло и оттащил его на середину комнаты.
— Ты что, сдурел, что ли?
Я жалобно заскулил и оглянулся на дверь.
— Ну что еще? Газ не выключили?
Она прошлепала босыми ногами на кухню, проверила плиту, потом заглянула в ванную.
— Не поняла! Чего тебе надо?
Я подбежал к входной двери и опять заскулил.
— Да? А еще чего изволите? Три часа ночи, а ему приспичило! Ты видел, что на улице делается? Потерпишь!
Я заскулил еще жалобней.
— Тихо ты, Наташку разбудишь!.. Ладно. Сделаешь свои дела, придешь — дверь будет открыта. Понял? И чтобы это в последний раз!
У подъезда, под козырьком, на старом венском стуле сидела баба Катя и смолила папироску.
— Ну что, Амур, не спится? И я в грозу спать не могу. Все войну вспоминаю. Вот такая же погодка была, когда мы в сорок четвертом…
Да знаю я, баб Кать, ты мне уж столько раз про то рассказывала. Однако извини, дела!
— Ну беги, погуляй.
Гроза стихала: молний уже не было, ворчал, уходя, гром, и только дождь хлестал с прежней силой. Фонари вдоль дома едва тлели тусклыми огоньками в кронах мокрых деревьев.
Меня ждали за углом дома, там, где освещения не было вовсе. Я почуял его раньше, чем увидел, и был разочарован, Собака. Ротвейлер стоял, широко расставив мощные лапы. Он не был расположен к переговорам, но все-таки я решил его урезонить:
— Ты не получишь то, за чем пришел. Уходи.
— Меня выбрали, и это хороший выбор. Я знаю, ты не уйдешь с дороги. И не нужно. Ты умрешь первым. — И он слегка присел, изготовясь к нападению.
Интересно, как выглядел наш диалог со стороны? Стоят две собаки, смотрят друг на друга. Ни лая, ни рычания. Игра в гляделки, да и только!.. Я понимал, что он говорит, но его мысли были тяжелыми и ворочались с трудом, как камни в горной речке. Видно, те, которые его выбрали, не стали кропотливо готовить посланца, то есть тренировать, натаскивать. Просто взяли наиболее подходящее для убийства существо и наделили минимальным сознанием. Это ясно. А вот чем его оснастили, сейчас увидим.
Я не чувствовал неуверенности. Там, где я готовился к этой схватке, звери были куда серьезнее.
Заскрежетал металл по асфальту: это ротвейлер, готовясь к броску, выпустил лезвия из когтей. Слишком рано: прыгать будет неудобно! И точно. Он тяжело поднял в прыжке свое тело. Вечный недостаток домашних собак — лишний вес.
Теперь я. Я прыгнул навстречу, но чуть вбок, по ходу переворачиваясь на спину и выпуская когти. Отбил ротвейлеру левую лапу. Посыпались искры (что за железо ему поставили, если крошки летят?). Повернуть голову он не успел, и я рванул снизу — стальными когтями его беззащитную глотку. Противник замер на растопыренных лапах, затем, неловко переступив, завалился на меня.
Он пытался что-то сказать, но мысли, и прежде тяжелые, теперь стали совсем непонятными. Чужое сознание оставило его. Я уловил лишь отчаяние и ужас перед неизбежным.
Я лежал в луже чужой крови, и не было сил подняться. Видит Бог, я этого не хотел. Но он пришел убить Наташку. Не по своей воле, но пришел. Я припомню этого бедолагу, если встречусь с теми, кто прислал его…
Я добрел до водосточной трубы и лег в промоину, чтобы напиться и заодно смыть кровь.
— Ты молодец, приятель. Сделал все, как надо. Теперь пойдем с нами.
А, это те двое! Те, которые когда-то подарили мне новую жизнь! Но не за просто так, а чтобы отправить сюда, за миллионы лет и тысячи километров от моего мира. Чтобы защищать ребенка… Да, они и в прошлый раз появились неожиданно, но тогда я валялся с распоротым брюхом, а сейчас, вполне здоровый, должен был почувствовать их раньше. Избаловался. Привык сладко есть и мягко спать.
— А как же Наташка? Ведь вы говорили, что на одной попытке они не остановятся?
— Это уже не важно, — ответил один из них. — Ребенок должен был погибнуть еще полгода назад. Мы не дали этому случиться, но понимаешь… теперь наш мир меняется, катастрофически меняется. Мы хотели поставить эксперимент и — ошиблись. Да-да, мы тоже ошибаемся, как и современные люди, хотя и отличаемся от них, как ты от собак. Смерть одного человека этот мир не изменит. Несопоставимые величины! Социум просто не заметит потери. Но если в ближайшее время девочка не исчезнет, то последствия для будущего лично я предсказать не берусь.
— Ах, социум не заметит! А мать заметит? А старуха соседка? А те, кто ее, Наташку, любит и знает? А я? Кстати, ведь меня должны были сожрать еще в миоцене, но я жив, и мир в порядке. Так?
Второй из этих двоих присел на корточки и, склонив голову набок, принялся разглядывать меня с явным интересом:
— Ну прямо доисторическая преданность! Ты и в самом деле реликт… Пойдем с нами, приятель, пойдем, советую. У нас даже собаки живут долго, почти вечно. Оставь все, как тут есть, и…
Резко поднявшись на лапы, я так отряхнулся, что брызги воды прошлись по его лицу. Человек выпрямился. Отер лицо тыльной стороной ладони.
— Ты здорово изменился, приятель, — заговорил он сухо. — Не забыл, кто ты, зачем ты и кому обязан практически всем, что имеешь? А?.. У тебя есть выбор. Ты можешь вернуться в свое время, а можешь пойти с нами. Здесь ты уже не останешься. Или останешься лежать рядом вон с той собакой.
— А Наташка?
— Нам приказано убрать тебя отсюда. Скажу больше: мы не можем забрать тебя силой, но в твоих интересах согласиться. Теперь ребенок — не наша забота. И не твоя.
Я слегка присел на хвост, стараясь держать обоих в поле зрения:
— Я остаюсь. Кто из вас рискнет своей вечной жизнью? Ну? Ничего страшного — ведь социум не заметит!
Они переглянулись. Затем тот, кто только что говорил со мной, взял второго за ворот и притянул к себе:
— Ну что, теоретик? Что теперь?
— Откуда я знаю? И вообще, ты привлек это существо.
— Я? Правильно, ты же у нас, как всегда, в стороне! — Он с сожалением глянул на меня: — Ладно, приятель, делай, как знаешь. Тебе все равно ее не спасти.
Тот, который «теоретик», наклонился ко мне:
— Помнишь свою последнюю охоту? A-а, помнишь! Вот на ней и подохнешь!
И они растворились в струях дождя…
Баба Катя все еще курила у подъезда. Я подошел, уселся рядом. Посижу, обсохну.
— Амур, купался? Ишь как вымок! А там рычал кто-то, ох как рычал! Я подумала: не ты ли с кем сцепился?
Нет, баб Кать, я же смирный, послушный.
— Ну, давай посидим, поговорим. Ты хоть знаешь, почему Наташка тебя назвала Амуром? Нет? Так это я подсказала. Смотри, говорю, какой зверь полосатый. Ну, прямо тигр амурский, да и только! Вот так-то.
Спасибо, баб Кать, мне нравится.
⠀⠀
Два дня во дворе только и говорили об убитой собаке. Сошлись на том, что какие-то отморозки зарезали ни в чем не повинное существо. Эх, жаль когти его никто не рассмотрел внимательно. Однако баба Катя имела свое мнение, даже не мнение, а так, подозрение, но высказала его лишь мне:
— Ты ведь, Амур, гулял в ту ночь. А, чего молчишь? Ничего не видел?
Нет, баб Кать, ничего.
— Ох, не простой ты пес, ей-Богу!.. Ладно, не скажу никому, но ты уж за Наташкой пригляди, а то видишь, что делается. Сплошной разбой!
Конечно, пригляжу. Недолго осталось. Те двое говорили, что в ближайшее время Наташку должны… А если нет, то всё обойдется. Я постараюсь, чтобы обошлось.
И вот, уже через несколько дней…
— Чего это, на ночь-то глядя? До завтра не подождет? — недовольно вздыхает мама Таня. — Эти ваши телефонные переговоры в десять вечера!
— Ну, мам, — оправдывается Наташка, — Ксюха говорит, завтра уже отдавать. Я быстро!
— Одна нога здесь, другая там, ясно? Тряпки эти ваши модные! Да и денег все равно нет, поняла?
Только я прилечь собрался! Эх, жизнь собачья… Ну ладно, пошли, раз надо. Наташ, да не беги ты так, я же только что каши наелся. У-у, коза длинноногая!
— Амур, сиди тут. За кошками не гоняйся, крыс не ешь. Все, я быстро!
Что ж, понял. Присел, огляделся. Уже стемнело, с запада опять шла гроза. Там вовсю гремело и полыхало, скоро и нас накроет, а Наташка без зонтика.
В помойке у гаражей кто-то зашуршал. Я принюхался. Знакомый зуд возник за ушами, в затылке, и удары колокола опять догоняли друг друга.
Он возник из ничего, в полутьме старого ясеня. Теперь он был похож на человека, но какая-то нелепая одежда скрывала его — ниспадающая до земли темная хламида с капюшоном. Он не стал ничего говорить, просто приподнял руки, повернул их ладонями вперед и шагнул ко мне. Загустевший вдруг воздух упруго толкнул меня в грудь, и я понял, что медлить нельзя. Сорвался с места и прыгнул, выпуская когти… И словно ударился о раскаленную стену.
Меня отбросило назад, и, кувырнувшись, я распластался на асфальте. Лапы и морда горели. Разлепив опаленные веки, я увидел (хотя перед глазами плавали радужные круги), что мои когти, оплавившись на концах, превратились в стальные шарики… Вот паразит, как же теперь я буду их втягивать?
Он сделал еще шаг, снова приподнял руки. Я подобрался и прыгнул на него.
На этот раз не было даже чувства удара. Я очнулся в собственной рвоте. Жутко унизительно — хоть вой от стыда!.. Он встал прямо надо мной. Я не смог разглядеть лица под капюшоном, но уверен — он улыбался. Не торжествующе, нет, — снисходительно. Так улыбаются нахальному мальчишке, показывая свое превосходство.
Я подтянул передние лапы, кое-как выпрямил их, приподнялся. Оперся на толстый хвост и посмотрел прямо в черный провал капюшона. Ты рано улыбаешься, сказал ему, и ты напрасно подошел так близко. Я, конечно, хочу еще пожить, но для чего-то определенного, а не разжиревшей шавкой на поводке. А ваше время кончается — считай, уже кончилось!
Я открыл пасть, будто и впрямь собрался завыть. По пищеводу поднималось что-то раскаленное, колючее, словно я проглотил солнце. Оно заполнило всю глотку, и дышать стало нечем.
В последнее мгновение он что-то понял и отшатнулся. Поздно!.. Раздирая мне пасть и плавя зубы, солнце вырвалось на свободу…
А в это самое время баба Катя, шаркая тапками, стала подниматься по ступенькам подъезда, но вдруг расслышала какое-то движение в углу двора. Пригляделась. Там, еле различимый во тьме, сидел Амур, а перед ним стоял некто в темном плаще. Амур поднял морду, словно собирался завыть. Тот, который в плаще, внезапно отпрянул, нелепо взмахнув широкими рукавами. И тут же между ними возник ослепительный шар, раздулся и лопнул брызгами такого яркого света, что баба Катя зажмурилась. А следом прокатился гулкий раскат грома. Тугой теплый ветер бросил бабе Кате в лицо пыль и опавшие листья. Потянуло послегрозовой свежестью.
— Амур! Амурчик!
Еще издали баба Катя поняла, что там, в углу двора, уже никого нет. На потрескавшемся асфальте выделялся темный, будто закопченный круг. Что-то блеснуло под ногой. Баба Катя наклонилась и подняла с земли обрывок ошейника с бляшкой.
Тут из соседнего подъезда вылетела Наташка, огляделась:
— А где Амур, баб Кать?
— Ой, не знаю, Наташ! Как молния-то полыхнула, да еще гром вдарил, вот, я даже запинаюсь до сих пор… Он, Амур, гавкнул и кинулся куда-то. Видать, испугался.
— Да что ты, баб Кать, он же никогда грозы не боялся.
— Грохнуло-то как! У меня аж сердце зашлось.
— Ой, ну что же делать? Потеряется ведь! — Наташка закусила губу, с надеждой оглядывая двор. — Амур! Амур!
— Ты беги, матери скажи, вместе и поищем.
Баба Катя поднесла к глазам обрывок ошейника и, протерев бляшку, долго на нее смотрела.
— Поискать мы, конечно, поищем, — прошептала она. — Все тебе легче будет, дочка.
⠀⠀
Полосатый зверь умирал. Он лежал на боку и старался не смотреть на тушу огромной птицы, которую сейчас поедали его сородичи. Он помнил, как первым бросился на фороракоса, как получил когтем в брюхо. Зверь знал, что будет дальше, но ни о чем не жалел, был спокоен и доволен.
Послышалось негромкое рычание и повизгивание. Зверь повернул морду. Несколько таких же, как он, остромордых и полосатых, опоздав к пиршеству, подбирались теперь к нему, смертельно раненному, поблескивая в клочьях утреннего тумана маленькими черными глазками.
Ну, вот и все. Зверь приподнялся на передних лапах, оскалил зубы и пополз навстречу.
Он знал, что за миллионы лет отсюда все обошлось. Он был спокоен и доволен.
⠀⠀
Сергей Васильевич Демьяненко не стал заезжать во двор, а попросил водителя остановиться напротив центрального входа.
Фасад Института биологии и медицины мозга был как новенький; рабочие-дорожники красили бордюры, работницы Зелентреста перекапывали газон и высаживали цветущие маргаритки, бетонщики убирали опалубку с крыльца и шлифовали ступени. От автобусной остановки тянулась вереница сотрудников: теперь им приходилось делать крюк, огибая газон, и проходить в институт по узкому дощатому настилу, заляпанному цементом. Сергей Васильевич окинул взглядом фронт незавершенных работ, посмотрел на часы и вздохнул: «Нет, не успеют!» Затем опасливо глянул в небо. Хотя синоптики обещали хорошую погоду, но, как известно, июнь славен неожиданными дождями. Сергей Васильевич вздохнул еще раз.
У входа сотрудники почтительно расступились, пропуская директора. Демьяненко придирчиво осмотрел работу бетонщиков («На три дня должно хватить, надо будет отдать приказ в эти дни пропускать сотрудников через второй КПП»), Поддерживающую козырек бетонную плиту украшала мозаика, символизирующая успехи науки. Только сейчас Демьяненко заметил, насколько она, эта мозаика, здесь неуместна.
Несмотря на начало рабочего дня, в приемной оказалось много народа. Не обратив ни на кого внимания, Сергей Васильевич сразу обратился к секретарше:
— Переводчицу прислали?
— Я переводчица, — отозвался с дивана мужчина лет сорока. На коленях он держал журнал «Экспериментальная нейрология», в руке — чашку кофе.
— Я просил девушку или молодую женщину.
— Могу уйти, — неторопливо отозвался переводчик, как человек, осознающий свою ценность.
— Японский хорошо знаете?
Переводчик улыбнулся и быстро заговорил. Похоже, он читал стихи. Понять что-либо, естественно, никто не мог, но быстрые интонационные переходы, странная мелодичность и теплота звуков захватили всех.
— М-да, — сказал Сергей Васильевич, после того как переводчик замолчал. — А терминологию знаете?
— Разберусь, — заверил тот.
— Ирочка, отправьте товарища в лабораторию к Петренко. Пусть пока вникнет в обстановку…
Ирочка сразу, еще до появления директора, оценила переводчика: немного полноват, но не от переедания, а от спокойной жизни; одет прилично, но без излишней строгости, примерно так, как, по ее представлению, одеваются обеспеченные холостяки. И на туфли Ирочка тоже обратила внимание: не новые, нехорошо начищенные. Это могло означать все, что угодно, в том числе следующее: владелец этих туфель больше заботится об удобстве своих ног, нежели о впечатлении, производимом на окружающих. И потом: просмотрев разложенные на столике в приемной журналы по медицине, цитологии, нейрологии и биологии, переводчик удивился:
— Неужели есть люди, которые читают это в ожидании приема?
После таких слов привередливая Ирочка и предложила гостю кофе из своих личных запасов. Ну а вскоре появился директор и в конце концов распорядился «отправить товарища в лабораторию к Петренко».
Отправить можно разными способами. Ирочка предпочла наилучший: покинула свой пост и лично повела переводчика. По пути они и познакомились.
— Яшин Михал Михалыч, — представился он. — Или просто Миша.
— А откуда японский так хорошо знаете?
— Семь лет прожил в Японии.
— И чем вы там занимались?
— Угадайте!
— Журналист?
— Нет.
— Дипломат?
— Нет.
— Ну, не знаю… Какой-нибудь торговый представитель?
— Никому не скажете? Обещаете? Разведчик!
— Ой, шутите? А серьезно?
— Серьезно? Ладно. Я моряк. Был представителем флота в японских портах.
Ирочка метнула на Михал Михалыча вполне заинтересованный взгляд. А не пригласить ли нового знакомого домой, позвать подруг, чтобы потом хвастаться Яшиным, как невиданной диковинкой? Но через пять минут они пришли в лабораторию, и там Ирочка передала Яшина на попечение молодого человека по имени Саша.
Переводчик огляделся. Что ж, типичная биологическая лаборатория, как он себе ее представлял: шкаф с медицинским инструментом, длинные ряды пробирок и реторт, микроскопы, полки с химическими реактивами, ящики с препаратами, спиртовка, холодильник и несколько приборов неизвестного назначения. Правда, в комнате ощущался запах зверинца. Помимо календаря с полуобнаженной красоткой, стенку над одним из столов украшал карандашный портрет. Изображенный на нем человек был похож на Демьяненко. Не хватало только усов.
— Директор? — Яшин кивнул на портрет.
— Это Юра, — близоруко прищурился Саша и поправил съехавшие к кончику носа очки.
— А кто такой Юра?
— Неолитический человек.
Слово за слово, Яшин разузнал от лаборанта подробности. Более двадцати лет назад в Магаданской области, в районе поселка Кадыкчан, из слоя вечной мерзлоты случайно извлекли останки человека. Сначала решили, что это какой-то зэк, вызвали милицию, но среди старателей нашелся грамотный мужик, сообразивший что к чему, и потому обратились уже к археологам. В общем, сей древний человек, который жил в ледниковый период и, спасибо, неплохо сохранился, вошел в науку под именем старателя, его откопавшего, Юра. Кем он был — охотником, воином, вождем племени или шаманом? Однако академик Тертинский своим авторитетом утвердил мнение, что был он охотником на мамонтов. Портрет Юры составили судмедэксперты, а появился он здесь еще в те времена, когда Демьяненко был лишь мэнээсом и работал в этой лаборатории.
Далее Саша совсем перестал стесняться переводчика и показал макак-резусов, которые обитали в вольерах в соседней комнате. Их было две группы. Одну, контрольную, составляли обычные макаки, вторую — генетически измененные.
— Мы взяли участок седьмой хромосомы Юры и трансплантировали его в геном обезьян. Это гены, ответственные за формирование абстрактного мышления.
— Ух ты! И они поумнели?
— Еще как!
— А почему нельзя было взять материал от современного человека?
Саша наморщил лоб:
— Я точно не знаю… Вроде бы со времен неолита человек изменился, в том числе генетически. Нужны были гены, близкие к первичным.
— Что это значит?
— Нужен был именно древний человек, то есть дикарь, не затронутый цивилизацией. Сергей Васильевич считает, что цивилизация отключила одни механизмы естественного отбора и запустила другие. Хоть отличие еще не очень сильное, но оно есть. Кажется, так. — Саша смущенно улыбнулся.
— Ладно, это я понял. А почему макакам, а не, допустим, шимпанзе?
— Это я могу объяснить. Для чистоты эксперимента важно, чтобы виды отстояли друг от друга достаточно далеко. У человека и шимпанзе девяносто восемь процентов общих генов. У шимпанзе и так развитый интеллект, есть обезьяны, владеющие даже языком глухонемых, если их этому научить, разумеется. А вот повышение интеллекта у макак заметить и доказать легко.
— А дальше?
— Добавлять новые гены. У нас в планах стоят гены, отвечающие за творческие способности.
— А потом?
— Ну, не знаю… Создание нового разумного существа.
Яшин скептически хмыкнул. Саша извинился и сказал, что ему необходимо накормить обезьян. Рацион удивил Яшина. Если первая группа макак, контрольная, получила горох, капусту, бананы и семечки, то вторая, вдобавок к перечисленному, — собачий корм.
— А это зачем?
— Обезьяны второй группы нуждаются в мясной пище.
Оказалось, это поняли случайно. Из клеток соседней лаборатории разбежались крысы, и несколько грызунов залезли к макакам. В первой группе они благополучно лакомились остатками обезьяньего обеда, а во второй сами стали обедом.
— Этот факт имеет какое-то объяснение?
Саша пожал плечами:
— Насколько мне известно… только то, что хищники, в общем, должны быть умнее травоядных.
В этот момент раздался телефонный звонок. Ирочка просила привести Михал Михалыча в приемную.
⠀⠀
Оониси мал ростом и на фоне высокого и полного Демьяненко выглядит мальчиком. Пожимая руку директору, говорит, что с большим удовольствием читал его статьи в «Brain medicine review» и «The Lancet». Однако после церемонных поклонов и приветствий японским гостем полностью завладел переводчик. И это понятно, поскольку предстоит экскурсия по городу.
Вот Благовещенский собор, построенный в честь победы русского оружия в войне 1812 года. Переводчик крестится на купола, а вслед за ним, к удивлению Демьяненко, крестится Оониси. После секундного замешательства Сергей Васильевич тоже крестится, бегло и неумело… Вот памятник героям революции, в просторечии за свою форму называемый «холодильником». Японец смеется… Вот здание, в котором неизвестно что сейчас находится, но на фасаде сквозь слои краски проступают буквы с ятями и твердыми знаками; это бывший Санкт-Петербургский коммерческий банк. Оониси вежливо кивает. Сергей Васильевич потеет, нервничает и сердится на переводчика. Всякие попытки вставить слово тот просто игнорирует… Потом гостя везут в ресторан «Встреча», который в городе называют не иначе как «Случайные связи».
И тут за обедом Демьяненко наконец удается завести деловой разговор. Директор рассказывает об успехах своего института, о перспективах, которые сулят его работы, жалуется на трудности с финансированием, надеется на сотрудничество с японскими коллегами. Говорит Демьяненко не спеша, специально для переводчика делая длинные паузы. Яшин переводит. Но кажется, что-то добавляет от себя, потому что его вставки занимают куда больше времени, чем нужно для простого перевода. Оониси внимательно слушает, улыбается и кивает. Это, судя по всему, вовсе не означает полного согласия. Традиционная японская вежливость, и только.
Финал трапезы, однако, разочаровал Сергея Васильевича.
— Оониси-сан просит прощения, — вдруг сказал переводчик. — Из-за разницы во времени он чувствует себя очень усталым и просит отложить визит в институт до завтрашнего утра.
После того как гостя со всеми церемониями отвезли в отель, Яшин спросил Демьяненко:
— Можете объяснить мне, что вы от него хотите?
— Вы еще не поняли? Обезьян видели? Нужны деньги на продолжение проекта.
— А родное государство?
— Родное не дает.
— И этот вряд ли даст.
— Надеюсь, вы ошибаетесь. Он сам меня нашел, сам.
— Вы раньше к кому-то обращались с просьбами о деньгах?
— Да. У нас были голландцы, американцы и арабы. Арабы уж было согласились, но в последний момент передумали. Теперь вот надежда на японцев.
— Если в вашем проекте он увидит практическую пользу, то, может быть, дело выгорит. Но лично я такой пользы не вижу.
— Прямой, то есть явной, пользы, конечно, нет. Сегодня. Но пользу можно извлечь в перспективе. Вот вы можете сказать, что такое человек?
— Человек — это голокожее двуногое животное. По Платону.
— С плоскими ногтями, забыли добавить!.. Вы знаете, что же все-таки отличает человека от других животных?
— Ну, пожалуй, — Яшин почесал затылок. — Цивилизация.
— Не совсем точно. Цивилизация — это вторично. Абстрактное мышление, язык и творческие наклонности!
— Насчет языка согласен. Об остальном готов поспорить.
— Не будем спорить. Сущность нашего проекта в том, что мы можем моделировать ранние стадии эволюции человека.
— Побойтесь Бога!
⠀⠀
Вчерашней суеты возле института уже не было. Фиолетовые маргаритки составляли надпись: «Слава российской науке!» Стоянка сияла освеженной разметкой.
Оониси привезли, когда электронные часы на проходной показывали 9:03. По предложению японца сразу отправились в лабораторию — директор, переводчики, гость.
Завлаб Анатолий Андреевич Петренко, с которым Яшин накануне так и не познакомился, был одет более чем скромно: джинсы и рубашка, поверх старый халат с прорехами. Демьяненко глянул на завлаба неодобрительно, но, что делать, смолчал.
Тут же начался важный разговор. Яшин переводил. Перевод оказался далеко не простым для обеих сторон. Лишь в ходе беседы возникал новый термин, Петренко называл его английский эквивалент, Яшин обращался к Оониси, а тот говорил, как этот термин звучит по-японски. Часто Оониси и Демьяненко переходили на английский, но еще чаще мелькала латынь.
Конечно, речь шла о макаках с внедренным геном разума. У Петренко оказалась феноменальная память: он называл год, указывал шкаф, номер полки и номер страницы, а лаборант Саша сразу же находил нужный журнал и открывал на указанной странице. Демьяненко читал, Яшин переводил.
1985 год. Пять самок и один самец резусов приобретены в Сухумском обезьяньем питомнике. Сделано искусственное оплодотворение. В качестве донорского использовали генетический материал, выделенный из волоса человека, жившего пятнадцать тысяч лет назад. Из пяти родившихся выжили двое.
1987 год. Стадо макак-резус-Р (теперь их так называют) насчитывает уже восемь особей. После случая каннибализма обезьянам стали добавлять в рацион мясо. (Яшин при этом выразительно поглядел на Сашу и покачал головой, тот покраснел.)
1989 год. Обращено внимание: стоит одной обезьяне решить предложенную задачу, как остальные особи стада справляются с ней уже быстрее. Установлено, что количество сигналов в стаде увеличилось на два порядка. Обезьяны начали издавать множество новых звуков, в том числе всхлипывание, покряхтывание, причмокивание, сопение. Также возросло число жестов. Вот таким образом, комментирует Демьяненко, возник праязык.
1990 год. В стаде Р устанавливается твердая дисциплина. Видимого насилия со стороны вожака нет.
Хотите убедиться, улыбается японцу Демьяненко? И бросает десяток конфет в клетку к обычным макакам. Возникает всеобщая драка. А вот в клетке, где обитают макаки-Р, к конфетам подходит вожак и делит их между членами стада. Оониси в восторге. Он берет одну конфету и кидает ее в клетку к макакам-Р. Вожак съедает ее сам.
Теперь наступает очередь заранее подготовленной демонстрации. В прозрачный ящик с узким отверстием кладут яблоко. На полочке перед отверстием зажигают огонь. Но помимо этого, и тем, и другим обезьянам предлагают ведро с водой и ковш. Обычные макаки суетятся возле ящика, мешают друг другу, суют руки в огонь и вопят от боли и досады. Макаки-Р сразу находят решение: огонь потушен, яблоко извлечено из ящика. Вожак надкусывает его, а потом отдает одной из самок… В общем, журнал наблюдений содержит описания множества экспериментов разной сложности, где все говорит о том, что макаки-Р по разуму приблизились к человекообразным обезьянам.
Далее Оониси захотел ознакомиться с результатами анализов и вскрытий. В ход пошли препараты, срезы мозга, снимки хромосом и прочие тонкости. Затем японец придирчиво изучал таблицы и диаграммы. Тут для Яшина, как для переводчика, начался настоящий ад: структуры мозга, лобные доли, полушарная асимметрия, глиальный индекс, sylvian fissure и так далее. Скорость перевода упала до предельно низкой. И Оониси окончательно перешел на английский язык…
Понятно, отобедать пришлось довольно поздно, хотя Яшин уж думал, что поесть им сегодня вообще не придется. Оониси-сан был молчалив, а после трапезы отказался возвращаться в лабораторию: он еще не адаптировался к разнице во времени и чувствует себя очень усталым. Однако просьба: предоставить все материалы по макакам-Р на английском языке; он обещает просмотреть их ночью, после того как отдохнет. И еще: он просит дать ему возможность самому придумать эксперимент для проверки разума обезьян Р.
⠀⠀
На следующее утро, стоя перед клеткой, Оониси поинтересовался у Демьяненко (естественно, через переводчика):
— В ваших материалах я не нашел ни одного упоминания о том, как эти две группы макак относятся друг к другу.
— Что ж, — поморщился Сергей Васильевич, — мы делали такие опыты. Если макака-Р попадает в стадо обычных макак, то через некоторое время она достигает там высокого положения.
— А если наоборот?
— Обратный эксперимент интереса не представляет.
— Но вы это делали?
— Да, — нехотя признал директор.
— И каков результат? Макаки погибали?
— Да… Но откуда вы это взяли? — Сергей Васильевич удивленно глянул на Яшина и вполголоса спросил его: — Вы рассказали?
— Откуда мне знать об этом? Я только вчера ваших чертовых обезьян увидел!
Следующий вопрос директор адресовал уже лаборанту:
— Саша, ты говорил об этом?
— Нет, что вы!
Оониси тактично дождался окончания перешептывания между хозяевами.
— Я полагаю, — начал он, — что увеличение лобных долей ведет к росту потребности в белке. А недостаток белка в пище ведет к агрессивности.
— Драки, разумеется, бывают, но не больше, чем в контрольной группе. Правда, мы такой статистики не вели.
— В ваших материалах описаны случаи каннибализма. Вы ввели в рацион мясо. Я хочу, чтобы вы прекратили давать мясную пищу, а в клетку к группе Р посадили обычную макаку.
— Она погибнет. Если не сегодня, то через несколько дней, — признал директор.
Оониси не отреагировал и продолжил:
— Второй эксперимент, который я хотел бы поставить: убрать вожака из клетки.
— У них будет новый вожак. И не исключено, что обезьяны начнут драться.
— Значит, я прав? Эти обезьяны, кроме разума, отличаются повышенной агрессивностью. Только сильный вожак держит стадо под контролем. Я хочу убедиться.
— Это общая черта всех приматов. Но коль вы хотите, пожалуйста! — развел руками директор. И затем обратился к завлабу: — Толя, принеси из первой клетки какую-нибудь обезьяну. Только старую.
Петренко поймал одну из обычных макак и посадил ее в клетку к макакам-Р. Реакция была мгновенной: те набросились на чужака. Визг, крики, хрипение. Жертва пыталась сопротивляться, но вскоре забилась в угол и только кричала от страха и боли.
Яшин дернул Демьяненко за рукав:
— Прекратите это! Хватит!
Саша схватил пластиковый шланг, подключенный к крану с холодной водой, и стал поливать обезьян. Те разбежались.
— Нет, я хочу видеть до конца! — потребовал Оониси. Яшин не стал переводить эту фразу, но ее смысл был всем предельно ясен.
— Достаточно! — повысил голос директор. — Толя, убери ее!
— Не волнуйтесь, я куплю у вас стадо.
Демьяненко оторопело глянул на японца и перевел взгляд на Яшина:
— Он не шутит?
— Нет.
— Тогда пройдемте в кабинет.
Ирочка уже ждала появления директора и его гостей. Она принесла чай, печенье и, поставив чашку перед Оониси, церемонно поклонилась, очевидно, подражая гейшам. Оониси был невозмутим.
— Итак, — продолжил беседу Демьяненко, отхлебнув чаю, — вы желаете приобрести наших обезьян? Но лично я хотел бы продолжить работу над проектом. Поэтому надеюсь, что при переносе проекта в Японию, мы сможем сотрудничать.
— Ваш проект, безусловно, интересен. Но, к несчастью, не актуален. Любой современный университет в силах повторить ваш опыт. Тем не менее сделанное вами доказывает высокий уровень науки в вашем институте. Наш фонд предоставит вам деньги и темы для исследований, интересующие нас. Но данный проект придется свернуть как неперспективный.
— Почему вы считаете его неперспективным?
— Позвольте не объяснять причину. — Тут Оониси вежливо улыбнулся.
— Тогда зачем вам наши обезьяны?
— Появление таких существ следует рассматривать как несчастье. Не думайте, что я хочу купить ваших обезьян ради их уникальности. Я хочу прекратить проект.
— Нет, мы не договоримся!
— Как хотите. Вам все равно, рано или поздно, придется уничтожить стадо. У вас нет денег на его содержание. Ваш эксперимент — тупик. Вы привили обезьянам разум охотников на мамонтов. Вы получили химеру. Мирное существо вдруг стало каннибалом. Разум порождает насилие. Вот основной вывод вашего эксперимента. Случайность или это действительно так, не важно. Вы сами понимаете, что продолжать эксперимент бессмысленно.
— Мы моделируем раннюю эволюцию человека!
— Вы ошибаетесь. У человека, кроме разума, есть еще милосердие и терпимость. За этим тоже стоят гены. Но вы взялись не с того конца и не с тем материалом.
— Нет! Вы хотите сказать, что все эти годы мы работали зря?
— В науке ничего не делается зря. Но ваше исследование себя исчерпало.
Демьяненко насупился и после долгой паузы произнес:
— Извините за беспокойство. Но я не согласен на ваши условия.
— Какого черта?! — удивился Яшин. — Вам что, деньги не нужны?
— Послушайте, не вмешивайтесь! Ваше дело переводить.
Переводчик и не думал униматься:
— Я понимаю, что вы сами сделали этих обезьян, но неужели в вашем институте нет достойных проектов?
— Вы переводчик или директор института?
— Давайте так: я скажу ему, что вы хотите подумать и проконсультироваться с ученым советом.
— Что вы себе позволяете?
Но Яшин уже заговорил с Оониси, после чего перевел вердикт японца:
— Он говорит, что согласен подождать до вечера, поскольку завтра улетает домой. Но в любом случае с решением он вас не торопит. Если вы не надумаете сегодня, то в течение трех месяцев его предложение в силе.
— Послушайте! — рассвирепел Демьяненко. — В вашем контракте не сказано, что вы должны принимать решение за меня! Я подам в суд на ваше бюро.
— Вы мне еще спасибо скажете, — спокойно ответил Яшин. — Деньги другим способом вы не получите. Он готов дать, а вы еще комедию ломаете. Я бы на его месте и гроша ломаного за ваших обезьян не дал!..
От такой дерзости Сергей Васильевич Демьяненко тяжело задышал и проснулся.
«Тьфу, черт! — выругался он. — Привидится же такое!» Покачал головой и глянул на часы.
Было слишком рано, чтобы ехать в институт и встречаться с приезжающим сегодня японцем. Демьяненко поднялся с дивана, прошел на кухню и закурил, ожидая, пока закипит чайник.
⠀⠀
Прекрасным солнечным утром два старичка сидели на скамейке парка в городе Тампа, во Флориде. Один из них упорно пытался читать книгу — как видно, она ему очень нравилась, — а другой, по имени Харольд К. Баллард, рассказывал ему историю своей жизни хорошо поставленным, звучным и отчетливым голосом, словно вещал через громкоговоритель. Под скамейкой растянулся огромный ньюфаундленд Балларда, который усугублял мучения молчаливого слушателя тем, что тыкался ему в ноги большим мокрым носом.
Перед тем как уйти на покой, Баллард преуспел во многих областях, и ему было приятно вспоминать столь содержательное прошлое. Но он столкнулся с проблемой, которая так осложняет жизнь каннибалов, а именно: с невозможностью использовать одну и ту же жертву несколько раз кряду. Стоило кому-нибудь провести некоторое время в обществе Балларда и его пса, и бедняга уж больше никогда не садился с ним на одну скамейку.
Потому-то Баллард и его пес ежедневно отправлялись в парк на поиски новых жертв. В то утро им повезло — они сразу же наткнулись на этого незнакомца. Видно было, что он только что прибыл во Флориду.
— Да-а, — произнес Баллард примерно через час, подводя итог первой части своего повествования, — за свою жизнь я успел пять раз сколотить и потерять состояние.
— Это я уже слышал, — ответил незнакомец, имени которого Баллард так и не спросил. — Эй, потише, приятель, фу, фу, фу, слышишь? — сказал он псу, который все настойчивее добирался до его щиколоток.
— Два состояния на недвижимости, два — на железном ломе, одно — на нефти и еще одно — на овощах.
— Охотно верю, — кивнул незнакомец. — Простите, пожалуйста, вы не могли бы куда-нибудь убрать своего песика? Он все время…
— Он-то? — благодушно кивнул Баллард. — Добрейшее существо в мире. Можете не бояться.
— Да я и не боюсь. Просто у меня лопнет терпение, если он будет вот так принюхиваться к моим ногам.
— Пластик, — сказал Баллард и хихикнул.
— Что?
— Пластик. У вас там есть что-то пластмассовое, на подвязках. Сам не знаю, в чем тут загвоздка, а только он разнюхает эту пластмассу где угодно — отыщет мельчайшую крошку. Витаминов ему не хватает, что ли, хотя, ей-богу, питается он получше меня. Однажды слопал пластмассовую плевательницу — целиком.
Пес наконец-то обнаружил пластмассовые пуговицы на подвязках соседа Балларда и, просовывая голову то справа, то слева, примеривался, как бы получше достичь цели.
— Прошу прощения, — вежливо сказал незнакомец. Он захлопнул книгу и встал, отдернув ногу от собачьей пасти. — Мне уже пора. Всего хорошего, сэр.
Он побрел по парку, отыскал другую скамейку, опустился на нее и вновь принялся за чтение. Дыхание его только-только успокоилось, как вдруг собачий нос, мокрый, как губка, снова уткнулся ему в ноги.
— А, так это вы? — сказал Баллард, усаживаясь рядом. — Это он вас выследил. Вижу, взял след — ну, думаю, пускай себе идет, куда хочет. Да, так что же я вам говорил насчет пластика? — И с довольным видом огляделся. — Правильно сделали, что перешли сюда. Там было душновато. Ни тебе тени, ни ветерка.
— А может, он уберется, если я куплю ему плевательницу? — спросил незнакомец.
— Неплохо сказано, совсем неплохо, — добродушно заметил Баллард. Внезапно он хлопнул незнакомца по коленке. — Эй, а вы сами-то, случайно, не занимаетесь пластиками? Я тут, понимаете, разболтался о пластиках, и вдруг выходит, что это ваше прямое дело!
— Мое дело? — медленно произнес незнакомец, откладывая книгу. — Простите, я никогда не занимался делом. Я стал бездельником с девяти лет, с тех самых пор, как Эдисон устроил лабораторию в соседнем доме и показал мне анализатор интеллекта.
— Эдисон? — удивился Баллард. — Томас Эдисон, изобретатель?
— Можете считать его изобретателем, если угодно, — вяло подтвердил незнакомец.
— То есть как это «если угодно»? Только так и не иначе! Он же отец электрической лампочки и Бог знает чего еще!
— Можете считать, что он изобрел электрическую лампочку, раз вам так нравится. Это никому не повредит. — И незнакомец снова уткнулся в книгу.
— Эй, послушайте, вы меня разыгрываете, что ли? Какой это еще анализатор интеллекта? В жизни о таком не слыхал.
— Еще бы! Мы с мистером Эдисоном поклялись держать все в тайне.
— А этот самый… ну, анализатор интеллекта?.. Эдисон, он что, анализировал интеллект?
— Нет, масло сбивал, — хохотнул незнакомец.
— Ну послушайте, давайте серьезно! — сказал Баллард.
— Да?.. А не лучше ли и вправду поделиться с кем-нибудь? — вдруг вскинул голову незнакомец. — Тяжко носить в памяти тайну, молчать без конца, год за годом. Но могу ли я быть уверен, что она останется между нами?
— Слово джентльмена, — торопливо заверил Баллард.
— Да, крепче слова, пожалуй, не сыщешь, — задумчиво проговорил незнакомец.
— И не ищите. Полная гарантия, чтоб мне помереть на этом месте!
— Прекрасно. — Незнакомец откинулся на спинку скамейки и прикрыл глаза, словно отправляясь в далекое путешествие во времени. Он безмолвствовал целую минуту, и Баллард почтительно ждал. — Это было давно, осенью тысяча восемьсот девяносто седьмого года, в поселке Мэнло-Парк, в Нью-Джерси. Я был тогда девятилетним мальчишкой. Некий молодой человек — все считали, что он колдун, не иначе, — устроил лабораторию в соседнем доме. Оттуда доносились то взрывы, то вспышки — вообще там творилось что-то неладное. Я не сразу познакомился с самим Эдисоном, а вот его пес Спарки стал моим неразлучным спутником. Он был очень похож на вашего пса, этот Спарки, и мы с ним частенько носились друг за другом по всем дворам. Да, сэр, ваш пес — вылитый Спарки.
— Да что вы говорите! — Баллард был польщен.
— Святая правда, — ответил незнакомец. — Так вот, однажды мы со Спарки возились во дворе и вдруг очутились у самой двери эдисоновской лаборатории. Не успел я опомниться, как Спарки турнул меня прямо в дверь, и — бам! — я уже сижу на полу лаборатории, уставившись прямо на мистера Эдисона.
— Вот уж он разозлился, это точно! — сказал Баллард, просияв.
— Я перепугался до полусмерти — вот это уж точно. Подумал, что попал в пасть к самому сатане. У него за ушами торчали какие-то проволочки, а спускались они к ящичку, что был у него на коленях! Я было рванул к двери, но он изловил меня за шиворот и усадил на стул.
«Мальчик, — сказал Эдисон. — Тьма гуще всего перед рассветом. Запомни это хорошенько».
«Да, сэр», — еле выговорил я.
«Вот уже больше года, — поведал мне Эдисон, — я ищу нить для лампочки накаливания. Волосы, струны, стружки — чего я только не перепробовал, и все впустую. Пытался думать о другом, решил заняться еще одной штукой — просто чтобы стравить пар. Собрал вот это, — и он показал на небольшой черный ящичек. — Мне пришло в голову, что интеллект — всего лишь особый вид электричества, вот я и сделал этот анализатор интеллекта. И представляешь — действует! Ты первый это узнаешь, мой мальчик… А почему бы тебе не быть первым? В конце концов, именно твое поколение увидит грандиозную новую эпоху, когда людей можно будет сортировать проще, чем апельсины».
— Что-то не верится, — сказал Баллард.
— Разрази меня гром! — воскликнул незнакомец. — Прибор-то работал. Эдисон испытал его на своих коллегах, только не сказал им, что тут к чему. И чем умнее был человек — клянусь честью! — тем стрелка на шкале маленького черного ящичка все больше отклонялась вправо… В общем, я разрешил ему попробовать прибор на себе. Стрелка не сдвинулась с места, только задрожала. Но именно в тот момент мне, глупому, в первый и единственный раз в жизни удалось послужить человечеству. Как я уже говорил, с тех пор я пальцем о палец не ударил.
— Что же вы сделали? — взволнованно спросил Баллард.
— Я сказал: «Мистер Эдисон, сэр, а что, если попробовать его на собаке?»
Хотел бы я, чтобы вы своими глазами увидели, какое представление закатил пес, как только я это сказал! Старина Спарки залаял, завыл и стал царапаться в дверь, чтобы выбраться вон. Когда же он смекнул, что мы не шутим и что выбраться ему не удастся, он, как коршун, бросился прямо к анализатору интеллекта и вышиб его из рук Эдисона. Но мы загнали Спарки в угол, и Эдисон прижал пса покрепче, пока я присоединял проволочки к его ушам. И вот — хотите верьте, хотите нет — стрелка прошла через всю шкалу, далеко за деление, отмеченное красным карандашом!
«Мистер Эдисон, сэр, — говорю я, — а что значит вон та красная черточка?»
«Мой мальчик, — говорит Эдисон, — это значит, что прибор вышел из строя, потому что красная черточка — это я сам».
— Я так и знал, что прибор разбился! — сказал Баллард.
— Нет, прибор был целехонек. Да, сэр, Эдисон проверил его: все точно, как в аптеке. Когда он сказал мне об этом, Спарки понял, что деваться ему некуда, струсил и выдал себя с головой.
— Это как же? — недоверчиво спросил Баллард.
— Понимаете, мы же были заперты накрепко, изнутри. На дверях три запора: крючок с петлей, задвижка и обычный замок с ручкой. Так вот: пес вскочил, сбросил крючок, отодвинул задвижку и уже вцепился зубами в ручку, когда Эдисон его наконец схватил.
— Да что вы? — изумился Баллард.
— Именно! Так-так, сказал Эдисон своему псу. Лучший друг человека, а? Бессловесное животное, а?
Но этот Спарки был настоящим конспиратором. Он принялся чесаться, выкусывать блох, рычать на крысиные норы — только бы не встретиться глазами с Эдисоном.
«Очень мило, а, Спарки? — сказал Эдисон. — Пускай другие лезут вон из кожи, добывают пищу, строят жилье, топят, убирают, а у тебя только и дел, что валяться перед камином, гонять за сучками да лезть в драку с кобелями. Ни тебе закладных, ни политики, ни войны, ни работы, ни заботы. Стоит только помахать верным старым хвостом или руку лизнуть — и твоя жизнь обеспечена».
«Мистер Эдисон, — говорю, — вы что, хотите сказать, что собаки перехитрили людей?»
«Перехитрили? Облапошили — и я об этом заявлю на весь мир! А я-то, чем я занимался целый год? Выкладывался, как раб, до последнего, лампочку изобретал… и зачем — чтоб собакам было удобнее играть по вечерам?»
«Послушайте, мистер Эдисон, — вдруг говорит Спарки…»
— Хватит! — завопил Баллард.
— Молчать! — крикнул незнакомец. И продолжил: «Слушайте, мистер Эдисон, — сказал Спарки, — почему бы нам не договориться? Давайте сохраним это дело в тайне — ведь уже не одну сотню тысяч лет все идет хорошо и все довольны. Зачем, как говорится, будить спящих псов? Вы обо всем забудете и уничтожите анализатор интеллекта, а я вам за это скажу, какую нить использовать в вашей лампочке».
— Чушь собачья! — сказал Баллард, багровея.
Незнакомец встал:
— Даю вам честное слово джентльмена. Ведь этот пес и меня вознаградил за молчание: он подсказал мне биржевую операцию и обеспечил богатством и независимостью на всю мою жизнь. Последние слова, которые произнес Спарки, были обращены к Тому Эдисону. «Попробуйте взять кусок обугленной хлопковой нити», — сказал он. А через несколько минут его растерзала на клочки стая собак, которые собрались у дверей — подслушивали.
Незнакомец снял свои подвязки и протянул их собаке Балларда:
— Вот, сэр, небольшой сувенир в знак уважения к вашему предку, которого сгубила неумеренная болтливость. Всего хорошего.
Он сунул книгу под мышку и пошел прочь.
⠀⠀
Авк не помнил своего рождения. Словно очнулся от долгого тяжелого сна.
Он обнаружил себя в упругом просторном коконе. Огромный мир смотрел на новорожденного из-за мягких полупрозрачных стен. Там проносились гигантские тени, а где-то далеко вверху маячило мутное пятно, источавшее слабый свет.
Первые дни Авк только и делал, что ел и спал; вязкая жижа, в которой покоилось его тело, была теплой и вкусной. Безмятежность окутывала, пеленала, баюкала, как заботливая мать: казалось, мир — это само спокойствие, сладкое ленивое забытье.
Но вскоре, когда почти сформировались глаза, а пленка кокона заметно истончилась, Авк обнаружил, что тут он не один такой. Рядом, слипшись друг с другом, плавали сотни таких же коконов, внутри которых оживали маленькие гибкие тела — его братья и сестры. Это обрадовало Авка — теперь он не одинок. Еще немного, показалось ему, и он, вырвавшись на свободу, встретится с такими же, как и он сам. То же чувство — нетерпение — испытывали и другие, его братья и сестры: они раскачивали свои коконы, ударялись об их стенки, однако прозрачная пленка пока не поддавалась, спасая хрупкие жизни от преждевременного шага.
Но однажды случилась беда, и с того дня Авк понял, что не все в жизни так прекрасно и чудесно. Этот страх остался в нем, тогда еще беспомощном, навсегда.
Все произошло очень быстро. Он безмятежно отдыхал, насытившись, как вдруг мимо него пронеслась тень неведомого существа. На миг Авк увидел огромные немигающие глаза раскрытую пасть, в которую запросто поместились бы десятки таких же, как и у него, коконов. Леденящий ужас сковал Авка — он не мог шевельнуться, только смотрел… Чудовище сделало круг в мутном пространстве и упало вниз, туда, где лежала прозрачная белесая живая гора. Беззубый рот открылся, рванул массу со всей силы и то, что смог оторвать, сразу же проглотил. Кокон Авка закачало как от сильного ветра, пленка, склеивающая коконы, лопнула и понеслась вверх неправильными шариками. Чудовище резко ушло в сторону, подняв еще большую волну густого воздуха. Стало необыкновенно тихо. Только еле раскачивающийся, словно в замедленной съемке, кокон, рядом с которым, как листья, опадали полупрозрачные кусочки бывших жизней.
С тех пор он стал бояться наружного мира. Поэтому, когда в положенное время кокон лопнул, Авк не спешил выбираться из него. К тому моменту он значительно подрос, окреп, чувствовал в себе силы, но страх мешал выйти. И лишь когда голод заявил о себе в полную силу, Авк медленно выпорхнул в мутный тягучий воздух. Задохнулся на секунду, потом полетел, нырнул вниз и, стелясь над самой землей, наконец спрятался в тень гигантского зеленого листа. Замер, ожидая погони неведомого хищника. Однако вокруг было спокойно, и тогда Авк позволил себе выглянуть из убежища и осмотреться.
⠀⠀
То, что он, уже не стесненный стенками кокона, увидел, поразило его, заставив на время забыть о страхе. Мир действительно огромен — настолько, что не хватит и тысячи глаз, чтобы увидеть и объять все сразу!.. Авк находился под деревом, гигантские ветви которого, усеянные листвой, уходили вверх, где терялись в пыльной дымке. Все огромно. И вскоре Авк понял, что в этом мире все должно быть огромным, и сразу привык к этому. И те горы, лежащие вдалеке, и тот синеватый лес, что растет справа, густой, медленно раскачивающийся под неторопливыми порывами ветра. Песок внизу крупный, блестящий. Блестящий потому, что далекое солнце, зависшее в бездонном небе, бросает лучи во все стороны — тысячи огненных стрел, пронзающих мир. Воздух переливается блестками, шары неведомого газа поднимаются из расщелины, отражая на своих боках солнце. И повсюду кипит жизнь. Сотни таких же, как он, Авк, черных продолговатых существ бесшабашно резвятся в воздухе. Странно, как им не страшно? Так думал Авк, глядя на них.
Мимо пролетел маленький продолговатый шарик. Он был настолько легок, что летел без крыльев, подхваченный слабым ветром. Живой шарик — красненький, бессознательно болтает лапками, слепая морда хватает воздух. Авк подлетел поближе, пригляделся. Обнаружив опасность, шарик замер, сжал лапки, превратился в неприметную песчинку. «Притворяется!» — догадался Авк и, чувствуя голод, открыл рот. Проглотил. Оказалось — вкусно!
Рядом он заприметил еще несколько шариков — все как на подбор аппетитные, влекущие. И тут понял: вот почему они не прячутся — охотятся! И стал проглатывать их одного за другим.
Насытившись, он снова спрятался под лист, но уже неторопливо, вяло. Выглянул, вновь посмотрел на мутное небо. И вдруг странное желание возникло в нем. Он представил, как мчится навстречу солнцу, свободный, быстрый, как взлетает к самой вершине мира, туда, где трепещет пульсирующей жилкой огненное великолепие — горячий пылающий цветок жизни. Ощущение скорости, безумного полета!.. Авк почти поддался странному внутреннему зову, но тут вспомнил страшные немигающие глаза. Наваждение схлынуло, осталась неприятная дрожь во всем теле — будто что-то не успел, не совершил.
⠀⠀
Жизнь потекла своим чередом. Авк питался красными шариками, пробовал есть еще синие и зеленые листья, но те, хоть и оказались съедобными, были на редкость пресными, невкусными. Старался не высовываться далеко, огромный лист стал его домом. Часто смотрел на небо. Да, туда, в прозрачную вышину, Авка тянуло все сильнее. И он давно бы отважился пуститься в полет (хотя бы посмотреть, где кончается его дерево), но страх сковывал волю. Там, в сверкающей высоте, проплывали странные гигантские тени…
Однажды Авк столкнулся с сородичем. Тот никак не мог вытащить из земли бежевого извивающегося червя. Авк помог, и вместе они быстро справились с добычей. Тут и познакомились. Куи был старше Авка, крупнее, с более смелыми и широкими взглядами на жизнь. Когда Авк заявил, что повсюду подстерегают опасности, Куи только отмахнулся:
— Брось ты! Как же жить, если всего бояться?
— Да, но могут и съесть!
— Всегда кого-нибудь съедают. Ты вот тоже кого-то ешь.
— Да, но все равно не хотелось бы попасть на ужин к какому-нибудь чудищу.
— Это же эволюция, брат! Если никто никого не будет съедать, все умрут с голода. Поэтому все едят, но выживают только сильнейшие.
— Более осторожные?
— Запомни: жизнь в постоянном страхе — не жизнь, а мучение. Нужно тренировать себя, закалять волю. Вот, например, у тебя есть заветная мечта, которую страшно исполнить?
— Есть, но… Я всегда мечтал увидеть верхушку моего дерева, под которым живу. Но там так опасно, эти тени…
— Ну и что тогда ты сидишь? Полетели! — Куи выпорхнул и завертелся в воздухе.
— Ты думаешь, это хорошая мысль?
— Самая хорошая.
Авк неуверенно взлетел, Куи ждал его, забавно извиваясь в воздушных потоках.
— Смотри, сегодня отличный день, как раз подходит для исполнения желаний. Ну что, вперед? Догоняй!
Не успел Авк ответить, как Куи сорвался с места, помчался по спирали вверх вокруг зеленого ствола и раскидистых мясистых листьев. Ничего не оставалось, как ринуться следом. И тут Авк вновь ощутил, как внутри него зажегся некий огонь. То, что, прячась, жило в душе, будто за шторами животного страха, заклокотало, готовое выплеснуться наружу. Это окрылило, добавило уверенности. Закружилась голова, воздух хлестал по телу, хотелось лететь все быстрее и быстрее, забыв обо всем на свете.
— Ого, разошелся! — воскликнул Куи, когда Авк не только догнал его, но и пошел на обгон.
— Я счастлив, Куи! Как же чудесно!
Они остановились, лишь когда достигли макушки дерева, увенчанного порослью молодых (и, как выяснилось позже, сладких) листьев. Отсюда все казалось по-другому. Земли не видно, даже горы выглядят призрачными, ненастоящими, все в дымке. То тут, то там из мути вырисовываются стволы деревьев-великанов, уходящих в высоту. Земля исчезла, зато небо теперь еще ближе, развернулось во всю необъятную ширь. И воздух там, в вышине, — прозрачный, чистый.
— Ты знаешь, что наш мир состоит из двух слоев воздуха? — спросил Куи.
— Как это? — удивился Авк и сорвал нежный сочный лист.
— Первый, нижний, слой — густой, вязкий, наполненный пылью. Мы сейчас в нем. Здесь все умеют летать, ведь это несложно: плотность воздуха высока и хорошо держит даже бескрылых тварей.
— А второй слой? — Авк надкусил лист, и сладкий сок брызнул во все стороны.
— Второй — совсем другой, сухой, горячий. Мы не смогли бы там летать, разве что ползать по земле как червяки.
— Странно… Если там так плохо, то почему меня тянет наверх? Неудержимо!
— Тебя тоже? — усмехнулся Куи. — Не знаю. Видимо, это предначертано судьбою. Зов предков. Они живут в нас — отважные и гордые герои, готовые совершить подвиг во имя великой цели.
— Герои?
— Точно. То, что заложено предыдущими поколениями, взывает к нам, и мы не в силах противиться их воле.
— Зов предков?
— Да, именно. Некоторые называют это врожденным инстинктом, но название «зов предков» мне нравится больше. — Куи долго смотрел в небо, затем добавил: — Когда-нибудь мы сможем подняться выше первого слоя, проникнуть в святая святых бытия. Там, говорят, мир совсем иной, другие законы, даже дышится по-другому. Может, не зря нас туда тянет? Возможно, нам откроется что-нибудь такое, о чем мы даже не подозреваем.
— Куи, осторожно! — вдруг закричал Авк.
Мелькнув совсем близко, черная тень превратилась в огромное блестящее тело. Хлопнула пасть, но Куи ловко увернулся. Чудовище осталось ни с чем: промахнувшись, не успело затормозить и пролетело мимо, как комета.
— Уходим вниз! — опомнился Куи.
Однако чудовище пошло на разворот, делая большую дугу вокруг дерева. Теперь Авк рассмотрел его как следует. Что поразило, так это чешуя. Казалось, чудовище заковано в блестящие доспехи. Чешуйки плотно прилегают друг к другу, поэтому и сомнений нет — оно неуязвимо. И еще: огромные немигающие глаза, круглые, желтые, голодные; пасть усеяна рядами крепких крошечных зубов; красноватые крылья легко отталкивают воздух, создавая огромную скорость; раздвоенный хвост… Машина убийства, мощная, непобедимая!
— Авк, уходим!
Они помчались вниз, огибая на скорости ветви и почти не разбирая дороги. Хищник было пропал, но шестое чувство подсказывало, что тот близко. И тут Авк вдруг ударился обо что-то большое и холодное. И его сковал ужас: оказалось, он врезался в само чудовище которое преследовало их по пятам. А Куи — он куда-то пропал.
— Нет! Не может быть! — не помня себя, закричал Авк.
Чудовище удивленно глянуло на него и даже приоткрыло рот. А Авк завопил — желание отомстить за погибшего друга придало ему сил:
— Мои предки были героями! Да! — И с разбегу ударил головой в страшный пульсирующий глаз. Чудовище отпрянуло, из его открытой пасти выпало измятое, искореженное тело.
— Куи, ты как? — Авк подхватил его, медленно понес вниз, не обращая внимания на застывшего хищника, из глаза которого сочилась мутная кровь.
— Пропал я, Авк, — прохрипел Куи. — Чертова эволюция, будь она проклята… Послушай, пообещай мне…
— Что?
— Я уже не могу идти на зов. Предки помнят героев. Ты сделаешь это? Пообещай мне, пообещай, что выберешься наверх. Нужно все-таки узнать, что там такое.
— Да, конечно. Я обещаю…
Вечером Куи умер. Позже Авк часто размышлял о своем обещании. Он становился все сильнее, рос на глазах. С ненавистью смотрел на небо, копил силы для последнего броска. Зов предков звучал все громче. Это был набат, который звал и звал.
⠀⠀
Прошло время, и вдруг Авк отметил, что чудовища уже не выглядят такими огромными и страшными, как прежде, а мир вокруг стал привычным и даже слегка однообразным. Авк не мог больше ждать.
Оттолкнувшись всеми четырьмя перепончатыми крыльями, он взмыл вверх, мощно, сильно, под стать тем древним, о которых слагали легенды. Все выше и выше несся он, словно Икар, решившийся достичь солнца. И вот она, пленка, разделяющая два мира! Авк пробуравил ее, и тут… Сухой воздух не удержал его, и он рухнул на верхушку исполинского дерева, берущего свое начало еще из нижнего слоя.
— О боже! — вырвалось из груди.
Такого Авк еще не видел. Далекое небо, четкое, синее, аж захватывает дух. Деревья, которые в тысячи раз больше, чем в нижнем мире, достают до небес, стоят неприступной стеной. Воздух — обжигающий, холодный, однако прозрачный и легкий.
— Да, ради этого стоило!
И Авк ощутил, что чувства буквально разрывают его на части. Он набрал воздуха в легкие и, как мог, запел. Песня вышла громкая, победная. Боль и отчаянье, безбрежная радость и великое счастье…
⠀⠀
Два человека удивленно таращились на выползшее существо.
— Смотри, — сказал один, — сумасшедшая жаба! Не сезон, а она разошлась.
— К теплу, — ответил второй.
На прозрачном безоблачном небосводе тихо искрилось спокойное солнце. А из маленького болотца, заросшего осокой и камышом, надрывно звучало одинокое кваканье.
⠀⠀
Несомненно, читателю хорошо знакомо название одного из самых популярных произведений древнеегипетской литературы — «Сказки о двух братьях». Однако о самой рукописи, ныне хранящейся в Британском музее, мы знаем очень мало. Около 1850 года англичанка миссис д’Орбине купила единственную копию этого шедевра в Италии у неизвестной личности. Спустя два года французский ученый виконт Эммануэль де Руже, которому д’Орбине доверила хранение папируса, опубликовал так называемую «Заметку об одном египетском иератическом манускрипте», включавшую в себя и текст самой сказки. Эта публикация произвела настоящий фурор в научном мире, открыв новую, неизвестную до того, страницу древнеегипетской литературы — беллетристику.
Как считают исследователи, текст сказки в конце XIX династии (конец XIII века до н. э.) переписан рукой писца Иннана с недошедшего до нас оригинала. В последних строках текста упоминаются, кроме самого переписчика, имена еще трех писцов, являвшихся, по предположению ученых, членами литературного кружка. Неясным до недавнего времени оставалось лишь одно: в посмертных записках миссис д’Орбине, опубликованных в журнале «Woman Magazine», упоминалось, что, помимо рукописи «Сказки о двух братьях», у нее есть еще два больших свитка, купленных ею у таинственного итальянца, который, по его словам, нашел их в одном и том же месте.
Что же это были за свитки? Задавшись таким вопросом, известный американский египтолог Джон Д. Твикс, эксперт по рукописям Нового Царства, в сотрудничестве с не менее известной прорицательницей Марией Гэнриеттой, провел необходимые изыскания. Недавно его многолетние поиски увенчались успехом: им был найден сначала один, а затем и другой потерянный текст. Спустя полгода Твикс сделал сенсационное сообщение об обнаруженных и расшифрованных им новых древнеегипетских произведениях.
Русский вариант одного из недавно найденных древнеегипетских текстов выполнен по английскому переводу с оригинала, опубликованному в американском ежегоднике «Ancient Egypt Annals» за 2003 год.
⠀⠀
Меня отдали в школу писцов поздно. Мой прадед, отважный воитель, прославивший свое имя в схватках с кочевниками, владел большими домами в Иуну[89] и был удостоен высокого звания истинного знакомца фараона. Но когда фараон умер (говорили, что его отравили во сне) и на трон под золотым навесом взошел его дальний родственник, прадед впал в немилость. Принято, чтобы все изображения свергнутого фараона уничтожались, дабы уже ничто не напоминало о его былом величии. Новый фараон тем и проверяет преданность своих приближенных — заставляет их прилюдно осквернять память своего предшественника. Мой прадед отказался сделать это, и в наказание его сослали на южную границу.
В стране началась смута, и новый фараон, заносчивый самозванец, исчез в ее водовороте так же быстро, как и возник. За несколько лет сменилось четыре правителя, и о моем прадеде никто уже и не вспоминал. Он продолжал жить в опасной близости от кочевников, помнивших его по тому сокрушительному поражению, которое он нанес им много лет назад.
Когда прадед умер, его дело продолжил его сын, мой дед. Последний был не столь воинствен и даже завел дружбу с одним из предводителей кочевников, забыв об их врожденном вероломстве. Однажды, когда дед гостил у своего «доброго соседа», ему подали отравленного мяса, и он умер в страшных мучениях, а тело его подвергли надругательствам.
Его единственный сын, мой отец, жестоко отомстил недругам, за что впал в еще большую немилость у нынешнего фараона, поскольку нынешний правитель предпочитал худой мир всякой войне. Вот почему мой отец долгие годы еще служил на границе, охраняя ее от соседских набегов, и лишь перед самой его кончиной фараон милостиво позволил ему вернуться в Иуну вместе со всеми домочадцами. Там отцу предоставили опустевший дворец какого-то вельможи.
Через несколько дней он должен был предстать пред лучезарным, но дорога и радость так истомили его, что он занемог и слег. Фараон, узнав о недуге верного слуги, прислал к нему придворного лекаря, но тот лишь покачал головой и ушел, оставив какие-то снадобья. Тому, кто готов предстать перед Осирисом, сказал он, лекарства без надобности.
Поздно ночью (никто в доме не спал) отец призвал меня к себе и сказал:
— Я ухожу в вечное царство Дуат. Осирису угодно, чтобы я покинул Иуну, так и не повидав фараона, да будет он жив, невредим и здрав. За меня это сделаешь ты, сын. Я отдаю тебя в Дом жизни[90], где ты научишься премудрости, скрытой от глаз людей, но открытой богам. Я хочу, чтобы ты знал, что, кроме мира видимого, который окружает тебя каждый день, есть мир иной, истинный, и только тот счастлив, кто научится видеть его также явственно…
Отец замолчал, тяжело переводя дыхание, веки его опускались и поднимались, и белки глаз были мутными, словно подернутыми пеленой. Он уже не замечал меня, перед его глазами проносились образы иного мира, он начал бредить.
«Что ты видишь, отец?» — хотел я крикнуть, но руки слуги мягко опустились на мои плечи и повели прочь от смертного ложа…
Слова отца о мире ином глубоко запали мне в душу. Я знал, что перед смертью человек не может лгать — ведь у него больше нет возможности искупить ложь. И обманываться он тоже не может. Поэтому я безоглядно поверил словам отца о мире ином. И как же мне хотелось увидеть его хотя бы краешком глаза!
На другой день слуга отвел меня в Дом жизни.
Встретил нас жрец в белой тоге и сандалиях с загнутыми концами. У него была гладкая коричневая, похожая на яйцо голова с большими оттопыренными ушами. Он прочитал сопроводительный папирус, который передал ему слуга, и поманил меня пальцем. Положив руку мне на макушку, он запрокинул мою голову и заглянул мне в глаза. Рука у него была тяжелая, и он больно вцепился мне в волосы. Я стоял перед ним, изо всей силы сдерживаясь, чтобы не заплакать.
Мы находились среди высоких гладких колонн под каменным навесом, во внешнем дворе школы. Двор этот был выложен огромными плитами и окружен высокой стеной с бронзовыми воротами — через них я туда и попал.
Наконец жрец, которого звали почему-то женским именем Анхесенамон, ослабил хватку и спросил:
— Как зовут тебя?
— Хори, — ответил я.
— Умеешь писать, Хори?
— Да, господин.
Анхесенамон проворно достал из-под каменной лавки деревянный ящик с письменными принадлежностями и протянул мне вощеную табличку и бронзовое стило. Наступал очень ответственный момент.
— Напиши мне имя фараона, да будет он жив, невредим и здрав, — важно сказал Анхесенамон. — Да не забудь поставить картуш.
Я даже обиделся. Кто же пишет имя фараона без картуша?
Снявши парадное платье, чтобы не испачкать его в пыли, и оставшись в одной юбочке, я растянулся животом на каменных плитах. Высунув язык от усердия, я принялся царапать на воске иероглифы. Жрец наблюдал за мной с изумленной улыбкой.
Не прошло и нескольких минут, как я закончил, вскочил и, быстро одевшись, протянул жрецу готовый текст. Мой старый слуга глядел на меня с умилением, и я не сомневался, что, вернувшись в наше временное жилище, милостиво предоставленное моему отцу фараоном, он не преминет в самых ярких красках описать мой триумф.
Жрец принял из моих рук табличку, взглянул на нее, и его чисто выбритая бровь поползла вверх. Но он тут же нахмурился, чтобы скрыть усмешку.
— Ну что ж, Хори, — сказал он, — ты молодец. — И повернулся к моему слуге: — Можешь передать своей госпоже, что ее сын устроен при храме и будет получать довольствие и одежду по договоренности. Твоя госпожа может не беспокоиться.
Нетерпеливым движением руки он отпустил слугу. Тот ушел, и тяжелые бронзовые ворота навсегда закрылись за ним. И за всем тем, что связывало меня с детством.
— Пойдем, Хори, — кивнул Анхесенамон.
Придерживая за плечо, он отвел меня во внутренний двор школы. Двор оказался огромным, тоже выложенным прямоугольными каменными плитами. Часть двора была под каменным навесом на толстых колоннах, и в его тени на тростниковых циновках сидели мальчики. У всех были бритые головы, и все они сидели в одинаковых позах: левая нога подвернута под себя, правое колено выдвинуто, спина неестественно прямая. На правом колене у каждого лежал деревянный ящик, на котором они писали, водя камышовым стилом по папирусу.
Между рядами мальчиков прохаживался, помахивая тросточкой, жирный жрец с тройным подбородком. Я заметил, что уши у него тоже оттопыренные (это из-за привычки закладывать за них тростниковое стило, как мне стало известно позднее). Звали его Эйе.
Как только мы вошли, ученики перестали скрипеть стильями и все головы повернулись в мою сторону.
— Познакомьтесь, — сказал Анхесенамон. — Это ваш новый товарищ. Его зовут Хори.
Служка бросил мне под ноги циновку, такую истертую, что сквозь нее были видны каменные плиты. Сходив на склад, он принес обшарпанный деревянный ящик, которым, несомненно, пользовался уже не один ученик, и бронзовую чернильницу. Я уселся на циновку и неловко подвернул под себя левую ногу. Чернильницу я поставил рядом.
Эйе, переваливаясь с ноги на ногу, как бегемот, однако проворно, подошел ко мне и два раза ткнул меня тростью — сначала в икру ноги, а потом в спину, заставляя принять правильную позу. Сидеть, подняв колено и неестественно выпрямив спину, страшно неудобно. И уж тем более, если при этом приходится удерживать на колене тяжелый деревянный ящик. Но я постарался сделать всё, как надо.
Придирчиво оглядев меня, Эйе остался, видимо, доволен. Он обернулся к моему соседу — толстому мальчику, который был одет как сын богатого торговца, и проговорил высоким, слащавым голосом:
— Кагабу, друг мой, одолжи своему новому товарищу лист папируса.
— А почему я? — почти басом отозвался толстяк.
— Кагабу, дружок, ты, конечно, слышал поговорку: не заставляй старшего повторять дважды, потому что второй раз он повторит не словами, а палкой?
Обиженно сопя, толстый мальчик достал из своего деревянного ящика крошечный свиток папируса и, поднявшись, неловко сунул его мне.
— Прими, брат, от чистого сердца в чистые руки, — буркнул он.
У меня никогда не было ни братьев, ни сестер, поэтому никто еще не называл меня братом.
Поклонившись в ответ, я положил папирус на ящик, распрямил его, как мог, и достал из особого углубления камышовое стило. Оно было измочалено, будто старая зубочистка.
— Ну вот и хорошо, — сказал Эйе.
Тронув меня тростью, чтобы я выгнул спину еще прямее, он двинулся дальше между рядами.
— Фараон, — принялся он диктовать с прерванного места, и камышовые стилья мальчиков тут же быстро заскрипели по папирусам, — да будет он жив, невредим и здрав, в своей непостижимой милости заботится обо всех своих подданных, от военачальника до землепашца. Он милосердный и, помня прежде всего о своем народе, не может оставить милостью голодный, измученный люд. Вот почему он дал нам, приближенным, всё, а народу — всё, что осталось. — Пауза. — Ведь что такое народ? — С этими словами Эйе, повернувшись, уставился на меня. Я не знал, что такое народ. — Тот же тягловый скот, — наставительно заговорил он, — который нуждается в хорошем сене и сухой подстилке. А накорми его мясом, да напои вином, да пусти в храм — и что будет? Нечистоты и мерзость.
Тут ящик, и без того едва удерживающийся у меня на колене, накренился; я хотел подпереть его локтем и чуть не упал сам. Письменные принадлежности весело посыпались на каменные плиты. Потом чуть не опрокинулась чернильница. Я наскоро подобрал предметы и, красный, вспотевший от смущения, наконец снова уселся в нужной позе.
— Смотрите, у этого Хори две руки, и обе левые, — хихикнул толстый Кагабу. Он хотел добавить что-то еще, но Эйе так глянул на него, что тот прикусил язык.
Диктант продолжался…
После занятий ко мне подошел бледный, очень красивый мальчик. Большие серые глаза и длинные рыжеватые ресницы, одет в тонкую белую тогу, стоившую, наверное, четверть состояния моего отца. Я выделил его среди остальных еще во время урока: он сидел в позе писца с такой непринужденностью, как будто принял эту позу еще в утробе матери. Теперь, протянув мне ладонь с длинными тонкими пальцами, он мягко представился:
— Иннана.
Позднее я узнал, что его отец — один из высших чиновников государства, доверенное лицо фараона. После окончания школы Иннана ждало место хранителя и учетчика царской сокровищницы, и потому уже сейчас учителя относились к нему с величайшим почтением.
Познакомился я и еще с одним мальчиком, высоким и тощим, как жердь, с вытянутым угреватым лицом и холодными, влажными руками. Он был сыном жреца, и звали его Меримне. Вместе с Кагабу, отпрыском зажиточного купца, разбогатевшего после нескольких плаваний в Пунт[91], это была самая неразлучная троица в школе. Вскоре они стали моими лучшими друзьями.
Я думал, что меня сразу начнут обучать тому, как видеть мир иной. Но оказалось, что об этом в Доме жизни даже не помышляли. Нас обучали правильно зачинять камышовые стилья, писать под диктовку, считать, составлять гимны. Учили нас и тому, как отличать хороший папирус от плохого по цвету и запаху, и уже через несколько месяцев я легко отличал папирус из Себенниты, что в дельте Нила, от папируса из Таниса или Сомса, подобно тому, как любой из непросвещенных никогда не спутает священный папирус, выделываемый из сердцевины стебля, с грубой оберточной бумагой для торговцев. Всему этому научили меня в Доме жизни. Но ни слова о мире ином.
⠀⠀
Моим любимым учителем был Хнумхотп, или просто Хнум, взявшийся помочь мне догнать сверстников в письме и счете.
— Ты слишком большое значение придаешь тому, что о тебе подумают другие, — сказал он мне однажды. — Но так ли уж это важно?
Мы сидели во внутреннем дворе и лепили глиняные таблички для завтрашних занятий.
— Смотри, — продолжил Хнум и взял комок глины, — вот что из тебя делают другие. — И, легко смяв глину пальцами, он несколькими быстрыми и точными движениями придал ей форму обезьяны, потом снова смял и придал глине форму кролика. — Под взглядами других людей ты превращаешься во что угодно: ты можешь стать львом, а можешь и кроликом, но кем бы ты ни стал, ты перестаешь быть собой и остаешься обезьяной.
— Что же делать, учитель?
— Стань закаленным, — сказал он, беря в руки обожженную фигурку писца. — Пройди через огонь и стань твердым.
Тогда он не сказал мне, что закаленную глиняную фигурку нельзя перелепить во что-то другое, но ее легко разбить…
Через три месяца мне назначили испытание. Я должен был сдать экзамен на умение быстро и выразительно читать, безошибочно выполнять арифметические действия и, главное, правильно писать иероглифами.
Я не сомневался в своем успехе и все же волновался так, что у меня вспотели ладони.
Экзамен принимали старшие жрецы и двое младших — мой учитель и Анхесенамон. Увидев последнего, я покраснел: мне вспомнилось, с каким самодовольным видом я протягивал ему свои младенческие каракули. Но теперь-то уж я не ударю лицом в грязь!
Экзамен на чтение я сдал с легкостью: все три месяца Хнум заставлял меня читать вслух по нескольку часов в день. Мы читали наставления Каресу, и поучения Джедефхора, и книги многих других мудрецов древности. Теперь мне попался хорошо знакомый отрывок. И я легко с ним справился.
Затем настал черед экзамена на умение считать.
— Скажи нам, Хори, — попросил старший жрец Уни, — что нужно сделать, чтобы из двух щепочек получить четыре?
— Переломить их надвое, господин.
— Но ведь тогда это будут уже не целые две щепочки, — с улыбкой возразил он, — а четыре половинки.
Но я не дал сбить себя с толку.
— Когда мы считаем, господин, — почтительно ответил я, — то берем не те щепочки, которые можно потрогать руками, а мысленные щепочки, которые нельзя сделать ни короче, ни длиннее, потому что они всегда одинаковые.
Жрецы удивленно переглянулись. Я заметил, что учитель Хнум доволен моим ответом, и приободрился.
— Хорошо, — сказал старший жрец, — со счетом ты справился. А теперь покажи нам, как хорошо ты умеешь писать.
Я неторопливо разложил письменные принадлежности, принял позу писца (подумать только, каких-то три месяца назад я писал, еще лежа на животе!) и сдержанно кивнул в знак того, что готов к испытанию.
Тут слово взял Анхесенамон:
— Напиши нам имя фараона, да будет он жив, невредим и здрав. — И, показалось мне, насмешливо улыбнулся. Затем он достал из деревянного ящика крошечные песочные часики и поставил их перед собой. Песчинки весело побежали.
Когда упала последняя песчинка, я с легким поклоном протянул ему папирус.
Анхесенамон с усмешкой принял его, пробежал глазами, и усмешка на его лице сменилась изумлением. Щелкая языком, он передал папирус соседу, а тот, прочитав, передал его старшему жрецу. Вскоре они все щелкали языками и разглядывали меня так, будто только сейчас увидели.
А дело в том, что за отведенное мне время я не только начертал имя фараона, но и сочинил небольшой гимн в его честь. Заканчивался он так:
Учитель Хнум украдкой пожал мне руку и шепнул:
— Не зазнавайся, твоей рукой водил Тот[92].
Я только кивнул в ответ. Я вовсе не зазнавался… ну разве чуть-чуть.
⠀⠀
Как-то мы с ребятами сидели во внутреннем дворе малого храма, и Иннана, которому через два года предстояло стать молодым придворным (уже сейчас на его лице можно было различить отсвет божественного сияния), мечтательно сказал:
— Если бы ты знал, Кагабу, друг, как я тебе завидую!
— Ты — мне? — Кагабу, который в этот момент жевал медовую лепешку, чуть не поперхнулся.
— Ну да, тебе, — спокойно подтвердил Иннана. — Подумать только, через каких-то два года ты будешь стоять рядом со своим отцом на носу корабля, устремляющего бег по пенным волнам к сказочному Пунту, и впереди у тебя — целая жизнь, полная приключений.
— Нашел чему завидовать! — отмахнулся толстяк Кагабу. — Будь моя воля, я охотно поменялся бы местами с Меримне. Я всегда мечтал служить в храме и участвовать в мистериях. Вот это жизнь!
Бледные губы Меримне скривились — он никогда не улыбался.
— Святые боги, — вздохнул он, — вот как ты представляешь себе обязанности жреца!.. Что до меня, то наиболее завидной представляется мне доля нашего общего друга Иннаны.
Иннана невесело рассмеялся:
— Мы все мечтаем о той участи, которая уготована другому. А ты, Хори, — обратился он ко мне, — о чем мечтаешь ты?
— Увидеть мир иной, — просто сказал я.
⠀⠀
С тех пор прошло много лет, и мечта моя поблекла. Покинув школу, я зарабатывал себе на кусок лепешки тем, что помогал неграмотным провинциальным аристократам и землевладельцам составлять скучные прошения и жалобы. Потом я несколько лет скитался по Нижнему Египту, разыскивая магические свитки для библиотеки одного сумасшедшего вельможи. И даже участвовал в тайных мистериях в честь запретного бога с ослиной головой, имя которому — Мятежник[93]. Но нигде я не нашел мир иной. И тогда я впервые усомнился в словах моего отца, сказанных им перед смертью…
Жизнь бродячего писца полна превратностей. Странствия вновь привели меня к стенам школы, в которой я провел лучшие годы своей жизни.
Моя бывшая школа оказалась давно заброшенной. По каменным дворам разгуливал горячий ветер пустыни. Во внутреннем дворе, где обычно проходили наши занятия, я увидел протертую до дыр циновку писца, и сердце мое сжалось от воспоминаний. И тогда я кое-что понял.
Мир иной, он вокруг нас, только нужно уметь видеть его. Он окружает нас в детстве, когда наши чувства не притуплены рассудком. И вернуться в него мы можем в воспоминаниях. Таков был последний урок, который теперь, спустя десятилетия, получил я в Доме жизни. С этим осознанием я покинул мертвые стены, теперь уже навсегда.
⠀⠀
(Колофон:) Доведено же сие до конца прекрасно и мирно — для души скромнейшего из писцов, писца Хори.
⠀⠀
— Что я тебе скажу, Матюха, борец за правду: будешь делать реализм — будешь жрать хлеб без масла. Бывай.
Хызел запрокинул голову, вливая в бездонную глотку очередную порцию пива. Кадык пару раз судорожно дернулся.
Самое обидное, что Хызел был прав. За последнюю неделю у меня не забрали семь портретов из двадцати. Непростительный процент, если учесть плату местным рэкетирам.
А виной всему мой чертов натурализм. Вон, Хызел из любой обрюзгшей коровы с бисерными глазками Мэрилин Монро делает. Портретного сходства остается самая малость, но берут же! К нему в хорошую погоду очередь выстраивается — смотри, какое брюхо на пиве отрастил! И ведь не «Балтику» пьет — всё больше «Гессера» да «Миллера». А на моих портретах, увы, старая корова коровой и выглядит.
Напротив Хызела на складном стульчике устроилась нарядно раздетая брюнетка с коровьим взглядом. Заметив меня, брюхан кивнул на клиентку и подмигнул: дескать, сейчас конфетку буду делать. Будешь, не сомневаюсь! И получишь свои законные 150 деревянных. А у меня за все утро два рисунка, которые я и уношу с собой.
⠀⠀
Подъезд встретил сумраком, долгожданной прохладой и привычной вонью. Я пересчитывал пыльными кроссовками ступеньки, скучно вспоминая, осталось ли в холодильнике хоть что-нибудь. С тех пор как я позорно вылетел из художественного, вообразив себя уникальным талантом, этот агрегат, кажется, научился самостоятельно глотать мои продукты.
На узком подоконнике, уткнувшись лбом в обшарпанную раму, сидела Катька — моя соседка по этажу. Сидела, видать, уже давно и так тихо, что я заметил ее, только подойдя вплотную. Всё ясно — опять несчастная любовь. Вероятно, очередной кавалер предпочел нашей страшненькой умнице эффектную стерву. И что же мы такие дураки?
— Катюнь, ключи потеряла? — Я постарался придать голосу жизнерадостность.
Она зашмыгала носом. Ну точно, ревела. Опухшие глаза, и так-то небольшие, сделали ее похожей на брошенного пекинеса.
— Не, — мотнула мышиной челкой.
— А чего домой не идешь?
— Так, пусто… — Блекло-серые глаза сердито уперлись в меня, но затем подобрели. — А ты опять голодный и без денег. Ладно, пошли, пельменями накормлю.
Я согласился без малейшего укора совести. И почему, спрашивается, между нами так и не возникло даже подобия романа? Впрочем, здесь как раз все ясно: я тоже предпочитаю эффектных стерв. А Катерина не так глупа, чтобы напрашиваться.
Я наблюдал за ее худыми руками, деловито раскладывающими пельмени по закопченой шкворчащей сковородке (вареные пельмени Катерина не признавала принципиально). Прислонился затылком к шершавой стене и подумал: а чего я, собственно, выпендриваюсь со своим реализмом? Искусство искусством, но ведь и жить как-то надо, правда? Да и вообще, на уличных портретах не принято ставить подписи.
Под уютное шипение чайника я решил — надо попробовать. Хотя бы вот на Катьке.
— Слышь, Катерин, — сказал, и она настороженно обернулась (следы от слез на бледной щеке). — А давай я тебя нарисую?..
В маленькой комнатке было темновато, потому что перед окном нахально развесилась корявая яблоня. Не самая лучшая мастерская, ну да и я не Шилов, в конце-то концов. Катерина застыла мумией на неудобном стуле. Как будто я собираюсь ее не рисовать, а соблазнять, ей-богу.
Стервозинки ей не хватает, вот что. Яркости и самоуверенности. Ну так мы сейчас и поможем природе! Чуть глубже тон волос, чуть ярче губы, живинку в глаза. Чего мелочиться — пусть сверкают ярче, не жалко. Кожу не таким зеленоватым оттенком запертого в четырех стенах бумажного работника. Живости ей, живости!
Часа через три я окинул взглядом свое «произведение». А что, даже здорово! Полное сходство с оригиналом, и в то же время какая красавица у меня получилась! Пожалуй, на такую я оглянулся бы на улице. И не один я.
Катерина даже прижала ладонь ко рту, словно зажимая крик. Растерянная, даже испуганная.
— Лешка-а… Как красиво…
Я был горд. Могу ведь!
Успех следовало закрепить, и уже дома я устроился перед большим зеркалом. Автопортрет — вещь в нашем деле бесполезная, денег и славы за него не получить, но не Зинку-алкашку же рисовать… Итак, что вам не нравится в собственной физиономии, сэр? Пожалуй, я добавил бы в глаза чуточку цинизма. И эдакого самоуверенного лоска, как у знаменитостей на журнальных снимках. А кривой нос — подумаешь, это даже интересно в подобающем ракурсе.
⠀⠀
Через пару дней, горя энтузиазмом, я сидел на обычном месте и пытался притянуть взглядом потенциальных клиентов. Хызел вовсю ваял очередную Венеру из дамы, чья самоотверженность в похудании вызывала скорее жалость, чем уважение.
О, вот и первая птичка. М-да, серьезный вызов мастерству: если убрать полкило штукатурки, то останется совершенный пшик. Ну что ж, решил — приступай. Долой алкогольные мешки под глазами; силиконовые губы сделать естественными; прожженные химией волосы — натуральными локонами; простоватой мордашке подарить отсутствующую интеллигентность. Але-оп! Маэстро волшебных превращений Алекс Матюхин весь вечер на арене. Спешите видеть!
Что-то я слишком развеселился. Впрочем, дело того стоило: девицын «опекун» с толстой цепью на бычьей шее отвалил аж стольник сверху. Значит, мои усилия не пропали даром. Даже Хызел показал большой палец из-за этюдника.
В этот день было еще три портрета. Чаевых, правда, не оставил больше никто, но все рисунки забрали с удовольствием. На радостях я купил запаянный в пленку шматок семги и пару банок «Гессера».
«Гессер» незаметно пролетел под клеклую семгу и душевное бормотание телевизора, после чего я страшно захотел есть, но обнаружил, что холодильник по-прежнему пуст. Однако верил: удача, хоть и со скрипом, поворачивает в мою сторону.
Следующие дни я развлекался тем, что сочинял, кого сделать из очередной непотребной хари, устраивающейся передо мной на складном стульчике. Это казалось неким магическим действом: вот из этого плешивого циника сделать воплощение надежности, а из той стервозной жабы — радушную хозяйку гостеприимного дома. Мир разворачивал передо мной калейдоскоп волшебных граней, на которых причудливо искажались лица моих художественных жертв…
Качок с цепью толщиной в руку, подошедший ко мне недели через три, походил на любого из их братии, как один тюбик краски на другой. А вот сопровождающая его крашеная блондинка показалась знакомой. Но только когда дама фамильярно подмигнула мне, заодно выдув гигантский жвачный пузырь, меня осенило: это же моя первая ретушированная жертва! Однако какая разительная перемена: похоже, девица, перенесла пару недешевых косметических процедур, иначе чем иначе объяснить, что сейчас она больше походит на идеализированное мной изображение, нежели на саму себя еще три недели назад.
— Ты уж постарайся, дорогой. — Холеные пальчики побарабанили по моему плечу. — Сделай из моего козлика человека.
Стокилограммовый «козлик» мрачно взирал на меня исподлобья. Заказ портрета явно был не его идеей. Но теперь меня уже не смущало недоверие клиентов — я лишь прикидывал, чью маску надеть на бугая…
На прощание девица послала мне воздушный поцелуй:
— Рекомендую тебя всем знакомым, талисманчик!
Про талисманчик я тогда не понял. Но клиент и впрямь пошел табуном.
⠀⠀
Я медленно обводил взглядом усталую шеренгу серых лиц. Почему в метро не встречаются счастливые глаза и даже по-настоящему красивые лица выглядят блеклыми дешевками? Толща ли земли так давит на нас, или мертвенность галогеновых ламп создает оптический эффект, но все мы в метро — замученные и бесцветные… Впрочем, сейчас передо мной уставился в черное стекло двери действительно выдающийся экземпляр, если судить по отражению той части лица, которая мне видна. Большой глаз в пушистых ресницах, мягкие очертания скулы, а небрежно стянутые в растрепанный хвостик волосы цвета березовой стружки я вижу уже не отражением, а наяву.
Познакомиться, что ли? Давненько я не проделывал ничего подобного.
Я нагнал ее уже на улице. Забежал вперед, развернулся и пошел навстречу красавице, чувствуя всю глупость своего поведения. И тут обмер.
— Катька?
— Привет, — тихо, без эмоций уронила она, а я ощутил цепенящий холод в груди.
Я смотрел в лицо своего портрета. Катька, да, знакомые черты, но изменившиеся будто по волшебству, пусть чуть-чуть, но это уже другая Катька. Я смотрел на свой оживший портрет — призрак, материализовавшийся посреди пыльного тротуара. Я даже ощутил запах краски. Это же я нарисовал ей искрящиеся глаза, добавив в них цвета и жизни. Это я внес нотку тепла в тон ее волос, это я чуть смягчил линию скул… И ни намека на косметику, даже на помаду.
«Талисманчик!» — хрипло расхохотался демон в моем сознании, а лицо давешней блондинки всплыло и наложилось на Катькино — еще один мой портрет. Я, кажется, начинал что-то понимать, и это было чудовищней всего, что я мог вообразить. Мир приобретал черты абсурдного наваждения, издеваясь над моим ужасом…
Я осознал, что опираюсь на холодную раму разбитого таксофона, и, видимо, уже давно: рука затекла. Покалывало онемевшие губы. Катерина так же неподвижно и молча стояла напротив. Мне показалось, что в ее глазах было всё: и понимание, и обида, и сочувствие, и презрение. Катька, Катька, что я сделал с тобой? Я?
И тут совсем рядом — визг тормозов и звон бьющегося стекла. Но я даже не обернулся и просипел враз пересохшим горлом:
— Что я с тобой сделал?..
Не помню, как добрался домой и куда делась преображенная Катерина. Помню лишь, как в прихожей мучительно вглядывался в заляпанное зеркало: в одной руке автопортрет, а другая рука тянется к пыльному полу за бутылкой дешевой водки. А лицо? Все ищу и, к ужасу своему, нахожу мои и не мои черты в чуть циничном самодовольном взгляде.
Больше я не помню ничего.
⠀⠀
Действительность обозначила себя тупой болью, долбящей по голове гигантским гулким молотком. И сквозь эту боль — шум текущей воды и какое-то шкворчание.
Зато вспоминать о происшедшем не понадобилось: я проснулся с ясным осознанием невероятной истины. Провал остался лишь по части количества выпитого. Хотя если судить по тому, что творилось в голове…
Медленно, закрыв один глаз и придерживая рукой голову, похожую на тяжелый неустойчивый аквариум, я сполз с кровати и, огибая углы, направился в ванную. На кухне хозяйничала Катька, по-деловому, в клеенчатом фартуке, какие продают бабульки у метро. Жутко-ядовитый цвет этого фартука немедленно вызвал спазмы в моем желудке — пришлось закрыть глаза и отвернуться.
Катька-хозяйка старательно делала вид, что не замечает моей скукоженной личности. Спасибо и за это. Мрачно размышляя, как ей удалось проникнуть в мою обитель, я прошаркал-таки в ванную.
Но, разглядывая в зеркале помятую физиономию, вдруг удивился: и чего это я так разволновался вчера? Ну талисманчик, ну изменяются поросячьи морды клиентов, становясь похожими на портреты. Так это же клево — такие перспективы открываются!
Хотелось работать.
Катерина молча поставила передо мной большую чашку бульона с густым мясным запахом. Желудок дрогнул, попытался взбунтоваться, но после пары глотков, как ни странно, полегчало.
— Я взяла пару сотен со стола. Сдача там же, — наконец нарушила молчание Катька.
Я спокойно разглядывал ее в безжалостном дневном свете. Изменения, поразившие вчера неожиданностью, сейчас оказались не столь разительными. Хотя волосы действительно изменили оттенок. Как и глаза, и губы: Катька теперь казалась проявившейся до конца фотографией.
— Ну и как тебе твоя новая внешность?
Вопрос прозвучал более снисходительно, чем мне хотелось бы. Эдакий модный визажист — скромной клиентке.
— Раньше ко мне не приставали в транспорте, — нейтрально произнесла Катька, и я не понял: осуждает ли она меня, который волей-неволей изменил отношение к ней окружающих, или просто смирилась с новой ролью, как прежде мирилась с собственной неприметностью. Уточнять не решился.
Она вымыла посуду — так, будто всю жизнь занималась этим у меня на кухне. И, уже уходя, заметила:
— Двери все же запирай иногда.
Ага, вот как она сюда попала! Кольнуло невольное чувство стыда, когда я представил, каким она меня нашла вчера. Но это чувство тут же заглушил вернувшийся энтузиазм. Талисманчик, значит? О’кей, будем работать.
Я работал, как проклятый, иногда оставаясь в мастерской и на ночь: между двумя мольбертами как раз втискивалась раскладушка. Заполнил бар элитной выпивкой, закупаемой в крохотном дорогом магазинчике, и наконец-то исполнил детскую мечту — объелся баночными ананасами. Стал вхож в богемную тусовку, посещал модные спектакли. Все это вызывало скуку, но, без сомнения, способствовало пополнению армии моих заказчиков.
Чудо перешло в разряд рутины. Меня окутывало умиротворение: все-таки я делаю мир красивее. Но подумать бы мне — хоть мимолетно, — что такая безоблачность может окончиться катастрофой, что все это только затишье перед бурей.
⠀⠀
Этот прием был таким же обязательным мероприятием, как и другие из чреды предшествующих и, видимо, последующих. Лично я знал тут едва ли половину гостей, многие из которых были мной уже запечатлены, начиная с хозяйки вечера — дородной молодящейся бабенции с лошадиным лицом и визгливым голосом. Я помнил, как добавлял мягкости в это лицо, как сочинял несуществующее благородство.
Бокал шампанского, пара бутербродов из стандартного банкетного набора, пара анекдотов, которые я рассказал популярной тележурналистке, пара автографов невесть как затесавшимся на прием помятым девицам… Осталось только ждать случая засвидетельствовать свое почтение хозяйке и с достоинством удалиться. Наконец ее огненное платье, туго обтягивающее валики откормленного тела, мелькнуло в непосредственной близости. Я бросился на перехват. Приложился к ручке с тяжелыми перстнями и, уже произнося банальные уверения в почтении, понял: что-то не так. Что-то с ее лицом.
Я оценивающе вгляделся: глаза, скулы, очертания подбородка — вроде ничего не изменилось. Но… но — вот! Взгляд стал цинично-подсчитывающим, а старой склочнице это и подходило более всего. Да, но такой я ее не рисовал! Презрительный изгиб губ также оказался новым приобретением… И я похолодел: возникло чувство, будто нарисованная мной картина вышла из повиновения и стала изменяться сообразно своим собственным представлениям.
Выходит, то, что я шутя называл «бытовым волшебством», действует недолго? Или не на всех? Или…
Я пробормотал извинения и бросился на второй этаж, поскольку хорошо помнил, что там, над красным кабинетным роялем, висел тот самый злополучный портрет хозяйки дома. Метнулся к цели и… уставился в пол, словно боялся увидеть, что мною же созданное лицо насмешливо подмигнет мне, как в фильме ужасов. Я даже не удивился бы, кажется, будь так, хотя испугался бы без сомнения.
Наконец я медленно поднял глаза. Скользнул взглядом по тяжелой золоченой раме в вычурных завитках, уперся в собственную подпись и затем, уже с мучительным усилием, разглядел само лицо. Сморгнул, разгоняя набежавший туман. И понял, что предчувствие не обмануло меня.
Это было не мое произведение. То есть не в полной мере мое — оно уже жило собственной жизнью. Своеобразно обаятельное лошадиное лицо, с которым я начинал работать и которое преобразовал по-своему, не вернулось. Теперь на меня смотрело лицо новое, в котором я узнавал и естественные черты, и созданные мной, но они словно подернулись дымкой, поверх которой торжествующе и нагло нарисовались расчетливость и надменное презрение.
Проявились! — понял я. Не нарисовались — проявились. На свет вылезла внутренняя сущность хозяйки, которую раньше скрывало лошадиное обаяние, а потом и гладкость нарисованных мною черт. Проявились, каким-то чудным образом изменив и саму ее, и мой портрет.
Похоже, кроме меня, этого еще никто не заметил.
⠀⠀
Дома пахло нежилой пылью. Я пошатался по комнате, перебирая всякие мелочи, пока не понял, что инстинктивно пытаюсь занять руки и голову всякой ерундой, лишь бы не увидеть все еще валяющийся здесь автопортрет. Лишь бы не подойти к зеркалу. Лишь бы не обнаружить… Что?
Я все же поднял его — пыльный, брошенный в углу лист, где когда-то написал себя, успешного. И сличил новый оригинал с ожившим портретом. О да, они по-прежнему были схожи, но только это уже был не я давний и не я придуманный. Это был, наверное, такой я, каким я и был по своей сути: растерянный, трудоголик с лихорадочным блеском в глазах, с недоверчивым восхищением вершащимися чудесами, испуганный, торжествующий — всё сразу. Значит, мне не показалось.
Вот оно, отчаянье! Я же только хотел сделать мир красивее, искренне дарил людям новые лица! Но кто же знал, что одушевленные мною портреты заживут собственной жизнью, проявляя истинные лица своих моделей! Талисманчик оказался проклятием…
Пока, быть может, это видел только я. Но еще немного, и голого короля уже не скрыть. И я знал, чем это кончится — ужасным скандалом. Что дальше? Попытки подкупить, испугать, даже сломить физически: ведь они никогда не поверят, что, запустив страшный механизм, я не смогу остановить его.
Тренькнул звонок. Я замер, тупо уставившись на пустую бутылку из-под вермута. Когда я успел ее выпить?
Звонок повторился. Я знал, кто это, но не мог заставить себя подойти к двери. Я понял, что если увижу преображенное лицо Катьки — какие бы пороки ни были написаны на нем, — то окончательно сойду с ума. И потому так и сидел, вздрагивая от каждого короткого треньканья.
Она была настойчива. В конце концов я доплелся до двери и в пыльном утреннем свете поднял глаза на свою первую модель.
На лице — всепонимающая серьезность. Чуть-чуть усталости, немного интереса и все-таки искреннее участие. Я вглядывался в ее глаза, ничуть не утратившие цвета, в лицо, растерявшее стервозность, но приобретшее несвойственное прежде спокойствие. Значит, понял я, мир, качнувшийся на грани безумия, устоял.
— Я тебе пельмени принесла, — сказала она…
Я плакал, как младенец, и ничуть не стыдился этого. Я говорил и говорил — взахлеб, перескакивая с одного на другое, пытаясь неуклюжими словами выразить весь ужас перед свихнувшейся действительностью. Я сжимал Катькины ладони, цепляясь за реальность ее существования, как за последнюю соломинку в чудовищном мирокрушении. Кажется, мы сидели на кухне, она уговаривала меня что-то съесть, а я все не мог остановиться, не мог отпустить ее руку хотя бы на миг: мне казалось, что тогда я действительно сойду с ума и чудовищные портреты обступят меня со всех сторон.
Я так и уснул — вцепившись в ее ладонь. А когда проснулся, за окнами темнело, Катерина дремала в продавленном кресле, неловко подтянув под себя ноги, и ее лицо было безмятежным и красивым.
— Катя, — шепнул я. Она мгновенно открыла глаза. — Знаешь, — удивляясь самому себе, медленно произнес я, — а ведь я тебя люблю.
Она улыбнулась — словно лучики света заиграли по комнате. И ничего не сказала, и это было здорово, потому что никакие слова здесь уже не нужны.
⠀⠀
Известие о моем отказе по-прежнему работать в жанре портрета вызвало, конечно, некий резонанс в модной тусовке. Даже пару раз промелькнуло в газетах. Некоторое время меня уговаривали, сулили приличные деньги, но я был непреклонен. Они не замечали, во что их превратили мои портреты: человек вообще склонен не замечать неприятного. Они не угрожали: угрожать модному художнику, пусть и удалившемуся от дел, не стильно. Через некоторое время обо мне просто забыли, чему я был только рад.
Однако фамилия Матюхин все еще на слуху, и это добавляет популярности вебдизайнерскому агентству, где моей обязанностью является собственно дизайн, а пара технарей верстает из этого готовые сайты. В моем институте через две недели сессия, и прямо под Новый год на свет собирается появиться Матюхин-младший. А это значит, что мир устоял.
Вот только первый Катеринин портрет я потихоньку выбросил.
⠀⠀
— Это было давным-давно, когда в Америке победил коммунизм. Выручать Штаты позвали меня.
Дед стал раскуривать свою ферцингорейскую трубку — память о сражениях с элдуйскими князьями. Раз сто он уже рассказывал, как в одиночку сокрушил империю планеты Таргар, но об Америке мы с пацанами слышали впервые.
Эх, на вечер мы хотели отпроситься в Париж и накостылять тамошним гаврошам, но сперва в лицее задержались, дома я бабкино блюдо разбил, у матери пирог подгорел — пришлось остаться. А насчет Америки дед никого не удивил. Четырнадцать лет у меня за плечами, кое-что видел и привык — вечно ее кто-нибудь спасает. Хлипкая она, Америка.
Дед пыхнул ферцингорейкой. И начал рассказ.
⠀⠀
Я тогда собирался на звездную систему Гром Альпан — вернуть должок таргонским сатрапам, когда — стоп, пожалуйте в Мировое жюри. Как был при полном боевом параде, так и отправился… Захожу, смотрю на этот интеллектуальный цвет человечества — и что я вижу? Лица бледные, глазки бегают, волосы дыбом. Натурально, они никогда не видели вблизи бойца первого отряда при полном космическом вооружении. Но ничего, подтянули они свои галстучки и давай тараторить: мол, на выборах в Америке победили коммунисты, и через месяц там состоится референдум по первейшей коммунистической поправке к американской конституции: «Властям закон не писан». А после принятия красной поправки гибель Штатов неизбежна.
Американская культура… Такую потерю человечеству в здравом уме мудрено заметить, но время-то было аховое. Как назло, Япония завершила исторический цикл, закрыла границы и только компьютеры вышвыривала, Атлантида по новой утопла, и что самое страшное: падение Америки грозило Кубе — этому оплоту свободного предпринимательства в западном полушарии. Доигрались…
Всегда так, пацаны! Сперва эти умники провалят выборы, сядут в лужу, со страху напакостят, а потом бросаются к нам, бойцам в космической форме. МЖ, одним словом! Напоследок президент Мирового жюри торжественно вручил мне билет до Нью-Йорка и кипу бумаг.
— Это рекомендации по спасению Америки. Подготовлены самыми гениальными аналитиками Земли, самыми блистательными мозгами человечества! К ознакомлению обязательны.
Я — человек культурный: бумаги опустил в мусорный бак, выйдя на улицу. Голова на плечах, сотый калибр на бедре, чего еще надо для спасения Америки?
Кто-то дышал за моей спиной… Когда этот «кто-то», после моего приема, выбрался из-под обломков витрины, я с трудом узнал его физиономию. Резервный отряд, зовут Васькес. У русских с кубинцами давняя дружба.
— Ох, здравствуй, Ванья! — Бедолага пытался улыбнуться. Ничего, не будет подкрадываться к бойцу первого отряда. — Я только хотел сообщить, что лечу с тобой, Ванья. Вот мандат Мирового жюри.
Обрывки бумаг полетели на обломки.
— Зачем ты так, Ванья?
— Я работаю один.
— Знаю, к чему тебе напарник… Но эти янки-коммунисты у нас, кубинцев, в печенках сидят. Возьми, а? Ведь и я был косагром…
«Был». Так вот почему у него глаза больной собаки! Косагр умирает дважды: первая смерть — отставка, и для нее есть только две уважительные причины: провал задания или…
— Да, Ванья, я женился.
— Вот как? Поздравляю.
Все-таки виной свадьба, эта первая смерть настоящего мужчины. Я отвел взгляд от глупца, обменявшего все дороги галактики на юбку. Жалкое зрелище!
— Так возьмешь, Ванья?
Русскую совесть давно терзает историческая вина перед кубинцами за перехваченный под самым их носом штатовский рынок автомобилей. И не по-русски — добивать мертвяка. Я протянул ему руку…
В порту Васькес бодро двинулся к нью-йоркскому аэропрыгу. Но у кубинца были явные нелады с математикой. Да, мы летим вышибать коммунистическую дурь из голов янки, но их — миллиард. Миллиард! За месяц я просто физически не успею обработать каждую красную американскую морду. Поэтому, хмыкнув, я повернул к «Рюриковичу», пятизвездочному космическому крейсеру. Прививку от коммунизма нам могли дать только звезды.
Поднимаясь по трапу крейсера, я и в мыслях не держал, что ничтожное задание Мирового жюри смертельно. Заяви мне такую глупость сам Создатель, да я бы расхохотался ему в лицо!
Разобраться с таргонскими сатрапами. Уничтожить иерархов планеты Зерок. Разгромить банды Лыс из Астероидного леса. Добыть крылья бога-дракона Ван-Вейша… Грандиозные планы бередили мою душу. А всего пуще — неподъемный даже для космических агрессоров прошлого подвиг: пройти Дальние Миры. Сбросить с плеч ярмо тысячелетий, исполнить мечту всей моей жизни и проломить-таки невиданный путь. Дальние Миры…
⠀⠀
Дед замолчал, уставился куда-то невидящим взглядом — будто в догорающий камин засмотрелся.
Неужели мой великий дед не справился с дохлым американским коммунизмом? Что, его одолели эти краснокожие янки?.. Мы с пацанами готовы были лопнуть от нетерпения, но на лужайке перед домом звенела тишина. Вон, у нашего соседа, чемпиона по боксу, до сих пор щека дергается, как поплавок. Почему? А ты не хмыкай, когда дедушка о Дальних Мирах вспоминает.
Камин потух…
⠀⠀
Васькес заволновался, когда «Рюрикович» вынырнул в Плеядах.
— Я думал, наше задание в Нью-Йорке.
— Ты не ошибся.
— А что мы делаем в космосе?
— Мог бы догадаться. Ищем планету победившего коммунизма.
— Божье мой! Неужели такая есть во Вселенной?
Пришлось поведать побледневшему до синевы креолу древнюю легенду о «Флаурмее».
Тыщу лет тому назад, когда на мир обрушилась безжалостная напасть русской конкуренции, отряд калифорнийцев отчалил к звездам, дабы навеки избегнуть этого дьявольского изобретения и там, в неведомых мирах, воссоздать земной рай. Назывался их корабль «Флаурмей». С той поры и бродят по галактике легенды о чудной планете, где построен стопроцентный американский коммунизм.
— Наша задача — отыскать эту планетку. Понял, Васькес?
Напарник кивнул, но в его глазах надолго остекленел вопрос: на хрена мне, кубинцу, еще и калифорнийский коммунизм?.. На хрена? Ничего, пусть подумает.
Затри недели мы пропахали весь треугольник Электра — Ас-теропа — Майя, где, по слухам, скрывалась красная планета, но коммунизм по дороге не попадался. «Косагр не может не выполнить задания». Эта чеканная строка боевого устава все чаще гремела в моей голове. Нервничал и ничего не понимающий напарник. Пришлось обратиться к тонкостям теории.
— Что есть коммунизм, Васькес? Это заразная социальная чумка. И прививку от нее мы сыщем только в пораженном ею же организме. Конечно, ты скажешь, и теоретически будешь прав, что проще уничтожить Америку, но…
Тут теорию прервал возопивший благим матом кубинец:
— Божье мой, Ванья, взгляни на экран! Вот он, комьюнизм!
Точно. Планета была в форме куба…
Да, пацаны. Отправляясь в земной рай, я взял самый большой калибр. И еще кое-что.
Пахло на планете неважно. Но ни заводов, ни дорог, только стальные пирамиды были видны вдоль горизонта. И маленький городок, красневший крышами в долине. Один на всю планету.
Где же коммунизм?
Лишь увидев первого колониста, я перевел дух. Это был ковбой без лошади. В черной шляпе, стройный, он палил из кольта по бутылкам. Мальчишка!.. Потом — рыбак, который удил в оранжевой реке.
— Как улов, браток?
Заржав, мужик посмотрел на меня с восхищением. Да, при коммунизме прослыть остряком — раз плюнуть.
— Ну ты даешь! Хлебни-ка, детина, — протянул бутылку рыбак, — сам гнал!
— Спасибо.
— Как знаешь. Да хранит тебя робог! — И он почему-то указал пальцем под землю.
Мне некогда было точить лясы с безумным мужиком: задание торопило. И тут я увидел ее.
Пацаны, когда-нибудь вы поймете меня. Это была настоящая женщина, а не нынешний суповой набор в брючках. Стоя на пригорке ко мне спиной, она малевала картину. Я не мог разглядеть цвет ее волос — столь крут был подъем.
— Превосходно!
Дама не испугалась. Здесь люди не боялись людей.
— Вам нравится?
— Очень.
— Я имею в виду картину, — уточнила она.
Пришлось отвести взгляд от ослепительной блондинки и уставиться на мольберт. Ну, нежная мазня.
— Как вам сказать… Для женщины — гениально.
— Понятно, — она могла не только улыбаться, — вы заурядный женоненавистник!
— Не припомню, чтобы обо мне мог так сказать хоть один человек. Из носящих юбку.
— Тогда в чем дело?
— Видите ли, в женщине, занимающейся искусством, всегда есть что-то жалкое.
Фыркнув, она вырвала из моих рук мольберт и обожгла взглядом. Этот взгляд обещал реванш. И меня аж в жар бросило от предвкушения этого реванша.
Надо ли говорить, с какой грацией блондинка спустилась с холмика? Задуманное ей удалось вполне. Убедившись, что я гляжу ей вслед, свистнула. И я, дурачок, тут же сорвался с места.
— Бегу, Джейн!
Да, ее звали Джейн. Спускаясь, она старательно не смотрела в мою сторону, феминистка…
Дед замолчал — опять в свой камин уставился. Только посасывал давно потухшую ферцингорейку.
Распахнулась дверь. Выскочившая на крыльцо бабка принялась лупить скалкой по диффузной пси-антенне. Бабушка обожала сериал «Похищение белокурой арверонки».
— Неделю прошу отремонтировать, но в этом доме нет мужчин!
В мою сторону не смотрела: взрослый человек, а всерьез дуется из-за какой-то древней, трехсотлетней посудины.
Очередной удар чуть не снес бетонное основание пси-диффузки. Дверь захлопнулась.
Первым перестал изображать поваленную статую Колька, самый смелый из нас.
— А что такое феминизм, дедушка?
— Феминизм, Колька, это социализм дурнушек — самая страшная американская зараза. — Дед осмотрел свой кулак, габаритами с коробку от видеокуба. — Русским дамочкам иногда еще удается вправить иммунитет, но не американкам. Тут чистая медицина начинается. Маниакальное воспаление мозжечка, и все такое. Жуть. А я, честно скажу, не силен в медицине.
Дедушка раскочегарил трубку, а в моей голове искрой проскочила удивительная догадка: вовсе не по американским коммунистам скорбит он сегодня! Пока я поражался собственному интеллекту, мой старик продолжил.
⠀⠀
⠀⠀
Дурацкая, доложу вам, попалась планетка. Деревья пластмассовые, трава из капрона, а где газон износился — каблуки звенели по металлу. В городке ни банка, ни тюрьмы, ни аптеки, ни телефонов. В общем, рай. Вывеску нашел одну-единственную: «Салун "Мэрия"». Конечно, никто и никогда не сыщет в галактике города без мэрии и салуна, но чтобы совместить городское управление с кабаком? Не силен я в американском самоуправлении, но здесь явно была его высшая точка.
К вечеру все там и собрались. Колонисты называли Джейн мэром. Она хлопотала за стойкой. Белокурые волосы, клетчатая мужская рубашка, плотно сидящая, как на мраморной Венере, юбка. Красавица! Она и не думала играть в незамечалки. Усадила рядом, поднесла стаканчик, улыбнулась. От ее удивительной улыбки, как от хорошей музыки, почему-то становилось жалко себя.
Вдруг на глаза попался сидевший в кресле старик. У него были явные нелады с ногами. Вот то, что мне надо! Я взял у Джейн клетчатый плед и задрапировал больного ниже пояса. Тот не возражал. Здесь никто не умел спорить. Почти.
Старик и поведал мне историю превращения планеты в аквариум. Все началось с умника, давшего роботам мозги. Колонисты сначала торжествовали: пусть железные чурки строят нам коммунизм, а мы не будем ни пахать, ни сеять — лишь срывать плоды с щедрого кибернетического древа. Взвалим обузу на стальные плечи!.. И роботы делали всё. Пока не изобрели механизм воспроизводства и не заполонили собою недра планеты, не перестроили ее в куб и не засадили своих создателей в аквариум. Так они стали для людей робогами…
Запомните, мальчишки! Никогда и никому не отдавайте нашу тяжкую мужскую ношу работы и воспроизводства!.. Ладно, продолжаю.
Сказав это, проницательный старик заулыбался:
— Не думай, Ваня, есть вещь, которую мы делаем своими руками. Мы пошли против самих робогов! Поначалу робоги ломали наши изделия, но мы их собирали снова и снова. И мы победили, Ваня. Смотри!
И тут же кто-то из посетителей салуна вскочил и распахнул створки шкафа в углу.
Побери меня Большая Комиссия! Никогда не видел такого разнообразия унитазных бачков. Инкрустированные, под малахит, из чистого золота. Проклинал бы себя всю жизнь, если бы в тот миг не выразил полного восхищения.
— Уверен, что в будущем робоги позволят нам делать и унитазы! Только не дожить мне до великого дня. — И по небритой щеке скатилась слеза. — Увы, Ванечка, недолго мне любоваться этой красотой. Вывих ноги — при коммунизме это смертельно. Да, раньше у нас хоть были специальные учреждения, где человека готовили к встрече со смертью, где каждый мог спокойно умереть. Больницами назывались. А теперь больных просто…
Старик поник. Остальные потупились.
И вдруг запахло машинным маслом. Стена с лязгом откатилась в сторону. Повалил кирпичный дым. Пол задрожал под грохочущими шагами. Гремя ржавыми крыльями, из провала выскочила хваткая парочка робогов, под четыре метра каждый. Ухватили крючьями кресло и поволокли жертву в механическую преисподнюю. Старик закатил очи горе. Остальные глаза опустили. Я поднялся.
— Ваня, не надо! — закричала Джейн, но мы уже сцепились. Первый робог развалился сразу, зато второй… Напряженным мускулом пришлось объяснить: рыбка ему попалась не по зубам, а если по зубам, то кастетом.
Робог рухнул. Я вышвырнул металлолом, задвинул стену, вправил старику ногу, а Джейн, раскрасневшаяся, строгая, наладила тем временем выход на улицу. Как ловко она управлялась с этими баранами, я не мог налюбоваться! Любовался, и с тройкой напавших робогов разобрался машинально. Да, сотый калибр — удивительное оружие.
Дальше? На организацию бучи против господства робогов оставались секунды. Планета уже получила сигнал: в ее аквариуме завелась чересчур боевая рыбка. И для революции здесь было лишь одно подходящее место.
Рука на сканфере, унитазный бачок за спиной — к патриотической речи все готово. Но чем пронять сердца американцев?
Воздел бумажку в миллиард долларов. Ноль эмоций! Напомнил: ваши славные предки делали лучшие в мире автомобили, компьютеры и унитазные бачки. Они продавали хлеб самой России. Ничего!
— Проснись, американец! За тебя работает масломазый. Тобой помыкает баба. За мной, и мы перекуем куб на шар!
Никто не расправил плечи.
Тогда я смело бросился в историю:
— Мужики, вспомним великую дату — Четвертое июля!
Клоун на кладбище — так я выглядел. Только один в толпе, рыжий, заухмылялся.
— Эй, рыжий, в твоей душе не погибла гордость за славный день?
— Еще какой! — Рыжий расплылся до ушей и, придвинувшись ко мне, зашептал в ухо: — Не пойму, Вань, как ты узнал, что четвертого июля я попробовал сразу с тремя… Ну, ты понимаешь?
Я с отвращением слушал, а сам наблюдал, как батальон рогатых роботов надвигался на городок.
Оставалось взять последний аккорд.
— Эй ты, сопляк! — ткнул я пальцем в давешнего знакомца-ковбоя. — Быстро ко мне!
Красавчик сделал пару шагов и остановился. Ошметки мужской гордости!.. Я отстегнул сканфер и стал обзывать парня последними словами. Что ж, ковбой был великолепен. Точеная фигура, пальцы играют по бедру, скрип зубов, вот только губы дрожат. До чего пал американский герой — он не мог пристрелить безоружного человека. Пришлось выложить каре.
— Гляди, Джейн, чего стоит твой сосунок!
Выпад змеи, блеск молнии — все слилось в одно движение. Мастерский выстрел, но я успел сместиться всего-то метров на пять, зато с каким грохотом, в плеске воды, в брызгах осколков, посыпался унитазный бачок!
Всё. Какой там бунт против роботов? Под коммунизмом здешние мужики выродились в ничто…
Провожала меня Джейн.
С неба нас атаковали стальнокрылы. Бешено кидались шестикрышники. Я палил от души. На углы горизонта выдвигались боевые машины роботов. Планета бралась за дело всерьез.
— Осторожно, Ваня!
Мы взбежали на пригорок, за которым был спрятан мой космический бот. Светило закатилось за левый угол горизонта, и сразу стемнело. Мне лететь, а я все не мог налюбоваться ладной, крепкой фигуркой Джейн. Нет, такая не для калифорнийских большевиков!
— Джейн, милая! — Расстреляв тройку титанозавров, я ткнул дымящимся стволом в знакомую звездочку: — Смотри, этот огонек — Солнце. Самая прекрасная звезда галактики, Джейн! Там твоя планета и твоя родина. Другого такого шанса не будет — полетели вместе.
— Я боюсь, Ваня. Мне так спокойно живется при коммунизме. Здесь так хорошо мечтать, рисовать картины…
Ревели шестикрышники, бесновались и швырялись плазмой огнепалы, а я все пытался докричаться:
— Ты живая женщина, Джейн! Брось свои пейзажики, этот выморочный, фантастический мир. Счастье женщины на Земле. Там желтые поля, зеленые луга, голубые реки. Там настоящая жизнь, работа. Там есть больницы, Джейн! Ну, летим? Джейн, решайся!
— А замуж возьмешь?
Ого! Быстрота реакции явно моя.
— Это исключено. Женитьба погубит мою карьеру.
— Тогда, Ваня, лети-ка на Землю сам.
— Джейн!
— Ваня!
Она заплакала. Белокурые волосы разметались по моему плечу. И тут я впервые в жизни вздрогнул. Звезды стали гаснуть. Конструкция планетарных масштабов поднялась над горизонтом и сворачивала небо в трубочку.
— Весь мир мне не нужен без тебя, Ваня.
— Ну не могу я жениться!
— Тогда прощай.
Планетарная челюсть захлопывалась. Скатывались последние песчинки судьбы. А я смотрел в сверкающие звездами глаза Джейн и терзался выбором. Весь мир, с его славой, дорогами и подвигами или лучшая женщина этого мира? Дальние Миры или пеленки? Быть или жениться на американке? И нет ни секунды на раздумья! Ну почему человек никогда не готов к такому выбору?
Джейн прижалась к моей груди изо всех сил. Так прощаются навек…
⠀⠀
Мы с пацанами переглянулись и дружно уставились на деда. Хоть бы хны! Чистит веточкой ферцингорейку да знай себе в усы ухмыляется. Уж не рехнулся ли? Рассказ закончить и то толком не сумел. Странно. Не похоже на деда. Он у меня ничего, крепенький. А с годами даже умней становится. Вообще я заметил, что за последнее время все мои предки здорово прибавили в интеллекте. Кроме отца, конечно.
— Дед, и ты не смог победить коммунизм?
Это Колька переборщил: дедушка побагровел на глазах.
— Не болтай чепуху. Лучше запомни раз и навсегда: российский косагр не может не выполнить задания!
— А Штаты?
— Ха, Штаты! Я не зря зажигал все лампочки. На обратном пути мы с Васькесом смонтировали шикарный фильм. Когда миллионы янки увидели ковбоя, крушащего из кольта унитазный бачок, то тронулись все сейсмографы мира. Америка хохотала как сумасшедшая. С коммунизмом в ней было покончено навсегда.
— А Джейн ты взял на Землю?
Да, Кольке, к его смелости, еще бы кое-чего добавить.
— Хватит вам лясы точить. Ужинать бегом!
Это на крыльце показалась белая как лунь бабушка Женя и подмигнула любимому внуку. То есть мне. Простила! И тут я все-все понял. Словно в голове лампочка зажглась. И, вскакивая с травы, настоящей, не капроновой, и взлетая на крыльцо, я точно-преточно знал: самый любимый человек сейчас обнимет меня и улыбнется своей удивительной, волшебной улыбкой. Улыбкой ценой в мир!
Последним поднялся дед.
⠀⠀
Полный текст
Прежде всего хочу предупредить, что я, как и все другие, понятия не имею о местопребывании профессора Артура Барнхауза. Он исчез полтора года тому назад, и я не получал от него никаких известий, кроме короткой и весьма загадочной записки, которую я нашел в сочельник у себя в почтовом ящике.
Добавлю, что, если читатели этих строк надеются сами овладеть так называемым «эффектом Барнхауза», их ждет разочарование. Если бы я мог и хотел раскрыть этот секрет, я бы, конечно, был не простым преподавателем психологии, а кем-нибудь поважнее.
⠀⠀
Меня уговорили написать этот отчет, так как я работал ассистентом у профессора Барнхауза и первый узнал о его потрясающем открытии. Но пока я был студентом, он ни разу не говорил со мной о том, как можно высвободить энергию мысли и управлять ею по своему желанию. Эти сведения он не хотел доверять ни одному человеку.
Кстати, должен заметить, что термин «эффект Барнхауза» выдумали газетчики и сам профессор Барнхауз никогда его не употреблял. Он назвал это явление «психодинамизмом» или «силой мысли».
Вряд ли есть на свете хоть один цивилизованный человек, которого надо убеждать, что такая сила существует. Ее разрушительная мощь хорошо известна во всех столицах мира. Должно быть, человечество уже давно догадывалось о ее существовании. Все знают, что некоторым людям особенно везет в тех играх, где приходится иметь дело с неодушевленными предметами — например, бросать кости. Профессор Барнхауз открыл, что всякое «везение» вполне измеримая сила и что у него самого эта сила воздействия на предметы достигла невероятных» размеров.
По моим расчетам, сила профессора Барнхауза к тому времени, когда он ушел в подполье, была примерно в пятьдесят пять раз больше, чем сила атомной бомбы, сброшенной на Нагасаки. Он вовсе не хвастался, когда сказал генералу Хонесу Баркеру накануне операции «Мозговой штурм»:
— Вот сейчас, не вставая из-за стола, я, пожалуй, могу стереть с лица земли все что угодно, от Джо Луиса до Великой Китайской стены.
Понятно, что многие считают, будто профессор Барнхауз ниспослан нам свыше. Первая церковь Барнхауза в Лос-Анджелесе насчитывает многие тысячи прихожан. Но он ни телом, ни духом не похож на святого. Человек, который взял на себя всеобщее разоружение, холост, ниже среднего роста, полноват и склонен к сидячему образу жизни. Его ПИ (показатель интеллекта) — 143. Уровень вполне приличный, но ничего из ряда вон выходящего. Он, конечно, не бессмертен, но пока что вполне здоров и собирается справлять свое сорокалетие. Если ему сейчас и приходится жить в одиночестве, это вряд ли его особенно беспокоит. Когда я с ним работал, он был очень тихий и застенчивый человек и явно предпочитал книги и музыку обществу своих коллег.
Ничего сверхъестественного ни в нем самом, ни в его способностях нет. Его психодинамические излучения подчиняются многим физическим законам, так же как и радиоволны. Все, наверное, слышали в своих радиоприемниках оглушительный треск от «статического поля Барнхауза». Солнечные пятна и возмущения в ионосфере также влияют на эти излучения.
Но все же они в некоторых отношениях существенно отличаются от обычных радиоволн. По желанию профессора вся энергия психодинамизма может быть сосредоточена в любой точке, и сила воздействия не зависит от расстояния. Таким образом, психодинамизм имеет бесспорное преимущество перед бактериями или атомными бомбами, не говоря уже о том, что его применение не требует никаких затрат: профессор может избирательно воздействовать на личности или объекты, угрожающие обществу, вместо того чтобы истреблять целые народы во имя сохранения международного равновесия.
Генерал Хонес Баркер заявил Комитету национальной обороны: «Пока мы не отыщем Барнхауза, защиты от „эффекта Барнхауза“ не существует».
Попытки «заглушить» или экранировать излучения провалились. Премьер Слезак мог бы и не расходовать такие баснословные суммы на «барнхаузоустойчивое» убежище. Почти четырехметровая толщина свинцового перекрытия не помешала профессору Барнхаузу дважды сбить его с ног, когда он там отсиживался.
Начались разговоры о том, что необходимо разыскать людей, в которых таится та же самая сила. Сенатор Уоррен Фоуст потребовал ассигнований на эту работу и провозгласил новый лозунг: «Кто владеет „эффектом Барнхауза“, владеет миром!» Комиссар Кропотник высказался примерно в том же духе, и началась новая дорогостоящая гонка вооружений, только с особым уклоном.
Каждое правительство носится теперь со своими лучшими игроками в кости, как будто они физики-атомщики. Возможно, что на Земле, кроме меня, найдется сотни две одаренных психодинамистов. Но, не владея техникой профессора, они так и останутся всего-навсего удачливыми игроками в кости. Даже зная секрет, они превратятся в опасное оружие не раньше чем через десять лет. Как раз такой срок понадобился и самому профессору. Так что «эффектом Барнхауза» пока что владеет — и надолго — только сам Барнхауз.
⠀⠀
Считается, что эпоха Барнхауза наступила примерно полтора года назад, в тот день, когда была назначена операция «Мозговой штурм». Именно тогда психодинамизм приобрел политическое значение. Но на самом деле это явление было открыто в мае 1942 года, когда профессор отказался от специального назначения и записался рядовым в артиллерию. Психодинамизм был открыт так же случайно, как рентгеновы лучи или вулканизация резины.
Время от времени товарищи по казарме звали рядового Барнхауза перекинуться в кости. Он никогда не играл в азартные игры, и обычно ему удавалось отвертеться. Но как-то вечером он сел играть просто из вежливости. Этот факт можно назвать катастрофой или чудом — все зависит от точки зрения на то, что сейчас происходит в мире.
«Выбрось-ка семерку, папаша!» — сказал кто-то. И «папаша» выбросил семерку десять раз кряду, так что обчистил всех до единого.[94] Потом он вернулся на свою койку и из любви к математике вычислил вероятность такого совпадения на обороте счета из прачечной. Оказалось, что получается один шанс из десяти миллионов. Это его озадачило, и он попросил кости у соседа. Он снова попробовал выбросить семерку, но на этот раз ничего не вышло. Тогда он немного полежал, а потом опять стал бросать кости. И снова выбросил семерку десять раз подряд.
Другой на его месте присвистнул бы и отмахнулся от этого чуда. А профессор стал размышлять, при каких обстоятельствах ему оба раза так повезло. И он нашел единственный общий фактор: и в том и в другом случае как раз перед самым броском в его мозгу промелькнула одна и та же мысль. Именно эта мысль таким образом организовала мозговые клетки, что мозг профессора стал самым мощным оружием на Земле.
Первый уважительный отзыв о психодинамизме профессор услышал от соседа по койке. «Здорово бьешь, папаша, не хуже игрушечного пугача!» — сказал он, и эта явная недооценка, наверно, вызвала бы кривые улыбки у всех горе-демагогов мира. Да, профессор Барнхауз и вправду здорово бил. Хотя кости, послушные его воле, весили всего несколько граммов, так что сила, двигавшая ими, была минимальной, но самый факт существования такой силы мог перевернуть весь земной шар.
Он не сообщил о своем открытии из профессиональной осторожности. Ему нужно было получить новые данные, которые легли бы в основу теории. Впоследствии, когда сбросили бомбу на Хиросиму, страх заставил его молчать. Но никогда его эксперименты не были «буржуазным заговором против истинной демократии мира», как выразился премьер Слезак. Профессор даже не знал, к чему они приведут.
Со временем он открыл еще одно поразительное свойство психодинамизма: его сила возрастала от упражнений. Через шесть месяцев он мог воздействовать на кости, которыми играли на другом конце казармы: а когда он демобилизовался в 1945-м, от одного его взгляда из печных труб на расстоянии трех миль сыпались кирпичи.
Совершенно бессмысленно обвинять профессора Барнхауза в том, что он мог бы шутя выиграть последнюю войну и просто не захотел этим заниматься. К концу войны он обладал всего лишь силой и дальнобойностью 37-миллиметрового орудия — никак не больше. Его психодинамическая мощность превысила мощность мелкокалиберного вооружения только после того, как он, демобилизовавшись, вернулся в Вайандотт-колледж.
⠀⠀
Я поступил в аспирантуру два года спустя после возвращения профессора. Совершенно случайно его назначили моим руководителем по теме. Я был очень огорчен этим назначением, потому что в глазах преподавателей и студентов профессор был довольно нелепой фигурой. Он пропускал занятия и сбивался во время лекций. По правде говоря, к тому времени его чудачества из смешных превратились в невыносимые.
«Мы только временно прикрепляем вас к Барнхаузу, — сказал мне декан факультета. Он был смущен и как будто старался оправдаться. — Барнхауз — блестящий ум, поверьте. Это не сразу видно, особенно теперь, после его возвращения, но до войны его работа принесла известность нашему маленькому институту».
Но сплетни сплетнями, а то, что я увидел собственными глазами, когда впервые вошел в лабораторию профессора, напугало меня еще больше. Везде лежал толстый слой пыли; ни к книгам, ни к приборам никто не прикасался месяцами. Профессор дремал за столом. О какой-то деятельности говорили лишь три пепельницы, ножницы и свежая газета с вырезками на первой странице.
Он поднял голову и взглянул на меня мутными от усталости глазами.
— Привет, — сказал он. — Ночами не сплю, не высыпаюсь. — Он зажег сигарету, руки у него немного дрожали. — Это вам я должен помочь с диссертацией?
— Да, сэр, — сказал я. За эти несколько минут мои сомнения переросли в тревогу.
— Сражались в Европе? — спросил он.
— Да, сэр.
— Там ведь кое-где камня на камне не осталось, а? — Он помрачнел. — Понравилось на войне?
— Нет, сэр.
— Как по-вашему, скоро опять будет война?
— Похоже на то, сэр.
— И никак нельзя помешать?
Я пожал плечами:
— Кажется, дело безнадежное.
Он пристально посмотрел на меня.
— Слыхали о международных соглашениях, об ООН и так далее?
— Только то, что пишут в газетах.
— И я тоже, — вздохнул он. Потом показал мне толстую папку с вырезками.
— Я никогда не обращал внимания на международные отношения. А теперь я их изучаю так же, как крыс в лабиринтах. И все говорят мне одно и то же: «Безнадежное дело…»
— Разве что произойдет чудо, — начал я.
— Верите в чудеса? — быстро спросил профессор. Он выудил из кармана пару игральных костей и сказал: — Попробую выбросить двойки.
Он выбросил двойки три раза подряд.
— Вероятность — один шанс из сорока семи тысяч. Вот вам чудо.
Он просиял на мгновение, а потом оборвал разговор — оказалось, что у него лекция, которая должна была начаться десять минут назад.
Он не торопился открывать мне свою тайну и больше не упоминал о фокусе с игральными костями. Я решил, что кости были со свинцом, и совсем об этом позабыл. Он дал мне задание наблюдать, как крысы-самцы перебегают через металлические пластины, находящиеся под током, чтобы добраться до кормушки или до самки. Эти эксперименты были закончены еще в тридцатых годах и не нуждались в проверке. Но мало того, что я возился с бессмысленной работой, — профессор еще допекал меня неожиданными вопросами: «Думаете, стоило бросать бомбу на Хиросиму?» или «Как по-вашему, любое научное открытие идет на пользу человечеству?».
Но вскоре мои огорчения кончились.
— Дайте бедным животным передохнуть, — сказал мне профессор однажды утром. (Я работал у него всего месяц.) — Вы могли бы помочь мне решить более интересную проблему — а именно: в своем ли я уме.
Я рассадил крыс по клеткам.
— Это очень просто, — негромко объяснил он. — Смотрите на чернильницу на моем столе. Если с ней ничего не произойдет, скажите мне сразу, и я пойду потихоньку — и со спокойной душой, поверьте, — в ближайший сумасшедший дом.
Я робко кивнул.
Он запер дверь лаборатории и задернул шторы, так что мы на время очутились в полутьме.
— Я знаю, что я странный человек, — сказал он. — Я боюсь самого себя, отсюда и все странности.
— По-моему, вы немного эксцентричны, но вовсе не…
— Если с этой чернильницей ничего не случится, то можете считать, что я окончательно рехнулся, — перебил он меня, включая свет. Он прищурился. — Чтобы вы поняли, какой я псих, я вам скажу, о чем я думал в бессонные ночи. Я думал: а вдруг я смогу дать каждому народу все, что ему нужно, и навсегда покончить с войнами? Может быть, я сумею прокладывать дороги в джунглях, орошать пустыни, буду воздвигать плотины за одну ночь.
— Да, сэр.
— Смотрите на чернильницу!
Борясь со страхом, я послушно уставился на чернильницу. Казалось, от нее исходило тонкое жужжание; потом она начала угрожающе вибрировать и вдруг запрыгала по столу, описывая круги. Остановилась, опять зажужжала, потом раскалилась докрасна и, вспыхнув сине-зеленым огнем, разлетелась на куски.
Должно быть, у меня волосы встали дыбом. Профессор тихонько рассмеялся. Мне наконец удалось вымолвить:
— Магниты?
— Если бы это были магниты! — пробормотал профессор. Тут он и рассказал мне о психодинамизме. Он знал только одно: что такая сила существует. Объяснить ее он не мог.
— Она во мне, и только во мне, — вот что ужасно.
— Это скорее поразительно и чудесно! — сказал я.
— Если бы я только и умел, что показывать танцующие чернильницы, я радовался бы от души. — Он поежился. — Но я не игрушечный пистолетик, мой мальчик. Если хотите, проедемся за город, и я вам все объясню.
Он рассказал мне о скалах, стертых в порошок, о поверженных дубах, о пустых сараях, начисто снесенных в радиусе пятидесяти миль от нашего поселка.
— Я просто сидел здесь, на месте, просто думал — и думал даже не очень напряженно. — Он нервно поскреб в затылке. — Я никогда не решался по-настоящему сосредоточиться — боялся натворить бед. Сейчас я дошел до того, что стоит мне только захотеть — и все летит к чертям.
Наступило неловкое молчание.
— Еще несколько дней назад я считал, что мою тайну необходимо сохранить: страшно подумать, как могут использовать эту силу, — продолжал он. — А теперь я понимаю, что не имею на это права, так же как никто не имеет права хранить атомную бомбу.
Он порылся в куче бумаг.
— По-моему, здесь сказано все, что нужно. — Он протянул мне черновик письма к государственному секретарю.
— Что из этого выйдет, я совершено себе не представляю, — сказал профессор.
⠀⠀
И вот начался непрерывный трехмесячный кошмар. Днем и ночью политические деятели и военные тузы приезжали смотреть профессорские фокусы.
Через пять дней после отправки письма нас перебросили в старинный особняк под Шарлотсвилем, в штате Виргиния. Мы жили за колючей проволокой под охраной двадцати солдат и носили название «Проект Доброй воли» под грифом «Совершенно секретно».
Для компании к нам были приставлены генерал Хонес Баркер и государственный чиновник Уильям К. Катрелл. Когда профессор распространялся о мире во всем мире и о всеобщем благоденствии, они с вежливой улыбочкой начинали говорить о практических мерах и о необходимости учитывать реальные факторы. После нескольких недель такой обработки профессор из мягкого и терпеливого человека превратился в закоренелого упрямца.
Сначала он не соглашался выдать те мысли, которые превратили его мозг в психодинамический излучатель. Но Катрелл и Баркер так к нему приставали, что он пошел на попятный. Раньше он говорил, что эти сведения можно просто передать устно. Потом он стал утверждать, что для этого потребуется подробный письменный отчет. А однажды за обедом, сразу после того, как генерал Хонес Баркер огласил секретные инструкции по операции «Мозговой штурм», профессор вдруг заявил:
— На подготовку отчета понадобится по крайней мере пять лет. — Он сердито уставился на генерала. — А может, и все двадцать.
Это заявление могло бы всех обескуражить, если бы не радостное предвкушение операции «Мозговой штурм». У генерала было предпраздничное настроение.
— В этот самый момент корабли-мишени подходят к Каролинским островам, — восторженно провозгласил он. — Целых сто двадцать судов! Одновременно в Мехико подготавливают десять «фау-2» и снаряжают пятьдесят реактивных бомбардировщиков с радиоуправлением для учебной атаки на Алеутские острова. Вы только подумайте!
Он радостно репетировал инструкции:
— Ровно в одиннадцать ноль-ноль в следующую среду, профессор, я даю вам приказ сосредоточиться, и вы начинаете изо всех сил думать, стараясь потопить корабли, взорвать «фау-2» в воздухе и сбить бомбардировщики, пока они не долетели до цели! Сумеете, а?
Профессор посерел и закрыл глаза.
— Я уже говорил вам, мой друг, что сам не знаю, на что я способен. — И он огорченно добавил: — А эту операцию «Мозговой штурм», которую вы даже не обсудили со мной, я считаю ребячеством, и притом несообразно дорогостоящим.
Генерал Баркер напыжился.
— Сэр, — произнес он, — ваша специальность — психология, и я не пытаюсь давать вам советы в этой области. А мое дело — защита отечества. У меня за плечами тридцать лет безупречной службы, и я попросил бы вас не критиковать мои установки.
Профессор обратился к мистеру Катреллу.
— Послушайте, — сказал он умоляюще, — ведь мы же стараемся избавиться от войны и военщины! Как хорошо было бы попробовать перегнать облака туда, где сейчас засуха, — такие вещи гораздо нагляднее, да и мне было бы легче. Конечно, я совсем не разбираюсь в международной политике, но все же вряд ли кто-нибудь захочет драться, если всего будет вдоволь. Мистер Катрелл, я бы с удовольствием заставлял генераторы работать без воды и угля, орошал бы пустыни и все такое. Знаете, вы могли бы подсчитать, в чем нуждается каждая страна, и я обеспечу им всем полное процветание-это не будет стоить ни пенса американским налогоплательщикам.
— Неукоснительная бдительность — вот цена свободы, — многозначительно произнес генерал.
Мистер Катрелл взглянул на генерала с легкой неприязнью.
— К сожалению, генерал по-своему прав, — сказал он. — Как я хотел бы, чтобы мир был способен принять ваши идеалы, но он просто к этому не готов. Мы окружены не братьями, а врагами. Мы находимся на грани войны не потому, что не хватает еды или энергии: идет борьба за власть. Кто будет владеть миром — мы или они?
Профессор сумрачно кивнул и встал из-за стола.
— Прошу прощения, джентльмены. В конце концов кому, как не вам, знать, что нужно нашей стране. Я готов выполнить все ваши указания. — Он обернулся ко мне. — Не забудьте завести засекреченные часы и выпустить номенклатурную кошку, — проворчал он и пошел вверх по лестнице в свою спальню.
⠀⠀
Из соображений национальной безопасности операция «Мозговой штурм» проводилась втайне от американских граждан, на которых легли все расходы. Наблюдатели, технический персонал и военные, привлеченные к работе, знали, что предстоят испытания, но о том, что именно будут испытывать, они не имели ни малейшего представления. Об этом знали только тридцать семь главных участников, в том числе и я.
В Виргинии день операции «Мозговой штурм» выдался очень холодным. В камине трещали огромные поленья, и отблески пламени отражались в полированном металле сейфов, расставленных вдоль стен гостиной. От прелестной старинной обстановки осталась только двухместная козетка, вытащенная на середину комнаты, прямо против экранов трех телевизионных установок. Для остальных десяти человек, которым позволили присутствовать, принесли длинную скамью. На экранах — слева направо — была видна пустыня — цель боевых ракет, корабли, назначенные на роль морских свинок, и тот участок неба, где должна была появиться ревущая стая радиоуправляемых бомбардировщиков.
За девяносто минут до назначенного часа по радио поступили сообщения, что ракеты приведены в боевую готовность, корабли-наблюдатели отошли на безопасную дистанцию и бомбардировщики легли на заданный курс. Немногочисленные зрители в Виргинии расселись на скамье согласно чину, много курили и почти не разговаривали. Профессор Барнхауз оставался в своей спальне. Генерал Баркер носился по дому, как хозяйка, которой нужно приготовить праздничный обед на двадцать персон.
За десять минут до начала эксперимента генерал вошел в комнату, заботливо пропустив вперед профессора. Профессор был одет по-домашнему: теннисные туфли, серые шерстяные брюки, синий свитер и белая рубашка с отложным воротничком. Они сели рядышком на старинную козетку. Генерал вспотел от напряжения, а профессор был бодр и весел. Он взглянул на экран, закурил сигарету и откинулся на спинку диванчика.
— Вижу бомбардировщики! — крикнул наблюдатель с Алеутских островов.
— Ракеты стартовали! — проревел радист в Нью-Мехико.
Мы все сразу взглянули на большие электрические часы над камином, а профессор с улыбкой на лице продолжал созерцать телеэкраны. Генерал глухим голосом отсчитывал секунды:
— Пять… четыре… три… два… один… СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ!
Профессор Барнхауз закрыл глаза, сжал губы и стал поглаживать пальцами виски. Так он сидел около минуты. Изображения на телевизорах запрыгали, статическое поле Барнхауза заглушило радиосигналы. Профессор вздохнул, открыл глаза и удовлетворенно улыбнулся.
— Вы сделали все, что могли? — недоверчиво спросил генерал.
— Весь выложился, — ответил профессор.
Изображения на экранах пришли в норму, и радио донесло до нас восхищенные возгласы наблюдателей. Алеутское небо было исчерчено дымными следами объятых пламенем бомбардировщиков, с воем несущихся к земле. В тот же момент над пустыней появились букетики белых дымков, и мы услышали грохот далеких взрывов.
Генерал Баркер не верил своему счастью.
— Черт побери! — закудахтал он. — Черт побери, черт побери, черт побери!
— Смотрите! — закричал адмирал, сидевший рядом со мной. — А корабли-то целы!
— Пушки как будто опускаются, — заметил мистер Катрелл.
Мы все сгрудились возле экрана, чтобы лучше видеть, что там творится. Мистер Катрелл был прав. Корабельные орудия согнулись так, что стволы уперлись в палубу. И тут, в Виргинии, поднялся такой крик, что не слышно было сообщений по радио. Мы были настолько поглощены этим зрелищем, что хватились профессора только после того, как два коротких взрыва от статического поля Барнхауза заставили нас замолчать. Радио вышло из строя.
Мы растерянно огляделись. Профессора не было. Часовой в панике распахнул дверь снаружи и заорал, что профессор сбежал. Он размахивал пистолетом, показывая на покореженные ворота, сорванные с петель. Вдалеке казенный автобус на полной скорости взлетел на гребень и скрылся в долине за горой. Удушливый дым застилал небо — машины все до одной были в огне.
— Черт, что же это на него накатило? — возопил генерал.
Мистер Катрелл, который только что выбежал за дверь, приплелся обратно, дочитывая на ходу какую-то записку. Он сунул записку мне.
— Любовную записочку оставил, миляга! Сунул под дверной молоток. Пусть уж наш юный друг прочитает ее вам, господа, а я пойду немного проветрюсь.
Я прочел вслух:
⠀⠀
Разумеется, с этого самого дня профессор приступил к систематическому уничтожению мировых запасов оружия, так что теперь армии можно вооружить разве что камнями и дубинками. Его деятельность не привела к установлению мира в полном смысле этого слова, но послужила началом нового вида бескровной и увлекательной войны, которую можно назвать «войной болтунов». Все страны наводнены вражескими агентами, которые занимаются исключительно разведкой складов оружия. Эти склады аккуратнейшим образом уничтожаются, как только профессору сообщают о них через прессу.
Каждый день приносит не только новые сведения о запасах вооружения, стертых в порошок при помощи психодинамизма, но также и новые предположения о местопребывании профессора. За одну только прошлую неделю вышли три статьи, где с одинаковой уверенностью утверждалось, что профессор прячется в городе инков в Андах, скрывается в парижских клоаках или затаился в неисследованных недрах Карлсбадской пещеры. Зная этого человека, я считаю, что для него такие убежища слишком романтичны и недостаточно комфортабельны. Многие люди охотятся за ним, но есть миллионы других, которые любят и защищают его. Мне приятно думать, что он сейчас живет в доме у таких людей.
Одно совершенно бесспорно: когда я пишу эти строки, профессор Барнхауз еще жив. Статическое поле Барнхауза прервало радиопередачу всего десять минут назад. За восемнадцать месяцев о его смерти было объявлено раз десять. Каждое сообщение было основано на смерти какого-нибудь неизвестного в период, когда статическое поле Барнхауза не обнаруживалось. После первых трех сообщений сразу же возникали разговоры о новом вооружении и о возобновлении войны. Но любители побряцать оружием убедились, как глупо раньше времени радоваться смерти профессора.
Не раз случалось, что громогласный оратор, во всеуслышание объявив конец архитирании Барнхауза, уже через несколько секунд выбирался из-под обломков трибуны и выпутывался из лохмотьев флагов. Но люди, готовые в любой момент развязать войну во всем мире, ждут в мрачном молчании, когда наступит неизбежное — конец профессора Барнхауза.
Вопрос о том, сколько еще проживет профессор, — это вопрос и о том, скоро ли мы дождемся благодати — новой мировой войны. У него в семье никто долго не жил: мать умерла сорока трех лет, а отец — сорока девяти; примерно того же возраста достигали его деды и бабки. Это значит, что он может прожить еще ну лет пятнадцать, если его по-прежнему будут скрывать от врагов. Но стоит только вспомнить о том, как эти враги многочисленны и сильны, и пятнадцать лет кажутся целой вечностью. Как бы не пришлось говорить о пятнадцати днях, часах и минутах.
Профессор знает, что ему недолго осталось жить. Я понял это из его записки, оставленной в моем почтовом ящике в сочельник. Напечатанная на грязном клочке бумаги, эта записка без подписи состояла из десяти фраз. Девять из них написаны на варварском жаргоне психологов и полны ссылок на неизвестные источники; с первого взгляда они показались мне совершенно бессмысленными. Десятая, наоборот, составлена просто, и в ней нет ни одного ученого слова, но по содержанию эта фраза была самой нелепой и загадочной из всех. Я чуть не выбросил записку, думая о том, какое у моих коллег превратное представление о шутках. Но все же почему-то я бросил ее в груду бумаг у себя на столе, где валялись, между прочим, и игральные кости, принадлежавшие профессору.
И только через несколько недель до меня дошло, что это было послание, полное смысла, и что первые девять фраз, если в них разобраться, содержат в себе точные инструкции. Но десятая фраза по-прежнему оставалась непонятной. Только вчера я наконец сообразил, как связать ее с остальными. Эта фраза пришла мне в голову вечером, когда я рассеянно подбрасывал профессорские «кубики».
Я обещал отправить этот отчет в издательство сегодня. После того, что произошло, мне придется нарушить обещание или послать неоконченную статью. Но я задержу ее ненадолго: одно из немногих преимуществ, которыми пользуются холостяки вроде меня, — это свобода передвижения с места на место, от одного образа жизни к другому. Необходимые вещи можно уложить за несколько часов. К счастью, у меня есть довольно значительные средства, и всего за неделю эти суммы можно перевести на анонимные счета в разных местах. Как только с этим будет покончено, я вышлю статью.
Я только что вернулся от врача, который утверждает, что у меня превосходное здоровье. Я еще молод и, если мне повезет, могу дожить до весьма преклонного возраста, потому что мои родичи с обеих сторон славились своей долговечностью.
Короче, я собираюсь скрыться.
Рано или поздно профессор Барнхауз умрет. Но я буду наготове задолго до этого. И я говорю воякам сегодняшнего, надеюсь, что и завтрашнего дня: берегитесь! Умрет Барнхауз, но «эффект Барнхауза» останется.
Вчера ночью я еще раз попытался выполнить инструкции, написанные на клочке бумаги. Я взял профессорские «кубики» и, мысленно повторяя последнюю, самую бредовую фразу, выбросил подряд пятьдесят семерок.
⠀⠀
Свет не включали, поскольку опасались, что их заметит бдительная охрана. Тусклая лампа аварийного освещения бросала багровые блики на лица двух неспешно прощающихся мужчин. Пожилой взъерошенный бородач в лабораторном халате нервно перебирал пальцами свои старомодные очки.
— Я вас, Алеша, еще раз предупреждаю — не зарывайтесь. Грамоту передайте — и назад. Вы у меня последний аспирант.
— Ну что вы, Иван Осипович! — Белозубая улыбка, казалось, озарила мрачную шлюзовую камеру. — Я как-никак мастер спорта, чемпион области. На эспадронах мне в Москве равных нет.
— Так то на эспадронах! — вздохнул пожилой бородач и зачем-то провел рукавом по блестящим полосам кирасы Алексея.
— Нормально, не переживайте, Иван Осипович.
— Как же мне не переживать! На вас, Алеша, последняя надежда.
— Все сделаю, как положено.
— Вы уж постарайтесь, голубчик. Ведь наша уловка должна сработать наконец! Но… — тут Иван Осипович взмахнул пухлым кулаком, — силой-то нельзя. — Он ссутулился и будто сразу постарел лет на десять.
— Так я пойду? — Аспирант тронул профессора за рукав. — Пора уже.
— Да, конечно, — засуетился профессор и разблокировал шлюз камеры темпорального переноса. — Уж простите, Алеша, коня вам дать не могу: в камеру он влезет — туда хоть танк запихай, а вот как его в институт через вахту?
— Да не переживайте, Иван Осипович, совру что-нибудь.
— Соврите, соврите, обязательно соврите им. Только б вышло.
— Все будет хорошо.
Алексей улыбнулся, одернул васильковый кунтуш, накинутый поверх кирасы. Профессор вздохнул и перекрестил аспиранта. Справа налево, по-православному.
Толстая дверь камеры медленно закрылась, наглухо, герметично. Защелкали многочисленные блокировки. Иван Осипович (куда девалась его растерянная неловкость?) вихрем подскочил к пульту управления. Кнопки отозвались сдержанным попискиванием. По узкой полосе индикаторного дисплея побежали цифры: один, шесть, один, три. Секунду-другую экран внешнего обзора оставался черным, как сама ночь, но вдруг на нем появились острые пестрины ряби. Динамики зашипели, подлаживаясь под уровень записи передающего микрофона. Пошло изображение.
Ночь. Метель.
⠀⠀
Крупные хлопья наискось летели по экрану, создавая впечатление помех. Но помех не было.
Заснеженные ветви деревьев плавно покачивались в такт шагам пробирающегося через сугробы человека.
«Вмонтировать видеокамеру в шапку — мысль, конечно, хорошая, — подумал профессор. — Вот только лица Алешкиного не видать».
Не было видно, впрочем, и других частей тела. Лишь раз в поле зрения камеры мелькнули огромные пальцы: аспирант толи поправил шапку, то ли отмахнулся от низкой ветки.
Вскоре среди деревьев и кустов забрезжили отсветы кострищ. Потом послышалась речь, явно изобилующая шипящими. Да, часовые не дремали.
— Кто то есть? — донеслось из-за ближайшей ели.
— Гонец! От гетмана Жолкевского! — немедленно отозвался Алексей.
— Стой на месте, пан. Сейчас я пану ротмистру доложу!
Долго ждать не пришлось. Двое драгун с заметенными снегом оплечьями проводили гонца к предводителю отряда.
Рослый воин, подергивая длинный ус, шагнул навстречу и пристально глянул в лицо пришельца:
— Поздорову тебе, пан. Я — Михал Гродзинский, герба Молотило. А это — пан Януш Галозский, герба Черный Пес, моя правая рука, — Рядом с Гродзинским поддерживал заметно припухшую щеку маленький шляхтич в ярко-алом кунтуше, — Как тебя, пан, величать? Что-то не встречались мы раньше. С добрыми ли вестями?
— Зовусь я Лешко Коцек, герба Рысь, буду из Люблинской шляхты. А добрые ли вести, пан Михал, того мне не ведомо. То тебе решать. — И Алексей, почтительно склонившись, протянул наместнику свернутую и запечатанную белым воском грамоту.
— Э, брат посол, — отмахнулся тот. — Я это дело не сильно люблю. Учили отцы-монахи, учили, ан, видать, без толку… Пану Янушу. Он у нас грамотей.
Галозский принял грамоту, сломал печать и, повернувшись к костру, впился глазами в строки. Пока он читал, Гродзинский поинтересовался:
— Что ж ты пеше, пан Лешек? Или коня в лесу бросил?
— Бросил, пан Михал, как Бог свят, бросил. Он теперь только волкам и сгодится. Сильно гнал я за вами, вот конь и не выдержал.
— Что ж нам теперь с тобой, пан, делать? Свободных коней в отряде нету.
Алексей пожал плечами:
— Да уж как-нибудь.
В этот миг Галозский смял грамоту и гаркнул такое ругательство, аж елки лапами затрясли.
— Что ты, что ты, пан Януш? — удивленно вскинул брови Гродзинский. — Бога не гневи!
— Измена! — крикнул Януш и в сердцах швырнул бумажный комок на снег. — Черная ложь и всей Речи Посполитой damnum[95]!
— Да что там?
— Здесь сказано, что Михаил Романов в Ипатьевском монастыре укрылся, alias[96] нет его в поместье. А нам приказано немедленно recedere[97] к войскам пана гетмана!
— Быть того не может! Ты ж меня убеждал, что Романов в городе, так?
— Убеждал, убеждаю и под присягой на том стоять буду! Имею argumentem[98]! — опять закричал Галозский. — А в грамоте этой брехня! Брехня и измена!
Тут Алексей пришурился:
— Ты что, пан Януш, слову гетмана не веришь?
— Я слову гетмана верю. Я разным всяким ночным находникам не верю!
— Выходит, я письмо поддельное привез? — грозно вопросил Алексей, на что тут же попытался вмешаться наместник:
— Тише, тише, пан Лешек, никто тебя не винит.
Но было уже поздно.
— Я его виню, пан Михал, я! — срывая голос выкрикнул Галозский. — Он брешет! Ante omnia[99] брешет, что он — посол Жолкевского. И про коня брешет! Пусть скажет, откуда такой шустрый вылез? За сколько сребреников продался?
— Ах, я брешу, достопочтенный пан? — Глаза посланца Алексея опасно потемнели, рука опустилась вниз, к рукоятке сабли.
— Брешешь!
— То, naн, canis[100] брешет, кою ты на герб налепил.
— У мой собаки зубы не твоему коту облезлому чета! — И пан Януш неуловимым движение обнажил клинок…
Далеко-далеко, за много лет и верст отсюда, пожилой профессор схватился за голову: «Предупреждал ведь! Что-то теперь будет?»
Если бы Алексей мог слышать учителя, то сказал бы ему: «Простите, Иван Осипович, но я узнал Галозского. Его флюсную рожу!.. Третья международная конференция аспирантов и молодых ученых в Кракове. Там он на фуршете за два стола от меня стоял, рядом с фээсбэшниками. Подающий надежды аспирант. Или агент. Вот потому и Женя с Пашей не вернулись».
Но объясниться с учителем не было ни времени, ни возможностей. Поэтому последний аспирант сделал то, что посчитал должным, — оголил саблю.
— Сейчас выясним, пан задира, кто тут брешет, а кто за правду радеет!
— Тише, тише, Панове! — попытался урезонить их наместник. — Что ж вы, право, сцепились, KaKfelis et canis[101].
Но Галозский не унимался:
— Нельзя никак! Он не только измену замыслил, но и честь мою шляхетскую затронул, герб опорочив! Если за первое я еще согласен арестовать негодяя и судом судить, то за личное insulta[102] рубиться насмерть буду!
Алексей не дрогнул:
— Consentior[103] я, пан, с тобой сразиться. Чтоб неповадно было прочим меня в брехне уличать!
— Так становись, пан!
— Libenter[104], пан! Кольчуги, кирасы, жупаны на снег! Грудь на грудь!
— Вот это по-рыцарски! — прищелкнул языком Гродзинский. Он уже понял: забияк не унять.
Почти весь отряд сбежался поглядеть на поединок Галозского с заезжим шляхтичем. Пана Януша уважали как славного рубаку и ссориться с ним побаивались. Алексей быстро разделся до нательного белья, а шапку повесил на куст, поэтому картина предстоящего боя была перед не находящим себе места профессором как на ладони.
— Ну, начнем, пан? — Януш несколько раз взмахнул саблей, рассекая стылый воздух.
— Не хочешь помолиться? — отвечал гонец, заводя левую руку за спину.
— Отец Небесный меня и таким примет за мои дела. А вот ты без покаяния сдохнешь.
Клинки встретились, осторожно столкнулись, отпрянули. Снова столкнулись. Цок. Цок-цок.
Противники оказались достойны друг друга и кружили на вытоптанной между кострами площадке. Цок-цок. Цок-цок-цок.
Алексей ускорил темп, чередуя серии ударов на верхний и нижний уровни. Януш отступал, отводя сыплющиеся на него выпады. Цок-цок-цок. Цок…
— А! Пся крев! — Галозский схватился за плечо. Застиранный рукав рубахи тотчас пропитался кровью.
— Гербовой вспомнил, пан? — позволил себе усмехнуться московский аспирант. — Сейчас скулить будешь.
— Лайно кошачье! — Януш нанес удар такой силы, что отбросил саблю противника назад. Теперь уж не было места тонкой игре клинков — каждый взмах грозил смертью.
Гнусно пискнул зуммер факса. Потом зашуршала, выползая из его утробы, бумага…
Галозский закрутил Алексея вокруг себя, и они вылетели за пределы вытоптанного круга, сразу увязнув в снегу…
Иван Осипович протянул руку и, не глядя, оторвал листок рядом с перфорацией. Впился глазами в текст…
Измаранный кровью Галозский, припав на одно колено, прижимал горсть снега к ране. Алексей лежал ничком в парующей на морозе черной луже…
«И этот! Прости, Алеша! Я вас на смерть послал, теперь мой черед!»
Что-то бормоча в бороду, профессор вытащил из шкафчика драный овчинный армяк, напялил его, приладил облезлый треух, затем, нагнувшись, намотал онучи.
«До встречи, Панове!»
Быстро пробарабанил пальцами по клавиатуре и шагнул в шлюз установленной на автоматический режим темпоральной камеры. Установка негромко загудела, по приборной доске гуськом пробежали цветные огоньки.
Наступила тишина. Аварийка освещала опустевшее кресло, безжизненный пульт и черный прямоугольник стола, на котором розовым пятном выделялась смятая бумага. Там, на этой криво оторванной ленте факса, черными жучками-шашелями значились буквы: «Срочно вызываем заведующего московской лабораторией исследования времени в Варшаву для дачи показаний по случаю антигосударственного применения вверенного оборудования».
А поверх этих строк — размашистая надпись красным маркером: «Пошли на хрен!» И подпись: «И. О. Сусанин».
⠀⠀
Когда спрашивали, почему я стал астронавтом, то мой ответ всегда был таким: «Меня позвал внутренний голос, или зов Вселенной». Правда, с детства я мечтал быть врачом и космос не вызывал у меня никаких эмоций, но когда мне исполнилось пятнадцать лет, я услышал зов Вселенной.
— Оставь все земное на земле и иди в космос, — звал голос. Он был хрипловат, надтреснут и походил на старческий.
— Но я не люблю космос. Хочу стать врачом и лечить людей.
— Зато космос любит тебя и хочет тебя. Иди же!..
Первое время я слышал голос только по ночам, во сне, но вскоре он явно осмелел, окреп и стал убеждать меня даже днем. И чем больше я сопротивлялся, тем настойчивее. Странно же я выглядел в глазах окружающих, когда ни с того ни сего вдруг начинал с кем-то отчаянно спорить!
Потом, уже в период учебы в медицинском колледже, голос не давал мне сосредоточиться, постоянно что-то нашептывая о космосе. Дальше — хуже: после того как я, уже на практике, прописал больной вместо транквилизатора лошадиную дозу спирта, меня отчислили за преступную халатность.
А голос не унимался. Он по-прежнему надтреснуто вещал, да так, что по ночам мне стали сниться восхитительные сны про космос. Воображение разгоралось, захватывало дух. Голос открывал мне такие тайны, что вскоре я стал, думается, одним из лучших знатоков космоса, хотя ни разу, пусть в качестве пассажира, не побывал даже на орбитальном корабле.
Поэтому не стоит и говорить о том, что после позорного изгнания из медицинского колледжа меня «на ура» приняли в самую престижную Школу астронавтов на отделение дальних полетов. Как я там учился? Это нельзя назвать учебой в прямом смысле слова: я просто слушал наставления голоса, который щедро передавал мне знания о космосе, а если и возникала некая учебная проблема, то всегда было к кому обратиться — к голосу.
И вот результат: блестяще сдав выпускные экзамены, я получил диплом с отличием и звание капитана высшего класса. Меня хотели назначить на самую престижную и весьма перспективную дипломатическую трассу Земля — Проктор-Гэмбл, но голос велел мне отклонить это предложение. Что я и сделал, хотя и терялся в догадках — почему.
Каков же был мой ужас, когда голос наконец сообщил мне, куда я должен лететь. Колония-303. А это — двадцать лет туда и двадцать лет обратно, пожизненное заключение в летающем гробу!.. Я протестовал, умолял пощадить меня хотя бы ради моей старушки бабушки, но голос оставался непреклонен.
Вот наш очередной диалог:
— Ты должен лететь в Колонию-303!
— Но ведь это же самоубийство!
— Все наоборот. Прозябание на Земле — вот смерть, а космос дает жизнь…
Мой наставник по Школе астронавтов явно опешил, когда узнал о решении своего лучшего выпускника. А вот компания, которой до того никак не удавалось найти человека на эту вакансию, моментально оформила все документы, и я отправился в путь с грузом для Колонии-303.
⠀⠀
Как описать череду однообразных дней, настолько неразличимых между собой, что я потерял счет суткам? Это было похоже на бесконечный временной туннель, в самом конце которого мерцала тусклая звездочка — Колония-303.
Но самым ужасным оказалось то, что вскоре после моего старта голос замолчал. Чудовищно! Ну как тут не почувствовать себя идиотом! Разве я по своей воле полетел бы на эту трижды проклятую Колонию-303? Да ни за что на свете! Больше всего я хотел бы остаться на Земле и лечить людей. Но этот подлый голос заманил меня в космос. Зачем? Чтобы посмеяться надо мной?
Голос вновь заговорил со мной на полпути между Землей и Колонией-303. Я обрадовался и испугался одновременно. Потому что он вдруг потребовал изменить курс корабля.
— Но ведь ты сам послал меня на Колонию! — возмутился я.
— Да, но лишь для того, чтобы ты привык к одиночеству и величию космоса. Твоя жизнь будет посвящена более высокой миссии, чем доставка груза на Колонию-303.
— И куда я должен теперь лететь?
— Никуда. Планета перед тобой…
Я совершил посадку на эту, вдруг вынырнувшую из небытия, планету. И сразу — чудо: зеленая долина, окруженная зубцами гор, вся в ярком свете солнца, а поодаль, минутах в десяти ходьбы от моего корабля, — каменная башня с круглым зарешеченным оконцем и дверью, окованной металлом.
Пока я шел к башне, длинная тень от нее переместилась на соседнюю гору. Всего же гор было двадцать четыре, и это напомнило мне старинные солнечные часы, которые я видел еще на Земле.
Дверь в башню вросла в грунт на две ступени. Похоже, этой башне не менее двухсот лет, подумалось мне. Если бы я знал, как ошибся!
Винтовая лестница из отшлифованного камня. Факелы на стенах… Я медленно поднимался — оборот за оборотом, факел за факелом. Всего я насчитал их двадцать четыре… Гулкое эхо моих шагов.
Наконец лестница привела к круглой площадке. Дубовая дверь. За ней, скорее всего, и находилась та самая комната с зарешеченным оконцем, которое я увидел еще из долины.
Я встал перед этой дверью, раздумывая, постучать или нет. Странное предчувствие: может быть, там, за дверью, всё иное и откуда нет возврата?
Я решился. Постучал.
— Входи, — прозвучал из комнаты давно знакомый голос.
Надо было приложить немалые усилия, чтобы приоткрыть эту дверь. Петли спели натужную ржавую песню. А потом, уже оказавшись в комнате, я зажмурился от яркого света, бьющего в окно. Но вскоре попривык и осмотрелся.
Просторная комната в форме полукруга с высоким сводчатым потолком; вдоль стен — массивные дубовые шкафы, наполненные фолиантами в кожаных переплетах; справа — еще один шкаф, но со стеклянными дверцами, сквозь которые поблескивали всяческие колбы и пробирки; под зарешеченным окном — большой овальный стол с резными ножками в инкрустациях. Что еще? На столе в беспорядке разложены всевозможные инструменты и приборы, о назначении которых я мог только догадываться. Среди них, впрочем, выделялся внушительных размеров микроскоп: он был поставлен так, что свет из окна падал прямо на предметное стекло, на котором, впрочем, пока ничего не было. И наконец, главное: справа от стола, в кресле с высокой резной спинкой, слегка развернувшись к камину, сидел тот, чей голос тревожил и звал меня всю мою жизнь. Да, старик, весь седой, но с необыкновенно живыми глазами. Эти глаза с интересом следили за мной, а сам старик, судя по колыханию бороды, еле сдерживал смех.
— Так, значит, это вы позвали меня через такие дальние дали? — проговорил я, осмелев. Наверное, то, что переполняло меня, можно было назвать смесью ярости и жгучего любопытства.
И тут комнату коротко наполнил до боли знакомый, скрипучий и немного гнусавый голос:
— Да, я.
— Но зачем?
— Затем, чтобы показать тебе кое-что, — невозмутимо отвечал хозяин башни.
— Да что я мог увидеть здесь такого, что вознаградило бы меня за все страдания, которые вы мне причинили? Разбитая жизнь! Я хотел стать врачом, а вы сделали из меня астронавта. Я люблю Землю, а вы затащили меня в космос. Зачем?
— Скоро ты все узнаешь. Но сначала не мешало бы нам выпить по чашечке кофе. За встречу.
Старик откуда-то достал спиртовку и кофейник, и вскоре комнату наполнил чудесный аромат.
— Кстати, — кивнул он, — кофе и посуда находятся вот в этом шкафчике под столом.
— Да зачем мне знать, где вы храните свой кофе? — сказал я раздраженно, но не получил ответа.
Однако после двух чашечек великолепного кофе мое настроение улучшилось.
— Ладно. Так что вы хотели мне показать? Пожалуй, я взгляну, раз уж вы заманили меня сюда. Но предупреждаю: у меня мало времени — мне пора в путь.
— В путь? — Борода старика усмешливо дернулась. — Ты полагаешь, что путь — это нечто далекое. А не размышлял ли ты над тем, что иногда путь уже в твоих руках?
— У меня нет желания вникать в ваши силлогизмы! — заявил я и демонстративно посмотрел на часы, висевшие над дверью. Кстати, теперь я их хорошо разглядел. Часы были украшены аллегорическими фигурами из бронзы; жемчужный циферблат поделен на двадцать четыре части, отмеченные золотистыми римскими цифрами. Если верить этим часам, то до полудня оставался ровно час.
— Да, у нас ровно один час вечности, — подтвердил старик, проследив за моим взглядом. — Вполне достаточно, чтобы все успеть посмотреть.
И тут хозяин башни, ловким движением руки откуда-то извлек хрустальный ларец, а из ларца — нечто совершенно необыкновенное; я бы назвал это магическим шаром многих измерений. В бесконечной глубине шара мерцали мириады огней, и мне показалось, что в нем заключена вся энергия Вселенной, а заодно с ней пространство и время.
— Что это? — прошептал я, принимая шар себе на ладонь; он был приятно тепел и тяжел.
— Тебе нравится? — улыбнулся старик, он же хозяин башни, он же обладатель шара.
Что оставалось? Сказать правду:
— Никогда не видел ничего подобного!
— Это можно увидеть только здесь, в этой башне. Теперь это твое. Я передаю его тебе. — Старик положил шар под микроскоп и жестом пригласил меня к окуляру.
Я ошибся, потому что немудрено было ошибиться.
— Какая прекрасная модель Вселенной!
— Нет, не модель. Это — сама Вселенная, — торжественно ответил хозяин башни. Он покрутил винт микроскопа, и в светлом сумраке возникла голубая планета — Земля. Еще один поворот, и я увидел лица моих друзей и родных, скорбящих о моей гибели; еще поворот, и вот я сам, склонившийся над микроскопом, а за моей спиной — хозяин башни. Он навел резкость, и мне открылось мое собственное, исполненное смятением, сердце.
— Это сама Вселенная, — медленно и отчетливо повторил ее владелец.
— А что же тогда снаружи? — удивился я.
— А там только дождь, и ничего, кроме дождя, — с тихой печалью произнес хозяин.
Я посмотрел в окно: там действительно шел дождь. Перламутровая стена дождя, толщину которой невозможно было измерить.
— Кто вы? Бог? — вопросил я после долгого молчания.
Из-за дождя в комнате потемнело, и старик зажег восковую свечу в серебряном подсвечнике.
— Разумеется, нет, — прозвучало в ответ. — Бог есть творец. А какой из меня творец? Я всего лишь созерцатель, смотритель Вселенной. Правда, иногда я вмешиваюсь в ее внутреннюю жизнь… Обрати внимание на эту большую красную звезду. — Я вновь склонился над микроскопом. — Эта звезда скоро погаснет, и тогда погибнут миллиарды душ, обитающих на зависимых от нее планетах. Но я беру серебряную трубочку и насыщаю эту звезду необходимым количеством энергетического вещества. Пройдет время, и астрономы на Земле зафиксируют рождение сверхновой… Как ты заметил, вещества и элементы хранятся в стеклянном шкафу, а инструменты найдешь на столе.
К этому моменту я несколько пришел в себя.
— Зачем вы рассказываете мне все это? Я глубоко признателен вам за то, что вы мне показали. Да, взгляд на Вселенную со стороны стоит того, чтобы провести в космосе всю жизнь, но, поверьте, мне уже пора.
— Но ты еще не посмотрел мои книги! — поднял руку хозяин. — Таких книг не найти ни в одной библиотеке мира. В них — квинтэссенция знаний о Вселенной. Эти знания накоплены моими предшественниками и мной путем созерцания. Вот этот том, — старик снял с полки тяжелый фолиант с золотым окладом, — заполнен лишь наполовину, и ты сможешь продолжить отсюда, вот с этого листа, куда я вложил шелковую ленточку.
Но я стоял на своем:
— Нет, ничего не хочу продолжать! У меня мало времени.
И тут хозяин башни озабоченно взглянул на часы над дверью. Я тоже. Было уже без четверти.
— Ты думаешь, — спросил он, не в пример мне спокойно, — эти часы показывают время? Нет. Однако время, заключенное в шаре, что под микроскопом, следует часам вечности. Да, этим часам. — Старик кивнул в сторону двери. — Моя вечность скоро закончится, но начнется твоя вечность… А теперь прошу прощения: мне нужно удалиться. Надеюсь, тебе не будет в тягость твое недолгое одиночество.
Конечно, мне не удалось задержать его: дубовая дверь захлопнулась перед самым моим носом. С трудом открыв ее, я сбежал вниз по винтовой лестнице и вышел из башни. Старика нигде не было. Шел дождь. Я отправился на поиски своего корабля, но в глубине души уже знал, что все мои попытки выбраться отсюда бесплодны, а то и, кто знает, вредны.
Сколько длилось это блуждание, теперь не вспомнить. Потом сквозь плотную завесу дождя я различил красноватое мерцание круглого окна. Башня! Меня потянуло туда: согреться у камина, выпить кофе, полистать манускрипты и, самое главное, еще раз заглянуть в шар. Усталый, вымокший и продрогший, я теперь мечал именно об этом.
Так и вышло. Обе стрелки часов были направлены вверх, строго вертикально, и это, несомненно, обозначало первые мгновения моей вечности.
Я сварил на спиртовке кофе и удобно расположился в кресле с высокой спинкой, рядышком с камином, куда перед тем подбросил поленьев. Затем наконец сделал глоток горячего пахучего напитка и наугад раскрыл фолиант, оставленный хозяином башни на столе среди инструментов.
«Esse bonum suprenium est» — сразу бросилась в глаза строка по-латыни. Что означало: «Бытие есть высшее благо».
Я перелистнул несколько страниц и наткнулся на другую, столь же странную фразу, начертанную готикой: «Non esse autem magis bonum est» («Небытие, однако, есть большее благо»).
Это меня весьма заинтересовало. Между страницами фолианта я нашел красную шелковую ленточку, о которой упомянул бывший хозяин, и, сделав еще один глоток кофе, вывел следующую запись на девственно чистом листе: «Esse et non esse non bonum et non malum est», то есть «Бытие и небытие — это не благо и не зло».
Так я начал. А потом, согревшись, решил посмотреть другие книги в шкафу. Их названия оказались весьма любопытными: «Детальное описание инструментов и приборов для наблюдения и опытов над Вселенной», «Научное изложение основных принципов мироздания, творения и сотворения», «Полный перечень и подробное описание обитаемых миров с живыми картинами», «Поэма о Вселенной как о зерцале, в коем отражается лик Божий», «Трактат о возможности существования иных объектов созерцания, помимо так называемой Вселенной», «О долге и месте Созерцателя с приложением жизнеописаний наиболее выдающихся Созерцателей», «Трактат о том, является ли время частью вечности, а башня — частью пространства», «Пространные рассуждения о том, что увидел бы Созерцатель изнутри Вселенной, а не снаружи ее». Etc, etc, etc.
Я читал и читал, возбужденный близостью к столь странным тайнам, и переходил от книги к микроскопу и от микроскопа к следующей книге, чтобы проверить теорию созерцанием…
Часы пробили полночь. Я прикрыл веки. Странно, подумал: мне дарована вечность, которая равна земным суткам. Это много или мало? Пребывание в башне не будет для меня столь тягостным, как я полагал вначале, если истекла уже половина моей вечности. За это время я узнал о мире бесконечно много и даже записал несколько своих суждений. Однако уже вскоре и мне придется покинуть башню — уйти в дождь, снег или ветер, как ушел мой предшественник и бесчисленные Созерцатели до него.
Но сначала я должен позаботиться о своем преемнике. Да, именно так, ибо: первая половина вечности уходит на созерцание и усвоение уже накопленных знаний, затем четверть вечности — на систематизацию собственных наблюдений и записи, далее три часа — на отбор из сотен поколений преемника и воспитание его, и, наконец, недолгая личная встреча с ним, а затем, сразу — уход.
До нового полудня оставалось два часа. Я приблизил Вселенную к губам и прошептал: «Эй, избранник! Космос зовет тебя. Иди!»
Кто услышит голос из Башни?
⠀⠀
Автор рассказов, которые перед вами, — доктор химических наук, научный сотрудник Института общей и неорганической химии РАН, то есть человек, которому наш журнал любезен, так сказать, по определению. Однако литературный дебют Г. Д.Нипана состоялся несколькими месяцами раньше в «Знамени» (2004, № 3). Сегодня мы публикуем два рассказа из цикла, который автор назвал «ненаучной фантастикой». Может быть, он и прав?
Иванов все-таки нашел свое счастье, свою заколдованную царевну.
Он не сдал экзамен (смешно сказать, по химии!) и по этому поводу, как положено, набрался. В дым. И вот сидит он с тяжелой головой на скамеечке в парке и трясущимися руками открывает с помощью зажигалки бутылку пива. Именно бутылку, потому что не любит российский народ из жестяных банок пиво тянуть — нос можно порезать! Поймал Иванов момент, когда правая и левая руки стали трястись в такт, умудрился-таки открыть бутылку, а пробку в кусты забросил.
И тут же, даже глотка не успел сделать, из кустов жалобно пискнули. Неужели пробка в кого-то угодила — в жука, скажем, или мелкую зверушку?
Иванов, ясный перец, полез в кусты: кому же там досталось? Раздвинул ветви и видит: жаба сидит, и у нее на голове перевернутая пивная пробка сверкает, словно корона. Да, сидит эта жаба и жалобно квакает, явно не зная, что с неожиданным подарком делать: и выбросить жалко, и неудобство определенное.
«Вот она, моя царевна-лягушка!» — решил с похмелья Иванов, аккуратно, как мог, положил ее на ладонь и направился домой.
Жаба оказалась настоящей находкой. Не кричит, не дерется. Пьет воду, ест мух и ждет, когда Иванов домой придет. А какая умница! Таращится Иванов как-то ночью на монитор своего компьютера и программку банковскую пытается взломать (пиво же на что-то покупать нужно!), а жаба на его плече сидит. Только ни черта у Иванова не выходит, пароль не может подобрать. Даже руки опустились. И тут жаба прыг с плеча и давай лапками по клавиатуре стучать. Иванов удивиться не успел, а она уже пароль набила и в систему вошла. Вот ведь счастье привалило!
Так пошло-поехало. Жаба хакерством зарабатывает, а Иванов сутками в ночных клубах или дискотеках пропадает. Но, заметим, женщин домой не водит, понимает, что жаба обидеться может.
Но где счастье, там и черная людская зависть. Пришел как-то к Иванову студент-биолог Петров. Фамилия ему от папы-художника досталась: что-то он, папа, там такое высокохудожественное намалевал — то ли «Мальчика на красном унитазе», то ли «Женщину с синей мочалкой», в общем, лет на десять прославился. Ну, значит, пришел этот биолог, сын папы, и давай жабу в руках вертеть, со всех сторон рассматривать, а потом и говорит:
— Не может она быть заколдованной царевной, потому что она не лягушка, а зеленая жаба — Bufo viridis. Это первое. Второе: не будет у тебя с ней никакого семейного счастья — земноводные с млекопитающими не скрещиваются. Третье: у этой особи патология, потому что самки не должны квакать. Ей и квакать-то нечем, резонатора нет.
Вот ведь циник и вообще скотина — лезет со своей биологией в чужое счастье! Но Иванов сразу нашелся:
— Чем кожа страшнее, тем душа нежнее, а детей мы приемных возьмем. Мальчика или девочку из приюта, или какого-нибудь головастика из пруда. — И вытолкал Петрова за дверь.
Но тот, конечно, по злобе стал слухи распускать по всему институту, что Иванов с жабой живет. Иванову проходу не давали, особенно девушки. Как увидят, глаза закатывают и какую-нибудь глупость порют, например:
— Ну, ты, Иванов, извращенец!..
Только все это недолго продолжалось — как раз до пересдачи экзамена по химии. Иванов, как водится, опять не выучил, но прятаться за медицинскими справками не стал. А почему? Перед жабой было стыдно (вообще, она из него потихоньку человека делала). Утром, повздыхав, собрал он все книги по химии в рюкзак, хотел уже его закрывать, как вдруг жаба прыг туда же. Села на учебнике по органической химии и ясными, спокойно-выпученными глазами на Иванова смотрит. И — будто камень с сердца сняла. Понял Иванов, что жаба выход найдет.
Пришел на экзамен, вытянул билет. Знать, конечно, ничего не знает и откуда списывать не ведает. Сидит и вертит билет в руках. Вдруг жаба цап билет лапкой, затем в два прыжка за дверь, а там прыг-прыг, и к Кате Сидоровой, первой красавице и отличнице. Катя сидела в коридоре и какую-то умную книжку читала. Жаба запрыгнула к ней на коленки и ивановский билет протянула — дескать, посмотри. Замерли все вокруг, даже курить перестали, а потом как прорвало: загалдели и давай в восемь рук ответы на вопросы из ивановского билета писать. Написали, свернули все в аккуратную трубочку и — жабе в лапку. А та тихонько пробралась сквозь приоткрытую дверь и сразу к Иванову.
Экзамен он сдал. На дополнительные вопросы, разумеется, не ответил, но трояк поставили.
Жабу зауважали, после экзамена все к ней лезли поздороваться за лапку. Иванов осмелился и пригласил Катю Сидорову в кафе, а она не отказала. Положила жабу на ладошку и пошла рядом с Ивановым. В кафе ели мороженое и пили сок как люди. Иванов даже пива не попросил, а жабе взяли клюквенного морса. Жаба сидела на столе и пила морс через соломинку, а Иванов и Сидорова гладили ее умную голову и улыбались друг другу.
Через несколько дней Катя придумала: надо с жабой сходить к какой-нибудь гадалке — пусть жабу расколдуют. Пошли к гадалке. Но та не взялась расколдовывать. Посмотрела в глаза Иванову и Сидоровой и сказала, что жаба принесет им счастье.
Так и вышло. Через три месяца Иванов и Сидорова поженились, а потом у них родился сын.
⠀⠀
Тут уже следующая история. Родился сын, жаба его убаюкивала, тихо урча, и громко квакала, если подгузники становились мокрыми, то есть требовала их сменить.
Когда мальчик подрос, жаба стала его надежным телохранителем, остро чувствовавшим все недоброе или гадкое. Однажды в парке она прыгнула на морду какому-то не в меру ретивому догу, который попытался на мальчика гавкнуть. Мгновенно сработали ее ядовитые железы. Дог катался по траве, пытаясь оттереть или слизать жгучий яд, визжал, и его рвало. С тех пор Иванова-младшего без боязни отпускали с жабой на прогулку. Она научила мальчика своему языку, что-то ему рассказывала, он внимательно слушал и иногда смеялся в ответ. Глядя, как жаба ловко плавает в ванне, Иванов-младший стал регулярно ходить в бассейн, записавшись в школу плаванья. Жаба бессменно присутствовала на всех тренировках, но сама плавать в хлорированной воде рядом со своим любимцем, понятно, не могла. Зато она быстро прыгала вдоль бортика бассейна, когда сын плыл, и бурно поддерживала его своим кваканьем. Тренер, который вначале потешался над странной помощницей мальчика, обратил внимание на то, что тот стал быстро обходить своих сверстников, особенно если плыл брассом. С тех пор жаба присутствовала и на всех соревнованиях по плаванию.
Как-то мама и папа Ивановы, вспомнив свой давнишний поход к гадалке, попросили сына узнать у жабы, кем она была раньше. Мальчик перевел вопрос жабе и затем сказал родителям:
— Раньше она была головастиком, а еще раньше икринкой.
Ивановы долго хохотали…
Когда мальчик дорос до того критического рубежа, когда одна часть юношей начинает увлекаться техникой, а другая сигаретами и пивом, он увлекся биологией, причем земноводные стали его коньком. Теперь все выходные Иванов-младший проводил на болотах вместе со своей жабой, где наблюдал за жизнью лягушек, жаб и тритонов, снимая отдельные эпизоды на видеокамеру, и вел с обитателями болот беседы, вначале при посредничестве своей няньки, а затем и самостоятельно, записывая голоса на диктофон.
После окончания школы он поступил на биофак МГУ и уже на втором курсе, не без помощи талантливого руководителя, конечно, выпустил две брошюры — «Моя любимая жаба» и «Глазами лягушки». Эти книжки вскоре перевели на многие языки. В общем, оглушительный успех. К двадцати пяти годам Иванов-младший получил кандидатскую степень и стал непременным участником всех международных конференций, связанных с земноводными.
Коллеги шутили, что доклады и слайды ему готовит жаба, с которой он никогда не расстается. Однако остряки утихли, когда в лаборатории университета Сан-Паулу он сумел разговорить необычное земноводное, найденное в Амазонии, и это существо рассказало о повадках и местах обитания своих сородичей. Что последовавшие экспедиции полностью подтвердили.
Но и это не все. Возле талантливого и необыкновенного Иванова-младшего теперь всегда, как пчелки, роились девушки. Однако и тут жаба служила прекрасным индикатором. Получалось так: в самый неожиданный момент Иванов знакомил очередную претендентку со своей нянькой. Некоторые девицы брезгливо кривились («Фу, какая гадость!»), другие, подавив отвращение, пытались заигрывать с жабой, но этот номер не проходил: жаба остро чувствовала фальшь и отползала от чужих протянутых рук. Но вот однажды появилась юная дипломница Сашенька. Увидев ее, жаба громко и удивленно квакнула. Нельзя сказать, чтобы девушка была голой, поскольку одна тряпочка все-таки обвивала ее бюст, а другая бедра, но и одетой Сашеньку в тот момент никто не назвал бы. Кроме того, в ее губах дымилась сигарета.
— Что она квакнула? — спросила Сашенька Иванова-младшего.
— Ты ее немного удивила, — последовал ответ. — Понимаешь, она придерживается ортодоксальных взглядов на поведение девушек и женщин.
— Квак же, квак же, — передразнивая жабу, съязвила Сашенька, — квааакая-то оторва осмелилась приблизиться к ее непорочному воспитаннику! Квааакая наглость!
— Прекрати, — попросил Иванов-младший, — она все понимает и хорошо чувствует интонации.
— Квааакая честь! — продолжала ерничать Сашенька. — Сама ивановская жаба собирается меня воспитывать! Вот тебе! — И показала жабе язык.
Жаба не осталась в долгу и показала язык Сашеньке, и, как тут же отметил Иванов, язык жабы оказался длиннее. Сашенька звонко засмеялась, а потом предложила жабе:
— Ладно, подруга, давай мириться!
— Ква? — спросила жаба.
— Ква! — подтвердила Сашенька.
С появлением Сашеньки жаба, как бы почувствовав, что выполнила свое главное предназначение, стала сдавать. Возраст, что делать! Она уже не ездила с Ивановым-младшим на конференции и не сопровождала его в длительных экспедициях. Но была за него спокойна: ведь рядом с ним находилась Сашенька. Когда дети (то есть Иванов-младший и Сашенька) отсутствовали, тихо сидела в доме Ивановых-старших возле обогревателя и надолго засыпала.
Прошло некоторое время, Иванов-младший (вместе с Сашенькой, конечно) находился в экспедиции в Никарагуа, когда ему передали срочное сообщение от родителей. Там было два слова: «Она умерла». Противомоскитная сетка скрыла от окружающих то, что произошло с его лицом. Потом, молча и яростно размахивая мачете, он рванулся напролом в тропическую сельву. Умная Сашенька, деликатно выждав минут десять, отправилась его искать. Иванов-младший сидел на камне возле мелкого водопада и плакал. Как ребенок. Слезинки скатывались по щекам в бороду ученого.
Сашенька принялась гладить его по голове, приговаривая: — Но ты же сам знаешь, что для жаб двадцать восемь лет — это глубокая старость. Она умерла старушкой, в тепле и уюте. В окружении своих близких.
— Знаю, все знаю! — сквозь слезы отвечал Иванов-младший. — Но кто теперь научит наших с тобой детей быть людьми?
⠀⠀
Черная зебра с белыми полосками получалась плоской, неживой, какой-то блеклой, как будто ее выстирали и положили сушиться. Наташка, подперев голову рукой, бесцельно водила кисточкой по бумаге. Главная зебра не рисовалась. Все нормальные белые зебры с черными полосками получились замечательно, а эта — ну ни в какую! А как без нее в Наташкиной саванне? Как без верблюда на айсберге.
Она бросила кисть в баночку с водой и подошла к окну. Во дворе жизнь набегала морскими волнами. Кто-то носился на роликах, кто-то на самокате, возле качелей дрались мальчишки, на ближайшей скамейке начинающие девушки осваивали косметический набор, и никому не было дела до Наташки Цаплиной из квартиры номер 134, которая не любит цифры и получает по математике двойки. За это ее не отпускали гулять — чтобы сидела и долбила эти чертовы дроби. Ну и ладно. Ведь все равно у нее нет друзей ни в школе, ни во дворе. Потому что она молчаливая, не любит компьютерные игры и у нее нет даже простенького мобильника. А зачем он ей, если никто, кроме мамы и папы, не позвонит? Длинная и сутулая, как серая цапля — ее так и обзывают: «Серая Цаплина».
«И что они прицепились с этим сложением дробей? Одна вторая плюс одна вторая — равно единице… Чушь какая-то! Это смотря что складывать: если сыпучее, то может из двух пол-ложек сахара целая ложка получится, а если две половинки бумажного листа, то, как их ни склеивай, все равно целый лист не получится. Попробуй на таком листе акварелью что-нибудь нарисовать! А если смешать половинки разных цветов?»
Она вернулась к акварели. По бумаге ползал мокрый шмель. Он уже побывал в формочке с черной краской и теперь, двигаясь по силуэту черной зебры, исправлял Наташкины ошибки. Черная зебра стала оживать, а потом побежала, чтобы столкнуться с белыми зебрами и в них раствориться, оставив после себя черные полоски. Это было здорово!
Откуда взялся этот шмель? Ведь не было слышно никакого жужжания. Наверное, он тихо вполз в открытую форточку. Такой умница, а почему-то летать не может…
Она аккуратно взяла двумя пальцами шмеля и промыла его в чистой воде. Потом положила сушиться на чистый лист бумаги. Пока шмель сушился, Наташка читала 2-й том Брема. И наконец нашла то, что искала. Среди «Насекомых с полным превращением». В двадцать восьмом отряде перепончатокрылых.
Прочитав про две пары перепончатых крыльев, Наташка взяла папину большую лупу и стала рассматривать своего сушившегося таланта-шмеля. Художник оказался калекой: отсутствовало заднее правое крылышко. Несправедливо! Впрочем, как и многое другое в этом мире.
Она упрятала шмеля в спичечный коробок, захватила акварель и, несмотря на запрет, вышла на улицу. Где находится районная ветлечебница, ей было неизвестно, но расспрашивала, расспрашивала прохожих — и нашла.
В приемной пришлось сидеть долго, да еще все приставали с расспросами, кого Наташка принесла. Она коротко отвечала, что пришла на консультацию. Какая-то бабка все время норовила влезть без очереди со своим жирным шпицем. На шум вышла медсестра из кабинета и посоветовала:
— Не приставайте к нашему Павлу Петровичу!
«Наш Павел Петрович» — это Наташке понравилось…
Она была последней в очереди, как и всегда. Наконец вошла.
— Что у вас? — устало-строго спросил Павел Петрович, не поднимая головы. Он оказался худым, налысо бритым юношей с очками на длинном носу.
— Шмель, — сказала Наташка и торопливо принялась открывать спичечную коробку. — У него нет одного крылышка, поэтому он не может летать, а ведь он художник. Вот посмотрите, как он зебру в саванне нарисовал!
Юноша Павел Петрович тупо уставился на Наташку, которая держала на ладони левой руки шмеля, а в правой руке рисунок, и спросил:
— Ты что, хочешь его усыпить?
— Да нет, я хочу, чтобы он летал! Крыло можно сделать, можно! — Она аккуратно поместила шмеля в коробок и затем, пока Павел Петрович не опомнился, принялась на обратной стороне акварели быстро набрасывать ячеистую схему недостающего крыла. — Ведь это заднее крылышко, да? Можно прицепиться к переднему, ведущему крылу!
— Стоп, — прочистил горло Павел Петрович. — Дельтапланерист с тремя переломами конечностей! А материал? Из чего я тебе это крыло выкрою?
— Трансплантация! — подсказала Наташка. — В городе ежедневно погибают тысячи перепончатокрылых. Так? — И подняла глаза на строгого ветеринара.
Павел Петрович с интересом рассматривал девочку. Такое существо ему еще не попадалось.
— Так, так, — после некоторого раздумья произнес он. — Завтра в это же время. И прихвати с собой побольше этих… трансплантатов, и необязательно шмелиных. Можно от ос, пчел, стрекоз — словом, от других перепончатокрылых. Рисунок оставь, мне надо подумать над схемой крепежа крыла.
Наташка выскочила, едва успев крикнуть «спасибо, до свидания». А Павел Петрович не стал изучать схему крыла — он перевернул лист и внимательно рассмотрел Наташкину акварель. Навстречу стаду белых зебр с черными полосками бежала одна-единственная черная зебра с белыми полосками.
Родители, конечно, высказали Наташке все, что положено в такой ситуации. Во-первых, ушла из дома, несмотря на запрет, во-вторых, дверь не закрыла на ключ, а просто захлопнула, в-третьих, оставила окно открытым. Ну и так далее. Наташка ничего не слышала, она думала о перепончатых крыльях.
— Папа, — спросила, когда возникла пауза, — а где чаще всего погибают насекомые?
— Какие насекомые, ты это о чем? — Голос мамы стал набирать прежнюю высоту.
— Погоди, — остановил ее папа и внимательно посмотел на дочь. — Каких насекомых ты имеешь в виду?
— Перепончатокрылых. Шмелей, ос, пчел, стрекоз.
— Ты что, в активистки «Гринписа» подалась?
— Да нет, шмелю надо крыло пришить, а то он летать не может. — Наташка открыла спичечный коробок и показала папе своего художника.
Папа взял лупу, которой часто пользовался при пайке электронных плат, и принялся разглядывать шмеля.
— Точно — одного крылышка нет!
Мама через его плечо также заглянула в лупу.
— Да ну вас с этими шмелями, микросхемами и двойками по математике, — произнесла в сердцах и ушла смотреть телевизор.
— Как же ты к нему крыло прикрепишь? — спросил папа.
— Крыло будет крепить ветеринар Павел Петрович, а мне надо трансплантат найти.
Папа потер переносицу.
— Понимаю, — сказал он, — но вот какое дело. Есть мертвые насекомые возле химически обработанных растений, и их использовать нельзя: они уже отравлены. Что остается? Паутина, рамы старых окон, в которых насекомые погибают, случайно попав между стекол, а также яркие светильники. Поняла?
На следующий день, пожертвовав своей коллекцией покемонов в пользу корыстолюбивых школьников младших классов, Наташка к шести часам вечера заполучила около десятка дохлых ос и пчел, двух больших шмелей и громадную стрекозу. Все это богатство она высыпала на стол Павла Петровича.
Под микроскопом, с помощью пинцета и скальпеля, ветеринар отделил от мертвых шмелей крылышки, а Наташка через большую лупу наблюдала, как он это делает. Затем Павел Петрович поместил шмеля-художника в склянку с притертой крышкой, предварительно капнув туда немного эфира. Они подождали, пока шмель уснет, и приступили к операции. К удивлению Наташки, Павел Петрович не стал пришивать шмелю чужое крыло. Вместо этого он обвил шмеля прозрачным пластиковым кольцом с небольшим выступом и к этому выступу подклеил крылышко-протез. Со стороны целого крылышка кольцо было чуть толще. «Это чтобы выступ не перевешивал», — догадалась Наташка.
Она сидела как на иголках, пока шмель просыпался. Наконец проснулся. Павел Петрович дал ему немного поползать, чтобы он окончательно пришел в себя, а затем высоко подбросил, предварительно расстелив на полу старый халат. Почувствовав, что падает, шмель отчаянно загудел и затрепыхал крылышками. На мгновение завис в воздухе и… и полетел, слегка накренившись на покалеченный бок.
— Получилось! — крикнула Наташка и захлопала в ладоши.
Шмель кружил под потолком, вначале медленно, как бы испытывая новое крыло, потом быстрее, а приноровившись, принялся выписывать виражи. Павел Петрович довольно улыбнулся, достал из ящика письменного стола лазерный диск, вставил его в CD-ROM компьютера и кликнул несколько раз «мышью».
Вряд ли кто-нибудь, кроме стремительных фигуристов, пытался использовать «Полет шмеля» Римского-Корсакова для танца, и великий композитор, наверное, удивился бы, если б увидел, как под его музыку, доносящуюся из диковинного сооружения, кружится нескладная долговязая девочка. А возможно, он изумился бы и тому, что молодого человека в белом халате вообще не интересует музыка: его интересует шмель, летающий по комнате. «Сможет ли шмель планировать, если к нему прикрепить крылья большой стрекозы?»
А может быть, великий композитор ничему бы не удивился и написал музыку о девочке, танцевавшей со шмелем, и о юноше, прыгнувшем с вершины телебашни, чтобы пролететь над городом на дельтаплане, на правом крыле которого танцующая девочка нарисовала черную зебру с белыми полосками.
⠀⠀
О Тодоре Киле см. рассказ «Возвращение злодея» — «Химия и жизнь», 1994, № 10.
Бэнифектор
Об Эпохе Напастей см. рассказ «По грибы» — «Химия и жизнь», 1993, № 8.
Бэббидж, Чарлз — английский математик 1-й половины XIX в., профессор Кэмбриджского университета. Сконструировал «аналитическую машину» — механический прообраз современных электронно-вычислительных машин, но так и не смог её построить.
Дуглас, Стивен (1813–1861) — американский политический деятель, соперник А.Линкольна на президентских выборах 1861 года, выступавший против немедленной отмены рабства.
Бьюкенен, Джеймс (1791–1868) — президент США в 1857–1861 гг., смененный на этом посту А. Линкольном.
Пирс, Франклин (1804–1869) — президент США в 1853–1857 гг. от демократической партии
Хейс, Ратерфорд (1822–1869) — президент США в 1877–1881 гг. от республиканской партии.
Скотт, Уинфилд (1786–1866) — генерал, до 1861 г. — главнокомандующий армией США.
Клюк, фон А. (1846–1934) — германский генерал; в сентябре 1914 г., наступая на Париж, совершил стратегическую ошибку — повернул 1-ю армию, которой командовал, на юго-восток, обнажив свой левый фланг; последовал контрудар французской армии, закончившийся поражением немецких войск в битве на Марне.
«Хакер» на компьютерном жаргоне — программист-фанатик, в совершенстве владеющий техникой программирования и «взламывающий» оригинальные программы
Рид, Томас Брэкет (1839–1902) — американский государственный деятель, член Конгресса США от республиканской партии в 1876–1899 гг., одно время — спикер палаты представителей.
Бирс, Амброз (1842–1914) — американский писатель и журналист, участник гражданской войны 1861–1865 гг.; пропал без вести в Мексике, куда отправился в 1913 г.
Джеймс, Джесси (1847–1882) — известный американский преступник, грабивший поезда и банки; погиб от пули сообщника.
Голдберг, Руб (1883–1970) — американский карикатурист и скульптор, часто изображал фантастические сложные механизмы.
Ли, Роберт Эдуард (1807–1870) — главнокомандующий армией Конфедерации южных рабовладельческих штатов США во время гражданской войны 1861–1865 гг.
Укрепление на острове в гавани Чарльстона (шт. Южная Каролина), бомбардировка которого войсками конфедератов 12 апреля 1861 года стала началом гражданской войны в США.
Хикок, Джеймс Батлер, по прозвищу Дикий Билл (1837–1876) — житель Дикого Запада, разведчик и борец с преступниками, герой множества полулегендарных историй.
Тёрнер, Нат — негр-невольник, в 1831 г. возглавил мятеж рабов в Вирджинии, был пойман и повешен.
Слова из старого негритянского спиричуэла, написанные на надгробии Мартина Лютера Кинга (1929–1968), лидера движения за гражданские права негров в США.
Кетле, Адольф (1796–1874) — бельгийский астроном, математик и статистик (подробности о нем — далее в тексте).
Парето, Вильфредо (1848–1923) — итальянский социолог и экономист.
Сьюард, Уильям Генри (1801–1872) — государственный секретарь США в 1861–1869 гг., соратник А. Линкольна
Маслов, Эйбрахам Х. — американский психолог.
Улица в Нью-Йорке, где сосредоточены крупнейшие рекламные агентства.
Один на один (
Места наиболее кровопролитных сражений гражданской войны 1861–1865 гг.
Это невозможно! (
Вот! (
Дерьмо! (
Гильберт, Уильям — английский драматург, автор либретто к комическим операм, созданным в содружестве с композитором Артуром Салливаном в период 1871–1896 гг. и до сих пользующихся в Англии и США большой популярностью.
Уменьшительная форма от мужского имени Тексас (Техас), некогда распространенного в глухих сельских местностях американского Юга.
19 октября 1781 года командующий английскими войсками генерал Чарлз Корнуоллис сдался Джорджу Вашингтону в деревне Йорктаун на юго-востоке шт. Вирджиния; 9 апреля 1865 года в городе Аппоматоксе, шт. Вирджиния, командующий армией северян принял капитуляцию генерала Ли.
Сделал, сотворил (
Буквально — «история сотворена».
Друг, спасибо. (
Кто знает? (
Ранчеро, владельцы ранчо.
Местные главари
Вакеро, пастухи
Плоскогорьям и каньонам
Браун, Джон (1800–1859) — один из руководителей крайнего левого крыла аболиционистов; в 1859 г. с отрядом из 18 человек захватил правительственный арсенал в Харперс-Ферри (шт. Вирджиния); отряд был почти полностью уничтожен, Браун взят в плен и по приговору суда повешен.
Маньяк-убийца, герой сенсационного судебного процесса в США в 1980-х гг.
Организованная аболиционистами в 1830-1860-х гг. система содействия рабам-неграм, бегущим из южных штатов США на Север
Джоплин, Скотт (1868–1917) — американский музыкант, один из первых джазовых исполнителей и композиторов, автор многих классических произведений, особенно в жанре рэгтайма.
В 70-е гг. среди части американской студенческой молодежи был распространен флэшинг — развлечение, состоявшее в том, чтобы показаться публике в обнаженном виде и тут же убежать.
Иди с Богом (
Моя вина
Герой одного из рассказов американского писателя Вашингтона Ирвинга, заснувший в лесу и проснувшийся через 20 лет
Со всеми сразу и тайно
Сразу же, с первого взгляда
(о покойниках) ничего, кроме хорошего
Жоффр, Жозеф (1852–1931) — французский военачальник, в 1914–1916 гг. главнокомандующий французской армией, в 1917–1918 глава французской военной миссии в США; Вивиани, Рене (1863–1925) — французский государственный деятель, в 1914–1915 гг. премьер-министр, затем министр юстиции в кабинете Бриана.
Необходимое условие, требование
Положение обязывает
Вошедшие в поговорку слова американского адмирала периода гражданской войны в США Дэвида Фэррагута, сказанные перед началом одного из морских сражений, когда его предупредили, что противник может применить мины (их в те времена называли торпедами).
Или Цезарь, или ничто
Жребий брошен
пер. М. Лозинского
"Общество исторических исследований»
Совершенно точно, мадам. В боннском Государственном архиве
Вандербильт, Корнелиус (1794–1877) — американский финансист и промышленник, в свое время один из самых известных богачей США
Положение обязывает
По-русски
Главарь всех главарей
Линдберг, Чарлз (1902–1974) — знаменитый американский летчик, в 1927 г. первым перелетел через Атлантический океан
Спеши медленно
Жребий брошен
Общество
Тайный кабинет
Клаузевиц, Карл (1780–1831) — немецкий генерал, военный теоретик и историк.
Массачусетсский технологический институт (МТИ) и Калифорнийский технологический институт (Калтек) — крупнейшие и наиболее известные технические вузы США
Мара — в буддийской философии божество, олицетворяющее зло, властитель человеческих страстей и пороков.
Майя — обольщение, иллюзия в индуистской религиозной философии.
Томас, Дилан (1914–1953) — уэльсский поэт.
Вульф, Томас Клейтон — (1900–1938) — американский писатель, автор эпического цикла романов.
Честное слово, такое вещество есть! —
В средние века — первая ученая степень.
Младший чин в иерархии дворцовой службы охраны.
Так проходит земная слава (
Строки из стихотворения Пабло Неруды «Осень». Начинается стихотворение так:
И никто не узнает, где моя могила, Не узнает никто, где она…
Винджаммер — парусное судно, барк или клипер.
Презрительное прозвище англичан, соответствующее самому богохульному из английских ругательств того времени.
Древнеримское название Парижа.
Мой грех!
Боже, Боже! Для чего Ты меня оставил? (
Здесь и далее стихи О. Ладыженского.
Иуну — в греческой транскрипции Гелиополис.
Дом жизни — так называли школу писцов.
Пунт — страна на территории современного Сомали.
Тот — бог мудрости, письменности и счёта.
Мятежник, бог с ослиной головой — бог Сет, олицетворение злого начала.
Игральные кости: два кубика с точками от одной до шести на каждой грани. Семь и одиннадцать выигрывают, три и двенадцать проигрывают. Любое другое число выигрывает только тогда, когда выпадает до появления следующей семерки.
Предупреждение читателю: в тексте присутствует скрытая пропаганда гомосексуализма. Два положительных персонажа второго плана — педерастическая пара.
Историческая справка. Царь Мидас правил во Фригии в 738–696 годах до к. э. Согласно мифу был наделен богом Дионисом способностью обращать в золото все, к чему бы он ни прикасался.
Оригинальная версия: Uncle River Wariior's Honor «Analog» 1997 (USA)