Глава 15. Счастливый брак

— Нет.

Герман опережает меня с ответом. Одно слово из его уст звучит твердо, как сталь. Я не ожидала, что Герман ответит бывшей жене вместо меня. Да еще отрицательно и таким жестким тоном. Лена в шоке. Я тоже.

— Нет? — переспрашивает она у бывшего мужа. — Почему нет?

— Потому что у тебя нет компетенций в маркетинге.

— Я быстро учусь.

— Лена, нет, — Герман повторяет с нажимом.

Ух, у меня аж мандраж по телу прошел от его твердости, бескомпромиссности‚ категоричности. Лена потерянно моргает большими глазами. Затем от Германа поворачивает лицо ко мне. В ее взгляде отчетливо читается крик отчаяния: «Ника, помоги мне!». Но я лишь виновато улыбаюсь. Если начальник сказал «нет», то кто я такая, чтобы перечить?

— Герман, в отделе корреспонденции тоска и мрак. Мне там не место.

Лена предпринимает еще одну попытку.

— Узнай в отделе кадров, где еще в компании есть вакансии.

— У Вероники есть.

— Нет, Лена. Я слишком долго мучился с департаментом маркетинга, чтобы набирать туда людей без профильного опыта и образования.

— Я могу пойти учиться маркетингу. — А она упертая. И целеустремленная. — Много разных курсов про маркетинг.

— Курсы нам не подходят, — возражает Герман. — Нам нужны люди с полноценным высшим образованием в сфере маркетинга. И со степенью магистров. Но самое главное — с опытом работы в маркетинге от трех лет.

Лена злится. Видно, она хочет наехать на Германа, но сдерживает себя. Очень интересное кино, но мне пора отсюда убираться, пока я не стала свидетельницей разборок бывших супругов. Нет, на самом мне очень интересны все подробности взаимоотношений Германа и Лены, но я не хочу навлечь на себя подозрения со стороны сводной сестры. И я не хочу быть участницей склок.

— Ладно, мы уже все обсудили, так что я пойду. Приятного вам аппетита, — беру со стола мобильный телефон и встаю.

— Девушка, счет, пожалуйста, — кричит Герман Кате.

Он свой английский завтрак не доел и кофе тоже не допил. Неужели останется полуголодным из-за Лены?

— Увидимся, — говорю сводной сестре. Она чуть ли не плачет.

Я быстро направляюсь на выход из «Косты». По дороге к лифтам встречаю Соколова.

— Привет. Как дела?

Он, видимо, направляется в кафе.

— Привет, нормально, втягиваюсь потихоньку.

— Я только что от Самсонова. Пять моих сотрудников, которые занимались чисто маркетингом, переведут к тебе. Я думаю, в течение недели кадры проведут этот перевод.

— О, отлично! Только где они будут сидеть?

— Ты имеешь в виду рабочие места?

— Да.

У меня есть свой кабинет и пустая приемная без секретаря. А вот где должны располагаться мои будущие сотрудники, я не знаю.

— Ну, у нас же опен спейс. Я думаю, за теми же рабочими местами и останутся.

— А, тогда отлично.

Артем пробегается быстрым взглядом по моему деловому платью-футляр до колен.

— Кстати, потрясно выглядишь, — выгибает губы в хищной улыбке.

Какой же он жук.

— Спасибо. Я побегу работать.

У лифтов стоят три человека. У всех в руках стаканы кофе из «Косты». Металлические двери открываются, но в маленькой кабинке яблоку негде упасть. Эти трое с кофе втискиваются кое-как, а мне места не остается. Ладно, поеду на следующем. Когда лифт уезжает, нажимаю кнопку.

Я чувствую, как на меня надвигается что-то большое и величественное. Я поворачиваю голову, когда Герману остается до меня два шага. Несколько минут назад я сидела напротив него и вела беседу‚ но сейчас у меня все равно захватывает дух, а в кровь выбрасывается адреналин. Он останавливается возле меня. Смотрит. Я перевожу взгляд ему за спину, ищу

Лену, но ее нет. Тогда возвращаю взор к Герману.

— А Лена? — спрашиваю.

— Она осталась в кафе.

— А почему ты не остался с ней?

Наверное, я задала странный вопрос, потому что на красивом мужественном лице Германа мелькает тень удивления.

— Пора работать.

Мы ждем лифт. Герман стоит слева, и у меня снова появляется ощущение, что он окутывает меня своей аурой, словно кокон. Секунды тянутся мучительно медленно. Удивительно, как легкость, которая была между нами в кафе‚ улетучилась. Появилось гнетущее ощущение недосказанности. Приезжает лифт. Как назло пустой! Мы заходим в кабинку, Герман нажимает кнопку нашего этажа.

— Лена сильно тебя достает? — внезапно спрашивает.

Качаю головой.

— Вообще не достает.

— Если начнет доставать, говори мне.

Удивленно гляжу на него.

— Будешь меня защищать?

У меня вырывается скептический смешок.

— Иногда Лена может быть навязчивой и переходить границы.

Вот не хочу делать отсылку к нашей ночи, а не могу удержаться.

— Извини, но я должна задать этот вопрос, иначе он и дальше будет меня мучить. Ты говорил мне, что жена — это личность. В отличие от содержанки. Это Лена личность, что ли? Серьезно?

Лифт приезжает на наш этаж. Мы выходим, но не идем в сторону своих приемных. Останавливаемся в коридоре.

— Я видел Лену иначе, чем ты. У нее много хороших качеств. Жена не обязана быть карьеристкой. Особенно если муж зарабатывает много.

— Никто не говорит о том, чтобы быть карьеристкой. Но иметь какую-то работу, какое-то занятие ведь можно было.

— Можно, но не обязательно. В браке с Леной для меня было ценнее, что она встречает меня с работы, создает в доме уют и такую атмосферу, в которую хочется возвращаться. Я каждый день после работы с радостью спешил домой. Лена была замечательной женой, и у нас был счастливый брак.

От последних слов меня пронзает такая боль, как будто тысячи иголок впились под кожу.

— Ну и что же ты тогда с ней развелся? — зло спрашиваю. Мне не удается скрыть агрессию.

— Я тебе говорил: любовь прошла, и оказалось, что нас больше ничего не связывает.

У меня еще миллион вопросов. Первый — как любовь могла пройти, если брак был таким идеальным, а Лена такой замечательной? Но я не успеваю спросить. Герман опережает меня со своим вопросом.

— Ты сегодня снова допоздна будешь работать?

— Не знаю, как получится.

— Если задержишься, я отвезу тебя домой.

И прежде, чем я успеваю удивиться, он уходит в сторону своей приемной.

Глава 16. Традиция

Это становится традицией. Очень странной традицией. Утром мы с Германом завтракаем в «Косте», а вечером он отвозит меня домой. За завтраком мы более раскрепощены. Дневной свет в окне — пускай и тусклый из-за ноябрьских туч — благоволит деловому настрою. Мы оживленно обсуждаем дела, я докладываю о проделанной работе, Герман высказывает свое мнение. Может похвалить, может немножко покритиковать. Дает идеи, подсказки. В кафе постоянно кто-то входит и выходит, в нашу с Германом сторону никто не смотрит. Рабочий завтрак вице-президента и директора по маркетингу не вызывает ни у кого подозрений.

К счастью, Лена больше не приходит в «Косту» по утрам. Дома я слышала, что она наняла репетитора по английскому и занимается с ним прямо в офисе весь первый утренний час. Начальник разрешил ей. Это нужно для работы. Так что больше она не ловит нас с Германом в кафе. А вот поздним вечером, когда Герман отвозит меня домой, мы оба словно скованы тисками. Ночь, тесный салон автомобиля, и только мы двое. Мы даже не пытаемся говорить о работе‚ потому что оба понимаем: ничего не выйдет. Насколько легко мы общаемся утром за завтраком, настолько тяжело нам друг с другом в двенадцать ночи, когда Герман везет меня в Подмосковье. Это странные поездки. Наверное, мне следует уходить с работы в шесть часов, только чтобы избегать поездок с Германом. Я не знаю, с чего вдруг он решил поработать моим персональным извозчиком. Просто в районе девяти вечера он пишет мне сообщение на телефон:

«Скажи, когда будешь сегодня заканчивать. Я тебя отвезу».

И я говорю. В десять, в пол-одиннадцатого, в одиннадцать пишу ему:

«Я на сегодня все».

И Герман отвечает:

«Жду тебя на парковке через десять минут».

Иногда мы встречаемся у лифтов и едем на парковку вместе. А иногда я спускаюсь на минус первый этаж и направляюсь к одиноко стоящей черной «Тесле», за рулем которой Герман уже ждет меня. И после тяжелого трудового дня он еще целый час везет меня в Подмосковье, а потом столько же возвращается назад в Москву. У меня нет ответа на вопрос, зачем ему это.

По моей просьбе Герман не довозит меня до дома, а высаживает за несколько коттеджей до нашего. Но пока я иду по хорошо освещенной улице, его машина стоит у меня за спиной и дополнительно светит фарами. Тяжелый взгляд Германа давит на затылок и лопатки. Я кожей чувствую, как он внимательно смотрит мне в спину. И только когда я скрываюсь за воротами дома, «Тесла» уезжает.

Когда я прихожу домой, обычно свет горит только за закрытыми дверями комнат. Папина полоска света, как правило, под дубовой дверью кабинета на первом этаже. У мачехи и Лены в их комнатах. Никто не выходит меня встречать, и это невероятно радует. Мне не хочется отвечать на вопрос, как я добираюсь в столь позднее время. Конечно, у меня заготовлена и отрепетирована ложь, что на такси. Но вот что отвечать, если внезапно спросят, почему такси никогда не подъезжает прямо к дому, я не могу придумать.

Каждая такая поездка с Германом проходится по мне дорожным катком и превращает нервы в оголенные провода. Весь путь до дома мы молчим, и наше молчание громче крика. По крайней мере у меня точно рвутся барабанные перепонки. Что происходит внутри у Германа, я понятия не имею. Внешне он спокоен и непоколебим как скала. Сосредоточен на дороге. Пропускает всех пешеходов. Останавливается на каждом светофоре.

Периодически на меня волнами накатывает желание отстегнуть ремень безопасности, повернуть на себя лицо Германа и поцеловать. Это желание быстро сменяется другим — так же отстегнуть ремень безопасности, но уже не для того, чтобы наброситься на Ленца, а открыть дверь автомобиля и убежать подальше. А утром как ни в чем не бывало мы завтракаем в «Косте» и говорим о текущих делах. Как будто не ехали вчера целый час в звенящей от напряжения тишине. Как будто не дышали в тесном салоне одним воздухом, накаленным до предела. При этом с каждым днем недосказанность между нами накапливается, накапливается. С ужасом жду того дня, когда произойдет взрыв.

Глава 17. День сурка

Герман

Какой-то сплошной нескончаемый ебучий день сурка. Совещания, переговоры, контракты, срыв контрактов... Где-то во всем этом мраке ровно дважды загорается свет. Первый раз — утром за завтраком с Вероникой. Второй раз — поздним вечером, когда везу ее домой.

Я сам себе объяснить не могу, какого хуя сделался ее извозчиком. Но кажется неправильным, если молодая девушка будет возвращаться домой одна поздно. А мне вроде как не сложно ее отвезти. К тому же она мне не чужая: младшая сестра бывшей жены, дочка моего босса. Блядь, я трахал ее в рот и кончал...

Самое ужасное, что по прошествии времени я об этом не жалею. Ну, то есть, конечно, плохо и неправильно, что я лишил Веронику девственности, занимался с ней сексом, но... я не жалею. Вот такой я мудак.

Поздно вечером в пятницу я, как обычно, отвожу Веронику домой. В гробовой гнетущей тишине салона моей машины. Это стало традицией. Запах ее духов наполняет пространство, и я, как наркоман, дышу им всю дорогу, ловя флешбэки. Я даже не пытаюсь завязать разговор, хотя вижу неловкость Ники. Она каждый раз нервно ерзает на сиденье. Ищет тему для разговора, но не находит. Мы могли бы обсудить работу. Но я не хочу портить наши поездки работой. Ночь — слишком интимное для этого время. Ника в полуметре от меня, шумно дышит, неловко покашливает, вертит головой от бокового окна к лобовому и обратно. Достает телефон, печатает сообщение, убирает его обратно в сумку.

Кому она пишет? Этот вопрос колет в самое сердце. В Веронике чувствуется полное отсутствие опыта отношений с мужчиной. Другая, более опытная девушка, на ее месте бы так не нервничала. Она бы флиртовала со мной, кокетничала. А Ника же испуганно вжимается в кресло. Глядя на поведение Вероники, я склонен поверить, что она отдалась первому встречному, чтобы «избавиться от тяжкого бремени девственности в двадцать два года». Кажется, как-то так она мне сказала, когда я прижал ее к стенке в день встречи в доме ее отца. У меня только один вопрос — как такая сногсшибательная девушка могла быть девственницей? Куда смотрели все пацаны в ее универе?

Улыбнувшись напоследок, Вероника прощается со мной и выходит из автомобиля. По ее просьбе я не довожу ее до ворот дома, а останавливаюсь на несколько домов раньше. Я согласен с Никой, что никому не следует видеть нас вместе. Пока она идет к дому, я свечу ей в спину фарами. Кашемировое пальто благородного бежевого цвета идеально обрамляет тонкую фигуру. Длинные светлые волосы разбросаны по спине. Ника идет уверенно, не оглядываясь. А мне кажется, я слышу, как громко тарахтит ее сердце. Мое тарахтит так же. Я откидываюсь затылком на подголовник и продолжаю смотреть на удаляющуюся фигуру Ники. Член ломит так сильно, что выть хочется. Всю дорогу от работы до дома мой член пульсирует и ноет. И так каждый гребанный день. Хорошо хоть пальто его прикрывает.

Тем больше у меня недоумения, на хуя я себя так мучаю и каждый день вожу Нику домой. Чтобы что? Чтобы мой член стоял на нее колом? Чтобы яйца взрывались от напряжения? У меня нет ответа на вопрос, почему я такой мазохист. А может, я просто хочу контролировать жизнь Вероники? Ну же, Герман, признайся себе. Ты хочешь отвозить Веронику домой, чтобы это не делал кто-то другой вместо тебя. Чтобы точно знать, что Вероника направляется в свою теплую кроватку в ядовито-розовой комнате, а не на член другого мужика. У нее не было никого после меня? Хочется, чтобы не было. До одури хочется, чтобы не было.

Вероника скрывается за воротами дома, так и не посмотрев в мою сторону. Я разворачиваюсь и еду обратно. Гоню в два раза быстрее. Когда везу с работы Веронику, сильно не спешу, хотя мог бы. Мне хочется, чтобы она дольше оставалась рядом. А сейчас я гоню, превышая допустимый скоростной режим. И так опоздал. В бар к друзьям я приезжаю на два часа позже, чем мы договаривались встретиться.

— Ты пьешь штрафной! — сразу тычет в меня пальцем Севастьян.

Плюхаюсь на кожаный диван перед столом, усыпанным стаканами с алкоголем и закусками. Марк, мой второй приятель, сидит в обнимку с девушкой. Молодой двадцатилетней брюнеткой. Это точно не его жена.

— Герман, познакомься, это Эвелина, — представляет мне спутницу. — Хотя вы уже знакомы. Помнишь Эвелину?

Как ни странно помню. Она была в числе девушек, севших за наш столик в тот вечер, когда я встретил Веронику, представившуюся мне Асей. Не знал, что Марк тогда нашел себе любовницу. Любовницу — потому что жена у него уже есть.

Перевожу взгляд на руку, которой Марк обнимает Эвелину. Золотое обручальное кольцо блестит, как новое. Я был на свадьбе Марка и Анжелы кучу лет назад и помню, как Анж надевала его на палец моего друга. Значит, Эвелине известно семейное положение Марка. И, очевидно, ничуть ее не смущает.

— Помню, — одариваю брюнетку улыбкой.

Что в башке у девчонки, которая крутит роман с женатым мужиком вдвое старше? Она хоть понимает, что он никогда не разведется? У Марка и Анжелы нет детей, но их союз крепче, чем у пар с тремя детьми. Я переглядываюсь с Севастьяном. Очевидно, он думает о том же, о чем и я. Марк наливает мне виски в стакан.

— Опоздавшие пьют штрафной.

— Я за рулем.

— Я оплачу тебе такси до дома, — иронично.

Смотрю на прозрачный стакан с янтарной жидкостью. Пожалуй, мне действительно следует выпить и немного расслабиться. Залпом осушаю виски. Крепкий алкоголь горячим комком проваливается по пищеводу в желудок и через секунду бьет в голову. Откидываюсь на спинку дивана. То, что мне нужно. Эвелина уводит Марка танцевать. Мы остаемся с Севой. Указываю ему глазами на сладкую парочку.

— Что думаешь?

Сева посмеивается.

— Похоже на бунт богатенькой папиной дочки.

Еще раз смотрю на Эвелину. Да, пожалуй, она не похожа на содержанку. Те смотрят на мужиков голодными глазами. Даже находясь со своим спонсором, оценивающе разглядывают других мужчин, в том числе друзей спонсора. Эвелина смотрела на меня и на Севу безразлично. Мы ей неинтересны, даже если мы богаче Марка. Она не ищет запасной аэродром на случай разрыва с моим другом. Так что я склонен поверить, что она просто развлекается с Марком. Перевожу взгляд на сумочку Эвелины, брошенную на диване. Прада. Может, Марк уже успел подарить. А может, и ее. В любом случае видно, что девчонка при бабле.

— Как бы Маркуша не нарвался потом на злого папашу, — тоже смеюсь.

— Ага, я его предупреждал. А то зубов не досчитается.

— А он что?

— Сказал, его не ебет, кто у нее отец.

Это в стиле Марка.

— А ты чего один сидишь? — смеряю Севу взглядом. — Дай угадаю: операция по возвращению бывшей жены продолжается? И как успехи?

— Отъебись, — Сева запивает свой ответ глотком виски.

Очень емкий ответ. За ним скрывается: «Бывшая жена ненавидит меня, сына дает через силу, продолжает встречаться с каким-то ебланом».

Я сижу с друзьями в баре почти до трех ночи. Марк и Эвелина уезжают первыми. Затем Сева. Я знакомлюсь с какой-то шатенкой и задерживаюсь с ней примерно на час. Потом предлагаю ей поехать со мной, и она соглашается.

Она опускается на колени и начинает делать мне минет сразу, как только мы входим в мою квартиру. Я даже свет включить не успеваю. Приваливаюсь спиной к стене и прикрываю глаза. Без света лучше. Я могу представлять у своего паха другую девушку. Шатенка — не запомнил ее имени — расстегивает ремень на брюках, спускает их вместе с боксерами и сразу берет член в рот.

С первой секунды не получается представлять на ее месте Веронику. У шатенки другие губы, другой язык. Она делает минет слишком профессионально. В отличие от Ники, в действиях которой чувствовалось отсутствие опыта. Но мой член все равно встает. Потому что, блядь, он уже измучился без нормальной разрядки. Я возбуждаюсь от одного взгляда на Веронику, с шеи до ног закрытую в деловой костюм. А сбросить напряжение не могу.

Шатенка лижет, сосет, дрочит. Старается. Не знаю, сколько времени проходит. По ощущениям много. Возможно, мой пьяный мозг потерялся во времени. Член стоит колом, но разрядки не предвидится. Еще через сколько-то времени шатенка нетерпеливо спрашивает:

— Ну ты скоро?

Разлепляю веки и смотрю на девушку сверху вниз. В темноте прихожей блестят ее глаза. Она держит во рту мой член, заглатывает его глубоко до горла. Потом выпускает, проводит языком по стволу.

Я не могу с ней кончить. Не то. Не тот рот, не те губы. Не та, блядь, девушка. Охуеть. Приплыл.

— Поднимайся, — рывком ставлю ее на ноги. — Я вызову тебе такси.

В темноте лицо незнакомки загорается возмущением.

— Ты охуел!? Я зря, что ли, тащилась к тебе!?

Застегиваю брюки, достаю из заднего кармана бумажник и сую ей в руки все пятитысячные купюры, что там есть.

— В качестве моральной компенсации.

— Импотент, — бросает обиженно, убирая деньги в сумочку.

— Какой у тебя адрес?

Называет улицу и номер дома.

— Такси приедет через три минуты. Желтая «Камри» с номером 786, — открываю входную дверь. — Всего доброго.

Проводив шатенку, плетусь в ванную. Долго стою под холодной водой, рискуя заболеть. Но только так можно угомонить взбесившийся член, упорно желающий только одну девушку.

Всю субботу я сплю. Все воскресенье работаю. Смотрю черновик стратегии, подготовленной Вероникой. Она умна. Талантлива. Она молодец. Убийственное сочетание красоты, ума и сексуальности. Я снова хочу ее. Представляю, как прямо сейчас Ника сидит верхом на мне и плавно двигает бедрами.

Я кончаю в штаны. Даже не притронувшись к члену. От одной только фантазии о Веронике. Как сопляк, впервые увидевший порно. Пиздец.

Утро понедельника начинается не с завтрака с Никой, а с совещания с ее отцом. Кунгурцев злой, как черт, раздает всем пиздюлей и курит без остановки. Я в шоке, как он до сих пор не накурил себе рак легких. У всех вице-президентов, даже курящих, есть негласное соревнование: на совещаниях с Кунгурцевым занимать места, как можно дальше от него. Некоторые реально за сорок минут приезжают, чтобы сесть в конце стола подальше от его ядовитого табачного дыма. Мне сегодня не повезло. Я приехал последним и сижу рядом с Кунгурцевым, по правую руку от него.

— Можете идти, — завершает планерку. — Герман, задержись.

Я встаю с кресла и жду, когда выйдут остальные вице-президенты. Кунгурцев тушит сигарету в полной пепельнице и тоже встает.

— Слушаю, Валерий Валерьевич. — Мне хочется поскорее выбраться на свежий воздух.

— Я запросил у охраны коттеджного поселка записи с камер видеонаблюдения.

Я недоуменно гляжу на Кунгурцева, не сразу понимая, о чем он. Я думал, он мне что-то по работе сказать хочет.

— Ника каждый день поздно возвращается, мне было интересно, кто ее возит, — поясняет. А я чувствую, как ноги свинцом наливаются. — Чутье меня не подвело. Нику каждый день возишь ты.

Молчу. Если честно, не знаю, что сказать. Я почему-то чувствую себя шестнадцатилетним пацаном, который стоит перед злым отцом понравившейся девушки.

— Гера, у меня нет к тебе претензий как специалисту. Но с бабами ты полный мудак. Ты одной моей дочке жизнь испортил. Теперь второй хочешь испортить?

Кунгурцев замолкает и смотрит на меня. Он ждет ответа? Или это риторический вопрос? Я молчу, поэтому Кунгурцев продолжает:

— Если ты засунешь в Нику свой хуй, я тебе его отрежу вместе с яйцами. Понял меня?

Я бы кивнул, но у меня шея задеревенела. Не дождавшись от меня реакции, Кунгурцев уходит. У двери переговорки оборачивается:

— Я предупредил тебя, Гера. Держи свой хуй в штанах, если не хочешь остаться без него.

Глава 18. Корпоратив

Вероника

— Ника, на чем ты ездишь в офис и обратно?

Спустя почти месяц моей работы в папиной компании, он внезапно решил поинтересоваться, на каком транспорте я езжу. Очнулся, блин. Но все равно его вопрос настолько неожиданный, что я на мгновение теряюсь.

— На такси, — выпаливаю.

Это полуложь. На такси я езжу только утром. По вечерам меня возит Герман.

— Так я и думал. Я купил тебе машину и нанял водителя. Уже сегодня он отвезет тебя домой. Черный «Мерседес», водителя зовут Владимир. Запиши его номер, только не звони ему, а пиши сообщения. Он глухонемой. Он будет работать с понедельника по пятницу.

Папа диктует цифры. А я в таком шоке, что даже телефон из кармана пиджака не достаю. Сегодня понедельник, у отца десять минут назад закончилось совещание с вице-президентами. Он вернулся к себе в кабинет и сразу вызвал меня.

— Папа, но мне не нужен водитель, — слабо протестую. — Тем более глухонемой.

Отец закуривает сигарету и сканирует меня взглядом, как аппарат рентгена. Мне становится не по себе.

— Ника, не спорь со мной. Это для твоего же блага.

Последние слова задевают меня за живое. Я не припомню, чтобы папа когда-то сильно беспокоился о моем благе. Я десять лет жила с бабушкой. Отец безлимитно давал нам деньги, раз в месяц навещал меня, но это было скорее выполнением долга с его стороны. Мы духовно не близки, как часто бывают близки дети со своими родителями. А теперь он для моего блага нанимает мне водителя, о котором я не просила. Зачем-то глухонемого.

— Пап, мне не десять лет.

— Вероника, запиши номер водителя и иди работать. Не раздражай меня еще больше.

— А почему он глухонемой?

— Родился таким.

— Я спрошу по-другому: зачем мне глухонемой водитель?

— А, ты об этом. Чтобы не подслушивал рабочие разговоры и не продавал информацию конкурентам. А теперь, Вероника, запиши его номер.

Что-то в приказном тоне отца заставляет меня подчиниться. Я достаю из кармана телефон и записываю цифры. После этого разворачиваюсь и ухожу, хлопнув дверью громче, чем следовало.

В своем кабинете я порываюсь написать Герману. Но что я ему скажу? Пожалуюсь на папу? Как будто возить меня домой — это обязанность Ленца. Вообще-то он и сам говорил, что мне нужен водитель. А что, если это он надоумил папу? И вообще, мы будем завтракать? Уже половина одиннадцатого.

Герман словно читает мои мысли через разделяющие нас стены этажа.

«Привет. Жду тебя в «Косте» через десять минут».

Я прихожу раньше и сажусь за наш столик. Да, у нас уже есть свой столик. Герман появляется через несколько минут. Деловой и строгий. Сходу начинает про черновик моей стратегии. Я записываю его замечания, отвечаю на вопросы, спорю по нескольким моментам. Но мыслями я не здесь.

Мне до ужаса страшно потерять вечерние поездки с Германом. Эти неуютные поездки, когда мы оба молчим и тонем в собственных мыслях. Когда думаем об одном и том же, но не озвучиваем вслух.

— Постарайся переделать до среды, — заканчивает речь.

— Хорошо.

И смотрю на него. Я не притронулась к своему завтраку. Герман к своему тоже. Только сделал несколько глотков черного кофе. Сегодня он попросил без сливок. А я и кофе выпить не могу. Как будто внутри всё смёрзлось и заледенело.

— Что-то еще? — спрашивает меня.

— Папа купил мне машину и нанял водителя. Сказал мне об этом после вашей утренней планерки.

Я замолкаю, ожидая реакции Германа. Я хочу увидеть на его лице протест и возмущение. В крайнем случае тоску или грусть. Но на его лице нет ничего. Вообще ничего.

— Это правильно. Давно пора было.

Всего две фразы — и мое сердце со звоном разбивается. Легкие стягивает спазмом — вдохнуть больно. Герман смотрит на меня прямо и серьезно. В его глазах ни капли сожаления. Он рад такому раскладу? Его задолбало меня возить? Ну так мог сказать бы. И вообще, я не навязывалась. Он сам предложил. А выходит, его это тяготило.

— Да, — выдавливаю из себя, не подавая вида, как мне больно. — Мне и самой было неудобно тебя напрягать. Но ты зачем-то сам каждый раз проявлял инициативу.

— Ты мне не чужая. Я переживал, как ты добираешься до дома. Лена на своей машине ездит, а у тебя же нет машины.

Боже, я хочу расхохотаться в голос. «Ты мне не чужая». Еще бы сказал, что мы родственники. И Лену свою зачем-то приплел. А если бы у нее не было машины, тоже бы ее возил?

— Ладно, хорошо, я пойду работать. Увидимся.

Вымучиваю из себя прощальную улыбку и убегаю поскорее из кафе. Ну как убегаю. Спокойно иду к дверям с гордо поднятой головой, как будто мне не больно. А как только выхожу в коридор, сразу срываюсь на бег. Мне нужно поскорее остаться одной. В своем кабинете падаю в кресло и несколько минут пялюсь в одну точку. Тело пробила дрожь. Почему я ощущаю себя так, будто Герман меня предал?

Мне требуется полчаса, чтобы убедить себя: все к лучшему. Для чего эти поездки с Германом? Ну вот для чего? Только еще сильнее себя мучить и строить иллюзии насчет того, что между нами что-то возможно. Герман, вероятно, нашел себе настоящую содержанку, живет и не парится. Я никогда не была ему нужна.

Мы сводим наши контакты к минимуму. Даже завтраки в «Косте» перестают быть ежедневными. Теперь они проходят два раза в неделю. Этого достаточно, чтобы обсудить дела. К слову, стратегия почти готова. Остались последние штрихи, и можно будет представить ее папе. На этом наши с Германом пути разойдутся. Так-то работу маркетинга курирует не Ленц, а другой вице-президент.

***

Близится день рождения папиной компании. Не просто день рождения, а юбилей — двадцать лет. Папа очень любит этот день. Сколько помню, он всегда отмечал дома. Сначала с мамой, потом с мачехой. Но двадцать лет — круглая дата, поэтому будет большой корпоратив. Плюс не за горами Новый год, так что сделают одно торжество для двух праздников.

Корпоратив организует специально нанятое ивент-агентство. Мероприятие состоится вечером в субботу, приглашены все сотрудники компании. Я знаю, как для папы важен этот день, поэтому собираюсь на корпоратив, хотя не очень хочется. Последние десять дней были морально тяжелыми. Я презентовала отцу маркетинговую стратегию по работе на внешних рынках, и...

Она ему не понравилась. Не то чтобы полностью, но многое он раскритиковал и велел переделать. При том, что до этого проект стратегии утвердили Герман и мой непосредственный руководитель Самсонов. А папа встал в позу. То не так, это не эдак. Переделать. Я-то надеялась побыстрее отделаться от стратегии, чтобы свести к минимуму общение с Германом. Но, видимо, нам еще предстоит какое-то количество совместных завтраков в «Косте».

На корпоратив я еду со своим водителем. Он реально глухонемой. В прямом смысле. К слову, это удобно. Никто не отвлекает меня по дороге разговорами. Корпоратив проходит в модном лофте. Арендован огромный зал вместительностью несколько сотен человек. Большие круглые столы с белыми скатертями, когда я приезжаю, уже сервированы напитками и закусками. Я должна сидеть за столом номер один — с папой, мачехой, Леной, Германом и парой других ключевых сотрудников.

Я не сажусь с ними, а занимаю место за столом номер десять. Этот стол для моих новых сотрудников. У меня не было времени близко с ними познакомиться, поэтому я решаю использовать для знакомства корпоратив. Ко мне перевели трех человек из департамента Соколова, еще троих нашел отдел кадров. Когда я прихожу к ребятам, они уже здесь. Музыка пока играет не очень громко, поэтому мы общаемся.

Герман появляется за пять минут до начала. Я сразу замечаю его, когда он входит в зал. В идеальном костюме с иголочки, с зачесанными назад волосами. Как с обложки мужского журнала. Внимательно смотрит по сторонам, как будто кого-то ищет. Задерживает взгляд на первом столе у сцены, за которым сидят папа, мачеха, Лена и другие ключевые люди. Вообще-то там на стуле висит табличка с его именем. Да и в приглашении Германа должно было быть указано конкретное место.

Он смотрит дальше, пока не находит глазами меня. Это настолько неожиданно, что мне сразу нечем дышать, хотя в помещении работает вентиляция. Открытая спина покрывается испариной. Я спешно отворачиваю голову к своей сотруднице, делая вид, что принимаю участие в разговоре. Боковым зрением замечаю, как Герман направляется к столу. Но не к первому, где сидит моя семья, а к соседнему, девятому, за которым располагается департамент внешней торговли. Это департамент Германа. Ленц здоровается со своими подчиненными и садится на свободный стул. За каждым столом стульев больше, чем реально будет занято. Не все сотрудники смогли прийти на корпоратив в субботу.

Гаснет свет, на сцену выходит ведущий — известный на всю страну комик. Он произносит несколько шуток и приглашает моего папу. Отец поднимается на сцену и берет микрофон. Прочищает горло и начинает речь. Папа говорит долго. Повторяет все то, что я и так знаю. Почему-то меня не цепляет его трогательная речь. Да и в целом не могу сказать, что чувствую себя частью этого большого праздника. Возможно, потому что в тайне я всегда ненавидела папину компанию. По иронии — в ней я сейчас работаю.

В детстве мне казалось, что отец любит компанию больше, чем меня. Я воспринимала папин бизнес как конкурента за его любовь. В подростковом возрасте мне продолжало казаться, что компания для папы важнее меня. Думаю ли я так сейчас? Не знаю. Наверное, нет. Но компанию все равно не люблю, хоть и согласилась в ней работать.

После папиной речи начинается шоу. На сцену выходит известная группа. Наш стол далековато от сцены и колонок, поэтому мы имеем возможность разговаривать. Я стараюсь поддерживать оживленную беседу со своими сотрудниками, пью шампанское, чтобы не отставать от них, говорю тост.

Я стараюсь не смотреть на Германа, но меня не покидает ощущение, что как раз он не сводит с меня глаз. И это мешает. Создает дискомфорт. Его взгляд щекочет мой профиль. Я сделала красивую высокую прическу и надела красное платье с открытой спиной. Я кожей чувствую, как Герман трогает меня глазами. Она в этих местах горит.

Проходит, наверное, час прежде, чем я решаюсь тоже повернуть к Герману голову. Наши взгляды моментально встречаются. В полумраке зала его глаза кажутся совсем черными. А еще я замечаю в них знакомый блеск. Они блестят пороком и похотью. Как в ту ночь, у него дома.

Мне становится страшно. Я отворачиваюсь к своим ребятам, беру в руку бокал с шампанским и делаю быстрые глотки. Игристый напиток приятно холодит горло, но не утоляет внезапно появившуюся жажду. Следом выпиваю еще один бокал. Почти залпом. Это становится чересчур. Теперь голова идет кругом, зал вертится. Я смотрю по сторонам, а везде вижу только Германа с черными от порока и похоти глазами.

— Я скоро вернусь, — объявляю своим ребятам и встаю из-за стола.

Мне нужно выбраться отсюда, пока я не свалилась в обморок. Ноги стали ватными, каждый шаг дается с трудом. Еще дурацкие шпильки. Я кое-как добираюсь до выхода из зала. За дверью делаю глубокий вдох. Направо по коридору будет выход на улицу, но там толпится курящая компания во главе с моим отцом. Налево не знаю, что. Решаю пойти туда.

Иду, держась рукой за стену. Меня штырит так, будто вместо шампанского что-то выкурила. Коридор заканчивается, начинается лестница на второй этаж. Там темно и холодно. Кожа уже покрылась противными мурашками. Но мне нужно остудиться, поэтому осторожно поднимаюсь вверх по ступенькам. Здесь еще один зал. Такой же лофт, только меньше. Стоят столы и стулья. Свет бьет только из фонарей за окном. Я приваливаюсь спиной к стене, прикрываю глаза и жду.

«Если Герман пойдет за мной, значит, однажды мы будем вместе», мысленно загадываю, как в детстве. Лет до шестнадцати я часто так делала.

Если женщина в красной куртке остановится на светофоре, значит, мы с Германом будем вместе.

Если воробей перелетит с этой ветки на другую, значит, мы с Германом будем вместе.

Если сборная Испании по футболу выиграет Чемпионат мира, значит, мы с Германом будем вместе.

Половина не сбывалась, конечно. Я жутко расстраивалась и плакала.

«Если Герман пойдет за мной, значит, однажды мы будем вместе», повторяю.

По лестнице слышатся шаги. Я испуганно распахиваю глаза. Сердце барабанит в ушах. Герман пришел.

Глава 19. Ревнует

Герман вырастает на втором этаже и кажется величественным, как скала. Я на каблуках‚ но все равно смотрю на него снизу вверх, пока он медленно ко мне приближается. Чем меньше между нами расстояние, тем сильнее я вжимаюсь в стену из красного потертого кирпича. Она царапает мою открытую спину, но я вообще ничего сейчас не чувствую, кроме пронизывающей меня дрожи.

— Ты в порядке? — спрашивает, остановившись вплотную и уперевшись одной рукой в кирпич возле моей головы. Если он и вторую так же поставит, то я окажусь полностью им заблокированной.

— Да, все хорошо.

— Почему ты ушла с празднования?

— А почему ты за мной пошел?

Герман внимательно всматривается в мое лицо. Зрительно очерчивает контур моих губ. У меня сбивается дыхание. Он хочет поцеловать меня? От этой мысли сердце делает сальто.

Но в последний момент Герман возвращает взгляд к моим глазам.

— Знаешь, что самое дерьмовое? У меня нет ответа на вопрос, почему я пошел за тобой. Так же, как нет ответа, почему я месяц возил тебя в двенадцать ночи домой.

— Ну, тут ты должен радоваться. Теперь у меня есть водитель.

— Не получается радоваться.

Каждое слово Германа простреливает молнией. Его энергетика закручивает меня в кокон совсем, как в те вечера, когда мы были наедине в его машине. Я снова ощущаю это. То самое чувство, как будто Герман везде.

«Не получается радоваться».

Что он хочет этим сказать? Я запрещаю себе думать, будто Герман скучает по нашим поездкам.

— Разве не ты попросил отца нанять мне водителя?

— Что? — издаёт смешок. — Конечно, нет.

— Тогда очень странно, что он это сделал. Не знаю, насколько ты в курсе подробностей наших взаимоотношений, но мы с ним далеки от идеальных папы и дочки. Он почти ничего обо мне не знает, кроме каких-то фактов моей биографии, типа сколько мне лет и где я училась.

— И поэтому ты думала, что я уговорил его нанять тебе водителя? — насмешливо выгибает бровь.

— Да.

Герман медленно качает головой. Так странно, что мы говорим об этом. Мы упорно делали вид, будто отмена наших поездок ничего не значит. Что это не беспокоит ни его, ни меня. А в итоге об этом думала не только я, но и Герман.

— Твой отец узнал про нас, — огорошивает меня.

— Что!? — подпрыгиваю на месте. — Как узнал!? Что именно узнал?

— Я имею в виду, узнал, что я возил тебя домой с работы. Только это узнал.

Герман замолкает, давая понять: про нашу ночь папе неизвестно. С облегчением выдыхаю. О самом страшном нашем секрете папа не знает.

— Как он мог узнать?

— Запросил у охраны коттеджного поселка записи с камер видеонаблюдения и увидел, что тебя каждый день вожу я.

Я обречённо прикрываю глаза. А когда отец спросил меня, на чем я езжу, я солгала, что на такси. Выходит, папа знал о моей лжи, но и бровью не повел. Теперь очевидно: он подозревает нас с Германом в связи. И не хочет этого. Поэтому заставил меня ездить с водителем.

— Папа говорил тебе что-то по этому поводу?

— Да.

— Что именно?

Герман секунду медлит.

— Если коротко и цензурно: он не хочет, чтобы мы сближались.

«Сближались».

Значит, Герман признает наше общение сближением.

— А если не коротко и не цензурно?

Я хочу знать, что именно папа говорил Герману. Угрожал ему? Шантажировал? Это должно быть что-то весомое, раз Герман резко увеличил между нами дистанцию.

— Дословно: «Если ты засунешь в Нику свой хуй, я тебе его отрежу вместе с яйцами. Понял меня?».

Я округляю глаза и внимательно всматриваюсь в лицо Германа в поисках намеков на шутку. Но Ленц серьезен как никогда. Я не нахожусь, что сказать. Мне становится страшно от того, насколько сильно папа противится нашим с Германом потенциальным отношениям. Раз отец действительно так сказал, значит, он абсолютно категоричен на наш счет.

— Боже, какой ужас, — я накрываю лицо ладонями.

Мне хочется завыть в голос. Весь мир против меня. Против нас. Хотя, конечно, никаких «нас» и в помине нет. Есть только одна ночь, когда Герман, не зная, кто я такая, признался: «Весь день трахал бы тебя, не выходя из дома». Или как-то так он сказал. Не помню дословно. А потом эти завтраки на работе и поездки домой. Может, они ничего и не значили, а я сама себе нафантазировала интерес Германа ко мне. И то, как быстро он согласился на ультиматум отца, тоже говорит само за себя. Герману не нужны проблемы.

И самое для меня страшное — папа знает, подозревает. Откуда только? Ведь неспроста он запросил у охраны поселка записи с камер, неспроста в лоб спросил, кто меня возит с работы. Хотел проверить, что я отвечу. А я своей ложью только подтвердила его догадки насчет нас с Германом.

Ленц опирается второй рукой на стену возле моей головы. Почувствовав, что оказалась в его плену, вздрагиваю и убираю ладони от лица. Герман сократил дистанцию между нами. Теперь он так близко, что я чувствую его дыхание. Его черные глаза затягивают меня в омут. Адреналин разливается по венам. Я не понимаю, что у Германа в голове.

Внезапно он опускает одну руку вниз. Я не успеваю радостно вздохнуть, потому что в следующую секунду его ладонь касается моей ноги. Она пробирается под разрез платья и медленно, как змея, ползет вверх, оставляя на коже следы.

— Что ты делаешь? — испуганно спрашиваю.

Меня начинает колотить. Герман не может не чувствовать это. И тем не менее продолжает. Глядя ровно мне в глаза, ведет руку вверх по моей ноге. Доходит до окончания чулок, но не останавливается, а переходит на обнаженный участок кожи.

— Герман... — выдыхаю испуганно. Я не понимаю, что происходит. Где-то на задворках сознания вибрирует мысль, что следует оттолкнуть Германа. Но я не могу. Его прикосновения слишком сладкие, слишком долгожданные

Он заводит ладонь назад, сжимает мою голую ягодицу, а большим пальцем цепляет резинку стрингов.

— У тебя был кто-нибудь после меня?

Он тянет стринги вниз. Еще чуть-чуть — ему и тянуть больше не придется, они соскользнут по тонкому капрону чулок вниз к ногам.

Сердце выпрыгивает из груди, барабанит в ушах.

—М? — торопит с ответом и придвигается ближе. Герман прижимается пахом к моему животу, и я чувствую его твердость. — У тебя был кто-нибудь после меня?

Он спрашивает требовательно, с нотками агрессии в голосе. Если я отвечу, что был, мне несдобровать. Герман не потерпит, чтобы у меня кто-нибудь был. В каждой клетке моего тела взрывается фейерверк. Это чистая эйфория — видеть, понимать, чувствовать ревность Германа. Он смотрит на меня, как хищник-собственник. Он меня ревнует. Где это записать?

— Нет, — шепчу чистую правду.

Стринги слетают к ногам, а Герман впивается в мой рот жадным поцелуем.

Глава 20. В тебе

Герман не оставляет мне шанса ни оттолкнуть его, ни сбежать. Он настойчиво вжимает меня в кирпичную стену и хозяйничает как у меня во рту, так и под платьем. А я и не хочу никуда бежать. Слишком долго я ждала этой вспышки страсти, запрещая себе даже мечтать о ней. Я обвиваю шею Германа двумя руками. Практически висну на нем, потому что собственные ноги ватные, как у тряпичной куклы. Мы целуемся неистово, словно двое изголодавшихся.

Рука Германа у меня между ног. Его прикосновения такие сладкие, что я стону ему в рот. Я чувствую, как из меня вытекает смазка, которую он размазывает по клитору. Мне хочется не просто стонать, мне хочется кричать в голос, перекрикивая музыку из зала внизу.

Герман оставляет мой рот и переходит на шею. Осыпает ее быстрыми нетерпеливыми поцелуями. Я опускаюсь затылком на стену, у меня закатываются глаза от удовольствия. А когда Герман входит в меня пальцами, я издаю громкий протяжный стон.

Он трахает меня двумя пальцами, а большим массирует клитор. Свободной рукой спустил с меня бретели платья и оголил грудь. Теперь Герман терзает губами ее. Он захватывает в рот сосок, щекочет его языком, параллельно ускоряет движения пальцев между ног.

Я кончаю. Оргазм оглушает меня, лишая и зрения, и слуха. Зажмуриваю глаза, крепче стискиваю шею Германа. Мой громкий стон тонет в новом поцелуе. Язык Германа у меня во рту, встречается с моим. Я беру в ладони его лицо, глажу по колючим щекам. Сквозь закрытые веки проступают слезы счастья.

Но мне этого мало. Я хочу еще. Я хочу всего Германа. Я так тосковала по нему. Я так мечтала о нем. Я опускаю ладони с его лица на шею, затем веду ниже по рубашке и дохожу до ремня. Расстегиваю его, затем пуговицу и молнию. Брюки бесшумно падают к ногам. Туда же, где валяются мои стринги. Продолжая целоваться, глажу член через боксеры. Аж пальцы сводит от нетерпения. Он такой большой и хочет меня. Как тогда в нашу ночь.

Спускаю боксеры, выпуская член наружу. Сразу беру его рукой и сжимаю. Герман шумно выдыхает через нос. Мы на секунду разрываем поцелуй, соприкасаемся лбами.

— Скучал по мне? — спрашиваю, размазывая по члену смазку.

— Пиздец как. А ты по мне?

— Да. Хочу тебя. Хочу тебя во мне.

Герман снова целует меня. Теперь не жадно и дико, а томно, даже чуточку нежно. Как в моих подростковых мечтах. Он аккуратно разводит мои ноги, а затем подхватывает меня под ягодицами. Я берусь за его шею и обвиваю ногами спину. Герман медленно входит в меня. Зайдя до конца, на миг замирает, не двигаясь. Я делаю глубокий вдох через рот.

— Так хорошо, — шепчу. — Так хорошо чувствовать тебя внутри. Всего тебя.

Это что-то невероятное. Я не могу описать словами. Это какие-то нереальные ощущения. Такого даже в нашу первую ночь не было. Тогда я лишилась девственности, было много боли и адреналина. А сейчас так хорошо, так сладко. Нет, не просто хорошо. Прекрасно.

Герман начинает медленно двигаться. С каждым его движением по телу проходят теплые ласковые волны. Он нежно целует мое лицо и губы. Я обнимаю его крепко, глубоко вдыхаю его запах. Я улетаю в нирвану.

— Как же в тебе охуенно, — говорит на ухо и прикусывает мочку. — Ты такая горячая, узенькая, мокрая. Идеальная. Как будто специально для меня созданная.

От последней фразы мурашки по коже. Да, Герман, да! Я создана для тебя! Только для тебя!

— Весь день бы меня трахал, не выходя из дома? — с довольной улыбкой напоминаю Герману его же слова.

— Да. Мое самое любимое место в мире теперь — в тебе. Каждый день хочу быть в тебе.

Герман ускоряет темп, и мы целуемся. Я играю с его языком, прикусываю нижнюю губу и слегка оттягиваю ее. Затем Герман отпускает мой рот и склоняется к груди. Его движения во мне стали совсем быстрыми. Мокрые шлепки становятся громче музыки. Новый оргазм стремительно приближается. Я сжимаюсь в комок и кончаю повторно. Сама того не понимая, кусаю Германа в плечо.

Через несколько секунд, когда волна наслаждения медленно сходит, Ленц аккуратно ставит меня на пол и кладет мою ладонь на свой член. Герман еще не кончил. Но ноги еле меня держат, поэтому я сползаю на колени. Пару раз провожу ладонью по стволу и беру в рот. Знакомый солоноватый вкус растекается по рецепторам. Ммм, как же мне нравится. Я скучала по нему. Герман опускает ладони мне на голову и задаёт темп. Через минуту рот наполняет густая сперма.

Глава 21. Как в мечтах

Только когда я возвращаюсь в зал и сажусь за стол к своим сотрудникам, я вдруг понимаю, что на мне нет трусов. Они остались валяться на втором этаже, на месте нашего с Германом преступления. Гляжу на Ленца боковым зрением. Он тоже вернулся за стол к своим. Не знаю, сколько мы отсутствовали и заметил ли кто-нибудь, что мы исчезли одновременно. Один из моих сотрудников предлагает тост, я хватаю бокал и жадно выпиваю, ни с кем не чокнувшись.

В зал возвращается папа. В руках у него пачка сигарет. Значит, выходил курить. В мою сторону не смотрит, идет к первому столу к мачехе, Лене и еще нескольким людям. С облегчением выдыхаю. Раз папа не заметил моего отсутствия, значит, переживать не о чем.

На телефон приходит сообщение:

«Отпусти своего водителя. Я тебя сегодня отвезу».

Господи, Герман ненормальный. После нашего сумасшествия в темноте второго этажа он еще хочет везти меня домой. Несмотря на папины предостережения. Мне еще предстоит хорошо обдумать тот факт‚ что папа подозревает нас с Германом в связи и выступает против нее. Не то чтобы мне очень сильно важно одобрение отца, но и лишних проблем на пустом месте не хочется.

А еще есть Лена. На которую плевать мне, но на которую не плевать Герману. Осторожно гляжу на сводную сестру. Она смотрит в телефон, не замечая ничего вокруг. Не сказать, что веселая. Грустная? Задумчивая? Непонятно. Не отрываясь от экрана мобильного, берет бокал красного вина и делает большой глоток. Прикрывает глаза, словно наслаждается вкусом. А затем распахивает веки и глядит ровно на меня.

Я резко отворачиваюсь, словно вор, пойманный на месте преступления. Сердце быстро затарабанило. Ей-богу, она ведьма какая-то. В последнее время Лена какая-то странная. Непривычно тихая и задумчивая. Понятия не имею, что у нее на уме. Работать продолжает. Об успехах не знаю, но раз не уволили, значит, все должно быть нормально. Ну или Лена сказала начальнику, чья она дочь.

«Не думаю, что это хорошая идея», отвечаю Герману.

Вообще-то нам с Ленцем нужно поговорить. Наш секс десять минут назад что-нибудь значил? Герман влюблен в меня? Мы встречаемся? У меня миллион вопросов.

От последней мысли бросает в дрожь. Я столько лет мечтала о Германе, что, когда он наконец сбылся, все происходящее кажется сном. Мне сложно поверить и осознать, что я нравлюсь ему как девушка.

«Ника, отпусти водителя», требует.

Я сдаюсь. Потому что на самом деле хочу еще побыть наедине с Германом. Он поцелует меня снова? Скажет что-нибудь такое, от чего мое сердце забьется быстрее? Я хочу быть с Германом двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю.

«Хорошо».

Печатаю водителю сообщение, что меня не нужно ждать, и он может уезжать. В ответ получаю короткое «Ок». Затем пишу Герману:

«Отпустила».

«Моя машина стоит на городской парковке за территорией лофта. Когда выйдешь за шлагбаум, поворачивай направо и иди прямо по тротуару до конца улицы. Жду тебя через двадцать минут».

«Хорошо», и засекаю ровно двадцать минут.

Герман встает из-за стола, жмет руки своим подчиненным и, сняв со спинки стула пиджак, направляется на выход. Он не пошел прощаться ни с моим отцом, ни с Леной. А сводная сестра провожает его взглядом, медленно и задумчиво глотая вино из бокала. Думаю, мне лучше выждать больше, чем двадцать минут.

Я чувствую острую необходимость отвести от себя любые подозрения. Поэтому когда мне на глаза попадается Артем Соколов, я направляюсь прямиком к нему. Он стоит у бара, вертит в руках стакан с виски.

— Привет‚ — становлюсь рядом. — Не хочешь потанцевать?

Не ожидавший такого предложения, Соколов выгибает бровь.

— Ты? Со мной?

— Ну да. А что?

Хмыкает.

— Ну пойдем.

На танцполе почти никого нет. Тем лучше. Мы с Артемом будем бросаться в глаза и папе, и Лене. Я кладу Соколову руки на плечи, он мне на талию. Мы начинаем медленно крутиться вокруг себя.

— А ты меня обманула, — вдруг говорит и ухмыляется.

— Каким образом?

— Что не доводишься никем нашему гендиру. Ты его дочка, — последнюю фразу произносит так, будто разоблачил меня в крупнейшей афере века.

Пожалуй, больше нет смысла скрывать правду. Во-первых, за первым столом стоит стул с моим именем: Вероника Кунгурцева. С чего вдруг к генеральному директору и основателю компанию будут подсаживать новенькую однофамилицу? А во-вторых, у входа в мою приемную висит табличка с ФИО: Кунгурцева Вероника Валерьевна.

Мы с генеральным директором могли бы быть однофамильцами, но чтобы еще и имя моего папы по чистой случайности совпадало с его именем — вряд ли возможно.

— Да, я его дочь, — и обворожительно улыбаюсь.

— Меня не уволят за то, что я с тобой танцую?

— Не знаю. Но, возможно, папа захочет провести с тобой мужской разговор. Ты готов?

Я бегло гляжу на первый стол. Да, и папа, и Лена видят, как мы с Артемом танцуем. Отлично.

— Давно у меня не было мужских разговоров с отцами девушек. Вернее никогда. Ну так хоть гендиректор узнает о моем существовании.

— Может, получишь повышение, — игриво провожу пальцами по его шее.

Артем аж дергается от неожиданности.

— Почему у меня ощущение, будто ты что-то задумала?

— Не знаю. Может, ты слишком много выпил?

— Не поверю, что у тебя внезапно проснулся ко мне интерес.

А Соколов не промах. Быстро заподозрил, что я не просто так потащила его танцевать. Но в любом случае вряд ли Артем догадается, что он нужен мне в качестве ширмы.

— Захотелось потанцевать, а больше не с кем.

Остаток песни мы крутимся молча, но на всякий случай я чуть плотнее прижимаюсь к Артему, а в какой-то момент даже кладу голову ему на плечо. Когда мелодия заканчивается, я приглашаю Артема за свой стол. Ко мне же перевели нескольких его сотрудников, так что скучно Соколову не будет.

Когда часы показывают ровно двадцать минут с момента ухода Германа, я начинаю медленно сворачивать удочки. Долго сомневаюсь, подходить ли к папе или уехать молча. В итоге решаю написать ему сообщение. Он не сразу увидит. Когда прочтет, тогда прочтет.

«Я поехала домой. Устала. Праздник получился классным».

На Лену и мачеху я демонстративно не смотрю, но на всякий случай прошу Соколова проводить меня. Мы доходим до гардероба у выхода из здания. Я беру свою шубу и пакет с сапогами. Переобуваюсь, заматываюсь в шарф и надеваю шапку. С шубой мне галантно помогает Артем.

— Спасибо, — одариваю его обворожительной улыбкой.

Делает такое выражение лица, будто что-то задумал.

— Раз уж у тебя внезапно проснулся ко мне романтический интерес, как насчет ужина в ресторане завтра вечером?

Соколов решил времени даром не терять.

— Ммм, заманчивое предложение, — встаю на цыпочки, тянусь к Артему и целую его в щеку. — Я подумаю.

Теперь нужно поскорее смыться. Разворачиваюсь и, не оглядываясь, устремляюсь за дверь.

Я иду быстро. Отсутствие трусов при нулевой температуре дает о себе знать. Надо было хотя бы колготки надеть вместо чулок. Хотя, думаю, Герман бы просто порвал их, не задумываясь. Надеюсь, я ничего себе не отморожу и не потеряю возможность иметь детей.

Машину Германа я замечаю издалека. Черная «Тесла» стоит с включенными фарами. Перед тем, как поравняться с ней, оглядываются по сторонам. Вроде никого знакомого. Открываю дверь и ныряю в теплый салон.

— Ты долго. Я стал переживать.

— Пришлось прибегнуть к ряду манипуляций, чтобы отвести любые подозрения. Поехали быстрее.

Сейчас половина двенадцатого ночи. Шоу будет продолжаться долго. Папа намерен отмечать до утра. У мачехи и Лены не знаю, какие планы. Но куда им торопиться? Завтра воскресенье. Думаю, нам с Германом ничего не угрожает.

Мы едем в тишине. Почти как тогда, когда он отвозил меня домой каждый вечер. Разница только в том, что тогда наше молчание было гнетущим, а сейчас оно легкое. Я без стеснения смотрю на Германа. Любуюсь его профилем. Он периодически бросает взгляды на меня. На светофоре берет мою руку и сжимает пальцы.

В крови разыгрывается приятное пьянящее волнение. Пульс учащается. Мы ведем себя, как... пара. Настоящая влюбленная пара, которая едет куда-то вместе и не скрывает своих чувств. А потом внезапно Герман резко сворачивает на обочину, тормозит, отстегивает ремень безопасности и тянется ко мне.

— Иди сюда, — берет в ладони мое лицо. — Хочу тебя поцеловать.

И целует. Сладко, нежно, страстно. Как в моих подростковых мечтах.

Глава 22. Приглашение

Теперь на каждом светофоре мы целуемся. Как влюбленные подростки. А если не целуемся, то держимся за руки. Я включаю музыку. Впервые мы едем в машине Германа не в тишине. Мне так легко и хорошо. Я пьяна. Но не от шампанского, а от Германа и внезапно свалившегося на меня счастья. Сбылось то, о чем я не смела мечтать. Все настолько хорошо, а мы настолько влюблены, что я не представляю, какие причины могут нас разлучить. Папа? Лена? Они кажутся незначительными помехами под ногами. Лично мне глубоко наплевать на папино мнение. А на мнение Лены — так тем более.

Мое пьянящее счастье слегка притупляется, когда Герман подъезжает к дому и выключает музыку. Резко возникшая тишина в салоне обрубает мою эйфорию. Сегодня Ленц останавливается ровно у ворот, а не за сто метров. Свет нигде не горит. Это говорит о том, что в доме никого нет. Я думаю, отец и мачеха долго будут праздновать, а вместе с ними и Лена.

— Зайдешь в дом? — спрашиваю с надеждой.

Герман отрицательно качает головой.

— У вас же камера у крыльца.

Ах, да. У крыльца в дом камера. А еще есть камера у ворот. Она направлена на подъездную дорожку. В отличие от меня Герман помнит это, поэтому припарковался под таким углом, чтобы не попасть на записи. Но в любом случае машина попала на камеры у шлагбаума в поселок. Лично мне — плевать.

Я тянусь к Герману и целую. Он тут же отвечает. Я не хочу уходить от него. Мы так мало побыли вместе. Я еще не вышла на улицу, а уже скучаю. У меня пальцы дрожат, когда трогаю его лицо, колючие щеки. Мне так нравится его легкая небритость. Нравится вдыхать запах кожи. Нравится запускать ладони в легкие кудри на макушке.

— От тебя невозможно оторваться, — говорит сквозь поцелуй.

На глазах выступают слезы счастья от того, что он испытывает то же самое.

— Не отрывайся. У нас еще есть время. Много времени. Никто не вернется домой до глубокой ночи.

Я опускаю ладонь на пах Германа. Довольно улыбаюсь, чувствуя через брюки твердость. Герман разводит полы моей шубы и гладит грудь. По коже пробегают электрические разряды. Низ живота наливается приятным теплом. За салоном автомобиля — ни души. Даже машины по дороге не ездят. У нас пенсионерский поселок. Соседи рано ложатся спать.

Герман отъезжает на водительском кресле назад. Я забираюсь на него верхом, скинув с себя шубу. В салоне не горит свет, фары выключены, свет фонаря не падает на машину. Даже если мимо кто-нибудь пройдет или проедет, нас не заметят. Ну, подумаешь, стоит автомобиль у чужого забора. А вообще, если честно, мне так по фиг, даже если нас заметят...

Я прижимаюсь к паху Германа. Издаю тихий стон ему в рот. Ленц просовывает руки мне под платье и сжимает ягодицы. Мы снова целуемся. Параллельно я расстегиваю пуговицы на его рубашке. Хочу трогать и гладить его тело. Оно каменеет под моими прикосновениями, пресс напрягается. Я отрываюсь от губ и целую шею Германа, ключицы. Провожу носом, глубоко вдыхая запах кожи.

Напряжение внизу живота усиливается. Мне уже мало чувствовать Германа через брюки. Я хочу почувствовать его в себе. Я много слышала о сексе и оргазмах от подруг. Но не подозревала, что это действительно наркотик, зависимость от которого вырабатывается моментально.

Правильно прочитав мои мысли и желания, Герман вытаскивает руки из-под моего платья и спешит расстегнуть ремень с пуговицей на своих брюках. Слегка привстает вместе со мной, чтобы спустить брюки и боксеры вниз. Я сразу насаживаюсь на него. Глубоко. До конца. Замираю, чтобы почувствовать полностью в себе.

Пока я наслаждаюсь этим ощущением, Герман спускает вниз лямки платья и целует грудь. Я начинаю медленно двигаться. Руки возлюбленного снова придерживают меня за ягодицы. Мы впервые занимаемся любовью в позе, когда я сверху. Мне нравится контролировать ситуацию и управлять темпом. Нравится дразнить Германа, то ускоряясь, то замедляясь. Нравится чувствовать его в себе, нравится замирать на мгновение-другое, чтобы зажмурить глаза от переполняющего наслаждения.

Я целую слегка шершавые губы Германа, запускаю язык ему в рот, чтобы переплести с его языком. Внутренней стороной бедер чувствую, как много смазки из меня вытекает. Она растекается по моим и его ногам. Герман отпускает мой рот, проводит языком по шее, рисует узоры, невесомо целует ее и тут же слегка прикусывает зубами тонкую кожу. Воздух в салоне наполнился запахом наших разгоряченных тел. У меня появляется отчетливое ощущение, что в эту самую секунду мы связываемся на уровне ДНК.

Герман ускоряет меня, двигая мои бедра. Я начинаю прыгать на нем, что есть сил, пока не случается взрыв. Я прижимаюсь к паху Германа до конца, громко протяжно стону, вонзаю ногти в его плечи. Я успеваю только глубоко вдохнуть, когда Ленц быстро снимает меня с себя и с громким стоном кончает мне между ног. Сперма летит мне на клитор и стекает вниз к нашим бедрам‚ смешиваясь со смазкой.

Шумно дыша, мы соприкасаемся лбами. В ушах звенит, сердце выпрыгивает из груди. В нос проникает пряный запах спермы. Герман кладет ладонь мне на затылок и мягко касается моих губ своими. Мы целуемся. Нежно, ласково и почти невесомо. Затем я укладываю голову ему на плечо, и мы сидим так несколько секунд.

— Я не хочу расставаться с тобой, — шепчу, — я не хочу уходить.

Он крепче меня обнимает.

— Какие у тебя планы на завтра?

— Никаких.

— Как насчет свидания?

Отрываю голову от его плеча и заглядываю в глаза. Мы с Германом несколько раз занимались очень откровенным животным сексом, но почему-то предложение пойти на свидание вызывает во мне сначала волну удивления, а затем лавину эйфории. Просто в наше время заняться сексом — это ничего не значит. А вот получить приглашение на настоящее свидание — это серьёзный шаг.

— С удовольствием.

— Во сколько тебе будет удобно?

В семь утра. Нет, в шесть. Нет, в пять. Чем раньше, тем лучше. Чем больше времени рядом с Германом‚ тем я счастливее.

— Может, в четыре часа дня? — озвучиваю совсем не то, что думаю.

— Да, отличное время.

— Куда мы пойдем? Где мы встретимся?

— Я напишу тебе название ресторана. Приезжай сразу туда. Я за тобой заехать не смогу. Сама понимаешь.

Герман намекает на моего папу и Лену. Мне так и хочется воскликнуть: «Тебе не по хрен на них!?».

Нам еще предстоит поговорить об этом. Я хочу донести до Ленца, что мнение семьи меня не беспокоит. Если папа будет сильно возмущаться, я съеду из его дома и уволюсь из его компании. Снять квартиру не проблема. Найти работу с моим уровнем образования — тоже. А что касается Лены, ее даже в расчет брать нет смысла. Она никто.

— Хорошо, — соглашаюсь с улыбкой. — А теперь еще раз: ты, Герман Ленц, приглашаешь меня, Веронику Кунгурцеву, на свидание. Я верно поняла?

Я спрашиваю это для шестнадцатилетней Ники. Ей важно услышать официальное подтверждение.

— Да, — говорит, глядя мне ровно в глаза. — Я Герман Ленц, находясь в здравом уме и трезвой памяти, приглашаю тебя, Вероника Кунгурцева, на свидание. Завтра в шестнадцать часов в ресторан, название которого и адрес пришлю отдельным сообщением.

Аааааааа! Ущипните меня кто-нибудь!

Глава 23. Долгожданное свидание

На следующий день я просыпаюсь в обед с счастливой улыбкой на лице. Сладко потягиваюсь в кровати и переворачиваюсь на живот. Тусклые лучи декабрьского солнца слабо пробиваются в комнату через занавеску, поэтому не очень понятно, который сейчас час. Беру с тумбочки телефон. Ровно двенадцать дня.

Я хочу написать Герману. Открываю нашу переписку в мессенджере и долго смотрю на поле для ввода сообщения. Все сообщения выше — сухие и по работе. Испытываю то самое чувство, которое испытывают девушки, когда собираются написать парню первыми. Это волнительно. Адреналин гуляет по венам. Но ведь у меня с Германом все взаимно? Я не должна бояться.

«Привет! Как дела? Чем занимаешься?)», печатаю, и аж ладони потеют от страха.

Ответ приходит незамедлительно:

«Привет. Только проснулся и думаю о тебе. А ты чем занята?)».

Падаю лицом в подушку, улыбаясь до ушей. Ну вот, а я боялась.

«Тоже думаю о тебе. И жду наше свидание».

«До него ровно четыре часа. Хочется, чтобы они пролетели быстрее».

Следом Герман присылает следующее сообщение:

«Кстати, вот адрес заведения».

Далее идут улица и номер дома. Это известный ресторан в центре Москвы на каком-то высоком этаже и с видом на Красную площадь. Я не была в нем, но слышала много восторженных отзывов. Ну и видела фотографии в соцсетях у столичных подруг. Там действительно открывается панорамный вид на Красную площадь.

«Хорошо. Я пойду собираться. Очень жду нашей встречи».

«И я жду встречи с тобой, Ника».

На всем белом свете сейчас не найдется человека счастливее меня. В ванную я не иду, а парю на крыльях. К слову, я делю ванную на втором этаже вместе с Леной. Меня раздражают ее клубничные шампуни и гели для душа. Запах клубники теперь кажется мне самым мерзким. Но сейчас я так счастлива, что даже клубничное мыло Лены не вызывают во мне волну раздражения, как раньше.

Я принимаю душ долго и тщательно, готовясь к самому важному свиданию в своей жизни. Наношу маску на волосы, скраблю тело. Через сорок минут выхожу, завернутая в махровый халат и с полотенцем на голове. Спускаюсь вниз на кухню и включаю кофемашину.

В доме гробовая тишина. Во сколько все вернулись домой, понятия не имею. Но судя по припаркованной машине папы, он, мачеха и Лена дома. Спят, наверное. Тем лучше для меня. Не хочу ни с кем из них сталкиваться.

Я неспешно завтракаю в гордом одиночестве, то и дело подпрыгивая на стуле от эйфории и радости. Мне хочется позвонить лучшей подруге Лиде и бабушке, рассказать им всё-всё, но я себя сдерживаю. Пока еще не о чем рассказывать. А бабушка начнет задавать неудобные вопросы: что по этому поводу думает отец, как наши с Германом отношения будут выглядеть со стороны и все в таком роде. Я не хочу грузиться этим и портить себе настроение. К тому же, вот честно, мне абсолютно плевать, что подумают люди.

Я трачу час на прическу и макияж. Хочется выглядеть красиво и сексуально, но в то же время элегантно и чуточку скромно. Надеваю свое лучшее платье — такое, которое подчеркивает все нужные части тела, но в то же время оставляет пространство для фантазии мужчины. Платье чуть выше колен. Вроде бы неброское, но разрез на ноге придает пикантности. \/-образный вырез с воротником-стойкой — смесь сексуальности и скромности. Платье облегает фигуру и подчеркивает все изгибы. А черный цвет — это классика.

Я обуваю высокие замшевые сапоги на тонких шпильках и беру маленький клатч. Такси приедет через четыре минуты. От адреналина сердце так и подпрыгивает к горлу. Ровно через один час и пятнадцать минут начнется самое долгожданное свидание в моей жизни. Ничто его не испортит.

Я выхожу из комнаты и иду по коридору к лестнице на первый этаж. Стараюсь делать это тихо, но шпильки стучат. Когда оказываюсь на первом этаже, по звукам понимаю, что на кухне кто-то есть. Не хочу ни с кем встречаться, поэтому сразу проскальзываю к прихожей у входной двери в дом. Достаю из шкафа шубу — и передо мной, словно черт из табакерки, возникает Лена.

— Привет, — оглядывает мой внешний вид.

Сама Лена в домашнем спортивном костюме. Бледная как моль. Глаза красные. От недосыпа? Или плакала? Мне плевать, я хочу побыстрее отсюда смыться.

— Привет, — быстро завязываю на поясе шубу. Но поздно, конечно. Лена успела оглядеть меня с головы до ног.

— А ты куда такая красивая?

Так и хочется воскликнуть: «Какое твое собачье дело!?». Меня аж трясти начинает. Точно надо съезжать из этого дома. Сниму квартиру в Москве и буду спокойно жить.

— Мы с моей подругой Лидой идем в театр.

— Да? — удивленно приподнимает брови. — А в какой именно театр? И на какой спектакль?

— Я не знаю, Лида брала билеты. Какой-то в центре. Пушкинский, что ли. Не помню. Потом могу сказать.

Лена с пониманием кивает. И как будто становится еще бледнее. Она точно здорова?

На мое спасение приходит сообщение о том, что прибыло такси.

— Ладно, мое такси приехало. Я пошла. Увидимся.

Я разворачиваюсь к двери, но голос Лены меня останавливает:

— Подожди, Ника.

Ну что еще? Недовольно оборачиваюсь.

— Ты кое-что потеряла вчера в лофт-холле на корпоративе.

— Да? Что именно? Вроде я ничего не теряла.

Лена сует руку в карман спортивных штанов и достает оттуда...

Я не сразу понимаю, что это за комок шелковой красной ткани. До меня доходит, только когда Лена вешает на палец.

— Ты вчера потеряла свои трусы, Ника.

Глава 24. Играть убедительно

Я шокировано гляжу на Лену, пока мой мозг судорожно соображает, что делать. Мысли и вопросы хаотично жужжат в голове, словно пчелиный рой. Откуда у Лены мои трусы? Она подобрала их с пола? Проходит одна секунда.

А откуда она знает, что это именно мои трусы? Где Лена могла их видеть? Обычно я после стирки сразу засовываю вещи в сушильную машину, а когда она заканчивает работать, уношу чистую сухую одежду в свою комнату. У нас нет веревок, на которых белье висит и сохнет, чтобы можно было увидеть, у кого какие трусы.

Две секунды. Но мы делим ванную на втором этаже. Там есть корзины для грязного белья. Одна — моя. Вторая — ее. Чисто теоретически Лена могла видеть их в моей корзине. Это значит, Лена ковыряется в моем грязном белье?

Три секунды. Еще она могла видеть их чистыми у меня в комнате в комоде, где я складываю свое нижнее белье. Получается, в мое отсутствие Лена шарит по моим ящикам?

Тишина затягивается и — становится тягуче-гнетущей. Воздух между нами электризуется и искрит, напряжение ощущается кожей.

— Не поняла, — прищуриваю глаза, словно плохо вижу. — Ты о чем?

Лена не знает наверняка, что это мои стринги. Она не копается ни в моей корзине с грязным бельем, ни в ящиках в моей комнате. Просто Лена начала что-то подозревать. Мы с Германом слишком часто завтракаем в «Косте». А еще Лена заметила, что мы с Ленцем отсутствовали на торжестве одновременно. Когда мы ушли, она пошла бродить по лофт-холлу, поднялась на второй этаж и увидела там валяющиеся на полу трусы. Догадалась, что мои, а сейчас решила устроить мне проверку. Но она не знает на сто процентов. Только догадывается.

— Ты вчера потеряла трусы, — цедит, едва сдерживая истерику.

Я начинаю громко хохотать. У меня получается естественно? Или мой смех выглядит слишком наигранно?

— Лена, ты в своем уме? Это не мои трусы. Где ты вообще их взяла?

В глазах сводной сестры на секунду проскальзывает сомнение. Да, так и есть. Она не знает наверняка и решила пойти ва-банк. Прижать меня к стенке и посмотреть за моей реакцией. Мне надо играть убедительно. Ох, я совсем не актриса.

— Они валялись на втором этаже в лофт-холле, — ее голос звенит. От сомнений и сдерживаемой истерики.

— Лена, ты подобрала с пола чужие трусы!? Зачем ты это сделала?

Ее глаза нервно забегали. Кажется, у меня получается заставить Лену почувствовать себя дурой.

— Я думала, они твои.

«Я думала».

Да. Она не знает точно.

— Мои трусы всегда на мне, — снова громко смеюсь. — Тебе показать?

Я задираю вверх шубу с подолом платья. Под ним на мне капроновые колготки, но они прозрачные, так что черные трусики хорошо видны.

— Вчера ты была в красном платье... — неуверенно.

— И в белых трусах. Они в корзине для белья, можешь сходить посмотреть. — Отсмеявшись, я прочищаю горло. — Лена, я просто в шоке от того, что ты подбираешь с пола чужие трусы. Выброси их, пожалуйста, и помой руки. Или ты хочешь постирать их и оставить себе? — насмешливо выгибаю бровь.

Волнение смешивается с адреналином. К моему лицу приливает жар. Плохо. Но я ведь стою в шубе в жаркой прихожей. Это не должно быть подозрительно.

— Я не хочу оставлять себе чужие трусы, — повышает голос. — Я думала, они твои, Ника!

— Боже мой, Лена, с тобой точно все в порядке!? Как мои трусы могут где-то валяться? — я тоже стала серьезна и повысила голос.

— Ну если ты занималась с кем-то жарким сексом, то вполне могла потерять от страсти трусы.

Каждое слово выходит из ее рта, как змеиный яд. На миг мне кажется, что Лена готова наброситься на меня и расцарапать лицо.

— С кем я занималась сексом? С Соколовым, что ли? Да он меня даже на свидание толком пригласить не может. Только все какие-то намеки кидает, да комплименты. Лена, пожалуйста, выброси эти трусы и помой хорошо руки. И не клубничным мылом, а порошком. А еще запишись к врачу. Мало ли что ты могла подцепить от чужих трусов. Фу, Лена, — морщусь. — Как тебе вообще не противно держать в руке чужие трусы?

У меня получается. Она брезгливо сбрасывает их на пол. Сжимает ладонь в кулак и следом разжимает. Выгибает пальцы так, что они белеют.

— Я в шоке от тебя, Лена, — осуждающе качаю головой. Хочу добить ее. — С тобой точно все в порядке?

— Со мной все в порядке!

— Ну смотри. А то если в тридцать лет ты подбираешь с пола чужие трусы, то что ты будешь делать в пятьдесят лет? Рыться по помойкам и мусорным бакам? Ну, знаешь, есть такие сумасшедшие бабки, которые ходят с тележками и роются в помойках, а потом несут мусор к себе домой. У нас в Питере жила такая бабка в другом подъезде. Ее соседи по лестничной клетке жаловались, что из-за нее появились тараканы.

— Со мной. Все. В порядке.

Лену трясет. В прямом смысле. На расстоянии пары метров я вижу, как ее колотит дрожью.

— Помой, пожалуйста, руки с порошком. И на всякий случай сдай кровь из вены, мало ли что ты могла подцепить. Это не шутки, Лена.

Я разворачиваюсь и быстро выхожу за дверь. На крыльце останавливаюсь и перевожу дыхание. Адреналин шарашит по венам. Спина под шубой и платьем взмокла. Нервно сглатываю. Вот это спектакль я разыграла.

Но все равно меня бесит и возмущает сам факт того, что мы с Германом должны прятаться.

Я не хочу прятаться.

Глава 25. Надежда

К моменту, как я приезжаю в ресторан, мне удается успокоиться. Я решаю ничего не говорить Герману, хотя поначалу был такой порыв. Герман острее меня переживает ситуацию с Леной. Она была его женой и личностью (десять раз ха-ха). Если я протяну язык и расскажу о подозрениях Лены, наше свидание будет безнадежно испорчено. Герман загрузится и начнет переживать. А я хочу, чтобы наше первое свидание прошло безупречно, как в моих мечтах.

Я не хочу, чтобы имя Лена вообще звучало. Потому что это имя непременно отравит все вокруг нас. Оно разольется, как яд, убивающий все живое в радиусе километра. В итоге Герман будет делать видимость того, что все хорошо, и он рад. А сам будет переживать о чувствах бывшей жены-личности (снова ха-ха).

Когда я поднимаюсь на лифте в ресторан, выхожу из металлической кабинки и вижу Германа за дальним столиком, Лена моментально испаряется из моих мыслей. Ее больше нет. Сердце начинает гулко стучать. Герман замечает меня, улыбается и встает с места. На нем черные брюки и белая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Верхняя пуговица небрежно расстегнута, привычного галстука нет. Пиджака тоже. Я срываюсь с точки и быстро иду к нему. Мне приходится сдерживать себя, чтобы не бежать.

— Как я рада тебя видеть, — говорю, глядя на него завороженно.

— Привет, — берет мое лицо в ладони, — я очень соскучился.

Он целует меня. Посреди ресторана, на глазах у других посетителей и персонала, не боясь, что мы встретим знакомых. Это дорогой популярный ресторан, сюда много кто ходит из нашего окружения. Герман не боится встретить знакомых. Он не прячет меня. Осознание этого разливается по телу теплом. Я опускаю ладони на плечи Германа. Через тонкую хлопковую ткань белой рубашки чувствую его напряженные мышцы. Герман целует меня нежно и чувственно, его язык ласкает мой. Я откликаюсь всем телом. С наслаждением смакую вкус любимого мужчины, пока он первым не разрывает наши губы.

— Я тоже очень соскучилась, — шепчу. — Мы не виделись всего шестнадцать часов, а по ощущениям целую вечность.

Да, я считала, сколько часов мы не виделись. Герман проводит ладонью по моей щеке.

— Это тебе, — он отворачивается назад к дивану, на котором сидел, и берет оттуда увесистый букет алых роз.

— Ого.

Герман вкладывает цветы в мои руки. Сколько же здесь штук? Не меньше двадцати пяти точно. Букет большой и тяжелый. Я опускаю лицо в розы и глубоко вдыхаю аромат. Тонкий нежный запах с едва уловимой кислинкой приятно кружит голову. По ногам разливается тепло, и они слегка слабеют.

— Очень красивые цветы. Спасибо.

Я тянусь поцеловать Германа в губы. Предполагается короткий быстрый чмок в знак благодарности, но Ленц задерживает поцелуй на несколько секунд, отчего в груди взрываются фейерверки.

Нас прерывает официант. Он принес вазу для букета. Мы нехотя отрываемся друг от друга. Я снимаю шубу, и официант уносит ее в гардероб. Ловлю на себе голодный оценивающий взгляд Германа. Он скользит по мне с головы до ног.

— Потрясно выглядишь, — шелестит на ухо и быстро целует кожу за ним.

У нас столик у панорамного окна. С одной стороны диван, а напротив него стул. Герман утаскивает меня на диван. Мне приятно, что он захотел находиться рядом со мной, а не напротив. Я открываю меню, а Герман обнимает меня за талию.

Это все еще кажется каким-то сюрреалистичным сном. Я никак не могу поверить, осознать, что я и Герман — реальность, а не моя подростковая мечта или выдумка. Я теряла надежду тысячу раз. Боже, да кого я обманываю? У меня и надежды-то никогда не было. Брак Германа и Лены казался нерушимым. Я видела их любовь, когда мне было десять лет, а им по двадцать три. Герман сделал Лене предложение, когда им было по двадцать пять. Я знаю, что он сделал предложение красиво, в их годовщину. Подарил золотое кольцо с увесистым бриллиантом. Лена плакала от счастья и не снимала кольцо даже во сне.

Потом они жили, как мне казалось по соцсетям Лены, душа в душу. Много путешествовали, ходили по ресторанам и светским мероприятиям. Лена постоянно выкладывала их совместные фотографии. Часто публиковала снимки Германа‚ снятые пока он не видел.

Только детей у них не было. По обрывкам информации от папы, мачехи и самой Лены я понимала, что это вносит в их с Германом идеальный брак определенное напряжение. А прошлым летом я приехала в гости к папе и увидела в доме Лену. Удивилась, поэтому что в несколько предыдущих моих приездов ее не было. Она выглядела нервной и заплаканной, на мой вопрос, в чем дело, ответила сухо: «Мы с Германом развелись».

Так у меня родилась призрачная надежда. Но тем не менее у меня не было коварного плана по завоеванию Германа, я не собиралась намеренно его соблазнять. Просто у меня появилась маленькая, совсем крошечная надежда. А этим летом папа предложил мне вернуться в Москву. Мол, закончила учебу, чего сидеть в этом «холодном, сером, а главное

бесперспективном Питере». Я почти сразу согласилась, понимая, что папа прав. Самые большие перспективы — в Москве. И у меня слишком хорошее образование, чтобы оно зря пропадало.

Переезд занял несколько месяцев. Когда я окончательно перевезла все вещи и осела в папином доме, я услышала, как он разговаривает по телефону с Германом. Прозвучало название ресторана и время, в котором Ленц будет встречаться со своими друзьями. Какими-то важными и деловыми людьми. Еще в том разговоре папа упомянул министра транспорта. Как я поняла, он друг Германа. Недолго думая, я предложила подруге Лиде пойти в то место и в то время. Я хотела просто посмотреть на Германа со стороны. Ни на что не рассчитывала, ни о чем не мечтала. Просто увидеть его, каким он стал. Проверить, действительно ли люблю реального мужчину, а не призрака из детских воспоминаний и Лениных фотографий.

Так началась наша история. Герман заметил меня в том ресторане. Герман пригласил меня за свой столик. Герман разговаривал только со мной. Я ничего не делала, чтобы намеренно соблазнить его и залезть к нему в штаны. Я была готова уйти из ресторана ни с чем, а потом случайно столкнуться с ним где-нибудь и остаться для него такой же безликой девочкой, какой всегда была.

Но теперь я сижу рядом с Германом. Он обнимает меня, ведет дорожку из поцелуев по шее. Я млею. С каждым новым поцелуем моей любви становится больше. Сердце разрастается до огромных размеров и полностью наполняется любовью, трепетом, нежностью, лаской. Я кладу голову на плечо Германа. Питаюсь его теплом, вдыхаю его запах — сильный и мужской. Я хочу пахнуть им.

Официант приносит наш заказ, и мы нехотя отрываемся друг от друга. Герман начинает задавать вопросы про мою жизнь. Спрашивает, как я жила в Питере, чем занималась, чем увлекалась. Подробно интересуется моей учебой и стажировками во Франции. Спрашивает, действительно ли я говорю на трех языках, как сказал папа, когда представлял ему меня.

— Да, я знаю три языка: английский, французский и китайский. Но лучше всего французский, так как много прожила во Франции. На втором месте у меня английский и на третьем китайский, — говорю и отправляю в рот половинку помидора черри из своего салата.

Мне нравится видеть в глазах Германа восхищение. Не страсть, не похоть, не желание, а восхищение. Потому что я личность.

— Почему ты решила выбрать китайский?

— Я думала между арабским и китайским. Сходила на пару уроков туда и туда. В итоге выбрала китайский, потому что у нашей страны все же больше связей с Китаем. Плюс мне понравились иероглифы. Но в итоге я пожалела.

— Почему?

— Потому что оказалось очень сложно. Иероглифы нужно было учить наизусть, а их тысячи. Папа преувеличил, когда сказал, что у меня свободный китайский. У меня средний уровень. Я смогу изъясниться, если поеду в Китай, я пойму, что будут говорить мне, но вести на китайском языке бизнес у меня не получится.

— Сейчас думаешь, что надо было выбирать арабский?

— Нет. Надо было остановиться на двух языках. Английского и французского более чем достаточно.

Герман смеется, и я вместе с ним. Мне приятно, что он интересуется мной, моей жизнью, хочет узнать меня лучше. Я-то о нем все знаю, а он обо мне нет. Герман спрашивает меня про учебу во Франции. О, вот об этом я рассказываю взахлеб! Потому что это было лучшее время и лучший опыт. Жить в студенческом общежитии в кампусе, путешествовать с друзьями на поезде по Европе, всю ночь веселиться на вечеринках, а утром идти сдавать экзамен.

Мой рассказ о Франции затягивается до десерта. Герман внимательно слушает, и в какой-то момент я понимаю, что он вообще не замечает никого вокруг. В ресторане ощутимо прибавилось посетителей, но Герман совершенно не смотрит по сторонам. Все его внимание обращено исключительно на меня. Как будто бариста не разбил со звоном бокал. Как будто женщина с красной помадой не отчитывает официанта за стейк недостаточной прожарки. Как будто пятилетняя девочка не устроила родителям истерику. Как будто солидный мужчина в галстуке не ругается по телефону из-за срыва какого-то контракта. Герман ничего этого не слышит и не видит. Она замечает только меня. Он полностью мною поглощен.

Периодически я тоже отключаюсь от внешнего мира. Гул голосов вокруг затихает, люди меркнут. Остается только Герман. Только он и то восхищение, с которым он на меня смотрит. Сделав последний глоток ягодного чая, я обнимаю Ленца за шею и целую в губы. Он тут же обнимает меня в ответ, крепко прижав к себе. Мы тонем в страстном поцелуе, наполненном желанием. Рука Германа скользит по моей талии, переходит на бедро и ногу. Гладит ее в разрезе платья. Затем Герман оставляет мои губы и целует лицо. Я вижу, как набух его пах. У меня внизу живота тоже закрутился узел желания.

— Куда ты сейчас хочешь? — спрашивает на ухо.

Без колебаний отвечаю:

— Я хочу к тебе домой.

Глава 29. Эффект достигнут

— Как твои выходные? — Артём рассматривает меня жадными голодными глазами, как будто только вышел из пещеры и впервые увидел женщину.

Кокетливо заправляю волосы за ухо.

— Ничего особенного. Была дома, отдыхала.

— Ты не ответила на мое сообщение, — слегка обиженно.

Ах да, Артем написал мне вчера сообщение примерно в то время, когда лицо Германа было у меня между ног, и мы исправляли мой первый раз. Артем написал простое и банальное: «Как дела?». Я прочла, но не стала отвечать при Германе, а потом забыла.

— Извини, меня что-то отвлекло.

А прямо сейчас меня отвлекает Герман, сидящий за соседним столиком. Он типа смотрит в телефон, но я чувствую на себе его взгляд. Колючий. Какой-то мужчина подсаживается к Герману. Они жмут друг другу руки, и у меня тает последняя надежда на то, что Ленц уйдет из кафе. Возможно, это запланированная встреча, я не знаю, я не в курсе рабочего расписания Германа. Как бы то ни было, мне немного некомфортно.

— Знаешь, а я ждал от тебя ответа, — вздыхает Соколов.

Официантка Катя кладет перед нами меню. Артем открывает его. Мне неудобно сидеть перед ним без ничего, поэтому прошу Катю принести мне стакан зеленой матчи.

— Ты мог бы еще раз написать мне, напомнить о себе.

В «Косту» входит Лена. У меня внутри аж все опускается. Она оглядывает зал. Сначала останавливается взглядом на Германе с мужчиной, затем на мне с Артемом. Проходит внутрь и садится через два столика от нас. Так, чтобы Герман мог ее видеть. Я изо всех сил стараюсь не смотреть ни на него, ни на нее. Но, клянусь, они помахали друг другу руками.

В кафе становится слишком жарко и слишком тесно. Я снимаю с себя пиджак, оставаясь в одном платье с вырезом и без рукавов. Взгляд Артема моментально устремляется мне на ложбинку между грудей.

— Я не знал, хочешь ли ты этого. Не люблю навязываться.

Я звонко смеюсь. Так, чтобы услышали все. Раз здесь Лена, мне теперь точно нужно изображать симпатию с Соколовым.

— Артем, я всегда рада получить от тебя сообщение. Иногда могу забегаться и не ответить. Или ответить очень поздно. Если долго молчу, не стесняйся напомнить о себе.

Господи Боже мой, что я несу. Он же теперь оборвет мне телефон.

— Хорошо, буду знать. Какие у тебя планы сегодня после работы?

О, нет, только не это.

— Поехать домой и отрубиться.

Ухмыляется.

— Как насчет ужина в ресторане?

— Боюсь, ты сегодня не дождешься, когда я освобожусь, и уснешь на диване у меня в приемной.

— До которого часа ты работаешь? — удивленно приподнимает бровь. Ну да, чего бы ему не удивиться. Сам-то домой в шесть часов уходит.

Катя ставит перед нами заказ: мне зеленую матчу, а Артему омлет с беконом и кофе.

— Когда как. Но раньше десяти не ухожу.

Соколов присвистывает.

— Зачем? Ты дочка гендира. Тебе не нужно выслуживаться.

— Я не выслуживаюсь. Просто правда много работы. Валерий Валерьевич не принял стратегию, которую я подготовила, хотя ее одобрили Ленц и Самсонов. До нового года нужно переделать по его замечаниям.

— Ты всегда называешь своего отца по имени-отчеству?

Мне не нравится русло, в которое свернул наш разговор. Он стал слишком серьезным, а мне надо флиртовать с Артемом, чтобы видела Лена. Она упорно делает вид, будто пьет кофе и смотрит в телефон, а сама только успевает переводить взгляды с меня на Германа и обратно на меня. Накрываю ладонь Соколова своей рукой, привстаю на стуле и слегка тянусь к Артему через стол.

— А что мы все о работе? Ты лучше расскажи мне про себя. У тебя есть жена? Или девушка?

Эффект достигнут. Артем заливисто смеется. Я плюхаюсь обратно на свое место, а присутствующие в кафе оглядываются на Артема. Герман и Лена не исключение. Я слегка смеюсь вместе со своим собеседником, из-за чего тут же удостаиваюсь колкого взгляда от Германа. Непроизвольно перевожу на Ленца глаза и натыкаюсь на потемневшее недовольное лицо. Быстро отворачиваюсь обратно к Артему.

— Ты правда думаешь, будь у меня жена или девушка, я бы тебя на ужин приглашал?

Жму плечами.

— Вы, мужчины, вполне способны на такое.

— Я такой хренью не занимаюсь.

— Ммм, — тяну, — приятно слышать.

— А что насчет тебя?

— Я свободна. Разве по мне непонятно?

— Да кто вас девушек знает. Любите одного, флиртуете с другим.

От того, насколько Артем попал в цель, по позвоночнику пробегает холодок. Но он ведь не может знать правды про меня и Германа? Даже если он, как и Лена, заметил наше с Ленцем одновременное отсутствие в зале на корпоративе, это не должно вызвать у Соколова никаких подозрений. Вообще-то много кто отсутствовал в зале в тот момент, что и мы с Германом. Это была середина вечера, многие гости устали и вышли проветриться на улицу.

— Нет, это все же больше про мужчин, — настаиваю. — По статистике мужских измен больше, чем женских.

— Ты так и не ответила мне насчет ужина.

— Сегодня точно не смогу, скорее всего сильно задержусь.

— А завтра?

— Завтра будет то же самое. Давай после того, как гендиректор утвердит мою стратегию? Заодно и отметим.

— Выглядит так, будто ты пытаешься соскочить.

Пора закругляться. Я почти час завтракала с Германом, теперь пятнадцать минут сижу с Артемом. А дел невпроворот. К тому же я продемонстрировала Лене близкое общение с Соколовым. Цель достигнута, пора сворачивать удочки.

— Ты когда-нибудь получал нагоняй от моего папы?

— Нет, и я не знаком с ним лично.

— Тогда тебе повезло. А я получала и больше не хочу. Мне правда сначала нужно доделать стратегию. Ладно, Артем, я пойду, — в несколько глотков допиваю свою теплую матчу. — Мне правда много нужно сделать сегодня. Пиши мне, — говорю громко и, подмигнув, встаю со стула.

Я хотела подняться, как можно тише, но стул заскрежетал по полу, из-за чего я снова стала объектом всеобщего внимания. Снимаю со спинки стула пиджак и, ни на кого не глядя, с гордо поднятой головой направляюсь к выходу.

У себя в кабинете перевожу дух. В почте несколько писем, на рабочем телефоне три пропущенных. Но я пока не могу сконцентрироваться на работе. Я переживаю, достаточно ли убедительно выглядел мой флирт с Соколовым. И в то же время злюсь: почему я вообще должна с ним флиртовать? Почему я должна разыгрывать спектакли перед коллективом компании в целом и сводной сестрой в частности? Я не хочу этим заниматься.

Мне требуется минут десять, чтобы успокоиться. Когда это происходит, дверь моего кабинета с размахом распахивается, и на пороге возникает Герман.

— Что это было? — сходу спрашивает.

Захлопывает дверь и поворачивает замок.

Глава 30. Остановиться невозможно

Внешне Герман выглядит спокойным, но я кожей чувствую волны ярости и негодования, которые исходят от него. Непроизвольно вжимаюсь в компьютерное кресло.

— Ты о чем? — пищу самый тупой вопрос, какой только возможно.

Герман делает в мою сторону два медленных шага. Конечно, я понимаю, что он имеет в виду мой флирт с Соколовым. Но такой реакции Ленца я не могла предугадать. В кафе он выглядел спокойным и даже безразличным. О чем-то разговаривал с каким-то коллегой и, кажется, в сторону Лены поглядывал чаще, чем в мою.

— О Соколове. Что это было?

— А, ты про Артема. Это чтобы максимально отвести подозрения от нас с тобой.

Герман чешет подбородок. Медленно, задумчиво. Я понимаю, что сидеть в кресле дальше бессмысленно. Так я чувствую себя более уязвимой. Поднимаюсь на ноги и шагаю к Ленцу.

— Ну а что еще делать, чтобы ни папа, ни твоя бывшая жена-личность не догадались о нас? Я публично заигрываю с Артемом, чтобы все подумали, будто у нас роман. На корпоративе, когда ты ушел ждать меня в машину, мне пришлось потанцевать с Артемом и позволить ему проводить меня до выхода.

— Даже так, — выгибает бровь.

Я злюсь. Если уж на то пошло, я вообще не хочу скрываться! Мне все равно, что подумают и папа, и Лена. Это как раз Герману важно, чтобы про нас никто не знал. По крайней мере пока. Так что лучше бы сказал мне спасибо.

— Все ради того, чтобы папа не отрезал тебе самый важный орган, — язвлю. — Он нам еще пригодится.

Герман тихо смеется. Зловеще так. Мне хочется поежиться.

— И чтобы отвести от нас подозрения, обязательно нужно иметь ширму?

— А разве нет?

— То есть, и мне завести такую же ширму, как у тебя Артем?

А вот это мне не нравится. Сильно не нравится. Я не хочу, чтобы Герман флиртовал с какой-то девушкой. Даже не по-настоящему.

— Нет, — резко.

— Почему?

— Достаточно того, что ширма есть у меня.

— Но так подозрений в наш адрес будет еще меньше.

Я хочу его стукнуть. И стукаю. Кулаком в плечо.

— Я сказала, нет! — повышаю голос.

Герман смыкает руки на моей талии. Это происходит слишком быстро и слишком внезапно. Рывком притягивает меня к себе так, что я грудью бьюсь о его грудь. По телу прокатывается волна дрожи.

— Я не хочу, чтобы ты разговаривала с Соколовым.

— Ревнуешь?

Внизу живота стремительно закручивается воронка желания. Эта игра неожиданно возбуждает. Мне нравится, как глаза Германа почернели от ревности. Нравится, как заострились его скулы. Нравится, как участилось дыхание.

— Пиздец как.

Герман впивается в меня властным жестким поцелуем. До боли прикусывает губу и сразу врывается языком в мой рот. Он не целует меня, а трахает. Дико, рьяно, собственнически. Подталкивает к дивану у стены, параллельно сбрасывая на пол мой и свой пиджаки. Я чувствую животом эрекцию Германа, и меня охватывает паника.

— Ты с ума сошел? — сбивчиво бормочу ему в губы. — Мы же на работе.

— Я разве не говорил, что хочу быть в тебе каждый день?

Паника перемешивается с желанием. Но здравый смысл вопит: мы же не можем, в самом деле, заняться сексом на работе! А вдруг кто-то войдет? Хотя Герман вроде закрыл дверь моего кабинета на ключ. Но все равно. Приемная-то открыта. Пока я судорожно размышляю, Герман уже вовсю орудует руками у меня под платьем. Его ладони сжимают ягодицы, затем рывком снимают с меня колготки вместе с бельем.

— Герман, ты сумасшедший, — неожиданно меня разобрал смех.

— Да... Сошел с ума по одной девчонке...

Он целует мою шею. Я хватаюсь за его плечи и запрокидываю голову назад, чтобы дать больше пространства для поцелуев. Между ног мокро. Очень мокро. Бесстыже мокро. Герман одной рукой держит меня за талию, а второй водит между ног. Колени стремительно слабеют, я крепче хватаюсь за плечи Германа. Затем он резко разворачивает меня к себе спиной и перекидывает мое тело через подлокотник дивана. Я опускаюсь лицом в черную кожу. Щелкает пряжка ремня, и через мгновение Герман оказывается во мне.

Как сдержать в себе стоны, если наслаждение такое сильное, что хочется кричать? Я зажмуриваюсь и прикусываю губу. Мы на работе, если нас услышат, будет катастрофа. Господи, как хорошо, что у меня нет секретарши. А то бы прямо сейчас за стенкой у меня в приемной сидели бы лишние глаза и уши.

Герман тоже сдерживает стоны. Но дыхание мы сдержать не в силах. Оно громкое, свистящее, тяжелое. Смешивается со звуком пошлых влажных шлепков наших тел. Мне кажется, все здание слышит, как наши тела бьются друг о друга. Но даже если нам скажут, что к моему кабинету уже бежит охрана, мы не сможем остановиться. Остановиться невозможно. Наслаждение не описать и не передать словами. Осознание, что я для Германа самая желанная девушка, что он ревнует меня и не хочет никого кроме меня, доставляет мне отдельный вид оргазма.

Герман вбивает в меня член до конца. Каждый толчок, каждый удар тел проходит волной наслаждения с головы до ног. Я стремительно приближаюсь к наивысшей точке экстаза и, когда наконец достигаю ее, больше не могу сдержать стон. Я кричу в подушку дивана.

Тело становится ватным, как у тряпичной куклы. Герман переворачивает меня на спину, мои ноги свисают через подлокотник. Он слегка раздвигает их, водит членом по клитору, а затем кончает на него. Теперь тоже не сдерживает стона. Теплая сперма растекается по мне дорожками и каплями. Мне нравится это ощущение. Когда все заканчивается, Герман склоняется надо мной, обдает горячим дыханием, нежно целует в губы и шепчет:

— Чтобы больше я не видел тебя рядом с этим придурком. Ты только моя.

Мне хватает сил только на то, чтобы улыбнуться.

Глава 31. Тайный роман

Наш тайный роман набирает обороты. Каждый день мы занимаемся любовью на работе в моем кабинете. Это сумасшествие, и каждый раз после страстного секса я запрещаю Герману снова ко мне приходить, но он все равно приходит. Мы закрываем на ключ мою приемную, закрываем на ключ дверь в кабинет и тонем друг в друге на кожаном диване, предназначенном для моих посетителей.

Пару раз в неделю после работы мы вместе ужинаем. Это наши свидания. Водитель послушно ждет меня в машине под дверью ресторана, пока мы с Германом сидим в кабинке за шторой. Я люблю наши ужины. Герман обнимает меня, я прижимаюсь к нему. Мы разговариваем о чем-то отвлеченном, много целуемся. А потом я уезжаю домой с водителем. В эти моменты я особенно сильно ненавижу папу и Лену.

Выходные мы проводим полностью вместе. Я просто не прихожу домой с вечера пятницы по вечер воскресенья. Мне плевать, кто и что подумает дома. Догадается или нет. Если папа звонит спросить, где я, то отвечаю, что у подруги Лиды. Если не звонит, сама ничего не говорю. На выходных мы с Германом живем как семья. Мне нравится думать об этом именно в таком ключе. Он позволяет мне хозяйничать в его квартире. Я готовлю, прибираюсь по мелочи (для большой уборки у него домработница), выбрасываю все, что имеет запах клубники — наследие от Лены.

Квартира наполняется моими вещами. Косметикой, средствами для ухода, бельем и одеждой. Мои платья висят в гардеробе рядом с костюмами Германа. Моя зубная щетка стоит в стаканчике рядом с его щеткой. Мои сапоги в обувнице рядом с его ботинками. Герман разрешает мне делать в его квартире абсолютно все, что я захочу. Я меняю местами содержимое кухонных ящиков, выбрасываю старый блендер и скидываю Герману ссылку на покупку нового, заказываю новые шторы в гостиную. Нынешние слишком темные, мне не нравятся.

Мы проводим выходные по-разному. То слишком активно, посещая разные досуговые места, то наоборот слишком лениво и пассивно, валяясь дома перед телевизором. Но неизменно мы очень много занимаемся любовью. Ночью, утром, днем.

Приближается Новый год. Даже сомнений быть не может, мы будем отмечать праздник вместе. Я знаю, что мачеха приглашает Германа на Новый год к нам домой. Она будет готовить праздничный ужин, придут еще гости из компании, да и просто папины знакомые. Герман отказывается. Мы будем праздновать вместе, но не с моей семьей. А после Нового года мы отправимся на горнолыжный курорт в Европу вместе с другом Германа и его девушкой. Отцу я говорю, что поеду в Питер к бабушке и вернусь в конце праздников. Тридцатого декабря под взгляды Лены и мачехи я покидаю дом с большим чемоданом в руках. Водитель отвозит меня на Ленинградский вокзал и провожает ровно до моего вагона в «Сапсане». Я показываю проводнику билет и прохожу внутрь поезда. Водитель заботливо поднимает мой чемодан на верхнюю полку и, улыбнувшись, удаляется. Я выжидаю ровно десять минут. Когда до отправления поезда остается две минуты, прошу здорового мужика через два кресла от меня снять мой чемодан. Я выхожу из поезда и направляюсь на парковку вокзала, где меня ждет Герман. Он грузит чемодан в багажник, и мы едем к нему домой.

— Ты не против, если мы встретим Новый год не вдвоем? И не у нас.

— А где и с кем?

— У жены моего друга Севастьяна. Она сегодня позвонила, пригласила нас. Ей сейчас трудно и хочется общения с людьми, чтобы не утонуть в горе. Я не стал отказывать.

Киваю.

— Конечно. Без проблем. К тому же с удовольствием познакомлюсь с женой твоего друга.

Весь декабрь для Германа прошел очень нервно. Его близкому другу предъявили серьезное обвинение, сразу после праздников будет суд. Теперь Герман поддерживает жену своего друга и их сына. На светофоре Герман берет мою руку в свою и сплетает наши пальцы. В этом молчаливом жесте столько любви и нежности, что у меня сжимается сердце. И кажется: так будет всегда.

Глава 32. Новый год

Тридцать первого декабря к девяти вечера мы едем в гости к жене друга Германа. И я даже знакома с этим его другом. Он был в том ресторане, в котором мы с Германом встретились. Но я в тот вечер была настолько увлечена встречей с любовью всей своей жизни, что больше никого не запомнила. Дверь нам открывает молодая красивая блондинка с глубоко печальными и покрасневшими от слез глазами.

— Здравствуйте, проходите, — силится улыбнуться.

Мы проходим в прихожую.

— Элла, познакомься, это моя девушка Вероника, — представляет меня. От словосочетания «МОЯ девушка» перехватывает дыхание. Адреналин выбрасывается в кровь большими порциями, я завороженно гляжу на Германа.

Бесспорно, мы вместе как пара, у нас роман, но слышать это официальное «моя девушка» — мед для моих ушей.

— Вероника, это Элла, жена моего друга Севастьяна.

Я отмираю и перевожу взгляд на девушку. Здороваюсь с ней и вдруг понимаю, что девушка кажется мне слегка знакомой. Меня осеняет.

— Ты — Элла Меркулова?

— Да, — отвечает, засмеявшись.

Я поворачиваюсь к Герману всем корпусом.

— Почему ты не сказал, что жена твоего друга — известная актриса?

— Я забыл.

Мы с Эллой смеемся одновременно. Я снова смотрю на нее. Так необычно видеть перед собой человека, которого раньше лицезрел только по телевизору. Я смотрела два фильма с ней. Мне понравились и фильмы, и ее игра. Офигеть. Это так неожиданно.

Элла приглашает нас пройти в гостиную, где почти накрыт стол. Мы приехали первыми. Еще должен быть другой друг Германа с девушкой. Они задерживаются. В гостиной горит красиво наряженная елка, под ней лежат подарки. Мы с Германом садимся на диван, пока Элла заканчивает с приготовлениями. Она уже оделась в красивое коктейльное платье, накрутила волосы и замаскировала следы слез макияжем.

— А где Оскар? — интересуется Герман. И поясняет мне: — Это сын Эллы и Севы.

— Он спит. Уснул в восемь часов, представляете? Днем поспал всего двадцать минут, поэтому вечером быстро вырубился.

Раздается звонок в дверь. Элла, положив на стол последнюю салфетку, бежит открывать. Из прихожей доносятся голоса: мужской и женский. Герман встает поздороваться с другом. Я иду за ним. Лица Марка и Эвелины тоже кажутся мне знакомыми. Герман предупреждал, что Марк был с ним в ресторане, в котором мы встретились. И Эвелина тоже там была. Это одна из девушек, которую Герман с друзьями пригласил за свой столик. По всей видимости, для Марка и Эвелины тот поход в ресторан тоже оказался судьбоносным. Марк протягивает мне правую ладонь для рукопожатия. Я жму ее и чувствую холод металла на его пальце. От обручального кольца.

Что? Не поняла. Они с Эвелиной так быстро поженились?

— Можешь называть меня Эви, — говорит мне девушка Марка.

Она красивая. Длинные темные волосы доходят до середины спины, фигура стройная, улыбка белозубая. На ее правой ладони нет обручального кольца. Ничего не понимаю. Спрошу потом у Германа.

Мы проходим в гостиную и садимся за стол. По телевизору тихо поют новогодние песни, разговором рулят в основном Герман и Марк. Элла подавлена, хоть и старается выглядеть бодро. Эвелина немного смущается, я тоже. После второго бокала шампанского становится полегче. Элла начинает смеяться, Эвелина включается в разговор, я также чувствую себя более раскрепощенной.

— У кого какие планы на январские праздники? — спрашивает Марк‚ разрезая на тарелке кусок мяса.

— Мы с Вероникой второго января улетаем в Швейцарию.

Марк заинтересованно поднимает вверх темные брови.

— В Альпы?

— Да, кататься на лыжах. Там есть прекрасная тихая деревушка под названием Клостерс. Красота, как в фильмах про американское Рождество.

Марк поворачивает голову к Эвелине.

— А мы не хотим в Альпы? — затем смотрит на меня и Германа. — Или у вас медовый месяц и лишние пассажиры вам не нужны?

Я и Герман отвечаем одновременно:

— Мы не против.

— Так даже веселее, — добавляю я.

Мне хочется лучше узнать друзей Германа и вообще его жизнь. Много лет я знала только факты из его биографии, следила за его жизнью по социальным сетям Лены. А сейчас у меня есть возможность собственноручно прикоснуться к его жизни. Узнать, как он живет. Узнать, чем он дышит. Да, я определенно хочу, чтобы близкие друзья Германа поехали с нами. Жаль, Севастьян сидит в СИЗО. С ним я тоже хочу познакомиться. Герман дружит с Севой со школы.

— Поедем? — спрашивает Марк Эвелину. — Или у тебя нет открытого шенгена?

— Мне не нужен шенген, у меня вид на жительство в Испании.

Марк округляет глаза. Видно, что удивлен, но не говорит ничего. Но несмотря на наличие испанского вида на жительство, Эви не уверена, что хочет ехать. Видно, как мнется. Очевидно, у нее нет такого же желания узнать ближе друзей своего мужчины, как у меня.

— У тебя были другие планы на новогодние праздники? — догадывается Марк.

Странный вопрос, если они женаты. Или они не женаты? Но тогда почему Марк носит обручальное кольцо? Не может же Эвелина быть его любовницей. Или может? О Господи. Странные у них отношения.

— Да, у меня уже есть планы на новогодние, но, думаю, я смогу их уладить, — Эви выдавливает из себя улыбку. — Можем поехать.

Не похоже, чтобы Эвелина была уверена в своих словах. И вообще горела желанием отправляться в Альпы.

— Кстати, я была в Клостерсе, — переводит взгляд на меня и Германа. — Там действительно волшебно зимой. А какое там сырное фондю делают... — мечтательно поднимает глаза к потолку. — А еще можно съездить прогуляться в Давос. Там в конце января пройдет Всемирный экономический форум.

Марка определенно удивляет, что его не то жена, не то любовница отдыхала на элитном швейцарском курорте. И имеет европейский вид на жительство.

— Элла, а у вас с Оскаром есть шенген? — спрашивает Герман. — Если есть, то давайте тоже с нами.

— У нас есть шенген, летом мы ездили в Грецию, но сейчас мы точно никуда не поедем, — качает головой.

— Почему? Суд будет после праздников. Сейчас ни прокуратура, ни следствие не работают. Никаких новых обстоятельств по делу Севастьяна не будет.

— Все равно не могу. Я должна находиться дома.

— А вот я считаю, что тебе следует развеяться, — настаивает. — И Сева, я уверен, со мной согласен. Он точно не хочет, чтобы ты все праздники предавалась страданиям.

Элла с категоричного «нет» переходит в стадию сомнений.

— К тому же Оскару будет интересно куда-нибудь съездить, — добавляет Герман.

Элла сдается.

— Хорошо. Я с вами.

— Тогда надо быстрее смотреть билеты, — Марк встает со стула, подходит к своему портфелю на диване и достает из него планшет. — Вообще, сомневаюсь, что что-то осталось на второе января. Но, может, хотя бы с тремя пересадками...

Эвелина недовольно цокает, давая понять, что три пересадки ее не устроят.

— Мы арендовали небольшой дом, — Герман лезет в телефон. — Сейчас скину тебе, Марк, нашу бронь. Может, поблизости что-то найдешь.

— А у нас же есть лишняя комната в доме, — говорю. — Элла, ты можешь остановиться у нас.

— Да, — кивает Герман.

— Ой, ребят, мне неудобно. Я лучше поищу какой-нибудь отель.

— Не выдумывай, — настаиваю. — У нас целая свободная комната с двумя кроватями. Как раз для тебя и Оскара.

— Неожиданно есть билеты всего с одной пересадкой продолжительностью полтора часа, — говорит Марк, глядя в планшет. — Берем?

— Да, я сейчас принесу загранпаспорта, — Элла встает с места.

Эвелина снимает сумочку со спинки своего стула, достает кошелек и вытаскивает из него пластиковую карточку, похожую на водительские права. Только это не права, а вид на жительство в Испании. Подает Марку. Прежде чем начать покупку авиабилетов, Марк внимательно смотрит карточку Эвелины. Прям читает ее. Как будто никогда раньше не видел ее удостоверения личности.

— У тебя фамилия Розенталь, — не то спрашивает, не то утверждает.

— Да.

— Знакомая фамилия.

— Да, был такой филолог-лингвист. Написал кучу учебников по русскому языку.

Марк ухмыляется. Но больше ничего не говорит. Приходит Элла с двумя загранпаспортами. Они покупают билеты, затем Марк смотрит отели и дома в Клостерсе. Находит гостиницу в трех минутах от нашего дома и бронирует для них с Эвелиной номер.

— За наш предстоящий отдых, — Герман поднимает вверх бокал шампанского. Вот теперь я вижу, что Элла окончательно расслабилась и повеселела. — Уверен: он пройдёт замечательно!

Глава 33. Клостерс

Клостерс оказывается очень атмосферной европейской деревней. Действительно, как из фильмов про Рождество. Здесь редко можно встретить дом выше трех этажей. Крыши бело-коричневых невысоких зданий покрыты шапкой снега, что украшает их сильнее. Вечером в окнах домов горит теплый желтый свет. Некоторые дополнительно обвешаны гирляндами. Эта новогодне-рождественская атмосфера тепло греет. Кажется, что ты переместился в сказку из детства. Вот только в моем детстве было мало места для сказки. Поэтому сейчас я наслаждаюсь каждым мгновением, восполняя все то, чего мне так отчаянно не хватило.

Поздними вечерами мы с Германом выходим вдвоем на романтическую прогулку. Узкие дороги деревни покрыты слоем мягкого снега. На удивление он не мешает ходить. Например, когда в Москве дороги не почищены, невозможно ни пройти, ни проехать. А в Клостерсе ступаешь по снегу, как по мягкой земле. Мне нравится медленно бродить по узким холмистым улочкам, держа ладонь Германа в своей. Я как будто переместилась в параллельную реальность, в которой сбылись все мои желания. Даже самые смелые. Мужчина, которого я люблю, и добрый теплый праздник, которого, по сути, у меня никогда не было.

Клостерс окружен Альпами — высокими снежными горами, покрытыми размашистыми елями. Каждое утро, проснувшись, мы отправляемся кататься на лыжах. Марк и Эвелина всегда с нами, а вот Элла нет. Она остается дома с Оскаром. Они гуляют по Клостерсу. В середине дня мы возвращаемся. Марк и Эви уходят в свой отель в трех минутах от нашего дома.

После обеденного сна Оскара с ним остается кто-нибудь из нас, чтобы Элла тоже могла покататься. Чаще всего с Оскаром остаемся я и Эвелина, поскольку мы не такие фанатки лыж, как Герман и Марк. Эви интересная девушка. Она мало говорит о себе, что добавляет ей флёр загадочности. Иногда я ловлю Эвелину на том, что она слишком о чем-то задумывается. Они с Марком ходят в свой отель только ночевать и переодеваться, основное время мы проводим в нашем арендованном доме. Бывает, Эви сварит себе кофе, подойдет к окну на кухне и задумчиво глядит в одну точку, держа в руках кружку с горячим напитком.

Кстати, я узнала у Германа, Марк давно женат. То есть, Эвелина — его любовница. Марк не снимает обручальное кольцо. Мне интересно, что чувствует Эви, ложась каждую ночь в постель с женатым мужчиной. Вообще, у меня, как и у большинства людей, есть стереотип о любовницах. Ну, что они все такие стервы и суки, которые лезут в чужой брак и уводят чужих мужей. Но Эви не похожа ни на стерву, ни на суку. Она скромная и местами чересчур стеснительная. Я обратила внимание, что в их с Марком паре все решает он. А когда Марк интересуется мнением Эви, она слишком теряется. Как будто не привыкла, чтобы кто-то спрашивал ее мнение. Из-за этого у меня сложилось впечатление, что Эвелине удобно, когда все решают за нее. Ну или она привыкла так жить. И как раз эта черта ее характера не вяжется со статусом любовницы. Вот уж любовницы очень даже решительные женщины.

Открывается дверь в дом, входит раскрасневшаяся Элла в лыжном костюме.

— Мама! — бросается к ней Оскар.

Элла подхватывает сына.

— Ты не сильно без меня скучал?

— Нет, я играл с Никой и Эви, а потом мы смотрели мультики.

Элла закрывает дверь, возвращает ребенка на пол и расстегивает комбинезон.

— Марк и Герман поехали на машине в Давос, — отвечает на наш с Эвелиной немой вопрос о том, где мужчины. — Здесь в супермаркете чего-то не нашлось, и они решили съездить в город.

— Понятно, значит, вернутся где-то через час, — делает вывод Эвелина.

— Тогда, я думаю, можно ставить курицу в духовку? — спрашиваю. — Как раз к их возвращению приготовится.

Мы переходим в зону кухни. Обычно мы ужинаем в ресторанах, но сегодня решили приготовить сами. И в этом тоже есть какая-то своя прелесть. В гостиной возле горящего камина стоит елка. Оскар лежит на диване и смотрит мультик. А мы, три девушки, колдуем над ужином.

Дом, который мы с Германом арендовали, оказался лучше, чем на фотографиях. На первом этаже большая кухня-гостиная, ванная и комната с двумя отдельными кроватями, которую заняли Элла и Оскар. На втором этаже наша с Германом спальня и ванная. Внутри дом отделан светло-коричневым деревом. Вся мебель тоже деревянная. Здесь тепло и уютно. Я не хочу возвращаться в Москву.

— Я займусь салатом, — Элла переоделась в удобный спортивный костюм и вышла к нам на кухню. Достает из холодильника овощи.

— А я сырным фондю, — Эви берет из шкафчика специальную смесь для приготовления.

— На мне тогда глинтвейн, — говорю. — Но он быстро готовится. Поставлю его, когда Марк и Герман вернутся.

Я насыпаю в кастрюлю необходимые ингредиенты, наливаю вино и отставляю в сторону. Сажусь за стол, чтобы не мешать Элле и Эвелине. У нас завязывается разговор на отвлеченную тему. Нам с Эви все время приходится что-то говорить, чтобы не дать Элле погрузиться в грустные мысли, связанные с ее мужем. Однако это не всегда работает. Бывает, посреди веселого разговора Элла внезапно начинает плакать. Вот как сейчас.

— ... Ну и, короче, в этом фильме убийцей оказалась сотрудница церкви, — вещает Эви, колдуя над фондю. — А я намеренно не думала на нее, потому что мне казалось, что это слишком легко. Я думала, убил...

Эвелина резко замолкает, потому что Элла всхлипнула. Она порезала огурцы и сейчас держит в руке помидор.

— Я что-то не то сказала? — испугалась Эвелина.

— Нет, все в порядке, — Элла быстро вытирает лицо рукавом. — Просто я снова задумалась о Севастьяне. Извините. — Разрезает помидор пополам. — Продолжай, Эви, кто там убил священника?

Вздохнув, Эвелина разворачивается корпусом от кухонной столешницы к обеденному столу, за которым сидим я и Элла.

— Послушай, тебе следует смотреть на ситуацию с твоим мужем под другим углом.

Эвелина деловито скрещивает руки на груди. Я с опаской на нее поглядываю. Никто из нас не решался говорить Элле хоть что-то вокруг ситуации с судом над Севастьяном. Ему грозит очень большой срок, и я понятия не имею, как можно на это смотреть под каким-то другим углом. Если бы над Германом маячили десять лет тюрьмы, да я бы умерла на месте.

— Под каким? — спрашивает Элла.

— Под таким, что однажды он освободится. А время быстро пролетит.

Если бы Эллы сейчас здесь не было, я бы засмеялась.

— Прокурор запросил четырнадцать лет, — напоминает Элла.

— Ну не пожизненное же, — невозмутимо продолжает Эви. — Четырнадцать лет — это не вся жизнь.

Воцаряется тишина, прерываемая только звуками мультика, который Оскар смотрит в гостиной. Эвелина невинно хлопает глазами, как будто ничего такого не сказала. Ничего такого циничного. Я понимаю, что должна как-то сгладить ситуацию, поскольку назревает конфликт. Эви предприняла очень неудачную попытку утешить Эллу.

— А не хотите испечь имбирное печенье? — брякаю первое, что приходит на ум.

Я выгляжу дурой, потому что Эвелина и Элла даже не обращают внимания на мои слова.

— Элла, поверь, я знаю, о чем говорю.

— Ты сидела в тюрьме?

— Нет, но я все равно знаю, о чем говорю.

Снова вокруг Эвелины появляется флёр загадочности. Самое интересное, что она не специально напускает его на себя. Видимо, в ее жизни действительно есть обстоятельства, о которых она не может говорить посторонним. Или не хочет.

Элла возвращается к салату. Она перестала плакать. В том, как Элла режет помидор, прослеживается решительность. Эвелине удалось успокоить ее. Я судорожно стараюсь придумать новый повод для разговора. Нам нужно что-то отвлеченное. И не про имбирное печенье.

— Чем займемся завтра? Может, съездим погулять по окрестностям? Мне надоели лыжи.

Элла и Эви ухватываются за возможность сменить тему. Эвелина делится, что здесь можно посмотреть помимо Давоса, в котором мы уже были. Она далеко не первый раз в Швейцарии и многое здесь знает.

Через сорок минут открывается дверь дома, и заходят Герман с Марком. Я сразу вскакиваю со стула и мчусь встречать своего любимого. Мы не виделись четыре часа, а я уже дико соскучилась. Не успевает Герман поставить пакеты с продуктами на пол, как я висну у него на шее. Он отрывает меня от пола и кружит по комнате, а затем целует в губы. Мне уже не терпится остаться с ним наедине. Погулять по красивому ночному Клостерсу, держась за руки, или понежиться в кровати. А лучше и то, и другое.

Глава 34. Предпоследний день

В предпоследний день на отдыхе я просыпаюсь раньше Германа. Тепло его тела так приятно греет мне спину, что хочется замурлыкать как довольная кошка. Герман обнимает меня одной рукой, его лоб упирается в мой затылок, а дыхание разгоняет по коже поток горячего воздуха. Я хочу задержаться в этом мгновении. Хочу запомнить каждую деталь. Как луч январского солнца пробивается сквозь плотные шторы блэкаут. Как с улицы доносятся голоса прохожих, спешащих на подъемник с лыжами подмышкой. Как нос улавливает запах блинчиков, которые Элла печет для всех внизу.

Я блаженно прикрываю веки, концентрируясь на тепле, которое мое тело получает от Германа. Оно словно проникает сквозь кожу, обволакивает меня изнутри. За неделю отдыха мы как будто стали одним целым. Ночью мы неразделимы. Герман во мне, а я в нем. Мы продолжение друг друга. Днем при любой возможности мы касаемся друг друга. Ходим, держась за руки, обнимаемся. Касаться Германа каждые несколько минут стало такой же потребностью, как дышать, пить и есть. Даже мимолетные прикосновения питают меня энергией. Я больше не могу без них жить.

Я обожаю наш секс и не представляю без него ни единого дня своей жизни. Он у нас разный. То дикий и страстный. То ленивый и медленный. Я люблю каждый. Люблю чувствовать в себе всего Германа. До конца. Люблю чувствовать его вкус у себя во рту. Люблю ощущать вес его тела на себе.

Я немного ерзаю на постели. Совсем чуть-чуть и неспециально. Но этого достаточно, чтобы рука Германа стала стальной и сильнее прижала меня к нему, а ягодицы почувствовали его быстро набухающий член. Горячее дыхание Германа мне в затылок учащается. Его ладонь сжимает мою грудь через сорочку. Мы занимались любовью полночи, а сейчас снова заводимся с пол-оборота.

Герман забирается рукой под мою сорочку. На мне нет белья. Герману нравится, когда под шелковой тканью ночнушки на мне больше ничего нет. Он проводит ладонью у меня между ног. Глубоко вдохнув, я закрываю глаза и чувствую, как стремительно мокну. Пальцы Германа скользят по клитору, входят внутрь. Я едва слышно стону. Сама трусь ягодицами о его твердый член. Мне уже не терпится ощутить его в себе. Но Герман никуда не торопится.

Он переворачивает меня на спину и ложится сверху. Зарывается лицом в мою шею, вдыхает запах и целует, водя кончиком языка узоры. Обожаю, когда он так делает. По коже пробегают мурашки, и соски моментально твердеют.

Герман спускается вниз, задирает мою сорочку и раздвигает ноги. В следующую секунду его язык касается самой чувствительной точки. Выгнувшись дугой, сминаю в ладонях простынь. Герман пьет меня, иначе это не назвать. От нахлынувших ощущений пальцы на ногах подгибаются. Голова мечется по подушке, я стону. Когда до оргазма остается всего один шаг, Герман резко прекращает. Он любит растягивать мое удовольствие, а я недовольно хнычу. Герман целует мой живот, оставляя на нем влажные следы смазки. Поднимается наверх и входит в меня.

Новые ощущения накрывают меня с головой. Я чувствую Германа в себе — и это ни с чем несравнимое наслаждение. Лучшее из всего, что можно испытать. Герман покрывает поцелуями мою шею и грудь, ни на секунду не замедляя быстрого темпа. Мне много не надо. Я достигаю оргазма очень быстро. Сладкая судорога пронзает низ живота, я зажмуриваюсь, ощущая, как все тело распадается на мелкие частицы. Герман остается во мне, давая мне прийти в себя и перевести дыхание. Пока я шумно дышу, он целует мое лицо. Набравшись сил, переворачиваю Германа на спину. Я знаю, чего именно он ждет и любит. Сначала сажусь на него сверху. Стягиваю с себя ночную сорочку и начинаю двигать бедрами. То медленно, то быстро. Герман придерживает меня за талию, его стоны похожи на рычание. Я научилась понимать, когда он приближается к пику. Ровно в этот момент останавливаюсь, слезаю, отползаю вниз и беру его в рот.

Член мокрый и соленый от моей и его смазок. Я начинаю медленно, чтобы оттянуть оргазм Германа. Обвожу головку языком, затем заглатываю глубоко. Получаю от процесса не меньшее удовольствие, чем от секса. Я обожаю, когда Герман во мне — неважно, в какой части моего тела. Между ног помогаю себе рукой. Я снова сильно возбудилась. Он кончает, вжимая мою голову в свой пах. Я сжимаю бедра и кончаю следом. Проглотив все до последней капли, я выпускаю Германа и переворачиваюсь на спину. Потолок кружится перед глазами. Я опускаю веки и чувствую себя абсолютно счастливой.

Глава 35. Мы в ответе за тех, кого приручили

В предпоследний день мы пытаемся насладиться отдыхом, как будто у нас его больше никогда не будет. Конечно, это не так. Я рассчитываю, что у нас с Германом будет много совместных отпусков. Но завтра мы будем целый день собирать вещи, а послезавтра рано утром поедем в аэропорт Цюриха. Далее нас ждут серые московские будни — работа.

Перед Новым годом папа утвердил мою стратегию по работе компании на внешних рынках. Это означает, что с Германом у меня больше не будет точек соприкосновения. Работу маркетинга курирует не он, а другой вице-президент.

Я буду скучать по нашим рабочим завтракам в «Косте». Как мы усердно обсуждали дела и делали вид, будто нас ничего больше не связывает. Буду скучать по сухим письмам Германа в своей рабочей почте. Буду скучать по его правкам в документах, выделенных желтым. Но зато теперь мы сможем полностью выйти из отношений «босс-подчиненная». А то, признаться честно, сложновато смешивать рабочее и личное. Порой я была не согласна с замечаниями Германа по стратегии, злилась на него, и это неизбежно отражалось на нас. Я могла начать спорить с Германом прямо в его постели после секса. Но ударялась о его ледяную стену и обижалась. Конечно, я быстро отходила, и мы сразу бурно мирились, однако все же лучше не смешивать рабочие отношения с личными.

Зато в Швейцарии мы даже не вспоминаем работу. У нас с Германом находится множество точек соприкосновения помимо нее. У нас всегда есть тема для разговора, и мне это ужасно нравится. Здесь я окончательно понимаю: мы идеально дополняем друг друга. Мы созданы друг для друга. Я уверена, Герман чувствует то же самое. Иначе он не смотрел бы на меня с такой страстью, нежностью и трепетом. Иначе не хотел бы касаться каждую свободную минуту. Иначе не целовал бы прилюдно на глазах у всех своих друзей.

Вечером после катания на лыжах мы уходим гулять вдвоем по Клостерсу. Я обожаю наши романтические вечерние прогулки без друзей. А так как сегодня это последняя прогулка, она особенно ценна. Мы держимся за руки, медленно ступая по мягкому снегу. Сегодня он шел полдня и превратил швейцарскую деревню в настоящую рождественскую сказку.

Есть один момент в наших отношениях, который немного не дает мне покоя. Не то чтобы сильно, но, скажем так, слегка меня точит. Это наше будущее. Мы о нем совсем не говорим. Но я не хочу портить такой волшебный романтический вечер серьезными разговорами. Для этого у нас будет предостаточно времени в Москве. Мы доходим до небольшого моста и останавливаемся, чтобы посмотреть на маленькую журчащую реку. Герман обнимает меня за талию и придвигает ближе к себе. Я кладу голову ему на плечо.

— Это был мой лучший отдых в жизни, — тихо говорю. — Спасибо тебе за него.

Герман целует меня в волосы.

— Я счастлив быть здесь с тобой.

Улыбаюсь.

— А вернемся в Москву, и начнется работа.

Герман тяжело вздыхает, а я смеюсь.

— Давай не будем о грустном, — просит.

У Германа пищит телефон в кармане. Это звук входящего сообщения. Он достает смартфон, бросает быстрый взгляд на экран и тут же убирает обратно.

— Это кто-то из ребят пишет? Нам надо вернуться?

— Нет.

Герман крепче стискивает мою талию.

— А кто тебе написал?

Я задаю вопрос без какого-либо подвоха. И тем более без капли ревности. Однако Герман почему-то не спешит отвечать. Он молчит, будто раздумывает, стоит ли говорить правду. Это меня немного напрягает. Отрываю голову от его плеча и смотрю на профиль лица.

— Кто тебе написал?

Вот теперь в моем голосе прорезается претензия.

— Лена.

Я чувствую, как мое тело наливается свинцом. Герман продолжает смотреть прямо перед собой на реку.

— Что она хотела?

— Не знаю, я не открыл ее сообщение.

— Ну так открой.

— Потом. Не хочу делать это рядом с тобой.

— Почему?

Вздохнув, Герман наконец-то поворачивается ко мне.

— Потому что сейчас у нас свидание, и я не хочу портить его сообщениями от бывшей жены.

Во рту расползается привкус горечи. В голове вдруг возникает вопрос: а Герман, вообще, часто общается с Леной? Сколько у него было переписок с ней с того момента, как мы начали встречаться? А здесь, в отпуске, он тоже переписывался с бывшей женой? Я часто вижу Германа с телефоном в руках, но никогда не задавалась вопросом, что он делает в смартфоне.

— Ты общаешься с ней? — напряженно спрашиваю.

— С того дня, как мы с тобой начали встречаться, значительно реже.

Реже, но все равно общается.

— Ясно, — отворачиваюсь обратно к реке. — И о чем вы говорите?

— Не знаю. Ни о чем. Она может написать, что-то спросить, я отвечаю на заданный вопрос и все.

Бессмысленно делать вид, что все в порядке, поскольку свидание уже испорчено. Я даже не собираюсь притворяться, будто мне все равно. Единственное — не хотелось бы плакать при Германе. А слезы уже колют глаза.

— Ника, между мной и Леной все кончено. Мы официально разведены.

— Вот только ты зачем-то продолжаешь общаться с ней.

— Я общаюсь с ней не по своей инициативе.

Не выдерживаю, снова смотрю на Германа.

— А по чьей? — вопрос звучит резковато.

— По ее. Она пишет, я отвечаю. Если не пишет, я первый ничего не пишу.

— Зачем ты вообще отвечаешь ей? — я сдерживаю крик, поэтому мой голос больше похож на рычание. — Что это за дружба после развода? Для чего она?

Герман поднимает голову и смотрит в темное небо. Долго смотрит, очевидно, обдумывает мои вопросы.

— Я чувствую себя виноватым перед Леной, — наконец говорит, устремив взгляд перед собой.

Такой ответ несколько обескураживает меня.

— Почему? За что?

— Я бросил ее. Сделал это слишком резко и слишком внезапно. Я чувствую себя так, будто испортил ей жизнь. Мы были женаты десять лет. Это большой срок. А я вот так с ней поступил.

В интонации Германа слышится не то боль, не то отчаяние. Пока он задумчиво глядит на неглубокую речушку, я смотрю на него. Если абстрагироваться от того, что это Герман, которого я люблю с десяти лет, и сводная сестра, которую я ненавижу с того же возраста, то ситуация действительно складывается так, будто Герман козел, а Лена бедная-несчастная.

— Почему ты развелся с ней?

Я уже задавала этот вопрос. Тогда Герман ответил: «Любовь прошла, и оказалось, что нас больше ничего не связывает».

Он снова задумчиво молчит. Подбирает слова. Я терпеливо жду.

— Наверное, есть несколько причин. Первая и самая главная — я осознал, что разлюбил Лену. Это произошло не за один день. Мои чувства к ней гасли постепенно. Причем, я сам не замечал этого. А потом в один день до меня дошло: я больше ее не люблю.

— Ты помнишь, как это произошло?

— Да. Лена не любила, когда я долго не брился. У нее чувствительная кожа лица, и если я колол ее щетиной, то у нее появлялось раздражение. Я десять лет брился каждое утро и делал это исключительно для Лены. А в какой-то момент я перестал бриться по утрам и понял, что мне глубоко наплевать, появится ли у Лены раздражение от моей щетины. Так я осознал, что больше не люблю ее.

Герман замолкает и глядит на меня. Не могу понять, его взгляд то ли грустный, то ли вопросительный. Он ждет от меня какого-то вердикта? Какой-то реакции на его слова?

— Ты сказал, это первая причина. Какие еще были причины?

— Более прозаичные. Мы не могли зачать ребенка, поскольку у нас генетическая несовместимость. Еще одна причина — мне стало с Леной скучно и неинтересно. Закончились темы для разговора. Но это можно отнести к тому, что я ее разлюбил.

— Я не понимаю, почему ты чувствуешь себя виноватым. Ты разлюбил ее, так иногда в жизни бывает. Если до нее это не доходит — ее проблемы.

— Мы в ответе за тех, кого приручили. Я поступил с Леной подло и гнусно.

Бесполезно что-то сейчас объяснять Герману. Он тонет в чувстве вины перед бывшей женой. Сам или она ему внушает — не знаю. Мы возвращаемся обратно домой. По дороге молчим, каждый из нас погружен в свои мысли, но я уверена: думаем мы об одном и том же. В гостиной наши друзья пьют французское вино и едят швейцарский сыр. Я поднимаюсь в спальню, а Герман остается с ними. Теперь, когда меня нет рядом, он ответит на сообщение Лены?

Герман приходит в комнату, когда я уже сплю. Сквозь сон чувствую, как прогибается матрас под весом его тела, а затем на меня ложится тяжелая мужская рука. Герман прижимается ко мне сзади, целует мое плечо и шею, задирает сорочку и входит сзади. Я не произношу ни звука. Хотя физические ощущения сильные, как обычно. Оргазм настигает меня вместе со слезами, которые просились на волю весь вечер. Когда шумно дыша Герман выходит из меня, я утыкаюсь лицом в подушку и беззвучно плачу.

Глава 36. Возвращение

Следующим утром мы в последний раз едем на склон, а после обеда собираем вещи. Я стараюсь общаться с Германом как ни в чем не бывало. Нет, это не замалчивание проблемы. Это желание не заниматься выяснением отношений в последний день отпуска, да еще при свидетелях. В Москве мы обязательно серьезно поговорим о наших отношениях и нашем будущем.

Вечером, упаковав чемоданы, мы собираемся с друзьями в нашей кухне-гостиной и готовим прощальный ужин. В дружеской расслабленной обстановке я окончательно отпускаю плохие мысли и ревность. Герман сидит рядом, закинув руку на спинку моего стула. Он аккуратно водит пальцами по моему предплечью, словно рисует узор.

Выпив два бокала вина, я чувствую, как меня слегка ведет. В зоне гостиной трещит камин, жар от него доходит до кухни. Я кладу ладонь на колено Германа, слегка поглаживаю ткань джинсов. Он моментально накрывает мою руку своей и несильно сжимает. Так мы и сидим за столом весь вечер. Герман не убирает свою руку от моей, даже чтобы сделать глоток вина или отправить в рот кусочек швейцарского сыра.

Я отчетливо, каждой клеточкой своего тела, чувствую себя его женщиной. Это ощущение пьянит похлеще любого вина. Герман прилюдно заявляет на меня свои права. Он не встречается ни с кем кроме меня. Он хранит мне верность. И хотя мы недолго вместе, я уверена, дальше тоже так будет. Через пару часов в комнате мы занимаемся пьяным сексом. Вернее, это я пьяная, поскольку у меня была свободна одна рука, чтобы держать в ней бокал вина. А вот Герман почти трезв. Мое ватное тело плохо слушается, поэтому я позволяю Ленцу полностью руководить процессом. А сама лежу расслабленно и получаю удовольствие от ласк лучшего в мире мужчины.

Невысказанное накрывает нас, когда мы прилетаем в Москву. Получив багаж, наши друзья берут такси и разъезжаются, а мы с Германом задерживаемся в аэропорту. Не специально, просто не хочется прощаться. Хотя уже завтра мы увидимся на работе.

— Я говорил, что это был лучший отпуск? — Герман опускает руки мне на талию и слегка придвигает к себе.

Мы вышли из зоны прилета и стоим со своими чемоданами где-то по центру терминала. Мимо нас снуют толпы людей, наверняка мы многим мешаем. Но не отходим в сторону.

— Лучший в твоей жизни? — выгибаю бровь, не веря.

— Так точно.

— Даже лучше, чем медовый месяц после свадьбы с Леной?

Вопрос вырывается быстрее, чем я успеваю его осознать. Я прикусываю язык, но поздно. Слово — не воробей. Я не хотела тащить в прощальную сцену к нам сводную сестру. Оно само получилось.

Выражение лица Германа из улыбчивого и расслабленного становится серьезным.

— Ника, я не хочу, чтобы ты ревновала меня к Лене. Потому что ревновать не к чему.

«Ревновать». Вот Герман произнес вслух слово, которого я сама боялась. Оно какое-то унизительное. Нет, не так. Унизительно — ревновать Германа к сводной сестре. Но я ничего не могу с собой поделать. Единственная женщина в мире, к которой я действительно ревную Германа, — это его бывшая жена. Хотя я прекрасно знаю, как на Германа смотрят незамужние девушки на работе. Я неоднократно слышала, как его обсуждают в женском туалете. Но тогда я только чувствовала свое превосходство. Потому что Герман выбрал меня, а не их. А ревновать его к Лене — наверное, это уже сродни инстинкту. Сколько лет я люблю этого мужчину, столько лет мое чувство сопровождается ревностью к сводной сестре. Поэтому всё, что касается Лены, меня просто клинит.

— Ты понимаешь, что она хочет вернуть тебя?

Наверное, терминал аэропорта «Шереметьево» не самое удачное место для такого разговора, но он уже начался, и его не остановить, потому что разговор назревал давно.

— Понимаю. Ей это не удастся.

— А Лена знает, что ей не удастся тебя вернуть?

Герман выглядит припертым к стенке. Вздыхает.

— Я думаю, она знает.

— Думаешь?

— Ника, я неоднократно говорил Лене, что между нами все кончено. Но я не могу запретить ей надеяться.

— Ты можешь оборвать с ней все контакты. Не поднимать трубку, когда звонит. Не отвечать на сообщения. Не приезжать к нам в дом на обеды и ужины.

— Последний раз я приезжал к вам на ужин, когда твой отец представил мне тебя. Кажется, это был октябрь?

Справедливости ради, Герман действительно больше не заходил в наш дом с того дня, как папа представил ему меня и сказал, что я буду работать в компании. Хотя мачеха раз сто приглашала Германа на различные семейные мероприятия. Он всегда отказывал.

— Я хочу, чтобы ты прекратил любое общение с Леной, — требую.

— Ника, не надо ставить мне условий.

Я осекаюсь. Герман сказал мягко, но со сталью в голосе. Несколько секунд я растерянно молчу, а он продолжает:

— Если я с тобой, то я с тобой. Я могу общаться с разными людьми. Но я всегда отдаю себе отчет в действиях. Я не сплю ни с кем, кроме тебя. Но главное даже не это. Самое главное — я не хочу спать ни с кем, кроме тебя, Ника. Меня не интересуют другие девушки. Никакие. Лена в том числе. Со своей стороны я обещаю тебе еще раз поговорить с ней и донести, что наш брак завершен.

Герман замолкает. Ждёт от меня какой-то реакции на его слова, но я молчу. Опустив взгляд в пол, киваю. Ну а что мне остается? Я не знаю, как правильно себя вести, чтобы ничего не испортить. Я слишком долго мечтала о Германе, даже вообразить не могла, что моя мечта о нем сбудется, и меньше всего мне хочется все испортить и оттолкнуть его от себя ревностью, требованиями или какими-то условиями.

— Пожалуйста, доверяй мне, — просит и берет мое лицо в свои ладони.

Поднимает мою голову. Я нехотя фокусирую свой взгляд на его глазах.

— Ты доверяешь мне, Ника?

— Да, — шепчу.

Герман смотрит пару секунд и притягивает меня к себе для поцелуя. Я отвечаю на ласку его губ, но внутри мне так больно, что зажмуриваю глаза. Герман целует меня медленно и глубоко‚ как будто пытается сказать этим поцелуем: «Мне нужна только ты».

И умом я верю ему, но ничего не могут поделать со своим кровоточащим сердцем. Обняв Германа за шею, сильнее прижимаюсь к нему и целую, как в последний раз. Стоя с чемоданами посреди терминала на пути у толп людей, мы сливаемся в отчаянном страстном поцелуе. Он как из моих подростковых фантазий. Именно так я представляла себе слияние наших губ — что Герман будет целовать меня, словно я единственная женщина на земле. Мои пальцы путаются в его волосах. Его ладони блуждают по моему лицу. Мы пьем друг друга до последней капли, потеряв счет времени. А когда отрываемся на глоток воздуха, чувствуем себя так, будто вынырнули со дна океана. Герман прижимает меня к себе, зарывается лицом в макушку моих волос. В эту секунду мне, как никогда, хочется признаться ему в любви. Но я трусливо молчу.

По дороге домой я более-менее успокаиваюсь. Привалившись к заднему окну такси, смотрю на заснеженную Москву. Чем ближе дом, тем меньше у меня желания переступать его порог. Пожалуй, не следует больше тянуть с поиском квартиры. Завтра же найду риелтора и попрошу подобрать мне стильную двушку поближе к центру. Такси тормозит у папиного дома, когда уже стемнело. Наверное, с минуту я стою на подъездной дорожке перед воротами и смотрю на горящий в доме свет. Электричество включено в коридоре второго этажа. Горит ли свет на первом, не знаю, мешает увидеть высокий забор.

Вздохнув, прохожу несколько метров и открываю калитку во двор. Да, горит свет на первом этаже. В кухне и в гостиной. Как же мне не хочется никого видеть... Надеюсь, просто забыли выключить. К счастью, в гостиной никого нет. Быстро снимаю с себя сапоги с шубой и хочу незаметно проскользнуть к лестнице на второй этаж, как из коридора, ведущего в кухню, выруливает папа.

— Здравствуй, Ника, — смеряет меня ледяным взглядом. — С возвращением.

В его голосе нет ни капли радости от встречи со мной. За считанные секунды мое сердце разгоняется до лошадиного галопа.

— Привет, пап, — просовываю ноги в свои тапочки. — Как дела? — стараюсь не подать вида, как мне стало страшно.

— Нормально. А твои как? Как отдохнула?

Кровь шумит в ушах, но я изо всех сил изображаю спокойствие.

— Хорошо, спасибо. Завтра с новыми силами на работу.

— Надеюсь, ты привезла нам швейцарского сыра?

Меня парализует от папиного вопроса. Я застываю на месте, судорожно соображая, что ответить. Мое молчание затягивается, и папа ухмыляется.

— Пойдём ко мне в кабинет, Вероника. Нам есть, о чем поговорить.

Глава 37. Предатель

Я сажусь напротив папиного массивного рабочего стола. В кабинете отца, как обычно, накурено. Запах табака, к которому я привыкла с детства, просачивается в ноздри и дерет горло. Я догадываюсь, что предстоит тяжелый разговор. Папа откидывается в широком кожаном кресле. Пристально на меня смотрит, словно пытается подавить взглядом. Я не тушуюсь, хотя в глубине души, чего греха таить, страшновато. Отец достает сигарету из пачки и закуривает.

— Я знаю про тебя и Германа, — выпускает струю дыма. Она доходит до моего лица, и я задерживаю дыхание.

Что ж, может, оно и к лучшему. Сколько еще нам скрываться? Пожимаю плечами.

— И что?

Папа хмыкает.

— То есть, ты считаешь это нормальным?

— Ты позвал меня, чтобы читать нотации о морали? Внушить мне чувство вины перед Леной? Так вот, мне плевать на Лену. Герман развелся с ней, их брак завершен.

Отец глубоко затягивается. Кончик папиросы стремительно превращается в пепел. Папа не успевает стряхнуть его, поэтому пепел осыпается на его живот в серой домашней рубашке.

— Я позвал тебя, чтобы сказать следующее: я не хочу видеть Германа в своей семье. Он больше не входит в круг моего доверия. Герман предатель. Герман ненадежный. На Германа нельзя положиться. В любой момент он может кинуть. Я не желаю видеть в своей семье таких людей. Когда-то я слишком много поставил на Германа, но, как оказалось, сильно в нем ошибся. Я готов принять Германа обратно в семью, только если он покается перед Леной и вернется к ней. Ни при каких других условиях я не желаю видеть Ленца в своем доме.

Мне требуется пара секунд, чтобы осмыслить папины слова.

— Так это все — забота обо мне? Типа Герман ненадежный и все такое, поэтому не достоин меня? Или я что-то не так поняла? — я тихо посмеиваюсь.

Отец тушит в пепельнице бычок и скрещивает руки на животе.

— Ну а ты сама как думаешь? Можно считать надежным мужчину, который сначала женится на женщине, затем без причины бросает ее, а после лезет на ее сестру!?

Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

— Пап, ты слегка опоздал с заботой обо мне. Надо было заботиться, когда мне было двенадцать. А сейчас уже поздно.

— Я и заботился о тебе, когда тебе было двенадцать. Или ты думаешь, я просто так согласился отправить тебя к бабке в Петербург? Думаешь, я не видел, какими глазами ты смотрела на Германа тогда?

Я застываю на месте. Что?

Отец подается вперед, но упирается животом в стол.

— Ты смотрела на него, как собачонки глядят на хозяев. Я отправил тебя к бабке, надеясь, что за годы взросления эта дурь уйдет из твоей башки. Я оплачивал твои поездки за границу, чтобы ты посмотрела мир и других людей. Но ничего не изменилось. Ты по-прежнему смотришь на него, как собака на хозяина. Выкинь это дерьмо из головы, Ника, и посмотри вокруг на других мужчин.

Я шумно сглатываю. В горле пересохло, а запах табака только усугубляет мое состояние.

— Значит, ты всегда знал, что я люблю Германа?

Отец брезгливо кривится, как будто я произнесла нечто ужасное.

— Люблю! Какое громкое слово для мужчины, который в любой момент может вставить нож в спину. Почему из всех мужчин ты выбрала именно такого — гнусного предателя? Что с тобой не так, Вероника?

Папа тянется к сигаретам. Я опережаю его, хватаю пачку и отбрасываю в сторону.

— Я сейчас блевану от твоих сигарет, — цежу.

Папе не нравится мой поступок, но он сдерживается. Вот прям усилие над собой делает, я вижу. Окидывает меня холодным взглядом. Его глаза всегда влажные. Хрен его знает, что это означает. Может, болезнь какая-нибудь. Мне кажется, мачеха должна заниматься его здоровьем, раз уж сидит на полном пансионе, но я не уверена, что она это делает.

— Если Герман бросил Лену, — продолжаю, пока папа молчит, — это не делает его предателем. Люди могут разлюбить друг друга, люди могут расстаться. Это жизнь, так бывает. Герман всегда был честен с Леной. Если она продолжает на что-то надеяться, это ее проблема. Герман ничего ей не должен.

— За годы работы в бизнесе у меня выработались собственные критерии честности, порядочности и преданности. Герман больше не соответствует им.

Подаюсь чуть вперед к отцу.

— Я не твой бизнес-проект.

— Вот именно. В бизнесе я еще могу вынести Германа, и то с натяжкой. На самом деле я давно хочу его уволить.

Я саркастично улыбаюсь.

— Герману принадлежит блокирующий пакет акций компании. Ты можешь уволить его с поста вице-президента, но ты ничего не можешь сделать с тем, что Герман владеет четвертью акций компании. Это его бизнес тоже, это его компания тоже.

— Именно поэтому я и считаю Германа предателем. Я отдал ему двадцать пять процентов акций своего бизнеса. Я сделал это, потому что Ленц был частью моей семьи. А он отплатил тем, что одной моей дочке вставил нож в спину, а затем как ни в чем не бывало полез на вторую мою дочку.

Мне до ужаса режет слух слово «дочка» по отношению к Лене.

— У тебя только одна дочь — я. У Лены, между прочим, есть свой живой отец.

Папа все-таки тянется к пачке сигарет через весь стол. В этот раз я не мешаю ему. Достает папиросу, прикуривает ее и тут же заходится громким кашлем. Я аж морщусь.

— Может, тебе провериться на рак легких?

— Не паясничай.

— Я серьезно.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Ника? — игнорирует мою просьбу проверить здоровье. — В том, что ты изначально приняла в штыки мое решение жениться после смерти твоей мамы. Ты поэтому придумала себе любовь с Германом — назло Лене. — Отец выпускает дым и затягивается по новой. — И поэтому ты путаешься с ним сейчас. Это для тебя своего рода сатисфакция. Присвоить себе то, что принадлежит ненавистной Лене. Сделать ей больно, насолить. Откуда в тебе столько злобы и ненависти к людям, которые ничего плохого тебе не сделали? Это бабка тебе внушила?

У нас разговор немого с глухим. А еще у меня ощущение, будто я должна доказывать, что я не верблюд. Какой толк объясняться папе, что я не делаю ничего назло Лене, если он все равно мне не поверит?

Табачный дым создает сизое облако, которое накрывает меня с головой. Затушив в пепельнице сигарету, папа сразу же достает из пачки вторую. У меня начинается головная боль.

— Папа, я устала. Что ты от меня хочешь?

— Чтобы ты перестала путаться с Германом.

— Моя личная жизнь тебя не касается.

— Касается. Я не позволю предателю войти в свою семью. Исключение — если он покается перед Леной и вернется к ней.

— Тогда все просто, — развожу руками. — Я больше не твоя дочь и не твоя семья. Я уволюсь из компании, съеду из этого дома и возьму себе девичью фамилию мамы. Могу вернуть тебе деньги, потраченные на мое обучение. Твоя вторая дочка Леночка, я уверена, принесет тебе стакан воды, когда ты будешь проходить химиотерапию с раком легких.

Папа тушит сигарету.

— После всего, что я сделал для Германа, он оказался неблагодарной свиньей.

Я демонстративно зеваю. У нас совершенно точно разговор немого с глухим.

— Это все? Тогда я пойду, — порываюсь встать.

— Сидеть! — рявкает неожиданно зло и громко, что я непроизвольно плюхаюсь обратно в кресло.

Воздух, пропитанный табачным дымом, сгущается. Плохое предчувствие начинает сосать под ложечкой. Я стойко вынесла весь абсурдный разговор, но именно сейчас меня медленно сковывает страх. Потому что папа резко изменился в лице. Оно стало жестким и бескомпромиссным.

— Герман — предатель. А с предателями у меня короткий разговор.

Папа замолкает, ожидая от меня реакции. Я ничего не говорю, напряженно жду, что последует дальше. Отец подается вперед, но снова упирается животом в край стола.

— Прекрати путаться с ним.

Звучит как угроза. Как настоящая серьезная угроза.

— А если не прекращу, то что?

Я не узнаю собственный голос. Еще пять минут назад я общалась с папой с жирной долей ядовитого сарказма. А сейчас из-за ледяного ужаса, сковавшего горло, говорю сипло. Папа молча выдвигает ящик стола. Достает черную папку и бросает передо мной. Сначала гляжу на папку, затем перевожу вопросительный взгляд на отца, но он не дает пояснений.

С опаской открываю папку. Пока я смотрю в какие-то непонятные документы, отец берет новую сигарету. Он выкуривает полную пачку, пока я со спазмом в горле не дочитываю до конца. Но я в таком ужасе и таком шоке, что даже не замечаю едкий табачный дым, впитавшийся мне под кожу. Это компромат на Германа. Серьезный компромат. Нарушение валютного контроля, налоговые махинации при экспорте товаров и многое другое.

Дочитав до конца, закрываю папку и поднимаю на папу лицо. Он выкурил всю пачку, новой нет, а он хочет еще. Поэтому дышит тяжело, как будто задыхается.

— Герман делал это во благо компании, — говорю, отодвигая от себя компромат, как будто от него исходит смертельно ядовитая радиация.

— Будет объяснять это в суде.

Сердце в пятки проваливается. Я оторопело гляжу на папу. Что? Он же это не серьезно?

— Если ты не прекратишь отношения с Германом, я пущу эту папку в ход, и он сядет в тюрьму. Выбор за тобой, Вероника. Или ты заканчиваешь с ним путаться, или он отправится в места не столь отдаленные вслед за своим дружком Севастьяном.

Глава 38. Нам нужен план

Из папиного кабинета я выхожу, словно кирпичом по голове прибитая. У меня нет ни слез, ни истерики. Только ступор. Полнейший ступор. Я стою в коридоре, привалившись спиной к двери отцовского кабинета. Мысли лихорадочно разбегаются в разные стороны, я не могу ухватиться за какую-то конкретную. По позвоночнику ядовитой змеей ползет абсолютно животный страх. Страх за Германа. Я даже не представляю, что будет, если папа реализует свою угрозу. А я по его глазам видела: он не шутит. Еще сегодня утром я наблюдала разбитую и несчастную Эллу, которая со дня на день ждет судебного приговора для Севастьяна. Меня настигнет такая же участь, как Эллу?

Из кухни доносится звук упавшей посуды.

— Да что ж такое! — ругается мачеха.

Ее голос немного отрезвляет. Я отрываюсь от двери и шагаю по коридору. Обычно я хожу тихо, но сейчас мои шаги в мягких домашних тапочках звучат гулко. Вхожу на кухню и застываю в дверях. Мачеха поднимает с керамогранитного пола осколки тарелки. Замечает меня и выпрямляется во весь рост. Несколько секунд молча меня рассматривает.

— Здравствуйте, Вероника, — произносит свысока. — Как отпуск?

Я пытаюсь понять по ее мерзкой физиономии, знает ли она про нас с Германом. Отец рассказывал ей? Мачеха глядит на меня надменно, как госпожа на прислугу. Именно так она смотрела на меня, когда вышла замуж за папу и переехала в наш дом. Мне было десять лет, и я была никто. Когда я вернулась в Москву в октябре, отношение тети Люды ко мне резко изменилось. Она стала любезничать со мной, пытаться дружить. Несколько раз предлагала провести вместе выходные за шопингом в ЦУМе. Я понимала: это потому что я теперь не слабый беззащитный ребенок, а человек, который может противостоять ей на равных. Если не можешь победить врага, то сделай его своим другом. Такую тактику избрала мачеха, когда я вернулась домой осенью. Но сейчас она глядит на меня так, будто едва сдерживается, чтобы не наброситься и не выцарапать мне глаза. Я делаю вывод, что ей известно про меня и Германа.

— Замечательно, — улыбаюсь во весь рот, несмотря на то, что тело сковано животным страхом. — Это был лучший отпуск в моей жизни.

Она аж трястись начинает. Клянусь, осколок тарелки дрожит в ее пальцах.

— Вы что-то разбили? Плохая примета, — цокаю.

— Наоборот — на счастье.

— На чье счастье, интересно?

— Я разбила, значит, на мое.

— Ммм, — тяну. — Что-то по вам не видно, что вы счастливы. Что-то случилось? Может, что-то с вашей дочкой?

— С Леной все хорошо, — ее голос звенит от напряжения.

Мне трудно находиться рядом с мачехой. У меня сердце разрывается за судьбу Германа, за нашу с ним судьбу. Упражняться в сарказме — это последнее, что я хочу сейчас делать. Ничего больше не говоря мачехе, я разворачиваюсь и выхожу из кухни. В свою комнату буквально бегу. Закрыв за собой дверь на замок и не включив света, падаю на кровать. Вот теперь спазм сковывает горло. Закрыв ладонью рот, я беззвучно плачу.

Я отказываюсь представлять Германа за решеткой. Это за гранью моего понимания. Но то, что я увидела в папиной папке, тянет на приличный срок. За экономические преступления в нашей стране строго наказывают. Я не знаю, возможно ли при помощи хороших адвокатов доказать, что Герман действовал в интересах компании, и вообще, наказание должен нести генеральный директор, то есть мой папа. Но что-то мне подсказывает, что отец себя подстраховал...

На ум сразу приходят многочисленные истории, когда правоохранительные органы ловили и наказывали вице-президентов, вице-губернаторов‚ еще каких-нибудь заместителей. Как правило, первое лицо в таких историях оставалось безнаказанным. Типа первое лицо не знало, что его заместитель у него под носом чем-то промышляет. Да что далеко ходить. В моем питерском вузе уволили проректора по хозяйственной части за то, что воровал во время ремонта здания. А ректор остался на своем месте, потому что якобы ничего не знал. Герман не воровал, но он давал взятки таможенникам при экспорте наших товаров, и в отцовской папке лежат доказательства этого. А дача взяток тоже карается законом.

Повернувшись на бок, достаю из кармана джинс телефон. Надо рассказать Герману. Мы вместе должны придумать, что делать дальше. Есть ли у нас какие-нибудь варианты, кроме расставания? Потому что я готова расстаться с Германом, но только бы он не сел в тюрьму.

От этой мысли сердце разрывается на мелкие части. Я скулю в подушку, скрючившись от боли. Она уже не душевная, она физическая. Под кожу словно тысячи иголок вонзились. Я кусаю подушку, рву зубами наволочку. Кричу. Теперь кричу громко, не боясь, что меня услышат. Я кожей чувствую, как теряю Германа... По-настоящему теряю.

Телефон издает звук входящего сообщения. Мелодией, принадлежащей только Герману. Я отрываю лицо от подушки и беру смартфон в руку. Мне требуется несколько секунд, чтобы сфокусировать взгляд на экране.

«Ты уже дома? Все нормально?».

Я должна была написать Герману сообщение, когда доеду до дома. И я собралась это сделать, но папа меня сильно отвлек. Это мягко говоря.

«Да, я дома».

«Все хорошо?».

Он как чувствует. Я не знаю, как поступить и что делать. Но любое мое действие кажется неправильным без предварительного обсуждения с Германом. Мы вместе должны придумать какой-то план. Мы ведь его придумаем?

«Нет, не хорошо. Нам надо поговорить. Я сейчас приеду к тебе».

Глава 39. Не надо войны

Я не знаю, замечает ли кто-нибудь в доме, что я стремительно уезжаю. Даже если и да, меня не останавливают. Мой чемодан остался стоять в холле, я не подняла его на второй этаж. Некогда. Дорога к Герману кажется мучительно долгой. Я подгоняю таксиста. Пока едем, прокручиваю в голове разные варианты. Их не так много. Расстаться, но сохранить жизнь и свободу Герману. Или быть вместе, но на расстоянии, потому что мне придется ждать Германа из тюрьмы.

Когда подхожу к его входной двери, она распахивается быстрее, чем я успеваю нажать на звонок.

— Ника, что случилось!?

Я падаю в объятия Германа и сотрясаюсь рыданиями. Он подхватывает меня на руки и несет в гостиную. Я не сняла ни шубу, ни сапоги. Герман опускается на диван вместе со мной.

— Малыш, что случилось? — шепчет на ухо.

— Папа узнал про нас.

Через слой одежды я чувствую, как тело Германа напрягается.

— Так я и думал. Ну и что он от тебя хотел?

Нам надо нормально поговорить и придумать, что делать дальше. Для этого я должна успокоиться. Сейчас не время для истерики. Я отрываюсь от плеча Германа, вытираю слезы рукавом норковой шубы и поднимаюсь на ноги.

— Я сейчас. Мне нужно успокоиться.

Ухожу в прихожую. Там раздеваюсь и скрываюсь в гостевой ванной. Снимаю косметику своим средством для демакияжа, умываюсь прохладной водой и наношу увлажняющий крем. Чищу зубы. Когда я возвращаюсь в кухню-гостиную, то чувствую себя гораздо лучше. Герман заварил мой любимый чай и налил в мою кружку. Сажусь на свое привычное место за столом. Герман опускается на стул напротив.

— Папа узнал про нас, и я не понимаю, как это могло произойти, — начинаю, сложив на столе руки в замок. К чаю не притрагиваюсь. Мне сейчас не до него.

— Не важно, как он узнал. Следил или кто-то донес — не имеет значения. Давай сразу к главному: что он от тебя хотел? Он тебе угрожал?

Герман предельно серьезен. У него круги под глазами из-за долгого перелета и смены часовых поясов. Мы только вернулись из отпуска, и сразу нас настигли проблемы. Сегодняшний день кажется бесконечным.

— Он угрожал не мне. Он угрожал тебе.

С произнесением последней фразы мое сердце подпрыгивает к горлу, а затем летит в пятки. Но Герман даже бровью не ведет. Ни один мускул на его лице не дергается. Как будто мои слова его не удивили.

— У папы есть компромат на тебя, — продолжаю, сглотнув ком. — Увесистая папка со всеми случаями того, как ты нарушал закон. Отец сказал, что если я не перестану с тобой путаться, он тебя посадит.

Снова мои слова не удивляют Германа. Его лицо непроницаемо.

— Ты знал, что у папы компромат на тебя?

— Не знал, но догадывался, что до этого может дойти.

Слезы снова подступают. Я прикрываю веки и пытаюсь выровнять дыхание.

— Самое смешное, — говорю, чуть успокоившись. — Папа думает, будто делает это во благо мне. Мол, ты ненадежный, предатель, можешь воткнуть нож в спину и все такое. Это потому, что ты развелся с Леной, — хмыкаю.

— Все намного сложнее. Безусловно, твой отец был сильно недоволен тем, что я ушел от Лены. Несколько раз вызывал меня на серьезный мужской разговор. Но все намного глубже.

— Не понимаю, ты о чем?

— Твой отец продал мне четверть пакета акций компании. Это был своего рода подарок, потому что он никогда не собирался никому продавать акции компании. Он продал мне акции, потому что я стал членом его семьи. Вот такой щедрый широкий жест. А потом я ушел из семьи. Но акции у меня остались.

— Папа ничего про акции не говорил, — растерянно бормочу.

— Это тебе не говорил, а мне говорил. После развода с Леной он потребовал, чтобы я вернул ему акции. Я отказался, потому что вложил в эту компанию немало своих сил и здоровья. И в конце концов, я эти акции купил, а не получил просто так. Пускай даже купил дешевле, чем они реально стоили.

— Так значит дело только в акциях?

Герман вздыхает и откидывается на спинку стула, заложив руки за голову. Задумчиво глядит куда-то в сторону верхних кухонных шкафов.

— Твой отец искренне считает меня предателем. Я женился на его дочке, пускай и не родной. Он отнесся ко мне как к сыну. Дал мне высокую должность в компании и подарил пакет акций. На самом деле не подарил, а продал, но он считает это подарком, потому что никогда не собирался никому продавать даже один процент своей компании. А мне продал аж двадцать пять процентов. Я был его зятем, и он любил меня чуть ли не как сына. А потом внезапно я бросил Лену. Твой отец воспринял мое желание развестись с его дочкой как нож в спину не только ей, но и себе. Ну, потому что он ко мне со всей душой, а я такой мразью оказался. Сначала он требовал от меня, чтобы я вернулся к Лене. Я отказался. Тогда он стал

требовать, чтобы я вернул ему акции. Я снова отказался. После такого я не просто стал мразью в его глазах, а последней гнидой. И тут вдруг вдобавок ко всему я еще начал трахать вторую его дочку, родную. Ну, тут уже твой отец записал меня просто во враги народа и собрался расстрелять.

Мне становится дурно. Все происходящее кажется ненастоящим, нереальным. Потому что еще несколько часов назад нам с Германом ничего не угрожало, а сейчас мы стоим на краю пропасти. Меня бросает в озноб. Я беру в руки кружку с чаем и делаю маленький глоток. Обжигающе горячий напиток не согревает. Меня начинает потряхивать.

— Что мы будем делать, Герман? — я изо всех сил стараюсь сохранить голос спокойным и не сорваться на новую истерику.

Я боюсь потерять Германа. Я столько лет о нем мечтала, и вот, когда мои чувства оказались взаимны, у меня хотят его забрать. Но еще больше я боюсь за Германа. Боюсь, что папа пустит в ход свой компромат, и Германа посадят в тюрьму. Я каждый день наблюдала отчаяние Эллы, которая ждет приговора для своего мужа. От мысли о том, что меня постигнет та же участь, хочется выть белугой и рвать на себе волосы.

— Что мы будем делать, Герман? — шепотом повторяю свой вопрос.

По лицу потекли слезы. Я не вытираю их, поэтому одинокие слезинки, скатившись по щекам, падают в кружку с чаем. Герман молча встает из-за стола и куда-то уходит. Возвращается через пару минут с увесистыми папками в руках. Их три, и они черного цвета. Похожи на ту, которая у папы с компроматом на Германа. Он бросает папки передо мной на стол.

— Что это? — спрашиваю, не открывая их.

Мне становится еще хуже, потому что вряд ли в этих папках доказательства невиновности Германа в экономических преступлениях.

— Это компромат на твоего отца. Если он хочет померяться пиписьками, то я готов.

Господи... Вытерев с лица слезы, делаю быстрый глоток чая, чтобы немного успокоиться. Папки небрежно валяются передо мной, Герман ждет, когда я их открою. Я не тороплюсь. Собираюсь с силами. Я не испытываю радости от того, что у Германа есть ответный компромат на папу. Потому что понимаю: это будет война.

— Не хочешь посмотреть? — спрашивает, когда проходит несколько минут, а я так и не притрагиваюсь к папкам. — Там много интересного. Лет на десять тянет. Твой отец должен понимать, что я не собираюсь тонуть один. Он пойдет на дно вместе со мной.

— Думаешь, если сказать папе, что у тебя тоже есть на него компромат, он оставит нас в покое?

— Нет, твой отец не успокоится, пока не разлучит нас. Теперь это для него дело принципа. Я предатель. Меня не должно быть в вашей семье. Ну, если только я не приползу на коленях обратно к Лене.

— Почему ты не хочешь вернуть ему акции!? — спрашиваю излишне эмоционально.

— Потому что дело не только в акциях. Дело в том, что я мразь и предатель, который по-свински поступил с семьей. Твой отец не хочет больше видеть меня в вашей семье. Исключение — если я покаюсь перед Леной. К тебе я и на пушечный выстрел не должен подходить, потому что не дай Бог я испорчу жизнь еще и тебе. Ну а если возвращаться к акциям, я их не верну. Я их купил, и они мои.

Падаю лицом в ладони.

— Господи, я ничего не понимаю...

— Твой отец меня ненавидит. Он не хочет видеть меня ни в своей компании, ни у себя дома. Но ему приходится меня терпеть в компании, потому что я тоже владелец. А терпеть меня еще и в своем доме, в своей семье — это для него уже чересчур.

— Мне казалось, вы с папой нормально общаетесь!

— Это потому, что и он, и моя бывшая теща надеялись, что я покаюсь перед Леной. Пойму свою ошибку и приползу на коленях. А когда у меня завязался роман с тобой, твой отец понял, что я не собираюсь возвращаться к Лене. А то, что я переключился на ее сестру, и вовсе делает меня аморальным типом. И Лену бросил, и акции присвоил, и на Ленину сестру залез... Мне нет прощения в глазах твоего отца.

— Я уволюсь из папиной компании и уйду из его дома. Никогда больше не буду с ним общаться. Возьму мамину девичью фамилию.

— Это разозлит его еще больше. Я в прямом смысле украду у него родную дочку. Из-за такого он и киллера нанять может, — говорит как бы в шутку и смеется.

А я как от удара током дергаюсь.

— Он ненавидит меня, Ника, — теперь произносит серьезно, глядя мне ровно в глаза. — Ты понимаешь, что значит — слепо кого-то ненавидеть?

Еще утром я бы ответила, что понимаю. Потому что я ненавижу мачеху и ее дочку. Но сейчас я уже сомневаюсь в своей ненависти. По сравнению с папиной ненавистью к Герману, мое чувство к мачехе и Лене — это так, легкое раздражение. Мне бы никогда и в голову не пришло угрожать им тюрьмой.

— Что нам делать? — спрашиваю с отчаянием.

Герман пожимает плечами.

— Если твой отец хочет войну, он ее получит.

Но войну не хочу я. Я не хочу никаких войн, тюрем и тем более киллеров. Я не хочу, чтобы это было из-за меня.

Герман в тюрьме? Или Герман в гробу?

Да у меня волосы от ужаса на затылке шевелятся!

— Я не хочу войну.

— Она неизбежна. Твой отец не успокоится, пока не разлучит нас. Мне не место в вашей семье, и он пойдет на все.

— Если мы прекратим наши отношения, то войны не будет, — выпаливаю быстро.

Герман слегка прищуривает глаза. Мол, что? Ты о чем?

У меня душа разрывается от того, что я собираюсь сказать дальше. Ощущение — будто сердце себе с мясом вырываю.

— Наши отношения были ошибкой.

Мне неимоверно трудно произносить каждое слово. Но я должна.

— Ника, хватит. Мы не должны прогибаться под твоего отца. Если он хочет войну, он ее получит.

Но я войну не хочу. Я не хочу Германа ни в тюрьме, ни тем более в гробу.

— В том ресторане, где мы с тобой встретились, я оказалась не случайно, — продолжаю, игнорируя слова Германа. — Я знала, что ты там будешь, поэтому пришла.

— Ты о чем? — резко меняется в лице.

— Я про нашу встречу в ресторане осенью. Когда я представилась тебе Асей.

Герман недоуменно молчит.

— Я пришла в тот ресторан, потому что знала, что ты там будешь. Слышала, как папа говорил с тобой по телефону об этом. В том ресторане я знала, кто ты, Герман. Я подстроила нашу случайную встречу.

Он в шоке.

— Зачем ты это сделала?

— Не важно. — Под шокированный взгляд Германа я поднимаюсь на ноги. — Завтра я уволюсь из компании и уеду в Питер. Наши отношения прекращены. Прощай, Герман. — Я киваю на папки на столе. — И пожалуйста, не надо войны.

Глава 40. Визит

Я оставляю Германа в полном шоке и недоумении, когда покидаю его квартиру. Он не идет за мной, не останавливает меня. Тем лучше. У меня нет сил отбиваться от него, пытаться объяснить, что от войны никому не станет лучше. Тем более мне.

Что будет, если я одновременно получу отца и Германа в тюрьме, потому что они оба не хотят уступать друг другу? А что будет с компанией? Я должна буду ее возглавить? Или кто? Лена? Мачеха? Бизнесу, который папа строил много лет, придет конец. Двадцать пять процентов акций Германа, которыми он так дорожит, превратятся в пыль.

Когда такси высаживает меня у дома, я долго стою на подъездной дорожке и смотрю на темный особняк. Двенадцать ночи, ни одно окно в доме не горит. Неужели все спят? Я в сотый раз проверяю телефон. Ни звонка, ни сообщения. Ни от Германа, ни от папы, который, конечно, заметил мое отсутствие в доме.

А что, если отец, догадавшись, куда я поехала, отправил компромат на Германа полиции? Папа потребовал, чтобы я прекратила отношения с Германом, но не уточнил, когда именно я должна это сделать. Он имел в виду сию секунду после нашего разговора? Или у меня есть какое-то время на расставание с Ленцем?

Я открываю калитку, только когда январский мороз, пробравшись мне под шубу и сапоги, начинает колоть кожу. Странно, но в такси я не проронила ни слезинки. Слез нет и сейчас. Я настолько истощена, что на них не осталось сил. Хотя моя душа, безусловно, разорвана в клочья. Меня не покидает ощущение, что наступил настоящий конец света, и впереди только тьма. Потерять Германа оказалось гораздо больнее, чем не иметь его вообще. О, как же я ошибалась, когда думала, будто умираю от того, что Герман никогда не рассмотрит во мне девушку! Я умираю сейчас, когда еще вчера тонула в его объятиях и поцелуях, а сегодня попрощалась с ним навсегда. Больше ни обнять, ни поцеловать, ни вдохнуть его запаха. Ничего больше не будет.

Стиснув зубы, я вхожу в дом и прислушиваюсь. Ни звука. Домашнее тепло после уличного мороза окутывает меня и делает ноги слабыми. Я приваливаюсь плечом к шкафу с верхней одеждой и опускаю на него голову. В кромешной темноте замечаю очертания своего чемодана. Так и стоит тут, как неприкаянный.

Простояв так несколько минут, начинаю снимать с себя шубу. Просто потому, что надо заставить себя дойти до комнаты и упасть на постель. Покончив с сапогами, беру за ручку чемодан и качу к лестнице. Не включаю свет. Глаза привыкли к темноте, поэтому вижу очертания ступенек и перил. Тащу чемодан за собой на второй этаж. Это получается так громко, как будто кувалда бьет. А это всего лишь дно пластикового чемодана бьется о ступеньки из керамогранитной плитки. Еще и мое тяжелое дыхание, как у грузчика, разгружающего вагон.

На втором этаже не видно полосок света ни под одной из дверей. Я дохожу до своей, опускаю ручку, вкатываю чемодан и включаю свет. Поморщившись от яркой люстры, закрываю за собой дверь, поворачиваюсь к кровати...

— Аааааа, — визжу, испугавшись, и хватаюсь за сердце.

На моей кровати сидит Лена. Очевидно, в ожидании меня. У меня такой мощнейший выброс адреналина произошел, что сердце колотится где-то в районе глотки. Оно перекрывает звуки проезжающих мимо нашего дома машин. Сводная сестра в своем домашнем черном костюме, без грамма косметики и с бледным цветом лица сидит, закинув ногу на ногу. Волосы, окрашенные в блонд, завязаны в высокий хвост. Лена спокойна и безэмоциональна, как удав. От моего испуганного визга и бровью не повела.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю, придя в себя.

Отпускаю сердце, выпрямляюсь, делаю глубокий вдох.

— Жду тебя, — спокойно отвечает.

— Зачем?

— Пришла задать тебе вопрос.

Настораживаюсь. И так понятно, что визит сводной сестры ничего хорошего за собой не несет, и все же.

— Какой?

Вот сейчас в карих глазах Лены проскальзывает эмоция. Только не могу разобрать, какая именно. То ли ненависть, то ли ярость, то ли все вместе. В любом случае — негативная.

— Ну и как тебе член моего мужа?

Глава 41. Не сестры

Я не нахожусь, что еще ответить, кроме:

— Вкусный.

Секунду Лена на меня смотрит растерянно, словно не поняла смысл моего ответа, а затем у нее начинает дрожать верхняя губа. Она встает с кровати и делает ко мне шаг. Останавливается буквально в метре, но с таким видом, будто вот-вот готова наброситься и расцарапать мне лицо.

— Какая же ты мелкая дрянь. Потаскуха.

Лена выплевывает каждое слово вместе со слюной. Я чуть отстраняюсь назад, чтобы до меня не долетело.

— Ты почему-то упорно игнорируешь тот факт, что Герман твой БЫВШИЙ муж, — делаю акцент на слове «бывший».

Я стараюсь сохранять спокойствие и хладнокровие. Если опущусь до истерики, как Лена, то мы точно подеремся. В прямом смысле.

— Это не твое дело. Все, что касается меня и Германа, — не твое дело. Но ты настолько сильно меня ненавидишь, что залезла на моего мужа, лишь бы мне насолить. Что я тебе сделала?

Что-то подобное мне говорил папа. Что я с Германом для того, чтобы насолить Лене. Почему они все так думают?

— Я бы никогда в жизни не посмотрела на твоего мужа! — продолжает истерично. — Да, мы не родные сестры и даже не подруги. Но мы все равно семья! Мы живем в одном доме! Я всегда хорошо относилась к тебе, Вероника! Я называла тебя сестрой! И мне в жизни бы не пришло в голову соблазнять твоего мужа!

По лицу Лены побежали слезы. Она дрожит и кусает сухие губы. Мне становится ее жаль, но я силой воли прогоняю жалость куда подальше. Меня в этом доме никто не жалеет.

— Ты и твоя мать — две приживалки. Вы промыли мозги моему папе и настроили его против меня.

— Вот как ты про нас думаешь!? — взвизгивает.

— Да.

— А ничего, что моя мама и твой папа любят друг друга? А ничего, что и я отношусь к твоему отцу как к своему собственному?

— Еще бы. Твой родной отец ведь банкрот и сидит в тюрьме. Его невыгодно любить. Ты хоть общаешься с ним?

— Нет, не общаюсь. Но не потому, что он банкрот и сидит в тюрьме. А потому что он бил маму и меня. Мне было десять лет, когда мама с ним развелась. Он тогда еще был богатым и успешным. Я не общаюсь с ним с тех пор, как мне было десять. И его банкротство никак с этим не связано.

Таких подробностей я не знала. Жалость снова подбирается к сердцу, но я прогоняю ее. Лена продолжает:

— Мама вышла замуж второй раз через тринадцать лет после развода с моим родным отцом. Все эти годы мама работала на двух работах, чтобы нас прокормить. Мой отец не платил алименты.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Я объясняю тебе, что мы с мамой не приживалки. Мама тринадцать лет была одна и не собиралась замуж, пока ей не встретился твой отец. Он был инициатором их отношений, он хотел с мамой свадьбы. А она долго сомневалась, боясь наступать на те же грабли. Никто твоего отца специально не соблазнял!

Поморщившись, я отворачиваюсь в сторону. Смотрю на тряпичную куклу, которую в детстве мне подарил Герман. Она лежит на письменном столе. Я помню все иначе. Да, меня никто не бил и как-то специально не обижал, когда мачеха вышла замуж за папу и переехала сюда со своей двадцатитрехлетней дочкой. Потому что меня просто не замечали. Отец сутками работал, а мачеха делала вид, будто меня не существует. Лена тоже. Я не знаю, что там было у них в прошлом, какие трагедии они пережили, но когда поселились здесь, с первого дня стали вести себя как хозяйки. Мачеха начала делать ремонт, переставлять мебель, а Лена звать в гости своих подружек и устраивать девичники. Кроме няни-гувернантки никто не замечал моего присутствия, а она замечала, потому что ей платили за это деньги. Я была одна. Брошенная и никому ненужная. Мачеха даже ни разу не поинтересовалась, как мои дела в школе. Я была сама по себе. Как безликая тень. Как дорогая хрустальная ваза, поставленная в самый дальний угол, потому что ее нельзя выбросить, а видеть каждый день не хочется. Только Герман из жалости разговаривал со мной и дарил мне игрушки. Только он меня замечал.

— Я всегда хорошо относилась к твоему папе и к тебе, Вероника! — истеричный голос Лены возвращается меня из воспоминаний. — А ты... А ты... — она замолкает, пытаясь подобрать максимально мерзкое слово для меня.

— Я ничего не должна тебе, Лена. Ты правильно заметила: мы не сестры и даже не подруги. Герман больше не твой муж. Смирись с этим. Тебе же в первую очередь легче станет. Вместо того, чтобы заняться поиском нового мужчины, ты зачем-то цепляешься за старого, который сам от тебя ушел. Ты просто зря теряешь время, Лена.

Она выдерживает мою речь и гордо вздергивает подбородок.

— Герман вернется ко мне, вот увидишь, — обещает.

Я не могу сдержаться и смеюсь. Даже несмотря на свое недавнее расставание с Германом, я знаю: он к ней не вернется.

— Герман не вернется к тебе по одной простой причине: он тебя больше не любит.

— Да? И кого же он любит? Тебя, что ли? — презрительно хмыкает.

Я не знаю, любит ли Герман меня. Он не признавался мне в любви. Но, как минимум, влюбленность в меня у него точно есть. Иначе зачем все это было?

— Да, меня, — иду ва-банк, выдавая желаемое за действительное.

Лена смеется. Зловеще так.

— Если бы Герман любил тебя по-настоящему, он бы не скрывал ваши отношения. Поверь, я знаю, как Герман ведет себя, когда любит. И это точно не тайные отношения. Когда Герман любит, он свою женщину всему свету показывает, а не прячет ее по углам.

Это удар ниже пояса. Лена знала, куда надавить, чтобы сделать мне больно. Глядит с победоносной улыбкой, мол, на, выкуси.

— Ты зря сотрясаешь воздух, Лена, — произношу, не показывая, как сильно меня задели ее слова. — А вообще, если ты действительно любишь Германа, лучше защити его перед папой. А то он там какой-то компромат на него собрал.

Я жду, что Лену удивят мои слова, но она и бровью не ведет.

— Это все из-за тебя. Папа хорошо относился к Герману. И папа верил, что Герман может ко мне вернуться. Но ты своей подлостью все испортила. Теперь папа зол на Германа и считает его предателем.

Значит, Лене обо всем известно.

— Тебе не в моей комнате нужно находиться, а в папином кабинете умолять его не сажать Германа в тюрьму. А то он тогда точно к тебе не вернется.

— Отцепись от Германа, и никто в тюрьму не сядет. Папа разозлился именно из-за твоей с ним связи. Из-за тебя папа теперь настроен против Германа!

Мне очень не хочется говорить Лене, что я только что прекратила отношения с Ленцем. Бросила его, а завтра собираюсь уволиться и уехать в Питер. Это будет означать победу Лены. Герман свободен. Она может действовать и пытаться его вернуть. Я делаю к Лене шаг. Преодолеваю этот несчастный метр между нами. Останавливаюсь вплотную и, глядя ей в глаза, говорю:

— Те трусы, что ты нашла в лофте, где проходил корпоратив, были моими. Мы с Германом занимались сексом в пятидесяти метрах от тебя. И он о тебе даже не вспомнил ни разу. Он вколачивал в меня свой член и стонал. А когда кончал, произносил мое имя. А ты сидела на этаж ниже, и ему было глубоко на тебя наплевать. Знаешь, почему? — склоняюсь к ее уху и шепчу: — Потому что он тебя больше не любит и не хочет. Ты больше не привлекаешь его как женщина. Его привлекаю я.

Я жду, что Лена вцепится мне в волосы. Я готова к этому. Но вместо попытки вырвать мне патлы и расцарапать глаза, Лена горько всхлипывает и сгибается пополам. А через пару секунд убегает из комнаты. Еще через несколько минут я слышу, как во дворе заводится ее машина, и Лена уезжает куда-то в ночь.

Глава 42. Клянусь

Утром я просыпаюсь не от будильника, а от громких голосов, истеричного крика и топота по этажу туда-сюда. Время на телефоне показывает шесть утра. Мой будильник должен зазвонить в семь. Я лежу несколько минут в кровати, прислушиваясь к тому, что происходит в доме. Громкие голоса принадлежат папе и мачехе. Истеричный крик и визг — тоже мачехе. Меня не покидает ощущение, будто что-то случилось, но я не спешу вылезать из постели. Но когда на весь дом снова звучит не то плач, не то крик тети Люды, я всё же встаю. Прямо в пижаме спускаюсь на первый этаж. Они на кухне. Мачеха плачет.

— Что случилось? — спрашиваю, остановившись в дверях.

Нос моментально улавливает запах сердечных капель. Мачеха сидит на стуле и рыдает, уронив голову на стол. Папа сидит рядом с ней и утешает, гладя по спине. Услышав мой вопрос, отец поворачивается. Мачеха продолжает плакать, не обращая на меня внимания.

— Лена попала в сильную аварию. Въехала в дерево.

Мне требуется пара секунд, чтобы осмыслить папины слова.

— Она в порядке?

— В больнице в тяжелом состоянии. Ей делают операцию.

Господи... Я стою растерянно, не зная, куда себя деть. Мачеха рыдает, уронив на стол голову,

нашего с папой разговора, как будто не слышит. Отец встает со стула и направляется ко мне.

— Пойдем поговорим.

Прошагав мимо меня, идет в сторону своего кабинета. Я семеню за ним. Плач мачехи остался позади, но он слышен даже за дубовой дверью отцовского кабинета. Папа не садится за свой рабочий стол, как обычно, а идет к дивану. Я опускаюсь в кресло напротив.

— Ты что-то сказала вчера Лене?

Он берет с журнального столика перед диваном пачку сигарет и достает папиросу.

— Ты спрашиваешь, чтобы обвинить меня в ее аварии?

— Нет, тебя никто не обвиняет. Просто Лена ночью стремительно выскочила из дома и унеслась в неизвестном направлении. Люда ей звонила, она не поднимала трубку. Я просто хочу понять, что произошло.

Я сомневаюсь, говорить ли отцу. Если честно, такая шокирующая информация — совсем не то, что хочется услышать спросонья. А папа, очевидно, во всей этой истории не на моей стороне. Я долго молчу. Отец аж успевает выкурить сигарету и достать из пачки вторую.

— Я вернулась вчера домой, — начинаю неуверенно. — А Лена поджидала меня в моей комнате. Сидела в темноте на моей кровати. Не успела я зайти, как она сразу набросилась на меня с обвинениями в том, что я отбила у нее мужа.

— А ты что?

— Если коротко, я послала ее куда подальше. Она выбежала из моей комнаты и уехала.

Папа молча курит. Я жду обвинений, но он ничего не говорит.

— Куда ты уезжала вечером? — спрашивает после паузы.

— Это допрос?

— Нет. Просто пытаюсь выяснить обстоятельства произошедшего.

Громко вздохнув, опускаюсь на мягкую спинку кресла.

— Что ты хочешь от меня, папа? Что вы все от меня хотите?

— Я сказал тебе вчера. Я не собираюсь терпеть в своей семье наглого, гнусного предателя, — начав говорить о Германе, папа моментально завелся. Слова «наглого, гнусного предателя» выплюнул вместе со слюной. Как будто говорит о своем смертельном враге. — Клянусь, если ты не прекратишь путаться с Германом, я упрячу его за решетку. Ноги его больше не будет ни в моем доме, ни в моей семье.

Папа повысил голос, от злости покраснел. Яростно тушит в пепельнице бычок, снова хватает пачку сигарет и матерится, когда обнаруживает‚ что выкурил последнюю.

— Я не хочу быть твоей семьей. Я увольняюсь из компании, уезжаю к бабушке и запускаю процесс по смене фамилии. Я возьму девичью фамилию мамы. Я не хочу ни знать тебя, ни видеть. Можешь вычеркнуть меня из наследства.

Папа замер и таращится на меня во все глаза.

— Что за хуйню ты себе в голову вбила? Или это опять бабка тебя надоумила?

— Еще хоть одно плохое слово о моей бабушке, и я швырну тебе в лицо твою пепельницу, — предупреждаю.

Ох, как ему не нравится мой тон. Раньше я никогда не позволяла себе говорить с отцом в подобном ключе. Он аж растерялся.

— Вероника... — грозно начинает и тут же замолкает.

— Что? Посадишь меня в тюрьму? На меня тоже есть компромат?

— Ты правда не понимаешь, что промениваешь семью на какой-то хуй? Ты правда считаешь достойным мужчину, который не успел слезть с одной сестры, как тут же запрыгивает на вторую? У твоей мамы ведь тоже есть сестра, но мне даже в голову бы никогда не пришло после смерти твоей мамы начать поебывать ее сестру. Или ты считаешь, мне следовало это сделать?

Да, у мамы есть родная младшая сестра, тетя Вера. Она тоже живет в Питере, у нее семья и два сына. Мы в очень хороших отношениях. И конечно, я не представляю, чтобы после смерти мамы тетя Вера начала отношения с моим папой. Вот только все дело в том, что мама и тетя Вера — настоящие родные сестры, которые были очень близки и дружны. А Лена мне никто.

— Может, все дело в том, что ни Герман, ни я не считаем Лену моей сестрой?

Тут я, конечно, лгу. Герман считает Лену моей сестрой и много раз в разговорах со мной называл ее так. Все, блядь, почему-то упорно считают Лену моей сестрой!

— Я женат на матери Лены. Официально женат уже двенадцать лет. Лена мне как родная дочь. Я считал Германа своим зятем. Я подарил ему акции своей компании...

— Не подарил, а продал, — поправляю.

— Это все равно был подарок. Я никогда бы, никому ни одной акции бы не продал. Причем это он выпрашивал у меня долю, несколько лет вокруг меня круги нарезал, крыса продажная. Просто тварь! — папа завелся, и его не остановить.

— Я все-таки не могу понять, за что ты ненавидишь Германа. За то, что он бросил Лену? Или за то, что начал отношения со мной? Или за акции компании?

— За все вместе! — рявкает. — Этот гондон без роду без племени приехал в Москву из какой-то жопы, напросился ко мне на стажировку, выслуживался, соблазнил Лену, женился на ней ради выгоды, оттяпал у меня четверть компании. А потом воткнул нам всем нож в спину и запрыгнул на мою вторую дочку!

Короче, разговаривать с папой бесполезно. Он твердо намерен уничтожить Германа, если тот продолжит «запрыгивать на его вторую дочку». То есть, на меня. В данный момент мы с Германом в тупике, и я не вижу иного выхода кроме расставания. Герман не вернется к Лене и не вернёт папе акции. А я не собираюсь писать ему в тюрьму письма и отправлять передачки.

— Я уволю его, — обещает. — Пока еще у меня есть такая власть. Вот прямо по статье уволю с записью в трудовую книжку. Он на работу всегда к десяти приезжает, а рабочий день с девяти. Отдел кадров еще поищет за ним грешки. Найдёт, за что уволить. Я не могу отобрать у него обратно акции, но я как президент компании могу уволить его с должности. Ноги его больше не будет в моем офисе. А если ты продолжишь с ним путаться, я его посажу. Клянусь, Вероника, я сделаю это, если ты не прекратишь с ним шашни водить. Я не хочу доводить до края, но если ты продолжишь с ним путаться, я это сделаю.

Ни секунды не сомневаюсь, что сделает. Во рту расползается горький привкус разочарования и разбитых надежд.

— Я рассталась вчера с Германом. Я поехала к нему вечером, чтобы сказать, что наши отношения прекращены.

Отец смотрит на меня с сомнением. Не верит, что я говорю правду.

— Ты обещаешь мне, что теперь с Германом все будет в порядке?

— Если ты действительно рассталась с ним и больше никогда не окажешься с ним в одной койке, то обещаю.

— Поклянись здоровьем Лены.

Мне нужны гарантии. Клятва на здоровье его любимой дочки подойдет.

— Я клянусь здоровьем Лены.

Я смотрю папе в глаза и понимаю: на самом деле он тоже не хочет с Германом войны и тюрьмы. Если я правда оборву отношения с Ленцем, папа не пустит компромат в ход. Но не потому, что ему жаль Германа. И не из-за меня. А все из-за той же Лены.

— Хорошо. Сегодня я заберу из офиса свои вещи. Скажи отделу кадров, чтобы отдали мне документы.

— Вероника...

— Я уезжаю, нравится тебе это или нет, — резко прерываю. — И ты не остановишь меня никаким компроматом. Я просто не хочу больше находиться здесь и видеть тебя с твоей любимой дочкой Леной.

Глава 43. Позитивный визит

Я забираю из офиса свои вещи и документы за один день. Их не много скопилось за несколько месяцев работы у папы. Но даже собирая эти мелочи, руки трясутся. И не покидают мысли о том, что там дальше по коридору через несколько дверей от меня находится Герман. В глубине души я жду, что он придет ко мне. Даже задерживаюсь в офисе до самого вечера, хотя делать тут мне нечего. Просто сижу в компьютерном кресле и смотрю на дверь. Жду, что распахнется, войдет Герман и тут же закроет ее на замок. А затем разложит меня на моем рабочем столе. Будет целовать страстно-страстно и шептать нежности. Герман не приходит.

В девять вечера, когда я понимаю, что ждать дальше бессмысленно, внутри у меня словно что-то надламывается. Я изо всех сил стараюсь не плакать, но слезы все равно текут. Я каждой клеткой тела, каждым миллиметром кожи ощущаю наш конец. Я потеряла Германа. Навсегда.

И хотя расстаться было моим решением, я все же в тайне мечтала, что Герман что-нибудь придумает. Не знаю, что. Может, вернет папе акции и тем самым чуть-чуть смягчит его. Или убедит отца, что любит меня и никогда не бросит меня, как Лену. Герман же меня любит? Он ни разу не говорил мне этих слов. Но ведь любит же? Иначе зачем все это было?

Зажав ладонью рот, всхлипываю. А затем беру два пакета вещей и ухожу из офиса навсегда. Я не уезжаю в Санкт-Петербург сразу. Мне требуется несколько дней, чтобы упаковать все вещи, что-то отправить посылками. Много времени уходит на разговоры с отцом, когда он призывает меня одуматься и не уезжать, а я посылаю его куда подальше и говорю, что не хочу больше видеть. Тогда отец начинает обвинять меня в том, что я променяла семью на предателя. Еще несколько раз грозит, что если не прекращу «путаться» с Германом, он просто упрячет его за решетку, потому что там «гнусным предателям» самое место. И так по кругу. Но на самом деле от стремительного отъезда меня останавливает другое. Меня не покидает ощущение, что напоследок я должна поговорить с Леной.

Из того, что я знаю: она гнала на высокой скорости где-то по улицам Подмосковья. А в Подмосковье не везде работают уличные фонари, плюс сейчас сильный гололед. Лену занесло на повороте, и она на всей скорости въехала в дерево. Подушки безопасности сработали, но Лена все равно сильно пострадала. У нее произошел разрыв селезенки и перелом нескольких ребер, а также пострадал глазной нерв, из-за чего она теперь хуже видит на один глаз. Лена остается в больнице, ее состояние стабильное. Вчера ее перевели из реанимации в обычную палату.

Не знаю, почему, но я не хочу, чтобы Лена думала, будто я специально назло ей увела у нее мужа. А она, папа и мачеха, кажется, думают именно так — ненавижу Лену, поэтому решила забрать у нее то, что она желает больше всего — ее мужа. Но ведь это не так. Я не забирала у Лены Германа специально, чтобы ей насолить. Я просто люблю его так же сильно, как она, и ничего не могу с собой поделать. К тому же Герман развелся с Леной задолго до того, как я вернулась в Москву, и мы с ним встретились.

Я еду к ней в больницу. Из бесконечных громких разговоров отца и мачехи я знаю, в какой больнице она лежит и какие у нее часы приема. Показав на проходной паспорт, получаю пропуск и иду в указанном направлении. Мне нужно хирургическое отделение. Сняв в гардеробе шубу и надев бахилы, поднимаюсь на нужный этаж. Большая металлическая дверь с надписью над ней «ХИРУРГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ» находится сразу. Войдя в нее, осматриваюсь.

Обычный больничный коридор с множеством палат. Чисто, светло. Половина дверей открыта, пациенты ходят туда-сюда, кто-то сидит на диванах в коридоре. Я не знаю, какой номер палаты у Лены, поэтому направляюсь к сестринскому посту. Женщина средних лет в светло-голубой форме медсестры разговаривает с молодым врачом в белом халате. Он дает ей наставления по поводу какого-то пациента Краснова. Заметив меня, замолкает и поворачивает голову с вопросительным взглядом, мол, вы кто и чего вам. Я сразу обращаю внимание, что у врача пронзительные голубые глаза. Они красиво контрастируют с его черными волосами. А затем опускаю взгляд на его бейджик: Холод Сергей Львович.

— Извините, я пришла навестить Елену Ленц. В какой она палате?

Мне сложно дается произнести имя сводной сестры с ее фамилией. Потому что после развода она продолжает носить фамилию Германа.

— В первой вип-палате, — отвечает врач вместо медсестры. — Вы ей кем приходитесь?

Я теряюсь.

— Сестрой, — брякаю.

В груди поднимается протест от того, что назвала себя сестрой Лены. Но это было первое, что пришло на ум.

— Мы недавно перевели ее из реанимации, она еще слаба. Навещать можно, но давайте без шокирующей информации.

— Какой шокирующей информации? — не понимаю.

— Любой. Она еще слаба, стрессы ни к чему. Говорите с ней о чем-нибудь хорошем и позитивном.

— Вы ее лечащий врач?

— Да.

— Вы ее оперировали?

— Да.

— Как она?

— Прогноз хороший, но, повторюсь, она еще слаба. Говорите с ней о чем-нибудь добром и хорошем. Извините, мне пора.

Врач обходит меня и устремляется вперед по коридору. Я провожаю его взглядом.

— Просто у нас в прошлом месяце был случай, — вырывает меня из размышлений голос медсестры, — когда к очень тяжелому пациенту после семичасовой операции пришли родственники и сказали, что у него жена погибла. Ему стало так плохо, что его еле откачали. Это как раз был пациент Сергея Львовича.

— У нас, слава Богу, все живы.

— Ну и прекрасно. Первая вип-палата там, — показывает пальцем на нужную дверь в метрах двадцати от нас.

— Спасибо.

Я подхожу к двери, но не спешу опускать ручку. Несколько секунд думаю. Меня останавливает предостережение врача. Я не знаю, можно ли назвать мой предстоящий разговор с Леной позитивным. Да и вообще мой визит в целом. Но я ведь хочу объяснить Лене, что не преследую цели сделать ей больно. Я не ненавижу ее. Это, кстати, я теперь точно понимаю. Увидев настоящую ненависть, — папы к Герману, — я поняла, что мои чувства к Лене и мачехе — это легкое раздражение. Я не желаю никому из них смерти или тюрьмы. Я искренне хочу, чтобы Лена поправилась. И я раскаиваюсь, что вывалила ей про трусы и секс с Германом в лофте. Это была лишняя информация. Сделав глубокий вдох, я опускаю дверную ручку и вхожу в палату к сводной сестре.

Глава 44. Дырка

Лена лежит с закрытыми глазами. Но как только я делаю в палату пару шагов, слегка поднимает веки. Она в больничной сорочке, по грудь укрыта одеялом. Изголовье кровати слегка приподнято, в руке капельница. Долго смотрит на меня из-под полуопущенных век.

— Кхм, привет, — первой прерываю тишину.

Она не отвечает. Тогда я осмеливаюсь сделать несколько шагов в палату и присесть на рядом стоящий с койкой стул.

Вип-палата действительно вип. Здесь симпатичный свежий ремонт, холодильник, микроволновка, круглый обеденный стол, а на стене висит плазма. Есть вместительный шкаф для одежды и собственная ванная.

Лена поворачивает ко мне светлую голову, но продолжает молчать.

— Как ты? — спрашиваю первое, что приходит на ум.

— Чего тебе? — отвечает недружелюбно.

Я игнорирую ее враждебный тон, хотя внутри вспыхивает возмущение. По большому счету я не обязана навещать Лену и что-то ей объяснять. Но раз уж я все-таки пришла, то решаю поговорить.

— Я пришла объяснить тебе ситуацию со мной и Германом. Я не понимаю, с чего вы все взяли, что я встречалась с ним, чтобы насолить тебе, чтобы специально сделать тебе больно. Мои отношения с Германом вообще никак с тобой не связаны.

Я замолкаю, ожидая от Лены реакции, но она выжидающе молчит, продолжая смотреть на меня. Когда проходят несколько секунд, а Лена так и не произносит ни звука, я решаю продолжить:

— Я влюбилась в Германа, когда мне было десять лет. — На бледном лице сводной сестры мелькает тень удивления. — Можешь не верить, но это так. По-настоящему влюбилась. Он приезжал к тебе, потому что ты была его девушкой, а я смотрела на него и понимала, что влюбилась. Я любила его в десять лет, в одиннадцать и в двенадцать, когда он сделал тебе предложение, и вы объявили о скорой свадьбе. Мне было тяжело вынести эту новость, поэтому я решила переехать жить к бабушке. Я уехала в Питер в двенадцать лет, потому что любила Германа, а он женился на тебе.

Лена теперь полностью распахнула глаза. Внимательно меня слушает. Только не понимаю, почему молчит. Ей трудно говорить? Возможно.

— Я взрослела, а мое чувство к Герману никуда не уходило. Тринадцать лет, четырнадцать, пятнадцать... Я продолжала любить его, хоть и видела только на фото в твоих соцсетях. Знаешь, сколько раз я сама хотела разлюбить его? Если бы я могла выбирать, кого мне любить, то я никогда бы не выбрала любить твоего мужа. Честно, Лена. Нет ничего хуже, чем любить чужого мужа и знать, что вы никогда не будете вместе.

Она продолжает молчать. Только смотрит на меня во все огромные карие глаза. Кроме удивления я больше ничего не могу прочесть по ее лицу.

— В институте я ходила на свидания с другими парнями. Но ни к кому я и близко не чувствовала того, что к Герману. Мне было уже девятнадцать, а я все еще любила его. Даже учеба во Франции не помогла. Я как фанатичка продолжала каждый день заходить в твои соцсети, чтобы посмотреть, не появилось ли новых фотографий Германа.

Я замолкаю перевести дыхание. У Лены на тумбочке возле кровати стоит стакан воды, и мне до ужаса хочется из него отпить. От волнения в горле пересохло. Но я, конечно, не решаюсь это сделать.

— А потом я узнала, что вы с Германом развелись. Но даже после новости о вашем разводе я не питала никаких иллюзий. Хотя, не буду скрывать, маленький-маленький лучик надежды у меня появился. Ну‚ знаешь, из разряда чуда.

Лена ухмыляется. И это ее первая внятная реакция с начала моего рассказа.

— Осенью папа велел мне переехать в Москву. Я и сама об этом задумывалась, так как в Москве больше карьерных возможностей. Я переехала. А через несколько дней после своего приезда случайно услышала, как папа разговаривал по телефону с Германом, и в разговоре прозвучало место и время, где Герман будет проводить встречу с друзьями. Я решила поехать в этот ресторан. Но не для того, чтобы соблазнить твоего бывшего мужа, а просто посмотреть на него со стороны. Я же не видела его вживую с двенадцати лет. Мне нужно было проверить, настоящие ли у меня к нему чувства. А вдруг я вообще выдумала всю эту любовь? Ну, знаешь, как к актеру или как к певцу. Может, это вообще было что-то платоническое? В общем, я попросила свою подругу Лиду пойти со мной в ресторан, в котором должен был быть Герман.

Лена искренне заинтересована моим рассказом.

— А в ресторане произошло то, чего я совсем никак не ожидала. О чем даже мечтать не смела — я понравилась Герману. Он не узнал меня, думал, что видит впервые. Он первый проявил инициативу познакомиться. Там были другие девушки, но Герман разговаривал только со мной. Я видела его интерес к себе, я видела, что нравлюсь ему. Я не сказала ему, кто я на самом деле. Я представилась ему вымышленным именем. Ты вряд ли меня сейчас поймешь, потому что не думаю, что в твоей жизни было что-то такое, чего бы ты десять лет страстно желала, а потом оно само упало тебе в руки. Но у меня было именно такое ощущение. Я десять лет мечтала о Германе, и вот он сам упал ко мне в руки. Я не могла отказаться от него. Просто не могла, понимаешь? Я убедилась, что по-настоящему люблю Германа, и я не могла от него отказаться. Даже несмотря на то, что он твой бывший муж. Несмотря ни на что. Я смотрела на Германа и понимала: я люблю его.

Посвящать Лену в подробности наших отношений не хочу. Это только между мной и Германом, я не хочу рассказывать об этом третьим лицам.

— Я рассталась с Германом, — добавляю. — Папа поставил ультиматум. Я не хочу, чтобы Герман сидел в тюрьме, поэтому наши с ним отношения прекращены. Я уволилась из компании и возвращаюсь в Санкт-Петербург. Вот и вся правда, Лена. Я не мстила тебе, не встречалась с Германом специально назло тебе, не издевалась намеренно над тобой. Ты здесь вообще не при чем. Мне не важно, кто у Германа бывшая жена: ты или какая-то другая женщина. Я просто люблю его с десяти лет и ничего не могу с собой поделать. Я хотела быть с Германом просто потому, что мне никто кроме него не нужен.

Вот теперь я замолкаю и выжидающе смотрю на сводную сестру. Я обнажила перед ней душу. Мы не подруги, у нас нет привязанности друг к другу, но я не хочу, чтобы меня считали последней тварью, которая охотится на чужих мужей.

— Ничего мне не скажешь? — не выдерживаю тишины.

Лена смеряет меня взглядом.

— Ты мелкая дрянь и потаскуха.

Слова сводной сестры настолько неожиданны, что я отшатываюсь назад, но упираюсь в спинку стула.

— Если Герман не узнал тебя в ресторане, значит, просто снял как шлюху, — продолжает зловещим голосом. Ни капельки не слабым после операции. — Ты для него дырка, которую можно выебать и выбросить. Это он и намеревался сделать, познакомившись с тобой в ресторане. Но потом вы, видимо, встретились на работе. Ну а раз дырка под рукой, то почему бы не ебать ее дальше. Но так, чтобы никто не знал и не видел. Герман скрывал отношения с тобой, потому что ты для него не больше, чем дырка. Вот и все. Когда Герман любит по-настоящему, он не прячет девушку. Уж я-то знаю, о чем говорю. А ты, Вероника, самая настоящая шлюха. Обыкновенная проститутка. Спасибо, что поддержала мужское здоровье Германа, но теперь в твоих услугах больше никто не нуждается. Мой муж будет со мной. — Пока я пребываю в шоке, Лена берет с тумбочки телефон и нажимает боковую кнопку. — С минуты на минуту Герман придет меня навестить. Он звонил час назад и сказал, что едет сюда. Так что убирайся вон, шалава. Ноги твоей чтобы здесь больше не было.

Глава 45. Верю

Из палаты Лены я выхожу, не видя и не чувствуя ничего вокруг. У меня нет слез или истерики, только полнейший ступор. Слова сводной сестры со всей силы ударили меня кирпичом по голове. Покинув хирургическое отделение, я не вызываю лифт, а иду вниз пешком. В ушах стучат злые заявления Лены: «дырка», «снял тебя как шлюху», «выебать и выбросить». Горечь и обида от того, что Лена права, расползаются по телу. Герман ведь действительно снял меня в том ресторане как шлюху на одну ночь. И ему очень зашло, когда я притворилась содержанкой. Ну а потом мы встретились на работе, и он решил: почему бы не продолжить кувыркаться с ней дальше?

Горло стягивает колючей проволокой слез. Я плохо чувствую ступеньки под ногами, поэтому спускаюсь по лестнице, крепко держась за перила. Я кожей ощущаю, как разрушился мой мир. Это в сто раз больнее, чем мечтать о женатом Германе. Потому что тогда я не знала, как это — быть с ним. Я не пробовала на вкус его губы, не держала его в своих руках, не засыпала в его объятиях. Но теперь, после того, как я прикоснулась к Герману, — потерять его намного больнее, чем не иметь никогда.

Спустившись на первый этаж и сделав пару шагов по направлению к гардеробу, резко торможу. Чувствую, как ноги наливаются свинцом. Герман снимает с себя зимнее пальто и сдает его в гардероб. Получает номерок, кладет в карман черных брюк. Я слишком поздно отмираю, поэтому не успеваю спрятаться. Герман разворачивается и сразу видит меня.

— Вероника!

Он стремительно направляется ко мне. Через пару секунд оказывается вплотную.

— Ника... — сначала опускает руки мне на плечи, а затем притягивает к себе. — Боже... Я так соскучился по тебе, родная.

Он обнимает меня, прижимает к своему телу, зарывается лицом в мои распущенные волосы. А я стою как статуя и не двигаюсь. В висках лишь одна мысль пульсирует: «Лена была права, он приехал к ней, он ее навещает».

— Малыш, без тебя не хочется вставать по утрам, — скулит мне на ухо.

Меня начинает колотить мелкой дрожью. Злость, агрессия вырываются наружу.

— Убери от меня свои руки, — рычу.

Герман чуть отстраняется, смотрит на меня. На его лице недоумение. А у меня от злости губы дрожат, кулаки сжимаются. Он замечает мое состояние, молча берет меня за предплечье и отводит в сторону. Мы оказываемся под лестницей, по которой я только что спустилась вниз из хирургического отделения.

— Вероника, — первым начинает. Герман предельно серьезен. — Я прошу тебя: дай мне немного времени. Мне нужно разобраться со всем этим дерьмом, которое устроил твой отец. Я не звонил тебе, потому что мне нужно было время подумать, как действовать дальше. Я слышал, что ты уволилась из компании. Возможно, это верное решение. Хотя теперь твой отец ненавидит меня вдвое больше, считая виновным в твоем уходе. Клянусь: я обязательно со всем разберусь. Просто дай мне немного времени.

Меня не трогают обещания Германа. Я чувствую, как в груди зияет огромная дыра. Боль невыносимая. Вдохнуть невозможно.

— Ника... — выдыхает мое имя и берет лицо в ладони. — Я все улажу, обещаю тебе.

— Ты снял меня в том ресторане как шлюху? — вырывается вопрос. — Я была тебе нужна только для секса?

Зачем я спрашиваю, если сама знаю правду? Ну а как кого он меня снял, если не как шлюху? Не жениться же он на мне возжелал в том ресторане.

Герман растерян моим вопросом.

— В том ресторане ты мне понравилась. Потом я узнал тебя лучше и захотел с тобой быть по-настоящему.

Я сглатываю колючий ком в горле.

— Ник, что ты себе уже надумала?

— Я ничего не надумала. Я просто смотрю на факты. Ты снял меня в ресторане как шлюху на одну ночь. Потом мы якобы встречались, но ты меня от всех прятал. При этом ты продолжал общаться с Леной, а сейчас и вовсе пришел навестить ее в больницу. Зачем было морочить мне голову? Ну и был бы со своей Леной! — я срываюсь на крик.

— Я пришел в больницу, чтобы поставить с Леной окончательную точку. Я пришел объяснить ей, что наш брак завершен окончательно и бесповоротно. Я понимаю, что, наверное, больница — не лучшее место для такого разговора. Лена попала в серьезную аварию, ей сделали операцию, она слаба. Но если я буду искать удобный момент, то никогда его не найду. Поэтому да, я пришел в больницу к Лене, но не для того, чтобы проведать ее и справиться о ее здоровье, а чтобы поставить жирную точку. Я не хочу быть с Леной. Я хочу быть с тобой, Вероника. Слышишь меня? С тобой!

У меня внутри что-то надламывается. Наверное, это моя броня. Я не могу больше сдерживаться, всхлипываю. Роняю голову, и Герман тут же сжимает меня в сильных руках. Я плачу ему в плечо. Мне больно. Мне нестерпимо больно. Я хочу верить Герману, но...

— Всё против нас, — произношу сквозь слезы.

— Ника, клянусь, я улажу это. Я уже занимаюсь этим вопросом. Дай мне немного времени.

— Как ты можешь это уладить? Папа категоричен. Он убежден, что спасает меня от гнусного предателя. Он реально посадит тебя в тюрьму, если мы продолжим отношения.

— Не посадит.

— Папа считает, что ты сломаешь мне жизнь так же, как сломал ее Лене.

Герман отрывает меня от своего плеча и, взяв в ладони мое лицо, поднимает на себя.

— А что думаешь ты? — всматривается мне в глаза. — Ты еще хочешь со мной быть?

Делаю судорожный вдох. Вытираю лицо рукавом шелковой блузки.

— Я приняла решение расстаться с тобой не потому, что я хотела этого, а чтобы избежать войны с папой. Если такова цена твоей свободны и твоего благополучия, значит, так тому и быть.

Герман отрицательно качает головой.

— Нет, Ника, этому не бывать.

— Ты собираешься воевать с папой? Пожалуйста, не надо.

Мои глаза снова наливаются слезами. От одной только мысли, что Герман и отец одновременно пустят в ход компроматы друг против друга, мне становится дурно.

— Я ищу способы разобраться с этим дерьмом. Мне просто нужно немного времени. Но я обязательно все улажу. Ты веришь мне?

Герман сжимает мое лицо в ладонях, заставляет меня смотреть на него. Каждый раз, когда я хочу опустить лицо в пол, он не дает мне это сделать.

— Ника, пожалуйста, скажи: ты веришь мне?

Я не знаю, что ответить. Я очень хочу верить Герману. Очень хочу, чтобы он договорился с папой полюбовно. Чтобы не было никаких компроматов и тюрем.

— Ника, ты веришь мне?

Смотрю в темные серьезные глаза напротив. А в голове фразы Лены:

«Ты для него дырка, которую можно выебать и выбросить».

«Герман скрывал отношения с тобой, потому что ты для него не больше, чем дырка».

«Мой муж будет со мной».

А следом фразы Германа:

«В том ресторане ты мне понравилась. Потом я узнал тебя лучше и захотел с тобой быть по-настоящему».

«Я пришел в больницу, чтобы поставить с Леной окончательную точку».

«Я не хочу быть с Леной. Я хочу быть с тобой, Вероника».

«Я все улажу».

— Ты веришь мне, Ника? — повторяет пылко свой вопрос.

Закрываю глаза, слезинки выбегают из-под опущенных век и скатываются по щекам.

— Верю, — шепчу.

Глава 46. Прощай

Герман

У двери в палату Лены еще раз собираюсь с мыслями. Разговор предстоит тяжелый. Хотя таких тяжелых разговоров о разводе у нас было уже несколько, но почему-то именно этот ощущается как бетонная плита. Наверное, потому что после него я твердо намерен вычеркнуть бывшую жену из своей жизни. Окончательно. Бесповоротно. Не общаться с ней, не здороваться, не поздравлять с праздниками. Забыть про нее, как про бывших одноклассников, которых не видел после школьного выпускного.

Когда Лена попала в аварию, она ехала ко мне. Позвонила мне в двенадцать ночи, проорала истерично, что скоро будет у меня, и бросила трубку. Но так и не доехала. На следующий день я узнал от своего подчиненного — непосредственного начальника Лены — что она попала в ДТП. Пора прекращать это. Она не может больше звонить мне по ночам и приезжать в мою квартиру, когда ей вздумается. Надо оборвать это, как бы больно ни было. Я, конечно, отчасти сам виноват, что у Лены сохраняются иллюзии на наш счет. Я сохранил с ней общение и несколько раз занимался сексом после развода. Что касается общения — я не хотел столь категорично вычеркивать из жизни человека, с которым прожил десять лет и который ничего плохого мне не сделал. А что касается секса — я пытался проверить собственные чувства. Есть ли у меня что-то к Лене? Возможно, я совершил ошибку, уйдя от нее? Вдруг у меня просто кризис среднего возраста, а на самом деле я люблю Лену? Я мучился этими вопросами, пока не встретил Веронику. С ней я быстро понял, что никакого кризиса среднего возраста у меня нет, а я просто разлюбил бывшую жену. Вот такой я мудак и подонок — взял и разлюбил на ровном месте спустя десять лет брака.

Опускаю ручку и вхожу в палату. Лена не спит. Наши взгляды встречаются, и я сразу понимаю, что бывшая жена зла. Скорее всего, из-за прихода Вероники. Я, кстати, не спросил у Ники, о чем она говорила с Леной. Да не важно. Мне надо свою тему обсудить.

— Привет, — улыбаюсь и делаю пару шагов к кровати Лены.

Ее лицо заметно смягчается. Уходят строгость и злость, кожа разглаживается. У Лены в руке капельница, изголовье кровати поднято. Она в больничной сорочке и укрыта одеялом по пояс. Я сажусь на стул возле постели.

— Привет, дорогой, — произносит с любовью и тянется ко мне рукой с капельницей в вене.

Я быстро сжимаю ее холодную ладонь как бы в знак приветствия и убираю обратно к ней на живот.

— Я так рада тебя видеть, Гера. Обними меня, — жалобно просит.

Я лишь вздыхаю и ослабляю галстук.

— Лен, нам надо поговорить. Еще раз.

Она моментально становится серьезной. В глазах появляется страх.

— Что случилось?

Как будто не понимает.

— Лен, так не может больше продолжаться. Мы с тобой развелись. Официально. Между нами все кончено. Я хочу, чтобы ты поняла это.

У Лены начинают трястись губы. В предыдущие разы, когда это происходило, я сразу начинал чувствовать себя полнейшим мудаком. Тут же бросался жалеть Лену и говорить, какая она замечательная. Но больше я не хочу это делать. Я не хочу чувствовать себя виноватым в нашем разводе. Я не хочу жалеть чувства бывшей жены. Потому что жалость не приносит ничего хорошего.

— Боже мой, Герман, — бормочет дрожащими губами. — Это из-за этой прошмандовки, что ли? Да что она с тобой сделала?

— Не говори так о Веронике, — прошу со строгостью в голосе.

— Герман, ты это серьезно? — смеется немного нервно.

— Абсолютно.

— Она сейчас приходила ко мне. Знаешь, что она рассказала?

Я молчу. Нет, не знаю. Я не спросил у Ники цель ее визита к Лене.

— Она рассказала мне, как вы с ней встретились в ресторане. Она пришла туда специально, зная, что ты там будешь. Намеренно хотела тебя соблазнить назло мне. А ты просто ее не узнал. Герман, эта девка... — Лена на секунду замолкает, подбирая слова. — Она с детства такой была, понимаешь? Вредной, мстительной. Она и в десять лет все делала назло мне. Она ненавидит меня просто за факт моего существования. Хотя я вообще ничего плохого ей не сделала! А она ненавидит меня непонятно за что. И вот теперь она решила намеренно залезть тебе в штаны, чтобы позлить меня. Но ладно она. С ней все понятно. Но ты? Как ты мог повестись на ее провокации? Неужели ты не видел, что ты для нее просто средство отмщения мне?

Лена глядит на меня с укором. Мол, как ты мог? Как ты не распознал в ней мерзкую гадину?

— Это неправда, — спокойно отвечаю.

— Что неправда? Что она специально поплелась в какой-то ресторан соблазнять тебя назло мне? Она сама мне только что это сказала.

Вероника и мне призналась, что в том ресторане знала, кто я такой. Это оказалось не просто неожиданным, а шокирующим. После ухода Ники я сам долго ломал голову, зачем она сделала это. Ответа я не нашел. Понятия не имею, зачем Веронике нужно было соблазнять меня. Однако в заявления Лены все равно не верю. Вот просто интуитивно не верю, что Ника соблазнила меня специально, чтобы насолить Лене. Во-первых, если так подумать, Вероника и не соблазняла меня как-то специально. Она сидела за столиком с подругой, пила кофе. На меня почти не смотрела. Мы с Марком и Севой сами пригласили девушек за наш столик, я первым начал разговор с Никой, потому что она мне понравилась. Мне не были интересны другие девушки за нашим столом. Вероника лишь предложила мне уйти из ресторана вместе. Почему она это сделала, заранее зная, кто я такой? Почему она отдалась мне девственницей? Почему она прикинулась содержанкой? Я не знаю. Да мне и не важно, если честно. Я просто знаю, что Ника не преследовала корыстного умысла подгадить Лене, причинить ей боль. Я знаю, что Ника не использовала меня как средство мести сводной сестре. Потому что я видел, как Ника плавилась в моих руках. Потому что я видел, как она на меня смотрела. Потому что я считал ее сумасшедший пульс во время нашего секса. Это невозможно подделать.

— Герман, ты думаешь я вру, что ли? — Лена оскорбляется.

— Я не говорил, что ты врешь.

— Ты назвал мои слова неправдой.

— Я назвал неправдой то, что Вероника использовала меня против тебя.

— Но она сама десять минут назад сказала мне, что специально соблазнила тебя, зная, что ты мой муж.

— Я не был твоим мужем, когда встретился с Вероникой в ресторане.

— Ну что ты цепляешься к словам? — Лена повышает голос. — Она сказала, что намеренно начала с тобой отношения, чтобы отомстить мне.

— Я в это не верю.

— В смысле не веришь? Она сама сказала мне только что!

— Я не верю.

— То есть, по-твоему, я вру?

— Я этого не говорил.

Лена теряет терпение. Я тоже. Я пришел поставить между нами окончательную точку, к чему этот разговор о Веронике? Даже если Ника специально соблазнила меня, чтобы насолить Лене. К нам с Леной, к нашему разводу это отношения не имеет.

— Лена, я хочу, чтобы ты услышала меня, — вкрадчиво начинаю. — Ты должна понять: наш брак завершен. Мы больше не будем вместе.

Лена рвано выдыхает. Смотрит в белый потолок, моргает быстро-быстро. Из уголков ее глаз вытекают слезинки.

— Лена, пожалуйста, не надо мне писать. Не надо мне звонить. Не надо ко мне приезжать. Между нами все кончено. Я прошу: забудь меня.

Бывшая жена поворачивает ко мне лицо в слезах.

— Что она с тобой сделала? Загипнотизировала тебя?

— Наш с тобой разрыв никак не связан с Вероникой. Мы развелись задолго до моей встречи с ней.

— Почему, Герман? — всхлипывает. — Почему? Что я сделала не так? Разве я была плохой женой?

Раньше, когда Лена произносила эти вопросы, я чувствовал себя последней мразью. Потому что объективно: у нас был неплохой брак, мы нормально жили, у нас были чувства, секс, духовная близость. Все как полагается влюбленным молодоженам. А потом постепенно я стал охладевать. Я не знаю, почему. Одно могу сказать точно: Лена не изменилась. Но изменился я сам. Она продолжала оставаться хорошей женой, мои костюмы всегда были идеально отпарены, дома после работы меня ждал шикарный вкусный ужин ее собственного приготовления, а не покупная доставка. Лена старалась для меня. Она любила меня. А я ее больше нет.

Возможно, если бы у нас были дети, то развода бы не случилось. Может быть, я бы и не охладел к Лене. Я бы видел ее в новом качестве — в качестве матери моих детей. Я бы, безусловно, любил своих детей. Я бы, наверное, любил бы их мать. Но детей у нас не получилось, хотя мы оба хотели. И тогда я понял: любовь прошла, а больше меня с Леной ничего не связывает. Смысла тянуть эту лямку я не видел. Мне больше не хотелось спешить к Лене домой, как раньше. Больше не хотелось наслаждаться ее обществом, ее телом. Из любимой жены она превратилась для меня просто в сожительницу. Тогда я решился на развод, но винил, корил себя, что плохо поступаю с близким человеком. Особенно когда Лена начинала задавать такие вопросы: «Почему? Что я сделала не так? Разве я была плохой женой?». Однако сейчас, снова слушая эти вопросы, я больше не испытываю чувство вины.

— Дело не в тебе, Лена. Дело во мне. Я изменился.

— Чушь собачья! — взвизгивает. — Люди не меняются!

— Как оказалось, меняются. А вместе с ними меняются и их чувства.

— Если бы не эта прошмандовка, то мы были бы вместе! — выплевывает яростно.

— Не называй так Веронику.

— Почему ты ее защищаешь!?

— Потому что я ее люблю! — выкрикиваю громко на всю палату.

Лена осекается. Я тоже. Я сказал вслух то, о чем раньше даже не задумывался. Секунды идут, Лена таращится на меня, округлив глаза. А у меня появляется ощущение, что я произнес самые правильные слова в своей жизни. Я люблю Веронику.

— Я люблю ее, — повторяю снова. На этот раз тихо, но твердо. — Прости, Лена. Но ты должна понять, что между мной и тобой больше ничего невозможно. Я люблю другую девушку, и я хочу быть с ней. Я счастлив с ней. Лучшее, что ты можешь сделать — это поскорее забыть меня и встретить нового человека, который сделает тебя счастливой. — Я поднимаюсь со стула под ошарашенный взгляд Лены. — Поправляйся. И прощай.

Глава 47. Бабушка

Вероника

Питер встречает ледяным порывом ветра прямо в лицо. Выйдя с чемоданом из «Сапсана», я накидываю на голову поверх шапки капюшон шубы. Достаю из карманов перчатки и надеваю на руки. Иду по перрону вслед за торопящейся толпой. Я не сообщала бабушке, что приеду. Не хотела, чтобы она сильно переживала. Про мой роман с Германом она знает. Отнеслась к нему настороженно и просила меня быть на чеку. Как в воду глядела.

Большинство своих вещей я отправила посылками, получу их в ближайшие дни. А сейчас, катя по перрону чемодан, ощущение, будто в него вместилась вся моя жизнь. Накануне отъезда у меня состоялся еще один серьезный разговор с папой. Ничего нового там не прозвучало. Отец искренне убежден, что Герман предатель, подлец и последняя сволочь. В общем, недостойный нашей семьи человек. Поэтому если я продолжу «с ним путаться», он сделает так, что я точно больше никогда не увижу Германа. Что касается моего увольнения и отъезда из Москвы, папа уверен: это бабушка меня надоумила. Старая выжившая из ума карга. Это папина цитата.

Я немного в шоке от того, в насколько искаженной реальности живет мой отец. Но у него своя собственная правда, и его невозможно переубедить. Герман предал нашу семью — и точка. Герман низкий и подлый человек раз после одной сестры сразу потащил в постель вторую. Достойные люди так не поступают. А недостойным в нашей семье места нет.

Такси тормозит у третьего подъезда серой девятиэтажки в спальном районе Санкт-Петербурга. Сердце щемит. Я прожила здесь счастливые годы. Я не знаю, дома ли бабушка. Она не работает, но все равно у нее полно забот. Все время куда-то бежит, спешит. Я захожу в подъезд, поднимаюсь на лифте на седьмой этаж и открываю дверь в квартиру своим ключом. В прихожей и в комнатах горит свет, на кухне работает телевизор: бабушка дома.

— Ба! Это я! — кричу. — Сюрприз!

По коридору слышатся торопливые шаги.

— Ника! — хватается за сердце. — Господи! — в следующую секунду бабушка бросается ко мне. — Ты почему не предупредила? Боже мой...

Бабушка крепко обнимает меня, и я ее в ответ. Вдыхаю ее уютный запах: ванили и корицы. Бабушка любит печь, поэтому от нее всегда пахнет чем-то сладким и вкусным.

— Почему ты не сказала, что приедешь? Я бы твой любимый пирог испекла.

— Еще испечем, ба.

Я чуть отстраняюсь от нее, чтобы раздеться.

— Ты просто в гости? У тебя отпуск? — разглядывает меня. В голубых глазах бабушки сверкает недоверие. Первая радость сошла, и она заподозрила что-то неладное.

Я не собираюсь обманывать бабушку. Во-первых, у меня нет от нее секретов, а во-вторых, она очень проницательна. Несмотря на пенсионный возраст и седые волосы, у бабушки очень ясная и светлая голова, а годы работы в банке научили ее видеть людей насквозь.

Бабуля поправляет очки в модной оправе.

— Ника, что стряслось?

— Я вернулась жить к тебе. Примешь меня? — спрашиваю шутливо.

Я вешаю шубу в шкаф и переобуваюсь в свои тапочки. Под недоуменный взгляд бабушки прохожу в ванную и мою руки. Бабуля стоит за спиной и несколько секунд сканирует меня в зеркало.

— Я рассталась с Германом, — отвечаю на ее немой вопрос и чувствую, как в горле собираются слезы. — Папа узнал про нас и категорически против. — Закрываю кран и вытираю руки полотенцем. — Он давно недоволен Германом, с тех пор, как тот развелся с Леной. Папа считает Германа предателем и не хочет видеть его в своей семье. Мне запрещено приближаться к Герману. Папа пригрозил посадить его в тюрьму, если я продолжу «с ним путаться». Представляешь, у папы есть какой-то компромат на Германа. Настоящий компромат со всеми случаями, когда и где Герман нарушал закон. Папа всерьез намерен пустить компромат в ход, если я не прекращу с Германом отношения. Мне пришлось прекратить.

Бабушка как будто не удивлена. А у меня глаза на мокром месте.

— Скажешь что-нибудь?

Бабуля задумчиво трет подбородок.

— И чего это я не догадалась собрать компромат на Валеру‚ когда твоя мама начала с ним встречаться. Он мне тоже тогда не понравился.

— Бабушка!

— Я серьезно. Когда твоя мама привела его сюда в эту квартиру, чтобы познакомить со мной, он мне совершенно не понравился. У него на лбу было написано, что только о деньгах думает. А я таких людей не люблю и считаю их недостойными нашей семьи.

— Это ты сейчас папу цитируешь? Он то же самое говорит про Германа.

Я обхожу бабушку и направляюсь в свою комнату. Плюхаюсь на кровать, заправленную мягким коричневым пледом. Беру плюшевого зайца и обнимаю. Здесь все такое родное. Я люблю эту комнату гораздо больше своей спальни в папином доме. Мой письменный стол завален учебниками из университета. В углу стоит книжный стеллаж с любовными романами и книгами по маркетингу. У противоположной стены шкаф с одеждой, которую я не забрала в Москву.

Бабушка становится в дверях комнаты.

— А Герман что? — спрашивает.

— Герман пообещал мне все уладить. Попросил немного подождать.

Сглатываю тугой ком. Я изо всех сил стараюсь верить Герману. Но каждая мысль, что мы расстались навсегда, разрывает меня на части. У меня нет ничего кроме надежды, что Герман действительно все уладит. А если не уладит, не договорится как-то с папой... Я даже думать об этом боюсь.

Я не знаю, сколько мне ждать. Я не знаю, сколько Герману требуется времени. Неделя? Месяц? Год? А если он передумает? А если он встретит другую девушку и полюбит ее? А если он вернется к Лене?

Слезы бегут по щекам. Сердце ноет так, будто в него вонзили осиновый кол. Я как могу отгоняю мысли о том, что моя жизнь закончена. Я верю, верю, верю Герману, что он найдет для нас выход.

— Чего слезы пустила?

Шмыгаю носом.

— Ну ба! Дай пострадать нормально.

— Хватит слезы лить из-за несчастной любви. Иди борща поешь, пока горячий.

— А если у Германа не получится все уладить? А если он передумает со мной быть?

— Значит, он не твой человек.

— Как у тебя все просто.

— А жизнь вообще очень простая штука. Люди сами любят все усложнять. Особенно твой папа. Эх, и чего я не собрала на него компромат двадцать пять лет назад. Он же был совершенно недостоин моей дочки.

Я начинаю смеяться. Бабушка добилась своего: отвлекла меня от плохих мыслей.

Глава 48. Звонок

Герман звонит этим вечером. Увидев на экране мобильного его имя, я теряюсь. Почему-то я не ждала от Германа звонков, пока не будет улажена ситуация с моим папой. Я не знаю, нам вообще можно общаться по телефону? А вдруг папа прослушивает наши номера? Но трубку я, конечно же, беру.

— Привет, Ника, — Герман говорит тихо уставшим голосом.

Услышав любимый тембр, мое сердце моментально сжимается. Зажмуриваю глаза. Через них уже проступили слезы.

— Привет, — шепчу. — Что-то случилось?

Вдруг Герман звонит, чтобы сообщить какую-то плохую новость? Может, он вообще из СИЗО мне звонит? Господи, от этой мысли трясутся коленки.

— Из нового, к счастью, ничего. Хотел тебя услышать.

Из груди вырывается то ли плач, то ли смех. Я опускаюсь на пол рядом с письменным столом и розеткой, от которой заряжается мой телефон. Поджимаю под себя ноги.

— Ты плачешь? — обеспокоенно спрашивает.

— Не, — вытираю щеки. — Это от радости. Я рада, что не случилось никакого нового трэша.

Герман смеется, и я вместе с ним. Постепенно напряжение сходит, я расслабляюсь.

— Ты уже в Питере? Как ты доехала?

— Да, все хорошо. Приехала сегодня днем. Я у бабушки. А как ты?

С нашей встречи в больницы у Лены прошло два дня. Мне интересно, как Герман поговорил с бывшей женой, принес ли разговор какие-то результаты. Но я боюсь спрашивать. Вдруг ничего не изменилось? Вдруг Лена по-прежнему одержима Германом?

— Я нормально. Твой отец намеренно меня избегает. Но это пока к лучшему.

— Он тебя не уволил?

— Нет, — издает смешок.

— Он собирался тебя уволить.

— Он собирается меня уволить с того дня, как я развелся с Леной. Это уже полтора года.

Понятно. Может, и остальные свои угрозы папа на самом деле не реализует? Ну‚ раз давно грозится уволить Германа и не делает этого.

— А ты сам не хочешь уйти из компании?

— Хороший вопрос. Раньше не хотел. Потому что это моя компания тоже. Потому что я работаю в ней с двадцати двух лет. Потому что я всегда относился к этой работе больше, чем просто к работе. Но сейчас я рассматриваю такой вариант.

Я молчу, осмысливая слова Германа. Я знаю, что для папы он всегда был ценным сотрудником. Отец окружает себя только по-настоящему профессиональными людьми. Он берет их на работу студентами и дальше в зависимости от их потенциала дает им карьерные возможности. Герману он дал самые большие карьерные возможности, какие только мог, потому что видел в нем потенциал. Во многом поэтому он теперь считает Германа предателем.

— Я думаю, папе все же будет больно потерять тебя как сотрудника.

— Посмотрим... — отвечает расплывчато.

— А что с Леной? — выпаливаю наболевший вопрос.

— Я поговорил с ней тогда в больнице. Еще раз донес до нее, что между нами все кончено.

— А она поняла? — осторожно уточняю.

— Я надеюсь. Ну, по крайней мере два дня ничего не пишет и не звонит.

Два дня — это, конечно, для Лены достижение.

— Заблокируй ее номер, — брякаю то, что приходит на ум.

— Я не хочу прибегать к таким детсадовским методам, но если она пришлет мне какую-нибудь ерунду типа: «Снег пошел, как красиво на улице!», то да, я заблокирую ее номер.

Я едва сдерживаю смех.

— Она что, пишет тебе такое?

— Да. И подобную чепуху.

Ну просто рука-лицо. У меня бы палец никогда не повернулся написать Герману такую фигню, которая только отвлечет его от важных дел и работы. Представляю, как он злился, получая подобные смс. Важные переговоры с клиентами, обсуждение цен на товары, обсуждение логистики поставок. В самый разгар переговоров вибрирует телефон. Герман достает его из внутреннего кармана пиджака, думая, что там что-то важное, и читает на экране сообщение от бывшей жены: «Снег пошел. Как красиво на улице!». Я бы на его месте взбесилась.

— А чем ты будешь заниматься в Питере? Какие у тебя планы?

Приваливаюсь затылком к стене. Задумчиво гляжу перед собой.

— Не знаю... Если долго здесь задержусь, наверное, поищу работу. Посмотрим.

Возникает пауза. Никто не знает, сколько я пробуду в Питере.

— Я надеюсь, тебе не придется искать там работу.

Наверное, Герман хотел сказать: «Я надеюсь, получится разобраться с твоим отцом быстро».

— Я тоже надеюсь.

— Я скучаю по тебе, Ника, — его голос пробирает до костей.

На глазах снова выступают слезы. Пытаюсь сморгнуть их.

— Я тоже скучаю.

«И люблю тебя», добавляю мысленно.

Мы прощаемся. Положив трубку, я долго сижу на полу, пока в комнату не стучит бабушка.

— Да?

Ее седая голова заглядывает внутрь.

— А ты чего в углу уселась, как бедная родственница? Опять страдаешь из-за несчастной любви?

— Типа того. Герман звонил.

— Пусть меньше звонит и больше делает. Поступки свои пускай покажет. А то звонить они все горазды.

Я слегка смеюсь.

— Ты слишком строга к нему, ба.

— Он у меня еще фейсконтроль будет проходить.

Я хохочу в голос.

— Твой любимый пирог готов. Иди ешь, пока не остыл. Пострадать еще успеешь.

Я поднимаюсь с пола и чувствую резкое головокружение. Хватаюсь за письменный стол. Когда комната перестает крутиться перед глазами, выхожу в коридор. Нос улавливает некогда любимый аромат яблок и корицы, но сейчас рот не наполняется слюной в предвкушении десерта. Наоборот, к горлу подступает тошнота. Вместо кухни я бегу в ванную.

Глава 49. Люди

Герман

— Документы о регистрации компании ушли в налоговую, — говорит мой друг Марк.

— Я нашел хорошего эйчара, она займется подбором персонала. Будешь кого-нибудь перетаскивать со своей работы?

— Посмотрим, — отвечаю обтекаемо.

— Что еще? А, помещение. Риелтор прислал варианты офисов в центре Москвы, я скинул тебе на почту, посмотри.

— Посмотрю.

— Но люди — это самое главное, Гер. Без людей ничего не получится.

Я поудобнее устраиваюсь на диване в своей гостиной и смотрю в окно двери на балкон. Марк выходил и не задернул занавеску. Там на улице поздняя ночь и метет метель.

«Люди — это самое главное. Без людей ничего не получится».

Старик Кунгурцев понял это еще тридцать лет назад. Самый главный ресурс — это люди. То же самое мне пару раз говорил наш с Марком общий друг Севастьян, которому на днях вынесли обвинительный приговор: «Одни люди зарабатывают на других людях».

Валерий Кунгурцев построил свое состояние на людях и их мозгах. Он брал на работу сопливых двадцатилетних студентов типа меня, и они, голодные до успеха, вкалывали круглосуточно, думая, что делают карьеру и зарабатывают деньги. И они действительно делали карьеру и зарабатывали деньги. Вот только не себе, а Кунгурцеву.

Свою большую, успешную и уважаемую компанию по производству металлопродукции — всяких там болтов, шурупов и арматур — Валерий Кунгурцев построил на людях, которых просто использовал как ресурс. У Кунгурцева есть отличительная черта, которая свойственна далеко не каждому начальнику, он относится к людям, как к личной собственности. Если вдруг происходила ситуация, когда Кунгурцев видел в человеке потенциал, верил в него и давал ему возможности для роста внутри своей компании, а потом этот человек приходил и увольнялся по каким угодно причинам, Кунгурцев воспринимал это как личное предательство.

Валерий Кунгурцев всегда боялся, что я уйду из его компании. Он рассмотрел во мне потенциал, когда я был двадцатилетним сопляком. Он познакомил меня со своей падчерицей с прицелом на то, что мы друг другу понравимся, и у нас сложится семья. Так оно и получилось. Мы с Леной по-настоящему влюбились друг в друга, когда нам было по двадцать три. Я женился на Лене не ради корыстного и меркантильного умысла. Я женился на ней, потому что на тот момент был в нее сильно влюблен и не хотел никаких других девушек. Если бы тогда у нас с Леной не сложилось, это бы не отразилось на моих взаимоотношениях с Кунгурцевым и моей работе в его компании.

Однако мой развод с Леной и, так сказать, уход из семьи, Кунгурцев воспринял как личное оскорбление, нож в спину и плевок в душу. Он мне, значит, красную ковровую дорожку расстелил в свою компанию и в свою семью, а я такая тварь неблагодарная. И вообще, если бы не Кунгурцев, я бы был никто и звали бы меня никак.

Казалось бы, ну вот я теперь с родной дочкой Кунгурцева, можно сказать, остаюсь внутри семьи. Но это уже не соответствует каким-то личным моральным принципам Валерия Кунгурцева — с одной сестры на другую и все такое. Да и, честно, думаю, немало ему льет в уши и настраивает против меня моя бывшая теща, мать Лены. Он реально посадит меня в тюрьму, если я продолжу отношения с Вероникой. И я тоже посажу его в тюрьму, если он пустит в ход свой компромат против меня. Однако тюрьмой Кунгурцева не напугать. Впрочем, как и меня. Поэтому я приготовил для Валерия Валерьевича что-то, чего он испугается на самом деле.

А именно — я вместе со своим другом Марком создаю компанию-конкурента. Я знаю про производство металлопродукции абсолютно все. Я уведу у Кунгурцева и людей, и клиентов. Он просто обанкротится или станет мелким предпринимателем на грани выживания. Пускай сажает меня в тюрьму, не вопрос. Сколько мне дадут? Ну, лет пять, наверное. Марк будет управлять нашей компанией в Москве, а я буду управлять ею из тюрьмы. Это вообще не проблема. Севастьян управляет из колонии своим ликеро-водочным заводом. Если у тебя есть деньги, ты можешь сидеть с комфортом, интернетом и телефонной связью.

Наша с Марком компания уже создана, этого не отменить. Но мы Кунгурцевым еще можем договориться. Я продам ему обратно акции его компании и честно пообещаю, что не спизжу у него людей. Наберу своих, новых. Взамен потребую отъебаться от меня и Вероники. И пускай выберет один из двух вариантов. Первый — он теряет половину своих людей и половину своих клиентов, а я вдобавок продолжаю владеть блокпакетом акций его компании и буду блокировать все ключевые решения на собрании акционеров. Второй вариант — я отдаю ему акции, я не переманиваю у него людей и, так уж и быть, не переманиваю клиентов. Если Кунгурцев не совсем прокурил свои мозги, то он не захочет лишиться детища всей своей жизни.

— Где людей-то брать, Гер? — вопрос Марка вырывает меня из мыслей. — Я юрист, у меня адвокатская фирма. Юридический отдел я нам укомплектую, без проблем. Но я понятия не имею, где брать всяких там инженеров и офисных клерков.

— Остальными людьми я займусь. Скоро будет понятно, откуда брать их на работу.

Глава 50. Два пути

Герман

Мы с Марком сидим у меня в квартире до глубокой ночи, обсуждая наш новый совместный бизнес. Для него это все звучит как авантюра. Но он готов рискнуть, потому что доверяет мне. Я уверен: объединив с Марком деньги и усилия, у нас все получится. Дело за малым — я должен нормально разойтись с Кунгурцевым и донести до него, что мы с Вероникой будем вместе, нравится ему это или нет. У него нет другого выбора кроме как смириться.

Утром я еду на работу ровно к девяти и поднимаюсь сразу к боссу. Его секретарша просит меня подождать. Я сажусь на кожаный диван в его приемной. Не нервничаю, не переживаю. За столько лет я достаточно изучил Валерия Валерьевича. Нет ничего, что он любил бы больше этой компании.

— Проходите, — говорит мне секретарша где-то через полчаса ожидания.

Заставив меня сидеть на диване в приемной аж целых тридцать минут, Кунгурцев лишний раз показал, что я больше не вхожу в число его любимчиков, которых он никогда не заставляет столько ждать, принимает их сразу. Я молча, не здороваясь, прохожу в накуренный кабинет. Сквозь сизый дым шагаю к стулу напротив рабочего стола президента компании. Кунгурцев восседает в большом кожаном кресле, как обычно, с сигаретой в зубах.

— Чего тебе? У меня мало времени.

— Если мало времени, то я сразу к делу. Я увольняюсь, создаю свою компанию по производству металлопродукции, увожу у вас половину штата и половину клиентов.

Сигарета выпадает у него изо рта ровно на какие-то важные бумаги. Кунгурцев заходится громким кашлем классического курильщика с сорокалетним стажем. Упавшая на бумаги сигарета продолжает тлеть, рискуя создать пожар. Я сам беру ее в руку и тушу о пепельницу.

— Да что ты о себе возомнил, щенок? — возмущенно спрашивает, откашлявшись.

— Валерий Валерьевич, у вас же мало времени. Давайте не будем тратить его на взаимные обвинения и оскорбления.

Кунгурцев откидывается на спинку кожаного кресла и достает из пачки новую сигарету. Горбатого могила исправит.

— Если я захочу, а я уже совершенно точно хочу, ты, милок, присядешь далеко и надолго. Мне больше нет смысла тебя жалеть, раз ты собрался уходить из компании, да еще и так подло: воруя людей и клиентов.

— Вы про тот компромат на меня, которым вы размахивали перед Вероникой? Ну так пожалуйста, вперед. Только сначала ознакомьтесь с этой папочкой, — я достаю из портфеля свою папку с компроматом на Кунгурцева и кладу перед ним.

Вероника не захотела ее читать, а зря. Здесь все случаи нарушения Кунгурцевым закона за последние пять лет. Я давно понял, что если захочу уйти от Кунгурцева, это не будет легко. Он слишком сильно считает меня своей личной собственностью. Потому что он дал мне карьеру, деньги и свою дочку (не родную). Если бы не он, я бы был бомжом под забором. Так Кунгурцев думает и свято в это верит. Поэтому я стал готовить свой уход. Задолго до развода с Леной. Мне нужен был рычаг давления на Кунгурцева. Первое, что я сделал, — добился, чтобы тесть продал мне блокпакет акций компании. Мне нужно было немного настоящей власти в его детище. Было сложно его уговорить, но я смог.

Второе — я стал собирать компромат на Кунгурцева. Это оказалось еще сложнее, чем уговорить его продать мне акции. Потому что Кунгурцев, хоть и курит, как паровоз, а мозги еще работают. Он свои грешки хорошо скрывает. Но я все равно нарыл, когда он взятки давал, когда налоги занижал, когда к фирмам-однодневкам обращался и когда нечестно выигрывал тендеры.

Кунгурцев выкуривает пять сигарет прежде, чем доходит до конца папки. Дочитав, хмыкает и небрежно бросает ее на стол.

— Думаешь, меня можно этим напугать, щенок?

— Нет, но просто предлагаю вам минутку подумать, что будет с вашей компанией, когда вы отправитесь за решетку. Кто будет ею управлять? Я не буду. Тогда кто у нас остается? Ваша жена и падчерица? О да, они вдвоем тут науправляют. Особенно Лена, которая даже официальное письмо контрагентам написать не может.

Кунгурцев молча затягивается сигаретой‚ внимательно глядя на меня.

— Я вам расскажу, что будет, Валерий Валерьевич. Если мы пустим в ход компромат друг против друга, то я сяду в тюрьму на пять лет, а вы на десять. У вас нарушений закона больше, чем у меня. Но моей новой компанией будет управлять мой партнёр, а вашей не будет управлять никто, потому что своим преемником вы видели только меня и никого другого на это место не готовили. А увести у вас клиентов и людей я смогу даже из тюрьмы. Вы ведь знаете, как меня любят в компании? Гораздо больше, чем вас. Многие пойдут работать на меня. А клиенты, которые постоянно просят скидки, а вы им не даете, так вовсе с радостью побегут ко мне, если я предложу им цену на двадцать процентов ниже вашей. Подумайте, Валерий Валерьевич, вы точно хотите померяться, у кого из нас двоих пиписька больше?

Надо отдать Кунгурцеву должное, он не боится. За долгие годы деловых переговоров я научился определять, когда собеседник ссыт. Кунгурцев не ссыт. Он анализирует, как выбраться из этой ямы с наименьшими потерями.

— Что ты хочешь, щенок? Трахать Веронику?

— Ну зачем же так грубо? Я хочу жениться на ней.

— Чтобы потом развестись, как с Леной!? Чтобы еще и Веронике сломать жизнь!? При этом рассорить ее с сестрой, с мачехой, — впервые с начала нашей беседы Кунгурцев повышает голос.

— У Вероники нет сестры, — резко обрываю. И вдруг понимаю, что сам впервые это говорю. Ранее я тоже называл и вслух, и в мыслях Лену с Вероникой сестрами. А теперь думаю: ну какие они сестры? Более разных женщин, чем Лена и Вероника, сложно представить.

— Они одна семья, и ты тоже был частью нашей семьи. А в семьях так не поступают.

Кунгурцев снова роняет изо рта сигарету, но в этот раз сам поднимает ее со стола и тушит в пепельнице.

— Семья Вероники — ее бабушка и я. Увы, Валерий Валерьевич, но ваша родная дочь не считает вас своей семьей. Странно, что вы не видите в этом своей ошибки. У вас пока еще есть шанс наладить с дочерью отношения. Почему вы не хотите?

— У меня нормальные отношения с моей дочкой! — рявкает на весь кабинет.

— Нормальные? — смеюсь. — Вы серьезно? Она вас ненавидит. Вас не было рядом, когда вы были ей нужны. А сейчас вы не даете ей быть с человеком, с которым она хочет быть.

Я беру на себя смелость сказать так за Веронику. Она ведь хочет со мной быть? Она ведь не передумала за эти несколько дней в Питере?

— Это все детская дурь у нее в башке! Она придумала себе какую-то любовь с тобой! Просто на ровном месте! Я отправил ее жить к бабке, чтоб она тебя не видела, думал, это у нее пройдет со временем. А она как будто застряла в возрасте двенадцати лет! Ну пускай еще у бабки поживет, может, хоть сейчас поумнеет.

Я цепенею, жадно ловя каждое слово Кунгурцева. О чем он говорит?

— Вы о чем? — так и спрашиваю в лоб.

— О ее любви к тебе с десяти лет, или сколько ей было, когда вы познакомились. Ты что, не видел, как она на тебя смотрела!? Я же к бабке ее отправил специально, чтобы подальше от тебя была. Я думал, она повзрослела, поумнела, парня себе нашла. А она по-прежнему за тобой увивается. Но ладно она, дуреха глупая. Но ты? Как ты мог, Герман!? Она же младше тебя на сколько, ты был женат на ее сестре. Где твои мозги, Герман? Где!?

Кунгурцев давится собственной слюной и начинает громко кашлять. Он так сильно заходится, что краснеет, а глаза чуть ли не вылезают из орбит. Я бы похлопал ему по спине, если бы меня не сковал шок от услышанного. Вероника любит меня с десяти лет? Та маленькая девочка, которой я без задней мысли дарил куклы, она что... влюбилась в меня тогда?

Пока Кунгурцев продолжает давиться кашлем, в моей голове складывается пазл. Наша якобы случайная встреча в ресторане, в котором Вероника прекрасно знала, кто я такой. Ее вымышленное имя, чтобы я не догадался о ее настоящей личности. Легенда про желание стать содержанкой. И самое главное — ее невинность, которую она отдала мне буквально с порога.

Кунгурцев наконец-то успокаивается. Нажимает кнопку на телефоне, звонит секретарше, просит ее принести воды. Через минуту женщина входит с полным стаканом. Валерий Валерьевич быстро пьет жадными глотками. С шумом ставит стеклянный стакан на стол.

— Отъебись от моей дочки, Гера, — начинает по второму кругу.

— Нет, — резко отрезаю. — Я буду с Вероникой, нравится вам это или нет. А что касается наших с вами взаимоотношений, то есть два пути. Первый — это путь войны. Вы сажаете в тюрьму меня, а я вас. Дальше ваша компания загнется, а моя расцветет, потому что я уведу у вас и людей, и клиентов. Второй путь — это путь мира. Я по-хорошему увольняюсь, не переманиваю у вас сотрудников и не ворую клиентов. Честно строю свой бизнес с нуля, не переходя вам дорогу. И конечно же, я верну вам акции вашей компании. У вас есть два дня на размышления, Валерий Валерьевич. Но какой бы путь вы ни выбрали, и в первом, и во втором случае, я буду с Вероникой. Вот только в случае войны вы потеряете дочку навсегда. А в случае мира сохраните с ней более-менее нормальные отношения. Решать вам.

Я с громким скрипом отодвигаю стул и удаляюсь из кабинета Кунгурцева.

Глава 51. Чай

Герман

Через три дня Кунгурцев вызывает меня к себе и заявляет, что, так уж и быть, согласен на мою сделку: я БЕСПЛАТНО возвращаю ему акции его компании и даю письменную расписку о том, что не буду переманивать сотрудников и клиентов в свою компанию. В обмен он не вмешивается в нашу с Вероникой личную жизнь. Вообще-то я планировать ПРОДАТЬ Кунгурцеву акции, потому сам в свое время купил их, а не получил в подарок. Но я настолько устал от всех этих разборок и так хочу поскорее воссоединиться с Вероникой, что мне уже все равно. Я соглашаюсь.

Мы с Никой разговариваем по телефону каждый день, и мне нравится, что она не теряет оптимизма. Она рассказывает, что много спит, гуляет, встречается с питерскими друзьями. Она спрашивает аккуратно, есть ли какие-то новости по ситуации с ее отцом, но я пока не хочу рассказывать. Не потому, что не доверяю ей, а потому что не хочу обнадеживать раньше времени. Несмотря на мое молчание, Вероника верит мне.

Марк каждый день приезжает ко мне домой, и мы до ночи планируем наш бизнес по производству металлопродукции. Мой домашний кабинет превратился в целый штаб: на магнитной доске висят распечатки и стикеры, на полу кипа бумаг. Найден офис нашей будущей компании, подписан договор с заводом, который будет производить для нас продукцию, и даже есть первый иностранный клиент. Венгры, которые в октябре отказались от контракта с Кунгурцевым, потому что он зажал им скидку.

Марк уходит от меня в двенадцать ночи. Завтра в наш офис начнут завозить технику: компьютеры, принтеры, мебель. Мне еще нужно вывезти свои вещи из офиса Кунгурцева. Моя секретарша в прямом смысле плачет и просит меня взять ее с собой. Но по договоренности с отцом Ники я даже свою секретаршу забрать не могу.

Неожиданный звонок в дверь в двенадцать ночи заставляет встрепенуться.

«Наверное, Марк что-то забыл», думаю я.

Быстро шагаю в прихожую и, не посмотрев в глазок, открываю дверь. А на пороге... Лена.

— Привет, ты что-то хотела? — говорю не очень дружелюбно.

В венах медленно-медленно по одному градусу закипает кровь от злости. Бывшая жена стоит передо мной при полном параде: с прической, макияжем и в шубе. Целая и невредимая. Как будто не попала недавно в ДТП, не разбила к херам свою машину, которую я купил ей два с половиной года назад, и не перенесла тяжелую операцию.

— Привет, — улыбается белоснежной улыбкой. — Я приехала за своими вещами.

— Какими еще вещами?

Я не спешу распахивать дверь и впускать бывшую жену. В больнице я четко и ясно объяснил, что между нами давно все кончено.

— У тебя остались мои вещи.

— Какие? Клубничная пена для ванны? Я ее выбросил.

На самом деле ее выбросила Вероника.

— Нет, у тебя оставались мои чулки, шелковый халат и белье, которое ты мне покупал в Дубае. Помнишь?

— Не помню.

Лене не нравится, что я разговариваю с ней недружелюбно и не приглашаю войти в квартиру. Улыбку с ее лица как рукой снимает. Во взгляде появляется злость.

— Герман, я приехала забрать свои вещи.

Я не хочу впускать Лену в свою квартиру. Но еще меньше я хочу, чтобы Вероника случайно обнаружила ее чулки, халат и белье. Поэтому нехотя открываю дверь шире, чтобы впустить бывшую жену. Хмыкнув, она проходит внутрь.

— Я так долго ехала к тебе, дороги замело. Сделаешь мне горячего чаю?

— А почему ты не предупредила, что едешь? Вдруг бы меня не оказалось дома? Или бы я спал?

— Но ты же дома. И я знаю, что ты раньше часа ночи не ложишься.

Лена снимает шубу, сапоги, вешает на плечо сумочку и направляется прямиком в кухню-гостиную. Я следом за ней. Бывшая супруга оглядывает пространство.

— Если честно, я не помню, где оставила эти вещи. Ты их не находил?

— Нет. Но, вероятно, в моей спальне?

— Не думаю. Мы занимались любовью здесь.

При упоминании о том, что после развода я занимался с Леной сексом, мне становится противно от самого себя. Это была моя фатальная ошибка. Я хотел проверить, возможно ли вернуть чувства к бывшей жене, а в итоге только все усложнил и дал Лене ложную надежду.

Она подходит к ТВ-зоне и принимается открывать ящики.

— Там точно не может быть твоей одежды.

— Надо везде искать. Так сделаешь мне чай?

Вздохнув, подхожу к кухонной зоне и нажимаю кнопку на чайнике. Лена любит черный чай с бергамотом, лимоном и одной ложкой сахара. Я готовлю ей именно такой. Заодно беру и вторую кружку для себя. Не то чтобы я собираюсь распивать чаи с бывшей женой, просто не хочу быть с Леной слишком грубым. Кажется, в больнице она все поняла и осознала, раз сама приехала за своими вещами. Могла ведь и не забрать их. Тогда белье с шелковым халатом случайно бы обнаружила Вероника, и мне бы пришлось доказывать, что я не верблюд.

— А диван у тебя раскладывается, да? — спрашивает, когда я наливаю кипяток в кружки. — Мы вроде раскладывали его.

Я бросаю в кружки по дольке лимона.

— Раскладывается, — отвечаю, не поворачиваясь к ней.

По звукам понимаю: Лена выдвигает диван.

Я кладу ей одну чайную ложку сахара и помешиваю. Затем еще одну себе. Ставлю две кружки на кухонный остров. Лена задвигает диван обратно.

— И здесь нет, — разводит руками.

— Так может, в моей квартире вообще нет твоих вещей? Думаю, я бы их уже нашел.

— Нет, я точно помню, что оставляла у тебя. Посмотришь тогда внимательно в своей спальне? А я гляну в гостевой комнате. Хотя не помню, мы занимались там любовью?

Мне режет слух, когда Лена говорит «занимались любовью». Для меня это был просто механический секс, а не занятие любовью.

— Не занимались.

— Ну, я все равно посмотрю. А ты у себя в спальне поищи.

Лена выходит из кухни-гостиной и направляется в гостевую комнату. Я прохожу мимо нее дальше по коридору к себе. Начинаю смотреть те места, которые открываю реже всего. Например, комод. Он почти пустой. Только в предпоследнем ящике лежат какие-то мои старые футболки. Затем подхожу к гардеробной системе. Здесь точно нет чужой одежды, я каждый день открываю свой гардероб, чтобы одеться. На нескольких вешалках висят вещи Вероники. Все остальное пространство занято моими костюмами и рубашками.

— В гостевой пусто! — кричит мне Лена из коридора.

Ну конечно, там пусто. Я купил квартиру полтора года назад, сразу после развода с Леной. Потом год делал в ней ремонт и только полгода как заехал жить. За эти шесть месяцев порог гостевой комнаты не переступил никто и ни разу. Лена сейчас первая.

— В моей спальне тоже ничего нет, — кричу в ответ.

Такое ощущение, что ищем иголку в стоге сена. Если честно, мне очень хочется отправить Лену восвояси, и только страх, что Ника обнаружит ее вещи в самом неожиданном месте, заставляет меня не выгонять бывшую жену.

На всякий случай я еще смотрю в своей ванной. Открываю шкаф на стене, затем тумбу под раковиной и даже корзину для грязного белья. Чужих вещей нет. Может быть, под матрасом кровати? Тяну за язычок, и матрас с основанием мягко поднимаются. Нет, здесь только комки пыли, о чем надо будет не забыть сказать домработнице.

Возвращаюсь в кухню-гостиную к Лене. Она сидит на высоком барном стуле за кухонным островом. Держит в руках кружку с чаем.

— У меня в комнате ничего нет.

— Может, тогда в твоем кабинете?

Сажусь на стул напротив.

— В моем кабинете точно нет твоих трусов.

— А куда тогда запропастились мои вещи? Ты их точно не выбрасывал?

— Я их даже не видел.

— Может, Вероника выбросила? — прищуривает глаза.

— Она бы сначала показала мне.

Ника хоть и не ревнивая истеричка, но если бы нашла в моей квартире чужие женские вещи, думаю, сначала бы предъявила претензию мне.

Лена задумчиво барабанит длинными ногтями по кухонному острову.

— Блин, ну мне нужен этот халат. Он из настоящего шелка. И белье красивое было. Чулки ладно, фиг с ними.

— Я потом еще раз хорошо посмотрю квартиру и попрошу домработницу поискать.

Лена распахивает глаза так, будто ее озарила гениальная идея.

— А твоя домработница не могла стащить?

Я аж смеяться начинаю.

— Мои часы за два миллиона, которые часто лежат на тумбочке, она не стащила, а твои трусы стащила?

— Ну а что? Вполне могла!

Качаю головой. Я уже молчу о том, что моя шестидесятилетняя домработница Любовь Петровна не влезет ни в Ленин халат, ни в Ленины чулки, ни в Ленино белье.

— Ладно, поищи тогда сам, хорошо? И скажи мне, если найдешь.

— Конечно.

Лена делает глоток из кружки.

— Пей чай, а то я неуютно себя чувствую, что я пью, а ты нет.

Лена еще отпивает из кружки.

Я смотрю на нее, а у самого в голове как будто что-то щелкает. Затем опускаю взгляд в свою кружку. За тёмно-коричневой жидкостью не видно дна, долька лимона всплыла на поверхность. Когда меня осеняет догадка, по позвоночнику пробегает неприятный холодок, а сердцебиение учащается.

— А ты в гостевой ванной не смотрела? У входной двери.

— Нет, я в ней ни разу не была. Я же твоей ванной пользовалась.

— А вдруг там вещи?

— С чего бы? Я их там не оставляла.

— Домработница могла их туда отнести. Просто я сам гостевой ванной точно никогда не пользуюсь, даже руки там не мою.

— Ой, а точно твоя домработница могла их там сложить! Пойду посмотрю.

Лена спрыгивает со стула и торопится в гостевой санузел. Когда ее спина скрывается в коридоре, я меняю местами наши кружки. Адреналин шарашит по венам. Если моя догадка верна, клянусь, я придушу ее. Потому что, блядь, никогда в жизни в моей квартире не было никаких чулок и халатов Лены.

Через пару минут она возвращается.

— Нет, там только вещи Вероники, — сообщает с протокольной мордой.

Залезает обратно на высокий стул.

— Тогда не знаю. Попрошу домработницу поискать.

Лена берет в руки кружку и делает глоток. Я тоже отпиваю.

— Как твое здоровье? — спрашиваю. — Давно тебя выписали?

Еще никогда я не был таким напряженным, как сейчас. Даже спина взмокла.

— Несколько дней назад выписали, все хорошо. Только теперь приходится ездить на такси.

Какая досада. Я пью из кружки. Лена тоже.

— Купи себе новую машину.

Лена издает саркастичный смешок.

— На какие деньги, Гер? Ты платишь мне сущие копейки. Кстати, это правда, что ты уволился из папиной компании и создаешь свою?

— Правда.

Лена еще отпивает из кружки. Ставя ее обратно на кухонный остров, замечаю, как бывшую жену слегка ведет.

— А в твоей компании зарплаты выше будут?

— Ниже. У меня стартап, нет денег платить большие зарплаты.

Я делаю глоток из своей. Лена тоже еще отпивает и чуть не падает со стула.

— С тобой все хорошо? — интересуюсь.

— Нет. У меня тело как будто ватным становится. — Лена поднимает руки вверх, но они тут же падают обратно на стол. — Что со мной происходит? — смотрит на меня. Взгляд стал стеклянным.

Я спрыгиваю со своего стула, обхожу остров, приближаюсь к бывшей жене и грубо хватаю ее за подбородок.

— С тобой происходит хуйня, которую ты подмешала мне в кружку, — цежу сквозь зубы. — Признавайся, блядь, какого хуя ты сюда приперлась и на хуя подсыпаешь мне что-то в чай?

Лена издает не то стон, не то вздох.

— Гера, я... — она удерживает равновесие только благодаря тому, что я держу ее за подбородок. Я такой, сука, злой, что реально готов придушить Лену. В прямом смысле.

— Что ты мне подмешала!? — кричу, сильнее сдавливая ее лицо.

На Лене светлые брюки. Я замечаю, как между ног у нее расползается мокрое пятно. Нетерпеливо хмыкнув, она сжимает бедра. И тут меня снова осеняет. Она подсыпала мне в кружку какую-то возбуждающую хуйню, чтобы у меня встал член. Я выпускаю из рук лицо Лены, и она, не удержав равновесие, падает на пол. Ударившись о ламинат, начинает скулить. Я хватаю с соседнего стула ее сумочку, открываю и сразу вижу там темный пузырек. А еще рядом с ним раскладной штатив. В голове складывается полный пазл.

Лена пришла ко мне под надуманным предлогом. Она знала, что я не откажу ей в кружке чая. Также знала, что налью и себе, чтобы создать видимость приличий. Дальше дело оставалось за малым: подмешать мне в кружку какую-то дрянь, дождаться, когда мой член встанет колом, а тело превратится в кусок тряпки, установить штатив с телефоном, включить видеокамеру и заняться со мной сексом. А потом отправить видео Веронике...

Только Лена не учла две вещи. Первая — что я не дебил и смогу ее раскусить. Вторая — мне все равно, какой чай пить, и обычно я пью ровно такой же, как гости. Поэтому не заметила подмену кружек. Она валяется на полу, скулит и пытается сжать бёдра. Я смотрю на нее и кроме презрения ничего не испытываю. Удивительно, как можно возненавидеть человека,

которого когда-то любил. Я достаю из кармана спортивных штанов телефон и набираю короткий номер.

— Алло, полиция? Меня пытались отравить.

Глава 52. Моя любимая девочка

Герман

Сотрудники полиции приезжают быстро. Находят в моей квартире Лену почти в отключке, но при этом в состоянии сексуального возбуждения, как у взбесившейся мартовской кошки. Ржут между собой. Потом вызывают ей врачей. Я еду с полицейскими в участок, рассказываю, как все было, и пишу заявление. Там же мне сообщают, что с хорошим адвокатом Лена легко снимет с себя все обвинения. Она скажет, что принесла этот препарат для себя и сама его выпила. Или вообще обвинит меня в том, что это я ее опоил, а теперь пытаюсь перевернуть всю ситуацию. Но тут мне на руку играет то, что моих отпечатков на пузырьке с препаратом нет. А Лениных в избытке. Однако в любом случае мое слово против ее слова, кому поверит суд? Доказательств ее злого умысла у меня нет.

Тем не менее полиция заинтересовалась самим препаратом и его составом. Если подтвердится наркотическое содержимое, Лене может грозить реальная уголовка. Мне не жаль бывшую жену. Я, честно, пытался расстаться с ней по-хорошему. Я терпеливо отвечал на ее назойливые звонки и сообщения. Я сто раз пытался донести до нее словесно, что между нами все кончено. Но сейчас Лена перешла допустимую грань. Какой ее следующий шаг после попытки опоить меня наркотой? Столкнуть меня с лестницы? Или столкнуть с лестницы Веронику? Поэтому я очень надеюсь, что Лена получит уголовку за приобретение и хранение наркотического препарата. Хотя бы условный срок. Может, хоть это станет ей наукой. Но я уже ни в чем не уверен.

А еще из-за выходки Лены мне приходится задержаться в Москве на лишнюю неделю. То один допрос, то второй. То звонит Кунгурцев и умоляет забрать заявление. Если бы я был неблагодарной тварью и свиньей, коей меня считает Валерий Валерьевич, то обязательно бы использовал ситуацию с его падчерицей в свою пользу. Например, согласился бы забрать заявление в обмен на то, что Кунгурцев купит у меня акции своей компании, а не заберет их бесплатно. Однако я не использую ситуацию в свою пользу. Но и заявление тоже не забираю. Лена, кстати, во всем созналась. На нее надавили как следует, она и выложила

весь свой умысел. Ну что тут сказать? Дура. Если б не сломалась на допросе, то избежала бы один эпизод преступления.

Я рассказываю Веронике обо всем. В первую очередь делюсь с ней радостным событием, что решил все проблемы с ее отцом, и он теперь не будет вмешиваться в наши отношения. Вероника визжит и прыгает от радости. А потом заходится громким плачем. Но убеждает меня, что он от счастья.

— У меня сейчас так настроение прыгает, — поясняет, смеясь сквозь слезы. — То хочется убить кого-нибудь, то наоборот всех люблю.

— Это от стресса. Теперь можно выдохнуть, Ник. Я скоро приеду к тебе.

— А когда ты приедешь?

— Как только тут более-менее решится вопрос с Леной. Думаю, еще несколько дней.

— А что с ней?

И я честно рассказываю Веронике о том, что учудила ее сводная сестра. Ника слушает внимательно, не перебивает. Через мобильный телефон и сотни километров между нами я чувствую, как она напряглась всем телом. Когда я заканчиваю рассказ, воцаряется гнетущее молчание.

— Она никогда не оставит нас в покое, — говорит Ника после паузы.

И снова через трубку и сотни километров я чувствую эмоции Вероники. На этот раз, как она их сдерживает.

— Я надеюсь, этот случай действительно станет ей наукой. Возбуждено уголовное дело. Понятно, что твой отец отмажет ее от реального срока, но так как в России почти не бывает оправдательных приговоров, то условно она точно получит.

— А что даст этот условный срок? Лена больная, ее нужно изолировать от общества!

— Я с тобой согласен, но в психушку ее никто не посадит.

Сейчас бывшая жена не вызывает во мне никаких чувств, кроме презрения, раздражения и даже ненависти. Я не представляю, как когда-то мог любить ее и хотеть на ней жениться. Я или был дураком, или был слепым. Или и то и другое вместе. Уважение, которое я сохранил к Лене после развода, испарилось без следа. Теперь есть только желание никогда ее не видеть и ничего о ней не знать.

— Если продолжит нам досаждать, то попробую добиться запрета на ее приближение, — говорю.

Ника тяжело вздыхает. Мне хочется как-то обрадовать ее, и я меняю тему. Рассказываю, что открываю с Марком свою компанию. Настроение Вероники снова меняется по щелчку. Теперь ее голос звенит от восторга.

— Ты возьмешь меня к себе работать маркетологом?

— Я собирался умолять тебя об этом.

Мы вместе смеемся. Я закрываю глаза и представляю, что Вероника рядом. Так сильно хочется обнять ее. До ломоты в костях. Я безумно соскучился. Как будто целую вечность не видел свою любимую девочку. Без нее даже дышать трудно. Как же хочется увидеть ее поскорее. Как же хочется забрать ее к себе.

Ника рассказывает, что сегодня встречалась с двумя подругами из питерского института. А я просто слушаю ее голос и наслаждаюсь. Член ломит от желания. Он встает моментально, как только Ника поднимает трубку и говорит: «Алло». У нее даже голос такой, что с ума сойти можно.

Через четыре дня я завершаю в Москве последние дела и наконец-то теперь могу ехать. Не предупреждаю Нику заранее, хочу сделать ей сюрприз. Адрес ее питерской прописки у бабушки я узнал в отделе кадров компании Кунгурцева. Девочки-эйчары хорошо ко мне относятся и помогли, когда я обратился к ним с просьбой назвать мне улицу и номер дома.

Я захожу в «Сапсан», кидаю сумку с вещами над своим сиденьем и сажусь. Кольцо в коробочке оттягивает карман брюк. Всего через четыре с половиной часа я увижу Нику.

Глава 53. Сюрприз

Вероника

Сижу на крышке унитаза и верчу в руках тест на беременность. Я прочла инструкцию трижды. Большая кружка чая, выпитая час назад, распирает мочевой пузырь. Грудь увеличилась в размере и болит так, что к ней невозможно прикоснуться. А еще я все время хочу спать. Вот даже сейчас. Если бы не хотела так в туалет, то уснула бы прямо тут на крышке унитаза.

И все же я не могу решиться сделать тест на беременность. Мне страшно. Я не знаю, какой будет реакция Германа. Мы не говорили о нашем будущем. Да, я знаю, что Герман хочет со мной быть, я знаю, как он старался уладить конфликт с папой. Но ребенок — это совсем другое. Это в первую очередь новый шаг в наших отношениях. Герман к нему готов? Но независимо от реакции Ленца, я уже люблю нашего ребенка всем сердцем. Отчасти поэтому мне сейчас страшно делать тест. Вдруг он покажет одну полоску? Вдруг я на самом деле не беременна? А я уже нафантазировала себе кудрявого и темноволосого, как Герман, малыша.

Если будет одна полоска, я разрыдаюсь в голос. Я просто это не переживу. Набрав в грудь побольше воздуха, приступаю к процедуре. Держу в руках тест и в режиме реального времени вижу, как сначала появляется одна полоска, а следом за ней сразу вторая. Руки начинают трястись, из легких выбивает весь воздух, а в кровь лошадиными порциями выбрасывается адреналин. Я закрываю одной ладонью рот, а во второй продолжаю сжимать тест с двумя полосками. Слезы градом текут из глаз. Но это слезы счастья. Чистого неповторимого счастья. Это чувство — лучшее из всего, что я испытывала в своей жизни. Я думала, нет ничего лучше поцелуев и объятий Германа. О, как же я ошибалась! Лучше его поцелуев, лучше его объятий может быть только тест с двумя полосками от него же. Я прижимаю тест к груди, а вторую руку опускаю на живот.

— Я люблю тебя, малыш, — шепчу. — Как же сильно я тебя люблю.

В коридоре слышатся шаги бабушки. Не хочу, чтобы она заподозрила неладное, поэтому нажимаю кнопку слива унитаза, прячу тест в карман домашних брюк и выхожу. Бабушка гремит тарелками на кухне. Мою руки в ванной и прячусь в своей комнате. Оставшись за закрытой дверью, снова достаю из кармана тест и смотрю на четкие две полоски. Улыбаюсь и обнимаю рукой живот. Как бы я хотела, чтобы Герман сейчас был здесь, рядом со мной...

Неожиданный звонок в дверь заставляет меня встрепенуться. Бабушка торопится в прихожую, чтобы открыть. Я машинально прячу тест в карман. Щелкает замок, и звучит бабушкин голос:

— Здравствуйте, а вы к кому?

— Здравствуйте. Я к Веронике.

Сердце проваливается в пятки. Это же голос Германа. Мне ведь не послышалось? Забыв, как дышать, распахиваю дверь своей комнаты. На пороге в квартиру и правда стоит Герман. Я не верю собственным глазам. Он улыбается, глядя на меня. А я еле сдерживаюсь, чтобы не разреветься.

— Герман! — восклицаю и срываюсь с точки. Со всех ног бегу к нему. Через секунду висну у него на шее.

— Сюрприз, малыш, — шепчет мне на ухо. — Я за тобой.

Я реву. Не могу сдержаться. Мои слезы тонут в воротнике его зимнего пальто.

— Таааак, — звучит за спиной голос бабушки. — Ну все понятно. Значит, вы и есть тот самый Герман. Ну проходите.

Бабушка разворачивается и уходит в сторону кухни, и мы с Германом сразу же сливаемся в нетерпеливом поцелуе. Я одной рукой обнимаю его за шею, второй глажу по колючему лицу и волосам. Он холодный после улицы, волосы влажные от снежинок. У Германа чем-то заняты руки, поэтому он не может меня обнять. Но целует с таким же рвением, таким же желанием, как я его.

— Боже мой, это ты, — шепчу ему в губы, не веря в реальность. — Это самый лучший сюрприз в моей жизни.

— Малыш, я так соскучился по тебе.

— И я по тебе.

Нехотя выпускаю Германа и отхожу на шаг чтобы он мог нормально пройти в квартиру. У него в руках два больших букета.

— Это тебе, — протягивает мне один с моими любимыми белыми розами.

Я беру его в руки и опускаюсь лицом в бутоны. Но лучше бы я этого не делала. Ох.. Нежный запах любимых цветов сейчас ощущается, как что-то до ужаса тошнотворное. К горлу подступают рвотные позывы. Ненавижу токсикоз. Это самое ужасное в моей беременности. Некогда любимые запахи теперь воспринимаются, как помойка. От запаха моей любимой туалетной воды меня выворачивает наизнанку. То же самое с другими любимыми ароматами — ванили, корицы или вот белых роз.

— С тобой все хорошо? — Герман вешает пальто на крючок и внимательно на меня смотрит. — Ты белая как простыня.

Киваю.

— Пойду поставлю цветы.

Я забегаю в свою комнату и закрываю дверь. Убираю букет на письменный стол слева и подхожу к окну. Открываю его нараспашку и высовываю голову на январский мороз. Вдох-выдох, вдох-выдох. Вот теперь мне получше. Тест на беременность прожигает карман. Я накрываю его рукой. Улыбаюсь.

— А вот и папа приехал, — шепчу, проводя второй ладонью по животу.

Когда тошнота полностью уходит, я закрываю окно и тороплюсь на выход из комнаты. Судя по голосам и звукам, Герман на кухне и вручает бабушке ее букет. Я иду к ним. Волнуюсь. Я первый раз в жизни знакомлю бабушку с мужчиной. Ну, у меня, конечно, и мужчин-то толком не было до Германа, но были всякие ухажеры в институте, с которыми я ходила на свидания. Я не приводила их домой и не знакомила с бабушкой. Поэтому сейчас волнение слишком разыгралось в крови. В отличие от Германа и бабушки. Они оба на удивление абсолютно спокойны.

Мы садимся за стол. Бабушка накрыла его чем успела: пирог, который она приготовила сегодня утром, наполеон, круассаны (их тоже пекла бабушка), сливочное масло в масленке, мед с кедровыми орешками и большой френч-пресс с чаем. Я сажусь рядом с Германом. Он тут же берет меня под столом за руку.

— Итак, молодой человек, — говорит бабушка с напускной строгостью, когда разливает всем чай по кружкам. — Вы пришли к нам в дом. Значит, у вас серьезные намерения по отношению к моей внучке?

— Абсолютно точно, — Герман кивает.

Бабушка кладет ему кусок пирога. Затем один кусок мне, а себе круассан. Наконец-то она садится. Ровно напротив нас с Германом.

— Ну, я вас слушаю, — внимательно на него смотрит поверх очков.

Я нервно ерзаю на стуле. Ну почему бабушка такая строгая с ним?

— Я приехал просить у вас руки вашей внучки, — огорошивает Герман. Я цепенею. Поворачиваю к нему голову и гляжу шокировано. А он тем временем невозмутимо продолжает: — Я обещаю вам любить вашу внучку в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии. Обещаю всегда заботиться о ней и оберегать. Обещаю всегда ее защищать.

С каждым новым словом Германа у меня сильнее отвисает челюсть. Это что, сон, в котором я беременна от самого любимого мужчины в своей жизни, и он делает мне предложение замуж? Если я сейчас проснусь и ничего этого не будет, то моя жизнь закончится. Я даже щипаю себя за ногу под столом. Больно. Значит, все-таки не сон?

— Вот, значит, как, — невозмутимо парирует бабушка, смахивая со стола невидимые пылинки. Кажется, ее совсем не тронула речь Германа в то время, как у меня сердце задрожало. — Вы очень красиво говорите, и вам хочется поверить. Вот только, насколько я знаю, вы уже были один раз женаты. Своей первой жене вы обещали все то же самое?

Я нервно сглатываю. Но Герман совсем не тушуется под бабушкиным подозрением.

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Что все то же самое я уже говорил ранее другой девушке и не сдержал свое слово. Но на самом деле нет. Я не произносил тогда подобных обещаний ни ей, ни ее матери и отчиму. Но дело даже не в обещаниях. Мой первый брак был основан на другом. Он был основан на бушующих гормонах и ощущении, будто молодость никогда не закончится. Я тогда мало задумывался о будущем. Меня больше интересовала жизнь в моменте. Сейчас все иначе. Мне давно не двадцать лет, и я точно знаю, чего хочу от жизни, а главное — с кем хочу ее прожить. Я хочу семью и детей, и я хочу этого именно с Вероникой.

У меня в горле пересыхает. Я не могу поверить собственным ушам. Натягиваюсь струной, смотрю на бабушку с мольбой в глазах. Герман крепче сжимает мою руку под столом, словно чувствует, как я напряглась.

— Никуся, — бабушка неожиданно обращается ко мне. — А оставь-ка нас с Германом на минутку. Сходи в свою комнату.

Что? Я вопросительно гляжу на Германа. Он кивает мне с улыбкой, мол, все в порядке. Я нехотя встаю из-за стола и ухожу в свою комнату. А там мечусь из угла в угол. Не нахожу себе места. Ну что, бабушка, в самом деле! У папы, что ли, нахваталась? Знает же, как я люблю Германа! Могла бы быть добрее. Да и Герман тоже хорош. К чему вот это все? Мы в двадцать первом веке живем, а не в девятнадцатом. Моей руки он должен просить у меня, а не у моих родственников.

Через пять минут дверь моей комнаты открывается, и входит Ленц. Я сразу же бросаюсь к нему. Он заключает меня в объятия и кружит по комнате.

— Твоя бабушка дала благословение на наш брак. А ты сама-то согласна?

Я сейчас расплачусь.

— Ты еще спрашиваешь?

— Конечно.

Герман сует руку в карман и достает из него красную бархатную коробочку. Открывает ее, а там кольцо. Золотое, с аккуратным прозрачным бриллиантом. Слезы брызжут из глаз. Я закрываю ладонью рот и реву белугой. Я не верю. Я просто в это все не верю. Ну не мог на моей улице перевернуться такой огромный грузовик с пряниками. Это все точно сон или какая-то параллельная реальность.

— Ты согласна стать моей женой?

Я не могу говорить из-за рыданий, поэтому просто киваю, как болванчик. Герман достает из коробочки кольцо и надевает на мой безымянный палец. Следом заглушает новую порцию моих рыданий поцелуем. Поцелуй соленый из-за моих слез, но ощущается слаще, чем все конфеты мира. От него земля под ногами плывет, и голова кружится.

— Я еще хочу сказать тебе кое-что, — Герман разрывает наши губы.

— Что? — шепчу.

Он заглядывает мне в глаза. Серьезен.

— Я тебя люблю, Вероника. Я тебя люблю. Слышишь? Люблю больше всего на свете. Тебя одну.

Я думала, этот день не может стать еще лучше.

— И я тебя люблю. Ты даже не представляешь, как давно я тебя люблю.

Герман прижимает меня к себе, зарывается в мои волосы на затылке.

— Я знаю, малыш. Я знаю.

Знает? Герман догадался? Или ему кто-то рассказал? Папа? Лена? Бабушка сейчас на кухне? А впрочем, какая разница. Это совершенно не важно. Герман держит меня в своих руках, признается мне в любви и делает предложение замуж. Больше ничего не имеет смысла. Кроме одного. На сегодня осталось последнее и самое главное.

— У меня тоже есть для тебя сюрприз, — чуть отстраняюсь от любимого.

— Какой?

Я засовываю руку в карман домашних брюк и достаю из него тест. Показываю Герману. Он смотрит недоуменно, словно не понимает, что это такое. А затем резко вскидывает на меня лицо. Его глаза наполнены шоком.

— У нас будет малыш. Я сегодня узнала.

Шок в карих глазах Германа сменяется восторгом. Боже, сколько эмоций в его взгляде... Они начинают гореть. А следом становятся влажными. Не произнося ни слова, Герман опускается передо мной на колени, поднимает вверх мою майку и осыпает поцелуями живот. По щекам побежали новые слезы. Я провожу ладонью по слегка отросшим волосам Германа и опускаюсь на пол рядом с ним. Мы целуемся. Без лишних слов. Они нам не нужны. Нас переполняет любовь и счастье. Скоро нас будет трое. У нас будет семья. Самая счастливая в мире семья.

Герман сжимает меня в руках и укладывает голову себе на грудь. Я слышу, как быстро бьется его сердце. Мое тарахтит с такой же силой. Он целует меня в макушку.

— Я тебя люблю, Вероника.

Улыбаюсь. Я счастлива. Совершенно, абсолютно, полностью и целиком счастлива.

— Что тебе сказала бабушка? — спрашиваю, пребывая в абсолютной эйфории.

— Она сказала, что если я хоть раз тебя обижу‚ то она отрежет мне яйца и скормит их дворовым псам.

Резко отстраняюсь от Германа.

— Что!? Серьезно!?

— Ага. Причём сказала это абсолютно спокойно, намазывая круассан сливочным маслом.

Я разеваю рот от шока. А Герман смеется.

— Знаешь, мне понравилась твоя бабушка. Я думаю, она будет очень хорошей прабабушкой нашему ребенку.

Глава 54. Семейная идиллия

Мы женимся в Москве через две недели после того, как Герман делает мне предложение. Оба не хотим откладывать свадьбу в долгий ящик. Да и слово «свадьба» — слишком громкое. Мы расписываемся в ЗАГСе в присутствии только самых близких. Приехали родители Германа из другого города, моя бабушка, пришли моя близкая подруга Лида, Элла и Марк. Последний без жены и без любовницы Эвелины. Вот и все наши гости.

Я купила простое белое платье, утром к нам домой приехал стилист и сделал мне прическу с макияжем. На церемонии присутствует фотограф. В руках у меня аккуратный букет невесты, который я не буду никому бросать. После ЗАГСа мы едем с гостями в ресторан, где у нас забронирован стол.

Это свадьба моей мечты. Без сотни незнакомых людей, без лимузинов, без лишней помпезности. Только я, Герман и самые близкие люди. На моем безымянном пальце правой руки красуются два кольца: помолвочное с бриллиантом и аккуратное обручальное. На безымянном пальце Германа тоже обручальное.

— А у нас для всех вас новость, — говорит Герман после того, как прозвучали первые тосты в нашу честь. Бабушка своим цепким взглядом и так заметила, что вместо шампанского я пью апельсиновый сок. Мама Германа тоже. Ну и Элла с Лидой, конечно. Только мужчины — Марк и папа Германа — не обратили внимания.

— Мы с Вероникой ждем ребенка.

И хотя все женщины уже догадались, а все равно взрываются овациями и поздравлениями. На глазах бабушки и мамы Германа выступают слезы. Они обнимают нас крепко.

— Как же я рада! — свекровь вытирает глаза. — Наконец-то у меня будет внук!

— А у меня правнук! — говорит бабушка.

Я и сама не выдерживаю и плачу. Из-за беременности я стала очень сентиментальной. Могу расплакаться от чего угодно. А когда перед сном Герман целует мой живот и разговаривает с нашим малышом, я рыдаю в три ручья.

Брачную ночь мы проводим не дома, а в пятизвездочном отеле с видом на Красную площадь. Я была согласна и дома, но Герман захотел провести выходные в гостинице, потому что у нас не будет свадебного путешествия. Из-за того, что Герман только создал новую компанию, он не может никуда уехать. Так будет, наверное, ближайший год точно. Его личное присутствие в офисе требуется каждый день. Так что хотя бы выходные после свадьбы Герман захотел провести не дома, а в новой интересной обстановке. Я смотрю в панорамное окно нашего люкса на горящую огнями Красную площадь и гуляющих по ней людей, когда Герман подходит ко мне сзади и обнимает.

— Я люблю тебя, моя жена, — говорит, целуя шею. Он перемещает одну руку мне на живот и нежно гладит его.

Происходящее последних двух недель кажется мне сном. Сегодняшний день — не исключение.

— Я и мечтать не могла, что однажды услышу от тебя такие слова, — тихо говорю.

Мы не сказать, что подробно обсуждали мою любовь к Герману с детства. Просто я теперь знаю, что он знает. Мне не очень важно, откуда. Герман кладет мне на лицо ладонь и разворачивает меня к себе. Проводит большим пальцем по моей щеке.

— Я счастлив, что ты пришла в тот ресторан и представилась мне Асей, желающей стать содержанкой.

Герман предельно серьезен, а вот я начинаю хохотать в голос.

— Я просто хотела посмотреть на тебя со стороны, — говорю, отсмеявшись. — У меня не было планов тебя соблазнять.

— А я всё равно увидел тебя там и влюбился с первого взгляда.

Я обнимаю его за шею и кладу голову на грудь.

— Я люблю тебя с десяти лет.

Герман целует меня в макушку.

— Обещаю: я буду любить тебя каждый день своей жизни. — Он перемещает руки с моей спины на бедра и тянет пальцами вверх подол платья. — Я люблю тебя, Вероника, и буду любить всегда.

Целуясь, перемещаемся к кровати. Герман снимает с меня платье, я с него рубашку, галстук и брюки. Оставшись в одном белье, падаем на прохладное покрывало кровати king size. Герман отрывается от моих губ и идет поцелуями ниже, параллельно снимая с меня лифчик. Ласкает грудь, заставляя меня стонать. Затем спускается еще ниже. Останавливается на животе. Покрывает его весь поцелуями. Потом идет еще ниже. Хватает зубами край кружевных трусиков и тянет вниз. Раздвигает мои ноги и снова целует. Я выгибаюсь дугой и сжимаю в руках покрывало кровати. Стоны вырываются из груди. От наслаждения закатываются глаза. Я двигаю бедрами навстречу губам и языку своего мужа, пока меня не захлестывает оргазм.

Мы проводим в отеле прекрасные выходные, не вылезая из постели. Завтраки, обеды и ужины нам приносят в номер. Герман не выпускает меня из рук и постоянно шепчет слова любви. Честное слово, я признаюсь ему в любви гораздо меньше, чем он мне! Даже складывается впечатление, что это Герман влюблён на меня с десяти лет, а не я в него. Я чувствую любовь своего мужа в каждом поцелуе, в каждом прикосновении. Он бережет меня как фарфоровую куклу, сдувает с меня пылинки. После новости о беременности Герман передумал, чтобы я работала маркетологом в его новой компании. Мне пришлось даже ругаться с ним. В итоге я потащила мужа к врачу, который несколько раз повторил ему, что моя беременность протекает хорошо, и противопоказаний к работе у меня нет. Только после этого Герман соглашается, чтобы я работала с ним.

Я составляю новую маркетинговую стратегию. Для стартапа она кардинально отличается от той, что я делала для лидера рынка — папиной компании. Каждое утро мы с Германом вместе едем на работу и каждый вечер вместе возвращаемся. Мне нравится работать с моим мужем. Нравится смотреть на него украдкой на совещаниях, даже нравится получать от него строгие письма в рабочей почте с указаниями:

«Вот здесь нужно переделать».

Это он про мою маркетинговую стратегию.

Герман полностью отдается новому делу. Глядя на то, как он работает‚ я ни секунды не сомневаюсь, что все получится. Хотя я знаю, что Герман сильно переживает. Он вложил в создание компании абсолютно все свои деньги, все свои накопления, плюс привлек Марка с его деньгами и юридическими связями.

Вообще-то Марк успешный московский адвокат, и компания по производству металлопродукции ему не очень была нужна. Но, как я поняла, Марк переживает не лучшие времена в своей жизни, поэтому предложение Германа пришлось ему кстати. Просто чтобы отвлечься.

— Как дела у Эвелины? — спрашиваю однажды Марка за рабочим обедом.

Он редко бывает в офисе компании, так как основную часть времени занят в своей адвокатской фирме. Но когда Марк в офисе, я утаскиваю его с собой на обед. Герман к нам не присоединяется. Он обедает на своем рабочем месте, не отходя от компьютера. Одной рукой засовывает в рот вилку, а второй печатает на клавиатуре.

Мой вопрос заставляет Марка встрепенуться. Я догадалась, что они с Эви расстались. И сейчас во мне играет праздное женское любопытство. Что произошло? Жена Марка узнала, что у него появилась любовница? Или что? Потому что обручальное кольцо Марк продолжает носить.

— Не знаю, мы расстались, — сухо отрезает.

— Почему?

— Долгая история.

— Потому что ты женат? — озвучиваю очевидную догадку.

— Ты удивишься, но нет.

Я смотрю на обручальное кольцо Марка. Странный у него брак. Фиктивный, что ли. Да, наверное, это так можно назвать. Герман рассказывал, что Марк и Анжела поженились очень давно, и со временем их отношения исчерпали себя. Примерно, как было у Германа и Лены. Только Герман развелся, когда понял, что с Леной его больше ничего не связывает, а Марк почему-то не разводится.

Я решаю не лезть к нему в душу. По Марку и так видно, что он страдает. В Швейцарии он смотрел на Эвелину влюбленными глазами, а сейчас его взгляд потух. Мне хочется как-то приободрить его, сказать какую-нибудь банальность, типа: «Все будет хорошо!». Но я молчу.

Время идет, беременность протекает прекрасно. Мы делаем первый скрининг, на котором говорят, что с малышом все хорошо. Начинается второй триместр, когда живот растет буквально с каждым днем. Я начинаю засматриваться на маленьких детей на улице, проходя мимо магазинов в торговом центре, притормаживаю у тех, что с детскими товарами. Малыш начинает толкаться. На втором скрининге нам сообщают, что у нас будет мальчик. Я плачу. А Герман прижимает меня к себе и шепчет, что любит. Его глаза тоже влажные.

Но однажды наша семейная идиллия нарушается. У меня звонит мобильный телефон. На экране — номер мачехи. Я долго на него смотрю, не поднимая трубку. Звонок обрывается, но через несколько секунд повторяется снова. Я не хочу отвечать. Я оборвала с отцом и его семьей все связи. Я не знаю, известно ли им о нашей с Германом свадьбе и о том, что мы ждем ребенка. Нам про них тоже ничего неизвестно. Мы только знаем, что Лене дали полтора года условного срока за то, что она пыталась опоить Германа. Мы знаем про приговор, потому что Герман в том деле пострадавший. А так больше нам ничего про их семью неизвестно.

Когда мой телефон начинает звонить в четвертый раз, я все же нехотя поднимаю трубку.

— Алло, — говорю строго, давая понять, что не настроена на беседу.

— Ника, — мачеха всхлипывает.

У меня моментально все внутри сжимается. Сердце начинает стучать чаще.

— Что случилось?

— У папы обнаружили онкологию, — плачет. — Четвертая стадия. Прогноз плохой.

Телефон выпадает у меня из рук.

Глава 55. Папа

Я не говорю Герману о папиной болезни и о том, что собираюсь навестить его в больнице. Потому что он или не разрешит мне ехать вообще, или поедет со мной. А я хочу увидеть отца наедине. У меня шестой месяц беременности, жаркий июль в самом разгаре. Я надеваю летнее платье, которое подчеркивает мой живот. Не специально. Просто не вижу смысла его скрывать, а в такую жару и с выпирающем животом носить мне особо нечего. Я не покупала слишком много одежды для беременных.

Отец лежит в государственной онкологической больнице, но в индивидуальной вип-палате. Меня без проблем пропускают к нему. Я нахожу нужный корпус и поднимаюсь на четвертый этаж. По коридору ходят раковые больные, и я не могу смотреть на них без кома в горле.

К моменту, как я нахожу нужную палату, слезы уже вовсю колют глаза. Я стою у двери несколько секунд, стараясь прийти в себя. Я не знаю, о чем буду говорить с папой. На самом деле у меня нет какой-то конкретной темы для разговора. Я просто пришла его навестить, потому что, несмотря ни на что, он мой отец. Хороший или плохой — сейчас неважно. Он был таким отцом, каким умел быть. Любил меня так, как умел любить.

Стукнув пару раз по дверному полотну, опускаю ручку и вхожу. Просторная палата залита светом из окна. Папа лежит на широкой больничной кушетке с капельницей в руке. Его глаза закрыты, но, когда я делаю в палату пару шагов, он их слегка открывает. Смотрит на меня из-под полуопущенных век. Я замираю на полпути, чувствуя, как перехватывает дыхание. Потому что я не могу узнать этого мужчину. Мой папа был с густой седой шевелюрой, красным лицом и лишним весом. А тот мужчина, кого я вижу сейчас, почти без волос на голове, бледный и исхудавший. Но только глаза те же. Голубые, смотрящие прямо в душу и сканирующие собеседника насквозь.

— Привет‚ пап, — мой голос выходит сиплым.

Сглатываю ком и преодолеваю последние шаги до стула у его кушетки. Отец смотрит на мой живот. Его губ касается слабая улыбка. Затем поднимает взгляд на мое лицо.

— Здравствуй, Ника.

Я и голос его узнать не могу. Слабый, севший, почти как шепот. Я борюсь со слезами. Беру несколько секунд, чтобы подавить их.

— Мне позвонила тетя Люда, — говорю. — Рассказала, что ты сильно болеешь. — Делаю паузу, подбирая слова. — Я так поняла, ты тут уже давно?

— Несколько месяцев.

— Рак легких?

— Да... — ухмыляется. — Представь, они мне курить запретили. А я им говорю: «Так а зачем мне вообще лечиться и жить дальше, если я больше не могу курить?». — Папа обреченно машет свободной от капельницы рукой. — Никакого больше удовольствия от этой жизни.

Мы молчим пару секунд, затем отец снова смотрит на мой живот.

— Мальчик или девочка?

— Мальчик.

— Как назовете?

— Герману нравится имя Александр. Думаю, так и назовем.

Папа довольно улыбается, думая о чем-то своем.

— Александр... Красивое имя, гордое. Сыну Германа точно подойдет такое имя. Как он, кстати? Я слышал, все хорошо в его новой компании.

— Да, все относительно неплохо. Тяжело, конечно. Но нормально. А что с твоей компанией? — задаю интересующий вопрос.

— Ну‚ я посадил там вместо себя исполняющего обязанности, но все равно приходится контролировать процесс отсюда. — Отец кивает в сторону стола. — Вон у меня компьютер лежит. Включаюсь в процесс, когда есть немного сил.

Я перевожу взгляд на круглый стол и вижу там ноутбук.

— Тебе бы лучше тратить это время на отдых, — замечаю.

— На том свете отдохну.

Качаю головой.

— Ты совсем не бережешь себя, пап.

Мне многое хочется сказать отцу. Например, спросить, зачем было столько курить на протяжении жизни. Чего вот он добился? А еще хочется сказать, как сильно я ненавижу рак. Он забрал у меня маму. А теперь забирает отца. Папа погас на глазах быстрее, чем гасла сигарета в его руке. Я смотрю на него и никак не могу привыкнуть к мысли, что это мой отец. Если бы я встретила его на улице, то, наверное, не узнала бы. В носу начинает першить. Все-таки не удается подавить слезы.

— Ну-ну, не надо, — папа замечает мои влажные глаза. — Я точно не тот отец, который заслуживает, чтобы дочка его оплакивала.

— Ты был не самым плохим отцом.

— Я был самым херовым отцом, какого только можно представить.

— Я не согласна.

— Ты так говоришь, потому что я на смертном одре, — у папы появляется тяжелая одышка, и он делает глубокие вдохи. На лице проступила испарина.

— Позвать врача? — обеспокоенно спрашиваю.

— Не надо. Все нормально. — Слегка кашляет. — Знаешь, я тут думаю много. Времени вагон, так что появилась возможность подумать о жизни. Раньше я мало о ней думал. Все некогда было. А сейчас только и делаю, что целый день лежу, смотрю в потолок и думаю о своей жизни.

Я молчу, не перебиваю папу. Кажется, он хочет сказать что-то важное.

— У меня никогда не было сына, а я всегда его хотел. И, знаешь, Герман стал для меня своего рода сыном. Я правда относился к нему как к сыну. А потом в какой-то момент я заметил, что он начал отдаляться. Как будто готовил свой уход. Это было еще до развода с Леной. Интуиция меня не подвела, Герман действительно собирался уходить из компании. Знаешь, как мне было обидно? Я к нему как к сыну, а он уйти хочет. Но я терпел, он же Лениным мужем был. Все равно как-никак зять. А потом он и с Леной развелся. Просто так без причины.

— Причина была, — перебиваю. — Он разлюбил Лену.

— Но разве это не предательство, Ника? Сама подумай. Да просто представь, что через пару лет он и тебя разлюбит.

— Все возможно, — пожимаю плечами. — Может быть, через пару лет Герман меня разлюбит. А может быть, я разлюблю его. А еще возможен другой вариант — никто никого не разлюбит, и мы проживем вместе всю жизнь. Мы не знаем, что нас ждет дальше.

Папа вытирает потный лоб тыльной стороной ладони.

— Да, наверное, ты права. Но я тогда не мог относиться к Герману иначе, чем как к предателю. А потом он закрутил роман с тобой, — папа слегка смеется. — Вот тут я вообще взорвался. Убить его хотел.

Малыш начал пинаться, и я обнимаю себя за живот. Несмотря на серьезность разговора с папой, у меня появляется улыбка. Я не могу не улыбаться, когда малыш пинается.

— Я не знаю, что сказать тебе, пап. Мы с Германом любим друг друга, мы поженились, у нас будет сын. Мы счастливы. Тебе не следует относиться к нему как к предателю. Разве он виноват, что разлюбил Лену? Разве виноват, что полюбил меня? А что касается Лены, то ее выходка с попыткой опоить Германа, это просто мерзко и подло. Ей повезло, что она отделалась условным сроком. Думаю, без твоих денег и связей там не обошлось.

— Да, Лену пришлось вытаскивать, но я не оправдываю ее. Дура она, что с нее взять?

Я не могу удержаться от смеха.

— Неожиданно слышать от тебя такие слова про Лену.

— Ну я, по-твоему, слепой, что ли? Я всегда реально оценивал свою падчерицу. Но я старался видеть в ней хорошее. Хорошее в ней тоже есть. Ты жила в Питере, а Лена была рядом. Они с Германом приезжали в гости, мы устраивали ужины, барбекю. Было ощущение семьи. И мне было очень жаль, что ты не с нами. Правда, Ника. Ты думаешь, я радовался, что моя родная дочка живет за тридевять земель от меня? Нет, я не радовался.

Мне неожиданно слышать такие признания от папы. Раньше он ничего подобного не говорил.

— Я думаю, не стоит ни о чем жалеть, пап. Все было так, как должно было быть.

— Мы упустили слишком много времени. Я целыми днями лежу тут, смотрю в потолок и думаю о том, что ты росла без меня.

Слеза срывается с ресницы и скатывается по щеке. Я смахиваю ее рукой.

— Я все равно не считаю тебя плохим отцом. И Герман тоже не думает про тебя плохо.

— Передай Герману, что я горжусь им, как гордился бы родным сыном.

Сквозь слезы на глазах у меня вырывается улыбка.

— Хорошо. Я обязательно передам. Он будет рад услышать. Если хочешь, мы могли бы как-нибудь навестить тебя вдвоем.

— Да, приходите. Я был бы очень рад.

Мне пора ехать на работу, иначе Герман хватится меня. Я встаю со стула и целую папу в щеку.

Вечером дома я рассказываю мужу о папиной болезни и о том, что ходила его навестить. Передаю ему папины слова о том, что он им гордится. Герман тоже давно не держит на папу зла, и в следующий раз мы идем навестить отца вместе. Я не могу перестать улыбаться и плакать, глядя, как они хорошо общаются, простив друг другу все обиды. Мы еще приходим к отцу дважды и один раз даже выходим с ним на прогулку по территории больницы.

А за три недели до моих родов папа умирает. После похорон нотариус зачитывает завещание. Абсолютно все свое имущество: деньги, дома, квартиры и самое главное — компанию, папа завещает только мне.

Эпилог

Как ни странно, мне удается спокойно разойтись с мачехой. Наверное, папа предупредил ее, что все свое имущество завещает мне. Иначе я не могу объяснить полное отсутствие претензий и обвинений с ее стороны. К тому же, в общем-то, мачеха не бедная женщина. У нее есть квартира, в которой она жила с Леной до замужества с моим отцом. На протяжении брака с моим папой он давал ей неограниченное количество денег. Наверняка она откладывала. И перед смертью, я думаю, папа что-то ей дал. Может, какую-то фиксированную сумму, не знаю. Потому что когда нотариус зачитал завещание, тетя Люда не удивилась ни единому пункту: она знала содержание документа.

Что касается Лены, то у нее есть квартира, которую Герман оставил ей после развода. Хорошая большая квартира площадью примерно сто пятьдесят квадратных метров. А на жизнь пускай сама себе зарабатывает. Почти в тридцать шесть лет пора. Лена, кстати, уволилась из папиной компании сразу после того, как оттуда ушел Герман. Неудивительно.

Я даю мачехе столько времени, сколько ей нужно, чтобы съехать из дома. У меня нет цели выставить ее за порог немедленно. Пускай собирается спокойно месяц, два или полгода. К тому же нам дом без надобности. Я не знаю, что буду делать с ним, когда мачеха его освободит. Переезжать туда мы точно не планируем: Герману слишком далеко ездить на работу. Может быть, оставим как дачу. Посмотрим.

После рождения сына мне некогда думать о таких вещах, как дом, наследство и компания. Мои мозги поворачиваются на сто восемьдесят градусов и вместо карьеры думают только о малыше. Когда я прижимаю маленького Сашу к себе и вдыхаю его молочный запах, я чувствую себя самой счастливой женщиной на свете. Он прелесть. Я не могу смотреть на сына без слез умиления. Он так мило зевает, причмокивает губками, улыбается во сне и кряхтит. Это безусловная любовь.

Я обожаю смотреть, как Герман проводит время с нашим сыном. Каждый день он старается вернуться домой до сна Саши, чтобы немножко с ним побыть. Для Германа вернуться домой к девяти — это почти как подвиг. Он занимается объединением компаний: моей и своей.

Я не могу пустить папин бизнес на самотек или продать его. Отец посвятил этому делу всю жизнь. Я хочу, чтобы его компания продолжала процветать, а для этого у ее руля должен встать мой муж. Герману не очень хочется. Ему понравилось делать свой бизнес, к тому же его молодая компания стала быстро добиваться успехов. Но я попросила Германа, и он не смог мне отказать. Мой муж вообще ни в чем мне не отказывает. Когда в шестнадцать лет я мечтала выйти за него замуж, я и представить не могла, что это будет ТАК. Герман носит меня на руках. Постоянно говорит, что любит. Сдувает с меня пылинки. Все время обнимает и целует. Встает по ночам к Саше, давая мне поспать.

Наша семейная жизнь — один сплошной медовый месяц. У нас нет разногласий, мы не ругаемся. Тяготы материнства, о которых я читала в интернете, — колики, зубки и так далее — не кажутся мне такими уж тяжелыми, потому что у меня есть постоянная поддержка мужа.

С Сашей попеременно помогают то моя бабушка, то мама Германа. Няню мы не нанимаем, в ней нет необходимости. Сын растет не по дням, а по часам. В месяц держит головку, в два улыбается, в три тянется к игрушкам, в четыре переворачивается. Я стараюсь не приучать сына спать с нами, но как же я обожаю, когда Саша лежит на нашей кровати посередине между мной и Германом, агукает и улыбается нам. В такие моменты я особенно счастлива.

В два года Саша идет в садик, и у меня появляется возможность работать. Удаленно, конечно же, потому что сын часто болеет. Герман давно завершил процесс объединения папиной компании и своей. Образовался настоящий гигант на рынке, и ему требуется новая маркетинговая стратегия. Когда сын в садике, я работаю весь день. Когда дома болеет, то только в часы его сна.

Работа захватывает меня с головой. За два года декрета я потонула в детских подгузниках и сосках. Коммуникации по деловым вопросам ощущаются как глоток свежего воздуха. Клавиатура горит под моими пальцами, когда я пишу рабочие письма. Мне не терпится выйти в офис. Когда у Саши выдается аж целая неделя без соплей и кашля, я приезжаю в компанию. В свой старый кабинет. Он пустовал все это время. После меня папа не искал нового директора по маркетингу, Герман тоже никого не нанимал. Я сажусь в свое кожаное кресло и верчусь в нем перед компьютером. Улыбка не сходит с моего лица.

Дверь кабинета открывается, входит мой муж.

— Как дела? — замечает мой довольный вид и тоже улыбается. — Осваиваешься?

— Герман Сергеевич, вы лично приходите к подчиненным? Какой вы не гордый начальник, однако.

Герман поворачивает замок в двери.

— Я тут кое-что вспомнил, — медленно приближается ко мне. Встав рядом, берет меня за руку и тянет на себя.

Я поднимаюсь на ноги и сразу оказываюсь в объятиях мужа. Нос уловил его аромат, и в животе моментально запорхали бабочки.

— Что вспомнил?

Руки Германа пробрались мне под платье. Он склонился к моим губам.

— Нашу традицию.

— Какую?

— Как мы каждый день в твоем кабинете...

Герман не договаривает. Его губы накрывают мои. Я улыбаюсь сквозь поцелуй. Традиции, безусловно, нужно помнить, чтить и соблюдать.

Конец