Макушку старика облепили богомолы.

Сначала Люк подумал, что это парик или какой-то странный накладной клок волос, но дело было на южной оконечности Гуама, в нескольких милях от Тихого океана, а старик был в каком-то тряпье, вместо обуви – обрезки автопокрышек. Зачем такому оборвышу парик?

Водитель тоже увидел старика. Он зашипел сквозь зубы – тревожное тссшк! – и что-то пробормотал себе под нос: проклятие или, может быть, молитву? Люк не знал местного диалекта.

– Я сам разберусь, – сказал он водителю. – Подождите в машине.

Люк вытолкнул дверь джипа локтем. Боже милостивый, какая жара… Она обрушилась на него, как кулак, еще на взлетно-посадочной полосе в аэропорту Агана. А сейчас вот вмазала ему еще разок – от жгучего тропического воздуха, пропитанного ароматом гелиотропов, на лбу выступила испарина.

Старик стоял лицом к стене одноэтажной автомастерской. Асфальт был усыпан колпаками и картерами, обвитыми проржавевшей проводкой. Весь этот хлам опутывали выползавшие из-под земли лианы толщиной с человеческую руку. Видимо, их все же периодически вырубали, иначе не прошло бы и месяца, как вся округа превратилась бы в джунгли.

Тронувшись с места, старик шаркая побрел к желтой глинобитной стене; его самодельные сандалии тихо поскрипывали. На горле и голых руках отчетливо просматривались язвы. Струпья были размером с десятицентовик – таких больших Люк никогда не видел. Многие из них треснули и сочились сероватым гноем.

Люк понятия не имел, что привлекло богомолов. Может, осыпались с лианы, протянувшейся по крыше мастерской. Или их заинтересовало что-то на коже головы мужчины – какие-нибудь выделения… Таких крупных насекомых Люк видел впервые. Каждый богомол был длиной с большой палец и выглядел, иначе никак не сказать, мускулисто. Поверх раздутых сегментированных брюшек торчали острые головки с глазами, полными жуткой осознанности. На голове старика примостилось не менее чертовой дюжины этих тварей.

И в какой-то момент все они разом повернулись к Люку, будто желая посмотреть на него. Тот отступил в канаву, и ноги тут же утонули в грязи – ее безгубая коричневая пасть жадно обхватила ботинки.

Люк нашел палку и вернулся к старику. Насекомые сучили лапками в тонких седых волосах оборванца – мягких и пушистых с виду, как у младенца. Хитин их панцирей издавал почти уловимое потрескивание. Что, черт возьми, им нужно? Люк наблюдал за загадочной хореографией богомолов.

Запах горелого дизельного топлива смешался с терпкими ароматами пыльцы, липким осадком застрял в горле. Издалека донеслось бормотание водителя – то ли прерывистое проклятие, то ли молитва, – и Люк забеспокоился, что тот резко даст по газам и умчит прочь, бросив его тут со стариком и богомолами, среди жары и наползающих джунглей.

И все-таки, какого черта эти жуки делают?

Один богомол вдруг зажал другого в передних клешнях, раззявил челюсти и вцепился собрату в голову, расколов ее пополам. Приглядевшись, Люк заметил, что нижние половины их тел соприкасаются. Это были спаривающиеся самка и самец, и теперь дамочка закусывала башкой кавалера, чьи лапки все еще спазматически подергивались.

Орудуя палкой, Люк обмел всех богомолов с головы старика. Обезглавленный самец полетел в грязь, в общую кучу. Люку вдруг захотелось потоптаться по этим тварям, размолоть их в кашу… Вместо этого он взял старика за плечи и развернул к себе, увидел уже знакомое выражение лица: чистый лист. Глаза заволокла пелена, у их уголков целыми гроздьями высыпали угри, отчего кожа стала похожей на апельсиновую корку. Из безвольно раззявленного рта вывалился обветренный, весь в белом налете, язык. Возможно, старик вообще не пил несколько дней. В таком состоянии люди попросту не осознают, что организму нужна вода.

«Амни» так и действует: сперва забываешь о сущих пустяках, потом о вещах немножко посерьезнее, потом о действительно важном, а под конец – о том, от чего зависит сама жизнь. Рано или поздно сердце забывает, как биться, легкие – как дышать. Наступает полное незнание, а с ним – смерть.

Как только Люк указал ему новое направление, старик начал идти. Он не остановится, пока не упадет, или не шагнет со скалы, или не наткнется на логово леопарда, если эти хищники тут водятся. И тут уж ничего не поделаешь…

Люк залез обратно в джип. Водитель, косясь, осторожно объехал старика. А тот знай себе ковылял по дороге в липкой грязи, которая уже забралась выше его щиколоток. Чем дальше они отъезжали, тем менее различимым становился его силуэт в едком мареве жаркого дня.

Поникшие от жары пальмы сменились видами города Инараджан, застроенного как на подбор домишками в деревенском стиле – изношенными с виду, но по факту все еще крепкими; их жестяные крыши сияли на солнце.

За джипом взметнулся веер красной пыли и завис в знойном мареве, словно не желая оседать. Из вентиляционных отверстий дул влажный воздух. Люк провел рукой по затылку – потному, с корками перхоти.

К югу простирался Тихий океан; чем дальше от берега, тем более насыщенный льдисто-голубой оттенок приобретала вода. Две старухи сидели на покосившемся крыльце прибрежного домика и курили сигары. Жители деревни не выглядели обеспокоенными, местные магазины не были разграблены. В других городах беспорядки порой действительно случались, но по большей части человечество просто продолжало жить. Если это и был конец света, то вполне себе пристойный и благодушный.

Деревенские дети глазели на проезжавший джип. Девочка лет восьми улыбнулась Люку. На ее локтях темнели скопления язвочек, как пятна на перезревшем банане.

Эти язвочки будут расти. Покроют все тело, кожа огрубеет, пойдет гнойными волдырями. А затем придет «амни» (ласковое сокращение слова «амнезия») – и девчушка не будет помнить, где бросила свою любимую куклу; потом забудет, как определять время суток; потом – как завязывать шнурки (на то, чтобы с ними сладить, будут уходить часы, и как же правильно: петелька к петельке? Что это вообще такое – петелька?). Сначала она будет смеяться, – ох, ну и забывчивая я стала! – но вскоре расстроится, что свойственно маленьким детям, и ударится в слезы.

Затем она забудет имя своего брата и запах табака из трубки отца, а вскоре перестанет узнавать себя в зеркале. Забудет разницу между холодным и горячим – сами эти понятия вылетят у нее из головы. «Вот где самый ужас, – подумал Люк, – позабыть элементарщину, с которой человек, по сути, рождается. Смотреть на ореховое дерево, растущее во дворе, и не помнить, каково это, когда листья касаются кожи… забыть, что такое листья и почему они важны для дерева так же, как для нас самих – вены… забыть, что такое вены… Господи. Забыть вкус орехов с дерева, и что есть такая штука, как вкус, и что надо есть, чтобы не умереть».

Дерево не будет иметь для нее никакого смысла.

Ничто не будет иметь смысла, в самом-то деле.

Яхта стояла на якоре в пятистах ярдах от пристани Инараджана.

Ее владельцем был какой-то набоб из Вегаса, а док находился в Окинаве, но дядя Сэм недавно реквизировал судно на службу науке. Владельца это не возмутило – Люку сказали, что тот даже не помнил, что у него есть яхта. При «амни», как при коммунизме, право собственности становилось весьма условным.

Люк взял свой вещмешок и кивнул водителю на прощание. Выгоревшие на солнце доски скрипели под ботинками. Крабы-стригуны сновали вокруг свай, поднимая облачка песка. Угорь черной извилистой лентой скользнул из воды, схватил краба и схоронился под пристань – животные по какой-то причине не пострадали, их «амни» не трогал, кроме медоносных пчел.

Несколько лодок были пришвартованы в конце пристани; проржавевшие днища опутывали заплесневелые сети. Облако мух поднялось при приближении Люка. Одна села ему на предплечье – слепень; радужные глаза насекомого отражали солнечный свет, как диско-шары.

Люк несильно прихлопнул его. Слепень зажужжал, прижатый ладонью к рукаву. Трепет его крылышек был так неприятен, что Люк поднял руку, позволив ему улететь.

Яхта оказалась не слишком далеко – вполне можно добраться вплавь, против чего Люк не стал бы возражать: было чертовски жарко, он был грязным, в костях словно что-то зудело. Заслоняя глаза от солнца, он прищурился, глядя на судно. На палубе едва можно было разглядеть человеческую фигуру.

Люк бросил свой вещмешок в лодку «Зодиак», дернул за шнур двигателя и отплыл от деревни, подальше от девочки с этими ужасными язвочками.

Вода была холодной и синей. Она напомнила Люку о дезинфицирующем растворе, в котором в годы его детства парикмахеры Айова-Сити замачивали свой инструмент. «Эта штука убьет тебя, если ее выпить», – предупредил один из них Люка, как будто подозревая, что мальчик втайне питал такое желание.

Взглянув на север, в сторону гребнистых холмов, Люк заметил обгоревшую церковь. Ей, должно быть, было несколько веков – возможно, это первое здание, построенное тут поселенцами. Сейчас церковь была сожжена. Похоже, первым вспыхнул шпиль, а когда балки превратились в пепел, он рухнул вниз.

Больше ничего не было сожжено во всей деревне. Только церковь.

Яхта замерла на краю полукруглой бухты. На палубе стоял человек – высокий и худой, с руками-палками, напомнившими Люку о богомолах на черепушке того старика.

– Доктор Нельсон? – Мужчина протянул руку. – Я Лео Батгейт. Очень рад, что вы добрались благополучно.

Люк пристально посмотрел на протянутую ему руку в поисках язвочек – автоматически, у него уже прямо-таки рефлекс выработался. Исследования показали, что «амни» не распространяется через физический контакт, обмен биологическими жидкостями или как переносимый по воздуху патоген. Но, прежде чем это выяснили, произошла масса трагедий. До того доходило, что людей, у которых вылетел из головы какой-нибудь незначительный факт, без суда и следствия расстреливали. Фраза «уф, погодите, вертится на языке» на какое-то время стала основанием для узаконенного убийства…

Яхта оказалась роскошной – все сверкало, как в знаменитом хранилище дядюшки Скруджа. Заметив реакцию Люка, Батгейт усмехнулся:

– Да, я вот тоже в такой обстановке оказался впервые. Смотрите, что нашлось на борту. – Он показал рукой на ведерко с бутылкой шампанского. – Не пропадать же добру, верно?

“Krug Brut” 1988-го года розлива. Дорогое пойло… Батгейт наполнил игристым бокалы, один протянул Люку. Тот поднес его к губам, вдохнул щекочущие нос пузырьки.

– Как прошла поездка? – осведомился Батгейт.

«Ужасно долго», – хотел ответить Люк. Примерно восемь тысяч миль отделяли Чикаго, где он сел на первый рейс, от Аганы, столицы Гуама. Эти восемь тысяч миль развернулись, как странный гобелен с кошмарными образами.

По пути из Айова-Сити Люк остановился на заправке «Эксон» у межштатной трассы. Шоссе не было забито сломанными или брошенными машинами, как это обычно бывает во всяких апокалиптических историях. Впрочем, ситуация с «амни» – не совсем апокалипсис, так ведь? Люк постоянно напоминал себе об этом. Еще не конец света, нет. Просто очень плохие события происходят. Дерьмовые.

Поскольку конец света еще не наступил – а может быть, просто по инерции, – важные вещи шли своим чередом. Права собственности нарушались редко. Мертвых все еще хоронили – не всегда на кладбищах, но тела, безусловно, уходили в землю. Ритуалы все еще соблюдались. И это было хорошо.

Заправочная станция пустовала, но насосы работали. Дверь в магазин была открыта. Там царила духота – кондей не работал. По стеклянной двери холодильника ползали муравьишки. Люк мог делать здесь что угодно. Он съел «Твикс», не заплатив за него, и распечатал запаянный в пленку комикс, полистал. Никто не кидался на него с претензиями. Это давало ощущение странной свободы, но и пугало до дрожи.

Люк вернулся на автомагистраль. Когда датчик бензобака показал, что бензин на исходе, пришлось заехать на станцию «Кенекс». И вот там-то уже кипела жизнь: люди заправлялись и платили за чипсы и газировку – безмятежно, словно никакой проблемы не было. Было приятно видеть включенный свет и, как и прежде, платить за покупки. Ощущение нормальности вернулось. Земной шарик двигался по привычной траектории…

Впрочем, сейчас неурядицы случались часто. Все труднее становилось найти бензин или новую шину, если спустило колесо. Отправляясь в путь, ты никогда не был уверен, что доберешься до пункта назначения. Появилась тысяча новых блокпостов, и не всегда они были законными. Просто система постепенно рушилась.

Аэропорт О'Хара представлял собой сюрреалистичное зрелище. Большинство киосков и магазинов терминала были закрыты, полки разобраны, рестораны предлагали сокращенное меню.

Люк прошел досмотр без эксцессов – при нем был нотариально заверенный документ, существенно облегчавший такие моменты. Его посадили в двухмоторный частный самолет – до того набитый, что двум морским пехотинцам США пришлось сидеть в проходе.

Самолет приземлился в Денвере. Сойдя на землю, Люк остановился перед зданием аэропорта и немного понаблюдал за тем, как кругом раскатывают самолеты. На краю взлетно-посадочной полосы он отчетливо видел человека, прислонившегося к сетчатому забору, – тот стоял неподвижно, с нелепо распростертыми руками.

Самолет, на котором прибыл Люк, с ревом покатился по взлетно-посадочной полосе. Оторвавшись от земли, пролетел прямо над человеком, замершим у забора. Поток воздуха яростно трепал одежду беспамятного, его тело беспомощно дергалось, голову знай себе мотало из стороны в сторону. И пилотам при каждом взлете приходилось смотреть на это зрелище…

– Кто-то должен с этим разобраться! – заявила седовласая женщина лет пятидесяти, стоявшая рядом с Люком; она говорила с легким британским акцентом. Женщина постучала костяшками пальцев по огромному окну здания аэропорта, будто ждала, что кто-то – дворецкий, быть может? – откликнется на ее жалобу и все исправит. – Пусть уберут отсюда этого беднягу!

Женщина казалась человеком, привыкшим добиваться своего. Сейчас таким приходилось нелегко – проще было плыть по течению и жить как живется.

Второй рейс Люка приземлился в международном аэропорту Сан-Франциско. Двое неулыбчивых солдат проводили его к частной взлетно-посадочной полосе, где ждал грузовой самолет C-23 «Шерпа». Тут Люк оказался единственным пассажиром. Слушая гул двигателя, он уперся лбом в переборку и провалился в черную, засасывающую пустоту сна без сновидений. Когда проснулся, самолет уже кружил над Аганой.

– Долго я сюда добирался, – сказал Люк, наконец ответив на вопрос Батгейта. – Ужасно долго.

Батгейт сочувственно кивнул.

– Вы, должно быть, измотаны.

Люк еще не успел перестроиться на новый часовой пояс и даже не перевел часы на местное время; в Айове сейчас было пять утра. Полуденное солнце Гуамы нещадно пекло; игристое вино кружило голову, отправляя почти что в нокаут.

– Внизу есть каюта. Может, хотите отдохнуть? – предложил Батгейт. Но, едва Люк направился в трюм, окликнул его: – Доктор Нельсон?

Люк обернулся. Батгейт смотрел на него, нервно комкая бейсболку.

– Говорят, что ваш брат… – запинаясь промямлил он. – Вроде бы он сможет с этим разобраться. Что бы он там ни делал, в глубине. Как думаете, это реально?

– Не могу сказать наверняка, Лео. Простите. Поживем – увидим.

– Да, но…

– Я надеюсь. Черт, да все мы надеемся…

– Верно. – Батгейт неуверенно улыбнулся. – Надежда умирает последней…

В конце концов, Люку именно для этого организовали дорогостоящее путешествие сюда – чтобы он поговорил с братом. Чтобы разжег крошечную искорку надежды…

С братом, затаившимся в восьми милях под поверхностью Тихого океана.

С чокнутым гениальным братом, уже несколько дней не подававшим никаких весточек.

Люку снова снилась мать.

Она всегда ему снилась, если он отправлялся в постель усталым и измученным.

Во сне мать входила к нему, семилетнему, в спальню – огромная женщина-пароход; тогда она весила больше четырехсот фунтов[1].

Во сне мать отбросила его одеяло, разрисованное героями из «Звездных войн», и с грацией, невообразимой для человека ее комплекции, юркнула к нему в постель. Ее тело было теплым и мягким, как хлебное тесто, – сплошь пропитанным выделениями, сочившимися из пор. Дыхание матери щекотало волоски в его ухе. Она начала что-то шептать, но Люк не мог разобрать слов. Ее голос достигал неслышимой тональности, проникавшей напрямую в мозг…

Люк вскочил в постели, тяжело дыша. Густой, как сироп, сон словно вытек из его черепной коробки. Часы услужливо сообщили, что он проспал меньше двух часов. Черт возьми, даже по прошествии стольких лет от матушкиного образа никуда не деться – она до сих пор бродит по закоулкам его разума, подобно беспокойному призраку. Он закрыл глаза – и снова увидел свою мать, Бетани Ронникс (она отказалась брать фамилию мужа). Боевая баба Бет. Женщина, которой всегда было много – во всех отношениях. Она всем мозолила глаза, громче всех смеялась, а со временем нарастила огромную физическую массу. В общем-то, она всегда была крупной – широкие плечи, широкие бедра, рост больше шести футов[2]. Все в городе за глаза звали ее «миссис Небоскреб». При всей ее громоздкости мать была красивой – по крайней мере до тех пор, пока не настала ее «скверная пора», прибавившая ей лишние двести фунтов веса. Но, даже растолстев до неприличия, Бетани Ронникс ходила с царственной осанкой, выпятив грудь, будто ей на лацкан вот-вот должны были прицепить медаль.

Она работала на ранчо «Второй шанс» – в лечебнице для молодежи с психическими расстройствами. Ранчо «Шансов ноль» – так она называла эту богадельню, когда была в настроении поязвить. Ее наняли дежурной медсестрой, но вскоре перевели в санитарки, и Бетани стала первой женщиной в штате, нанятой на такую должность. Ей больше нравился практический аспект. Лучше, чем раздавать таблетки и дезинфицировать ночные горшки.

Однажды Люк подслушал разговор матери с Эди Эммонс, одной из ее немногих подруг.

– Она ужасно воняет, – сказала мать. – Я имею в виду мочу сумасшедших парней… Это из-за химического соединения, которое есть только в организмах психов: транс-3-метил-2-гексеновой кислоты.

– О боже, – с преувеличенным интересом откликнулась Эди. – Звучит кошмарно!

– О да, Эди, это вонь безумия – острая, как солодовый уксус. Даже когда они просто потеют, уже нет сил находиться в одном помещении. Но их ссанина… это самое страшное.

Поначалу другие санитары – все мужчины, преимущественно чернокожие – роптали. У них было мышление вышибал. Они знали: Бет бескомпромиссна и достаточно хорошо утихомиривает психов словами. Но что произойдет, когда слова ей не помогут? Бет хоть и крупная, но все же она женщина; хватит ли у нее сил усмирить разъяренного дурика, которому наплевать и на себя, и на других?

Но Бет была чертовкой. Она первой бросалась в любую кучу-малу, хватала зачинщика за запястье или за шею и скручивала изо всех сил. Санитары привыкли к ней и прозвали Берсерк Бет.

Много лет спустя, работая ветеринаром, Люк случайно пересекся с одним из бывших подопечных своей матери. Курт Хани – Люк ходил с ним в одну школу – был спроважен на ранчо за нападение при отягчающих обстоятельствах на учительницу математики в одиннадцатом классе. Математичку он попытался продырявить циркулем.

– Она ж твоя мамка, да? – поинтересовался Хани.

Люк оторвался от воспаленного вымени коровы.

– Кто?

– Берсерк Бет.

Люк понятия не имел, что Хани знает, кто его мать, и предположил, что тот будет плохо о ней отзываться. Люк не стал бы его останавливать. Дни, когда он защищал мать, давно прошли.

– О, она та еще змея! – Хани нервно хохотнул. – Очень умная тетка… но умная в таких вещах, что лучше быть в них тупым как пробка. Такой ум, не знаю, разве что на войне как-то сгодиться может.

Люк вернулся к вымени, надеясь, что беседа о матери окончена.

– Она до смерти напугала одного парня, Брюстера Голта. Старина Брю был не очень-то умен – собственно, потому-то его и упекли на ранчо. Однажды его поймали на краже яблок из столовой. Вот ты скажешь – фигня, мелочь, а на ранчо такие пустяки росли в цене почище золотых акций на бирже. Даже пропавшее яблоко никому не сходило с рук. А у Брю еще был такой прикол с глазом… один его глаз больше торчал из глазницы, чем другой. Он говорил, что это из-за сильного внутричерепного давления. И твоя мать… она умела за такие вещи цепляться.

Люк вздрогнул, отвернувшись. Да, его мать всегда замечала особенности такого рода.

– После того как Брю поймали на краже яблока, твоя мать попросила минуту побыть с ним наедине. И он от нее вышел – что твоя простыня. Он ведь далеко не малыш был по части комплекции – и, блин, я никогда не видел такого здоровенного лба таким испуганным. Пару дней спустя я зацепился с ним языком на прогулке, ну и он со мной поделился… Брю сказал, что твоя мать ему заявила, будто у него два набора глаз. Типа, под первыми есть еще одни, вторые. Вот, мол, почему одна его зенка так сильно выдается, сечешь? Из-за того, что под ней есть еще одна – лезет наружу. Твоя мать сказала ему, что эти вторые глаза у него алые, как кровь, и со зрачком, как у кошки. И еще она заявила, что может немножко подтолкнуть этот второй набор зенок – проберется в спальню ночью, когда бедный Брю в крепком отрубе, и вспорет ему нормальные глаза бритвой. Тогда у второго набора появится шанс вылезти и увидеть мир. «Прикинь, каково тебе будет с ними! – сказала Бет. – Они же как у черта».

Курт Хани покачал головой и вздохнул.

– Брю было четырнадцать. Он понятия не имел, с какой напастью столкнулся.

Напасть. Родная мать Люка. Напасть.

– Эта женщина была наполовину дьявол. На три четверти, я бы даже сказал.

– Мне жаль, что она так себя повела, – только и сказал Люк.

Хани фыркнул.

– Черт, это тебя мне жаль! Ты ж живешь под одной крышей с этим монстром, бедолага.

…Руки Люка расслабились на покрывале кровати. Пот на груди высох, но мысли все время возвращались к матери. Он не думал о ней так долго и сосредоточенно уже много лет, но этой ночью не мог выкинуть ее из головы…

Через несколько лет после начала работы на ранчо на Бет напал один пациент, Честер Хиггс. Она руководила работами по благоустройству территории. После инцидента один из обитателей ранчо сказал, что видел, как Берсерк Бет разговаривала с Хиггсом, пока тот полол сорняки. Она подкралась к нему вплотную и что-то шептала ему на ухо.

Честер Хиггс был сослан на ранчо по обвинению в жестоком обращении с животными. Он пробрался в овчарню соседа и разрезал животы годовалым овцам серповидным ножом, известным в просторечии как «ведьмин клинок». Когда его спросили, почему он это сделал, Хиггс сказал, что ягнята «хранили секреты». В тот день Хиггс ударил Бет мотыгой. Он обрушил инструмент ей на ногу, раздробив коленную чашечку; затем, когда она закричала и схватилась за дубинку, Хиггс принялся безжалостно избивать женщину. Злобный и хорошо нацеленный удар сломал ей левое бедро в трех местах.

Когда подоспели другие санитары, чтобы скрутить Хиггса, Бет валялась ничком, окровавленная и сломленная. Согласно сообщениям очевидцев, она, с опухшим лицом, с пятнами крови на белоснежной униформе, кричала снова и снова: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!» Раз за разом она повторяла эту одну-единственную фразу.

Честера Хиггса перевели в другое учреждение, а в восемнадцать лет – в тюрьму штата. Он так и не признался, что его спровоцировало. Бет тем временем лежала в больнице. Там ей пришлось сращивать кости. Коленная чашечка так и не зажила, и Бет записали в инвалиды. Больше она никогда не работала на ранчо.

Со дня возвращения из больницы и до конца своей жизни мать Люка редко выходила из дома. Она сидела одна в комнате с телевизором, отвратительная фигура в тени. Когда Люк возвращался из школы, она звала его к себе:

– Лукас! Подойди-ка сюда, посиди с мамочкой.

Чувства мальчика к ней постепенно менялись. До инцидента он любил мать всем сердцем, несмотря на тревожные признаки – удары, оставлявшие следы, и то, как ее взгляд мог цепляться за него, словно тарантул, готовый вонзить свои жвала.

Но в «скверную пору» Бет стала по-настоящему жестокой. Со временем Люк понял, что жестокость была неотъемлемой частью ее натуры, просто матери потребовалось время, чтобы проявить ее.

Люк наконец снова заснул. Проснулся несколько часов спустя, когда яхта рассекала ночное море. Ощущение было такое, будто едешь в роскошном седане по свежеуложенной полосе асфальта: скорость ощущалась костями, но плавный ход машины затушевывал ее.

Люк сел в постели. Если ему и приснился еще один сон, он уже не мог его вспомнить.

С тех пор, как ребенком Люк спал в одной комнате с братцем Клэйтоном, ему очень редко снились сны. Их кровати стояли в двух футах[3] друг от друга – Клэйтон измерил расстояние от изголовья до изголовья. Он много чего измерял. Пространство всегда было для него делом первейшей важности.

Клэйтон в детстве довольно часто страдал от ночных кошмаров; он метался, кричал и даже визжал по-собачьи. Обычно это приводило к тому, что приходила мать и трясла его – с такой силой, что голова братца чуть ли не отваливалась.

– Все в порядке! Все хорошо! – повторяла она как заведенная, хлопая Клэйтона по щекам с такой силой, что они потом краснели. – Уймись, ради всего святого!

Порой, когда Клэйтон начинал вот так метаться, Люк заползал к нему под одеяло. Кожа у брата была липкой и такой горячей, будто его сварили заживо. Люк обнимал его и тихо шептал:

– Тс-с-с, Клэй. Все в порядке, это просто кошмар. С тобой все в порядке, братишка: ты дома, в безопасности, в своей постели…

…Люк встал с кровати и прошел в ванную. Ковер в салоне яхты был невероятно мягким; казалось, что идешь по вате. Он повернул кран в ванной, но вода не пошла. Горло саднило от жажды.

Люк направился наверх, взглянув на часы, – 3:09 пополудни. Не было смысла переводить стрелки – скоро время перестанет иметь значение. Там, куда он направлялся, всегда царила ночь.

Океан простирался вдаль. Низкая луна была разделена горизонтом пополам; они плыли прямо на нее, будто к жерлу титанического тоннеля, вырезанному прямо в твердыне ночи.

– Уже проснулись? – Лео Батгейт стоял на верхней палубе без рубашки, его бедренные кости торчали поверх резинки шорт, точно ручки кувшина. – Хорошо спалось?

– Честно, я вырубился сразу, как только голова коснулась подушки.

– Рад слышать. Как с аппетитом?

– Подыхаю от голода!

– На борту есть провизия, но деликатесов обещать не могу, увы.

Батгейт повел его на кухню, оборудованную не хуже, чем в ресторане. Здесь было полно японских закусок: банки горошка с васаби, пакеты креветочных чипсов, батончики «Шоко-Бэби», «Поки», бутылки «Фанты» и «Покари Свит».

– А вот это что, вяленый кальмар? – поинтересовался Люк.

– Думаю, да. – Батгейт пожал плечами. – Тут полно японских деликатесов.

– И что порекомендуете, Лео?

– Креветочные чипсы неплохи. Вроде «Читос», только на вкус как рыба.

Люк разорвал пачку вяленого кальмара.

– Довольно неплохо, – сказал он, задумчиво жуя.

– Вот еще что нашел. – Батгейт поднял бутыль японского виски. – Пить крепкое на яхте в одиночестве… что-то в этом есть, правда? Привкус роскошной жизни. Хотите, открою?

Люк откусил еще кусочек соленого кальмара, заполировал его горстью горошка с васаби и фыркнул, когда острая приправа ударила в ноздри.

– Как у нас говорят, Лео, живем лишь раз.

Лео налил в два стакана щедрую порцию виски и вопросительно посмотрел на Люка.

– Могу слегка разбавить колой. Конечно, если вы не считаете, что это святотатство – подслащивать хороший напиток. Уж простите мне мои манеры – я из простой семьи, и вкусы у меня простые.

– Вы не так-то просты, бросьте. Откуда у вас лицензия на управление яхтой? – Люк усмехнулся.

– На яхту лицензии нет. По бумагам я капитан траулера. – Лео подмигнул. – А траулер и яхта – это почти одно и то же, просто яхта намного лучше. Это как после долгих лет езды на «Киа» пересесть на «Феррари». А вот вы, доктор…

– Доктор не я, а мой брат, – поправил Люк. – А я просто ветеринар.

– Помогать животным – весьма благородное занятие, по-моему.

– Да, и я люблю свою работу, – сказал Люк. – Просто, понимаете… мне пришлось всего добиваться самому. Родители не могли отправить в колледж ни меня, ни брата. Клэй добился стипендий, грантов, пособий. А я? Чистил клетки в местном филиале «Американского общества по предотвращению жестокого обращения с животными». Чтобы платить за учебу, приходилось работать с полуночи до восьми утра. – Люк улыбнулся. – Так что, вы уж поверьте, я не из тех, кто привык снимать сливки.

Лео добавил колу в оба стакана. Мужчины, особо не церемонясь, размешали напитки указательными пальцами и чокнулись.

– За вас, доктор.

– И за вас, Лео.

Люк не очень любил виски с его горелым послевкусием. Тут же кольнуло чувство вины: вот он пользуется собственностью другого человека – скорее всего, уже мертвого – и совсем не испытывает благодарности. Ну надо же.

Лео проводил Люка к штурвалу. Приборная панель была освещена призрачными сине-зелеными огоньками. Монитор показывал текущую глубину моря: 2300 футов.

– Я с детства на большой воде, – признался Лео. – У отца была лодка для ловли омаров. И меня, как только я ходить научился, сразу приняли в экипаж. К семи годам я уже стоял у штурвала, пока отец поднимал ловушки. Ему приходилось подкладывать мне под ноги стопку старых телефонных справочников… чтобы мне роста хватало. – Батгейт засмеялся, вспоминая это, и снова посмотрел на воду. – Я люблю море и понимаю его – насколько вообще можно понять такую стихию. Но в самую пучину я ни разу не нырял, понимаете? В моей работе ведь как – если ты за бортом, значит, ты облажался…

Огоньки звезд отражались в воде. Люк и Клэй раньше смотрели на звезды из мансардного окна своей спальни.

– Свет, наблюдаемый нами, – рассказывал Клэй Люку, – летел сюда миллиарды лет. Он движется со скоростью 299 792 458 метров в секунду, но все равно добирается к нам только через миллиард лет. Вот насколько велика Вселенная. Она на 99,99999999 процентов состоит из тьмы. И знаешь ли ты, что звезды, видимые там, наверху, уже могут быть мертвы? Они тупо сгорели – остались только черные дыры. Мы смотрим на космические привидения – они пролетели квинтиллион миль, чтобы просто сказать: «Бу».

– Если это призраки, – спросил Люк, – то почему мы их не боимся?

Клэй просто посмотрел на него так, словно брат свалился с Луны. В ту пору он только так на него и таращился. Вернее, либо так, либо с полным безразличием…

На главной приборной панели отметка глубиномера «заиграла»: 2309 футов, 2316, 2325, кратковременный подъем до 2319, за ним – падение до 2389. Там, внизу, существовал другой мир – противоположность тому, где обитали люди. После ста футов наступала вечная тьма.

– Извините, что полез к вам с этой чушью вчера, – произнес Лео. – С расспросами про брата и надежду.

Для Люка это не имело особого значения. Он не разговаривал с братом уже много лет. Клэйтон никогда не стремился поддерживать родственные связи. День, неделя, год, десятилетие. Время для него не имело значения… да и люди, в общем-то, тоже.

– Надежда, да, – протянул Лео. – Это самое трудное. Сохранять надежду, когда кругом творится такое. Знаете, моя жена… – Глаза Лео встретились с глазами Люка – и тот уловил эту жалкую потребность выложиться, рассказать свою историю. Что ж, пускай. В новом мире, если хочешь поладить с людьми, – слушай их и сам не стесняйся выкладывать подробности. Иногда это единственный способ справиться с ужасом.

– Я ее повстречал еще в средней школе, – сказал Лео. – Ее звали Мона Лефтовски. Мы жили в одном квартале, и я цеплялся за любой повод провести с ней побольше времени. Она была пацанка. Мы расстреливали банки на городской свалке из ее спортивного лука. Как-то раз я предложил ей палить по живым целям – по помойным крысам, по воронам. И тогда она меня так сильно огрела, что на следующий день у меня все плечо посинело. Боже, до чего же она тогда разозлилась! Сказала, что у крыс и ворон не меньше прав на жизнь, чем у нас с ней. – Лео усмехнулся, кожа вокруг его глаз пошла складками. Он устремил на Люка взгляд, как бы вопрошающий: «Ты уже слышал эту историю, да?»

Конечно, Люк слышал. Почти все, кто остался, слышали ее. Или жили ею. Или и то и другое разом…

– Я сделал предложение на ее девятнадцатый день рождения. Встал на одно колено в «Бургерной Довера». Господи, выбрал, конечно, местечко. Когда она сказала «да», у меня чуть сердце из груди не вылетело, чуть не заболталось под стропилами, как воздушный шарик на веревочке… Я перенял бизнес отца. Мона преподавала в местной начальной школе. У нас были прекрасные годы вместе, двадцать один долгий год. Последние два были тяжелыми – но, черт возьми… такова жизнь, верно?

Лео наполнил свой стакан и выпил половину залпом, его кадык дернулся.

– Сначала она забыла нашу годовщину. Ерунда, казалось бы. Но у нее всегда была дико хорошая память на даты. И вдруг – забыла про годовщину. Не проблема, конечно! – Допив свою порцию, Лео налил еще и уставился на стакан, не поднося его к губам. – Все происходило постепенно. И я почти убедил себя, что беспокоиться не о чем. Можно было сказать: «Ну, черт возьми, Моне уже за пятьдесят; пустяковая потеря памяти – это в порядке вещей». Но становилось хуже. Она забыла включить поворотник, когда ехала. Ничего страшного – городишко маленький, машин мало. Но потом она забыла, что красный свет означает «стоп», и проехала на красный прямо через перекресток. Тогда в нашу «Тойоту» врезался «Линкольн». Никто не пострадал, слава богу. Но после этого мы решили, что лучше за рулем быть мне. – Лео с несчастным видом посмотрел на Люка поверх стакана. – После аварии Мона спросила: мол, это болезнь Альцгеймера? Раннее ее начало? Черт, сначала все думали, что это сверхагрессивная форма болезни Альцгеймера. Но потом выяснилось, что «амни» – штука другой породы. Мона повадилась оставлять самой себе записки-напоминалки. Позже, когда появились эти ужасные струпья, она стала заполнять блокноты датами и небольшими… ну, назовем это описями. У нее была стопка этих блокнотов, исписанных аккуратным почерком школьной учительницы.

Люк положил руку ему на плечо.

– Послушайте, вам не обязательно…

Лео нетерпеливо отмахнулся и уточнил:

– Что, порчу вам настроение, док?

Люк подумал: «История, которую мог бы рассказать я, испортила бы тебе настроение гораздо хуже. Так что не беспокойся об этом ни капельки».

– Продолжайте, Лео.

И тот продолжил:

– Все развивалось у меня на глазах. Господи… Я смотрел, как много она забывает. Как-то раз замерла, уставившись на меня через кухонный стол. Потом открыла рот – и посыпался непрожеванный хлеб. К тому моменту она молчала уже несколько дней. Я даже не знаю, сколько от нее осталось. Мы просидели так несколько часов. Мона сидела, опустив плечи, с открытым ртом. Я попытался закрыть его за нее, но он просто снова и снова открывался… Ну, тогда я отнес ее наверх и раздел. Я снял с нее… Док, она носила подгузники. Их было трудно достать к тому времени. В аптеках все распродано. Как же было грустно, док, надевать эти ужасные штуки на мою жену, а потом снимать их. Но если кого-то любишь, ты с ним всегда, верно же? В горе и в радости… в болезни и здравии. Я надел на нее ночную рубашку, уложил в кровать и улегся рядышком. Я плакал, да, но старался делать это очень тихо. Не думаю, что это ее беспокоило. И потом, одной ночью, она… она просто… отказала, как какой-то механизм, иначе не скажешь. Все случилось быстро, и я даже за нее порадовался. Она забыла, как жить, или… черт, я не знаю, что с этой болезнью не так. Она будто придумана каким-то чокнутым. Даже СПИД не казался в свое время таким бредовым.

Да, Люк все это понимал. Именно бредовость происходящего он почувствовал в тот жуткий день, когда пропал его сын.

– Мне очень жаль, Лео.

Лео потер нос.

– Все дело в процентах, док. Жизнь – это проценты. Когда Мона заболела, мало кто подхватил «амни». Меньше одного процента населения. Но в этом и суть процентов: как бы малы они ни были, они должны на кого-то влиять, верно? После смерти Моны я продал дом и устроился капитаном коммерческого судна. Когда «амни» стал распространяться, несколько парней из моей компании начали свозить припасы на «Геспер».

– Значит, я – тоже чей-то припас? – уточнил Люк.

Лео улыбнулся.

– Работа помогает мне не свихнуться. Нравится думать, будто я делаю что-то полезное. Когда ваш брат пропал… Я не религиозный человек, но молился, чтобы он нашел ответы. Не для меня. Та, кому это могло бы помочь, уже ушла из жизни. Но я все равно лелею надежду. Не для себя – для других.

Раздался треск морской радиостанции.

– Какое у вас расчетное время прибытия, Батгейт? – спросил кто-то.

Лео посмотрел на мониторы и нажал на кнопку связи.

– Это Батгейт. Тринадцать часов двадцать две минуты. Конец сообщения.

– Ускорьтесь. – Повисла долгая пауза. – Что-то всплыло с «Триеста». И это… Доктор Нельсон сейчас с вами?

– Он рядом.

– То, что всплыло… Вам лучше добраться сюда как можно скорее.

В животе у Люка завязался узел – твердый и липкий, будто из глины.

– Тогда я пойду на полной скорости. Это Батгейт, конец сообщения.

Лео отрегулировал работу механизмов. Турбины загудели. Яхта рванулась вперед.

– Снова дома, снова дома, – напевал Лео. – Джиггиди-джиг…

«Геспер» застыл у горизонта, словно нарисованный на фоне восходящего солнца.

Бог вечерней звезды – вот что означало «Геспер» на греческом, как сказали Люку. Но с латыни название этой звезды – Венера – часто переводили как «утренняя звезда», «фосфор». А еще – Люцифер. Так себе имечко, конечно. Говорят же: как лодку назовешь – так она и поплывет.

Но в «Геспере» не было ничего демонического. Исследовательская станция выглядела как морская нефтяная платформа. Она располагалась над Марианской впадиной, самой глубокой точкой Мирового океана. Впадина насчитывала шесть с хвостом миль – примерно то же расстояние, что и до вершины Эвереста. А брат Люка находился на две мили ниже этой отметки – в самом сердце более узкого желоба, известного как Бездна Челленджера.

«Геспер» плавал на огромных баллонах, заполненных азотом. Каждый из них может выдержать десять тонн, как ранее сообщил Лео Люку. Под «Геспером» была тысяча таких баллонов. Его титаничность, что и говорить, ошеломляла. Хотя станция была невысокой – большинство построек насчитывали всего один этаж, – она раскинулась по воде, как шумный базар. Десять тысяч метрических тонн сооружений, выбеленных солью строительных лесов и водонепроницаемых складских контейнеров. Десятки кораблей были пришвартованы вокруг – как луны, вращающиеся вокруг планеты.

– Впечатляет, да? – спросил Лео. – Вот что происходит, когда все страны мира бросают денежки в общий котел.

– Выглядит потрясающе, – согласился Люк.

– Не так потрясающе, как то, что происходит под ней.

Дрожь пробежала по спине Люка. Теперь они плыли над «Триестом» – над Клэйтоном. Скоро Люк увидит своего брата.

Что-то всплыло… доберитесь сюда как можно скорее.

Лео аккуратно пришвартовал яхту к «Гесперу». К тому времени, как Люк собрал вещи и вернулся наверх, солдаты в камуфляжной форме укрепили трап.

«Кто, черт возьми, носит камуфляж в океане?» – подумал Люк.

– Нам идти? – спросил он Лео.

– Вам идти, док, – мягко поправил тот. – Моя работа уже сделана.

Люк знал Лео не больше нескольких часов – но казалось, гораздо дольше. Он хотел, чтобы Лео пошел с ним, и плевать на всю «работу» этого мира. Но он мог только пожать ему руку.

– Рад был познакомиться. Спасибо за подвоз. И за сушеного кальмара.

– Всегда пожалуйста, док. Я так рад, что вы здесь. Как я уже говорил, моя надежда все еще живет.

Люк направился по трапу и скользнул на заднее сиденье транспортного средства, очень смахивавшего на простой гольф-кар, выкрашенный в военные цвета. Шмыгающий носом солдат повез их по дорожке, усеянной строениями без окон. Люди входили и выходили из дверей – одни в форме, другие в лабораторных халатах. «Геспер» напоминал полевой госпиталь: невысокие пристройки, гул генераторов, вызовы по громкой связи: «Отряд Эл – к Эс-Кью-Ар, код оранжевый… отряд Эл – к Эс-Кью-Ар, код оранжевый…»

Гольф-кар петлял по узким тропинкам, протянувшимся между зданиями, поворачивая то влево, то вправо. Из затемненного дверного проема вылетали искры сварки. Шмыгающий носом солдат проехал прямо сквозь сверкающий дождь, и угольки, не причиняя боли, посыпались на обнаженные руки Люка; от сварки пахло сухой серой, как от бенгальских огней на Четвертое июля. Гольф-кар проскочил узкий коридор меж двух куполообразных построек, увенчанных парой радаров с параболическими антеннами, – конструкция напоминала какой-то сетчатый лифчик из стали. Они проехали по окраине «Геспера» ярдов сто[4]. Море сияло на солнце, точно бронзовое зеркало. Люк был поражен. Они, верно, проехали целый квартал. Он не смог бы найти дорогу обратно к яхте Лео без карты.

Машина остановилась перед черным зданием. Когда Люк собирал свои сумки, из-за двери высунулся парень в лабораторном халате – коренастый, с тяжелой нижней челюстью, как у бульдога. Его загорелое лицо было либо веселым (глаза парня так и сверкали, хотя поводов вроде бы не было), либо притворно-веселым; его взгляд показался Люку настороженным и холодноватым.

– Доктор Нельсон, да? – уточнил парень. – Да, у вас глаза и нос как у Клэйтона. Я вас ждал, заходите скорее!

Люк последовал за парнем по коридору, окончившемуся маленькой темной комнатой. Одну из стен почти целиком занимали мониторы. Под каждым из них красовалось по полоске медицинского пластыря с надписями, сделанными черным маркером: Лабор. 1, Лабор. 2, Хлам, Каб. Нельсона, Каб. Тоя, Каб. Уэстлейка, Гальюн, Питомник/Репозиторий, Кислородная станция, Передержка, Карантин.

Большинство мониторов стояли выключенными, кое-какие транслировали статические помехи. Те немногие, что еще работали, кажется, были подключены к камерам наблюдения, хотя черно-белая картинка на них казалась статичной. Та, что имела пометку «Каб. Тоя», транслировала вид из «рыбьего глаза» на чье-то скромное спальное место: откидная кровать – тонкий матрас поверх стальной сетки – и узкий проход.

– Возможно, отключилось электричество, – сказал Люку так и не представившийся парень. – Пока не знаем. Наша линия связи не работает.

– И как долго?..

– Как долго – что? – Парень повернулся и наконец протянул руку. – Доктор Конрад Фельц, раз уж на то пошло.

– Вы коллега моего брата?

Фельц скривился.

– Вы давно-то со своим родственничком разговаривали?

– Ну, какое-то время мы не контактировали.

– Это сколько же – неделю, месяц?

Люк натянуто улыбнулся.

– Подольше. – В последний раз он видел брата больше восьми лет назад, но зачем Фельцу эти подробности?

Тот вздернул подбородок.

– «Коллега»… как звучит-то. Клэйтон никого не воспринимает как коллегу. У него здесь только подчиненные. Ребята на побегушках. Не подумайте, я не жалуюсь…

«А звучит так, будто все-таки жалуешься», – подумал Люк, но вслух ничего не сказал.

– Клэйтон не очень-то ладит с людьми, – продолжил Фельц. – Уверен, вы, будучи его младшим братом, тоже ощутили это на себе.

– Ну, не то чтобы сильно. Он меня нередко игнорировал, но в остальном мы вполне себе славно ладили.

Фельц приподнял бровь, как будто спрашивая: «А что, разве это не грех?»

– Клэйтон – толковый ученый, – сказал он. – За талант ему прощают чудачества. Ну, в научной среде это расхожая практика. Мы с ним поначалу много соревновались… хотя не думаю, что он видел во мне достойного конкурента. Клэйтон соревнуется со спиралями ДНК, с научными абсолютами, со Вселенной. Боюсь, идея соревнования с другим человеком ему совершенно чужда. – Фельц угрюмо выпятил мясистую нижнюю губу, и на ее ярко-алой мякоти собралась пенка слюны. – Мы с вашим братом познакомились в Массачусетском технологическом институте. Конечно, ему не нужно было подавать заявление – его репутация позволяла ему легко продвигаться вперед. Вскоре я обнаружил, что Клэйтон был не столько целеустремленным, сколько патологическим типом. Он же вообще почти не спит!

И впрямь, когда Клэйтон достиг подросткового возраста, сон стал для него помехой. В двенадцать лет он не спал круглые сутки, запершись в своей подвальной лаборатории. К тому времени он перестал ходить в школу – его знания превосходили знания учителей, так какой смысл? Клэйтона освободили от занятий.

– То, что ваш брат делал еще до поступления в Массачусетский технологический, было поразительно, – сказал Фельц. – Вы были рядом… вы видели, что он сделал с той мышью?

…Конечно, Люк помнил мышь. Эрни. Мышонка звали Эрни. Клэй дал имена всем своим мышам – довольно жуткая идея, учитывая их судьбы. Клэйтон слышал об одном анестезиологе – докторе Чарльзе Ваканти, который пересадил человеческое ухо на спину мыши; «ухо» представляло собой хрящ, выращенный путем посева клеток коровьего хряща в биоразлагаемый паттерн в форме уха, имплантированный под кожу мыши.

Клэйтон поставил перед собой задачу превзойти Ваканти. Как ему это удалось, Люк до сих пор не мог понять. Как ветеринар, он понимал все капризы плоти, ее изъяны и болезни, но Клэйтон обладал иным уровнем восприятия. Он мог видеть подходы, скрытые в обычной структуре вещей, незримые для всех остальных, и, если у него не было ключей к этим дверям, он, черт бы его подрал, изготавливал их собственноручно.

Люк помогал Клэйтону брить подопытных мышей. Клэйтон тогда был подростком, а Люк – совсем еще мальчишкой, и его редко допускали в лабораторию брата, оборудованную в подвале в старой мастерской отца. Клэйтон держал ее в стерильной чистоте, ведь любая пылинка могла испортить его задумки. Когда брат с головой погружался в «решение задачи», как он это называл, он мог сутками обходиться без еды и сна.

Но Клэйтон разрешил Люку готовить мышей. Люк воспользовался старыми ножницами – его отец использовал их для стрижки своих жестких волос на шее. Под «задачу» Клэйтон отвел тринадцать мышей – их звали Дуг, Пеппер, Дот, Бини, Клайд, Персиваль и далее по списку. Они визжали, мочились и испражнялись маленькими какашками, смахивавшими на шоколадную крошку, пока Люк обрабатывал ножницами их извивающиеся тельца.

Когда Люк закончил, Клэйтон, даже не поблагодарив, выставил его из лаборатории со словами:

– Ладно, теперь вали.

После этого Люк не видел брата на протяжении нескольких дней.

По ночам из вентиляционных отверстий доносился писк мышей. Как-то утром Люк нашел одну из них в мусорном баке, среди кофейной гущи и яичной скорлупы. Из спины мыши торчал странный комок, похожий то ли на рог, то ли на плавник акулы. Люк вытащил ее из мусорного ведра, вырыл яму в саду и закопал.

Пару недель спустя Люк спустился в подвал закинуть футбольную форму в сушилку, когда дверь в лабораторию Клэйтона открылась.

– Заходи посмотри, – пригласил его брат.

Мышонок, окрещенный Дугом, неуклюже крутился вокруг пластикового контейнера. Люк был ошеломлен.

– Это что… – наконец вымолвил он. – Это же…

– Нос? – с улыбкой подсказал Клэйтон. – Ага.

Нос – вполне себе человеческий с виду – растянулся по всей спине Дуга, от хвоста до кончика позвоночника. Ноздри находились на уровне бедер. Мышонок шатался, точно осел, волокущий нагруженную сверх меры тележку.

– Как ты?..

– Это не так уж и сложно, – бросил Клэйтон. – Но ты все равно не поймешь. – Ему было свойственно пренебрежительно относиться к собственным достижениям. И да, он был прав: Люк бы ничего не понял.

Невероятно, но нос дернулся. Ноздри спазматически расширились.

– Он что, дышит? – недоверчиво спросил Люк.

– Ты смеешься? Нет, конечно же. Мышцы Дуга разрослись благодаря добавленным к ним тканям. Когда тело дергается, то же самое происходит и с этой носопыркой.

– И что… что ты собираешься с этим делать?

Клэйтон пожал плечами – так далеко он в мыслях явно не заходил. У него была четкая цель: превзойти успех доктора Ваканти, – и он ее достиг. Результатом явился Дуг. Но зачем этому миру мышь с человеческим носом на спине?

Из-под лабораторного стола донесся писк. Люк заметил еще один резервуар.

– А там что? – спросил он.

– А… ну, там у меня Эрни.

Люк наклонился и вытащил емкость (брат не возражал) – и долго не мог осознать, что видит.

– Уф-ф-ф, – наконец выдохнул он.

Единственная мышь в емкости была безволосой, ее розоватое тельце выглядело как кожа под струпьями. У Эрни не было ног. Вместо них торчали три бугорка, словно конечности превратились в сморщенные луковицы плоти. Одно ухо было нормальным, но другое сужалось, превращаясь в хвост – тот самый, что должен был расти сзади.

– Клэй… Господи, что за…

С бока Эрни свисал бесформенный розовый мешок – просвечивающий, как крыло летучей мыши; по поверхности мешка вились крошечные капилляры. Под жирным слоем кожи Люк мог видеть вялые трепыхания внутренностей Эрни: желудок подрагивал, кишки выворачивались наизнанку. Инородное тело имело неясные очертания, но с одной его стороны виднелись две неглубокие ямки.

– Нос не сохранил своей целостности, – объяснил Клэйтон. – Здесь клеточные стенки разрушились, и все внутренности мигрировали в новую структуру. Ну и всякая другая фигня нарушилась до кучи. Ты вряд ли поймешь.

Эрни изогнулся дугой, подполз к кучке пищевых гранул и погрузил в нее хоботок. Писк перешел в чавканье, вновь сменившееся писком, когда мышонку не удалось засунуть гранулы в свой беззубый рот.

– Надо бы покрошить ему чутка, – рассудил Клэйтон, – а то ведь и пожрать не сможет.

– Почему он все еще жив?

– Гм… Не знаю, – честно признался Клэйтон. – Организмы выносливы, не хотят умирать. Но все в порядке: мне удалось взять образцы ткани у Эрни и использовать их на Дуге. И у Дуга все получилось.

Люк заметил кусочки плоти, вырезанные Клэем из боков деформированной мыши. Они могли «дать всходы». Именно в таком свете Клэй смотрел на мир: потенциал пользы, потенциал вреда, нулевой потенциал. Все, что могло быть использовано для той или иной прихоти, Клэй использовал; и Эрни просто не повезло попасться юному вивисектору в руки.

Люк накрыл Эрни ладонью. То, что некогда было мышью, пискнуло и задрожало.

– Я возьму его, – твердо сказал Люк.

Клэйтон пожал плечами.

– Мне это больше не нужно.

Люк наполнил ведро водой из шланга и утопил Эрни на крыльце. Это показалось ему самым быстрым и безболезненным способом. Мальчик похоронил мышонка в саду. Пока копал яму, все еще сдерживая слезы, он заметил, что Клэй смотрит на него из окна подвала с известной долей удивления – и, конечно же, с презрением…

– Да, я помню, – ответил Люк Фельцу после долгой паузы. – Помню, что брат сделал с той мышью.

Чудо-мышь Клэйтона произвела фурор в научном сообществе, а вскоре и в средствах массовой информации. Клэйтона чествовали в одних кругах и демонизировали в других. В течение следующего года пресса придумала ему ряд прозвищ, от «Малыша Франкенштейна» до «Милого Врача» (из-за его смазливой внешности) и «Доктора Недотроги» (за угрюмость в общении с журналистами). К Клэйтону обратились руководители нескольких крупных медицинских учреждений; они зазывали его с энтузиазмом, как какую-нибудь восходящую звезду футбола, суля золотые горы. Поступали предложения и от крупных фармацевтических компаний, занимающихся генетическими исследованиями. Клэй отклонил их все. Когда его спросили о причине, он ответил: «Я бы слишком скучал по маминым фрикаделькам». Это была ложь, и Люк это знал. Клэйтон ненавидел мамины фрикадельки.

Фельц обратил внимание Люка на стену мониторов. Один из них – тот, что с пометкой «Кислородная станция», – показался особенно интересным. В стены помещения были ввинчены белые предметы, похожие на масляные фильтры. Люк предположил, что весь кислород внутри подводной станции должен проходить через них, для откачки угарного газа, – чтобы можно было дышать.

Изображение на мониторе изменилось. Мелькнуло какое-то затемнение в нижнем левом углу – столь мимолетное, что Люк засомневался, видел ли он что-то вообще. Наверное, какая-то неполадка, заминка в трансляции. В конце концов, сигнал должен был как-то пробиться сквозь восьмимильную толщу воды.

– И кто же там внизу?

– Кроме вашего брата? – спросил Фельц. – Еще один исследователь. Вниз спустились трое, прости господи, но…

– Но?

Фельц поднял руку.

– Об этом чуть позже. Сейчас там только ваш брат и доктор Хьюго Той, молекулярный биолог. Мы зовем его «Хьюго Хуже-Некуда».

– И это все? Два человека?

Фельц кивнул.

– Судя по трекерам их жизненных показателей, оба живы и… функционируют. Извините, не могу подобрать удачное слово. Итак, там они плюс испытуемые: два лабрадора, различные виды рептилий, морские свинки и, конечно, пчелы.

Люк кивнул.

– Хорошо, тогда вот вопрос на миллиард долларов: зачем они вообще там, внизу?

На лице Фельца застыло выражение юнца, владеющего секретом до того грандиозным, что скрывать его столь же мучительно, как терпеть физическую боль.

– То, что мы обнаружили внизу, похоже, существует за пределами всех объяснений, – произнес он наконец.

Фельц открыл дверь в маленькую лабораторию; почти все ее пространство занимал стальной верстак. В воздухе стоял неровный гул, изредка сбивавшийся на пощелкивания, – как будто допотопный компьютер обрабатывал слишком большой массив данных. Фельц подошел к довольно высокому черному ящику размером с гостиничный холодильник, с клавиатурой на передней панели.

– Меня до сих пор поражает, насколько простым стал доступ, – сказал ученый. – Еще пять лет назад нам пришлось бы пройти через вооруженный контрольно-пропускной пункт, титановую дверь, сканирование сетчатки глаза, сканирование сыворотки крови и обыск всех полостей тела – чтобы просто посмотреть на то, что я вам сейчас покажу. «Геспер» только благодаря этому и существует… но мы не знаем, что это такое. В каком-то смысле мы будто оставили алмаз Хоупа[5] в камере хранения на автовокзале. Пока никто не знает его ценности, он в полной безопасности там, где находится…

Фельц набрал на клавиатуре пароль. Замок на черном ящике открылся. Ученый приоткрыл крышку, и оттуда хлынул поток охлажденного воздуха. Люк наклонился вперед, ощущая пульсирующее напряжение в груди.

– Лично я не думаю, что безопасность тут важна, – сказал Фельц скорее себе, чем Люку. – Вряд ли кто-то сможет переместить эту штуку, даже если захочет.

– Почему? – спросил Люк.

– Потому что, – тихо откликнулся Фельц, – она именно там, где ей хочется быть.

В ящике оказалась запечатанная чашка Петри. Фельц потянулся к ней с великим благоговением и страхом.

– Ее содержание требует столь низкой температуры? – спросил Люк.

– Мы не знаем, – ответил Фельц с улыбкой. – Просто кажется весьма неразумным помещать ее в среду, способствующую росту: пока что мы не хотим, чтобы она росла. Сейчас это нам не нужно. – Он поставил чашку Петри на лабораторный стол. Крышка вся запотела. Конденсат испарился, стекло постепенно просветлело.

– Ну как, красиво? – спросил Фельц.

«Красиво» – это одно слово.

Но на ум приходила еще и пара других: «ничего особенного».

Желатиновый шарик был размером с яйцо малиновки. Он выглядел как комок частично застывшего желе – даже не подкрашенного, чтобы смотрелось вкуснее. Строго говоря, перед Люком был неясной природы холодец никакого, безотрадного цвета. Что-то подобное могло бы получиться, если соскрести миллиард потожировых следов с миллиона оконных стекол и скатать их в шарик.

– Что это?..

– Это не поддается классификации, – сказал Фельц. – Все стандартные тесты – на ДНК, на клетки, на биохимию – оставили нас ни с чем. Нет совпадений ни с какой известной флорой, фауной, структурами ДНК или химическими соединениями. Это… ну, как я уже сказал, не классифицируется.

– У этой субстанции есть название?

– Научное? Пока нет. В кулуарах объект известен как «образец Г-1». В нашем распоряжении было еще несколько таких же. К сожалению, ныне все они нами утрачены. Пропали без вести!

Пропали без вести. Люк терпеть не мог это выражение.

– Что вы имеете в виду? – уточнил он. – Они умерли? Или…

Фельц покачал головой.

– Нет. Они просто исчезли. Испарились. Распались. Пуф – и нет! Неофициально у нас с вашим братом есть одно названьице для этой субстанции: амброзия, эллинский нектар богов. Изначально она лежала на слое агарового геля – стандартной основе чашки Петри. Микробный рост не разрушает структуру геля, так как микроорганизмы не могут переварить агар. Но этот образец умудрился выкинуть фортель с агаром. Он, ну… гармонизировал его, так сказать.

– То есть съел?

– Нет-нет. Он принял его в себя. И переработал, чтобы прирастить свой объем. Раньше образец был намного меньше. От агара ничего не осталось, и его масса была добавлена к амброзии. Как если бы, ну, я не знаю… скажем, вместо того, чтобы съесть буханку хлеба, вы каким-то образом добавили бы ту буханку к своему телу, изменили ее клеточную структуру, чтобы имитировать вашу собственную, сохранив при этом ее форму и размер – и получив в итоге новый придаток, точно напоминающий эту буханку. – Фельц указал на чашку пальцем. Люк заметил, что палец дрожит. – Если внимательно посмотрите, то увидите, что амброзия начала делать то же самое и со стеклом.

Люк заметил небольшое углубление в чашке Петри, как будто ее разъела кислота. Он представил, как амброзия проедает стекло, затем холодильник и пол, пока не плюхнется в один из заполненных азотом баллонов, каким-то образом ассимилируя газ, увеличивая себя, распространяясь по дну «Геспера», как живучий сорняк.

– Это какой-то древний паразит? Что-то из эпохи окаменелостей?

– Куда серьезнее, – сказал Фельц. – Если эта штука примитивна, то лишь в том смысле, в каком примитивны акулы. Они с самого начала были идеально спроектированы природой, поэтому им не требовалось эволюционировать. Но акулы – обычное дело. Они из этого мира. А эта штука бесконечно сложнее.

– В каком смысле? Она что, инопланетной природы?

Фельц не ответил. Люк вдруг заметил, что образец не такой уж тусклый, как показалось сначала. Он искрился. Мерцание напомнило Люку мрамор. Нутро амброзии от края до края пронизывали «вены» света. Яркие, как новые монетки, лучики – вспышки миниатюрных молний, весьма притом красочные: красные, фиолетовые, изумрудные и кипенно-белые. Это зрелище завораживало. Казалось, можно разглядывать эту нутряную игру света вечность.

Фельц вдруг сжал локоть Люка.

– Эй, вам лучше не таращиться на нее подолгу. Я знаю, ее вид завораживает, и это тоже что-то странное. Неизученное свойство…

В горле у Люка вдруг сжался комок тупого гнева. Ему хотелось смотреть и смотреть еще, но занудный Фельц намеревался помешать.

– Я в порядке, – отмахнулся Люк. – Со мной все в порядке! – И тут, действительно придя в себя, он опомнился – и виновато улыбнулся ученому. – Простите.

Фельц вернул чашку в холодильник.

– Вас отпустит, – заверил он. – Говорю же, это тоже побочный эффект амброзии.

– Так откуда она взялась? – спросил Люк, наполовину уже зная ответ.

Фельц указал пальцем вниз.

– Из глубины.

– Но как…

– Четыре года назад коммерческое судно «Олимпиада», подряженное на ловлю минтая, проводило донный трал в двадцати милях к северу отсюда, – сказал Фельц. – У них сломалась лебедка, и, чтоб не повредить сеть, капитан проложил курс на Марианскую впадину. Та настолько глубока, что корабль мог безопасно кружить над ней, пока лебедку не починят, не рискуя что-нибудь внизу зацепить. Когда сеть подняли, она была полна прилова – то есть морской фауны, добыча которой в задачи рейса не входила. Попался гимантолоф – это удильщик с биолюминесцентной приманкой, обычно обитает на глубине пары миль. Это был живой экземпляр, что само по себе большая удача – обычно этих рыб не так-то просто раздобыть для изучения. И эту драгоценную находку вполне могли равнодушно отправить за борт, если бы не вмешательство доктора Евы Паркс, морского биолога. Она тоже была в том рейсе – изучала маршруты миграции минтая. Она затребовала эту рыбу, скрупулезно отметив долготу и широту того места, где ее выловили. Без этих данных мы с вашим братом просто не знали бы, с чего начать поиски. Доктор Паркс замерила длину, обхват и вес экземпляра – и до того, как рыбина издохла, спешно принялась считать аннулы на чешуе. Я полагаю, вы знаете, что такое аннулы?

– Аналог возрастных колец на дереве. По ним можно узнать возраст.

Фельц кивнул.

– Да, все верно. Но Паркс не смогла сосчитать кольца. Их оказалось слишком много, и они перекрывали друг друга. Один слой напластовывался на другой, и точному подсчету это изобилие никак не поддавалось.

– Получается…

– Получается, доктор Нельсон, что доктору Паркс попалась нестареющая рыба. До того старая, что обычный метод анализа возраста был к ней неприменим.

– Сколько живут гимантолофы?

– Обычно не больше двадцати – тридцати лет. Но экземпляру с «Олимпиады» могло быть несколько сотен лет. Тысяча… или даже больше. Неизмеримо старая рыба.

– Как такое возможно?

– Никак. – Фельц красноречиво развел руками. – Обычно такое невозможно. Во время осмотра доктором Паркс рыба умерла. И не просто умерла: ее тело, согласно отчету доктора, разложилось. Почти мгновенно утратило клеточную целостность, сгнив буквально на глазах. Представьте себе травмы, полученные рыбой при подъеме на поверхность, стресс от скачка давления и непривычной среды. Как будто все навалилось разом – и расплющило тушу гимантолофа в черную лужу слизи. Есть даже видео процесса. Потом последовала еще одна неожиданность. – Фельц указал на холодильник. – Доктор Паркс высеяла крошечную частицу амброзии в останках. Всего-то несколько слипшихся песчинок; это чудо, что она смогла отличить амброзию от простых продуктов разложения. Она сохранила образец в чашке Петри – любой ученый поступил бы так…

– И получается…

– Получается, что амброзия поддерживала жизнь гимантолофа. Этакий скромный вариант бессмертия. Эта субстанция продлевала жизнь рыбе, защищая ее каким-то образом, и не дала ей умереть, покуда не вышла из тела – добровольно или по причине какого-то неуточненного органического процесса. – Фельц снова развел руками – красноречиво, как и в первый раз. – Многие признаки указывают именно на такой сценарий.

– Так эта штука плавает где-то в глубине, цепляясь за водных жителей?

Фельц покачал головой.

– Кажется, наш гимантолоф – исключительный случай. Мы не обнаружили еще каких-либо следов амброзии на глубине его вылова. Возможно, рыба охотилась возле термального источника. Крошечный сгусток амброзии мог всплыть снизу и прикрепиться к ней. Если нам где-то и попадалась эта субстанция в значительных концентрациях, то лишь в глубочайшей части Марианской впадины. Аккурат в районе Бездны Челленджера.

– Там, где сейчас «Триест».

Фельц кивнул.

– Сначала мы опустили туда наблюдательные камеры, когда идея постройки станции на этой глубине еще только зарождалась. Нужно было точно знать, стоит ли игра свеч. Было непросто – линзы камер постоянно лопались под давлением, – но отснятый материал всегда казался многообещающим. Целые колонии амброзии дрейфовали у дна впадины, и их движение наводило на мысли о какой-никакой организованной жизни. Это, кстати, весьма противоречило всем предыдущим представлениям о заселенности тех глубин. Долгие годы все полагали, что там вообще ничего не может обитать. Непомерное давление плюс полное отсутствие света – какая, к черту, жизнь?

– И этого было достаточно, чтобы собрать средства на постройку «Триеста»? – Люк не на шутку удивился. – Из-за колонии желе на дне океана?

– Времена отчаянные, доктор Нельсон.

Люк замолчал.

– Вы будто бы разочарованы, – заметил Фельц, – или в сильных сомнениях. Я поначалу чувствовал то же самое: мол, какая нам польза от этой новой формы жизни? Но потом я кое-что увидел – спасибо вашему брату.

– О, так Клэйтон как-то оказался во всем этом замешан?

– Когда вы обнаруживаете что-то вроде амброзии – эквивалент сложной органической загадки, – кого бы вы призвали, если не самого выдающегося решателя таких загадок во всей стране? – Фельц указал куда-то в заднюю часть комнаты. – За мной, доктор! Покажу вам кое-что еще…

Ноутбук Фельца стоял раскрытым на лабораторном столике.

– Секундочку. Это где-то здесь… – Ученый прокручивал мышкой файлы, разбросанные по рабочему столу компьютера. – Вы же следили за работой брата? Знаете о «раковой мыши»?

Как Люк мог не знать? Это был самый известный вклад брата в науку – гораздо более впечатляющий, чем Дуг, его мышь с носом. Клэйтон не открыл лекарство от рака, далеко нет. Но он нашел способ вызвать рак у мыши и давал прогноз с предельной точностью. Клэйтон мог изолировать местоположение опухоли в организме – органе или ткани – и контролировать тяжесть распространения: злокачественная она или доброкачественная, дремлющая или пожирающая.

Особые мыши Клэйтона рождались с раком. Они выходили умышленно больными – с научной точки зрения это был полный улет. Исследователь мог заказать пятьдесят мышей с раком легких 2-й стадии. Или сто мышей с запущенным раком печени, или пять – десять – с доброкачественными опухолями желудка. Мыши Клэйтона рождались носителями патогена, выписывающего им смертный приговор; они никогда не были по-настоящему здоровы, ни единой секунды жизни. Активисты по защите прав животных были не в восторге, мягко говоря, но это не помешало исследователям повсюду возносить Клэйтона на дружно сомкнутые плечи.

– Ваш брат узнал о докторе Паркс и об инородном веществе, полученном ею, – сказал Фельц. – Вскоре после этого образец был доставлен в нашу лабораторию для изучения.

– И у доктора Паркс не возникло возражений?

– Ей предложили участвовать в проекте. Она предпочла отказаться.

– Клэйтон наступил ей на горло?

Фельц резко поднял глаза.

– Ничего подобного, уверяю вас.

Люк не видел смысла допытываться.

– Итак, когда прибыл образец…

– Ваш брат работал несколько дней подряд. Он выходил из лаборатории уставшим, но взволнованным. С течением дней к волнению прибавилось замешательство. Я спрашивал у него, что не так. «В том-то и дело, что я не знаю, что не так, – отвечал он. – Я действительно не могу выдать вердикт по этому веществу. Это не похоже ни на что, что мы знали раньше на этой земле». – Фельц наконец-то нашел нужный файл с расширением “.mov”: «РАК У МЫШИ – АМБРОЗИЯ – ТЕСТ 1-Б». – Для этого опыта он создал особого подопытного. У этой мыши не было одного типа рака – она болела практически всеми типами сразу. Больна до самого мозга костей, и это в буквальном смысле. Печень, поджелудочная, позвоночник, кожа, кишечник. Эта мышь была на пороге смерти к тому времени, когда состоялся первый эксперимент.

– Почему 1-Б? – спросил Люк. – Что случилось с 1-А?

– Амброзия не взаимодействовала с первым испытуемым. Она… отказалась, полагаю. Это единственное объяснение. В итоге испытуемый умер. Теперь смотрите, доктор Нельсон. Я думаю, вы найдете это довольно необычным.

Фельц открыл проигрыватель видео и нажал кнопку воспроизведения.

В кадре возникла мышь в лабораторном лотке. Мышь пискнула от очевидной боли и пошатываясь прошла несколько дюймов по лотку, прежде чем упасть, тяжело дыша.

В кадре появилась рука – рука Клэйтона, – сжимающая пинцет. Появилась другая рука Клэйтона, держащая чашку Петри. Он выщипнул крупинку амброзии и положил ее рядом с мышью.

Мышь лежала неподвижно; ничего не происходило. Люк сознавал, что время идет, лишь по напряжению в сжатых кулаках и по капелькам пота, выступившим на лбу.

Мышь поползла к амброзии. Ее писк звучал по-другому: почти умоляюще – хотя Люк, несомненно, лишь интерпретировал его так. Животное приблизилось к пятнышку, и потом…

– Эй, что, черт возьми, там произошло? – спросил Люк.

Фельц переместил ползунок курсором, отматывая видео назад. Он воспроизвел его еще раз; теперь Люк сосредоточился – он знал, что вот-вот произойдет. И все же…

– Я не могу ничего разобрать.

– Да, и никто из наших не может, – сказал Фельц. – Я проигрывал этот фрагмент сотни раз. Мы отдали файл специалисту по аудиовизуальным технологиям, попросили увеличить изображение и замедлить чередование кадров – это не помогло. Все произошло слишком уж быстро.

– По-моему, амброзия как-то проникла в мышь.

– Ага, прямо через кожу. Но амброзия студенистая. Как она могла затвердеть, пробить плоть – и не оставить раны? После этого мы осмотрели мышь. Следов пункции нет. Крови нет. Шрама нет. Мы подумали, что, поскольку место входа находится рядом с мышиным ртом, может, субстанция втекла туда. Замедлили съемку, просматривая кадр за кадром. И выходит вот как: на одном кадре амброзия есть, на следующем ее уже нет.

– И она внутри мыши.

– Ну, получается так, – подтвердил Фельц.

Видеозапись возобновилась. Мышь полежала неподвижно пару секунд, затем вскочила и начала бегать по лотку все быстрее и быстрее, пока не выпрыгнула прямо на стол. Кто-то выпалил «Черт!», когда грызун с ликующим безрассудством заметался среди колб. Клэйтон появился в кадре и стал ловить беглеца; другой мужчина бросился помогать. Затем раздался голос Клэйтона: «Оп, схватил-таки!»

И видео закончилось.

– Вероятно, вы уже поняли, к чему я клоню, – сказал Фельц. – Вы поняли: ни «Триест», ни «Геспер», ни триллионы долларов на финансирование этого проекта не появились бы, если б не то, что произошло с мышью.

– Она излечилась, – заключил Люк.

– Да, рак был искоренен. В ее теле не было обнаружено ни одной раковой клетки. Мышь была пронизана опухолями – а потом все они исчезли.

– А что с амброзией? – спросил Люк. – Она так и застряла внутри мыши?

Фельц покачал головой.

– В организме этой мыши, если не считать выздоровления от онкологии, не изменилось ровно ничего. Ее аминокислотный профиль, плотность костей, любой показатель, какой ни возьми, – все в норме. Отмечены только те изменения, которые естественно присущи любому организму, победившему рак.

– Но это всего лишь мышь, – сказал Люк. – И это рак. Откуда нам знать, что эта штука поможет против «амни» у людей?

– Доктор Нельсон, мы бы искали эту «штуку», как вы ее называете, даже если бы она просто вылечила рак у мышей. Это замечательное открытие, как ни крути. Если бы ваш брат смог заразить мышь «амни», мы бы узнали все наверняка. Но «амни» не берет животных, как вам хорошо известно. Однако мы провели тесты на раковых клетках человека. Лабораторные тесты, всего-навсего – но результаты оказались многообещающими.

– И процесс пошел, значит? Шестерни завертелись?

– Господи, а вы, я смотрю, тот еще скептик. Да конечно, завертелись! Если не сейчас – то когда?

– Итак, – подытожил Люк, – вы открыли панацею.

– Панацею? – Фельц удивленно покачал головой с ошеломленной улыбкой на лице. – А что, похоже на то. Представьте себе лекарство от всех болезней. Оно устраняет любой недуг, весь организм очищается благодаря ему. Полное исцеление. Звучит безумно, но…

– Но это не лекарство. Это, насколько я могу судить, живой организм. Откуда вам знать, что эффект не временный? Что, если теперь мышь… ведет себя как-то иначе с ней внутри?

– Как, например?

«Что, если теперь эта штука ее контролирует?» – подумал Люк, вспомнив странное покалывание, возникшее при долгом взгляде на цветовые переливы амброзии.

– Вы религиозный человек, доктор Нельсон? – спросил вдруг Фельц. – Ваш брат – нет. Он ученый до мозга костей – таким людям обычно не до религии. Но вы-то?..

Люк покачал головой.

– Моя мама говорила, что молится в церкви на пересечении Стейт и Мейн. Там, где две эти улочки сходились, стояло местное отделение банка.

Фельц кивнул и сказал:

– Я спрашиваю только из-за того, что сказал ваш брат. То был единственный раз, когда он казался по-настоящему беспомощным… покорным судьбе, можно сказать. До того, как узнал про амброзию, он исследовал «амни» – и все никак не мог найти к нему подход. Зашел в самый что ни на есть тупик. Затем он столкнулся с амброзией – и тоже не мог понять, что к чему. И как-то раз, после очередных бесполезных опытов, он сказал: «Что, если это дьявол обрушил на человечество совершенно необъяснимую чуму? Если это так, разве не столь же возможно, что Бог создал идеальное, хотя и необъяснимое лекарство?»

– Это не очень-то похоже на слова моего брата, – признался Люк.

Фельц пожал плечами.

– Клэйтон верит в ключи и замки. Для каждого замка есть ключ, надо только найти его. Найти, хоть бы и при пособничестве высших сил.

– Гм. И этот конкретный ключ – думаете, он находится восемью милями ниже?

Фельц закрыл ноутбук.

– Пока только надеемся. Возможно, его там в изобилии. Возможно – и это, признаю, надуманная гипотеза, – все, что нам попадалось до сих пор, является составными частями куда большего организма. Материнского организма, если хотите.

Дрожь пробежала по спине Люка.

Материнский организм.

Огромный, аморфный и нестареющий, лежащий в темноте на дне моря.

Избави Господи.

– Так почему, говорите, доктор Паркс отказалась участвовать в проекте?

Фельц вздрогнул.

– Прошу прощения?

– Доктор Ева Паркс нашла амброзию первой. Почему она отказалась от причастности к такому открытию? Величайшему, быть может, в современной истории. – Люк практически не сомневался, что тут поработал Клэйтон. Тот всегда был хулиганом. Мог отобрать игрушку у другого ребенка в песочнице не потому, что она ему самому нравилась, нет-нет – просто для того, чтобы у кого-то стало в жизни чуть меньше радости. «Слишком хорошо живешь», так он это называл, и, по его мнению, хорошо жили все. Пол тут не имел значения, дружба и родство – тоже. Люк все время оставался без игрушек…

– Доктор Нельсон… – Фельц облизал и без того влажные губы. У него было что-то вроде нервного тика – стремление постоянно мочалить зубами и языком то нижнюю, то верхнюю губу. – Ева Паркс покончила с собой вскоре после того, как образец поступил в наше распоряжение. Она повесилась в своей квартире в штате Мэн. В шкафу, на куске морского каната.

«Я не просил у тебя таких подробностей, приятель», – подумал Люк, а вслух сказал:

– Боже милостивый… Почему?

– Этого я не знаю. Судя по всему, она была счастлива. Хорошая карьера. Помолвка с одним из коллег – они были вместе еще с аспирантуры. – Фельц покосился на холодильник и снова облизнулся. – Разумных причин не было. Но суицид – это поступок, продиктованный отнюдь не разумом, верно?

Тут дверь с грохотом распахнулась. Люк и Фельц вытянули шеи в сторону звука.

– А, так вот вы где, – произнес женский голос. – Вы-то мне и нужны.

Окликнувшая их женщина была в военной форме.

Высокая и невероятно широкая в плечах, ее фигура заметно сужалась к талии, туго стянутой толстым ремнем. Никакие отличительные знаки не сообщали о ее воинском звании – сейчас это не имело большого значения, как и полицейские значки. С тех пор, как появился «амни», людей оценивали по их способностям, а не по кусочкам жести, приколотым к груди.

Ее волосы были коротко подстрижены, челюсть четко очерчена. Лицо женщины было резким, каким-то энергичным, весьма под стать напряженному взгляду серо-стальных глаз. Она держала идеальную осанку, отчего сильно смахивала на робота: каждое движение будто откалибровано для обеспечения максимальной функциональности в самых невзыскательных условиях. По боковой стороне ее шеи вился шрам, кончаясь где-то за левым ухом, – толстый, ребристый и розовый, цвета жевательной резинки.

– Доктор Нельсон?

– Да.

Она протянула руку.

– Элис Сайкс. Лейтенант-коммандер, ВМС США. Можете звать меня Эл. Пол Саймон засудил бы меня за плагиат[6], но уж ладно, переживу как-нибудь.

Люку она сразу понравилась, хотя шутка вышла очень натянутой, как и улыбка этой женщины. Элис повернулась к Фельцу:

– Полагаю, доктор Нельсон уже посвящен в тайну волшебной замороженной слизи?

Доктор Фельц выпрямился.

– Да, мы рассмотрели почти все.

– Отлично. Потому что надо уже переходить и к более серьезным делам. – Выражение лица Элис стало еще суровее и горше. – Вы говорили с ним о том, что всплыло недавно?

– Нет. – Фельц побледнел. – Я думал…

– Все в порядке. Понимаю, что это непросто. Пойдемте.

На палубе их ждал четырехместный гольф-кар. Элис села за руль, Фельц и Люк примостились сзади.

– Впечатляют наши угодья, не правда ли? – спросила женщина у Люка, пока они ехали на достаточно высокой скорости по плавучему мини-городу. Все постройки были окрашены в светоотражающий черный цвет; каждый угол болезненно-ярко вспыхивал. Люк видел море в узкой прорехе между зданиями – горизонт мерцал, небо выглядело жгуче-синим на фоне зеркала воды. Все тут было новым и современным, но многие из сооружений казались недостроенными или неиспользованными. Это напомнило Люку те модульные поселения на окраинах Лас-Вегаса, построенные в ожидании так и не наступившего «бума». «Геспер» уж очень походил на город-призрак. В этой Аркадии всех ждали великие дела, но никто, судя по всему, не пришел их вершить.

Элис обернулась, чтобы посмотреть на Люка, и он поспешно отвел взгляд от ее шеи – от шрама, который розовой полосой вился к мочке правого уха женщины. Казалось, что кто-то пытался перерезать ей шею, стоя сзади. Может, Эл и успела заметить взгляд Люка, но промолчала.

– Кто за все это заплатил? – спросил Люк.

– Все, кто получает зарплату, – откликнулась она. – То есть налогоплательщики. Сюда не только доллары вложены, но и иены, рубли, фунты, юани, марки…

– Марки? – Фельц придирчиво фыркнул. – Они вышли из оборота в две тысячи втором. У немцев сейчас в ходу евро.

– Спасибо, доктор Фельц, за ваше скрупулезное внимание к вопросам международной валюты. В любом случае, – продолжила Элис, – то, что вы тут видите, – результат усилий всего мира, взявшегося за руки. Мы получили большую поддержку и от частного сектора. От корпораций и магнатов-филантропов. Многие решили опустошить свои копилки, потому что не осталось, полагаю, никого, кто от этой ситуации в мире ничего не потерял. Чего стоят деньги, если нет будущего, где их можно потратить?

– Почему тогда на «Триесте» одни американцы? Доктор Фельц сказал мне, что все, кто сейчас работает в глубине, – из США.

– Я думаю, потому что Америка – впереди планеты всей, – сказала Эл без иронии.

Они остановились рядом с компактной подводной лодкой, пятнадцати футов в длину, с иллюминатором на одном конце. Субмарина покоилась в огромном брезентовом гамаке, сильно смахивая на огромный леденец – или на этакую капсулу с витаминками для Нептуна.

– «Челленджер-5», – сказала Эл Люку. – Его готовят к твоему спуску.

– Вы, верно, шутите, – откликнулся тот. – Я понятия не имею, как этим управлять.

– Да, это потребует серьезной подготовки. К счастью, вы будете в компании опытного специалиста. – Эл хлопнула себя по груди. – В тесноте, но, надеюсь, не в обиде. – Она подалась вперед, через сиденье, чуть ли не уткнувшись носом в нос Люка. – А ну, дыхните!

– Что?

– Подышите на меня, доктор. Ну же, не стесняйтесь.

Люк сделал, как она просила, – слишком ошеломленный, чтобы отказаться. Эл втянула в себя воздух.

– О'кей, очень даже хорошо. Нет ничего хуже, чем быть запертой на несколько часов с парнем, у которого дурно пахнет изо рта.

Люк выдавил неловкий смешок.

– Если что, у меня с собой «Тик-Так».

Она подмигнула:

– Еще лучше.

«Ну, по крайней мере, все эти восемь миль глубоководного спуска я проделаю не один, а в компании нормального с виду человека», – подумал Люк.

– Доктор Уэстлейк поднялся на «Челленджере-4», – сказала Эл. – Он все еще находится на карантине.

– Уэстлейк? – переспросил Люк.

– Доктор Фельц о нем еще не упоминал? – Эл бросила на Фельца неодобрительный взгляд. – Он был третьим членом команды. Доктор Купер Уэстлейк. Он… напомните мне, кем он был, доктор?

– Вычислительный биолог, – сказал Фельц, когда гольф-кар снова тронулся.

– Да, и это был хороший парень. Хороший человек и славный специалист. – Грубоватая шутливость улетучилась из голоса Эл – теперь ее место заняла мрачная озабоченность. – Он мне всегда казался образцом собранности. Но там, на глубине, невероятно тяжко. Вступает в игру не только физическое давление – сверх того давит еще и осознание важности стоящих перед учеными целей. Доктор Уэстлейк поднялся на поверхность девять с половиной часов назад, пока вы были в пути. Позвольте мне спросить: ваш брат когда-нибудь упоминал о нем?

– Никогда, – сказал Люк. – Я даже его имени не слышал.

– Охотно верю, что для вас это было именно так, – причудливо резюмировала Эл.

Гольф-кар остановился у здания с красным крестом на фасаде. Эл участливо взглянула на Люка.

– То, что находится за этой дверью… это и есть доктор Уэстлейк. Вам не обязательно смотреть… но может, вы захотите – раз уж согласились спуститься вниз.

– Что с ним случилось? – обеспокоенно спросил Люк.

Элис, совсем как Фельц раньше, развела руками – жест беспомощности и незнания.

– Там, внизу, все еще наш мир, доктор Нельсон, – сказала она, – но это все равно что сказать, что лед в десяти тысячах футов под арктическим ледяным покровом – тоже наш. Да, это в какой-то степени правда, но мы об этом имуществе ни черта не знаем. Правительство США потратило тридцать триллионов долларов на исследование космоса, но менее одного процента от этой суммы – на исследование подводного мира. О нем мы знаем еще меньше, чем о космосе. Вас ждет другая вселенная. И это не в переносном смысле, доктор Нельсон…

– Просто Люк, – сказал он ей. – Зовите меня так. И я пойду взгляну.

Эл напряженно кивнула, и Люк понял: она явно рассчитывала, что он откажется.

Из-за дверей, помеченных, как и все здание, красными крестами, на Люка дохнул очень холодный, как в морозилке, воздух. По рукам тут же поползли мурашки.

Он попал в скудно обставленное помещение. Галогенные лампы гудели над галереей шкафов из стали. Будучи ветеринаром, Люк, конечно же, посещал морги. Совсем недавно он проводил вскрытие полицейской собаки, умершей после проглатывания перфорированного пакетика героина.

– Все эти секции пусты, кроме одной, – заявила Эл, указывая на шкафы. – В последнее время нам везло с «амни». Несколько человек на карантине, но никто пока не умер. О новых случаях не сообщалось в течение недели. Должно быть, целебный морской воздух… – На ее лице расползлась улыбка человека, поставленного копать могилы. – Извините. У меня напряженка с чувством юмора…

Они шли к цели с удручающей медлительностью.

– У каждого члена экипажа «Триеста», в том числе и у доктора Уэстлейка, имелась своя роль в поддержании станции на плаву. И «Триест» хорошо держится даже сейчас, с утратой одного функционера. Электричество, очистка кислорода, утилизация отходов – все системы работают. С технической стороны это была главная забота. Психическое здоровье экипажа не вызывало вопросов. Ваш брат был за главного – он составлял отчеты о работе «Триеста», так что доступная нам информация во многом «фильтровалась» через него. Но мы, конечно, наблюдали и за остальными. Они ели, спали, трудились. Мы видели, как они разговаривали, смеялись… Да, отмечались симптомы странной напряженности, но это объяснимо в их условиях. Добавьте к этому сенсорную депривацию. Ни солнца тебе, ни свежего воздуха… Но наши психиатры разбираются в профессиональных стрессах. Все они в один голос заверили, что экипаж отлично держится. А потом… потом Уэстлейк пропал с радаров.

Эл схватила ручку двери в центральное хранилище и приоткрыла дверь на считаные дюймы. Наружу вырвался химический смрад – и осел на языке Люка неприятной горечью, вызвавшей легкую тошноту.

– Может быть, Уэстлейк сошел с ума, – предположила Эл. – Он там надолго забаррикадировался в своей лаборатории – вовсе не поддерживал контактов, не высылал никаких отчетов. Видеокамера в его лаборатории сломалась. Мы не видели, что он делает… или что с ним делают.

«Что с ним делают?» – Люк вздрогнул.

– Мы думали спуститься. Может, он сорвался, верно? Но в последние несколько недель спуститься туда было не так-то просто. Много подводных возмущений. Самое серьезное – кольцевое течение, расположенное прямо над впадиной.

– Кольцевое течение?

– Подводный торнадо, если угодно. Водоворот, всасывающий в себя миллиарды тонн воды и создающий воронку. Мы отправили туда беспилотник снабжения на прошлой неделе; водоворот поймал его, закрутил и разбил о стену впадины.

– И вы ожидаете, что я спущусь туда?

– Течение ослабло два дня назад. Море снова успокоилось… В общем, мы туда не спустились по двум причинам. – Эл загнула палец. – Первая – из-за кольцевого течения. Ну а вторая… вторая – ваш брат. – Женщина загнула еще один палец. – Он, хоть и поддерживал связь гораздо реже положенного, заявил, что критических проблем на станции нет, ситуация может быть классифицирована как удовлетворительная, а это еще не повод бить в набат. Затем сегодня утром «Челленджер-4», пристыкованный к «Триесту» аппарат, начал подъем. Уэстлейк был на борту. Как ему удалось заставить подводную лодку работать – неизвестно. Никто не учил его эксплуатировать подобный класс аппаратов. Так или иначе, во время подъема Уэстлейка с глубины произошло несколько неприятных инцидентов. Во-первых, мы потеряли всякую связь с «Триестом». Канал накрылся – или кто-то вывел его из строя. Во-вторых, почти все камеры перестали давать картинку. До этого пара-тройка ломалась, но тут вышел из строя целый кластер, и не один. Может быть, это техническая проблема. Серьезный сбой в сети. Или кто-то там внизу захотел их выключить?..

«Кто-то или что-то», – пришла на ум Люку иррациональная мысль.

– Кое-что еще случилось, пока Уэстлейк поднимался. Случилось с ним самим, и только он сам мог с собой это сделать. – Пальцы Эл тверже стиснули ручку хранилища, и на ее виске тревожно забилась жилка.

– Я готов смотреть, – бросил Люк.

Не говоря больше ни слова, она открыла дверь.

Поначалу Люк даже не понял, на что смотрит. Разум отказывался воспринимать увиденное, поскольку оно не соответствовало никаким прежним представлениям о человеческой форме.

Голое тело доктора Уэстлейка представляло собой раздутую массу рубцовой ткани. Все оно было в шрамах – опухшая, нелепая пародия на человеческую форму.

Казалось, будто Уэстлейка обернули в розовые эластичные бандажи. Одни были тонкие, как медные проводки, другие – толщиной с садовых ужей. Одни – волокнистые, как корабельная оснастка, другие – монолитно-глянцевые, как офисная бумага. Все эти раны зловеще перекрещивались, представленные в ужасающем, тошнотворном изобилии. В любой момент та кожа, что уже зажила, казалось, могла лопнуть – тогда лохмотья плоти вспучатся и попрут наружу этакой кошмарной мясной пастой, еще больше обезобразив и без того дико искалеченное тело.

Уэстлейк был согнут в три погибели. Его конечности были так вывернуты, что даже смотреть на них было больно. Биолога сильно покорежило – пузырьки азота скопились в его крови, ломая кости.

Люк хотел отвернуться, но не мог.

Сильнее всего досталось лицу Уэстлейка. В других местах шрамы, казалось, были нанесены как попало, но те, что на лице, выглядели куда более продуманно. Они были нанесены с особой тщательностью. Его глаза запечатало внутри опухших комков плоти; Люк решил, что на ощупь они как мячики из индийской резины, и каждый – такой огромный, что выступает из загубленного гобелена лица ученого, точно спелая слива. Губы Уэстлейка, будто пропущенные через шредер, плохо срослись – плоть верхней перепуталась с тканями нижней, и получился один толстый неравномерный рубец, задранный кверху в вурдалачьей гримасе. Ноздри биолога выглядели как перья – изрезанная кожа обнажала белые, как воск свечи, носовые пазухи.

– Закройте дверь, – слабым шепотом взмолился Люк. – По… пожалуйста. – Изначально он хотел сказать «поскорее». Эл так и сделала. Люк резко согнулся, упершись руками в колени. – Что за?..

– Хотела бы я знать, – тихо сказала Эл. – Мы нашли скальпель в субмарине. Его лезвие было иззубрено, тупое, как нож для масла. Мы думаем, им резали плоть, сухожилия, хрящи. В конце концов оно затупилось о кость.

– Небывальщина какая-то. Тут еще и запущенный случай кессонной болезни. Много ли времени нужно, чтобы все стало настолько плохо?

– Обычно восемь или девять часов. Но беда в том, что Уэстлейк нарушил все правила безопасного подъема. Он рванулся наверх с отчаянностью безумца. По правде говоря, мы тут все понимали – ничего хорошего на борту не будет. Но такое мы никак не могли вообразить.

– Он сам это с собой сделал?

– Кто же еще? Больше в аппарате никого не было.

«Совсем-совсем? – подумал Люк. – А что, если Уэстлейк вез эту слизь?»

– Мы не нашли ни грамма амброзии, – сказала Эл, прежде чем Люк успел спросить. – Перевернули всю подлодку – ни следа этой штуки. Только скальпель, тело Уэстлейка и еще кое-что.

– И что же?

– Люк, – осторожно сказала Эл, – Фельц показывал видео с мышью, верно? Вы видели, на что эта штука способна. «Божий дар»? Я это понимаю. Но я вижу в ней кое-что еще.

Ей не нужно было развивать мысль. Люк живо представил себе то же самое. Уэстлейк поднимается из Бездны Челленджера, кромсает себя ножом, и каждый новый порез заживает так быстро, что это происходит почти мгновенно. Плоть Уэстлейка разверзалась… и сама по себе срасталась через несколько мгновений после увечья лезвием. Крови почти нет, и только уродливые шрамы свидетельствуют о расправе. Уэстлейк мог резаться часами, потихоньку уменьшая себя – смеясь, крича, плача, а может, не издавая ни звука; бессмысленно – или же осмысленно? – накладывая шрам на шрам, пока не… пока что? Как именно он умер? Из его тела вышла амброзия? Или она исчезла в нем, как упоминал Фельц?

Люк закрыл глаза. Самым ужасным казалось выражение, застывшее на лице Уэстлейка. Люк был совершенно уверен, что ученый умер с улыбкой.

– Что еще, Эл? Что было внутри подводного аппарата?

Она положила руку на плечо Люку. Тот не осознавал, как сильно его трясло, – и эта дрожь не имела никакого отношения к температуре в помещении.

Когда они вернулись на палубу «Геспера», доктор Фельц уже куда-то ушел. За рулем гольф-кара сидел, терпеливо дожидаясь, какой-то незнакомец.

– Поехали, – бросила Эл водителю, садясь на заднее место рядом с Люком.

Люк силился вдохнуть достаточно воздуха, чтобы наполнить легкие. Он не мог забыть ужасное, искореженное тело доктора Уэстлейка. Впервые в сознание закрались сомнения. Почему он вообще должен спускаться туда? Он пока не отказался – но какой там прок именно от него? Люк не задал этот простой вопрос, когда телефонный звонок разбудил его два дня назад; он без вопросов прилетел на Гуам, как и положено сознательному гражданину своей страны, откликнулся на просьбу правительства. Он платил налоги, следил за тем, чтобы лицензия ветеринара вовремя продлевалась, и никогда не ловил больше рыбы, чем положено. Он хотел помочь, сделать что-то хорошее, как и Лео Батгейт. Правительства любили таких граждан, как Люк Нельсон.

К тому же рядом с ним на кровати не было никого, кто мог бы сказать Люку не ехать. И комната в конце коридора, где когда-то спал его сын, тоже была пуста.

– Зачем вам я? – спросил он. – Клэйтон мой брат, но мы не близки. У меня нет никаких особых навыков, способных помочь там, в глубине.

– Тогда нас ждет интересное партнерство, не так ли? – Эл усмехнулась. – Вы, полагаю, таким образом хотите спросить, почему мы не пошлем вниз отряд спецназа и не приведем все в порядок сами? Этот вариант мы рассматривали. И отклонили. Во-первых, кольцевое течение делало спуск опасным до недавнего времени. Во-вторых, два человека, находящиеся внизу – ваш брат и доктор Той, – сейчас управляют ситуацией в большей мере. Они внутри, а мы – снаружи. Я проведу полный инструктаж позже, но достаточно сказать, что «Триест» – довольно хрупкая постройка. Если выверенная система давления в этой консервной банке будет нарушена чем-то вроде, упаси боже, срикошетившей пули – «Триест» будет сплющен в блин. Послать туда спецназ – гм-м, интересно, что может пойти не так? Да все! Абсолютно все!

Они проехали мимо ряда низких черных плоских зданий, соединенных переходами; Люку казалось, что он осматривает со стороны тюрьму средней строгости.

– Но почему нам нужен ты, док? – спросила Эл, поступаясь наконец формальностями. – Это хороший вопрос. По части глубоководных погружений ты такой же специалист, как я – по части кастрации спаниелей. Главная причина, Люк, в том, что твой брат попросил встречи с тобой.

– Да ладно…

Она достала из кармана смартфон и начала листать галерею; наконец нашла то, что искала.

– Это пришло пятьдесят часов назад. Вскоре после этого мы позвонили тебе в Айову. Это звуковой файл, видео без картинки. Наш последний контакт с твоим братом. Мы долго спорили о том, как быть, но ситуация с Уэстлейком, что и говорить, подхлестнула нас. – Эл нажала на кнопку воспроизведения, и Клэйтон воззвал из динамика – так неожиданно, что Люк, не вполне готовый к этому, содрогнулся.

Лишенный яркой интонации, безжизненный голос брата прозвучал еще более чуждо, чем обычно, из-за качества записи. Он будто бубнил спросонья – медленно и лениво. Запись на пластинке-сорокапятке, пущенная на расслабленных тридцати трех оборотах, – вот на что это походило.

– Лукас, тебе давно пора домой. Спускайся к нам, в глубину. Мы тут без тебя как без рук. Иди домой.

Может, корень проблем лежал в самом способе передачи файла – наверх через добрых тринадцать километров воды. Клэйтон сказал еще немного перед тем, как сообщение резко оборвалось:

– Ты нужен нам тут, Лукас. Иди до…

– Потребовалось время, чтобы разобраться, кто такой Лукас, – сказала Эл. – Твой брат никогда не рассказывал о своей семье. Первым делом мы шерстили списки всех его коллег, научных сотрудников. Немного покопавшись, наши разведчики решили, что речь идет о тебе – с вероятностью в солидный процент.

– Но я не нужен Клэйтону. Ему никто не нужен. Никогда не был нужен.

«За исключением тех ночей, когда его мучили кошмары, – подумал Люк. – Тех ночей, когда я залезал к нему в постель и успокаивал. Но это было много лет назад. Мы тогда были еще мальчишками».

И все же Клэйтон сказал: «Ты нужен нам». Кому-то во множественном числе. Кому?..

– Представь его себе как избалованную рок-звезду, – сказала Эл. – В райдере написано: «полный кувшин M&M's, причем только красных». Тут та же ерунда. Он попросил встречи с братом. Мы организуем это – прилагая все усилия для обеспечения твоей безопасности.

– Зачем я ему там?

Эл наклонила голову.

– Когда подвергаешь умы и тела людей такому давлению… что-то ломается, верно? И мы хотим сделать все возможное, чтобы эта поломка не стала роковой для «Триеста».

– Так значит, я – кто? Доктор?

– Скорее посредник.

Люк не мог представить, чтобы его брату понадобился доктор. Он был покрыт броней, титановым панцирем. Но этот голос… он звучал не совсем как привычный Клэйтон. Само собой, с тех пор, как они разговаривали в последний раз, прошло много лет, и все-таки нельзя было не заметить, что что-то изменилось. Разница была не в самих словах или высоте тона – она скрывалась где-то за очевидным, хитрая и шныряющая, как крысы в стенах.

Иди домой, Лукас.

– Но там, внизу, не мой дом, – пробормотал он вслух.

– Это справедливо для любого человека с этой планеты, – заявила Эл. – Уж я-то знаю.

После двух поворотов направо и еще двух налево они подкатили к сухому доку. Там в уже знакомых «гамаках» покоились три подводные лодки. На их боках красовались номера – 2, 3 и 1. Рабочий заполнял шов в одной из них пеной из баллона с раструбом-пистолетом.

– Это секретный ингредиент, – сказала Эл Люку. – Какая-то фантастическая пена – расширяется или сжимается в зависимости от давления. Может выдержать пятьдесят тонн на квадратный дюйм. «Триест» скреплен этой штукой. Разработка стоила миллиард с лишним, но каждый цент, я так понимаю, ушел в дело.

Люк последовал за Эл по взлетно-посадочной полосе. Небо над их головами выглядело абсурдно широким, безбрежным. Было так жарко, что заплаточный гудрон размягчился; он прилипал к подошвам их ботинок, как жевательная резинка «Блэк Джек».

Еще одна подлодка была частично скрыта грудой поддонов; Люк видел только заднюю ее часть, наклоненную над водой. Она стояла в мрачном одиночестве, обмотанная желтой лентой – такой обычно ограждают место преступления.

– Военная полиция все еще на борту, они ведут расследование, – сказала Эл. – Кажется, это пустое дело. – Она невесело рассмеялась. – Сродни поимке привидения.

Губы Люка непроизвольно скривились в гримасе отвращения при виде «Челленджера-4». Тот ничем особо не отличался от остальных подлодок, и все же вызывал у него отторжение. Над субмариной витала какая-то дурная аура. Эл, как подозревал Люк, чувствовала то же самое и нервничала не меньше.

Разум безуспешно пытался побороть необоснованный страх. Возможно, дело в том, что этот аппарат видел глубины, столь далекие от света солнца? Давление чудовищных недр все-таки зримо деформировало его. А может, все дело в том, что произошло внутри? Просто эта субмарина невольно вызывала мысли о том, как выглядел труп Уэстлейка…

Эл подошла к подводной лодке, и Люк неохотно последовал за ней. Казалось, от металлического корпуса веяло стужей. Неужели это ледяной холод из самой Бездны Челленджера?

Эл вцепилась в маховик кремальеры. Мускулы задрожали на ее руках, будто тело протестовало против намерения открыть люк – монолитный, в фут толщиной, круглый кусок стали диаметром не больше простой канализационной заглушки. Когда маховиковый запор отошел, Эл позволила крышке громко грянуть о корпус.

Изнутри повеяло странным запахом. Люк никогда не вдыхал ничего подобного. Сырая, адреналиновая и глубоко человеческая вонь. «Вонь безумия, острая, как солодовый уксус», – так однажды сказала его мать.

Люк наклонился, чтобы заглянуть внутрь. Несколько сдутых баллонов свисали внутри кабины; он предположил, что они были чем-то вроде подушек безопасности. А вот крови он нигде не увидел. Может, эксперты из военной полиции убрали то немногое, что пролилось? Или эта странная чистота – результат действия амброзии…

– Вытяни шею, Люк, – услышал он голос Эл. – Взгляни повыше.

Он присел, вывернув шею под неудобным углом. На дальней стене что-то было крупно написано. Штрихами цвета ржавчины. Диковато-неряшливыми.

Он опустился ниже, отчетливо слыша стук крови в ушах. Штрихи превратились в… буквы?

Характерно выцветшие – от красного к темно-коричневому.

Кровь. Вот что это. Высохшая кровь.

Да, буквы – но он мог различить только их нижние части-палочки.

Люк припал коленями к палубе. Только из такой позиции он мог, вывернув шею, прочесть, что же написано внутри. Слова были выведены наспех, скорее всего, пальцем – дикарским «колючим» почерком. Написаны кровью, наскоро добытой из аномально быстро заживающих ран Уэстлейка.

По спине Люка побежали мурашки. Надпись была такой же гротескной, каким после череды увечий стало тело Уэстлейка. Буквы шли вкривь-вкось, на их внешних изгибах густо запеклась кровь, словно краска, размазанная по заборной рейке. Еще более тревожным было то, что надпись напомнила о словах Клэйтона, взывавшего к Люку из ледяных морских глубин.

Ты нам нужен. Иди домой.

Ночная тьма вплела свои первые нити в ткань бледнеющих небес. Элис оставила Люка одного, отправившись делать последние приготовления к их спуску. Сущий абсурд: менее чем через час Люк окажется в жутко тесной подводной лодке, преодолевающей милю за милей – еще и вниз! – через Тихий океан. Хотя, если оглянуться на всю его прожитую жизнь, это не так уж неожиданно. Впору подумать, что судьбе было угодно сделать его лучшим кандидатом на этот вояж в глубину.

Люк был ветеринаром в разводе. Он ставил прививки трехцветным кошкам и вправлял волнистым попугайчикам вывихнутые клювики. Скромный домишко около университетского городка когда-то вмещал под своей крышей целую семью: Люка, его жену и сына, а теперь – лишь его одного. В тихие сентябрьские субботы он мог слышать, как со стадиона университетской футбольной команды доносится оголтелый рев болельщиков.

Его сын, Захария Генри Нельсон, исчез семь лет назад. Его так и не нашли. Его спальня не изменилась: обои с бейсбольной тематикой, запыленные игрушки, засунутые под кровать носки – все только и ждет его возвращения.

Жизнь Люка изменилась в корне прохладным осенним вечером семь лет назад. Как бы жалко это ни звучало, у него не имелось причин не быть здесь, не принять поставленную перед ним задачу. Это давало его существованию небольшое, но жизненно важное чувство цели.

Он сидел на краю «Геспера», опустив ноги в море. Вода переливалась целым каскадом оттенков: чистый аквамарин, переходящий в более глубокие синие тона. Стайка оранжево-жемчужных рыбок оживленно вилась у покрытой водорослями цепи. У рыб были изогнутые серповидные челюсти. Они выглядели хищными – какие-то карликовые пираньи.

Эти рыбки напугали бы Зака. Были времена в жизни мальчика, когда он боялся всего. Например, пришельцев – после просмотра спилберговского «Инопланетянина», легионом американских детишек столь любимого. Люк вспомнил, как в пять лет Зак – ну, как и многие пятилетние дети, чего уж там, – стал бояться прячущегося в шкафу монстра-пришельца. Люк как-то раз распахнул дверцу шкафа сына и показал на спокойно висящие внутри вешалки.

– Видишь, Заки? – сказал он. – Никаких монстров. Ты в полной безопасности, клянусь. Инопланетян не существует. Все, что мы о них знаем, – одни небылицы.

– Они неболицые? Это как? – Зак перепугался еще сильнее.

Люк чуть не расхохотался, представив себе этих несуразных существ – жердеобразных «серых», у которых там, где полагалось иметься лицам, клубились в синеватом мареве белые облачка, – а потом призадумался: образ-то и впрямь жутковатый. Но уж в шкафу его сына таких чудовищ точно не водилось – это он видел собственными глазами.

– Не «неболицые», Зак. Небылицы. Выдумки. Твое воображение пугает тебя, вот и все, а на самом деле никаких неболицых нет. Монстры не реальны.

Но той ночью Зак прокрался в родительскую спальню и свернулся калачиком на полу.

– Что ты здесь делаешь, приятель?

– В моем шкафу сидят Неболицые, – прошептал Зак.

Люк встал и повел сына обратно в его комнату.

– Да нет здесь никого, глупыш. Никаких Неболицых. Я ведь тебе показал.

– Это было днем, – парировал Зак с глубокой тревогой. – Они прячутся от взрослых в это время. А сейчас ночь.

Но Люк был непреклонен.

– Я оставлю гореть свет в коридоре, приятель. Это все, что я могу сделать. Ты должен спать в своей кровати. Разве ты уже не большой мальчик?

Зак натянул одеяло до подбородка и несчастно кивнул.

Вернувшись в кровать, Эбби сказала:

– Зря ты с ним так, Люк. Заку можно бояться. Он ребенок. В этом доме не должно быть наказания за страх.

Люк знал, что она права. Твой ребенок не обязан тебе верностью или послушанием. Ты обязан своему ребенку любовью и пониманием, обязан безоговорочно, и, если ты любишь его достаточно сильно, в конце концов эта любовь может – лишь только может, не обязана – вернуться. Собственная мать Люка никогда не смотрела на вещи так. Она думала, что Люк и Клэй обязаны ей любовью, независимо от того, как она с ними обходилась.

Люк решительно встал с кровати и схватил свой ящик с инструментами. Он вернулся в комнату Зака и указал на шкаф.

– Так это здесь прячутся Неболицые, говоришь?

Зак уныло кивнул. Люк открыл ящик и вытащил детектор стоек; провел им по стенам шкафа и несколько раз постучал костяшками пальцев.

– Есть следы иноземной эктоплазмы, – сказал он тоном опытного подрядчика. – Слизь монстров, говоря простым языком. Как выглядят эти сосунки?

Зак сказал:

– Древние и сморщенные, как будто прожили миллион лет.

Короткие волоски встали дыбом на затылке у Люка. Что-то в том, как сын произнес это одно слово, древние, было пугающим. Он почти видел, как нечто морщинистое и долговязое высовывается из раскрытых дверей шкафа – неясно как помещающееся там, и все же как-то поместившееся, – и понял, что отделаться от этого образа просто так уже не получится.

Люк помял подбородок, устраивая хорошее представление.

– Неболицые, значит… О такой разновидности я не слышал. Впрочем, некоторые виды монстров действительно селятся в шкафах и подвалах. Обычно их приманивает сладкое – ты не хранишь ничего вкусненького в своем шкафу?

– Там я храню свои конфеты с Хеллоуина.

– Ну, тут-то и проблема кроется. Уверен, эти Неболицые не опасны – просто противны с виду. Но оставишь тут парочку конфет – и они позовут своих приятелей, и очень скоро весь шкаф ими будет кишмя кишеть.

– Пап, я этого не хочу.

– У меня есть хорошие и плохие новости, – сказал Люк. – Какие хочешь узнать сперва?

– Хорошие.

– Ага. Хорошие новости в том, что я могу избавиться от Неболицых. – Люк порылся в своем ящике с инструментами в поисках мешочка с мелким порошком. – Это – кардамон; он сделан из измельченных панцирей жуков-оленей. Используется в заклинаниях сдерживания монстров. – Люк насыпал порошка на пол, изобразив нечто вроде замочной скважины. – Это теперь ловушка, – сообщил он. – Неболицые будут бродить по этой тропинке, делающейся все уже и уже, пока – бац! – не застрянут. Круг замкнется, и они умрут от голода за ночь; они почернеют и станут твердыми, как камень. Теперь плохие новости, Зак. Ты должен вырвать один волос из своей головы, а это немного больно.

– Зачем?

– Волос будет приманкой для Неболицых.

Зак выдернул волосок. Люк положил его в середину «ловушки».

– Знаешь, что поможет? Что-нибудь сладкое. Почему бы тебе с мамой не сходить вниз и не взять немного шоколадных чипсов?

Пока их не было, Люк поспешил в свою спальню и схватил два мелких куска обсидиана – эти штуки он подобрал во время поездки на Гавайи много лет назад. Положив их в самую середину круга, он закрыл шкаф. Когда Зак вернулся, Люк разложил шоколадные чипсы по краю дверцы шкафа.

– Сладость выманит Неболицых из укрытия. Теперь, Зак, ловушка готова. Но если ты откроешь шкаф, заклинание будет разрушено. Поэтому не открывай его до завтрашнего утра. Обещаешь?

– Обещаю. Зуб даю!

– Хочешь сегодня поспать с нами?

Зак покачал головой и заверил:

– Нет, теперь все в порядке!

Когда Люк вернулся в спальню, Эбби поцеловала его с необычайным пылом. Его сон был глубок, безмятежен и приятен – в какой-то мере он чувствовал себя супергероем.

На следующее утро Зак распахнул шкаф.

– Ловушка сработала! – закричал он.

Он ворвался в их спальню, сжимая почерневших, окаменевших монстриков.

– Это кокон, – сказал Люк. – Настолько крепкий, что, считай, тюрьма. Из такого еще ни один Неболицый не сбежал. Выставь их на обозрение – в качестве предупреждения любому другому монстру, который захочет забраться к тебе. Такое их точно отпугнет.

Зак поставил кусочки обсидиана на свою тумбочку. Они все еще были там, в комнате, – Люк ничего не трогал с того дня, как пропал его сын.

…Тень упала на плечо Люка, возвращая его к реальности. Мини-пираньи, промелькнув серебристыми молниями под «Геспером», прянули прочь.

– Ты готов, док? – спросила Эл, и на душе у него заскребли кошки.

«Челленджер-5» свисал на стропах с миниатюрного подъемного крана. Его отверстый входной шлюз напоминал голодную пасть.

В вещевом мешке Люка был только сменный комплект одежды, вязаный свитер, зубная паста со щеткой и маленький дезодорант-стик. «Куда мне сплевывать пасту? – задумался он. – Там, внизу, не может быть дренажной системы. Никаких обычных туалетов: один смыв – и давление сокрушит “Триест”, как спичечный коробок. Придется глотать фтор… и писать в бутылку».

– Я лезу первая, занимаю кабину. Ты будешь сидеть чуть пониже. – Эл похлопала его по плечу, пытаясь, видимо, приободрить. – Оттуда открывается хороший вид. Но, уж прости, твоя голова будет параллельна моей заднице.

Люк усмехнулся, несмотря на дрожь, все еще терзавшую его изнутри. Эл нырнула в жерло, и он только сейчас понял, что судно предназначено для вертикального погружения: они будут стрелой лететь прямо в черноту.

Пригнувшись, Люк засунул голову внутрь подводной лодки. Вид внутри напомнил ему кабину коммерческого авиалайнера, только гораздо более тесную.

– Залезай, – позвала Эл изнутри, уже вовсю щелкая переключателями. – Только колени подожми, пожалуйста. И да: без моей команды ничего не трогай и не задевай.

Полотно сиденья пассажира провисло, как гамак; Люк так глубоко провалился в него, что подбородок почти коснулся коленей. Приборные панели висели всего в нескольких дюймах от каждого плеча, и их неприятное электрическое тепло обдавало его лицо. Тело инстинктивно напряглось, мышцы спины и ног затвердели. Люк словно застрял где-то на дне деревенского колодца, вот только неба над собой он не видел. Эл сидела в паре футах выше – спиной к Люку. Взглянув на него сверху вниз, она спросила:

– Ну как, удобно?

– Средненько. Но переживу как-нибудь, я не сахарный.

– Оно сразу видно. Я даже удивилась, что ты не попросил вколоть тебе снотворного, чтобы проспать весь спуск.

– А что, так можно было?

– Вообще, нельзя. Есть какие-то противопоказания, связанные с влиянием давления на кровь. Так что не обессудь.

Люк никогда не задумывался о том, каково это – быть похороненным заживо в каком-то жужжащем, мигающем, высокотехнологичном гробу; и теперь у него было весьма точное представление об этом – против его желания. Герметичная дверь закрылась с приятным стуком; примерно так хлопает дверь роскошного автомобиля. За шипящим звуком герметизации последовала серия энергичных щелчков.

– Система вытягивает весь излишек воздуха, – пояснила Эл, – и утюжит уплотнитель.

В иллюминаторе показался рабочий. Люк теперь не слышал звуков снаружи: должно быть, корпус подлодки был звуконепроницаемым. В руках мужчина держал высокотехнологичный пистолет для нанесения герметика. Вокруг окна выросла пышная корка пены.

– Все судно будет покрыто слоем пены, за исключением ряда мощных прожекторов по бокам, – пояснила Эл. – Ты как, в порядке, док? Вид у тебя какой-то напряженный.

– Все нормально, – откликнулся Люк. – Просто… это для меня новый опыт.

– Постарайся расслабиться. Я включаю рециркулятор воздуха.

Холодок обволок ноги Люка, хлынув из мелких вентиляционных отверстий. Он имел тот же химический привкус, что и воздух, выходивший из хранилища с телом Уэстлейка. Люк боялся, что легкие попросту откажутся вдыхать эту мерзкую штуку.

Кран поднял подлодку и зафиксировал ее над водой.

– Пристегнись, – предупредила Эл. – У крановщика тяжелая рука.

Как только ремень Люка защелкнулся, их уронили в воду. Желудок подскочил, как на американских горках. Они врезались в поверхность моря. Вода ударила по иллюминатору. Дыхание Люка участилось, дрожь пошла по рукам. «Дыши спокойно, – упрекнул он себя. – Ты в безопасности. В полной безопасности».

Последним, что он увидел на поверхности, стала юная луна, подвешенная на восточной орбите: восковой шар c опаленным краем, чей тусклый, затаенный свет изливался на вялые и темные волны моря. Затем они ушли под воду.

Эл щелкала переключателями и крутила ручки. Ее рука попала в поле зрения Люка, и какой-то тумблер опустился возле самого его уха.

– У этой посудины целых три мотора, но все они предназначены исключительно для стабилизации и маневрирования, – сказала женщина. – У нас три тысячи фунтов свинцовых грузов. Мы просто падаем. Когда захотим всплыть – начнем понемногу сбрасывать этот балласт.

– Как быстро мы падаем?

– Примерно тысяча триста метров в час. Я увеличу скорость, когда утихнут течения. Как только войдем в Марианскую впадину, на глубине трех миль вообще никаких течений не будет. И там-то мы пойдем быстрее – считай, как горячий нож сквозь масло.

Что-то загудело. Эл внесла небольшую корректировку, и неприятный шум прекратился. Вокруг окна кружились пузырьки воздуха, нежные, как в бокале шампанского. Тьма была такой же абсолютной, как на дне шахты.

– Вот это пустыня, – невольно вырвалось у Люка.

– Так выглядит море ночью, дружок, – сказала Эл со смешком, прозвучавшим немного нервно. – Не волнуйся, скоро будет еще темнее. Тьмы, какая ждет нас, ты, готова спорить, ни разу в жизни не видел, док.

Они уже вышли за пределы самой глубокой точки для фридайвинга; Люк подумал, что скоро они пройдут точку самого глубокого погружения с аквалангом. После этого их ждут те глубины, где начинается кислородное отравление: доля азота меняется, и воздух в баллоне аквалангиста становится ядовитым. А потом они войдут в глубины, разрывающие легкие, – там людям просто не место.

Люку ощутил что-то вроде покалывания в венах. Он согнул руку – казалось, будто между суставов образовался дополнительный зазор. Боли не было – только легкая щекотка внутри костей.

Эл изменила их траекторию. Подводная лодка стабилизировалась.

– Накопление азота. Чувствуешь? Мы немного здесь повисим, – сказала она. – Кстати, мы в так называемой полуночной зоне. Полный мрак. Потом остановимся на глубине двух с половиной тысяч метров – в абиссальной зоне.

Щекотка утихла. Море в иллюминаторе выглядело сплошной стеной черноты. Ничего и никого не видать. Люк закрыл глаза ненадолго и убедился, что пустынный мрак поселился и внутри его черепа.

– Зацени, – окликнула его Эл. – Световое шоу начинается с правого борта через пять, четыре, три, два…

Все началось с мелких ярко светящихся точек. Они медленно накапливались, дрейфуя по течению. Сотня превратилась в тысячу, тысяча – в бесчисленное количество. Рой неких люминесцентных существ, выстроившийся фронтом в добрую сотню футов шириной, одарял монолитную тьму объемом – как луч слабого фонарика в жерле огромной пещеры.

Одни существа были маленькими, как песчинки; другие – размером с мошек; совсем немногие – покрупнее, как летние светлячки. Они горели теплым янтарным цветом. Их тела вспыхивали и гасли, как угольки в огне.

– Фитопланктон, – пояснила Эл. – Они сами себе – биологические лампочки. Чем глубже опустимся, тем больше подобного увидим. Но на определенной глубине даже и этот источник света пропадет.

Планктон кружился, как снежинки. Прямо как в ту ночь, когда Люк встретил Эбби.

…Люк снова оказался в Айова-Сити со своей бывшей женой – впрочем, тогда они еще даже не были женаты. Двадцатидвухлетнюю Эбигейл Джеффрис из Чикаго, штат Иллинойс, Люк повстречал на межфакультетской вечеринке для старшекурсников в Университете Айовы. И в тот же вечер безумно влюбился в нее. Ему нравилось в ней все, он заранее обожал даже то, что тогда еще оставалось ему неизвестным.

Со временем он полюбил ее сколотый клык – «щербинку», как она это называла. Она не хотела исправлять зуб у стоматолога, полагая, что лицо без изъянов лишено душевности. Он полюбил ее привычку пищать после чихания. Он полюбил то, как ее кожа сияет после секса. Он любил в ней все без разбора.

В ту первую ночь они покинули вечеринку и отправились в бар. Когда всех посетителей выгнали в час закрытия, они, счастливые, побрели по Ист-Джефферсон, держась за руки. С неба валил снег, большие пышные хлопья роились в небе, совсем как планктон сейчас…

Светящиеся хлопья разлетелись, когда мимо «Челленджера» проплыл длинный силуэт. Люк успел разглядеть ноздреватый монолит сине-серой плоти. Целую секунду, заставившую сердце замереть, он смотрел на глаз размером с обеденную тарелку – кольцо призрачной белизны, обрамлявшее черный зрачок.

«Челленджер» качнуло; вытеснение тушей воды ощущалось примерно так же, как если бы мимо машины по шоссе пролетела многотоннажная фура.

– Кашалот, – сказала Эл. – Единственное существо такого размера, способное выжить здесь, внизу. На такой глубине я их еще не видела.

Эл заглушила моторы. Спуск продолжился.

У Люка начала болеть спина.

– Можно встать?

– Да, пожалуйста.

Люку удалось немного размяться, сняв давление с бедер.

Он наблюдал за работой Эл. Она управляла «Челленджером» с легкой уверенностью – как опытный ветеринар, проводящий плановую операцию. Все движения были отработаны до автоматизма.

– Ты, кажется, не слишком обеспокоена всем этим, – сказал Люк.

– Если ты говоришь о погружении, то да, – сказала она. – Я спустила вниз и твоего брата, и всех остальных. Потом доставляла им припасы, еду и научное оборудование – до того, как наладились поставки на беспилотниках. Черт, во время моего последнего спуска я привезла плакат с Альбертом Эйнштейном. Я всего лишь курьер, если подумать. Дело в том – и мне жаль, если это тебя встревожит, – что на определенной глубине никакой мой опыт не будет иметь значения. Там, куда мы следуем, давление на квадратный фут эквивалентно весу двадцати семи груженых самолетов-транспортников «Джамбо Джет». Если в корпусе «Челленджера» появится дырка размером с булавочное отверстие, вода войдет в нее с силой, достаточной, чтобы прорезать три фута твердой стали. Она порвет нас в клочья, подлодка сомнется, и все это – за жалкую долю секунды. Представь, что тебя раздавливают листы сверхтолстого стекла, движущиеся со скоростью звука. – Эл хлопнула в ладоши. – Оп – и сразу в паштет.

– Вдохновляющий образ, ничего не скажешь.

Эл выдохнула, плавно сдвигая рычаг.

– Послушай, Люк, быть раздавленным в мгновение ока… Знаешь, есть способы умереть и похуже, чем здесь, внизу. Мы потеряли пока только двух человек. Ну, плюс целый выводок дронов и… – Она прикусила губу. – Ты когда-нибудь слышал термин «коротышка», док?

– В смысле – низкорослый человек?

– Нет, есть другое значение. «Коротышками» мы, военные, становимся в конце долгой командировки, прямо перед тем, как уйти в отпуск. В зоне боевых действий это самое суеверное время. Когда судьба собирается нанести тебе удар исподтишка. И ты, понятное дело, нервничаешь. Так вот, если мерить такими мерками, то я настолько «коротышка», что могу спрыгнуть с парашютом с десятицентовой монеты. Так что просто вообрази, что я чувствую. Чем больше погружений я совершаю… чем чаще хожу в глубину, в эту чертову впадину… тем больше уверена, что она собирается насолить мне. – Эл перевела дыхание. – Но все это, как говорится, вера в сверхъестественное. Прости, док, я несу чушь. С нами все будет в порядке. В полнейшем, мать его так.

– Я тебе верю, – просто сказал Люк.

– Попробуй вздремнуть, если сможешь. Сейчас как раз самый удачный момент для сна. Как спустимся ниже – давление может нарушить твои фазы быстрого сна.

Море накатывало на корпус «Челленджера» с приглушенным чмоканьем. Люк ощущал себя так, словно находится в лифте, стремительно падающем на дно мира; закрыв глаза, он представил себе красные отметки, проносящиеся мимо: 10, 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1, П, ПП… Так, если «П» – это подвал, ниже которого обычно не опускаются, то «ПП» – это у нас что, «Полный Пипец»?..

– Его лучшие Фишли, – произнес Люк тихонько.

– Хм-м-м? – вопросительно протянула Эл.

– «Его лучшие Фишли». Первая строчка из трех, написанных на стене «Челленджера». Ты поняла, что имелось в виду? Кто такие «Фишли»?

– Ты прочел это так? – с любопытством уточнила Эл.

– А что, по-твоему, там что-то другое написано?

– Ага. «Какие-то» – не знаю, как правильнее, «небольшие», допустим в порядке бреда, – «пришли». Может, реально «его лучшие», только с двумя «о» на конце первого слова. А то, что последнее слово в строке – «пришли», а не «Фишли»… за это я могу поручиться.

– Но кто мог прийти на станцию в восьми километрах под водой?

Эл пожала плечами.

– Нонсенс, док. Выбрось из головы. Не думаю, что Уэстлейк вообще осознавал, что он там калякает.

Люк закрыл глаза. Он был голоден, но закидывать что-то в рот и пережевывать ужасно не хотелось. Море будто проникло сквозь стены подводной лодки, неприятно давя на желудок. Его мысли возвращались к матери. Он был взволнован, и в такие моменты его разум неустанно открывал огороженные уголки памяти, гоняясь за горсткой воспоминаний поистине кошмарных, как терьер – за крысой в норе.

Когда мать Люка перестала работать на ранчо «Второй шанс» и крепко села на пенсию по инвалидности, она начала есть. Это стало ее навязчивой идеей. Она всегда была крепкой, но не любила объедаться – ей нравилось сохранять какую-никакую фигуру. Видимого удовольствия от еды мать никогда не получала, и эта черта осталась с ней даже в самое скверное время. Только количество еды изменилось.

Каша. Она готовила ее в огромной стальной кастрюле – три-четыре фунта питательной жижи – и объедалась перед телевизором, орудуя той же серебряной детской ложечкой, с которой кормила своих маленьких сыновей. Одного запаха готовящейся каши хватало, чтобы Люку становилось плохо. Он приходил домой – и заставал свою мать в темноте, поедающую застывшую кашу с влажной, пустой улыбкой. Ее губы двигались, как у лошади, уминающей сахарные кубики.

Сначала мать просто стала толстой. Жировые отложения на руках, ногах и груди придавали ей вид матроны. Но она продолжала запихивать в себя эту серую массу, и вскоре плотность уступила место раздутости. Ее руки торчали из рукавов бесформенных платьев, как реи на паруснике, облепленные складками дрожащей желеобразной плоти, похожей на комки мокрой шерсти. Бедра расширились до такой степени, что, когда мать сидела, ее ноги казались сросшимися: сплошное полотно дрожащей кожи. Когда она вставала и прихрамывая шла куда-нибудь, ее бедра терлись друг о друга с отчетливым пружинисто-влажным звуком. Черты ее лица до того обрюзгли, что сделались почти нечитаемыми. Глаза злобно взирали на мир из одутловатой тестообразной массы – этакие ягодки на сыром пироге.

– Мы всего лишь плоть, – говорила она отцу Люка, когда тот осмеливался заикнуться, что ей, возможно, стоит сократить количество углеводов в рационе, – и все мы пойдем путем всякой плоти.

Вместе с габаритами росла и ее жестокость, особенно по отношению к мужу. Это было для нее сущим развлечением. Она принижала его на виду у сыновей – и мучила еще более ожесточенно за закрытыми дверями.

Как-то ночью, мучаясь от бессонницы, Люк прокрался вниз за стаканом молока. Бредя назад в свою комнату мимо приоткрытой двери спальни родителей, он услышал шелест простыней, движения тел. Прерывистый выдох – будто стон человека, пронзенного пикой и старающегося совладать с болью от раны как можно тише.

– Ты плохой мальчик, – произнес голос его матери.

Ты плохой мальчик.

Это не было ни игрой, ни издевкой. Звучало так, будто отец Люка и впрямь был лишь слабоумным недорослем, найденным на ступеньках, измазанным собственными экскрементами. А отец стонал так тихо, словно его ударили ножом в живот, и знай себе шептал:

– Да-да, я плохой, я чертовски плохой.

Мать погубила отца Люка – уничтожала его, пока он не стал ей противен. Ее полнота охладила бы пыл другого мужчины, но в папе, напротив, взрастила угодливость до небес. Он так и крутился вокруг ее юбок, как побитая собака, выпрашивая крохи привязанности – тем лишь усиливая отвращение матери.

Целый день ей нечего было делать, кроме как сидеть в темноте, придумывая способы доминировать в доме. Она уже раздавила папу. Клэйтон либо сидел у себя в лаборатории, либо, в чуть более поздние годы, вовсю занимался изысканиями в лабораториях завлекших его спонсоров. Ближайшим проектом для Бет был Люк – и к тому времени он сполна испил водицы из непомерного колодца злобы, сокрытого в душе его матери.

Однажды Люк вернулся с уроков в пятом классе и застал ее в ванной, где обычно мылись он и Клэй, хотя у нее была своя. Мать не подала предупреждающего сигнала, когда Люк поднялся по лестнице, и молча уставилась на него, стоило ему отворить дверь. Ее тело было призрачно-бледным. Пузыри вылезали за края ванны, серые и грязные, потемневшие от смыва с ее тела. Живот и огромные желтоватые груди лоснились от жира.

Отведя взгляд, Люк захлопнул дверь.

– Ты что, никогда не стучишь? – прогремел ее голос из-за двери.

Несмотря на это, Люк продолжал приносить ей стакан «Овалтина» после школы, садясь у ее ног, как комнатная собачка. Она прихлебывала напиток и пялилась в телевизор. Смотрела мыльные оперы и рекламные ролики – впрочем, Люк полагал, что она будет так же рада видеть и настроечную таблицу. Иногда мать обращалась к нему ласково. «Лукас, мой ангел. Как бы я жила без тебя?» Но она могла стать садисткой без предупреждения. Грустно посмотрев на него однажды, она сказала сухим монотонным голосом:

– Я возлагала на тебя такие большие надежды. Такие большие-пребольшие надежды…

И он понял: мать говорила эти приятные вещи только для того, чтобы нападки жалили еще сильнее.

Вскоре после неловкого случая в ванной он, вернувшись из школы, обнаружил свою коробку с коллекцией комиксов на лужайке перед домом. На коробке было написано: «БЕСПЛАТНО».

– Ты слишком взрослый для комиксов, – сказала ему мать, восседавшая в кресле с ложкой каши у подбородка. – Детские вещи рано или поздно покидают дом.

– Но…

Ее голова грозно повернулась. Глаза выпучились из ям маслянистой плоти.

– Никаких «но»! Пусть эти твои детские картинки приберут какие-нибудь мальчики по соседству.

«Детские»? Ладно бы речь шла о Каспере, о Томе и Джерри – но что такого детского в Росомахе или Сорвиголове?

– Но… они мои. И они не детские.

– В этом-то и проблема. Сколько раз ты пролистываешь эти журнальчики? У всех страниц края обмусолены. Держу пари, это все из-за того, что эти супергероини выряжены так, будто собираются сниматься в порно, а не мир спасать. – Мать зашлась противным гогочущим смехом. Она противоречила своим собственным словам, но в этом была мощь ее риторики – с какой стороны ни подступись, везде найдется что-то плохое или непотребное. Слишком детское – и чересчур взрослое в довесок.

– Мам, – ухватился Люк за последнюю соломинку. – Это коллекционные журналы. Я их собираю. Они… мои, в конце концов!

– Все, что они собирают, это пыль. Их больше нет, Лукас. Вопрос решен.

Он отвернулся от нее. Слезы жгли щеки. Эти комиксы были не просто чернилами на бумаге – они давали ему свободу от растущей враждебности его домашней жизни. Он мог погрузиться в эти яркие мирки и проводить время с персонажами куда более интересными, чем жизнь вокруг, – бесстрашными и поступавшими правильно по отношению к другим. Он даже придумал себе супергеройское альтер эго, в грезах присоединяясь к своим любимым командам, носящим маски борцов с преступностью. Он был Человек-Щит. Как представлял себе Люк, его супергероя в детстве поразил обломок метеорита, наделив уникальной чертой – его плоть стала непробиваемой. Ничто не могло причинить ему вреда: ни пули, ни клинки, ни даже самонаводящаяся ракета. Роль Человека-Щита заключалась в том, чтобы стоять перед детьми и матерями-одиночками, пока его приятели-супергерои сражались со своими заклятыми врагами; любые случайные лазерные лучи или «тыквенные бомбы» поражали бы его тело, безопасно поглощавшее взрыв. Он был не из супергероев «высшей лиги», но ему разрешалось тусоваться в Зале Справедливости и Особняке Икс, болтая с Акваменом и Чудо-Девушкой. Больше всего Люку нравилась в Человеке-Щите способность защищать невинных без страха – ведь его домашняя жизнь была сплошным ужасом, пронизывающим до костей.

Оглядываясь назад, Люк был уверен, что именно поэтому мать выбросила комиксы. Будь это фигурки или велосипед – он бы расстался с ними легко. Но комиксы открывали ему новый мир, место, где он был в безопасности. И мать хотела лишить его этой гавани.

Люк не осмелился забрать комиксы с лужайки. К вечеру их, конечно, не стало. С тех пор Люк взял за правило хранить все в секрете. Если мать не знает о вещах, доставляющих ему радость, она не сможет их отнять, верно? Но у нее были и другие способы поддерживать свое господство.

Однажды ночью мать поднялась по лестнице – каждая ступенька жалобно стонала под ее тяжестью – и открыла дверь его спальни. Люк спал один; Клэйтон проводил большую часть ночей в подвале. Она пересекла комнату тяжелыми шагами, откинула одеяло и легла к нему в кровать. Пружины завизжали, и матрас болезненно просел вниз. Люку казалось, что его засасывает в жадные зыбучие пески.

Она прижалась к нему всем телом, и в этих объятиях не было ничего материнского. Он уловил едкий запах ее подмышек и густой, торфяной смрад изо рта.

Мать обвила его рукой; пижама задралась, и она закинула руку на его голый живот. Ее плоть была болезненно теплой, как грелка, набитая вареным салом.

Ее указательный палец постукивал по животу Люка в такт биению его сердца. По мере того, как эта частота увеличивалась, учащались и постукивания. Рот матери был около его шеи, и дыхание увлажняло росший на загривке пушок. Люк был уверен, что мать вонзит в него зубы, крепко держа, и съест так, как она жрет свою кашу: по малюсенькой порции за один заход.

Люк смутно понимал, что мать пытается сломить его, как уже сделала с его отцом, ведь она была уверена: чтобы кого-то контролировать, надо внушать ему ужас. Это был эффективный инструмент. Но и ужас можно побороть, если силенок хватит…

Мать не была особо умной. Люк уже довольно давно пришел к этому выводу. Она не умная, а всего лишь хитрая. Животные хитры, но животные также едят собственное дерьмо и грызут провода под напряжением.

Единственный способ справиться с монстрами – реальными или воображаемыми – это не показывать страха. Нужно было стать Живым Щитом.

Люк открыл глаза и схватил ее за запястье. Ее мышцы напряглись под слоем дряблой плоти. Переместив вес, он вывернулся из-под нее и со стуком приземлился на пол. Встал и отступил к двери.

– Куда ты? – проворковала она.

– Это не твоя спальня, мама. Ты не спишь здесь.

– Это мой дом! Я сплю там, где мне, черт возьми, нравится.

– Тогда я посплю в другом месте.

– Возвращайся. Сюда.

Люк помедлил… потом ушел. Прошел полкоридора – и рухнул. Что он натворил? Ему всего тринадцать. Он не мог покинуть дом. Он был в ловушке. Что теперь сделает с ним его мать? Что она…

Люк проснулся от толчка. Тусклое тиканье приборов, шум воды, бьющейся о корпус. Он был в «Челленджере». Тепло приборов вытягивало пот из его пор. Элис с беспокойством посмотрела на него.

– С тобой все в порядке, док. Тебе приснился сон.

Люк в ужасе вытер слюни с подбородка.

– Как долго я спал?

– Не более нескольких минут. Ты скрежетал зубами, звук был как от камней в блендере. И бормотал какую-то лабуду. – Элис наклонилась, положив руку ему на плечо. Он почувствовал тепло ее плоти и уловил запах ее тела – мягчайшую нотку ванили. Это были не духи – Эл, похоже, не из тех, кто ими пользуется. Вероятно, просто капля крема для рук – внутри субмарины было сухо, как в пустыне, хотя со всех сторон их окружала вода. Женщина немного расстегнула молнию на комбинезоне – жара стояла очень уж сильная, – и Люк бездумно уставился на участок голой плоти между влажным вырезом ее майки и шеей. Он тут же поднял глаза к ее лицу. Элис бесстрастно смотрела на него, слегка наклонив голову.

«Пялишься?» – безмолвно спрашивала незлобивая гримаска на ее лице без какого-либо открытого упрека, с утомленно-отрешенной веселостью.

– Что я сказал во сне? – спросил Люк.

– Ты только не смущайся. «Встань за меня». «Встань за меня, где безопасно», или что-то в этом роде.

«Челленджер» выравнивался. Глубиномер рапортовал о погружении уже более чем на двадцать тысяч футов под воду. Люк услышал какие-то хлопки и потрескивания, будто где-то рядом готовили в микроволновке попкорн.

– Расслабься, это всего лишь пена, – просветила его Эл. – Ее усадка помогает перенести давление на аппарат.

Снаружи царила глубокая, ужасная темнота. Что могло жить здесь, внизу? Люк представил себе, как вода простирается на целые мили во всех направлениях, пустая и безжалостная. Этот слой был отрезан почти от всех основных факторов, что способствуют жизни – солнечного света, тепла, воздуха, пищи, – поэтому единственные твари, обитающие тут, должны, по определению, быть весьма просто скроенными. С внешним покровом, более всего смахивающим на желе. Люк представил тела, обернутые в тонкую полоску смазанного латекса, и почти рассмеялся при мысли о косяках таких вот рыб-презервативов, порхающих в глубинах, как вдруг…

Дзынь!

Что-то ударилось о стекло иллюминатора и отлетело в сторону.

Дзынь! Дзынь!

– Ты слышишь это? – прошептал он.

– Скорее всего, это хаулиоды, – отозвалась Эл. Ее голос звучал встревоженно.

В следующий миг воду вокруг них наполнило безумное мельтешение.

Тинк! Тинк! Ти-тин-ти-ти-тинк! Тинк!

Люк отшатнулся, когда за стеклом выплеснулось что-то похожее на струю ртути.

Ти-тин-тт-ти-ТИ-ти-ТИН-ДЗИНЬ!

Казалось, по ним ведут пулеметный огонь.

– Эй, Эл, это нормально?

– Да, хоть и на нервишках играет, – сказала она. – С нами все будет в порядке. Хаулиод – это подводная версия росомахи. Эти рыбешки нападут на что угодно – даже если это в сто раз больше их самих.

Как раз в этот момент прямо перед стеклом показалась рыба, чьи челюсти – огромные, серповидные, устрашающе острые и выпирающие – увязли в пене. Рыба эта была длинной и угревидной, с рифлеными жабрами и угольно-черными глазами, выпученными из серебристой черепушки, напоминающей причудливую поделку из полированной стали. Люк за всю свою практику ветврача не видел ничего более уродливого и злого.

– Вот же подлюги, – ругнулась Эл. – Мы, кажется, прямо в стаю вплыли.

Ти-ти-ти-ТИНК!

– Никогда не видела, чтобы они сбивались в такую кучу. Они собираются искромсать наше пенопокрытие в клочья. Придется предпринять несколько резких маневров. Держись крепче, Люк!

«Челленджер» резко ухнул вниз. Люк мельком увидел огромную стаю хаулиодов – их тела, похожие на вытянутые ремни, прочерчивали в воде светящиеся полосы. Рыбы яростно метались то туда, то сюда. Звуки прекратились, когда Эл стабилизировала судно.

Дзынь!

– Твою ж мать, – сказала она. – Они не могли за нами последовать – им такая скорость погружения недоступна. Видимо, вся эта огромная кодла завилась этакой многоступенчатой воронкой. Это единственное разумное объяснение…

Теперь «Челленджер» погрузился еще глубже. В ушах Люка образовались неприятные воздушные пробки. В костях и суставах проснулась та прежняя «щекотка», на сей раз довольно болезненная.

– Держись, док, – бросила Эл. – Я тоже это чувствую.

Люк сжал зубы – и тут же пожалел об этом: казалось, служившие ему верой и правдой бедолаги вот-вот разлетятся на куски. Сам череп трещал по швам.

Эл снова стабилизировала положение подлодки и бросила взгляд на Люка. Из ее носа текла тонкая, как карандашный штрих, струйка крови.

– У тебя кровь, – сказал Люк.

Она вытерла губу пальцем.

– Да и у тебя тоже.

Люк потер нос – подушечки пальцев остались чистыми.

– Выше, – сориентировала его Эл.

Да, теперь он чувствовал: в уголке глаза собралась влага. Он утер одну-единственную кровавую слезинку и промокнул ее о темную ткань комбинезона.

– Это нормально? – на всякий случай уточнил он.

Эл кивнула.

– Ну да. На глубине такое часто случается. Кровь течет из самых неожиданных мест. У доктора Тоя, помнится, кровоточил скальп. Но и к такому, поверь мне, привыкаешь.

Они ждали, когда ужасные «дзынь-дзынь» возобновятся, но тишину ничто больше не нарушало, и сердцебиение Люка мало-помалу вошло в привычный ритм. Эл, колдуя над панелью управления, отправила «Челленджер» в новое регулируемое падение – но уже на более медленной скорости. Вода забурлила вдоль корпуса, заставив пену издавать хрустящие звуки. Люк моргнул и провел пальцем под глазом. Новая водянистая струйка крови потекла по кончику его пальца – теплая.

ШЛЕП!

К стеклу прилипло что-то новое.

Какой-то белесый и длинный придаток, шокирующе толстый.

– Что за… – протянула Эл, когда «Челленджер» вздрогнул. – О, да вы издеваетесь…

Придаток напрягся, собравшись в зловещую «гармошку» за стеклом. Восемь дюймов в поперечнике, с веной, бегущей под кожей – полной чего-то иссиня-черного, очень похожего на гуталин. Круглые присоски на придатке тоже сморщились, напомнив гримасу Трагедии на театральной маске.

– Это гигантский кальмар, – сообщила Эл, хотя Люк это и так уже понял. – Черт, они на такой отметке обычно не попадаются. Глубоковато для этого парня…

«Челленджер» загрохотал. Раздался пронзительный сигнал тревоги.

– Да что за гадство! – резко выпалила Эл. Она щелкнула переключателем, и свет внутри аппарата погас.

У Люка перехватило дыхание, испуг ледяной глыбой лег на сердце. Море каким-то образом добралось до него, даже не попав в «Челленджер», – заволокло глаза, заклокотало в горле, остудило мозг.

Щупальце кальмара хлопнуло по стеклу. Потом появилась какая-то выдающаяся вперед жесткая штука и заскребла по перегородке. Это был ротовой аппарат кальмара, смахивавший на клюв огромного попугая. Кр-р-рак!

Люк ждал, что стекло вот-вот треснет – и его жизнь закончится.

Загорелся свет.

– Я думала, если мы перестанем светиться, он оставит нас в покое, – пояснила Эл. – Ну что ж, попробуем по-другому. – Она врубила прожектор. Несмотря на невероятную яркость составлявших его ламп, он не особо что высветил. Сноп света скользнул по патине донных отложений – частички кружились в нем, как пыль в запущенной комнате какого-нибудь дома на отшибе, давно пустующего.

Кальмар немедленно отделился и исчез – в один судорожный маневр. Люк оценил его габариты лишь мельком, но даже так моллюск показался несуразно длинным. Он умчался во мрак, словно скоростной многосоставный поезд, поглощенный зевом тоннеля.

– Держись, – сказала Эл, и аппарат в очередной раз ухнул вниз.

Казалось, теперь они падали даже быстрее, чем прежде. Глубиномер над головой Люка бешено, на манер мультяшных часов, крутился. Эл была занята считыванием показаний. По всему выходило, что, к счастью, ни кальмар, ни стая хаулиодов не причинили аппарату никакого вреда. Пот от шока выступил по всему телу Люка. Крошечные капли влаги, как он заметил, покрыли вообще все вокруг.

– Подлодка вспотела, – ляпнул он.

– И это тоже норма, – бросила Эл. – Конденсат. Наше дыхание. Здесь, внизу, холодно, как в склепе Амундсена.

– Разве вода не должна замерзнуть?

– Соленая? Док, ты точно прогуливал химию. Плюс еще про фактор давления не забудь – а это уже физика. – Эл выключила прожекторы, и море снова погрузилось во тьму. – Уф-ф, – тяжело выдохнула женщина. – Странная встреча, нечего сказать. Обычно тут как в пустыне – на такой глубине море уничтожает практически любую жизнь. Странно, что мы наткнулись на столько всяких тварей… А то, что они нашли нас здесь, вообще удивительно. Ладно, черт с ними, с хаулиодами. Но гребаный кальмар? Это перебор.

– А я думаю, нормально. Вполне себе в духе романов Жюля Верна. Какое же подводное приключение без гигантского спрута? – Люк хотел засмеяться, но вместо этого получился нервный кашель, сухой и неприятный.

– Да, и про кольцевое течение не забывай. Все возможные помехи, с какими мы только могли здесь столкнуться, навалились разом… – Эл призадумалась. – Тут уж невольно заподозришь… – Она не стала продолжать, но Люк все понял и без слов.

Невольно заподозришь, что что-то пытается помешать нам достичь «Триеста».

– Радио на этой штуке, понятное дело, не установишь, – посетовала Эл. – Но хотя бы на проигрыватель компакт-дисков могли бы разориться. Триллионы долларов ушли на оснастку – не думаю, что сраный китайский бумбокс утянул бы всех на дно.

– Никто ведь не строил такое раньше, правда? – ответил Люк. – Им просто не пришло в голову, что кто-то захочет послушать музыку в процессе спуска.

– Ну, такие аппараты не новшество, а вот «Триест» – да, с «Триестом» все, считай, в первый раз. Это даже не космическая станция. В космосе нет давления. Можно обрядиться в скафандр, вылезти, попарить на привязи. А тут только вылези – и…

– В паштет.

– Ага. Станцию опускали по частям. Много проблем было. Пробы и ошибки, ошибки и пробы – страшно представить, сколько дубликатов той или иной секции валяется под нами. Намусорили изрядно, денег спустили уйму, но чего не сделаешь ради будущего человечества, а? Окончательный монтаж проводили роботизированные водолазные аппараты. Все секции спускались в защитных оболочках, запечатанных при помощи шва из той чудо-пены. Потом их соединяли и скрепляли заклепками дроны-водолазы, устойчивые к давлению. И все равно первая утвержденная конструкция развалилась. Пришлось пересмотреть… Нынешний наш «Триест» спроектирован по принципам физики сфер; яйцо выступало как образец. Надави ему на бока справа и слева – и оно хрустнет. Но если нажать ему на верх и низ, оно почти что неразрушимо. Чудо природы.

– А из какого материала сделана станция? – поинтересовался Люк.

– Да уж конечно же не из металла. Это какой-то высокотехнологичный современный полимер; благодаря ему внутренние тоннели гнутся, изгибаются и… пузырятся – думаю, так можно сказать. Вместо того, чтобы треснуть под давлением, материал расширяется, как резина. Вода может его деформировать, но он не прорвется… Когда все части станции были собраны вместе, кто-то должен был войти и открыть все внутри. Мембраны соединяли секции между собой – требовалось укрепить швы пеной изнутри перед тем, как вскрыть эти штуки. Хоть одна течь – и все, всмятку.

– И кто это сделал?

– Парня звали Отто Райлзбэк. Тщедушный такой мужичонка. Он один сделал всю эту чертову работу. Вот кто настоящий герой. Я доставила его сюда, и Отто стал первой живой душой на борту «Триеста». Я пристыковала аппарат к входному шлюзу, и он смело вошел в эту подводную консерву.

– И как все прошло? – спросил Люк, завороженный рассказом.

– Ну… я помню, каким запахом нас обдало, – сказала Эл. – У моей семьи было ранчо в Колорадо. Недалеко от этой известной пещерной системы – Розы Ветров. По большей части это простая ловушка для туристов – пьяные дурни в шахтерских касках водят экскурсии и гордо кличут себя спелеологами. Но Роза тянется двадцать миль под землей. Туда можно было попасть через пролаз в лесной подстилке примерно в миле от моего дома. Неприметная такая дырка среди скал. Однажды я отважилась спуститься туда в одиночку – лет мне было что-то около четырнадцати. Я мнила себя невероятно крутой. Взяла с собой фонарик и пару бутербродов. Ясное дело, я заблудилась. Думала, что знаю, куда иду, – и просчиталась. Путь стал таким извилистым и дерганым, что, если бы не гравитация, я бы забыла про то, где пол, а где потолок. Мой фонарик в какой-то момент выдохся. Я сидела в темноте и слушала, как с каменного свода на каменный пол шлепаются капельки воды. – Эл замолчала, явно уйдя в воспоминания с головой. – Темнота имела вес, док. Тогда, в детстве, она показалась мне враждебной – словно хотела удержать меня там, где я была. И я боялась по практическим причинам: я могла оступиться, свалиться в пропасть, сломать ногу. Я бы умерла там, внизу. Но вляпалась я сама, верно? Мне нужно было выбраться. Поэтому я просто прислушалась. Капающая вода помогла. Я решила, что она, должно быть, стекает вниз, поэтому мне просто стоит следовать за ней. Когда я выбралась наружу, стояла глубокая ночь. Отец выпорол меня как сидорову козу. – Эл отпила воды из серебряной фляги, напомнившей Люку баночку «Капри Сан». – Ну так вот, запах в той пещере стоял почти такой же, как на «Триесте». Подавляющая волю вонь мрака. Сырой, минеральный запах. Это напугало меня – без всякой причины, просто детский опыт вспомнился, – но Отто сразу вошел. Он укрепил все отсеки изнутри, сделав «Триест» по-настоящему безопасным для проживания. После этого спустились другие – установили там генераторы, очистители воздуха. Но лишь благодаря Отто это сделалось возможным. Он был единственным, кто погиб на «Триесте».

– Боже. Что с ним произошло?

– Он просто так и не вернулся, – сказала Эл. – Я ждала-ждала, но, когда он не появился, мне велели подниматься на поверхность. Диагностика потом показала, что вход на станцию безопасен, то есть Отто выполнил свою задачу. Когда спустилась команда электриков, они нашли его свернувшимся клубком в одной из лабораторий – мертвым. Тромбоэмболия убила его. Закончив работу, он пошел назад, но упал в темноте и… умер.

«И не он один, – подумал Люк. – Есть ведь еще Уэстлейк».

– Станция предельно автономна, – добавила Эл. – Электричество, воздух, переработка отходов – идеальная маленькая система, плюющая на законы физики. Еда и вода, конечно же, доставляются сверху по мере необходимости…

Люк едва ее слышал. Он все еще думал об Отто Райлзбэке, который усердно полз по узким тоннелям со своим пенным пистолетом. Полз, покуда ему не настал конец.

На определенной глубине, хоть ты тресни, человеческий дух не способен гармонировать с окружающим миром. И дело отнюдь не в темноте. К тому времени человек уже познакомился с ней – настолько, насколько это вообще возможно. И не в бескрайней тишине, не в пустоте и даже не в отсутствии каких-либо форм жизни, способных привнести в быт тепло или уверенность.

Причина не в давлении, не в страхе смерти, постоянно довлеющем над разумом.

Дело в ощущении нереальности происходящего. Иллюзия выхода из тела, схода с путей, которыми извечно ходил человеческий род. Все становится похожим на сон, несущественным. Разум, ищущий утешения в привычном, возвращается к тем вещам, что ему понятны, – и эти вещи становится трудно осознать, уразуметь.

Память ухудшается: на ум приходят какие-то обрывки воспоминаний о людях, но не образы целиком.

Эбби умела разбивать яйцо о край сковороды, держа его одной рукой. Люк вспомнил, что хотел обладать этим необычным умением. Он все еще помнил, как она это делала и как он страстно желал научиться этому фокусу. Но более важные части натуры Эбби память назвать не могла.

Вода здесь была другой.

Вода – то, что течет из наших кухонных кранов или питьевого фонтанчика на детской площадке. Она наполняет ванны, бассейны и, само собой, моря, но на определенной глубине она становится барьером от всего, что помнишь, от всего, что будто бы знаешь.

Ты в водяной ловушке. Сдался на водную милость.

Теряется сосредоточенность. Ход мыслей меняется.

Слишком большое здесь давление. Оно перегружает. Человеческая натура не может с ним смириться – но такого и не следовало ожидать. Люди созданы не для этого. Есть причина отсутствия жизни на таких глубинах.

Тут вообще ничто не способно жить.

Люк не застал тот момент, когда повалил снег.

«Морской снег», так это назвала Эл. Расслоившиеся останки животных и растений, что погибли в слоях многими милями выше. Останки падали все ниже, и давление измельчало их в хлопья, а агрессивная среда выщелачивала всякий пигмент. Белый, как кости, снег смерти падал без остановки – каждая «снежинка» состояла из кружевных лоскутов плоти, костей и внутренностей. Глядя на него, Люк вспомнил ту первую ночь с Эбби и снег, падавший с угольно-черного неба Айовы. Он пытался представить ее лицо, но образ ускользал – слишком призрачный, неуловимый.

Перехватив один из рычагов, Эл слегка наклонила «Челленджер» вниз.

– Мы прибыли, – тихо объявила она.

Люк прищурился в иллюминатор. Тьма за ним царила густая, как могильная грязь. И тут, пронизывая этот кромешный мрак, показалось крошечное пятнышко света. А за ним еще одно, и еще… Вскоре огоньки обрисовали весь силуэт «Триеста» – станция появилась в поле зрения во всей своей противоестественной супрематической красе.

Люк сидел у окна и смотрел, открыв рот. Эта штука ужасала его. Ее не должно было быть здесь.

Талассофобия, так ведь это называется? Страх перед крупными подводными объектами, иррациональный и навязчивый. Странное ощущение – словно на его глазах часы побежали вспять, вопреки заложенной в них механике, срывая шестеренки и разрывая пружины.

«Нам нужно подняться, – неожиданно решил он. – К черту это дерьмо. Нужно вернуться к свету солнца – как можно скорее! – и никогда больше сюда не соваться».

Образ «Триеста» давался Люку фрагментами. Каждый раз, когда Эл слегка разворачивала «Челленджер», освещая уже виденный участок, станция представала в каком-то новом свете – будто бы слегка видоизменившейся, каким-то образом перестроенной в своей структуре.

Разум Люка продолжал бороться с первоначальным ужасом. Это же всего лишь сталь, пена и космические полимеры. Чудо инженерии. У станции, конечно, нет разума, нет воли. И все же… Все же «Триест» внушал ужас. Люк не мог понять, что именно в нем так отталкивает, но отторжение прочно поселилось в подсознании. Может, некая схожесть со змеей? «Триест» сплошь состоял из трубчатых сегментов, припорошенных «мертвым снегом»; все они казались странно обрывистыми, не имеющими внятного органичного продолжения или завершения, – этакие длинные темные патрубки, хаотично опутывающие узловое ядро, ютящееся в самом центре. Конструкция выглядела ненадежной – все составляющие ее части, как подсказывал разум, должны были разлететься по сторонам в какой-то момент. Где же здесь единство структуры? Возможно, давление оказывало на «Триест» ровно тот же деформирующий эффект, что и на «Челленджер-4», слегка искривляя каждый угол и наделяя облик станции чужеродностью. Или, может быть, дело в том, что большая часть «Триеста» собрана не человеческими руками? У роботов нет чувства красоты или гармонии; все, что они могут сделать, – соединить звено А с муфтой Б.

Вся постройка прямо-таки пульсировала оцепенелым голодом – но что могло голод этот удовлетворить? Люка охватило зловещее ощущение сжатия, будто его душа сжалась до размеров булавочной головки, и «Триест» наполнил этот ничтожный объем, подчинив его своей угрюмой, неодушевленной силе. Люк не мог отделаться от нелепого ощущения, что эта станция сама себя построила – чтобы служить цели, известной лишь ей самой.

Она казалась разумной. Наблюдающей, как змея, свернувшаяся чутко и самодовольно под теплыми камнями пустыни и знающая: все, что от нее требуется, – ждать.

– Да, видок у «Триеста» тот еще, – сказала наблюдавшая за Люком исподтишка Эл.

– Ты ведь бывала внутри, так?

– Конечно, несколько раз. Оставалась ненадолго – передавала припасы и ретировалась. По правде говоря, никто из военных не любит проводить здесь много времени… Труднее всего дается стыковка, так что будь готов. – Эл направила аппарат к «Триесту». «Челленджер» тут же заскрежетал под огромным давлением воды, больше не бурлившей у самой обшивки, а препятствовавшей их продвижению со свинцовым упорством – будто они сейчас плыли по затвердевающему бетону.

Приблизившись, Люк увидел наконец, что за огоньки горели на станции – окна, такие же, как иллюминатор на подводной лодке, по нескольку на каждом патрубке. Тусклый свет изливался из них наружу. Один из навигационных инструментов Эл пискнул, когда аппарат зарегистрировал цель.

Пять футов, четыре, три, два…

Эл направила подлодку к одному из иллюминаторов и заглушила двигатели. «Триест» и «Челленджер» встретились с таким звуком, точно клацнули замки старого чемодана.

Потом что-то зажужжало и защелкало. Следом раздался пневматический вой – схожий шум бывает в автомастерской, когда затягивают гайки на всесезонных шинах.

– Кажется, герметизация прошла успешно, – заключила Эл.

– Только «кажется»? А если не прошла? – спросил Люк.

Эл криво усмехнулась.

– Мы ничего не почувствуем. – Она отстегнула ремень. – Ты иди первым.

– Я? Но почему?

Кожа вокруг глаз Эл напряглась. Впервые на ее лице появилось слегка раздраженное выражение, свойственное военным в обращении с гражданскими в кризисных ситуациях.

– Я должна следить за происходящим с этой стороны, док.

«За этим проходом ничего страшного нет, – произнес дрожащий голос в голове Люка. – Ничего, кроме твоего брата, еще одного чудака, нескольких собак и пчел». Интересно знать, говорил ли доктор Уэстлейк себе то же самое, когда впервые входил внутрь?

– Как только ты пройдешь, я все выключу и последую за тобой, – сказала Эл.

Люк положил руки на маховик кремальеры. Металл трепетал от странного напряжения, как если бы за ним работал тяжелый мотор. Мускулы рук заранее напряглись, готовясь к большим усилиям, но с первой же попытки колесо маховика легко повернулось.

– О, отлично. – В голосе Эл прозвучало облегчение. – Значит, контакт плотный.

Люк открыл шлюз. Тончайшая струйка соленой воды выплеснулась на металл под его ногами. Свет из «Челленджера» пролился в лежащий за порогом мрак. Сделав глубокий вдох и выдох, Люк ощутил запах, о котором говорила Эл, – щелочной, пещерный. Чужеродный и глубоководный, такой, что внятно и не опишешь.

Из струн натянутых нервов Люка что-то новое, потустороннее, извлекло высокую ноту чистого ужаса, и по хребту у него пробежал холод.

«Чего ты так боишься?» – спросил он сам себя.

«Всего», – ответил внутренний голос.

Не было никаких причин для страха, кроме очевидных: он находился в восьми милях под водой и собирался войти в станцию, построенную по структурным принципам яйца.

– Давай, – поторопила Эл. – Я прямо за тобой.

Люк мог различить внутренности «Триеста»: тусклый уклон стены, отблеск металла.

Он протянул руку, чтобы опереться о маховик, – и кое-что увидел.

У него перехватило дыхание.

Что это, черт возьми?

Когда Люк и Клэйтон были еще совсем мальчишками, отец водил обоих стричься в парикмахерскую «Глаз-алмаз». «Подстриги их под морских пехотинцев», – говорил он Винсу, старому итальянцу. Или по-другому: «Парнишки обросли. Им не помешал бы сейчас “авианосец[7]”». Парикмахерская оставалась единственным местом в городе, где, как мог видеть Люк, его отца еще хоть немного уважали… и то как-то вынужденно, из-под палки – или в силу привычки.

В парикмахерской имелись старинные журналы с названиями вроде «Мужские приключения» и «Ярость: для мужчин». На них были изображены дюжие мужики, борющиеся с медведями или вырубающие голыми руками аллигаторов, а с обложек кричали странноватые заголовки: «Рабыни в гватемальском борделе без выхода!» и «Бешеные мангусты порвали меня на британский флаг!». Он помнил, как ножницы парикмахера порхали вокруг его ушей со скоростью крылышек колибри.

После каждой стрижки парикмахер показывал Люку затылок в зеркале, телескопически выдвигавшемся из стены на стальном кронштейне. Когда он наклонял зеркало, иногда Люк видел Клэйтона или отца, уткнувшегося носом в журнал. «Зеркало помогает увидеть истинное лицо, – думал Люк раньше. – То, как выглядит человек, когда не знает, что на него смотрят».

Разум Люка вернулся к тем детским впечатлениям – к зеркалу, обличавшему тайные образы мира, – когда его взгляд сосредоточился на внутренних помещениях «Триеста». Перспектива с какого-то перепугу сместилась, как при взгляде в наклоненное зеркало парикмахера; стало видно то, чего он ну никак видеть не мог. Предательское тепло разлилось по телу. Смоляная чернота погрузила его в подобие кратковременного транса, и Люк вгляделся получше, совершенно завороженный. Дыхание сделалось сиплым, как через вату.

Там что-то двигалось?

Плавно и переливчато, украдкой. С еле уловимым шорохом – на ум тут же пришли крабы-призраки[8], переползающие один через другого, копошащиеся в мелких приливных бассейнах.

– Что случилось, док?

Люк с трудом отвел взгляд от прохода.

– Какой-то обман зрения, – прохрипел он.

– Здесь такое бывает, – успокоила его Эл. – Свет отражается по-другому и поглощается как-то странно…

«Не ходи туда!» – пронзительно закричал голос в голове Люка.

Какой у него был выбор? Что он мог сказать в свое оправдание? «Извините, я не смог внести свой вклад в спасение человечества, потому что немножечко боюсь темноты?»

Собравшись с духом, Люк буквально вытолкнул себя навстречу воронке из чернильной тьмы.

Он неуклюже перевалился через порог, но внутренний голос даже через все заглушки и заслонки продолжал твердить: нет-нет-нет-нет, тебе туда лучше не соваться!

Под ногами не оказалось никакого амортизирующего покрытия – просто сталь, стылая и заиндевевшая, как внутренности морозильной камеры. Поскользнувшись, Люк с размаху приложился о пол. Боль пронзила ключицу и поднялась к самому горлу.

Шлюз «Челленджера» захлопнулся за ним.

Люк перекатился, прижав колени к груди. На лбу уже надувалась шишка. На полу мигали огни, как на взлетно-посадочной полосе аэропорта. Они мало чем помогали – Люк не мог ничего разобрать даже на расстоянии шести футов от него в любом направлении.

«Господи, ну и холодрыга. Не может быть, чтобы такая температура царила на всей станции – все бы тут попросту околели!»

«А кто сказал, что они до сих пор живы? – спросил другой голос, до одури похожий на материнский. – Где гарантия, что они не сдохли тут, Лукас, дорогуша?»

Прямо над головой послышался шум: дап-дап-дап-дап – звук, похожий на топоток нетерпеливой ребятни. Как водится, образ вырисовался в голове Люка в самых неприятных красках: стайка растрепанных и промокших ребятишек с вытаращенными глазами носится где-то там, над ним.

«Где, черт возьми, Эл?»

Люк замер, чувствуя выброс адреналина в кровь. Его голова уткнулась в потолок – он не мог выпрямиться в тоннеле в полный рост. Слишком низко. Клаустрофобия тут же дала о себе знать – собственная кожа стала казаться слишком тесным узилищем. «Это гробница, – подумал Люк. – Не что иное, как огромный подводный склеп, и я в нем брошен».

Кто-то засмеялся.

Кровь Люка застыла. Сухая, безжизненная пыль покрыла его вены, словно его накачали быстросохнущим цементом.

Да, ошибки быть не может. Это не уже знакомое «дап-дап-дап» сверху. Несомненно, тут кто-то смеялся. Кто-то в глубине тоннеля.

Мальчишеский смех.

«Не может быть, чтобы это был…»

– Зак?..

Люк зажал рот рукой. Он не мог поверить, что произнес это имя – особенно здесь, на дне океана, в полном отрыве от мира. Щеки запылали от стыда.

Конечно, его пропавшего сынишки здесь нет.

Его нет нигде на земле – он на небесах. Теперь он в безопасности.

«Наверняка ты этого не знаешь».

Его мать снова вторглась в его голову, заговорила голосом одновременно сладким и резким.

«Его так и не нашли, верно? Он может быть где угодно, Лукас. Где угодно».

Позади что-то шелохнулось, и Люк резко обернулся. Звук повторился – робкое, отрывистое шуршание. Люка так и подмывало налечь всем телом на шлюз, забарабанить по перегородке, закричать, чтобы ему открыли, – но вместо этого он прислушался чутче, спешно выискивая глазами источник звука.

Чье-то ритмичное дыхание доносилось из темноты. В двадцати ярдах от него из мрака вырисовывалась фигура, неподвижно припавшая на корточки. Люк едва мог различить глаза – пару увлажненных драгоценных камушков – и белесый шлейф дыхания.

«Давай же, – подумал он, сжав кулаки. – Подходи, если вообще собираешься».

И оно собралось – и подошло весьма охотно, быстро цокая когтями по полу.

Люк замахнулся, мучая вопросами разум, сжавшийся от страха в горошину: можно ли с этим бороться обычными способами – кулаками, ногами и зубами? Какие средства хороши против чудовищ?

Кулак, не нанеся вреда, мазнул над головой существа, а затем оно прыгнуло на Люка.

Тяжело дыша, поскуливая и виляя хвостом.

Это был лабрадор-ретривер шоколадного окраса.

Собака обошла вокруг ног Люка, ткнулась мордой ему в колено и скорбно заскулила.

– О господи… Эй! Все в порядке, мальчик, – сказал Люк, гладя собаку за ушами. – Хотя, вижу, ты девочка.

Собака выглядела здоровой, хотя и несколько исхудавшей и явно очень замерзшей. Ее задние лапы дрожали. Она засунула морду под мышку Люка и копалась там, пока ее голова не высунулась у него под рукой.

Видимо, она содержалась в лабораториях Клэйтона как опытный образец. Означало ли это, что все остальные подопытные – хотя Люку не нравилось думать о них в клинических терминах братца – тоже выбрались из клеток?

Шлюз разверзся снова. Показались сперва ботинки, а затем и вся Эл. Она оглядела тоннель в обоих направлениях. Только потом ее взгляд остановился на Люке.

– У тебя ссадина на руке, – заметила она. – Кровь идет.

– Я знаю. Поскользнулся, ободрал кожу о сталь. Ерунда. Чего ты так долго копалась?

– Сработало аварийное закрытие шлюза после того, как ты вышел. Непредвиденная и незапланированная фигня. Мне пришлось отпирать все предохранительные замки вручную.

У Эл был фонарик. Когда она включила его, Люк понял, что они стоят перед развилкой. Тоннель забирал на девяносто градусов влево и вправо – где-то в тридцати ярдах впереди.

Проход был яйцевидным: более узким вверху, более широким внизу. Вдоль стен шли трубы и трубки, каждая со своей пометкой. Люку показалось, что многие из них обмотаны изолентой, и когда он подошел поближе, то, присвистнув, убедился, что глаза не обманули. Та самая черная изолента, «стомильный стоппер», как ее называли военные; производители этой штуки утверждали, что несколько слоев ленты способны остановить джип, несущийся на скорости сто миль в час.

«Боже мой, – подумал Люк с кружащим голову ужасом. – Это чертово место держится на скотче?»

Весь тоннель изнутри был обмазан черной пеной – каждый стык с двадцатиметровым шагом был основательно покрыт ею. Работа Отто Райлзбэка, должно быть. В другом месте Люк заметил признаки весьма низкотехнологичных, сделанных на скорую руку исправлений: стяжки проволокой, обычный белый строительный герметик, паяльный припой. Все это не внушало ни капли доверия. «Вершина прогресса, дно жизни», – подумалось Люку, но вслух он ничего не сказал.

Эл указала на собаку.

– Вижу, ты уже познакомился с Пчелкой.

– С Пчелкой? – переспросил Люк. – Это мой брат ее так назвал?

– Да, он всем дал имена.

В принципе, логика была понятна. Где Пчелка, там и Мушка. В шестидесятых русские запустили этих собак в космос на борту корабля «Восток 1К № 5». Но из-за ошибки в расчете траектории возвращения спутника бедные песики сгорели при повторном входе в атмосферу. Назвать своих подопытных в честь тех обреченных дворняжек – вполне в духе Клэйтона.

– Итак, где мы сейчас? – спросил Люк. – В какой части станции?

– В зоне стыковки и складирования, – ответила Эл. – Обычное такое хранилище. Во-он там вот начинается. – Она направила фонарик в нужную сторону. Люк уставился на высокую кучу отработанных воздушных баллонов. Луч отбрасывал дрожащие тени на стену за ними.

– Здесь всегда такая темень и холодрыга? – спросил он.

Эл покачала головой.

– Обычно, конечно, тут экономят все – и свет, и тепло. Сам понимаешь, как трудно тут пополнять запасы. Но что-то мне такой уровень экономии не нравится.

– Что она здесь делает? – спросил Люк, поглаживая Пчелку.

– Не знаю, док. Но нас ведь за этим послали – выяснить, что здесь стряслось. Ну, во всяком случае, меня послали. Ты скорее по части связи с общественностью…

Леденящий душу шум возобновился: детские ножки протопали над ними, спеша сквозь угольно-черное море.

– Ты еще не раз это услышишь, – заметила Эл. – Это просто давление среды. «Триест» сконструирован так, чтобы рассеивать его в виде параболической волны. Звучит жутко, да? Будто крысы снуют туда-сюда.

Люк гладил Пчелку, пока та не перестала дрожать. Она преданно посмотрела на него. В краях ее глаз скопились белесые отложения. Вероятно, она страдала от переохлаждения.

– Нужно отвести собаку в теплое место, Эл.

– Верно, – согласилась она. – Давай…

Крик донесся откуда-то слева – хотя, по правде говоря, он был настолько пронзителен, что казалось, будто его издал сам трубчатый проход. Эл сорвалась с места и побежала на звук. За ней бросился и Люк. И только Пчелка осталась сидеть на месте.

– Ну же, девочка! – подозвал ее Люк. – Сюда! Давай, пойдем поскорее!

Лабораторная собака взвизгнула, когда свет фонарика Эл исчез за поворотом.

Люк присел на корточки и прижал Пчелку к груди. Она снова взвизгнула, на этот раз жалобно – «пожалуйста, не оставляй меня», – но начала упираться, когда Люк, держа ее на руках, двинулся за Эл.

– Тише, девочка. Все в порядке.

Собака прильнула к его груди. Она держала подбородок плотно прижатым к плечу Люка – глядя назад и старательно избегая всего, что ожидало их впереди.

Трубы. Какие-то лабораторные установки. Клубок закрученных под странными углами медных жил – точно щупальца осьминога, застывшие в янтарных реках.

«Это я уже видел раньше, – напомнил себе Люк. – И это не щупальца монстра, а просто безвредная научная машинерия».

Он поплотнее прижал собаку к себе. Пчелка оказалась увесистой. Руки начали уставать.

Далее на пути попадался откровенный мусор: распотрошенные пакеты с сухим пайком и пустые бутылки с горлышками, покрытыми засохшей розовой коркой.

Жуткий топоток снова, как назло, раздался откуда-то сверху. Люк поднял голову – и тут же согнулся от боли: темечко крепко тюкнулось в потолок. Он выругался, кое-как принял позу поудобнее. Никогда в жизни он еще не был так расстроен тем, что его рост – шесть футов и два дюйма.

В потолок были встроены иллюминаторы. Люк ничего не увидел, кроме черной воды, давящей сверху. Даже если что-то там и было, эти просветы делали внутреннее пространство еще темнее – все равно что установить иллюминатор в гробу.

Они дошли до места, где тоннель сильно сузился; локти Люка почти касались стен. Он и Эл не могли стоять бок о бок; Эл стояла чуть впереди, Люк ссутулился у нее за плечом. Собака была зажата между ними, но казалось, что ее это не беспокоило.

– Некоторые переходы сужаются, достигая развилки, – сказала Эл. – Но дальше они расширятся, не переживай.

– Мы ведь слышали чей-то крик, да?

Эл покачала головой.

– Я думаю, это свист пара. Какой-то предохранительный клапан работает.

Люк не заметил тут ничего похожего на предохранительный клапан. Они стояли перед металлическим шлюзом с одним иллюминатором в перегородке. Эл направила туда фонарик. Пол впереди был весь усыпан мусором – в основном битым стеклом, но еще и студенистыми комками, забившими ромбовидную решетку. Пахло от них чем-то испортившимся и открыто болезненным. Такой дух мог бы наполнять африканскую деревню, пораженную малярией.

Люк заглянул в иллюминатор. Через три метра тоннель расширился, образовав нечто вроде камеры. Люк едва различал ее фестончатую крышу и край койки. Закуток выглядел тесным, но казался намного теплее и гостеприимнее, чем переход, по которому они шли.

Люк опустил собаку на пол; руки у него устали. Пчелка вцепилась зубами в его рукав и крепко стиснула его. Люк наблюдал такое поведение у приютских собак. Они всегда боятся, что их бросят.

Эл посветила фонариком в иллюминатор.

– Если там кто-то есть, то он это скрывает.

Она постучала по стеклу.

– Мы не можем сюда попасть, – сказала она. – Проход есть только с другой стороны.

– Это еще почему?

– Так задумано. Здесь два выхода, этот и еще один точно такой же с обратки. Эта зона – ну, это, конечно, склад, но предполагалось, что в определенных случаях здесь можно кого-то удерживать.

– То есть тюрьма – ты ведь это хотела сказать, Эл?

– Или карантин. На случай, если кто-то из ученых подхватит «амни». Нам требовалось оборудовать место, куда можно было бы поместить человека в неадекватном состоянии.

– Кто сказал, что этот потенциальный неадекват не запрет здесь здоровых людей?

– Да, до совершенства «Триесту» далеко. Как и многим другим реализованным здесь решениям. Пойми, большинство из них никто и не рассчитывал когда-либо реализовать.

– И что теперь делать? Как нам отсюда выбраться?

– Если кратко? Пока – никак. Если только твой брат не ждет нас на том конце.

– Погоди секунду. Хочешь сказать, никому не приходило в голову, что нас тут могут запереть?

– Приходило, конечно. Но нам все равно нужно было спуститься сюда. Возможно, они смогут включить ручное управление на «Геспере» и открыть один из замков электронным способом.

– Возможно? Ты шутишь?

– Ну, могут сказаться технические проблемы.

Люк не мог поверить своим ушам. Его отправили в смертельную ловушку стоимостью в триллион долларов на дне моря без какой-либо уверенности, что он вообще сможет пройти к своему брату. Он мог на пару с Эл бродить по этому тоннелю-складу до тех пор, пока их не убьет переохлаждение.

– И что, мы просто будем ждать, пока Клэйтон откроет дверь? – спросил он. – Что, если он откажется?

– Для этого ты здесь. Чтобы уговорить его.

– Боже мой. Ты явно не знаешь моего брата.

У Эл текло из носа от холода.

– Все будет хорошо. Слушай, у нас есть аварийные одеяла в «Челленджере», сухой паек на несколько дней. Это не лучший сценарий, но и не худший.

– А какой, черт возьми, был твой худший сценарий?

– Ну, оглянись вокруг. Станция все еще стоит. Дальше будет только лучше.

Люк сумел ответить Эл кривой улыбкой.

– Давай проверим второй шлюз, – сказала Эл. – Может быть, твой брат…

В этот момент чье-то багровое лицо, корча дикие гримасы, с силой врезалось в стекло иллюминатора – судя по всему, человек намеревался высадить его ударом головы.

Лицо его было искажено до неузнаваемости. Изъязвлено безумием.

Его черты лучились мучительной враждебностью. Глаза, пронизанные лопнувшими капиллярами, вылезли из орбит. Люк вздрогнул, как при виде злобной собаки, рвущейся с цепи. Человек за стеклом закричал; брызги слюны расплескались по стеклу.

«У него сорвало резьбу, – подумал Люк. – Так всегда мама говорила про сумасшедших… Но у этого парня проблема явно не только с резьбой. Нет, тут уже сами болты погнулись».

– Это доктор Той, – сообщила Эл бесстрастно. – Наш Хьюго Хуже-Некуда.

Значит, вот он, тот самый молекулярный биолог, упомянутый Фельцем. Единственный, кто все еще здесь, кроме Клэйтона.

– Он выглядит не очень хорошо, – осторожно заметил Люк.

Выражение лица доктора Тоя резко переменилось, словно кто-то дернул за рычаг у него в голове. Теперь он будто бы спокойно, с холодком, наблюдал за ними. Его руки задвигались перед лицом. Одна из них потянулась к иллюминатору. Два пальца постучали по стеклу – так ребенок мог бы постучать по террариуму, чтобы разбудить пару инертных, равнодушных ко всему ящерок. Губы двигались, повторяя простую фразу, пока пальцы барабанили в такт:

– Ты не тот, кто ты есть… ты не тот, кто ты есть… ты не, ты не, ты НЕ тот, кто есть…

Одна рука доктора исчезла, а затем появилась со скальпелем. Той приложил его кончик к собственному горлу и медленно провел по нему, не прорезав кожу. «Он угрожает нам, – подумал Люк, – или грозится сделать это с собой?»

Той отступил назад в проход, двигаясь странно, бочком. Вскоре он исчез за поворотом.

– Ну, – подала голос Эл, – я не думаю, что он нас пустит. А ты?

Они побрели назад к «Челленджеру». Холод пробирал до костей. Люк мало-помалу уже привыкал к «топоту» над головой – в нем был ритм, казавшийся странно успокаивающим.

– У тебя есть хоть какое-то представление, что это с ним? – спросил он у Эл. – Что-то на «амни» не особо похоже. Нет этих характерных оспин.

– Здесь, внизу, люди… сходят с ума, – сказала Эл. – Даже на подводных лодках это не редкость, увы. Чрезвычайно концентрированная форма клаустрофобии. Даже если ты один в хижине в лесу в разгар зимы, ты все равно можешь выйти за дверь и набрать полную грудь свежего воздуха. Внутри подлодки – только серые стены, тусклый свет, технический запах… На субмарине, если вдруг у кого-то из подводников начинала развиваться морская болезнь, ему дают цветовой круг Иттена, как это делают с учениками начальной школы, – чтоб он вертел его. Или каталог с образцами мягких тканей. Помню одного нервного парня – он носил с собой такой каталог с лоскутами ковров. У него были любимые образцы, и он их гладил, как собаку, чтобы успокоиться. Но если ты склонен к причудам, они в конце концов выплеснутся наружу. Море обтачивает человека – как острый нож срезает сучки с бревна, – а потом просто… – Эл изобразила, как разламывает обеими руками тонкую палочку.

– Так доктор Той сошел с ума? – спросил Люк. – Разве ты не упоминала, что все здесь проходят строгое психиатрическое обследование?

Эл пожала плечами.

– Нам приходилось полагаться на то, что мы могли отследить по камерам: нормально ли эти ребята едят, спят ли по расписанию и все такое. Уэстлейку, Тою и твоему брату нужно было проходить удаленную консультацию каждые несколько дней. В последнее время они все пренебрегали этим без уважительной причины.

– Почему, кстати, вы с Фельцем называете доктора «Хьюго Хуже-Некуда»?

– Его так все называют, и ему нравится. Он не просто биолог – у него есть конкретный такой сдвиг на теории хаоса. Ты много об этом знаешь?

Когда Люк покачал головой, Эл сказала:

– В основном это математическая область, основанная на попытках как-то разобраться в случайных событиях. По-видимому, Той был склонен прогнозировать наихудшие сценарии. На всякое «хорошо, босс» у него было припасено по три различных «плохо, босс». И кстати, – вдруг встрепенулась она, – ты разобрал, что он говорил?

– Я почти уверен, что звучало это так: «Ты не тот, кто ты есть». Снова и снова.

– Да. Я тоже именно это уловила. – Эл снова изобразила прежний жест – переломила пополам невидимую палочку.

Ты не тот, кто ты есть.

Они пробирались по тоннелю, как паразиты, застрявшие в кишках организма настолько огромного, что он даже не замечал их присутствия. Тьма сгущалась, быстро наступая им на пятки. Люк хотел рассказать Эл о смехе, донесшемся до него. Звонком смехе ребенка…

…смехе его сына?

Нет, лучше не стоит. Она подумает, что и он сходит тут с ума. Люк живо вообразил ту гримасу терпеливой озабоченности, что проявится на лице Элис, когда она его выслушает. «Как будто мало мне одного Тоя – теперь и этот доходяга умом тронулся», – подумает она.

Что еще более важно, Люк не хотел ассоциировать воспоминания о своем пропавшем сыне с этим недружелюбным, бесчувственным местом. Но этот смех продолжал раздаваться в укромном уголке его разума… сводящий с ума, настойчивый и жуткий.

Сын Люка пропал без вести в ясный осенний день. Ему было шесть лет.

Пропал без вести… эти слова не вполне подходили. Исчез – так было точнее.

И, как скупой на секреты фокусник, мир никогда не расскажет Люку, как он проделал этот ужасный трюк.

Это произошло семь лет назад, в прогулочном парке недалеко от их дома. Они часто заходили туда после окончания первого класса Зака – побеситься перед встречей с Эбби. Парк выходил на дорогу, и пространство на пятьдесят футов во всех направлениях было покрыто травой; на западе располагался густой лесной массив.

День был с виду обычный, ничем не примечательный. Люк пообедал поздно, вышел из ветеринарной клиники и забрал Зака. Они шли домой по опавшим листьям, держась за руки; Зак старался наступать на самые сухие листья – ему нравилось, как они хрустят у него под подошвами.

В парке Зак висел на турнике и скатывался с горки в «сугроб» из листьев, наваленный Люком внизу. Ужасно приятное время: никто же не осудит дурачащегося взрослого мужика, когда рядом с ним веселится его малыш! Но в тот день солнце почему-то решило опуститься за пихты сильно раньше положенного. Возможно, стоило обратить на это внимание – как на дурную примету, но…

– Еще пять минуточек, спортсмен.

Сколько раз Люк представлял, что они ушли в тот самый миг? Сколько раз он пытал себя прошлого: «Что тебе стоило взять его за руку и просто отвести домой?»

Он сбился со счета. Эти мысли никогда окончательно не покидали его.

– Давай поиграем в прятки, пап!

– Хорошо. Разок поиграем. А потом – труба зовет!

Зак улыбнулся. Несколько дней назад у него выпал левый клык, и улыбка была кривой из-за этой свежей щели. Люк помнил это. Он помнил каждую мелочь, ведь больше он своего сына улыбающимся не видел… Да и не улыбающимся – тоже.

– Давай я буду прятаться, пап.

– Хорошо. Но не убегай слишком далеко. Уже темнеет.

Зак послушно кивнул.

– Считай!

– Итак, считаю до двадцати, а потом иду искать! – объявил Люк. – Один… два… три…

– Помедленнее, пожалуйста! – Голос Зака звучал откуда-то со стороны деревьев. – Я же так не успею спрятаться!

Это были последние слова его сына. Последние, что Люк услышал, во всяком случае. С тех пор всякий раз, когда Люк закрывал глаза, он слышал их. Зак запыхался, его голос был сбивчив. Он искал место, где спрятаться… нашел его… и больше никогда, возможно, не покинул его.

– Одиннадцать… две-е-енадцать… трина-а-адцать…

Веселый смех Зака донесся до Люка.

– Четырнадцать… пятна-а-адцать…

Люк услышал какой-то странный шум. Звук спешно расстегиваемой «молнии» – вот на что это походило, да и то не вполне. Был еще один призвук – будто кто-то с силой втянул какую-то жидкость через трубочку. Кто-то очень большой, с мощной грудной клеткой.

– …шестнадцать-семнадцать-восемнадцать-девятнадцать-двадцать!

Люк быстро выпалил последние пять чисел, чувствуя абсурдную тревогу. Он не сказал бы, с чего вдруг на сердце стало так тяжело, но принял это чувство и действовал сообразно ему.

Он обошел винтовую горку и осмотрел все вокруг в поисках сына. Никого. Только эта ужасная пустота – ветер кричит над каждой травинкой.

– Зак?..

Ветер сорвал имя с его губ. Паника проникла в грудь Люка. Но погодите. Как же глупо беспокоиться без повода! Сейчас, в любую секунду, он увидит макушку Зака вон за тем большим валуном, что валяется здесь с незапамятных времен. Или за мусорным баком. И как только это произойдет, ему останется лишь посмеяться над своей глупостью, поспешить к сыну и поднять его, визжащего от восторга, на руки. Они пойдут домой, поужинают вместе, всей семьей, и после ужина Зак будет сидеть в своей комнате довольный, собирая пазл, – его он купил на деньги, оставленные зубной феей под подушкой…

«Именно так все и произойдет», – подумал Люк. Так должно произойти, потому что до этого самого момента Люк верил, что мир вокруг него по большей части разумен. Если знать его правила и соблюдать их, мир ответит тебе честной игрой.

Дети просто так не исчезают с лица земли. Не в пустых прогулочных парках. Не за то время, пока считаешь до двадцати. Такое никогда не случается.

– Можешь выходить, приятель. Я сдаюсь. Беги полем, бык на воле![9]

Качели скрипели на ветру. Уличные фонари мерцали. Ох, и зачем они только застряли тут надолго в такой поздний час! Только что началось летнее время, и Люк еще не сделал мысленную поправку. Но это ведь может произойти с каждым, не так ли?

Ему пришла в голову догадка: Зак зарылся под кучу листьев, прикрывшись так, чтобы Люк не смог его заметить. Затем он вспомнил странные звуки: скрежет молнии и тягучий всасывающий вдох…

– Да ладно, спортсмен, ты выиграл! Я уверен, что мама приготовила ужин. Спагетти с макаронами, твои любимые!

Он дошел до края леса. Люк прожил в городе всю жизнь, исходил этот парк вдоль и поперек и никогда не считал его опасным. Но теперь, прищурившись на темный клубок ветвей, он увидел, что деревья похожи на мрачных часовых… Да, теперь парк действительно таил угрозу.

Эбби потеряла Зака примерно год назад в дисконтном магазине, среди рядов с одеждой – на пару минут, но это время, по ее собственному признанию, показалось ей вечностью. Она была уверена, что его похитили. «Забрали», вот как она сказала. Кто-то заманил его, пока она отвернулась ненадолго. Этим маньякам большего и не нужно. И глазом не моргнешь, как Зак уже в чьем-то неприметном фургоне, а потом – в звуконепроницаемом подвале или в какой-нибудь избушке на неведомой опушке… Когда Эбби нашла его двумя рядами дальше, щекочущего себе нос перьевой метелкой, она чуть не расплакалась от облегчения – а потом, конечно, основательно отругала его за то, что сбежал без предупреждения.

То же самое происходило сейчас. Люк тогда был уверен в этом.

– Зак? – Его голос сорвался на несколько октав. – Дружище, прошу тебя, хватит!

Нить чистого, неприкрытого ужаса вплелась в его сердце. Страх смешался с любовью более глубокой, чем все, что он когда-либо чувствовал, и переплелся с головокружительным чувством вины за то, что он позволил своей кровинке ускользнуть из виду.

Он исчез.

Эти слова его разум озвучил ужасным, лишенным нормального выражения голосом. Голосом демона, вызванного на черной мессе, вещавшего с более древней, чем сам этот мир, уверенностью.

Твой мальчик исчез.

Похищен.

Ужасное подозрение подтолкнуло Люка к действию. Он споткнулся и побежал в лес.

– Зак! Зак! Боже! За-а-а-а-а-ак!

Как долго он бродил по лесу, крича имя своего сына? Слишком долго. Ему следовало позвонить в полицию. Они бы приехали через несколько минут. Но даже когда Люк искал все более и более отчаянно, когда страх и мания нарастали, он оставался уверенным, что это все какая-то нелепая случайность. Недоразумение, которое разрешится – и они будут над ним смеяться, когда Зак станет взрослым.

«Помнишь, как папа подумал, что потерял меня в лесу, а оказалось, что я споткнулся, ударился головой о ствол дерева и вырубился на несколько минут? Ха-ха-ха!»

Что-то вроде этого, да, глупое и обыденное, и не стоит звонить в полицию, потому что все в порядке, все правда в порядке, в полнейшем порядке…

Люк вывалился из леса – с дикими глазами, весь окровавленный из-за шипов на кустах ежевики. В голове вился рой ужасных образов: фургоны без окон, филейные ножи и испуганные глаза сына.

Он набрал 911. Полиция прибыла в течение нескольких минут; Эбби – немного позже. Люк не мог смотреть жене в глаза.

Первые двадцать четыре часа самые страшные. Это вам скажет каждый. В любом деле о пропавших без вести шансы на успех резко падают по прошествии полных суток. Зона поиска становится слишком широкой; потенциальные места нахождения человека (или, надо сказать, его тела) множатся, как грибы после дождя, и ты не уверен, какие стоит проверить в первую очередь.

На первых порах Люк отчаянно верил. Полицейские машины с мигалками, команда поисковых собак, почти все сотрудники в штатском в городе, прочесывающие полумильный участок леса… как они могли не найти его сына? Мальчика, пробывшего вне поля его зрения всего двадцать секунд – да нет, даже меньше!

Поисково-спасательный вертолет прочесывал лес прожектором. Люк к тому времени был в лесу, искал вместе со всеми. Вертолет направился к ручью: может, Зак упал в него – и его унесло течением на запад, в сторону Коралвилла. Может быть, он лежит где-то на берегу – продрог, но не пострадал…

Когда полночь перешла в ведьмин час, чувство нереальности нахлынуло на Люка. Это не могло произойти с ним. Это как проснуться и обнаружить, что у тебя нет руки – ты лег спать, хорошо выспался, а когда проснулся, ее нет. Нет ни боли, ни шрама. Только гладкий участок кожи над культей и пустое место, где когда-то была конечность; с такой кошмарной немыслимостью он столкнулся – и не мог справиться. Люк мог жить без руки. Без обеих рук. Без обеих ног. Без языка, ушей и носа. Он бы с радостью пожертвовал всем этим, лишь бы вернуть Зака.

Но мир всегда отвергает сделки такого рода.

Когда рассвет замаячил над верхушками деревьев, Люк вышел из леса к кольцу машин экстренных служб. Его мозг был зажат в безжалостные тиски, готовый вот-вот сплюснуться. Он подслушал, как несколько полицейских обсуждают вероятность того, что кто-то был в лесу – наблюдал и ждал, пока Зак не приблизится, прежде чем схватить его и прижать к лицу тряпку, пропитанную эфиром, а затем протащить за деревьями и зашвырнуть (Люк хорошо запомнил – полицейский действительно использовал глагол «зашвырнуть») тело Зака в багажник машины. После этого его могли отвезти туда, где парковая подъездная дорога встречается с главной магистралью. Если так, то похититель мог находиться в четырехстах милях… или всего в нескольких кварталах, в соседнем доме.

Люк уселся рядом с Эбби – та, закутанная в одеяло, сидела на бампере машины скорой помощи. Он обнял ее за плечи и притянул к себе. Она сопротивлялась. В ее глазах вспыхивал и гас немой укор.

– Он убежал? – спросила она далеким, ужасно отстраненным голосом. – Нет, я не верю. С чего бы ему убегать? Что мы сделали, что он мог так поступить? О господи…

В ее глазах тоже было что-то еще – кипело в зелени ее радужек. Ярость. Она была так ужасно зла на Люка. Со временем эта ярость могла даже перерасти в ненависть.

В последующие годы были моменты, когда Люк желал, чтобы Зак просто умер. Пыл его желания был отвратителен. Умер – от рака, мозговых паразитов или даже утопления в ручье. Если бы он заболел раком, Люк и Эбби могли бы быть у его постели, делая последние дни сына максимально комфортными. Это сломило бы их каким-то невыразимым образом, да, но позволило бы им любить своего сына и быть рядом в его последние дни на земле.

Даже если бы он утонул в ручье… это было ужасно представить, но по крайней мере все было бы кончено. У них было бы тело, чтобы одеть. Формальности, чтобы соблюсти. Гроб, похороны. Было бы ощущение, что они знают, где их мальчик, даже если это означало бы шесть футов земли на кладбище «Мемори Гарденс», что на Маскатин-авеню.

Но Зак не был мертв. Его признали пропавшим без вести, дело отправилось в архив с пометкой «нераскрытые». Никто не поставил точку. У его фильма просто не сняли конец.

Смерть – финал окончательный. Уход за пределы боли и страха. Исчезновение гораздо хуже. Исчезновение – это целый каскад сценариев, и ни один из них не хорош.

Ни Зак, ни его похитители так и не были найдены. Его случай облетел прессу – сначала на местном, а затем и на национальном уровне, – но пыл СМИ быстро остыл. Были и другие пропавшие дети и миллион других трагедий.

Люк объезжал город.

В течение целого года после исчезновения Захарии он проводил каждую ночь в дороге. Он ездил по городу и за городом, по освещенным улицам ночи в поисках своего потерянного мальчика.

И он находил его. Находил повсюду. О подобном явлении говорили другие родители в тех же обстоятельствах. Люк и Эбби посещали группу поддержки по настоянию психолога. Пары (бывшие родители?) с пустыми глазами рассаживались в круг в холодном помещении штаба общественной поддержки. Они тоже всюду видели своих пропавших детей. Видели их в оживленных торговых центрах или всякий раз, когда проезжали мимо школьного двора. Видели их в толпе – рука, нога или, может быть, что-то в осанке чужого ребенка напоминало осанку их собственного потерянного сына или дочери. Они безрассудно бросались в толпу и с жуткой уверенностью хватали ребенка, стоявшего к ним спиной, – чтобы увидеть испуг на лице маленького незнакомца, смотрящего им в глаза.

Люк мог понять. Он видел, как ноги какого-то мальчугана скрывались за дверью какой-нибудь подозрительной с виду машины, – и следовал за той машиной, пока она не останавливалась и из нее не выходил ребенок, который не был его Заком. Видел взъерошенные волосы своего сына в гуще толпы на ярмарке штата Айова. В самые отчаянные минуты он подумывал о том, чтобы выхватить чужого мальчика, пока родители отвернулись… так вам и надо! Ведь никогда нельзя выпускать ребенка из виду! Ни на секунду!

Он колесил по городу всю ночь, возвращался домой на рассвете и засыпал измученным сном. Его сны были ужасными. В них Зак звал его со дна глубокого колодца. Или кричал, что убежал и никогда не хочет больше видеть Люка. Но самыми коварными ночными кошмарами были те, где Зак лежал рядом с ним в постели, его дыхание щекотало шею Люка… и как только Люк просыпался, его сына просто не было.

Однажды вечером он проснулся и понял, что Эбби тоже нет. Она собрала вещи и ушла, пока он спал. Это едва ли застало Люка врасплох. Они не разговаривали – нормально, как два любящих друг друга человека, – уже несколько месяцев. От них двоих осталась только пара ходячих оболочек, опустошенных общим горем.

Человек-Щит. Старая детская личность, придуманная, чтобы оградить себя от деспотии матушки. Он всегда видел себя таковым для Эбби и Зака. Щит против ужасов мира. С ними, с этими ужасами, сыну все равно придется соприкоснуться… но не в ближайшие годы. Пусть хотя бы в детстве он стоит у отца за спиной – отец готов принять самые жестокие удары. Но каким-то образом защита Люка была пробита. Силы зла нашли слепое пятно, их щупальца подкрались у него за спиной… и выхватили Зака.

Двадцать секунд. Оказывается, за такой короткий отрезок времени жизнь может пойти под откос. Эбби смирилась с тем, что Люк лишь отчасти виновен в случившемся – подобное с кем угодно может произойти, спору нет, – и все же возненавидела его. И ушла, потому что не хотела ненавидеть того, кого когда-то любила; она, должно быть, поняла, что ее ненависть, хотя и сильна, была лишь бледным отражением той ненависти, какую Люк сам испытывал к себе. Он не мог винить ее. Обнаружив, что она ушла, он даже немножко обрадовался. Когда через несколько недель ему пришли документы о разводе, он спокойно подписал их.

Со временем Люк вернулся к своей ветеринарной практике. Забота о братьях меньших придавала его жизни хоть какой-то смысл. И если он иногда разражался слезами, кричал или дрожал, животные вели себя чрезвычайно снисходительно по отношению к нему.

Итак, днем Люк работал, а ночью, чтобы не спать, он ездил по городу. Однако воспоминания гнались за ним по пятам. Со временем они переродились в подобие снов наяву – дошло даже до того, что он научился видеть эти сны с широко раскрытыми глазами.

Люк вспомнил, как однажды кормил Зака, когда у того была температура. Сын, тогда еще совсем маленький, не хотел есть. Но если бы он не поел, ему стало бы хуже. Это очень беспокоило Люка. Он хотел, чтобы Эбби была рядом – ему нужно было ее спокойствие, – но она задерживалась на работе. В отчаянии Люк запихнул ложку яблочного пюре в рот сыну.

– Просто съешь это, умоляю! – крикнул он.

Зак замолчал. Замешательство и недоумение все сильнее проступали на его заалевшем личике. Затем он начал реветь. Яблочное пюре так и осталось у него во рту.

Мучимый чувством вины, Люк тогда отнес его наверх в ванную. Зак сидел в ванне, замкнутый и неподвижный. Когда Люк вытер его, Зака начало трясти. Он не смотрел отцу в глаза. Это очень напугало Люка. Не разрушил ли он прекрасную доверительную связь между ними? Не все ошибки можно исправить. Даже если Зак не сможет вспомнить об этом сознательно, этот поступок – его отец насильно запихнул ему ложку в рот и криком пытался заставить его есть, – застрянет в его развивающемся уме, как заноза.

Вот почему я убежал, папа. Я убежал, потому что ты был жесток ко мне.

Люк боялся, что Зак больше не будет ему доверять – ведь он его подвел.

И годы спустя Люк снова подведет своего сына – в самый неподходящий момент.

Люк не мог с этим справиться.

Он все еще дышал, все еще как-то функционировал, но внутри был весь разрушен.

Вина и отчаяние сокрушили его и перестроили во что-то неузнаваемое.

Он продолжал совершать ночные поездки… продолжал безответно горевать… и вот настал момент, когда «амни» с триумфом зашагал по миру.

Он очень хотел, чтобы его это коснулось. Забвение казалось лучшим лекарством.

Забыть Эбби. Забыть Зака. Забыть ту прекрасную жизнь, что они прожили вместе.

Просто дайте мне забыть. Пожалуйста. Ради Бога.

Но мир не идет на такие сделки.

– Док, ты в порядке?

Голос Элис вывел Люка из омута нездоровых размышлений. Сначала его мать, теперь сын – острые лезвия фрезы пронеслись по разуму, выгребая из воспоминаний почерневшую мякоть и старые кусочки костей. Люк чувствовал их там, в «Триесте», – и Бетани, и Захарию. Не в каком-либо материальном смысле – но их образы и голоса теперь крепко держались за него. Все это началось в тот момент, когда «Челленджер» ушел под воду. Теперь Люк был в ловушке с ними – под сокрушительным весом триллиона тонн воды.

– Я в порядке, – отозвался он. – Просто… трудно сосредоточиться.

Люк шел рядом с Эл. Пчелка трусила за ними. Они остановились, чтобы забрать сумки у входа в «Челленджер», затем повернули в другую сторону на развилке, следуя к другому доступному проходу.

– Твой брательник нас впустит, – сказала Эл. Люку в ее голосе послышалась безумная уверенность, свойственная лидерам обреченных полярных экспедиций.

– О да, совершенно точно.

Люк взглянул на иллюминаторы в потолке и заметил за одним из них движение. Какой-то бледный клочок медленно плыл вдоль линии окон во внешний мрак.

– Эл?..

– Это амброзия, – подтвердила она, подняв глаза туда, куда Люк показывал. – Кстати, именно для этого в этих проходах и сделаны окна. Чтобы видеть, где эта штука собирается и концентрируется.

Амброзия подплыла к краю иллюминатора и повисла там на мгновение, прежде чем кануть во мрак. Люк продолжал смотреть в круглое черное жерло. Толстое стекло и полимер сдерживали сокрушительное море, но он почти ожидал, что по иллюминатору побегут на его глазах трещины. А может, произойдет что-нибудь позабористее. Например, появится чье-нибудь белое лицо – лицо, которого тут не должно быть, сальное, изрытое оспой, светящееся болезненной личиночной белизной, – прильнет к иллюминатору с той стороны и уставится на него алыми, как освежеванная туша, глазами. Давление вжало глаза на самое дно глазниц – и они смотрят из недр двух растрескавшихся костяных колодцев…

…но конечно, ничего не появилось. Глубина пустовала. Люк задумался, что чувствует астронавт, глядя в иллюминатор своего лунного модуля – лицезрея космос, где не сияет ни одна звезда: бесконечная чернота, мрачная и расчеловечивающая.

В дальнем конце тоннель чуть-чуть расширился. Свет горел за иллюминатором шлюза. Эл постучала в стекло – звук вышел такой, будто она тычет костяшками пальцев в чугунную пушку у мемориала Гражданской войны. Никто не ответил.

– А дверка-то крепкая, – сказала она, как будто это была какая-то новость.

– Не хочу показаться отчаявшимся, Эл, но какие у нас варианты?

Эл прикусила верхнюю губу.

– Ну, мы можем подождать. Скорее всего, твой брат рано или поздно покажется.

– План отличный. Откуда нам знать, что Той не контролирует всю станцию? С чего мы так уверены, что он не связал Клэйтона… или не сделал с ним что-нибудь похуже?

– Когда мы потеряли связь, я сразу подумала об этом, – призналась Эл. – Почти все секции «Триеста» можно герметизировать и изолировать – в первую очередь лаборатории и станцию для очистки воздуха, – поэтому я надеюсь, что это Той изолирован… ну, или ушел на самоизоляцию. Но так-то ты прав. Он может управлять всем комплексом. Мы должны как-то к нему пробиться.

– Ты говорила что-то о дистанционной разблокировке замка?

– Да, вполне возможно, это наш наилучший вариант. – Эл отчего-то вздрогнула. – Так, я сейчас вернусь и посмотрю, что можно сделать. Ты оставайся здесь. Если я открою замок, ты держи дверь.

Она протиснулась мимо Люка – тоннель был настолько тесным, что пришлось втянуть живот, чтобы пропустить ее. Ее шаги затихли вдали. Вместе с ними исчезло успокаивающее свечение фонарика.

Люк бросил сумку с вещами и сел на пол. Собака положила голову ему на колени. Он чувствовал себя глупо. Бесполезно. Боже милостивый, сидеть у запертой двери в пустой надежде, что она откроется?.. Хороша миссия.

– Тысяча чертей, – тихо сказал он. – Драть вас всех в хвост и в гриву, господи!

Ругаться было приятно. Чертовски приятно. Мог ли Бог вообще слышать его здесь?

«Бог – приятный парень, так что, думаю, он не стал бы на меня сильно гневаться, – тешил себя Люк глупыми мыслишками. – Он бы сказал: “Что же, сын мой, поминай мое имя всуе, если это сбережет твой рассудок. Люди взывают ко мне, когда ударяются пальчиком об ножку дивана или когда их подрезают на шоссе. С меня не убудет, я привык”.»

– Здесь, внизу, я куда ближе к аду, чем к раю, – произнес Люк вслух и рассмеялся. Его слегка напугало, как чуждо прозвучал собственный голос. – Ку-ку, есть тут кто? – выкрикнул он. Слова впитались в темноту – и вернулись насмешливым набором гласных: у-у, е-у-о?..

Люк взглянул вниз и заметил блокнот на проволочной спиральке – то ли выброшенный кем-то, то ли выпавший из кармана. Книжечка угодила в прорезь решетки в полу. Сомкнув на ней пальцы, он осторожно достал ее – и чуть не уронил обратно: обложка оказалась скользкой от измазавшей ее темной липкой гадости. На обложке было размашисто написано: «ОТЧЕТ О ПСИХИЧЕСКОМ СОСТОЯНИИ». Самые первые страницы заполнял чей-то аккуратный, по-ученически усердный почерк.

Верхний свет вдруг замигал и погас.

Люк вслепую сунул блокнот в пустой карман сумки, не желая, чтобы эта черная дрянь коснулась его одежды.

Ну вот, лиха беда начало.

Погасло все сразу – огоньки за стеклом иллюминатора и тусклые лампочки «взлетно-посадочной полосы» в полу. На глаза Люку будто опустили шоры. Мозг замкнулся в полной оторопи – он не мог думать, едва получалось дышать. Пчелка напряглась и дохнула Люку на затылок. Ее шерсть встала дыбом под его рукой – жесткая, как иглы дикобраза.

Какой-то новый звук зародился в темноте. В той стороне, куда ушла Эл.

Не шаги. Какое-то плавное скольжение. Целеустремленное скольжение.

Пчелка громко заскулила рядом с ухом Люка. Ее дыхание пахло так, будто она наелась железных опилок, – аромат чистого животного страха.

Что могло издавать такой звук? Клэй пожелал переправить сюда змею? Вот бы узнать какую. Что, если ядовитого аспида? Мог ли аспид тихонечко уползти в отсутствие надзора за ним?

Ш-ш-ш-ш. Мягкий, шелковистый, неуклонно продвигающийся сквозь тьму шорох.

«Фельц упомянул собак, ящериц, морских свинок, пчел, – лихорадочно вспомнил Люк. – Ни слова о змеях. Никаких аспидов».

«Топоток» давления снова пронесся над головой – и на этот раз отсутствие света задало ему новый, устрашающий ритм. Люк представил себе группу низкорослых юношей в воде за пределами станции. Их тела белесые, изголодавшаяся по солнцу плоть отслаивается от костей. Головы, выступающие из ворота рубашек, плоские, как у камбал; рты огромны и усеяны теми же игольчатыми зубами, что Люк наблюдал у хаулиодов. И они будут смотреть сквозь иллюминатор невидящими серебристыми глазами, не видя, а чувствуя его…

Теперь к «ш-ш-ш-ш» присоединился другой звук: сухой стрекот, почти механический. Звук миллиона крошечных конечностей, постукивающих по металлическому полу.

«Это тот старый пень, – подумал Люк. – Тот старик с богомолами на голове. Бредет по тоннелю, сандалии шаркают по полу, богомолы сыплются с его черепушки».

Затем его разум омрачило другое видение – на этот раз более старое воспоминание, извлеченное из мира наверху.

«Да, – сказал холодный голос в его голове. – Да, тут ты попал в точку. Оно за тобой идет, Лукас. Оно тебя нашло».

Много лет назад, когда жизнь была намного лучше, Люка пригласили на ветеринарную конференцию в Аризоне. Поехали всей семьей, остановились в мотеле на краю пустыни. В первую ночь они уложили своего маленького сына в «Пак'н'Плэй»[10], а когда Зак заснул, Люк и Эбби занялись любовью. Обоих долго качало на мягких, ласковых волнах тихой страсти, а после они заснули. Но разбудил их не утренний свет, а ужасные крики Зака.

Эбби резко села в постели.

– Зак? – позвала она. – Малыш, что с тобой?

Люк едва мог различить очертания сына в лунном луче, падавшем через окно мотеля. Мальчик свернулся калачиком внутри люльки. Его лицо было прижато к вентиляционной сетке, искажавшей черты до неузнаваемости.

Люк включил прикроватную лампу. Зак пронзительно, душераздирающе вопил; ничего подобного за ним раньше не водилось. Люк рывком поднялся с кровати. Лицо Зака опухло и страшно раскраснелось. Люк взял сына на руки и прижал к груди, поглаживая по спине.

Сердце Люка бешено заколотилось – он почувствовал, как что-то извивается у него на груди. Что-то внутри комбинезона Зака, прижатое к коже его сына. Мальчик бился и визжал, пока Люк держал его под мышками, а его личико походило на воздушный шар, готовый вот-вот лопнуть.

Боже мой, боже мой, что это такое творится?

Что-то двигалось в левой штанине детского комбинезончика Зака; что-то довольно-таки крупное. Паника слиплась в горле Люка в огромный губчатый ком, и он издал сухой рвотный звук.

Он разорвал ткань.

На лодыжке ребенка, доставая до самого бедра, корячилось, пожалуй, самое большое членистоногое из всех виденных Люком за жизнь.

Оно напоминало вереницу тараканов, каким-то образом сплавленных в одно гигантское насекомое. Красное тело, сегментированное и извилистое, глянцевито отражало скудный свет комнаты. С обоих концов твари торчали одинаковые «усы», поэтому Люк не мог понять, где у нее голова. Зато он понял, где эта мерзость покусала его мальчика, – воспаленные волдыри тянулись по всей груди Зака.

Членистоногое двигалось по телу сына – пока Люк только и мог, что тупо смотреть, – проворно перебирая суставчатыми лапками. Оно юркнуло с лодыжки Зака, проскользнув по задней части ноги, на оборчатый поясок его подгузника. В длину существо насчитывало никак не меньше восьми дюймов. Выгибая омерзительное тельце то в одну, то в другую сторону, оно все тянулось и тянулось, напоминая подбирающийся к перрону товарняк.

Люк поймал последние полдюйма – отвратительно теплые, с жирным блеском; тут же вспомнилось, как он хватался за «шест пожарного» на старой игровой площадке, – сталь была горячей и скользкой после контакта с множеством детских рук.

Он сжал пальцы с отчаянной надеждой поймать и разорвать эту тварь пополам, но она выскользнула и заползла под спину Зака. Эбби с остервенением тянула рукав комбинезона на себя, пытаясь его стащить. Испуг замкнул чувствительные проводки в мозгу Люка, вырубив всякое здравомыслие; он с силой оттолкнул Эбби, слишком запаниковав, чтобы отдать отчет в своих действиях; перевернул Зака на спину, нашел сколопендру и крепко зажал ее тельце в складке ткани. Каким-то образом умудрившись вытряхнуть сына из злосчастной одежонки, он отпрыгнул от люльки подальше, держа скомканный комбинезон в далеко отставленной руке. Судя по напоминающим осиные укусам, болезненным даже через слой ткани, сколопендре его хватка не нравилась. «Боже, и эта мерзость вот так вот жалила моего сына?» – стучала в мозгу Люка единственная внятная мысль.

Он бросил комбинезон на пол и наступил на него голой пяткой. Что-то захрустело – так же громко, как если бы он расплющил пивную жестянку. Люк наступил еще раз, еще и еще – подпитываемый поистине первобытным гневом.

Сдохни, ты, чертов безмозглый монстр! Сдохни, ужасная тварь!

Он отступил, задыхаясь. Эбби держала Зака на руках; мальчик ревел, но уже не столь отчаянно. Взгляд Люка вернулся к комбинезону. Удивительно, но что-то продолжало внутри него двигаться. Сколопендра показалась из рукава, наполовину расплющенная, вся в желтой, похожей на гной «начинке», и свернулась в улиткообразную спираль на ковре.

– О нет, – прошептал Люк. – О нет-нет-нет…

Подхватив со стойки в коридоре ботинок с толстой подошвой, он от души вмазал по многоножке. Неловко подлетев в воздух, та отскочила от толстого ворса ковра. Второй удар отправил ее через открытую дверь ванной прямо на кафель. Бормоча проклятия в ее адрес, Люк, опустившись на колени, несколько раз припечатал ее ботинком – и вскоре лишь желтая кашица напоминала о том, что тварь когда-то существовала…

Вот о чем вспомнил Люк, сидя один в темном переходе «Триеста».

О сколопендре. Вот кто подбирался к нему во мраке, перебирая ножками.

Впрочем, эта сколопендра была побольше. Тьма взрастила ее во что-то совершенно жуткое и чуждое. Сколопендра размером с сосну Алеппо? Толщиной с бицепс культуриста? Древняя тварь родом из Пермского периода, где гигантизм членистоногих был делом обыденным? И плевать, что нет никакого логического объяснения появлению такого чудовища здесь. Его челюсти, острее секатора для стрижки живой изгороди, вкрадчиво полязгивали – песенка бритвы, скользящей по кожаному ремню: шурх-шурх… пауза… шурх-шурх.

Тварь двигалась медленно, не торопясь. Куда спешить? У нее было все время мира.

«Невозможно, – настаивала рациональная часть разума Люка. – Даже если б огромная, как хренов отель “Ритц”, сколопендра существовала где-нибудь на земле – чего абсолютно, мать его, быть не может, – как бы такая штука попала сюда? Бред. Полный бред, и заруби на носу: никого здесь нет, ради всего святого, никого совсем».

Руки обуяла болезненная дрожь. Голос разума, истеричный и тонкий, не имел над ним никакой власти. Может, это его фантазия порождает эти дурацкие звуки, а не какая-то там сколопендра-великанша. Так или иначе, от ощущения не отделаться. Оно слишком уж живо – и убедительно – в моменте.

Либо его фантазия создала все это…

Либо «Триест».

Либо у него уже началась морская болезнь.

«У тебя протекает вещмешок, моряк. Разве не так говорили на флоте, когда парень сходил с ума? Твой вещмешок дырявый, салажонок. Санитары, готовьте носилки для этого клятого лунатика…»

Шурх-шурх… ШУРХ-шурх…

«Думаешь, за этими звуками совсем ничего не стоит, Лукас? – насмешливо вопросила его мать с хриплым замогильным смешком. – О, мы оба знаем, что это не так. Ведь собака тоже это чувствует. Она дрожит и ластится к тебе. Она не стала бы вести себя так, не будь никакой угрозы. Думаю, что-то здесь все же есть – и, что бы это ни было, Лукас, оно идет за тобой».

Люк позволил Пчелке спрятаться за себя и попятился к запертому проходу. Тоннель будто сузился. Дыхание стало прерывистым, хриплым; ком в горле вгонял в тошноту.

Шурх-ШУРХ…

Люк мог поклясться, что почти уже видит эту длинную сегментированную ползучую гадину, чья экзоскелетная броня слабо светилась сама по себе. Она приближалась, двигаясь боком, как гремучая змея.

Боже, нет, это неправда… здесь ничего нет – НИЧЕГО!

Он уперся спиной в переборку шлюза. Пчелка съежилась и дрожала у него под боком. Люк слегка наклонился вперед – ужас жужжал в его черепе, как злые шершни…

Шурх-шурх-ШУРХ-ШУРХ…

Переборка шлюза зашипела за его спиной – и проем открылся. Люк завалился спиной назад, ударившись о стальную планку порожка. Он взвизгнул и переполз через него, лишь бы оказаться подальше от источника потрескивающих шумов в коридоре.

Свет залил глаза. Знакомое лицо бесстрастно смотрело на него сверху вниз.

– Привет, братишка.

Лицо Клэйтона Нельсона почти всегда выражало одно и то же. Эта безучастная ко всем и ко всему мина начала проявляться еще в детские годы. Лицо с годами изменилось, а мина осталась прежней: губы поджаты, ноздри раздуты, «куриные лапки» морщинок ветвились от уголков глаз. Можно было бы заподозрить в этой гримасе настороженность или презрение, но отрешенно-блаженная пустота глаз намекала на что-то другое, менее эмоциональное. Лик Клэйтона Нельсона мог сохранять это странное выражение часами. Именно так он выглядел и сейчас, когда смотрел на растянувшегося на полу прохода брата.

– Спасибо, что встретил, – бросил Люк, чувствуя себя глупо – а глупым и неуместным он казался себе в присутствии Клэя почти всегда.

Узкоплечий и худощавый, Клэйтон был обряжен в серый комбинезон, напоминающий униформу уборщика. Его лицо отмечала суровая красота – холодно-отчужденная, как льды у полюсов Земли. С возрастом старший брат Люка все больше и больше походил на отпрыска какой-нибудь павшей восточноевропейской аристократии. Если что-то и портило этот образ, то лишь свисавшие неровной бахромой на шею волосы – этакий стихийный маллет, отчасти делавший его похожим на питчера средней руки из АА-класса[11], стареющего игрока, недолго выступавшего в высшей лиге и нынче доигрывающего свой век с «Белками-Летягами» из Ричмонда или с «Сорными курами» из Таскалусы.

Кончики пальцев его левой руки были забинтованы.

– Хватайся, – бросил Клэйтон Люку, протягивая свою незабинтованную руку. – Нечего тут валяться.

Люк напряженно уставился в складской тоннель. Пусто. Ни намека на сколопендру-великаншу. Ну, было бы даже смешно, будь она там… Он потер голову; свежая шишка успела набухнуть под короткими волосами на затылке. Пчелка съежилась позади него, поджав хвост между задних лап.

– О, ты нашел один из моих образцов, – сказал Клэйтон.

В Люке вспыхнул гнев. В какой-то степени его пробудило чувство стыда за безумные фантазии, но по большей части это был уже хорошо изведанный старый добрый гнев на «Четыре-Б» – Блестящего, Беспечного и Бесчеловечного брата.

– Почему ты ее упустил? – спросил он. – Она бродила одна, в темноте и холодрыге.

– Ну надо же. Я не знал. Хьюго забрал это.

Местоимение царапнуло слух Люка. Это. Будто доктор Той украл канцелярские принадлежности, а не живое существо.

– Должно быть, он и выпустил животное, – сказал Клэйтон.

– Почему он это сделал?

Клэйтон выгнул бровь.

– Ты уже видел Хьюго? – Когда Люк кивнул, Клэйтон добавил: – Тогда мне не нужно объяснять тебе, почему он мог действовать иррационально. Я не знаю, почему он запер этот образец…

– Это собака, Клэй. Она – не образец.

– Ну, технически – да, собака.

– Ты даже дал ей имя «Пчелка», засранец.

– И что? Это просто номенклатура.

– Это дурацкая кличка.

– Думаю, собаке твоя забота до фонаря.

Люк заставил себя успокоиться. Какой смысл спорить, как в детстве? Он хотел, чтобы Эл вернулась. Ему нужен был кто-то еще. Кто-то нормальный. Посредник.

– Клэй… что, черт возьми, тут происходит? – спросил он. – Камеры видеонаблюдения не работают. Ты не выходил на связь несколько дней. Мне звонят в три часа ночи и говорят, чтобы я мчался на Гуам. Мне проигрывают запись, где ты говоришь мне приехать… прийти домой. После этого меня отвели в морг и показали изуродованный труп доктора Уэстлейка…

– Минутку. – Клэйтон поднял свою незабинтованную руку. – О какой записи речь?

– Последняя передача, полученная от тебя наверху. Ты говорил: «Иди домой, Лукас, ты нам нужен, Лукас», и все в таком духе.

Клэйтон усмехнулся.

– Хочешь сказать, я тебя звал? Даже интересно зачем.

– Клэй, я слышал тебя. Отчетливо. Ты велел мне идти домой.

На лице старшего брата застыло выражение, будто он только что понюхал дерьмо, и Люк снова почувствовал себя грязью на ботинке Клэйтона, незаметной лишь до поры.

– Что бы тебе ни прокрутили, это был не мой голос. Ты мне здесь не требуешься. – Брат удрученно посмотрел на Люка. – Зачем ты мне тут?

Клэйтон говорил правду. Люк знал его слишком хорошо, чтобы это не понять. Но как тогда объяснить всю эту ситуацию? Кто-то тайком записал голос Клэйтона и смонтировал звуковую дорожку? Зачем Уэстлейку или Тою – единственным возможным подозреваемым – так поступать?

– Ты еще что-то сказал об Уэстлейке, – напомнил Клэйтон.

Люк твердо посмотрел на брата.

– Хочешь сказать, ты не знаешь, что с ним случилось?

– У нас не было возможности связаться с поверхностью. Передача и без того хромая – попробуй пробей сигналом такой слой воды, – а тут еще течения активизировались. Я знаю, что Уэстлейк угнал один из подъемных аппаратов. Понятия не имею, как ему это удалось – никого из нас не учили обходиться с этими штуками. – Он выдохнул через ноздри. – Я его не видел довольно давно, по факту. Он заперся у себя в лаборатории. Решил… ну, я сейчас чуть не сказал «решил изолироваться», но мы и так здесь изолированы. Так что правильнее будет сказать «решил уйти в самоволку». Он не отчитался передо мной, что у него за проблемы.

– Он мертв, Клэй. – Люк сделал паузу, чтобы смысл слов лучше дошел до брата. – И уверяю тебя, это была не просто гибель. Я… я никогда не видел ничего подобного. Надеюсь, и не увижу больше. «Умер» – это слабо, мать его, сказано!

Клэйтон принял новость стоически. Возможно, у него дернулась верхняя губа, но если и так, то это было едва заметно.

– Что здесь происходит? – Люк еле-еле сдержал желание подчеркнуть каждое слово тычком в грудь брата – чтобы пробить эту тефлоновую броню, все меры хороши. – Доктор Фельц и все остальные – в панике. И паника эта началась еще до того, как всплыл на поверхность труп Уэстлейка.

– Здесь происходит научная работа. А ты что хотел услышать? Исследование проходит по плану, – преспокойно заявил Клэйтон. Он уже смирился как со смертью Уэстлейка, так и с неожиданным прибытием Люка; его разум воспринял оба этих феномена, каталогизировал и отбросил с типичной для Клэйтона быстротой. – И у меня все замечательно. Моя находка не поддается описанию. Есть, конечно, неудачи. Одни – вполне ожидаемые, другие – не то чтобы… Самоволка доктора Тоя началась… – Он взглянул на часы с легким недоумением. – О, не скажу точно, как давно. Время здесь ведет себя… странно.

– А, ну наконец-то доступ открыт! – провозгласила Эл, неожиданно выныривая из-за поворота складского тоннеля и спеша к ним. – Отличная командная работа, ребята.

Она протянула руку Клэйтону, и тот сухо ее пожал.

– Рада видеть тебя в добром здравии, док. Я пыталась открыть дверь удаленно, но не могу передать четкий сигнал на поверхность.

– У нас те же проблемы, – сказал Клэйтон.

– Поэтому и трансляции с камер не идут?

Он пожал плечами.

– Не знаю, почему так. Я предположил, что это поломка с вашей стороны.

– Эл, – включился в разговор Люк, – Клэйтон утверждает, что не отправлял наверх то голосовое сообщение.

– Это маловероятно, – сказала Эл официальным тоном, поворачиваясь всем корпусом к Клэйтону. – Я прослушала эту передачу два десятка раз. Это ваш голос, доктор Нельсон. Это вы – причина нахождения Люка здесь.

Клэйтон ощетинился.

– Это был не я. С какой стати мне понадобились бы услуги ветеринара? – Он произнес слово «ветеринар» с тем же пренебрежительным оттенком, с каким кто-то другой бросил бы «идиот».

– Какое трогательное воссоединение семьи, – с ноткой сарказма заметила Эл.

– Может, ты спал, Клэй, – предположил Люк, и Пчелка гавкнула, как бы поддерживая его. – Был не в себе, когда записывал это послание. Твой голос звучал очень странно.

Клэйтон не удостоил его слова ответом, но Эл поддержала Люка:

– Да-да, такое случается на субмаринах. И довольно часто. Члены команды покидают свои спальные места, бродят по отсекам, просыпаются в самых неожиданных местах. Даже те, кто вовсе не подвержен лунатизму – других, строго говоря, во флот не берут. Еще нередко они болтают во сне. Мозги немного глючат на глубине. Черт, почему никто не предположил такую возможность?

– Ты говорил очень потерянно, – подвел черту Люк. – Так, как обычно не говоришь. Я не замечал за тобой таких интонаций никогда. Может, ты не осознавал, что спишь. Полагаю, ты отправил сообщение, даже не осознавая этого.

– Я никогда в жизни не ходил и не говорил во сне, – отрезал Клэй.

– Говорю же, подводные глюки, док, – настаивала Эл.

– Да как вам угодно. – Клэйтон наигранно закатил глаза. – Теперь, когда этот вопрос прояснен, вы удалитесь, я полагаю?

Элис невесело усмехнулась.

– Не смеши меня, док. Тут налицо чрезвычайная ситуация – посмотри на того же Тоя. А уж видел бы ты, что стало с Уэстлейком! Раз уж мы проделали сюда долгий путь, думаю, мы можем задержаться на какое-то время. Рассматривай это как внеплановую проверку.

Клэйтон бесстрастно кивнул.

– Если вы не будете нарушать лабораторные условия и мешать работе, я не против. – Он бросил тяжелый взгляд на младшего брата. – Это касается обоих.

– И в мыслях не было, – откликнулась Эл.

Лицо Клэйтона напомнило Люку одеяло, натянутое на гнездо скорпионов: со стороны кажется спокойным, но убийственные намерения периодически дают о себе знать.

– Тогда следуйте за мной. – Клэйтон повернулся и ушел, уверенный, что они послушно последуют за ним. Безразличный ко всему, что его не касается, и ко всем, кто не мог помочь ему с осуществлением каких-нибудь тайных замыслов.

То есть практически ко всему человечеству.

Низкий потолок совершенно не мешал Клэйтону двигаться по проходу с проворством человека, не столько идущего, сколько парящего в миллиметре-другом над землей: «лунная походка» во всей ее красе.

В проходе горел яркий свет. От вентиляционных отверстий, смахивающих на жаберные щели, исходило тепло. Они шли молча – и протиснулись гуськом через тот участок тоннеля, где стены сильно сужались. Отделенный от глубин хлипким барьером из полимеров и пены, Люк чувствовал, как море стискивает ему череп. Его барабанные перепонки пульсировали от давления здешней омертвелой тишины.

Люк никогда не был особенно склонен к клаустрофобии; в детстве он запросто лазал по дренажным тоннелям и пыльным чердакам, счастливый, как хомяк в клетке. Но переходы в «Триесте» действительно напоминали своего рода пищеварительный тракт, с их ребристыми стенами и фестончатыми потолками. Неудивительно, что психическое состояние Уэстлейка и Тоя ухудшилось – вдобавок к давлению и изоляции, они проводили слишком уж много времени, расхаживая по этим зловещим трубам.

Они миновали крутой поворот. Люк остановился так внезапно, что Пчелка уткнулась мордой в его ноги, оставив полосу слюны на его комбинезоне.

– Да вы шутите.

Проход внезапно оборвался. Они оказались бы в тупике, если бы не круглое отверстие в стене, довольно-таки узкое. Темное жерло, насколько Люк мог видеть, уводило куда-то еще дальше в недра станции.

– Расслабься, – посоветовала Эл. – Это называется «пролаз» – конструктивная необходимость. То же самое есть на космических станциях: желоба, соединяющие сектора друг с другом. Астронавты проплывают через такие штуки, а в нашем случае, увы, все еще молвит веское слово гравитация. По крайней мере, тут внутри перекладины, как у лестницы. Переход займет секунд двадцать от силы, Люк. Пустяк.

Люк подошел к жерлу.

«Боже, какое узкое – если застрянешь, вдохнуть не сможешь».

Он видел краешек освещенного перехода по ту сторону жерла. Видны были и перекладины в этом перешейке, помогающие перебраться через него. Но почему ему показалось, что у горловины примерно такой же диаметр, как у обычной канализационной крышки? Да этот проем – еле-еле с дверцу стиральной машинки. Если не меньше!

Клэйтон проскользнул внутрь на животе. Он трепыхался, пока его задница не миновала устье желоба, перевернулся на спину и ухватился за перекладины. Затем он подтянулся, слегка покряхтывая от напряжения, и вскоре вывалился с другого конца.

– Твоя очередь, – сообщила Эл Люку. – Потом Пчелка. Потом я.

Люк проскользнул внутрь. Он попытался двигаться на манер брата, но это было трудно. Он неловко перевернулся. Черный язык пены тянулся по желобу, опоясывая его в несколько слоев. Когда Люк выдохнул, плечи коснулись краев прохода: неприятное ощущение, заставившее его инстинктивно подтянуть колени к груди; они беззвучно ударились о верхотуру желоба. Во всем здесь была ужасная твердость, созданная водой: он с тем же успехом мог ползти по подземной пещере, сдавленной миллиардами тонн скальной породы.

«Неважно, – сказал он себе. – Если этот желоб прохудится, я умру еще до того, как успею испугаться».

Ухватившись за перекладины, он подтянулся. Желоб был обработан изнутри каким-то усиливающим скольжение составом – может быть, на основе силикона. Тело проехалось по нему с легкостью пластиковой шайбы, несущейся по столу для аэрохоккея. Люк добрался до противоположного конца прохода, перевернулся на живот и неуклюже свалился на пол.

Клэйтон не предпринял никаких попыток помочь ему подняться.

– Гостеприимство из тебя так и прет, брат, – пробурчал Люк.

Пчелку пришлось уговаривать забраться в горловину. Она скулила и жалобно фыркала, но Эл подтолкнула ее – и собака вылетела из желоба со скоростью разогнанного снаряда для керлинга.

Как только Эл пролезла сама, они продолжили путь. Тоннель плавно изгибался, пока не уперся в новый шлюз, открывавшийся в лабораторную зону. Она была намного больше, чем любое другое помещение станции из тех, что уже видел Люк. Его голова почти касалась потолочных светильников, жужжавших, как злобные насекомые. Лаборатория была обставлена спартански: несколько стульев, картонные шкафы для документов. Все тут было складным, оптимизированным, ужимающимся – ну, иначе в глубоководных условиях и быть не могло. Подогнать грузовик к парадному входу «Триеста» и позволить плечистым ребятам в армейской форме сгрузить припасы где попало было, очевидно, нельзя. Все, что доставили сюда, прошло через «Челленджер» – аппарат далеко не самый просторный и вместительный.

Люк отметил пять шлюзов: пройденный ими только что, с пометкой Д-1, плюс еще четыре, обозначенные как ЛН, ЛУ, ЛТ и Д-2. ЛУ был заперт, на стене рядом с ним висела маленькая клавиатура. Смотровое окошко в переборке было залито изнутри какой-то черной свернувшейся жижей. За ним слышался гул неясной природы, заставлявший волоски в ушах Люка дрожать.

На складном лабораторном столе возвышалась стопка бумаг – исписанных, по большей части, острым почерком Клэйтона. Чашки Петри были сложены в небольшом холодильнике; опустошенные коробки из-под сухпайка забили мусорное ведро.

– Вот эта махина – это что-то вроде панорамного окна, да? – уточнил Люк.

– Оно самое, – сказал Клэйтон. – Единственное на станции, отличающееся более-менее приличным размером.

Окно тянулось почти от пола до потолка, насчитывая приблизительно восемь футов в поперечнике. Глаза Люка проследили изгиб стекла… впрочем, стекло ли это? Наверное, нет. Стекло бы разбилось. За окном простиралась такая глубокая чернота, что глаза болели от ее вида, а душа уходила в пятки.

Клэйтон щелкнул одним выключателем, и внутреннее освещение приглушилось.

Щелкнул другим – и ряд мощных прожекторов озарил дно океана под ними.

Дно напоминало бальный зал. Оно простиралось до самого края светового пятна – где-то футов на двадцать, – прежде чем пропасть под сплошным занавесом тьмы. Искусственное освещение, даже такое мощное, не могло пронзить этот занавес. Морской снег продолжал идти – все сыпался и сыпался сверху, за одной дремотной волной шла другая. Мертвая зима на дне мира.

Сердце Люка глухо стучало в висках. Он положил руку на окно. Огромная масса моря давила на подушечки пальцев. Он представил, как в его отражении образуются трещины, похожие на паучьи лапки, а затем вода просачивается сквозь них, безболезненно отрезая ему руки; потом окно вдавится внутрь, а потолок рухнет, сплющив его еще до того, как Бог услышит первое слово его молитвы.

– Мы наблюдаем за ней отсюда, – произнес Клэйтон. – Возможно, и она тоже послеживает за нами.

Тут же, словно по команде, в поле зрения Люка вплыла амброзия – целый лист этого вещества, сплошной, без изъяна. Он дрейфовал по дну океана, напоминая Люку ската. Свернувшись кольцом, субстанция игриво покатилась по дну, как брошенный хулахуп.

У Люка возникло странное чувство, будто его дразнят. Он ощущал себя рыбкой, мимо которой проплывает приманка. Какой-то хитрый рыбак заставлял ее плясать и покачиваться так заманчиво, в надежде, что рыбка бросится на нее и неосторожно клюнет… а потом что?

– Интересное зрелище, да? – спросил Клэйтон.

На краю освещенной зоны, где свет уже становился зернистым, Люку примерещились какие-то быстро двигающиеся силуэты. Что-то было там – в тех местах, куда прожекторы не доставали; он мог поклясться в этом. Странные фигуры сливались, толкаемые друг к другу спазмами яростного движения. Они казались такими большими, что тьма едва вмещала их. Еще один такой спазм – и что-то огромное и неясное рванется вперед, летя на «Триест», и…

Люк вздрогнул.

Ничего там не было. Только дрейфовал по водам мертвый снег. А стена тьмы была все так же непроницаема.

– Как идет добыча амброзии? Много уже поймал? – спросил Люк у брата. «Разрешает ли эта штука себя ловить?» – присовокупил он в мыслях еще один вопрос, но озвучить его не решился.

– Нам больше не нужно ее добывать, – заявил Клэйтон.

– Выходит, ее запас уже достаточный?

– О, амброзии никогда не бывает достаточно, Лукас.

– Тогда почему тебе не нужно ее ловить?

– Потому что она сама поступает к нам. – Он снова включил свет. Люк увидел, как Эл подошла к двери с надписью «ЛУ». У нее было отрешенное, нечитаемое выражение лица – как у человека, погруженного в чудесный, всепоглощающий сон.

– Эл? – окликнул ее Люк.

Выражение ее лица не изменилось. Женщина зачарованно провела пальцем по краю шлюза, словно лаская.

Пчелка коротко гавкнула. Туман в глазах Эл рассеялся.

– Простите. Что-то я задумалась, – сказала она смущенно. – Это лаборатория Уэстлейка, так ведь?

– Ну да. – Клэйтон нетерпеливо помахал рукой. – Лучше туда не подходить.

Эл послушно отошла. Она ухмылялась и потирала затылок, как если бы ее поймали за чем-то постыдным. Люк исподтишка наблюдал за ней, чуть встревоженный отрешенным выражением ее лица. Как-то так же отсутствующе выглядят глаза животных после того, как им вкололи пентобарбитал. Пчелка подошла к Эл и с любопытством обнюхала карман брюк. Эл достала половинку протеинового батончика, отломила кусочек и бросила собаке. Поймав подачку на лету, Пчелка довольно зачавкала.

Из другой части станции донесся глухой, монотонный стук.

– Это доктор Той буянит? – спросила Эл.

Клэйтон пожал плечами.

– Кто, как не он?

– Как думаешь, он опасен, док? Если он пытается пробить дыру в стене, нам лучше ему помешать, и поскорее.

– Он застолбил феодальное владение, лейтенант, – загадочно выразился Клэйтон. – Его вотчина теперь – карантин для животных. Он мне не мешает, и я не вижу причин мешать ему. Как видите, «Триест» до сих пор цел. Значит, никаких дыр в стенах нет.

– Но чем он тогда занимается там? – поинтересовался Люк.

– Наукой, я полагаю, – сказал Клэйтон, повернувшись к нему. – Больше тут заниматься, собственно, нечем.

Взгляд Люка переместился от Клэя к люку с надписью «ЛУ», и вдруг его осенило. ЛУ – это же «лаборатория Уэстлейка». Соответственно, ЛТ – лаборатория Тоя, ЛН – лаборатория Нельсона. У каждого свой рабочий кабинет. Люк мог видеть лабораторию доктора Тоя через смотровое окошко – аккуратную и пустую. Он мог даже видеть лабораторию Клэйтона.

Но окошко рабочей зоны Уэстлейка было зашпаклевано густой черной жижей. И за этим зачерненным глазком раздавалось странное гудение.

– Кто-нибудь был в лаборатории Уэстлейка с тех пор, как?.. – уточнил Люк.

Брат покачал головой.

– Она заперта. Только Уэстлейк знал пароль для входа туда.

– Может, связаться с поверхностью и попросить их открыть нам ее? – спросил Люк, критически оглядывая слой черной замазки.

– Мне это кажется неразумным шагом. – Клэйтон еле заметно поморщился. – Уэстлейк работал с… весьма токсичными химическими соединениями. Открыв его секцию, мы можем подвергнуть наши жизни серьезной опасности. Но пока этот шлюз герметичен, нам ничего не грозит. – Клэйтон самодовольно сложил руки, улыбаясь Люку и Эл. Улыбки всегда плохо смотрелись на его лице: слишком часто казалось, что он скалится. Люк заметил, что брат выглядит измученным. Измождение нарисовало темные круги под его глазами.

Что-то плохое случилось со всеми, кто был здесь. И это все еще происходит. Но что?

Точное определение не шло Люку на ум. Все обстоятельства инцидента покрывал мрак. Неизвестность угрожающе разрасталась, накапливая вес.

– Так зачем ты сюда спустился? – ледяным тоном осведомился Клэйтон. – Из всех, кого они могли приволочь… почему именно ты?

– Ты плохо слушал меня? Я же говорил: мне позвонили люди из правительства. Не я, а они решили, что мне нужно… («…прийти домой, ведь я вам нужен», мелькнула зловещая непрошеная мысль) …как-то наладить контакт с тобой. Решили, что я здесь понадоблюсь.

– Могу тебя заверить: ты здесь не нужен, – просто сказал Клэйтон.

Волна гнева накрыла Люка. Новый островок всплыл из водоворота памяти: младший брат стучится в дверь подвального убежища старшего брата, держа небольшой подарок для труженика науки – стакан шоколадного молока. Все, что ему нужно взамен, – узреть хотя бы маленький проблеск Клэйтоновых чудес; но лучше бы, конечно, услышать от Клэя: «Знаешь, брательник, мне тут помощь кое-какая требуется». Но дверь приоткрывается лишь на пяток сантиметров. Подношение торопливо выхвачено – и вот она снова закрыта.

Могу тебя заверить: ты здесь не нужен.

Люк был в ярости из-за того, что брат все еще так скверно с ним обращается. Эта ярость выкристаллизовалась в гнев на самого себя: почему презрение Клэйтона – реакция вполне предсказуемая – все еще ранит его? Он здесь не ради своего дерьмового брата. Он здесь ради людей в реальном мире – тех, у кого есть человеческие чувства; тех, кому требуется помощь, которую Клэйтон, вероятно, сумеет предоставить.

– Ты давно уже сам не знаешь, что тебе нужно, Клэй, – сказал Люк. – Ты когда-нибудь задумывался о том, что можешь быть по уши в дерьме? О нет, только не легенда Клэйтон Нельсон. Не Миляга Клэй с обложек дурацких научно-популярных журнальчиков, продающихся в газетных киосках по всей стране…

И тут перед глазами у Люка померкло. Пол лаборатории пошатнулся, и свет, прежде тусклый, показался нестерпимо ярким, бьющим по глазам.

– Эй, только без ссор. Ты валишься с ног, Люк, – сказала ему Эл. – Тебе бы поспать.

А когда он в последний раз спал? Целую вечность назад. Он держался лишь на страхе и адреналине, но теперь усталость обрушилась на него ударом молота. Вся эта их грызня, эта битва «Нельсон-против-Нельсона» длиною в его жизнь, и впрямь могла подождать.

– Ну да, да. Часок-другой точно не помешает, – бросил он. – Так, перезарядочка…

Эл взяла его за руку – ее хватка оказалась сильной и успокаивающей.

– Я отведу тебя туда, где ты сможешь отдохнуть.

Люк подхватил свою сумку. Клэйтон смотрел в гробовом молчании, как Эл ведет брата по проходу, помеченному «Д-2». Пчелка трусила за ними, настороженно поводя головой из стороны в сторону.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Люк у Элис. Они пробыли на станции всего несколько часов, но, превеликий Боже, ему казалось, что прошло гораздо больше времени.

– Нормально, справляюсь. – Но Люк отчетливо различал усталость в ее голосе.

«Надо бежать отсюда, – подумал он. – Спасаться. Проваливать из этой дыры».

«Не будь червяком, Лукас, – заговорила его мать из дальних покоев мозга. – От себя не убежишь. Ты что, боишься? Ты, получается, трус?»

Они подошли к шлюзу, ведущему в тесную каюту. Там Люк увидел койку, стопку журналов, ворох грязной одежды. Пчелка обнюхала матрас, недоверчиво фыркнула и устало свернулась калачиком на полу.

– Это каюта доктора Уэстлейка, – сообщила Элис. – Тебя устроит?

Почему бы и нет? Хозяин этой койки теперь лежит в морге.

– Да, – буркнул он, подавляя отвращение. – Спасибо.

– Поспи. Потом мы соберемся с мыслями и разберемся во всем.

Люк отбросил свою сумку и сел на койку. Пчелка, поставив лапы ему на колени, ткнула Люка влажным носом в лицо, попробовала забраться к нему на матрас. Он согнал ее. Пчелка ушла неохотно, с мягким собачьим укором поглядывая на него влажными глазенками.

Пол под койкой был усыпан какими-то записями Уэстлейка. На одной из стопок бумаг покоился ноутбук. Серебристый корпус перепачкала липкая темная жижа. Люк поскреб ногтем; слой отошел, выстрелив вверх длинным черным завитком. Эта штука напомнила Люку не до конца застывший карамельный сироп на яблоке. Вязкая такая зараза: укусишь не с того конца – и можешь попрощаться со всеми дорогостоящими пломбами.

Он понюхал субстанцию. Пахло скверно. Как-то так могла пахнуть высохшая лужица тухлой мясной водицы, смешавшаяся с забродившим мандариновым соком на самом дне уличной мусорки.

Слова Клэйтона, сказанные ранее, снова пришли на ум: Уэстлейк работал с весьма токсичными химическими соединениями…

Люк открыл ноутбук Уэстлейка. Файлы были сгруппированы в нижнем левом углу рабочего стола. Возя пальцем по тачпаду, Люк растащил их, подцепляя курсором.

Всего три аудиофайла: Контакт 1, Контакт 2, Контакт 3.

Любопытство взяло верх над усталостью. Он дважды кликнул по первому файлу.

Сначала Люк услышал жужжание. Низкое и надтреснутое, похожее на тарахтение неисправного сервомотора. Даже не одного, а целой сотни.

Потом прорезался голос – судя по громкости, запись шла вплотную к микрофону.

– Эксперимент первый. Среда, тринадцатое августа, семнадцать часов тринадцать минут. – Голос Уэстлейка. Заунывный, слегка гнусавый. Голос мертвого человека. – Только прошлой ночью заметил это. Прошлой ночью? Кажется да, да-да – время имеет свойство утекать сквозь пальцы здесь, внизу. Заметил это в стене… заметил, как оно проедает ее, можно сказать. За ящиком с оборудованием. Вот почему я так долго ходил мимо этого.

Еще немного приглушенного «ж-ж-ж». Уэстлейк тяжело дышал в микрофон.

– Гм… дыра. Это лучшее описание феномена, хотя и неточное. Дыра, в конце концов, это… пустота, да? А мой… мой феномен насчитывает примерно два дюйма в диаметре. Я бы провел точные измерения, но не уверен, стоит ли подходить слишком близко. Я испытываю определенное беспокойство рядом с этим…

«Дыра? – подумал Люк. – В стене станции? Не может быть. Безумие».

– Поверхность черная, переливчатая. Я не могу понять, это просто лежит на стене? Или же внешнее воздействие – что-то вне станции, в воде – сумело проесть себе путь? Ну, если верна вторая догадка, вторжение не нарушило структурную целостность «Триеста». Иначе эту запись было бы некому делать. Похоже, что дыра постепенно растет.

Посторонние шумы: щелчки, какое-то жужжание.

– Пчел дыра не беспокоит. Ну, вообще-то, они даже проявляют интерес к ней. Они все слетаются к тому краю своего контейнера, что обращен к феномену, и время от времени бьются телами о стекло. Другие подопытные – мои ящерицы – проявляют противоположную реакцию: они стремятся отползти как можно дальше от него. Я закрыл дыру несколькими полосками изоленты. Не стал предупреждать Нельсона и Тоя. Они заняты своими делами, и – это прозвучит глупо и, несомненно, непрофессионально – я не хочу, чтобы они мешались. Особенно Клэйтон. Если он узнает, то сразу начнет выказывать эти свои диктаторские замашки. – Голос Уэстлейка изменился. Он стал суровее, одержимее. – Но это мое личное маленькое открытие. Это… мое. Я нашел.

На какое-то время воцарилась глубокая тишина, прерываемая лишь вдохами-выдохами. Затем Уэстлейк продолжил:

– Ха, да вы только послушайте меня. Жадный карапуз прячет пакетик с конфетками. Боже, если бы меня мог слышать комитет по этике! Думаю, они бы все…

Голос Уэстлейка затих. Его дыхание стало тяжелее.

– А это вот… это слышно? Микрофон это улавливает?

Люк напряг слух. Ничего, кроме слабого жужжания и прерывистого дыхания доктора.

– Звуки, идущие от феномена. Я слышу их… я чувствую их. Мурашки по коже. Как это странно. – Пауза. – Вот, слышно же? Слышно?

Щелк.

Запись внезапно закончилась.

Заинтригованный, с учащенно колотящимся сердцем, Люк открыл следующее аудио.

– Эксперимент второй. – Снова жужжание. Теперь намного громче. – Дыра выросла вдвое. Феномен непрестанно вгрызается в стену. Пчелы – вы ведь их слышите? – буквально одержимы им. Я выпустил одну вчера, и она полетела прямо к дыре. Но резко отвернула и села на стену в футе над ней. Предприняла несколько попыток приблизиться к феномену, но так и не набралась смелости. Улучил момент подхватить ее, хотел вернуть к сородичам, и эта маленькая зараза ужалила меня! Это были самые послушные существа в моей работе – настолько ручные, что я почти мог убаюкать их. Ни разу меня не жалили без причины. Я… я убил ее. Растер ее в пасту между ладонями. Поддался сиюминутной ярости.

Жужжание ритмично поднималось и опадало.

– Остальные подопытные погибли. Все ящерицы мертвы. Они без проблем добрались сюда и хорошо приспособились к новой среде обитания. Но вчера я проснулся – последние несколько ночей я сплю в лаборатории – и обнаружил, что все они неподвижны. Их тела окоченели, странно побелели. Им будто бы вкололи формалин. Никогда ничего подобного не видел. Полагаю, некий новый стресс сгубил их. Но пчелы приумножаются и процветают.

Люк услышал, как Уэстлейк что-то ищет. После резкого щелчка его голос стал громче, звучание аудио заметно улучшилось.

– Подключил микрофон. Проверка, проверка. Так, все хорошо. Микрофон работает от длинного шнура. Я сейчас попробую… попробую погрузить его в дыру. Звучит абсурдно, да? Как я могу просунуть микрофон в дыру, проеденную в стене глубоководной станции? Даже если бы я смог это сделать – куда бы он попал? На этот вопрос я пока не могу ответить.

Шорох. Микрофон елозил о ткань одежды Уэстлейка, как предположил Люк.

– Я прикрепил микрофон к металлическому выдвижному стержню. Погружу в дыру с безопасного расстояния. Объективно говоря, эта дыра… меня тревожит. Она, сказал бы я, оказывает некое… притяжение. Не столько на тело, сколько на разум. Могу сравнить это только с ощущением какого-то, э-э-э, когтя, я полагаю… вонзившегося прямо в мозг.

Снова шум: микрофон, прикрепленный к шесту, стукнулся о пол лаборатории.

– Осторожно… осторожно.

Корпус микрофона заунывно проскрежетал по стене. Люк мог даже назвать точный момент, когда тот проскользнул в отверстие: нахлынула череда резонансных помех, будто микрофон опустили в бурлящий бассейн. Но голос Уэстлейка оставался четким.

– Он внутри! Включаю параллельный аудиоканал, чтобы комментировать ход опыта. И мой голос, и все, что улавливает микрофон, должно звучать на записи разборчиво.

Очень долгое время ничего не было слышно. Только жидкость переливчато булькала, пока микрофон погружался в среду внутри загадочной «дыры».

Потом что-то стукнуло – будто бы вдалеке, породив гулкое эхо.

– Эй, там! – крикнул Уэстлейк – и сразу после этого укоризненно цыкнул зубом, будто устыдившись своего предположения, что кто-то мог ему ответить.

Стук повторился. Раз, и еще раз. В нем прослеживался ритм, равномерный и осторожный. И что-то в нем было осознанное. Люк не мог сказать, в чем причина подобного впечатления, но оно у него сложилось. Тело покрылось липким потом, как бывает в начале гриппа, перед подъемом температуры.

Стук. Отдаленный, но настойчивый. Снова и снова.

– Там кто-нибудь есть?

Тук.

– Кто это?

Люк чуть не рассмеялся над нелепостью вопроса Уэстлейка, но испуганный трепет в голосе мужчины остановил этот порыв. Тишина была густой, как мед.

Затем: тук.

– Хорошо. Так. Давайте попробуем вот что. Когда я задам вопрос, вы, с той стороны, можете ответить стуком. Один сигнал – «да», два – «нет». Пойдет?

Тук.

– Вы что, меня понимаете?

Тук.

– Ух ты. Хорошо. Очень хорошо! – Судя по голосу, Уэстлейк был взволнован и возбужден. – Вы прибыли из космоса?

Тук-тук.

– Значит, вы с этой планеты, так?

Тук-тук.

Озадаченное молчание.

– Вы дружелюбны?

Нет ответа.

– Вы понимаете, что такое «дружелюбие»?

Тук.

– Сколько вас там? Стукните один раз, если вы один. Стукните дважды, если больше одного.

Тук-тук.

– Вы пришли с миром?

Нет ответа.

– Вы пришли поделиться с нами информацией? Помочь?

Тук.

– Вы знаете, что с нами происходит? О болезни, против которой мы пришли искать средство?

Тук.

– Вы можете нам помочь?

Долгая пауза.

– Знаете ли вы, что это такое – вещество, которое мы здесь будем изучать?

Снова тишина. Легкий звук воды, обтекающей микрофон.

Когда Уэстлейк снова заговорил, его голос был напряженным.

– Вы же не желаете нам зла, да?

Звуки из жидкости. Шуршание и шелест.

Тук-тук.

«Что, черт возьми, это значит? – спросил себя Лукас. – “Нет, мы не желаем вам зла”? Или “Нет, мы желаем вам зла”?»

– Я спрошу еще раз, – раздался голос Уэстлейка. – Вы можете нам помочь? Мы… мы можем вымереть. Наш вид. Вы понимаете? Вы можете…

Скрежет. Визг обратной связи.

– Господи Иисусе…

Тук.

Холод страха ожег Люку макушку. Он был уверен, что стоит на пороге чего-то непомерно ужасного. Сейчас ему будет явлена какая-то истина, что абсолютно неведома для миллионов ныне живущих людей – равно как и для миллиардов тех, кто жил до этого. Люк сгорал от желания швырнуть ноутбук в стену, чтоб тот разбился вдребезги. Но он не мог так поступить.

С колотящимся сердцем он открыл третий и последний файл.

– Эксперимент номер… э-э-э… какая разница. День… тоже неважен. Время… тоже неважно.

Жужжание звучало теперь невероятно громко. Зато голос Уэстлейка доносился будто из тумана.

– Феномен съел микрофон. Съел? Есть ли лучшее слово, чем это? Что-то определенно выдернуло его через дыру – так что да, съел. Это произошло так быстро. Мне повезло, что я спас ноутбук.

Сосущий звук, совсем близко. Быстрое чмок-чмок-чмок. Влажный хлопок. Уэстлейк… он что, сосал большой палец? Как младенец?

– Никаких дальнейших контактов. Не в том порядке, что был установлен мной ранее, я бы сказал. Но дыра увеличилась. Очень сильно, стоит признать. Пчелы теперь постоянно встревожены. И я… я слышу что-то. Иногда это звук рвущейся ткани. Иногда что-то, что я не могу классифицировать. Жужжание мух… оно звучит совсем не так, как жужжание пчел, как-то ниже, и не только по регистру: это жужжание низменного порядка жизни. Глупых, безмозглых, колонизирующих дерьмо мух. Иногда также слышен стук молотка и скрежет механизмов. Как, черт возьми, это возможно? И… и смех? Да, я тоже, кажется, это слышал. Детский смех. Если бы это не было абсурдно, я бы сказал вам, что это смех моей собственной дочери, Ханны.

Уэстлейк издал мучительный смешок.

– Это безумие, конечно. Трудно что-либо разобрать из-за пчел. Я давно не выходил из лаборатории. Нельсон и Той только мешаются. Они не поймут. Их разум слишком скуп на фокусы. Слишком буквален. – Голос Уэстлейка стал ломким. Люк живо мог представить его сгорбленным в своей лаборатории – этакого гнома-жадину в настороженной позе, чахнущего над своей темной тайной. – И я не хочу, чтобы они знали про мое открытие. Потому что… потому что оно мое, и точка. – Еще немного «чмок-чмок». Люк представил себе большой палец Уэстлейка, рассосанный до розового воспаления. – Я должен отметить следующее. Не так давно, когда я смотрел на дыру – ох и приковала она мое внимание, скажу я вам, – я заметил, что она изменилась. Она стала… непрозрачной? Да, пожалуй, это слово подходит. Как разбавленное водой молоко. За ней… или в ней… я увидел формы. Неясные… но прекрасные. Как порхание черных крыл. Огромный простор – и сплошь заполнен этим причудливым движением. – Тон ученого был неприятен Люку: напоминал интонации Элис после того, как ее застали за разглядыванием двери в лабораторию Уэстлейка.

– Что бы это ни было – то, что я открыл, – с этим можно общаться, я уверен. С ним можно наладить контакт. Его можно вразумить. Мы можем рассчитывать на помощь. Я не чувствую от него ненависти. Только любопытство…

Любопытство. Слово застряло в мозгу Люка. Каким-то образом оно показалось даже более пугающим, чем слово ненависть.

– Это моя последняя запись. Я буду отмечать дальнейший прогресс в своих журналах. Я уверен: существо в дыре полезно. Если оно продуцирует амброзию, то может рассказать нам, как использовать ее удивительную силу. Верю в эту возможность и приложу все силы к тому, чтобы наш контакт прошел плодотворно.

Щелчок.

Собственные напряженные руки казались Люку твердыми, как мрамор. Потребовались немалые усилия, чтобы заставить мышцы расслабиться.

Стоило рассмотреть вероятность того, что описанное Уэстлейком – галлюцинация или выдумка. Что Уэстлейк подхватил злокачественную морскую болезнь или новую загадочную форму «амни». Если записи что-то и иллюстрировали, то только безумие ученого, вообразившего себе невесть что. Доктор изолировался в лаборатории, как умирающий медведь – в сумраке берлоги. Раб фантастических видений, Уэстлейк прискорбно заблуждался, видя «дыры» там, где никаких дыр быть в принципе не могло.

Что в его записи можно верифицировать? Жужжание пчел. Какое-то царапанье, шорохи и скрежет. Отвечать на собственные вопросы постукиванием доктор мог и сам. А помехи и отзвуки эха, наводящие на мысль о том, что микрофон опустили в воду… черт, да обычный стакан с водой даст такой же эффект!

Смущенный, Люк лег. Он ужасно устал. Организм готов был отключиться сам, если его хозяин не желает расслабиться. Нужно немного отдохнуть, а потом отдать ноутбук Уэстлейка Клэйтону и Эл. Пусть прослушают записи и решат, как быть.

Но оказалось, что, даже чувствуя себя подыхающим от усталости, можно испытывать те еще проблемы со сном. «Если верно утверждение, что неспокойный сон преследует тех, чья совесть не безупречна, то Красной Шапочке стоит уделить много внимания своим мыслям и поступкам, – пришла в голову Люку непрошеная бредовая мысль. – Как в отношении мира, так и в отношении себя самой. Сложно сказать, с чего начать в первую очередь… А вот у Серого Волка никогда не наблюдалось нарушений сна: засыпает моментально и спит крепко. Единственное, что его тяготит, – ранние подъемы, в остальном же он безмятежен. Безупречно честное животное…»

Волчья голова, нарисованная его фантазией – правда, какая-то недостоверная, гораздо больше похожая на беззлобную морду Пчелки, – оплыла и превратилась в лучащееся хитрой безмятежностью лицо Клэйтона. Потом из физиономии старшего брата проступили милые сердцу черты Захарии. Его мальчик смеялся. Есть ли на свете что-нибудь прекраснее детского смеха?.. Не такого смеха, конечно. Этот смех настораживал – слишком взрослый и жесткий, угрожающий. Захария буквально захлебывался от смеха, его личико становилось все краснее и краснее… того же оттенка, что и тогда, когда он кричал, застигнутый сколопендрой. Он потешался над отцом, ржал до колик.

Ха-ха! Они не отпустят тебя, папочка! Они никогда-никогда не отпустят тебя!..

Люку снилось, что он вернулся домой, в Айова-Сити, и сидит за кухонным столом. Льющиеся в окно над раковиной солнечные лучи пощипывали руки. Через открытую дверь доносились радостные вопли детей, играющих где-то вдалеке.

Захария сидел на своем высоком стульчике. Свет играл на его пушистых волосиках.

– Как дела, малыш? – улыбнулся Люк. – Как дела, Зак-Здоровяк?

Зак улыбнулся. У него уже прорезались молочные зубы – округлые, похожие на мягкий бледный сыр. Он до сих пор пах как новорожденный. Люк прижал нос к голове сына, чтобы вдохнуть этот фантастический аромат.

– А-а-а… Мама, – сказал Зак, гордо вздернув подбородок.

– Нет, малыш. Па-па. Давай, скажи. Я па-па.

– А-а-а… Мама!

Сын уже месяц как умел говорить «мама», «мять» (мяч) и даже «киса». Но ни разу не сказал «папа». «Гага», «тата» и «баба» – о да, эти слова он шпарил беззаботно. Но не «папа». Нет.

Он схватил сына за руки.

– Папа, Зак. Скажи «папа».

– Тата.

Руки Люка сжались.

– Папа.

– А-а-а-а-а…

– Папа. Скажи это, парень. Скажи это, черт возьми. «Па-а-а-па-а-а».

Люк сжал слишком сильно – сын в его хватке задергался.

– А-а-а-а-а-а! Ваваа-а-а!

На глаза Зака навернулись слезы – Люк так сильно сжал его пальцы, что они побелели, а потом начали сочиться кровью.

Люк подошел к холодильнику, что-то фальшиво насвистывая.

– Малыш проголодался, так? Заки хочет кушать?

Он достал из шкафа миску – любимую миску Зака, с изображением щенка на донышке. Открыл холодильник. Зак знай себе плакал – слезы катились по его лицу, заливая слюнявчик. Люк рылся среди баночек и бутылочек, по-прежнему насвистывая. Он коснулся одной из них и с удивлением обнаружил, что она теплая. С чего это вдруг в холодильнике что-то теплое?

Пришлось поддеть крышку ногтями и поковыряться в банке. Ощущение было такое, словно он сдирает огромную корку. Не глядя, Люк плеснул содержимое в миску со щенком, заливая ухмыляющуюся мордочку… чем-то, что бы это ни было.

От миски исходил странный жар, как будто она только что побывала в микроволновке. Он схватил ложку и сел рядом с сыном. Слезы Захарии высохли, и мальчик уставился на миску. Судя по выражению его лица, сын чувствовал голод пополам с отвращением.

– Ну как, малыш? Немного вкусняшек для нашего непоседы Зака.

Люк опустил ложку в миску, и раздался блевотный хлюпающий звук, словно гнилые водоросли гребешь. Он поднес ложку ко рту Зака. В глазах сына отразилось содержимое… колеблющаяся масса напомнила Люку тлеющие в костре угли.

Зак завизжал – с нотками безнадежности. Люк резко сунул ложку ему в рот, заставляя ребенка замолчать.

– Прошу, просто ешь! – Лишь бы не слышать этих проклятых воплей…

Глаза Зака расширились. В огромных зрачках, казалось, тонет весь дневной свет. Он пытался съесть то, что пихал ему в рот Люк. Губы дрожали в тщетной попытке выплюнуть это. Но желудок непроизвольно сжался, Зак сглотнул, а снова открыв рот – закричал.

Но не от боли. От голода.

– Вкусно, Заки? Вкусненько? Открывай рот пошире, сейчас залетит самолетик!

Ложка погрузилась в миску и несколько раз зачерпнула, отправляя содержимое прямо в рот кричащему Заку. Губы мальчика заблестели, стали липкими.

– Малыш проголодался, да? М-м-м-м, ням-ням-ням.

Сын сглотнул и снова открыл рот, крича еще громче, еще отчаяннее.

В груди у Люка шевельнулось смутное беспокойство. Звуки и запахи вокруг, раньше успокаивавшие, изменились. Сладкий аромат сирени на заднем дворе сменился зловонием из открытой канализации, налетающим с подветренной стороны. Детишки на улице не играли беззаботно, а пронзительно вопили, словно за ними гнались чудовища, желающие разорвать их на части. Но Люк продолжал кормить Зака. Как ни странно, миска, похоже, не пустела.

Живот сына под синим комбинезоном надулся. Зак заголосил громче и требовательнее. Его рот разошелся, часть плоти отошла, напоминая отверстие рыбы-присоски.

«Карп, – подумал Люк с отстраненным ужасом. – Его рот раскрывается, как у карпа».

Новый рот Захарии от громких воплей затрепетал, как флаг на ветру.

Люк попытался оторвать взгляд от своей тарелки, чтобы посмотреть, чем таким кормит любимого сына. Они всегда тщательно проверяли каждый кусочек, и Эбби часами торчала в супермаркете, читая мелкий шрифт на этикетках баночек детского питания, даже когда покупала натуральные продукты фирмы «Бэби Буллет». Мучительно медленно Люк сумел повернуть шею, мелко подергивая головой, – и него перехватило дыхание.

«О-о-о-о, – только и звучало в его мозгу. Мысли прыгали, как камешек по озерной глади. – О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о».

Миска была полна амброзии. Ее там уже почти не осталось – только несколько комков, прилипших к стенкам.

Мордочки щенка тоже не было. Она стерлась. Сохранилось только коричневатое пятно, выглядевшее так, будто амброзия съела зверька.

«Не давай ему больше ни капли. Немедленно выбрось миску. Засунь палец ему в рот, пусть вытошнит столько, сколько сможет. Отвези его в больницу, попроси промыть желудок. Избавь его от этого, Люк, избавь, ради бога!»

Но, как обычно и бывает в кошмарах, он поскреб по стенкам миски, собирая остатки амброзии в аккуратную ложечку. Она лежала в ней, похожая на опухоль, и чуть вздымалась, как будто дышала.

Захария принялся невнятно всхлипывать; заерзал на детском стульчике, елозя раздутым животом по перекладине.

– Папа! – взвизгнул он так, словно гвоздь выдергивали из деревяшки под палящим солнцем. – Папа! Па-а-а-а-а-а-а-а-па-а-а-а-а-а-а-а!

– Чш-ш-щ, – сказал Люк. – Ешь сколько хочешь. Ты никогда не наешься.

Люк сунул ложку сыну в рот; Зак торжествующе обхватил ее губами, высасывая все до последней капли, и уставился на отца с диким, не по-детски осмысленным выражением. Застарелая ненависть светилась в его мертвых серых глазах.

Он снова открыл рот и закричал, заревел, завопил.

– Больше у меня нет, – сообщил Люк, поднимая уже полностью растаявшую миску. Липкая масса стекала по его пальцам, проникая в плоть и слегка обжигая.

Зак в ответ лишь завопил – безумно, душераздирающе, во всю мощь легких. Странный новый рот малыша растягивался все шире и шире…

И там, во рту сына, Люк заметил нечто.

О господи. Господь милосердный, о нет…

Изо рта Захарии на Люка уставилось не меньше десятка глаз. Укрывшись в мягкой розовой плоти нёба и горла, они холодно, оценивающе, не мигая смотрели на Люка.

«У всех разные взгляды, сын мой, – сказала ему мама. – Очень разные, да, Лукас, но очень приятные. Тебе надо просто дать им волю. Как я говорила, я бы с радостью сделала это для глупыша Брюстера Голта. Дай им посмотреть мир…»

Глаза, десяток маслянисто поблескивающих глаз во рту Зака – все моргнули в унисон. Раздалось мерзкое чавканье – опухоль на мгновение сошлась, как края свежей раны.

Люк взял сына на руки. Тело Зака обмякло. Он жадно вбирал воздух, щеки втянулись. Он кричал и кричал своим рыбьим ртом-присоской, обдавая зловонием лицо отца, буравя его злобными глазами-пастями. Люк укачивал Захарию – он так делал каждую ночь с самого его рождения.

– Тише, малыш. Тише, тише. Спи, моя радость, усни…

Порой, когда Заку требовалось поспать, Люк сам закрывал ему глаза – осторожно опускал веки и слегка надавливал кончиками пальцев. Так он поступил и сейчас. Веки Зака напряглись, мышцы под пальцами задрожали, как рой мух под пищевой пленкой. Тогда Люк надавил чуть сильнее.

– Не открывай глаз, мой прекрасный малыш. Прошу…

Крики Зака только усилились. Глаза у него во рту бешено вращались в оборудованных мясных «карманах». На подбородке, щеках и лбу мальчика вздулись красные пульсирующие кисты. Люк знал, что скоро там тоже появятся глаза.

Люк чуть-чуть пощупал настоящие глаза Зака. Серая жидкость, похожая на клей для моделирования, растеклась меж веками.

– Чш-ш-ш, тихо. Спи. Что ты хочешь увидеть? Ничего хорошего.

На лице сына в десятке мест появились новые глаза, и все они смотрели на Люка с ненавистью.

Он надавил сильнее – пальцы вошли в глазницы до второй фаланги – и уперся в комки плоти. Они напоминали слипшуюся мамину кашу. Люк не понял точно, что и где зашипело. Вонючая мерзкая жижа цвета расплавленного свинца, пузырясь, потекла из глазниц Захарии.

Люк давил, пока перепонки между пальцами не коснулись переносицы сына. Тело Зака не оказывало ни малейшего сопротивления. Кончики пальцев Люка прошли сквозь извилины мозга Зака, как сквозь мандарин, и коснулись внутренней стенки черепа.

– Скоро все закончится, – прошептал он, надеясь, что сын услышит. – Мне так жаль…

Киста на макушке Зака зловеще запульсировала, словно готовилась что-то исторгнуть.

Люк с отстраненным ужасом смотрел, как кожа на голове его сына лопается, образуя борозду без единой капли крови. Что-то протолкнулось сквозь истлевшую плоть – мерзкое, колючее, покрытое белыми комками…

…и повернулось к Люку. И уставилось на него с жестоким любопытством и яростью.

Люк пытался выбраться из сна, словно из шахты. Липкая паутина кошмара не желала отпускать разум. Он слышал, как где-то кричит Захария, а сон все никак не кончался. Люк потянулся к потерянному сыну, но пальцы ухватили лишь воздух.

Разум Люка действовал отдельно от чувств, как часто бывает в кошмарах. Он моргнул и огляделся по сторонам. Каюта Уэстлейка.

Шлюз был приоткрыт. Чуть-чуть, но приоткрыт.

И за край двери цеплялись четыре маленьких отростка.

Детские пальцы.

Люк увидел их – ненадолго. Они соскользнули.

Затем в тоннеле раздались торопливые, неловкие шаги.

Имя сына сорвалось с губ, прежде чем Люк смог сдержаться.

– Зак?

По тоннелю разнесся смех. Его звук делался все слабее – вот-вот исчезнет. Люк скатился с койки и выглянул в проем.

– Зак?

Полутемный переход ответил смехом, игристым, как шампанское, – смехом Зака. Так он смеялся, когда Люк подхватывал его под мышки и подбрасывал в воздух, а потом ловко ловил. «Этого не может быть, – пропищал голос в голове Люка. – Твоего сына здесь нет. Ты знаешь это, Люк. Сердцем и разумом».

Нет. Он вовсе не был уверен. В том-то и дело, что Зак был везде. Повсюду. Это терзало Люка изнутри.

Ни секунды не размышляя, он последовал за смехом.

Тоннель словно бы вздымался и опадал, как пара огромных легких. Стены сжимались и разжимались… да нет, в этой иллюзии была повинна простая игра света. Люк без оглядки кинулся вперед, подстегиваемый волнением и тревогой. Он чувствовал, как ботинки вязнут в полу, как в какой-то странной металлотрясине; чувствовал, как засасывает его ноги. Тревога глодала его изнутри, и он сказал себе, что ничего такого не происходит. Шутки перевозбужденного разума, не более того. Вот смеха-то, ха-ха-ха. Ну спасибо тебе, мозг. Первоклассное у тебя чувство юмора, дружочек.

Он огляделся, пытаясь прийти в себя и сосредоточиться. Вдоль стены, как флейты на церковном органе, выступали трубы. Бронзовые изгибы поблескивали в полумраке. Из-за стен доносился ритмичный шум – звук моторов, безостановочно работающих на дне мира.

Впереди что-то шевельнулось в темноте.

– Кто там? – спросил Люк, вытягивая шею.

Никакого ответа, только влажное эхо его собственного голоса:

– …там… там… там…

Все стихло, и Люк услышал – во всяком случае, был уверен, что услышал, – тихое дыхание. Он окаменел в темноте тоннеля. Волоски на предплечьях встали дыбом. Но шелест не повторялся. Люк уже был готов списать это на проделки распаленного воображения – и на порожденную чудовищным давлением глубины гнетущую атмосферу, – как вдруг…

Прямо перед ним возникла фигура. Люк увидел пижаму. Очень уж знакомую пижаму. Захария обожал такие пижамные сорочки, как говорила Эбби («Зак, пора ложиться спать, надевай свою пижамную сорочку!»), – с полицейскими и пожарными машинами, символизирующими закон, порядок и защиту. Из рукавов и штанин торчали белеющие в полумраке маленькие ручки и ножки.

Лица Люк не увидел. Над горловиной было пусто и темно.

Пижама без головы повернулась, немного склонилась, как бы приглашая следовать за собой, – и побежала по переходу.

Люк повиновался. Пол жадно засасывал его ботинки, металл скользил по лодыжкам, пока ноги погружались в холодные морские глубины.

Мрак за спиной сгущался, тени становились все чернее и чернее.

Смех Захарии отразился от стен и разнесся вокруг Люка.

– Зак! Подожди, пожалуйста! Остановись!

Зак выскользнул из ближайшего поворота. Люк издал сдавленный крик.

Нет-нет-нет, только не это, пожалуйста, только не это…

Люк пытался бежать, но ботинки застревали в металле, и каждый шаг давался с трудом. Наконец он завернул за поворот и увидел, что уперся в тупик. Темнота была абсолютной – все равно что в ствол шахты смотреть.

На стене влажными буквами были выведены три слова. Люк подсознательно понял, что они написаны кровью.

Что-то потянуло его за рукав. Маленькая ручка, четыре маленьких пальчика вцепились в его комбинезон. Люк не хотел оборачиваться. Не хотел видеть сына без головы… или что-то пострашнее.

Он попытался отдернуть руку. Но его тянули настойчиво.

– Посмотри на меня, папочка, ПОСМОТРИ!

«Нет, – подумал Люк. – Я не хочу. Ты не мой сын».

– О, это я. Твой маленький Зак-Здоровяк. Я здесь, во плоти!

Это не был голос сына. Это был голос существа непредставимо древнего, ужасного и умудренного веками… Люка резко дернули за руку.

– ПОСМОТРИ НА МЕНЯ СЕЙЧАС ЖЕ, ПАСКУДА!

Люк выдернул руку, потерял равновесие, врезался головой в стену…

…и рухнул на пол тоннеля. Вспыхнул верхний свет. В нескольких футах от него стояла Пчелка и смотрела добрыми собачьими глазами. Рукав намок от ее слюней.

Его сын исчез. Да его здесь, верно, и не было никогда. Как и тупика, и надписей кровью на стенах. Ему это просто приснилось. Ну конечно, приснилось! Он лишь думал, что очнулся от кошмара, но, как выяснилось, кошмар вовсе не закончился.

И все же он вышел из каюты Уэстлейка. Не просыпаясь, миновал шлюз и вышел в переход. Он что… гулял во сне? Жесть. Первый раз такое. Должно быть, Пчелка пошла за ним и разбудила, потянув за рукав.

Он ходил во сне! Возможно, Клэйтон отправлял сообщение на поверхность, будучи в таком же состоянии.

«На подводных лодках такое частенько бывает, – зазвучал в голове голос Эл. – Даже у тех, у кого раньше не было. Мозг малость фортеля выкидывает…»

– Спасибо, девочка, – сказал Люк собаке. – Сыграла в чертов будильник.

Пчелка запыхтела, как бы говоря: «Без проблем, босс. Я делаю свое дело».

Люк вернулся в каюту Уэстлейка… и услышал из главной лаборатории шум. Он пошел на звук, надеясь хоть с кем-то поговорить. Пчелка шла за ним след в след.

В лаборатории оказался Клэйтон. Он стоял, опустив голову над столом. Какой-то сбитый с толку. Как сказала бы мама, слегка потерянный. Выглядел так, словно проснулся от тычка носком ботинка в лицо.

– Ты в порядке? – спросил Люк.

– Что? – На лице Клэйтона быстро появилось обычное суровое выражение. – Да… а что такое?

– Клэй, мне только что приснился очень странный сон.

– Да, – сказал брат, – здесь сны порой особенно яркие. Просто невероятно.

Люк решил не продолжать – не рассказывать, что Захария во сне ел амброзию. В конце концов, когда Зак пропал, Клэйтон даже не позвонил. Брат, называется. Ни звонка, ни весточки хотя бы по электронной почте, ни-че-го. Полная тишина в эфире. Возможно, он не знал, что сказать… или, может, даже был не в курсе, что Зак пропал… или, что хуже (и вероятнее всего), ему было плевать. Он даже никогда не видел Зака. И Эбби, если на то пошло. Клэйтон проигнорировал приглашение и на свадьбу, и на первый день рождения Зака. Не прислал ни открыток, ни подарков. Хотя, в целом, чему удивляться? Люк считал, что все в порядке. Он предпочитал любить брата – блестящего ученого – издалека, подсознательно не желая, чтоб Клэйтон присутствовал в жизни его семьи.

– Клэйтон, как думаешь, может, неплохо свалить из глубин на какое-то время? Смотать удочки, всплыть, развеяться? – О лунатизме Люк тоже распространяться не собирался. Как и об аудиозаписях Уэстлейка. Рано пока. Он не хотел сталкиваться с глумливым презрением со стороны Клэйтона – по крайней мере, без поддержки Эл.

– Делай что хочешь, Лукас, – сказал брат. – Тебе тут вообще не место. Я подниматься не стану.

– Почему?

Но Люк уже знал ответ. «Триест» был обителью неизведанного, и безумный братец не собирался упускать шанс выпытать все секреты глубины.

– Ладно, – сказал он, меняя тему. – Где Элис?

– Задремала. – Клэйтон склонил голову набок. – А пока не хочешь ли посмотреть, что я обнаружил? Раз уж ты здесь?

Клэйтону явно не терпелось продемонстрировать Люку свое открытие. Но ребенок внутри Люка хотел показать старшему брату КПН, как говорила Эбби. Королевский Посыл Нафиг.

– Нет, Клэй, мне неинтересно. Скукота смертная, если честно.

– Но там есть на что глянуть. Будешь упираться?

«Задайся вопросом поважнее – хочу ли я на это смотреть…» – подумалось Люку. Он ведь уже видел, как изгаляется Клэйтон: например, у него была мышь с носом, свернутым на спину. У Люка при мысли о том, чем здесь, в темных пенатах, занимается брат, побежали мурашки. Но само собой, Люк должен был посмотреть. Если кто и был способен понять, как пользоваться амброзией, так это брат.

С другого конца судна донесся голос Элис. Женщина была явно напугана.

– Люк? – позвала она. – Эй, Люк!

– Поторопись, – сказал Клэйтон, увлекая Люка в лабораторию.

– Стой. А как же Эл?

Клэйтон покачал головой.

Люк заколебался. Клэй тем временем набирал код доступа на прикрепленной к стене клавиатуре.

– Только для семьи. У тебя восемь секунд, чтобы зайти внутрь, Лукас. Потом эта дверь автоматически закроется.

Люк не двинулся с места.

Восемь… семь…

Челюсть Клэя напряглась.

Шесть…

– Собака пойдет со мной, – заявил Люк.

– Никак нет. С собаками нельзя, – отрезал Клэйтон.

Теперь уже Люк кивнул брату. Он прекрасно знал, что именно Клэйтон хочет ему показать. Стал бы тот предлагать ему что-то другое?..

Голос Элис зазвучал ближе.

– Люк?

Три… два…

– Ладно. Заходите оба, – рявкнул Клэйтон, смягчаясь. – Быстрее.

Люк схватил Пчелку за ошейник. Она попятилась, сопротивляясь.

– В чем дело, девочка? Все же хорошо.

Правда? Все хорошо?

Люк поднял собаку на руки. Пчелка прижалась головой к его шее, как это делал Зак, прежде чем заснуть.

Один.

Замок зашипел, открываясь. Клэйтон накинул одеяло на крючок над иллюминатором, чтобы их нельзя было увидеть из главной лаборатории.

Пенаты Клэя формой напоминали куб, но их стены не сходились под прямым углом, а выгибались наружу – в соответствии с архитектурой «Триеста», основанной на форме яйца. В углу стояла койка; Люк понял, что Клэйтон здесь спит.

«Уэстлейк тоже спал в своей лаборатории, – вспомнил он. – Хотел быть рядом с дырой. Со своей дырой…»

Люк опустил собаку на пол, но та все льнула к нему, испуганно таращась; Люк не мог понять, что же ее тут так пугает. У одной стены стояли террариум и клетка с парой морских свинок. Рядом с ними – две клетки побольше, собачьи. В одной из них наверняка держали Пчелку. «Где же твоя подруга Мушка?» – задался вопросом Люк.

В центре помещения стоял лабораторный стол из нержавеющей стали; Люк видел места, где он был скреплен заклепками, – такую махину пришлось спускать сюда по частям. На стене висел большой постер с Альбертом Эйнштейном, вывалившим язык. Надпись под ученым гласила: «Не можешь объяснить просто – значит, не понимаешь сам».

– Не знал, что ты его фанат, – заметил Люк.

– Я не фанат, я конкурент. – Клэй улыбнулся. – Может показаться смешным, Лукас, но порой я разговариваю с Альбертом. Если тружусь достаточно долго, иногда он отвечает мне.

У ближней стены стоял приземистый белый ящик. Клэйтон открыл его крышку; оттуда вырвались клубы пара. Брат запустил руку внутрь, рассеянно насвистывая. Клэйтон раньше постоянно насвистывал или даже пел в своей подвальной лаборатории; звуки неслись вверх по лестнице на кухню. Самые навязчивые мелодийки – заглавная тема из «Острова Гиллигана» или даже «Грустная песня», только Клэйтон обычно издевался над ее текстом: «Это грустная песня – и смысла нет в ней ни на грош, а если ты его найдешь – я насажу тебя на нож, чтоб не искал ты смысла в грустных песнях».

Клэйтон закрыл холодильник, но Люк успел заметить что-то квадратное, замотанное в черный полиэтилен. Штуковина отдаленно напоминала пласт говяжьей вырезки, хотя быть им, конечно, не могла.

– Не бойся, – сказал Клэйтон, кладя морскую свинку на лабораторный стол. Животное было заморожено, все в инее. Люк ничуть не испугался – как ветеринар на Среднем Западе, он видел много замороженных животных.

– Как она умерла? – осведомился он у брата. – Или это неважно для твоего научного исследования?

Морская свинка опрокинулась лапами вверх. Прокосолапив к краю стола, Пчелка с интересом обнюхала трупик. Клэйтон замахнулся на нее, и собака в страхе отпрянула.

Люк подался вперед и сцапал брата за запястье. Он почувствовал нервное подергивание сухожилий Клэя, а еще подметил, что его пальцы туго обернуты эластичным бинтом – теперь аж до второго сустава.

– Ну кто так делает? – укоризненно спросил Люк. – Ты на всех своих гостей руку готов поднять?

Клэйтон одарил его улыбкой могильщика. Морская свинка вытаивала из своей ледяной оболочки; вокруг нее уже образовалась небольшая лужица воды.

Тсссвииильпппп!

Люк вытянул шею. Откуда этот звук? Капающий кран? Но здесь же не может быть водопровода, верно?

Звук разбудил смутное воспоминание. Ничего конкретного, впрочем.

Так, секунду. Лапа морской свинки. Она… дернулась?

Пчелка возбужденно закружилась на месте, жалобно скуля.

Лапа морской свинки снова дернулась, на этот раз отчетливо.

– Клэй, – сказал Люк. – Что это? Что это мертвое тело делает?

– Ты уверен, что оно мертвое, братец?

Оно должно быть мертвым. Так диктуют законы природы. Есть существа, вполне способные подвергнуться заморозке на короткий срок, а потом оттаять без последствий: мухи, сверчки. Но с теплокровными этот фокус не прошел бы. И все же…

Бока морской свинки начали вздыматься, когда она сделала первые маленькие вдохи.

«Этого не может быть, – подумал Люк. – Такое… невозможно».

Ледяная корка на морде свинки растаяла. Ее глазные яблоки были кроваво-красными. Она перевернулась на ноги и неуклюже потрусила по лабораторному столу.

Клэйтон подхватил ее и протянул брату. Люка охватило глубокое отвращение. Отчего? Очевидно, это была самая обычная зверюшка, если закрыть глаза на тот факт, что она только что воскресла из мертвых. Совершенно обыкновенная морская свинка, дрожащая в ладонях его брата, сложенных «лодочкой». «Не трогай ее, Люк, – предостерегло чутье. – Она больна. Она непоправимо заразит тебя – даже не через укус; простого касания хватит за глаза».

– Что-то не помню, чтобы ты боялся мелких грызунов, – холодно подначил его Клэй.

Люк стиснул зубы. Он протянул ладонь, и Клэй опустил в нее свинку. Ощущения были ужасные: будто держишь пульсирующий безоар – зачерствевший волосяной ком наподобие того, что Люк однажды удалил из желудка леопарда в зоопарке Де-Мойна.

Свинка спокойно сидела у него на ладони, подергивая носиком. В голову Люку влетела странная мысль: она старалась выглядеть милой – как хитрый ребенок-хулиган, корчащий из себя паиньку.

Клэйтон открыл клетку и приказал:

– Помести ее внутрь.

Люк подчинился с большим облегчением. Две другие морские свинки, обе очень мелкие, избегали размороженной, зарываясь в кедровую стружку и визжа от страха.

– Клэйтон, как ты?..

– Да брось. Ты же говорил с Фельцем? Ты прекрасно знаешь как. – Клэй достал из-под стола привычный для Люка набор – пару шприцев и две ампулы с пентобарбиталом. В ветеринарном бизнесе его назвали ВПП – «в последний путь». Вынув шприц, Клэй приладил иглу и набрал 2,5 кубика пентобарбитала – дозу, вполне достаточную для выведения из строя большого датского дога.

В клетке раздались возбужденные визги. Размороженная морская свинка теперь нападала на двух других. Она вцепилась в лапку наиболее хилой товарки и стала методично перегрызать ей сухожилия. Третья свинка попыталась спастись, забравшись по прутикам под потолок клетки, – комок ошалелого визга и слепой паники.

Размороженная перекатила свою жертву набок; голова метнулась между лап маленькой свинки, и зубы заскрежетали по открытым гениталиям. Несчастная визжала от ужаса и боли.

Пчелка с рычанием двинулась к клетке.

– Держи эту псину подальше, – сказал Клэйтон, натягивая перчатки из вулканизированного прочного каучука.

Люк схватил Пчелку за загривок; брат залез в клетку и сжал пальцами свинку-зомби – хотя, конечно, это едва ли был точный термин. Тварь завизжала, когда ее оттащили прочь от мелкой товарки. Люк мельком увидел разорванные половые органы жертвы и побледнел.

Клэйтон прижал морскую свинку к столу. Ее рыльце было в крови, голова дергалась в безумных спазмах. Заходясь истошным визгом, она вцепилась в перчатку – и вырвала пусть маленький, но заметный клочок. Это не лезло ни в какие ворота; Люк ошеломленно моргнул. Питбулю пришлось бы поработать, чтобы прокусить такой каучук.

Клэйтон вонзил иглу шприца в бок морской свинки – и игла согнулась.

По-настоящему согнулась, будто Клэйтон попытался пронзить ею доспех.

Он предпринял еще одну попытку, и игла переломилась со звонким щелчком. По воздуху пролетел тонкий стальной осколок.

Люк был в смятении, но брат оставался спокоен – относительно спокоен. Крупные капли выступили у него на лбу, и Люк не мог сказать, страх тому причиной или же напряжение. Он и сам покрылся жаркой испариной, заливавшей тело с головы до пят. Сердце болезненно сжалось от волнения.

– Подай новый наконечник, – скомандовал Клэйтон.

Люк бросился выполнять приказ. Его пальцы направляла профессиональная сноровка – этот фокус он проделывал бесчисленное множество раз. Клэйтон перевернул ополоумевшую морскую свинку на спину, прицелился в область прямой кишки и одним ударом вогнал иглу. Та вошла глубоко, и животное зашипело по-змеиному, когда Клэйтон нажал на поршень. Все два с половиной кубика были опорожнены в считаные секунды. Люк хотел попросить брата приберечь немного пентобарбитала для морской свинки с разодранными гениталиями, но не стал – прямо сейчас ему просто хотелось, чтобы озверевшая крупная особь была уничтожена наверняка.

Тело морской свинки расслабилось. Клэйтон быстро нырнул под лабораторный стол и достал что-то похожее на серебряные кусачки для болтов. Это были хирургические реберные ножницы – инструмент, используемый для рассечения хряща между ребрами в ходе операций на открытом сердце. Работая, брат Люка напевал детскую песенку – безучастным, как гудок паровоза, голосом:

– Крохотуля-паучок по трубе взбирался. Дождь пошел – и вмиг паук смытым оказался…

Он опустил разведенные лезвия инструмента на шею морской свинки.

– Что, черт возьми, ты делаешь, Клэй?

– Посмотри внимательно. – Глаза брата сверкнули. – Отодвинь шерсть, изучи кожу.

Люк не хотел снова прикасаться к этой дряни, но любопытство пересилило брезгливость. Шерсть морской свинки была жесткой, как щетина грязной метлы, а плоть под ней – розовой и маслянистой. От ее тела исходило тошнотворное тепло компостной кучи.

– Ты видишь это? – спросил Клэйтон. – Этот блеск?

Кожа свинки едва заметно мерцала, словно присыпанная порошком бриллиантов.

– Это амброзия, – заявил Клэйтон.

– Она вытекает из ее тела?

– Не думаю, что она когда-либо была внутри ее тела. Полагаю, что она покрывает тела тончайшей пленкой – настолько тонкой, что для ее обнаружения потребуется электронный микроскоп. Наподобие паутины. Для нее требуется совсем немного чистого вещества; унция амброзии, растянутая в нити, могла бы покрыть все население нашего родного города.

Люк представил жителей Айова-Сити, обвитых микронитями этой штуки – незаметными для невооруженного глаза, тоньше детского волоса, проникающими в их тела глубоко-глубоко… достающими до органов и костей. Солнце восходит в зенит, и все тела начинают мерцать…

– Она может пустить корни внутрь. – Клэйтон вытер лихорадочный пот, собравшийся над губой. – Корни настолько тонки, что могут проскользнуть между молекулами плоти и крови. Они микроскопические – могут даже обвиться вокруг атомов. Подумай об этом.

Флупппп…

Снова звук капающей воды – откуда-то изнутри лаборатории…

И старое детское воспоминание, предмет давнишней охоты разума Люка, расцвело под сводами черепа отравленным цветком.

Люк вспомнил стоячую трубу на Олд-Лэнгтри-роуд в Айова-Сити – бетонную кишку с решеткой на входе, чтобы дети, ищущие себе на одно место приключений, не забирались в ее сырое, мшистое, темное нутро. Труба была переливная – когда уровень воды в реке поднимался, излишек вытекал из нее и насыщал пойму. Но река могла месяцами не выходить из берегов – следовательно, этот райончик чаще всего представлял собой стоячее болото, и в особо жаркие августовские дни от него пахло, как от заплесневелых спортивных штанов.

Клэйтон часто посещал это болото, поскольку там обитали ценные экземпляры. Само собой, он предпочитал наиболее мерзких. Если тело тварюшки похоже на шарик для ванны, полный соплей, – скорее всего, Клэйтону будет интересно. Порой он позволял Люку ходить за ним и помогать с отловом.

Однажды, давним-давним летним днем, братья пришли сюда в сумерках, ибо лучшие экземпляры вылезли из укрытий на прохладу. Люк никогда не ходил к «стоячей трубе» один. Руки неприятно дрожали при виде широкого пещерообразного отверстия, выступающего из серого бетона. К смущению Люка, бетон напоминал ему слоновью шкуру. По внутренней части трубы прядями шёл гнилой мох, свисавший вниз плотными сталактитами. Солнечный свет мог проникнуть сюда лишь на несколько футов. Дальше он просто рассеивался, а тени начинали плавно двигаться вперед.

Глупости. Это же просто труба из бетона. Опасная, конечно: протискиваться в решетку и спускаться по ней не захотел бы никто – но не потому, что в мрачных недрах трубы что-то поджидает, а потому что можно споткнуться, упасть и разбить себе голову, как вечно повторяла их мать.

В тот день мальчики пришли к трубе, когда на болото уже ложились тени. Кувшинчики хищного растения «непентес», похожие на перевернутые колокольчики, отливали бронзой в свете закатного солнца. Существа, которые днем спали, теперь выползали из своих логовищ.

Клэйтон углубился в болото в резиновых сапогах, поднимая тучи комаров. Спортивные штаны Люка промокли до нитки уже на первых подступах. Он отчаянно отбивался от злых насекомых. Пушистые венчики хлопковой травы, торчащие из болота, напомнили Люку о кролике Питере[12], заставив представить заросли травы, скрывающие тысячу утонувших кроликов, погруженных в коричневую жижу, с выставленными из воды хвостами.

Братья добрались до устья трубы. Молодая луна светила серебряной монетой в омуте черных небес.

По ходу трубы братьям попадались полупрозрачные, сплошь пронизанные прожилками мешочки, каждый размером примерно с мраморный шарик бычьей крови. Они были собраны в липкие гроздья, похожие на кисти винограда-альбиноса или яйца мухи-мутанта.

– Они вылупляются, – сказал Клэйтон. – Идеально.

Мешочки разрывались, выпуская наружу восковых существ с жгутиковыми хвостами. Они подбирались к краю трубы и со звучным «буль» падали в воду.

– Головастики – интересные создания, – заметил Клэйтон. – Ни одна другая амфибия не претерпевает таких значительных изменений, становясь взрослой. У людей при рождении много костей, что срастаются по мере роста, но мы не отращиваем новые руки или ноги и не теряем никаких частей тела по мере взросления. Люди, – заметил он с ноткой неподдельной грусти, – скучны.

Люк всегда испытывал невероятную благодарность за такие моменты, когда брат относился к нему как к человеку. В такие мгновения Клэйтон и сам больше всего напоминал нормального мальчика, полного юношеского восторга.

Мамаши лягушки протестующе заквакали, когда Клэйтон при помощи сети стал ловить головастиков и ссыпать в ведро, принесенное Люком. Изнутри трубы донесся странный звук, и от него в голове все завибрировало.

Он повторился еще раз – звук скольжения, будто что-то катилось вниз по сливу. Ну да, труба ведь не что иное, как слив, просторный и длинный. Логично, что то, что выкашливается из трубы такого размера, должно быть тоже массивным. Призрачные пауки забрались на шею Люка. Его рот пересох, наполнился вкусом нафталина, покрытого удушливым слоем пыли. Болото замерло. Жабы перестали квакать, даже насекомые, казалось, прекратили жужжание. Остались лишь сосущие и захлебывающиеся шумы, исходящие от трубы. Сам звук – или его источник – приближался незаметно… но не слишком-то незаметно. Возможно, кто-то хотел быть услышанным.

К хлюпанью присоединилось неприятное пощелкивание, напоминающее о тараканах, суетящихся за размякшей гипсокартонной стеной, или о зазубренных когтях, скребущих по заросшему мхом бетону. Вход в трубу был запечатан мелкоячеистой решеткой из арматуры – о, держитесь подальше, несносные детишки! Иногда дети, увы, ведут себя глупо. Даже такие умники, как Клэйтон. Приходят на какое-то глухое болото после наступления темноты – якобы головастиков насобирать. Удаляются от безопасных созвездий уличных фонарей – черт возьми, а чего бы не сразу на другую планету? Дети тут могли бы запросто пропасть, и никто бы не хватился их до утра. Трагедия, но такое случается. Даже умному ребенку иногда приходят в голову глупости. Иногда они становятся последним, что вообще приходит ему в голову…

Челюсти Клэйтона были крепко сжаты, взгляд прикован к какой-то точке над входом в тоннель. Звук раздался снова, на этот раз ближе: сдавленное и насмешливое бульканье огромного рта, давящегося куском гниющего мяса.

Головастики задевали спортивные штаны Люка, проносясь по воде мимо, убегая прочь. Ему захотелось уменьшиться в размерах, стать таким же мелким и незначительным, как они, и убежать вместе с ними. Он жалел, что у него нет такого крошечного мозга, как у головастика, ибо его собственные серые клеточки активно продуцировали страшные образы и нелепые, фантастические подозрения.

Решетка остановит того, кто идет сюда. Она же не дает глупым детишкам пробраться внутрь? Вот и тому, что живет там, внутри, не даст пролезть наружу.

Но Люк знал, что это неправда. Что бы это ни было – что-то явно опасное, и угроза от него улавливалась на подсознательном уровне, – оно может сломать решетку, как поделку из спичек… или просочиться сквозь стальные прутья.

Братья медленно попятились, как от берлоги пока еще спящего медведя. Дыхание Клэя стало прерывистым, похожим на лошадиное ржание. Люк отвел глаза, не решаясь взглянуть на трубу. Слышимая, но не видимая угроза все еще отчасти нереальна, так? Что угодно этот звук могло издавать – скажем, мутная вода, журча, протекала через древние бутылки и банки с пробоинами… а может, она струилась по выбеленным водой скелетам утонувших животных.

Но если это увидеть, установить зрительный контакт с ним…

Едва подошвы братьев коснулись сухой земли, они повернулись и стали карабкаться вверх по галечному склону, бросив ведро и сетку.

Они выбежали на освещенную луной дорогу и рванули так быстро, как только могли.

Какой-то безрассудный порыв заставил Люка оглянуться через плечо. Только один раз – и всего на секунду. И… он что-то увидел. Он мог бы поклясться в этом. Что-то двигалось. Рука? Нет-нет, не совсем. Слишком вытянутая, чтобы принадлежать человеку, конечность; пальцы на ней – в два раза длиннее, чем у всех живых существ, каких Люк когда-либо видел, усохшие и небывалые; каждый венчался жестким когтем-серпом, отражавшим лунный свет.

Рука-монстр осторожно провела когтями по ржавой арматуре – взад-вперед, взад-вперед, – словно играя на арфе. Это был по-своему мягкий, манящий жест. Давай, Лукас. Сюда. Приводи и своего брата. Трое – это еще не толпа.

Люк чувствовал, что теряет контроль над ногами – они вот-вот повернут назад, и тогда ему хана, – но Клэйтон дернул брата за руку так сильно, что та чуть не вывернулась из сустава. Наутро кожу на его ключице покрыл выводок синяков.

– Нет, не надо, – вот и все, что сказал Клэй. Его шея была напряжена, как будто он боролся с парой настойчивых рук, пытавшихся заставить его взглянуть на трубу. – Лучше не смотри.

Они повернулись и бежали, пока их легкие не начали гореть, пока труба и ее жилец не остались далеко позади.

На следующее утро Люк отнесся к инциденту скептически. То была игра лунного света, не более того. Но к трубе он так и не вернулся. Так же как и Клэйтон, договорившийся с владельцем местного зоомагазина о покупке мышей со скидкой – «лучших подопытных во всем мире», как он тогда выразился.

С-С-С-СШЛЛЛИП-П-П-ПТ-Т-Т-ТЦ…

Звук вывел Люка из задумчивости – или, по правде говоря, из состояния, похожего на дрему с открытыми глазами.

«Лакуна» – вот термин, что всплыл у него в уме: старое латинское слово, означающее пустое место, недостающую часть… пробел. Его разум, казалось, куда легче проскальзывал в эти пробелы здесь, в глубине. С момента подъема на борт «Челленджера» он слишком часто проваливался в мутный и глубокий омут старых воспоминаний. Прошлое оказывалось очень цепким, просто так оно его не отпускало.

Теперь он снова в лаборатории своего брата, где Клэйтон все еще держит пару ножниц у глотки этой ужасной морской свинки. Звук, доносящийся откуда-то изнутри лаборатории (твввииииллииип!), был почти таким же, какой издавали те головастики, падавшие в болото, – вестники из их далекой мальчишеской поры.

Прежде чем Люк успел понять, что издает этот звук, нога морской свинки дернулась.

Невозможно.

Столько пентобарбитала, сколько Клэй ей вколол, убило бы и взрослого мужчину.

Но ее передние лапы напряглись, а легкие рефлекторно вдохнули. Морская свинка издала адский визг, жутко напоминавший крик младенца, и злобно вытаращила глаза – два пузырька гнева на подложке из покрывающей морду белой шерсти. Все ее тело извернулось…

Клэйтон свел лезвия ножниц вместе.

Звук был такой, словно болторезом разомкнули ушко латунного навесного замка из тех, что обычно висят на школьных шкафчиках. Глаза Люка расширились, когда брат аккуратно отделил голову животного от шеи.

Поначалу ни капли крови не пролилось. Ни капельки. Плоть, сухожилия и кости были отчетливо видны по всей поверхности каждой раны – как на обрубке головы, так и на обрубке шеи, – словно годовые кольца на срезе распиленного дерева.

«Все это не имеет никакого смысла, – глупо подумал Люк. – Ничего из этого не может происходить на самом деле».

Клэйтон отодвинул тело и голову морской свинки друг от друга – примерно на фут. С запозданием из обрубка шеи начала сочиться кровь – густыми струями, расползавшимися по столешнице, словно пальцы. Кровавые щупальца. Проворные струйки ползли к телу морской свинки, уже выпускавшему собственные алые придатки. Встреча произошла в центре стола.

Пчелка заскулила и уткнулась головой в бедро Люка.

Щупальца начали сплетаться. С мучительной медлительностью части морской свинки поползли друг к дружке.

Они пытаются воссоединиться. Они хотят снова сделать морскую свинку целой. Что произойдет, когда она станет целой?..

– Хватит, Клэй. Пожалуйста, просто прекрати, – взмолился Люк.

Клэйтон достал пластиковый контейнер с захлопывающейся крышкой. Он снова надел перчатки, взял скальпель и разрезал кровяные «придатки». Люк услышал змеиное шипение, когда лезвие перерезало багровые щупальца.

Клэйтон осторожно поднял голову морской свинки, за которой все еще волочилась эта органическая бахрома, и положил ее внутрь контейнера. Тщательно зафиксировав крышку, он оставил коробку на столе. Придатки от тела морской свинки накинулись на нее с вполне очевидными целями. Они вскарабкались на пластик и стали ощупывать стык; найдя преграду непреодолимой, щупальца поникли. Несколько мгновений спустя они утратили свою форму и собрались в лужицу плазмы. Безголовое тело морской свинки расслабилось, извергая внутреннее содержимое вонючим потоком.

Крошечное пятнышко амброзии выступило на лапке морской свинки. Клэйтон поднял субстанцию на кончике скальпеля и подошел к клетке. Морская свинка с изуродованными гениталиями валялась в куче окровавленных кедровых опилок. Клэйтон положил скальпель рядом с ее головой. Амброзия скатилась на ухо раненого существа, а затем исчезла. Морская свинка запищала и напряглась… затем перевернулась и бросилась к беговому колесу. Вмиг она развила такую большую скорость, на какую были только способны ее короткие лапки, – бешено закружилась, как безумный дервиш.

Клэйтон протянул руку и вытащил ее из клетки. Он показал Люку ее половые органы. Ранения исчезли.

– Это безумие. Полное безумие.

– Нет, – сказал Клэйтон. – Это только выглядит как безумие. Ты просто не понимаешь, что видишь.

Клэйтон отнес морскую свинку к холодильнику и положил ее внутрь. Люк не возражал против помещения живого существа в глубокую заморозку. Можно ли было впредь называть этот организм живым?

– Какой от этого прок? – накинулся на брата Люк. – От этой амброзии? Посмотри, что она делает, Клэй. Она… извратила это животное. Я не прав? Эта морская свинка осатанела. В ней было что-то… – «Что-то демоническое», – подсказал разум. Держа свинку в ладони, он не мог отделаться от ощущения, что держит какую-то липкую отталкивающую мерзость.

– Может быть много причин, почему она так себя вела, – сказал Клэйтон. – Во-первых, у нее, вероятно, не было представления о том, что с ней делают.

– «Что с ней делают»? Интересный выбор слов, брат. Так позволь мне спросить тебя: ты знаешь, что с ней делали?

– Подбираюсь к пониманию этого процесса. Возможно, ассимиляция амброзии может вызвать боль, травму. Определенные психотропные побочные эффекты, ведущие к выплеску агрессии.

– И это нормально? Ты только взгляни: изучаемая тобой штука не позволяет живому существу умереть. Его нельзя убить ни заморозкой, ни смертельным токсином, ни, мать его, отделением головы. Это работа какого-то иного интеллекта. Я не имею в виду какую-нибудь хрень из фантастики пятидесятых, способную попросить нас «отвести ее к нашему лидеру». Тут что-то такое, чего мы не можем понять. То, как двигалась эта кровь… она была умной. У нее была цель.

Выражение лица Клэйтона не показывало, что он испытывает тот же ужас, что и Люк, – скорее казалось, что перспектива целеустремленного разума чрезвычайно его взволновала.

– Откуда ты знаешь, что эффект не будет таким же, когда амброзию применят к человеку, а? – спросил Люк. – А вдруг она превратит людей в ополоумевших маньяков?

– На это есть только один ответ, Лукас: мы не знаем, как это будет работать, потому что мы еще не пробовали амброзию на человеке.

ЕЩЕ. Боже мой.

– Клэй. Подумай. Что насчет Уэстлейка?

– А что насчет него? – вопросил Клэйтон, невинно подняв брови.

– Ты и сам понимаешь! Есть вероятность, что Уэстлейк контактировал с амброзией.

– Думаю… – Брат неохотно кивнул. – Да, думаю, так оно и было. Он, полагаю, забыл о необходимых мерах предосторожности. Наплевал на все риски.

«Или эта чертова штука заползла ему в голову, – в страхе подумал Люк. – Или же…»

– Клэй… а если он намеренно сделал это? Не случайно, не по ошибке. Что, если он намазал ее на себя, или проглотил, или еще что-то в этом роде? Что, если он позволил себе ассимиляцию с ней, как ты выразился?

Люку вдруг отчаянно захотелось рассказать брату о своем сне. Он хотел поведать ему о гигантской многоножке – о том, как на протяжении нескольких безжизненных минут ему казалось, что она преследует его в темном складском тоннеле. Он хотел объяснить, что глубина оказывает чудовищное давление – и оно совершенно не связано с восемьюстами тоннами воды, давящими на каждый квадратный дюйм «Триеста» прямо сейчас. Но он подозревал, что брат и так это знает. Знает – и все равно не может рассудить здраво.

– Почему бы нам не покинуть «Триест» на время? Повидать хоть немного солнца. Ты еще помнишь, как оно выглядит, а, Клэй? Давай. Всего на пару дней. А потом возвращайся сюда, если хочешь.

«И может быть – если нам повезет, – эта хрень схлопнется в твое отсутствие. Это будет вообще шикарно».

Клэйтон покачал головой.

– Я понимаю, что тебе тяжело. Это ведь и вправду задевает. Выступать в роли простого посыльного каких-то правительственных шишек.

Люк нахмурился.

– О чем, черт возьми, ты говоришь?

– Подумай, почему ты вообще здесь, Лукас. Они привезли тебя на край света, сбросили на дно моря. Они натаскали тебя перед этим? Провели инструктаж касательно того, как меня нужно отсюда доставать? Проблема в том, что хорошим лжецом ты никогда не был. Очень уж ты искренний. Доктор Фельц и другие – уверен, что были и другие, – что они пообещали тебе взамен за то, что ты выманишь меня?

У Люка отвисла челюсть.

– Черт возьми, а что они, по-твоему, могут мне предложить? Новую машину? Поездку в Кабо за их счет? Я пришел, потому что захотел. Нет, боже, я пришел, потому что должен был. Выбора не было. Все полетело к чертям. Я пришел ради Эбби и ради… ради…

– Да брось, – парировал Клэйтон. – Думаешь, я не понимаю? Фельц, этот пустоголовый карьерист, больше всего на свете хочет меня подсидеть. Как ты думаешь, почему я перестал выходить на связь с этим их «стрессовым психологом»? Потому что кое-кто очень уж хочет выставить меня сумасшедшим перед военными, а потом явиться на все готовенькое. Скажи-ка, Лукас, я выгляжу психом? Сумасшедшим ученым из ужастика? Давай, рассуди.

Люк видел прищур в глазах брата, глубоко залегшие тени под ними, кожу, казавшуюся слишком натянутой, – будто большой металлический ключ, как у заводного игрушечного солдатика, был вкручен ему в затылок до упора, сделав из лица болезненную маску… «Сумасшедшим? Психом? – подумал Люк. – Нет, пока не выглядишь. Но тебе до этого рукой подать».

– Я никуда не собираюсь, – заключил Клэйтон. – Можешь так и передать Фельцу. Но не думай, что я виню тебя, Люк. Пойми, я жалею тебя. То, что происходит здесь, масштабнее всего, с чем ты сталкивался за жизнь. Ступай. Я тебя не держу. Пусть Эл поднимет тебя на поверхность, и не спорь со мной. Здесь все решено без твоего участия.

– Да плевать я хотел на Фельца! – выпалил Люк, чувствуя прилив гнева. – Сюда я прибыл… Черт, Клэй, хочешь знать правду? Я здесь вообще не ради тебя. Ты ведь дерьмо на палочке. Конченый человек. Я не горжусь, что ношу одну фамилию с тобой.

Изменилось ли выражение лица Клэйтона хоть немного? Не привиделась ли Люку уязвленная гримаса?

– Я здесь ради того, что ты можешь достичь. Ради тех, кому твои открытия способны помочь. Но теперь, когда ты показал мне все это, я уже не уверен, что польза будет. Может, конечно, ты поймешь, как обуздать эту штуку. Но пока что ничего хорошего я в ней не вижу. И еще: сдается мне, нужно обновить персонал станции. Вот и все, что я предлагаю. Все, что я предлагаю, – подняться наверх и решить сугубо деловые вопросы. Захочешь вернуться потом? Валяй, скатертью дорожка. Я за тебя не цепляюсь. А пока – собирай манатки, чудило.

Клэйтон тонко улыбнулся.

– Ты лжешь лучше, чем раньше. Отдаю тебе должное.

Братья молча смотрели друг на друга; морская свинка царапалась в холодильнике.

И тут Люк вспомнил о ноутбуке Уэстлейка.

– Твой коллега, доктор Уэстлейк, сказал, что в станции есть дыра. В его лаборатории.

В голосе Клэйтона звучало презрение.

– Уэстлейк это сказал? Какой шок. Он сошел с ума. «Чокнутый, как беличьи какашки», как сказала бы наша дорогая мать.

Послушав записи Уэстлейка, Люк не собирался спорить с тем, что этот человек сошел с ума. Но, проведя совсем немного времени на борту «Триеста», Люк не собирался винить его. Он рассказал брату о звуковых файлах. Об испытаниях. Об Уэстлейке и дыре.

– Насчет этих файлов, Лукас, – сказал Клэйтон, не скрывая нетерпения. – Признайся, ты слышал на записи что-нибудь, кроме голоса самого Уэстлейка?

– Там были… какие-то постукивания.

– Постукивания. Класс.

Люк удержал на языке резкий ответ. Разве он сам не отвергал утверждения Уэстлейка всего несколько часов назад? Не высмеивал их, как сейчас высмеивает Клэйтон?

– Почему бы нам не послушать их? Ты сам расскажешь мне, что слышишь.

Люк был уверен, что Клэйтон тут же откажется от предложения, но тот удивил брата, коротко кивнув и сказав:

– Хорошо. Я согласен. Покажи мне их.

Главная лаборатория была пуста.

– Эл? – позвал Люк. – Эй, Эл!

Во всех проходах, что вели в помещение, было тихо. Сколько они пробыли в лаборатории Клэя? Меньше получаса? Люк теперь чувствовал себя предателем из-за того, что оставил Эл здесь одну, но он не смог бы попасть в святая святых брата другим способом.

Его уши уловили гул, все еще идущий из-за двери Уэстлейка. Звук нарастал и убывал – аудиальный эквивалент волн, разбивающихся о берег.

– Ты уверен, что эту дверку не отпереть? – уточнил Люк у брата.

Клэйтон покачал головой.

– Доступ защищен паролем. Все эти кабинеты – бастионы конфиденциальности. Если мы хотели поделиться исследованиями, то собирались здесь.

Люк отвернулся от лаборатории Уэстлейка; она продолжала оказывать на его чувства и мысли неприятное воздействие. Какие-то фантомные пальчики щекотали ему лоб, методично ища подход к мозгам.

Он взглянул в смотровое окно: море за ним было все таким же бескрайним и давящим. Оно напоминало самый большой подвал в мире… подвал самого мира. Тут запросто оживал страх ребенка перед подвалами и катакомбами: так легко потеряться в темноте – и стать добычей для существ, способных обитать в этой негостеприимной атмосфере.

– Включи свет, пожалуйста, – попросил Люк.

Клэйтон врубил прожекторы; на двадцать ярдов морского дна пролился бледный огонь.

Что-то снова трепыхнулось на краю светового пятна. Вздрогнуло – и пугливо отпрянуло во мрак. Но это всего лишь мираж, верно? Когда ты тыкаешь улитку палкой, она прячется в свою раковину. Существа реагируют так, когда им дискомфортно или страшно.

Но существа, населяющие огромное море за окном, не были напуганы; Люк был уверен в этом. Если они вообще были там, если они не являлись просто выдумками его перегретого мозга, то они просто отступили – какие-то полосы темной материи, колеблющиеся в воде, – потому что на данный момент предпочли остаться скрытыми.

– Глубина не так опасна, – услышал он тихий голос Клэйтона, – если ее уважать.

Люк повернулся и встретил холодный взгляд брата.

Они прошли в комнатку Уэстлейка. Люк открыл ноутбук, стоящий на койке. Экран был черен. Он нажал несколько клавиш наугад – ситуация не изменилась.

– Батарейка, что ли, села? Когда я включал его, она вроде была заряжена.

Тупая железка! Люк застучал пальцем по кнопке включения с растущим раздражением. Дисплей портативного компьютера упрямо не включался.

– Клянусь тебе, Клэй: это электронное дерьмо исправно пахало несколько часов назад!

– Верю. Ну, как видишь, сейчас ноут не работает. И эти файлы на нем, насколько могу судить с твоих слов, – все еще не стопроцентное доказательство опасности.

Люку хотелось пробить дисплей кулаком. Было бы очень здорово таким вот образом сбросить курсирующее за переносицей, глазами и лбом напряжение. Пробить его кулаком – а затем всадить этот же кулак прямо в самодовольную пасть брата. Тот этого не ожидает, не так ли? Черт возьми, да. Это было бы легко. Бить кулаком, покуда черепок Клэя не превратится в миску с красной кашей. Вот была бы умора!

Люк вздрогнул всем телом, словно нюхнул нашатыря.

Откуда взялись эти мысли?

Люк никогда в жизни не совершал преднамеренного насилия над другим человеком – и все же он видел, как делает это: кулак снова и снова обрушивается вниз, глаза горят безумным ликованием, пчелиное жужжание с триумфом вторгается в его разум, возвещая об удовлетворении грубых звериных импульсов…

Клэйтон пристально уставился на него.

– Ты в порядке?

– Да. – Люк холодно рассмеялся. – Просто взбешен, что эта штука не работает.

– Здесь, внизу, неразумно давать волю эмоциям.

«Что, морская болезнь треплет, Эль Капитано? – спросил насмешливый голос матери. – Ты, я смотрю, не создан бороздить дикие воды, морячок».

Люк закрыл глаза и вытеснил ее из головы.

Они встретили Элис в главной лаборатории. Женщина снова пристально смотрела на дверь, ведущую в рабочий кабинет Уэстлейка. У нее был болезненный, мертвенно-бледный цвет лица – слово «трупный» пришло Люку на ум, – а глаза смотрели из запавших глазниц с коровьим недоумением. Губы двигались, произнося слова или даже целые фразы. Разобрать их Люк не мог.

Она провела рукой по двери – пытливо, словно что-то выискивая. Теперь Люк услышал обрывки ее речи:

– Я хочу… да, о да, я бы с удовольствием…

– Эл? – встревоженно окликнул Люк.

Ее рука вычерчивала странные узоры на двери. Пальцы коснулись клавиатуры на стене.

Клэйтон щелкнул выключателем, залив лабораторию резким галогенным светом.

Эл заморгала, дезориентированная. На ее лице отразилась гневная, почти убийственная гримаса – выражение человека, силой пробужденного от очень приятного сна.

– Эл, ты в порядке? – осведомился Люк.

Она провела ладонью по носу, как ребенок.

– Лучше не бывает, док. Чувствую себя прекрасно, как вишня в вине.

Люк выглянул в окно. Черные полосовидные тела клубились во мраке за краем ореола света от прожекторов. Волна паники поднялась в нем. Он почувствовал ее вкус: едкий, точно сок в весеннем листе.

«Убирайся отсюда, – подумал он затравленно. – Нужно убедить Эл сматываться».

– Элис, послушай… Тебе не кажется, что здесь что-то не так? Я спрашиваю, потому что ты провела годы под водой. Может, это только мне кажется…

Эл оторвала взгляд от двери с огромным, почти геркулесовым усилием. Она нехотя кивнула и подтвердила:

– Не только тебе.

Люк указал на дверь.

– Там что-то произошло, я почти уверен. Что-то… нехорошее. И мне кажется, пока что опасность не миновала. – Клэйтон презрительно хмыкнул, но Люк проигнорировал его. – И да, Клэй показал мне кое-что очень интересное.

– Дальше – ни слова, – огрызнулся ученый.

– Ой, да пошел ты, Клэй. – Люк небрежно махнул рукой. – Эл, тебе стоит этому парню поаплодировать. Мой брательник семи пядей во лбу смог вылечить морскую свинку от того, что обычно считается заболеванием со стопроцентной смертностью. В ветеринарном деле эту хворь называют «отрезали, на хрен, голову».

Он рассказал Эл все. Об амброзии, ножницах, алых щупальцах. И о файлах Уэстлейка. О загадке «дыры».

– Это правда? – спросила Эл у Клэйтона.

– Если ты про то, что он выболтал насчет амброзии, то да. Это прекрасное открытие. А вот что касается этой «дыры»… – Клэйтон красноречиво покрутил пальцем у виска.

– Это и впрямь звучит немного безумно, – заявила Эл Люку с участливой улыбкой. – А Уэстлейк, как ты сам знаешь… ну…

– Я ведь не утверждал, что он нормален, – принимая защитную позу, произнес Люк. – Но что-то же должно было подтолкнуть его к сумасшествию. Я понимаю, что в этих стенах по определению не может быть никаких дыр. Но может быть, что-то на «Триесте» фатально повлияло на доктора… разрушило его разум. Я не имею в виду простое давление – я понимаю все про отторжение среды…

– Но если не это – то что? – Люк видел, что она в нем уже сомневается. Все-таки это произошло. – Какая-то диверсия? Я не думаю, что это возможно. Особенно в нынешних условиях наверху. Черт, нет, это просто невозможно.

– Как ты себя чувствуешь, Люк? – вдруг спросил Клэйтон с притворным беспокойством.

– Достаточно хорошо, чтобы обо мне не беспокоился доходяга, в детстве ходивший во сне и не способный уснуть без братика. – Голос Люка сорвался на писклявый фальцет: – «Нет, о нет, господи, Люк, где ты! Подойди скорее, помоги мне!»

Челюсть Клэйтона напряглась.

– Не было такого! Ты несешь чушь.

Люк повернулся к Эл, отказываясь ввязываться в перебранку.

– Я сказал Клэю, что нам всем следует подняться наверх. Просто пока мы не поймем, что здесь происходит.

– Я понимаю, что это может показаться шоком, – сказал Клэйтон, восстанавливая самообладание. – То, что здесь найдено, пугает. Даже ужасает. Но представьте себе жизнь в тени дремлющего вулкана. Сначала это страшно… но к этому привыкаешь. Люди постоянно к чему-либо привыкают. Все их существование проходит в тени той или иной угрозы. И там, наверху, – он ткнул пальцем в потолок станции, – люди страдают. Умирают. Им необходимо, чтобы мы остались здесь. Чтобы мы были сильными и настойчивыми. Неужели даже я это сейчас понимаю, а ты, сострадательный и человечный, – нет?

«Лицемерный ублюдок, – подумал Люк. – Тебя же волнуют только твои исследования. И ты сам. Так было всегда».

– А что насчет животных? – продолжал Клэй. Это был первый раз, когда он назвал их не «образцами» или «подопытными». – Если мы уйдем, нам придется их оставить. И доктора Тоя тоже, а он может уничтожить станцию в наше отсутствие. Можем ли мы пойти на такой риск?

– А что мешает ему уничтожить ее прямо сейчас? – огрызнулся Люк.

– Может, просто наше присутствие здесь? – предположила Эл. – В каюте Тоя нет ничего, что он мог бы использовать, чтобы нанести «Триесту» вред. Но если мы уйдем, предоставив ему полную свободу…

Люк с ужасом увидел, что Эл принимает сторону его брата в этом вопросе.

– Так давайте заблокируем его отсек, – сказал Люк. – Мы что, не можем этого сделать? Разве нельзя…

– Слушай, я же сказал тебе, что никуда не пойду, – перебил его Клэй. – Мне еще много работы предстоит, а времени ужасно мало. Вы двое делайте что хотите. Для себя я уже все решил.

Чувство отчаяния поселилось под кожей Люка, зудя, как какое-то вторгшееся прямо в тело насекомое из фантастического фильма ужасов. Руки от запястий к предплечьям были словно в стекловате. Решающий голос оставался за Эл.

– К дьяволу все, – выдала Эл после долгой паузы. – Доктор Нельсон, без обид, но Люк прав. Я думаю, что наша миссия, возможно, пребывает на грани катастрофического провала.

Клэйтон бесстрастно посмотрел на нее.

– Я высказал свое мнение.

– К дьяволу, – повторила Эл. – Люк, пойдем свяжемся с операторами станции наверху. Доктор Нельсон? Я хочу, чтобы вы оставались там, где я смогу вас найти.

– Буду в своей лаборатории, – заявил Клэйтон и повернулся к ним спиной. Размашистым шагом удаляясь от них по проходу, он напевал очередную детскую песенку: – Божья коровка, твой домик в огне, лети к своим детям, не то быть беде…

Люк и Пчелка последовали за Эл в складские помещения. Пролезли через жерло (на сей раз это далось легче). Эл поймала собаку, неловко вылетевшую из лаза, и та благодарно лизнула ее в лицо. Люк вылез последним. Они продолжили путь к проходному шлюзу. Эл повернула вентиль замка; послышалось ровное шипение, когда давление упало.

– Придержи эту дверь, Люк. Не хочу, чтобы нас снова заперли… – Эл оглянулась, и ее взгляд упал на использованный баллон для очистки воздуха. – Так, вот это пойдет. Пчелка, выбирайся!

Собака заколебалась – она пробыла в тоннеле бог знает сколько времени, – но все-таки покорно проскользнула в открывшийся проем. Эл поставила баллон между опускающейся переборкой и косяком. Люк вошел и отпустил дверь; та слегка смяла жестяную преграду, но так и не закрылась полностью – осталось хороших несколько дюймов зазора.

– Баллон удержит ее, – заключила Эл. – Если только кто-нибудь его не выбьет.

– Кому придет в голову такое делать?

Эл наклонила голову, приняв вид прикидывающего риски страхового агента.

– Знаешь, я провела много времени с Уэстлейком, – призналась она. – Мы с ним вместе тренировались. Восемь – десять часов в день. У большинства ученых голова либо в облаках, либо в собственной заднице. Уэстлейк был другим. Честным. Спокойным…

Эл пошла вперед по складскому тоннелю. Люк последовал за ней. Холод сразу сковал руки и ноги, как будто только и ждал возможности снова наброситься на него.

– Суть в том, – продолжала она, – что мы с Уэстлейком поладили. Твой брат и доктор Той казались мне чудиками, а Уэстлейк – нормальным. И даже спустившись сюда, он все еще оставался самым нормальным из троицы. Во всяком случае, поначалу. Впрочем, его нормальность была подозрительной…

– В каком смысле?

Эл развела руками, как бы ссылаясь на неумение объяснить, но все же попыталась:

– Тренировки были интенсивными. Они измотали всех, кроме твоего брата, но он вообще что-то вроде киборга, на мой взгляд. Я ожидала, что пребывание Уэстлейка здесь на нем как-то скажется. Доктору Тою тренировки плохо давались. Он мог сюда даже не попасть – мы едва не заменили его другой кандидатурой. Как я сказала раньше, чтобы подготовиться к глубине, недостаточно напрягать ум или мышцы. Ты либо подходишь по ряду параметров, либо – извини. Тою не давалась силовая составляющая подготовки, а доктор Уэстлейк не всегда справлялся с ментальной стороной. Поэтому мы были удивлены, увидев, что, когда он впервые спустился сюда, ему как будто стало… лучше? Он был на пике формы – силен, здоров, еще и весел. Что-то в нем изменилось – я не смогла бы сказать, что именно, но… возможно, это не были перемены к лучшему.

– Что ты имеешь в виду?

Они миновали развилку и пошли по протянувшемуся гусиной шеей переходу в сторону буферной зоны пристыковавшегося «Челленджера».

– Я имею в виду… он даже смотреть на людей стал по-другому. И двигался не так, как обычно, а как-то… резко. Камеры все это показывали – ну, прежде чем вышли из строя. Там, наверху, Уэстлейк имел представление о возможностях амброзии, но был настроен скептически. А как только спустился – его как подменили. На удаленных консультациях у психолога – поначалу их проводили каждые два дня – он только об амброзии и говорил. Он называл ее «чудо-материя», подумай только. Его охватила какая-то мания. А потом он ушел в самоволку. Перестал наблюдаться у психолога. Перестал появляться на камерах. Он просто в какой-то момент исчез. – Эл покачала головой. – И потом ты говоришь мне, что Уэстлейк бредил о дырах в стенах станции и прочей ерунде. Я не осуждаю… думаю, теперь я поняла. Люк, мне нужно спросить: когда ты спал здесь, внизу, тебе снились странные сны?

Шаги Люка затихли. Призрачные дети промчали над головой, топая в такт с быстрым биением его сердца.

– Значит, снились? – уточнила Эл.

– Да, – признался он наконец. – Кошмары. Такие, что хуже и не придумаешь.

Эл кивнула с мрачным выражением сочувствия и понимания.

Люк пересказал ей свой сон. Он доверял Эл, его воодушевляла ее прямота. Он поведал ей о Заке, об амброзии, о глазах. Он не рассказал, что случилось с его сыном в тот день в парке (поэтому сон не просто напугал его – он причинил ему боль), но даже жалел об этом. Казалось таким необходимым и приятным сбросить часть груза с плеч.

Он держал эпизод с лунатизмом при себе. Ему нужно было, чтобы Эл доверяла ему. Ей лучше верить, что у него все под контролем. Потому что, собственно, он взаправду держался молодцом – ну, по большей части молодцом – и не собирался ронять планку.

– Мне удалось заснуть на несколько минут, – сказала Эл. – Мне приснился кошмар, как и тебе. – Она прислонилась к стене перехода. Та будто промялась под очертания ее тела. «Не стоит на нее так опираться», – почти брякнул Люк, но опомнился. Человек, держащий все под контролем, точно так не сказал бы.

– Три года я служила на судне американского флота «Кингфишер», – сказала Эл. – Это атомная подводная лодка. Как-то раз мы проходили тактические учения. Обычное дело. Я была в звании младшего лейтенанта. У нас случился сбой в электросети, и на глубине трех сотен футов под водой мы, считай, остались без света. Затем напряжение скакнуло. Один из двух главных двигателей взорвался.

– С трудом верится, что такое можно пережить, – заметил Люк.

– Сложно, но можно. Итак, когда двигатель рванул, весь экипаж эвакуировался в аварийный отсек и задраил люк. Но снаружи задержался один паренек из рядовых, Элдред Хенке его звали. Ему было девятнадцать лет. Он оказался заперт в коридоре. Я попыталась открыть ему дверь, но все входы-выходы уже запечатали. Парень колошматил кулаками по иллюминатору, пока не разбил себе костяшки пальцев. Еще один взрыв сотряс подлодку – турбину размотало к чертям собачьим, и стену рядом с Элдредом вскрыло, как консервную банку. Куски раскаленной стали, винты, заклепки – вся эта шрапнель полетела точнехонько в него. Я видела, как он влепился в ту стену, что уцелела, слепо шаря вокруг себя руками, как пьяный; в горле у него торчала какая-то стальная заноза. Болты так разорвали ему щеки, что показались зубы – такие ровные ряды желтоватых надгробий. Паренек не промучился долго – отсек разгерметизировался, и морская вода хлынула внутрь. Я за всем этим наблюдала из спасительного укрытия. Течение унесло его в мгновение ока. Хенке исчез, словно его тело высосало из самолета, летящего на высоте двадцати пяти тысяч футов.

Люк переварил услышанное, а затем вымолвил:

– Эл, ты ничего не могла сделать. Ты ведь это понимаешь. Если бы я проклинал себя каждый раз, когда не смог спасти чью-то собаку или кошку…

Эл вперила в него стальной холодный взор и отрезала:

– Док, полагаю, это немного другое.

– Так или иначе, тебя терзает чувство вины. Но иногда что-то плохое случается, и нет способа это исправить – ни тогда, когда это случилось, ни после. Горем горю не поможешь.

Эл кивнула, принимая логику Люка.

– Дело в том, что мне снился этот парень. Раньше сны были не так уж плохи, ведь в них я открывала дверь и вытаскивала его прямо перед тем, как происходил взрыв. Впрочем, даже в эти веселые сновидческие минуты какая-то часть моего подсознания знала, что на кладбище в родном городе Элдреда есть надгробный камень с выбитой на нем парой дат.

– Но сон, увиденный здесь, был другим, не так ли? – спросил Люк. – Он был хуже.

Эл неохотно кивнула. В странном свете тоннеля ее лицо выглядело мягче, будто она вернулась в девичьи годы.

– Гораздо хуже, – призналась она. – Элдред оказался в ловушке. Я пыталась отпереть для него дверь, но, как и было в жизни, она не двигалась с места. Затем турбина взорвалась, и ливень обломков обрушился на парня. Только во сне я заметила кое-что еще. Там было что-то… смешанное с обломками. Сверкающие капельки в воздухе.

– Амброзия, – тихо произнес Люк. – Это была она, да?

– Ну да, в точку. Во сне мне все показали в мельчайших подробностях – каждую пору на лице парня. Он начал визжать. Не уверена, из-за того ли, что его тело пробила сталь в сотне мест, или из-за попадания на него амброзии. Но я слышала, как он кричал в коридоре: как ребенок, надрывно и отчаянно. В реальности все, конечно, по-другому было. Когда заперта гермодверь, отсек становится звуконепроницаемым. А потом… потом кожа Элдреда… ну, она зажила. Или только отчасти. Весь металлический мусор был вытолкнут из его тела. Раны усохли и исчезли бесследно. А потом снова открылись – уже сами по себе, ничто не могло их вызвать. Элдреда будто полосовали невидимыми скальпелями. Затем вода хлынула в пробой и унесла его. И во сне я была уверена, что это для него не конец. Что он так и не умрет. Так и будет мучиться в глубине… медленно падать вниз, на дно… и жить – в самой страшной из всех возможных агоний. В таких муках, что даже заклятому врагу не пожелаешь. И перед тем, как его вытянуло в ту прореху в стене подлодки, парень посмотрел прямо на меня. Я это отчетливо услышала – он сказал: «Ты сделала это со мной. Это твоя вина, Элис Сайкс. Будь ты проклята». – Она подалась вперед, обхватив голову ладонями. Пчелка подошла поближе и положила голову ей на колено.

– Эта станция, – произнес Люк. – Я не знаю, что происходит. Все переборки, весь этот ее здешний воздух… все будто отравлено. Элис, ужаснее места я в жизни не посещал. Я тут будто угодил в какой-то по-настоящему скверный переплет.

– Вижу, ты никогда не испытывал потребности отлить на обочине дороги, где проводят подпольные собачьи бега, – парировала Эл с деланой легкостью. – Вот уж где ситуация – пиши пропало. Представь: стоишь ты с голым задом, поливаешь чахлую травку на обочине – а мимо вдруг начинают одна за другой бежать обозленные бойцовские псины!

Люк улыбнулся, оценивая ее усилия.

– Одно из двух, – сказал он. – Либо здесь, в глубине, происходит что-то необъяснимое, либо…

– У всех немного едет крыша, – закончила за него Эл. – Но мы ведь только-только сюда прибыли, док. Я жила в условиях замкнутого подводного пространства гораздо дольше.

– Но «Триест» – это не просто еще одна подводная лодка. Это птица другого полета.

Элис провела рукой по загривку.

– Ну да, тут я с тобой соглашусь. «Триест» доконал доктора Тоя и убил Уэстлейка, да пребудет его душа в мире.

Со странным спокойствием они оба принимали тот факт, что глубина затуманила им мозги. Возможно, речь идет о первых симптомах «амни». Верить в такие простые отгадки – пусть даже те ничего хорошего не сулили – было как-то спокойнее.

– Возможно, твой брат тоже страдает, Люк, – произнесла Эл. – Просто на нем это как-то иначе сказывается.

В голове Люка всплыла безумная мантра доктора Тоя: «Ты не тот, кто ты есть».

Они наконец-то добрались до «Челленджера».

– Оставайся здесь, – велела Эл. – Будь начеку – вдруг доктор Той или твой брат что-то отчебучат. Я попытаюсь наладить связь с «Геспером». Я пока не готова сворачивать здесь лавочку – слишком многое поставлено на карту.

Люк неохотно кивнул. В конце концов, резон в ее словах был. Чтобы добраться сюда, они преодолели восемь тысяч миль. Уже хотя бы ради этого стоит немного потерпеть здешний ад.

Эл открыла стыковочный шлюз и забралась внутрь аппарата. Переборка опустилась за ее спиной, и замки щелкнули, блокируясь.

Люк присел рядом с Пчелкой. Она издала задумчивое «р-р-руф» и посмотрела на него так, словно спрашивала: «Почему мы здесь, босс?»

– Да вот, видишь ли, застряли в подвешенном состоянии, – пробормотал он.

На удивление, Люк не нашел ничего странного в том, что разговаривает с собакой. Она вполне могла быть самым здравомыслящим существом здесь. Пчелка положила переднюю лапу на колено Люка и примостила голову у него на бедре.

– Все в порядке, – бросил он, сам не веря в эти слова.

Слабый гул наполнил его уши. Лихорадочное жужжание мух, кружащихся над кучей дерьма, – вот на что это походило. Но Люк не столько слышал его, сколько чувствовал, что гул исходил из его собственных костей.

Сокрушительное давление станции присосалось к нему, как вторая кожа. Оно проникло в его одежду, пронзило плоть; он чувствовал себя так, словно его обернули полосами чужих сухожилий – и контролирующая их огромная мышца сокращалась, передавливая ему вены.

Пчелка лизнула его в щеку. Терпкий запах ее дыхания бодрил.

Шлюз открылся, и появилась Эл.

– Нет питания.

Люк аж поперхнулся, будто горсть стекла проглотил:

– Что?

– Нет питания, Люк. «Челленджер» обесточен.

– Как, черт возьми, это произошло?

– Понятия не имею. Я не оставляла включенными его чертовы фары, если ты об этом спрашиваешь.

Люк вздрогнул от ее тона.

– Когда я уходила, заряд был в порядке, а теперь я даже не могу включить аварийное освещение. В главном отсеке кромешная тьма и жуткий холод. Но это еще не все. Я кое-что нашла на «Эдисоне».

– Что именно?

– Ну, для тебя пусть будет пейджер. Последнее средство связи, работающее от парочки простых батареек. Если питание отключится, оно все равно будет передавать сообщения по нашей выделенной ультразвуковой линии. Вот, смотри. – Эл протянула ему полоску бумаги, что-то вроде обычного чека. Люк прочитал слова на ней с нарастающим ужасом:

– «Челленджер», конечно, и без того накрылся, – сказала Элис. – Я написала им ответ с «Эдисона», но они не смогут нам помочь, пока течение не сбавит обороты. Оно мощное, как торнадо, и потопит любую подмогу, которую пошлют нам сверху.

– И долго нам ждать?

– Долго ли дождь идет? Долго ли дует ветер? Это же природа, док. Она не работает по часам.

– А последний раз, когда это течение буянило, долго ли оно…

– Где-то две недели.

Две… недели. Мысль о том, чтобы провести столько времени внутри недр «Триеста»… Нет. Невозможно. Люк открыл рот, чтобы задать вопрос: «Хочешь сказать, что нет способа покинуть эту станцию?» – но выражение лица Эл говорило само за себя.

– Можно ли взять электричество откуда-нибудь с «Триеста», чтобы зарядить батареи на «Челленджере»? А то вдруг свистопляска уляжется раньше… Тут же есть генератор?

Эл задумалась.

– Генератор есть, и он может сработать. Придется ослабить подачу на основной контур, и мы не должны переусердствовать – короткое замыкание может обесточить всю станцию, и тогда нам будет по-королевски хреново.

«Триест» в полной темноте… Боже. Люк боялся даже представить перспективы.

– Если мы подадим достаточно энергии в «Челленджер», то вполне сумеем совершить маломощный подъем, – сказала она. – При условии, что течение утихомирится или хотя бы немного ослабнет. Ключевые утилиты – кислородные насосы, из их энергопотребления нам и придется рассчитывать объем энергии. Не забывай, что мы можем всплыть в пятидесяти милях от «Геспера» или врезаться в склон Марианской впадины. А если течение захватит нас…

– То нам крышка, да?

– Не факт. Оно не просто так называется кольцевым. Могу попробовать пройти через точку спокойствия в самом его эпицентре. Но это маневр в игольное ушко.

– Но ты могла бы это сделать?

Эл даже улыбнулась.

– Хочешь верь, хочешь нет – но я и не такое проделывала.

– Верю, Эл. Так что давай найдем этот чертов генератор.

– Хорошо. Но сначала нам нужно в местную рубку связи. Может, хоть оттуда я смогу нормально связаться с «Геспером».

Они вернулись к приоткрытой двери. Люк оглянулся через плечо, уверенный, что что-то слышал – шелест, похожий на хлопанье крыльев гигантской моли.

Но там ничего не было. Или?..

Что-то влажно мерцало на потолке. Но пока Люк смотрел, след – блестящий, похожий на улиточный – потускнел до неразличимости.

«Мы в ловушке, – подумал он. – Мы – колорадские жуки в банке с керосином».

– Пошли, девочка, – подозвал Люк собаку. Пчелку не требовалось уговаривать – она и сама уже трусила подле его ног.

Створка шлюза схлопнулась аккурат в тот момент, когда они дошли до развилки.

Люк услышал, как баллон с леденящим душу звоном выскочил из-под придавившей его двери. Эл уже сорвалась с места. Он видел полоску света по ту сторону шлюза, с пугающей скоростью истончающуюся.

Элис нырнула, как аутфилдер, отчаянно пытающийся поймать далекий мяч. Когда она приложилась грудью о пол у порога шлюза, воздух вышел из ее легких с громким «уф-ф-ф». Подбежав к ней, Люк увидел, что Эл успела просунуть левую руку между рамой и дверью.

– Отвори ее. – Она говорила спокойно, но ее лицо мертвенно побледнело. – Быстро.

Люк потянул дверь на себя. Та показалась ему отлитой из иридия – ужасно, до одури тяжелой. Эл высвободила руку и прижала ее к груди. Люк оценил ущерб на глаз.

В человеческой руке двадцать семь костей.

Казалось, что у Эл сломаны несколько из них.

– Дай посмотреть, что ты натворила, – попросил Люк.

Ее мизинец был согнут под неестественным углом, средний палец сломан посередине. Вмятина на тыльной стороне ладони ясно указывала на то, что и там что-то раздроблено. Ее рука выглядела угодившей под каток.

– Моей карьере жонглера конец, – брякнула Эл. Ее лицо вспотело от шока.

Люк посмотрел на откатившийся в сторону опустошенный воздушный баллон. На его глазах Эл застопорила им дверь. На жестяном боку остался вдавленный след от края двери.

Что заставило его выскочить? Люк этого не почувствовал, но выглядело все так, словно пол перехода приподнялся, выбивая преграду.

Или все-таки кто-то пнул баллон с той стороны?

– Где аптечка? – спросил он.

– Должна… должна быть одна в рубке связи.

Люк помог ей подняться. Эл сейчас направляли шок и адреналин; скоро придет боль.

– Пошли, – проскрежетала она.

На пару они выбрели из складского тоннеля и остановились у второго шлюза. Тот был встроен в стену перехода примерно в пятидесяти ярдах от проходного желоба.

– Тебе придется его открыть самому, док. От меня сейчас толку не будет.

Люк провернул маховик кремальеры. Шлюз открылся в узкий проход. Он последовал за Эл, в арьергарде плелась Пчелка. Помещение, в которое они попали, насчитывало целых четыре входа. Люк предположил, что это был центральный узел, где сходились все прочие секции «Триеста».

Красный крест был нанесен на смотровое окно одной из дверей. В научно-популярной книжке Люк однажды вычитал, что, когда Черная смерть – чума – прокатилась по Европе, на дверях домов, где жили зараженные, ставили красные кресты – в качестве предупреждения держаться подальше.

Повернув в открытый проход, они попали в рубку связи.

– Что, мать вашу, здесь произошло? – сипло спросила Эл.

Рубка оказалась ужасно тесной. Потолочные светильники были разбиты, но хватало и света, проникавшего из перехода. Одна из стен была увешана мониторами. Каждый из них был подписан: «Лаб. Н», «Лаб. У», «Очистка», «Сон» и так далее.

– Похоже, кто-то не хотел, чтобы за ним наблюдали, – предположил Люк.

Девять из десяти светодиодных дисплеев были разбиты. На них будто кто-то накинулся в яростном гневе. Мелкая стеклянная крошка усыпала пол. Люк оттащил Пчелку в сторону, опасаясь, что она поранит подушечки лап. Последний монитор – с надписью «Очистка» – уцелел, но ничего не показывал. Люк подошел поближе – и уставился в глаза собственному тусклому отражению.

– Отлично. Теперь даже на связь не выйти, – убитым голосом пробубнила Эл, указывая на остатки ультразвукового телефона с пьезокерамической кольцевой антенной. Оборванные проводки торчали из пластмассовых обломков корпуса разноцветной лапшой.

– Как думаешь, это было сделано недавно? – спросил Люк.

– Не знаю. Кто бы это ни сделал, он действовал наверняка. Думаю, самый серьезный кандидат на это дерьмо – доктор Той. Или, может быть, Уэстлейк учинил это все до того, как всплыть. А твой брат…

Люк представил, как Клэйтон ураганом прохаживается по рубке, громя и раскурочивая, раскурочивая и громя. Его ярость хорошо отдозирована, он контролирует ее; глаза полны стального покоя, а руки охотно делают – ломают, уничтожают.

И все только ради того, чтобы ему не мешали спокойно исследовать здесь амброзию.

Уничтожение ради чистого созидания.

– Да, – прошептал Люк. – Он тоже на такое способен.

Способен, конечно – если сошел с ума.

Если Клэйтон или Той не хотели связываться с землей, можно было просто не отвечать на вызовы. Не было смысла оставлять «Триест» без связи. Любой форс-мажор всегда возможен.

Лукас, никто не придет за тобой.

«Заткнись, мам, – подумал Люк, ощетинившись от звука ее голоса у себя в голове. – Я твоего мнения не спрашивал. Если б оно мне было нужно, я б на могилку к тебе сходил».

Эл вздрогнула, прижимая изуродованную руку к груди.

– Эй, давай посмотрим твои раны, – сказал Люк, решив, что лучше чем-то заняться.

«Хорошая идея, Лукас, – одобрила Бетани Ронникс. – Как говорится, праздные руки – мастерская дьявола».

Аптечка крепилась к стене. Люк открыл ее и натянул пару хирургических перчаток.

– Положи руку на консоль, – попросил он. – Я сейчас наложу шину на твои пальцы, а затем скреплю их вместе. Предупреждаю: будет адски больно.

Эл криво усмехнулась.

– Викодин, викодин, полцарства за викодин, – пропела она.

Когда Люк вправил кости ее мизинца, она тихонько зашипела сквозь зубы. Он сделал это как можно быстрее, но все же чувствовал, как трутся сломанные края кости.

– Прости. Я делал это раньше, но только кошкам и собакам.

– Ты… с-с-с-с-славно справляешься, – прошипела Эл сквозь стиснутые зубы. – Давай уже, не тяни.

Люк отрезал кусок шинной ленты и обернул его вокруг ее мизинца. Безымянный палец был просто сильно опухшим. Люк скрепил их вместе.

– Твой средний палец пострадал больше всего. Он сломан возле костяшки.

– Значит, я больше не смогу показывать фак?

– Зависит от того, как он заживет. Может, ты вообще не сумеешь его согнуть – так что всегда будешь показывать фак. Держись.

Эл подняла пучок проводов от сломанного передатчика и зажала его между зубами.

Люку пришлось подтолкнуть палец, чтобы вправить кость. Потребовалось три сильных рывка. На третьем челюсти Эл сжались так, что черная полимерная изоляция зажатых у нее в зубах проводков захрустела, лопаясь.

Люк разорвал рулон марли, чтобы обернуть руку Эл, в надежде защитить маленькие надрывы кожи от инфекции.

– Ну вот, теперь все будет в порядке.

Одинокий уцелевший монитор, транслировавший ситуацию на станции кислородной очистки, вдруг ожил. Их головы дернулись в унисон.

– Ты это видишь? – прошептала Эл.

Камера была развернута под таким углом, что помещение представало перед взглядом наблюдателя практически в полном охвате. Свет пульсировал у входа в отсек, но в дальнем его конце царили тени. Люк прищурился. Ничего определенного. Медленное, настойчивое, ритмичное движение, напоминавшее шевеление дрейфующих в ночном приливе соцветий водорослей, вполне могло быть и иллюзорным.

На консоли начала мигать красная сигнальная лампа.

Под ней загорелось аварийное сообщение – всего три слова, зато каких.

Первые два: «УРОВЕНЬ КИСЛОРОДА».

Третье: «НИЗКИЙ».

– О господи, – сказала Эл, выбегая из комнаты.

Люк догнал ее в коридоре. Она замерла перед одним из четырех шлюзов, ведущих в неизвестные смежные области «Триеста».

– Можешь открыть? Нам туда, – отрывисто бросила Эл.

– Что происходит?

– Ты видел сигнал, верно? Мы теряем кислород. Система отслеживает количество CO2; когда концентрация становится слишком высокой, она выдает предупреждение.

– Всего-то? Маленький огонек мигает в какой-то отдаленной комнатушке?

– Нет, обычно подается сигнал общей тревоги. Но система может глючить. Открывай эту чертову дверь, док. Скорее.

Люк повернул рукоятку гермозамка. Шлюз открылся с мучительным визгом. Переход, лежащий за ним, был уже, чем все остальные, попадавшиеся Люку на «Триесте». Свет ложился на потолок таким тусклым пятном, что от светлячков было бы куда больше проку.

– Оставь собаку, док. Здесь безопаснее.

Люк мысленно согласился.

– Сидеть, девочка, – велел он Пчелке. Та обеспокоенно уставилась на него, боясь, что он, как и все остальные, исчезнет. – Я вернусь. Обещаю.

Собака, казалось, не очень успокоилась, но послушно осталась на месте.

Эл и Люк нырнули в узкий проход. Шлюз сомкнулся за ними, и тут же заложило уши. Люк сразу уловил, что с кислородом в этом отсеке дела обстоят худо. Воздух был затхлый и стылый, пах какой-то древней гробницей.

Они с Эл медленно продвигались вперед вдоль болезненно тусклого ручейка света; стены клонились навстречу им – или так лишь казалось? Причудливая архитектура «Триеста» снова морочила им головы.

– Еще далеко идти? – спросил Люк.

Эл хмыкнула.

– Не знаю. Я здесь никогда не была.

Люк едва видел свои пальцы перед лицом. Бедра касались стен – проход сужался впереди них, но также, как он чувствовал, и позади. Ему почти слышались коварные щелчки и усадочный хруст – проход сжимался, сталь складывалась, как папиросная бумага.

Воздух был ужасен на вкус. Не просто затхлый – натурально мерзостный. С таким же успехом они с Эл могли бы пробираться в пасти какого-то огромного чудовища между его зубов, облепленных кусочками гнилого мяса. Волна адреналина поднялась от ног к лицу, надавила на грудь – и дыхание Люка стало тяжелым, замедленным.

– Черт… что за ерунда, – процедила Эл.

– Что там? – спросил Люк.

– Тупик.

Слово отозвалось спазмом во всем его теле. Паника, обуявшая Люка, живейше напомнила ему о детстве в Айове – когда он шел по одинокой проселочной дороге ночью, и фары то и дело показывались над верхней линией того ее участка, что поднимался в гору, а затем резко шел на спад. Фары нагоняли тревогу, и та проходила лишь тогда, когда машина проезжала, и красные угольки ее задних фонарей гасли за поворотом.

– А нет, погоди, не тупик это, – сказала Эл. – Стена отвесная… – Она зашаркала ногами. – Тут есть спуск вниз. Подвинься, пожалуйста.

Стены давили Люку на хребет, но ему удалось освободить достаточно места, чтобы Эл могла припасть на четвереньки.

– Там что-то есть внизу, – сказала Эл, постукивая кулаком здоровой руки по отвесной стенке. – Что-то вроде того пролаза, но на вид будто бы даже меньше. Смотровая шахта, я бы сказала. Может быть, воздух проходит через серию фильтров над ней. Я не помню схему.

– Мы сможем через нее пролезть?

– Нам придется извернуться – и молиться, чтобы на другом конце не было решетки, – но да… это выполнимо. Это единственный путь в комнату очистки.

– Ты уверена?

– Да. Это я точно помню из плана.

– И никакого другого пути нет?

– Док, эй. Не хочу показаться грубой, но это все. Альтернатива отсутствует.

– Ладно. – Люк судорожно выдохнул. – Хорошо. Хорошо.

– Я бы позволила тебе остаться здесь, но мне может понадобиться помощь, – добавила она. – У меня, уж прости, рука сломана.

Люк тяжело выдохнул.

– Иди. Я – следом.

Тело Эл врезалось в трубу. Ее локти и колени не издавали ни звука – как если бы она ползла по дыре, вырезанной в огромном куске мыла.

– Ты идешь, Люк?

Он опустился на колени, плотно прижав друг к другу лодыжки и ступни. Ему казалось, что проход за его спиной, прежде имевший форму кольца, сжался в «вилку», сделался парой челюстей, постепенно смыкающейся и заставляющей его двигаться вперед, если он не хочет быть раздавленным.

Когда он вылез в шахту, воздух снова изменился: стал более тяжелым, тошнотворно влажным. Люк пробирался вперед на животе, неуклюже проталкивая бедра вперед себя.

– Вы только зацените эти танцевальные движения, – сказал он, надеясь, что звуки голоса прогонят зарождающуюся панику. – Я горячий мексиканец, выходи со мной на танец…

Труба превратила его голос в истеричный треск. Через несколько футов руки очень плотно прижало к бокам. Люк едва мог ими двигать; пальцы беспомощно елозили по утробной стенке шахты. Как, черт возьми, Эл пролезла тут со сломанной рукой? Она, конечно, будет поминиатюрнее, более проворная… Трубу покрывал тонкий слой какой-то смазки, но вместо того, чтобы облегчить продвижение – как это было в пролазе, – она его умудрялась каким-то образом замедлять. Люк чувствовал себя насекомым, приклеенным к полоске липкой бумаги.

– Эл? Эй, Эл!

Она откликнулась – вместе со звонким эхо:

– Люк… ук… ук…

Извернувшись, он, тяжело дыша, протолкнулся еще немного вперед, двигаясь на манер гусеницы: пальцы ног, затем икры, затем бедра, затем задница, затем снова бедра. Прогресс – по нескольку дюймов за заход. Эл где-то впереди кряхтела от напряжения. По мере того, как Люк углублялся, шахта сужалась. Металл с грубыми бугорками царапал нос, и Люк представил себе огромный жирный язык, сплошь покрытый болячками.

Все путем, все путем, всепутем-всепутем!!!

Даже внутренний голос звучал истерично. Эл как-то пролезла; наверняка уже достигла этой проклятой очистной станции. Ждет его. Ему нужно лишь продвинуться еще на пару футов. И тогда они воссоединятся.

А потом? Черт возьми, придется ведь и назад как-то лезть. Тем же путем…

Не думай об этом. Просто двигайся дюйм за дюймом.

Его плечи застряли.

Толкание пятками ничего не дало: тело было зажато. Люк не мог сдвинуться с места, беспомощно трепыхаясь. Каждый вдох причинял боль. Неужто этот желоб взаправду сжимается? Он давил на затылок с настойчивым, угрожающим весом – и будет продолжать давить, медленно и неумолимо, пока кости лица не раскрошатся…

Это изгиб, Люк. Просто небольшой изгиб в трубе, ради бога!

Внезапно он почувствовал вот что: желоб давил на его правый бок, но слева явно было побольше свободного пространства. Люк вывернул локти и выгнул бедра, переваливаясь на бок. Теперь его позвоночник следовал изгибу трубы. Он снова мог неглубоко дышать.

Люк оттолкнулся ногами от желоба, скользнув по его жирному покрытию. Постепенно, борясь за каждую пядь, протискивался вдоль изгиба.

Перед глазами заплясали тревожные огоньки. Кажется, он перенапрягся. Да еще и этот гадкий воздух… Люк почувствовал, как задыхается в беспощадных тисках клаустрофобии. К слову, к этой напасти у него никогда не имелось склонности. Переполненные лифты и комнаты без окон прежде его не беспокоили. Но теперь он находился в восьми милях под водой (в восьми!), в постоянно сужавшейся искусственной кишке. И при всем при этом лишь хрупкая оболочка «Триеста» удерживала его от чудовищного веса воды. Люк слышал – или полагал, что слышит, – самые слабые скрипы, когда вода прилагала костедробящую силу к корпусу… только она не раздробит его кости, верно? Нет, она сделает что-то совершенно другое. Он будет спрессован в куб, как машина на свалке. Маловероятно, что его тело будет сжато во что-то столь аккуратное с геометрической точки зрения, но именно вокруг этого образа крутились все мысли.

Дап-дап-дап-дап-дап – кошмарные детишки мчатся над головой, раздутые подушечки пальцев их ног проносятся всего в дюйме от его лица.

Он вжимал и разжимал плечи, кулаками помогая себе продвигаться вперед. Липкий и быстро остывающий пот заливал тело. Бедра саднило от трения. Он мог согнуть колени лишь на несколько дюймов. Легкие горели, набитые горячими заклепками.

«Зачем я сюда полез? Как можно быть таким дураком?»

Всякий вдох давался ценой жутких мук. А что, если желоб будет сужаться до тех пор, пока всякое движение вперед не сделается окончательно невозможным? Что, если Эл и сама застряла впереди – и его голова вот-вот упрется ей в подошвы? Что, если она скажет ему, что выход заблокирован? Смогут ли они выбраться? Люк так не думал. Двигаться вперед было достаточно тяжело; двигаться назад – невозможно. Они умрут в желобе, как крысы, застрявшие в вентиляционном канале.

…ш-ш-ш, ш-ш-ш…

Звук выплыл из темноты, нежно танцуя по его икрам, проскальзывая вокруг черепа, проникая в уши.

…ш-ш-ш, ш-ш-ш…

Этот настойчивый, неприятно знакомый звук.

О нет, господи, только не это, нет-нет-нет-нет!

Он представил сколопендру позади себя. Двадцать футов в длину, толстая, извилистая, скребет усиками по устью трубы. Ее экзоскелет переливается всеми оттенками рыжего. Внутренности под броней желтые и мягкие, как банановое пюре. Фасеточные глаза горят яростным голодом…

Сколопендра была внутри желоба вместе с ним, ее сотни ножек постукивали, и она продвигалась медленно, но верно. Трубы были ее естественной средой обитания, не так ли? Люк напрягся, каждый мускул задрожал. Сердце бешено колотилось в грудной клетке. Страх парализовал его – и тело, и разум. Наконец он начал двигаться. Бедра дергались, ноги толкались – но все было бесполезно. Он чувствовал себя червяком, застрявшим в стержне дешевой шариковой ручки. Паника превратила его мозг в кашу.

Что-то защекотало кожу на лодыжках.

Ее усики, длинные и толстые, как автомобильные антенны, – наверняка это они и есть. Ротовой аппарат твари скрежетал, как ржавые портняжные ножницы. По мандибулам и по гнатохилярию[13] – у сколопендр ведь есть гнатохилярий? – струился яд, обильно выделяемый нутром. Удастся ли ей прокусить подошвы ботинок и впрыснуть отраву ему в самые пятки, пока он беспомощно трепыхается тут? Убьет ли его отрава или только парализует? Почувствует ли он, как монстр прогрызает его ботинки, уминая пальцы ног, словно мармеладки, и заглатывая их влажным чавкающим зевом?

Звук изменил направление – теперь он доносился спереди.

Вшуш-вшуш-ВШУШ…

О Иисус… О боже, нет.

Лишиться ног – это, конечно, дерьмово. Но если его начнут жрать с головы… Если ее мандибулы пробьют ему тонкие височные кости или глазницы, то останется лишь слепо чувствовать, как воняющие раздавленными тараканами соки капают на лицо, постепенно теряющее очертания от действия беспощадных едких энзимов… слепо внимать смерти через красное облако боли.

Люка трясло. Он скулил, охваченный одуряющим ужасом.

Хватка неведомого врага тяжело легла на плечи.

Что-то крепко сдавило его под мышками и поволокло вперед.

– Док! Все в порядке! Вытащила! Вытащила!

Люк вытянулся на полу какого-то помещения. Должно быть, это очистная станция. По стенам бегал зернистый свет, высвечивая утопленные в специальные ниши канистры.

Он попытался сесть. Тело не подчинялось, мышцы были вялыми, как выжатые половые тряпки. Волна смущения обрушилась на него. Испуг перед чем-то очевидно фантастическим, небывалым разделал его под орех прямо внутри желоба. А он-то мнил себя трезвомыслящим и крепко стоящим на ногах… Хватило всего-то легкого дискомфорта от слишком узких стен – и вот он уже весь провонял слабостью.

– Прости, Эл. Я… я потерял голову на секунду.

Эл коснулась плеча Люка.

– Я тоже изрядно понервничала, пока выбралась. Теснота – отстой. – Она показала ему свою сломанную руку; ноготь указательного пальца был отодран и держался на полосочке кожи. – Вот видишь, еще больше повредилась. Спасибо, господи, за адреналиновый приход.

Люк проглотил вкус жженого мела во рту и выговорил:

– Да, где бы мы все без него были.

Эл подошла к панели управления на ближней стене и открыла ее здоровой рукой.

– Срань господня, – ругнулась она. – Кто-то спер релейный модуль.

– Для чего он нужен?

– Для приведения в действие систем оповещения, например.

Люк встал.

– Он мог сам отсоединиться?

– Нет. И я не вижу, чтобы он где-то здесь валялся. Думаю, доктор Той поработал. Это уже самый натуральный саботаж. Впрочем, стал бы этот псих лезть по узкой трубе, как мы, чтобы перекрыть себе самому подачу воздуха?

– Как быть с воздухом, Эл? Уровень еще не критический?

– Без релейного модуля не скажу. К счастью, есть один вариант…

Эл углубилась в проход. Люк последовал за ней. Тут было, наверное, шагов пятьдесят в длину – самое длинное помещение «Триеста», где Люк успел побывать. Тысячи воздушных баллонов торчали из стенных ниш, слабо светясь, как флуоресцентные коконы.

В самом конце помещения одиноко стоял ящик размером со старый армейский сундук, сделанный из формованного черного пластика. Его защелка серебрилась в полумраке.

Только увидев его, Люк встал как вкопанный.

– Что-то случилось, док?

– Нет, – вымолвил он. – Боже. Господи боже. Ничего.

Но его разум широко отверзся, и в него густо хлынула чернильная чернота. Комната закружилась и поплыла, когда он провалился в омут памяти – снова, черт возьми, снова это происходит, да еще так не вовремя…

– Ты в порядке? Док!..

Голос Эл удалялся от него.

– Все в порядке, – попытался ответить Люк. – Ничего особенного. Это просто… это просто…

…просто мой старый Сундук Смеха.

Мать купила его в «Деревне Сокровищ» – так назывался стихийный блошиный рынок, расквартированный на одном из берегов озера Окободжи.

– Он прямо-таки воззвал ко мне, – сказала она Люку с самодовольной улыбкой. – Он мне сказал: «Выбери меня, миссис Ронникс. Выбери меня для Лукаса. Пусть у него наконец-то появится собственный Сундук Смеха. Я ему та-а-а-ак понравлюсь»…

Сундук Смеха. Что-то подобное имелось у всех его друзей. Только родители друзей это называли «ящик для игрушек». Но мать любила давать привычным вещам странные имена. Более того, она на них настаивала. «Сундучок Смеха для моего сладенького мальчишечки, – с притворной нежностью лебезила она. – Особенное место для всех его смешиночек – для фигурок и для машиночек». Она увидела его на барахолке среди игрушечных сюрикенов и побитых жизнью плюшевых медведей – и поняла, что эта вещь пригодится. Эта штука чем-то ее зацепила; привлекла, как маяк. «О, – подумала она, должно быть. – Люк просто умрет, когда увидит это».

Сундук оказался подлянкой. Люк сразу это смекнул. Мать любила подсовывать иногда подлянки – просто чтобы напомнить, кто в доме главный. Но конечно, преподнесла это как подарок. Как знак любви и привязанности.

Сундук Смеха. Одно только это мудацкое название. Люк представил себе ящик, внутри выложенный ртами. Сотнями тупо хихикающих ртов – молодых и старых, еще подтянутых и уже дряблых, с белыми и потемневшими от курева зубами. Послушаешь разок, как все эти рты дружно смеются, – сойдешь с ума. Сбрендишь и пойдешь стрелять в одноклассников, сам при этом безумно хохоча.

Сундук Смеха был достаточно велик, чтобы семилетний Люк полностью поместился в нем, и был украшен улыбчивыми клоунскими лицами. Мать уговаривала его дать им имена – так же, как Клэйтон давал имена своим бедным мышам.

– Смотри, это Хохотун, – говорила она, указывая на них. – А этого можно назвать Коко. А это мистер Обрывок, Хлюпик и Пинки Пай.

Крышка ящика была скруглена, как у сундука с сокровищами. Лица клоунов тянулись по ее верху – искаженные, как отражения в кривом зеркале. Если присмотреться, можно было заметить, что большинство клоунов не столько улыбаются, сколько ухмыляются. Их губы были опухшими и слишком красными, будто их накрасили кровью. И если предельно сосредоточить взгляд, присмотреться очень внимательно, становилось ясно, что кое у кого из этих весельчаков и балагуров – особенно у тех, кому мать дала имена Бинго и Бим-Бом, – рты слегка приоткрыты, демонстрируя белые и совершенно точно нечеловеческие клыки.

Сундук Смеха был оснащен массивной серебряной защелкой. Если забраться внутрь и забыть о том, что эта штука может сработать сама собой, – заказывай поминки: выбраться на свет божий будет чертовски непросто. Нутро Сундука пахло шариками нафталина – их сосед, мистер Розуэлл, разбрасывал такие под своей яблоней, чтобы отпугнуть вредителей, – и еще каким-то запахом, абсолютно неописуемым. Дно и внутренние стенки Сундука выстилала потрескавшаяся коричневая кожа – Люк думал, что ее содрали с аллигатора или гигантского варана с острова Комодо. Тусклые латунные заклепки фиксировали эту кожаную выстилку на должном месте.

Люку не понравился этот ящик. «Не понравился» – слабо, впрочем, сказано: он его с первого взгляда возненавидел. Ему было интересно, не предложил ли продавец этой мерзости большущую скидку, лишь бы избавиться от Сундука.

Люк не хотел, чтобы он стоял в его комнате, но мать, разумеется, настояла.

– Теперь будешь знать, куда складывать игрушки, – сказала она с деланой радостью. – Теперь они будут все в одном месте, и я перестану о них спотыкаться.

Люк неохотно сложил в него свои игрушки – все, кроме самых дорогих сердцу, таких, что попросту не заслуживали участи попасть в этот карцер с кожаными стенами. Его глупое, еще не созревшее «я» боялось, что, когда он закроет крышку, сундук выпустит кислоту, и та расплавит содержимое, превратив его в жидкую слизь. Крышка будет жадно открываться и закрываться, и с ее края будут свисать липкие нити того, что прежде было его автомобильчиками «Хот Вилс» и солдатиками.

«Корми меня, Лукас, – наверняка скажет этот чудовищный ящик-притворщик в какой-то момент после того, как во всем доме перестанет гореть свет. – Я ужасно голоден. Ужасно, мальчик мой. Так что корми меня. Чем угодно, хоть бы и мясом. А знаешь что – подойди-ка поближе, мальчонка; подойди, и я скажу тебе, чего я по-настоящему хочу больше всего…»

Люк ненавидел спать с Сундуком в одной комнате, но Клэйтон пропадал ночами в своей лаборатории, так что приходилось оставаться наедине с этим жутким ящиком и с монотонно раскачивающимися тенями от веток растущего во дворе клена. Иногда Люк в ужасе просыпался – он мог поклясться, что слышал, как Сундук перемещается по полу. Сам, без чьей-либо помощи.

Как-то раз он решил обвести Сундук мелом по нижнему контуру. Прошла ночь – и на следующее утро Люк с ужасом обнаружил, что поганый ящик сдвинулся на дюйм за линию. Медленно, но верно этот монстр продвигался к его кровати.

Когда он поделился новостями с Клэйтоном, брат ухмыльнулся.

– У нас не идеально ровные полы, дубина, – сказал он. – Когда за окном грохочут фуры из Ладлоу, весь дом трясется. Конечно, вибрация способна подвинуть эту хренотень на пару сантиметриков. И этого уже достаточно, чтобы ты обделался? М-да, м-да.

Однажды Люку выпал превосходный шанс сослать Сундук Смеха в подвал. Родителей тогда не было дома. Клэйтону было поручено присматривать за Люком, но брат наплевал на все обязанности и ушел из дома добывать себе «образцы».

Люк скрипел зубами, пока волок деревянный ящик, разрисованный психоделическими клоунскими рожами, вниз по лестнице. Сундук Смеха то и дело тяжко кренился ему на грудь – ужасно тяжелый, как каменная плита. В подвале была небольшая кладовка, занимавшая половину всего свободного места. В ней, опутанные паутиной, стояли старые коробки с вещами, уже не нужными родителям Люка, но еще не отправленными на помойку или в благотворительность. Люк щелкнул выключателем, и лампочка, висящая на узловатом проводе, загорелась. Танцующие в воздухе пылинки наблюдали, как он пихает Сундук Смеха в кладовку – с безумно колотящимся сердцем и пересохшим до опилочной консистенции горлом. Мальчику хотелось бросить Сундук в самом дальнем углу подвала. Ему казалось, что эта штука набрала в весе с тех пор, как он вытащил ее из своей спальни.

Внезапно Люк представил, как лампочка перегорает, дверь захлопывается, а крышка Сундука открывается. «Ну наконец-то мы одни, – донесется из-под крышки тяжелый гортанный голос. – Иди сюда, Лукас, я тебе пошепчу на ушко. Не хочешь? Ну что ж, я и сам смогу подобраться к тебе поближе…»

Тревога заставила мальчика удвоить усилия. Дело было днем, и солнечный свет проникал в подвал сквозь грязное оконце. Если бы не эта хрупкая связь с внешним миром, Люк, скорее всего, не решился бы зайти так далеко в своих намерениях избавиться от соседства Сундука.

Когда дело было сделано, Люк потопал обратно к лестнице. Сундук замер в ореоле из тусклого солнечного света – надутый, угрюмый.

– Вот, – сказал Люк с торжествующей улыбкой. – Оставайся там, где тебе место.

В тот же вечер мать заставила его вернуться за Сундуком.

Она сразу заметила, что дурацкий ящик пропал. Люк был уверен: она только и ждала, что он попытается сделать с ним что-нибудь. Скрестив на груди набрякшие жиром руки, она пристально воззрилась на сына поверх стола.

– Лукас, зачем ты отнес в подвал свой ящик?

Люк не поднимал глаз от тарелки. Он ковырял вилкой горох.

– Я поставил его внизу. Он большой. А комната, где мы живем с Клэем, маленькая, и места в ней, вообще-то, малова…

– Что ты предлагаешь? Переехать в особняк в Беверли-Хиллз? – перебила его мать и издала резкий, лающий смешок. – Думаешь, твой отец сможет нам это устроить?

Люк сглотнул и заставил себя поднять голову.

– Мне он не нравится, мам. Прости. Спасибо, что купила его, но…

Ее губы – единственная часть тела, не разрыхлившаяся после инцидента на ранчо «Второй шанс», – сжались в тугую полоску.

– Лукас, это не какой-то подарок, это вещь, нужная для поддержания порядка в доме. Я не намерена больше смотреть на раскиданный по всей комнате хлам. Так что спустись вниз и верни сундук на место.

Ужас, застывший на лице Люка, заставил отца вмешаться.

– Бет, солнце, неужели это и впрямь так ва…

Бетани перевела на него взгляд, и он поперхнулся собственными словами. Подхватив со стола пачку ментоловых сигарет и чашку чая, отец тихонько ретировался в гостиную.

– Чего ты ждешь? – Руки матери все так же непреклонно покоились на груди. – Какой-то особой команды? По-моему, я достаточно ясно выразилась.

Люк не шелохнулся, будто привинченный к стулу. Дело было не в нежелании двигаться – он физически не мог. Тогда мать крепко схватила его за запястье и повела к двери в подвал.

– Ступай, – приказала она. – Сейчас же.

Люк не спорил. Он боялся, что, если дать ей повод, мать сподобится придумать кое-что похуже, чем все ужасы, что таит в себе сундук.

Он поплелся вниз по скрипучим, проседающим ступенькам. Нашарил выключатель. Лампочка осветила отцовский верстак, водонагреватель и дверь в лабораторию Клэйтона, где брата сейчас, конечно же, не было.

Когда мать закрыла за его спиной дверь, сердце Люка тревожно подпрыгнуло в груди.

«Это всего лишь дурацкий ящик, – напомнил он себе. – Он уродливый и противный, но все-таки не живой, так? От него не будет никакого вреда».

«Тогда почему ты пытался от него избавиться? – спросил внутренний голос, который уже в те годы был жутким паникером. – И почему он полз по полу твоей спальни?»

Дешевая фанерная дверь кладовки пронзительно скрипнула. Сундук покоился за ней, выжидая. «Ты вернулся, Лукас! Уже! Я рад, очень рад. Подойди поближе…»

С обеих сторон от Сундука Смеха были сложены коробки, образуя подобие пьедестала. В первую ходку сюда Люк даже не обратил внимания на их расположение. А что, если кто-то специально их так нагромоздил? Кто-то или что-то…

Из коробок доносились шорохи. Мыши? Их в доме не было – Клэйтон переловил всех, вплоть до последней приблудившейся пищухи.

В нос Люку забилась вонь гнилого дерева и плесени. «Наш дом болен, – пришла ему на ум странная мысль. – И в подвале самый явный очаг этой болезни». Он вытянул шею назад к двери, уловив краем глаза какое-то движение. Как будто что-то быстренько перебежало за его спиной из одного угла подвала в другой.

Но зачем? Оно хочет напасть на него со спины? Выключить исподтишка свет?

«Лу-у-укас. Ты такой милый мальчик. Такой мягкий, такой красивый. Подойди ближе».

«На хрен тебя! – подумал Люк. Он никогда не ругался в присутствии матери – одному богу ведомо, что бы она с ним за это сделала, – но было приятно выразиться коротко и ясно хотя бы у себя в голове. – НА ХРЕН тебя, сундучелло. Я могу сжечь тебя и сказать, что это вышло нечаянно. Могу залить тебя водой, чтобы ты разбух и сгнил. Могу оставить на крыльце в день вывоза мусора, когда мамы не будет, – и мусорщики отвезут тебя на свалку, где чайки обгадят липкими какашками».

Сундук терпеливо дожидался его приближения.

Голова Люка дернулась. Он снова увидел, как что-то двигалось за коробками. Они, как большие коричневые зубы, высились над ним башенками – и Люк увидел (или подумал, что увидел), как что-то шныряет между ними. Господи, да одно только их содержимое выглядит как черт знает что! Пара темно-коричневых джинсов – если это, конечно, джинсы – свисала за край одного из контейнеров, напоминая сброшенную кожу крупной змеи. Бархатистый выпуклый абажур торчал из другого картонного пылесборника. И это еще не все…

Замок на крышке сундука отщелкнулся с отчетливым звуком.

Люк повернулся вовремя, чтобы увидеть это. Металлическая скоба отомкнулась.

Он глазам своим не верил. В голове подобное не укладывалось. По подвалу ведь даже не гулял сквозняк. Подземный толчок не сотряс фундамент дома, и по трассе неподалеку не прогрохотал спешащий в Ладлоу грузовик. Защелка просто открылась сама собой.

Клоуны на сундуке вдруг предстали перед Люком в каком-то новом свете. Их безумные глаза теперь следили за каждым его движением – пригвождая своим бессмысленным, диким взглядом. Люк инстинктивно подался назад… и в этот момент услышал звук, заставивший нутро похолодеть.

Заскрипели петли Сундука.

Он не хотел смотреть на эту штуку. Ни капельки. Но шею будто обвили и насильно повернули чьи-то крепкие руки.

Сундук приоткрылся. Не то чтобы сильно. Кладовка была тесной, и полностью крышке было попросту некуда открываться – над ней нависла пыльная деревянная полка. Так что – да, он приоткрылся совсем чуть-чуть. На маленькую щелочку.

Когда Люк отвернулся, произошло нечто странное: подвал вытянулся. Каждая его стена удлинилась, как растянутый комок жвачки. Дверь оказалась в тридцати футах от него, хотя должна была быть всего в двадцати… и она отдалялась с каждой секундой.

Лукас, не уходи. Оста-а-а-а-анься.

Люк начал сдавать назад к двери, шаркая по цементу. По его лицу скользнула паутина, и он с трудом подавил крик. Он хотел позвать Клэйтона, свою мать, кого угодно – но его голос убежал в живот. Изо рта вырывался лишь неясный шепоток.

Он снова оглянулся. Он не мог удержаться.

Из сундука показалась рука.

Серая и восковая – рука давно умершего существа. Она была тонкой. Пальцы ужасно длинные, кости выступали под тусклой натянутой кожей. Если бы она схватила его, каждый такой палец смог бы обернуться вокруг лодыжки Люка по крайней мере дважды. И каждый палец был увенчан острым черным ногтем.

Люк с нарастающим ужасом понял, что это та самая рука, какую он увидел в трубе в день охоты на головастиков. Рука существа, обратившего их с Клэем в бегство через болота.

Каким-то образом эта тварь пробралась сюда, в подвал их дома.

Он зря боялся мать. Она могла быть жестокой, да – но она хотя бы была человеком.

Это что, взаправду происходит со мной?

Это, пожалуй, был первый по-настоящему взрослый вопрос, заданный Люком самому себе. В обычном мире – мире, где жили его мать, отец и брат, в мире бейсбола, мороженого и солнечного света – не было места для подобных явлений.

«Этого на самом деле не происходит», – подумал он. Внезапно подвал стал невещественным, прозрачным, как во сне. Люк ощутил во всем теле странную легкость, как будто живот наполнили мыльные пузыри. Он медленно дрейфовал сквозь мыльную пену чистого ужаса, но это был ужас из сна, никак не связанный с реальными жизненными заботами. «Чья-то рука в сундуке с игрушками – как глупо! Да тут ведь на самом деле бояться нечего».

И вдруг – сквозь тяжесть в голове, обычно дававшую о себе знать лишь после пробуждения от очень крепкого сна – Люк осознал, что этот голос на самом деле идет из ящика. Коварная, погружающая в транс имитация его собственной речи выскользнула оттуда – и затекла в уши, как какое-то эфирное масло. Имитация очень даже достоверная, если не обращать внимания на одну-единственную совершенно не присущую ему нотку – медно бренчащую, как звук расстроенной гитарной струны.

Нечего бояться… это все не по-настоящему…

Люк повернулся лицом к двери и на ватных ногах поплелся прочь от кладовки. А дверь знай себе убегала вдаль – он преследовал ее, почти настигал, но все равно не ловил, просто не мог поймать.

Рука по-паучьи сползла по боковине Сундука Смеха. Она была длинной и жилистой, но казалась одновременно бескостной, лишенной суставов: этакий веревочный придаток, что-то вроде пожарного шланга.

Меня ведь не существует, Люк. Ты же сам так сказал, разве нет? О, да ты просто лопух, выражаясь словами твоего брата…

Но это существовало – во всяком случае, прямо сейчас, в моменте. И этот момент мог стать удачным для подобной потусторонней твари – ей бы вполне хватило его – и ужасно, кошмарно несчастливым для Люка. Возможно, последним.

Он упал на колени и пополз к двери, раздирая о шершавый пол коленки, озираясь то и дело через плечо на Сундук.

Лампочка, висящая на проводе, вдруг погасла.

Люк не знал, выключил ли кто-то свет – или она решила перегореть в этот самый миг. И это, в общем-то, не имело значения. Темнота заставила кровь быстрее бежать по венам. Теперь, как ни странно, у него появился шанс спастись: открылось второе дыхание.

Он выпрямил спину, встал на ноги и метнулся вперед. Деревянные балки царапали спину, но боли Люк не ощущал. Его адреналин был на пределе, страх обострял каждое чувство. Он слышал, как рука существа скользит и шаркает по грязному цементу – хутумп! хутумп! Впору было подумать, что она подпрыгивает, отталкиваясь от пола длинными когтистыми пальцами, играючи одолевая по одному футу за прыжок.

Дверь приблизилась; из мрака вырисовался силуэт водонагревателя. Подвал, к счастью, возвращался к нормальным размерам. Или, может быть, они никогда и не менялись: это была просто еще одна мерзкая уловка существа из ящика.

ХУТУМП!

Прямо за спиной.

Люк почувствовал, как твердый холодный палец коснулся его лодыжки, а острый ноготь процарапал бороздку в коже. Последний судорожный спринт вознес его через ступеньки к деревянной панели двери. Рыдая, он так забарабанил по ней кулаками, что в ее фанерных кишках что-то жалобно заскрипело, а одна из приколоченных к двери планок едва не отвалилась. Пока мальчик звал мать, его не покидало чувство, будто из кладовки за ним кто-то наблюдает.

Чьи-то глаза – черные, не имеющие возраста.

В другой раз, Лукас. Я прожду тебя хоть целую вечность.

Мать была слишком потрясена и озадачена его истерикой, чтобы заставлять мальчика снова спуститься вниз. Так что следующим в подвал отправился отец. Люк сидел на крыльце, грызя ногти до мяса, и слушал, как под весом Лонни – тихого, как церковная мышка, – скрипят подвальные ступени. Исполнив наказ, отец, сутулясь и держа руки в карманах, одарил мальчика виноватой улыбкой. «Тут ничего не попишешь, верно?» – как бы вопрошал он безмолвно. Люк никогда не знал своего отца другим. Когда Люк родился, Лонни был уже сломлен матерью и не мог хоть чем-то помочь любому из своих сыновей.

Люк не выходил из гостиной до самого позднего часа. Он умолял, чтобы ему позволили остаться еще хотя бы на полчасика, спокойно почитать комиксы в компании родителей – но мать отказала. На другое и рассчитывать не приходилось.

Сундук Смеха стоял в углу его комнаты. Люк заставил себя открыть его – пусто. К тому времени события в подвале приобрели оттенок абсурда. В привычной обстановке кошмары не живут долго – это знает любой мало-мальски смышленый ребенок. Люк был смышленым мальчиком – все так говорили. Его колени были ободраны, а ладони расцарапаны, но вот на лодыжке не осталось пореза от ногтей существа.

Это был глупый эпизод. Люку было неловко думать о нем.

Но…

Один угол Сундука был поврежден. Треугольник этой странной коричневой кожи, что выстилала его изнутри, отошел от внутренней стенки – как будто что-то оттуда вылезло.

Маленькая прореха, не больше дюйма. Этого было достаточно?

Люк воспринял это как знак, оставленный ему чем-то, чтобы он знал: оно побывало в Сундуке. И оно не является плодом его буйной фантазии, нет-нет! Оно хотело показать, как попало туда, и оставить намек, что легко может сделать это снова. В любое время, когда только захочется…

На следующий день Люк «случайно» пролил на Сундук рыбий жир.

– Боже, от этой вони и гиену бы стошнило, – заявил отец, вернувшись домой. Люк не смог толком объяснить, как оказался рядом с Сундуком с полной бутылкой рыбьего жира, – но дело было сделано. Комнату пришлось очень долго проветривать; Люк спал на диване в гостиной две ночи подряд. Сундук выбросили. У матери, конечно, нашлись поводы заставить Люка раскаяться в этом – но все же жуткий ящик покинул дом.

И Люк никогда больше не видел Сундук – разве что однажды во сне, много лет спустя.

Ему приснилась городская свалка и луна, разливающая молочное сияние по открытым всем ветрам мусорным кучам. В одной из них лежал его старый ящик для игрушек, заляпанный и неприкаянный, – с откинутой, как порванная пасть без зубов, крышкой.

Во сне Люка по вонючей свалочной пустоши пробирался енот. Он пролез по одной из рассыпчатых куч к Сундуку. Дергая носом, енот вцепился когтями в раздутое дерево, желая забраться внутрь, – и завизжал, увидев нечто такое, что заставило бывалого ночного хищника замереть в испуге. Крышка резко опустилась еноту на спину, перебив ему позвоночник со звуком резким, как выстрел из газового пистолета.

Тушку енота втянуло внутрь, и крышка закрылась. Сундук медленно покачивался. Визг енота раздался снова – теперь уже слегка приглушенный. Это была худшая часть сна: зверек заходился в криках, жутко похожих на вопли недужного младенца. Потом они все же стихли, и Сундук отрыгнул наружу нечто похожее на красное тесто. Крышка осталась открытой – в ожидании новой жертвы. Луна равнодушно светила в Сундук из небесного чертога, а мир свалки погрузился, как прежде, в настороженную тишину.

Люк нашел в себе силы побороть и это неприятное воспоминание. Давно похороненное, оно нахлынуло на него полномерно – образы, запахи и страх, наполнивший его вены в тот день в подвале. Он ощутил ужас – яркий и острый, как лимонный сок, брызнувший на тонкий порез бумагой.

– Док? – звала Эл, тряся его своей здоровой рукой. – Ты со мной?

Он снова был в «Триесте» с Элис. Смотрел на ящик, стоявший в самом дальнем, самом затененном углу станции очистки кислорода. Как долго Люк был погружен в воспоминания? Казалось, не больше нескольких секунд – и может, так оно и было: каждая секунда растягивалась у него в сознании.

Восемью милями выше, по всему миру, люди забывали свое прошлое. Люк, запертый в безрадостной тьме, не мог убежать от него.

– Я в порядке, – сказал он дрожащим голосом. – Просто воспоминания здесь такие яркие. Я… Я немного теряюсь в них. Прости.

– Рада, что ты вернулся. – Эл повернула голову к ящику. У него не было ничего общего с Сундуком Смеха: пластиковый, черный и ребристый, он походил на жуткий ящик из детства Люка разве что размерами – да и крышка у него была плоская.

Впрочем, аура у этого сундука тоже была какая-то нездоровая.

«Хулиганы, задирающие тебя все детство, очень непохожи один на другого, – подумал Люк. – Они могут быть горами мышц или худощавыми пройдохами. Их роднит нечто другое – жестокий нрав, скрытый глубоко внутри и подчас не считываемый с лица».

Тупейшая мысль. Что общего у дурацкого маминого подарка из далекого детства с этой функциональной стильной коробкой? Люк не понимал страхи, преследовавшие его собственного сына – монстры в шкафу и под кроватью, инопланетяне (неболицые), – и при этом сам, будучи уже взрослым, перепугался при виде какого-то ящика.

«Чем я тебе не нравлюсь, ты, олух? – будто спрашивал контейнер ворчливым голосом морячка Попая. – Я простая коробка. Инструмент, хранящий в себе другие инструменты. Во мне нет ничего зловещего или потустороннего. Я такой, какой есть, и больше никакой!»

Эл шагнула к ящику – и Люк открыл рот, чтобы окликнуть ее, предостеречь. Но зачем? Это же и впрямь просто… коробка.

Эл приоткрыла крышку. Внутри были свалены какие-то детали. Копаясь в них, она нашла пластиковый кейс, открыла его и вытряхнула микросхему.

– Ура, – прокомментировала она и, бросив последний оценивающий взгляд на коробку у себя под ногами, вернулась к панели управления. Микросхема аккуратно встала на место своего пропавшего аналога. Вскоре дышать стало ощутимо легче – в воздухе больше не ощущался стальной привкус, успевший глубоко въесться в гортань.

– Не понимаю, – буркнула Эл. – Модуль просто исчез. Он не перегорел, не сломался. Его умыкнули. То же самое иногда происходило и на «Кингфишере», моей субмарине. Вещи просто пропадали. Книги, личные фото, маленькие безделушки на память о суше. Зачастую – просто мелкое воровство. Иррациональное такое, знаешь. «Клептомания и скука часто ходят рука в руку».

Глухой стук донесся от дальней стены станции очистки. Как раз там стоял ящик.

Постучи один раз, отвечая «да». Постучи дважды, отвечая «нет».

– Но несколько раз вещи пропадали с концами, – продолжала Эл. – Служил со мной один парень по имени Филдс. Мастер машинного отделения. Носил фотографию умершей матери в медальоне. На шее носил, понимаешь? Просыпается однажды – медальона нет. Он был готов всю подводную лодку перетряхнуть, лишь бы найти его. Заглянул во все уголки, даже в мусоре порылся. Без толку. Тогда он решил, что кто-то украл медальон. Стащил с его шеи, пока Филдс спал… Но иногда вещи просто пропадают. Проваливаются в закулисье или типа того, понимаешь?

Стук усилился. Люк посмотрел в сторону, откуда он шел. Слишком темно, ничего не разглядеть толком с такого-то расстояния. Света из ниш, где размещались кислородные баллоны, похожие на яйца гигантских жуков, явно не хватало.

– Может, это система перезагружается, – сказала Эл, читая его мысли. – На субмаринах тоже много странных шумов. Всякие необъяснимые стуки и лязги. Всему виной давление и, конечно же, океанические течения. Усадка корпуса и все такое прочее. Но волей-неволей ты можешь начать думать о… о призраках, например.

– Я предпочитаю все сваливать на проказы Губки Боба.

Их гогот прозвучал наигранно и натянуто, как будто они записывали его в студии для последующего использования в ситкомах.

– У тебя когда-нибудь пропадал человек, Эл?

– На подлодке, что ли? Это была бы идеальная загадка запертой комнаты. Я слышала, что такое произошло на другом судне, SS-228 «Стиклбэк». Один парень там пропал. Экипаж перевернул субмарину вверх дном, но это ни к чему не привело. И как, спросишь ты, можно исчезнуть с подводной лодки на глубине тысячи футов под водой? Оказывается, случилась перепалка за игрой в карты. Его оппонент, оператор сонара, вмазал ему кулаком. Тот парень упал и неудачно ударился о переборку. Перелом основания черепа, смерть. Итак, оператор сонара и его приятель, повар, разрубили тело на куски и спустили в измельчитель отходов. Эти штуки способны шлакоблок пережевать. Спецы военной полиции вытащили из шредера обломки позвоночника и ребер того бедолаги.

До их ушей донесся новый щелчок. Четкий, звонкий.

Похожий на звук открывающейся защелки Сундука Смеха.

Воображение охотно нарисовало для Люка эту сцену: застежка отмыкается и свисает свободно, как язык уставшей собаки. Крышка приоткрывается на какой-то жалкий миллиметр.

На толщину волоска.

– Эл…

– Я тоже это слышала. – Эл явно была в недоумении. В той стороне не было ничего, кроме ящика – и того, что внутри. А внутри – ничего необычного. Когда Эл искала микросхему на замену, Люк видел сваленные туда штуки: инструменты, детали, неестественно длинную руку с черными загнутыми когтями, микросхемы… и больше ничего.

Ничегошеньки.

Эл встала, пошла на звук. Ее подошвы застучали по стальной решетке. Она сделала пять шагов, потом десять.

Тук-тук, тук-тук.

Ее тело растворилось во тьме, царящей в самых дальних углах отсека, – казалось, что мрак впивается в ее фигуру, засасывая ее.

Люк встал.

– Эл, может, нам лучше…

Но она даже не оглянулась.

Тук-тук, тук-тук.

– Эл? – Тишина, последовавшая за серией перестуков, показалась слишком уж долгой. Дыхание Люка рвалось из груди с присвистом.

Эл, возвращайся, чтоб тебя! Давай свалим отсюда к черту!

Тук. Тук. Тук.

И – тишина. Всеохватная, необъятная.

Затем из полумрака донесся голос Эл:

– Ох. Нет. Нет. Гос-с-спо…

Тук! Тук! Тук-тук-тук-тук!

Эл вылетела из темноты и врезалась в Люка, едва не сбив его с ног. Ее лицо застыло в гримасе ужаса; с непослушных губ сыпались сдавленные, заикающиеся междометия. Люк ни разу не видел, чтобы взрослый человек, тем более военный, выглядел таким испуганным. Он не мог даже вообразить, что могло превратить крепкую Эл в заикающийся комок нервов.

Хутумп.

Этот новый звук донесся из темноты.

Из ящика, который в воображении Люка больше не был похож на просто ящик.

Теперь он был деревянным, с узором из злобно ухмыляющихся клоунов.

Ну привет, Лукас. Нас ждет серьезный разговор.

Чепуха. Даже тогда, в детстве, – чепуха, плод разыгравшейся детской фантазии. Может, конечно, у ящика было двойное дно, куда мать сунула какой-нибудь механизм – пугалку на Хеллоуин, работавшую на заводной пружинке, – чтобы посмотреть, какой эффект подобный трюк окажет на ее младшенького. Даже это звучало чепухой, уловкой плохиша из мультика про Скуби-Ду.

Сундук был пуст. И ящик был пуст. Там не было никакой…

Хутумп!

Прозвучало куда ближе. Расстояние между Люком и источником звука сокращалось.

«Как оно могло сюда попасть? – по-детски спросил себя Люк. Ответ оказался столь же детским в своей логике: – Да запросто. Это ведь чудовище. Для чудовищ нет преград».

Люк схватил Эл за плечи. Она пошатнулась, дико вращая глазами.

– Что ты видела? – прошипел Люк. – Ради бога, Эл, что?

– Он жив, – прошептала Эл. – Он… он все еще жив. – Она всхлипнула. – Жив!

В голове Люка с поразительной легкостью возник нужный образ: юный матрос, Элдред Хенке, выползает из ящика. Его тело раздулось от морской воды, кожа свисает с костей, как клочья мокрой шерсти, лицо разорвано стальной шрапнелью. Хлюпая к Эл на прогнивших от воды ногах, оставляя пятна мясистой черной плоти, он шепчет: ты сделала это со мной, ты виновата…

Они явно видели что-то разное – какой бы ужас ни таился в ящике, он был для каждого свой, – но Люк не думал, что это имеет значение. Какая бы сила ни заставляла их видеть эти вещи – она, несомненно, могла сделать с ними то же, что удалось провернуть с Уэстлейком. Могла свести их с ума окончательно и бесповоротно.

– Пошли. – Люк толкнул Эл к жерлу подъемного желоба. – Идем, идем! Скорее, или…

ХУТУМП.

Эл ошарашенно вытаращилась в сторону звука. На ее лице смешались шок, недоверие и первобытный страх. Ее глаза лишились выражения – она выглядела на все сто процентов чокнутой.

Готовьте шлюпки, ребята! Судно «Здравый смысл» дало течь! Идем ко дну!

ХУТУМП!

На этот раз хутумпнуло так сильно, что стальная решетка задрожала у них под ногами.

Они отступили к желобу. К этой зияющей пасти тьмы.

Каким было твое лицо до твоего рождения?

Это был дзенский коан, который Люк любил повторять в ветеринарной школе. С тех пор у него появилась привычка проговаривать его про себя в самые страшные моменты – как тогда, когда Захария подавился полоской недоваренного бекона и Люку пришлось спасать его по методу Геймлиха[14].

Каким было твое лицо?..

Он никогда не мог представить себе это, но понимал, что в этом и заключается смысл упражнения. Оно создавало мысленное отвлечение – булавочный укол спокойствия в самом центре бури, подталкивающий к разумным действиям. «Мы спасемся, – уверил он себя. – Раз я спасал жизни прежде – значит, могу и сейчас. Я, конечно, спасал животных, но живая душа – это живая душа».

«Ну, кое-кого ты не спас, – напомнил ему голос матери. – Кое-кого самого важного».

Это тоже было правдой. Эл был напуган, как никогда раньше. Этот ужас был острее, чем у трубы или даже в подвале. По крайней мере, тогда у него был целый мир – беги в любую сторону, если хочешь спастись. Теперь остался один только узкий лаз, куда больше похожий на камеру пыток.

– Ты первая, – сказал он Элис. – Эл?..

Эл уставилась с отвисшей челюстью в темноту позади них. Ниточка слюны свесилась с ее нижней губы на подбородок.

ХУТУМП.

Что-то бледное и извилистое, змееподобное, мелькнуло в темноте. Люк мог поклясться, что это ему не привиделось.

– Эл! – Он грубо встряхнул ее. – Давай же, черт возьми!

Ее глаза прояснились. Она кивнула, показывая, что слушает.

– Подними руки, хорошо? Держи их над головой, как ныряльщица. Так будет легче. Подтягивайся, и черт с ним, с переломом – будет адски больно, но я вправлю тебе все кости, если припрет. Помни – там впереди изгиб, поняла?

Эл продолжала кивать.

– Ну тогда с богом!

Эл нырнула внутрь, ее голову и плечи поглотил желоб. Когда подошвы ее ботинок уже скрылись из виду, Люк бросил последний взгляд назад.

Он увидел границу, где свет, наполнявший отсек, тускло вливался в черноту.

Восемь придатков протянулись через эту границу.

Один за другим.

Восемь пальцев. Поначалу Люк увидел только кончики.

Восемь ногтей. Черные, острые.

Каждый палец был отставлен на неестественное расстояние от соседа – где-то дюймов на шесть, не меньше. Огромная рука проворно ползла вперед.

Один из этих пальцев, странно оттопырившись, подергался – будто помахал Люку.

Будь здоров, лопух. Давненько не виделись. Сейчас я тебе покажу класс.

Люк бросился в желоб. Он заставил себя дышать ровно; если потерять сознание, если переусердствовать – ничего хорошего не будет. Эта мерзость удавит его, беспомощного. Или сделает что-нибудь похуже. Погнуснее.

Давление внутри желоба навалилось со всех сторон, многократно усиленное глубиной.

Дыши, Люк. Ради бога, просто дыши.

Он упирался ногами в скользкий металл и отталкивался пальцами ног, продвигаясь по желобу испытанной «гусеничной» методой. Процесс по энергозатратам вполне тянул на сто последовательных подъемов с пятки на носок. Мышцы Люка буквально вопили.

ХУТУМП!

Преследующее его нечто было уже у входа в трубу. В пяти футах. Может быть, ближе.

С руками над головой в желобе оказалось гораздо проще дышать – хотя бы грудную клетку с боков ничего не сдавливало. Люк достиг изгиба, сумев в нужный момент вывернуть тело наиболее выигрышным образом. Его пальцы скользили по металлу – одновременно и липкому, и скользкому из-за дурацкой смазки.

Каким было твое лицо до твоего рождения?

Он заставил себя успокоиться. Икры дрожали. Ощущения в них были такие, будто все мясо сползло с костей.

Скрриииииич.

Ногти заскребли по металлу. Рука пробралась в желоб и полезла следом – как тарантул, слепой, но готовый идти до конца, подстегиваемый страшным животным голодом.

Люк протискивал ноющее тело вперед, один полный адских мук дюйм за другим. Он представил, как желоб удлиняется – так же, как стены подвала много лет назад. Бесконечный удушающий трубопровод. Идеальное пыточное орудие.

Чушь. У трубы был конец, и Люк приближался к нему. Он слышал, как Эл барахтается где-то впереди. Воздух казался чуть менее загрязненным. Должно быть, спасение близко.

Скрриииииич…

Ноготь вонзился ему в ботинок.

Куски резины и ткани полетели по сторонам – острая штука отчаянно дергалась взад и вперед, расширяя дыру. Люк сдержал визг и рванулся вперед на волне чистого адреналина.

Толчок, еще толчок. Икроножные мышцы молили о пощаде. Пот пропитал комбинезон насквозь. Потеряв контроль над собой, Люк стал жадно хватать ртом воздух, и в глазах тут же потемнело; возникло неприятное чувство, будто лицо каким-то образом проваливается внутрь головы. Он отчаянно выпростал руку вперед…

И желоб закончился.

Сильная хватка Элис сомкнулась на его запястье, и одним рывком она вытащила его.

Они стояли в тоннеле, задыхаясь. До шлюза было футов десять. Сквозь смотровое окно в створке сиял мягкий кружок света. Где-то там сидит Пчелка, дожидается их.

Они побежали к нему, как дети, убегающие от бабайки, – в известном смысле так оно и было. Люк бросил последний взгляд назад. Он не мог удержаться. Ему почти что хотелось показать врагу язык. Не догонишь, не поймаешь, не вернешь!

Рука высунулась из раструба желоба – огромная, куда больше, чем показалось ему при первом взгляде. Ее пять пальцев – нет-нет-нет, у нее восемь пальцев, восемь, как у паука, – ее придатки лежали на выпуклости трубы, каждый на расстоянии добрых пяти дюймов от соседнего.

Разум Люка наскоро произвел ряд сумасбродных вычислений. Итак, каково расстояние между устьем желоба и ящиком? Минимум сто футов. Эта хваталка проползла через всю станцию очистки кислорода, через всю трубу… как далеко она может дотянуться? Она же должна к чему-то крепиться, так? К телу. К хозяину.

И когда Люк попытался представить себе это тело – перед глазами на долю мгновения вспыхнул образ, – его разум поспешно спасся бегством от такого явного непотребства.

Рука приподнялась совсем немного, раскачиваясь из стороны в сторону, будто помахала на прощание.

Еще увидимся, олух. Настигну тебя чуть позже, а пока – бывай!

Пчелка радостно взвизгнула, когда они показались ей на глаза. Казалось, они вернулись постаревшими на полдесятилетия. Адреналиновая испарина вытекала из их пор, и сами себе они теперь напоминали «взмокший» деликатесный сыр: комбинезоны все в желобной смазке, ткань на коленях и со спины разорвана. Побег, конечно, удался; было бы славно узнать, от чего они так отчаянно спасались.

Люк и Эл ссутулились, упершись руками в колени и собираясь с духом, не в силах смотреть друг другу в глаза. Страх, поразивший Люка – низменный, бессмысленный страх ребенка, – уже казался глупым… по большей части.

Если бы он посмотрел сквозь иллюминатор в тесный, тускло освещенный тоннель, он ничего бы там не увидел, так? Но он не мог заставить себя посмотреть. Он не мог убедить себя, что увиденное не было реальным. Может, физической боли и не было, но бастион его рассудка слишком серьезно пошатнулся.

Тебя дурачат, Люк.

Да, определенно. Глупо, но он почти поверил в это. Он почувствовал себя как крыса в норе, прячущаяся от грызущихся за нее терьеров и от крысолова, громоподобно шагающего где-то сверху. Какая-то расчетливая сила, казалось, направляла его к неприглядной судьбе – а очертания того, что ему уготовано, Люк улавливал крайне смутно.

Давай начистоту, брат. Вероятно, это классический случай морской болезни.

Голос Клэйтона.

Нельзя сбрасывать со счетов эту возможность, брательник.

Люк не сбрасывал ее со счетов. Он вполне был готов поверить, что корень его проблем – начинающаяся «амни». Возможно, с этого-то все и стартует. Видишь то, чего нет; снова мучают застарелые детские кошмары; параноидальный бред напирает со всех сторон. Мир – не сам, конечно, а лишь представление о нем, слепок в человеческом мозгу – претерпевает разные метаморфозы. Образ реальности кривится в призме когнитивных искажений.

«А если две обреченные души подхватят болезнь одновременно? – вставил в его мозгу голос Клэйтона. – О, это, безусловно, может ускорить их регресс. Оба начинают хвататься за одни и те же соломинки; их мучают одни и те же фантомы. Вполне достоверно, не так ли?»

Люк взглянул на Эл. Он не видел никаких язв на ее лице или руках. Его губы обнесла простуда, но так нередко случалось при сильном стрессе.

Пчелка ткнулась мордой под локоть Люку, лизнула его ладонь. Она отряхнулась и села, уставившись на людей с тактичным собачьим любопытством, чуть склонив голову.

«Я знаю эту собаку, – подумал Люк, тщательно каталогизируя свое окружение. – У нее есть кличка – Пчелка. Это шоколадный лабрадор. Маловата по стандартам своей породы. Мы находимся в восьми милях под поверхностью Тихого океана. Женщина рядом со мной – это лейтенант Элис Сайкс, ВМС США. Сам я – Люк Нельсон, ветеринар. Я проживаю по адресу: Черрихилл-Лейн, 34, Айова-Сити. У моего сына родинка в форме шеврона на правой руке».

Он покачал головой, злясь на себя.

«Мою бывшую жену зовут Эбби. У моего сына была родинка в форме шеврона».

– Что думаешь, док? – спросила Эл. – Мы тут сходим с ума, так? То, что я увидела там, – она махнула рукой на желоб, ведущий к станции очистки, – это чистая небывальщина. Я понимаю. Но я это видела. На моих глазах этот мертвый парень, Хенке, вылез из дурацкой коробки. Он полз ко мне, точно краб, и разваливался по мере приближения – мясо сползало с костей. И он ни разу не отвел от меня взгляда, док. Его глаза были ясными, холодными и такими чертовски злыми. Такого не может быть, но это… было. Было там, внизу…

Люк поднял ногу, чтобы взглянуть на подошву. В плотной резине была прорезана рваная траншея. Он был лишь слегка шокирован, увидев это.

– Нам нужно найти генератор, Эл. Нужно зарядить «Челленджер».

Эл кивнула, довольная тем, что есть план.

– Да, – сказала она, – это нам, даже напуганным до усрачки, вполне по силам.

Они вернулись в главную лабораторию. Вернулись к гулу за дверью с надписью «ЛУ» – теперь медоточивому, вполне себе гармоничному.

Взгляд Эл метнулся в сторону двери Уэстлейка. Ей явно потребовалось усилие, чтобы отвернуться от нее.

Клэйтон был за дверью с пометкой «ЛК». Люк увидел его через смотровое окошко и постучал кулаком по стеклу.

– Клэй! Открой! Нужно поговорить!

Рука брата была забинтована уже до запястья. Вязкая жидкость просачивалась сквозь марлю – густая и полупрозрачная, консистенции сохнущей за пять минут эпоксидной смолы. Она прилипла к рукаву его комбинезона, образуя белый налет, – как у лошади по краям рта, когда ее слишком сильно загнали.

Клэйтон подошел к окошку со странной улыбкой на лице и задвинул незнамо откуда взявшуюся занавеску из плотной ткани, отгораживая свое рабочее место от пытливых глаз.

– Черт возьми, Клэй! – Люк ударил по стеклу достаточно сильно, чтобы содрать кожу с костяшек пальцев. – Нам нужна твоя помощь! А тебе – наша!

– Не мечи бисер. Оставь его в покое, – посоветовала Эл. – Там он может причинить меньше всего вреда. Подумай, как долго мы здесь находимся, Люк. Рассуди, как обстановка уже влияет на нас. Вспомни, что стало с Уэстлейком. Твой брат и доктор Той… доверять кому-то, кто пробыл здесь так долго, опрометчиво.

Они вышли в проход, ведущий к каюте Уэстлейка.

– Почти уверена, что генератор установлен в этой части станции, – заметила Эл.

– Как твоя рука? – спросил Люк, когда они добрались до комнаты Уэстлейка.

– Ей трындец, – коротко и ясно резюмировала она. – Ты сделал что мог – мне стало намного лучше, но конечность все еще сломана, ха. Я бы с удовольствием приняла несколько сильнодействующих обезболивающих, но от них меня клонит в сон, а тут лучше не спать.

– Верно подмечено, – мрачно сказал Люк. – Или, если уж решимся, нам следует спать вместе.

Эл вскинула бровь, как Спок. С опозданием Люк понял, что сказал; краска залила шею.

– Здесь довольно маленькие кровати, – заметила Эл, кивнув на койку Уэстлейка.

Захваченный напряжением момента, Люк захотел поцеловать ее. Она не была одной из тех стереотипных красавиц из Айовы, мелькавших перед глазами всю его юношескую пору; не походила и на Эбби – темноволосую, с нордическими скулами. Но все-таки в Элис было что-то глубоко притягательное. Какая-то живость, дикость даже; нечто суровое, присущее лишь мифическим валькириям. Любить такую женщину… почему бы и нет? Какой вред это может принести? Он жил одиноко и не чувствовал прикосновения женщины с тех пор, как ушла Эбби. Элис тоже ни о ком не упоминала. Они вполне могли бы заняться любовью в окопе, снять напряжение, а затем вернуться к делу…

…но они не будут заниматься любовью – они будут трахаться. Люк был уверен в этом. Набросятся друг на друга, как волки, разрывая, терзая и кусая; не будет ни унции нежности или заботы о теле и потребностях друг друга; это будет жестокое высвобождение похоти, стравливание давления, воздействовавшего на них слишком долго. Из двух разбухших туч прольется сильный дождь, и только. «Триест» исказит их страсть, сделав ее звериной, пустой; они будут лежать потные и исцарапанные, захваченные труднообъяснимым стыдом, более ослабленные и менее сплоченные, чем прежде.

– Я поступлю благородно и посплю на полу, – наконец сказал Люк. – Я весьма галантен в этих вопросах.

Искра, тлевшая в глазах Эл, погасла. Женщина натянуто улыбнулась ему и неловко присела в реверансе.

– Благодарю вас, милорд, за то, что уберегли меня от хищников.

Люк улыбнулся.

– Не стоит добрых слов, миледи. Ваша добродетель должна оставаться незапятнанной, пока вас не представят на большом балу через шесть месяцев.

Неловкий момент миновал. Люк положил глаз на вереницу блокнотов Уэстлейка между койкой и стеной. Удивительно, но он только сейчас заметил их. А ведь в последней аудиозаписи доктор упомянул, что продолжал фиксировать ход исследований на бумаге.

– Я хотел бы пролистать записи Уэстлейка, – сказал Люк. – Вдруг найду что-нибудь.

Эл кивнула.

– Генератор должен быть прямо в этом тоннеле, за соседним шлюзом. Я проверю его, а ты пока сиди здесь.

Шаги Эл эхом отдавались в переходе – все еще звуча близко, но странно отдаваясь во всей станции. Люк услышал шорох открывающейся перегородки. Что-то громыхнуло.

– Ты нашла его? – крикнул он взволнованно.

– Да, – отозвалась она. – Нужно будет с ним немножко повозиться. Подавай время от времени голос, хорошо? Это поможет нам обоим оставаться начеку.

– Принято, – сказал Люк и сел на койку. Глаза чесались от усталости; он помассировал веки и сморгнул, убирая размытость. Пчелка запрыгнула на матрас рядом с ним. Порывшись в пожитках Уэстлейка, Люк нашел пакет вяленой говядины. Слюна тут же переполнила рот. Он даже не осознавал до поры, насколько был голоден. Еду он разделил с Пчелкой – собака проглотила жесткие джерки и слизнула соль с пальцев Люка. Она попыталась засунуть нос внутрь пакета, но Люк отстранил ее.

– Где твои манеры, девочка?

Пчелка опустила голову и стала послеживать за ним украдкой, как неуклюжий шпион.

Люк потянулся к блокнотам Уэстлейка. Эл стучала по чему-то в комнате с генератором, и этот стук успокаивал его. Люк пролистал несколько наугад выбранных записных книжек – научный жаргон, формулы, всякие непонятные сокращения.

С этими свидетельствами ситуация точно не прояснится. Увы.

Тогда, расстегнув свою вещевую сумку, он вытащил блокнот, найденный в складском тоннеле, с надписью «ОТЧЕТ О ПСИХИЧЕСКОМ СОСТОЯНИИ» на обложке, испачканной той странной слизью.

Он открыл его.

Первая страница, как и многие последующие, была исписана аккуратным почерком Уэстлейка.

Прежде всего позвольте сказать, что идея вести дневник кажется мне глупой. Но меня просили записывать мои… ЧУВСТВА? Как сказал мой старый наставник, у ученых нет чувств, у них есть планы! Но немного о себе, раз уж вы настаиваете. Купер Уэстлейк. Мне сорок пять лет. Специалист по компьютерной биологии. Есть жена (третья по счету), есть дочь Ханна, семи лет. Если говорить более серьезно, я благодарен за то, что меня выбрали для этой миссии. Как и большинство людей на земле, я лишался близких из-за Болезни (отказываюсь ее называть популярным прозвищем). Я уверен, что эта болезнь излечима. Доктора Нельсон и Той разделяют мою уверенность. На сегодня все. Ля-ля-ля.

Я нахожусь на борту «Геспера» уже три недели. Морская болезнь прошла, но плохие сны стали обычным делом. Тем не менее я настроен по большей части оптимистично. После просмотра снятых доктором Евой Паркс кадров с распадом туши глубоководной рыбины и ознакомления с предварительными результатами исследований Клэйтона все пребывают в приятном возбуждении.

Меня мучают кошмары. Вернее, один конкретный повторяющийся кошмар. У него есть предыстория.

У меня есть дочь, Ханна, от второго брака. Она родилась в Белмонте, штат Массачусетс; я как раз тогда получил грант от Массачусетского технологического института. В районе, где я жил, были широкие улицы и большие лужайки; рядами стояли ухоженные дома колониального периода.

Когда Ханна научилась ходить, мы реорганизовали наше жилище. Мы были щепетильны в вопросах организации безопасной среды для нее.

Но дверь в подвал все продолжала открываться.

В подвале хранился хлам от прошлых арендаторов, сложенный в пыльные коробки. Туда вела лестница, и ступеньки у нее были, как полагается, одинакового размера… кроме одной. Одну сделали слишком высокой. Наступая на эту дрянь, я всякий раз чуть не летел вниз кувырком.

Потолок в подвале был настолько низким, что мне приходилось сгибаться, как старухе, спускаясь туда. Внизу царил гнусный запах – к счастью, выше он не распространялся. Запах, я бы сказал, такой, будто кошка или собака умерла там от голода… или, может быть, от испуга.

Еще там обитали пауки – крупные мерзавцы с брюшками цвета янтаря, – и я постоянно слышал, как странно шуршат какие-то твари, вполне могущие оказаться крысами. Я ставил на них ловушки, но никого не поймал. Тем не менее, спускаясь, я постоянно улавливал звуки чьего-то копошения в штабелях старых коробок.

Так что да, дверь в подвал продолжала открываться. И она привлекала мою дочь. В первый раз, когда это случилось, жена быстро подхватила Ханну на руки и закрыла дверь. Она бросила на меня укоризненный взгляд, как будто это я оставил дверь открытой.

В следующий раз это случилось, когда я был один, приглядывал за Ханной, но не смотрел на нее прямо – становясь родителем, развиваешь своего рода шестое чувство. Когда я поднял глаза, дверь была открыта. Ханна уселась в паре футов от лестницы в подвал. Я вскочил и взял ее на руки. Она завизжала. Больше всего меня беспокоило то, что ее руки тянулись к подвалу – как будто она хотела упасть. Как будто она верила, что что-то там внизу ее поймает.

Я выстругал клин из обрезков дерева и забил его под дверь.

В последний раз это случилось, когда бушевала метель, снег валил так сильно, что мы едва видели огни на крыльце нашего соседа. Я пребывал в рассеянности в ту пору – мой грант угрожали отозвать, автомобилю требовался новый глушитель. Я был весь в своих заботах. Потом я задавался вопросом, не почувствовало ли оно это – и не воспользовалось ли…

Оно?

Как клин выскочил? Я забил его основательно. Дерево растрескалось. Одно только давление должно было удерживать его на месте.

Ханна стояла у края лестницы. Тьма была такой, какой я никогда не знал.

Моя дочь произнесла одно слово.

Нанна.

Нанна – ее бабушка со стороны моей бывшей жены. Узкоплечая, похожая на птичку. Ханна любила ее, причем вполне заслуженно: женщина души в ней не чаяла.

Нанна.

Одно слово, произнесенное очень отчетливо. Руки Ханны тянулись во мрак.

Тогда я увидел это: нечто невыразимо старое, одетое в кожу бабушки Нанны. И через эту кожу местами проглядывали кости. Оно смотрело на дочь и улыбалось сгнившими зубами.

Иди же, милашка. Иди обними бабулю.

Я поймал Ханну в последний момент – за краешек подгузника. Почувствовал показавшийся непривычно тяжелым вес ее тела. Она ужасно сопротивлялась. Если бы я не успел – она упала бы головой вниз.

Или что-то могло бы ее поймать.

Мой взгляд метнулся вниз по ступеням, хотя каждый мускул и нерв в теле сопротивлялся этому.

Я ничего там не увидел. Только ступени, уходящие в эту неясную тьму. Зато услышал, как что-то воет у основания лестницы – воет громко и отчетливо, как баньши, думая, что ему удалось замаскироваться под голос метели снаружи. Но метель точно так не звучит. Метель не может голосить со злобой и голодом.

Что-то голодало в этом подвале. Что-то, что, возможно, родилось голодным. Оно никогда не было сытым, никогда не ведало удовлетворения.

Я крепко прижал к себе Ханну. Раздался резкий щелчок, будто захлопнулись челюсти медвежьего капкана. И еще такой звук, будто кто-то прочистил горло и хмыкнул.

Мы съехали в течение недели. Вскоре после этого мы с женой развелись. Обычные скучные причины: накопление мелких обид и грешков. Но думаю, под слоем житейских проблем теплилось чувство, знакомое не всяким супругам. Два года мы прожили близ чего-то необъяснимого. Оно узнало нас. И могло в какой-то момент взяться за нас основательно.

Что бы ни поселилось в подвале того колониального дома в Белмонте, оно пробыло там долгое время. В конце концов оно победило бы меня, перехитрило или опередило – и в качестве приза забрало бы то, что я любил больше всего. Оно было старым – вневременным, быть может, – и гораздо более хитрым, чем я.

Странно это все-таки с т. з. здравомыслящего человека – спасаться бегством от подвала, верно? Разве можно так нелогично бояться, по сути, пустого места? Но чувство угрозы никогда не ослабевало. Оно было сродни тому привкусу, что вдруг выступает на языке перед сильной бурей. Она неизбежна – она надвигается, – и лучше поскорее поискать убежище, ведь это все, что остается.

Но вернусь к моему повторяющемуся сну.

В нем я сижу на краю ступеней подвала, вот-вот упаду. К этому ничто даже не подводит – без всякой преамбулы я вижу этот образ.

Во сне я взрослый, и я голый… кроме подгузника, такого же, какой когда-то носила Ханна. Это должно быть смешно, но во сне только добавляет ужаса: каждая тривиальная деталь точно откалибрована для максимального дискомфорта.

Я стою у края лестницы, размахивая руками, чтобы удержать равновесие. Я вот-вот упаду – сон искусственно затягивается, моим трепыханиям конца и края не видно, и все же падение когда-нибудь наступит.

У подножия лестницы темно, невообразимо темно.

Что-то там, внизу, ползет вперед, вот-вот коснется пятна тускнеющего света.

Я смотрю вниз, кренясь, и вижу это что-то. Мое бодрствующее «я» даже не может представить, что это такое. Есть вещи, доступные лишь во снах… и хорошо, что так. Но оно приближается. Я чувствую это. Его алчность. Его безграничный, вневременной голод.

А потом я просыпаюсь.

Ха! Не могу поверить, что я все это написал. Меня бы высмеяли на любой академической вечеринке, попади эти записи в руки кому-нибудь из эшелона моих недоброжелателей. Боже, порой мы, ученые, не особо-то отличаемся повадками от компашки девочек-подростков, любыми средствами набирающих себе очки в среде сверстников. Но это тема для отдельной записи. А пока что я затупил три грифеля, выставляя себя потенциальным посмешищем перед коллегами!

Кому какое дело? Я все равно не могу спать. Почему? Ну, черт возьми, я же только что все доходчиво описал, разве нет?

Неважно. Это было очень полезно. И все это я сожгу завтра. По пеплу никто ничего не прочтет.

Понедельник, 23 июня

Ну вот, мы снова здесь. Я так ничего и не сжег. Так и не нашел времени или, полагаю, желания.

Я пишу на борту «Триеста», будучи у этого кита в брюхе.

Спуск вниз – опыт сюрреалистичный. Мы – создания верхнего мира, и нам для жизни нужен свет. А здесь, под водой, царит вечная ночь, и это неприемлемо. Переселять нас сюда сродни переселению людей на Луну без скафандров.

Хорошо, что в команде есть Эл. Эта женщина – бывалая бестия. Она всех нас сюда доставила, одного за другим. Первым – Клэйтона, потом меня, потом Хьюго Тоя. Животные прибыли в последнюю очередь.

«Триест» ужасен. Когда я впервые увидел его в лучах прожекторов нашего «Челленджера», то подумал, что он похож на паука. На отвратительного арахнида, по типу тех, что прятались в подвале моего дома в Белмонте. Только этот вот арахнид невосприимчив к давлению и нечувствителен к свету. Его трубчатые конечности раскинулись поверх океанического дна.

И мы будем внутри него жить. Гулять по этим изогнутым переходам.

Потолки низкие и ребристые, как стенки кишок. Над головой постоянно что-то странно шумит – похоже на чьи-то шаги. Давление ощутимо. Не раз я проводил рукой по голове, чтобы убедиться, что макушка не промялась внутрь черепа.

У каждого из нас есть своя личная лаборатория. Нам показали наши койки и ванные комнаты. Наши отходы идут в прочные пластиковые пакеты под вакуумом. Они будут переправлены на поверхность для утилизации. Элис пошутила: мол, все ее пятнадцать лет на военном флоте привели к тому, что она стала «говновозом». Мы посмеялись – но смех обладает странным резонансом здесь, внизу. Подводная акустика лишает его радости, делает злобным и отчаянным.

Когда Элис вернулась на поверхность, на нас троих опустилась тень. Теперь, когда я здесь, я вижу, что людям не следует жить в таком месте.

В первую ночь мне приснилась белка. Они водились во дворе моего дома в Ледьярде, штат Коннектикут. Большие, толстые. Они любили орехи, насыпанные моим отцом в кормушки для соек и кардиналов. Отец палил по белкам из духового ружья. Узколобый ублюдок.

Однажды днем я нашел одну из белок под каштаном. Она лежала лапками кверху и, казалось, дышала. Но потом я увидел крошечную алую звездочку там, где должен был быть один из ее глаз. Снаряд угодил ей в голову и превратил мозг в фарш. Грудь белки лопнула у меня на глазах, и оттуда посыпались опарыши. Они катались, извиваясь, по ее грубой темной шерсти. Никогда не видел опарышей так близко, хотя однажды я раздавил муху на оконном стекле и увидел сотню белесых точек, размазавшихся вместе с ней, – мушиные яйца. Опарыши валили из грудной клетки белки, падали на траву; я помчался прочь, желая убежать от этого ужасного зрелища как можно дальше.

Так что да, мне снилась та белка. И опарыши тоже… но они почему-то очень уж громко копошились. Не знаю, с чем сравнить тот звук из сна. Вроде громкого «ж-ж-ж» медоносных пчел.

Все в порядке. Такие сны вполне ожидаемы.

Люк помертвел. Пчелка лежала у него на коленях; она пошевелилась, вопросительно глядя на него. Он давно уже ничего не слышал из тоннеля по соседству.

– Эй, Эл! – позвал он. – У тебя там все в порядке?

Поначалу ответом служило молчание, но затем до него донесся ее голос:

– Все в порядке. Пытаюсь разобраться с этим генератором.

– Может, помочь чем-нибудь?

– Можешь одолжить мне свою здоровую руку. Но так-то я хорошо справляюсь даже и с одной, док.

Люк погладил Пчелку – почесал ей загривок, потрепал за ушами, что нравится каждой собаке. Она издала довольный «угрм» и примостила голову у него на животе.

Борясь с зевком, Люк поднял блокнот к самым глазам и снова углубился в чтение.

Четверг, 26 июня

В детстве я ударил себя по пальцу молотком. Ноготь почернел от гематомы, разлившейся под ним. Позже он отслоился, и я смог смыть этот липкий черный сгусток.

Вот как я себя чувствую здесь, внизу. Слой черноты пролег между мозгом – функционирующим серым веществом – и сводом черепа. Это порядком замедляет работу извилин.

Последние сутки мы втроем держались обособленно друг от друга. Трудно различать дни без солнечного света, отмечающего течение времени.

Сначала мы ели вместе. Разговоры были редкими, но вполне сердечными. Теперь же дух товарищества, сплачивавший нас на «Геспере», уже выветрился. Мы испытываем трудности с поиском амброзии. Специально модифицированные для этой цели датчики плотности вещества ничего не улавливают.

Клэйтон работал с мельчайшим клочком, взятым из образца доктора Паркс и разделенным между ним и доктором Фельцем; образец почти исчез – испарился либо разрушился от какого-то органического недуга. Морское дно пустует. Неужто станцию построили не в том месте? Можно ли найти еще амброзию?

Хьюго превратился в ворчуна. Горько жалуется на температуру (признаться, морозную), еду и другие мелкие неудобства, каких следовало ожидать от жизни у дна Тихого океана.

А еще он взволнован. Его взгляд рыщет по переходам, будто он кого-то высматривает – сбежавшую ящерицу или морскую свинку, быть может. Я видел не раз, как он вздрагивает, словно у него перед лицом лопают шарик. Столкнулся не далее как вчера с ним у вольера для животных. У Хьюго был отсутствующий вид, он жевал мокрые от слюны губы, весь в своих мыслях. Эл говорит, так может проявляться морская болезнь – особый ее подвид.

Пока что пчелы не страдают от каких-либо негативных последствий. Однако собаки кажутся нервными, излишне чувствительными. Клэйтон утверждает, что это естественно, но я не уверен, что Клэйтон вообще понимает эмоции – собачьи или какие-либо другие.

Что касается моего собственного психического благополучия… Я чувствую себя так, как и должен ощущать себя человек, когда находится в восьми милях под водой, в путанице из испытывающих постоянную усадку коридоров, готовых при любом форс-мажоре сплющиться в подобие бумажного листика.

Прошлой ночью мне снова приснился кошмар. Полагаю, следует рассказать о нем.

Человек по имени Хьюи Чарльз убил пятерых детей в моем родном городе, когда я был подростком. Он был, как ни странно, продавцом мороженого – водил белый фургон с радугой на боку. Проезжая по нашим тихим улицам, фургон проигрывал джингл – звенящую песенку, немного странную, на манер тех мотивчиков из музыкальных шкатулок с кружащимися внутри маленькими балеринками. Хьюи – он просил называть его дядей Хьюи – был тучным, очкастым. Его едва ли кто-то мог заподозрить в убийствах детей, хотя, по сути, он водил по улицам приманку на колесах для всяких молокососов. Помню его очки – мутные, края стеклышек все в той корке, что скапливается по краям глаз после сна. Я никогда не покупал у него мягкое мороженое – меня отталкивала мысль, что часть этой глазной корки может осыпаться с очков Хьюи на мой «ванильный вихрь».

Он убил троих мальчиков и двух девочек. Точнее, не просто убил – разве такие существа, как дядя Хьюи, способны на что-то простое? То, что он вытворял, лежало за пределами всякого представления… Он был терпелив. Между пропажами детей проходили годы. У него имелось какое-то хищническое чутье – он подмечал, когда обстановка прояснялась, и наносил точный удар. У таких, как Хьюи, обычно так и бывает. Он ждал, пока дневной свет не начнет меркнуть, пока последний ребенок не подбежит к его грузовику, и спрашивал, не угодно ли маленькой леди или маленькому джентльмену один из фирменных десертов за счет заведения. Если родители ребенка случайно оказывались рядом, Хьюи преспокойно подавал маленькому покупателю обещанное. Этот Хьюи, что за парень! Его любили в городе, хотя никто не назвал бы его другом и не проводил с ним время. Он был членом «Лосиного Клуба», «Рыцарей Колумба», «Ротари». Втискивал свою непомерную задницу в тесную кабину и с красной кепочкой на голове тарахтел по Мейн-стрит во время парадов «Ледьярд Шрайнерс». Старый добрый дядя Хьюи.

Если ему попадался припозднившийся ребенок без присмотра родителей – ну, тогда, полагаю, в глазах дяди Хьюи появлялось особое выражение. И тот миг, когда ребенок осознавал, как опасен этот человек, становился моментом, когда для бедолаги все переставало иметь значение.

Он отвозил их в лес. В той части страны много лесов. Они глубокие, темные, тихие. Детский вопль легко можно было принять, скажем, за крик гагары.

То, что он делал с детьми, никогда не описывалось в газетах – были только намеки. В одной статье говорилось, что копы нашли в доме дяди Хьюи большой ящик для инструментов с надписью «Игрушки»… Всех его жертв хоронили в закрытых гробах.

Одна из убитых им девочек жила в нескольких кварталах от меня. Тиффани Чайлдерс. В моей памяти ее образ сохранился таким слегка клишированным: рассыпающиеся по плечам светлые волосы, веснушки. Голову Тиффани так и не нашли. Эта маленькая подробность дошла до общественности – видимо, кто-то в полиции не уследил за языком…

Так что же мне приснилось? Во сне я был в лесу. Небеса у меня над головой полыхали оранжевым, верхушки елей будто горели. Грузовик Хьюи маячил где-то на периферии зрения – я видел радугу на боку. Я иду к нему – не хочу, но и противиться сил нет. Из динамиков на крыше льется этот странный мотивчик, и я лишь теперь понимаю, какой он ужасный. Это даже не музыка. Это просто кое-как смешанные звуки – уродливая пощечина хорошему музыкальному вкусу, какофония.

Задние двери грузовика распахнуты. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь деревья, высвечивают полосы крови на белой краске. Внутри что-то висит. Свисает рядом с аппаратом для мягкого мороженого, по соседству с рукавом для заливки рожков. Это части тел. Они висят на спутанных кусках медной проволоки. Задевают друг друга на ветру и издают слабый музыкальный звук, как колокольчики. Не должны, но все-таки издают. Я смотрю вниз и вижу, что на мне белая униформа мороженщика. Я толстый, мой живот раздут до такой степени, что даже не видать пряжку ремня. И еще у меня явные проблемы со зрением. Я смотрю на мир будто через засаленное, очень давно не мытое окно.

Осознаю звук собственных насекомоподобных мыслей. Представьте себе, что опускаете микрофон на штативе в контейнер с тараканами. Скрежещут о хитиновые бока жесткие лапки, подергиваются под половинками панциря до поры сложенные крылья. Вот как звучит непрестанный шум в моей голове – и, что самое дикое, мне с этим звуком комфортно.

…Я очнулся в утробе «Триеста». Встал и вышел из своей каюты. Никогда раньше не ходил во сне, никогда! Я ласкал трубу, протянутую по тоннелю… так, как мог бы ласкать ногу собственной жены, чтобы возбудить ее, лежа в кровати в поздний час, когда надо спать, но спать совершенно не хочется.

У меня была эрекция. Бешеная, как у пубертатного подростка. Даже вторая супруга – крайне развратная чертовка, самая изобретательная из всех женщин, с кем я когда-либо связывался, – не могла довести меня до такой твердости, что хоть гвозди забивай. Но это просто утренний стояк. Вот и все. Утренний стояк.

Понедельник, 31 июня (?)

Ура! Мы напали на след амброзии. Датчики засекли ее два дня назад (??? – время здесь потеряло всякий смысл).

Но с хорошими новостями приходят и плохие. Хьюго изолировался. Уверен, все уже засекли это по камерам видеонаблюдения. Он заперся в карантинном отсеке для животных, в лаборатории больше не показывается.

У него точно морская болезнь, тяжелый случай. Мы с Клэйтоном обсудили его дальнейшую судьбу. Есть опасения, что он начнет саботировать нашу работу на станции. Но он не кажется опасным. Он испуган, у него паранойя, но этим дело ограничивается.

Незадолго до того, как он заперся, я столкнулся с ним в главной лаборатории – он включил прожекторы и смотрел на дно океана. От этого зрелища, что и греха таить, дух захватывает.

– Если смотреть достаточно долго, – сказал Хьюго, – можно увидеть, как он движется. – Его волосы плакали по расческе. Он ходил в заляпанном комбинезоне и пах козлом.

– Движется – кто? – осторожно уточнил я.

– Донный ландшафт, – сказал Хьюго. – Он движется волнами. И еще оттуда постоянно кто-то поднимается и смотрит на нас во все глаза.

Я открыл было рот, потом закрыл его. Ужасно видеть, как человек сходит с ума прямо у тебя на глазах. Но я ни капли не винил Хьюго. Здесь ломаются мозги. Давление рвет резьбу, как говорится.

– Мы скоро сможем уйти отсюда, – сказал я. – Думай в первую очередь об этом. Мне это помогает, Хьюго. Простой глоток свежего воздуха – ты представь только…

Хьюго уставился на меня. Его лицо напоминало дикую дрожащую маску.

– Мы никуда не уйдем, Уэстлейк. Теперь мы в ловушке. Они нас поймали. Мы сами себе соорудили капкан, и теперь он схлопнулся.

– Хьюго, ну будет тебе, – сказал я, быстро впадая в раздражение. Если что-то мне и не нравится в речах параноиков, то это всяческие неясные «они», стоящие за всей несправедливостью мира. Ну да, проще свалить свои беды на каких-то дядек в тени Страшного Заговора, чем признаться, что ты обделался без чьей-либо помощи со стороны. – А ну возьми себя в руки. Подумай о своей семье.

Хьюго зашипел на меня – реально зашипел, как вампир, пронзенный колом в сердце.

– Ты идиот, – припечатал он. – Зачем думать о тех, кого больше не увидишь?

Расстроенный, я отступил в свою лабораторию. Медоносные пчелы утешительно гудели в стеклянном улье, переправляя сахарную воду из кормушек в свои любовно вылепленные соты.

Пчелы – самые выверенные существа на всей земле. Их постройки – чудеса геометрической функциональности. Пчелы-собиратели лучше всякого навигатора прокладывают маршруты сбора нектара, вычисляя кратчайшее расстояние между опыляемыми почками буквально на лету.

Пчелы стали первыми и пока единственными существами на земле, которые, как и люди, пострадали от так называемой Болезни (не могу произнести слово на букву «а»). Массовый пчелиный мор впервые отметили еще много лет назад. Целые колонии вымерли в мгновение ока. Отсчет смертей шел на миллиарды особей. Представьте себе: популяция, эквивалентная населению Нью-Йорка или Каира, уничтожена за несколько дней. Как это произошло? Высказали целый ряд предположений: паразитарная инвазия, грибок, использование пчеловодами антибиотиков. Затем доктор Кертис Смейлс из Бирмингемского университета каким-то образом сообразил, в чем дело. Он предположил, что пчелы просто забывали делать то, что всегда делали. То, что заложено в их геноме.

Жизнь в улье идеальна, как часто бывает в природе. Десятки тысяч пчел работают, чтобы прокормить всю семью и сделать запас еды на зиму. Именно эти особи и производят мед. Трудяги делятся на собирателей и пчел-приемщиц; первые покидают улей, ищут нектар и приносят его домой, вторые – забирают добытое и распределяют по сотам. Во главе колонии – пчелиная матка: единственная самка, отвечающая за рождение потомства. Вокруг нее вертятся трутни, тысячи самцов, оплодотворяющих ее. Доктор Смейлс подметил, что ульи, пострадавшие от массового пчелиного мора, были заселены пчелами, больше не выполнявшими требуемые от них роли. Матки перестали рожать или делали это беспорядочно. Собиратели улетали от улья на много миль, возвращаясь без добычи. Они залетали в пруды и тонули, нападали без причины и умирали, лишаясь жал. Они сделались фаталистами. Пчелы педантичны во всем, что касается заведенного порядка, – но их порядки рухнули. Они про них позабыли.

Таким образом, пчелы стали первыми вестниками болезни. Канарейками в угольном забое, можно сказать.

Когда мы прибыли на «Триест», мои образцы были здоровы, но теперь у них проявляются начальные симптомы массового пчелиного мора. Соты остаются без присмотра, ощутимо упало количество личинок. Пчелы летают без цели, натыкаясь на стены, – пол лаборатории усыпан их трупиками. Если так будет продолжаться, через несколько дней их не станет.

Шаги топочут над головой. Похоже на детскую беготню – на топот Ханны в нашем доме в Белмонте. Это сбивает с толку, как и многое здесь. Мне это не нравится.

32 июня (может быть, детка!)

На станции появилась дыра.

Маленькая-маленькая, не больше булавочного прокола. Она на ближайшей к ульям стене. Дыра темная, как и стена, и ее трудно заметить. Я бы не заметил, если бы не странное притяжение, исходящее от нее.

Это не неприятно. Могу сравнить с массажем головы… за исключением того, что пальцы находятся внутри черепа, манипулируя серым веществом.

Я закрыл дыру длинной полоской изоленты. Я не хотел трогать ее. Это было бы очень неразумно.

После этого тяга ослабла.

Признаюсь, мне ее не хватает.

Июль какой-то там (день/дата не имеет значения)

Нам удалось добыть образец амброзии. Это сделал Клэйтон. Я отсутствовал в тот момент. Пришлось изощриться, но Клэй (кто, как не он, храни вовек Господь стальные нервы этого придурка) загнал амброзию в вакуумный сборник при помощи пары манипуляторов. Он хорош.

Образец размером меньше наперстка. Мы распределили его между собой, ни словом не обмолвившись в процессе. По-моему, мы уже несколько дней вообще не разговариваем друг с другом. Может, уже и неделю. Тишина – наша рабочая среда с недавних пор. Тишина и темнота. Я перестал выходить на связь с психологом. Думаю, Клэй тоже забил на это. О Хьюго и говорить нечего.

Я не стал рассказывать Клэйтону про дыру.

Мне нравится на нее смотреть. На амброзию, в смысле. Штука довольно-таки притягательная, хоть и странная.

Дыра манит меня очень схожим образом.

Дыра увеличилась. Она поглотила изоленту. Думаю, просто всосала ее в себя, отодрав от стены. Так дети втягивают макаронины, ха-ха. Я провел пару опытов, записал аудио – постукивания и какие-то завывания. Может, смех. Подозреваю, за всем этим стоит некий рудиментарный интеллект. Он не в самой дыре, разумеется, а где-то за нею, в темном пространстве по ту сторону.

Продолжаю наблюдения. Веду их в секрете от Клэйтона, а то ведь он начнет мешать. Недавно мы с ним навестили Хьюго. Давно уже никаких вестей от дока не было; о том, что он вообще жив, можно догадаться лишь по тому, что он время от времени впадает в какой-то амок и начинает колошматить кулаками по стенам переходов. Строго говоря, ситуация с ним патовая, он окончательно тронулся умом – кричал на нас через смотровое окно и показывал вырванный из блокнота листок с надписью «ТЫ НЕ ТОТ КТО ТЫ ЕСТЬ». Клэйтон подозревает, что он не засел в глухой обороне, а выходит и разгуливает по станции, когда мы спим. Клэй якобы видел его тень несколько раз за поворотом прохода в центральный отсек «Триеста» – тот, куда открываются сразу несколько шлюзов. Он уже обо всем успел доложить наверх – говорит, пусть пошлют Эл забрать Хьюго, может, хоть ей он доверится. В любом случае, для миссии он абсолютно бесполезен.

Интересно, Хьюго тоже видел дыру?

Нет, не думаю. Дыра – это дар глубины лично мне.

Я отнес свою порцию амброзии в лабораторию. Пчелы на грани вымирания – я вымел сотни трупиков. Я поместил львиную долю амброзии в емкость с сахарной водой – надеялся, что выжившие особи перенесут ее в улей. Поймал несколько пчел – больных, сбитых с толку, бесцельно колотящихся о стенки, – пометил им брюшки красным красителем, чтобы проще было опознавать, и скормил им, орудуя пипеткой, много сиропа, обогащенного амброзией.

Шаги. Вот они снова, грохочут наверху, пока я пишу это.

Я тоже вижу тени на стенах – Клэйтон в этом не одинок. Вот только отбрасывает эти тени точно не доктор Той.

Глаза Люка зудели от утомления. По плечам разлилась неприятная ломота.

Журнал Уэстлейка стал напрягать его. Почерк, изначально аккуратный и разборчивый, пошел вкривь-вкось. Страницы шли волнами, будто Уэстлейк обильно потел, пока писал, а потом еще и зачем-то комкал бумагу в мокрых пальцах. Но больше всего тревожило, что текст на этих страницах, казалось, взывал напрямую к Люку. Голос доктора тихонько шептал над самым его ухом. Пальцы барабанили по затылку Люка – изуродованные, иссеченные и раздутые пальцы-обрубки Уэстлейка…

Ну что за вздор. Идиотизм!

«А может, не такой уж и идиотизм, – подумалось ему. – Может, самая большая ошибка, какую только можно совершить в нынешних обстоятельствах, – отмахнуться от этого как от вздора».

Он все еще слышал, как Эл стучит в тоннеле, разбираясь с двигателем. Бах… бах… бах. Звук отражался от сырых каменных стен пещеры, – но ведь он не в пещере, это лишь образ, верно? – создавая хаотическую симфонию из шумов, эхом отдававшуюся в темноте. Люк замер, напрягая слух. Ему казалось, что он слышит еще что-то. Звук спешно расстегиваемой молнии – и еще один, будто кто-то очень большой, с мощной грудной клеткой, с силой втянул жидкость через трубочку…

Люк с усилием продрал глаза – стук убаюкал его, бесшовно наложившись на ритм сердца, а он даже и не заметил. Тень изогнулась на стене там, где тоннель забирал в сторону. Створка шлюза беспокоила Люка – ему казалось, что из-за ее серого стального края выглянуло что-то похожее на маленькие детские пальцы. Четыре маленьких пальчика. Нет, показалось все-таки… Его взгляд снова упал на блокнот. Текст манил. Голос Уэстлейка, холодный и осипший глас призрака, твердил: «Будь в курсе, Лукас; предупрежден – значит вооружен. Здесь ведь что угодно может случиться. Что угодно».

Это место отталкивает. Нет здесь ничего, что питало бы душу. Ничего, кроме рукотворных углов и инертных материалов. Ничего не отмечено тем естественным мастерством и изяществом, какие можно встретить в природе. Перст Господень не простирается так далеко.

Сегодня я плакал, пока чистил зубы. Интересно, зачем я вообще продолжаю их чистить. Я купил зубную щетку несколько месяцев назад, когда ходил по магазинам с Ханной. Она носилась между стеллажей, кидая в тележку все подряд: кулек конфет, подгузники для взрослых. Ее забавляло, как я доставал это из тележки, вздыхал с удрученным видом и водворял товары назад на полку.

Зубная щетка ужасно старая, ее щетинки растрепались и заломились. Но я приобрел ее в хорошо освещенном супермаркете всего в восьми милях отсюда (это если не брать в расчет добавочные тысячи миль до поверхности воды). Я купил ее ясным погожим днем, играя в глупые игры с дочкой. А сейчас я здесь, в чреве искусственной подводной станции. И моя Ханна – часть другого мира, утратившего со мной связь. Потому-то я и уставился на щетку с червячком мятной пасты, понуро улегшимся поверх щетинок, и заплакал. Слезы лились рекой, не встречая сопротивления, будто плотину прорвало. Кажется, иногда я плачу, даже не осознавая этого.

Дыра растет. Несколько дней назад она съела мой микрофон.

Голодная, ужасно голодная дыра.

Я слышу голоса. Они не принадлежат никому из людей на станции.

Меня ужалила пчела. В руку. Я ученый, работающий с пчелами. Меня жалили тысячу раз. Конечно же, я не придал этому значения. Но что-то мне не нравится эта сильная боль. Сильнее, чем обычно, причем намного; кстати, у пчелы имелась красная отметина на брюшке. Я наблюдал, как она улетает от меня прочь – неуверенно, как и все пчелы, оставившие жало в ком-нибудь и теперь испытывающие проблемы с внутренностями, вытекающими из брюха.

Объятый яростью, я стал бегать за ней – и в конце концов сбил ударом руки на пол и растоптал. Ее тело взорвалось под моим ботинком с приятным хлопком.

Вот. Так тебе, уродка. ВЫКУСИ!

Я так и не смог найти жало. Видимо, глубоко засело. Это очень, очень плохо. Воспаленный красный бугорок на руке ужасно чешется. Я наложил повязку с мазью и закрепил пластырем из аптечки. Клэйтону докладывать не стал. Мы редко с ним разговариваем. А когда все-таки разговариваем, чувствуется открыто враждебный настрой с его стороны. Мне кажется, что он шпионит за мной, и я открыто ему об этом заявил. Он назвал мои обвинения абсурдными – ну еще бы он в чем-нибудь признался! «Может, это Хьюго, – сказал он, – или, может, ты теряешь контроль над собой, Уэстлейк». Я чуть не врезал ему. За мной действительно шпионят, причем все время. Ловлю на себе эти ползучие взгляды неизвестно кого. Постоянно.

Мы с Клэйтоном курсируем мимо друг друга, как субмарины враждующих стран под покровом ночи. Хе-хе…

До нашего конфликта я столкнулся с Клэйтоном в главной лаборатории. Он стоял у окна, смотрел, как сверху падает морской снег. Не скрою, и меня зрелище заворожило. Просто представить, как он, такой безжизненный и белесый – нескончаемая мертвая взвесь, – все сыплет и сыплет сверху. Оседает, оседает, и частички ярко вспыхивают в лучах прожекторов, прежде чем кануть во мрак. Да, кстати, теперь амброзии вокруг нас очень много, прямо вот высокая концентрация – мы ее немало запасли.

Внешний вид Клэйтона изменился. Он изможден и бледен. Конечно, играет роль недостаток солнечного света, да вдобавок Клэй всегда выглядел немножко хворающим. Но я невольно представляю крупного паразита под его комбинезоном – гигантского клеща, прицепившегося к спине. Клэйтон не знает, что этот клещ тянет из него жизненные соки. Паразит растет, крепнет, а носитель сгибается, как горбун, под его налившимся кровью весом.

– Я не мог связаться с поверхностью в течение… дня, – сказал он, несколько запинаясь. Мы больше не ощущаем времени. Минуты, часы и дни слились воедино. Это, впрочем, вселяет определенную веселость в умы таких мужчин, как мы, – чувствующих, что вся взрослая жизнь прошла под эгидой тикающих часиков.

– Что случилось?

– Подводные волнения, – произнес он. – Они мешают прохождению сигнала.

Я воспринял это спокойно. Часть меня даже воодушевилась. Я беспокоился, что к нам вышлют команду для отлова Хьюго. Но думаю, отловом дело отнюдь не ограничится. Наверняка военные проинспектируют все лаборатории и поставят тут еще какое-нибудь средство контроля за нами. Дополнительную прослушку. Жучки. Бог знает что еще у них там припасено. Оно мне надо? Оно мне не надо.

Влияние амброзии на колонию восхищает. Оба улья процветают. Гул теперь можно услышать за пределами лаборатории; пчелы украшают скамейку, стены и крышу свежими сотами.

Вопрос лишь в том, вылечила ли амброзия болезнь – хотя бы ту ее форму, что проявляется у медоносных пчел? Вылечила ли она ее – или взаправду сильно изменила их базовую клеточную структуру? Являются ли они вообще пчелами – в нашем привычном понимании?

Та мразь, что меня ужалила… зуд усиливается. Болезненное, сводящее с ума ощущение. Я не рискую прикасаться к ране – боюсь занести грязь. Кожа распухла так сильно, что пластырь оторвался. На моей руке пульсирует ужасный раздутый муравейник. В его центре дыра – глубокая, с отвратительно желтыми стенками.

Я не буду чесаться. НЕ БУДУ!

Ладно. Я почесался.

Ха.

Хотите, расскажу вам историю, услышанную от матери? Она была воинствующим – т. е. критически настроенным – религиоведом. Давай, ма, давай – разнеси эту библейскую картину мира в щепки! Мы ученые, нам можно…

Если честно, этой истории я не нашел ни в одном из Евангелий. Не удивлюсь особо, если выяснится, что мать сама ее выдумала. Или услышала от своего отчима – тот еще сумасброд был, опять же.

В общем, жил да был великий экзорцист. Он обладал даром видеть демонов в подлунном мире. Демоны были повсюду. Сидя на плече какого-нибудь бедолаги или обвиваясь вокруг талии грешника, они только и делали, что подстрекали своих носителей к пороку. Это были сущие вредители, паразитические адские отродья. Они сеяли хаос в слабых умах мужчин, заставляя их изменять женам, бить детей, воровать у работодателей. Но это все пустяки. Были демоны и пострашнее. Причем все они не отличались большими размерами – самые опасные были не больше плодовой мушки. Эти демоны влетали в ухо жертвы, и начиналась свистопляска. Были еще прозрачные демоны, похожие на споры грибов. Они обсеменяли головы людей, и те ходили с такими незримыми коконами, обернутыми вокруг голов, – типа осиного гнезда на плечах. Никто такую страшную напасть не распознавал, кроме экзорциста с его особым зрением. Вот он и изгонял демонов. Одних и тех же, особо упорных – по нескольку раз. И было какое-то место, где эти демоны собирались, какое-то их логовище. Темное и скрытое. Когда экзорцист изгонял демона из одержимого, демон отправлялся как раз туда. Иногда он оставался там надолго – не так-то просто им было вырваться оттуда на волю. Демоны бесцельно витали, грызли стены узилища и дико рычали, ожидая возможности снова подняться в человеческий мир.

Эти демоны убили экзорциста. В итоге они победили. Тот не выпал из окна, как старый отец Каррас[15]. Каждая битва с ними оставляла шрамы на память тому экзорцисту – и не физические, а психические. Эти могущественные демоны кромсали его мозг, полосовали душу своими бритвенно-острыми когтями, ну и в какой-то момент его рассудок пострадал настолько, что он больше не мог дать им отпор. Его тело было найдено на ступенях храма Божия, куда он спешил в поисках спасения. Его лик был разорван дикими псами.

И вот что я думаю сейчас об этой истории. Логово зла, темное и скрытое. Ну-ка, давайте представим, что вы – Бог и хотите где-то припрятать самые плохие и опасные штукенции, какие только можно вообразить. Ну, вы улавливаете же мою мысль, да? Где, как не здесь?!

Согласитесь! Где, КАК НЕ ЗДЕСЬ?

Дыра стала больше, теперь могу просунуть в нее кулак, если захочу.

Признаюсь, мне реально хочется. Прямо подмывает, по факту.

Вокруг нее скопились пчелы. Они жужжат и что-то выискивают. Я пытаюсь их отогнать. Дыра темная. Гораздо темнее, чем обрамляющий ее металл. Она сияет, как поверхность воды. Она темная, как вода. Но это не вода.

Нам всем крышка, так ведь? Может быть, нам УЖЕ крышка?

Теперь и во мне есть дыра.

???

Мне приснился удав, пожирающий голого младенца. Младенец не издавал ни звука, пока его пожирали, хотя его глаза были круглыми и широко раскрытыми от ужаса.

Я не выходил из лаборатории уже…

Время здесь измеряется гребешками. (Что?) Я уже говорил это? Дни, недели, месяцы, минуты, секунды. Все жидкое и постоянно меняющееся.

В лаборатории безопасно. Меня никто не видит. Что со мной стало!

Пчелиные укусы умножились, хотя меня больше не жалили. Вместо одного воспаленного муравейника теперь десятки украшают мою плоть. Гигантские пульсирующие прыщи. Я давил на них, надеясь на выход гноя и на маленькое облегчение. Но кожа под ними твердая, кальцинированная, и даже просто прикасаться к этим штукам очень больно.

Мои руки, ноги, грудь, живот, ягодицы – все покрыто этими воспаленными холмиками. Свежие вздутия появились в подмышках, а совсем недавно – еще и на больших пальцах ног. Пока что они не проявились на пятках и руках. Но если это случится – боюсь, я буду лишен возможности двигаться. Малейший контакт сулит вспышку слепящей боли. Хорошо, что ладони чистые. Я все еще могу писать.

Я уже давно никого не видел. Время от времени сквозь гул пчел прорывается отрывистый стук, но я не знаю, Клэйтон это или Хьюго – или что-то еще, или кто-то еще. Один стук – это «да». Два – это «нет». Мне все равно не нужны ни Клэйтон, ни Хьюго. К черту их. У меня есть свой кабинет.

Я выходил из лаборатории только один раз – когда очистил смотровое окно от целой уймы пчел и увидел, что главная лаборатория пуста. Я выскочил наружу. Ни одна пчела не вылетела вслед за мной. Выйдя наружу, я понял, что мне ничего здесь не нужно. Я не был голоден – я уже давно не хочу есть. Мне не нужно было никакого оборудования.

Мой взгляд упал на окно. Тьма льнула к стеклу, настойчиво вихрясь. В ней плавали кусочки амброзии, густая плотная взвесь. Возникло желание найти что-то тяжелое (на ум пришел лом) и разбить окно, чтобы внутрь хлынула вода.

Я вернулся к себе. К своей колонии. Она чудовищна. Она успела утроиться, учетвериться в размерах. Пчелы засидели стены и потолок, их так много, что их тела образуют плотный, гудящий, жужжащий, пушистый черно-желтый ковер.

Они ничего не делают, только собирают и строят. Я предоставил им сырье: три мешка рафинада, вспоротых скальпелем.

Пчелы покинули свои ульи – они возводят новые постройки.

Улей – это чудо математики. Дом из шестиугольных ячеек, стороны каждой сходятся ровно под углом 120°. Шестиугольник – идеальная форма для сохранения наибольшего объема меда при наименьшем использовании пчелиного воска. О том, как строить соты, пчелы знают с рождения. Они инстинктивно знают, что нужно их делать шестиугольными, а не какими-то еще.

Но эти пчелы строят что-то совершенно другое.

Два висячих собора. Они спускаются с потолка на противоположных концах лаборатории. Их вид сбивает с толку; человеческий глаз не может слишком долго смотреть на них, почти как на солнце. Это странные, пугающие сооружения. Одно почти напоминает сталактит с причудливыми шпорами, отходящими под дикими углами от основной оси. Другое – это такой овеществленный водоворот с острыми выступающими придатками, поддержанный биомеханическими сочленениями.

Пчелы строят свои ульи день и ночь. Мед производится, но не собирается. Мед – темный и густой, как моторное масло, – непрерывно капает из каждого улья, образуя липкие лужицы на полу.

Матки дремлют где-то внутри. Иногда я их слышу: сердитый командный гул, выделяющийся из всеобщего гомона пчелиного плебса.

Муравейники, покрывающие меня, стали хуже: расширились, увеличились, соединились вместе на покрове моей плоти. Они имеют однородный вид, смутно шестиугольный. Как соты.

«Мы всего лишь кожа». Моя вторая жена сказала это, когда была в отвратительном настроении из-за того, что я высказался о ее прекрасной фигуре в неудачный момент. «Я, ты и все остальные – мы все просто кожа и жир, обернутые вокруг костей».

«Да, – сказал я, – но мне просто нравится, как ты завернута».

А с меня обертку скоро можно будет тупо стащить. Ха.

Боль изысканна. Я наполовину в бреду от боли. Хочется показать Клэйтону, что со мной стало, попросить помощи. Но мне слишком хорошо в лаборатории – с моими пчелами… с моей чудесной дырой.

Ульи теперь тянутся от потолка до пола. Соты-сателлиты выросли по краям лабораторного стола, как поганки, оплетающие вяз.

Пчелы тоже меняются. Они стали крупнее – вот самое очевидное отличие. Кое-кто уже размером с мадагаскарских шипящих тараканов. Они агрессивны друг к другу. Но пчелы по своей природе – коллективисты, так что это странно. Вместо того чтобы строить улей для выращивания молодняка и производства меда, они возводят его… да просто так – похоже, чтобы он стал больше. Улей – их самоочевидная цель.

Меня они больше не жалили; мирно ползают по рукам и ногам. Это щекотно. Иногда, проснувшись, я чувствую пчелиные лапки у себя на лице, на веках.

Воздух пахнет карамелизированным сахаром. Приятный запах.

Побоище.

Пчелы одного улья напали на пчел из другого. Не знаю, что их спровоцировало. Воздух наполнился безумным жужжанием, похожим на звук ржавой цепной пилы. Они дрались в воздухе и на поверхностях. Настоящая война.

Один улей, тот, что похож на водоворот, в последнее время увядает. Соты в нем приобрели серый оттенок. Его мед стал комковатым, вязко-серым. Его трутни, хотя и крупные, бесполезны в борьбе с трутнями из другого улья.

Я пытался остановить их – но как, скажите на милость, пресечь битву пчел? Я отчаянно махал руками (моими опухшими, зудящими, окровавленными руками), крича: «Стойте! Фу!» Да, я кричал на пчел. Умора.

Они не нападали на меня, но не прекращали преследовать друг друга. Нежно танцевали на моих руках, вонзая жала в тела своих врагов.

Все закончилось быстро. Пол усеяли тела павших. Пчелы-победительницы облепили улей-водоворот, вспарывая гниющие соты. Они нашли гнездящуюся матку и напали на нее. Я так и не смог как следует ее разглядеть – все ее тело было покрыто трутнями, слой за слоем, – но она была явно огромной. Она свалилась со своего трона и ударилась о лабораторный стол с мясистым шлепком. Трутни рвали ее живьем – у них гипертрофировались жвала. Когда они убрались, вяло жужжа, возвращаясь к своим трудам, на столе ничего не осталось, не считая пятна очень густого красного маточного молочка. Цвета крови.

Их труд еще не завершен. Они привили свой улей-собор к останкам павшего улья-водоворота. Получившаяся конструкция непомерна – мне приходится ползать на животе, чтобы добраться в другой конец лаборатории, головой задевая капающие соты, слушая жужжащий грандиозный хор.

Новый улей вызывает глубокое беспокойство. Это уже даже не математика. На него больно смотреть.

Я сижу сейчас возле своей прекрасной дыры. Она большая, как никогда. Я, наверное, смогу протиснуть через нее волейбольный мяч, в…

Куда????????????

Пчелы заворожены дырой. Они кружат поблизости, ползая по ее краям, будто в трансе. Она издает такие прекрасные звуки, эта дыра. Эти звучные стуки. И странные бормочущие звуки, музыкально-сладкие, как голоса из другой комнаты. Если я прислушаюсь получше – возможно, смогу разобрать, что они говорят.

Я что, сошел с ума?

Задает ли себе такие вопросы здравомыслящий человек?

Ха! Ха! Ха! Хе

Они вышли из меня. Они родились внутри меня, были выпестованы во мне, а затем вышли из меня.

Я инкубатор.

Я их матка.

Первая пчела родилась из левого локтя. Моя кожа уже давно шевелилась и вспучивалась. Холмы плоти – полностью соединенные к тому времени в идеальные шестиугольники, покрывающие мое тело, – кишели лихорадочной жизнью.

Пчелы, казалось, приостановили работу, наблюдая за мной. Их очень много, и они огромные, есть экземпляры размером с мышей. Если я хожу по помещению, их тела хрустят под ногами. Они не протестуют, не жалят меня. Просто собирают тех, кого я раздавил, разрывают тела на части своими челюстями и несут назад в материнский улей, подтекающий струей смолистого, дурно пахнущего нектара.

Попробовал немного, как ребенок, принимающий вызов на школьном дворе. Отвратительно. Больное подношение от больного хозяина. Оно сгубило кожицу на моем языке, сделало ее абсолютно нечувствительной.

Что-то очень медленно выползло из моего локтя. Лапки, крошечные и черные, покрытые нежным мехом, разрезали верхушку холма плоти. Существо лезло лениво, неспешно. Все его тело покрывал темный гной: опухоль вытягивала себя из плоти сама. Этот экземпляр был не таким большим, как его братья и сестры, и выглядел совсем иначе. Голова как у пчелы, хотя глаза яркие, огненно-красные. Его брюшко телесного оттенка было похоже на отрубленный кончик пальца. Вижу алые поры. Или это вены? Жало плотное, как кость, – острый жесткий шип с едкой секрецией.

Потом они пошли кучно. Из моих рук, ног, шеи и щек. Из пальцев ног, бедер и ягодиц; несколько очень маленьких экземпляров выбрались из тонкой, пронизанной венами плоти мошонки. Я выдохнул, завороженный, когда один из них вырвался из моего лба – я Зевс, рождающий Афину! – и перебрался через него, чтобы устроиться на выпуклости моего глазного яблока.

Когда все закончилось, плоть обвисла, как бурдюк на шее старой индюшки. Я опустошен и разорван в уйме мест, но это нормально – ведь я дал жизнь новым чудесным видам. Они колонизировали мое тело, сделав меня одновременно отцом и матерью. Многим ли выпадает такая честь!

Я – король. И я же – королева. Их королева. Да здравствую я.

* * *

Другие пчелы теперь избегают меня. Их жужжание испуганно, дисгармонично дрожит. Хорошо. Это хорошо.

Недавно я подошел к материнскому улью, на поверхности которого кишели трутни, и опустил руки внутрь сквозь их мягкие жужжащие тела, погружаясь в соты. Вопреки ожиданиям, те не были твердыми – легко проминались под рукой, как мякоть давно разложившегося трупа. Пчелы не пытались защитить свой улей. Новые пчелы – МОИ ДЕТИ – набросились на них, пронзили жалами, отгрызли им головы. Старые пчелы не стали защищаться, сдавшись, как уставшие солдаты в конце продолжительной войны.

Соты стали сухими и ломкими, когда я рванул к центру, по локоть измазавшись в мерзком нектаре. То тут, то там в сотах я натыкался на какое-нибудь ненормальное и ужасное зрелище: рука погрузилась в скопление извивающихся желтых личинок размером с бейсбольный мяч, и оно развалилось творожистым водопадом; затем попалась груда гноящихся частей пчел, и их мякотные внутренности падали мне на запрокинутое лицо, прилипали к коже, к гнусному меду, залившему руки и грудь.

Я понял, что приближаюсь к матке, по звуку, эхом отдававшемуся в старом улье, – тревожному, пронзительно-тонкому «з-з-з-з». Соты вокруг меня прогибало – вся конструкция превращалась в ворох липких лохмотьев.

Я столкнулся с небольшой армией обороняющихся трутней – защитников матки. Невероятно большие (некоторые оказались размером с крысу), они были раздуты и слепы и, казалось, смирились со своей судьбой так же, как остальные. Я смел их на пол и растоптал. Тех, кого я не убил, прикончило мое потомство, с большим удовольствием отрывая им конечности и вычерпывая мучнистые незрячие глаза из колодцев глазниц. Я прорвался сквозь последний свод медовых гребней – они разлетелись на части, как вонючий сыр, – и увидел матку.

Огромная. Размером с большого щенка. Она лежала в луже черного, вязкого желе, полного ее потомства – студенистых серых личинок, ковырявшихся в липко-сладкой смоле. Что ж, ее время пришло. Мои порождения метались, разя ее, пока она пыталась расправить измазанные в гуще крылья, выпростать их вдоль толстого брюшка, издавая встревоженное, какое-то блеющее жужжание.

Снедаемый отвращением, я обхватил ее руками. Тело матки было ребристым и каким-то жестко-податливым. Кончики моих пальцев утонули в ее боках. У насекомых сердце – это длинная мускулистая трубка с уймой боковых клапанов. Так вот, держа матку в руках, я ощущал, как это чуждое сердце бьется между моих ладоней.

Я сжал ее. Матка снова «заблеяла», более пронзительно. Личинки выскочили из ее задницы. Я сжимал, пока ее выпуклые глаза не наполнились кровью – да, она была полна крови, – и наконец ее тело разорвалось с трепещущим пуф-ф-ф. Отдельные куски твари еще бились несколько мгновений, но потом, как и положено, затихли.

Стало очень темно и тихо.

…Когда я пришел в себя, язык свербел, словно я съел что-то живое и мохнатое.

…когда-где-почему-что-как-ЙО-ХО-ХО

В лаборатории тихо: осталось только мое потомство. Оно ползает и резвится вокруг дыры (та все больше расширяется), помахивая нежными крылышками.

Мне больше не снятся кошмары, доктор. Подумал, вам будет интересно это узнать. Я вылечился! ХА!

Мне больше не нужны кошмары. Мне хватает яви.

* * *

Болезнь неважна. «Амни» – это не главное, а просто проводящая среда. Вся ее цель – переправить ценный груз (весь мир) к месту истинного заражения. «Амни» как хвост: мы гнались-гнались за ним – и провалились в кроличью нору. Здесь нет никакой панацеи. Здесь только безумие, зло и погибель. Погибель – это лучшее, на что мы можем рассчитывать. Нас обманули. С нами играли. Любовь и надежда, желание сделать добро человечеству; наша потребность узнать, победить – все это привело нас сюда вопреки всем нашим инстинктам.

Я известен. Я хочу сказать, что все, что здесь таится (здесь что-то есть), – все это уже знает меня. Знает мою историю, страсти и страхи. Оно изучает меня долгое время. Может, всю мою жизнь. Оно встречалось со мной раньше, и я встречался с ним. И оно устроило все так, чтобы я сюда угодил.

Я в подвале с монстром. Боюсь, это тот самый монстр, что таился под нашим домом в Белмонте, – или тот самый, или они как-то связаны. Он пытался забрать Ханну (ХАННУ!), и его голод так отчетливо чувствовался, что я убежал, как последний трус! НЕЛЬЗЯ УБЕГАТЬ. Они же найдут тебя. Выследят и найдут.

У мира есть подвал, они всегда тут были, и мы нашли их приманку, и они нас тут очень долго ждали, вообще жуть как долго.

Привет.

* * *

Сунул пальцы в дыру. Только самые кончики. Ох, я просто не сдержался. Смешно. Чувствовал себя очень смешно. Не плохо-смешно, не хорошо-смешно. Не весело-шумно. Просто… смешно. Два пальца. Указательный и средний. Те же два пальца я бы засунул в ванну, чтобы проверить, не слишком ли горяча вода, перед тем как искупать дочурку. Теми же двумя пальцами я трахал Сью Рейнольдс за зданием котельной в девятом классе. Ведь только Сью-Подстилка сподобилась дать Куперу Уэстлейку, Прыщеброду, просунуть В ДЫРУ.

В ДЫРЕ пальцы начали меняться. Папиллярные узоры сползают, по-новому закручиваются. Они являются самой уникальной особенностью наших тел. Наша ДНК выражена в этих завитках. И я видел, как они меняются, – и вместе с этим во мне самом происходит глубокое изменение.

Я отрезал их. Только кончики, но у каждого пальца. Скальпелем. Вообще не больно. Звук лезвия, скребущего по кости, не особо меня напряг. Я уже слышал и кое-что похуже.

Отрезанные кончики пальцев продолжали двигаться. Они трепыхались, как толстые маленькие личинки. Пчелы пытались приспособить их для своих странных игр. Я спугнул их, поднял кончики пинцетом и поместил В ДЫРУ.

Возьми меня, если хочешь. Маленький кусочек. Дань уважения. Разве этого не будет достаточно?

Голоса, казалось, оценили мой дар. Но они снова становятся громче.

Голоднее.

Как и сама ДЫРА

* * *

Мне снилось, что я тону. Страсть как хотелось умереть. Попробовал сделать вдох, и легкие затопило. Ни фига. Был выброшен на берег огромного черного океана. Густая, как патока, вода засасывала мои босые ноги. Ханна была там, она пела песенку. Я и сам ее когда-то пел, укачивая дочку, когда та была еще совсем маленькой:

Тише, малышка, молчок, ни словечка,Ведь папенька скоро подарит овечку,А если вдруг смысла не будет в овечке,То папа подарит с брильянтом колечко…

Глаза Ханны были огромными овалами, мертвенно-черными, тянущимися от бровей до переносицы. Глаза пчелы. Плоть у нее над носом раскрылась, и пара усиков высунулась наружу, как ростки фасоли из горшка с землей. Я проснулся с криком… или со смехом. Сейчас уже трудно сказать.

Мои пчелиные дети жестоки. Они становятся нетерпеливыми, что приводит к проказам. Осталось несколько старых пчел. Дети ужасно издеваются над одной из них. Они оторвали ей ноги и крылья, щиплют и режут ее. Я думаю, они, возможно, пытались совокупиться с ней. Пчелы-насильники? Это возможно? Как будет выглядеть потомство?

Дыра теперь намного больше. Голоса громче. Будто губы прижаты к другой стороне этого темного, блестящего отверстия. Если бы я приложил к нему ухо, то наверняка бы услышал, что говорят…

Хочу просунуть голову в дыру. Хочу поцеловать эти губы.

Чьи губы? Губы – это?..

Разве это плохое желание?

Я не буду даже думать.

Я очень сильно постараюсь этого не делать.

* * *

давай

в дыру

* * *

Я взял бритву и порезал себе запястья – по-настоящему, как ты делаешь, когда настроен очень серьезно, а не просто кричишь, чтобы привлечь внимание: МАМА-ПАПА, ОБРАТИТЕ НА МЕНЯ ВНИМАНИЕ, ИНАЧЕ Я СЪЕМ ВЕСЬ ЗАПАС АСКОРБИНОК В ДОМЕ. Хрен там! Я порезал локтевую артерию. Глубокие-глубокие вышли раны, серьезные, как чертов сердечный приступ, спорю на свою задницу – это лучший способ выпустить ОХРЕНИТЕЛЬНЫЙ фонтан крови.

Я исцелился. Почти сразу же исцелился.

Я заплакал. Снова порезал. Заплакал. Заплакал. Боже, как я плакал…

Детишки жужжали у меня над самыми ушами и жалили меня.

Плохая матка! Плохая матка! Не делай себе так больно! Оставайся с нами, люби нас, будь с нами вечно!

Да имел я вас. Жужжалки сраные ПОШЛИ ВООБЩЕ ЗНАЕТЕ КУДА

* * *

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Это очень красиво.

Ничего нет красивее.

* * *

НЕБОЛИЦЫЕ

ИДУТ

* * *

НЕБОЛИЦЫЕ

ПРИШЛИ

* * *

ЛУКАС ЛУКАС ИДИ СЮДА ЛУКАС

ИДИ ДОМОЙ ЛУКАС

ИДИ ДОМОЙ СЫНОК

ПАПА ИДИ ДОМОЙ

Люк в ужасе отбросил журнал. Тот хлопнулся о стену, шурша страницами. Люк яростно затрясся, мурашки побежали по холодеющему затылку. Голова Пчелки высунулась из-под койки, где собака отдыхала. Она взглянула ему в глаза с опаской и тревогой.

ПАПА ИДИ ДОМОЙ. Господи. Господи…

Не стоило ему это читать. Он понял это с опозданием – как впечатлительный ребенок, что отправился с друзьями постарше на фильм ужасов, а теперь сидит в кресле ни жив ни мертв от страха и поглядывает на экран исключительно через пальцы.

Последние десять страниц были частично проклеены дурно пахнущей субстанцией – видимо, медом, произведенным этими ублюдочными пчелами. В этой липкой гуще имелась и солидная примесь человеческой крови – Люк в этом почти не сомневался. Последние слова в блокноте казались не столько написанными, сколько вытравленными. Штрихи, слагающие буквы, процарапались сквозь несколько листов; их отпечатки глубоко врезались в слой бумаги. Буквы были огромными косыми чертами, горизонтальными и вертикальными, без единого скругления – так, «О» напоминали формой кубы. Уэстлейк, должно быть, орудовал ручкой как ножом, буквально полосуя страницы, проминая их стержнем до дыр.

ПАПА ИДИ ДОМОЙ.

Какая-то бессмыслица. Доктор Уэстлейк понятия не имел, кем, черт возьми, был Люк. Он не знал об его отцовстве, не знал о его мучительной утрате. Они никогда не встречались. Упоминал ли брата Клэйтон? Даже если и да – что заставило Уэстлейка написать это?

НЕБОЛИЦЫЕ ПРИШЛИ.

Эта фраза пробирала еще сильнее. Откуда Уэстлейк знал о Неболицых в шкафу у Захарии? Ерунда какая-то… Люку вспомнились слова, написанные кровью на стене «Челленджера». Его лучшие фишли. Так Люк прочел это в первый раз. Но Эл поправила его: не «фишли», а «пришли». «Какие-то» – не знаю, как правильнее, «небольшие», допустим в порядке бреда, – «пришли». Но что, если не «небольшие», а как раз-таки «неболицые»? Тогда Люк не был знаком с почерком Уэстлейка и, конечно, мог прочесть послание с ошибкой.

Боже… Так выходит, Уэстлейк реально написал именно это? «Неболицые пришли»?!

Никаких Неболицых не существует. Их состряпало распаленное воображение его сына, подстегнутое неверно услышанным словом. И Люк победил их, заключив Неболицых в обсидиановые коконы. Он вспомнил, как почувствовал себя из-за этого могучим героем. Человеком-Щитом.

Мог ли дневник свидетельствовать лишь о глубине душевного расстройства Уэстлейка – и ни о чем более серьезном? Может, это тяжелый бред, не имеющий ничего общего с правдой? Люку хотелось в это верить. «Мед» вполне мог быть состряпан самим доктором в лаборатории – скажем, жженый сахар и какой-нибудь токсичный химикат. Если бы не эти дикие загрязнения, записи доктора не отличались бы от любого другого манифеста пациента психушки – тот же ворох бредовых мыслей, яростные росчерки, потеря связности, малевание кровью.

Домой. Иди домой.

В Айова-Сити Люк вполне чувствовал себя как дома – невесело, депрессивно, но хотя бы безопасно. А «Триест» никому не мог служить домом. Нормальным людям уж точно…

Пчелка забралась на матрас и положила голову Люку на колени. Массируя ей уши, он чувствовал, как энергия струится по напряженным мышцам собаки. Ну как поверить в такое? Пчелы-мутанты, чудовищные ульи, кошмар за дверью в Уэстлейкову лабораторию… И потом, эта дыра. Доктор просто сошел с ума. Он пошел по стопам Тоя, и неудивительно – Люк и сам ощутил близость распада разума, как только оказался на станции.

Попадись ему этот дневник там, в верхнем мире, – поверил бы он ему? Не отмахнулся бы от него, как от болезненных бредней?

«Но ты не в верхнем мире, – напомнил он себе. – Забыл, что ждет наверху? Там труп Уэстлейка. Помнишь, как он выглядел? Вспомни хорошенько, Люк, и спроси себя: а что все-таки находится за той запертой лабораторной дверью?»

Ответ дался легко: не имеет значения, пока дверь, мать ее так, закрыта.

Но что, если кто-то другой уже открыл ее?

«Я верю Уэстлейку, – осознал Люк с пронзительной ясностью. – Не во все из того, что написано, но я признаю: амброзия свела его с ума. Я верю ему достаточно, чтобы понять: мы все здесь в очень серьезной опасности».

– Итак, давай оценим ситуацию, – обратился он к Пчелке, и собака навострила уши. – У нас беда со связью. Мы не можем запросить помощь с поверхности, а они не могут наладить контакт с нами. У нас есть аппарат для подъема с глубины, но он обесточен, а если плыть через кольцевое течение, то нас может размотать по всему морю. На станции находится сумасшедший, изолировавший себя сам. Еще один человек, ныне покойный, тоже сошел тут с ума. Мой брат остается здесь из чистого упрямства. Итак, Эл, ты и я – те, кто в здравом уме.

Пчелка фыркнула, по-видимому соглашаясь. Она была замечательной компаньонкой – Люк подумал, что без нее он, возможно, уже тоже чокнулся бы. Он возьмет ее с собой – видит бог, на «Триесте» бедное животное и так достаточно натерпелось.

– Тебе бы этого хотелось, девочка? Досрочно выйти на пенсию?

Пчелка моргнула и лизнула его в щеку.

«Ладно, – подумал Люк, – каков план?»

Три пункта. Люка утешило то, что он выделил мелкие цели, ведущие к одной большой, конечной: солнечный свет, свежий воздух, дом.

Конечно, имелись препятствия: восемь миль воды, которые надо преодолеть. Давление глубины. Легендарное упрямство его брата. Обесточенный «Челленджер». И что-то обитающее на станции, проникшее внутрь целиком или частично и готовое распространиться дальше.

То, что изучал его брат. Амброзия.

То, чей шепот Уэстлейк слышал из горячо обожаемой им дыры. То, что уничтожило и развратило Уэстлейка. Может, оно и не коснулось его тела, но оно его все равно убило.

Должно быть, влияние распространилось и на Хьюго. А на Клэйтона? Брат Люка являл собой каменный бастион, но даже камень крошится под постоянным натиском. Да и сам Люк тут сдавал – призрачный молоток не уставал колотиться ему в череп, ища место, которое не выдержит нагрузки и рано или поздно поддастся. Один удар – и стены рухнут.

– Пошли, Пчелка, – решительно объявил Люк. – Найдем Эл.

Люк сделал несколько шагов по переходу – и неожиданно осознал, что уже довольно давно не слышит никакого шума.

Когда он в последний раз прислушивался, Эл что-то забивала – в устойчивом, уверенном ритме. Поэтому нынешнее затишье его испугало. Может, конечно, Эл переключилась на какую-то задачу, требующую более деликатного подхода. Тихая работа тоже существует. Даже если она прилегла вздремнуть у генератора – в этом тоже нет ничего плохого.

Прилечь вздремнуть… А что, звучит неплохо. У Люка щипало глаза от усталости. Но разве они с Эл не обещали друг другу не засыпать?

Выглянув в переход, он увидел обрамленный сумраком распахнутый шлюз, а за ним – огромный подсвеченный цилиндр, состоящий из нескольких дисковых батарей, соединенных последовательно. Это имело смысл: нельзя использовать бензиновый генератор в закрытом помещении – все умрут от отравления угарным газом.

– Эл?

В комнате с генератором ее не было. Куда, черт возьми, она могла деться? Почему она не вернулась за Люком? Волна паники пронзила позвоночник. Что, если Эл впала в одно из тех состояний, что уже заставали его здесь врасплох?

Пчелка повернула морду в тот конец перехода, куда, надо думать, отправилась Эл. Хвост собаки, задранный прямо вверх и жесткий, как палка, слегка подрагивал.

– Что случилось, девочка?

Задние лапы собаки напряглись. Она зарычала, а затем сорвалась с места.

– Погоди, постой!

Люк не мог допустить ее потерю. Если она сгинет в этом переплетении переходов – и ему, как пить дать, конец.

Он бросился за ней. Хвост собаки мелькнул впереди и исчез. Люк безрассудно преследовал ее, не зная, что поджидает за очередным поворотом, но в тот момент опасность его не волновала. Не встретив за углом ничего, кроме затхлого воздуха, он пробежал через шлюз – неужто Эл оставила его открытым? – и сломя голову помчался за собакой.

Тоннель еле заметно описал широкую дугу, затем сузился в удушающую спираль; Люк почувствовал, как к горлу из-за дезориентации подкатила тошнота. Проход внезапно уперся в пролаз. Хвост Пчелки мелькнул в дальнем его конце; вывалившись из горловины, собака, проскрежетав когтями по полу, помчалась куда-то дальше.

Люк нырнул в лаз. Тот был на удивление просторен в сравнении с тем, в котором он ползли раньше. Перевернулся на спину, ухватился за перекладины и быстро протащил себя вперед. Вывалившись из лаза и обогнув ближайший угол, он снова резко остановился. Пчелка сидела, сгорбившись перед створками шлюза; ее шерсть стояла дыбом.

– Спокойно, девочка. – Люк провел рукой по ее спине, чувствуя, как дрожат мышцы собаки. – Все в порядке. Ничего страшного.

Где Эл? Это ведь единственный путь отступления. Люк осмотрел шлюз. Тот был заперт с другой стороны. Эл не могла его открыть. Так где же?..

В смотровом окне показалось злобное знакомое лицо.

Глаза доктора Тоя, похожего на злую ощерившуюся землеройку, уставились на Люка с выбеленного холста лица.

«Но он не выглядит сумасшедшим, – подумал Люк. – В прошлый раз – да, а сейчас… нет».

Доктор Той выглядел как человек, живущий под невероятным давлением, выгнувшим все его кости в неправильную сторону. И Люк прекрасно понимал: такие условия кого угодно заставят выглядеть психически нездоровым.

Он поднял руки в мирном жесте. Доктор Той оценивающе посмотрел на него.

К стеклу с обратной стороны был приставлен клочок бумаги.

КТО ТЫ? – взывали с него два коротких слова. Потом бумажка исчезла.

– Вы можете меня слышать, доктор?

По предплечьям доктора прошла мелкая дрожь – он спешно царапал что-то карандашом за пределами видимости.

ХОРОШО ЧИТАЮ ПО ГУБАМ, – шлепнулась о стекло новая записка. Ей на смену тут же пришла уже показанная. КТО ТЫ?

– Я Люк Нельсон. Брат Клэйтона.

Доктор Той кивнул и снова принялся быстро-быстро писать.

ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ ЭТО?

Люк кивнул.

– Да. Везде и всюду.

Доктор Той вздрогнул – в возбуждении? В предвкушении?

ПОРЕЖЬ СЕБЯ, – написал он.

Люк нахмурился.

– Что?

Доктор Той прижал бумагу к стеклу.

ПОРЕЖЬ СЕБЯ.

– Но зачем?

Я ХОЧУ УВИДЕТЬ, КАК ТЫ КРОВОТОЧИШЬ. ПОКАЖИ МНЕ СВОЮ КРОВЬ.

Люк подумал, что вполне может выполнить это требование – много ли стоит капля-другая крови? На глазах у доктора он оторвал от ворота комбинезона пуговицу и с усилием раскусил ее на две неровные половинки; зубы заныли, но справились с задачей. Край обломка вышел не то чтобы очень острым, но с третьего раза справился с задачей. Красная капля крови набухла на подушечке указательного пальца; Люк увеличил ее, сильно надавив на кожу, – и продемонстрировал доктору Тою.

ВЫТРИ ПАЛЕЦ О СТЕКЛО.

Люк сделал и это. Доктор Той наклонился, прижавшись носом к смотровому оконцу. Вид крови, казалось, успокоил его. Далее он написал: ОКЕЙ, Я ВПУЩУ ТЕБЯ, НО СВЯЖУ РУКИ.

– Со мной одна из подопытных собак, – сообщил Люк.

ОСТАВЬ ЕЕ СНАРУЖИ.

– Ни за что. – Люк помотал головой.

Доктор Той оскалил зубы.

ХОРОШО, написал он большими сердитыми буквами. НО ЕЕ Я ТОЖЕ СВЯЖУ.

Доктор уперся плечом в маховик кремальеры, и створки шлюза приоткрылись менее чем на фут.

– По-по-повернись, – сказал Той. – П-п-просунь запястья в дверь.

– Послушайте, доктор, я не представляю для вас…

– Заткнись. Делай, как я с-с-скажу.

Люк повернулся и просунул запястья в щель. Доктор Той использовал клейкую ленту – она издала характерный звук «скр-р-р», когда он отматывал ее от рулона.

– Туго?

– Довольно-таки.

– Хорошо. – Он затащил Люка внутрь и захлопнул люк.

– Но собака…

– П-п-плевать на собаку!

– Погодите, вы же сказали…

– Я много чего говорю. Не верь всему. – Той подвел Люка к складному стулу и усадил на него. Люк видел, как Пчелка встала на задние лапы, ткнулась мордой в смотровое окно и беззвучно залаяла.

– Лживый ублюдок, – отчеканил он.

Доктор Той невозмутимо улыбнулся. Он был достаточно крепким и жилистым; длинные, четко очерченные конечности казались сплетенными из узловатой проволоки. У Тоя была легкая форма косоглазия – левый зрачок все время «сносило» к переносице.

Люк оказался в комнате площадью около двенадцати квадратных футов, с очень низким потолком. Стены были изрисованы какими-то символами, мало походившими на научные обозначения – скорее уж на оккультную белиберду. Бумаги громоздились в жутчайшем беспорядке, по большей части скомканные или порванные. И запах стоял – хоть святых выноси. Люк заметил кучу грязных комбинезонов в одном углу. На поверхности эта куча привлекла бы мух; здесь же она просто отвратительно смердела.

– Нет доступа к у-у-удобствам, боюсь, – сказал Той. – За-за-запах не смущает?

– Только не говори, что тебя он не смущает, урод.

Той пожал плечами.

– Меня во-во-воспитывала медсестра. Це-целыми днями опорожняла ночные горшки и ме-ме-меняла по-подгузники взрослым людям. Она не хотела сталкиваться с телесными ж-ж-жидкостями дома. Повесила лозунг на двери в наш туалет: «По-подходи к фаянсу ближе, как отлить приспичит вдруг, коль струя попала ниже – вытри за собою, друг». И если о-она за-замечала хоть каплю… Однажды она у-у-угрожала заставить меня вычистить ободок моей зубной щеткой. И мне пришлось бы потом чистить зубы этой же щеткой, пока ще-щетина не разлохматится и не придет время покупать н-н-новую.

«Твоя мамашка славно поладила бы с моей», – подумал Люк.

– О-о-отправления, – продолжил развивать тему Той. – Так она все эти дела называла. Не «какашки» и не «ссаки», даже не «дерьмо» и «моча». «Отправления». Пойми, меня вовсе не во-воспитывали так, чтобы я с-с-срал в углу. Но хорошие манеры имеют свойство портиться здесь, в-в-внизу. – Той покачал головой, словно отгоняя неприятную мысль. – Ч-ч-что ты де-де… Кгхм. Чем ты за-занимаешься? Твоя ра-работа…

– Я ветеринар.

– Так брат Клэйтона Нельсона коновал? П-п-потрясающе. Ты начинал с того, что ла-ла-латал его п-подопытных? Пришлось бы па-па-пахать без в-выходных. – Когда Люк ничего не сказал, Той рыкнул: – Хаос! – Доктор сглотнул, словно пытаясь сосредоточиться. – Вот почему я заперся. Если те-тебя это волнует.

«Точно, – вспомнил Люк. – Любимая лошадка Хьюго Хуже-Некуда. Теория хаоса».

– По-по-поначалу все шло довольно-таки хо-хорошо, – заговорил Той. – Три человека, три лаборатории. Системные риски были моей спе-специальностью. Я до-должен был дать четкий ответ на вопрос, лечит ли амброзия что-либо или это все такая и-и-иллюзия. – Той поднял смятый лист бумаги и разгладил его на колене. – Я работал с теорией. Со всеми теми теориями, что применимы и имеют це-це-ценность там, на-наверху. – Он указал пальцем на потолок. – Но здесь, в глу-глубине, ничто не в-в-ведет себя так, как должно. Теории и математика просто рассыпаются. Даже самые хаотичные события, если ты р-р-разберешь их, имеют закономерность и порядок – а если и нет, то можно хотя бы рассчитать уровень хаоса, разделить на части и понять. – Доктор Той широко ухмыльнулся. Его маниакальная бодрость изумляла. Он вел себя точно заключенный, годами удерживаемый в одиночной камере, а теперь получивший возможность поговорить с другим человеком. Он не мог удержаться от лекций. – П-п-представь себе камень, катящийся по склону горы. Или каплю ртути, стекающую по обратной стороне ложки. Или мо-мо-морозные у-узоры на окне – все это кажется случайным, так? Но это не-неправильно. Если бы мы могли с-с-составить каталог всех пе-пе-переменных, действующих во вселенной, то смогли бы с высокопроцентной уверенностью предсказать во-во-вообще любое событие. Подскок камня. Траекторию ртути. Завитки узора… Но у нас нет такого каталога. Поэтому… хаос. – Доктор перестал ходить и уставился на Люка. Его глаза расширились, будто он увидел его впервые. – То, что лежит по ту сторону дыры, – это хаос. Но не такой, какой я когда-либо знал. Неупорядочиваемый, неназываемый, нетеоретизируемый. Именно так выглядит чистое зло. Хаос, чьи переменные бесконечны. Настолько огромный, что наш мир не может его вместить. Хаос воплощенный…

К тому времени Люк уже перестал слушать. Одно слово застряло у него в голове, как осколок полированного стекла.

Дыра. Снова – дыра.

Он поерзал на стуле. По спине потек пот, пропитывая скотч.

– Какая еще дыра, Хьюго?

Той сощурил глаза.

– Ты видел ее. Не говори мне, что нет.

– Я читал записи Уэстлейка.

– Как у него дела? – спросил Той, похоже, искренне переживая.

Люк моргнул.

– Боюсь, он мертв, Хьюго. Он поднялся на одном из «Челленджеров». Но аппарат, увы, доставил на поверхность труп.

Лицо Тоя дернулось.

– В своих записях, – продолжил Люк, – Уэстлейк несколько раз упоминал дыру…

Как по волшебству, в руке Тоя появился нож. Канцелярский острый нож. Он выдвинул дюйма два наточенного лезвия, бросился вперед, сгреб спутанные волосы на голове Люка и задрал ему голову, прижав лезвие к шее.

– Ты л-лжешь. Ты видел дыру.

Дыхание Люка стало поверхностным и прерывистым.

– Не видел. – Он сглотнул, и краешек лезвия оцарапал кадык. – Но с тех пор, как я на «Триесте» появился, мне кажется… как будто что-то пытается заползти мне в голову.

Лезвие надавило сильнее.

– И ты позволил ему заползти?

Перед глазами у Люка заплясали огоньки. Язык пересох от волнения.

– Нет… конечно же нет!

Лезвие убрали.

– Этот хаос… – продолжал Той, как будто и не угрожал перерезать Люку горло всего несколько мгновений назад, – он упорядочен. Есть, так сказать, поверхностный хаос – как переплетение листьев и веток, наложенное на к-к-капкан. Камуфляж хаоса, прячущий что-то очень логичное и хитроумное. – Той вдруг резко встал, отшвыривая ногой бумажные завалы к ближайшей стене. Улучив этот момент отвлечения, Люк попытался развести перемотанные скотчем запястья как можно дальше друг от друга и освободить руки.

– Защитные руны. – Той указал на символы, украсившие стены, и сухо рассмеялся. – Я ими интересовался в университете. Друиды и, э-э, всякая другая чушь. Нарисовал их все по памяти. Не знаю, помогают они или нет.

– По крайней мере, дыр нет.

Той невесело усмехнулся.

– Интересно, да. Может быть, это потому, что я им не нужен.

Им. Кому?

– Я читал записи Уэстлейка… – снова начал Люк.

– Ого, правда? – перебил Той и добавил с выражением искреннего сочувствия: – Уэстлейк… Ох, бедняга. Несчастье, ужасное несчастье.

– Доктор Уэстлейк писал, что дыра появилась на стене его лаборатории. Утверждал, что слышал звуки, доносящиеся из нее. Голоса.

– Море манит. Так это называет твой брат. – Той презрительно сплюнул. – Кто бы знал, что под таким давлением могут выживать сирены. Одна из них пела Уэстлейку. Подбивала на то, чтобы он высунул голову и поцеловал ее…

Люк вспомнил слова из блокнота: хочу сунуть голову в дыру, поцеловать эти губы…

– Дыра появилась и в стене моей лаборатории, – сказал Той. – На первых порах совсем маленькая, но со временем расширилась. Я говорил об этом с Клэйтоном. Предсказуемо, что он назвал меня идиотом. Я сказал ему прийти в чертову лабораторию, хотел показать ее. Он отказался. Думаю, и в его комнате такая была. И у Уэстлейка, как ты говоришь… – Доктор Той покачал головой. – И все же никто из нас не де-де-действовал. Никто не сообщил о дыре нужным людям – ни Фельцу, ни Элис, ни кому-либо еще с поверхности. Почему? О, потому что это было ужасно захватывающее открытие.

Значит, лаборатория Тоя тоже «продырявлена»? Люк мельком видел ее, когда впервые ступил на «Триест». Смотровое окно не было залеплено черной жижей, как у Уэстлейка, и на нем не висела шторка, как у Клэйтона. Люк не видел никакой дыры. Конечно, она могла быть в слепой зоне. Не стоило спорить с Тоем по этому поводу… Размяв запястья, он проверил свои путы. Пот смачивал кожу. Лента постепенно ослабляла хватку.

– В профессиональном плане я никогда не чувствую себя более живым, чем будучи на грани, – продолжал распинаться Той. – У хирургов этот пиковый момент наступает, когда они кого-то режут. Когда у них руки по запястья погружены в чью-то грудную полость. Для меня, ну или для твоего братана и Уэстлейка – бедняга! – это когда мы на пороге прорыва, открываем какую-то ранее не-не-неизвестную систему, управляющую нашим миром.

– И ты чувствовал это здесь, внизу?

– Да! Если бы мы только могли узнать больше. Увидеть, как работает эта штука – амброзия… Но в этом и про-проблема – у нее нет стабильной основы. Она все время себя меняет. Хуже всего то, что она знает. Она понимает наши потребности и желания. Знает, как д-дразнить этой морковкой на конце палки. К тому времени, когда мы почувствовали петлю на шее, было с-с-слишком поздно. Мы в ящике Скиннера, – сказал доктор Той с болезненной улыбкой; сейчас он был похож на труп. – В камере оперантного научения, если использовать ее научное название. Разработана Берресом Фредериком Скиннером, этим старым с-с-садистом. По-помещаешь крысу в ящик с электрифицированной решеткой. Две кнопки на одной стороне ящика: красная и зеленая. Нажми красную – получишь угощение. Нажми зеленую – получишь у-удар током. И наоборот. Меняй схему, как тебе угодно. Можешь сделать так, что любая кнопка дает угощение. Или любая кнопка поразит субъект током. Разве ты не видишь? «Триест» – это ящик, а мы в нем – крысы. И кто бы ни был на другой с-стороне этих дыр, это тоже ученые. Они наблюдают за нами. Смотрят, как мы реагируем. Мы – великий экс-экс… эксперимент.

Люк продолжал «урабатывать» свои путы. Теперь он мог немного двигать запястьями.

– Зачем тебе понадобилось видеть мою кровь?

– А? Что? – Внимание Тоя рассеивалось.

– Ты заставил меня порезаться.

Той нетерпеливо махнул рукой.

– Оно проникает внутрь тебя, понимаешь? И ко-ко-когда оно там, ты уже сам не свой. У него есть способы, средства проникновения. Ты слышал об этом, да? У него мощная тяга. Очень, э-э, соблазнительная.

– Слышал, – сказал Люк, хотя на самом деле ничего не слышал, только порой чуял верткие фантомные пальчики, копошащиеся в его черепе.

– Уэстлейк заходил не так давно, – сказал доктор Той. – Он выглядел ужасно. Его шея была покрыта язвами. Я не мог его впустить, – произнес он виновато. – Я открыл ш-ш-шлюз ровно настолько, чтобы мы могли поговорить. Он звучал так же плохо, как и вы-выглядел. Мы говорили о наших детях. У нас у обоих есть дочери. Мою зовут Дженнифер. Прекрасный ребенок. Но она бо-бо-болеет. Подхватила эту хворь наверху. Начала покрываться пятнами месяц назад.

– Соболезную, – вымолвил Люк, нисколько не кривя душой.

– Мы проводили пробные запуски на «Геспере», когда мне по-позвонила жена, чтобы обо всем сообщить. Я тогда боялся, что не смогу работать в за-за-закрытых помещениях. Клаустроф-офоб-оф-оф… – Той бросил на Люка выразительный взгляд, говорящий: ты ведь и так знаешь, что я тут пытаюсь донести. – Я собирался попросить их прислать кого-нибудь другого взамен меня. Но потом… Дженнифер. Поэтому я при-приехал. Я до-должен был попасть сюда – ради нее.

– Элис нашла генератор, – сказал Люк. – Мы намерены запитать «Челленджер» от него и убраться отсюда. Ты пойдешь с нами?

Той одарил его взглядом, полным искренней жалости.

– Ох ты, бедолага… Ты всерьез думаешь, что они нас отпустят?

Люк растянул ленту до такой степени, что, возможно, смог бы освободить запястье. Но для более удачного маневра ему пришлось бы встать. И он почти уже приготовился, как ни с того ни с сего…

ШШШРААААКК!

…на «Триесте» начался кошмар.

Целая секция потолка вдруг провалилась вниз; зазубренный клык огрел Тоя с огромной силой, сбив с ног. Доктор приложился затылком об пол с глухим звуком.

Люк резко дернул руками. Скотч затрещал, натягиваясь до предела.

Той со стоном перевернулся на спину. Нос у него был сломан, хрящ торчал под грубым углом. Топот «потолочных детишек» усилился: теперь они резво выплясывали разнузданную тарантеллу.

ТРРРРРААККК!

Еще одна секция рухнула – и ударила Тоя по ногам в районе голеней. Берцовые кости лопнули с тошнотворным хрустом. Той вскрикнул и рывком сел, ударился головой об опускающийся потолок – и, ошеломленный, вновь откинулся назад.

Задние ножки складного стула подломились под весом Люка, и он упал навзничь; удар об пол пришелся в плечо. Он с трудом оттолкнулся, согнулся в поясе и опустил руки ниже ягодиц. Подтянув колени к груди, завел под них связанные запястья, намереваясь лихо провернуть популярный фокус с высвобождением, и… застрял.

Доктор Той снова сел, дезориентированный шоком, и беспомощно схватился за голени. Кровь брызгала из его ран тонкими струйками – в такт бешеному биению сердца. Струйки брызгали на пол, пятная разбросанные бумаги.

Сегмент потолка содрогнулся, проехав еще несколько дюймов вверх по ногам Тоя. Тот взвыл и бездумно заскреб скрюченными пальцами по коленям. Все происходило именно так, как описывала Элис: потолок отсека, по своей природе скорее резиновый, чем металлический, вздулся и пошел пузырями. Материал стонал, визжал, но не рвался. Пока еще нет… Звуки, сопровождавшие борьбу искусственного барьера с напором воды, поистине ужасали. Чудо-полимер стоимостью в триллион долларов постепенно прогибался, трещал, проминался на сгибах. Природа воевала с гением мысли, силясь добиться устойчивого преимущества.

Люк понял, что замер в неудобной позе, так и не выпутавшись, – как кролик в тисках капкана, пораженный умертвляющим страхом. «По одной ноге за раз, – сообщил язвительно голос Клэйтона в его голове. – Ты не можешь протащить обе пятки сразу, болван! Опусти руки и переступи через них сначала одной ногой, потом другой».

В этот раз все действительно прошло гладко. Когда руки оказались впереди корпуса, у Люка появилась возможность выбраться из пут окончательно.

Потолок снова задрожал, когда Люк подполз к Тою. Он дотронулся до плеча мужчины, и тот зашелся пронзительным криком, заставившим Люка вздрогнуть. Металл поглотил еще несколько дюймов голени Тоя, раздробив кости и расплющив плоть. Что там говорила Эл про давление на квадратный фут? Эквивалентно весу двадцати семи груженых самолетов-транспортников? Как бы там ни было, потолок расплющил ноги Тоя с такой легкостью, будто его штанины были наполнены мыльными пузырями.

– Уб-убб-ууууууб! – разразился Той бессмысленной цепочкой слогов.

Крыша медленно, но неуклонно наплывала ему на колени. С тем же успехом по нему мог медленно, с оттягом, проезжать асфальтоукладчик. Кости Тоя хрустко крошились, будто фарфоровые; вены на запястьях и шее вздулись ужасными кровавыми нитями.

Люк схватил Тоя за плечо, понимая, что от ужасной участи этот жест доктора не спасет, – рука мужчины вздулась от напряжения, кровь пульсировала в ней с невероятной силой.

– Глллллууууууххххх! – Изо рта Тоя хлестнула струйка крови, раскрывшись в воздухе кошмарным подобием алой ленты на новогоднем подарке. Его глаза, опутанные сеткой резко лопнувших сосудов, стали закатываться, как у эпилептика.

«Уходи! – твердо велел голос Клэйтона. – С ним уже покончено. Его не спасти, Люк, убирайся оттуда к черту, пока не расквасило и тебя!»

Люк беспомощно дернул доктора за руку – как раз в тот момент, когда еще один участок потолка промялся, обрушив свой убийственный вес буквально в футе от головы бедняги. Давление могло оторвать Тою ноги; Люк представил себе, как на фабрике сосиску отрезают от связки: быстрый щелчок двумя острыми лезвиями – и шесть дюймов обработанного розового мяса падает в загрузочный бункер. Ежели так, Люк мог бы вытащить Тоя и, если повезет, прижечь культи, прежде чем тот умрет от потери крови.

Но отсек проминался как-то уж очень расчетливо. Между раздавленными ногами Тоя и полом оставался зазор примерно в дюйм. Усадочная пена судорожно лопалась, когда потолок прокатился по бедрам доктора – кровь полетела тугими струями во все стороны – и затем по тазовым костям. Когда остатки таза вмялись внутрь самих себя, кошмарный спазм выгнул тело доктора дугой. Его натурально разделывали – со знанием дела; так кухарка с большим опытом обходилась бы с цыпленком на разделочной доске. Один взмах ножа – и нет головы, другой – и тушка вскрыта сверху донизу.

Лицо Тоя перекосилось от шока. От него исходил резкий запах адреналина. Двигаясь вперед, потолок сгребал скомканные записи – бумага скапливалась по бокам тела Тоя, как пыльные комочки у столбика кровати. Металл налег доктору на грудь, но лишь сломал ему нижние ребра. Их треск напоминал канонаду петард.

«Нет, тут уже не сноровка кухарки, а натуральный садизм, – пронеслось в голове Люка. – Смысла в этом нет, кроме как продлить страдания». Он понимал, что видит работу стихии, но не мог взять в толк, что за дьявольщина способна заставить стихию работать так.

Глаза Тоя покинули глазницы уже на добрый сантиметр. Из его ушей толчками била кровь, как грязная вода из крана, долго простоявшего без использования. Доктор разродился залпом по-поросячьи тонких воплей. То, что он все еще цеплялся за жизнь, не укладывалось у Люка в голове. Крыша угрожающе прогнулась, оттесняя его в сторону; он стремительно рванулся к шлюзу, подгоняемый этой страшной мощью.

Прости, Хьюго. Мне тебя жаль.

Люк повернул маховик и оглянулся назад как раз в тот момент, когда потолок обрушился на голову Тоя стальным кулаком. Череп доктора вздулся под натянувшейся кожей.

И Той – или кто-то внутри его тела – засмеялся.

Звук был приглушен отчаянным треском инновационного материала, но Люк услышал его вполне ясно. Это был детский смех. Более того – знакомый смех; смех его сына, Захарии. Высокий, хриплый, спорадический гоготок, знакомый по детству – когда Люк прижимался губами к животу Зака и «трубил»: ззззррррббт! ЗЗЗЗЗЗРРРРРБТ!

Череп Тоя лопнул перезревшим арбузом. Кожа разошлась по идеально ровному продольному шву; из этой чудовищной «улыбки» взметнулись куски мяса и обломки костей. Следом напор протолкнул в прореху расплющенные мозги теоретика хаоса.

Люк распахнул шлюз, и стальная волна устремилась к нему. Он выскочил наружу и со всей силы грянул дверьми как раз в тот момент, когда потолок с шипением уперся в проем.

Он бешено крутил маховик, надеясь, что слова Эл о последовательной герметизации отсеков – не пустой звук. Стекло смотрового окошка покрылось паутиной трещин. Люк попятился и споткнулся о Пчелку, выскочившую у него из-под ног. Он почти ожидал, что окно вылетит наружу фонтаном осколков – и податливый материал протечет сквозь него; представлял, как оконная кайма растягивается, как ириска, и превращается в тупой шип, раскалывающий его голову пополам.

Но этого не произошло. Стекло выдержало.

По корпусу «Триеста» прошла волна дрожи. Стены, казалось, расширились, как пара легких, медленно и с удовольствием делающих вдох. А после по станции разлилась очень неестественная тишина – вкрадчивая, загадочная, заполнившая все ее переходы.

Люк встретил Элис в главной лаборатории. Не в силах отойти от ужасов каюты доктора Тоя, он весь дрожал. Эл стояла перед дверью Уэстлейка – какой по счету раз он заставал ее в таком положении? Стены слабо скрипели, разражались судорожным потрескиванием, но все-таки станция выдержала. Потеря одного отсека не сказалась на общей прочности «Триеста» – в данный момент он казался вполне надежным.

«Он настолько крепок, насколько это необходимо, – разродился разум Люка дурацкой мыслью. – “Триест” существует – он сам и все, что в нем, – по милости чего-то куда более значительного и ужасного».

Шок не давал ему опустить руки, сцепленные на затылке – будто в попытке удержать мозг от побега из черепной коробки. Он живо представлял, как его лобные и теменные доли наползают друг на друга, крошась и проминаясь, – и не мог перестать думать о том, насколько расчетливой была смерть доктора Тоя. Методичная жестокость. Едва ли это могло сойти за простой несчастный случай. «Триест» убил Хьюго Тоя – провернув все цинично и злорадно, ко всему прочему еще и заставив Люка смотреть.

Лицо Эл казалось расслабленным. Ее губы скривились в глупой улыбке.

– О да, Монти, – сказала она, – я бы очень хотела узнать, что за дверью номер три.

Ее пальцы пробежались по клавиатуре на стене. Она набрала пять цифр, нажала «ввод» – и замок возмущенно хрюкнул: «Доступ запрещен». Лицо Эл исказилось от гнева.

– Нет, я уверена. Абсолютно и на сто процентов. Я выбираю дверь номер три. – Голос Эл сорвался на девичий визг. – Я везучая, Монти, мне не нужно бросать эти чертовы кубики!

До Люка дошло: Элис провалилась в транс. Ей снилось, что она – участница древнего игрового шоу Монти Холла «Заключим сделку». Мать Люка смотрела записи этой телеигры, набивая рот теплой овсянкой и злобно смеясь, когда незадачливый участник рисковал своим новым цветным телевизором или отпуском на Гавайях ради шанса получить то, что скрыто за дверью номер три: банку консервированной кукурузы, живую ламу или пару клоунских башмаков. «Жадобы! – кричала она на экран, и брызги овсянки летели из ее рта. – Ну-ну, раскатали губу? Вот и закатайте обратно! Выкусили!»

Эл попробовала другой код, нажала «ввод» и снова увидела сообщение об ошибке. Ее тело трепетало от ярости.

– Дверь номер три, Монти, – процедила она сквозь стиснутые зубы. – Покажи мне, что, черт возьми, за этой чертовой дверью, ради всего святого.

Жужжание за дверью усилилось, превратившись в нетерпеливый гудеж. Слой вязкой субстанции на смотровом окне («Это мед, Люк, – сказал голос в голове, – это неправильный мед, сделанный неправильными пчелами Уэстлейка, ты же теперь знаешь») будто бы слегка истончился – и за ним Люк определенно видел какое-то шевеление. Он положил руку на плечо Элис.

– Эл?

Она отмахнулась от него и идиотски захихикала.

– Эй, Эл, ну же. Приди в себя. Эй.

Люк сжал плечо Эл, все еще находясь под сильным воздействием адреналина после того, что случилось с доктором Тоем. Веки Эл затрепетали. Ее глаза были затуманены, с губ срывался бессвязный лепет.

– Дверь номер три. Номер три. Три, три, три…

– Черт возьми, Эл! – Люк грубо встряхнул ее. Эл отшатнулась, упершись спиной в стену.

– Что? – проскрипела она.

Но ее сознание потихоньку прояснялось. Она выглядела так, словно ее разбудили среди ночи от дурного сна. Жужжание за дверью стихло. Таинственное мельтешение улеглось. Эл укоризненно посмотрела на Люка – похожим взглядом Эбби одарила его в ту ночь, когда их сын пропал.

– Где, черт возьми, ты был?

– Я? – переспросил Люк. – Я был там, где ты меня оставила, – в комнате Уэстлейка. Я искал тебя.

– Брехня.

Люк отшатнулся. Дело было не столько в самом слове, сколько в ледяном тоне Эл.

– Я проверила комнату Уэстлейка. Тебя там не было.

– Ты никак не могла это проверить, Элис. Ты бы увидела, как я сижу там и читаю.

Она провела незабинтованной рукой по лицу.

– Зачем ты мне врешь?

Что-то здесь не так, Люк. Действуй осторожно.

– Я не вру, Эл. Ты что-то делала с генератором, и…

– Я его запустила. Но не смогла сдвинуть с места, – сказала она. – Он слишком тяжелый. Мне нужна была твоя помощь. Я пошла тебя искать, но ты будто сквозь землю провалился.

Люк отступил на шаг, боясь, что Эл может сорваться. Подпитанный смущением гнев разгорался и в нем. Невидимые руки прижимали горячие угольки к его вискам.

Оно хочет, чтобы вы сорвались… и, возможно, прикончили друг друга.

– Прости, Эл. Я пошел тебя искать. Генератор я увидел, а тебя – нет.

– Я пошла искать тебя. Но нигде не нашла, а потом… потом…

– Потом ты заснула? Так, Эл? – Люк воздел руки в миролюбивом жесте. – Как думаешь – могло такое случиться? В переходах царит темень, а мы уже долго болтаемся без отдыха. Не помнишь, могла ли ты закрыть глаза… просто так, всего на минутку?

Элис прикусила губу. Ее взгляд постоянно перескакивал на дверь к Уэстлейку.

– Эл, доктор Той мертв.

Ее взгляд снова сосредоточился на нем.

– Что ты имеешь в виду?

Что еще я могу иметь в виду? Он мертв, Эл. «Триест» ухлопал его.

Но у подводной станции, конечно, не имелось ресурсов для осознанного душегубства. «Триест» выступал инструментом. Ящиком Скиннера под наблюдением специалистов. Ни сам лабораторный стенд, ни подведенный к нему электрический ток – не убийцы. «Оружие не убивает людей, о-о; это я убиваю людей из оружия», как пелось в той дурацкой песенке.

– После того, как я попытался найти тебя, Пчелка убежала от меня, – сказал Люк. – И я последовал за ней. Она привела меня к Хьюго.

Эл сильно ударила себя по лицу. Ее веки опускались. Она ударила себя еще раз. Резкий шлепок заставил Люка вздрогнуть. Эл процедила воздух между зубов и кивнула, сообщая без слов: «Ладно, теперь я более-менее в порядке».

– Расскажи мне, что случилось с доктором Тоем, – попросила она.

Люк охотно позволил подробностям ужасного инцидента выплеснуться с языка. Порой единственный способ ослабить действие яда – поделиться им с кем-то еще.

– Бедный ублюдок, – пробормотала Эл, раскрасневшаяся от пощечин. – Бог ты мой…

Люк рассказал Эл и о том, что вычитал в дневниках доктора Уэстлейка. Он чувствовал себя несколько нелепо, делясь с ней этим ворохом признаний безумца из палаты для буйных. Но, слушая его, Эл притихла. Амброзия проплывала мимо панорамного окна, скапливаясь то тут, то там, напоминая снег – первые зимние сугробы у стены поставленного в поле амбара. Пчелка тихонько рыкнула, провожая белые хлопья настороженным взглядом.

– Дыра? – первым делом спросила Эл, когда Люк умолк.

Он кивнул.

– Именно так и написал Уэстлейк. Сначала маленькая, а потом – все больше и больше. Он слышал из нее голоса. Звучит безумно, я знаю.

Эл не восприняла эти слова излишне скептично, как он ожидал. Она… судя по всему, испугалась.

– Люк, послушай. Думаю… да, я, кажется, заснула. Я вроде бы помню, как проверяла контакт на клеммах генератора, а потом присела передохнуть. Если я и задремала, то очень уж плавно с реальности переключилась на сон. Этот сон… начался в отсеке с генератором, и мое тело в нем было в точно такой же позе, как и когда я задремала. И вот я встала во сне и пошла по проходу искать тебя, думая, что все еще не сплю. Тебя там не было. Ты говоришь, что был… Это возможно, если я спала. А потом ты нашел меня здесь, когда я пыталась туда попасть. – Она кивнула на лабораторию Уэстлейка. Ее затрясло. – Но если я во сне побрела в лабораторию, как ты меня пропустил? Я бы прошла мимо комнаты Уэстлейка, верно же?

Люк кивнул:

– Верно. И я бы тебя увидел. Если только…

– Если только ты тоже не заснул. Ты спал, когда я проходила мимо.

Это была единственная возможность, имевшая смысл: Люк каким-то образом задремал, читая журнал Уэстлейка, – скользнул в омут дремы, даже не осознавая этого. Они оба спали, когда Элис прошла мимо комнаты Уэстлейка, прямо мимо Люка, и никто из них не осознал собственного положения. Иначе и быть не может – если только «Триест» не перестроился, сложившись в новую конфигурацию, как магнитный пазл, и не провел их мимо друг друга новыми, прежде не существовавшими путями.

– Нам нужно доставить этот генератор к «Челленджеру», – решительно сказала Эл. – Зарядить аппарат – и смотать удочки. И да, лучше бы при этом не задрыхнуть снова.

– А как же Клэйтон?

– Следи за ним, Люк. Не спускай с него глаз. Он слишком долго пробыл здесь.

Тащить генератор к «Челленджеру» оказалось тяжело. Час? Два? Четыре? Люк не мог сказать, сколько времени прошло. Время тянулось, как бельевая веревка.

Генератор был не столько тяжел, сколько громоздок. У него имелись ручки на боках и крошечные колесики для удобства транспортировки. Чем-то он смахивал на «Винермобиль»[16] – этот стандартный атрибут провинциальных ярмарок. Легкий пот выступил на теле Люка еще до того, как они выволокли генератор из отсека; он катился по решеткам, устилавшим полы переходов, как тележка из супермаркета с разболтанным колесом.

Когда они с Эл добрались до лаза, Люк был весь в поту. Они собирались задвинуть генератор в жерло, как торпеду в пусковую трубу. Но для этого нужно было его поднять – значит, генератор выпадет с другого конца, где некому будет его подхватить.

– Он может сломаться при падении, – предупредила Эл.

– Можем чем-то подстраховать?

– В принципе, да. Раздевайся.

– Прости, что?..

– Твой комбинезон, – сказала она, расстегивая свой. – Я положу его с другой стороны в качестве мата. И свой тоже. Будет подушка.

Люк снял комбинезон. В свете тоннеля его тело выглядело болезненным; чернота моря, проникающая через иллюминатор наверху, отбрасывала круглую тень на его сердце. Тело Эл было мускулистым и бледным – слишком много времени она провела под водой. У нее было парное тату в виде пропеллера – по одному в районе каждой подвздошной кости.

– Старое суеверие, – объяснила Эл, заметив его взгляд. – Так-то моряки раньше делали татуировки пропеллеров на заднице, по одной на каждой половине. С ними тебе якобы не грозит потонуть. Если корабль идет ко дну, эти моторчики помогают тебе добраться до ближайшей суши.

Они долго смотрели друг на друга. Люк чувствовал тепло, исходящее от тела Элис. В их переглядках сквозила признательность, свойственная солдатам, делящим один дот под плотным огнем, – но вместе с ней и что-то менее деликатное. Что-то грубоватое.

– Ладно, – бросила Эл, отводя взгляд. – Сейчас вернусь. – Она проскользнула через лаз в майке и обтягивающих шортах, разложила их комбинезоны с другой стороны и вернулась обратно. Они подняли генератор и задвинули его в желоб; он вошел легко, с запасом. Элис подтолкнула его ногами; Люк последовал ее примеру. Генератор выпал из лаза, громогласно грянув об пол. Они осмотрели его – видимых повреждений нет. Облачившись в комбинезоны и переглянувшись, Люк и Эл продолжили путь.

Им снова казалось, что переходы удлиняются, хитроумно растягиваясь и натягиваясь, притом еще и сужаясь, и делаясь ниже. Геометрия станции незаметно менялась. До их слуха время от времени доносился шум, напоминающий шаги. Причем это был не уже знакомый топоток вымокшей шпаны, а чья-то тяжелая целеустремленная поступь, распространявшаяся под сводами «Триеста», – то есть источник звука почти наверняка находился внутри станции.

«Может, это тварь из сундука, дорогуша, – вставила мать Люка. – Надо полагать, у нее большие ноги – раз такие большие руки…»

«Замолчи, мам, – подумал Люк. – Кто, если не Клэйтон? Других людей здесь больше нет, так что почти наверняка это он. Может, он нас преследует – не хочет отпускать».

Люк зафиксировал створки шлюза, открывающегося в складской коридор, и помог Эл протиснуть через них генератор. Большая часть работы ныне лежала на нем из-за проблем Эл с рукой. Вытащив аварийный фонарик из стенной ниши, Эл зажгла его. Света приборчик давал всего ничего.

Генератор зацепился колесом за решетку в полу. Люк ругнулся, чувствуя, как накатывают гнев и страх, и пнул неповоротливую штуку, отчего острая боль тут же пронзила колено. Он рухнул, тяжело дыша; глаза щипало от пота. От тяжелого чувства безнадеги здесь было никуда не деться – оно камнем давило на грудь. Их не выпустят с «Триеста» – доктор Той не бросал слова на ветер. Надзиратели за кулисами воздвигнут барьеры… взрастят в них ложные надежды… а затем играючи сокрушат все их планы побега отсюда. Так или иначе, что-то им помешает; Люк в этом уже уверился. Этот их план – мелкое и глупое дело, пустое продление агонии. Перегоревшая пробка, обрыв кабеля – неудачи, не смутившие бы ни на мгновение на поверхности, – здесь, в глубине, доконают их и похоронят.

«Можно остаться, – сообщил коварный голосок на задворках сознания. – Почему бы и нет? Будет весело. Тут столько всего запредельного можно повидать, о-о-о…»

Люк раскачал генератор. Его руки саднили, плечи еле-еле умудрялись оставаться одним целым с остальным скелетом. Решетка в полу нехотя отпустила колесо на свободу. Дребезжа, генератор без проблем преодолел последние десять футов до «Челленджера». Эл размотала три толстых кабеля и щелкнула тумблером на корпусе приспособления.

– Если повезет, у нас будет достаточно энергии, чтобы удрать, – сказала она. – Я хочу перекачать каждый вольт, на какой мы только можем рассчитывать, в «Челленджер». На все про все уйдет несколько часов.

– Ты сможешь провернуть это с больной рукой?

Эл кивнула.

– Да, тут нет ничего сложного. Понажимаю на кнопки, пощелкаю переключателями. Я прекрасно справлюсь сама. К тому же у тебя есть задача – присматривать за братом. Думаю, лучше держать его в поле зрения.

До них снова донеслись шаги – будто бы прямо из соседнего складского тоннеля.

Шерсть на спине у Пчелки встала дыбом.

Шаги приближались, пропуская через решетки в полах глухую реверберацию. Кто-то ходил совсем рядом с ними, предпочитая держаться в сумраке. Очертания этого человека (или существа) беспокойно менялись, лишь на мгновение оформляясь в сознании Люка до того, как претерпеть очередную метаморфозу.

Шаги стихли. Из тишины донеслось низкое размеренное дыхание. Спокойное, точно у человека на неспешной прогулке.

– Клэй? – окликнул Люк.

Кто-то рядом задержал дыхание – а затем, судя по всему, исчез. Ощущение стороннего присутствия испарилось.

– Это просто звуки станции, – пробормотала Эл. – Это только похоже на шаги, стоны…

– Очень похоже, – согласился Люк, принимая ее доводы. – Как ты себя чувствуешь, Эл?

Она держала фонарик под самым подбородком, как юнец, рассказывающий страшную байку у костра. Слушателями в данном случае выступали придвинувшиеся поплотнее стены перехода.

– Все хорошо, док. У нас все получится. Согласен?

– Скорее да. Лишь бы только нам немного повезло. И лишь бы нам немного подсобили люди наверху.

– Ступай. Найди своего брата. Возьми и собаку. И не вздумай – слышишь, не вздумай! – уснуть на ходу.

Главная лаборатория пустовала. Свет в ней горел в четверть силы.

Люк щелкнул переключателем, врубая внешние прожекторы. Они не включились. Он попытал счастья еще раз, но тщетно. Окно отражало его испуганные глаза.

Люку казалось, что за окном поджидает тянущее, жаждущее нечто.

Он нашел фонарик в ящике, включил его и направил на морское дно. Луч осветил эту холмистую белизну, слоистые напластования морского снега.

«Есть такие места, где свет не приветствуется, – подумал Люк. – Свет не имеет силы здесь, внизу. Тьма – господарь. Свет тут либо бежит от тьмы, либо дает ей себя сожрать».

Он долго смотрел, как тьма вгрызается в слабое свечение фонарика, растворяя его, как кислота. Луч сузился и распался, и вот…

…что-то проскользнуло в остатки света, беспокойно мечась. Багровый и выпуклый, крупный ночной житель глубин шастал за окном. Пчелка испуганно взвизгнула, следя за его перемещениями. Люк отступил. Затем его поразило другое видение, настолько четкое и ужасное, что душа ушла в пятки при одной мысли о нем. Он, конечно же, ничего в этой тьме не видел – на зрение нельзя полагаться, когда кругом черным-черно, – зато хорошо чувствовал. Снаружи что-то было – и одно только его присутствие подавляло, заполняло до краев разум. Люк почему-то представил, как донный ландшафт будет выглядеть, если осушить моря. Станция окружена монолитными алебастровыми скалами, чьи пики до того высоки, что их силуэты сливаются с чернотой в вышине. Впадина протянулась одним сплошным монолитом до самого основания этих скал. И где-то на этих высоченных плитах из камня Люк видел это… это существо. Оно цеплялось за скалы множеством конечностей, и сама Марианская впадина служила ему своеобразным приставным хоботком. Существо не имело даже головы – оно вполне могло состоять из одних только трубчатых ног, толщиной с нефтяной танкер каждая. Ногами, содрогающимися от титанического усилия, отталкивалось оно от скалы, погружая свое ужасное тело на дно океана – врезаясь в призрачную взвесь и вздымая вихри морского снега, закручивающиеся потрясающими многоярусными кипенно-белыми волнами…

– Лукас?

Люк обернулся и резко вдохнул. Луч фонарика уперся в Клэйтона. Пчелка опасливо тявкнула, выражая некую тихую собачью жалобу.

– Вид у тебя страдальческий, – заметил брат.

Казалось, тело Клэя уменьшилось, как если бы невероятное давление воды постепенно обточило его. Его грудь казалась толще, ноги – короче. У Люка возникла грустная ассоциация – аккордеон, сжимаемый с неумолимой силищей. Лицо Клэя тоже заметно ужалось. Раньше оно казалось аристократичным – высокий лоб, бледные щеки, – а теперь смахивало на рыло свиньи, обрюзгшее, мясистое, розовое. Глаза погрузились в складки отвисшей кожи, и выглядело это печально, зловеще, абсолютно непотребно.

– Ты-то сам в порядке, Клэй?

– Лучше не бывает.

– Я бы так по тебе не сказал.

Его лаборатория была открыта. Свет разливался по полу. Смутно знакомый водянистый плеск накатил на слух Люка: дррррр-тиллипппп!

– Заходи внутрь, – пригласил Клэйтон. – Простудишься до смерти. – Одна из любимых присказок их матери. Память Люка перебрала несколько других. «Все равно что быка доить» – это если надо охарактеризовать бесполезное действие. «Шансы, как у снежинки в пекле» – ну, тут, в принципе, все очевидно. «Господи, помилуй» – эти два слова мать повторяла, пока Честер Хиггс охаживал ее садовой мотыгой.

– Не так уж и холодно.

Клэйтон равнодушно кивнул и направился обратно в лабораторию.

– Клэй, погоди.

Брат щеголял в «рыбацком» свитере грубой вязки. Его левая рука была перебинтована и казалась толще правой. Люк предположил, что бинты были наложены в несколько слоев. Один лишь Бог знает, что там, под ними.

– Доктор Той погиб, – просто сказал Люк. – Его отсек раздавило давлением. Вместе с ним самим.

– Очень жаль, – флегматично произнес Клэйтон.

– Черт, Клэй. Ты слышал, что я только что сказал? Конечно же, слышал! Уэстлейк, теперь Той. Амброзия… это не то, что ты думаешь.

Клэйтон усмехнулся.

– Это просто вещество, Лукас. Средство.

Брат был чертовски уверен в себе. Жизнь ничему его не учила.

– Ты хоть представляешь, что творилось за этой дверью? – Люк указал на лабораторию Уэстлейка. – Что творится и сейчас, насколько нам известно? Двое ученых были убиты… Я не знаю, кем или чем. Все это связано. Станция, амброзия и… – «…и то, что контролирует амброзию», хотел сказать он.

– Ты хоть представляешь, какую околесицу несешь? – отрезал Клэйтон. – Уэстлейка не убили, он сошел с ума. А Той погиб по сугубо технической причине. И то и другое – угроза изведанная. Они знали, на что шли. Люди и раньше погибали под водой при таких обстоятельствах, и будут гибнуть в будущем. Работа на такой глубине опасна, что поделать.

Люку хотелось схватить Клэя за руку – за ту, что не забинтована; перспектива схватить другую вызывала дикое отвращение – и потащить его в разрушенные апартаменты доктора Тоя. Он хотел показать брату металл, плотно приникший к растрескавшемуся оконцу в двери… Впрочем, Люк знал, что это бесполезно. Уэстлейк и Той в глазах брата представали всего-навсего дураками. В какой-то степени Клэй был прав, если мерилом интеллекта рассматривать его собственные дарования. Но они все же были умными людьми, серьезными людьми – однако их сокрушило подчистую. Это место поступило так с ними.

– А что, если ты ошибаешься? – спросил Люк. – Хотя бы раз? Что, если от этой штуки нет никакой пользы? Она не может вылечить «амни», не может излечить вообще ничего. И что, если ты не способен ее контролировать и никогда не научишься? А что… а что, если это она контролирует тебя, Клэй? Если она знает тебя: твои привычки, твои недостатки? Может быть, она забавляется с тобой! Что, если… – Перед глазами Люка встали написанные Уэстлейком слова: «Я в подвале с монстром». – Клэй… А вдруг она вообще тебя не отпустит?

Ответ шокировал:

– Мне плевать, лечит она от «амни» или нет.

– Погоди… – опешил Люк. – Что?

– Мне плевать, – повторил брат, делая бесчеловечный акцент на втором слове. – Люди должны умирать. От рака, СПИДа и всего прочего. Нас слишком много. Убери половину человечества – и будет все еще слишком много. Никаких ресурсов не хватит, чтобы прокормить эту орду. Ни одно лекарство не станет для нее панацеей. Люди зовут «амни» болезнью, но это не так. «Амни» – лекарство. И с его помощью природа избавляется от той болезни, что зовется людьми.

У Люка заболела голова.

– Боже, тогда… зачем ты спустился сюда, если не разделяешь цели проекта?

– Потому что я очарован, Лукас. Я просто хочу узнать, как работает амброзия.

Люк едва ли был в силах осознать степень мизантропии брата. Речь не шла о ненависти к миру, как в случае с их матерью. Чтобы что-то чувствовать – любовь или злобу, – нужен эмоциональный барометр, но… но у Клэйтона этот приборчик был сломан. Эмоциональные перепады для него просто не существовали. У брата не было ни сотрясающих ставни штормов, ни ярких солнечных дней. Жизнь представлялась ему бесконечной чередой одного и того же, серая и безликая. Люк никогда по-настоящему не знал брата. Нечего и пытаться постичь разум хорошо замаскировавшегося пришельца, существа, сделанного из разумной слизи, вылитой в оболочку, носящую имя «Клэйтон Нельсон».

– Если тебе наплевать, – сказал Люк, – какого хрена они не прислали сюда кого-нибудь, кому не наплевать?

– Потому что никто из них не может сделать то, на что способен я.

– Ты ублюдок. Ты жалкая… ничтожная… человеческая особь.

Клэйтон склонил голову. Похоже, он воспринял этот приговор как комплимент. Быть ничтожной особью из рода, чья судьба нисколько не волнует? Он мог себе это позволить.

Дррррриттлиппп!

– Что это, Клэй? – холодно спросил Люк. – Что это, черт побери, за шум?

Он оттолкнул брата и с колотящимся сердцем направился к открытому шлюзу. Пчелка увязалась следом, прижимаясь к его лодыжкам.

В пенатах Клэйтона царил идеальный порядок: все на своих местах, нигде ни намека на небрежность или захламленность. Взгляд Люка упал на морозильную камеру, где лежали морская свинка и загадочная штука, завернутая в черный пластик.

Тттттвиллипп!

Звук шел из-за постера с изображением Эйнштейна. Старина Альберт показывал Люку язык. Абсурдная ситуация. Все ведь до ужаса очевидно. Как Люк умудрился прозевать этот момент? «Во время моего последнего спуска я привезла плакат с Альбертом Эйнштейном», – сказала ему Эл.

– Ну и ну, – проговорил Люк севшим голосом. – Ты провернул фокус в стиле «Побега из Шоушенка», так? Ох, Клэй… хитрый ты лис.

– Не трогай его, – приказал Клэй, вырастая из-за спины брата. – Понял? Я запрещаю.

– Кем ты себя возомнил, идиот? Синей, мать твою, Бородой? – Люк шагнул вперед, вызывающе улыбаясь. Пчелка последовала за ним, исподлобья таращась на Клэйтона с явной угрозой.

– Не трогай плакат, – повторил Клэйтон более мягко. – Просто поверь мне. Ты не захочешь видеть то, что за ним.

Жужжание расползалось из главной лаборатории, множа шумы в голове Люка. Ощущение было такое, будто осы свили гнездо у него между ушами и жалят изнутри.

– Думаю, я уже хочу видеть, – заявил Люк притворно-елейным голосом. – Я ведь не ученый, верно? Зачем скрывать от меня свои секреты? Если, конечно, ты не работаешь над новым методом стерилизации собак. – Он глупо усмехнулся. – Ты же не над этим трудишься здесь, Клэй?

– Отвали от меня.

– Давай выкладывай свои тайны. Я проделал долгий путь, спускаясь сюда.

– Я тебя об этом не просил.

– Просил, еще как. Я сам слышал. – В горле у Люка пересохло, и слова скрежетали по гортани, как галька по подошве. – Я думаю, ты много чего сделал здесь, даже не отдавая себе в том отчета.

Они сцепились друг с другом, неуклюже закружившись вокруг лабораторного стола. Сцепились, точно профессиональные борцы, еще не готовые к настоящему насилию, просто пока испытывающие свои силы. Пальцы Люка впились в бинты на руке брата; плоть под ними отличалась отвратной упругостью – такой, какой у людей обычно не наблюдается.

Люк был потрясен, обнаружив, что Клэйтон сильнее его. Тут действовал старый как мир закон: независимо от того, сколько лет двум братьям, старший всегда одерживает верх в любом физическом противостоянии. Локоть Клэя заехал Люку по переносице. Комната взорвалась холодным голубым огнем; синапсы дружно загорелись, как лампочки на пинбольном автомате. Люк не устоял на ногах, вытянулся во весь рост на полу. По спине пробежала отдача от удара.

На лице Клэйтона появилось редкое для него выражение – беспокойство. Он шагнул вперед, инстинктивно протягивая руку.

– Люк, я так…

Пчелка налетела на Клэйтона, протаранив лбом под дых и враз вышибив дыхание. Брат отшатнулся и выставил руки перед собой, защищаясь от челюстей собаки. У Пчелки, судя по всему, были самые серьезные намерения. Она не просто хотела его свалить – она кусалась не осторожничая, намереваясь нанести урон.

– Пчелка! К ноге! – крикнул Люк. – К ноге!

Но собака его не слышала. Клэйтон ударился бедром о край лабораторного стола, и его развернуло в сторону. Он упал навзничь, раскинув руки. Падая, задел плакат с Эйнштейном, потянул его вниз – и в глазах брата Люк впервые увидел панику.

Плакат натянулся – на мгновение показалось, что он выдержит вес Клэйтона, – и сорвался со стены. Трепеща, он упал на грудь хозяину погребальным покровом.

«Милостивый боже, – подумал Люк. – Это всяко хуже, чем я думал. Ужаснее, чем я мог себе представить».

Дыра разверзлась по центру стены.

Но конечно, это была не совсем дыра. Что бы ни видел Уэстлейк, какие бы ассоциации ни лезли ему в голову, он явно заблуждался. Определенно стоило перестать звать ее «дырой», ибо термин слишком упрощал и опошлял явление.

Поверхность ее была темнее моря за стеной; она мерцала, как озерная гладь, взволнованная легчайшим бризом. На первый взгляд она могла показаться твердой, – она сдерживала воду, так ведь? – но Люк знал: если прикоснуться к ней, пальцы провалятся внутрь. Мозг не мог сообразить, что за этим последует; не мог даже обрисовать перспективу.

Не-дыру окружали пять не-дыр поменьше – спутники-луны при главной планете. Одни были диаметром с пятак, другие – намного больше. Все они следовали изгибу стены – видно было, как под ними проходит отопительная труба. Главная каверна тускло поблескивала по краям. Она росла – и все ее меньшие собратья, казалось, тоже увеличивались, вгрызаясь в стену.

Пассивное созерцание породило новые ощущения: рыболовные крючки, целый ворох, вонзились в мозг Люка – и лески, привязанные к ним, настойчиво натянулись. Он склонился к дыре, забыв о боли в носу и не чуя опасности – даже отдаленно. Голос, вещающий где-то в его подсознании, предупреждал, что не стоит доверять этому ложному спокойствию… но в остальном Люк был вполне готов довериться дыре. Охотно довериться. По факту, сейчас он доверял ей больше, чем инженерам, проектировавшим «Триест». Вкус крови выступил на языке, но это тоже было далекое чувство. Дыра…

Перестань называть ее дырой!

Но это же реально дыра. Ну конечно. Ну и дыра! Что есть «дыра», в конце концов, как не… дверной проем? Трещина на материальной поверхности. Проем в материи. Его можно заполнить чем угодно, верно? Накрыть крышкой. Припрятать все драгоценное от посторонних глаз. Клады не зря зарывают в землю: в земле можно копать ямы, а ямы – тоже дыры. Ямы-дыры хороши для секретов-кладов.

Дыры хранили секреты. Дыры, трубы, Сундуки Смеха – да, и Сундуки тоже! Мертвец да будет похоронен в яме; мертвецы – лучшие хранители секретов. Если яма достаточно велика, можно спрятать вообще что угодно.

Но теперь что-то прорывалось через жерло ямы-дыры.

Покой на поверхности нарушился, когда извивающийся язык выпростался наружу.

«Это амброзия, – понял Люк, и в груди похолодело. – Вот как она попадает сюда, на станцию. Вот как Клэйтон ее добывает».

Амброзия выскользнула через отверстие и упала – шлеп! – в небольшую емкость для сбора, прикрепленную к стене и замаскированную под органайзер для канцелярской ерунды.

Первый раз с тех пор, как Люк очутился на «Триесте», он наблюдал нечто не вписывающееся в рамки разумного. Нечто не от мира сего. Все прочее при желании умещалось в клише «больные нервы», «стресс», «психотический эпизод» – в конце концов, гибель доктора Тоя могла быть классифицирована как несчастный случай. Но вот это – дыра и вытекающая из нее амброзия – стояло вне всякой земной логики.

– Не смотри на нее прямо! – крикнул Клэйтон.

Люк теперь стоял на коленях – и полз к дыре. Немного тревожная перемена, учитывая, что его руки и ноги двигались сами по себе. Как-то это все-таки странно. Что-то тянуло его вперед, подтаскивало все ближе к ды… к дверному проему. Он был поражен необоримым желанием прикоснуться к нему, дотянуться до него, достать. То, что ожидало его в проеме, представлялось теплым и добрым, готовым к объятиям. Сперва он почувствует его тепло на запястьях, потом на локтях – а потом на лице и груди…

И сразу все станет как дома, правда? Как дома в Айове – знакомое с детства летнее солнце, высокое васильково-синее небо, ласковая погода, никогда не переходящая в тяжелый зной. «Припекает, но не жжется», как выразилось бы старичье из парикмахерской «Глаз-алмаз». Да, это было бы просто восхитительно…

Клэйтон яростно дернул его за руку, сомкнув железную хватку на запястье. Люк хотел было вырваться и продолжить путь к двери. Он откроет ее и увидит, что же там, с обратной стороны. Там что-то чудесное, иначе и быть не может.

– Посмотри на меня! – гаркнул Клэйтон. – Ради всего святого, Лукас, – посмотри!

Люку потребовалось сильнейшее усилие воли, чтобы сфокусировать – и, самое главное, удержать – взгляд на лице брата. Когда он это сделал, притяжение дыры слегка ослабло.

– Нужно вернуть плакат на место, – сказал Клэйтон твердо. – Не смотри туда. Я знаю, как это тяжело. Оно ведь хочет, чтобы ты смотрел.

Непреодолимое давление в черепе Люка тянуло его голову к отверстию.

– Говори со мной, Лукас! Или пой какую-нибудь простую песню – это помогает.

Люк озаботился выбором. Он понимал, к чему клонит брат: нужно что-то достаточно примитивное, самогипнотизирующее. Может, что-нибудь из тех детских песенок, которые он когда-то пел Заку? Их были десятки, и слова вертелись на самом кончике языка, но что-то еще внутри его головы, чье-то настойчивое присутствие, имело на него конкретные планы. Почему бы не взглянуть, Лукас? Настойчивый голос. Голос дыры. Что тут плохого? Дверца, дверца, отворись! Один быстрый взгляд. Ты же сам знаешь, чего сейчас желаешь. Да и потрогать можно! Держу пари, на ощупь – полный отпад.

Обуявшее его возбуждение чем-то напоминало сексуальное – и стоило подумать об этом, как неуместный стояк натянул ткань в промежности. Неприятное жжение разгорелось высоко в носовых пазухах, будто он только что нырнул в перехлорированный бассейн. Возбуждение при этом оставалось таким невинно-шаловливым, почти детским… потребность заглянуть в темный шкаф хотя бы для того, чтобы убедиться: внутри – ничего.

А что, если внутри что-то есть? И оно может укусить?

– Вот мы в автобусе сидим, – запел Клэйтон. – И сидим, и сидим…

– И из окошечка глядим, – присоединился Люк. – Все глядим, все глядим.

– А щетки по стеклу шуршат, вжик-вжик-вжик, вжик-вжик-вжик… – Подняв плакат, Клэйтон приблизился к дыре – в позе человека, идущего против порывов ураганного ветра. – Все капельки смести хотят…

Он повесил плакат вверх ногами, закрепив бумагу кнопками. Лицо Эйнштейна обрело злобное, неприятное выражение. Язык торчал под непотребным углом.

Как только дыру загородили, разум Люка прояснился. Братья отступили в дальний конец комнаты. Они сидели молча, тяжело дыша.

– Я знаю: это, должно быть, трудно осознать, – наконец сказал Клэйтон.

– Уэстлейк не врал, – прошептал Люк. – Его записи правдивы. Ты знал, что он не сумасшедший. Знал с самого начала.

Лицо Клэйтона, странно осунувшееся и изголодавшееся по солнцу, придавало брату вид больного туберкулезом на последней стадии.

– Да, Люк, он не был психом. Он был просто слаб.

– Когда ты впервые увидел это? – спросил Люк.

Клэйтон прислонился к лабораторному столу. Он бросил яростный взгляд на Пчелку.

– Вели этой псине держаться подальше от меня, хорошо?

Люк схватился за нос и пошевелил им; хрящ хрустнул. Он почувствовал вкус крови, густой и железистый. Злости не было – один только тупой шок. Но шок смягчало осознание – глубоко запрятанное, но искреннее, – что дыра взаправду существует. Он знал это, даже не видя ее, поэтому смириться с временной отлучкой было легче. Хотелось ударить Клэйтона, но, судя по болезненной бледности и забинтованной руке брата, тот испытывал серьезные мучения. Гнев только еще больше разделит их и уменьшит общие шансы на выживание. А это явно кое-кому на руку… Так что Люк сгреб все детские обиды в охапку и утрамбовал в мусорную корзину взрослой рассудительности.

– Просто ответь на вопрос, Клэй. Когда ты это увидел?

– Не знаю, – сказал Клэйтон. – Мне трудно следить за временем. Сначала дыра была размером с пенни. И дело даже не в том, что я ее тогда увидел. Дело в том, что я ощутил в тот момент.

Клэйтон явно повесил плакат не для того, чтобы скрыть дыру от чужих глаз, – он поступил так, чтобы дыра не видела его. И брат продолжал работать всего в нескольких футах от нее, собирая амброзию по мере того, как дыра расширялась и росла, непрестанно истощая его психический ресурс… Люк не в первый раз убедился, что разум Клэя был построен по каким-то иным принципам.

– Но как плакат – бумажка, по сути, – глушит ее влияние?

Клэйтон пожал плечами.

– Если б я знал. Мне неизвестен точный механизм. Но мера работает.

«Что, если “мера работает” только потому, что то, что находится за дырой, хочет, чтобы Клэйтон так думал? – заподозрил Люк. – Может, она ослабляет свою хватку, уверяя его в том, что хлипкий постер способен стать серьезной защитой. Может ли Клэйтон распознать, что его водят за нос таким примитивным образом?»

Вполне возможно. На всякого мудреца довольно простоты. Тот, кто мнит себя невосприимчивым к манипуляциям, нередко ведется на них.

– Сколько субстанции ты собрал?

Лицо Клэйтона скривилось от отвращения при слове «субстанция».

– Довольно много, – сказал он. – Первое время она нам вообще не попадалась. Честно говоря, я начал отчаиваться. Мы уже построили эту станцию. Один человек погиб ради того, чтобы она заработала.

– Не думаю, что тебе было до него дело, – огрызнулся Люк.

– Ты прав, – беззлобно согласился Клэйтон. – В конце концов, это была его работа. А у меня была моя работа. Но подумай только: затрачен триллион долларов, и все затаили дыхание в ожидании больших свершений, а первые дни – и недели – не было ни слуху ни духу о материале, для изучения которого построен «Триест». Но анализаторы плотности выявили амброзию – мелкие клочки, лениво дрейфующие вокруг. Какие только способы сбора мы не пробовали! Магнитный, вакуумный, фильтрующий. Черт, я готов был ставить на эту штуку приманки – если бы знал, какие выдержат давление. Амброзия дразнила нас, распределенная по всему дну, издевательски изобильная… и я никак не мог ее заполучить.

– И что потом?

– Потом она сама проникла внутрь. Проблема решилась.

– В записях Уэстлейка упомянуто, что ты использовал вакуумную ловушку.

– Я солгал ему. – Клэйтон невозмутимо пожал плечами. Возможно, это был не первый и не последний обман. – Я не хотел, чтобы он знал о дыре.

«Уэстлейк тоже не хотел, чтобы ты знал о его персональной дыре», – подумал Люк.

Пчелка подошла и села рядом с Люком. Ее взгляд тревожно метнулся к кулеру.

– Все это опасно, – заявил Люк. – Дыра, разлом… что угодно. Ради Христа, Клэй, что бы ни находилось по ту сторону этих дыр, оно прикончило Уэстлейка. Убило его – или свело с ума и заставило свести счеты с жизнью. И я чувствую, что нам всем тут уготовано что-то плохое. Мой разум распадается – по маленькому кусочку за раз. Ты хоть понимаешь, чем эта дыра может быть, Клэй? – Люк пристально посмотрел на брата. – Ты же понимаешь, что она, скорее всего, ведет куда-то не туда? Не в море за стенами «Триеста», а… ну…

– Ничего глупее я от тебя за всю жизнь не слышал. – Клэйтон присвистнул.

Ярость, старательно подавляемая Люком, взорвалась в мозгу, словно кто-то нажал на поршень детонатора, подключенного к шашке тротила, погруженной в складки извилин.

– Клэй, ты, не побоюсь этого слова, колоссальный мудозвон. Засел такой в лаборатории – и думаешь, что, если налепить бумажку на гребаный провал хрен знает куда, это поможет. Ты бы еще ядерный реактор скотчем обмотал. Кто из нас двоих непроходимо глуп, а? Может быть, ты и гений, но во всем, что творится на глубине, ты, как и любой из нас, законченный невежда. И ты слишком горд и упрям, чтобы это признать. Боюсь, брат, здесь ты хапнул куда больше, чем можешь прожевать. Чтобы тягаться с этой штукой, тебе нужна еще одна голова, а может, и все две. И даже тогда ты будешь слишком примитивным, самодовольным, гордым без меры придурком – и не признаешь, что творящееся здесь неподвластно разумению.

Клэйтон выдержал тираду Люка в привычной манере – молча, неподвижно, но с тонкой улыбочкой на губах. Как психиатр, пережидающий, когда приступ бреда буйнопомешанного купируется.

– Значит, ты хочешь меня убедить, что это… что? Проход в волшебную страну? Веха во времени? Фигулька из фантастических книжек?

– Клэй, это полный абзац, – выдохнул Люк. – Вспомни, какое давление выдерживает эта сраная постройка. Тебе наверняка говорили: малейшее нарушение целостности корпуса – и «Триест» сплющит в ровный блин. И тебя ничего не смущает, да? Разумеется, эта траханая дыра – фигулька из фантастических книжек!

– Лукас, послушай себя. Успокойся. Бояться нечего. Осторожность уместна, но страх – это бесполезная эмоция.

– Ты чокнулся, Клэйтон. Если тебя все устраивает, иного объяснения просто нет. Я… – Тут Лукас осекся. Бинты ослабили затяг на двух пальцах руки его брата. Их пропитала очень темная кровь и… и что-то еще.

И Люк с трудом удержался от крика.

В его бытность ребенком у их соседа, Седрика Фиггса, на шее вырос зоб. Огромный и подергивающийся, он напоминал разросшийся до ненормальных размеров прыщ. «Не стоит на него таращиться, – наставлял Люка отец. – И мужику неприятно, и тебе противно. Зачем усложнять жизнь?»

Но было почти невозможно не смотреть на зоб Седрика Фиггса. Глаз тянулся к нему сам собой. Детский взгляд вообще легко привлечь чему-то ужасному.

Вот и на руку Клэйтона не смотреть было трудно. Но Люк не мог дать брату узнать, что он заметил это, – если бы Клэйтон увидел, что глаза Люка избегают его руки, он бы сразу понял, что Люк догадался о его поступке.

И если Клэйтон узнает, то и оно может узнать.

Пентобарбитал.

Именно это средство пришло Люку на ум. Клэйтон усыпил морскую свинку, используя пентобарбитал. Интересно, остались ли еще ампулы? Там, под лабораторным столом.

Даже если остались – как наполнить шприц так, чтобы Клэй не заметил?

Свет ни с того ни с сего погас.

Пузырь чистого животного ужаса вырос вокруг Люка.

Освещение вернулось – но не то, что прежде. По периметру потолка протянулись ряды маленьких красных огоньков.

– Аварийное питание, – пояснил Клэйтон.

– У нас отключилось электричество?

Клэйтон повернулся к нему лицом в кроваво-красном отблеске.

– Да. Но подача должна возобновиться. Такое случалось пару раз.

– А тут где-то есть щиток или пульт?

– Да, с пробками-предохранителями. – Брат одарил Люка холодной улыбкой. – Можно попробовать перезапустить систему вручную. Пойду попробую. – Не говоря более ни слова, Клэйтон вышел в главную лабораторию.

Это твой шанс, Люк. Возможно, единственный…

Ампул под столом оказалось много. И не только пентобарбитал, но еще и телазол. Этот вариант ему даже больше понравился. Транквилизация. Не стопроцентная химическая казнь – это всегда можно устроить потом, если выбора не останется. Люк взял нужные ампулы. Руки дрожали, когда он надламывал первую из них. В своей ветеринарной практике он проделывал это так часто, что жест должен был стать автоматическим. Но в нынешних обстоятельствах старые привычки притупились. Первую ампулу он разбил. Чертыхаясь, Люк замел осколки под стол ботинком.

Распаковав шприц, он приладил к нему иглу. Тонкая – не сильно толще инсулиновой. Если в процессе схватки с Клэйтоном – а схватка неминуема – иголка погнется, Люк может не суметь ввести достаточно вещества, чтобы обезвредить его.

Приготовь запас. Несколько доз.

Люк взял еще один шприц и иглу; руки дрожали. Брат тем временем возился в главной лаборатории, откуда неслись резкие дребезжащие звуки.

«Удобно, не правда ли? – вопросила мать из самых глубин подсознания Люка. – Свет погас – и все как по маслу, а? Кажется, это чей-то замысел. Вся ситуация спланирована».

Красные огни пульсировали перед глазами. Люку было все равно, почему погас свет и как это произошло; у него имелось тридцать секунд – может быть, меньше, – чтобы воспользоваться ситуацией. Он встряхнул ампулу и попытался вогнать иглу в надломленное узкое горлышко. Что-то мешало. Ах, черт: он забыл снять защитный колпачок с иглы…

Клэйтон щелкал тумблерами, пробуя запустить то один контур, то другой. Люк слышал клацанье реле. Интересно, брат заметил, что маскировочные бинты ослабли? Впрочем, нечего об этом думать. Надо сосредоточиться на насущной задаче.

Со второго раза Люк уверенно набрал три кубика, выпустил лишний воздух и отложил шприц в сторону.

Шаги Клэйтона зашаркали по полу главной лаборатории.

Люк взялся за второй шприц. Слишком много воздуха осталось – возможна остановка сердца. Но убьет ли она Клэя? Убьет ли она то, во что он превращается?

Клэй шагнул через порог шлюза. Люк согнулся в три погибели и тихо нырнул под стол. Осколки первой ампулы больно впились в колено.

– Лукас?

Он оттянул поршень шприца назад – и услышал характерное всасывание, сообщавшее, что на этот раз он набирает только жидкость.

Клэйтон обошел вокруг стола.

– Лукас, что ты задумал? – Его голос похолодел, сделался резким, хриплым.

Люк нажал на поршень. Струя телазола вырвалась из кончика иглы.

Рука Клэйтона легла ему на плечо. Рваный, липкий край бинта коснулся уха Люка.

Пальцы брата сжались с беспощадной силищей.

– Ты плохо себя ведешь, дитя мое?

Этот голос больше не принадлежал Клэйтону.

Одним движением – на диво плавным, учитывая, как он был напуган, – Люк оттянул штанину комбинезона брата; другим – воткнул иглу ему в икру.

Скорее всего, это было похоже на укус шершня. Секунда уходит на то, чтобы мозг осознал суть атаки. Вторая – на то, чтобы последовала реакция.

Взревев, Клэйтон врезал Люку в грудь ногой в тяжелом ботинке, опрокинув его на пол. Решетки в полу разорвали ткань комбинезона, холодный металл проскреб по бедрам.

– Очень плохо ты себя ведешь, дитя мое. Хуже просто некуда!

Глаза Клэйтона…. О боже, его глаза! Они горели в кроваво-красном свете аварийных лампочек. В них не было ничего – ни враждебности, ни боли, ни безумной ярости. Они выглядели как свинцово-серые шарики, вставленные в морду чучела животного. Их взгляд переместился от лица Люка вниз, к шприцу, нелепо торчавшему из икры.

– Умно придумано!

Люк пополз боком. Клэйтон вяло преследовал его, подволакивая ногу.

– Умно, умно, умно, – повторял он, как заевшая пластинка.

Спина Люка ударилась о стену. Он развернулся, дезориентированный в этом красном мареве, и отклонился, когда Клэйтон сделал неуклюжий, почти игривый выпад кулаком.

«Двигается как ребенок, – отметил Люк. – Как младенец, который учится ходить».

Люк споткнулся о лабораторный стол. Клэйтон шатнулся к нему с глупым и восторженным выражением лица, как беспечный пьянчужка. Но его свинцовые глаза расширились в ходе маневра – и это уже был взгляд хищника, чья добыча сама пришла в его логово.

Клэйтон потянулся к Люку. Его перебинтованная рука ужасно удлинилась, пальцы вытянулись и заострились, суставов на них стало больше… Это была почти та же самая клешня, что выбралась из Сундука Смеха.

Пчелка с рычанием бросилась на Клэйтона. С ошеломительной прытью тот переключил внимание с Люка на собаку. Он поймал ее ловко, почти с любовью. Пчелка огрызнулась и клацнула зубами, оставив неглубокие борозды на шее Клэя. Его плоть рвалась слишком легко, как папиросная бумага.

– Хор-р-рошая собачка! – раскатисто выкрикнул он.

Люк вскочил, ища второй шприц. Пол был усыпан обломками сложного оборудования.

Но среди них – марля, коробка пластырей, скальпель…

Пальцы Клэйтона сомкнулись на ухе Пчелки, и одним резким движением он оторвал его. Ухо отделилось от собачьей головы с лопающимся звуком – как рукав, оторванный от очень старой, заношенной куртки. Отчаянный визг лабрадора резанул Люку по сердцу.

Второй шприц, как оказалось, застрял в решетке пола; поршень рискованно зацепился за зубчатую сталь. Одно неверное движение – и он провалится. Длины руки Люка могло при этом не хватить – нужно подобраться ближе. А вот новые пальцы Клэя… для них завладеть оружием, вполне возможно, не составит труда.

Пчелка напряглась в хватке Клэйтона, отчаянно молотя его задними лапами в живот.

Улыбка Клэйтона стала шире, превратилась в безумный оскал, грозящий разъять его голову надвое.

Люк сомкнул большой и указательный пальцы на шприце, осторожно вытаскивая его из решетки. Он подполз к брату сзади – неземные глаза Клэя, казалось, следили за ним под невозможным углом, как стебельчатые визоры краба, – затем поднялся и вонзил иглу ему в горло.

Клэйтон издал булькающий звук и выронил собаку. Игла торчала из его шеи. Рукой в обрывках бинтов он начал полосовать воздух. Люк пригнулся, когда чудовищная конечность пронеслась над его головой, как сорвавшийся с креплений гик[17] на паруснике.

Клэйтон пошатнулся, ударился о стену и сполз по ней вниз, все еще силясь ухватиться за иглу. Он сидел, широко расставив ноги, с поникшей головой, – словно кутежник, уснувший в переулке после веселого вечера в баре.

Пчелка отползла от него в дальний угол и улеглась там, скуля.

– Все в порядке, девочка, – пробормотал Люк. – Все хорошо.

Осторожно он отвел ее лапу от раны. Плоть порвалась неровно, от уха остался кусок не больше дюйма. Кровь заливала коричневую шерсть.

– Я тебя подлатаю. Будешь как новенькая.

Жуткие придатки Клэевой руки все еще сжимали мятую бурую тряпочку – собачье ухо. Люк опустился на колени рядом с братом, боясь, что тот распахнет глаза в любой момент. Напряженный, как струна, он умудрился высвободить обрывок уха. Глядя на этот кровавый лоскут, Люк содрогнулся от накатившей стылой волны безотрадно-одинокого чувства. Себе самому он показался сейчас последним нормальным человеком во всем мире. Еще один фрагмент откололся от рушащейся стены его здравомыслия и рухнул в темноту. До коллапса – до истинного, безразличного сумасшествия – было уже рукой подать. Безумие правило здесь бал уже тогда, когда Люк ступил на станцию. Оно настойчиво преследовало его, ожидая, когда он даст слабину и сдастся. Безумию не требовались большие бреши в его внутренней броне. Хватило бы и маленького быстрого укола – когда шприц с отравой находится в руках у столь опытной медсестры, шанс выжить равен нулю. Люк даже не почувствует, что сбрендил.

– Ты просунул руку в дыру, Клэйтон, – пробормотал он и всхлипнул. – Ты… ты не смог удержаться.

Двадцатью минутами позже Люк закончил перевязывать остатки уха Пчелки. Собака свернулась калачиком, ища возможности забыться. Клэйтон валялся в главной лаборатории, привязанный ремнями к столу. Люк использовал эластичный бинт, чтобы стянуть лодыжки брата вместе. Разрезав другой бинт, он повторил тот же фокус с запястьями. Ему оставалось надеяться, что путы плюс ударная доза телазола удержат Клэйтона неподвижным, пока Люк будет осматривать его руку.

– Посмотрим, с чем мы имеем дело, брательник, – пробормотал он, доставая из аптечки латексные перчатки и медицинские ножницы. Он разрезал свитер Клэйтона до плеча. Бинты покрывали всю руку – пропитанные какой-то пастой, слабо пахнувшей жимолостью.

Люк стал срезать бинты, начиная с плеча Клэйтона. Плоть под ними была бледной и потной. Но чем меньше оставалось тканевой обмотки, тем более серьезные и необъяснимые изменения открывались взгляду.

Появились тонкие, как карандашная линия, черные нити. Они змеились по коже Клэя, как татуировки. Постепенно они сплелись в сплошную черную полосу – примерно в четырех дюймах над его локтем.

Люк коснулся темного участка пальцем. У его пациентов часто случались обморожения, но это точно было что-то другое. При обморожениях ткани пузырились и отекали. Плоть Клэйтона на ощупь казалась нормальной, просто что-то ее натурально вычернило.

– Что за черт, – пробормотал Люк.

Он отрезал и осторожно снял еще немного бинтов; за ними тянулись полупрозрачные липкие полосы – как полоски скотча, расплавленные под солнцем с помощью увеличительного стекла. Плоть за почерневшими бинтовыми напластованиями толщиной около двух дюймов имела бледно-меловой оттенок, свойственный обработанному салу. Ни волосков, ни веснушек, ни пигментных пятен на руках не было.

– Боже, Клэй… Что ты наделал?

Он срезал еще один слой, двигаясь от локтя вниз, вспоров несколько дюймов обмотки. Открывшийся участок плоти напоминал консервированную свинину: верхний слой отвердевшего белого жира уступал место более прозрачной фракции, полной мясных розовато-красных ошметочков. Еще несколько надрезов – и Люк буквально смог заглянуть внутрь руки Клэйтона. Серая желатинообразная оболочка плоти – была ли это вообще плоть? – наглядно демонстрировала синие трубочки вен.

Лезвия ножниц плохо смыкались, покрытые полупрозрачной слизью; впрочем, бинты теперь снимались намного легче. Можно было орудовать и пальцами.

Пчелка стала проявлять к манипуляциям Люка интерес, тыкаясь мордой ему в ногу.

– Уходи, – предостерег ее он. – Фу.

Собака поджала хвост и отступила в угол, испуганно наблюдая за ним.

Когда Люк окончательно освободил руку Клэйтона, у него в глазах потемнело.

Он видел кости. Но это было не самое страшное. Плоть Клэйтона дрожала, как желе, только что выставленное из холодильника… и все же не казалась такой мягкой, как желе.

«Это куколка, – сообразил Люк. – Я вижу тот же процесс, что происходит внутри кокона, когда гусеница превращается в бабочку, головастик – в лягушку. Трансформация серьезнейшего масштаба. Все плавится и перестраивается».

Кошмарно опухшие, толщиной с сардельки, пальцы Клэйтона оканчивались гнутыми обрубками без ногтей. Полоски медицинского пластыря отслаивались от этих воспаленных культяпок. Зачем Клэйтон их заклеил? Кости в его пальцах словно перекрывали друг друга – как сдвоенные фотографические негативы, немножко смещенные относительно общей точки фокуса.

Рука Клэйтона напряглась. Сложилась в кулак.

Его глаза все еще были закрыты.

Что-то вроде блаженной улыбки промелькнуло на его лице.

Рука разжалась – и затем произошло нечто совершенно непредвиденное.

С гулким причмокиванием пальцы Клэйтона… удлинились.

Люк думал, что видел кончики пальцев Клэйтона, но это оказалось не так. Пальцы на этом не заканчивались. «Он сложил их, – дошло до ошарашенного Люка. – Они все росли и росли – и ему стало страшно, поэтому он сложил пальцы пополам и замотал их. Привел в условную норму. В видимость нормы».

Он представил, как брат это делает: стиснув зубы, сдерживая ужас, берет каждый чудовищный палец и сгибает его пополам, прижимая ноготь к ладони или первой фаланге… а затем плотно заматывает бинтом.

Теперь пальцы, освобожденные от бинтов, разгибались один за другим. Они оказались чудовищно длинными: даже мизинец вытянулся минимум на шесть дюймов[18], а остальные пальцы были еще длиннее. Тонкие и жесткие, как зубья садовых граблей, они, как положено, увенчивались ногтевыми пластинами.

Черными. И уже начинавшими заостряться на манер нестриженых собачьих когтей.

Эти спрятанные когти оставили тошнотворного вида лунки в бледной мякоти ладони Клэйтона.

Люк уже видел эту кошмарную руку – в детстве. Повзрослев, он убедил себя, что ему почудилось, ведь ее существование объективно невозможно.

Но вот же она, прямо перед ним. Привитая к телу его родного брата.

Он ампутирует эту чертову штуку! Не пальцы, не кисть – отрежет всю руку к чертям. Тогда, возможно, Клэйтон будет спасен – распространение метаморфической заразы остановится. Да, его брат – дерьмовый человек, тот еще уродец. Но он не заслуживает смерти. Нужно спасти всех, кого только получится: Пчелку, Элис, даже Клэя. Увы, больше здесь, в глубинных закоулках на дне мира, ничто не подлежит спасению, бесполезное и отвергнутое.

Рука Клэя снова сжалась, будто через нее пропустили ток. Люк шарахнулся от нее, не сводя глаз с чудовищной конечности. Запястье сильно вывернулось, пальцы оттолкнулись от пола и сжались. Кожа натянулась в районе головчатой кости и ее соседок. Локтевая и полулунная кости разошлись с сочным «глып». Пальцы поползли вперед, напряглись, сжались снова – и Люк понял, что происходит.

Ампутация отменяется, доктор. Ваша рука отрывает сама себя.

Кожа запястья Клэя растянулась и истончилась, а затем начала рваться. Без особого шума, как будто разваренная до нежнейшего состояния. Кровь не хлынула, словно запястье снимали с манекена. Люк понимал, что происходит нечто чудовищное, но тот факт, что у него на глазах конечность брата сама отделялась от тела, сейчас не казался таким уж неестественным. По гамбургскому счету, это уже не часть Клэйтона, а какая-то зараза. Люк даже обрадовался, что ему не придется отделять ее. На редкость благородное злокачественное новообразование – вылезло из тела до того, как пациенту пришлось обратиться за помощью к хирургам!

Тело Клэйтона содрогнулось, когда его мятежная рука дернулась, сжалась – и рванулась вперед, отрывая последние несколько лоскутов кожи. Чуть выше запястья болтался неряшливый букет сухожилий и вен, не разбрызгавших каким-то чудом ни капли своего черного содержимого. Полностью отсоединившись от тела, рука обмякла, пальцы расслабились. С отвращением Люк пинком загнал ее под стол, где пальцы застряли в одной из решеток пола.

Он заставил себя перевязать обрубок запястья Клэйтона – сейчас крови не было, но Люк не знал, что может произойти дальше. События развивались слишком стремительно; разум изо всех сил пытался их упорядочить. Естественный порыв диктовал, что надо дотащить Клэя до «Челленджера», однако масштаб задачи до дрожи пугал изможденный организм Люка. Даже если дотащить получится – что потом?

Под столом что-то заскрежетало.

Кто-то копошился внизу. Пчелка, конечно же. Пытается привлечь его внимание к своей важной собачьей персоне.

Но нет – она сидела в дальнем углу и наблюдала за ним с явной тревогой, переминаясь с лапы на лапу.

Что-то легонько барабанило по его напряженной икроножной мышце.

Первый околосексуальный опыт у Люка случился в одиннадцатом классе, с девчонкой по имени Бекки-Сьюзен Мортейлер. Бекки была истовая баптистка, поэтому Люку было запрещено снимать штаны: она отказывалась прикасаться к нему «в грязных местах». Но не имела ничего против того, чтобы он запускал руки ей под свитер; сама же в это время прохаживалась шаловливыми пальчиками по его ногам, надавливая то в одном, то в другом месте, периодически загребая джинсовую ткань в комок и сильными рывками заставляя ее натягиваться на его пульсирующей эрекции.

– Трогать тебя я не буду, – шептала она. – По-другому с тобой побалуюсь, грязный ты пройдоха. – Шаловливые пальчики Бекки и впрямь открывали простор для самого разного нетипичного «баловства» – например, однажды она засадила ему сильный щелбан прямо по напряженной головке члена, что было хоть и больно, но по-своему приятно, и вот теперь…

Вот теперь чьи-то пальцы барабанили по его напряженной икроножной мышце.

Отвалившаяся рука Клэйтона лежала на полу у его ног, вытянув ненормально длинные пальцы вверх, к его икре.

«Наверное, последний спазм, – попытался утешить себя Люк. – Нервные окончания еще не окончательно умерли, ха-ха. Я видел, как обезглавленный маисовый полоз кусал сам себя за хвост. Кровь брызгала из обрубка его шеи, а он все не унимался…»

Нет. Нет, пальцы двигались слишком расчетливо, почти кокетливо… и это было хуже всего.

По-другому с тобой побалуюсь, грязный ты пройдоха.

Люк отшатнулся, всплеснув руками и рассыпав по полу бинты и пузырьки.

Пальцы на его икре еще раз насмешливо напряглись – и обмякли.

Люк подавил отвращение и потянулся к миссис Руке – теперь он думал о ней не как об оторванной конечности Клэйтона, а как об отдельном существе.

О твари, похожей на огромного синюшного паука.

«Давай, Люк, – казалось, зазывала миссис Рука. – Прикоснись ко мне. Схвати меня».

Стиснув зубы, Люк сграбастал миссис Руку за разлохмаченные остатки запястья. Держа ее подальше от себя, понес к лабораторному морозильнику. Многосуставные пальцы, как он отметил, могли достать до середины его предплечья, вздумай они ожить и обвиться вокруг его собственной руки.

– Давай, – прошипел он. – Рискни только. Посмотрим, к чему это тебя приведет.

Миссис Рука оставалась безвольной. Люк открыл дверь морозильника, и наружу вырвалось облачко легкого тумана. Из-за отключения электричества температура в морозильнике начала повышаться, изморозь на стенках внутри камеры таяла.

Маленькая морская свинка покоилась в уже подтаявшем ледяном «кирпичике». То, что было под ней, завернутое в черные мешки для мусора и обмотанное клейкой лентой, оставалось неподвижным.

Люк швырнул миссис Руку в камеру. Ударившись о стенку, она упала на полку – и тут же ожила, проворно растопырив пальцы. Когда один из них коснулся замороженной морской свинки, остальные тоже подобрались к ней – и сжали добычу мертвой хваткой.

Наполовину оттаявшая плоть животного хлюпнула в хватке миссис Руки. Внутренности брызнули во все стороны, заляпав стенки морозильника.

Миссис Рука снова разжалась и вытянулась, забрызганная кровью.

Один палец легонько, как-то даже застенчиво дернулся.

Никаких обид, верно, Люк? Мы можем быть друзьями. Черт, давай пожмем руки.

Люк захлопнул морозильник, сипя от страха, и подпер дверцу увесистым шкафчиком с лабораторной посудой.

Клэйтон все еще был без сознания. Люк хотел проверить, как там Эл. Крайне важно не терять из виду никого из подлежащих спасению. Но Люк, увы, не мог быть одновременно в двух местах.

Он приподнял веко Клэйтона. Его зрачок выглядел как дырка, оставленная струей мочи в снегу. Он пробудет без сознания еще какое-то время – а как проснется, никуда не денется, он же привязан к столу. Вполне можно было рискнуть и оставить его на несколько минут.

– Пчелка, ко мне! – подозвал Люк. – Пойдем проведаем Эл.

Выйдя в проход, Люк сразу почувствовал, что складской тоннель пуст.

Он замедлил шаг, пройдя развилку и направившись к «Челленджеру». Смутно виднелся генератор и толстые кабели, подсоединенные к нему.

– Эл?

Люк достал из стенной ниши аварийный фонарик и направил его в тоннель, прошел мимо генератора в дальний конец перехода. Шлюз был закрыт.

Люк пошел обратно. Пчелка послушно плелась сзади.

– Эй, Эл!

Неужели она в кабине «Челленджера»? Люк постучал костяшками пальцев по створке шлюза и подождал минут пять. Никто не открыл ему. Мелькнула ужасная мысль: а «Челленджер» точно еще пристыкован к «Триесту»? Да, иначе и быть не может. Эл не стала бы бросать их с Клэем здесь. Ни за что.

Люк сидел, прижав колени к груди и обхватив их руками. Он хотел плакать, но слишком устал. Пчелка мягко положила голову на его скрещенные руки и проникновенно посмотрела в налитые кровью глаза.

Фонарик вырубился. Люк несколько раз ударил по нему ладонью, пощелкал кнопкой – напрасно. Что ж, хотя бы аварийное освещение никуда не делось.

– Где она может быть, девочка?

Пчелка уклончиво фыркнула. Эл не могла вернуться в лабораторию – Люк заметил бы ее. Она могла отправиться в другую часть станции. Но зачем? У них было две цели: заставить субмарину работать – и вернуться домой. Ни одной из этих целей не достичь, бесцельно блуждая по пустым переходам. А что, если Эл снова уснула? Она могла плутать где угодно…

Может быть, она ушла, Лукас.

Холодный голос матери, снова. Сука всегда возвращалась.

«Она, возможно, уже на полпути к поверхности, – резонно заметила Бетани. – Может быть, она обнаружила, что энергии хватит на подъем лишь одного человека. Может, она сказала себе: “Я поднимусь и вернусь на полностью заряженном аппарате”. А может быть – Лукас, ты должен рассмотреть и этот вариант – она просто сбежала… потому что так захотелось. Потому что она слишком перепугалась. Люди так делают, знаешь ли. Люди горазды творить самую отвратительную, самую малодушную и бесчувственную дичь».

Нет. Люк не верил в это. Он не позволит своей матери – мертвой матери, ушедшей от них с Клэем почти три десятилетия назад, погребенной под шестью футами айовской глины, – отравить его мысли.

Прости, мам. Ты больше не имеешь надо мной власти.

Аварийные огни замигали, затем погасли.

И пала тьма – лезвием гильотины.

На Люка будто выплеснули ведро ледяной воды. Тело напряглось, кровь закипела в венах. Грудь сотрясали судорожные вдохи, и он не мог заставить себя дышать ровнее.

Тьмы глубже этой он еще не видел. Абсолютное отсутствие света, усугубленное кошмарным давлением. Горняки в угольном забое имели представление о чем-то подобном, но насколько глубока самая глубокая из шахт? Здесь, на глубине в восемь миль, чернота обретала новое качество. Вернее, не то чтобы прямо-таки новое – скорее, впервые открытое человеком. Так-то эта тьма была ужасно древней. И она тут очень долго вызревала для чьих-нибудь глаз. Для его глаз, в данном случае. Она веками копила в себе все те ужасы, какие, по мнению маленьких детей, прячутся в ней. Тьма сгустилась здесь в такой невообразимый концентрат, что попросту изолировала Люка от всех внешних влияний – будто он, раз моргнув, перенесся в войд[19], на расстояние в семьсот миллионов световых лет от родного Солнца.

Он наугад отклонился в сторону – и ударился коленом о генератор. Больно… Ступая как можно осторожнее, неуклюжими детскими шажками, Люк поплелся вперед. Пальцы коснулись стены, и он вздрогнул: металл оказался липким, как каменные стены грота.

Коротко и прерывисто взвизгнула собака.

– Пчелка?..

Он больше не слышал стука ее когтей по полу. Если бы не звук собственного хриплого дыхания, Люк подумал бы, что оглох.

– Где ты, девочка?

Собака исчезла. Перестала сопеть неподалеку от него. Как она умудрилась уйти совершенно беззвучно? Не могла же в полу открыться червоточина и…

«То есть те червоточины в стенах лабораторий – это фигня, да?» – спросил материн голос в голове.

– Пчелка! Ко мне, девочка. Я знаю, что ты где-то здесь. Не бойся.

Но вокруг царила лишь всепоглощающая тьма; со всех сторон доносился слабый шелест. Грудь Люка будто обод сдавил. Пчелка пропала. «Триест» забрал ее. Вернее, это сделали его новые – новые, но очень древние – обитатели.

Собака стала первой живой душой, которую Люк встретил на «Триесте». Его якорем. Ужас от ее потери ударил по нему со всей силой – от него будто отрезали важную часть. Итак, Элис где-то в самоволке (может, и вправду сбежала со станции). От брата толку нет и не будет. Доктор Той мертв. Электричества нет.

Люк остался один-одинешенек.

«Вот так твой сын остался один в лесу, потому что ты ПОТЕРЯЛ его, отвел от него глаза в самый ВАЖНЫЙ момент…»

Послышалось сочное, азартное стрекотание. Откуда оно доносилось? В этом мраке определить направление стало непосильной задачей.

Там. Должно быть, за развилкой, – в той стороне, где был отсек Тоя.

Но шлюз в той стороне заперт, не так ли? Да. Он проверил это считаные минуты тому назад, еще при свете.

Звук повторился – влажный, хлюпающий, будто шваброй провели по кафелю. Затем наступило затишье. Потом звук повторился, на этот раз ближе.

Отто Райлзбэк. Память услужливо подсказала это имя. Строитель, запенивший все стыки «Триеста» изнутри – здесь, внизу, в темноте. В этой самой темноте. «Тщедушный такой мужичонка, – рассказывала Элис. – Тромбоэмболия убила его. Закончив работу, он пошел назад, но упал в темноте и умер». Но какая-то его часть, видать, осталась здесь после того, как вынесли тело. Эта часть сейчас тут, неподалеку. Ползет в сторону Люка. С таким звуком, будто шваброй водят по кафелю…

Люк не собирался вступать в контакт с тем, что на самом деле издавало эти звуки. Он отступил, пытаясь вспомнить, где тоннель поворачивает, чтобы снова сориентироваться.

В темноте мысли человека выписывают противоестественные кульбиты. Неважно, на чем он пытался сфокусировать ум – на деталях лица жены, на звуке смеха сына или на вкусе персика, сорванного прямо с дерева. Всякая мысль неизбежно возвращалась к чудовищам во мраке. Здесь, внизу, мрак был просто невыносим, потому что проклятое долбящее давление не переставало обрушиваться на него. Нескончаемая боль в висках напрочь деформировала все рациональные мысли. «Здесь внизу нет ничего невозможного, Люк». Эта единственная мысль вспыхнула в его сознании. Он был в месте, где действительно могло произойти что угодно. Грани реальности были разъяты, приглашая во все возможные варианты. Это ужасающее представление – все возможно – обнажало разум человека до его хрупких основ.

Звуки изменились. Превратились в цокот-цокоток.

Ногти по металлу. Собачьи когти?

Пчелка?

Нет, это была не Пчелка. Люк не мог сказать, почему так уверен в этом, и все же он знал: это что-то другое… хотя, возможно, и не совсем. Новая Пчелка, быть может. То, чем стала славная собака после того, как станция поглотила ее – и исторгла обратно.

Хр-р-р… хр-р-р… хр-р-р-р…

Тарахтение. Звук капризной ржавой бензопилы, набирающей обороты.

Люк повернулся и побежал. Его лицо врезалось в стену, и рот наполнился бодрящим металлическим привкусом – таким же, как когда он в детстве поскользнулся на льду и разбил лицо о замерзшую школьную горку. Он развернулся, восстановил равновесие и продолжил бежать. Воздух мерцал, как телевизионные помехи на нулевом канале.

Хр-р-р, хр-р-р, хр-р-р-р-р…

Люк со всего размаху врезался в другую стену – и отшатнулся, убежденный, что нечто, сделанное из Пчелки, уже близко. Торопится к нему, пружинисто переставляя напряженные лапы и широко раззявив полную клыков пасть.

Вот и шлюз складского тоннеля. Он провел ладонями по перегородке, нащупал ее край – и проскользнул за порог как раз в тот момент, когда что-то врезалось в шлюз с обратной стороны. Вентиль герметизации отвалился и звякнул оземь, петли двери дико взвизгнули. Люк отскочил, когда металл застонал. Смотровое окно, похоже, разбилось – он услышал, как трещины расходятся по толстому оргстеклу; живо представилось, как оно разбивается, и все, что находилось по ту сторону преграды, льется в узкий пробой голодным потоком.

Напор на гермодверь ослаб. Но Люк все еще чувствовал присутствие преследователя по ту сторону шлюза. Разум не мог подсказать, как тот выглядит. Ну и славно…

Нужен был фонарик. Люк был уверен, что видел еще один в рубке связи. Почему он не схватил его тогда? Разиня… Он встал и двинулся ощупью вдоль стены. Пальцы коснулись вентиля замка еще одного шлюза. Наверное, он ведет как раз в помещение связистов. Вперед – и вниз по короткому переходу, а там еще один шлюз. Да, пожалуй, направление верное.

Фонарик должен быть там, просто обязан.

Люк распахнул дверь. Он робко переступил порог, почти ожидая, что шагнет в пустоту, а не на твердый пол. Нога коснулась решетки. Он прокрался по представленному им ранее маршруту – безошибочно представленному, как открылось, – в рубку связи. Пальцы коснулись чего-то гладкого и вытянутого, вроде спящего удава. Люк отшатнулся, слыша, как собственное дыхание срывается на задыхающийся свист.

Это просто труба. Безвредная труба отопления или охлаждения.

Тело сковало напряжением. Скоро, очень скоро что-то вытянется из темноты и схватит его… или, что еще хуже, заключит в жаждущие объятия.

Ладонь сомкнулась на фонарике. Корпус выскользнул из пальцев, и фонарик с грохотом упал на пол.

Черт-черт-ЧЕРТ!

Люк потянулся за ним, надеясь, что Всевышний не дал лампочке разбиться. Нащупал и нажал кнопку. На стене проявился круг света. Сердце Люка переполнилось облегчением. На его стороне – свет. Пусть и тусклый, но – свет!

Он последовал за лучом из рубки обратно в переход, возвратился в главный тоннель и посветил на шлюз, ведущий к складским помещениям. Тот был без опознавательных знаков. Сталь не деформировалась, по стеклу не тянулись трещины. «Эта станция вытворяет чудеса по своему усмотрению, – подумалось ему. – Она сама себя ломает, сама себя чинит. Можно уже ничего не подвергать сомнению – ничто не истинно, все дозволено».

Смех.

Он направил свет себе за спину. Никого. Снова обратил луч к шлюзу склада, потом осветил другое направление, ведущее к главной лаборатории. Ничего.

Сквозь темноту пронесся детский смешок, рассекая неподвижный воздух.

Насмешливое хихиканье. «Папочка…»

Еще один смешок. Это Зак, ошибка исключена. Но это невозможно, так ведь? Чистый звук этого потустороннего веселья исходил со всех сторон – холодное гоготание, не прерываемое на вдохи-выдохи. Люк тяжело сглотнул. Фонарик в руке казался убогой маленькой игрушкой, совершенно непригодной для того, чтобы оттолкнуть огромную тьму, готовую наброситься на него… тьму, пронизанную смехом его исчезнувшего сына.

Он не хотел видеть Зака. Не хотел видеть, как это место обошлось с ним. Но рука все равно описала круг – луч прошелся по стенам, полу, потолку.

С трубы, протянувшейся под потолком, свисали пижамные штаны.

Что-то торчало из штанин. Толстое и трубчатое, переливающееся сиянием тщательно отполированного металла. По всей его длине торчали десятки тараканьих лап – тех ножек, которыми сучила сколопендра внутри старой пижамы его Зака.

Хихиканье повторилось – придушенное и какое-то насекомоподобное. Люк не мог представить себе организм, способный издавать такой звук.

Это я, папа. Просто маленький я, милый Зак-Здоровяк. Посвети на меня этим слабым фонариком. Ты увидишь, я обещаю: ты все увидишь!

Люк не хотел – не мог – позволить свету коснуться существа, свисающего с потолка в десяти ярдах от него, одетого в пижаму сына. Если бы это случилось, он бы сошел с ума. Мгновенно. В тот же миг, когда свет коснулся бы неземного лица чудовища, в самом центре разума прозвучала бы резкая нота – и его рассудок сгорел бы, как предохранитель. Осмысленное выражение покинуло бы взгляд, и он начал бы хихикать вместе с мерзостью на потолке. В какой-то момент ему даже захотелось обнять эту тварь, горячо шепча ей, как он рад возвращению сына. Да, Люк мог себе это представить довольно отчетливо.

Луч фонарика отклонился, мазнув по грудной клетке существа. Пижама была растянута выпуклой массой того, что забралось в нее, – точно так же старую одежку матери растягивало ее раздавшееся, отяжелевшее тело. Ткань была порвана под мышками, поперек живота; Люк увидел подробности какой-то ужасной анатомии, ощетинившейся и трепещущей в прорехах.

– Папочка. – Голос звучал холодно, повелительно. – Посмотри на меня.

И, Господь судья, он хотел посмотреть. Даже если бы это свело его с ума. Это был бы конец, не так ли? Он мог бы сдаться. Груз обязательств не мучал бы его больше. Достаточно просто взглянуть – и сдаться. И пусть фантомный экипаж «Триеста» выползет к нему изо всех дыр, каверн и щелей – и захлестнет его.

«Оно хочет свести тебя с ума, Люк! – предупредило подсознание. – Ты станешь их игрушкой… Ты действительно этого хочешь после всего, что пережил?»

Луч подполз к голове твари. Та свисала с потолка, как летучая мышь, ужасное тельце содрогалось и дергалось. Большой палец Люка лег на кнопку фонарика. Что-то боролось с его намерением: нет-нет-нет, не стоит так делать, непослушный мальчик, тебе надо посмотреть, смотри, чертов ублюдок, смотри на меня, смотри на НАС, – но Люк стоял на своем, подавляя чуждую волю.

Он выключил свет.

– Тебя не существует. – Его голос дрожал, но лишь слегка. – И моего сына здесь нет. У тебя нет контроля ни над ним, ни надо мной. Если я тебе нужен – я здесь. – Его рука сжала рукоятку фонарика. – Подберись и попробуй меня одолеть, паскуда.

Повисла долгая пауза. Ее нарушило тихое шуршание, будто шелковый шарф скользнул по металлической трубе. Что-то тихонько хлопнуло, и мимо Люка пролетел еле уловимый, невесомый сквозняк.

Переход был пуст. Люку не пришлось включать фонарик, чтобы убедиться, – он это чувствовал. Кто бы ни делил с ним темноту до этого, теперь он исчез.

Включив фонарик, Люк двинулся вперед. Мрак в узком лазе стоял почти осязаемый; Люк протиснулся через него, выставив ноги впереди, чтобы в случае чего отбиться от любой твари, что могла поджидать с другой стороны. Пробравшись, он продолжил путь к основной лаборатории. Лучик света танцевал на стенах, поднимаясь к потолку…

А это еще что такое?

Дыры теперь проедали потолок.

Люк увидел одну, еще одну, затем третью. Они отстояли друг от друга на пару-тройку футов. Свежий страх заскреб по пяткам паучьими лапками. Когда Люк сглотнул, в горле встал привкус столярного клея.

В главной лаборатории не было никого, кроме Клэя. Люк посветил на него фонариком и увидел, что обрубок его руки стал влажным. Странный секрет уже пропитал насквозь наложенную им повязку, и нити темного ихора медленно сбегали на стол.

– Эл? Пчелка?

Отчаяние усилилось. После всех передряг Люк остался один со своим мизантропическим братом-одноручкой. Ему придется действовать, как и планировалось. Оттащить Клэя к «Челленджеру» и ждать. Если станет ясно, что Эл и Пчелка действительно отчалили – или пропали, – придется и ему уходить. Он не знал, как пилотировать эту чертову штуку, но Эл упоминала, что в этом нет ничего сложного. Загерметизировать люк, сбросить весь балласт и плавно подняться – именно что плавно, медленно, чтобы декомпрессионная хворь не превратила братьев Нельсон в инвалидов. Впрочем, лучше умереть так, чем задержавшись тут. Если суждено умереть – ладно, Люк почти смирился с этим, но он хотел умереть, двигаясь ввысь, к солнцу.

Он оперся на скамью, собирая остатки своей физической энергии. Фонарик рисовал витиеватые узоры на стене. Луч коснулся окна, наглухо залепленного желтоватым сгустком амброзии; сгусток странно подрагивал, будто тысяча век без глаз разом поднимались и опускались.

Люк отвел фонарик, чувствуя омерзение. Луч упал на дверь в лабораторию Уэстлейка и на гуталиновую черноту в смотровом окошке.

А потом чья-то рука врезалась в стекло с той стороны.

Люк вздрогнул, хотя стекло было толстым и даже не пропустило звук. Он резко отвел фонарик в сторону, а когда набрался смелости снова направить его на окно, распластанная по иллюминатору ладонь все еще была там. Пальцы, прижатые к стеклу, расплющили мелкий слой жидкой черноты, смазали его – и исчезли.

Люку показалось, что он знает, кому принадлежит эта рука – огрубевшая, крепкая, но не без врожденного изящества.

Эл?

Как она попала внутрь? Шлюз был заперт, и только пароль Уэстлейка мог открыть его. Но… может быть, вход разблокировало временное отключение электроэнергии?

Люк попытался оттолкнуться от скамьи, чтобы осмотреться, – и с ужасом обнаружил, что его задница плотно приклеилась к ней.

Вставай, ради Христа. Открой эту чертову дверь.

Он поднялся. Ноги понесли его вперед, а разум прокручивал калейдоскоп ужасающих образов – как реальных, так и воображаемых. Обезображенный труп Уэстлейка в холодном морге. Страницы дневника доктора, измазанные черной пакостью. Огромные пчелы с алыми фасеточными глазами наводняют лабораторию Уэстлейка, пробираясь сквозь подтекающие карбюраторы сот. Дыра в стене лаборатории; пчелы порхают туда-сюда, монотонное гудение их крыльев сливается с шепотом, доносящимся из дыры.

Пальцы Люка сжали маховик кремальеры на двери Уэстлейка. Тот не поддавался. Люк зажал фонарик под мышкой и попытался провернуть колесо обеими руками. Безрезультатно. Был ли в замке предохранитель на случай отключения электроэнергии? Или его заклинило с другой стороны?

Люк приложил ухо к двери и попытался уловить хоть какой-то звук, кроме этого безумного гула. Голос Эл, возможно. Или даже ее крики.

– Эл? – прошептал он. – Боже, если ты там…

Гул усилился (угрожая? приглашая?), а затем снова стих.

Люк не мог попасть внутрь. К счастью, это означало, что Эл внутри не было – если только она не заперлась там или не сломала замок.

Ради всего святого, зачем ей это?

«Хватит об этом думать, – одернул он себя. – Ты не можешь попасть внутрь, но ее там нет. У нее хватит ума не лезть в пекло. Это место снова играет с тобой; оно хочет, чтобы ты открыл шлюз, разве не видишь? Продолжай бороться. Придерживайся плана».

План. Хорошо. Итак, первый пункт – переправить Клэйтона к «Челленджеру».

Люк перерезал путы и перекатил Клэя на бок. Брат не подавал признаков пробуждения, но Люк наполнил еще один шприц телазолом и сунул его в карман на всякий случай. Чуть подумав, положил туда же скальпель.

Люк поднял руку Клэя и, наклонив голову, взвалил его на себя. Вес брата казался неподъемным – ведь Люк был измотан. Ничего, сдюжим. Выйдя из лаборатории, Люк услышал негромкий стук из рабочей зоны Клэйтона: тум-тум-тум.

Морозильник. Его содержимое оттаивало. И рвалось наружу.

Люк опустил Клэйтона и посветил фонариком в лабораторию.

Дверь морозильника зловеще ходила ходуном. Шкафчик с химической посудой – тот, что теперь служил баррикадой, – издавал недовольный звон и покачивался. Совсем скоро он опрокинется – и твари вырвутся на свободу, в гостеприимную темноту.

Люк сграбастал ремни, прежде притягивавшие Клэя к столу. Работая как можно ловчее, он обмотал ими морозильную камеру и туго затянул спереди. Морозилка сразу стала похожа на подарок на день рождения, который ни один здравомыслящий человек не захочет открыть – мало ли что там, внутри, охлаждается. Шкафчик с посудой Люк вновь придвинул к двери, решив, что эта дополнительная мера не повредит.

Прижав ухо к камере, Люк мог различить звуки внутри: протяжный скрежет ногтей о внутреннюю сторону этого технологичного гроба.

Он запер проход в лабораторию и снова обратил внимание на Клэйтона.

– Ладно, братец. Поторопимся.

Тащить его по переходам было изнурительной и неудобной работой. Люк попробовал использовать модифицированный способ «переноски пожарного», но тоннель для таких дел оказался низковат. Тогда он попытался волочь брата, как волокут пьяного, закинув за плечо одну руку. Клэй висел на нем безвольно и тяжко, мыски его ботинок то и дело застревали в решетках в полу. Нести его и одновременно держать фонарик направленным вперед было до одурения трудно. В конце концов Люк усадил Клэйтона, просунул руки ему под мышки, сцепил ладони на его груди и потащил. Его не радовал тот факт, что он движется по проходу спиной вперед – так он не мог видеть, что подстерегает в темноте впереди, – но теперь они двигались быстрее. Каждые несколько футов Люк останавливался и проверял, подсвечивая фонариком, не изменился ли тоннель.

Они достигли пролаза. Боже… А с этой-то задачей как справиться? Проще всего было сунуть брата головой вперед, но подхватить его с другой стороны некому, так что Клэйтон переживет неконтролируемое падение… и возможно, разобьет себе голову. Так что «ногами вперед» – единственный путь. Символично, что ж.

Люк посветил в пролаз, чье нутро тускло поблескивало; луч не пробивал покров тьмы с другой его стороны.

– К черту все, – пробормотал он. – Оп-ля!

Он втиснул пятки и икры Клэя в пролаз. Было тяжело проталкивать тело брата вверх и внутрь; Клэйтон рассек кожу головы о решетку, и его уцелевшую руку неловко заломило за спину, как куриное крылышко. Люк заработал одышку к тому времени, как колени Клэйтона миновали край пролаза. Он чувствовал себя гангстером, скармливающим мертвого стукача дробилке для дерева.

Люк поднял туловище Клэя и втиснул его в пролаз. Он решил тоже пробираться ногами вперед, упираясь пятками в плечи Клэя. Продвижение выйдет мучительным… но хотя бы осуществимым. У них получится.

Он протолкнул Клэйтона в лаз так далеко, как только мог, затем вылез сам, ухватился за первую перекладину над головой, вторгся в желоб и уперся ногами по обе стороны от головы Клэйтона. Толкая бедрами и подтягиваясь руками, он смог сдвинуть тело брата вперед. Плечи и голова Люка исчезли в желобе. Он уперся ладонями и оттолкнулся от перекладин, продвигая оба тела. Фонарик торчал из кармана его комбинезона, светя прямо ему в глаза.

Что-то было позади него. Что-то ползло, приближаясь, по темному тоннелю.

Он не мог увидеть преследователя – пока не мог, – но чувствовал запах из детства. Тот самый, что доносился из белого пенопластового контейнера с перфорированной крышкой. Его он покупал в местном магазине наживки за два бакса, клал в рюкзак, перекидывал удочку через плечо и топал к реке. На берегу он открывал контейнер и видел, как опарыши извиваются под слоем опилок. Лучшая наживка для окуня! Люк всегда находил опарышей отвратительными – вызывали омерзение их толстые, молочные тела, настолько полупрозрачные, что сквозь кожу просвечивали внутренности. Казалось, они радостно извивались, когда он зажимал их между большим и указательным пальцами – были просто счастливы, что их трогают, даже если это означало, что вскоре их насадят на зазубренный крючок. Их кожица сморщивалась, как плохо надутый воздушный шарик, прежде чем крючок пронзал ее, – и их восторженная агония продолжалась даже на крючке. Эти безумные извивания как раз и влекли рыб, соблазняли клюнуть.

Вот что учуяло обоняние Люка: прогорклый запах опарышей в контейнере для наживки.

Он выхватил фонарик и перевернулся на живот. Луч вырвался из лаза и ударил в стену тьмы, оставленную позади; осветил налет пыли – слой отмерших клеток кожи. Только кожа вперемешку с микрочастичками ткани и могла скататься здесь, в отсутствии ветра, в пыль.

– Одееееееткааа… тыыыыпавеееееерь мнееее…

Эти странные завывания выплеснулись из темноты, сильно опередив источник звука. Но Люк чувствовал этот источник – пульсирующий и похотливый, гигантский и опарышевидный. Ужасный белый червь в поисках своей червоточины – той самой дыры, что пленила Люка и Клэйтона.

Тоннельные аварийные огни на мгновение зажглись.

Люк увидел что-то огромное, толщиной с заднюю часть мусоровоза. Бледная мерзость, состоящая из кожистых колец, резанула по глазам, ползя всем огромным желатиновым телом, выдавливаясь в проход, как паста из расплющенного тюбика. Сделавшись в следующие секунды яснее и безошибочнее, зрелище наполнило Люка парализующим ужасом – медленно действующим ядом, закипающим в венах.

Огни снова погасли. Существо продолжало всасываться внутрь, продвигаясь вперед.

– …я-аааааа нееее абиииижуутебяя-аааа!

В панике Люк оттолкнулся назад. Его руки бесполезно скользили по трубной смазке – с тем же успехом он мог пытаться взойти по лестнице, намазанной солидолом. Он потянулся вверх, выгнув спину, и отчаянно ударил ладонями по перекладинам.

Фонарик высветил маслянистую плиту меловой белой плоти не более чем в ярде от устья лаза.

– Павееееерь, когдассскажууууу я-ааа…

Люк окостенел, запертый в безвоздушном пузыре паники.

Этот поющий голос… он даже не сразу разобрал слова, но теперь узнал мотив. И сам голос, исполняющий песню, был ему слишком хорошо известен.

– Я-аааааа нееее абиииижуутебяя-аааа!

Дрожащая масса маслянистой мраморно-белой плоти заткнула вход в пролаз. Воздух стал плотным; личиночная вонь распространялась от гостя густыми, усыпляющими волнами.

Лицо личинки не было лицом его матери – конечно нет, у личинок не имеется лиц, – и все же именно его увидел Люк. Ее лицо, как-то пришитое к содрогающейся огромной туше личинки, было свиноподобно-мясистым, понуро обвислым, как в самую скверную пору существования миссис Бетани Ронникс. И глаза, глубоко запавшие в болезную лужу этой землистой хари, были черны и пусты, как у матери, когда та злилась. Сморщенные губы Бетани вытянулись вперед на кожистом хоботке, как у муравьеда.

– О-ооо, детка-а-а, жить с пате-е-е-ерей я-аааа не смогу-у-у-у, не любя-а-а-а! – пропела эта чудовищная версия его матери, плюясь кусочками липкой флегмы.

ГосподиГосподиГосподи – тянулась через все сознание Люка бегущая строка, безмозглый вопль страха. Он врезал каблуками по плечам брата, пытаясь заставить их обоих снова двигаться.

Личинка-Бет со всхлипом протиснулась глубже в трубу. Люк слышал, как оконечность ее массивного тела барабанит по тоннелю, извиваясь и взбрыкивая, словно угорь, только что выловленный и уложенный в ведро. Демонстрируя потрясающую эластичность, ее влажный рот раззявился резиновой буквой «О», достаточно большой, чтобы сомкнуться на голове Люка живым обручем. То, что было внутри ее рта, походило на огромную кишку, на воронку удушающей гофрированной плоти.

Люк схватился за другую перекладину и толкнул еще раз. Тело брата накренилось, его ноги вывалились из желоба и ударились об пол.

Личинка застыла в ярде от лица Люка. Она вздрогнула, когда луч фонарика скользнул по ее телу; Люк с парализующей оторопью подумал, что оно было похоже на безлико-белые внутренности глазного яблока, пронизанные крошечными венами и капиллярами.

Плоть разошлась на две неровные половины посередине лица личинки; та не издала ни звука.

«Она слишком велика, чтобы пролезть, – лихорадочно подумал Люк, – вот и разрывает себя на части».

Он с ужасом наблюдал, как лицо матери треснуло пополам. Однако сквозь прореху пробивался новый лик, и этот тоже был слишком знаком…

О нет, только не она…

Эбби. Белая и окровавленная, как новорожденный младенец. Вытаращив карбункулы глаз, она растянула губы, ужасно деформированные, как и все прочие черты, в зазывающей сладострастной улыбке.

– Повееерь, тебя молю я, не-е-е покида-а-ай, не любя, – пропела она чуть лучше матери, но все еще кошмарно. Люк знал: если эти губы коснутся его, он свихнется.

«А ты точно не уже?.. – спросил слабый голос в голове. – Точно-точно уверен?»

Пихая стены локтями и извиваясь ужом, Люк отступил вниз по желобу, доведенный до опустошающего отчаяния. Эбби-личинка хлюпала следом за ним и жаждала поцелуя. Всего-то одного, ну что ему стоит.

Лицо твари разделилось в последний раз – и этот шаг Люк, в принципе, почти что смог предугадать. Конечно, куда без последнего гвоздя в крышку гроба! Черты Эбби пошли рябью, разрываясь на лоскутья, линяя мокрыми восковыми тряпицами; с ее губ сошел очень достоверный, почти человеческий крик боли и отчаяния – и, как кулак, разбивающий ее лицо, показалась голова Зака, болтающаяся на шее-гармошке. В общем-то, эта пародия на Зака не особо походила: настолько сморщенное и отталкивающее личико могло принадлежать лишь какому-нибудь ужасно древнему и ненавистному отродью, не знавшему солнечного света от рождения. Его глаза смотрели с беспечной и лукавой алчностью. И все-таки в этой образине все еще узнавался Захария. Вот что это место сделало с ним, и душа Люка содрогнулась под гнетом зрелища.

– Паа-паа, – прошепелявила тварь сквозь потрескавшиеся гнойные губы. – Помоги мне.

Пятки Люка выскользнули из трубы. Одним судорожным усилием он вытолкнул себя наружу. Споткнувшись о протянутые ноги Клэя, он неловко сполз на пол. Голос сына все еще клокотал в ушах. Люк ударился виском о стену тоннеля – и…

…пришел в себя, судорожно подергиваясь.

Фонарик выкатился из пролаза, прочертив лучом по нему и Клэйтону.

Желоб был пуст. Чтобы понять это, Люку даже не требовалось смотреть.

Тварь-личинка исчезла. «Триест» показал очередной фокус.

Люк взял фонарик, поставил Клэйтона на ноги и упорно пошел дальше.

Дойдя до шлюза складского тоннеля, Люк заколебался.

Станция хочет держать тебя в страхе, чтобы ты совершал ошибки, Люк. Совершай их как можно дольше и как можно больше – и игра для тебя будет окончена.

Веки Клэя дернулись. Он просыпался? Люк нащупал в кармане шприц. Он не хотел накачивать своего брата этой дрянью вплоть до передозировки. Но, будучи в сознании, тот вел себя не очень хорошо.

Люк мог на время оставить Клэйтона прямо здесь, у шлюза. Отсюда до стыковочного перехода все-таки рукой подать. «Нет, к черту полумеры, – решил Люк. – Я затащу его на “Челленджер”, а потом либо дождусь Эл и Пчелку, либо пойду их искать».

Люк схватился за маховик. Замок с лязгом отщелкнулся. Шлюз открылся на полдюйма. На мгновение Люку почудилось, что сам ад дышит через эту щель. Но иллюзия развеялась быстро. Откатив створку, Люк посветил фонариком в складской тоннель. Движений он там не заметил. Ничто не казалось подозрительно выбивающимся из общей картины.

Люк протащил Клэйтона к «Челленджеру». Генератор странно жужжал и щелкал, как разогретый до предела компьютер.

Люк положил руки на колени, сосредоточившись. Он чувствовал себя хорошо. Устал как собака, конечно, но это терпимо. Клэйтон был там, где ему нужно. Он найдет Эл (эта внезапная уверенность наполнила его светлой радостью, разогнавшей пару особенно темных туч в его душе) – найдет, ну или она сама придет к нему. И Пчелка тоже придет. Мир кое-что ему должен, разве нет? Мир брал – а теперь отдаст. Так все и работает, верно? На долгой дистанции под названием «жизнь» не бывает так, что платишь один только ты, – хоть иногда платят и тебе. И разве они все не заплатили достаточно? Разве им не должны? Эл, собака, его брат. Это все, о чем просил Люк. Помощи, удачного восходящего потока. Всего один лучик света – и да выведет он их всех из тьмы, и подымет ввысь, ввысь, прочь из глубин…

Клац-клац.

Люк направил фонарик в сторону нового шума – так как «Триест» был окутан мраком, звуки стали главнейшим ориентиром. Он сунул руку в карман и сжал скальпель.

Клац-клац.

Из-за развилки показалась голова. Два глаза засверкали, как шарики ртути, на свету.

– Пчелка?..

Собака гавкнула – скрипуче, хрипло. Она открыла рот, словно зевая, и нити слюны растянулись между зубами. Бедняга ужасно напугана. В полнейшем ауте.

Люк направил фонарик за спину. Ничего. Когда он повернул его обратно, Пчелка уже наполовину показалась из-за угла. В ее шерсти появились идеально круглые проплешины, но крови Люк не увидел.

– Иди сюда, девочка. Все в порядке. Это всего лишь я.

Она жалобно заскулила и снова спряталась за поворотом. Клацанье ее когтей утихло.

– Пчелка!

Люк бросился за ней. Он бежал так, как должен был бежать за Заком в тот день в парке – как будто сам дьявол преследовал его по пятам. Собака взвизгнула где-то впереди; скорбь этого одинокого, покинутого звериного возгласа резанула Люку по сердцу.

Он достиг места, где была Пчелка. Капли вязкой субстанции свисали с решетки пола. В нос Люку ударил запах: затхлый и уксусный, с оттенком, который он не мог назвать.

Он бросился вперед. Луч фонарика скользил по галерее иллюминаторов. Сверхпрочные стекла казались вздувшимися, как мыльные пузыри. Давление потихоньку доканывало их.

– Пчелка!..

Люк стиснул зубы и нырнул в пролаз; проскользнув несколько футов, перекатился на спину и подтянулся на скобах, чтобы преодолеть последние ярды; лай Пчелки слышался недалеко впереди. Он вбежал в главную лабораторию. Шлюз, ведущий в пенаты Клэйтона, снова открыли – и что-то двигалось внутри. Люк ступил на порог, держа перед собой фонарик.

Голова Пчелки высунулась из-за стола Клэя. Собака отрывисто гавкнула.

Что-то с ней явно было не так.

– Ты в порядке, девочка?

Пчелка медленно появилась в луче фонарика: голова, мощная грудина лабрадора, передние лапы…

– Ох, Пчелка… боже мой. Что с тобой случилось?

Что-то было не так с лапами собаки. Они походили на палки, тонкие и черные – прутья, сунутые в костер; они издавали костяные щелчки при каждом шаге собаки. Ее язык, длинный, слюнявый и опухший, свисал из пасти под странным углом.

– Кто это с тобой сделал, девочка?

Люк поманил собаку. «Я мог бы ее вылечить, – подумал он, понимая, как малы шансы. – С ней все будет хорошо…»

Она бросилась к нему. Ее передние лапы не могли согнуться – кости как-то сплавились; она покачивалась, переставляя утратившие гибкость конечности-колышки. Впрочем, задним лапам досталось еще больше: кости сломались, мышцы превратились в холодец, зад припал к земле, как у собаки меньшего размера, и хвост, сплющенный в подобие «тещиного языка», жалобно шлепал по полу. Что-то торчало и из-под хвоста собаки – разматывающаяся красная нить тянулась из ануса.

Боже, что это? Что-то внутри нее пытается выбраться?

Собака подобралась поближе, щелкая окаменевшими суставами. Ее голова сидела на шее странно – криво, как башка куклы, сперва отрезанная, потом кое-как пришитая назад.

Руки Люка дрожали. К своему стыду, он не хотел прикасаться к Пчелке… Собаке нужно, чтобы кто-то ее обнял, разве нет? Но он был в ужасе – испуг жег артерии с силой аккумуляторной кислоты.

Рот собаки открылся в слишком большом зевке. Зубы ужасающе удлинились и подогнались в деснах в один тесный ряд. На языке цвели язвы. Что-то черное и блестящее налипло на передние клыки… Люк прищурился.

А это еще что за дрянь?

Полиэтилен. Клочок полиэтилена.

Разбросанные кусочки сложной головоломки сошлись в голове Люка, образуя картину шокирующей, ужасающей ясности.

Он махнул фонариком в сторону морозильной камеры. Открыта, как он и подозревал. Дверь сорвали с петель. С корпуса морозилки свисали обрывки ремней, полосы растянутого скотча. Тварь, что находилась внутри, вырвалась наружу – безымянное нечто, завернутое в черный пластик.

Люк направил луч обратно на собаку и содрогнулся при виде ее оскала.

«А ведь это не Пчелка, – дошло до него, и он похолодел. – Это другая собака. Мушка».

Собака – хотя была ли это все еще просто собака? – подступила ближе.

Люк хотел отойти подальше, но не мог: ноги не слушались.

Теперь все стало так ясно… Клэйтон сбрил шерсть собаки, чтобы прикрепить контрольные электроды, и засунул ей в анус датчик для измерения тепла или нервного раздражения. Провод все еще торчал.

Клэйтон сделал все это, а потом…

Потом он протолкнул собаку в долбаную дыру. Скормил ее разлому – так, как Уэстлейк скормил микрофон. Люк мог себе это представить: собака скулит и лягается, ее лапы упираются в стену, пока брат грубо проталкивает ее в страшную каверну. Возможно, он вколол ей загодя транквилизатор, убрав фактор сопротивления живого материала.

Клэй хотел посмотреть, как отреагируют существа по ту сторону дыры. Что они сделают с ней. Собака стала подношением.

Итак, она вошла в дыру – и вернулась другой. Клэйтон, должно быть, сразу понял: что-то не так. Поэтому он убил ее. Отрезал ей голову, как той морской свинке. Но она восстала, не так ли? И он убивал ее снова и снова. А когда даже ее подхлестнутое амброзией дикое регенеративное здоровье ослабло, он замотал ее в пластик, плотно связал лентой и отправил в морозилку.

Мушка смотрела на Люка внимательно, оценивающе. Кожа на ее морде натянулась, от тела исходила отвратительная вонь.

Свет придал слабый блеск ее шерсти. Пасть растянулась еще шире, чем прежде. Оба глаза ввалились в череп.

Убирайся отсюда. Беги.

Сухожилия, фиксировавшие челюсть собаки, лопнули, как резинки, выпуская во внешнюю среду мяукающие звуки оголодавшего ребенка. Люк стоял, застыв, как в трансе, наблюдая, как собачий зев раскрывается все шире и шире, становится таким большим, что в него уже наверняка вместятся не одно сердце, не одна душа, а целые миры.

Собака зарычала. Как она это делала с отвалившейся нижней челюстью?.. Нет, рык шел откуда-то еще…

Пчелка – настоящая Пчелка – ворвалась в лабораторию. Сердце Люка подскочило в груди. Откуда она взялась? Собака промчала мимо Люка, направляясь прямо к своей прежней товарке. Монструозная Мушка не успела переключить на нее внимание. Пчелка протаранила ее бок, щелкая челюстями. Собаки покатились по полу под столом, теряясь из виду.

Люк сделал несколько шагов вперед и повел фонариком, убеждаясь, что в затемненной нише лаборатории Клэйтона больше ничего не скрывается.

Пчелка издала приглушенный визг, перешедший в полный боли крик.

Люк обошел стол – и увидел…

– Нет! – только и смог выкрикнуть он.

Пасть Мушки впилась Пчелке в бок, челюсти сомкнулись там, где левая задняя лапа соединялась с телом. Но она не просто кусала Пчелку; она… сливалась с ней, вот как смог охарактеризовать наблюдаемый процесс удрученный ум Люка. Он ошеломленно смотрел, как морда Мушки расплющилась и растеклась по шерсти Пчелки. Канонада звонких щелчков, прозвучавших один за другим, напомнила Люку работу промышленной швейной машины, пробивающей толстую кожу большой иглой. Кровь брызгала из пор Пчелки. Она заскулила и, царапая когтями по полу, рванулась в сторону Люка.

Люк бросился к ней. Его ноги подкосились от ужаса увиденного; он подполз к собаке. Он смотрел прямо в глаза Пчелки – две пуговки, излучавшие животный ужас. Слишком часто он видел это выражение. Люк понятия не имел, где Пчелка была все эти часы, но она все еще оставалась той знакомой ему, доброй и преданной тварью Божьей, и именно глаза сообщили ему об этом так, как не смогло бы ничто иное. «Триест» не смог завладеть ей, не заставил ее поступиться свой доброй натурой. Хорошая собака. Славная собака, пребывающая сейчас в диком ужасе, сиявшем в ее глазенках.

Люк сначала обхватил руками передние лапы Пчелки, но они с такой безумной силой царапались, что он быстро сменил курс. Он схватил собаку за голову и шею, словно Самсон – льва, и попытался оттащить ее от Мушки – и от дыры, в чью сторону она отступала столь явно.

– Давай, девочка, – задыхаясь подбадривал он. – Держись. Будь тут. Держись меня…

Вся голова Мушки теперь была приварена к боку Пчелки, пришита к ее плоти какой-то чудовищной алхимией. Уже было трудно сказать, где заканчивается тело одной собаки и начинается изуродованный каркас другой. Череп чудовища растекся в лужу, шейная шерсть собралась между ушами многослойной шарпейской складкой. Глаза Мушки, плоские, серые, как устрицы, скользнули по развальцованной голове и слились в один желеобразный глаз, уставившийся на Пчелку с неутолимым голодом; тварь издавала непрерывный сосущий звук. Тело Пчелки содрогалось, когда что-то вытягивали у нее изнутри. Шерсть на груди у нее расступалась, когда участок кожи продавливался внутрь под чудовищным давлением. Она завыла.

– Нет, нет, нет! – услышал Люк свой крик. – Нет, пожалуйста, нет, пожалуйста, нет…

Он усилил хватку и потянул изо всех сил. Пчелка вздрогнула. Бинты сползли с того, что осталось от ее уха. Мушка продолжала тянуть ее к постеру с Эйнштейном, переставляя лапы-палки: клац, клац. Люк потянул с такой силой, что почувствовал, как позвоночник Пчелки надломился, диски вывихнуло. Все потеряно. С тем же успехом он мог попытаться в одиночку выкорчевать старое дерево. «Ты убьешь ее, – подумал он. – Сломаешь ей шею».

И зародилась следующая мысль: «Может, в сложившихся обстоятельствах это не так уж и плохо».

Мушка была неумолима. Люк представил, как двух собак спускают сюда на одном из «Челленджеров». Это Эл доставила их сюда? Скорее всего, она. Они дрожали и скулили по мере того, как давление усиливалось… но они были друг у друга. И может быть, лишь этого и хотела Мушка – чтобы они снова были вместе. Вместе исследовали то, что находится за дырой. Функционально они стали одним существом. Физически слились воедино.

Наконец, с разбитым сердцем, Люк сел перед Пчелкой. Он перестал тянуть ее, вместо этого обняв ее. Ее влекли навстречу судьбе, каковую он не в силах был изменить, но Люк все равно обнимал собаку. Он поцеловал Пчелку в нос, горячий от шока, поняв, что это тот же уровень заботы, какой он предлагал бездомным животным. Каждые несколько месяцев он работал волонтером в одном приюте, усыпляя существ, что были слишком стары, слишком больны, слишком безнадежны или просто нежеланны. Дюжину, пятнадцать за раз. Это его доканывало. Потом он выходил, шатаясь, к своей машине, дрожа и плача. С животными-любимчиками было легче – хозяева, целые семьи, собирались вокруг обожаемого пушистого клубка, пока Люк провожал его из этой жизни в следующую. Но бездомных усыпляли в цементной комнате, где на проводе с потолка свисала лампочка без абажура. Возможно, они прожили всю свою жизнь без матери и без любви. Они этого не заслуживали. Ни одно существо этого не заслуживало. Слишком уж часто этим бедным душам не доставалось любви, на которую каждый имеет право в этой жизни. И поэтому Люк утешал их всех. Он проводил несколько минут, прижимая их к себе, покачивая, тихо разговаривая с ними. Иногда они не переставали дрожать или кусали его за пальцы. Это причиняло ему боль – не укусы, а осознание того, что любовь и нежность были настолько чужды этим существам, что они не знали, как принять их. Потом он убивал их. Это было несправедливо, и он ненавидел себя за то, что приводил в исполнение этот бессмысленный приговор. Он никогда не мог постичь несправедливости мира. Хорошие люди умирают в ужасных муках, плохие люди счастливо умирают в своих постелях. А иные существа живут и умирают, так и не познав любви.

Мушка дернулась снова, и Пчелку вырвали из рук Люка. Он скользнул вперед и снова схватил ее. Он больше не был в отчаянии. Он почесывал собаку под подбородком – ведь все собаки и даже некоторые кошки любят это. Он прижался лбом к ее лбу. Он почувствовал стук крови, бьющейся в ее черепе.

Мушка ткнула одной из жестких лап-палок в пространство позади себя. Зацепила край постера – и сорвала его со стены.

Шепот немедленно обрушился на Люка. Бессвязный, бессмысленный – нет, точно не бессмысленный, за всем этим стоит разум. Рыболовные крючки снова вонзились ему в мозг. Дыра, шириной с крышку канализационного люка, но вытянутая с одного бока, напоминала кривую недобрую усмешку.

Люк заплакал, обнимая Пчелку. Слезы лились рекой. Столь горькие, прочувствованные слезы он не лил с тех пор, как пропал его сын. Пчелка обмякла – либо выдохлась, либо уже устала бороться, смирилась с судьбой. Люк крепко стиснул ее. Он хотел, чтобы собака его запомнила – запомнила тепло и любовь, исходившие от всего его тела, и печаль от того, что ее отрывают от него. Он хотел, чтобы она взяла это последнее воспоминание с собой – туда, куда бы они с Мушкой ни направлялись. Тепло его рук на ней. Он хотел, чтобы это было напоминанием о том, что она – хорошее существо, любимое, и что есть места во Вселенной, где любовь и доброта все еще существуют, даже если она сейчас не там. Она не заслужила покинуть этот мир. Но иногда плохие вещи случаются без оглядки на чьи-либо заслуги.

Тело Пчелки ожило в его хватке, переживая, как надеялся Люк, последнюю судорогу перед концом. Ее лапы отбивали безумную чечетку между его ног. Белая пена, похожая на взбитые яйца, повалила из уголков ее рта.

– О нет, – только и смог сказать Люк. И эти слова на борту «Триеста» стали универсальной реакцией на все. – Нет, нет. Нет.

Мушка влезла в дыру, и та начала затягивать ее. Как только ее тело наполовину вошло в это жерло, давление возросло в геометрической прогрессии. Пчелку отдернуло вперед – во власть какой-то чудовищной силы, существовавшей по ту сторону дыры. Люк не отставал от нее. Он гладил ее по голове так нежно, как только мог, но его руки сильно дрожали.

«Пожалуйста, запомни это, – подумал он. – Прошу, запомни, что есть добро – и что, и что… о господи, пожалуйста, девочка, нет, нет…»

Тело Пчелки неуклонно засасывало в дыру, будто протягивая по конвейерной ленте. К тому времени она утихла, ее борьба закончилась. Она глядела на него печальными, мокрыми глазами и бережно прикусила его руку, как будто это могло привязать ее к Люку. Ее хватка постепенно ослабевала. Собака посмотрела на него с надеждой, как будто все это могло быть ужасным сном, близким к завершению. Люк держал ее за передние лапы, а потом – за самые кончики когтей. Она неохотно отстранилась от него, как ребенок, в первый день занятий в школе покидающий своих родителей, – испуганная, но все же понимающая, что таков замысел мира. Разлуки неизбежны. Они случаются каждый день.

Пчелку вырвали из онемевшей хватки Люка. Верхняя половина ее тела безвольно поползла по стене. Собака издала щенячий, измученный лай. Ее голова провалилась в дыру в самую последнюю очередь – беззвучно, оставив на поверхности провала одну лишь слабую рябь.

Люк схватил фонарик и вышел из лаборатории Клэйтона, спасаясь от шепота из дыры.

Дыхание вырывалось из груди резкими всхлипами. Пчелки больше нет. Ее сожрали. Да нет, неправильно. Лучше бы, право слово, сожрали. Когда тебя жрут, ты сначала разжеван, потом переварен, потом исторгнут. И никаких страданий. А ее просто… забрали. И то, что таилось по ту сторону дыры, было хуже миллиона тесных собачьих клеток, или сотрудников служб отлова, или ударов свернутой газетой – хуже всего, что когда-либо испытывала какая-либо собака на земле.

И Люк был в ужасе от того, что Пчелка, возможно, будет страдать долго, очень долго.

В главной лаборатории было тихо, но бесплотные голоса трепетали у барабанных перепонок, как крылья мотыльков. Люк закрыл глаза и покачнулся. Вот, снова это чувство: безумие жадно натягивает края разума, тащит к себе. Может, поддаться? И лопотать какую-нибудь чушь, ходить под себя. Быть блаженным. Сидеть, сжавшись в углу, дрожа и пуская слюни, пока не случится то, что должно случиться.

Люк заблокировал шлюз в лабораторию Клэйтона. Голоса поутихли. Он повернулся – и сразу почувствовал, что что-то движется прямо под лучом фонарика. Нечто ощетинилось на стене, ища свет.

А, миссис Рука, старая подруга. В ней теперь едва ли узнавалась бывшая неотъемлемая часть его брата. Желатинно-бледная, острые кости выпирают из-под натянутой до предела кожи… Она обзавелась новыми пальцами – теперь их было восемь, как лапок у паука.

Рука поднялась по стене и замерла. Она… потянулась. Эффектное зрелище: каждый палец изящно поднимался, прежде чем вернуться на место.

«Да ведь это Вещь из “Семейки Аддамс”, – подумал Люк и улыбнулся. – Ну и хрень».

– Что тебе нужно? – прохрипел он.

Миссис Рука дернулась, будто услышав. Один из длинных пальцев постучал по стене, как бы в глубокой задумчивости.

Что я хочу, Люк? Хороший вопрос.

Миссис Рука стала барабанить остальными пальцами – теми, что не требовались ей для удержания положения. Один палец указал прямо вверх: ага!

Рука спрыгнула со стены и двинулась на Люка. Он залез в карман и поднял скальпель, зажатый в дрожащем кулаке. Миссис Рука задрожала – у-у-у, как страшно! – и опрокинулась на левый бок, как собака, притворяющаяся мертвой.

Один палец согнулся. Этот манящий жест. Снова.

«Заходи, попьем чайку», – говорил паук сверчку…

Миссис Рука выпрямилась и забегала по лаборатории. Люк следил за ее мельтешением при помощи луча фонарика. Рука озорно выплясывала на полу, выделывала балетные па. Раз – влево, два – обманный маневр: вправо, три – на стену. Что, черт возьми, ее направляет?

Рука добралась до клавиатуры на стене у двери в исследовательскую комнату доктора Уэстлейка. Цифры на квадратных кнопках подсвечивались красным изнутри. Рука тремя пальцами зацепилась за верхний выступ кнопочной панели.

«Ты всегда был любопытным малым, Люк, – с горечью констатировала в голове мать. – Вечно всюду совал свой нос. Помнишь, как в детстве ты страсть как хотел попасть к Клэю в лабораторию? Он запрещал тебе, но ты не принимал отказа. Все тебе вынь да положь».

Миссис Рука принялась нажимать на кнопки.

«Любопытный мальчишка! Ты хочешь увидеть, что за дверью номер три, сын мой? Хочешь сыграть в бонусный раунд, где суперприз может оказаться самым неожиданным?»

– Нет, мама, – прохрипел Люк. – Я больше не хочу ничего видеть. Не показывай мне.

Миссис Рука ввела еще одну цифру пароля, и еще одну…

«Существуют такие тайны, которых лучше не выведывать, Лукас, дорогуша».

– Я же говорю: не хочу, – хрипло сказал Люк. – Пожалуйста. Не показывай мне.

Прими свое лекарство, сосунок. Горькое, да, но это будет полезно для тебя.

Миссис Рука нажала пальцем на «ввод». Клавиатура погасла.

Гермодверь отщелкнулась. Гнилостно-сладкий запах защекотал ноздри Люка.

Запах меда, намазанного на труп.

Визг петель коробил нервные окончания на каждом дюйме кожи Люка.

Но на смену визгу быстро пришло жужжание.

Заходи, заходи, заходи, заходи, заходи, заходи!

Шепот стал почти таким же громким, как сводящий с ума гул, проникавший сквозь шлюз. Звуки переливались трелью загадочной ночной птицы.

Заходи! Заходи!

Жужжание то утихало, то делалось громче. Люк представил себе званый ужин пчел.

ЗА-ХО-ДИ! ЗА-ХО-ДИ!

Теперь это был уже не шепот, а скорее галдеж футбольных болельщиков. Люк этому требованию подчинился. Он умолял ноги остановиться, но они просто тупо влекли его дальше. Мозг уподобился Рапунцель, запертой на самом верхнем этаже башни; тело стало тюрьмой.

Фонарик осветил напластования мерзкого сиропа, присохшие к двери изнутри.

Галдеж и жужжание слились в единый звук.

Пчела – одна из пчел-мутантов Уэстлейка, понял Люк – упала со створки шлюза на пол и теперь барахталась в сиропе, слабо взмахивая крыльями и бессмысленно взбивая воздух кривыми лапками.

Люк раздавил ее. Тушка приятно хрустнула под ботинком, но стопа уловила предсмертную вибрацию крыльев даже сквозь каучуковую подошву. Люк отпихнул створку, и пальцы мазнули по заскорузлому сиропу. На ощупь как старая пена для бритья.

В лаборатории Уэстлейка стояла духота, воздух был пропитан сладким зловонием. Единственный свет здесь излучала дыра – каверна с неровными краями в дальней от входа стене.

При свете дыры Люк увидел пчел – тысячи, десятки тысяч, – кружащихся вокруг него в невидимых потоках, словно оседлавших струи воздуха. Люк понял – скорее почувствовал, чем увидел, – что слева от него находится массивное сооружение. Структура казалась монолитной и масштабной – непонятно, как она поместилась в этой комнатке. В ней, похоже, заключался эпицентр всеобщего гудения – резонирующий, задающий ритм. Звук не казался неприятным. Он был натурален, чист; его аккорды приятно отдавались в самых костях.

«Хотел все увидеть? – спросила мать в голове. – Ну смотри, Лукас. Смотри…»

Его рука поднялась, и вместе с ней – луч фонарика.

Люк не смог вымолвить ни слова – просто оторопело засопел.

Улей был огромен. Свет не мог охватить этот бугристый массив формованного воска целиком. Восковой холм словно бы еще больше выгнул наружу потолок, наплевав на крушащую все и вся мощь воды, – помещение превратилось в величественный купольный собор, едва способный вместить всю плодовитую колонию.

Улей ужасал и восхищал одновременно. Он походил на город. Какие-то его части уже гнили и осыпались, но трудолюбивые рабочие возводили новые шпили и блоки. По всей поверхности кипела работа. Пчелы вымахали до небывалой величины – иные достигали размеров раскормленных подвальных крыс. Насекомые двигались апатично, даже аутистично.

Задержав дыхание, Люк пересекал это ошеломляющее царство с фонариком наперевес. Он не мог получить полного представления о размере пчелиной постройки – потолок был вне поля зрения, а стены оттеснило в стороны и наружу. Привычные пропорции неслыханно исказились.

Взгляд Люка зацепился за странную деталь: ребристую трубку грязно-белого цвета. Она выступала сквозь соты, свисая, как петля палача. Пчелы ползали по трубке взад-вперед, скрепляя стенки улья ихором, брызгавшим из сморщенных сфинктеров на их брюшках.

Люк видел, как по трубке что-то движется. Медленно, как сок по коктейльной соломинке.

Убирайся отсюда, дружище. А то увидишь такое, что тебя доконает.

Он чуть не засмеялся. Слишком поздно для этого. Слишком поздно…

Луч света прошелся по улью; его стенки были сплошь утыканы лабораторной посудой. Люк увидел половину пробирки, стеклянную пипетку, дефлегматор и три белые штуковины, торчавшие из ромбовидных сот, как выносливые почки, растущие из горшка с землей. Пчелы суетились вокруг, ухаживая за каждой почкой, словно преданные садовники…

Штуковины дернулись.

Пчелы взлетели, пожужжали немного огорченно – и снова опустились.

Пальцы. Это пальцы, это ПАЛЬЦЫ, это…

Фонарик остервенело заметался. Свет выхватывал то одну, то другую подробность.

Перед Люком развернулась сцена из ночного кошмара.

Темная буханка, свисающая с улья на полоске жилистого мяса.

Отблеск кости, сияющей бредовым сапфирово-синим цветом.

Розовая бороздчатая сфера, пульсировавшая, когда на нее падал свет.

И много всего другого. Много такого, что было хуже, чем уже увиденное.

«Сынок, ну ты же хотел посмотреть? Ну вот, смотри. Ты доволен? Ты РАД?»

Наконец свет упал на шар, кишащий пчелами. Он выступал из улья на несколько футов выше головы Люка. Сначала Люк понятия не имел, что видит: может быть, дно широкогорлого стакана? Пчелы любовно хлопотали над ним. Возможно, их спугнул выдох; в общем, они почему-то поднялись в воздух, готовясь заняться другими делами.

Давай поцелую.

Непрошеная фразочка всплыла в памяти Люка, пока его глаза упивались бредом органических форм, возведенным здесь в ранг овеществленной декадентской поэзии.

Он вспомнил, что Эбби говорила это Заку всякий раз, когда тот обдирал коленку или ушибал палец. Как будто обычный поцелуй мог исцелить все раны…

Не волнуйся, Элис. Давай поцелую! Один поцелуйчик – и все будет хорошо…

Ее шея выпирала из улья, оплетенная макаронинами засохшего сиропа. Лицо покрыли вертикальные и горизонтальные разрезы, сошедшиеся на носу. Кожа была содрана четырьмя треугольными лоскутами, растянута и закреплена струпьями на выступах сот. Скальп был разрезан посередине и отодран толстыми складками; каждую складку к улью притягивала тонкая металлическая арматура – кажется, раньше это были лабораторные пинцеты доктора Уэстлейка. Оголенная черепная кость отсвечивала тусклым меловым оттенком.

Тело Элис было разорвано на части и развешано по всему улью. Люк понял это, даже не видя всех доказательств. Руки, ноги, вены, сухожилия причудливо вплелись в соты, и все эти неожиданные места стыков обхаживали и обрабатывали усердные рабочие пчелы. И Люк мог только надеяться, что Эл умерла до того, как это с ней сделали.

Конечно же, стоило ему взлелеять эту надежду, как женщина открыла глаза – ужасно белые на контрасте с краснотой освежеванного лица. Она встретилась взглядом с Люком и кое-как улыбнулась перетянутыми губами. Во рту у нее не осталось зубов; улыбка вышла достойной новорожденного.

Видя это, Люк даже не чувствовал страха. Страх отключился внезапно – контур, что отвечал за него, разомкнулся. Люк не ощущал ничего, кроме невыразимого отчаяния. И оно, отчаяние это, было по-своему гораздо хуже страха.

Жужжание становилось все громче, голоднее. Шепотки штурмовали слух Люка. Пчелы ловко огибали его голову, но иногда ненадолго присаживались на уши и волосы. Они ползли по заголенному черепу Эл, скребя усиками по кости. Элис откинула голову назад, раззявив рот, будто в приступе веселья. Лоскуты ее скальпа угрожающе натянулись на металлических распорках.

Люк крепко стиснул в руке скальпель и сделал шаг к Эл. Будто распознав его намерения, пчелы ринулись ему в лицо. Их крылья оставляли тонкие порезы, как бумага. Люк разогнал их, поймал одну в захват и швырнул на пол. Пчела взвизгнула перед тем, как ботинок расквасил ее, и улей ожил. Трутни высыпались из него, толстые тела вылезали из сот.

Люк решил убить Элис. Перерезать ей горло одним быстрым боковым движением, тем самым выпустив кровь. Если эти поганые твари убьют его за это, так тому и быть. Но Люк избавит Эл от мук до того, как они смогут свалить его.

Глаза Элис наполнились кровью и стали красными, как глаза пчел. С губ сорвалось одно-единственное слово:

– Нет.

Рука Люка замерла. Пчелы, ставшие дружелюбными, облепили ее, прижимаясь к его плоти пушистыми брюшками.

Элис улыбнулась. Такую улыбку Люк видел на лице Эбби в роддоме – после того, как из нее извлекли на свет Божий Зака.

Улыбка новоиспеченного материнства.

Пчелы взлетели с его рук, зажужжали, уносясь в темноту. Люк последовал за ними с фонариком – и увидел последний элемент этого кошмарного пазла.

Последний и самый чудовищный.

Под ульем свисал огромный полупрозрачный мешок. Он был размером с куль для мусора – такое вот невероятно банальное, бытовое сравнение пришло на ум. Такие кули прекрасно подходили для сбора осенних листьев с лужайки. Помнится, Захария обожал прыгать по аккуратным кучам – раскидывать их, сводя усилия Люка по сбору на нет. Но Люк никогда не сердился за это на сына. Ему и самому было весело в те моменты.

Молочно-синеватые стенки куля были пронизаны фиолетовыми капиллярами. Пчелы сновали вокруг, удерживая этакий защитный узорчатый периметр – взвод крылатых нянек. Несколько крупных особей ползали по поверхности кожаного куля, а та морщилась и комкалась от загадочных спазмов.

Мешок висел в непосредственной близости от дыры – огромной, куда большей, чем та, что разверзлась в лаборатории Клэйтона. Свет из червоточины омывал края мешка, и Люк мог видеть, как внутри его что-то движется. Чьи-то конечности растягивали мембрану изнутри, как локти и коленки парочки, занимающейся любовью в тесной палатке. Люк не мог разобрать устрашающие очертания того, что ворочалось внутри.

Мешок лопнул. Густой прожилковый бульон хлынул наружу. Люк посветил фонариком на Элис. Ее лицо было вмято, нос и щеки устрашающе ввалились. Усилия, затрачивавшиеся на эти богохульные роды, вдавливали ее череп внутрь.

Но она смеялась. Высоко, прерывисто, звонко, срываясь на крик.

Люк попятился к выходу из лаборатории.

Он не спас Эл. Не спас Пчелку. Никого вообще не спас…

Пчелы вились венцом у него над головой, их тела били его по спине. Что-то прорвало мешок. К счастью, Люк не успел разглядеть никакие подробности; разум успел зафиксировать только какой-то тощий и кошмарный придаток, разрывающий содержащую его матку с механической беспощадностью, со звуком, похожим на треск тысячи костяшек.

Люк споткнулся о порог шлюза и тяжело вывалился спиной вперед в объятия главной лаборатории. Тут же вскочил на ноги, налег на дверь – и захлопнул ее, отсекая смех Эл, булькающий и безрассудный.

Люк смотрел сверху вниз на Клэйтона.

Он не знал, как сюда попал. Вскоре после того, как он покинул лабораторию Уэстлейка, в глазах потемнело. Стрелки на часах растаяли, и в следующий миг он оказался здесь. Должно быть, с ним случился очередной приступ лунатизма. Он помнил только иллюзию продвижения по огромной кишке. Стенки изгибались, проталкивая его, как не до конца переваренный кусок вчерашнего жаркого.

Фонарик потерялся где-то по пути. Неважно: станция теперь сама по себе выдавала неяркий свет. Шел он, разумеется, из дыр.

Его брат неловко прислонился к генератору, придвинутому почти вплотную к стене. Он пытался вывести его из строя? Что ж, если у Клэйтона это получилось, Люк убьет его. Оборвать жизнь Клэйтона будет так же легко, как сделать вдох.

Лицо брата горело в полумраке. Он выглядел еще хуже, чем раньше, – так, будто за время отлучки Люка его посетил вампир и основательно присосался к горлу. Люк представил, как шея Клэя увядает, опадает и становится не толще ершика для чистки трубок. Люк хохотнул.

– Ты убил собаку, – сказал он невыразительным, безэмоциональным голосом, ужасно напоминающим материнский.

Веки Клэя приподнялись.

– А? Что?..

– Ты убил Мушку. Просунул ее в дыру.

Голова Клэя устало завалилась набок.

– Она была… опытным образцом. Для этого ее сюда и доставили.

Люк пнул брата. Несильно, но и не то чтобы мягко.

– Вставай.

– Не могу.

– Все погибли. Элис, доктор Той, собаки. Все убиты, все отняты. Остались только мы с тобой.

«А ты уверен, что они прямо вот мертвы с концами? Уверен в вашем одиночестве?»

Люк пнул брата повторно, на этот раз сильнее.

– Поднимайся, Клэй. Нужно хотя бы попытаться уйти отсюда.

– Ты и пытайся, Люк. Из нас двоих именно ты никогда не считал попытки.

За изгибом перехода что-то заскрежетало, защелкало. У Люка болезненно засосало под ложечкой; страх сменился тошнотой.

– Я хочу снова увидеть солнце, – произнес Люк, ненавидя себя за плаксивую нотку в голосе: он будто перенесся в детство и вновь молил Клэя впустить его в лабораторию. – Я хочу поговорить с Эбби. Хотя бы еще раз. Сказать ей, как мне жаль. Как сильно я скучаю по ней и по нашему мальчику.

– Ну так иди.

– Нет смысла здесь оставаться, Клэй. Неужели ты не видишь? Амброзия бесполезна для нас. Она – обманка. Мы погнались за ней на самое дно мира, и… нас надули. Тебя надули.

Клэйтон запрокинул голову.

– Я не могу идти, Лукас.

Люк не чувствовал злости – это было бы так же бессмысленно, как злиться на собаку за то, что она разрыла двор, или на утку-крякву за то, что улетела на юг зимовать. Гений или нет, Клэйтон оставался существом с упрямыми инстинктами.

– Тогда ты умрешь тут, тупой ты ублюдок.

Клэйтон пошевелился. Не сползла ли повязка с его раны? Положение тела заслоняло от взгляда культю.

– Пожалуйста, Клэй. Я никогда ничего у тебя не просил. Только один раз.

Щелчки и царапанье становились все настойчивее. Люк опустился на колени рядом с братом. Он поднимет его и затащит в «Челленджер», если придется. Он будет бороться, бить, душить и кусать, если до этого дойдет; у этого сукина сына все равно только одна рука, и он накачан транквилизатором до предела.

Люк схватил Клэйтона за плечи. Брат дернулся с нежданной яростью.

– Сказал же: не могу! Лукас, пожалуйста, оставь меня в покое.

Но Люка нельзя было остановить. Он прижал руку Клэйтона к боку, и тот протестующе взвыл, как недовольный кот. Потом Люк потянулся к культе – и…

И увидел. Ни шока, ни ужаса притом не испытав. Его разум принял этот факт спокойно. В каком-то смысле все сложилось предельно логично.

Веревка, трубка, пуповина – какая-то связующая нить выходила из новой дыры в стене, скрытой до поры генератором. Она была ярко-красной – того же цвета, что и глаза Элис, – и крепилась к культе Клэйтона: толстые мясные шнуры охватывали его предплечье на манер тропических лиан.

Пальцы Люка погрузились в багровую дергающуюся веревку; вошли в нее беспрепятственно, как в теплую грязь. Он взглянул на Клэя, чувствуя, что ужас подкатывает к горлу. Брат смотрел на него с выражением неземной печали – и понимания, хоть и слишком запоздалого.

– Прости, – просто сказал Клэй.

Люк попытался вытащить пальцы, но не смог – они застряли в теплой мясистой западне. Он взглянул на брата, и их взгляды встретились. Люку показалось, что его собственная душа перетекает в Клэйтона, в тело брата, – через глаза, по стволу мозга, в самый эпицентр его мятежного существа. Его разум каким-то образом вошел в разум Клэя; ворота неприступного старого бастиона раскрылись с торжественным скрипом, впуская его. Умы братьев сплелись воедино, и сознанию Люка стало холодно, серо, индифферентно… видимо, именно так оно и было всегда для его брата. Таким он видел мир. Затем Люка потрясло видение обжигающей ясности – обрушившееся на него, как приливная волна, уничтожающая сознание.

Это было их общее воспоминание. Одно на двоих – но теперь Люк воспринимал его с точки зрения брата, не со своей собственной.

Они снова дети. Люку восемь лет – только теперь он не тот, кто есть и кем был, теперь он – Клэйтон, каким-то образом смотрящий через кухонный стол на… ну, на самого себя. Их мать восседает во главе стола. На дворе поздний вечер, сумрак накатывает на окна.

– У меня есть задачка для вас, мои маленькие скауты, – сказала мать лукаво.

Она поставила на стол маленький горшок. Рядом с ним положила ножовку и две кисти.

Люк помнил эту ночь. О да, он хорошо ее помнил.

Клэйтон и Люк надели ботинки и теплые свитера. Было так странно смотреть на мир глазами брата – немного похоже на то, как если бы тебя пристегнули к аттракциону в парке развлечений, над которым у тебя нет никакого контроля.

– Ты уверен, что это такая уж хорошая идея, Клэй? – услышал Люк шепот своего юного «я», когда они остались одни на заднем дворе, вне досягаемости матери. Люк почувствовал, как слова вызревают на языке у Клэйтона, еще до того, как озвучил их:

– Молчи, тупица.

Они прокрались в чужой двор. Ветки яблони мистера Розуэлла перекинулись через забор на их участок; ее твердые, несъедобные плоды постоянно падали на их газон. Мать посоветовала – вернее, приказала – мистеру Розуэллу обрезать ветки или, что еще лучше, срубить эту ужасную штуку. Мистер Розуэлл, отставной почтальон с короткой стрижкой, недавно потерявший жену, послал ее к черту. Они уставились друг на друга через забор; затем мать развернулась, неуклюжая из-за лишнего веса, и заковыляла обратно в дом.

Мальчики опустились на колени у основания дерева. Клэйтон сорвал крышку с горшка – мать купила его в местном хозяйственном магазине в тот же день; на этикетке было нарисовано увядшее деревце, похожее на старуху.

Клэйтон сделал тонкие надрезы на стволе ножовкой. Люк наблюдал, как младший брат бросает обеспокоенные взгляды в сторону крыльца мистера Розуэлла, словно ожидая, что тот высунется из-за сетчатого дверного экрана с ружьем в руках.

Мальчики обмакнули кисти и обмазали дерево той мерзкой отравой, что была внутри горшка. Затем помчались домой, и глаза их сияли от нечестивого восторга.

– Два самых драгоценных парня во всем мире, – сказала мать. Она испекла лимонное безе – любимый пирог Клэя. Запертый в голове брата, Люк чувствовал, как сладкая меренга тает на языке.

Кинопленка памяти резко скакнула с одного кадра на другой. Снова день. Люк взирал на яблоню глазами Клэйтона. Ее листочки увядали. Гравитация обращалась с ней жестоко: наказывала ее, сильно пригибая к земле. Клэйтон поднял одно из упавших яблок и надкусил. Оно было отвратительным – на вкус как старая батарейка. Люк попытался ухватиться за разум брата, ища что-то – возможно, тень жалости к дереву, чья ужасная смерть была, по совести рассуждая, бессмысленна. Он поискал жалость – но не нашел ничего, кроме стылой отдачи, дуновения из внутренностей промышленного рефрижератора.

Воспоминание снова перемоталось, как кинопленка; сцена переменилась. Клэйтон сидел в подвале, в лаборатории. В замке лязгнул ключ. Он повернулся и увидел мать, заполнившую своей тушей дверной проем. На ней был ее халат – потрепанный, с выцветшими полосками, из-за которых ее тело выглядело как цирковой шатер. Она носила его не снимая днем и ночью, и он провонял ее потом, отдающим мертвечиной.

– Уйди. – Голос Клэйтона был неестественно спокойным, но Люк чувствовал сильный жар, кипящий в висках брата. – Я не в настроении. Оставь меня в покое.

Мать улыбнулась с самым диким и хитрым выражением, какое Люк когда-либо за ней замечал. Голову она кокетливо склонила набок. У нее был взгляд хищника, загнавшего добычу в угол. Она повернулась, двигаясь беззаботно, и заперла дверь. Затем развязала пояс на халате, все еще стоя к нему спиной. Переступая с ноги на ногу так, чтобы бедра чуть покачивались, она всячески пыталась изобразить из себя этакую порномодель. Раньше у нее, может, и имелась какая-то сноровка – в те времена, когда она клеилась к мальчикам с ранчо «Второй шанс», – но теперь это смотрелось непристойно совершенно в другом смысле.

Она спустила халат с одного плеча и повернулась к Клэю, хлопая глазами – плохонько играя в наивность; уж какой-какой, а наивной Бетани Ронникс никогда не была; ее взгляд как был жестким и змеиным, так таким и остался.

Ее тело, обрамленное распахнутым халатом, было непристойно огромно и бугрилось толстыми складками вплоть до тенистой дельты между ног. От нее исходил запах – не обычная вонь, присущая телу, лишенному солнечного света и свежего воздуха; телу, что только и делает, что сидит на продавленном диване и хлебает кашу ложкой. Этот запах вовсе не походил на вонь, исходящую от немытого тела или заплесневелой душевой занавески, о нет: это был сырой, удушающе гормональный запах. Вонь возбуждения.

– Подойди сюда, мальчик, – тихо сказала она. – Подойди к своей мамочке.

Люк почувствовал, как что-то вытекает из головы Клэйтона – нервное, дробное плап-плап-плап, заставившее его думать о жарящихся в масле тараканах. Этот ментальный треск эхом отозвался в присосавшемся к сознанию Клэя сознании Люка. Это было что-то похожее на ужас; самый ближайший аналог этой эмоции, что был доступен его брату.

Бетани надвигалась, слегка прихрамывая. Клэйтон отступал. Он задел бедром колбу на лабораторном столе, и та, слетев на пол, разбилась.

– Ц-ц-ц. Неуклюжий мальчик. Тебе придется заплатить за это натурой.

Ее тело представляло собой вал удушающего жира, но руки сохранили недюжинную силу. Оч-чень сильные руки… Люк почувствовал, как бешено колотилось сердце его брата, когда тот отчаянно отбивался от матери. Но Бетани смеялась и знай себе притягивала его ближе. Клэйтон не мог дать ей тот же отпор, что парни с ранчо – во всяком случае, те, что в ту пору хотели давать ей отпор. Жар ее тела гипнотизировал; Клэйтон обмяк, выдыхая в ее огромную грудь. Губы его дрожали, когда он глотал воздух.

– Все в порядке, – ворковала мать, поправляя Клэйтону штаны. – Тебе же нравится, помнишь? Если бы тебе не нравилось, ты бы не был таким… таким…

Сцена сгорела в вонючем облаке дыма. И вот Клэйтон снова в лаборатории. Один. На столе стоит горшок с отравой для деревьев. Клэйтон сосредоточенно смотрит на него. Люк чувствовал эту сокрушающую сконцентрированность. Клэй открыл крышку и высыпал чуть-чуть бледно-голубого порошка на столешницу. Похож на мелко перемолотую скорлупу яиц малиновки. Он открывал и другие банки; откупоривал флаконы, содержащие неизвестные Люку химикаты. Клэй выбирал, смешивал, измерял…

Вереница воспоминаний пронеслась мимо, как старые фотографии в слайд-проекторе: вот Клэйтон в ванной, высыпает порошок в бутылку с шампунем матери; вот Клэйтон в ее спальне – размешивает порошок в креме для лица; вот он на кухне – сыпет порошок в казан с кашей, кипящей на плите…

И последнее воспоминание: Люк снова смотрит глазами Клэйтона вверх по лестнице в подвал – на их мать, лежащую на кухонном полу. Она плохо выглядит – кожа да кости. Мать потеряла сотни фунтов, вес сходил с нее лавинообразно. В течение нескольких месяцев по дому парадом ходили доктора; она пробовала посещать больницы в других городах – Бангоре, Хьюстоне, Рочестере. Ее состояние ставило в тупик лучшие медицинские умы. Бетани Ронникс продолжала увядать и разлагаться, как тыква, забытая на крыльце после Хеллоуина, так и не занесенная в дом.

– Пожалуйста, – прошептала она. – Прекрати это. Я знаю, что это ты, Клэйтон… мама все знает…

Люк почувствовал, как улыбка расползается по лицу брата. Полоска зубов сверкнула в темноте. Должно быть, он выглядел в этот момент как какой-нибудь бесенок, злой ребенок из комикса, творящий небывалые злодейства; дьявол с личиком ангела.

Наверху их мать плакала. Грубые, надрывные рыдания рвались из ее груди.

– Ты ублюдок, – причитала она, – гнилой ублюдок, вот ты кто, Клэй…

Люк почувствовал, как в дымящемся вареве подсознания Клэйтона созревает… удовольствие. Самое невероятное удовольствие, превосходящее сексуальное по своей интенсивности.

Люк всегда знал, что Клэйтон – своего рода монстр. Теперь он понял, что брат осознал этот факт своего существа с рациональной, клинической объективностью. Он был совсем как тот герой рассказа Лавкрафта – Отщепенец, навечно оторванный от ближних своих. Но если Отщепенец был невыносимо уродлив на лицо, то у Клэя самое чудовищное скрывалось внутри.

Но их мать тоже была монстром, и гораздо худшим, чем Клэйтон. Она дала ему повод выпустить собственное внутреннее чудовище на волю. Проявиться. И его монстр оказался стальным, расчетливым, способным убить себе подобного с относительной легкостью.

Клэйтон прилег у подножия лестницы, слушая рыдания женщины, давшей ему жизнь. Женщины, чью жизнь он крал постепенно, пока та не исчезла, пока труп не захоронили в кедровом гробу на кладбище «Мемори Гарденс» на Маскатин-авеню, в Айова-Сити. Клэй улыбался. Его удовлетворение было более возвышенным, чем все, что он когда-либо чувствовал раньше… или, раз уж на то пошло, с тех пор.

* * *

Пальцы Люка со звонким чмоканьем выпростались из амброзии. Сознание вернулось, контакт с разумом Клэйтона прервался. Люка стошнило на пол – собственное мясо казалось ему неподъемной для костей ношей, а в горло будто забился медвежий мех.

Клэйтон оперся на генератор, ленно смежив веки. «Спящий агент», как шутила их мать. Люк все еще был потрясен откровением – не видением, не сном; это был правдивый рассказ о прошлом его брата, осколок, отколотый от гранита его памяти. Он убил их мать. Все было так просто. Клэй был умнее ее, и он заставил мать заплатить за все. За это преступление он не был наказан ни законом, ни самим собой. Совесть его не мучила. Клэй просто проявил одну из самых скверных граней своей натуры – возможно, самую искреннюю.

И Люк был благодарен ему за это. Клэйтон, несомненно, спас их обоих. Но конечно, как и большинство великих дел, свершенных его братом, это было сделано в собственных интересах – без тени тревоги за ближних своих.

– Я отрежу эту хрень, – шепнул Люк. – Может, мы все еще могли бы…

Шнур затрепыхался, будто уловив смысл сказанного. Люк понимал: сейчас брата удерживает на месте только огромное напряжение сил.

– Иди, Лукас, – сказал Клэйтон. – Поднимайся. Иди к тем, кого любишь… если они еще там. Пробуй двигаться дальше. Не веди счета попыткам. Идет?

Придаток дернулся, волоча за собой Клэйтона. Люк потянулся к нему… и остановился. Так хотел его брат. Что еще более важно, он это заслужил. Клэйтон принадлежал тому, что лежало по ту сторону этой дыры, больше, чем человечеству. Может, голоса из дыры это почувствовали – и призвали его к себе. Может, они нашли правильный подход к нему.

Клэйтон улыбнулся. Он продолжал улыбаться, когда придаток втягивался в отверстие. Улыбался, когда его культя и плечо были поглощены каверной. Улыбался, когда его череп уткнулся в неумолимую твердь стены «Триеста». Улыбался, когда позвоночник сломался с треском лопающейся куриной косточки; когда его пятки выбили нервную чечетку по полу. Его голова канула в дыру, и все остальное вскоре последовало за ней.

После этого воцарилась тишина. Забрав Клэйтона, дыра ничего не отдала взамен.

Возможно, она просто взяла все, что ей требовалось.

– Разрешишь мне уйти? – спросил Люк. – Я просто хочу снова увидеть Эбби.

Никто не ответил ему.

Люк повернулся к шлюзу «Челленджера». Он уже успел забыть, как аппарат выглядит внутри. Маховик кремальеры легко поддался его нажиму и провернулся; шлюз открылся без каких-либо капризов. Люк подтянулся обеими руками – и нырнул внутрь.

Свет – вот что он воспринял в первую очередь. Режущий, яркий свет. Палочки и колбочки его сетчатки дружно сошли с ума; слезы сами собой потекли по щекам.

Во вторую очередь он воспринял восхитительное мягкое тепло.

На секунду Люк представил, что он на пляже. Пятки зарыты в песок, солнце палит над головой. Чайки галдят, выписывая пируэты в небе. Вид с открытки. Эбби и Зак тоже где-то неподалеку. Плещутся в прибое, ныряют за морскими звездами. Он найдет их, заключит в объятия и никогда не отпустит.

– Как дела, док? Готов свалить с этой консервы?

Интерьер «Челленджера» постепенно возвращался в фокус. Куртка Люка висела, как и полагалось ей, на спинке кресла. Он снял ее, когда во время спуска стало слишком душно. На сиденье лежала этикетка от протеинового батончика, собранная от скуки в аккуратный квадратик.

Взгляд Люка пополз вверх. Замешательство росло, распирало грудь.

– Эй, док! Боже, да что там с тобой?

Он проигнорировал этот оклик – на такую дурную уловку он не попадется. Глаза скользили по приборным панелям, блестящим перекидным тумблерам, кнопкам и датчикам, накрытым специальными защитными кожухами. Они были подписаны при помощи черных переводных буковок. «Невероятный винтаж, – пришла в голову глупая мысль. – Даже в моем детстве эти переводилки нигде уже не применялись».

– Док?

Элис Сайкс смотрела на него сверху вниз, из кабины «Челленджера», и казалась немного обеспокоенной.

Целая. Невредимая. Осторожно улыбающаяся, живая Элис Сайкс.

Люк протянул к ней дрожащую руку – и замер. Частично из-за озадаченного взгляда на ее лице, но в основном из-за страха, что…

«Ты не тот, кто ты есть», – твердил доктор Той.

– Что случилось, док? Выглядишь так, будто привидение увидел.

Шестеренки в голове бешено вращались, тая в клубах дыма. Ее рука легла ему на плечо. Люк вздрогнул от прикосновения.

– Док? Ради всего святого. Что такое?

– Ты… это точно ты? – спросил Люк. Элис отшатнулась от хриплого звука его голоса… или от безумия, пляшущего в его глазах?

– А кем же еще я могу быть?

Она ли это? Или ему это снится? Приснился ли ему этот ужасный улей в лаборатории Уэстлейка, где тело Элис было развешано по частям, как омерзительная экспозиция в музее? Может, все это время она была здесь – ждала, пока «Челленджер» зарядится?

– Тебе нельзя входить на станцию, – сказал он и сглотнул. – Там… там смерть.

Элис кивнула. Ее подбородок коснулся груди, и это выглядело немного странно, будто она была лишь марионеткой в руках неуклюжего кукловода. Хотя, может, она всегда так кивала, а он даже не замечал?

– Будь спок, док. Мы уходим отсюда. Над нами чистое море. Мы выскочим, как пробка. Через несколько часов – свежий воздух. Просто посиди спокойно, ладно?

Люк кивнул, по-щенячьи желая угодить ей. Он будет сидеть покорно, как баран перед забоем, и тихо, как церковная мышка. И все будет круто, круче некуда, в полном ажуре, как говорил Зак, и Люк даже не допытался тогда, где он подцепил эту архаичную фразочку («Да вот услышал где-то, а разве неприлично так говорить, пап?»). Люк сделает все, что захочет Элис, если она…

– Хм, – произнесла она в явном замешательстве.

– Что такое?

Она щелкнула переключателем.

Корпус «Челленджера» содрогнулся. Свет сперва погас, потом загорелся снова.

Элис взглянула на него. Она выглядела иначе.

Ее темные волосы перемежались разлохмаченными, секущимися седыми прядями. Женщина улыбнулась – и Люк шарахнулся в сторону: ее зубы стали гнилыми и желтыми, как кукуруза.

– Ты чего-о-о? – спросила она странно певучим голосом. – Разве не видишь? Со мной все в порядке. Чувствую себя прекрасно, как вишня в вине…

Она начала насвистывать знакомую мелодию.

Ведь папенька скоро подарит овечку…

Люку вдруг стало необычайно легко. Напряжение испарилось, тревога исчезла, будто он достиг состояния полной нирваны. И это было прекрасно. Именно это ему и требовалось.

– Ты мертва, Эл, – сказал он. Его голос звучал безжизненно, как гудок в трубке. – Тебя нет, Эл, и мне… мне так жаль. Я хочу… ужасно хочу, чтобы ты была здесь. Но тебя нет. Все это просто еще одна игра.

– Игра, игра, игра. – Голос Эл тоже изменился. Стал выше, писклявее. Как у ребенка.

Что-то врезалось в «Челленджер», мотнув Люка в кресле. Завыла тревога; включилось аварийное освещение, заливая кабину кроваво-красным светом.

– О, дорогуша, – сказал этот детский голос, – игра только начинается.

Люк посмотрел вверх, не в силах сдержаться. Глаза Эл таяли. Они жидко плескались в ее глазницах, а она смотрела на него, улыбаясь во всю желтозубую пасть. Алый глазной бульон, повинуясь силе тяжести, излился наружу, пятная ей щеки, густым дождем барабаня по палубе «Челленджера».

– У Неболицых, папа, игры самые веселые, – сказала она, идеально подражая голосу Захарии. – Как попробуешь, так остановиться не можешь.

«Челленджер» снова закачался, металл завизжал. «Прошу тебя, заклинаю именем Бога – просто уже тресни, скорлупа тупая», – подумал Люк. Кто-то заколотил о створки шлюза – твердые, отрывистые кулачные (вероятнее всего) удары сыпались на них. Эл смеялась надтреснутым нечеловеческим смехом и мотала головой, разбрызгивая во все стороны свои раскисшие глаза.

Электричество выгорело. «Челленджер» утонул в темноте.

И чей-то одышливый, похабный голос зашептал прямо у уха Люка:

– Я так счастлив, папочка. Ты все-таки пришел домой.

Свет. Где-то над ним.

Прекрасный золотистый свет.

Люк потянулся к нему из-под воды. Свет шел от солнца, сиял на поверхности океана плитой мягкого золота.

Люк оттолкнулся ногами, устремившись к нему. Он плыл, преисполненный решимости и сил. На воде покоился темный квадрат – плавучий док. За край дока свисала веревка – не просто веревка, а самый настоящий просмоленный морской канат, облепленный водорослями. Его конец терялся в глубинной темноте под ногами.

Взгляд Люка исследовал эту темноту долгое мгновение. Там, внизу, что-то металось и буйствовало в нескольких дюймах от той границы, где свет тускнел.

Он отвел взгляд. Посмотрел вверх.

Две фигуры выступили на краю темного квадрата. По очертаниям их плеч и рук Люк догадался, что это Эбби и Захария. Сын окунул руку в воду; с кончиков пальцев сорвались и унеслись прочь пузырьки воздуха.

Он устремился к ним всем телом. Легкие горели, но это хорошо, это было даже необходимо. Нужно страдать, чтобы вернуться к тем, кого любишь. Страдание – это забота. Эмоция, превосходящая по силе радость, облегчение и надежду разом, зрела у него в душе; это был как бы сплав этих трех компонентов. Их предельная, усиленная концентрация.

Люк стрелой взмыл вверх. Он был в нескольких мгновениях – в одном ударе сердца – от того, чтобы вырваться на поверхность.

Их лица. Он снова мог вспомнить их лица. Скоро он прикоснется к ним, обнимет обоих – и никогда не оставит их, ни на мгновение. Ни ради чего и ни ради кого.

Его рука рванулась вверх, пальцы жадно вытянулись к поверхности…

…и Люк проснулся во мраке. На борту «Челленджера».

С именем сына на устах.

Сколько времени прошло? Ответ на вопрос его, в общем-то, не заботил. Что-то у него в голове сломалось. Разум больше не мог оценить масштаб собственного падения.

Люк засмеялся холодным, пустым смехом. Эхо, похожее на стон, унеслось прочь. Он сидел в тишине. Один.

– Папочка… Папочка…

Люк пошевелился. Выпрямился.

– Папочка, где ты?

Голос доносился снаружи «Челленджера». Из «Триеста».

– Мне страшно, пап…

Люк потянулся к этому голосу. Его сын был на станции. Заку холодно и страшно. Ему нужен отец.

Люк подполз к краю иллюминатора. Холод пробрал его до костей.

– Пап, прошу…

Он пошел на этот зов. Пошел, не раздумывая особо.

Складской тоннель заливал неземной свет. Генератор все еще частично заслонял дыру, поглотившую Клэйтона, но теперь ее поверхность казалась спокойной.

– Папа!

Люк побежал. Он выскочил из-за угла и увидел Зака – в его любимой пижаме с узором из пожарных и полицейских машин.

– Зак!

Сын развернулся и убежал. Ледяная игла пронзила грудь Люка. Неужели Зак боится его? Ради бога, уж он-то точно не монстр! Он отчаянно пытался защитить сына от монстров. Хотел быть хорошим отцом. Человеком-Щитом. Это все, чего он когда-либо хотел.

Он последовал за Заком в главную лабораторию. «Триест» теперь выглядел иначе. Стены потускнели и будто бы заржавели. Толстый слой незнамо откуда налетевшей пыли укрыл все вокруг.

Но рядом с его ногой кто-то пошевелился. Люк опустил взгляд – ого! Пчелка плелась за ним. Его сердце забилось быстрее, когда он увидел ее… а потом Люк присмотрелся внимательнее.

– Я думал, ты умерла, девочка, – произнес он.

Глаза Пчелки казались двумя кусками полуночи, вправленными в глазницы. Ее щеки обвисли, а шерсть побелела, как старая кукурузная шелуха. Она растянула пасть в типичной собачьей ухмылке. Вяло провисшие десны сверкнули ватной бескровной белизной. Зубы собаки сгнили до основания.

Не, босс. Я не умерла. Хотела бы я иногда, но что я могу поделать?

Люк грустно улыбнулся.

– Ты выглядишь… выглядишь очень старой, девочка.

Пчелка хрипло выдохнула. Звук был болезненным, ее внутренности дребезжали.

Ну, время здесь течет по-другому, босс. Иногда мне кажется, что я прожила тысячу жизней… это забавно. Боль постоянна. Иногда ее так много, что я не могу ее вынести. Я кусаю себя, грызу собственные лапы и хвост, но никак не могу умереть. Как я уже сказала, забавно. Но причинять боль – значит любить, верно?

– Еще как, – дружелюбно откликнулся Люк. – Примерно так оно и есть.

Он наклонился, чтобы погладить ее. Пчелка тяпнула его. Боли это не причинило – она же была беззубой. Но он чувствовал, что собака хотела причинить ему страдания, причем очень серьезные. Увы, он ничем не мог помочь ей в этом.

Люк осторожно вытянул руку из ее слюнявого рта.

– Прости, – сказал он. – Я не думаю, что здесь, на «Триесте», меня еще способно что-то ранить.

Она снова хрипло выдохнула: нельзя винить собаку за попытку, док.

Люк достиг пролаза. Пчелка не последовала за ним. Он видел Зака на другой стороне. Руки сына торчали из рукавов пижамы, будто выдернутые в результате некой суровой пытки: кости сломаны, кожа растянута до состояния бурдюка.

Пальцы Зака неимоверно удлинились – подергивающиеся щупальца, тонкие на вид, но наверняка невероятно цепкие и сильные.

Лицо сына расплылось в улыбке. Не особенно приятной, стоило признать. Захария поднял руку и согнул монструозный указательный палец в многослойную гармошку.

Сынок, почему у тебя такие длинные пальцы?

Чтобы красноречивее подзывать тебя, отец.

Люк последовал за Заком, но уже не так охотно. Потолок опустился. Ему пришлось пригнуться. Он неглубоко вдохнул, втягивая в легкие странный запах станции, и перешагнул через что-то похожее на человеческую грудную клетку. Потолок резко взмыл ввысь – и затерялся там, более не видимый. Люк повернул за угол. Сын ждал не далее чем в полутора метрах от него.

Люк инстинктивно отступил на шаг.

Пижама Зака, разорванная и истлевшая, казалась снятой с эксгумированного тела. Все волосы выпали; скальп, голый и сморщенный, напоминал увядшее яблоко.

Но его пальцы… до чего же они огромные! Четыре мертвые змеи, прикрепленные к ладоням, подметали кончиками пол. И лицо тоже вытянулось, стало лисьим и странным. Кожа вокруг глаз обвисла; теперь они напоминали глаза больного бигля, роговица которого пожелтела от патины прожитых лет.

Рот Зака был полон зубов. Они торчали наружу, разрезая губы, раздвигая их.

Сынок, почему у тебя такие большие зубы?

Чтобы больнее кусать тебя, отец.

Захария выпятил подбородок и надул щеки, сдерживая смех. Его глаза разъехались в разные стороны, слюна брызнула из щелей меж зубов, оставляя маленькие капельки на комбинезоне Люка.

Люк примирительно вытянул руки.

– Зак, пожалуйста…

Сын застенчиво отвернулся. Его лицо теряло форму, расползалось в стороны, как змеи из потревоженного гнезда.

Переход погрузился в темноту. Когда свет снова включился, Зака не было.

Люк продолжал бродить по станции, не зная, куда податься.

Иногда он смеялся. Иногда плакал. Он больше не делал сознательного различия между этими проявлениями эмоций.

Переходы разветвлялись и изгибались. Его шаги эхом отдавались в тишине. Морские массы давили на него. Мокрые детишки больше не бегали по потолку. Может, им надоело. А может, их всех распугали.

В переходе открылась ниша. Стены вдавились внутрь, создав «карман» идеальной тьмы, и Люк, прищурившись, разглядел, что спрятано в этом закутке. Стылая паническая волна захлестнула его до самого паха. Люк согнулся от внезапного острого желания помочиться.

В нише стоял Сундук Смеха. Клоуны на его крышке – Пит-Пат, Флопси и остальные – ухмылялись и дразнились, их языки скользили по зубам цвета старой кости.

О, здорово, Люк-Мореход! Рады тебя видеть, дружище!

Защелка открылась. Люк отступил на шаг, но стены сжали его со всех сторон. Бежать было некуда. Крышка скрипнула, открываясь. Воздух наполнился дребезжащим перезвоном – играла мелодия из старой музыкальной шкатулки… ну, или из динамиков на крыше фургона неприметного провинциального мороженщика.

Шар для боулинга телесного цвета покоился в сундуке. Нет, не шар. Это была голова Хьюго Тоя, оторванная и помятая. Она неловко завалилась набок. Липкие нити кровеносных сосудов и нервных окончаний тянулись от неровно отрубленной шеи. С лица содрали кожу, отчего глаза казались очень большими и круглыми. Голова вращалась по медленному кругу, как балерина, кружащаяся под стеклянным колпаком.

– Я с-с-слышу му-музыку в своей голове. – Доктор Той улыбнулся. На освежеванных щеках Люк заметил потеки выдавленной из черепа мозговой ткани. – Она никогда не стихает – вообще никогда, Лукас…

Сундук Смеха захлопнулся. Люк все еще слышал эти холодные, звенящие ноты. Стены снова выдохнули. Он оставил нишу позади и нашел дорогу в главную лабораторию. Пусто. Люк перевел взгляд на дверь рабочей зоны Уэстлейка. К смотровому окошку, конечно же, прилипло лицо Эл.

– О, Элис, привет.

Привет, док.

Пчелы копошились в ее глазницах, то влетая в них, то вылетая обратно.

– Ты неважно выглядишь.

Она открыла рот, и оттуда хлынули пчелы, обвиваясь вокруг шеи желто-черной петлей.

Бывали дни и получше, док.

Он отвернулся и увидел что-то под лабораторным столом. Интересно, эта штука была там все это время? Как он ее раньше упускал?

Люк уперся плечом в стол. Несмотря на внушительные габариты, тот легко сдвинулся.

В полу была дверь. Массивная деревянная дверь с рым-болтом. Такие можно найти в старых хижинах и фермерских домах, и ведут они в…

В подвал, Люк.

Дерево было теплым и слегка подвижным, как слоновья кожа.

Люк схватил рым-болт и потянул. Узкие каменные ступени, убегавшие вниз, предстали его глазам.

– Па-па!..

Голос Зака дрожал в темноте, напряженный и испуганный.

– Неболицые, папочка!..

– Неболицые – небылицы, – прохрипел Люк. – Они созданы воображением. Они никак не смогут навредить тебе, если ты в них не веришь.

Тишина. Затем послышался утробный, булькающий смех. Смех Неболицых? Волоски на руках Лукаса встали дыбом. Его сын был где-то там, внизу. И ему нужен был отец.

Ступени оказались ужасно гладкими, отполированными – по ним явно успели пройти миллионы ног по миллиону раз. Капли влаги выступали на них, как на скалистых пещерных стенах. Но в остальном это был удобный спуск, будто вытесанный специально под его шаги. Ступени уводили вниз, под «Триест», в самую нижнюю точку мира. В его истинный подвал.

Тьма скользнула вверх по его икрам и коленям вкрадчивыми усиками. Она покрыла его грудь и затянула глаза пленкой. Где-то наверху – в нескольких футах или в миллионе миль – деревянная дверь мягко закрылась.

Он мог видеть в этой темноте. Не очень четко, конечно, но можно было приноровиться. Только теперь Люку казалось, что он стоит на ничем не поддерживаемой лестнице, уходящей вниз по спирали; если поскользнется – будет падать вечно, не ведая преград…

…а может, что-то в конце концов его поймает.

Воздух сгустился. Люк вдохнул запах древней земли. Теперь он был ниже всего. Ниже каждой чистой стихии в жизни, ниже надежды и радости и, возможно, даже ниже любви. Ничто из этого не могло коснуться его здесь.

Слева от него возникла каменная стена. Она бежала отвесно под кончиками пальцев, холодная и безликая, как замерзшая сталь. Где-то внизу он услышал резкий стук, немного похожий на звук хлопнувшей двери.

Люк шел по лестнице, пока камень не растворился у него под рукой. Он с тупым потрясением уставился на место, где тот только что был.

– Привет, Лукас.

Клэйтон ютился в углублении, высеченном в стене, – идеально квадратном и недостаточно большом, чтобы вместить все тело. Люк подавил стон, поднявшийся из горла. Его брат был голым и нечеловечески худым. Сквозь тонкое напыление кожи лица проступил во всех подробностях череп. Клэйтон сидел в каменной коробке со скрещенными ногами, склонившись головой к земле в подобострастном поклоне священнослужителя.

– Как… как долго ты здесь? – шепотом спросил Люк.

Клэйтон склонил набок свою ужасную бесплотную голову, обдумывая вопрос.

– Не могу сказать точно, – наконец ответил он. – Сколько времени длится вечность?

Руки Клэйтона метались над его впалым животом; пальцы с острыми черными когтями вонзались ему под ребра. Плоть рвалась с тошнотворной легкостью. Клэй остервенело искал что-то в самом себе. Тончайший намек на улыбку кривил его губы.

– Клэй, я бы не хотел, чтобы ты…

На колени брату вывалились его внутренности – меловые и сухие, как колбасные изделия, покрытые мукой. Клэйтон рылся в запутанных петлях кишок, выбирая лучшие части и поднося ко рту. Он надкусил свою кишку – и та лопнула, как кожица сосиски в отменном хот-доге из торговой палатки на Кони-Айленде. Наружу просыпался синеватый порошок – того же цвета, что и химикат для уничтожения нежеланных соседских деревьев.

Клэйтон задумчиво жевал, погруженный в свои мысли. Его губы окрасились в темно-синий цвет, как у ребенка, съевшего слишком много черники.

– Будучи ученым, я не должен себя так вести, – признался он со стыдом. – Но, сказать по правде, ничего не могу с собой поделать.

Он отвернулся, смущенный. Люка переполняло невыразимое отчаяние; он потянулся к брату… но каменная ниша сомкнулась, запечатав Клэйтона в его утлой гробнице. Ни шва, ни следа на стене не осталось.

Люк продолжал спускаться, пока лестница внезапно не закончилась. Он споткнулся, неверно рассчитав очередной шаг, и, пролетев вперед с вытянутыми руками, свалился на губчатую, пружинящую землю. Было такое ощущение, словно он лежит на паре легких, производящих неглубокие вдохи.

Тут его ждал Захария. Люк видел его отчетливо. Сын выглядел точно так, каким Люк его запомнил. У него больше не было ужасных пальцев-щупалец. Перед Люком стоял мальчик, которого он и его жена растили в веселом, залитом солнцем доме в Айове. Мальчик, предпочитавший держать пластиковый стаканчик с вишневым «Кул-Эйдом» (тот оставлял у него под носиком красноватые «усы») только обеими руками. Мальчик, который клал подбородок на плечо отца – кажется, там до сих пор осталась вмятинка – и шептал: я люблю тебя больше, чем мороженое и пиццу.

«Очень приятно быть любимым, – подумал Люк. – Есть ли на свете что-то приятнее?»

Он распахнул объятия.

– Зак! Прошу тебя… иди ко мне, малыш.

Пространство за спиной сына налилось светом. Тьма рассеялась, раздалась в стороны, являя огромный пустой зал, освещенный водоносным горизонтом болезненного сияния. Пара рук заполнила эту пустоту. Огромные, поглощающие мир клешни. Дряблая, морщинистая желтоватая плоть, драпирующая кости, походила на тесто. Это были ужасные руки, потому что каждый палец венчал коготь-крюк, формой напоминающий серп.

Знакомые руки. Материнские.

За этими руками лежала форма или формы, какие Люк не мог постичь. Они уносились вширь и вверх, отвесно, как скалы, выбиваясь за пределы досягаемости зрения и разума. Местами они сияли, излучая ослепительный, но довольно компактно распространяющийся свет, – как вспышка фотокамеры, отраженная в тонированном стекле. Но была тут и тьма – оттенка еще более глубокого, чем в подводном царстве за стенами «Триеста». Казалось бы, куда глубже.

Зак помчался в отцовские объятия – как ребенок, бегущий за мячом на проезжую часть. Люк открыл рот, но не издал ни звука. Он загреб руками пространство перед собой…

Никого. Объятья остались пустыми. Зак исчез.

Руки с когтями-серпами рухнули, обвалились. Плоть стекала с них дождем, и вскоре остались только гигантские кости. Раскрошились и они, растаяв в багряной подложке зала.

Но кое-что все-таки осталось – яйцевидный предмет, подрагивающий и светящийся.

Затем из дрожащего марева тьмы сформировались они.

Люка пробрало неземным холодом, когда у него в голове прозвучало:

– Вот мы и встретились! Да, много времени понадобилось.

Будучи на «Триесте», он успел наслушаться всяких голосов, но этот слышал впервые.

Это не его мать. Не Зак, не Эбби и даже не Клэйтон.

Кто это? Кто они, эти… двое?

Две фигуры, находившиеся перед ним, вырисовывались на фоне монолита из рыхлой, ноздреватой плоти. Их собственные покровы казались попорченными какой-то болезнью. Или, быть может, возрастом.

Это были человекоподобные – в общих чертах – существа.

В общих чертах, но не в деталях.

Один из них стоял, гордо выпрямив спину, – высокий, чуть покосившийся, ужасающе вытянутый. Другой застыл в позе, более всего похожей на сидение на корточках. Плоть существ отличалась вареным, поросячье-розовым оттенком. Пучки сухожилий вздувались на их телах то тут, то там – определенно там, где у людей никаких сухожилий быть не могло. Конечности были длинными и толстыми – руки волочились по земле (если это была земля), а ноги, увитые какой-то напоминающей коралл бахромой, заканчивались где-то вообще за пределами видимости. Половых различий у них не наблюдалось, хотя совершенно идентичными эти двое определенно не были – Люк просто не мог сообразить, в чем именно проявляется разница. Головы существ напоминали бесформенные нагромождения кучево-дождевых облаков, взятых прямо с неба и уменьшенных до подходящих размеров.

Люк с трудом обрел голос.

– Боже мой, – выдохнул он.

– Бога здесь нет, – сказал стоящий верзила на чистом английском.

– Может, ему извиниться за свое отсутствие? – добавил сидящий на корточках.

Они были древними, эти двое. Старше, чем что-либо виденное человеком. Именно эта безмерная древность и делала их такими потрескавшимися, несуразно-бесформенными; от нее они словно выцвели, лишились пигментации за неизмеримые лета. Люк вгляделся в те облачные скопления, что заменяли им головы, и подумал, что различает в их глубине черепа странной формы. Эти существа были вырезаны из канвы самого Времени – ход часов не мог им больше насолить, хотя, безусловно, оставил на них свой необоримый след.

Они не знали жалости; вот к какому выводу пришел Люк при дальнейшем созерцании этих двоих. Глядя на них, Люк впервые в жизни понял, что на земле или за ее пределами есть кто-то преступно небрежный в самых обыденных проявлениях; кто-то без склонности или желания заботиться хоть о чем-нибудь. Существа показались ему примитивно жестокими – в силу того, что у них просто не имелось когнитивных инструментов для анализа и осознания собственной бесчувственности.

– Кто вы такие? – вопросил Люк.

– Зови нас Неболицыми, – ответили странные создания в унисон.

Люк покачал головой.

– Неболицых не существует. Неболицые – это небылицы.

– Нас по-всякому называют, – сказал стоящий. – Но имена не играют роли.

– Мы существуем во множестве обличий, – сообщил сидящий на корточках.

– Все, чего я навидался… – Люк невольно вздрогнул. – Это все – вы?

Существа придвинулись друг к другу, и за облачными завесами их голов что-то громко и костисто застучало; на ум пришла заводная игрушка в виде челюсти. Так они… смеялись?

– Зачем вам это? – только и смог спросить Люк.

– Нам было весело, – произнес стоящий Неболицый задушевным голосом.

– Весело, – подтвердил сидящий на корточках.

– Мы шутили, – добавил стоящий так, будто это что-то могло объяснить.

– Шутили, – эхом повторил сидящий.

Люк погрузился в мучительно долгий анализ ситуации. Его охватило то чувство, какое, как он представлял, может испытывать полевая мышь за секунду до того, как орел спикирует на нее когтями вперед: чувство, будто его заприметили, выслеживали издалека, испытывали с непонятной ему целью, а затем, как время пришло, выдернули из привычной жизни одним суровым рывком. Мясо для пира.

– Почему я? – задал он следующий, совершенно эгоистичный вопрос.

– Ты? – переспросил сидящий.

– Ты далеко не ключ, – туманно выразился стоящий.

– Но тогда кто…

Снова где-то за облаками защелкали игрушечные зубы.

– О-хо-хо, – протянули Неболицые в унисон.

И Люк понял. Конечно, он понял.

– Мы следили за тобой, – сказал стоящий. – Сколько ты себя помнишь, мы наблюдали за вами обоими.

– Мало интересного, – признался сидящий.

– Наш охват достаточно серьезен. – Стоящий склонил голову, как собака, уловившая высокочастотный свист. – В вашем мире у нас есть связные. Ты наблюдал их работу.

Вспышка озарения. Тварь в водостоке. Существо в Сундуке Смеха. Может быть, даже и тварь в подвале Уэстлейка в Белмонте, штат Коннектикут… и что-то, что обитало в парке у дома Люка в Айова-Сити?..

Да, все они – части единой сети. Отпрыски Неболицых. Злобные, скверные детишки – но не такие древние и отталкивающие, как их гордые родители.

– Мы наблюдали за многими представителями вашего вида на протяжении веков, – изрек стоящий.

– На протяжении эонов, – выразился по-своему сидящий.

– Твой брат заинтересовал нас.

– Давно нас никто из ваших так не интересовал.

– Нам приглянулись особые протоколы его мышления.

– Упрямец, но не бесперспективный.

– Мы составляем карту этих качеств. Здесь, внизу, у нас мало полезных занятий. Были и другие умы, пробуждавшие в нас интерес.

– Были и получше, – заметил с легким цинизмом сидящий.

– Флорентиец с дефектом зрения…

– Да Винчи.

– …и бессонный голубятник…

– Тесла.

– Выдающиеся умы, – произнес стоящий.

– Превосходившие твоего брата, – не преминул уточнить сидящий.

– Возможно, и так, – согласился стоящий. – И с качествами, более подходящими для наших целей. И все же…

– И все же.

– Вы не были готовы. Как вид. Вам не хватало знаний, чтобы найти нас. Но теперь у вас есть эти знания.

– И вот вы здесь! Привет!

«Трюкачи» – вот какое слово пронеслось в голове Люка. Безжалостные манипуляторы. Все, что произошло, было делом рук этих… чудовищ.

– Почему бы просто не покинуть это место, если вы его так ненавидите?

Стоящий покачал головой.

– Увы, мы не можем.

– Нас тут заперли, – раздраженно добавил сидящий.

Неболицые задрали головы ввысь. Люку оставалось лишь гадать об их происхождении. Возможно, они были последними выжившими представителями древней цивилизации, отвергнутыми и преданными наказанию за что-то. Они ждали здесь, зализывая раны. Затем принялись налаживать связи. И вот состоялся первый контакт – на очень непростых и несправедливых условиях.

– И за какие такие грехи? – осведомился Люк, не ожидая понятного ответа.

– Доигрались, – ответили Неболицые в унисон.

«Доигрались». На памяти Люка это слово никогда не звучало настолько зловеще.

– Мы оперируем, – сказал сидящий.

– Мы тестируем, – добавил стоящий.

– Мы устанавливаем, как все работает.

– И при каких условиях перестает работать.

– Мы исследуем уязвимые точки.

– Допуски.

– Это наш главный интерес.

– Вечный интерес.

Люк представил себе этих нестареющих мастеров, изучающих тела и умы ради чистого спорта. Можно вынуть мозг и выщипать из него каждый синапс, сделав из мозгов лютню. Можно подобрать ключ к любому разумному существу – через память, страхи, комплексы. И судьбы подопытных не заботили этих двоих – смысл имели лишь их собственные воззрения. Люди, строго говоря, оказали им серьезную услугу, построив «Триест», – снабдили их экспериментальным полигоном.

И подопытными.

– Я вспомнил здесь все, – сказал Люк. – Мою мать. Мою семью. Прежнюю жизнь… В ужасающих подробностях. Помню так хорошо, что кажется, будто я в аду.

– Вот как? – заинтересовался стоящий Неболицый.

– Интересное наблюдение. Мы его учтем, – сказал сидящий. – Спасибо.

Мозг Люка колотился в стены черепной темницы; казалось, серые клеточки распухают от безумного роя мучительных сигналов, курсирующих от нейрона к нейрону. Тяжелые мысли давили на носовую перегородку, и Люк понял, что его мутит. Память – это болезнь.

– Ваш вид так занят забыванием, – сказал сидящий.

– Но не ты, – подчеркнул стоящий.

– Это наше особое предложение. – Сидящий спокойно повернул голову к Люку. – Ты разве не рад?

Можно ли было назвать их злыми? Люк задумался о том, что жизнь таких существ, вполне возможно, протекает вне категорий, приписанных человечеством тому или иному типу поведения, тем или иным действиям. Нет, Неболицые не были злыми. Они были собой. Но их натура, должно быть, доставила им неприятности при столкновении с тем, кто стоит еще выше. И поэтому их упекли в местечко, где вред от них был предельно минимизирован.

– Амброзия – это ваше изобретение? – спросил Люк.

– Вашему виду требовалось искушение. На вас нужна… – Стоящий повернул голову к сидящему, прося подсказать нужное слово.

– Приманка, – бросил тот.

– Да. Пусть так.

– А «амни»?

– Счастливое стечение обстоятельств, – сказал сидящий. – Не мы его создали. Мы не всесильны.

– Вы пришли бы к нам и без такого серьезного повода, – сказал стоящий.

– Вы – тщеславный вид, – заметил сидящий глумливо.

И он не врал, конечно. Амброзия предположительно могла излечить «амни» – и сезон охоты на чудо-лекарство объявили открытым. Впрочем, Клэйтон и ему подобные клюнули бы на этот соблазн независимо от обстоятельств. Неважно, что обещала эта штука, – избавление от рака, СПИДа или старости. Неизвестность – вот что реально манит и заводит.

– Но почему вы оставили одного меня? – спросил Люк, кажется, во второй раз. – У вас уже был мой брат. А я?..

– Увы, – сообщил стоящий, – нам нечего было предложить ему взамен за то, чтобы он сотрудничал с нами.

– Ничто не связывало твоего брата с верхним миром. – Сидящий вдруг развел своими длинными руками в очень человеческом жесте замешательства. – Ему хотелось оставаться на глубине.

– Не подкопаться, – констатировал стоящий.

– А вот ты… – Из облачного лица сидящего вдруг выпростался зазубренный черный язык и облизнул что-то. Наверное, губы. – Ты – совсем другое дело. Ты познал любовь. Ты от нее зависим, от этого слабящего нектара. У тебя есть подвязки к миру солнца. И, видишь ли, нам тоже скоро понадобится свет того мира.

– Мы хотим наверх, – согласился стоящий.

– В конце концов, мы присутствовали при обустройстве этого мира, – не без гордости сообщил сидящий. – Твой брат – вот где ключ. Подходящий инструмент. Но его запас пользы уже исчерпан.

– Ты уже его заменил для нас, – торжественно сообщил стоящий.

– Я просто хочу домой, – сказал Люк. Это была самая простая просьба, какую он когда-либо высказывал. Он просил так, как просил бы ребенок.

– И ты попадешь домой, – заверил его стоящий. – Конечно-конечно! Мы даже на этом настаиваем. Но ты должен доставить наверх наш дар. Это не составит для тебя труда.

Дар?

Монолит из рыхлой плоти позади Неболицых напрягся и вспучился. Из темноты вдруг раздался пронзительный, долгий стон. Леденящий душу, как вой незримой собаки на болоте.

– Наш дар, – пояснил стоящий.

– Ты возьмешь его, – сказал сидящий. – Нам так угодно. Ты должен принять условия.

– Какие условия?

– Ох, нет бы просто спасибо сказать, – иронично упрекнул стоящий.

– Все наши силы ушли на его приготовление, – сказал сидящий. – Это было для нас… изнурительно, скажем так. После этого нам пришлось отдыхать.

– Очень долго отдыхать.

– Да, отсыпаться в сладком сне. А когда мы проснулись, то поняли, что у нас теперь есть компания.

– Прекрасная компания.

«Долгосрочная афера».

Эбби объяснила этот термин Люку много лет назад – после того как они посмотрели фильм о паре мошенников, промышлявших по всему Среднему Западу. «Есть два типа афер, – сказала она. – Краткосрочная и долгосрочная. Первая – это афера, проворачиваемая за считаные минуты. “Три карты Монте” – это классическая краткосрочная афера. Но второй тип требует на реализацию дни, недели… иногда – годы! Он подразумевает много работы: подготовка реквизита, подкуп, костюмы, заученные реплики. Долгосрочная афера, как уже из одного названия понятно, требует времени. Мошенники должны завоевать полное доверие своих жертв; все должно быть безупречно, понимаешь? Это как спектакль, проигранный в жизни, с более чем реальными последствиями».

«Откуда тебе такое известно? – спросил ее тогда Люк. – Мне лучше следить за своим кошельком, когда ты рядом, выходит?»

«За кошельком? – Эбби фыркнула. – Это краткосрочная афера. Лучше следи за счетом в банке».

Эти существа – аферисты. Люк теперь это понял. Они все хорошо спроектировали.

Они узрели форму будущего мира и подстроили его под свои собственные интересы. Предугадали все это еще целую жизнь назад, когда Клэй и Люк зрели в утробе Бетани Ронникс. Они наблюдали за ними обоими всю их жизнь, нянчились с ними, как заботливые няньки… нет, скорее как свиноводы, праздно ожидающие, пока родившиеся по весне свинки будут должным образом откормлены на убой. Эти существа играли судьбами Клэйтона и его самого, направляя их жизни по нужной траектории…

…а потом, одним осенним вечером в парке недалеко от дома Люка, они разыграли свой самый лучший трюк.

– Вы… вы похитили моего сына!

Сидящий хихикнул.

– А ты не будь разиней! Что имеем – не храним, потерявши – плачем…

– Я твою мать имел, – непринужденно впечатал ему Люк.

Сидящий подался вперед, почти припав на колени. Гора облаков над его шеей стала темнее и гуще, как-то вытянулась, уплотнилась. Из нее показались черные острые штучки треугольной формы – зубы, наверное?

– Ты хоть представляешь, что я мог бы… – начал он, как-то странно перебирая перед собой руками, словно собака, утрамбовывающая себе место, где можно лечь.

Стоящий предостерегающе засвистел, и от этого звука сидящий съежился.

– Очень невежливо так говорить – «похитили», – заметил стоящий. – Мы его взяли… на время. Берегли для тебя. Мы сделали это, зная, что ты любой ценой захочешь его вернуть. Знали, что за ним ты готов сойти на самое дно.

Люк закрыл глаза. Старина Зак-Здоровяк! Они забрали его. Развалили его семью. Сокрушили жизнь Люка, зная: он должен быть совершенно сломлен для того, чтобы согласиться на спуск в этот водный ад, в погоне за своим невыносимым братом. Люк, по их прикидкам, должен был лишиться всего, ради чего стоило бы жить… Что ж, они позаботились об этом. Зак провел последние семь лет с этими тварями. Семь человеческих лет – видимо, ничтожно малый срок в таком месте, как это. С Неболицыми он провел больше времени, чем с собственными мамой и папой. Как это сказалось на нем?

Как это сказалось бы, в принципе, на ком угодно?

Люк открыл глаза.

– Чего вы хотите?

– Освободиться, – просто ответили они.

– Вы этого не заслуживаете, – прохрипел Люк, и на его лице расплылась болезненная ухмылка. – Вам лучше торчать здесь вечно. Одним.

Неболицые спокойно восприняли этот его выпад. Душа Люка содрогнулась. Монолит из ноздреватой плоти разбухал за их спинами – что-то, похоже, вытягивало его верхнюю часть, выпадавшую за пределы видимости. Эта гора вот-вот должна была что-то родить.

– Наш дар на подходе, – почти с застенчивостью, всячески притворяясь безобидными, сообщили Неболицые.

– Я его не приму.

– Но почему? – удивился стоящий.

– Лучше я умру здесь. – Люк решительно топнул ногой.

Стучащий смех.

– О, дорогой человек, – произнес сидящий, – неужели ты останешься чужим себе до самого конца?

– Твоя любовь сильнее тебя, – сказал стоящий. При определенных допусках его вид в этот момент можно было принять за опечаленный. – И это присуще твоему виду – любить безрассудно, не ведая границ и контроля. Это, конечно, может вознести тебя в особенные сферы. Те сферы, что мы никогда не видели – и не увидим.

– Но у любви есть и другие применения, – заметил сидящий.

Яйцевидный предмет – тот, оставленный чудовищными руками незримого титана для Люка еще до прихода Неболицых, – начал пульсировать активнее, и его внешняя оболочка захрустела, как счищаемая береста. Он вздувался и коробился – то, что находилось в нем, явно искало себе путь наружу.

Кокон. Конечно же, это был кокон. Точно такой же, как тот, на который Люк когда-то показывал Заку на заднем дворе: кокон шелкопряда. Этот был смоляно-черным, по цвету – как обсидиановая оболочка, пленившая Неболицых в шкафу его сына…

Кокон расширялся, колотясь, как больное сердце. Скорлупа трескалась, отслаивалась – а то, что под ней, растягивалось, выказывая кошмарную эластичность.

Что-то вырвалось наружу. Темное, похожее на лезвие. Из прорези хлынул застойный бульон. К одному отростку присоединился другой. Пара огромных паучьих рук рвала и пилила кокон изнутри. Вот уже показалась головка луковичной формы, вся черная. На ней открылся рот – и потрясенный крик новорожденного исторгся в мир. Следом ребенок открыл глаза. Они пронзили Люка взглядом, одновременно злобным и любящим.

– Па… па… – сказало дитя и выскользнуло из своей оболочки.

Его форма была непостижима. Сумасбродная анатомия существа делала глазам больно. Существо поползло в сторону Люка. Две скрюченные, но мощные руки волокли к нему всю неряшливую мешанину тела, все еще скользкого от амниотической жидкости.

Но это Зак. Спустя столько времени сын Люка вернулся к нему.

Люк упал на колени, не стесняясь присутствия бесстрастно наблюдающих Неболицых.

– Наш дар, – напомнили они. – Ты примешь его?

Зак приблизился. Его череп был опухшим и безволосым; вены вздулись на скальпе, слабо пульсируя. Люк распознал в его лице черты других знакомых ему людей: поджатые губы брата, уши как у матери. Рот сына расплылся в улыбке. У него были крохотные, но уже острые зубки – его старые молочные зубы, обточенные до формы клыков неизвестной силой.

Люк протянул руки. Он хотел снова прикоснуться к сыну. Стать защитником Захарии, его Человеком-Щитом, – он однажды уже подвел своего сына, подвел Зака и Эбби, но больше никогда такого не случится. Ни за что. Уж лучше он умрет.

Зак, сыночек. Вернись ко мне. Дай мне снова обнять тебя. На этот раз я защищу тебя, обещаю. Я никогда тебя не отпущу. Я никогда, НИКОГДА тебя больше не потеряю.

Изо рта Захарии выползли усики не толще волоса младенца. Они потянулись к лицу Люка – исследуя, знакомясь. Усики безболезненно вонзались в его плоть, сплетаясь с подергивающимися под кожей сухожилиями, ввинчиваясь в кости черепа, пробуривая себе дорогу в отцовское существо.

«Прекрасно, – подумал Люк. – Вот мы и снова вместе. Вместе навсегда».

Люк чувствовал Захарию внутри себя: его присутствие растекалось внутри него, точно нефтяное пятно, укутывая все тьмой. Последнее воспоминание Люка Нельсона было таким…

…Захарии – пять лет. Эбби записала его в секцию детского футбола. Зак был вратарем. Он пропустил решающий гол. Потом они пошли домой. Зак шел прямо в бутсах и щитках, его белые носки были испачканы травой.

– Люди думают, что суть спорта – это победа или проигрыш, – говорил Люк, видя, что сынишка расстроен. – Всем, конечно, победу подавай. Но это же ерунда! Суть спорта – в том, чтобы научиться всегда пробовать. Не сдаваться, не вести счет попыткам! Все когда-то проигрывают. Главное – проиграв, продолжить. Продолжать идти вперед, даже если впереди тебя ждут новые проигрыши. Ты можешь даже никогда не победить, приятель. Но важно вот что: работать так усердно, как только можешь, каждый Божий день, чтобы найти свое место на вершине горы. А затем нужно будет научиться любить свои достижения, это свое место – и получать от него удовольствие. От него – и от тех вещей в жизни, что гораздо важнее и места, где ты окажешься, и всего на свете.

Захария поднял лицо к отцу. Его подбородок озарял бледный солнечный свет. Паренек стоически кивнул – очень по-взрослому – и ничего не ответил. Возможно, он понял, что, даже если его отец не смог успокоить его, он хотя бы попытался. Быть отцом – несовершенная наука, и ее подопытные, сыновья и дочери, могли мириться с определенными несовершенствами отцов своих… а каждый отец должен был в конечном счете принять те же самые несовершенства внутри себя…

Люк почувствовал, как его лицо открывается, как усики обчищают с него плоть. Но ни страха, ни боли не было. Кожа сошла сплошным лоскутом – дверь распахнулась.

Внутри был самый теплый и уютный свет, какой Люк когда-либо видел.

Сын вошел внутрь. Люк пригласил его войти, делясь каждой каплей любви, что хранилась в сердце. Руки Захарии протолкнулись сквозь лицо Люка, войдя в череп, – сначала одна, потом другая. Теперь там было так много места. В доме его тела было много комнат, и все – великолепные.

Да-да, мой мальчик, мой сынок, заходи же…

Следующей вошла голова Захарии. Люк уставился в жестоко прищуренные глаза сына. В груди у него возникло чувство постороннего трепета – будто угольно-черная бабочка там, под сердцем, махала крылышками, – но уже в следующую секунду все улеглось…

Все прошло.

Люк был рад отпустить ситуацию.

Было так чертовски приятно просто отпустить ситуацию.

«Простите, – подумал он, хотя не мог выразить, перед кем или за что извиняется. – Мне так жаль, так жаль, так жаль, так…»

Наконец Люк Нельсон молча скользнул внутрь себя, чтобы присоединиться к сыну. Беззвучно – без крика, без шума.

И где-то за ним навсегда захлопнулась дверь.

«Челленджер» поднимался.

И внутри него не осталось ничего от мира сего.

Вознесение судна шло стремительно – море почтительно расступилось, чтобы помочь ему подняться. Или, возможно, просто желая поскорее исторгнуть его из себя.

Далеко внизу, в паучьей задумчивости, покоился «Триест». В его лабораториях больше не горел свет. Его переходы были пусты. Он ждал – как и с самого начала всего сущего, в том или ином обличье. Его стены прогибались под непрекращающимся давлением. Если бы в его пределы проникла тончайшая струйка воды, через несколько мгновений этот странный объект разрушился бы до основания. Но есть такие постройки, что устойчивы и ко времени, и к разрушительным воздействиям. Их жильцы – истинные жильцы – также невосприимчивы к подобным вещам.

Возможно, в роскошных залах «Триеста» снова оживет жизнь. Придет новая команда избранных – добросердечных людей, взваливших на хрупкие плечи миссию по сбережению человеческой расы. Или студенты, изучающие рациональное мышление и науку, слышавшие захватывающие истории о тех, кто был здесь раньше, и отмахивавшиеся от «всякой чуши» с умным видом. Почему бы и нет? В конце концов, прежние гости «Триеста» – слабоумные и суеверные дураки. Поэтому можно спуститься вниз, хоть поодиночке, хоть по двое, со своим багажом надежд и устремлений, с мечом Чистого Разума – непреклонным, несокрушимым (исключительно по мнению человечества, конечно же) оружием. Кто знает, вдруг и парочке собак найдется место в экипаже…

Электроснабжение будет восстановлено. В тоннелях и над широким окном главной лаборатории вспыхнет свет. И все, что там находилось, отступит во тьму, свою естественную стихию. До поры, пока не придет время показаться снова.

В верхнем мире царит ночь. «Геспер» дрейфует в точке, удаленной от всех морских путей. Огоньки пляшут на острых гранях его погруженного во мрак архитектурного ансамбля.

Одинокая фигура ждет восхождения. Все ее тело покрыто шрамами. Она взирает на мир через неровные прорези, собственноручно проделанные ею на своем лице. Из бугров рубцовой ткани с лихорадочной жадностью таращатся глаза. Когда море забурлило, бедная исполосованная тварь взволнованно забормотала. Так выражала она наивное ликование пса, радующегося возвращению давно потерянного хозяина.

«Челленджер» всплыл на поверхность, и небеса содрогнулись.

Входной шлюз распахнулся.

Лунный свет проник в его темные недра.

То, что вскоре вылезло оттуда наружу, не поддавалось внятному описанию…

И почти никому наверху не понравилось.