«Аделиночка, прости, опаздываю. Попала в пробку», — пишет подруга.

Мы с Верой договаривались встретиться ровно в шесть. Я приехала на пятнадцать минут раньше, а она по обыкновению задерживается. Значит, придется провести в ожидании не меньше получаса.

Ну ничего, пока закажу поесть. Я на девятом месяце беременности, так что аппетит у меня отменный.

Толкаю массивную стеклянную дверь и захожу в просторное светлое помещение. «Элегия» — одно из лучших заведений столицы. А все благодаря основателю и шеф-повару Юрию Баранову, который несколько десятилетий проработал в лучших ресторанах Европы, а потом вернулся на родину и открыл свой собственный. С прекрасным интерьером и идеально проработанным меню.

Помнится, именно здесь мы с мужем праздновали десятую годовщину свадьбы. Это было всего три года назад, а кажется, что прошла целая вечность.

Оставив верхнюю одежду в гардеробе, занимаю заранее забронированный столик и принимаюсь за выбор блюда на ужин. Подкопченная грудка перепелки? Или, может быть, осьминог со сметанным соусом?

Дочурка недовольно толкается пяточкой мне в ребра, как бы предупреждая о том, что никаких осьминогов она не потерпит. Усмехнувшись, накрываю рукой живот и любовно поглаживаю его. Посыл понят: значит, остановимся на перепелке.

Мы с мужем давно планировали второго ребенка, но у нас долго не получалось. Даже подумывали об ЭКО, однако в последний момент все сложилось само собой: тест заалел двумя долгожданными полосками.

Я помню, как в тот день прыгала до потолка от счастья. Миша тоже радовался, только куда более сдержанно, чем я. Он у меня вообще не особо эмоциональный. Предпочитает держать чувства под контролем. Профессиональная необходимость, говорит.

Я влюбилась в него с первого взгляда, с первой секунды. Мое сердце остановилось, пропустило удар и с тех пор бьется чуточку чаще.

Это было еще в школе. В восьмом классе. Я только-только перевелась в элитную частную гимназию и встретила его — высокого красивого одиннадцатиклассника, который тотчас меня покорил.

Поначалу Миша не воспринимал меня всерьез. Относился как к младшей сестре, в шутку называл малявкой… Но я всегда была упорной. Во всем. Будь то учеба, спорт или завоевание сердца понравившегося парня.

Прошло всего несколько лет, и Миша стал моим. Сначала другом, потом любовником, ну и в конце концов — мужем.

Я озвучиваю свой выбор подошедшему официанту и, расслабленно откинувшись на спинку удобного дивана, окидываю взглядом наполненный гостями зал. У кого-то тут деловая встреча, у кого-то — дружеские посиделки, ну а у кого-то — свидание. Однако вне зависимости от цели визита внешний вид посетителей радует глаз: все опрятные, нарядные, улыбчивые.

Потираю виски и немного морщусь от неприятного укола в области темени. В последнее время голова какая-то тяжелая. Не столько болит, сколько ноет. Дело то ли в скачущем давлении, то ли в приближающихся родах…

Внезапно мое бесцельно блуждающее внимание цепляется за парочку, которая сидит в паре столов от меня. Нас отделяет небольшая полупрозрачная шторка, но, если чуть вытянуть шею, можно без труда рассмотреть их страстный, прямо-таки на грани приличий поцелуй.

Ведомая естественным человеческим любопытством, подаюсь чуть вперед. А в следующий миг нервы напрягаются в приступе узнавания. Сначала — смутного, бессознательного… А секундой позже — явного и совершенно обескураживающего.

Ибо за соседним столиком сидит никто иной, как мой муж.

Разорвав глубокий влажный поцелуй с ярко накрашенной блондинкой, Миша проводит рукой вверх по ее бедру и ухмыляется. С той самой дерзкой манерностью хищника, в которую я когда-то до одури влюбилась.

Смотрю на него широко распахнутыми глазами и медленно погибаю.

Поверить не могу.

Мой муж мне изменяет?..

С девицей, которая моложе его на десять-пятнадцать лет.

К горлу подкатывает тугой колючий ком, и я делаю судорожный глоток воды, дабы не вывалить содержимое своего желудка прямо на до блеска начищенный пол.

Токсикоз уже давно позади, однако меня все равно изрядно мутит. Такое чувство, будто в область солнечного сплетения подложили раскаленный кусок железа, а внутренности скрутились в морской узел.

Больно.

Тошно.

Хочется выть. От обиды, ревности и… непонимания.

Ведь у нас с Мишей все было хорошо. Мы были счастливы вместе! Но тогда кто эта блондинка? И почему ее язык так упоенно ласкал его рот?..

Делаю глубокий вдох и медленный выдох, пытаясь вернуть утерянное самообладание. Дрожащими пальцами ставлю стакана с водой обратно на стол и промаргиваюсь.

Спокойно, Аделя. Дыши. Еще немного — и полегчает.

Однако вопреки увещеваниям внутреннего голоса, легче не становится. Ни на йоту, ни на грамм. Наоборот, осознание того, что в этот самый момент Миша поглаживает ногу моложавой профурсетки, удавкой стягивает горло.

Снова вскидываю взгляд на пару. Они больше не целуются — просто разговаривают. Интимно склонившись друг другу. У них на столе напитки и изысканные закуски, а у меня в чреве ребенок.

Ребенок, которого мы с Мишей так хотели. И который как-то враз оказался ему ненужным.

Малышка беспокойно лягается, будто чувствует неладное. Снова опускаю руку на живот и шепчу:

— Ничего, милая. Мы справимся. Справимся, несмотря ни на что.

Первый порыв — вскочить на ноги и унестись прочь. Подальше от Миши и его любовницы. Подальше от предательства, что змеиным ядом отравляет душу…

Но следом приходит простая и ясная мысль — а какого, собственно, черта? Почему я должна убегать? Я ни в чем не виновата и заслужила, как минимум, объяснений.

Накрыв рукой зудящие веки и просидев так несколько мучительно долгих секунд, я наконец собираю волю в кулак и выхожу из-за стола.

Одергиваю свободное шелковое платье и, расправив плечи, направляюсь к столику мужа.

— Добрый вечер, — роняю холодно.

Миша поворачивает голову на звук моего голоса, и в его взгляде отражаются панические всполохи. Яркие и совершенно нехарактерные для по обыкновению спокойного мужественного лица.

— Аделина?.. — вопрошает сипло.

Замечаю, как сильные пальцы вонзаются в тканевую салфетку. А напрягшиеся жевательные мышцы чуть резче обозначаются на гладко выбритой линии челюсти.

— Представь себе, — губы растягиваются в невеселой усмешке. — Не отвлекаю?

Муж прокашливается. Берет себя в руки. А затем уже куда ровнее произносит:

— Познакомься, это Екатерина Анохина, наш новый антикризисный менеджер.

Перевожу взгляд на девицу. Она чуть старше, чем показалась мне издалека. Я думала, ей слегка за двадцать, но при ближайшем рассмотрении вижу, что не меньше двадцати пяти. Хорошая кожа. Броский макияж. Губы явно увеличены при помощи инъекций, а крашеный блонд слегка отдает желтизной.

— Не знала, что антикризисные менеджеры специализируются на оральных ласках.

— Аделина, прошу… — Миша стискивает кулаки.

Он не выносит моей резкости. Поэтому обычно я стараюсь держать колкости при себе. Обычно — но не сейчас.

— Она в курсе, что ты женат? — смотрю на мужа.

Пристально. В упор.

Он вздыхает, но при этом совсем не выглядит виноватым. Будто тот факт, что я застала его целующимся с другой женщиной, ничего не меняет. В его глазах нет ни сожаления, ни раскаяния… Только глухое раздражение и желание как можно скорее завершить неприятный диалог, невольными свидетелями которого становятся десятки других посетителей ресторана.

— Поговорим дома, — цедит сквозь зубы. — Хорошо?

Я дергаю подбородком, выражая протест. «Хорошо» — слово, явно не подходящее для сложившейся ситуации. Я бы описала ее как «отвратительно». Или даже «трагично». Но точно не хорошо.

— А почему не сейчас? Или ты боишься, что твоя пассия узнает слишком много твоих секретов? — я опускаю выразительный взор на свой беременный живот.

— Послушай, у меня с Екатериной деловая беседа, — говорит с нажимом. — Мы закончим, и я сразу отправлюсь домой, где мы сможем обсудить случившееся как взрослые люди.

Во мне клокочут обида и злость. Да он издевается, черт подери!

Деловая беседа? Взрослые люди?..

И как давно мой супруг делает из меня дуру?!

Прежде мне казалось, что я знаю его. Привычки, вкусы, предпочтения, политические взгляды… Но сейчас я смотрю в холодные серые глаза с металлическим отблеском и понимаю, что передо мной незнакомец, который все эти годы скрывался под маской заботливого мужа.

Жестокий, двуличный, равнодушный.

Мне больно. Так невыносимо, душераздирающе больно, что хочется забиться в темный угол, осесть на пол и реветь навзрыд.

А еще голова разболелась… Теперь она не просто ноет, а прямо-таки на куски разрывается!

Но я держу лицо. Заставляю себя держать. Ибо бабушка всегда учила, что перед врагом нельзя показывать слабость.

— Дамочка, ну правда, чего вы тут стоите? — капризно изогнув губки, поддакивает блондинка. — У нас с Мишей ужин, а вы мешаете.

Она демонстративно закатывает глаза, а я впервые в жизни ловлю себя на мысли, что хочу совершить убийство. Не гипотетическое, а вполне реальное.

— Кать, не лезь, — рявкает муж, чуть повернув к ней голову. А потом поднимается на ноги и, заглянув мне в глаза, вкрадчиво произносит: — Аделин, я умоляю, давай обойдемся без сцен. Посмотри, тут полно народу. Разве нам нужен скандал при всех этих людях? К тому же, — его рука находит мою ладонь, но я тотчас ее выдергиваю, — в твоем положении вредно волноваться. Ну же, дорогая. Ты всегда была благоразумной женщиной.

Это верно. Благоразумие — мой конек. А еще я умна, терпелива и умею держать хорошую мину при плохой игре. Но я терпеть не могу, когда мной манипулируют, пытаясь обратить мои сильные стороны в оружие против меня.

Благоразумна? О да. Но у любого благоразумия есть предел.

— Ты любишь ее?

— Что? — муж явно не ожидал от меня подобного вопроса.

— Я спросила, любишь ли ты ее? — повторяю максимально членораздельно.

Он снова вздыхает. Проводит пятерней по волосам и с усилием выдавливает:

— Это не то, что ты подумала. Мы просто…

— Просто что?

Миша сжимает челюсти. Его взор становится мрачным и колючим.

— Мы просто развлекались. Вот и все.

Я медленно киваю. Потому что ответ более чем исчерпывающий.

А затем беру в руки стоящий на столе бокал красного вина и хладнокровно выливаю его на голову хамоватой любовницы.

— А-а-х! — взвизгивает она, привлекая к нам еще больше общественного внимания.

— Вот тебе развлечение, дорогой, — припечатываю жестко, пока обалдевшая блондинка отплевывается и пыхтит. — Надеюсь, достаточно весело.

Ставлю пустой бокал обратно на стол. Откидываю покоящиеся на плечах волосы за спину. И, не проронив больше ни слова, устремляюсь прочь.

Подхожу к своему столику и, спешно выудив из кошелька несколько купюр, кидаю их на столешницу. Этого должно хватить для оплаты заказа. Есть я, понятное дело, уже не буду. Но, пока я «беседовала» с мужем и его любовницей, мне успели принести чай. Да и еда наверняка на подходе.

Забрав в гардеробе пальто, вылетаю на морозный воздух и судорожно ищу глазами свой автомобиль. Он припаркован неподалеку, в десятке метров от крыльца. Забираюсь в салон, который еще не успел остыть, и обхватываю руль дрожащими от волнения пальцами.

Слезы приходят не сразу.

Я успеваю завести мотор, включить дворники и даже тронуться с места, прежде чем горькое осознание семейной трагедии обваливается на меня гранитной плитой.

Резко даю по тормозам и, уронив раскалывающуюся голову на руль, издаю долгий протяжный всхлип.

Тринадцать лет брака. Крепкие родственные связи, устоявшийся быт. Замечательный сын и лапочка-дочка на подходе. Как Миша мог это все перечеркнуть?

И главный вопрос — неужели оно того стоило?..

Перед глазами до сих пор стоит лицо его любовницы. Самодовольное, нахальное, ехидное. В момент моего внезапного появления девица совсем не выглядела смущенной или пристыженной… Наоборот — смотрела на меня с вызовом и плохо скрываемым превосходством. А значит, она знала, что он женат. Знала — и все равно закрутила с ним интрижку.

Я знаю, глупо винить в случившемся любовницу. Ведь она, в отличие от мужа, ничего мне не обещала. Но я так злюсь! Так злюсь на эту молодую, наглую, подлую! Размалеванная дрянь — вот кто она! А Миша… Ох, про Мишу я даже думать не хочу! Слишком много ругательств вертится на языке…

Сигнал клаксона, раздавшийся где-то поблизости, возвращает меня к реальности. Я отрываю лоб от руля и оглядываюсь по сторонам: похоже, я перекрыла проезд

Вновь выжав педаль газа, отъезжаю в сторону, чтобы никому не мешать. Сердце в груди обливается кровью, а из глаз ручьями текут горячие слезы. Из-за них я почти ничего не вижу: взор будто затянут мутной пеленой.

Пока я пытаюсь втиснуть автомобиль между черной Маздой и белой Ауди, дабы успокоиться и привести себя в чувства, в сумочке звонит телефон. Одной рукой извлекаю его наружу и, бегло глянув на экран, выдыхаю:

— Алло.

— Адель, ты где? — в трубке слышится недоуменный голос Веры. — Я приехала в ресторан, а мне сказали, что ты ушла…

Черт! Со всей этой суетой я чуть не забыла про подругу и наш запланированный ужин.

— Да, ушла. Ты тоже выходи на улицу. Я тебе сейчас все объясню.

— Так ты где-то поблизости? — удивляется.

— Метрах в пятидесяти от ресторана. Как выйдешь, сразу поворачивай налево. Я в машине тебя подожду.

— Эм… Ну ладно. Иду.

Голос у Веры взволнованный. Наверняка в ее голове роятся десятки вопросов. Я сказала, что все ей объясню, но, если честно, понятия не имею, что говорить…

Что мой муж мне изменяет? Господи, это даже звучит унизительно… Хотя иных вариантов у меня нет. Вера — самая близкая моя подруга. Проверенная невзгодами и временем. Так что лгать ей я не стану.

Вера забирается на пассажирское сидение моего автомобиля спустя пару минут после нашего телефонного разговора. Окидывает мрачным взглядом мое зареванное лицо и дрожащие руки и тяжело выдыхает:

— Что произошло?

Выкладываю как есть. Мол, увидела Мишу с какой-то блондинкой. Они целовались и выглядели очень даже довольными. Потом я к ним подошла, прояснила ситуацию и вылила на голову шлюхи бокал вина. Теперь прячусь в машине и силюсь собрать себя по кусочкам.

— Кошмар, — шокировано тянет Вера, когда я завершаю свой рассказ. — Выходит, он того… спит с нею?

— Я не знаю, — качаю головой. — Но, наверное, одними поцелуями их близость не ограничивается…

От мысли о том, что Миша, вполне возможно, трахает эту стерву, мне становится дурно. К горлу опять подкатывает тошнота, а перед глазами начинают плясать звездочки.

— Адель, что с тобой? — Вера обеспокоенно заглядывает мне в лицо. — Нормально себя чувствуешь?

— Хреново, — признаюсь честно. — Голова трещит… И в груди как будто дыру пробили…

— Бедная моя! — она притягивает меня к себе и крепко обвивает руками. — Не ожидала я от Миши такого! Совершенно не ожидала! У вас ведь такая замечательная семья… Да и малышка вот-вот родится… Как же он мог, ирод окаянный?! Как же мог?!

Пока Вера гневно причитает, я утыкаюсь щекой в воротник ее пальто и закрываю глаза. Произошедшее кажется каким-то психоделическим сюром, но в глубине души я знаю, что измена мужа реальна.

Мне придется принять этот факт и научиться как-то с ним жить.

Вера гладит меня по волосам, утешает, и понемногу я успокаиваюсь. Дело не в том, что от слов подруги мне становится легче, вовсе нет… Просто я умом понимаю, что пора сворачивать истерику.

Да, больно. Да, обидно. Но слезами горю не поможешь, а значит, надо сжать зубы, взять эмоции под контроль и подумать над тем, как быть дальше.

— Спасибо тебе, Вер, — шмыгнув носом, высвобождаюсь из объятий подруги. — Но я, пожалуй, домой поеду. Ленька из школы уже пришел… Да и мне лекарство выпить нужно.

— Хорошо, — кивает подруга. — Но ты точно сама доедешь? А то, может, такси лучше вызовем?

— Не надо такси, — мотаю головой. — Я справлюсь.

— А когда Миша домой придет, что ты ему скажешь?

— Не знаю… Потребую объяснений, наверное. Спрошу, спит ли он с ней.

— А если спит? — Вера взволнованно покусывает губы.

Я медленно выдыхаю. На секунду прикрываю веки, пытаясь примириться с неизбежным, а затем твердо произношу:

— Тогда мне придется подать на развод.

К тому времени, как Миша возвращается домой, я успеваю накормить сына, отпустить няню и домработницу и смыть с лица смазавшийся от недавних слез макияж.

Услышав шум открывающейся входной двери, доносящийся с первого этажа, я собираю волосы в хвост на затылке, потуже затягиваю пояс халата под грудью и неторопливо устремляюсь вниз по лестнице.

В душе по-прежнему завывает лютая вьюга, но мои глаза абсолютно сухи.

Миша окидывает меня долгим задумчивым взглядом, но разговор заводить не спешит. Молча проходит мимо, в гостевую уборную, и, закатав рукава рубашки, принимается неспешно намыливать руки.

Решаю подождать его в столовой. Дабы усмирить все еще подрагивающие от напряжения нервы, завариваю себе чашку зеленого чая. Голова по-прежнему болит, хоть я и выпила две таблетки парацетамола.

— Ленька у себя в комнате? — спрашивает муж, входя в помещение.

— Да. Уроки уже сделал, и я разрешила ему немного поиграть в приставку.

Это неспроста: сын обожает рубиться в видеоигры в наушниках. С полным, так сказать, погружением. Поэтому он точно не услышит наш с Мишей диалог, который обещает быть крайне неприятным.

— Я вижу, ты уже успокоилась, — одобрительно подмечает он, становясь с противоположной стороны широкого каменного островка. — Взяла себя в руки.

— Да, но это вовсе не значит, что у меня нет вопросов. Кто эта женщина на самом деле?

— Я же сказал, наш новый антикризисный менеджер, — Миша впечатляюще невозмутим. — Устроилась в компанию полгода назад и уже показала довольно неплохие результаты по…

— Хватит, — обрываю я.

Я не повышаю голос, но по моему тону — хлесткому и холодному — муж понимает, что я не настроена слушать эту чепуху. Какое мне дело до профессиональных качеств его пигалицы, если на кону целостность нашего брака?

Миша сглатывает. Слегка оттягивает галстук, освобождая горло. А затем упирается ладонями в столешницу и глухо произносит:

— Хочешь правды? Тогда держи. Я увлекся Катериной. Да, правда увлекся. Она напомнила мне о том, как хорошо может быть с женщиной.

Его слова — такие колкие и обидные — подобны пощечине. У меня аж голова невольно назад дергается. И щеки болезненно вспыхивают. Будто в них кипятком плеснули.

Напомнила, как хорошо может быть с женщиной?.. Черт возьми! Да как это вообще понимать?!

— То есть… со мной тебе хорошо не было? — хриплю я, едва помня себя от шока.

Муж дергает челюстью. Проходится дальше, вдоль стены, и, притормозив у бара, наливает себе выпить.

— Ты сложная, Аделин. Ершистая, своенравная, у тебя на все свое мнение.

— И это, по-твоему, плохо? — я начинаю задыхаться от переизбытка эмоций.

Он никогда не говорил мне ничего подобного. Никогда не упоминал, что ему не по душе мой характер.

Да, я с юности была упрямой, амбициозной и независимой. Строила карьеру, без проблем путешествовала в одиночку, могла с легкостью первой написать понравившемуся парню. Мне казалось, что я живу смело, честно и открыто.

Никогда бы не подумала, что годы спустя любимый человек поставит мне это в упрек.

— Нет. Просто у тебя и у твоей семьи очень много требований, которым порой так утомительно соответствовать, — Миша направляет на меня усталый взгляд. — А мне хотелось легкости, спонтанности, комфорта. Хотелось, чтобы мной восхищались и заглядывали мне в рот. Хотя бы изредка, понимаешь? Но ты слишком крута для этого, — он горько усмехается. — Для тебя брак — это лишь сцена, где ты можешь в очередной раз продемонстрировать свою незаурядность и исключительность.

— Так вот чего тебе не хватало? Подобострастного заглядывания в рот? — чтобы не упасть, я обеими руками хватаюсь за край столешницы.

Виски горят огнем. Боль невыносимым спазмом опоясывает голову. Такое чувство, что она вот-вот расколется надвое.

— Я всего лишь хотел понимания, дорогая. Простой женской ласки, кроткости, уступчивости… Ты ведь никогда мне уступала, помнишь? Всегда стояла на своем до последнего. А еще эти твои вечные устремления… Быстрее, выше, лучше. Кто бы знал, как я от всего этого устал… Как мне надоело постоянно с тобой конкурировать…

— То есть я должна была остановиться в развитии для того, чтобы ты мог почувствовать себя мужиком? — выплевываю ядовито.

Меня душат обида и ярость. Прямо сейчас, в эту минуту Миша голыми руками разрывает мне сердце. Ведь я никогда не хотела обидеть его. Более того — я действительно им восхищалась! Мне казалось, что мы с ним на одной волне — обеспеченные, успешные, яркие. Рука об руку идем по жизни, вдохновляя и поддерживая друг друга.

И да, возможно, я не так хороша в дешевой театральщине и неприкрытой лести. Если я хвалю, то хвалю за дело. Если восхищаюсь, то от души. Но, похоже, Мише этого было мало. Ему не нужна была самодостаточная женщина. Он отчаянно мечтал об удобной.

— Вот опять, — муж делает несколько жадных глотков из бокала. — Я пытаюсь рассказать тебе о том, что чувствовал все эти годы, а ты думаешь только о своем клятом развитии.

— Выходит, эта Катя дала тебе все, о чем ты мечтал и чего не получал от меня? — картинка перед глазами мажется от нестерпимой боли, но я считаю необходимым докопаться до сути. — Понимание, покорность и, должно быть, какой-нибудь жутко извращенный секс?

— Мы с ней не спали.

— Что?

— Между нами не было ничего, кроме сегодняшнего поцелуя, — мрачно поясняет муж. — Долгое время мы просто общались. Часами разговаривали на офисной крыше, делились наболевшим. Поначалу я воспринимал ее исключительно как друга, а потом… начал что-то чувствовать. Но я всегда относился к тебе с уважением, Адель. Всегда берег твои чувства, — он выдерживает паузу и шумно выпускает воздух через ноздри. — Поэтому нет, никакого извращенного секса у нас не было.

Отчего-то мне кажется, что он говорит правду. Однако этот факт не приносит ни радости, ни облегчения.

— Но ты бы хотел этого, не так ли?

Миша, не моргая, выдерживает мой тяжелый испытующий взгляд. А потом залпом осушает бокал и добивает меня контрольным:

— Хотел бы.

На мгновение опускаю веки, борясь с невыносимой тошнотой, которая волной поднимается вверх по пищеводу. А в следующую секунду от темени к шее прокатывается такая мучительная резь, что мир перед глазами вмиг темнеет.

— Аделина, что с тобой? — голос Миши доносится до меня как через толщу воды. — Аделина! Ты меня слышишь?

Меня неумолимо ведет куда-то в сторону. Пытаюсь крепче вцепиться в столешницу, но не выходит. Равновесие безбожно теряется, сознание ускользает…

Мишин испуганный возглас.

Глухой удар тела об пол.

А дальше — зловещая тишина…

Темнота медленно рассеивается.

Внутри моего сознания, словно в заброшенном доме, где давно не было света, понемногу пробуждаются отрывки воспоминаний. Это не какие-то конкретные мысли и образы — скорее их призрачные тени. Нечеткие и размытые.

Я пытаюсь зацепиться за какую-нибудь мысль. Пытаюсь сосредоточить на ней внимание и погрузиться в нее, но все тщетно. Мой мозг слишком неповоротлив. А сознание будто погружено в транс.

Я не понимаю, где я. Не понимаю, день сейчас или ночь. Я даже не в силах ответить, бодрствую ли я или пребываю во сне. Ощущение реальности неумолимо ускользает.

Пожалуй, воспоминания — это слишком сложно. Лучше начать с чего-то попроще. Например, с физических ощущений.

Я чувствую, что мое тело лежит на чем-то мягком, но при этом прохладном. Если я не оглохла, то вокруг царит тишина, прерываемая лишь редкими звуками — писком каких-то приборов, тихим шорохом, отдаленным гудением, которое кажется смутно знакомым…

Пытаюсь открыть глаза. Прилагаю все те же усилия, что требовались раньше, но веки почему-то не поднимаются. Вокруг по-прежнему темно. И эта невозможность совершить такое простое, казалось бы, действие вызывает во мне чувство паники.

Где я? Что со мной произошло? Почему мое тело мне не подчиняется?

— Миша… — еле слышно шепчу я.

Я даже не уверена, что мне удается произнести это вслух. Возможно, мой голос — тихий, сиплый, срывающийся — прозвучал только в моем сознании.

— Миша… — повторяю снова.

Я не знаю, почему именно Миша. Но это имя — единственное, что приходит мне на ум. А еще оно вызывает прилив какого-то необъяснимого тепла где-то в области солнечного сплетения…

Пытаюсь пошевелить пальцами, но они меня не слушаются. Так же, как и веки, которые все еще скрывают от меня изображение окружающего мира.

Внезапно меня охватывает страх. Ледяной, удушающий. Я снова силюсь вспомнить, что случилось, но в голове звенит пустота. Неясные образы проносятся мимо. Ребят и мелькают, как кадры старого кинофильма.

Я вижу силуэты, но не вижу лиц. И при этом чувствую, всем своим существом чувствую, что произошло что-то кошмарное, чудовищное, невообразимо ужасное… Однако не могу понять, что именно.

— Миша! — выкрикиваю с надрывом, который поражает меня саму.

Похоже, на этот раз мне действительно удалось напрячь голосовые связки.

Какое-то время ничего не происходит. А затем слуха касается новый звук… Нарастающий и гулкий…

Звук приближающихся шагов.

Сердце ускоряется, мучительно больно ударяясь в ребра, и я опять пробую открыть глаза. На этот раз подпитываясь силой зародившейся в груди надежды…

Сначала лишь щелчок. Затем — еще один. И наконец я вижу свет. Яркий, ослепительный! Свет, который тотчас заставляет меня зажмуриться…

— Аделина?

Женский голос, прозвучавший где-то совсем рядом, электрическим импульсом пробегается по нервам.

Выходит… я не сплю? Выходит, это все происходит со мной взаправду?

— Аделина, вы меня слышите? — мягко повторяет голос.

И, набравшись храбрости, я снова открываю слезящиеся глаза.

Передо мной лицо. Кажется, оно принадлежит молодой девушке, но я не могу утверждать наверняка, ибо изображение мажется и двоится. Я вижу ее глаза. Вижу губы и нос. И с прискорбием осознаю, что мне не знакомы ее черты. Я никогда прежде не встречала эту девушку.

А, может, встречала, но просто не помню этого?..

Паника вновь сдавливает горло, мешая сделать вдох. А вдруг я забыла? Все-все забыла? Вдруг эта девушка — моя сестра? Или подруга? А я не помню этого. Как не помню всего, что происходило со мной до этого странного пугающего момента…

— Аделина, все хорошо, — продолжает незнакомка. — Вы в больнице. В отделении реанимации. Меня зовут Валентина, и я ваша медсестра. Дайте знак, если вы меня слышите.

Медсестра. Слава богу, это девушка — медсестра! Значит, нет ничего удивительного в том, что я ее не помню, верно?

— Я… Я вас слышу… — приложив усилие, произношу я.

Но звуки, вылетающие из моего рта, больше похожи на шелест жухлой листвы, нежели на членораздельную речь.

Интересно, она меня понимает?

— Аделина, сейчас я позову врача, и мы продолжим наш разговор.

— Нет… Не уходите…

— Я не ухожу. Я здесь. Врач подойдет с минуты на минуту.

Мысли мечутся, словно птицы, пойманные в силки. В голове пульсирует миллион вопросов, но я не знаю, какой из них задать в первую очередь. Поэтому решаю начать с самого банального:

— Что… Что произошло?

— Вы были в коме. Почти три месяца. Ваши близкие очень волновались.

Лицо медсестры больше не находится в поле моего зрения. Но голос раздается где-то поблизости. Кажется, она проверяет какие-то приборы или датчики… По крайней мере, меня не покидает ощущение, что она чем-то занята.

— Кома? — пытаюсь осознать смысл этого слова.

Пытаюсь и не могу. Ведь кома — это что-то далекое… Какой-то страшный термин из сериалов и фильмов… Кома не случается в реальной жизни… Во всяком случае, с кем-то вроде меня…

— Да. У вас произошел разрыв аневризмы головного мозга. Как следствие, геморрагический инсульт. Повезло, что вас довольно быстро доставили в больницу. Если бы вы с малышкой прибыли чуть позже, врачи были бы бессильны помочь.

В ее речи много непонятных слов. Много сложных, запутанных, шокирующих слов. Но больше всего меня обескураживает упоминание какой-то малышки.

— Малышка? — хриплю в полнейшем непонимании.

Медсестра перестает шуршать. Ее лицо — по-прежнему расплывчатое и нечеткое — вновь возникает перед моими глазами.

— Вы поступили в больницу на тридцать девятой неделе беременности, Аделина. Девочка выжила. У вас есть дочь.

Память возвращается мучительно медленно. Не целиком и не в хронологическом порядке, а какими-то скомканными отрывками и туманными сценами, которые кажутся выдернутыми из общего контекста.

Информация, которую мне на данный момент удалось частично вспомнить, а частично заново воспринять, такова: меня зовут Аделина Ниценко. Мне тридцать пять лет. На позднем сроке беременности у меня случился разрыв аневризмы. Потом — кровоизлияние в мозг. Врачи сделали все возможное, чтобы спасти жизни матери и ребенка, и в результате экстренного кесарева сечения на свет появилась здоровая доношенная девочка, которая сейчас находится под присмотром моих родителей.

К счастью, я помню многое. Точнее — почти все, кроме последних месяцев беременности и дня, когда меня настиг инсульт. Я помню своих родителей и братьев. Помню мужа и сына Леньку. Помню, как радовалась, когда узнала, что жду второго ребенка. Я помню коллег и обстановку своего рабочего кабинета. Помню даже черного кота Ваську, который периодически забредал на наш участок.

Но те месяцы, что выпали из моей памяти, кажутся мне невосполнимой потерей. Ведь за это время могло столько всего произойти! Возможно, я успела прочесть какую-то совершенно гениальную книгу… Или завела новое полезное знакомство… А, может, мы с мужем и сыном съездили в путешествие, получив массу незабываемых впечатлений…

А я абсолютно ничего об этом не помню.

Врачи говорят, что, в целом, у меня довольно хорошая динамика. Дескать, процессы восстановления когнитивных и физических функций идут довольно бодро и существует вероятность полного исцеления.

Правда, на данный момент ситуация отнюдь не радужная. У меня парализована половина лица. Левая рука практически потеряла чувствительность и активность. Говорить получается, но речь лишена четкости и внятности. И это я еще молчу о мышечной атрофии и периодах спутанности сознания. Когда ты резко теряешь ориентацию во времени и пространстве и впадаешь в состояние полудремы.

Если честно, пока я нахожусь в режиме автопилота. Общаюсь с врачами, выполняю их указания, слушаю, киваю, пытаюсь вникнуть в то, что мне говорят. Но моя истинная личность прячется где-то в глубине. Словно испуганный ребенок, она забилась куда-то в дальний угол сознания и наотрез отказывается выходить наружу.

Наверное, так проявляется фаза отрицания. Я просто не могу поверить, что весь тот ужас, о котором беспрестанно толкуют медики, произошел со мной.

Что это я три месяца пролежала под аппаратами искусственного жизнеобеспечения.

Что это я не могу подняться с койки, потому что собственные ноги просто-напросто не держат.

Что это моя новорожденная дочь вот уже который месяц живет без мамы.

— Аделина, привет.

В палату интенсивной терапии, куда меня перевели относительно недавно, заходит Миша. Мой муж.

Он все такой же, каким я его помню. Высокий. Крепкий. Спортивный. С суровой решимостью во взгляде. На его плечи накинут белый халат, а в руках зажата небольшая кожаная сумка-планшет. Выглядит настороженным и напряженным.

— Привет, Миша, — отзываюсь я.

Губы так и норовят растянуться в улыбке, но я гашу в себе этот порыв. С моим пострадавшим от инсульта лицом это будет выглядеть ужасно.

Миша озирается по сторонам. Замечает у стены стул и, придвинув его к моей койке, неспешно садится.

Мне хочется, чтобы он произнес что-то хорошее. Что-то доброе, теплое, ободряющее… Но Миша почему-то молчит. Нахмурившись, бегает взглядом по палате. Будто специально избегает моего лица.

Я знаю, что выгляжу иначе, чем прежде. Похудевшая, изможденная, лысая. С кучей катетеров и в жуткой больничной рубахе. Наверняка ему неприятно на меня смотреть. И это осознание острой иглой вонзается в сердце…

— Как ты себя чувствуешь? — нарушая затянувшуюся тишину, спрашивает муж.

Говоря откровенно, плохо. Очень-очень плохо. Но я не хочу роптать. Не хочу выглядеть в его глазах еще более жалкой. Поэтому собираю волю в кулак и как можно ровнее произношу:

— Нормально. Доктора говорят, прогресс налицо.

— Да, я разговаривал с твоим лечащим врачом, — кивает Миша. — Он дает хорошие прогнозы, вот только…

— Только что?

— По его словам, полное восстановление вряд ли возможно, — произносит со скорбным вздохом.

Странно. А мне Константин Олегович озвучивал совсем иную гипотезу.

— Что это значит? — голос предательски дрожит и, дабы скрыть обуявшее меня смятение, я принимаюсь поправлять края одеяла. — Что я останусь инвалидом?

Миша снова вздыхает. Так утомленно и протяжно, будто вся тяжесть мира вмиг легла на его плечи.

Если честно, я совсем не так представляла нашу первую встречу. Думала, он будет целовать мои руки. Плакать и воздавать хвалу небесам за то, что я пришла в сознание. Ведь примерно так должен вести себя поистине любящий муж.

А Миша кажется каким-то… смущенным. Может, он не рад, что я очнулась? Или просто шокирован моим изменившимся внешним видом? Или, может, в те месяцы, что стерлись из моей памяти, произошло нечто такое, что изменило наши некогда крепкие и доверительные отношения?..

— Миш, я понимаю, это все очень неожиданно… — произношу я, отчаянно пытаясь не заикаться. — Но ведь самое страшное уже позади. Я справлюсь, слышишь? Обязательно справлюсь.

Муж вскидывается, будто выныривая из мрачного омута гнетущих размышлений. Фокусирует на мне взгляд и пробует улыбнуться:

— Ты права, Адель. Извини. Просто тебя так долго не было с нами… — он трет переносицу. — Черт! Я думал, что потерял тебя…

С этими словами Миша находит мою руку, лежащую поверх покрывала, и сжимает кончики пальцев. Я отвечаю ему тем же, ощущая острое, практически неконтролируемое желание расплакаться. То ли от радости, то ли от облегчения, то ли от щемящей душу тоски…

Реабилитация после комы — процесс долгий, кропотливый и, признаться честно, чрезвычайно мучительный. Как мне объяснили, это целый комплекс работ по возвращению двигательной активности, восстановлению когнитивных функций, памяти, внимания и речи.

Со мной ежедневно занимаются лучшие специалисты: нейропсихологи, логопеды, физиотерапевты. Я чувствую, что нахожусь в надежных руках, но, несмотря на это, мне по-прежнему трудно смириться с новой действительностью.

Мои руки все еще дрожат и немеют. Язык не слушается, а мимика кажется одеревеневшей. Мышцы ослабли, и каждый шаг от койки до туалета дается через боль. Я смотрю на себя в зеркало и с ужасом понимаю, как сильно изменилось мое отражение.

Раньше я была симпатичной. Длинные темные волосы. Гладкая кожа. Женственные округлые формы. А сейчас от прежней привлекательности не осталось и следа. Только большие круглые глаза по-жабьи торчат на землисто-сером осунувшемся лице. И ключицы некрасиво выпирают.

Умом понимаю: это все мелочи. Главное, что мы с дочкой живы. Что есть шанс на выздоровление. А внешность — это дело десятое. Утраченные килограммы вернутся, волосы отрастут. Просто нужно время. Время и терпение, которые, как постоянно повторяют врачи, являются ключевой основой в деле восстановления.

— Аделина, к вам родственники, — ко мне заглядывает медсестра.

Я благодарно ей киваю и пытаюсь сесть чуть ровнее. Я знала, что сегодня меня собирается навестить семья.

— Мамочка! — в палату вбегает Ленька, мой десятилетний сын.

Увидев его, я мигом забываю и о боли, и о печали, и о страхах за будущее. Передо мной мой любимый мальчик. Моя плоть и кровь. Моя душа.

— Иди скорее ко мне!

Раскрываю объятия, и сын тотчас прикладывает голову к моей груди. Его ароматная вихрастая макушка оказывается у моего лица, и я зарываюсь в нее носом, блаженно прикрыв веки.

Мой хороший. Мой родной.

— Мамочка, я так скучал! — лепечет Ленька, обвивая меня руками.

— Я тоже скучала, сыночек, — по щекам уже вовсю катятся слезы. — Безумно скучала!

Следом за сыном в палату заходят мои родители. Папа бледен как мел. Губы мамы дрожат. При виде любимых встревоженных лиц сердце болезненно сжимается. Даже представить не могу, что они пережили! Я три месяца провела в коме, а они все это время ждали, надеялись и молились… Я в этом ни капли не сомневаюсь.

— Аделиночка! Солнышко мое ясное! — всхлипывает родительница.

А потом бросается к койке и тоже меня обнимает.

— Я так счастлива, что ты в сознании! Господи, как же я счастлива!

Я похлопываю маму по содрогающимся плечам, и в голове все крепче укореняется намерение: «Ты должна выздороветь, Аделина. Во что бы то ни стало. Должна. Ради Леньки, ради родителей. Ради малышки, которую отец держит в руках…»

— Кажется, настала пора Лизоньке наконец познакомиться с мамой, — гнусавит он, приближаясь.

Лизонька. Ну конечно. Я была уверена, что малышку назовут именно так. Ведь я сама выбрала имя. В честь моей обожаемой бабушки. Если дочурка унаследует твердый и жизнерадостный характер Елизаветы Павловны, в ее жизни все будет хорошо.

Папа наклоняется ко мне, чтобы я могла получше разглядеть покоящийся в его руках сверток. Синие глазки-пуговки, пухлые, слегка нависающие над подбородком щечки, розовые губки, по форме напоминающие бантик…

Моя Лизонька настоящая красавица! Даже более прелестная, чем я ее себе представляла!

При взгляде на дочь у меня перехватывает дыхание. Наша первая встреча. Три месяца спустя.

Страшно подумать, что было бы, если б я не очнулась… Малышке пришлось бы расти без мамы. И пускай моя семья, вне всяких сомнений, закрыла бы все ее насущные потребности, мама — это мама. Без нее ребенку — тем более такому крошечному и беззащитному — никак.

Осторожно принимаю на себя вес детского тельца. Папа страхует, параллельно гладя меня по плечу. Малышка хмурится, смотрит с любопытством. Наверное, пытается понять: кто эта незнакомая тетя.

Мне хочется что-то сказать. Как-то обратиться к доченьке, но в горле стоит ком. Ни вверх, ни вниз протолкнуть не получается. Только слезы по щекам текут, и улыбка с губ не сходит.

Эмоции душат, переполняют. Совершенно не поддаются контролю.

— Ну что ты, милая. Все хорошо, — поняв мои переживания, ободряюще произносит мать. — Это только первый шаг, понимаешь? Дальше — больше.

— Она даже не знает меня, — шмыгаю носом, вглядываясь в румяное младенческое личико.

— Узнает. Теперь у вас впереди целая жизнь.

Мама присаживается на стул рядом с кроватью в то время, как Ленька продолжает самозабвенно меня обнимать.

— Вам столько всего нужно мне рассказать, — я осторожно касаюсь пальцем нежной, как бархат, щечки.

— Это верно. Обсудить нужно многое, — отец садится рядом с матерью. — Но ты сейчас не забивай голову насущными проблемами, ладно? Цель номер один — восстановить здоровье. А остальное, как говорится, приложится.

Мне повезло с родителями. Во всех смыслах. Я выросла в богатой семье, но при этом никогда не знала дефицита общения с близкими. От меня не откупались дорогими гаджетами и игрушками — мне дарили любовь и заботу. И за это я безмерно им благодарна.

И даже сейчас, в критический для нашей с Мишей семьи момент, родители помогли держать удар судьбы: взяли новорожденную дочь к себе, ведь мужу нужно работать.

— Хорошо, голову забивать не буду, — осторожно целую задремавшую в моих руках Лизоньку. — Но вы все же расскажите, как жили все эти месяцы. Мне хочется отвлечься от надоевших медицинских терминов.

— Ну что, Аделина, готовы к следующему упражнению? — с мягкой улыбкой интересуется Алексей, мой физиотерапевт. — Сейчас мы будем работать над укреплением мышц ног. Это поможет вам восстановить баланс и уверенность в движениях.

Мы находимся в физиотерапевтическом кабинете. Мягкий свет ламп льется на стены, украшенные мотивирующими плакатами. В центре стоит тренажер, на котором вот уже который день пыхчу я, а рядом — мат для упражнений.

— Да, готова, — киваю, чувствуя привычную усталость. — Но, честно говоря, порой мне кажется, что я никогда не смогу вернуться к нормальной жизни…

Это не рисовка и не жажда получить порцию утешений в ответ. Скорее — крик души. Ведь я прохожу реабилитацию уже вторую неделю и по-прежнему испытываю боль. Некоторые упражнения даются мне легче, некоторые — труднее, но пока общая тенденция такова: мне некомфортно в собственном теле. До чертиков некомфортно.

— Понимаю, это абсолютно нормально, — Алексей по обыкновению спокоен и участлив. — Ваша ситуация крайне непроста, но вы сделали огромный прорыв, очнувшись от комы. Дальше нужно закреплять результаты. Искусство маленьких шагов, помните?

Я усмехаюсь, воскрешая в памяти творчество великого Антуана де Сент-Экзюпери, а Алексей тем временем продолжает:

— Давайте начнем с легкого упражнения. Поднимите правую ногу вверх и удерживайте ее в воздухе.

Такое простое задание, не так ли? В былые времена я бы это и за нагрузку не посчитала. Однако сейчас все в корне изменилось. Мое тело стало слабым, а мышцы — вялыми. Поэтому мне фактически заново приходится учиться ходить, наклоняться, приседать…

Поднимаю ногу, но она быстро падает вниз.

— Черт, это сложно!

— Естественно, — Алексей невозмутим. — Ваши мышцы долго были без движения, им нужно время, чтобы восстановиться. Попробуйте еще раз, медленно. Главное — не спешить.

Вздохнув и сосредоточившись, я снова поднимаю ногу. Не спеша. Сантиметр за сантиметром. И — о чудо — она удерживается на весу.

— Получается! — восклицаю обрадованно.

— Отлично! Вы просто умница, Аделина, — одобряет врач. — А теперь поменяйте ногу. Проделайте все то же самое левой.

Я выполняю указание, ощущая, как на лбу появляется испарина. Но, несмотря на очевидное измождение, нога послушно висит в воздухе.

— Как вы себя чувствуете? — Алексей обходит меня по кругу.

— Кажется, будто мои мышцы кричат от боли.

— Это именно то, что нам нужно, — посмеивается. — Боль — признак того, что мышцы работают. Но, если будет слишком тяжело, дайте знать. Мы можем сделать перерыв.

— Нет, — стиснув зубы, мотаю головой. — Я хочу продолжить. Я не могу позволить себе сдаться. Я хочу побыстрее вернуться к своей семье.

На этих словах перед мысленным взором вспыхивает лицо близких: сначала Леньки, потом новорожденной доченьки. Близкие каждый день привозят Лизоньку ко мне в больницу. По очереди: то мама, то муж. Это я попросила их об этом. Потому что хочу как можно больше времени проводить с дочерью. Хочу, чтобы она поскорее привыкла ко мне.

Конечно, пока я могу держать ее, только сидя на кровати. Но это уже что-то, не так ли? Я пою ей песенки и читаю стихи, которые каким-то чудом остались у меня в памяти. Даже невзирая на длительную кому.

Насколько я успела понять, Лиза очень похожа на меня. Тот же вздернутый нос, те же миндалевидные глаза… Ленька, например, уменьшенная копия Миши. А вот Лиза — мамина девочка. И этот факт по необъяснимой причине греет душу.

— Это правильный настрой, — одобряет Алексей. — Ваша семья поддерживает вас, и это очень важно. Как они реагируют на ваше восстановление?

Я снова поднимаю правую ногу и, пару десятков секунд продержав ее в воздухе, отвечаю:

— Они рады, что я вышла из комы. Но я вижу, как они переживают за меня. Иногда мне кажется, что я их разочаровываю, когда не могу сделать что-то простое…

Мысль о Мише стрелой прорезает сознание. Когда я говорю о разочаровании, то думаю исключительно о нем. Все мои близкие смотрят на меня как на героиню. Поддерживают, вдохновляют. А вот в глазах мужа все чаще отражается что-то темное, холодное, мрачное…

Раздражение? Неприятие? Отвращение?..

Он не высказывает этого вслух. Более того — регулярно меня навещает. Вот только в его обращении не чувствуется какого-то тепла… Какого-то искреннего трепета, который, по логике, должен испытывать по-настоящему любящий мужчина.

Такое чувство, будто Миша делает это из-под палки. Будто просто выполняет долг…

Я не хочу накручивать себя негативными мыслями, ведь для выздоровления крайне важен позитивный настрой. Но все же нет-нет да раздумываю о том, почему муж ведет себя так странно. Ведь мы с ним были счастливы.

Я точно помню: были.

Так что же изменилось теперь? Неужели дело в моем подорванном здоровье и изменившемся внешнем виде?

— Не думайте так, — сочувствующе роняет физиотерапевт. — Вы их не разочаровываете. Они гордятся вами за то, что вы боретесь. Каждый новый шаг вперед — это победа. И вы не одна на этом пути.

На вид Алексею лет тридцать, не больше. Но при этом его чуткости и мудрости мог бы позавидовать любой старик. Здорово, когда в профессию приходят неслучайные люди. Когда решение помогать больным становится осознанным выбором. У Алексея случилось именно так. Я в этом ни капли не сомневаюсь.

— Спасибо, Алексей. Вы всегда умеете подобрать нужные слова.

— Я просто делаю свою работу, — пожимает плечами. — А теперь давайте сделаем еще одно упражнение — подъем на носки. Это поможет укрепить ваши икры.

Я выполняю очередное указание. Это тоже непросто, но Алексей прав: только регулярная работа над собой принесет результаты. Как бы ни было больно, я справлюсь. Исцелюсь, верну телу активность, нормализую дикцию.

Я сделаю это и даже больше. Потому что мне есть, ради чего и ради кого стараться.

Во вторник меня навещал старший брат. Мы с Ромкой всегда были близки и хорошо ладили, но в этот раз он вел себя странновато. И нет, дело вовсе не в том, что его как-то смутил мой жуткий внешний вид или невнятная речь. На это он, казалось, даже не обратил внимания.

Ромкино поведение царапнуло меня нехарактерной для него скрытностью и чересчур расплывчатыми ответами на мои совершенно простые вопросы.

Я спросила брата, как там в мое отсутствие справляется Миша. Не запущен ли дом? Исправно ли трудится домработница? Мы живем в соседних коттеджных поселках, и часто наведываемся друг к друг в гости.

Рома почему-то замялся. Почесал кончик носа. Вздохнул. А потом признался, что давно не заглядывал к Мише. Дескать, на работе дел невпроворот.

В первый раз я не придала его заминке особого значения. Но когда на следующий вопрос о Мише, Рома снова изобразил что-то неопределенное, я напряглась.

Да что он в самом деле? Поссорились они, что ли?

Рома с Мишей никогда не были закадычными друзьями, но ладили на ура. А тут Рома прямо всеми силами избегал разговоров о моем муже. Будто ему неприятно. Будто упоминание имени супруга доставляет ему физический дискомфорт.

Так ничего и не прояснив, я распрощалась с братом. Но сомнение, червячком грызущее душу, осталось. Я долго размышляла о случившемся, а потом решила, что в следующий Ромин визит непременно докопаюсь до правды. Выведу брата на чистую воду.

— Аделька! Ну наконец-то! — выдергивая меня из мрачных мыслей, в палату вбегает моя запыхавшаяся подруга Вера.

После того, как я очнулась от комы, мы с ней много раз созванивались по телефону. Она подбадривала меня и бесконечно сокрушалась, что не может наведаться в больницу из-за затянувшейся командировки в Новосибирск.

А на днях ее рабочая поездка наконец подошла к концу. И Верунчик тотчас примчалась меня проведать.

— Ну привет! — улыбаюсь я. — Чего стоишь как не родная?

Подруга пару раз комично шмыгает носом. Переступает с ноги на ногу. А затем бросается меня обнимать, едва не выдернув из моей руки катетер.

— Слава богу, жива! — лепечет она, пачкая мое лицо помадой. — И никакая ты не уродина, Адель! Все такая же красотка, как и была!

По телефону я уже успела нажаловаться подруге на свою утраченную внешнюю привлекательность.

— Скажешь тоже, — отмахиваюсь я.

Ее слова — явная лесть. Но лесть, произнесенная с благим умыслом. Поэтому мне все равно приятно.

— Я, между прочим, правду говорю, — выпустив меня из объятий, она присаживается на край кровати. — Да, без волос, конечно, не очень, но это дело наживное, верно? Волосы не зубы — отрастут.

Я всегда любила Веру за ее врожденный оптимизм. И нет, она не какая-то там глупышка, которая радуется всему подряд без разбора. Наоборот, она очень образованная успешная женщина. Просто умеет находить плюсы во всем. Даже в безвыходных, на первый взгляд, ситуациях.

Этот важный навык не раз помогал ей и в работе, и в личной жизни. А еще она учит этому меня. Ненавязчиво так учит. На собственном примере.

Вера еще раз детально расспрашивает меня об этапах моей реабилитации. Даже несмотря на то, что уже слышала эту информацию по телефону. Потом рассказывает про свою недавнюю командировку в Новосибирск и делится новостями, произошедшими за месяцы моего отсутствия.

— А ты, выходит, совсем-совсем ничего не помнишь? — подруга вглядывается в мое лицо.

— Несколько месяцев перед комой совершенно выпали из памяти, — подтверждаю сокрушенно. — Хотя некоторые моменты я все же вспоминаю. Совершенно неожиданно.

— Правда? — оживляется она. — Что, например?

— Например, позавчера мне в голову пришла сценка, как мы с Мишей выбираем детскую коляску и спорим из-за цвета. Я позвонила ему и спрашиваю: «Было такое или нет?» Он ответил, что было. Буквально за полтора месяца до инсульта.

— Ого! Значит, прогресс все же есть! Так, глядишь, и все пробелы заполнишь.

— Хотелось бы, — вздыхаю мечтательно. — Ты даже не представляешь, как это жутко — терять память.

— Ты права, не представляю, — Вера становится серьезной и, взяв паузу, отводит взгляд к окну. Потом снова фокусирует его на моем лице и добавляет: — Получается, день, когда у тебя лопнула аневризма, ты тоже не помнишь?

Я качаю головой. Он начисто стерся из моих воспоминаний.

— Может, ты расскажешь мне что-нибудь о наших последних встречах? Где мы были? Что делали? О чем говорили? — предлагаю я. — Врачи утверждают, что погружение в прошлое полезно для восстановления памяти.

— Ну конечно! — с энтузиазмом соглашается Вера. — Примерно недели за три до инцидента мы с тобой ходили на авторский комедийный спектакль про будни работающей мамы. Ухохатывались в голос! Это что-то среднее между «Служебным романом» и «Отчаянными домохозяйками». Там и жизнь, и юмор, и драма. А еще главный актер такой симпатичный был! Ты сказала, что он на моего Марка чем-то похож…

Подруга продолжает окунать меня в прошлое, а я отчаянно пытаюсь ухватить хоть какой-то образ из ее рассказа, зацепиться за него… Но, увы, все тщетно. Я не помню спектакля, про который она говорит, хотя больше, чем уверена, что он тоже произвел на меня неизгладимое впечатление. Ведь наши с Верой вкусы похожи.

— Не припоминаешь, да? — со вздохом уточняет она.

— Пока нет. Но я найду в Интернете Афишу. Может, это поможет мне пробудить память.

— А, может, нам стоит снова на него сходить? — воодушевляется она.

— Я пока не знаю, когда смогу добраться до театра, — усмехаюсь невесело. — И смогу ли вообще…

Все же мое восстановление идет отнюдь не так быстро, как хотелось бы.

— Отставить уныние, поняла? — Вера строго грозит мне пальцем. — Я куплю билеты на спектакль через три месяца. И ты пойдешь на него со мной. Это не обсуждается!

Болтовня с подругой затягивается аж на целых два часа. В себя мы с Верой приходим только тогда, когда в палату заглядывает медсестра и сообщает, что через полчаса у меня занятие с логопедом, а перед этим мне еще нужно успеть перекусить.

— Я, пожалуй, пойду, — вздыхает Вера, смахивая с лица тонкую прядь рыжих немного вьющихся волос. — А то ты женщина деловая.

— Да уж, моей занятости можно только позавидовать, — иронизирую я.

Вера поднимается на ноги. Берет в руки сумочку и, поправив висящий на плечах больничный халат, роняет:

— Красивый букет. Миша подарил?

Я перехватываю направление ее взгляда и тоже смотрю на прекрасные белые розы, стоящие в объемной плетеной корзине у окна.

— Нет, это от коллег. Прислали цветы и записку положили. С нетерпением ждут моего возвращения на работу.

— Как трогательно, — улыбается Вера. — А Миша что? Как-нибудь порадовал любимую супругу?

Мне чудится, или в ее голосе промелькнули недовольные нотки? Странно. Раньше подруга с большим теплом относилась к моему мужу…

— Да, он приносил мне цветы. Во второй свой визит.

— Ну ладно, — она едва заметно поджимает губы. — Надеюсь, и дальше будет приносить.

И снова этот напряженный взгляд… Прямо как у Ромы, когда я задавала ему вопросы про Михаила.

Подруга уже делает шаг к двери, когда я ее окликаю:

— Вер, постой.

Она притормаживает. Оборачивается. Смотрит выжидательно.

— Вер, скажи, а у нас с Мишей все было в порядке? Ну, в последнее время перед моим инсультом… Может, я тебе что-то рассказывала?

Подруга пару раз моргает. Потом медленно подступает обратно к моей кровати и осторожно осведомляется:

— А почему ты спрашиваешь, Адель?

— Я… — потираю лоб. — Я не знаю, как объяснить… Просто у меня такое чувство, будто Миша стал другим. Изменился, понимаешь?

— В каком смысле? — меж рыжеватых бровей пролегает складка.

— Он кажется каким-то отстраненным, словно чужим… Мы с ним разговариваем, обсуждаем наше прошлое и детей, но я не могу избавиться от ощущения, будто мысленно он совсем не здесь, не со мной…

— Ты пробовала говорить с ним об этом? Спрашивала, почему он себя так ведет?

— Нет, — качаю головой.

— Почему?

Я вздыхаю. На пару мгновений прикрываю веки. Мне не хочется озвучивать свои опасения вслух, но… Это же Вера. Она поймет и не осудит.

— Потому что боюсь услышать ответ.

Подруга понимающе склоняет голову. Снова садится на стул подле моей кровати и мягко произносит:

— В последнее время ты упоминала, что Миша много времени посвящает работе. Задерживается. Из-за этого у вас были конфликты.

— Да?

— Да, но ничего критичного. Это были просто бытовые ссоры.

— Понятно, — тяну задумчиво. — То есть никаких кардинальных перемен в нашей жизни не происходило?

— Насколько мне известно, нет.

Какое-то время мы молчим. Вера с озабоченной задумчивостью буравит даль за окном, а я пытаюсь разобраться в своих спутанных и противоречивых чувствах. Может, дело вовсе не в Мише? Может, я сама себя накручиваю? Придумываю то, чего нет?

Возможно, так сказываются последствия комы. Они ведь не только физические, но и эмоциональные. Возможно, у нас с мужем всегда были такие отношения? А я вбила себе в голову, будто что-то испортилось… Ведь не отказался же он от меня! Исправно ходит, навещает. За Ленькой следит, в школу его возит.

Может, зря я цепляюсь к бедному мужику? Ему, в конце концов, тоже несладко. Жена в кому впала. На нем — работа, дети, дом. Стресс изрядный. А я со своими подозрениями…

Но, с другой стороны, интуицию ведь не обманешь. Да и звоночки тревожные были. Один, второй. Ромка, брат мой, при упоминании Миши как-то нетипично отмалчивался. Вера тоже необычно себя ведет… Вроде ничего плохого не говорит, но в интонациях чувствуется нечто неестественное. Я же ее почти двадцать лет знаю. Чувствую, когда она лукавит или недоговаривает…

Ну и самое главное — это сам Миша. Его интонации, взгляды, мимика… Родные и чужие одновременно. А ведь с остальными моими близкими подобного не происходит! Они такие же, какими были до того, как я впала в кому, ни малейших изменений! А вот муж — иной.

Может, у него в жизни что-то происходит? Что-то, о чем я не знаю? Может, на работе трудности или со здоровьем какие-то проблемы? Вдруг он мне об этом просто не говорит? Бережет мои нервы?

Не знаю. Вопросов в голове много, а ответов ни одного. Но я просто обязана разобраться в этой запутанной ситуации. Выяснить, что гложет моего любимого. И постараться помочь.

— Ладно, мне пора, — Вера отмирает и вновь принимает вертикальное положение. — Но мой тебе совет, Адель: если тебя что-то смущает, обсуди это с Мишей. Не замалчивай. Ты же понимаешь, что проблемы в отношениях всегда начинаются с тайн и недомолвок. Один промолчал, другой вложил в это молчание неправильный смысл — и пошло-поехало…

Конечно, Вера права. Молчать нельзя. Нужно обсуждать, докапываться до сути, разговаривать. Вот только… с тех пор, как я очнулась от комы, это стало необычайно сложно. Будто между мной и мужем выросла невидимая, но глухая стена.

— Хорошо. Я попробую, — киваю я, с улыбкой глядя на подругу. — Спасибо, Вер.

— Да не за что, — она улыбается. — И помни: ты одна из самых сильных женщин, которых я знаю. У тебя все получится.

В одном из исследований, которое я слушала, лежа в кровати перед сном, говорилось, что почти половина пациентов после комы восстановились до самостоятельности и выполнения домашних дел, а чуть больше двадцати процентов вернулись в школу или на работу.

В целом, статистика очень даже обнадеживающая, но я отчаянно боюсь остаться в числе невезунчиков. Тех, чья жизнь так и не встала на прежние рельсы.

Дело в том, что в вопросах комы, как и в вопросах здоровья в целом, все очень индивидуально. Значение имеет множество факторов — очевидных и недоступных для просчета.

По общим меркам, я пробыла в вегетативном состоянии довольно долго — три месяца. Врачи уверяют: тот факт, что я очнулась, можно считать чудом. Как и то, что потеряла из памяти всего несколько месяцев жизни. Они вообще считают мой случай исключительным и неустанно повторяют, что я отделалась малой кровью. Дескать, в моей ситуации все могло быть гораздо хуже.

Я верю им и стараюсь сохранять оптимистичный настрой, вот только время от времени на меня накатывают сокрушительные волны апатии. Особенно, когда что-то не получается. Или когда желанные цели так и остаются недостигнутыми.

Прежде я не задумывалась, как много функций выполняет наше тело. Какое оно сильное и мудрое. Я не предавала значения таким простым мелочам, как возможность самостоятельно заварить чашку кофе или перешагнуть бортик в ванной. А сейчас для меня это что-то запредельное. То, к чему я отчаянно стремлюсь и о чем мечтаю.

Все как в той старой поговорке: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем». До комы я воспринимала свое крепкое здоровье как данность, а теперь безумно тоскую по нему.

Раньше у меня было столько проблем: бытовых, рабочих, личных… Я постоянно носилась как белка в колесе. Негодовала, разочаровывалась, переживала. А сейчас думаю: а было ли из-за чего? Теперь все эти проблемы ушли на второй план и кажутся абсолютно незначительными.

— Как ты сегодня, дорогая? — в комнату входит Миша.

Он опоздал. Обещал приехать к трем, а на часах уже полпятого. Но я не в претензии: наверняка у мужа уйма неотложных рабочих дел.

— Нормально, — отзываюсь я, окидывая его внимательным взглядом. — Сегодня приходил невролог. По его словам, есть значительные улучшения в работе лицевого нерва.

Признаться честно, я и сама вижу прогресс: если раньше правая половина лица была совершенно недвижной, то теперь я уже вполне могу поднять уголок рта. Врач утверждает, что в ближайшие месяцы мимическая активность полностью ко мне вернется, и мне очень хочется, чтобы его прогнозы оказались правдой.

— Рад это слышать, — бегло чмокнув меня в щеку, муж ставит на мою тумбочку пакет с продуктами.

— Что ты мне принес? — интересуюсь я.

— Яблоки и молочку, — отвечает он, садясь на стул. — Все, что ты любишь.

— Спасибо.

Повисает пауза. Миша с преувеличенным интересом разглядывает свои ладони, а я неотрывно смотрю на него.

Нет, все же ощущение глухой стены мне не померещилось.

— Миш, нам надо поговорить, — со вздохом начинаю я.

— О чем? — он вскидывает на меня настороженный взгляд.

— О нас. О том, что между нами происходит.

— А что между нами происходит? — его голос звучит ровно, но мне кажется, будто он уже натянул ментальную броню, дабы отгородиться от моих расспросов.

— Разве ты сам не чувствуешь? — негромко выдаю я.

— Не чувствую, — отрицательно мотает головой.

Опять вздыхаю. Кажется, разговор будет не из легких.

— Я ощущаю твою отстраненность. Твое напряжение и какой-то внутренний надлом. Скажи честно, ты разлюбил меня? Я… я тебе противна?

Миша стискивает зубы. Ведет челюстью из стороны в сторону, а потом поднимается на ноги и медленно приближается к окну, встав ко мне спиной.

— Это все… так запутанно, Адель. Не скрою, мне трудно смириться с тем, что ты стала другой, но… Но я не брошу тебя. Не нарушу обещаний, которые когда-то дал, стоя алтаря.

И снова его слова звучат как жертва. Как проявление долга, которым он не может пренебречь.

А я хотела слышать совсем не это…

— Ты говоришь про обещания, а я спрашиваю про чувства. Ты испытываешь хоть что-то по отношению ко мне? Ну, кроме жалости, разумеется.

— Конечно, испытываю, — его голос кажется глухим и каким-то потусторонним. — Ты ведь моя жена. И мать моих детей.

И снова не то. Не те слова, не те интонации…

Похоже, мои подозрения верны: Миша меня больше не любит.

В горле резко пересыхает, будто я проглотила пригоршню горячего песка. От центра груди к ребрам расползается ноющая боль, а сердце начинает колотиться часто и неровно.

Обида, перемешанная с гнетущей тоской, застилает душу, и, дабы хоть как-то совладать с разрушительными эмоциями, я тяну руку к чашке, стоящей на прикроватной тумбочке.

Мне нужно сделать глоток воды. Остудить пылающие огнем внутренности.

Заглядываю в чашку и мысленно резюмирую — пуста. Надо бы туда налить воды из бутылки. И по-хорошему стоит попросить об этом мужа, но… В данную секунду просить его о чем-либо отчаянно не хочется. Прямо до рези в глотке.

Тем более он так неотрывно глядит в окно… Будто что-то чрезвычайно важное там увидел.

Хватаю тяжелую полторашку и ставлю ее перед собой. Правая рука у меня функционирует довольно неплохо, а вот с левой — беда. Но чтобы открутить крышечку бутылки, нужны обе руки. И желательно — спокойные нервы. А меня всю натурально изнутри колотит…

Пробую справиться с крышечкой — не поддается. Бутылка болтается туда-сюда, ибо фиксация левой руки выходит очень слабой. Пробую подключить колени, зажав между ними клятую бутылку.

Черт! Ну почему мое тело такое немощное?!

Резкое движение правой рукой — и крышечка наконец отлетает от горлышка. А в следующий миг и сама бутылка, не удержав равновесия, летит на пол, на ходу разбрызгивая по палате воду…

Это провал. Очередная неудача на моем пути.

Будто вынырнув из оцепенения, Миша резко оборачивается на шум. Окидывает взглядом учиненный мной беспорядок и спрашивает:

— Что случилось?

— Я… Я хотела воды попить, — блею, ощущая досаду и разочарование. — А бутылка из рук выскользнула…

Чувствую, как из глаз против воли брызгают слезы, а черная дыра в груди становится поистине необъятной.

Какая же я неумеха! Сама даже попить не могу! Неудивительно, что теперь некогда любящий муж видит во мне лишь обузу…

— Так что же ты меня не попросила? — сочувствующе роняет Миша, поднимая бутылку с пола и ставя ее обратно на тумбочку. — Я же рядом стою.

Я ничего ему не отвечаю, откинув голову на подушку и обессиленно прикрыв веки.

Да, он рядом. Все еще рядом. Но при этом — невообразимо далеко…

Сегодня произошло маленькое чудо: доктор пришел в палату и сообщил, что я могу готовиться к выписке. Дескать, жизненно важные показатели стабилизировались, а процесс физического и ментального восстановления можно продолжить дома и в специализированном реабилитационном центре.

Моей радости не было предела! Я устала томиться в больничных стенах, мне отчаянно, просто до дрожи в теле хотелось вернуться домой. Спать в своей постели, дышать свежим воздухом в своем саду, провожать Леньку в школу и проводить больше времени с ненаглядной Лизонькой.

Новость о том, что в конце недели я покидаю больницу, привела моих родственников в восторг. Мама расплакалась от счастья, папа раз этак десять отблагодарил бога, а старшие братья пообещали по очереди заглядывать в гости после работы, чтобы мне не было скучно.

Миша тоже изобразил радость, хотя после недавнего диалога наши отношения стали еще более натянутыми. В тот день я так и не добилась от него вразумительных ответов. Он говорил о долге, об обязательствах, о том, что ценит совместно прожитые годы, но о любви не проронил ни слова.

В общем, окончательно обессилев, я свернула диалог. И решила отложить выяснение отношений с мужем до лучших времен.

С тех пор минул почти месяц, и мы больше не возвращались к этой теме. Миша исправно навещал меня в больнице, водил ко мне Леньку, иногда привозил Лизу. Рассказывал о доме, о соседях, о том, как какой-то чудак поцарапал его Лексус на парковке. Короче говоря, обо всем и ни о чем одновременно.

Несколько раз я предпринимала попытки выяснить, как у него дела на работе. Все ли нормально с заказами? Не подводят ли подрядчики? Не гложет ли его что-нибудь? Муж отвечал, что все в порядке. Мол, в офисе тишь да гладь. Заказчики делают мозги, подрядчики так и норовят схалявить, но это стандартная история. Так всегда было, есть и, вероятно, будет.

— Аделя, к вам посетитель, — в палату заглядывает медсестра Олеся, с которой мы уже успели сдружиться.

Я удивленно приподнимаю брови. Никаких посетителей я сегодня не ждала. С утра меня уже навестила мама с Лизонькой, днем я планировала отдохнуть, а вечер собиралась посвятить занятиям с логопедом.

— Кто именно? — интересуюсь я.

— Не знаю, какая-то беременная женщина, — пожимает плечами Олеся. — Очень громкая и энергичная. Я ее раньше у вас не видела.

Громкая и энергичная женщина? Да еще и беременная? Кто же это может быть?

Не успеваю я задать очередной вопрос, как за спиной медсестры появляется та самая посетительница. Длинная пшеничная коса, канатом покоящаяся на плече, дружелюбный взгляд, заметно округлившийся живот. Это Наташа — невеста, а вернее уже почти жена моего старшего брата Романа. Я видела ее лишь однажды, в день, когда Рома привез ее знакомиться с семьей, и она произвела на меня крайне приятное впечатление.

— Аделина, здравствуй! — она шагает в палату. — Ты меня помнишь?

— Конечно, — улыбаюсь. — Рада тебя видеть, Наташ.

— Уф, слава богу, — она шутливо проводит ладонью по лбу, как бы смахивая набежавший пот. — А я уже целую речь приготовила. Думала придется, объяснять, кто я такая.

— Тебе повезло. Наше знакомство сохранилось у меня в памяти.

— Это радует, — она подступает поближе. — Надеюсь, ты не против, что я пришла?

— Ну, разумеется, нет. Мне приятно внимание близких, — отвечаю я.

Хотя, признаться честно, визит Наташи несколько… неожидан. Мы познакомились не так давно и еще не успели сдружиться. Хотя, возможно, в действительности мы виделись и общались больше, чем один раз. Просто я этого не помню.

Мой старший брат Ромка — закоренелый холостяк. По крайней мере, мы с семьей всегда так считали. В молодости у него был короткий и неудачный брак, после которого он зарекся сближаться с женщинами. Так продолжалось почти двадцать лет, пока однажды он не привел в родительский дом Наташу — бойкую языкастую блондинку с двумя очаровательными детьми — и не объявил, что женится на ней.

Сказать, что мы были в шоке — не сказать ничего. Но Наташа как-то сразу расположила всех к себе. Простая, общительная, веселая — она нашла подход практически к каждому члену нашей большой семьи. А это, надо признать, совсем непросто. (История Ромы и Наташи тут: https:// /shrt/96pL)

Вскоре после нашего знакомства меня настигла беда. А после выхода из комы я слышала о Наташе лишь от Романа. Он поделился, что они ждут общего ребенка, и я от всей души его поздравила.

— Ты прости, что я вот так — как снег на голову, — Наташа устраивается на стуле для посетителей. — Просто Рома сказал, что ты идешь на поправку, и я решила, что тебе не помешает компания.

— Спасибо. Это дорогого стоит.

— Я подумала, раз уж мы с тобой почти родственницы, то нам следует почаще общаться. К тому же, я будущая декретница, — она опускает многозначительный взгляд на свой живот. — Так что в скором времени у нас с тобой будет еще больше общего.

Я тоже смотрю на ее беременный животик, и в груди разливается что-то теплое, светлое… Неужели у Ромки и впрямь скоро будет сын? А у меня — еще один племянник.

В отличие от остальных, Наташа не глядит на меня сочувственно, не поджимает губы в приступе скорби, не старается фильтровать речь в угоду ситуации. Она вообще практически не говорит ни о коме, ни о том, какой я теперь стала. Непринужденно болтает о скорой свадьбе, делится забавными историями о своем неугомонным рыжем коте, громки и заразительно хохочет.

Как-то незаметно для самой себя я втягиваюсь в наше общение. Смеюсь вместе с ней, даже жестикулирую немного. А спустя час ловлю себя на удивительной мысли: за минувшее время я ни разу не вспомнила о том, что больна. Ни разу не ощутила себя неполноценной.

В день выписки при помощи мамы и медсестры я облачаюсь в теплый спортивный костюм, повязываю на безволосую голову платок, просовываю ноги в удобные угги и беру в руки зеркало.

В последнее время я нечасто туда заглядывала. Не было особой нужды. Да и собственное отражение, откровенно говоря, не радовало.

Сейчас ситуация хоть и незначительно, но все же улучшилась. Впалые щеки слегка округлились, черты утратили пугающую резкость, бескровные губы приобрели нежный розовый оттенок.

— Может, немного блеска? — предлагает мама, извлекая из сумочки глянцевый тюбик.

Я смотрю на блеск, на свое бледное отражение, а потом снова на блеск. И опасливо выдыхаю:

— Давай.

Мама осторожно проходится кисточкой по моим губам, и я улыбаюсь, ощущая знакомую приятную липкость.

До комы я красилась практически каждый день. Мне нравилось это дело. Макияж может создать настроение, даже когда его нет. Смотришь на себя красивую — и насущные проблемы кажутся чуть менее значительными.

— Ты у меня красавица, Адель, — выдыхает мама, и в ее глазах опять серебрятся слезы.

Я усмехаюсь. Глажу ее по руке. С возрастом родительница стала ну очень сентиментальной.

Несмотря на то, что до туалета и обратно я уже давно перемещаюсь самостоятельно, преодолевать большие расстояния мне все еще тяжеловато. Поэтому Миша помогает мне усесться в кресло-коляску и неспешно выкатывает ее из палаты, направляясь к лифтам.

— Волнуешься? — из-за спины доносится негромкий голос мужа.

— А должна? — чуть повернув голову, отзываюсь.

— В общем-то нет. Но для тебя это своего рода новое начало.

Миша прав. Я чувствую себя, так будто почти умерла. Почти растворилась в неумолимом потоке вечности, но каким-то чудом зацепилась за жизнь и вернулась обратно на землю.

Может, это все неспроста? И у Вселенной еще есть на меня планы?

Когда мы с Мишей выходим на улицу, меня встречает шумная многоголосая толпа. Тут и родственники, и друзья, и соседи, и даже несколько наиболее близких коллег. Они машут шариками с моим именем. В руках почти у каждого покоится букет.

И я вдруг ощущаю себя счастливой. Даже несмотря на то, что сижу в инвалидном кресле. Несмотря на то, что впереди у меня долгий и тернистый путь.

До комы я была хорошим человек. Тот факт, сколько людей ждали моего возвращения к жизни, доказывает это. Мне просто нужно постараться вернуть то, что прежде всегда было со мной: чувство юмора, остроту ума и главное — силу воли.

После обмена объятиями и теплыми словами Миша сажает меня в машину, и мы направляемся домой.

Домой.

Всего одно слово. Пять букв. Но, черт возьми, сколько же в нем смысла! Дом — это любовь. Это покой. Это стены, которые лечат. Отчего-то я не сомневаюсь, что дома процесс восстановления моего здоровья пойдет еще быстрее и эффективнее.

По дороге до нашего коттеджного поселка Ленька все время держит меня за руку, время от времени целуя ее. А Лизонька сидит на руках у бабушки, пуская слюни и с интересом глядя в окно.

Просторная столовая, которую я в свое время декорировала с большой любовью, встречает богато накрытым столом. Оказывается, близкие решили организовать праздничный ужин в честь моего возвращения домой.

Еще один сюрприз, которого я не ожидала.

Пока гости, шутя и весело болтая, занимают места за столом, я ненадолго скрываюсь в спальне. Окидываю внимательным взглядом нашу с Мишей постель, провожу рукой по мягкому шелковому покрывалу, вдыхаю ненавязчивый аромат ванильного диффузора.

Здесь все точно такое же, как в моих воспоминаниях: тот же интерьер, та же атмосфера, даже моя расческа лежит на прежнем месте. Вот только я все равно чувствую изменения. Неуловимые, неосязаемые, ощутимые лишь на уровне интуиции…

— Адель, тебе помочь? — в спальню входит Вера.

— Да, — я отмахиваюсь от неопределенных мыслей и смутных переживаний. — Я хотела переодеться во что-то полегче. А то в этом… жарко.

— Давай посмотрим, что у тебя есть, — подруга заходит в гардеробную и принимается передвигать вешалки с моей одеждой. — Может, какое-нибудь платье? Или шифоновый костюм, который ты в том году на заказ шила?

— Тук-тук, — в комнату просовывается светловолосая голова Наташи. — Я не помешаю?

— Нет, проходи, — не оглядываясь, кивает Вера. — Мы тут Адельке наряд подбираем.

— Надо что-то из дышащей ткани, — моя будущая невестка деловито приближается к подруге. — А то за столом духота.

Женщины болтают друг с другом, перебирая мой гардероб. Так весело и непринужденно, будто знакомы сто лет. И до меня вдруг доходит: а ведь это… странно. По логике, Наташа и Вера должны были познакомиться лишь сегодня, на моей выписке. Однако, судя по их общению, это отнюдь не так.

— Девочки, — подаю голос, подкатывая коляску чуть ближе. — А вы что, уже виделись раньше?

Они многозначительно переглядываются. Совсем коротко, но от меня не укрывается смущение в Вериных глазах и напряжение в Наташиных.

— Да, — наконец отмирает Вера. — Я как-то заглядывала в гости к твоему брату. Ну, чтобы расспросить о твоем состоянии и вообще… И там познакомилась с Наташей.

Вот оно что. А я и не знала.

Подруга и будущая невестка помогают мне облачиться в длинное синее платье, по цвету гармонирующее с моим головным платком и выгодно скрывающее худобу. А после мы все вместе возвращаемся в столовую к гостям.

— А вот и виновница торжества, — подняв в воздух бокал, провозглашает мой второй брат по имени Андрей. — За тебя, Аделя! Мы безумно счастливы, что ты снова с нами!

— За Аделю! — подхватывает нестройный хор голосов.

И присутствующие звонко чокаются.

Я благодарно улыбаюсь, обводя взглядом дорогих сердцу людей. А затем вдруг замечаю, что Миша, в отличие от остальных, не участвует во всеобщем веселье.

Взгляд мужа прикован к экрану мобильника, который он держит в руках, а рот дрожит в искренней возбужденной улыбке, которую он, правда, тщательно пытается сдержать.

Облизнув губы, Миша воровато озирается по сторонам, а затем выходит из-за стола и, на ходу приложив трубку к уху, покидает шумную столовую…

Мишин уход из столовой с телефоном сопровождаю внимательным взглядом не только я. Вера и Наташа тоже это замечают. А потом переглядываются друг с другом.

Снова очень многозначительно.

Наташа поджимает губы. Вера хмурится. А потом обе как по команде косятся на меня. И я прямо кожей чувствую, что тут что-то не чисто.

Как на самом деле они познакомились? И почему обе выглядят так, будто скрывают какой-то заговор? Миша просто вышел с телефоном из-за стола, а Наташа с Верой уже мигом напряглись.

И эти их постоянные гляделки…

Такое ощущение, будто я что-то упускаю. Что-то небольшое, но чрезвычайно важное. Может, у подруг есть от меня какой-то секрет? И он как-то связан с моим мужем?..

Я вновь кошусь на дверь, за которой минуту назад скрылась статная фигура Михаила. Интересно, кто ему позвонил? И почему он улыбался, глядя на мобильник? Может, это кто-то с работы? Хорошие вести сообщили?

Мне хочется верить, что это именно так. Отчаянно хочется. Но суровый внутренний голос ядовито нашептывает: «Не будь дурой, Аделина. Никто не читает рабочие сообщения с выражением счастливого блаженства на лице. Это точно что-то личное».

Закусываю губу и фокусирую взгляд в стоящей передо мной тарелке. За ребрами неумолимо тянет: то ли от голода, то ли от терзающих душу подозрений.

— Милая, а ты почему ничего не ешь? — спохватывается мама, подкладывая мне в тарелку салата. — Аппетита нет?

— Все в порядке, — вымучиваю из себя улыбку и для убедительности беру в руки вилку. — Я просто очень рада быть дома, мам.

Родительница растроганно охает и ласково поглаживает меня по колену.

Я кладу в рот немного оливье, но вкуса, как ни странно, не чувствую. Внимание по-прежнему сосредоточено на мыслительных процессах. На попытке понять, почему моя по обыкновению спящая интуиция воет истошной сиреной.

Пробую сопоставить факты. Странное поведение брата, когда речь заходила о моем супруге. Нетипичная напряженность подруг и мутная история их знакомства. Мишина отстраненность. Его довольная улыбка при взгляде на экран мобильника. Прямо как у кота, обожравшегося сметаны.

Со стороны все выглядит так, будто у моего благоверного есть какая-то нехорошая грязная тайна. А Вера с Наташей о ней знают.

Но если знают, почему молчат? Ведь они обе приходили ко мне в больницу и вели беседы наедине. Вера даже не единожды… Если бы им и впрямь было, что мне сказать, то они непременно сказали бы.

Ведь сказали бы, верно?..

Дурной червячок сомнений снова дергается где-то в области солнечного сплетения, и я болезненно морщусь. Не дело, что я сижу на семейном застолье и думаю о плохом. Мне бы сосредоточиться на радости возвращения домой, на общении с близкими, а не гадать, что от меня скрывают муж и подруги. И почему.

Сбрасываю навалившийся морок и изо всех сил пробую сосредоточиться на рассказе отца о том, как он решил открыть у себя в гараже плотническую мастерскую. Не так давно папа вышел на пенсию, передав управление семейным холдингом моему старшему брату Роману, и теперь наслаждается жизнью. Проводит время с внуками, увлекается резьбой по дереву, читает книги.

Миша возвращается в столовую спустя почти десять минут отсутствия. Его грудная клетка вздымается чуть выше обычного, а по обыкновению спокойные глаза маслянисто поблескивают…

Сев за стол, муж ловит мой задумчивый взор и тотчас вздергивает уголки рта. Вот только его улыбка не идет ни в какое сравнение с той, что играла на его губах десять минут назад, когда он смотрел на загадочное послание в своем мобильнике.

И это осознание мучительно ранит.

Высидев еще полчаса и с горем пополам доев свой салат, я направляю пристальный взгляд на Веру и, когда она замечает мое внимание, пальцем маню подругу к себе. Она с готовностью откладывает тканевую салфетку и, обогнув стол, наклоняется к моему уху:

— Что такое, Адель?

— Нам надо поговорить, — негромко произношу я, стараясь сохранять бесстрастность.

— Сейчас? — ее лицо изумленно вытягивается.

— Угу.

— Ну… Ладно. Тебе помочь выбраться из-за стола?

— Да, будь добра.

Вера осторожно выкатывает мою коляску и разворачивает ее по направлению к спальне.

— Эй, Вера! Куда это ты увозишь мою сестру? — встрепенувшись, вопрошает Роман.

— Нам надо припудрить носик, — ничуть не смутившись, отвечает подруга. — Мы скоро вернемся.

Под общие непонимающие взгляды большинства Вера увозит меня из столовой и закатывает в спальню. А затем встает напротив и вопросительно округляет глаза. Дескать, в чем дело? О чем ты хотела поговорить?

— А теперь позови Наташу, пожалуйста, — твердо произношу я, глядя на нее в упор.

— Что? — зеленые глаза подруги делаются размером с пятаки. — А Наташа-то тут при чем?

Я бы хотела задать ей тот же вопрос. Но еще не время.

— Просто позови, — настаиваю. — Я сейчас все объясню.

Помедлив в нерешительности, Вера все же кивает и удаляется из комнаты. А уже меньше, чем через минуту, возвращается в компании не менее удивленной невесты Романа.

— Ты хотела меня видеть? — роняет Наташа, поглаживая круглый беременный живот.

Я обвожу заговорщиц пристальным взглядом, с каждой новой секундой все больше убеждаясь, что моя интуиция меня не подвела. А затем вскидываю подбородок и требовательно выдаю:

— А теперь рассказывайте, девочки. С самого начала.

Они опять нервно переглядываются, выдавая себя с потрохами. А потом Вера растерянно отзывается:

— Что именно рассказывать, Адель?..

— Все, — припечатываю я. — И кончайте делать из меня дуру.

Наташа и Вера молчат. Будто воды в рот набрали. Только глаза широко распахнуты. И ресницы хлоп-хлоп.

— Ну же! — поторапливаю требовательно, грозно глянув на подруг.

Наташа отмирает первая. Делает шаг ко мне и несмело произносит:

— Ты… что-то знаешь?

— Да ничего я не знаю! — восклицаю, вспылив. — Как я могу что-то знать, если вы как партизаны молчите?

Вера тупит взор. Наташа переступает с ноги на ногу, нервно поглаживая живот. Очевидно, что им обеим неловко, и это осознание еще больше меня нервирует.

— Это как-то связано с Мишей, не так ли? — продолжаю я.

— Да, — тихо выдыхает Вера. — Но мы не хотели тебе говорить, потому что ты…

Она заминается, и ее мысль подхватывает Наташа:

— Потому что ты только из больницы, Адель. Мы боялись навредить твоему едва окрепшему здоровью.

— Что действительно навредит моему здоровью, так это ложь и тайны, — припечатываю твердо. — Выкладывайте все, как есть. Я прошу вас.

Дурное предчувствие в груди нарастает прямо-таки в геометрической прогрессии. Я еще не выслушала рассказа подруг, но уже знаю, что он мне не понравится. Однако лучше владеть козырями в виде информации, чем прятать голову в песок. Поэтому я стискиваю зубы, обхватываю слегка подрагивающими пальцами подлокотники кресла-каталки и морально готовлюсь к неизбежному.

— Миша тебе изменяет, — глухо роняет Вера.

Ее лицо искажено от боли и сочувствия. В глазах стоят слезы.

Я медленно выпускаю наружу застоявшийся в легких воздух и на мгновение прикрываю глаза.

Что ж. Я солгу, если скажу, что не догадывалась о чем-то подобном. Звоночки были, и не один. А теперь вовсю прогремел колокол.

Миша. Мне. Изменяет.

Черт… Я думала, что за месяцы тяжелого восстановления после комы я узнала о боли если не все, то очень-очень многое. Но нет. Оказывается, у нее еще сотни неизведанных граней. И каждая из них в эту самую секунду осколком впивается в сердце.

— Все началось в тот день, когда тебя настиг инсульт, — траурным голосом продолжает Вера. — Мы с тобой договорились вместе поужинать, но, когда я, чуть опоздав, приехала в ресторан, тебя там уже не было. Мы созвонились, и ты сказала, что ждешь меня в машине. А при встрече призналась, что только что застала Мишу с другой женщиной. Они сидели в ресторане и… целовались.

Вера шумно выдыхает, настраиваясь на дальнейшее повествование, а я судорожно осмысливаю услышанное. Выходит, перед комой я уже знала о Мишиной неверности. Знала и наверняка в полной мере прочувствовала эту ломающую ребра боль.

А потом у меня случился разрыв аневризмы, и воспоминания стерлись из сознания. Остался лишь чистый белый лист.

— И что я сделала, когда увидела Мишу с другой? — сглотнув сухим горлом, спрашиваю я.

— Ты подошла к нему, — отзывается Вера. — Подошла и поинтересовалась, что здесь происходит.

— А он, наверное, солгал, — горько усмехаюсь я.

— Он сказал, что его спутница — новая сотрудница, и у них сейчас что-то вроде делового ужина… — сбивчиво поясняет подруга.

— Деловой ужин с поцелуями? — с сомнение загибаю бровь.

— Кажется, именно этим ты его и попрекнула, — вздыхает. — Миша просил тебя не закатывать публичный скандал. Обещал, что вы обсудите случившееся дома, а потом в разговор встряла эта девица, и ты…

Вера задумчиво покусывает губы, будто бы подбирая подходящую формулировку, но ее мысль заканчивает Наташа:

— И ты вылила мерзавке на голову бокал вина! — сообщает таким тоном, будто жутко мной гордится. — И гордо удалилась прочь.

— Да, именно так все и было, — поддакивает Вера. — Потом мы пересеклись в твоей машине, немного поболтали, и ты уехала домой. Вечером я написала тебе сообщение, пытаясь узнать, как обстоят дела, но ответа не получила. А на следующий день узнала, что ты попала в больницу.

— То есть… ты не в курсе, удалось ли нам с Мишей обсудить его выходку? — медленно произношу я.

— Нет, — качает головой. — Но ты, определенно, собиралась вывести мужа на откровенный диалог. Хотела выяснить, как далеко он зашел в отношениях с этой дрянью. Спит ли он с ней.

Вера сконфуженно замолкает, а я отвожу взгляд к окну и вновь погружаюсь в безрадостные мысли. Ну почему? Почему я совершенно ничего не помню? Ни фраз, ни взглядов, ни ощущений…

Чувствую себя как слепой котенок, который пытается перейти оживленную автомобильную дорогу и при этом сохранить жизнь. Чертовски, просто невыносимо сложно!

Если опираться на рассказ Веры и немного пофантазировать, можно предположить, что разговор с Мишей все же состоялся. И наверняка он был не из приятных, раз в тот же вечер меня скосил инсульт.

Разумеется, эти два события имеют лишь косвенную связь. Но все же внезапный подрыв моего здоровья делает поступок мужа еще более отвратительным.

Интересно, что он мне тогда сказал? Сознался в неверности? Или упрямо все отрицал?

Понятия не имею.

Раньше мне казалось, что я знаю Мишу. Что он любит меня и не способен на предательство. Что мы с ним заодно. Но теперь я понимаю, что все эти годы рядом со мной жил человек с несколькими лицами. С одной стороны — порядочный семьянин, с другой — лжец, затевающий интрижки с секретаршами. Или кем она там у него работает…

— Но это еще не все, — голос Веры возвращает меня к реальности. — Как выяснилось позже, Наташа тоже кое-что видела. И это что-то говорит не в пользу Миши.

Я крепко стискиваю зубы, готовясь к очередному удару. Очень хочется расплакаться, но слезы в моей ситуации — непозволительная роскошь. Пока. Для начала нужно разобраться в ситуации. Понять, что здесь и к чему. А уже потом давать волю эмоциям.

Перевожу взгляд на Наташу, которая сейчас кажется нетипично бледной. Ей, как и Вере, непросто вываливать на меня ушат помоев, но выбора нет. Я приперла их к стеночке. И теперь они просто обязаны сообщить мне все, что знают.

— Как-то мы с подругами решили отдохнуть. Ты тогда только из комы вышла, — хрипло начинает Наташа. — Отправились в СПА-центр. Бассейн, хамам, массаж… Мы с девочками как раз направлялись в раздевалку, когда я случайно увидела Михаила. Он был не один. С какой-то блондинистой курвой лет двадцати пяти. Они оба были в халатах и… довольно тесно общались.

— А Миша тебя видел? — спрашивает кто-то моим голосом.

— Да, я подошла к нему, — кивает. — Он, конечно, смутился. Аж в лице поменялся весь… Потом начал заливать, что это его подчиненная. Даже имя назвал — Екатерина.

Я еще сильнее сжимаю челюсти, ощущая, как на зубах начинает скрежетать песок. А Наташа тем временем продолжает:

— Я ему, естественно, не поверила. Высказала все, что на языке вертелось! Мол, как тебе не стыдно? У тебя жена за жизнь борется, а ты по СПА-центрам со всякими шалавами таскаешься! — в Наташиных глазах пляшут гневные искры. — Но он был относительно спокоен. Из себя не выходил. Отправил девку обратно в их кабину и говорит: «Ты, Наташа, неправильно поняла. У нас с Аделиной в отношениях все отнюдь не просто. Кризис, все дела».

— Кризис? — переспрашиваю пораженно.

Лично я ни про какой кризис не помню…

— Да, так и сказал. А еще добавил, что он мужчина и… у него свои потребности, — сконфуженно выпаливает Наташа.

От последних слов так и тянет скривиться. Потребности. Какое громкое и эгоистичное слово!

Пока я отчаянно цеплялась за жизнь, восстанавливала речь, училась заново ходить и пользоваться ложкой, Миша пекся о своих мужских потребностях. И, судя по всему, удовлетворял их.

Мерзко.

Интересно, он вообще обрадовался, когда я очнулась от комы? Или, наоборот, расстроился из-за внезапной смены планов?..

— Короче, разговор был напряженный, — подытоживает Наташа. — Я негодовала… Михаил пытался сохранять хорошую мину при плохой игре… А в конце попросил, чтобы я ничего тебе не говорила. Сказал, что ты должна узнать обо всем «не так».

Повисает тишина. Зловещая, некомфортная, давящая.

Подруги виновато косятся на меня, а я ухожу глубоко в себя, силясь переварить полученную информацию.

Так, значит, Миша все же понимал, что рано или поздно мне придется узнать о его интрижке. А под «не так» он, вероятно, подразумевал личное признание. Вот только за почти два месяца, минувших со дня, как я пришла в сознание, он так и не удосужился сообщить мне новость.

Передумал? Или просто решил подольше подержать меня в дурах?

Итак. Что мы имеем? В день моего инсульта муж целовался с какой-то девицей. Потом три месяца комы — и Михаил снова в компании молодой блондинки. На этот раз в СПА-центре.

Очевидно, что времени он даром не терял. Осталось только понять: девица из ресторана и девица из СПА-центра — одна и та же «сотрудница»? А то, может, у моего супруга несколько любовниц. Я уже ничему не удивлюсь.

— Как вы думаете? — направляю взгляд на Веру и Наташу. — Это была одна и та же девушка?

— Трудно сказать, — вздыхает Вера. — Но во время нашего разговора ты упомянула, что Миша целовался с блондинкой, которая была значительно моложе его. Это в общем-то совпадает с описанием девушки, которую видела Наташа.

— Ясно, — киваю я, ощущая, как к горлу подкатывает тугой першащий ком.

Усмирять его все труднее, но я пока держусь. Должно быть, свою роль играет навалившийся шок. Он притупляет эмоции, будто я наблюдаю случившееся со стороны.

Будто это какая-то другая женщина оказалась в столь затруднительном положении: с подорванным здоровьем, без волос, после комы. С новорожденной дочерью на руках и неверным двуличным мужем.

— Адель, не молчи, — Наташа подступает ближе и гладит меня по плечу. Вера берет за руку. — Скажи хоть что-нибудь.

Что тут скажешь? Печально это все. Я бы даже сказала, трагично. Когда семья рушится — это всегда удар. Мощный и болезненный. Миша обещал, что будет со мной, несмотря ни на что. В горе и радости. В богатстве и бедности. В болезни и здравии.

Но, как показала жизнь, его клятвы оказались лживыми и пустыми. Ведь он начал изменять мне еще до того, как я заболела. И продолжил после.

— Спасибо, что все мне рассказали, — сипло выталкиваю из себя. — Я должна была узнать правду.

— Прости, что не сообщили ее раньше, — вздыхает Наташа. — Мы просто не знали, как это сделать…

— Да, лично меня эта тайна разрывала изнутри, — поддакивает Вера. — Когда я поняла, что ты не помнишь ничего из последних событий, я почувствовала себя такой беспомощной! Поэтому-то я и пришла к Роману, хотела все с ним обсудить. А там Наташа… И у нее своя неприглядная история про Мишу. Вот мы и объединились, Адель. Все думали, как лучше преподнести тебе неприятные новости и когда… Но, видишь, ты нас опередила. Почувствовала что-то неладное. С интуицией у тебя всегда был порядок.

Я молча киваю, принимая доводы подруг. Я не виню их: сама бы не знала, как рассказать близкому человеку о том, что его жизнь вот-вот разлетится в щепки.

Особенно, если этот человек только что вышел из комы.

Теперь я знаю истинные причины странного поведения мужа и должна как-то научиться жить с этим. А еще — сделать выбор, ведь нет ничего хуже, чем стать обузой для некогда любимого и любящего человека…

Гости празднуют еще несколько часов. И все это время я прикладываю неимоверные моральные усилия, дабы скрыть от родных свои истинные чувства. Не показать, как мне на самом деле плохо, горько и тяжело.

Я понимаю, что собравшиеся здесь люди — по крайней мере, большинство из них — искренне радуются моему исцелению. Пусть и относительному, конечно. Они счастливы, что снова могут слышать мой голос, разговаривать со мной, обнимать и обмениваться шутками.

Именно поэтому я стискиваю зубы и, превозмогая острую душевную боль, улыбаюсь. Сыну, родителям, братьям. Даже Мише. Потому что до тех пор, пока мы не останемся наедине, он не должен ничего заподозрить.

В течение всего ужина гремят тосты и льются сладкие речи о том, какая я стойкая и непоколебимая. Как много во мне силы и упорства. Как ценно то, что я смогла перебороть смерть.

Я принимаю эти слова с благодарностью, но в глубине души все равно ворочается ядовитый червячок сомнений: а стоили ли оно того? Ведь, очнувшись от комы, я вернулась в мир, который совсем не знаю…

Мое тело ослабло и слушается через раз.

Моя внешняя привлекательность исчезла, испарившись под гнетом суровой болезни.

Мой муж смотрит на меня с плохо скрываемой брезгливостью и втайне строит отношения с другой.

Хотела ли я такой жизни? Едва ли.

Ведь она кардинально отличается от того, к чему я привыкла.

Внезапно мой рассеянно блуждающий взгляд цепляется за ажурную люльку, пристроенную в углу. Полчаса назад дочурка заснула, и краешек ее розовой пухлой щеки виден сквозь полупрозрачную ткань навеса.

Сердце сжимается в приступе нежности, и на глаза невольно наворачиваются слезы.

Но не от грусти, а от радости.

Ведь, несмотря на все испытания, что преподнесла мне злодейка-судьба, я выполнила свою главную и первостепенную миссию: произвела на свет красивую и здоровую дочь. Я вполне могла потерять малышку в результате инсульта. Врачи могли сплоховать, растеряться, не успеть. Но все сложилось наилучшим для Лизоньки образом.

Она выжила.

Это и есть ответ на вопрос: стоило ли оно того?

Конечно, стоило. Однозначно, безоговорочно стоило! Ведь, как бы пафосно это ни звучало, дети придают жизни наивысший смысл.

Да, я больше не та, кем была прежде. И отношения с Михаилом, к сожалению, уже не те… Но у меня по-прежнему есть мои дети: сын и дочь. И это именно то, ради чего нужно стараться и двигаться вперед. Маленькими, но твердыми шажками.

Как бы ни относился ко мне муж, детям нужна мама. Здоровая и счастливая.

И я непременно стану такой. Чего бы мне это ни стоило.

— Ну что ж, мы, пожалуй, пойдем, — выдыхает отец, когда застолье постепенно подходит к концу. — Миш, надеюсь ты справишься без нас?

— Разумеется, Алексей Петрович, — с готовностью кивает муж. — Даже не сомневайтесь.

С моим отцом он неизменно любезен и учтив. Впрочем, как и с остальными родственниками. Помнится, прежде покойные родители Миши были дружны с моей семьей. Мы часто собирались все вместе, отмечали Новый год и Дни рождения… А потом свекровь заболела раком. Сгорела всего за несколько месяцев. Через пару лет за ней последовал и свекор. Как говорит моя мама: не смог смириться с утратой.

Гости поднимаются с мест и начинают прощаться. Жмут руки Мише, обнимают меня, желают здоровья и энергии.

— Няня подъедет через сорок минут, — наклонившись к моему уху, сообщает мама. — Очень хорошая женщина. Воспитанная, интеллигентная. Она согласна первое время жить у вас. Я распорядилась, чтобы ей подготовили гостевую спальню. Я понимаю, что ты хочешь как можно больше времени проводить с дочерью, но все же будет лучше, если поблизости будет человек, готовый подстраховать.

Согласно кивнув, улыбаюсь матери и с чувством сжимаю ее теплую руку. Я безмерно благодарна родителям. Они столько сделали для меня! И я сейчас не только про период болезни, но и про жизнь в целом. С чем-с чем, а с семьей мне чрезвычайно повезло.

Когда за последним гостем закрывается дверь, в доме повисает тишина. Только едва различимый звук мультиков, которые Ленька решил посмотреть перед сном, бесцветной трелью доносится со второго этажа.

— Как ты себя чувствуешь? — Миша закладывает ладони в карманы брюк и, чуть склонив голову набок, рассматривает меня.

В его глазах читается привычная обеспокоенность, но с недавних пор я вижу в ней отблески фальши. Если бы он действительно обо мне беспокоился, то не лгал бы в лицо. И уж тем более — не спал бы с другой.

— Неплохо, — отзываюсь я, сжимая пальцами подлокотники инвалидного кресла. И чуть помолчав, добавляю: — Миш, нам надо поговорить.

— Ох, дорогая… Может, лучше завтра? Что-то я так устал, — он проводит ладонью по лицу и демонстративно трет веки.

Я молчу, сверля его немигающим взглядом. А в груди тихо тлеющий огонек обиды превращается в настоящий пожар. Теперь, когда не нужно держать маску невозмутимости перед близкими, я наконец спускаю эмоции с поводка. И они буйным неконтролируемым потоком заполоняют нутро. Подобно горячей лаве, разливаются в душе, выжигая в ней черные уродливые дыры.

Должно быть, что-то в моем лице наводит мужа на мысль о неладном и, чуть поколебавшись, он все же спрашивает:

— О чем ты хотела поговорить?

— О твоей неверности, любимый.

Миша бледнеет. Краски стремительно отливают от его лица, выдавая обуявшие его чувства.

Шок. Непонимание. Смятение.

Однако уже через секунду муж раздраженно поводит плечами и, взяв эмоции под контроль, довольно ровно произносит:

— Что за нелепые предположения, Адель?

— Это не предположение, Миш, — горько усмехаюсь я. — А констатация факта.

Он снова дергает плечом. Сжимает челюсти до проступивших желваков. Взгляд застилается мрачной пеленой.

— Ты… Ты что-то вспомнила? — уточняет сбивчиво.

Судя по всему, он отчаянно пытается понять, что именно мне известно. И, к счастью, благодаря рассказу Веры у меня припрятан козырь в рукаве. Ведь амнезия — штука крайне нестабильная. Воспоминания могут исчезать. А могут — возвращаться.

— Да, вспомнила, — отвечаю я, напряженно всматриваясь в лицо мужчины, которого когда-то боготворила. — Я вспомнила твой поцелуй со светловолосой женщиной. В тот самый день, когда меня настиг инсульт.

Супруг шумно выдыхает, на несколько бесконечно долгих секунд прикрыв веки. А когда открывает глаза, в них, к моему немалому удивлению, нет ни тени стыда или сожаления. Они суровые и злые. Наполненные решимостью, от которой мне вдруг делается страшно…

— Знаешь, а это даже к лучшему, — неожиданно высекает Миша, скрещивая руки на груди. — Хорошо, что ты вспомнила. Потому что я дико устал скрывать!

— Что именно скрывать, Миш? — мой голос сухой и ломкий. Как шелест опавшей осенней листвы.

— Что я влюблен, Адель! По уши влюблен!

Я закусываю губу. До соленого, до крови! Лишь бы не расплакаться. Лишь бы не показать, какую неимоверную боль мне причиняют его брошенные в сердцах слова.

Влюблен… Черт возьми, он влюблен! А я-то надеялась, что это просто интрижка… Что он отпираться будет, отрицать… Но нет, Михаил настроен твердо.

Похоже, он не меньше моего устал от лжи.

— Я думал, что смогу перебороть себя, — продолжает муж, меряя комнату быстрыми порывистыми шагами. — Думал, что справлюсь с чувствами, но это оказалось невозможно. Прости…

Я все еще храбрюсь, сжимая волю в кулак. До треска. До ломоты в костях. Говоря по правде, мне хочется рвать на себе волосы и выть, будто дикая волчица. Но в свете новых событий я не могу позволить себе эту слабость.

Больше не могу.

— Выходит, что наш брак… наша любовь… наши дети… для тебя больше ничего не значат? — дрожа всем телом, вопрошаю я.

— Не надо так, Адель, — Миша морщится как при зубной боли. — От своих обязательств я не отказываюсь. И более того — никогда не откажусь. А что касается нашей любви, то ты ведь знаешь, как все было на самом деле…

Его интонации, полные обличительной неопределенности, вынуждают меня напрячься и даже на какое-то время забыть о муках разбитого сердца.

Что значит «на самом деле»? Я не понимаю.

— О чем ты говоришь? — уточняю недоуменно.

— О том, как мы поженились. И как вообще решили быть вместе.

Мои изумленно вздернутые брови адресуют ему еще один немой вопрос.

— Вот только не надо разыгрывать святую невинность, ладно? — раздраженно пуляет Миша, по-прежнему расхаживая из угла в угол. — Тебе не хуже моего известно, что наш брак был предопределен. Что наши родители видели в нем средство взаимной выгоды, оттого и благоволили ему…

— Родители? Средство выгоды? — я настолько обескуражена услышанным, что только и могу повторять за ним как попугай.

Конечно, наши родители были рады нашему союзу. Но только потому, что видели счастье в наших глазах! Никто и никогда не подталкивал меня к браку с Мишей. Ни словом, ни полунамеком… Да, наши семьи примерно одного уровня богатства. Как говорится, ровня. Но это вовсе не означает, что наш с Мишей союз был договорным! Это абсолютная, полнейшая ерунда!

— Что ты такое говоришь? — хриплю онемевшими губами. — Зачем искажаешь прошлое?

— Искажаю? — рявкает зло. — О нет, Аделина, я всего лишь озвучиваю правду. Впервые за все эти годы!

Уж лучше бы он мне просто изменил. Лучше бы сказал, что любовь прошла и отныне его сердце принадлежит другой. Но это… Это двойной удар! И в грудь, и в спину! Ведь обесценивая наше общее прошлое, он обнуляет все то хорошее, что между нами было…

А оно было. Я точно знаю.

Если честно, его слова больше походят на попытку оправдаться. Объяснить свое подлое поведение логически. Мол, вообще-то я никогда тебя не любил, так чему теперь удивляться?

Но загвоздка в том, что чувства были. Я помню его горящие глаза! Помню пылкий шепот, ласкающий меня в ночи. Помню опухшие от поцелуев губы и надрывно-томительное: «Любимая, умоляю, роди мне сына».

Да, мы с Михаилом действительно любили. Действительно были счастливы. Но, по ощущениям, в какой-то другой жизни. Потому что человек, стоящий передо мной, абсолютно не похож на мужчину, с которым я когда-то собиралась провести всю оставшуюся жизнь.

Он стал чужим.

И совершенно безжалостным.

— Не лги мне, Миш, — с укором произношу я, с трудом видя его из-за застилающих взор слез. — И самое главное: себе не лги. Мы с тобой были вместе, потому что хотели этого. И наши дети — оба наших ребенка — были зачаты в любви. Но она, видимо, прошла… Истончилась… Исчезла под гнетом времени. А ты… ты просто полюбил другую. Имей смелость признаться себе в этом, не принижая былое.

Миша качает головой, отчаянно сопротивляясь моим доводам. Но где-то на дне его пылающих решимостью глаз я вижу призрачные блики стыдливого согласия.

Он знает правду. И я тоже ее знаю.

Поэтому вопрос его признания останется на его совести.

— Знаешь, в сущности, прошлое не так уж важно, — трусливо изрекает муж, потирая переносицу. — Значение имеет только будущее. И отныне в нем не будет тайн.

— Да, это верно, — смахиваю горькую слезинку, прокатившуюся по щеке. — Когда подадим на развод?

На моем последнем слове Миша замирает, перестав метаться по комнате, как раненый зверь по клетке, и его губы кривятся в насмешке.

— Развод? — переспрашивает зачем-то.

— Ну да, — несколько растерянно отвечаю я. — Ты ведь сам сказал, отныне никаких тайн…

— Аделина, посмотри на себя! — в его взгляде опять отражается снисходительная брезгливость. Та самая, что не раз ранила меня, пока я лежала в больнице. — Ты изменилась. И, скорее всего, уже никогда не станешь прежней. Конечно, во всем виновата болезнь и независящие от нас обстоятельства, однако… Ты не справишься без меня, понимаешь? И я не брошу тебя. Из уважения к совместно прожитым годам и общим детям. Но…

Он запинается, и я обреченно подхватываю:

— Но что, Миш?

— Но при этом у меня будет любимая женщина, — припечатывает жестко.

Отчаяние теснит грудь. Слезы водопадом льются по щекам. В горле жжет, будто я кислоты глотнула.

Любимая женщина. Вот оно как.

Помнится, раньше Миша так называл меня, а теперь… Теперь я лишь обуза, которую он не оставляет из чувства долга.

Это, конечно, похвально. Такой героизм… Такая самоотверженность! Вот только мне не нужно от него ни того, ни другого. Я выходила замуж по любви, и только любовь действительно имеет значение. А раз ее больше нет… Что ж, на меньшее я не согласна.

— Знаешь что, Миш? Мне не нужны твои жертвы. Поэтому я подам на развод. Сама, — несмотря на душащие меня слезы, мой голос звучит довольно твердо. — А ты можешь быть свободен и… смело уходить к своей любимой женщине.

В ответ на решение, которое я выдираю из себя с мясом, с болью, с навсегда погибшей частичкой души Миша лишь… смеется. Громко. Издевательски. Уперев руки в бока и закинув кверху голову.

Его злобный хохот леденит сердце, и я молча жду, пока он успокоится.

— Какая же ты упрямая, Адель! — выдыхает с таким ядовитым презрением, будто упрямство — худшее зло на земле. — Упрямая, своенравная гордячка. Тебе лучше остаться одной, чем дать мне хотя бы каплю свободы, не так ли?

На ум приходит известная цитата Омара Хайяма: «Ты лучше голодай, чем что попало есть. И лучше будь один, чем вместе с кем попало». Но вслух я произношу другое:

— Я даю не каплю. Я освобождаю тебя целиком. Ибо такой ценой мне наш брак не нужен.

— Ха! — саркастично. — Что и требовалось доказать! Твой максимализм, как всегда, сильнее здравого смысла!

Он смотрит с неприкрытой насмешкой. Ухмыляется. А мне горько так, что хочется умереть.

Максимализм? Гордость? Упрямство? Да о чем он, черт возьми, говорит?! Он ведь только что признался, что любит другую! Что спит с ней! Что видит их совместное будущее! Мне же в его картине мира отводится роль мебели. Безропотной и безучастной. И как, по его мнению, я могу на это согласиться?!

Да, я больше не та, что была прежде. Мое тело ослаблено, здоровье подорвано, а внешний вид напоминает мумию. Но это вовсе не значит, что я не достойна счастья! Не достойна искренней поддержки и любви!

Со мной случилась беда, но, черта с два, она могла случиться с любым. С любым! Даже с ним, с тем самым человеком, что сейчас потешается надо мной… И будь я на его месте, то вела бы себя совсем иначе.

Я бы не предала. Не обесценила. Не вонзила бы нож в спину…

Но это я. А это он. Мы разные. И у каждого из нас своя правда.

— Миш, не надо, — обрываю я, сокрушенно потирая переносицу. — Не мучай ни меня, ни себя. Расставание — это всегда нелегко, но мы… мы постараемся разойтись мирно.

В данный момент я думаю не о себе. Я думаю о детях и близких родственниках, для которых наш развод станет настоящим ударом.

Конечно, крошечной частике меня хочется скандала, отмщения и хоть какой-то моральной компенсации за предательство и попранную женскую гордость, но… Я слишком устала для этого. Слишком опустошена и подавлена.

Во мне нет сил и на выздоровление, и на войну с бывшим мужем. Только на что-то одно. И я, само собой, выбираю первое.

— Развода не будет! — рявкает Миша, ударяя кулаком по комоду.

Стоящая на нем хрустальная ваза вздрагивает, подпрыгивает и… летит на пол, разлетаясь на сотни мелких осколков.

Муж глухо выругивается.

А я смотрю на мерцающие льдинки хрусталя и понимаю, что примерно так выглядит и моя теперешняя жизнь — разбита, уничтожена. И воедино ее уже не склеить.

— Почему ты так настаиваешь на сохранении брака? — я действительно пытаюсь понять. — Зачем тебе это?

— Затем, что… — разъяренно начинает он, но через секунду осекается и сменяет тон на более спокойный. — Затем что ты моя жена, Адель. И это никогда не изменится.

— Жена?! — восклицаю я, осознавая, что мое самообладание трещит по швам. — Да ты только что признался в чувствах к другой! Я отказываюсь быть твоей женой после этого!

— Ты больна, — произносит глухо. — И не справишься без меня.

Больна? Черт подери, будто я сама этого не знаю! А что касается его убежденности в моей беспомощности… Что ж, похоже мне придется сжать зубы и доказать обратное. Я справлюсь. Справлюсь! Потому что, несмотря на нелюбовь мужа, у меня по-прежнему есть семья. Есть друзья и есть дети, ради которых я горы сверну!

— Ошибаешься, — цежу я со смесью злости и ненависти. — Я гораздо сильнее, чем ты думаешь.

— Разве? — его взгляд скользит по моему платку, прикрывающему безволосую голову, по сухим губам, исхудавшему телу и инвалидному креслу, в котором я сижу. А затем муж снова смотрит мне в глаза и снисходительно роняет. — Давай обойдемся без бравады, Адель. Сейчас ты не в том положении, чтобы диктовать условия.

— И, похоже, ты рад этому, не так ли?

— Отнюдь, — он опять начинает прохаживаться туда-сюда. — Но теперь мы будем жить на моих условиях. Я останусь твоим мужем и продолжу заботиться о тебе. А ты взамен перестанешь задавать неудобные вопросы и смиришься с моим выбором.

— С выбором? — усмехаюсь. — С изменой, ты хотел сказать?

— Называй как хочешь, — отзывается безразлично. — У нас с Катей все серьезно. Я люблю эту женщину.

— А я? — мой голос срывается на хриплый шепот.

— А ты будешь благодарна за то, что имеешь, — припечатывает жестко. — Поверь, на моем месте любой другой мужчина был бы рад сбежать от больной жены, но не я. Я выполню свой долг и останусь твоим мужем, несмотря ни на что. А взамен хочу понимания и покорности. Я заслуживаю этого, Адель.

Наш неприятный разговор с мужем прерывается прибытием няни. Той самой, о которой говорила мама.

Это светловолосая и голубоглазая женщина чуть за сорок. С мягкими чертами лица и располагающей улыбкой. Полноватая, но при этом на удивление подвижная и энергичная.

Заметив осколки хрустальной вазы, валяющиеся на полу, и мои влажные от слез глаза, она не задает вопросов и не акцентирует внимание на увиденном. Молча вешает в шкаф свое пальто и, приблизившись ко мне, представляется:

— Добрый вечер, Аделина Алексеевна. Меня зовут Инга. Я присматривала за Лизой, когда вы лежали в больнице.

— Да, я знаю, мама мне о вас рассказала, — тушуясь и судорожно утирая глаза, говорю я. — Спасибо вам, Инга. Меня можно называть просто Аделина. Или Адель. Как вам удобно.

Женщина коротко кивает и проходит вглубь дома, направляясь к люльке, в которой спит Лиза. А я вновь вскидываю взгляд на мужа, который все это время с хмурым видом стоял в углу.

Если честно, не вижу смысла в том, чтобы продолжать этот абсурдный и явно бесперспективный диалог. Мишину позицию я услышала, поняла. А на то, что он поймет мою, рассчитывать явно не стоит.

Заслужил. Он сказал, что заслужил покорности в благодарность за то, что не бросает больную жену. А чего, по его мнению, заслужила я? Жалкую фикцию, именуемую браком? Измены? Унижения? Боль?

Странно, что он не понимает причин, по которым я не могу принять его «щедрое» предложение. Сколько себя помню, я всегда была такой: все или ничего. Вероятно, муж считает, что в свете новых событий я должна учиться довольствоваться малым. Ведь, как он многозначительно подчеркнул, большее мне вряд ли светит.

Горько усмехнувшись собственным мыслям, качусь обратно в спальню и, поднявшись на ноги, закрываю за собой дверь. Затем добираюсь до кровати и, приняв вертикальное положение, закрываю глаза.

Надеюсь, Мише хватит такта и ума провести ночь в одной из гостевых спален. Хотя… Думаю, он и сам не горит желанием спать в одной постели с больной женой. Ему гораздо приятнее находиться в объятиях молоденькой блондинки. Может, он к ней и уйдет?..

Странно, но осознание, что муж спит с другой, больше не ранит. По крайней мере, не так остро, как прежде. Если честно, сейчас мне все равно, как он поступит и где будет ночевать. Я опустошена. Выпотрошена до предела, словно чучело. Вместо эмоций — выжженная земля, вместо мыслей — вязкое болото.

Я знала, что наш с Мишей разговор будет нелегким, но и предположить не могла, что он обойдется со мной так грязно и бесчеловечно. В голове до сих пор набатом звучат его хлесткие фразы:

«Посмотри на себя! Ты изменилась…»

«Ты не справишься без меня».

«Ты не в том положении, чтобы диктовать условия».

«Ты смиришься с моим выбором».

Надсадно всхлипнув, я переворачиваюсь на живот и утыкаюсь носом в подушку. Это какой-то сюр… До сих пор не верю, что это и есть моя жизнь!

Раньше я была успешной цветущей женщиной. Привлекала заинтересованные мужские взгляды, занималась спортом, строила карьеру, наслаждалась семейной жизнью, любила и была любима. А теперь что? Топлю слезы в подушке, оплакивая безвозвратно исчезнувшее прошлое и теряясь в планах на будущее.

— Мама, ты спишь? — слуха касается негромкий голос сына.

Обернувшись, вижу его голову в дверном проеме. Леня смотрит внимательно и вопросительно.

— Нет, не сплю, сынок, — отзываюсь я, спешно смахивая слезы и стараясь звучать как можно более спокойно. — Ты что-то хотел?

— Да, — мальчик заходит внутрь. — Я хотел обнять тебя и сказать, что очень-очень сильно тебя люблю.

Растроганное материнское сердце пропускает удар. Губы схватываются дрожью. К горлу опять подкатывает предательский ком. Но, приложив усилие, я проталкиваю его вниз по пищеводу и растягиваю губы в улыбке:

— И я люблю тебя, мой милый. Иди сюда.

Раскрываю объятия сыну, и он послушно юркает в мои руки. Утыкается в плечо. Ластится, будто котенок.

— У тебя все хорошо? Уроки на завтра сделал? — интересуюсь я.

— Да, еще на продленке, — кивает он.

— Меня долго не было рядом, — вздыхаю я, поглаживая Леню по волосам. — Я много школьных новостей пропустила?

— Да не особо, — пожимает плечами. — Димка сломал ногу, и уже третью неделю валяется на больничном. У Олега кошка родила. Трех котят, между прочим! Теперь они с предками ломают голову, куда их пристроить. У Алисы новая прическа… Красивая.

Посмеиваюсь. Алиса — это девочка, которая нравится сыну еще с первого класса. Своенравная кареглазая красавица, которая даже в свои десять знает себе цену. Оттого мальчишки ее и любят. Соперничают за ее внимание. Подарки на восьмое марта таскают. И мой Леня — в том числе.

Но, насколько мне известно, Алиса никому не отдает предпочтение. Общается со всеми. Так что каждый из ее ухажеров питает надежды.

Болтовня с сыном о его школьных буднях на какое-то время отвлекает меня от мрачных мыслей о разваливающемся браке и грядущем разводе. А потом Леня задает неожиданный вопрос:

— А у вас с папой все нормально?

Теряюсь. Не сразу нахожусь с ответом. А потом собираю мысли в кучу и отвечаю:

— Эм… Неплохо. А почему ты спрашиваешь?

— Мне показалось, что ты плакала из-за него, — говорит тихо.

— Я… Мы… Мы с папой просто поссорились, Лень, — решаю, что в данной ситуации честность — лучшая тактика. — Так иногда бывает.

— Он обидел тебя? — в детских глазах отражается тревога.

Покусываю губы. Его расспросы нагрянули слишком внезапно. Я просто не успела к ним подготовиться.

— Ну… Знаешь… Мы по-разному смотрим на некоторые вещи и повздорили из-за этого, — как можно осторожней поясняю я. — Думаю, со временем нам удастся прийти к единому мнению.

— И все снова станет хорошо?

— Да, — киваю, снова улыбаясь. — Разумеется, все будет хорошо. А как же иначе?

Несколько бесконечно долгих мгновений Леня испытующе смотрит мне в глаза. А затем расслабляется и облегченно выдыхает:

— Я так и думал. Ведь теперь ты снова с нами, мам. А значит, черная полоса закончилась.

Ночь проходит как в тумане. Сначала я мучаюсь дурными снами, потом — бессонницей. В итоге поднимаюсь с постели и медленно бреду в детскую, где забираю у няни дочь и, напевая под нос какую-то незамысловатую песенку, кормлю ее смесью из бутылочки.

Миша в спальню так и не пришел. Я даже не знаю, где он провел ночь: дома или уехал к своей любимой женщине. Хотя, по большому счету, без разницы. Сейчас у меня есть масса куда более важных дел, на которых стоит сосредоточить внимание.

К десяти утра ко мне приходит реабилитолог. Череда мучительных упражнений, мышечной боли и адского сопротивления. Потом нехитрый обед и занятие с логопедом. Затем прогулка на свежем воздухе в компании дочери и няни Инги. Ужин. Разговор с родителями и полный отчет о проведенном дне. Все же мама по-прежнему очень волнуется.

В седьмом часу домой приходит Миша. Одет по-деловому: пиджак, брюки, светлая рубашка без галстука. Положив на этажерку дипломат, он хмуро здоровается с хлопочущей у плиты домработницей и няней, а затем приближается ко мне:

— Можно тебя на пару слов?

Киваю. Выяснять отношения при посторонних совершенно не хочется. Да и к тому же за минувший день я успела обдумать случившееся.

Заходим в спальню, в которой муж сегодня не ночевал. Я подхожу к окну и опираюсь бедром на подоконник для равновесия. Миша застывает посреди комнаты со скрещенными на груди руками и хмурым взглядом.

— Надеюсь, ты успокоилась? — начинает он. — И больше не будешь рубить с плеча?

Его вопрос звучит как провокация. Как намеренное обесценивание чувств, которые я испытала накануне. Но я больше не хочу ссориться. Не хочу спорить о том, кто прав, а кто виноват. Что толку? Все равно разбитого уже не склеить. Сейчас нам надо подумать над тем, как быть дальше.

— Я не буду мириться с твоей двойной жизнью, — чеканю тихо, но твердо. — Если ты об этом меня спрашиваешь.

— Опять двадцать пять, — муж утомленно закатывает глаза. — Аделин, очнись! По-твоему, у тебя есть выбор?

— А ты считаешь, что нет? — мои глаза сужаются.

— И что же ты будешь делать? — он фыркает. — Разведешься со мной, а потом до конца дней будешь куковать в одиночестве? Этого ты хочешь, Адель? Я понимаю, что предложенный мной формат отношений не совпадает с твоей идеальной картинкой мира, но пора бы уже снять розовые очки, дорогая! Мир несовершенен, и мы — тоже!

— Ты не понимаешь, что предлагаешь, — на секунду прикрыв веки, я качаю головой.

— Напротив! Я прекрасно осознаю сложившуюся ситуацию! И, в отличие от тебя, смотрю на нее трезво! Так или иначе каждый из нас окажется в плюсе: ты получишь мои заботу и внимание, сохранишь прежний социальный статус. А, в свою очередь, получу долю свободы. И возможность не скрывать свои отношения с Катей, как нашкодивший щенок. Разве это не справедливо?

Я горько усмехаюсь. Кажется, за последнее время у моего мужа в корне трансформировались понятия о справедливости. О чем он, черт возьми, говорит? Какими доводами руководствуется? Это же абсурд! Извращение в чистом виде! Да ни одна нормальная женщина на это не согласится!

— А как же Катя? — я решаю зайти с другой стороны. — Разве ее не смутит статус вечной любовницы?

Раз Миша абсолютно не думает о моих чувствах, так, может, хотя бы о чувствах «любимой женщины» позаботится?

— С Катей я сам разберусь, — муж недовольно дергает подбородком. — О ней можешь не переживать.

— Я переживаю не о ней, а о себе. Мне не нужны компромиссы, Миш. Не нужны эти унизительные полумеры. Я либо замужем за человеком, который любит и принимает меня такой, какая есть, либо я подаю на развод. Третьего не дано.

— Опять твои ультиматумы? — гневно рычит он, взирая на меня со смесью раздражения и ненависти. — Как же я устал от твоего невыносимого характера! Господи, да я по горло им сыт!

Я молчу, ощущая, как в носоглотке зарождается мучительный зуд. А я ведь обещала себе не плакать. Обещала, что слезинки не пророню! Но боже… Как же ранит его жестокость. Как же уязвляет этот холодный пренебрежительный тон…

Интересно, в какой момент Миша меня разлюбил? Когда встретил эту молоденькую Катю? Или до этого? И почему я не почувствовала перемен в собственном муже? Почему не поняла, что он больше не тот, кем был прежде?

Любовь умирает, и это прискорбно. Почти так же прискорбно, как смерть близкого человека. Долгие годы Миша был моей отдушиной. Моей опорой. Моей стеной. Так как же вышло, что именно он первым воткнул нож мне в спину, когда моя жизнь пошла под откос?..

— Ты можешь сокрушаться сколько угодно, — сжав волю в кулак, говорю я. — Можешь сетовать не несправедливость, ругать мою бескомпромиссность, но, как я уже сказала, быть второй я не собираюсь. Я могу быть только единственной, Миш. А раз ты мне этого дать не можешь, то нам придется развестись.

Мне стоит огромных усилий произнести свою речь без запинок. Твердо глядя мужу в глаза. Но я делаю это. Справляюсь. Мой голос звучит твердо, а глаза сухи. Даже несмотря на то, что за ребрами завывает сокрушительная буря.

Несколько бесконечно долгих мгновений муж бодает меня взглядом. Будто стремясь испытать мою решительность на прочность. Но я не сдаюсь. Не тушуюсь. Смотрю прямо и по возможности уверенно.

И тогда он отступает. Скрежещет зубами, выдавая высшую степень своего недовольства, и угрюмо роняет:

— Ну что ж, Аделина. Хочешь развода? Ты его получишь. Но только учти, что дороги назад не будет. Попросишься — не приму. Если ты действительно решишься на этот шаг, то между нами все будет кончено. Навсегда.

— То есть как «развод»? — растерянно повторяет мама, хлопая широко распахнутыми глазами.

На ее лице — неверие и шок. Кажется, услышанное до сих пор не укладывается у нее в голове.

— Вот так, — отзываюсь со вздохом. — Рано или поздно у всего истекает срок годности.

Родительница туго сглатывает и беспомощно косится на отца, который все это время хранил молчание. Только стиснутые челюсти и побелевшие скулы выдают обуявшие его эмоции.

Я знала, что разговор с родителями будет сложным. Готовилась к нему, подбирала правильные слова, но в ответственный момент смешалась и все забыла. Рассказ вышел путаным и рваным. С непонятными временными скачками и запинками.

Теперь родители пребывают в ужасе, а я ощущаю себя виноватой. За то, что не смогла сохранить семью и не сберегла их чувств. За то, что заболела и три долгих месяца провалялась в коме. За то, что за это время мой муж, в котором я раньше души не чаяла, завел роман на стороне.

Конечно, умом я понимаю, что в случившемся нет моей вины. Во многом я лишь жертва обстоятельств. Суровых и беспощадных. Но, несмотря на очевидные доводы рассудка, в душе все равно копошится сомнение: а вдруг я и впрямь ошиблась? Где-то оступилась? Что-то недопоняла? Вдруг Миша ушел к другой не из-за собственной распущенности и беспринципности, а из-за того, что я сделала что-то не так? Вдруг причина его неверности заключается во мне?

Он не раз упрекал меня в упрямстве. В отсутствии гибкости. В нежелании идти на компромисс. Я отмахивалась от его слов, а теперь думаю: что, если я действительно была не права?

Вот только понять бы, в чем…

В детстве мама часто говорила, что у меня обостренное чувство справедливости. И что во взрослой жизни мне будет с этим непросто. Но я никогда всерьез не задумывалась об ее словах. Не считала свой характер помехой.

Однако теперь в голове нет-нет да вспыхивают всякие неоднозначные мысли. А, может, предложение Миши не было таким уж абсурдным? Может, стоило согласиться на него? В чем-то он прав: шансы на полное восстановление невелики, а впереди долгий тяжелый путь, на котором мне бы не помешала его поддержка…

Но стоит мне представить сцену, как муж уходит из дома, едет к этой своей Кате, а потом занимается с ней страстным порочным сексом, как сердце разрывается на части, а взор застилается мутной алой пеленой.

Я не сумею. Не справлюсь. Не выдержу. Не смогу делить любимого мужчину с другой. Какие бы вторичные выгоды мне от этого ни светили…

Нет, все же в некоторых жизненных вопросах гибкость — это слабость. А компромисс — ни что иное как акт унижения личности. Я знаю, что отныне жена из меня так себя. А любовница и того хуже. Но до болезни я делала все, чтобы Мише было со мной хорошо. Я поддерживала его интересы и увлечения, с теплотой относилась к его друзьям, восхищалась его карьерными достижениями.

И, возможно, ему было мало, но я точно знаю, что делала это от души. Я была верна ему. Я любила его. Я подарила ему двух замечательных детей. А взамен он предложил мне позорную роль «нелюбимой жены».

— Что значит «истекает срок годности»? — громыхает отец, едва сдерживая ярость. — Брак — это не палка протухшей колбасы, Аделина!

— Я знаю, пап. Но… Мы с Михаилом больше не можем быть вместе.

Слова даются мне с трудом. Будто я выталкиваю из себя не звуки, а едкие комки, обросшие острыми шипами. Но продолжать нужно, ибо разговор неизбежен. Родители должны знать, что вскоре моя жизнь сделает еще один поворот на сто восемьдесят градусов. Они имеют на это право.

— Но почему?! — из раздувающихся ноздрей отца едва не вылетают столбы пара.

Он так возмущен моим признанием, что еле держит себя в руках.

— Потому что у Миши другая. И он хочет быть с ней.

— То есть он бросил тебя? — папа встает на дыбы. — Вот гаденыш проклятый!

— Он меня не бросал, — сохраняя внешнее спокойствие, опровергаю его догадку. — Более того, он предложил сохранить брак. Просто с некоторыми оговорками…

— С какими еще оговорками? — чуть ли не хором вопрошают родители.

— Миша хочет вести двойную жизнь: жить со мной и параллельно встречаться с любовницей. А для меня такой вариант совершенно неприемлем.

Мама и отец застывают с распахнутыми ртами. Оба. Их шок настолько очевиден, что мне хочется обнять их. Утешить. Сказать, что это все — нелепая шутка. Но, увы, я не могу этого сделать. Потому что вот уже который день сама пребываю в подобном состоянии.

— Что? Прям так и сказал? — хрипит мать.

Я печально киваю.

Возможно, стоило утаить от родителей истинные причины нашего с Мишей разлада. Уж больно они постыдные… Но проблема в том, что по-другому родители бы просто не поняли. А теперь… Теперь они знают, что мое решение о разводе — не импульс и не блажь. Муж просто не оставил мне иного выхода.

— Да кем он себя возомнил?! — отец в ярости вскакивает на ноги. — Клятым султаном, чтоб его?!

— Леша, не кипятись, — мама судорожно дергает отца за рукав, пытаясь успокоить его. — У тебя давление! Тебе нельзя нервничать…

Но папа лишь сбрасывает ее руку, гневно сверкая глазами.

— Я поговорю с ним, Адель! Я с ним так поговорю, что столь идиотские мысли больше никогда не посетят его голову!

Я удрученно вздыхаю. Это именно то, чего я так боялась. Отец решил встать на мою защиту и навести порядок в нашей с Мишей семье. И будь я помоложе, то, может, даже обрадовалась бы родительскому вмешательству… Но сейчас, с высоты прожитых лет, я прекрасно осознаю, что отцовская попытка исправить ситуацию ничего не изменит. Мы с Мишей уже давно не дети, и все решения принимаем исключительно своей головой.

— Не надо, пап, — устало роняю я. — Ты сделаешь только хуже.

— Хуже? — взвивается он. — Да что может хуже развода? В твоей-то ситуации, Адель!

Я прикусываю губу, не позволяя эмоциям взять верх над разумом. Да, разрыв многолетних отношений — это больно. Да, сложно. Но я должна выстоять и пройти этот путь самостоятельно.

— Пап, послушай, — начинаю я, ловя мечущийся отцовский взгляд. — Я очень ценю вашу заботу. Ценю все, что вы сделали для меня. Но я больше не маленькая девочка, которую нужно защищать. Я взрослая женщина и вполне в состоянии постоять за себя сама. Решение о разводе было принято мной после долгих и тщательных раздумий, и я не хочу, чтобы кто-то его оспаривал. Поэтому, пожалуйста, отнесись к моим словам с пониманием. И не вмешивайся, прошу.

Отец сжимает кулаки и с глухим рыком опускается обратно в кресло. Трет виски, глядя на меня с нескрываемой досадой. Потом смотрит на маму, и между ними происходит очередной безмолвный диалог, понятный лишь им двоим.

— Ладно, Адель, — произносит папа наконец. — Будь по-твоему. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Встаю перед зеркалом и медленно стягиваю с головы платок, который в последнее время стал неотъемлемой частью моего повседневного образа. Волосы уже слегка отросли, и теперь голову покрывает мягкий каштановый пушок.

Всматриваюсь в свое отражение, стараясь быть объективной. Все же сравнивать себя с состоянием «до» не совсем правильно. Сейчас мой организм только-только восстанавливается и набирает силу. Так что на данном этапе красота — не главный приоритет.

Тело все еще худое, хотя за минувший месяц я набрала пару килограммов. Плечи стали более покатыми. А ключицы уже не так сильно выпирают. Щеки по-прежнему кажутся впалыми, однако на них уже наметился какой-никакой румянец.

Когда я только выписалась из больницы, цвет моего лица был землисто-серым. А теперь благодаря регулярным прогулкам на свежем воздухе кожа приобретает нормальный здоровый оттенок.

Конечно, это не бог весть какое достижение, но все врачи в один голос утверждают, что нужно уметь радоваться мелочам. Подмечать их. И ценить. Ведь любой прогресс состоит из маленьких шажков.

Из позитивного — ко мне практически полностью вернулась мимика. Теперь я могу улыбаться, приподнимать брови и морщить нос, не испытывая при этом ни малейшего дискомфорта. С рукой таких успехов пока нет, но мы продолжаем работать. Упорно. Усердно. Не теряя надежды.

Не так давно мое ближайшее окружение узнало о том, что мы с Мишей разводимся. Реакции были разные — от шока и ужаса до молчаливого понимания. Все же многие уже были в курсе, что у нас в семье не все гладко. Поэтому моя новость не стала для них сюрпризом.

Впереди самое сложное испытание — рассказать обо всем детям. Точнее не детям, а Лене. Нашему десятилетнему сыну. Ибо Лиза пока все равно ничего не понимает.

Миша обещал забрать сына из школы и привезти его домой. Чтобы мы могли спокойно обсудить случившееся. Втроем.

Заслышав шум хлопнувшей входной двери, спешно повязываю платок обратно на голову и, все еще немного прихрамывая, покидаю спальню. Я знаю, что мы с мужем уже все давно решили, однако перспектива разговора с сыном дико меня пугает.

Как Леня отнесется к нашим новостям? Поймет ли все правильно? Не расстроится ли? Не замкнется в себе?

Хотя стоит быть реалисткой и признать, что негативных эмоций избежать не получится. В конце концов, он всего лишь ребенок. И развод родителей — для него неизбежно удар.

— Мамочка, привет! — бодро произносит сын, торопливо скидывая сапожки.

А затем подлетает ко мне и крепко меня обнимает.

— Здравствуй, мой хороший, — глажу его по волосам. — Как прошел твой день?

— Хорошо. Я две пятерки получил! По математике и физкультуре!

— Ну ты молодец! Так держать! — хвалю. — А теперь давай раздевайся и мой руки.

Перевожу взгляд на будущего бывшего мужа, который мрачной тенью застыл на пороге. Его лицо нечитаемо, а густые брови сомкнуты на переносице.

— Чего стоишь? — поторапливаю я. — Снимай верхнюю одежду. Не будем оттягивать неизбежное.

В последнее время я научилась общаться с ним без надрыва, без драмы. И без зарождающихся где-то в глубине слез. Просто отгородилась от него ментальной ширмой и попыталась воспринять наш разрыв как данность. Поплакать и пострадать я вполне могу и в одиночестве, а в обществе Миши мне нужно держать лицо. В первую очередь — для собственного комфорта.

Миша испускает протяжный стон и как бы нехотя дергает молнию куртки. Стаскивает ее с плеч и вопросительно на меня косится:

— Не передумала?

— Нет, — отвечаю, чуть качнув головой.

Так и тянет брякнуть: «А ты?». Но я сдерживаю этот порыв. Что толку задавать вопросы, ответы на которые не принесут облегчения. Если бы Миша вдруг надумал порвать со своей светловолосой пассией и выбрать семью, то наверняка сообщил бы мне об этом. А раз молчит, то и говорить, стало быть, не о чем: в его системе ценностей ничего не изменилось.

Мы проходим в гостиную. Я опускаюсь в мягкое кресло у окна, Миша садится на диван. В ожидании Лени, который задерживается в уборной, опускаю взгляд на свои руки и принимаюсь разглядывать простой маникюр без покрытия. Муж в это время буравит мой профиль пристальным взглядом. Я прямо кожей чувствую его внимание, но не реагирую на него.

Не хочу. С тех пор, как Миша признался в том, что любит другую, во мне что-то умерло. Навсегда и безвозвратно. И там, где раньше горели надежда и желание бороться за свое счастье, сейчас лишь тихо тлеют угли разочарования.

Мне не нужны его многозначительные взгляды. Не нужны сомнения и душевные метания. Я просто хочу поскорее разобраться со всеми формальностями и обрести свободу от отношений, которые обернулись оглушительным крахом.

— Что у нас на ужин? — в комнату заходит ничего не подозревающий Леня.

Улыбчивый, беззаботный. С сияющими глазами и по обыкновению растрепанными волосами, которые никогда не удается пригладить.

При взгляде на сына мое сердце сжимается в болезненном спазме, и я до боли закусываю щеку с внутренней стороны.

Надо выдержать эту ментальную пытку. Во что бы то ни стало. Ради себя. Ради него. Ради нашего будущего. Ведь ребенок счастлив лишь тогда, когда счастливы его родители. А в союзе, полном молчаливых претензий и лжи, счастья точно не будет.

— Милый, перед ужином мы с папой хотели тебе кое-что сказать, — начинаю я, набрав в легкие побольше воздуха.

— Да? — Леня беспечно плюхается в соседнее кресло.

— Да, это очень важно, сын, — подхватывает Миша, все еще хмурясь. — Поэтому отнесись к услышанному серьезно.

От слов отца мальчик едва уловимо напрягается. Улыбка сползает с губ, а в глазах появляется тревога.

— Дело в том, что мы… — Миша прочищает горло и переводит взгляд на сына. — Что мы с мамой больше не можем жить вместе. Мы по-прежнему любим тебя и друг друга, но нам придется развестись. Мы хотели лично сообщить тебе об этом.

На Ленькином лице воцаряется непонимание. Не произнося ни слова, мальчик переводит медленный взгляд с меня на отца и обратно. Словно в надежде, что жестокие слова ему лишь послышались…

— В наших отношениях практически ничего не изменится, — продолжает Миша, глядя на сына. — Мы будем регулярно видеться и, как раньше, проводить вместе время, просто… Я буду жить в другом месте.

— Но почему?.. — с каким-то глухим отчаянием вопрошает Леня.

И мое истерзанное сердце вновь сжимается в приступе тоски. Одно дело — самой лишиться опоры под ногами, и совсем другое — видеть, как земля — твердая и некогда стабильная — уходит из-под ног сына. Это гораздо горше. В десятки раз больней!

— Потому что иначе попросту невозможно, — вздыхает муж. — Когда мужчина и женщина расстаются, они больше не могут жить под одной крышей.

— Но ты же сам сказал, что любишь маму! — выкрикивает Леня, краснея. — И меня тоже любишь! Так зачем уходить?!

Из глаз мальчика брызгают слезы и, не выдержав этого душераздирающего зрелища, я опускаю взгляд в пол. До боли в ладонях стискиваю кулаки и жмурюсь, пытаясь унять ураган, раздирающий душу в клочья.

Он ведь еще ребенок. Маленький и беззащитный. А мы с Мишей крушим его мир. Рушим его психику, наносят по ней хлесткие удары. Один за другим. Сможет ли он нам это когда-нибудь простить? И захочет ли?..

— Сын, послушай, ты почти не ощутишь разницы, — Миша поднимается с дивана и, присев перед Леней на корточки, ловит его дрожащие ладошки. — Иногда ты будешь жить с мамой, иногда — со мной. Как сам пожелаешь. Мы сделаем все, чтобы тебе было максимально комфортно!

— Папа прав, — поборов желание разреветься, я тоже приближаюсь к сыну и кладу руки ему на плечи. — Мы все еще одна семья. Были, есть и будем.

— Я знаю, что такое развод! — выпаливает сын, игнорируя наши увещевания. — У меня есть одноклассники, родители которых разведены! И они ненавидят друг друга!

— У нас такого никогда не будет, — обещаю. — Папа и я… Мы расстанемся мирно, и никто, слышишь, никто не пострадает.

— Но зачем вам вообще расставаться? — прозрачные градинки катятся по печальному детскому лицу. — Зачем?! Ведь у нас все было хорошо!

— Это взрослый мир, малыш, — чуть поморщившись, говорит Миша. — И порой в нем все совсем не так, как нам хотелось бы…

— Но вы можете помириться! — Леня глядит на нас с мольбой. — Можете попросить друг у друга прощения, чтобы все стало, как раньше!

— Увы, милый, — мягко возражаю я. — В нашей ситуации это не сработает.

Леня громко всхлипывает. Выдирает руки из отцовских ладоней и, накрыв ими лицо, прячется. От нас. От наших слов. От правды, которая травмирует его детскую душу.

Я отворачиваюсь в сторону и украдкой смахиваю слезинки, все же проступившие на глазах. Миша тоже кажется подавленным и бледным. Будто жизненная энергия вмиг покинула его.

— Лень… Лень, не плачь, пожалуйста, — уговаривает муж, пытаясь обнять сына. — Мы с мамой любим тебя… Мы не хотим, чтобы ты расстраивался…

Мальчик вновь отбрасывает отцовские руки, но на этот раз — с ощутимой агрессией. Вскакивает с кресла и, сверкнув влажными несчастными глазами, с громким топотом уносится вверх по лестнице. Очевидно, в свою комнату.

На меня наваливается горечь и бессилие. Миша тоже понурит голову и какое-то время сидит на корточках молча. А потом распрямляется, проходится по мне острым злым взглядом и обвинительно пуляет:

— Ну что, ты довольна?

Я распахиваю рот и теряюсь, совсем не ожидая подобного выпада в свой адрес.

— О чем ты говоришь?.. — хриплю ошарашенно.

— Добилась своего, да? Разрушила семью, довела ребенка до слез… Стоило оно того?

Моя челюсть отвисает еще ниже, а нутро наполняется бурлящим негодованием.

Это что же получается? Миша обвиняет во всем… меня?!

— То есть, по твоему мнению, это я разрушила семью?! Я завела интрижку на стороне?!

— Дело не в моей интрижке, а в твоем упрямстве, Адель! Я предлагал оставить все, как есть! Предлагал сохранить брак! А ты что? Носишься со своей гордостью как курица с яйцом! Дальше своего носа ничего не видишь!

Я начинаю задыхаться. От шока, от возмущения, от обиды. Да как у него совести только хватает? Как язык поворачивается?! Единственное, чего я хотела, — это верности и нормальной семьи. Но он сделал выбор в пользу другой женщины. И после этого я еще виновата?!

— Не надо перекладывать с больной головы на здоровую! — взбешенно рявкаю я. — Это ты изменил мне! Ты предал меня, пока я вынашивала нашу дочь и боролась за жизнь после комы! Это ты поставил похоть и личные интересы выше семейных ценностей! Так что даже не пытайся внушить мне чувство вины! Я не позволю! Все эти годы я была верной тебе, Миш. Я любила тебя! Я поддерживала тебя в сложные этапы: когда погибли твои родители, когда ты потерял бизнес. Я ухаживала за тобой, когда ты несколько месяцев валялся в постели после эндопротезирования коленного сустава! Но как только моя жизнь пошла под откос, как ты тотчас нашел мне замену! Оно и понятно: кому нужна страшная больная жена, если можно неплохо поразвлечься в объятиях молодой и красивой любовницы?

— Замолчи! — Миша повышает голос, багровея от гнева. — И хватит строить из себя жертву, Адель! Ты вся такая любящая и понимающая, но только при условии, если все идет по твоему сценарию! Но стоит оступиться, как ты тотчас превращаешься в злобную мегеру, которая слышит только себя!

— Оступиться?! Это так ты называешь свой роман с…

Я хочу продолжить мысль фразой «блондинистой потаскухой», но вдруг резко осекаюсь, заметив, что мы с Мишей в комнате не одни.

Леня, который, как нам казалось, ушел в свою комнату, стоит в дверях и смотрит на нас широко распахнутыми от ужаса глазами. В глазах мальчика по-прежнему стоят слезы. А подбородок дробно дрожит.

— А говорили, что не возненавидите друг друга… — роняет задушено.

И в этот момент я отчетливо понимаю, что мы достигли дна.

— Как Ленька? — роняет Вера, отхлебнув немного чая.

— Нормально, — бесцветно отзываюсь я, глядя в окно.

Там, за тонким стеклом, зима потихоньку сдает позиции, уступая место весне. На улице все еще лежит снег, но морозы уже отступили, а воздух едва уловимо пахнет приближающимся теплом.

Раньше я обожала наступающую весну, но в этом году все совершенно иначе. Мне не до радости и не до наслаждения пробуждающейся природой. Душа затянута мрачной пеленой уныния, а каждый новый день начинается со слез, которые, я, впрочем, ото всех прячу. А то печаль — штука заразная.

Моя некогда успешная жизнь напоминает руины: брак разрушен, тело слабо, а ментальное здоровье висит на волоске. Еще чуть-чуть — и я провалюсь в бездну депрессии, из которой, насколько мне известно, не так-то просто выбраться. Я держусь только благодаря воле и поддержке родных, которые, к счастью, всегда находятся где-то поблизости.

— Справился с вашим разрывом? — Вера смотрит на меня внимательно, остро.

— Трудно сказать, — качаю головой. — Он больше не плачет. Да и аппетит вроде хороший. А вот что у него на самом деле на душе — одному богу известно.

— Может, стоит сводить его к детскому психологу? Я слышала, сейчас это многие практикуют.

— Я и сама об этом думала, — вздыхаю. — Надо только найти грамотного специалиста.

— Если хочешь, я могу спросить контакт у коллеги. Пару лет назад они с мужем тоже прошли через развод, и она говорила, что водила дочь к психологу, которая им очень помогла.

— Давай, — киваю я. — Спасибо.

В тот день, когда мы с Мишей объявили сыну о разводе, он был сам не свой. У него случилась самая настоящая истерика, которую мы кое-как уняли. Потом он несколько дней молчал и отказывался от еды. Даже школу из-за этого пропустили. Но потом вроде бы оправился, начал разговаривать и отвечать на вопросы.

Разумеется, мы с Мишей делали все, чтобы смягчить этот удар. Постоянно находились рядом, одаривали сына заботой и самое главное — старались не ссориться друг с другом.

Последнее, признаться честно, выходило с трудом. Я была слишком зла на Мишу, да и он то и дело поглядывал на меня как на врага народа. Будто я — корень всех бед нашей стремительно разваливающейся семьи.

Через пару дней после этого я наняла адвоката и начала бракоразводный процесс, понимая, что грядущие несколько месяцев будут изматывающими и сложными. Ведь, судя по воинственному настрою мужа, уступок от него ждать не придется.

— Я так понимаю, Миша уже съехал отсюда? — продолжает Вера. — Со всеми вещами?

— Да. Буквально позавчера, — отвечаю, припоминая этот жуткий день.

Муж приехал днем, пока Леня был еще в школе. Собрал чемоданы. Спустил их вниз. Глянул на меня угрюмо. И, не проронив ни слова, вышел за порог.

А потом я не сдержала порыва и подошла к окну, чтобы посмотреть, как он уезжает. Одернула штору и ахнула, увидев, что Миша приехал не один. Его сопровождала девушка. Та, самая, что вбила клин между нами.

Длинные светлые волосы, волнами развевающиеся по ветру. Короткое — совершенно не по погоде — платье. Длинные ноги, затянутые в тонкий черный капрон. Высоченные каблуки на узких лакированных сапогах.

Когда Миша подтащил к машине чемоданы, девица выпрыгнула из салона и принялась имитировать бурную деятельность: открыла ему багажник, придерживала полы пальто, пока он сгружал туда поклажу.

Закончив с багажом, Миша направился за руль, а девица, будто ощутив мое внимание, обернулась. Глянула в окно. Я дернулась, но отступить не успела, и на мгновение наши взгляды встретились… А затем губы блондинки растянулись в улыбке. Триумфальной такой, победоносной…

Потом она оправила шубу, дернула плечами и скрылась на пассажирском сидении Мишиного автомобиля. А я так и смотрела им вслед, чувствуя себя, будто старый хлам, который за ненадобностью вынесли на помойку…

— Ну и слава богу, — говорит Вера, выдергивая меня из мрачных воспоминаний. — Хоть задышишь полной грудью! Понятия не имею, как ты терпела этого предателя все минувшие дни…

В ответ я лишь пожимаю плечами. Хотя в словах подруги, безусловно, есть доля правды: теперь, когда Миша больше не маячит у меня перед глазами, жизнь и впрямь должна стать чуточку проще. Я смогу сосредоточиться на детях. На выздоровлении. И на том, чтобы во время развода не лишиться того, что принадлежит мне по праву.

Конечно, я не думаю, что Миша будет совсем уж наглеть. Будь я какой-нибудь бесприданницей — мог бы. А так… Все же авторитет моего отца не позволит бывшему мужу устроить откровенный беспредел.

Но за протекцией к папе я обращаться не собираюсь. Разве что в самую последнюю очередь. Постараюсь урегулировать бракоразводные вопросы сама. Все же я уже взрослая женщина: с опытом, со связями и собственным накопленным капиталом, который мне ой как пригодится.

Вера меняет тему, пустившись в рассказ про свою свекровь, которая, как обычно, треплет ей нервы. А я обхватываю чайную чашку пальцами все еще не совсем послушной левой руки и снова устремляю взгляд в сумеречную даль за окном.

Весна. Раньше я верила, что это время года всегда приносит обновление, затягивает старые раны и позволяет начать жизнь с нуля.

Так ли это теперь? Смогу ли я преодолеть физические и душевные травмы и возродиться из пепла? Или продолжу тонуть, медленно, но верно погибая в трясине жизненных невзгод?..

— Ну как, Адель, готова к первому рабочему дню? — Наташкин голос, доносящийся из динамика, вибрирует воодушевлением.

— Готова, — киваю я. — Хотя мандраж такой, что аж руки трясутся.

Это правда. Перед долгожданным выходом в офис я просто жутко нервничаю. Вчера даже уснуть до часу ночи не могла. Но в то же время понимаю, что этот шаг необходим. Не только с точки зрения финансовых потребностей, но и с точки зрения моего личностного роста и развития.

Я чувствую, что пора. Мой час пробил.

— Понимаю. Я ведь через полгода тоже выхожу из декрета. Как подумаю об этом — так дрожь берет.

В последнее время мы с Наташей спелись. Во-первых, она жена моего брата, а значит, самая что ни на есть родственница. Во-вторых, жизнелюбие и юмор этой женщины кого хочешь заразят позитивом. Ну и в-третьих, между нашими младшими детьми всего полгода разницы. Так что наши с Наташей интересы во многом пересекаются.

— Ты-то после декрета, — хмыкаю. — А я — после затяжной болезни. Надеюсь, мой мозг все еще способен на сложные мыслительные процессы и генерацию новых идей.

— Я в тебя верю, — твердо заявляет Наташа. — Профессионализм не пропьешь.

Усмехнувшись, кошусь на настенные часы и тут же снова становлюсь серьезной:

— Ну ладно, Наташ, мне пора. Не хочу опаздывать в первый день.

— Конечно, беги. Ни пуха ни пера.

— К черту!

Отложив мобильник, взбиваю стильное, тщательно уложенное каре и смотрю в зеркало. Улыбаюсь — невольно, несмело, одними уголками рта. Потому что до сих пор страшно признать, что мне нравится собственное отражение. Впервые за долгое время нравится.

Волосы, которые когда-то пришлось сбрить из-за экстренной операции на мозг, отрасли и теперь гладкими шоколадными прядями обрамляют лицо. Аккуратно подведенные глаза сияют. Лицо больше не режет взгляд худобой, а в области груди и бедер наблюдаются округлые женские формы.

За те три года, что минули с момента моего выхода из комы, столько всего произошло…

Я развелась с мужем.

Поправила здоровье.

Вернула себе контроль над телом и жизнью.

Конечно, порой было непросто. До слез непросто, до зубовного скрежета. Успехи накрывали волной эйфории, а неудачи повергали в пучину тоски. Я преодолела уйму преград: как ментальных, так и физических. Научилась терпеть, слушать себя и верить. Верить по-настоящему, безусловно. Верить вопреки.

Любой прогресс — это три шага вперед и два шага назад. Откаты неизбежны. Ошибки — лишь часть пути. Я занималась здоровье, растила любимых детей и утешала себя мыслью, что однажды моя жизнь наладится и все будет хорошо. Что я восстановлюсь, выстою, восстану из пепла.

И, кажется, этот момент настал.

Сейчас о пережитой трагедии напоминает лишь мизинец левой руки: время от времени он немеет, причиняя легкий дискомфорт. Во всем остальном — я абсолютно здорова. Занимаюсь йогой и танцами. Дважды в неделю хожу в бассейн. На досуге — вместе с сыном разгадываю кроссворды и зачитываюсь русской классикой, которую жутко не любила в школе.

По статистике, лишь двадцать процентов людей, очнувшихся после комы, полностью возвращаются к прежней жизни, и мне каким-то чудом посчастливилось быть среди них.

Разумеется, немаловажную роль сыграли забота и возможности моей семьи. Близкие не только неизменно меня поддерживали, но также сделали все, чтобы меня наблюдали лучшие специалисты Москвы: реабилитологи, неврологи, психотерапевты.

Мое здоровье оказалось в руках у профессионалов своего дела, и это, безусловно, дало свои плоды. Я окрепла. Расцвела. Стала сильной. И теперь готова покорять новые вершины, одной из которых станет возвращение на любимую работу.

Ведь я так долго этого ждала!

В одном мне повезло: я никогда не знала ни нужды, ни бедности. Мои родители богаты, да и бывший супруг всегда зарабатывал хорошие деньги. Но, несмотря на это, я никогда всерьез не рассматривала вариант «просто сидеть дома». Работа была моим стимулом, моей страстью, средством удовлетворения амбиций, которых во мне немало.

Иногда Миша ворчал: мол, зачем ты столько сил отдаешь работе? Ведь я готов тебя обеспечивать! Но в ответ я лишь усмехалась и качала головой.

Обеспечивать? Звучит благородно, вот только мне этого не нужно. Ни капельки. С юных лет я считала, что поистине счастливый брак — это равноправное партнерство двух достойных друг другуалюдей. А не созависимый союз, где кто-то должен кого-то «обеспечивать».

Я была благодарна мужу за его готовность взять на себя все финансовые заботы, но при этом ни на секунду не задумывалась о том, чтобы стать домохозяйкой. Ну не такой я человек, понимаете? Кого-то, может, и прельщает тихая семейная жизнь, но мне нравится быть в гуще событий и среди людей. Нравится творить, вдохновлять, добиваться результатов.

Впервые я пришла в сферу рекламы на последнем курсе института. Пришла и пропала. Маркетинг захватил меня с головой, и все это время я неутомимо строила карьеру: придумывала рекламные концепции, слоганы, стратегии продвижения. В планах даже было открыть собственное рекламное агентство, но… не сложилось.

Меня настиг инсульт, и жизнь развалилась на ошметки.

Вспоминать об этом по-прежнему больно, но уже много лет я делаю это без слез. Не сетую, не жалуюсь, не злюсь. Не терзаюсь бесплодными вопросами: «За что это мне?» Я просто приняла себя, свое прошлое и даже свой страшный диагноз, который чуть не лишил меня жизни.

Приняла и отпустила. Ведь я все еще жива, время не стоит на месте. А значит, и мне нужно двигаться вперед.

Навстречу новым вызовам и приключениям.

Одергиваю ворот шелковой деловой блузки и, вновь окатив взглядом свое улыбающееся отражение, выхожу из гардеробной. До начала трудового дня осталось чуть меньше двух часов, а мне еще нужно отвезти Лизу в садик. Решила, что пока буду делать это сама. Без помощи водителей или нянь.

Дочка ходит в детский сад уже третий месяц и потихоньку привыкает к новой реальности. Поначалу, само собой, было трудно: капризы, слезы, громкие вопли «Мама, я хочу домой!» В общем, все по классике.

Но я понимала, что малышке нужна социализация, да и мой выход на работу был не за горами. Поэтому я ласково и методично подготавливала ребенка к новому этапу ее жизни. Сначала, как водится, оставляла в саду всего на пару часов. Потом — на полдня. Ну а с конца прошлого месяца — на полный день. Чтобы привыкала.

— Доброе утро, сын, — спустившись на первый этаж, выхватываю взглядом фигуру Леньки, который сидит за обеденным столом и лениво жует бутерброд.

— Привет, ма, — отзывается. — Ты сегодня при параде!

— Ну так на работу же иду, — улыбаюсь. — Вот и нарядилась.

— Ты очень красивая! — искренне выдыхает сын.

И моя улыбка становится еще шире.

За те три года, что минули со дня нашего с Михаилом развода, Ленька подрос, возмужал. Почти парень уже! Классная руководительница говорит, что девчонки в школе за ним так и увиваются… Да я и сама вижу, как он повзрослел.

Когда муж только съехал, сыну было непросто. Он очень скучал по полноценной семье… Но не зря говорят, что со временем люди ко всему привыкают. Так произошло и с Леней. Прошло пару месяцев — и он смирился с тем фактом, что отныне родители не будут вместе. Смирился и перестал видеть в этом какую-то вселенскую трагедию. Ведь и я, и Миша по-прежнему оставались рядом.

Надо отдать должное моему бывшему, после развода он не канул в лету, как это часто бывает с другими мужиками. До сих пор активно поддерживает отношения с детьми. Забирает их к себе на выходные, возит в отпуска.

Конечно, Ленька нет-нет да вспоминает о былой жизни, а вот малышка Лиза воспринимает ситуацию как должное. Она ведь и не помнит нас с Мишей вместе. Ей было всего несколько месяцев, когда нашему браку пришел конец.

— Спасибо, Лень, — я разглаживаю несуществующие складки на новой светло-серой юбке. — А ты в школу-то не опоздаешь?

— У меня все под контролем, мам, — заверяет сын. — К тому же первым уроком у нас английский.

— И что это значит? — хмурюсь. — Что можно опаздывать?

— Ну, разумеется, нет, — сын лучезарно скалится, не позволив поймать его на слове. — Просто я в инглише как рыба в воде. Поэтому Инесса Васильевна во мне души не чает.

К счастью, так оно и есть. С успеваемостью у Лени нет никаких проблем. Разве что дисциплина порой хромает. Но я успокаиваю себя мыслью, что это естественно. Пацан как-никак.

Строго наказав сыну не опаздывать в школу, я пою водой готовую к выходу Лизоньку и, натянув на дочь легкую розовую курточку, спускаюсь в гараж.

Сегодня дочь, будто почувствовав мое внутренне напряжение, остается в садике без истерик и слез. Только напоследок деловито уточняет:

— А ты скоро за мной придешь?

— Вечером, — говорю я, не желая обманывать ребенка. — Но если ты будешь послушной девочкой, то я принесу тебе киндер-сюрприз.

— С игрушкой? — глазки дочери загораются предвкушением.

— Ну, конечно, с игрушкой, — любовно глажу ее по шоколадным кудряшкам. — Так мы договорились?

Лиза кивает, готовая сносить тяготы детсадовской жизни ради заветной сладости, а я с легким сердцем покидаю детский сад. Запрыгиваю в машину, завожу мотор и с шумно колотящимся сердцем отправляюсь возобновлять карьеру.

Глянцевый небоскреб, в котором находится офис моей компании, как всегда, встречает пробками на подъезде к парковке и толпами куда-то спешащих людей. С удовольствием ныряю в гудящий поток и вместе с ним устремляюсь к массивным стеклянным дверям.

— Аделина Алексеевна! Неужто вы? — охранник, работающий в бизнес-центре с незапамятных времен, встречает меня дружелюбной улыбкой.

Ну надо же: с первой секунды узнал. Значит, не так уж сильно я и изменилась.

— Доброе утро, Геннадий. Как ваши дела?

— Да потихоньку-помаленьку, — почесывает затылок. — А ваши-то как?

— Прекрасно. Вот, на работу пришла.

— Да что вы? Ну поздравляю! Работа — это дело хорошее! Пусть все сложится!

— Спасибо, Геннадий, — миную турникет. — Хорошего дня!

— И вам, Аделина Алексеевна! — доносится вслед.

Захожу в лифт и нажимаю кнопку нужного этажа. Колени слегка подрагивают от волнения, а ладони покрываются испариной. Все же я не была в родном офисе больше трех лет. Интересно, настолько тут все изменилось?

Двери кабины распахиваются, и я делаю шаг наружу. Первое, что бросается в глаза, — это обновленная стойка рецепции. Большая такая, глянцевая. А чуть позже — новенькая сотрудница за ней.

— Здравствуйте! — завидев меня, молоденькая девушка улыбается во все тридцать два.

— Здравствуйте, — роняю я, уверенно проходя мимо.

— Эм… Извините, а вы к кому?

— А я к себе, — не сбавляю темпа шагов.

— Простите?.. — девушка семенит следом.

— Мое имя Ниценко Аделина Алексеевна, — объясняю я, заворачивая за угол. — И я возвращаюсь к рабочим обязанностям после затяжного… отпуска.

Все же новой ресепшионистке необязательно вникать в детали моего длительного отсутствия.

— Но я ничего о вас не знаю… Какую должность вы занимаете?

— Я директор креативного отдела, — подустав от ее расспросов, отвечаю я. И строго добавляю. — А вам следовало бы получше следить за новостями компании.

С этими словами я решительно толкаю дверь своего кабинета и… замираю на пороге как вкопанная.

А все потому, что за моим рабочим столом, по-хозяйски закинув ноги на его поверхность, развалился какой-то незнакомый мужик.

— Вы кто? — срывается с губ прежде, чем я успеваю подумать.

Я так ошеломлена видом мужчины, что начисто забываю о приличиях.

Ну вы только подумайте! Ноги! В ботинках! На мой итальянский дубовый стол! Да кем он себя возомнил?!

— Егор Владимирович, прошу прощения! — вперед выступает недовольная ресепшионистка. — Я пыталась остановить посетительницу, но она так быстро залетела в ваш кабинет…

Мои глаза округляются.

Посетительницу? Его кабинет?

— Да что здесь происходит?! — возмущенно восклицаю я, недоуменно таращась на наглого мужика.

Он, надо сказать, совсем не выглядит обескураженным или смущенным. Смотрит пристально и прямо. В слегка сощуренных глазах плещется насмешка. Да и ноги с моего стола он по-прежнему не убрал!

— Я Ниценко Аделина Алексеевна, — чеканю сурово. — Законная хозяйка этого кабинета!

— Вот оно что, — задумчиво тянет мужчина, не спеша предпринимать какие-то действия. Потом переводит взгляд на пыхтящую ресепшионистку и спокойно произносит. — Ирочка, кажется, произошло небольшое недоразумение. Но ты не переживай, я разберусь. Можешь быть свободна.

Облегченно выдохнув и мгновенно просияв, эта самая Ирочка послушно удаляется. А я делаю решительный шаг вперед и с вызовом вздергиваю бровь. Это он меня недоразумением только что назвал?!

— Аделина Алексеевна, значит? — мужчина проходится по мне долгим оценивающим взглядом, от которого становится как-то неуютно. — Ну что ж, рад знакомству. Вот только я ждал вас не раньше следующей недели.

— Вы… ждали меня? — вопрошаю недоуменно.

Да кто он, черт возьми, такой?

— Да, — кивает невозмутимо. — Мне сказали, что ваш больничный заканчивается во вторник. Вот я и не торопился освобождать ваш кабинет.

Прекрасно! Ну хоть в чем-то мы разобрались!

— Кхм… Ну раз мы с вами выяснили, что кабинет по-прежнему принадлежит мне, то, будьте добры, уберите ноги с моего стола. Он вообще-то дизайнерский.

Он иронично хмыкает. И после секундной задержки все же выполняет мою просьбу. Его коричневые кожаные ботинки неторопливо опускаются на пол, и мужчина наконец принимает куда более приличную позу.

Пользуясь моментом, рассматриваю его повнимательнее. Довольно крупный. Широкоплечий. Не хочется признавать, но вполне недурен собой. Темные, чуть тронутые сединой волосы модно острижены. Щеки и подбородок покрыты короткой густой щетиной. Нос крупный и прямой, подбородок широкий, волевой. С едва заметной ямочкой посередине.

— Меня зовут Егор Владимирович Аршавский, — мужчина поднимается на ноги, и я невольно отмечаю, что роста он тоже внушительного. — Я исполнял обязанности креативного директора в ваше отсутствие.

Он протягивает мне крупную ладонь, и я, чуть помешкав, вкладываю в нее свои пальцы. Шок шоком, но нормы этикета никто не отменял.

— Вы занимали мое место? — переспрашиваю изумленно.

— Вроде того. Кто-то же должен был выполнять работу, пока вы… поправляли здоровье.

Закусываю губу.

Его замечание — с одной стороны, абсолютно резонное — колет невидимой иглой. Меня не было три с лишним года, и работа компании, понятно дело, не стояла на месте. Вот только… Я думала, что мои обязанности исполняла мой зам — Виктория Чередина. А оказалось, что руководство привлекло кого-то извне.

— Что ж… В таком случае спасибо, что подстраховали, — приободрившись, одергиваю пиджак и натягиваю профессиональную улыбку. — Когда вы сможете освободить мой кабинет?

— В самое ближайшее время.

Почему в его ответной улыбке мне явственно чудится издевка?

— Благодарю. Вы уже подыскали себе новое место?

— Новое место? — насмешка в глазах Аршавского становится совсем уж очевидной.

— Ну да. Я ведь возвращаюсь к исполнению обязанностей, а вам, стало быть, нужно подыскивать другую работу.

— К счастью, не нужно, — огорошивает он, опираясь мощным бедром в край моего многострадального стола.

Я слегка ошалело хлопаю ресницами.

— Но почему?

— Потому что я остаюсь работать в «ГрандМедиа». Руководству так понравились мои результаты, что они не захотели меня отпускать.

Я молчу, ощущая, как на зубах скрипит песок, а нутро наполняется страхом и желчью.

Что же это получается? Пока я изо всех сил старалась вернуться к нормальной жизни и не допустить инвалидности, мое место занял какой-то самодовольный сноб. И не просто занял, а показал отличные результаты, которые сподвигли начальство перевести временного сотрудника в разряд постоянных.

Черт… Этот удар оказался ниже пояса.

Я, конечно, понимаю, что маркетинг — крайне конкурентная среда. Однако после турбулентности, случившейся в моей жизни, я надеялась, что хотя бы на работе все будет понятно и стабильно. Но… не тут-то было.

— Ну и какую должность вам предложили? — с истерично бьющимся сердцем уточняю я.

— Мы с вами станем партнерами, — Аршавский обнажает ровный ряд крупных белых зубов. — Вы будете руководить креативным отделом, а я отделом продакшна.

Я задыхаюсь. Да ведь это же почти одно и то же! Раньше отдел продакшна был структурным подразделением креативного отдела, а теперь его, значит, выделили в отдельную ветвь?

— Кто принял это решение? — с трудом сдерживая клокочущее в груди негодование, спрашиваю я.

— Борис Андреевич, наш генеральный, — бесстрастно роняет мой новый коллега. — Полагаю, после услышанного вы захотите пообщаться с ним лично?

Вот засранец! Еще и подначивает! Очевидно, мое недовольство не скрылось от его глаз!

— Да, думаю лишним это не будет, — повыше вздернув подбородок, отвечаю я. — А вы пока собирайте вещи. А то я терпеть не могу, когда меня отвлекают от рабочего процесса.

Громкий цокот моих каблуков эхом разносится по коридору.

Ну надо же! Директор отдела продакшна! Да где это, черт возьми, видано?!

Я проработала в «ГрандМедиа» больше десяти лет и не собираюсь отдавать свои по праву заслуженные влияние и авторитет какому-то накаченному выпендрежнику! Пусть проваливает в какое-нибудь другое агентство! А у нас тут и без него все прекрасно!

Залетаю в приемную генерального и обращаюсь к улыбчивой секретарше, имени которой не знаю:

— Борис Андреевич на месте?

— Да. Как вас представить?

— Аделина Ниценко. Он должен меня ожидать.

Зажав кнопку селектора, девушка оповещает босса о моем приходе, и тот тотчас велит пропустить меня в его кабинет.

С Борисом Андреевичем Полянским нас всегда связывали теплые отношения. Во-первых, он давний друг моего отца. Во-вторых, был одним из членов комиссии, когда я защищала диплом в университете. Ну и, в-третьих, в формате начальник-подчиненная мы с ним тоже чудно поладили.

Он часто хвалил мои идеи, поддерживал начинания и давал полную творческую свободу. А во время моего длительного больничного пару раз приезжал ко мне домой. Чтобы лично оказать поддержку.

— Аделиночка! Ну наконец-то! — восклицает Полянский, увидев меня на пороге своего кабинета.

Его глаза за стеклами толстых очков в темной роговой оправе радостно поблескивают, а лицо, подернутое сетью глубоких, но отнюдь не портящих его морщин, расплывается в улыбке.

— Здравствуйте, Борис Андреевич, — я приближаюсь к начальнику и сердечно жму его руку. — Да, настало время вернуться в строй.

— И мы невыразимо этому рады! Прошу, — жестом указывает на стул для посетителей, — присаживайся.

— Благодарю, — опускаюсь на мягкую обивку и поправляю подол юбки.

— Как твое здоровье, Аделина? Ты хорошо себя чувствуешь?

— Более чем, — заверяю я. — Врачи и правильный психологический настрой сделали свое дело.

— Ты даже не представляешь, как я счастлив это слышать, — искренне выдыхает он. — Когда с тобой приключилась беда, мы с Танечкой места себе не находили…

Татьяна Александровна Полянская — жена Бориса Андреевича, с которой я тоже лично знакома. Приятная светлая женщина. Такая же, как и ее супруг.

— Ну, к счастью, темные времена в прошлом, — бодро произношу я. — Теперь я снова с вами и готова работать не покладая рук.

— Ты в своем репертуаре, — босс шутливо грозит мне пальцем. — Только вышла, а уже рвешься в бой.

— Я ждала этого момента несколько месяцев. Какие у нас текущие проекты? Есть новые заказчики?

— Ох, новостей у нас много. Даже не знаю, с какой начать. Вот, пожалуй, из главного: «Глобал Финанс Банк» заключил с нами долгосрочный контракт.

— Да вы что? — ахаю я. — Вот уж поистине жирный улов!

Еще во времена моей работы агентство активно охотилось за этим крупным клиентом, но все безуспешно. Однако, судя по всему, гиганты финансового мира все же дрогнули под напором нашего креатива.

— И не говори, — усмехается Полянский. — Этот контракт обеспечил нас работой на годы вперед, и все благодаря нашему новому сотруднику!

— Новому сотруднику?.. — хрипло перепрашиваю я, с ужасом догадываясь, о ком сейчас пойдет речь.

— Да. Его зовут Егор Владимирович Аршавский, — подтверждая мои худшие опасения, заявляет босс. — Уникальный персонаж! Послужной список впечатляет! Год назад перебрался в Москву из Питера. Говоря по правде, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы его заполучить… Да что там! На московском рекламном рынке за него началась настоящая борьба! Но я ведь тоже не лыком шит, да? — Борис Андреевич задорно мне подмигивает. — Предложил Аршавскому такие условия, от которых он не смог отказаться. А через пару месяцев он привел к нам в компанию несколько новых клиентов, в числе которых был и заветный «Глобал Финанс Банк».

Настроение, заметно улучшившееся после радушного приема Полянского, вновь стремительно скатывается в отрицательную плоскость. Выходит, этот Аршавский — натуральный клад для агентства, и руководство никогда в жизни его не отпустит.

— Совсем скоро ты с ним познакомишься, — воодушевленно продолжает Полянский. — Пока ты отсутствовала, он выполнял твои обязанности. А теперь, когда ты вновь в обойме, Аршавский возьмет на себя ответственность за продакшн. Так что вам придется довольно тесно сотрудничать.

— Мы уже познакомились, — я выдавливаю кислую улыбку. — Он сидел в моем кабинете.

— Верно. Надеюсь, ты не в обиде? Просто в кабинете, отведенном для Аршавского, делали косметический ремонт, и мы…

— Никаких проблем, — перебиваю я, чтобы босс ни дай бог не решил, что я по-детски обиделась из-за такой мелочи. — Это все рабочие моменты. Разберемся.

— Вот за это я тебя и ценю, Аделин, — одобряет он. — Всегда мыслишь прагматично.

— Значит, сейчас мы активно работаем над рекламными проектами «Глобал Финанс Банка»? — я возвращаюсь к сути.

— Этими проектами полностью руководит Аршавский, — отмахивается Борис Андреевич. — А для тебя я подготовил кое-что новое и интересное.

— И что же? — в душе вспыхивает давно забытый азарт.

— Ты слышала про компанию «Элеганс Блум»?

— Конечно, слышала, — киваю.

— Это английский бренд одежды, довольно популярный в Европе. Сейчас они заходят на российский рынок и находятся в поиске тех, кто сможет грамотно их позиционировать.

— Это наш шанс!

— Вот именно, Адель, — одобрительно улыбается Полянский. — Мы обязаны заполучить их.

— Задача ясна, — выпаливаю я, мгновенно сосредотачиваясь. — Где я могу ознакомиться с техническим заданием клиента?

— Всю информацию я передал Виктории Черединой. Насколько я знаю, она твоя правая рука.

— Верно. В таком случае пойду работать, — решительно принимаю вертикальное положение.

— Удачи, Адель, — усмехается босс. И немного помолчав, добавляет. — Я правда рад, что ты снова с нами.

Разговор с генеральным не принес облегчения, хотя многое объяснил. Теперь мне, по крайней мере, понятно, почему этот Аршавский вел себя так… вальяжно. Словно хозяин положения: наглющая усмешка, выражение превосходства в холодных голубых глазах, ноги на столе… Должно быть, считает, что раз заполучил в клиенты «Глобал Финанс Банк», то имеет карт-бланш на… чудачество.

Мне знаком такой тип мужчин. Нарциссы, твердо убежденные, что весь мир лежит у их ног. Ну ничего… И не таких обтесывали. Сфера рекламы в принципе состоит из подобных экземпляров: самовлюбленных, эгоистичных, напыщенных. Но и я, как говорится, не первый год замужем. Найду способ, как спустить зарвавшегося коллегу с небес на землю.

Дабы снова не натыкаться на Аршавского, который наверняка еще не успел освободить мой кабинет, беру чуть левее и сворачиваю в крыло, где трудится Вика Чередина. Моя первая заместительница. Удивительно, что подчиненная, регулярно держащая меня в курсе дел, не упомянула о появлении в компании Аршавского.

Забыла? Или намеренно скрыла эту информацию в попытке сберечь мое душевное равновесие?

— Аделина Алексеевна! — Вика вскакивает на ноги и, распахнув объятия, несется ко мне, едва я перешагиваю порог ее кабинета.

У нас с ней всегда были хорошие отношения. Приятельские, можно сказать. Хотя до откровенного панибратства мы никогда не скатывались. Все же между начальством и подчиненными должна быть хоть какая-то субординация.

— Добрый день, Вика, — с улыбкой похлопываю девушку по плечу.

— Вернулись, значит? — отстранившись, она заглядывает мне в лицо.

— Как видишь, — усмехнувшись, присаживаюсь на мягкий диванчик, расположенный в углу. — Как вы тут без меня жили?

— Да потихоньку, — она тоже присаживается рядом. — Работы, как всегда, навалом. А времени катастрофически не хватает.

— Мне тут птичка на хвосте принесла, что у нас изменения в штате, — осторожно подбираюсь к волнующей меня теме.

— Да, Дина Сергеевна, наш копирайтер, в декрет ушла, — кивает Чередина. — На ее место взяли какого-то молодого парня. Но я пока не поняла, что он за фрукт. Присматриваюсь.

— Я не о Дине сейчас говорю. А о господине Аршавском, который обосновался в моем кабинете.

Вика прикусывает губу. Косится на меня виновато. А потом, скорбно скривившись, спрашивает:

— Уже узнали, да?

— Своими глазами увидела, — мрачно подтверждаю я.

— Я хотела вам рассказать, честно. Но ведь вам и так несладко пришлось… Вот я и не спешила с новостями. Надеялась, что к вашему возвращению оно как-нибудь само рассосется…

— Но оно не рассосалось, а даже наоборот. Аршавскому предложили постоянную должность.

— Правда? — изумленно расширяет глаза.

— Да. Я только что от генерального.

— Ну что сказать… — Вика задумчиво почесывает щеку. — Аршавский и впрямь профессионал своего дела. Заказчики на него прямо молятся.

Столь высокая оценка из уст заместительницы отзывается в груди едким послевкусием.

Поерзав на диване, я устраиваюсь поудобней и решительно прошу:

— Расскажи мне о нем. Все, что знаешь.

— Об Аршавском-то? — она вскидывается. — Информации много. Но не понять, что из этого правда, а что просто сплетни.

— Выкладывай все. По ходу разберемся.

Ведь недаром говорят: врага надо знать в лицо.

— Он родом из Питера, — деловито начинает Чередина. — Переехал в столицу в прошлом году. По слухам, в результате тяжелого развода, который вытянул из него все соки.

— Хм… Выходит, Егор Владимирович холост?

— Да, — кивает. — И, надо заметить, активно этим пользуется.

— В каком смысле? — хмурюсь.

— Да в самом что ни на есть прямом, — Вика заговорщически понижает голос. — Говорят, в его постели чуть ли не половина офиса побывала. А Ира Меркулова, наша новая ресепшионистка, и вовсе за ним как собачка бегает!

— Эта та рыженькая? С пышными формами? — припоминаю девицу, которая встречала меня сегодня утром.

— Она самая, — подтверждает. — Влюбилась в Аршавского насмерть. Это невооруженным глазом видно.

— Ну а он что?

— А он со всеми одинаково галантен и мил, — вздыхает Вика. — Улыбается, комплименты отвешивает. А на восьмое марта и вовсе каждой сотруднице букетик цветов заказал. За собственный, между прочим, счет!

М-да. А этот Аршавский еще хитрее, чем кажется. Знает, как подобрать ключик к впечатлительным женским сердцам. Потратился на цветочки и вуаля — лояльность женской половины коллектива у него в кармане.

Изобретателен подлец, ничего не скажешь.

— Понятно. Дамский угодник, в общем, — хмыкаю. — Ну а по слабостям у него что? Какие уязвимые места у нашего героя-любовника?

— Вот этого я не знаю, — разводит руками Чередина. — Фасад у него крепкий. Просто так не подкопаешься. На работу приходит вовремя. Задерживается, как и все. Иногда даже дольше. Проекты сдает в срок. На корпоративах алкоголем не злоупотребляет.

— Значит, кроме интрижек, ничего?

— Увы.

— Ясно, — тяну задумчиво. — Похоже, это будет труднее, чем я думала.

— Вы о чем?

— Да так, — отмахиваюсь. — Ты знала, что Аршавский теперь возглавит продакшн?

— Ого… Так это что же получается? Вы с ним бок о бок работать будете?

— Выходит, что так, — киваю без капли энтузиазма.

Что-то мне подсказывает, что эта совместная работа будет ну очень «веселой».

Первый день проходит крайне суматошно, но в то же время интересно. Домой я приползаю без сил, зато чувствую себя удовлетворенной. Наконец-то я в процессе! Ощущаю себя важной и нужной! Одному богу известно, как я скучала по этим эмоциям…

Аршавский, надо отдать ему должное, освободил мой кабинет довольно быстро. Дважды напоминать не пришлось. Так что уже в десятом часу утра я разместилась за любимым рабочим столом и приступила к делу.

А дальше: десятки телефонных звонков, кипы бумаг, технические задания, примеры, визуальные доски. Я занырнула в работу с головой, а когда очнулась, на часах был уже вечер.

Спохватившись, сорвалась в садик за Лизой. И только потом — домой. Ужин в компании детей, проверка Ленькиного домашнего задания, короткая гимнастика перед сном, и вот я наконец в постели. Блаженно вытянула ноги и закрыла глаза.

Трель мобильника, лежащего на тумбочке, вынуждает меня распахнуть веки и недовольно скривиться. Если честно, за сегодняшний день я изрядно устала от разговоров. Сейчас хочется одного: лежать и молчать.

Подношу гаджет к лицу, и с губ срывается обреченный вздох. Михаил звонит. Он делает это нечасто, но каждый наш телефонный диалог испытывает нервы на прочность…

И дело даже не в том, что он говорит что-то не то или я как-то не так реагирую, просто… Общение с бывшим мужем — это всегда сложно. Особенно теперь, когда у каждого из нас своя жизнь.

— Алло, — принимаю вызов, вновь опустив голову на подушку.

— Привет, Адель, — голос Миши звучит сухо и по-деловому.

— Привет.

— Как прошел первый рабочий день?

Ну надо же. Не забыл. Хотя я упоминала о своих планах лишь вскользь…

— Отлично, — нарочито бодро отзываюсь я. — Дел невпроворот, но это даже к лучшему.

— Что ж, я рад за тебя, — отзывается после небольшой паузы. — Я звоню по поводу дня рождения Лени.

— А что с ним?

— Он уже через месяц.

— Я знаю. Я ведь сама его родила, — не удерживаюсь от сарказма.

— Мы с Катей хотим свозить его в Сочи на пару дней. Надеюсь, ты не возражаешь?

На меня наваливается ступор. Колючий и промозглый, словно ушат ледяной воды, выплеснутой на голову. Мне бы давно пора смириться с тем, что Миша не сам по себе, а «мы с Катей». Но каждый раз для меня это шок. Каждый раз — невидимый удар под дых.

Бывший муж женился на своей любовнице спустя полгода после развода со мной. Свадьба была шумная, яркая и богатая. Разумеется, я не следила за ними специально, просто, находясь в одном информационном поле, сложно не замечать очевидного.

По словам общих знакомых, Михаил преподнес молодой невесте кольцо с внушительным бриллиантом, а после свадьбы они на месяц укатили на Маврикий, где плавали с китами и нежились на солнышке.

Чувства, которые я испытывала, слушая про счастливую личную жизнь бывшего, были смешанными. Рациональная часть меня твердила, что происходящее абсолютно естественно и мне нет никакого смысла тревожиться и переживать. Ну в самом деле, мы ведь теперь в разводе. Миша — свободный человек и волен делать все, что ему заблагорассудится.

Однако иррациональная частичка — униженная и уязвленная — нашептывала совсем иное. Меня бесило, что, разорвав узы нашего брака, бывший муж так быстро вступил в новый союз. Будто годы, прожитые со мной, ничего для него не значили! Будто он никогда меня не любил…

Знаю-знаю, горевать об этом сейчас глупо и бессмысленно, вот только эмоции, идущие из глубины души, не всегда поддаются контролю. И уж самой-то себе я могу признаться в том, что порой мне по-прежнему бывает больно. Что время от времени я ощущаю себя подавленной и разбитой. А все из-за того, что человек, в котором я когда-то видела смысл жизни, с такой потрясающей легкостью променял меня на другую…

Все же между просто бывшим и бывшим мужем-отцом твоих детей есть огромная разница. Просто бывшего можно навсегда вычеркнуть из жизни, оборвав с ним всякие контакты. А вот с отцом детей такой номер, увы, не прокатит.

Из-за Лени и Лизы мы с Мишей вынуждены регулярно общаться и, признаться честно, иногда это жутко напрягает. Вот как сейчас, например. День рождение намечается у нашего сына, но бывший какого-то черта хочет отвезти его в отпуск со своей новой женой. Разве это справедливо?

— Я бы и сама хотела провести этот праздничный день со своим сыном, — отвечаю сдержанно.

— Я предполагал, что ты скажешь нечто подобное, — вздыхает Миша. — Поэтому планирую поездку после самого Дня рождения.

— А как же школа? — хватаюсь за последний разумный аргумент.

— Улетим в пятницу, вернемся в понедельник. Пару дней пропустит, ничего страшного.

Я чуть сильнее стискиваю пальцами корпус мобильника, стараясь не выдавать обуявшего меня смятения.

— Хорошо, — выдавливаю с усилием. — Я поговорю с Леней.

— Не надо, — обрывает как-то торопливо. — Я сам с ним поговорю. Когда заберу к себе на выходные.

Как это понимать? Миша мне не доверяет? Боится, что в процессе разговора с сыном я настрою его против этой спонтанной идеи?..

Отвратительно. Я, может, и не идеальная бывшая жена, но в наши личные разборки детей никогда не впутывала. И сколько бы обиды ни было в моем сердце, я не позволяла себе некорректных слов в адрес Михаила. Тем более — при Лене с Лизой.

— Как скажешь, — холодно роняю я.

А затем, не дожидаясь его ответной реплики, сбрасываю вызов.

— Аделина Алексеевна! — с первого этажа до меня доносится голос домработницы. — Там Михаил Андреич пожаловал.

Нехотя откладываю с колен ноутбук и, поднявшись с постели, подхожу к окну.

Ну точно. Пожаловал. Черный глянцевый внедорожник бывшего мужа, паркующийся на подъездной дорожке, так и искрится в лучах мягкого предзакатного солнца.

Очередные выходные подошли к концу, а значит, время Лени с отцом тоже закончилось. Миша привез сына к положенному часу, и после ужина мы с ним успеем глянуть одну серию любимого сериала. Наша добрая традиция, сохранившаяся еще со времен моей болезни.

Выхожу из спальни и спускаюсь вниз. Погода нынче теплая, поэтому можно обойтись без верхней одежды. Просовываю ноги в удобные кеды и выхожу на улицу как есть — в длинном домашнем халате и с небрежно заправленными за уши волосами.

Время, когда я красовалась перед Мишей, давно прошло.

— Мама, привет! — из машины показывается улыбающееся лицо сына.

Он бежит мне навстречу и, приблизившись, тотчас заключает меня в объятия. Такие крепкие, будто мы не виделись не два дня, а двести лет.

— Привет, мой хороший, — ласково треплю Леньку по волосам. — Как прошли выходные?

— Все, как всегда, — не вдаваясь в подробности, отзывается сын. — Лизка дома? Я ее любимые мармеладки привез.

— Да, мультики смотрит, — киваю я.

И сын пулей взлетает вверх по крыльцу, скрываясь за массивной входной дверью.

— Привет, Адель, — ко мне подступает Михаил, протягивая спортивную сумку с Ленькиными вещами.

Тот по обыкновению забыл ее в машине.

— Здравствуй, — сдержанно отвечаю я, принимая поклажу сына. — Все в порядке?

— Да. Вот только…

Неопределенная интонация бывшего вынуждает меня напрячься. Терпеть не могу недосказанности.

— Только что? — настороженно подхватываю я.

— В общем, я переговорил с Леней по поводу поездки в Сочи на его день рождения. И он… отказался.

Я изумленно приподнимаю брови. Неожиданно однако. Я, признаться честно, полагала, что сын придет в восторг от этой идеи…

— Да? И почему же?

— Не знаю, — Миша почесывает седеющий висок. — Сказал, что хочет провести время с друзьями и все такое… Но, как по мне, это больше похоже на отговорку. Будто он просто не хочет ехать и придумывает какие-то нелепые причины.

— Что ж, — переступаю с ноги на ногу. — Даже не знаю, что тебе ответить.

— Я чувствую некую отчужденность с его стороны, — продолжает бывший. — Как думаешь, с чем это может быть связано?

Его вопрос заводит меня в тупик. Прежде мы никогда не обсуждали подобные темы. Мне казалось, что отец и сын прекрасно ладят… Я и подумать не могла, что между ними наблюдается какое-то напряжение.

— Ну… Может, Ленька просто был не в духе? В конце концов, он подросток и…

— Прошу прощения, что вмешиваюсь! — из-за спины Михаила показывается его молодая пассия.

Хотя нет, уже не пассия — законная супруга.

Ее длинные густые волосы цвета выжженой на солнце пшеницы художественно развеваются на ветру, а неестественно пухлые губы растягиваются в не слишком искренней улыбке.

— Что такое, Кать? — через плечо бросает бывший.

— Мне нужно в туалет. Вот прям невтерпеж! — скривившись, сообщает девушка. А затем переводит взгляд на меня и добавляет. — Можно я в ваш схожу?

С одной стороны, меня так и подмывает поддаться порыву мелочной мстительности и брякнуть «нет». Пусть хоть описается на месте! Но с другой — мы ведь тут все взрослые адекватные люди. И своим нелепым отказом я скомпрометирую в первую очередь себя.

— Ну разумеется, — с усилием вздергиваю уголки губ. — Туалет в доме. Прямо по коридору и…

— Я знаю, где он, — бесцеремонно перебивает Катя и с удивительной прытью залетает внутрь.

Я провожаю взглядом ее точеную фигуру, стараясь не думать о том, откуда девице известно местонахождение уборной. Неужели, пока я лежала в коме, Миша развлекался с ней не только на стороне, но и у нас дома?..

— Так что ты говорила? — голос бывшего возвращает меня к реальности. — По поводу Лени?

— Я сказала, что в его возрасте непостоянство в плане принятия решений вполне естественно. Попробуй вернуться к этому разговору на следующей неделе. Может, он изменит свое мнение.

— Хорошо, попробую, — кивает Миша, с каким-то чересчур пристальным вниманием вглядываясь в мое лицо. А затем вдруг добавляет: — Ты прическу сменила?

— Да нет, — чисто интуитивно касаюсь своих прядей. — Просто длину немного убрала. Перед выходом на работу.

— Красиво, — неожиданно резюмирует бывший. — Тебе идет.

Пожимаю плечами, не зная, как еще отреагировать на его комплимент. Потом отвожу взгляд в сторону и глухо роняю:

— Ну я, пожалуй, пойду. Дел много. Да и к завтрашнему дню готовиться нужно.

— Конечно, иди. Я Катю тут подожду.

Я захожу в дом и, не желая сталкиваться с оккупировавшей мой туалет блондинкой, сразу поднимаюсь на второй этаж, в комнату сына.

— Ты вещи у отца в машине забыл, — кидаю его сумку на ковер рядом с кроватью.

— Точно, — кивает Ленька, не отрывая взгляда от телефона. — Чуть позже разберу, хорошо?

Я молча опускаюсь на краешек его постели. С интересом наблюдаю за родным и любимым лицом, в котором с каждым днем становится все меньше детского и все больше мужского.

— Лень. А можно вопрос?

— Конечно, ма, — отзывается сын, все еще увлеченный содержимым своего гаджета.

— Убери телефон, пожалуйста.

Мальчик со вздохом откладывает мобильник на покрывало.

— Почему ты отказал отцу, когда он предложил тебе поездку с Сочи на день рождения?

— Не знаю. Просто не захотел. В этом есть какая-то проблема?

— Нет, просто интересны твои мотивы. Ведь любой другой подросток на твоем месте был бы рад такой возможности.

— Наверное, — неопределенно поводит плечом. — Просто я бы хотел провести этот день дома. А потом — затусить с друзьями.

— То есть причина только в этом?

— Ага, — отвечает сын. А потом, чуть помедлив, бросает. — Ну и в том, что он хотел взять с собой в Сочи Катю…

— Катю? — переспрашиваю удивленно. — А ты что, против ее компании?

— Не то чтобы, просто… — мальчик заминается.

Я вижу, что у него на языке вертится какая-то мысль, но он не знает, как правильно ее сформулировать.

— Говори как есть, сын, — подбадриваю я. — Ты же знаешь, я всегда пойму.

— Я знаю, Катя — папина жена, и я должен относиться к ней хорошо, но… Порой ее бывает слишком много, — признается Леня. — И порой она жутко меня бесит.

— Ты не говорил об этом раньше, — тяну пораженно.

— Не хотел тебя расстраивать. Ты ведь за то, чтобы мы все жили дружно.

— Да, так и есть, — киваю несколько заторможенно. — Но ты не должен себя насиловать, слышишь? Если тебе не нравится проводить время с Катей, может, стоит сказать об этом папе?

— Он не поймет, — отмахивается сын. — Опять начнет причитать о том, что она его спутница и я обязан уважать его выбор. Короче, проще сослаться на желание провести время с друзьями, чем объяснять папе, почему я не хочу ехать в Сочи с его женой.

Я понимающе вздыхаю.

Что ж, раз Леня действительно так чувствует, то я не вправе его переубеждать. Тем более, что я сама далеко не в восторге от женщины, которая с впечатляющей беспринципностью заняла мое место рядом с Мишей.

— Итак, «Элеганс Блум», — начинаю я, задумчиво постукивая ручкой по столу. — Что нам известно об этом бренде?

— Основан в тысяча девятьсот девяносто четвертом году. Джоном Блумом из графства Йоркшир, — с готовностью рапортует Антон Днепров, наш дизайнер. — За минувшие десятилетия бренд развился до крупного игрока модного рынка. Сейчас коллекции «Элеганс Блум» представлены в Европе, США, Японии, а также в некоторых странах Африканского континента.

— Ценовой сегмент — средний и выше среднего, — с готовностью подключается Вика Чередина. — Бренд позиционирует себя как символ качества и утонченности. Основной акцент делается на классический английский стиль в сочетании с современными модными тенденциями.

— Отлично, — одобрительно роняю я и, поднявшись с места, приближаюсь к маркерной доске. — План действий такой. Первое, — вырисовываю единичку, — проводим детальное исследование российского рынка одежды и аксессуаров, дабы понять предпочтения потребителей, конкурентную среду и актуальные тренды. Вика, займешься этим.

— Принято, — кивает заместительница.

— Второе. Нужно адаптировать брендовое послание к российской культуре. Это может включать использование местных моделей и знаменитостей для рекламных кампаний. Лиза, это задача на тебе.

— Хорошо, — светловолосая девушка в очках споро фиксирует что-то в своем блокноте.

— Третье, — продолжаю я, уверенно орудуя маркером. — Организовать мероприятия, повышающие узнаваемость бренда. Модные показы, мастер-классы и другие ивенты, которые помогут потребителю ближе познакомиться с «Элеганс Блум».

Я продолжаю фиксировать свои мысли на доске, когда внезапно дверь переговорной открывается и на пороге показывается внушительная фигура Аршавского. Мужчина закладывает ладони в карманы стильных брюк и, чуть склонив голову набок, произносит:

— Утро доброе. Я не помешаю?

— Вообще-то у нас совещание, — отзываюсь я. И с сожалением понимаю, что ответ вышел резковатым. Потом прокашливаюсь и, дабы сгладить свою невольную дерзость, уже куда дружелюбней добавляю. — Вы что-то хотели, Егор Владимирович?

— Да, Аделина Алексеевна, я бы хотел поговорить с вами. Как раз по поводу проекта «Элеганс Блум».

Я обвожу взглядом притихших подчиненных и с ноткой раздражения улавливаю в их глазах истовое любопытство.

— А это не может подождать?

— К сожалению, нет.

Выдохнув, кладу маркер на металлическую подставку и, одернув пиджак, направляюсь на выход. Аршавский услужливо придерживает мне дверь, и мы оказываемся в безлюдном коридоре.

— Я вас слушаю, — выдаю нетерпеливо.

— Вижу, вы уже начали выработку маркетинговой стратегии, — говорит мужчина, беззастенчиво изучая меня взглядом.

Лицо, вырез блузки, пуговицы пиджака, полотно юбки… Затем небрежное скольжение по голеням, затянутым в тонкий черный капрон…

Да что он себе позволяет, черт возьми?! Я же не занятный выставочный экспонат, чтобы вот так нахально меня рассматривать!

— Да, — подтверждаю я, безотчетно дернув плечом. — Сроки у нас сжатые, поэтому работать нужно быстро и эффективно.

— Разделяю ваш подход, — бросает Аршавский, возвращая внимание к моим глазам. — У меня тоже есть несколько неплохих идей, поэтому я к вам с предложением.

— И с каким же? — подозрительно щурюсь.

— Давайте объединим усилия, — огорошивает он. — Не вижу никакого смысла создавать две рабочие группы для работы над одним проектом.

— В смысле?

— Дело в том, что Борис Андреевич, наш генеральный директор, попросил меня принять участие в мозговом штурме. Дескать, одна голова хорошо, а две лучше. Так вот, я готов предоставить свои идеи на ваш суд. Уверен, вместе мы сможем достичь куда более впечатляющего результата.

Ушам своим не верю! Полянский ведь поручил проект мне! А, может, генеральный мне не до конца доверяет? Или считает, что засранец Аршавский лучше справится с этой работой?..

В груди жжет от ярости и непонимания, но я стараюсь держать эмоции в узде. Егор Владимирович не должен знать, как сильно он меня раздражает. И как глубоко меня задели его слова.

— Благодарю за предложение, — отвечаю как можно вежливее. — Но я не привыкла делить бразды правления с кем-то еще. Да и моя рабочая группа вполне способна справиться с поставленной задачей самостоятельно. Лишние головы нам не нужны.

— Понимаю ваши опасения, — усмехается он. — Но уверяю вас, Аделина Алексеевна, я никоим образом не претендую ни на вашу должность, ни на вашу власть. Просто хочу как лучше. Для проекта, и для компании в целом. Так что не отвергайте мою помощь. Я еще вам пригожусь.

Еще чего! Пустить Аршавского в проект, чтобы в случае успеха он присвоил все лавры себе? Ни за что! Знаю я таких проныр, как он! На словах ратуют за общий успех, а на деле только и думают о том, как бы отгрызть себе кусок побольше!

Я не куплюсь на его слащавые фразы и обворожительные улыбки, пусть даже не надеется! Этот проект — мой! И я выполню его настолько профессионально, что засранец непременно выкусит!

— Я польщена вашим рвением, Егор Владимирович, но все же вынуждена отказаться, — все так же любезно, произношу я. — Мы с моим коллегами справимся сами. А вы с вашими можете делать все, что заблагорассудится.

— А вы упрямая, — на губах Аршавского появляется ухмылка.

Но, как ни странно, злости или раздражения в его взгляде и интонациях нет.

— Упрямство помогло мне стать той, кто я есть, — припечатываю жестко. — А сейчас прошу меня извинить. У меня полно работы.

С этими словами я разворачиваюсь на девяносто градусов и, больше не мешкая, устремляюсь обратно в переговорную.

— Все собрались? — вполголоса интересуется Борис Андреевич Полянский и, получив утвердительный кивок от своей помощницы, продолжает. — Что ж, коллеги, рад всех приветствовать! Сегодня мы встретились, чтобы обсудить первые наработки нашей компании относительно выхода бренда «Элеганс Блум» на российский рынок, а также план маркетингового продвижения.

Раздаются скупые аплодисменты, и я, слегка нервничая, в очередной раз окидываю взглядом многолюдный зал. За широким столом расположились представители заказчика — две женщины средних лет и суровый мужчина в очках. Рядом с проектором расселась моя рабочая группа, а чуть дальше у окна — рабочая группа Аршавского, которая тоже приготовила свою презентацию.

В былые времена выступления на широкую публику были для меня привычным делом. Я уверенно держалась под натиском общественного внимания и неплохо владела собой.

Однако за годы больничного, совмещенного с декретом, мой навык слегка истрепался. Потому что сейчас я отчетливо ловлю себя на том, что волнуюсь. Волнуюсь настолько сильно, что ладони покрыты влажный испариной, а сердцебиение набатом отдается в висках.

Вдох-выдох, Аделина. Вдох-выдох.

Всю прошлую неделю мы с коллегами только и делали, что трудились над проектом. Анализировали рынок, делились идеями, пытались сформулировать наиболее внятную и креативную стратегию продвижения.

Я уверена в проделанной работе, вот только равнодушно-насмешливое лицо Аршавского, сидящего во главе своей рабочей группы, изрядно тревожит. По наглецу видно, что он тоже хорошо подготовился к борьбе. А еще — что его нервы, в отличие от моих, крепки как сталь.

— С вашего позволения представляю слово директору нашего креативного отдела Аделине Алексеевне Ниценко, — продолжает Полянский, освобождая мне место у экрана. — Она поделится своим видением проекта и покажет наработки.

Натянув улыбку, я поднимаюсь на ноги и здороваюсь с присутствующими. Затем беру в руки пульт для управления презентацией и, предельно сосредоточившись, начинаю показ.

Поначалу мой голос слегка подрагивает, но, чем дольше я говорю, тем тверже и увереннее становятся интонации. Как это часто бывает, материал сам подбадривает и вдохновляет спикера. Незримо направляет его.

Когда я заканчиваю выступление, на душе зреет чувство удовлетворения. Я справилась. Я все сделала хорошо. Описала действенный план продвижения и грамотно преподнесла пошаговую политику выхода на новый рынок.

Представители заказчика задают мне несколько уточняющих вопросов, а затем Борис Андреевич дает слово Аршавскому, предупредив, что у нашей компании есть некая «альтернативная точка зрения».

— Аделина Алексеевна продемонстрировала убедительную и креативную маркетинговую стратегию, — начинает Егор Владимирович, стремительно выходя в центр зала.

Его движения плавны и уверены. Плечи расслаблены. На губах блуждает извечная самодовольная ухмылка. Создается впечатление, будто он находится не на деловой презентации, а в кругу друзей.

— Однако, по моему скромному мнению, выход на новый рынок требует решительных и небанальных мер, — продолжает Аршавский. — Ведь наша цель — не просто появиться, а привлечь к себе внимание. Громко заявить о себе. И в первую очередь — в Интернет-поле.

Я до боли в пальцах стискиваю ручку.

Небанальных мер? Что он хочет сказать? Что предложенные мной идеи были банальными?!

— Присутствие в офлайн-пространстве — это, конечно, хорошо. Мастер-классы, фешн-показы — это сильно. Но только давайте не забывать, что целевая аудитория нашего бренда — это молодые профессионалы и модные энтузиасты в возрасте от двадцати пяти до сорока лет. А что объединяет всех этих людей? — он выдерживает паузу, обводя взглядом помещение. — Они сторонники прогресса. Активные пользователи социальных сетей. Люди, не представляющие свою жизнь без ноутбука или смартфона.

Я с сожалением отмечаю, как бесстрастные лица представителей заказчика оживляются. Кажется, им по душе то, что говорит Аршавский.

— Я предлагаю внести в концепцию бренда немного иронии и игривости. Ведь что как не юмор помогает нам, социально активным людям среднего возраста, сохранять ментальное здоровье и позитивный настрой? — на губах мужчины появляется обаятельная улыбка, которая тотчас воздействует на аудиторию, вызывая у нее ответные улыбки. — Мы создадим уникальную атмосферу, которая привлечет покупателей не только качественной одеждой, но и историей, которую она рассказывает.

После столь внушительного вступления Аршавский переходит к слайдам своей презентации, которая, в отличие от моей, выглядит до смешного просто, но при этом, как ни странно, прекрасно передает суть его слов.

Он предлагает делать упор не на звезд и пафосные мероприятия, а на социальные сети и инфлюенсеров. Большое внимание уделяет программам лояльности, а в конце показывает несколько креативов, которые находят отклик не только у представителей заказчика, но и у самого Полянского.

До боли в челюсти стискиваю зубы и, опустив взгляд, с прискорбием осознаю свое поражение. Нет, я проиграла не в сухую, но идеи Аршавского все же оказались лучше. Свежее, ярче, уникальнее. Я пошла по проверенному пути, в то время как мой коллега-конкурент решил рискнуть. И, судя по реакции присутствующих, не прогадал.

Не хочется это признавать, но благодаря его презентации я и сама взглянула на маркетинговую концепцию иначе. У меня появились новые мысли, новые образы, новые решения…

Руки так и чешутся быстрее перенести их на бумагу и обсудить с командой.

Что ж, похоже, слухи оказались правдивы: Аршавский действительно хорош.

И я учту это на будущее. Обязательно учту.

Я с трудом досиживаю до конца презентации, гася в себе эмоции, что бушуют неуемным огнем. Тут и раздражение, и зависть, в которой отчаянно не хочется себе признаваться, и даже злость. На собственную недальновидность и самонадеянность, разумеется.

Из-за того, что я недооценила противника, Аршавский теперь на коне, а мне предстоит долгая и кропотливая работа. Ведь, несмотря на неутешительные итоги презентации, сдаваться я не собираюсь. Пересмотрю и доработаю свою концепцию, добавлю новые детали — и снова ринусь в бой. Я годами выстраивала деловую репутацию не для того, чтобы опустить руки при первой же трудности.

Рекламный рынок конкурентен. Я всегда об этом знала. А значит, сейчас мне просто нужно как следует поднажать.

Из-за расшалившихся нервов у меня вновь начинает неметь злосчастный мизинец левой руки. Чуть сильнее, чем обычно. Поморщившись, я опускаю ладони под стол и принимаюсь массировать его пальцами правой. Это никогда особо не помогает, но дает некую иллюзию контроля.

— Прекрасное выступление, Егор Владимирович, — доносится до меня голос генерального. — Вы, как всегда, на высоте.

— Благодарю, Борис Андреевич. Я всего лишь делаю свою работу.

Едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Все же есть в моем конкуренте что-то раздражающе великолепное. Даже после столь очевидного триумфа он не хорохорится и не выпячивает грудь. А ведь на его месте именно так себя бы вели девяносто процентов мужчин.

Обменявшись парой-тройкой формальных реплик с представителями заказчика, я покидаю зал переговоров и направляюсь в свой кабинет. На душе скребут кошки, но я стараюсь держать лицо. Не только перед руководством, но и перед подчиненными.

— Через полчаса встречаемся в малой переговорной, — командую я, обращаясь к Вике Черединой.

Она семенит рядом, но при этом ни слова не произносит. Будто чувствует, что в данный момент я не в духе.

— Хорошо, — кивает. — Общий сбор?

— Да. С ноутбуками и всеми наработками. И предупреди сотрудников, что сегодня задержимся допоздна.

Сказав это, с прискорбием понимаю, что забор дочери из сада придется делегировать няне. Но другого выбора у меня. Нужно обсудить минувшую презентацию с группой единомышленников и провести работу над ошибками. По горячим, так сказать, следам.

— Будет сделано, — отзывается Вика, не выражая ни малейшего недовольства.

И тут же ретируется.

Захожу в кабинет. Плотно закрываю за собой дверь. Опираюсь обеими руками в стол и, склонив голову, закрываю глаза. Ненадолго. Просто, чтобы поймать утерянное внутреннее равновесие и прийти в себя.

Напористый стук в дверь заставляет вздрогнуть. Распахиваю веки и скрежещу зубами. Ну кого там принесло? Я же сказала Вике, что встреча лишь через полчаса. А сейчас мне нужно немного времени наедине с собой.

— Кто там? — отзываюсь резковато.

— Аделина Алексеевна, это Аршавский, — спокойный мужской голос скальпелем проходится по нервам. — Я могу войти?

Рывком распрямляюсь и подхожу к двери, распахивая ее:

— Чем обязана?

Егор Владимирович проходится по мне долгим взглядом. Таким внимательным и острым, что становится не по себе.

И, если честно, меня уже порядком утомила его постепенно входящая в привычку манера бесцеремонно меня рассматривать. Может, он не в курсе, что это неприлично?

— Как ваши дела? — совершенно беспечно осведомляется мужчина.

А затем без приглашения проходит мимо меня.

— Все прекрасно, — отвечаю как можно холоднее. — Так что вы хотели, Егор Владимирович?

Неужто поглумиться пришел? Посмаковать недавнюю победу?

— Я хотел позвать вас на ужин, — невозмутимо роняет он. — Часов в восемь будет удобно?

Замираю как громом пораженная.

Что? Мне ведь не послышалось? Этот невозможный мужчина приглашает меня на ужин? Но зачем?!

Оборачиваюсь и впиваюсь в него непонимающим взглядом. Это похоже на какую-то диковинную игру. Игру, правил которой я не знаю. И оттого ощущаю себя кроликом в опасной компании удава.

Премерзкое чувство.

— Простите?.. — выдавливаю сипло, все еще надеясь, что слух меня подвел.

— Ужин, — повторяет Аршавский, будто не замечая моего смятения. — Сегодня. В восемь часов вечера. Поедем на моей машине, а после я отвезу вас домой.

— Нет! — вырывается из меня прежде, чем я успеваю подумать.

Мой собеседник изгибает бровь. Вопросительно и в то же время насмешливо:

— Нет?..

Мне становится стыдно за свою чересчур бурную реакцию.

В самом деле, что это со мной? Веду себя, как девятиклассница перед первым красавцем школы. Речь идет всего лишь об ужине. Возможно даже, о деловом. А у меня уже пульс рекорды скорости бьет…

— То есть… Я не совсем понимаю, Егор Владимирович, — уже спокойней говорю я. — С какой целью вы зовете меня на ужин?

— Тут нет никакого подвоха, Аделина Алексеевна, — он обнажает зубы в чарующей голливудской улыбке. — Вы просто интересны мне. Как коллега. Как человек. Как женщина. И я бы хотел узнать вас получше.

Твердая почва резко уходит из-под ног, и, чуть качнувшись, я снова нахожу опору в виде столешницы. Опираюсь на нее бедром, при этом лихорадочно соображая.

Ну точно. Аршавский затеял какую-то игру. Хитрую, наверняка коварную. И, наверное, сейчас разумней всего будет подыграть. Сделать вид, что я верю его словам. По крайней мере, до тех пор, пока не уловлю истинные намерения.

— Я польщена, — приложив усилие, тоже вздергиваю уголки губ. — Но сегодня, к сожалению, не получится. Слишком много работы.

— Тогда завтра?

— Завтра тоже никак.

Аршавский едва заметно сужает глаза, глядя на меня с хищным вызовом, и тогда я делаю ответный выпад:

— Может, поужинаем в пятницу? Я договорюсь с няней и постараюсь закончить дела пораньше.

— Пятница вполне подойдет, — удовлетворенно припечатывает он, устремляясь на выход.

Однако в дверях притормаживает и, обернувшись через плечо, добавляет:

— И зря вы так быстро покинули переговорный зал. Ваша презентация была отличной. Смелой и очень профессиональной. Кажется, это поняли все, кроме вас.

В пятницу, перед ужином с Аршавским, я изрядно нервничаю. А ближе к вечеру и вовсе начинаю жалеть о том, что согласилась на эту сомнительную авантюру.

Ну зачем это мне? Для чего? Будто в моей жизни и так мало сложностей… Наверняка этот ужин не принесет ничего хорошего и станет очередным пунктом в и без того длинном списке моих проблем.

Вот только отказаться не позволяет гордость. Ну и совсем немного — любопытство. Ведь я до сих пор не понимаю, с какой целью мой коллега-конкурент хочет пообщаться со мной в неформальной обстановке, да еще и тет-а-тет. И солгу, если скажу, что мне не хочется это выяснить.

Когда стрелка настенных часов переваливает за цифру шесть, я закрываю крышку ноутбука и подхожу к зеркалу. По случаю грядущего ужина с Аршавским я и не стала как-то особенно наряжаться: на мне светлая шелковая блузка, узкая юбка-карандаш и кремовые туфли-лодочки на невысоком каблуке. Выгляжу стильно и по-деловому.

Достаю из сумочки пудру и губную помаду, намереваясь немного освежить макияж, когда лежащий на столе мобильник начинает призывно вибрировать.

— Алло.

— Вы готовы? — набор цифр, высветившийся на экране, мне неизвестен, но голос с дразнящей чувственной хрипотцой не позволяет спутать звонящего ни с кем другим.

Я не спрашиваю у Аршавского, откуда у него мой номер. Докрашиваю губы и невозмутимо отвечаю:

— Готова.

— Тогда зайду за вами через пару минут.

— Не нужно. Лучше встретимся на парковке.

Я отнюдь не горю желанием, чтобы завтрашним утром о нашем совместном уходе из офиса судачили все местные сплетницы. Встреча на парковке все же как-то безопасней.

— Хорошо. Мой госномер: пятьсот шестьдесят пять. Белый Мерседес.

— Я спущусь через пять минут.

Сбрасываю вызов и кидаю финальный взгляд в зеркало. Затем бегло собираю личные вещи в сумочку и, накинув на плечи легкий тренч, устремляюсь на выход.

Как я и ожидала, автомобиль Аршавского представляет собой огромный внедорожник. Комфортабельный и стильный. Разместившись на пассажирском сидении, я ставлю сумочку на колени и кидаю косой быстрый взгляд на водителя.

Егор Владимирович выглядит по обыкновению бесстрастным. Его мимика спокойна, плечи расслабленны, а длинные пальцы с идеальным мужским маникюром неспешно вращают руль.

Разговор мой спутник заводить не спешит, но отчего-то тишина, повисшая в салоне, совсем не кажется гнетущей. Как ни странно, молчать с Аршавским… довольно приятно. И это осознание меня слегка обескураживает.

— Куда мы едем? — устроившись на сидении поудобней, первая подаю голос.

— Ужинать.

— Это-то понятно. Я имела в виду, в какой ресторан?

— А это не ресторан вовсе, — огорошивает Аршавский. — Мы едем ко мне домой.

Выражение его лица лишено всяких эмоций, а вот мои собственные глаза вот-вот залезут на лоб.

— Что вы сказали? — выдавливаю сипло.

— Да бросьте, Аделина Алексеевна, — он насмешливо на меня косится. — У вас ведь нет проблем со слухом.

— Вы… В-вы сказали, что мы отправимся в ресторан! — от переизбытка чувств я начинаю заикаться.

— Нет, я такого не говорил. Я сказал «ужин», помните? Ужин у меня дома.

А-а-а! Меня аж трясет от его спокойствия!

— Про дом речи не было, — цежу я, начиная злиться.

Черт возьми! И во что я вляпалась?! Ведь одно дело — посидеть с малознакомым мужчиной в ресторане, и совсем другое — тащиться к нему домой! Это слишком быстро, слишком лично, слишком интимно! Да о чем он только думает, приглашая меня к себе?!

— Ну да, — легко соглашается Аршавский. — Может, и не было. Но я говорю вам об этом сейчас. И, честно говоря, не понимаю, чего вы так всполошились.

— Егор Владимирович, — мое дыхание становится тяжелым и неровным, — мы ведь с вами не друзья. И даже не приятели.

— Егор, — роняет он.

— Что?..

— Называйте меня просто Егор. Я устал от официальщины.

— Ну что же, Егор, — интонационно выделив его имя, продолжаю. — Как я уже сказала, мы с вами не друзья, и ужин на вашей личной территории явно будет лишним…

— С тобой, — вновь не в тему произносит он.

— А? — я ошарашенно хлопаю ресницами.

— Мы с тобой не друзья. Эти «выканья» тоже оскомину набили.

— Ну хорошо! — взрываюсь я. — Мы с тобой не друзья! Так лучше?!

— Да, — усмехается он. — Гораздо.

Поняв, что этот несносный хитрец совершенно не воспринимает мой протест всерьез, я откидываю затылок на подголовник и устало закрываю глаза.

Зря. Зря я села к нему в машину и согласилась отправиться бог знает куда.

— Аделин, можно я к тебе тоже на «ты»? — спрашивает Аршавский, будто его только это и волнует.

— Как хочешь, — безучастно отзываюсь я.

— Не огорчайся раньше времени, — шутливо подбадривает он. — Я неплохо готовлю и… обещаю не приставать.

Приподнимаю веки и недоверчиво кошусь на коллегу:

— Ты правда приготовишь ужин… сам?

В моей семье мужчины никогда не готовили. Ни отец, ни братья, ни бывший муж…

— Ну разумеется. А зачем еще мне было бы тебя звать? — его ответ звучит предельно честно.

Со вздохом качаю головой. Я уже вообще ничего не понимаю. Ни его, ни себя. Ни того, что мы делаем.

Я ведь хотела просто вернуться к прежней жизни. Выйти на работу, вновь почувствовать себя востребованной и нужной… А тут он. Этот странный непостижимый мужчина, который зовет меня на ужины и приглашает домой.

Может, это и впрямь какая-то хитросплетенная уловка. А может… я просто слишком много думаю. Наверное, причина в том, что за минувшие годы я отвыкла от нормального человеческого общения с противоположным полом. Вокруг меня были лишь родственники и доктора. Ну и бывший муж, периодически возникающий на горизонте в компании моложавой пассии.

Возможно, Аршавский прав и мне не стоит так остро реагировать на происходящее? Это ведь всего лишь банальный поход в гости. Мы и впрямь можем пообщаться, получше узнать друг друга, приятно провести время… С какой целью? Ответ мне все еще неизвестен.

Но, может, порой стоит просто получать удовольствие от процесса, а не зацикливаться на конечной цели?

Квартира Аршавского представляет собой огромное двухэтажное помещение с высокими панорамными окнами и футуристичным дизайном. Лично я с малых лет жила в частных домах, поэтому и предположить не могла, что современные квартиры могут быть такими… просторными.

Тут много света и много воздуха. Стены выкрашены однотонной светлой краской, а пространство выглядит на удивление незахламленным. Минималистичный интерьер, простые и четкие линии, идеальный порядок — жилище Аршавского буквально кричит о том, что тут живет холостяк. И регулярно орудует домработница.

— У тебя красиво, — с любопытством озираясь по сторонам, резюмирую я. — И очень технологично.

Кухня, на которую мы только что вошли, оборудована по последнему слову техники. Тут есть все возможные устройства для приготовления пищи. Начиная с тостера и заканчивая большой мультиваркой с десятком сенсорных кнопок.

— Неужели ты и хлеб печешь? — изумляюсь, заметив в углу хлебопечку.

В том, что это именно она, я не сомневаюсь: у моей подруги Веры дома такая же.

— Балуюсь иногда, — с улыбкой отзывается Аршавский, открывая холодильник и извлекая оттуда кастрюльку с внушительным куском маринованного мяса. — На прежнем месте я работал преимущественно с производителями бытовой техники и частенько испытывал их продукцию на своей кухне. Так у меня образовалась приличная коллекция всех этих приблуд. Но справедливости ради отмечу, что я регулярно ими пользуюсь. Готовка — это мое хобби. Благодаря ей я отдыхаю головой.

С этими словами мужчина укладывает кусок мяса на решетку, выполненную в форме буквы «V». Затем устанавливает ее на дно глубокого противня, в который наливает немного воды. Благодаря этой чудной диковине мясо как бы лежит в гамаке, а соки и жир падают с него в воду и не пригорают.

— Вот это да, — изумленно выдыхаю я. — Да ты настоящий повар!

Аршавский удовлетворенно хмыкает и погружает противень в духовку. Выстраивает нужную температуру и снова отходит к холодильнику, доставая оттуда овощи.

— Помочь? — роняю я, спохватившись, что стою с приоткрытым ртом и зачарованно наблюдаю за магией уверенных мужских движений.

— Не надо, ты в гостях, — качает головой он.

А затем извлекает из небольшого стеклянного шкафчика бутылку и, наполнив бокал алой жидкостью, протягивает его мне:

— Угощайся.

— Спасибо, — отзываюсь я, делая небольшой глоток.

Потом сажусь на высокий стул и уже без зазрения совести принимаюсь наблюдать за тем, как Егор готовит.

— Так значит, ты живешь здесь один? — интересуюсь я, расслабленно покачивая ногой.

— Да, — он на удивление ловко, нарезает овощи.

— А где же твоя спутница?

Аршавскому вовсе необязательно знать, что мне уже известны подробности его личной жизни.

— Ее нет, — невозмутимо. — Я в разводе.

— Да ты что? — стараюсь не переиграть с удивлением. — Сочувствую.

— Не стоит. Я рад, что все так вышло. Этот союз уже давно был нам в тягость.

Я молчу, посчитав, что расспросы о причинах его развода будут не слишком уместными.

— Ну а ты? — Егор вскидывает на меня взгляд. — Насколько я понял, ты тоже не обременена узами брака?

— И как же ты это понял?

Мой ответ-вопрос прозвучал как-то чересчур уж игриво…

Господи, неужели я с ним флиртую?..

— У тебя нет кольца на пальце, — отвечает просто. — Да и твоя заместительница любезно сообщила, что ты уже несколько лет как в разводе.

— Что? — вопрошаю, встрепенувшись. — Вы с Викой говорили об мне?

— Да. Я задал ей пару-тройку вопросов, — с интригой в голосе бросает он.

— Но… зачем?

— Я ведь уже говорил, Адель, — он перестает орудовать ножом и, замерев, направляет прямой взгляд мне в лицо. — Ты интересна мне. Как человек и как женщина.

Да, действительно, он озвучивал эту мысль прежде. Когда звал меня на ужин. Но в тот раз я не придала значения его словам, слишком сосредоточившись на самом факте приглашения…

Однако теперь, в уютной тишине его квартиры, эта фраза прозвучала очень многозначительно. И очень волнующе. Оттого к щекам тотчас прилил удушливый жар, а предательский пульс опять начал сбоить…

Я прячу улыбку за еще один глотком из бокала, а затем вскидываю подбородок и направляю разговор в более безопасное русло:

— Знаешь, Егор, о твоих профессиональных успехах в офисе слагают целые легенды.

— Правда? — насмешливо.

— О да. Борис Андреевич с замиранием сердца поведал мне историю о том, как ты заманил в наши сети «Глобал Финанс Банк».

Аршавский хмыкает. Затем сгружает овощи в предварительно разогретую сковородку и, слегка помешивая их деревянной лопаткой, говорит:

— На самом деле мне во многом повезло.

— Да брось, не прибедняйся, — подначиваю я. — По мнению большинства, ты один из лучших маркетологов нашего времени.

И тогда Егор пускается в рассказ о своем в прошлом. О том, как по воле случая попал в рекламный бизнес и остался в нем. Говорит о прошлых местах работы, о проектах, которыми ему довелось руководить, о головокружительных взлетах и болезненных падениях.

Меня так увлекает наша беседа, что я начисто теряю счет времени. И прихожу в себя только тогда, когда в моей сумочке пищит телефон.

— Прошу прощения, — роняю я, спрыгивая со стула.

Беру в руки мобильник и хмурюсь, увидев на экране незнакомый номер.

— Слушаю.

— Добрый вечер, — здоровается женский голос. — Это Аделина?

— Да, это я. Что вы хотели?

— Я звоню из тринадцатой больницы. Дело в том, что Ниценко Михаил Андреевич поступил к нам в отделение с тяжелыми травмами. Ваш номер указан в его телефоне в списке экстренных контактов. Вы могли бы сейчас подъехать?

Услышанное шокирует меня настолько сильно, что на пару секунд я впадаю в ступор и ошарашенно молчу. Миша в больнице? С травмами? Какой кошмар…

— Но… что с ним случилось? — задыхаюсь, поддавшись накатившей панике.

— Автомобильная авария.

— Он в сознании? Настолько серьезны травмы?

— В текущий момент Михаил Андреевич находится на операционном столе. Данные о его состоянии будут позже.

— О господи… — я в ужасе накрываю рот рукой.

— Аделина, так вы сможете приехать? — голос девушки возвращает меня к реальности.

— Да-да, конечно, — запинаясь, киваю я. — Назовите адрес.

Она диктует мне улицу и номер здания, а затем добавляет:

— Захватите его личные вещи, пожалуйста. Документы, одежду и предметы гигиены.

И только сейчас я спохватываюсь: а почему медсестра звонит именно мне? Почему не его новой жене Кате?

— Эм… Кажется, тут произошла ошибка, — задушено хриплю я. — Мы с Мишей разведены. Он мой бывший муж, понимаете? Его нынешнюю супругу зовут Екатерина Ниценко. Вы звонили ей?

— К сожалению, в списке экстренных контактов только ваш номер. Вы сможете сами связаться с Екатериной и попросить ее привезти необходимые вещи?

— Хорошо, — отвечаю я, стараясь не думать о том, почему Миша не внес свою жену в этот чертовски важный список. Просто забыл? Или сделал это намеренно? — Я свяжусь с ней и передам информацию.

— Благодарю. Мы будем вас ждать.

Вызов обрывается, и я еще несколько секунд ошарашенно таращусь в стену не в силах понять и принять услышанное. Когда случаются какие-то трагедии — тем более с близкими людьми — мне становится страшно. Словно твердая почва уходит из-под ног, а мир рушится на части.

Конечно, Миша уже давно находится в статусе бывшего, но, как бы там ни было, он отец моих детей. А значит, мы с ним до конца дней повязаны.

— Все в порядке? — из-за спины доносится голос Егора.

Обернувшись, попадаю в капкан его ярко-голубых прищуренных глаз и растерянно развожу руками.

— Из больницы звонили, — сообщаю не своим, куда более сиплым и надтреснутым голосом. — Бывший муж угодил в аварию. Сейчас нужны его вещи и документы.

— Это все хранится у тебя? — Аршавский слегка хмурится.

— Нет, но… У них нет номера его жены. Поэтому и позвонили мне.

Он воздерживается от комментария, хотя, бьюсь об заклад, в его голове возникает тот же вопрос, что и у меня: почему звонок из больницы поступил именно мне? Все же это и впрямь странно…

— Тогда тебе следует как можно скорей сообщить ей о случившемся, — советует Егор. — У тебя есть ее номер?

— Да, должен быть, — я выныриваю из оцепенения и вновь направляю взгляд на мобильник.

Где-то в адресной книге должен храниться номер светловолосой разлучницы. Я записала его пару лет назад. На всякий случай. Все же Миша часто забирал Леньку к ним с Катей на выходные…

Обнаружив контакт с незамысловатым названием «Катя Миша», я нажимаю кнопку вызова и какое-то время слушаю протяжные гудки. Потом из динамика доносится бодрое «алло», и я быстро излагаю суть обозначившейся проблемы.

Пару мгновений в трубке висит тишина, а затем Катя громко всхлипывает и надрывно восклицает:

— Нет! Этого не может быть!

Девушка заливается горькими слезами, направляя в динамик лишь стоны, вздохи и невнятные междометия. Я нервно повожу плечами, глядя в напряженное лицо стоящего напротив Аршавского. Мне хочется прикрикнуть на Катю, как-то привести ее в чувства, напомнить, что сейчас не время для стенаний и действовать надо быстро.

Но потом вспоминаю про пять стадий принятия неизбежного и решаю дать девушке еще немного времени. В конце концов, я и сама не сразу осознала услышанное. Хоть и сориентировалась в ситуации гораздо быстрее.

— Катя, успокойся, не делай преждевременных выводов, — утешающе говорю я. — Сейчас тебе нужно собрать Мишины вещи и документы и привезти их в больницу. Ты сможешь сделать это?

— Д-да, — снова полустон-полувсхлип.

— Хорошо. Тогда поторопись. Думаю, документы могут понадобиться в самое ближайшее время, — произношу как можно внушительней. — А теперь запиши адрес больницы.

Я диктую полученные от медсестры данные и уже собираюсь завершить телефонный разговор, когда Катя неожиданно спрашивает:

— А вы… приедете в больницу?

Ее вопрос заводит меня тупик, потому что… Да потому что я до их пор не решила, как мне поступить!

С одной стороны, я Мише больше никто. Об этом красноречиво говорит свидетельство о разводе. С другой — вряд ли я смогу как ни в чем не бывало продолжить приятный вечер, зная, что бывший муж попал в беду. Конечно, медсестра не уточнила, насколько тяжелы его травмы, но тот факт, что Миша оказался на операционном столе, свидетельствует о том, что авария была достаточно серьезной…

— Да, — выдаю я прежде, чем успеваю все как следует обдумать. — Я подъеду.

— Хорошо, — с заметным облегчением выдыхает Катя. — Тогда встретимся там.

Отрываю телефон от уха и вновь смотрю на помрачневшего Егора. Все это время он стоял рядом и наверняка понял, что я собираюсь сказать.

— Прости, но мне надо…

Начинаю я, но не успеваю закончить предложение, потому что Аршавский решительно меня перебивает:

— Конечно, поехали. Сейчас только духовку выключу.

Я озадаченно гляжу на его широкую спину, на рельефные мышцы, перекатывающиеся под тканью рубашки, и недоуменно переспрашиваю:

— Поехали? То есть мы… отправимся в больницу вместе?

— Ну разумеется, — отзывается тоном, не допускающим возражений. — Со мной тебе будет комфортнее, чем на такси.

По ощущениям, этот вечер, плавно перетекающий в ночь, длится вечность. Мы с Аршавским приезжаем в больницу в течение часа после звонка медсестры. Еще через пятнадцать минут в холл врывается взволнованная Катя со спортивной сумкой и папкой документов в руках.

Нам сообщают, что Михаил попал в серьезную аварию: пытаясь избежать столкновения с резко притормозившей машиной, едущей впереди, он вылетел на встречную полосу и там столкнулся с микроавтобусом. Его доставили в больницу на скорой, и сейчас он находится в операционной. Врачи делает все, что могут, дабы спасти его жизнь и здоровье.

Когда становится ясно, что впереди часы неопределенно долгого ожидания, я отправляю Егора домой. Дескать, чего тебе тут сидеть? Все равно Мише ничем не поможешь. Он сопротивляется, приносит нам с Катей кофе, однако в итоге мне удается убедить мужчину в том, что его присутствие здесь вовсе не обязательно.

Взяв с меня обещание, что я позвоню ему в случае надобности, Аршавский все же покидает больницу, и мы с Катей остаемся наедине. В тоскливой тишине, пропитанной шоком, ужасом и немыми вопросами.

Я никогда не думала, что нам с ней придется сидеть бок о бок вот так: на пластиковых сидениях в больничном коридоре, в ожидании врачебного вердикта относительного моего бывшего и ее нынешнего мужа.

— А что, если он не выживет? — глухо роняет она, буравя стену невидящим взглядом.

— Не думай о плохом, — советую я. — Миша выкарабкается. Он сильный.

— Мне страшно, Адель. Очень страшно.

Я поворачиваю голову и внимательно всматриваюсь в ее точеный профиль. Полные губы, вздернутый нос, слегка опухшие от слез глаза. Признаться честно, я привыкла ненавидеть эту женщину. Точнее даже так: ненависть была лишь вначале, а затем она постепенно трансформировалась в стойкую неприязнь.

Я презирала Катю. Считала ее слишком глупой, надменной, поверхностной. Но, разумеется, не демонстрировала это внешне, дабы не провоцировать новые семейные конфликты. А сейчас вот гляжу на нее, и в груди против воли ворочается жалость. Воистину: такого и врагу не пожелаешь!

Уж лучше бы жили с Мишей в свое удовольствие… Я ведь почти к этому привыкла.

Еще через полтора часа в коридоре появляется усталый хирург и обрисовывает нам с Катей ситуацию. Его речь пестрит сложными медицинскими терминами, но суть сводится к одному: Мише неслабо досталось. У него сломана нога и поврежден позвоночник. Врачи делают все, что от них зависит, но прогноз по-прежнему неутешителен: возможно, Миша никогда не сможет ходить.

На этих словах Катя вскрикивает и в ужасе накрывает рот рукой. Из ее глаз вновь брызгают слезы, а плечи начинают дробно трястись. Медик окидывает девушку хмурым взглядом и сухо произносит:

— Крепитесь. Сейчас пациенту как никогда нужна ваша поддержка.

Мои глаза, в отличие от Катиных, сухи, но это вовсе не значит, что я меньше ее напугана услышанным. Слова врача прозвучали поистине жутко и придавили меня, подобно гранитной плите. В душе царят паника, сумрак и уныние. И я понятия не имею, что мы все будем делать, если бывший муж действительно останется инвалидом, прикованным к креслу…

— Спасибо вам, доктор, — выдавливаю я, поняв, что Катя сейчас не в состоянии поддерживать адекватный диалог. — Когда Миша придет в сознание и мы сможем его увидеть?

— Не раньше, чем завтра. Сейчас пациент отходит от наркоза.

— Хорошо. В таком случае мы придем завтра.

Кивнув, врач удалятся, и в коридоре повисает тишина, нарушаемая лишь Катиными истошными всхлипами.

— Успокойся, — говорю я, косо глянув на девушку. — Слезами горю не поможешь.

— Бе-бедный Миша-а-а-… — горестно завывает она. — У него нога сломана… И позвоночник… Это ведь о-очень серьезно…

— Да, серьезно, — мрачно подтверждаю я. — Но надежда всегда умирает последней. Так что соберись, Кать. Если не ради себя, то хотя бы ради него.

— Я… Я… Не могу поверить… — она приваливается к стене и, накрыв лицо руками, медленно сползает вниз. — Мы ведь с ним на Бора-Бора собирались… Уже и путевки оплатили, и перелет… Неужели отменять придется?

Я изумленно расширяю глаза, таращась на безутешную девушку. Мне ведь не померещилось, да? Она и впрямь переживает о каких-то путевках? Сейчас, когда жизнь Миши буквально висит на волоске?..

Мне такого поведения не понять, но я стараюсь переключиться с волны осуждения на волну сочувствия. В конце концов, может, у Кати просто шок. Вот она и мелет всякую чепуху про Бора-Бора…

— Катя, пожалуйста. Возьми себя в руки, — строго цежу я. — Тебе сейчас нужно поехать домой и постараться поспать. Хотя бы немного. Ты слышала, что сказал врач? Завтра к Мише уже будут пускать посетителей, и, скорее всего, ты сможешь с ним поговорить.

Но блондинка будто не слышит моих слов, напрочь растворяясь в собственном горе. Глухо выругавшись себе под нос, я раздраженно поджимаю губы, а затем решительно хватаю девицу за локоть и вздергиваю ее обратно на ноги.

— Да перестань ты реветь! — рявкаю я, чуть повышая голос. — Вызови такси и езжай домой! А утром будь в больнице как штык! Мише понадобится твое присутствие!

Катя замолкает и пораженно хлопает глазами, явно не ожидая от меня подобного поведения. А я одергиваю руку и сурово продолжаю:

— Мне больше некогда с тобой нянчиться. Я еду домой, к детям. Поэтому дальше сама.

Поворачиваюсь на каблуках, намереваясь выйти на свежий воздух и уже там вызвать такси, когда в спину прилетает жалостливое:

— Адель, а вы приедете сюда завтра?..

Сжимаю зубы. На пару мгновений прикрываю глаза, а потом как можно спокойней отвечаю:

— Не знаю. Если у меня будет такая возможность.

— Пожалуйста, приезжайте. Миша будет рад вас видеть. Я точно знаю!

Я никак не комментирую ее последнюю реплику. У меня просто нет на это сил.

Расправляю плечи и, на ходу извлекая из сумочки телефон, устремляюсь прочь из больницы.

Утро приходится начинать с печальных вестей.

Дождавшись, пока Леня позавтракает, я сажусь напротив и сообщаю, что его папа в больнице. Травмирующих подробностей хочется избежать, но сын уже достаточно взрослый для того, чтобы задавать правильные вопросы. И я вынуждена отвечать на них честно, ибо ложь никогда не приводит ни к чему хорошему.

Как я и ожидала, Ленька заметно сникает. Даже просит меня отвезти его к Мише в больницу, но я отвечаю, что еще слишком рано. В конце концов, я по-прежнему имею довольно смутное представление о том, в каком состоянии сейчас находится мой бывший муж. Для начала я должна разведать обстановку самостоятельно, а уже потом — вести к нему сына.

Леня относится к моим доводом с пониманием, но я вижу, какой тревогой охвачено впечатлительное детское сердце. Поэтому принимаю решение, не медля, отправиться к Мише в больницу. Пускай я ему уже давно не жена, но дети-то у нас все равно общие. А значит, я не могу просто взять и отмахнуться от его бед.

Сначала заезжаю за машиной, оставленной на офисной парковке, а потом вбиваю в навигатор адрес больницы. По дороге мне звонит Аршавский и довольно участливо интересуется, как у меня дела. Бегло описываю ему вчерашние события и обещаю перезвонить позже. Сейчас мои нервы слишком напряжены, так что поддерживать беседу получается с трудом.

Когда я подхожу к регистратуре и объявляю о своих намерениях, выясняется, что Кати в больнице еще нет. Но тем не менее медсестра без лишних вопросов провожает меня к Мише, который, по ее словам, уже находится в сознании.

Перешагивая порог палаты, я испытываю смесь страха и паники. Меня колотит крупная дрожь, а руки болезненно немеют. Но я прячу неудобные чувства в самый дальний уголок души и, нацепив на лицо маску невозмутимого спокойствия, приближаюсь к Мишиной койке.

Бывший муж выглядит плохо. Очень-очень плохо. Его лицо отекло от многочисленных ссадин и ушибов, под глазами залегли темные синяки. Торс затянут специальным медицинским корсетом, тело практически обездвижено. Сломанная нога загипсована и подвешена на специальном устройстве. В кожу воткнуто куча катетеров и трубочек, очевидно, обеспечивающих процесс подачи необходимых лекарств и обезболивающих.

Миша скашивает глаза, и его мутный взгляд фокусируется на мне. Я не знаю, понимает ли он происходящее и способен ли поддерживать диалог, поэтому решаю начать с малого:

— Миша, это я, Аделина. Ты меня узнаешь?

Обескровленные губы бывшего кривятся в неком подобии ухмылки, а затем слуха касается вполне членораздельное:

— Я ушиб спину, а не голову, Адель.

Я издаю вздох облегчения.

Ну слава богу! Значит, он, по крайней мере, в своем уме!

— Ты не на шутку нас напугал, — говорю я, вглядываясь в его измученное лицо.

— Знаю. Я и сам нехило напугался.

Потоптавшись на месте, я замечаю стоящий у стены стул и, придвинув его чуть ближе к койке, принимаю сидящее положение.

На языке крутится уйма слов, которые хочется сказать, но я не знаю, с чего начать. Не знаю, как облечь обуявшие меня чувства в какую-то понятную вербальную форму…

— Ну как ты? — выдыхаю наконец. — Очень больно?

— Пожалуй, больнее еще никогда не было.

Я морщусь. Осознание, что у лежащего напротив человека, переломаны кости, ядовитыми тисками сдавливает сердце.

— Ты помнишь, что произошло? Помнишь детали аварии?

— Смутно, — он с усилием сглатывает. — Помню, как меня вынесло на встречку… Ослепляющий свет фар… Скрежет металла… А дальше обрыв и тишина. В себя пришел уже здесь, в палате.

— Мы с Катей приезжали вчера, — считаю нужным сообщить. — Она принесла тебе вещи и документы… Но к тебе нас не пустили…

— Да, мне передали. Я не так давно очнулся от наркоза.

— Уже успел побеседовать с врачом?

— Угу, — его губы снова кривятся в невеселой усмешке. — Прогнозы, мягко говоря, нерадужные.

— Но ведь шанс на выздоровление есть? — я отказываюсь так скоро принимать поражение.

— Артем Викторович сказал, что о шансах рассуждать пока рано. Надо будет наблюдать за тем, как я восстанавливаюсь после операции, и уже потом делать какие-то выводы. Но пока все довольно паршиво: у меня поврежден спинной мозг, Адель.

Я с силой закусываю щеку с внутренней стороны, чтобы не показать Мише всю степень своего отчаяния. Травмы спинного мозга — штука крайне опасная. Это понятно даже мне, человеку, не имеющему медицинского образования.

— Знаешь, — немного помолчав, я опять подаю голос, — во всем, что касается исцеления, очень важен ментальный настрой. Это я тебе как профессиональный пациент говорю. Раны затягивают, кости срастаются, и даже нервные клетки восстанавливаются. Главное — верить в успех. И бороться за свою жизнь до конца.

Никогда бы не подумала, что Мише пригодятся мои выводы, сделанные за годы изнурительного восстановления после комы, но жизнь полна сюрпризов. В том числе и неприятных. Сейчас мы с бывшим мужем как будто поменялись местами: он прикован к больничной койке, а я пытаюсь подобрать правильные слова, чтобы утешить и приободрить.

Честно? Никогда и никому я бы не пожелала такой участи. Поэтому сочувствие и боль, которые я испытываю при взгляде на пострадавшего Мишу, абсолютно искренни.

Мне правда безумно жаль его. И я очень хочу, чтобы он поправился.

Бывший отводит взгляд к окну и, тяжело вздохнув, интересуется:

— Катя еще не пришла?

— Нет, — отвечаю тихо. — Но уверена, она придет в самое ближайшее время. Вчера она так переживала за тебя…

Еще одна горькая усмешка, исказившая его губы. И еще один обреченный протяжный вздох. А потом глухое и едва различимое:

— Она не ты, Адель. И переживает в первую очередь за себя.

Новая неделя безжалостно захватывает меня в водоворот рабочих будней. Проекты, отчеты, совещания, бесконечные мозговые штурмы — я так глубоко погружаюсь в созидательный процесс, что на личную жизнь практически не остается времени. Однако это не мешает мне периодически вспоминать слова Михаила, брошенные в больничной палате: «Она не ты, Адель. И переживает в первую очередь за себя».

Тогда я смутилась и не стала уточнять, что означает эта странная фраза. Мне казалось, что обсуждать с бывшим мужем его нынешнюю жену как-то не очень… уместно. Поэтому сделала вид, что не придала значения его реплике и спешно перевела тему в более безопасное русло.

Мы с Михаилом поговорили еще немного, а затем в палату ворвалась припозднившаяся Катя, и я решила больше не задерживаться. Да и зачем? Все, что было нужно, я уже узнала. Посильную поддержку пострадавшему оказала. А дальнейшие действия — обязанность жены, коей я больше не являюсь.

И все же слова бывшего мужа, пропитанные безнадежностью и каким-то едва уловимым отчаянием, занозой застряли у меня в памяти. Что же он все-таки имел в виду? Что разочаровался в Кате и их браке? Или просто подчеркнул факт того, что мы с ней разные? Хотя это и так всегда было ясно…

Поймите правильно, я давно отпустила. И Михаила, и наше прошлое. Я выдирала его из сердца с болью, с кровью, с жилами, но мне все же удалось сделать это. Удалось смириться и начать жизнь с чистого листа. Без сожалений и пустых обид.

Но когда я увидела бывшего мужа на больничной койке — измученного и морально подавленного — во мне что-то шевельнулось. Что-то давнее, застарелое, почти забытое…

Жалость? Или отголоски былых чувств?

Конечно, Миша навсегда будет частью моей жизни. И, должно быть, оттого я не могу быть абсолютно равнодушной. К нему. К его проблемам. К его боли, в конце концов.

И если раньше меня нет-нет да посещали мелочные мстительные мысли, то теперь, когда с Мишей приключилась реальная беда, я хочу лишь одного: чтобы у него все наладилось.

Да, пожалуй, дело все же в так называемой родственной связи. Мои чувства к бывшему как к мужчине мертвы. Они умерли в тот день, когда он предложил мне роль «нелюбимой» жены. Однако чисто по-человечески я полна сострадания. И да, как показала жизнь, это чувство выше обид и уязвленной женской гордости.

Стук в дверь приводит меня чувства, и я мгновенно возвращаюсь к реальности. Коротко трясу головой, сбрасывая морок, и отзываюсь:

— Войдите.

Дверь открывается, и на пороге показывается Аршавский. Как всегда, величественный и невозмутимый. Одет с иголочки: белая рубашка, серые брюки и жилетка в тон. Прямо не офисный служащий, а модель с рекламы элитных часов.

— Здравствуй, Адель, — роняет он, пристально меня рассматривая.

Удивительно, но я уже почти привыкла к этим его пронизывающим взглядам. Привыкла и даже начала получать от них какое-то странное иррациональное удовольствие.

— Привет, — губы против воли растягиваются в улыбке. — Я слышала, ты заполучил очередного крупного клиента. Поздравляю.

— Это было нетрудно, — отмахивается мужчина, всем своим видом давая понять, что не желает говорить о работе. — Лучше расскажи, как у тебя дела? Как твой бывший муж?

С тех пор, как в ту роковую ночь Егор уехал из больницы, мы с ним практически не виделись. Он был занят переговорами с новым клиентом, я с головой ушла в проект «Элеганс Блум», стремясь довести его до совершенства.

— Неважно, — грустно вздыхаю я. — Но жить, думаю, будет.

Аршавский кивает, что-то мысленно прикидывая у себя в голове. А затем делает несколько решительных шагов, приближаясь к моему столу, и вкрадчиво произносит:

— Раз уж наше свидание столь трагично оборвалось, может, нам стоит как-нибудь его повторить?

— Свидание? — я с деланным изумлением округляю глаза. — Разве это было оно?

Разумеется, я блефую. Нарочно прикидываюсь дурочкой, дабы подтрунить над Егором и посмотреть на его реакцию.

Анализируя наш единственный и, без сомнения, замечательный совместный вечер, я пришла к выводу, что мои опасения относительно его корыстных намерений были слегка преувеличенны. Я так увлеклась игрой в профессиональную конкуренцию, что упустила из виду один немаловажный факт: в первую очередь он — мужчина. А я — женщина.

Я решила, что Егор хочет пообщаться наедине, руководствуясь каким-то шкурным интересом, но по факту мы с ним почти не говорили о работе. Точнее — говорили, но лишь как об одной из сфер жизни. Во время нашей беседы я не почувствовала в нем ни грамма фальши, ни капли коварства. Он был обаятелен, мил и произвел на меня крайне благоприятное впечатление.

А потом еще вызвался отвезти к Мише в больницу… И долго не хотел уходить, всеми силами пытаясь оказать моральную поддержку. Разве люди, которыми руководят расчет и алчность, так себя ведут? Не думаю.

Похоже, мне все же придется признать очевидное: изначально я слишком предвзято отнеслась к Аршавскому. А на деле он не так уж и плох. Даже наоборот. Но думать об этом слишком всерьез пока не хочется. В конце концов, у нас было лишь одно свидание. И то закончилось, едва начавшись.

— Аделина, — мое имя из его уст звучит как мед: сладко и нежно, — ты ведь умная женщина, и прекрасно все понимаешь. Я не пригласил бы тебя в гости, если бы не хотел продолжить общение.

Как и следовало ожидать, он считывает мое притворство на раз-два.

— Ну… Хорошо, — помолчав, окончательно сдаюсь во власть его мужского шарма. — Давай повторим. Только в этот раз место выбираю я!

Для второй неформальной встречи с Аршавским я выбираю рыбный ресторан, полгода назад открытый популярным итальянским ресторатором. Сама я там еще ни разу не была, но давно хотела сходить, ибо слышала немало восторженных отзывов. Дескать, устрицы подают отменные, да и лосося маринуют в каком-то особом чесночно-травяном соусе. Пальчики оближешь!

Аршавский относится к моей инициативе с насмешливым пониманием, но спорить и вновь зазывать меня к себе домой не порывается. А на встречу и вовсе приходит с букетом красных благоухающих роз, при виде которых мое сердце начинает биться чаще.

— Это мне? — изумленно тяну я, когда Егор протягивает цветы.

— Ну а кому еще? — на его губах играет уже привычная лукавая улыбка. — Надеюсь, ты любишь розы?

— Ну а кто же их не любит? — с наслаждением погружаю нос в бархат тугих бутонов и делаю глубокий вдох.

М-м-м… Пахнут волшебно!

— Не знаю, — посмеивается, садясь напротив. — Всякие бывают женщины.

— Я в этом смысле предпочитаю классику, — заверяю я. — Спасибо тебе большое.

А потом жестом подзываю официантку и прошу ее принести вазу с водой для букета.

Мне правда по душе его внезапное внимание. Особенно потому, что я уже много лет не получала цветов. Нет, букеты, конечно, были: от братьев, от отца, от коллег… Но это все же немного не то. А вот когда цветы дарит мужчина — холостой, привлекательный — то это вызывает совсем иные эмоции. Радость, трепет, искрящийся восторг…

Мы с Егором пролистываем меню и делаем заказ. А затем я даю волю любопытству:

— Скажи честно, тебя не смущает, что мы с тобой своего рода конкуренты?

Я давно хотела задать ему этот вопрос. Услышать его мнение о происходящем. Ну не может быть, чтобы Егор совсем не брал этот фактор в расчет. Ведь он так же, как и я, горит своим делом.

— Конкуренты? Ты так думаешь? — чуть склонив голову набок, он ощупывает меня взглядом.

— Ну конечно. Мы работаем над одним проектом. Беремся за заказчиков.

— Интересный взгляд, — задумчиво тянет мужчина, сделав небольшой глоток из бокала. — Вот только я смотрю на это несколько иначе.

— И как же? — я невольно подаюсь вперед, упираясь локтями в поверхность стола.

— В первую очередь мы с тобой коллеги, Адель. И партнеры.

— Разве?..

— Разумеется. Как ты и сказала, мы с тобой работаем над одним проектом. И более того — от лица одной компании.

— Но Полянский сказал…

— Полянский всего лишь генеральный директор. Управленец, говоря простым языком. Он не отвечает за креативные процессы и, давай будем честны, уже мало что понимает в них.

— Ну… Я бы не стала так лихо списывать его со счетов, — посмеиваюсь.

— А я и не списываю. Просто говорю, что у каждого своя задача. У него — управлять компанией и отчитываться перед собственниками, у нас — генерировать идеи и творить.

В чем-то он прав. Вот только…

— Ты ведь понимаешь, что у нас разные стратегии, — произношу, помолчав. — Разные подходы к одному и тому же кейсу.

— В чем-то да, в чем-то нет, — он пожимает плечами. — Лично я уловил несколько классных идей в твоей презентации.

— А я в твоей, — признаюсь с улыбкой.

— То-то и оно, Адель, — Егор многозначительно играет бровями. — Мы можем и дальше соревноваться. А можем скооперироваться — и получить синергетический эффект.

— Считаешь?..

Я все еще полна сомнений, хотя его слова теплом откликаются где-то внутри.

— Перестань видеть во мне конкурента, и вместе мы сделаем этот проект поистине безупречным, — продолжает Аршавский, окуная меня в уютное мерцание своих смеющихся голубых глаз. — И, кстати, мое предложение все еще в силе. Я по-прежнему хочу объединить усилия. Так что, если ты созрела, я буду только рад.

Я покусываю губы, обмозговывая услышанное. С одной стороны, Егор прав: одна голова хорошо, а две, как ни крути, лучше. Но с другой — мне все еще страшно довериться человеку, которого я совсем недавно считала соперником.

Интуиция подсказывает, что тут дело не столько в Аршавском, сколько в моей глобальной проблеме с доверием. И да, эта проблема по-прежнему существует. Она никуда не ушла.

Пожалуй, стоит признать, что предательство бывшего мужа стало для меня сильным ударом. Куда более сильным, чем может показаться на первый взгляд. Прошли годы — я выздоровела, восстала из пепла, оправилась. Вышла на работу и начала жизнь с чистого листа.

Но недоверие к мужчинам осталось. Подсознательно. Где-то глубоко в душе.

Вполне возможно, что я просто проецирую Мишины пороки на других людей. Неосознанно жду от них подвоха. Взять хотя бы Аршавского: по большому счету, он не сделал мне ничего плохого, но я почему-то сразу стала воспринимать его в штыки. Как конкурента. Как соперника. Как человека, способного пошатнуть мой авторитет в компании.

А сейчас я смотрю на него, любуюсь цветами, которые он подарил, и понимаю, что нет в нем злого умысла. И никогда не было. Он абсолютно самодостаточен в своей профессиональной реализации. Уже всего добился и всем все доказал.

А я… Я просто боюсь вновь обжечься. Ибо прожитый горький опыт по сей день дает о себе знать.

— Знаешь, я думаю, мне стоит согласиться на твое предложение, — наконец отзываюсь я.

— Да неужели? — его улыбка становится шире.

— Ага. Ты неглуп, разбираешься в Интернет-маркетинге и, возможно, от тебя действительно будет польза.

— Пожалуй, это самый противоречивый комплимент из всех, что я слышал, — смеется он. — Но мне все равно очень приятно. Ведь он прозвучал из твоих уст.

— Значит, за сотрудничество? — я поднимаю бокал в воздух.

— За сотрудничество, Адель, — Егор легонько чокается. — И кто знает: может, в итоге оно приведет нас к чему-то большему.

Следуя договоренности, со следующего дня мы с Аршавским начинаем работать вместе. Объединяем наши группы и устраиваем общее совещание, которое длится аж четыре с половиной часа. Сказать, что я устала, — не сказать ничего, но удовлетворение от процесса оказывается в разы сильнее.

Все же не зря много-много лет назад я выбрала рекламу. Это моя стихия. Мой профиль. Мое дело. После окончания университета отец не раз звал меня работать в свою компанию. Обещал карьерный рост и большие доходы, но уже тогда я знала, что хочу совсем иного. И, как показало время, не ошиблась. Прошло столько лет — а я по-прежнему горю тем, что делаю. По-прежнему чувствую азарт, щекочущий нервы.

Признаться честно, перед так называемым «слиянием» рабочих групп я немного переживала, что мощная харизма Аршавского будет перетягивать одеяло на себя. Но, к счастью, ничего подобного не происходит. Егор вообще ведет себя на удивление скромно: больше слушает, чем говорит, изредка вносит короткие, но дельные замечания и что-то фиксирует у себя в блокноте.

Я же выкладываюсь на полную катушку, ибо проект «Элеганс Блум» — это мой шанс доказать начальству и в первую очередь себе, что даже после инсульта и затяжного больничного я не потеряла сноровку. Что я по-прежнему в седле.

— Думаю, на сегодня достаточно, — наконец роняет Аршавский, когда я утомленная, но довольная плюхаюсь в кресло. — Всем спасибо за работу, коллеги.

Облегченно галдя и посмеиваясь, подчиненные прихватывают ноутбуки и принесенные с собой материалы по проекту и поочередно покидают переговорную. Только Егор никуда не спешит. Садится напротив и, наклонив голову набок, принимается изучать меня взглядом.

— Ты сегодня в ударе, Адель.

— Буду считать это комплиментом, — посмеиваюсь, игриво сдувая со лба выбившуюся прядь.

С тех пор, как мы с Егором, душевно отужинали в рыбном ресторане, в наших отношениях появилась какая-то особая теплота и… интригующая недосказанность. Он смотрит на меня жарко и жадно, я тоже отвечаю ему кокетливыми взглядами. Мы явно стали чем-то большим, чем просто коллеги, но пока этому чему-то трудно дать определение.

Говоря по правде, это больше похоже на откровенный флирт, но в глубине души мне хочется чего-то более весомого. Ибо я больше не могу отрицать очевидное: мне нравится Аршавский. Не просто как специалист или человек — как мужчина.

Он умен и обаятелен. У него потрясающая улыбка. А в голубых глазах плещутся волны лазурного океана. В нем нет надрыва или напускной бравады, он естественен во всем, что делает: смеется, говорит, шутит и даже прожигает меня своим невыносимо острым взглядом.

И сейчас, как бы странно ни звучало, я просто счастлива быть здесь. Сидеть в этой тихой переговорной, слушать мерное тарахтение компьютера, чувствовать удовлетворение от проделанной работы и смотреть на мужчину, который каким-то непостижимым образом запал мне в душу.

Впервые с тех пор, как я рассталась с Михаилом.

Глупо, конечно, но после развода мне казалось, что я вообще больше не смогу общаться с мужчинами. Что не смогу испытать симпатию или влечение. Что во мне все вымерло.

Однако, несмотря на мои внутренние установки, Егору удалось пробудить во мне чувства. Сначала раздражение, потом злость. Затем зависть и стремление бороться. Ну а после появилось нечто куда более приятное. И куда более волнующее.

— Знаешь, я весь день думаю о нашем вечере, — негромко продолжает он.

— Правда? — закинув ногу на ногу, я кокетливо качаю носком туфли. — И какие же мысли посещают твою светлую голову?

— Мне было хорошо с тобой, Адель, — отвечает просто. — Так хорошо, как давно не было.

Я замираю, и нить зрительного контакта, натянутая между нами, начинает неумолимо сокращаться. Нас тянет друг к другу. Влечет с неумолимой силой. Я чувствую это кожей, каждой клеточкой своего существа.

Просто взгляд. Просто слова. Но, господи, сколько же в этом во всем будоражащей энергии!

Он прав: наш вечер был потрясающим. Мы вкусно ели, непринужденно общались и весело хохотали, делясь забавными историями из прошлого. А потом Аршавский отвез меня домой. На прощание он не поцеловал меня и даже не дотронулся. Но я знала, что он хочет этого. Так же, как и я.

— Мне тоже было хорошо, Егор, — произношу тихо, практически одними только губами. — Надо будет как-нибудь повторить.

— Может быть, сегодня? — тут же подхватывает мужчина.

— Извини, сегодня не могу, — с искренним сожалением отзываюсь я, качнув головой. — Сегодня я везу сына в больницу к бывшему мужу. Он хочет повидать папу. Мы с ним договаривались.

Егор понимающе кивает. А я кидаю взгляд на наручные часы и вдруг спохватываюсь: мне уже давно пора выходить! Чтобы успеть забрать Леню и вовремя приехать в больницу.

— Вообще-то мне уже пора, — поднимаюсь на ноги.

Нарушать уютную атмосферу переговорной совсем не хочется, но обещание, данное сыну, нельзя отменить. Он хочет увидеть отца, это его законное право.

— Как твой бывший? Идет на поправку? — Егор вслед за мной принимает вертикальное положение.

— Пока трудно сказать. Сегодня как раз хочу побеседовать с врачом.

Мне пора уходить. Пора покинуть эту комнату и отправиться в свой кабинет за вещами, но я какого-то черта медлю. Стою на месте и тону в омутах лазурно-голубых глаз. Будто к полу приросла.

Внезапно Аршавский делает несколько шагов и останавливается прямо передо мной. Он высокий. Гораздо выше меня. И мне приходится слегка задрать голову, чтобы видеть его.

— Тогда до завтра, Адель.

С этими словами Егор подается вперед, и обоняния касается дурманящий аромат его древесного парфюма. Чуть склонившись, мужчина обжигает дыханием мою щеку и коротко целует. Не в губы, нет… В уголок рта. Мягко, невесомо, но в то же время невообразимо чувственно…

Затем отстраняется и отступает назад. А я ощущаю себя так, будто меня лавой окатили. Кожа горит, грудь вздымается, сердце с петель рвется…

Какой же он, а!

— До завтра, — сиплю я, все еще пребывая в сладком тумане от его внезапной близости.

А потом разворачиваюсь и на ватных ногах покидаю помещение.

С тех пор, как Леньке стукнуло тринадцать, он как-то резко начал взрослеть. Ну, по крайней мере, мне так казалось. В двенадцать он был сущим ребенком: порой непоседливым, порой смешливым, а порой — непослушным и капризным.

Но в последний год поведение сына сильно поменялось. Нет, конечно, он по-прежнему ленится делать уроки и разбрасывает по комнате вещи, но это мелочи. А вот в глобальном смысле он стал гораздо более осознанным и понятливым.

Взять хотя бы аварию Миши. Бывший муж угодил в больницу, и Леня каждый божий день ему звонит. Рассказывает про себя, интересуется отцовским здоровьем. А пару дней назад и вовсе укорил меня в том, что я слишком занята работой и никак не могу отвезти его к папе.

Пришлось в срочном порядке исправляться, ведь сын, как ни крути, прав.

— Катя сегодня будет у папы? — интересуется Леня, забираясь в мою машину и пристегивая ремень безопасности.

— Понятия не имею, мы с ней не общались, — я трогаюсь с места, выезжая со двора. — А что?

— Да так… Она уже два дня его не навещала.

В голосе мальчика звучит недовольство.

— Это папа тебе сказал? — уточняю осторожно.

— Угу.

Что ж, неожиданная информация. Я-то думала, Катя сейчас из больницы не вылезает. Как-никак период такой: мужу нужна ее поддержка.

— Может, она занята, — предполагаю я. — Или приболела.

Удивительное дело: супружеские обязанности не выполняет Катя, а неловко почему-то мне.

— Ага, как же, — Леня саркастично хмыкает. — Просто хочет быть подальше от проблем.

В последнее время я все явственнее стала замечать негатив сына в сторону Кати. Если раньше он казался больше равнодушным, чем враждебно настроенным, то теперь в его речи все чаще можно услышать упреки в адрес блондинки.

— Ну ладно, это их дело. Сами разберутся, — вздыхаю я. — Лучше расскажи, какие новости в школе. Елена Сергеевна уже раздала темы рефератов?

По дороге в больницу мы с Леней обсуждаем его учебные будни: одноклассников, учителей и предстоящие итоговые контрольные. Этими разговорами мне удается отвлечь мальчика от мрачных мыслей и даже немного приподнять ему настроение.

— Папа! — радостно восклицает сын, когда мы наконец заходим в палату.

Он припадает к Мишиной груди и аккуратно его обнимает.

— Ну привет, родной! — на сухих губах бывшего мужа играет счастливая улыбка. — Я так скучал!

— Я тоже, па! — Леня бегает внимательным взглядом по отцу. — Что это у тебя? Корсет?

— Угу. Для фиксации позвоночника.

— Больно? — мальчик сочувственно кривится.

— Иногда, — неопределенно отзывается Миша. — Когда заканчивается действие препаратов.

Пока отец и сын увлеченно болтают, я подхожу к окну и окидываю взглядом двор. Заполненную автомобилями парковку и уютный скверик с пышными липами, по которому неспешно прогуливаются выздоравливающие пациенты.

Это хорошая больница. Одна из лучших. Мишу наблюдают именитые врачи, а еще он арендует просторную вип-палату с полным пакетом услуг, в который входит и сиделка. Ну еще бы! Не Кате же утки из-под него выносить…

Однако, несмотря на отличные условия, состояние бывшего мужа по-прежнему остается плачевным, а будущее — туманным. И это навевает грусть.

— Я спущусь на первый этаж за кофе, вы не против? — обернувшись, роняю я. — Очень хочется.

— Конечно, иди, — кивает Леня.

— Кому-то что-то принести?

— Мне ничего не нужно, спасибо, — отказывается Михаил.

— Я тоже сыт, — поддакивает сын.

И я, довольная сработавшим предлогом, покидаю палату.

На самом деле никакой кофе мне не нужен. Вечером я вообще стараюсь его не пить. Моя истинная цель — найти Мишиного лечащего врача и пообщаться с ним, потому что у меня есть смутное подозрение, что бывший муж посвящает меня далеко не во все детали своего лечения. А я должна знать, что с ним творится на самом деле.

Отыскав ординаторскую, коротко стучу в дверь и спрашиваю Артема Викторовича. Сухощавый доктор средних лет выходит ко мне через пару минут и вопросительно вскидывает брови. Дескать, мы знакомы?

— Я Аделина, жена Михаила Ниценко, — выпаливаю, представляясь. — Бывшая. Но у нас двое общих детей, поэтому я бы хотела обсудить его состояние.

— Ну давайте обсудим, — отзывается он, поправляя очки на переносице. — Тем более, что с его нынешней супругой этого сделать не удалось.

— Почему? — настораживаюсь.

— Так не появляется она. Пару раз была — и то бегом. Я ее пытался поймать. Мол, нам поговорить нужно. Но она меня почти не слушала. Извините, говорит, я тороплюсь. И убежала. Ну не гоняться же мне за ней, в самом деле?

Артем Викторович выглядит недоуменным, а я вновь испытываю испанский стыд за Катино поведение. Почему она такая странная? Неужто ей совсем плевать на мужа?

— В общем, ситуация такая: в результате аварии Михаил получил ряд травм. Большинство из них не смертельны. Кости срастутся, раны заживут. Наибольшую опасность представляет повреждение спинного мозга. К счастью, оно лишь частичное, поэтому шансы на восстановление есть и вполне реальные. Но, — доктор делает паузу, — сразу хочу предупредить, что это процесс небыстрый. От нескольких месяцев до нескольких лет. Пациенту потребуется реабилитация и уход.

— То есть Миша вполне может выздороветь? — приободряюсь.

— Да. Но опять же: для более конкретных прогнозов прошло слишком мало времени. Повреждение спинного мозга может привести к разным нарушениям: начиная с потери чувствительности и заканчивая проблемами с мочевым пузырем и кишечником.

— Поняла, — киваю. — Что сейчас от нас требуется?

— Я бы посоветовал вам найти хорошего профильного реабилитолога. Могу поделиться контактами. Ну и после консультации с ним оборудовать место пребывания Михаила под его нужды. Дело в том, что он далеко не сразу сможет принять вертикальное положение. Уже не говоря о ходьбе.

Мы с Артемом Викторовичем разговариваем еще минут десять. Я беру у него контакты нескольких реабилитологов и, поблагодарив за все, возвращаюсь в палату.

— А где кофе? — интересуется Миша, мазнув по мне подозрительным взглядом.

— Уже выпила, — пожимаю плечами. — Стаканчик совсем махонький был.

Бывший возвращает внимание к сыну, а я вновь приближаюсь к окну и, положив ладони на подоконник, крепко задумываюсь.

Мысли о Михаиле не дают мне покоя. И если с его диагнозом все более-менее понятно, то его отношения с женой вызывают много вопросов. Почему она редко бывает в больнице? Почему не общается с лечащим врачом? Что вообще в голове у этой недалекой?

Умом понимаю, что это Мишины проблемы и он должен сам с ними разбираться. Но вот незадача — бывший прикован к постели и вряд ли может на что-то повлиять. Да и, кроме Кати, позаботиться о нем некому: родители погибли, родных братьев-сестер нет.

А во мне играет банальная человечность. Врожденная сострадательность. Неспособность пройти мимо, когда у кого-то случилась беда. Пусть даже этот кто-то много лет назад разбил мне сердце.

Все эти сомнения, вот уже который день терзающие душу, я озвучиваю Вере. Мы с подругой встретились за ужином в небольшом уютном ресторанчике недалеко от ее дома. Решили немного выпить, посплетничать и поделиться наболевшим.

— Ну и ну, — качает головой подруга. — Вот это твой Миша попал.

— Не то слово, — со вздохом.

— А что касается этой белобрысой профурсетки, то у меня на ее счет только одна мысль на уме.

— И какая же?

— Не любит она его, — просто говорит Вера. — Точнее, может, и любит, но не так, как ты в свое время. У нее любовь эгоистичная, потребительская. Пока Миша обеспечивал ей комфорт и задаривал подарками, она ему в рот разглядывала. А как беда пришла — так она голову в песок засунула. Только и может, что слезы лить крокодильи. А толку от нее никакого.

— Она ведь молодая еще… Может, напугана просто?

— Да какая ж она молодая? — усмехается. — Под тридцатник девке! Не дитя уже!

Вера права. Разумеется, права. Катя — уже довольно взрослая женщина, но при этом ведет себя как инфантильная школьница. Эмоционирует и увиливает от ответственности. Разве так можно в столь критических ситуациях?

— Но Мише нужен реабилитолог. Ему надо звонить, договариваться. А потом еще оборудование покупать. Я в Интернете читала, что там много всего надо. Неужели мне всем этим заниматься?

— А с какого это перепуга тебе? — Вера выпучивает глаза.

— Ну ты же видишь, как Катя себя ведет…

— Интересная ты, мать! А еще очень самоотверженная! Помнится, когда ты заболела, Михаил твой по спа-салонам эту дрянь водил! А потом еще тебе мозги делал, мол, посмотри на себя, во что ты превратилась!

Ее слова режут по живому. Потому что, несмотря на откровенную жестокость, они правдивы. Да, так все и было. После комы я была потеряна и отчаянно нуждалась в поддержке, а Миша в это время крутил роман на стороне.

Вот только разница в том, что рядом со мной всегда были любящие родственники, а у него, кроме меня и Кати, никого нет.

— Я так считаю: не заслуживает он твоего участия, — бескомпромиссно заявляет Вера. — Сейчас он примерно в таком же положении, как и ты три с лишним года назад. Знаешь, как это называется?

— Как?

— Карма! Ну или закон бумеранга! — выпаливает подруга, мстительно щурясь. — Помнишь, он тебе говорил, что ты не в том положении, чтобы диктовать условия? Когда ты была лысая и сидела в инвалидном кресле. А теперь, стало быть, ситуация зеркальная. Ты-то выкарабкалась, справилась… Но вот нюанс: ты сделала это все не благодаря его поддержке, а вопреки нелюбви! Вопреки предательству, которое он обрушил на твою голову, едва ты выписалась из больницы!

Я молчу, обдумывая услышанное. На душе скребут кошки, а сердце болезненно екает. Прошло уже много лет, но я до сих пор помню горечь и опустошение, настигшие меня в тот день, когда я узнала, что у Миши есть другая.

Бывший муж не пожалел меня. Не захотел пожертвовать своими чувствами ради спасения меня и нашего брака. Он сделал максимально эгоистичный выбор. Так почему я должна поступить иначе?

Вот только… Его поступок навсегда останется на его совести. А мой — будет на моей.

— Ты прости, что я так завелась, — после небольшой паузы вновь подает голос Вера. — Конечно, чисто по-человечески жаль Мишу… Никому не пожелаешь такой участи. Вот только я все никак не могу забыть, как он с тобой обошелся! По-скотски ведь, честное слово! И пусть нас все учат милосердию и прощению, но я уверена, что есть на земле вещи, которые нельзя прощать. Ни при каких обстоятельствах.

— Так я ведь не собираюсь с ним сходиться. Я просто хочу помочь. Хотя бы на начальном этапе.

Вера испускает протяжный вздох. Трет виски. А потом морщится и с горечью произносит:

— Какой же все-таки идиот твой Миша! Такую женщину на бездушную шалаву променял!

Я улыбаюсь, с нежностью глядя на давнюю подругу:

— Ты так говоришь, потому что мы дружим.

— Да ничего подобного. Я правду говорю! — на ее губах тоже появляется улыбка. — А если ты прям так хочешь помочь бывшему мужу, то лучше вот что сделай: поговори с Катей. Сама. Да построже! Чтобы эта тварь поняла, что прикинуться дурочкой и вильнуть хвостиком не получится! Раз красиво жила да на Мальдивы за его счет летала, так пусть с ним больным сейчас и возится! Даже поговорка есть такая: любишь кататься — люби и саночки возить. А то ишь какая хитрая!

— Думаешь, у меня получится на нее повлиять? — тяну с сомнением.

— А почему нет? Ты же сама говорила, что там, в больнице, она на тебя как на авторитет смотрела. Ты ей скажи, что Миша не так уж плох. Что со временем он поправится и сможет дальше нести ей золотые яйца. А сейчас — просто нужно немного потерпеть. Уверена, для такой, как она, это станет весомым аргументом.

Я хмыкаю. План подруги звучит цинично, но все же в нем есть рациональное зерно.

Может, мне и впрямь попробовать повлиять на нерадивую женушку бывшего?

День финальной презентации начинается нервно. Я суечусь, по сотому кругу просматриваю бумаги и прокручиваю в голове ключевые моменты грядущего выступления. Мы проделали большую, поистине большую работу, и я хочу, чтобы заказчик оценил наши усилия. Чтобы доверился нам.

Аршавский, напротив, совершенно спокоен. Настолько, что время от времени с трудом сдерживает зевок. Я кошусь на него и прячу улыбку: ну что за несносный мужчина? У нас сделка века на носу, а у него ноль тревог. Хоть бы в папку с презентацией разок заглянул. Ну, ради приличия.

Хотя, признаться откровенно, я искренне завидую его умению сохранять невозмутимость, несмотря на обстоятельства. Во-первых, это выглядит очень профессионально. Во-вторых, здорово бережет нервы. Ну и, в-третьих, производит на окружающих впечатление, будто человек полностью владеет ситуацией. А это, как известно, дорогого стоит.

Раньше, еще до второго декрета, я тоже была такой. Тоже щелкала трудные проекты как орешки и не сомневалась в собственной исключительности. А потом моей жизнью овладела черная полоса и безжалостно подрезала крылья.

С тех пор где-то под кожей живут мандраж и ядовитая неуверенность. А вдруг я недостаточно хороша? Вдруг потеряла сноровку? Вдруг не справлюсь и завалю рекламную кампанию, впустую спустив деньги заказчика?

Удивительно, как сильно на меня повлияли болезнь и последующий развод. Вот, казалось бы, Миша отказался от меня лишь как от жены. Не как от человека. И уж тем более — не как от маркетолога. Но его предательство зацепило все стороны жизни. В том числе и профессиональную.

Оттого-то я сейчас и кусаю губы, судорожно вбирая воздух в легкие. Переживаю, как моряк перед бурей. Повезет или все же не очень?

— Ну что, готовы? — в просторную переговорную входит Полянский. Собранный и сосредоточенный.

Окидывает нас всех внимательным взглядом. Усмехается чему-то своему.

— Всегда готовы, Борис Андреевич, — нарочито бодро отзываюсь я.

— Тогда начнем.

Он занимает место по правую руку от представителей заказчика и затихает, явно готовясь слушать.

Я смотрю на Аршавского. Тот с каким-то совсем уж отсутствующим видом любуется пейзажем за окном. Прокашливаюсь, привлекая его внимание. Ну что он в самом деле? Пора начинать.

План выступления на самом деле прост: сначала говорит Аршавский, презентуя доведенную до ума стратегию Интернет-продвижения. Затем слово беру я. Рассказываю о планируемых оффлайн-мероприятиях и плавно подвожу к общей маркетинговой стратегии, подчеркивая ее преимущества и отрабатывая возможные возражения.

Однако Егор отчего-то не торопится начинать выступление. И мне приходится приблизиться к нему.

— Ну чего ты сидишь? — хриплю сдавленным шепотом. — Выходи!

— Прости, Адель, — так же тихо отзывается. — Я так хреново себя чувствую.

— Что? — выпучиваю глаза, опешив.

И осознав, что на нас направлены десятки глаз — и подчиненных, и начальства — спешно беру эмоции под контроль.

— Горло болит, — вздыхает Егор. — И голова раскалывается. Кажется, у меня жар.

Я сдавленно сглатываю. Только этого сейчас не хватало!

— Но тебе надо выступить! — сиплю растерянно. — Неужто десять минут не продержишься?

— Боюсь, никак, — болезненно скривившись, он дотрагивается до шеи. — Голос пропадает.

Вот же черт! И что же нам теперь делать?!

— Выступи сама, ладно? — просит он, легонько касаясь моего локтя. — Ты же знаешь текст назубок. И мой тоже.

Я продолжаю потрясенно моргать, глазея на мужчину напротив. Он издевается?! Я не готовилась ни к чему подобному!

— Пожалуйста, Адель, — просит мягко. — Я не хочу запороть презентацию только из-за того, что закашляюсь на середине.

Стискиваю кулаки в приступе острого бессилия. И в то же время понимаю: вариантов нет. Заказчики уже пришли и поглядывают на нас с легким недоумением. Борис Андреевич хмурится. А у Аршавского самочувствие паршивое. Вот и получается, что ответственность ложится на меня. Ну а на кого еще? Я же тут главная…

— Ладно, — распрямившись, беру себя в руки.

Ну и чего переполошилась? Все нормально ведь. Речь Егора я впрямь хорошо помню. А ориентироваться по ситуации и импровизировать мне не впервой. Всю жизнь этим занималась.

— Еще раз здравствуйте, — обвожу взглядом собравшихся. — Сегодня мы с коллегами готовы показать вам финальный план маркетингового продвижения компании «Элеганс Блум» в связи с ее выходом на новый географический рынок.

Поначалу мой голос дрожит. Легонько, почти неуловимо. Но чем дольше я говорю, тем больше крепчает уверенность и тем тверже становятся мои интонации.

И дело даже не в том, что, слушая меня, представители заказчика одобрительно покачивают головами, а Полянский едва заметно улыбается. А в том, что в процессе собственного выступления я в очередной раз убеждаюсь, что мы придумали действительно лучшее решение из всех возможных. Наша стратегия креативна, но в то же время предельно понятна и проста. А в этом, как показывает практика, и заключается рецепт успеха.

Слайды сменяют друг друга. Ролики, смонтированные при помощи нейросети, наглядно демонстрируют наше видение. А грамотно подобранная музыка лишь усиливает эффект.

Я кидаю быстрый взгляд на Аршавского и с изумлением подмечаю, что сейчас на его лице нет ни тени скуки. Голубые глаза горят живым интересом, а на губах блуждает лукавая удовлетворенная ухмылка, которая делает его лицо ну просто невозможно обаятельным.

Я заканчиваю речь, и какое-то время в переговорной висит тишина. Звенящая, абсолютная. А потом один из представителей заказчика — суровый мужчина в массивных очках по имени Герман Викторович — поднимается с места и начинает хлопать. Хлопать, представляете? Будто он не на совещании, а в каком-нибудь театре…

Через миг к нему присоединяются и остальные присутствующие, и вот уже вся переговорная сотрясается от аплодисментов. Я почесываю щеку и смущенно кошусь на Полянского. Тот широко улыбается и показывает мне большой палец, поднятый вверх. Дескать, это было превосходно.

— Вижу, что работа проделана колоссальная! — довольно басит Герман Викторович. — Это твердое «да», коллеги. Наитвердейшее «да»! Мы будем рады подписать с вами контракт на долгосрочное сотрудничество.

Я облегченно выдыхаю и провожу ладонью по волосам, сбрасывая нервное напряжение.

Даже не верится, что мы сделали это.

Остаток рабочего дня превращается в празднование. Окрыленные успехом подчиненные шатаются по офису без дела и впервые за долгое время я не гаркаю на них, призывая к порядку. Пусть расслабятся и немного отдохнут. В конце концов, действительно заслужили.

Мне и самой, если честно, на месте не сидится. Хочется улыбаться и раз за разом обсуждать недавний триумф. Причем не абы с кем, а с моим главным партнером. Однако сразу после презентации Егор как-то незаметно покинул кабинет, а все лавры достались мне.

Конечно, я не раз повторила и руководству, и заказчикам, что мы с Аршавским работали совместно, но все же хотелось бы, чтобы он услышал льющиеся из их уст дифирамбы собственными ушами.

Обед, затянувшийся практически на полтора часа, я провожу в веселой компании коллег. А затем отправляюсь на поиски Аршавского, который так и не соизволил появиться на общей кухне.

Неужели внезапная простуда окончательно его доконала?

Миновав длинный коридор, я останавливаюсь у двери нужного кабинета, заношу руку для стука и… вдруг осекаюсь. Потому что из глубины помещения до меня доносится голос Егора. Бодрый и абсолютно здоровый.

Я не привыкла подслушивать и действовать исподтишка, но сейчас случай исключительный. Поэтому, бегло оглядевшись по сторонам, я плюю на приличия и приникаю ухом к дверному полотну.

Аршавский действительно с кем-то разговаривает. Судя по всему, по телефону. Слуха касается его непринужденный смех, а потом вполне различимое: «Мы сегодня с мужиками в баре собираемся. Часов в восемь-девять, после работы. Подскакивай, если сможешь. Только Дашке сразу скажи, что вернешься поздно. Чтобы как в прошлый раз не было…»

Потрясенно сглатываю, пытаясь осознать услышанное.

Бар с друзьями? Ну и ну. Выходит, самочувствие Аршавского отнюдь не так паршиво, как он утверждает.

Нахмурившись, покусываю ноготь на большом пальце. Ничего не понимаю. Зачем Егор сказался больным, если на самом деле прекрасно себя чувствует. Какой в этом смысл?

Окончательно забыв о нормах вежливости, я толкаю дверь кабинета Аршавского, так и не удосужившись постучать. Не заперто. Мы встречаемся взглядами в тот самый миг, когда он, привычно закинув ноги в модных кожаных ботинках на стол, беззаботно покачивается в кресле.

Пауза.

Немая сцена.

При виде меня широкая улыбка застывает на губах мужчины. А потом медленно сползает вниз. Лицо становится серьезным, а изо рта вылетает:

— Валер, мне пора. До вечера.

С этими словами он откладывает телефон и спускает конечности со столешницы.

— Так, значит, ты здоров? — обвинительно пуляю я.

— Не поверишь, отпустило, — пожимает плечами.

— Егор! — я закрываю за собой дверь и решительно направляюсь к нему. — Хватит делать из меня дуру! Ты нарочно притворился больным, чтобы не выступать на презентации! И я хочу знать, зачем?

Его мотивы покрыты мраком. Ведь Аршавский был прекрасно подготовлен! У него не было ни одной объективной причины, чтобы отказываться от выступления! Разве что…

Внезапная догадка, вспышкой озарившая сознание, заставляет поперхнуться. Закашлявшись, я накрываю рот ладонью, и неверяще вылупляюсь на сидящего напротив мужчину.

— Ты… Ты сделал этот ради меня, не так ли? — хриплю пораженно.

— О чем ты, Адель? — брови Аршавского сходятся на переносице.

— Ты специально сказался больным, чтобы презентацию провела я! Ты знал, что выступление произведет фурор и намеренно ушел в тень, чтобы все внимание и лавры достались мне!

— Глупости, — отмахивается. — Это совершенно не в моем стиле.

Егор продолжает отпираться. Дескать, альтруизм — не его конек, да и горло с утра действительно болело… Но чем дольше он заверяет меня в отсутствии благих намерений, тем сильнее я убеждаюсь в обратном.

Он ведь изначально хотел помочь. Изначально настаивал на партнерстве, чтобы проект «Элеганс Блум» стал шедевром маркетинговой мысли. А я все отказывалась от коллаборации… Подозревала его в корыстных мотивах, думала, что он хочет утвердиться за мой счет…

Господи, какой же я была дурой! Этот человек никогда не желал мне зла! Он был добр и участлив, даже когда я вела себя как стерва!

— Послушай, Адель, не знаю, что ты там себе выдумала, но я…

Егор не успевает договорить. Ибо я резко перегибаюсь через стол и без всяких предисловий впиваюсь в его губы. Пылко, горячо, со всей силой всколыхнувшихся во мне чувств…

Тут и трепет, и страсть, и бесконечная благодарность. И безмолвное покаяние в том, что была к нему несправедлива.

Поначалу Аршавский замирает. От неожиданности, должно быть. Но затем его рот приоткрывается, и влажный требовательный язык захватывает меня в плен, отвечая на поцелуй.

Все внутри вибрирует от удовольствия. Каждая клеточка существа буквально кричит о том, что мне подходит этот мужчина. Его вкус, его запах, его будоражащая энергетика…

Егор обхватывает мои щеки и притягивает к себе, вынуждая лечь грудью на стол. Он целует так жадно, так упоенно, так горячечно, будто ждал этого с первой минуты нашего знакомства.

Его ладони оглаживают мою шею, ласкают затылок, путаются в волосах… Момент нашего внезапного слияние так прекрасен, что хочется сохранить его в памяти навечно. Ну или поставить жизнь на паузу, чтобы наслаждаться губами мужчины, как минимум, весь следующий день…

Тук-тук.

Посторонний звук мучительно медленно продирается сквозь пелену эйфории.

Тук-тук-тук.

Вздрогнув, открываю глаза и нехотя отстраняюсь от Егора. В дверь действительно кто-то стучит.

Кажется, это наконец понял и сам Аршавский, потому что на его лице появляется недовольное выражение:

— Я занят!

— Егор Владимирович, как вам тут курьер. Посылку принес, — из-за двери доносится писклявый голосок ресепшионистки. — Мне принять?

Глухо выругавшись, Аршавский поднимается с места и, бросив на меня полный сожаления взгляд, направляется к двери. А я тем временем одергиваю пиджак и, с трудом сдерживая глупую улыбку, пытаюсь напустить на себя серьезный профессиональный вид.

Высунувшись за дверь, Егор довольно оперативно решает вопрос с посылкой, а затем вновь поворачивается ко мне.

Улыбающийся. Красивый. До одури привлекательный.

Не мужчина, а ожившая мечта.

— Так на чем мы остановились? — спрашивает, приближаясь.

Чувственная хрипотца в его голосе красноречиво говорит о том, что он, как и я, прокручивает в голове наш недавний поцелуй. И эти воспоминания чертовски ему нравятся.

Разделяющее нас расстояние безжалостно тает. Секунда, еще одна — и Аршавский нависает надо мной. Его дурманящий аромат забивается в ноздри, а горячее дыхание щекочет висок.

— Погоди, — я упираюсь ладонями в твердую мужскую грудь, оттягивая сладостный момент неизбежного.

Разумеется, я тоже жажду как можно скорее слиться в безудержном поцелуе, но есть момент, который хотелось бы прояснить. И сделать это надо до того, как границы между нами окончательно превратятся в труху.

— Скажи, почему ты решил подарить мне свой триумф? Ведь твой вклад в проект ничуть не меньше, чем мой.

— Адель, прошу…

Я уже уяснила, что Егор не желает обсуждать эту тему. Но мне нужно услышать ответ. Нужно понять, какими доводами он руководствовался.

— Пожалуйста, скажи правду, — настаиваю я, ласково поглаживая его по плечу. — Ты просто пожалел меня, не так ли?

— Нет. Жалость — это вообще не то чувство, которое я испытываю, — отвечает Аршавский, с трудом отдирая взгляд от моих губ и фокусируя его на глазах.

— А что тогда?

— Просто ты… — Егор делает паузу, собираясь с мыслями. — Тебе нелегко пришлось, Адель. Я знаю.

— О чем ты? — я вскидываю бровь.

Что-то в его интонациях меня настораживает.

— Так вышло, что я в курсе твоей ситуации. Болезнь, развод, годы реабилитации, больничный, совмещенный с декретом. Об испытаниях, выпавших на твою долю, ходили легенды. Еще до того, как ты вернулась в офис.

Я раздраженно поджимаю губы. Я знаю, мое прошлое — отнюдь не секрет. Но все же мне не хотелось, чтобы Егор смотрел на меня как на жертву.

— Так, значит, все-таки жалость, — я отступаю назад и скрещиваю руки на груди.

— Нет. Скорее, понимание, что птице с некогда переломанным крылом порой бывает страшно летать.

Я молчу, насупившись, а Аршавский продолжает:

— Когда я впервые тебя увидел, Адель, у меня и в мыслях не было в чем-то тебе помогать. Ты показалась мне заносчивой, спесивой и, чего греха таить, чертовски сексуальной.

Я хмыкаю. К щекам невольно приливает жар.

— Да, поначалу я просто хотел тебя. Как женщину, понимаешь? И совместная работа над проектом казалась мне отличным способом сблизиться.

— Какой хитрый лис, — не удерживаюсь от иронии.

— Да, так и есть. Но чем лучше я тебя узнавал, тем глубже во мне укоренялось убеждение, что ты не просто привлекательная женщина, но еще и охрененно талантливый специалист. И ирония в том, что все это понимали. Все, кроме тебя.

Егор вновь делает шаг вперед, подступая ближе, но попыток дотронуться больше не предпринимает.

— Я видел, сколько в тебе страха. Сколько неуверенности и желания доказать, чего ты на самом деле стоишь. После первой презентации ты вылетела из переговорной как пуля. И я уверен, ты корила себя за то, что была недостаточно хороша. Недостаточно убедительна.

Я усмехаюсь, вспоминая, что именно так все и было.

— Но лично мне очень понравилось твое выступление. Оно понравилось всем. Но ты этого даже не заметила, потому что была полностью сконцентрирована на недочетах.

— В тот день ты показал себя лучше, чем я, — качаю головой.

— Возможно, в чем-то, — он пожимает плечами. — Но в финальную концепцию продвижения вошли как мои, так и твои идеи. В соотношении примерно пятьдесят на пятьдесят. А это значит, что мы оба потрудились на славу. Оба заслужили признания.

— Так почему же ты отказался от признания сегодня?

— Просто решил, что на данный момент тебе это нужнее. Я хотел, чтобы ты услышала все эти слова. Вновь почувствовала себя востребованной и успешной, — говорит Егор. И, немного помолчав, насмешливо добавляет: — Не думай, я не собираюсь делиться славой и дальше. Но от одного раза, как говорится, не убудет.

К горлу подкатывает ком. Тугой такой, першащий. Я смотрю в смеющиеся глаза Егора и понимаю, что уже давно не ощущала такой колоссальной поддержки. Не от коллег или родственников — а от мужчины.

При разводе Миша постоянно обвинял меня в излишней амбициозности и упрямстве, в неумении быть «настоящей» женщиной. Он внушал, что именно мой непростой характер стал причиной нашего расставания. Постоянно повторял, что я потеряла его из-за собственной бескомпромиссности.

А сейчас передо мной человек, который не только не считает мои устремления постыдными, но и всячески поощряет их. Даже ценой собственного триумфа.

— Ты… Ты невероятный, — сипло выдавливаю я.

— Да брось, — еще один шаг, направленный на сближение. — Я просто не на шутку влип в тебя. Вот и весь секрет.

— Знаешь, — дотрагиваюсь до его немного колючей щеки. — Кажется, это у нас взаимно.

— Да ну? А мне казалось, ты считаешь меня тем еще говнюком.

— Считала, — выдыхаю с улыбкой. — Но, как выяснилось, под маской говнюка скрывался благородный рыцарь. И такие открытия мне по душе.

Егор ухмыляется. Проводит рукой по моим волосам, игриво перебирая пряди. А потом подается вперед и наконец сметает разделяющие нас границы глубоким чувственным поцелуем…

Когда я позвонила Кате и высказала желание увидеться тет-а-тет, она немало удивилась. Сразу начала причитать и сыпать вопросами, но я оборвала ее словесный поток. Дескать, разговор не телефонный. Объясню все при встрече.

В итоге мы с Катей договорились пересечься в мой обеденный перерыв. В небольшой кофейне с забавными названием «Пьяная вишня».

Я прихожу первая и уже успеваю сделать заказ, когда в дверях показывается блондинистая шевелюра девушки. Надо сказать, выглядит она неплохо. Совсем не похожа на изнуренную горем жену. Волосы уложены аккуратными локонами, на лице — неброский макияж. Маникюр свежий, будто только из салона. Одета стильно: приталенный брючный костюм и высоченные шпильки.

— О чем вы хотели поговорить? — без предисловий начинает она, усевшись напротив.

— Ну, во-первых, добрый день, — насмешливо вздергиваю бровь.

— Добрым его вряд ли назовешь, — морщится.

И взмахом руки подзывает официанта.

— Латте с корицей, — говорит, когда у нашего столика возникает юноша в униформе. — И десерт какой-нибудь. Где у вас меньше всего сахара?

Дождавшись, пока Катя сделает заказ, я плавно и по возможности хитро подбираюсь к сути.

— На самом деле я хотела узнать, как у тебя дела, Кать, — начинаю я. — Как самочувствие? Как ты вообще справляешься со всем, что на тебя навалилось?

Я произношу это максимально участливо. Будто мне и впрямь есть дело до Катиных переживаний.

Она, как ни странно, удочку заглатывает. Сразу же. Томно вздыхает, закатывает глаза и тоном великой мученицы отвечает:

— Ой, Адель, вы даже не представляете, как мне сейчас тяжело. Миша в больнице, все хозяйство на мне… Кручусь как белка в колесе. Ничего не успеваю!

Еле удерживаюсь от того, чтобы не фыркнуть. Хозяйство? Ну-ну. Насколько мне известно, у них в доме и домработница, и повар. Детьми Катя не обременена. Работу после замужества забросила. Даже представить не могу, чем она так занята.

Ну да ладно. Не суть. Я здесь не за этим.

— Ну конечно, — поддакиваю я. — Жизнь ведь тебя к такому не готовила. А как Миша? Ты давно была у него в больнице?

— Пару дней назад, — отзывается уклончиво. — А что?

— Да так… Просто интересно, в курсе ли ты последних новостей.

— Каких таких новостей? — оживляется.

Мне приносят заказ: салат и кофе. Я деловито отпиваю из чашки, отправляю в рот креветку в сметанном соусе, тщательно ее пережевываю и только потом говорю:

— О том, что Миша, скорее всего, полностью выздоровеет.

Я немного искажаю суть произнесенных врачом слов. Он сказал, что шансы на полное восстановление есть, но более точный прогноз зависит от множества других факторов. Однако Кате лучше об этом не знать. Зачем забивать подобными мелочами такую симпатичную головку?

— Да вы что? — обрадованно восклицает она. — Выходит, он снова сможет и ходить, и работать?

Последняя фраза немного режет слух. Работать? Она серьезно? Разве сейчас это самое главное? Хотя… Чему я удивляюсь? Это же Катя. Давно пора понять, что мужик, неспособный зарабатывать деньги, ей не нужен.

— Ну разумеется, — улыбаюсь я, сделав вид, что не заметила ее бестактности. — Работать. Путешествовать. Жить абсолютно нормальной жизнью.

— Как же это здорово! — в глазах девушки появляется хищный блеск. — Я всегда знала, что Миша сильный! Что он все преодолеет!

— Да-да, Миша молодец, вот только, — я делаю многозначительную паузу, — есть одно «но».

Катя заметно сникает. Кажется, никакие «но» не входили в ее планы.

— Чтобы Миша мог полностью восстановиться, ему нужен курс реабилитации, — продолжаю я. — А еще уход и поддержка близких. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Катя медленно кивает.

— Я знаю, заботиться о больном человеке трудно. Это своего рода жертва во имя любви. Но ты только подумай, как вы заживете, когда Миша наконец встанет на ноги. Как он будет благодарен тебе! Ведь ты станешь для него самой настоящей спасительницей!

Уголки Катиных губ ползут вверх. Похоже, она живо представила картину, как Миша рассыпается перед ней в благодарностях и целует руки за то, что не бросила его в момент кризиса.

— Да ради такой женщины мужики горы свернут, — продолжаю подливать масло в огонь. — А тебе всего-то и нужно найти хорошего реабилитолога да оборудовать Мише комнату для комфортного восстановления.

— Реабилитолога? — тянет задумчиво.

— Ну да. Мишу ведь скоро выпишут из больницы. Однако процесс лечения приостанавливать нельзя. Ни в коем случае. От этого зависят шансы на успех.

— Ну да, — она снова кивает. — Я это понимаю.

Прячу удовлетворенную улыбку за очередным глотком кофе и говорю:

— У меня есть контакт хорошего специалиста. Давай я тебе его перешлю, а ты обо всем договоришься? А потом Мише скажешь, что организовала ему лечение. Вот он обрадуется.

— Ну… хорошо, — секунду поколебавшись, соглашается Катя. — А врач не сказал, как скоро Миша поправится?

— Точные сроки неизвестны, к сожалению. Но я уверена, что твои поддержка и любовь сделают свое дело и уже к осени он на своих двоих побежит.

— Было бы хорошо, — вздыхает.

— И еще: ты бы навещала его почаще, Кать. Я, конечно, все понимаю. Ты занята, у тебя заботы, хозяйство… Но Мише сейчас как никогда нужна твоя любовь.

— Вы не подумайте, я люблю Мишу! — заверяет горячо. — Просто мне… трудно видеть его таким. Он все время лежит, смотрит в одну точку, хмурится… А меня в такой атмосфере тоска берет. И плакать хочется. Вот я и не показываюсь ему на глаза. Чтобы лишний раз не расстраивать.

Какая удобная позиция. Тяжело ей, видите ли. Тоска берет.

Все же права была Вера: с такими, как Катя, воевать не пойдешь. Хотя… Чего сокрушаться? Миша и сам такой. Пока я в коме валялась, он личную жизнь налаживал. Тоже так себе поступок.

Так что сейчас как никогда хочется заявить: заслужил. Но я не буду злорадствовать. И про закон бумеранга вспоминать не буду. У каждого своя совесть и свои границы допустимого.

Да и к тому же я сейчас слишком счастлива, чтобы упиваться горем бывшего. Благодаря роману с Аршавским в моей жизни все хо-ро-шо. Нет, не просто хорошо, а прямо-таки замечательно. Поэтому-то я и жажду мира во всем мире.

— Мамочка! — звонкий голос дочери заставляет меня вздрогнуть, и стрелка, которую я с таким старанием рисовала, выходит безбожно кривой.

— Чего, Лизунь? — отзываюсь я, вооружаясь ватной палочкой и пытаясь исправить это безобразие.

— Где моя кукла? — требовательно роняет дочь.

— Которая из?

У нее их столько, что запутаться можно.

— Мила. С голубыми волосами.

— Мила с голубыми волосами, — повторяю задумчиво. — Может, она в шкафу? Или в прачечной?

Дочка скорбно качает головой:

— Нету. Я везде смотрела.

Вздохнув, поднимаюсь на ноги и отправляюсь на поиски Милы. Если жизнь с трехлеткой меня чему-то и научила, так это тому, что возникшие проблемы нужно решать оперативно. Пока малышка не начала истерить и капризничать.

До приезда няни осталось чуть меньше получаса, и в теории я могла бы спихнуть поиски куклы на нее. Но, как и у любой работающей мамы, во мне перманентно присутствует фоновое чувство вины. За то, что регулярно задерживаюсь на работе. За то, что вечно на телефоне. За то, что не могу посвящать детям столько времени, сколько хотелось бы.

Поэтому-то отыскать Милу — для меня вроде как дело принципа.

Хотя справедливости ради стоит признать, что сегодня я была по-настоящему хорошей мамой: проснулась ни свет ни заря, напекла гору блинчиков. После завтрака мы с детьми отправились в кино, а после гуляли в парке. Правда, Ленька быстро свинтил, сославшись на необходимость встречи с друзьями, так что из пластилина мы с Лизой лепили уже вдвоем.

Но самое главное, что дочь, кажется, довольна. Так что теперь мое грядущее свидание с Аршавским не кажется такой уж наглостью. Весь день я посвятила детям, так что вечер с легкой душой потрачу на себя.

Наши с Егором отношения находятся в той самой фазе, когда партнер кажется идеальным. Я уже большая девочка и прекрасно осознаю, что идеальных людей не существует, но пока мне действительно нравится все. Абсолютно все.

То, как Егор целуется. Как выглядит. Как пахнет. Как игриво щипает меня за попу и галантно придерживает дверь, когда мы заходим в помещение. Как кусает мои губы во время секса. И как рассуждает об искусстве, лежа в постели.

Нравится его юмор. Его уверенность в себе. Его внутренняя сила. А еще я просто обожаю, когда он улыбается и маленькие морщинки лучиками разбегаются от его глаз.

Егор потрясающий. А самое главное — мы с ним находимся на одной волне. Как ментальной, так и духовной.

— Нашла! — радостно восклицаю я, извлекая синеволосую Милу из-под кресла. — И как она, интересно, сюда попала?

С насмешливым укором смотрю на дочь, но та лишь невозмутимо пожимает плечиками. Дескать, понятия не имею.

Потрепав малышку по волосам, возвращаюсь к сборам. Аршавский обещал подъехать к семи, и обычно он никогда не опаздывает. Значит, у меня в запасе не так много времени.

Бегло дорисовываю незадавшуюся стрелку, прохожусь тушью по ресницам и выравниваю тон лица. Затем гель для бровей, румяна и немного помады. Вообще я сторонник нюдового макияжа, но сегодня решаю добавить в образ немного ярких оттенков. Да и платье выбираю соответствующее — насыщенного бордового цвета. Верка убеждала, что оно чертовски мне идет. А у меня нет причин не доверять мнению подруги.

Брызнув на запястья и шею духами, я приближаюсь к окну и вижу, как к воротам дома подъезжает белый Мерседес. С улыбкой наблюдаю за тем, как Аршавский паркует автомобиль, а затем выходит на улицу. Поправляет пиджак и с любопытством озирается по сторонам.

Обычно он ждет меня в машине. Но сегодня, судя по всему, решил зайти.

— Привет, красавчик, — распахиваю перед ним дверь.

— Здравствуй, фея, — он прижимается ко мне губами, а потом плотоядно ощупывает взглядом фигуру. — Ты обалденно выглядишь.

— Правда нравится? — картинно верчусь, демонстрируя ему платье.

— О да, — он покусывает нижнюю губу. — Чистый секс.

Я со смехом ударяю его кулачком в грудь, а потом предлагаю:

— Зайдешь?

— Вообще-то не планировал, но, если ты настаиваешь, — и опять эта плутовская улыбка.

— Нам придется дождаться няню. Она написала, что задерживается минут на пятнадцать.

— Без проблем. Давай подождем.

— Только предупреждаю сразу: накормить мне тебя нечем. Вся взрослая еда закончилась. Но, если хочешь, я могу познакомить тебя с детьми.

Эта фраза срывается с моих губ прежде, чем я успеваю как следует обдумать сказанное. А не слишком ли рано?.. Мы с Егором встречаемся примерно два месяца, и за это время он еще ни разу не видел моих домочадцев, хоть и много слышал о них.

— С удовольствием, — он ничуть не смущен моей внезапной инициативой.

Разувается и как ни в чем не бывало движется вглубь дома.

— Вечер добрый! — зайдя в гостиную, Егор находит взглядом устроившегося на диване Леньку.

Тот, как всегда, проводит субботний вечер за видеоиграми.

— Здрасьте, — сын вопросительно глядит на гостя.

— Лень, познакомься, это дядя Егор, — вступаю я. — Он мой друг. Я тебе про него рассказывала.

Аршавский шагает вперед и протягивает мальчику ладонь. Тот, не сводя с незнакомца пристального взгляда, откладывает джойстик и отвечает на рукопожатие.

— Во что играешь? — непринужденно осведомляется Егор, присаживаясь рядом.

Ленька отвечает набором каких-то непонятных слов. Хотя, судя по всему, непонятны они только для меня. Егор вот, наоборот, кивает. А затем присаживается рядом и вдруг предлагает:

— Сразимся?

— А вы умеете? — Ленька с нескрываемым сомнением косится на гостя.

— Вот и узнаешь, — подмигивает Егор, а потом оглядывается на меня и уточняет. — У нас же есть время?

— Конечно, — усмехаюсь. — Няня ведь еще не пришла.

Удивительно, но за игрой мои мужчины сразу находят общий язык. Язык, который лично для меня звучит как тарабарщина. Все же я невообразимо далека от мира игр. А вот Аршавский, похоже, в теме. Да и играет неплохо, судя по раздосадованным возгласам сына.

На шум голосов из своей комнаты выползает Лизка. С интересом оглядывает гостя и без всякого стеснения пуляет:

— А ты кто?

Аршавский переводит внимание на стоящую перед ним девочку. Вздергивает уголки губ и мягко произносит:

— Меня зовут Егор. А тебя?

— Лиза.

— Очень красивое имя. А у куклы твоей оно есть?

— Мила. Она волшебница.

— Правда? — Аршавский натурально изображает удивление

— Да.

— И какая же у нее магия?

— Она умеет разговаривать с животными.

— Вот уж воистину классный навык.

— Ты работаешь вместе с мамой? — девочка продолжает изучать мужчину.

— Да. А еще мы дружим.

— У мамы много друзей, — пожимает плечами.

— Неужели? — Аршавский насмешливо приподнимает брови и бросает на меня многозначительный взгляда.

— Ага. Тетя Вера. Тетя Наташа. Еще тетя Лена и дядя Юра.

— Дядя Юра, говоришь?

— Это мой двоюродный брат, — со смехом вставляю я. — А тебе, Лизонька, не стоит посвящать дядю Егора во все мамины секретики.

— Он же твой друг, — возражает эта проказница. — И выглядит добрым.

Лизка у меня всегда такая: что на уме, то и на языке. Я пытаюсь приучать ее к осмотрительности, но она еще слишком маленькая, чтобы фильтровать речь. Порой это мило, а порой — жутко смущает. Особенно, когда он высказывает незнакомцам в лицо все, что думает об их внешности и фигуре.

Время до прихода няни пролетает незаметно. Аршавский на удивление легко ладит с обоими моими детьми, и я испытываю колоссальное облегчение по этому поводу.

Что ж, еще один рубеж на пути сближения пройден. И теперь мне всерьез начинает казаться, что у нас с Егором может получиться нечто по-настоящему прекрасное…

Паркую автомобиль подле Мишиного дома и, выйдя наружу, со сдержанным любопытством озираюсь по сторонам. Ухоженная лужайка, окруженная цветущими кустарниками. Дорожка, выложенная натуральным камнем. Искусственный пруд с небольшим водопадом.

Давненько я тут не была.

В былые времена бывший сам забирал детей и сам привозил их обратно. Однако после роковой аварии ситуация изменилась. Миша больше не может самостоятельно водить машину. Да и вообще редко куда-то выбирается.

К счастью, Катя вняла моим доводам и все-таки включилась в заботу о больном супруге. Наняла хорошую сиделку, подключила опытного реабилитолога. По его рекомендациям оборудовала дом всем необходимым, переселила Мишу на первый этаж и обустроила ему быт.

Сама я не очень часто общаюсь с бывшим, но, по словам Леньки, тот потихоньку идет на поправку. Прогнозы относительно полного восстановления двигательной активности по-прежнему туманны, но прогресс есть. Хоть и медленный, конечно.

— Мам, а где Лизкина сумка? — занырнув в багажник, интересуется сын.

— А я в твой рюкзак ее вещи сложила, — отзываюсь я. — Там только курточка джинсовая на случай, если похолодает, и мягкая игрушка. Больше ей ничего не нужно, я ведь вечером приеду.

Поначалу я вообще опасалась оставлять у бывшего дочь. Все же он прикован к инвалидному креслу, а на его сумасбродную супругу надежды мало: она вечно где-то пропадает. Однако после знакомства с Мишиной сиделкой мои опасения развеялись. Она оказалась доброй ответственной женщиной и обещала приглядывать за Лизкой, пока та гостит у отца.

Оставлять дочурку на ночь я пока не рискую — мала еще. А вот на день — вполне подходящий вариант. Утром привожу, вечером забираю. И мне удобно, и Миша счастлив. После аварии дети — его главная отдушина. Он прямо светится, когда они на пороге появляются.

— Вещи забрал, — сообщает Леня.

А затем помогает младшей сестре выбраться из машины, и мы все вместе устремляемся к крыльцу.

— А вот и мы! — кричу я, перешагивая порог молчаливого дома.

Нам навстречу выходит улыбающаяся Алевтина, Мишина сиделка. А следом показывается и он сам. В легких домашних трико и однотонной футболке. Бывший кажется слегка исхудавшим, но, несмотря на очевидные проблемы со здоровьем, держится молодцом: исправно бреется, выполняет рекомендации врачей и даже пытается удаленно управлять бизнесом.

— Папа! — дети бросаются в объятия к отцу.

Я же по-прежнему топчусь у двери, терпеливо дожидаясь момента, когда можно будет уйти.

— Может, зайдешь? — неожиданно предлагает Миша, переводя на меня взгляд.

— Зачем? — удивляюсь я.

Обычно я никогда не задерживаюсь у бывшего. Оставляю детей и отправляюсь по своим делам.

— Ну не знаю… — он заминается. — Поговорим, чаю выпьем…

Мои изумленно вздернутые брови ползут еще выше. Да что это на него нашло?

— Я вообще-то на автомойку собиралась… — озадаченно почесываю висок.

— Да брось, — настаивает. — Полчаса погоды не сделают.

Подумав, пожимаю плечами и скидываю туфли. Сегодня суббота. Дела, конечно, есть, но не сказать, что прям неотложные. Да и Аршавский на этих выходных уехал в Питер повидаться с сыном. Тот в этом году окончил школу и собирается поступать в институт. Так что Егор периодически наведывается в северную столицу, чтобы провести с ним время.

— Катя дома? — осведомляюсь я, вслед за Мишей направляясь в столовую.

— На массаж уехала, — без всяких эмоций отвечает он.

Я никак не комментирую услышанное, но внутреннее недоумение растет: как ни привезу детей к Мише, Катя постоянно отсутствует. То на фитнесе, то в салоне красоты, то в горы с подругами уехала. В общем, потрясающе занятая женщина.

Миша просит Алевтину поставить чайник, а детей отправляет в сад. Якобы для того, чтобы покормить уток. Но для меня очевидно, что это просто предлог. Похоже, бывший намерен пообщаться наедине.

Налив нам чай и расставив на столе угощения, Алевтина скрывается из вида. Я же обхватываю пальцами обжигающую чашку и делаю небольшой осторожный глоток. Первой начинать диалог не хочется. Отчего-то я не сомневаюсь: Мише есть, что сказать.

— Как дела вообще? — начинает он, неспешно размешивая сахара в напитке. — На работе какие новости?

— Все нормально. На прошлой неделе подписали контракт с крупной ювелирной сетью.

— Здорово. Ты руководишь проектом?

— Угу.

— Значит, опять в обойме?

— Ну, — усмехаюсь, — можно и так сказать.

Повисает пауза. Миша буравит меня немигающим взглядом, а я чувствую себя неуютно. Все же я уже отвыкла вот так запросто пить чай в компании бывшего мужа, будто и не было всех этих лет и испытаний. Будто мы по-прежнему что-то значим друг для друга…

— Я давно хотел признаться, — вздохнув, он вновь подает голос. — Я скучаю, Адель.

Отрываю взор от темно-коричневой поверхности чашки и фокусирую его на Мишином лице. Он кажется взволнованным и слегка покрасневшим. А еще смотрит так напряженно, так пытливо… Словно хочет пролезть в мою голову и прочесть мысли. Все до единой.

— Скучаешь? — переспрашиваю растерянно.

Я ожидала чего угодно, но только не этого.

— Да, — с жаром подтверждает он. — Скучаю по тебе. По детям. По нашей семье, которую мы по глупости потеряли…

— Мы потеряли ее не по глупости, — возражаю тихо, но твердо. — Это ты ушел, Миш. Ты оставил меня ради другой женщины.

Он кривится. Морщится как от зубной боли. Сокрушенно и с полным осознанием собственной вины.

А потом вдруг протягивает руки по столешнице и касается кончиков моих пальцев. Легко, почти неуловимо. Поглаживает подушечки и срывающимся шепотом добавляет:

— Я знаю, Адель. Я облажался. Но я осознал свои ошибки и очень хочу все вернуть!

Его признание звучит как гром среди ясного неба. Слишком внезапно. Слишком неожиданно.

И да, я солгу, если скажу, что не ждала этих слов. Что не жаждала их услышать.

Но то было раньше… Несколько лет назад. До встречи с Аршавским. До того, как я вновь обрела себя.

Кома, развод, годы реабилитации — испытания, выпавшие на мою долю, нанесли основательный удар и по психике, и по самооценке. Мне потребовалось немало времени, чтобы восстановиться. Чтобы вновь обрести смыслы и полюбить себя.

Сейчас моя жизнь ровно такая, о какой я и мечтала: здоровые дети, интересная и прибыльная работа, любимый мужчина рядом. И вот в чем ирония: теперь, когда у меня по-настоящему все хорошо, я больше не жду Мишиного раскаяния. Оно мне попросту не нужно.

Я счастлива и самодостаточна. Без него.

Все же права была Алиса Шер: мужчины всегда возвращаются. Причем именно тогда, когда в жизни наконец настал порядок и встретилась новая любовь.

Да, мужчины возвращаются. Но дважды в одну реку не войти.

Я грустно усмехаюсь и вынимаю свои пальцы из Мишиных ладоней. Когда-то до дрожи любимых. Ну а ныне — абсолютно чужих.

Подпираю кулаком щеку и делаю очередной глоток чая. Жасмин и мята. Вкусное сочетание. Все же бывшему чертовский повезло с сиделкой. А вот с новой женой — не повезло. И, похоже, он уже и сам это понял.

— Знаешь, а я ведь знала, что так случится, — говорю, помолчав. — Точнее даже так: не знала, но в глубине души надеялась, что рано или поздно ты все осознаешь.

— Правда? — Миша оживляется, неверно истолковав мои слова. — Значит, ты тоже тоскуешь, Адель? Тоже не забыла?

В его взгляде искрится надежда, но я лишь поджимаю губы и качаю головой:

— Раньше тосковала. А теперь… Теперь все уже иначе, Миш.

— Я знаю, я упустил время, — выдыхает он. — Непростительно много времени! Но, поверь, если ты захочешь, если дашь мне второй шанс, мы все наверстаем, Адель! Все-все вернем!

— А как же Катя? — спрашиваю я.

Не потому, что всерьез отнеслась к его обещаниям, нет… А больше из любопытства. Простого человеческого любопытства, которое свойственно каждому из нас.

— Да что Катя… — Миша произносит имя супруги с неприязнью, почти с ненавистью. — Эгоистка она! Причем неисправимая! Пока я был на коне, все лебезила передо мной… В рот заглядывала… А как беда — так она сразу переобулась. И речи льстивые закончились, и взгляды томные… В общем, лохонулся я, Адель. Клюнул на то, чего никогда не было. А теперь пелена с глаз с спала, и я все осознал. Каким был идиотом, как сильно тебя обидел…

Он вновь порывается схватить меня за руку, но я не позволяю ему этого сделать.

— Мне жаль, что все так вышло, Миш, — говорю, пристально глядя ему в глаза. — Жаль, что ты ошибся и разочаровался в своем выборе, но я не могу быть твоим спасательным кругом. Больше не могу.

— Ну да, конечно. Закон бумеранга, — горько усмехнувшись, он роняет голову на грудь. — Когда-то я отказался от тебя в тяжелый период, и теперь получаю по заслугам.

— Дело не в бумеранге. А в том, что я больше тебя не люблю.

Я произношу это спокойно. Без какой-либо агрессии и желания уколоть. Просто констатирую факт, который в последнее время стал очевидным.

Я больше не люблю бывшего мужа.

Не страдаю по нему.

Не хочу вернуть былое и не вспоминаю то, как мы раньше жили. Точнее вспоминаю, но лишь в контексте светлой грусти и благодарности за двух замечательных детей.

— У тебя кто-то есть? — лицо Миши перекошено мукой.

— Да, — я не вижу смысла скрывать свои отношения. — Я встречаюсь с одним человеком.

— Этот тот мужик с работы?

— Откуда ты знаешь?

— Ленька как-то упоминал, что один твой коллега периодически захаживает к вам в гости. Я уже тогда подумал, что это неспроста.

— Да, неспроста. Мы действительно вместе.

Миша проводит ладонью по бледному лицу, словно силясь стереть с него разочарование и усталость. Но это не помогает. Его черты по-прежнему кажутся болезненно заостренными, а во взгляде сквозит печаль.

— Ты думаешь, у вас серьезно? — нарушает затянувшуюся тишину.

— Думаю, да.

— Любишь его?

Я вновь поджимаю губы:

— Зачем ты спрашиваешь? Ведь мои ответы причиняют тебе боль.

— Да, причиняют! — он вскидывается. — И знаешь, в чем парадокс? Я рассчитываю на правду, но при этом как-то подспудно надеюсь, что ты солжешь! Скажешь, что еще не все потеряно и однажды ты сможешь простить меня…

— Я уже простила, Миш, — роняю мягко. — Но забыть не смогу.

Какое-то время мы молчим, глядя в разные стороны. Каждый думает о своем. Миша утопает в раскаянии и жалости к себе, а просто дивлюсь неожиданным поворотам судьбы.

Могла ли я — едва очнувшаяся от комы, лысая, исхудавшая и потерянная — предположить, что спустя годы буду сидеть перед бывшим супругом и слушать его мольбы о прощении? Едва ли. Ведь, уходя, он был преисполнен достоинства и веры в собственную правоту.

А сейчас я в очередной раз убеждаюсь, что жизнь — самый беспощадный мститель. Никто и никогда не сможет наказать человека хуже, чем последствия его собственных решений.

И если в аварии нужно винить несчастный случай, от которого не застрахован никто, то отношения с Катей Миша выбирал осознанно и вполне самостоятельно. Так что здесь я ему сочувствовать не стану.

— Я, пожалуй, пойду, — говорю я, поднимаясь на ноги. — Если что-то понадобится, звони. За Лизкой заеду часов в семь-восемь.

— Хорошо, — бесцветно отзывается Миша, по-прежнему глядя на меня с невыразимой тоской. — И спасибо, что выслушала, Адель…

— Да не за что, — пожимаю плечами.

А затем, не оглядываясь, устремляюсь прочь.

Утро начинается с Вериного звонка. Мы с подругой довольно часто созваниваемся, но в такую рань — никогда. Поэтому я сразу смекнула, что-то стряслось.

И действительно, голос у Веры был подавленный. Ломкий, бесцветный, полный какой-то скрытой тоски. Она попросила о встрече, и я тотчас согласилась, не став уточнять детали. По интонациям поняла, что это не телефонный разговор.

Завезла Лизку в садик, заскочила в офис, чтобы раздать подчиненным поручения, и тотчас рванула в кафе, в которым мы с подругой договорились о встрече.

Когда я захожу в помещение, Вера уже поджидает меня за столиком у окна. Напротив нее — чашка кофе, а на лице — мертвенная бледность. И темные круги под глазами. Будто она всю ночь не спала.

— Что случилось? — осведомляюсь с ходу, решив не тратить время на формальности.

Вера вздыхает. Тяжело так, обреченно. Потом отодвигает чашку с едва тронутым кофе и на одном дыхании выпаливает:

— Марк мне изменяет.

— Что?! — мои глазные яблоки чуть не выпрыгивают из орбит.

Марк и Вера всегда были образцово-показательной парой. По крайней мере, со стороны. Восемнадцать лет в браке, взрослый сын, успешный совместный бизнес. Про таких, как они, обычно говорят «созданы друг для друга». И тут такие кошмарные новости…

— Да, — усмехается невесело. — Сама до сих пор не верю.

Я тупо хлопаю ресницами не в силах осознать услышанное.

— Но как… Как ты узнала? — хриплю потрясенно.

— Увидела своими глазами, — ее голос полон боли. — Помнишь квартиру моей покойной бабушки? В которой мы все собирались сделать ремонт, а потом сдавать?

Я киваю. Да, припоминаю такое.

Пару лет назад у Веры умерла бабушка. Из наследников — только она. Квартирка была дряхлой, и, по совету риэлторов, Вера и Марк собирались ее слегка подмарафетить, а потом запустить арендаторов. Да только из-за повышенной занятости руки все не доходили…

— Так вот. Звонит мне, значит, соседка. С деликатной просьбой. Мол, можно ли как-то потише сексом заниматься? Дети маленькие и все такое…

Я в ужасе накрываю рот рукой, а Вера тем временем продолжает:

— Я сначала решила, что это Андрей. Привел туда подругу и развлекается. Ну а что? Дело-то молодое. А сын в этом году как раз школу окончил.

Я уже предчувствую, куда свернет эта гаденькая история. Предчувствую и покрываюсь мурашками.

— В общем, поехала я на квартиру. Захожу — а там картина маслом: на бабушкином диване голая стонущая девица, а между ее ног — голова моего благоверного. Старается, понимаешь ли. Любовницу ублажает.

На этих словах голос Веры все же срывается, и она, задушено всхлипнув, прячет лицо в ладонях. А я сижу ни жива ни мертва. Только сердце галопом заходится, да ядовитая горечь по венам расползается.

Ну Марк! Ну подонок!

Вера яркая, эффектная, обаятельная. С большим сердцем и живым умом. Как он мог променять ее на какую-то пигалицу?! Да еще и делать свои грязные дела в квартире ее покойной бабушки?!

Мерзость редкостная!

— Это просто жесть, Вер… — кряхчу, пребывая в глубочайшем шоке.

Подруга шмыгает носом и, взяв себя в руки, продолжает рассказ:

— Но это еще цветочки, Адель. Ягодки начались позже.

— Что ты имеешь в виду? — настораживаюсь.

— Вечером у нас состоялся разговор. Марк ничего не отрицал, вел себя вполне уверенно. Сказал, что его измена — это закономерный итог наших длительных отношений. Дескать, он устал от меня в постели и ему захотелось молодого тела.

— На свежатинку, значит, потянуло? — я воинственно сужаю веки, пораженная подобной наглостью.

— Угу. А еще добавил, что не стоит драматизировать. Мол, это просто секс, удовлетворение физиологических потребностей. И в следующий раз он приложит максимум усилий, чтобы я не узнала о его похождениях.

— То есть будут еще и следующие разы?! — ахаю.

— Представь себе, — Вера кривится.

— Ну а ты что ответила?

— Что-что… Заявила, что не стану это терпеть. И подам на развод.

— Правильно! — поддерживаю с жаром.

— Но он сказал, что развода не будет. И если я вдруг надумаю с ним расстаться, то потеряю все.

Повисает пауза. Я таращусь на Веру, не вполне понимая, куда она клонит. Что значит «потеряет все»?

И тогда подруга вываливает дичайшие подробности. В начале этого года муж дал ей на подпись какую-то бумагу. Сказал, что это кредитный договор или что-то вроде того. В общем, обычная формальность в их отлаженном совместном бизнесе.

Вера, не глядя, подписала. А теперь выясняется, что Марк подсунул ей какой-то хитро составленный документ, согласно которому Вера может потерять свою долю в их предприятии. И уйму честно заработанных денег.

Признаться честно, подобной подлости я от Марка не ожидала. Одно дело — интрижка с молодой любовницей. Да, гадко. Да неприятно. Но многие мужики этим грешат… А вот шантажировать жену бизнесом, в который она изначально вкладывалась на равных, — это самое настоящее моральное дно!

— В общем, мы весь вечер скандалили, — подытоживает Вера, устало потирая виски. — А потом я собрала чемодан и уехала из дома.

— Где ночевала? — интересуюсь сочувственно.

— В отеле. Хотя от этого не легче. Всю ночь провертелась с боку на бок.

— Немудрено. После такого-то потрясения.

Замолкаем.

Я пытаюсь переварить новости и подобрать какие-то правильные слова. Хотя по собственному опыту знаю: сейчас любые слова бессильны. Вера предана и раздавлена. И эту боль сможет унять только время.

— Мне очень жаль, Вер, — я протягиваю руку и крепко сжимаю ладонь подруги в своей. — Ты не заслужила такого. А твой Марк — самый настоящий урод!

— Спасибо, милая, — она силится улыбнуться.

— Я думала, что измена — это худшее, на что способны подлые мужья! Но Марк всех переплюнул!

— И не говори…

— Да как ему только в голову пришло подсунуть тебе этот кредитный договор с подвохом? Вопиющая низость!

— Ну что сказать? — Вера разводит руками. — Вероятно, он посчитал, что цель оправдывает средства…

— А вдруг он просто блефует? — озвучиваю озарившую меня мысль.

— В смысле? — она хмурится.

— В прямом. Сказал, что намутил воду с договором, а на самом деле этого не было. Вдруг он просто пытается манипулировать тобой? Рассчитывает, что ты напугаешься и дашь заднюю, не вникая в детали?

Ну а что? Вполне себе вариант. Мужик быстро сориентировался в ситуации и решил припугнуть уязвленную супругу.

— Без понятия, — Вера в недоумении. — Если честно, я о таком даже не подумала…

— Тебе нужно увидеть этот договор, — заявляю решительно. — Внимательно прочитать его вместе с юристом. Вполне вероятно, что Марк просто берет тебя на пушку.

— Да, вероятность есть. Вот только мне все же кажется, что его слова — не блеф. Похоже, он действительно решил перестраховаться…

— В любом случае не предпринимай никаких действий, пока не изучишь этот клятый документ. Вдоль и поперек.

— Да, это-то понятно. Вот только даст ли мне Марк к нему доступ — большой вопрос…

— Пусть только попробует не дать! — я не на шутку распаляюсь. — Он, может, и хитрожопый, но точно не безнаказанный! Если начнет артачится, мы связи моих братьев подключим! И отца! Когда мы с Мишей разводились, он по поводу имущественных вопросов даже пикнуть не смел: знал, что его прижучат, стоит ему рот открыть.

Это правда. Каким бы подлецом ни был мой бывший, но в финансовом плане никогда не наглел. А вот Марк совсем берега попутал: мало того, что как женщину Веру в грязь втоптал, так еще и без гроша оставить хочет…

Одним словом, сволочь!

Вот только он не на ту напал. Я знаю Веру больше двадцати лет и с уверенностью могу сказать: подруга не из тех, кто сдается. Она выстоит, вытерпит, выдержит. А потом отряхнется от всей этой грязи и пойдет дальше. С гордо поднятой головой.

Мы сидим в кафе еще несколько часов. Обсуждаем произошедшее и строим планы на будущее. Я всячески стараюсь поддержать Веру, но наш разговор невольно наталкивает меня на воспоминания о собственном разводе… Тяжелом, изнуряющем, болезненном…

Господи, как же хорошо, что это темное время позади и наши с Мишей пути уже много лет идут параллельно!

А еще хорошо, что я встретила Егора и снова обрела свое тихое женское счастье.

Хохоча и путаясь в подоле длинного платья, я толкаю дверь президентского люкса и заваливаюсь внутрь. Егор — хмельной и не менее веселый — залетает следом и, ловко подхватив меня на руки, начинает кружить.

— Пусти! — со смехом верещу я. — Уронишь!

— Как я могу уронить свою новоиспеченную женушку? Ты теперь самое дорогое, что у меня есть!

Сделав несколько шагов вперед, он роняет меня на белоснежную постель и, тяжело дыша, плюхается рядом. Поворачиваюсь набок и, все еще улыбаясь, заглядываю мужу в глаза:

— Даже не верится, что мы теперь женаты!

— А мне очень даже верится, — отвечает он, лениво расстегивая рубашку. — Наконец-то вся эта шумиха позади, и теперь мы можем просто полежать.

— Просто полежать? — насмешливо ударяю его кулачком в плечо. — То есть вот, значит, чем ты планируешь заниматься в первую брачную ночь?

— Детка, ну, разумеется, я планирую предаваться разврату и брать тебя в самых разнообразных позах, — в тон мне отзывается Егор. — Но перед этим мне нужно немного отдыха. Я все-таки уже не мальчик, а подпитый сорокалетний мужчина.

Хмыкнув, устраиваюсь у него под крылышком и обвиваю руками крепкий мужской торс. На самом деле Аршавский прав: отдых нам обоим не помешает. Ведь минувший день и впрямь выдался на редкость суматошным.

Несмотря на небольшое количество приглашенных гостей, свадьба получилась шумной и веселой. Праздничные тосты ласкали слух, напитки лились рекой, а от танцев пересохло в горле.

Поначалу мы с Егором планировали просто расписаться — без гостей и какой-то особой торжественности — но потом передумали. В конце концов, один раз живем!

Да, у нас обоих уже есть опыт брака за плечами, но это же вовсе не значит, что мы не может отпраздновать создание нашей семьи! Мы влюблены, счастливы и хотим, чтобы об этом знал весь мир!

Ну хорошо-хорошо… Не весь мир, но, по крайней мере, дорогие нашему сердцу люди.

На свадьбу пригласили самых близких: родственников, друзей и несколько коллег. Бывшие супруги тоже получили пригласительные, но благоразумно отклонили приглашение. Бывшая жена Егора сослалась на занятость, а Миша заявил, что пока не готов видеть меня с другим.

За минувший год бывший предпринял еще несколько попыток примириться и вернуться к былому. Но я каждый раз отвечала отказом. Решительным и безапелляционным.

Что касается его здоровья, то кризис, к счастью, миновал. Миша вновь обрел способность ходить, хотя боли в спине по-прежнему его беспокоят. Но, по словам врачей, это вполне естественно. Путь до полного выздоровления может занимать годы.

С Катей они в итоге развелись. Как ни странно, отнюдь не по ее инициативе. Полгода назад Миша застукал супругу на измене с его же водителем. История вышла неприятная и скандальная. Катя отказывалась принимать поражение, бегала за Мишей, умоляла ее простить. Но к тому моменту его страсть к этой пустой и самовлюбленной женщине уже угасла, и он без сожалений вычеркнул ее из жизни.

Сейчас Миша один. Занимается работой и регулярно проводит время с детьми. Возможно, рано или поздно на его пути встретится подходящая спутница, но меня, если честно, это мало заботит. Я слишком увлечена собственной жизнью и редко вспоминаю бывшего.

— Скажи, Адель, ты довольна сегодняшним днем? — лаская мое плечо, интересуется Егор.

— Более чем, — искренне говорю я. — Столько добрых слов, столько любви и тепла… Это, определенно, лучший день за долгие-долгие годы.

— Согласен. И даже развалившийся торт не смог испортить впечатление.

Смеюсь, припоминая недавний инцидент: когда мы с Егором начали резать свадебный торт, он стал ломаться прямо на глазах. Верхний ярус куда-то поплыл, а у среднего отвалилась стенка, которую я тщетно пыталась поймать руками.

В общем, планировалось романтическое зрелище, а получилось смешное. Но это даже к лучшему, верно? Будет, что вспомнить годы спустя.

— В защиту кондитера скажу, что торт хоть и оказался неустойчивым, но, по крайней мере, был вкусным.

— О да, это общеизвестная истина: с пола всегда вкуснее.

Мы вновь закатываемся хохотом, а затем Егор переворачивает меня на спину и, нависнув сверху, вкрадчиво шепчет:

— Ну что, жена, готова к исполнению супружеского долга?

Его рука уже вовсю поглаживает мое бедро, игриво задирая подол платья.

— Все ждала, когда ты спросишь, — томно покусываю нижнюю губу.

Егор облизывается, наклоняется чуть ниже и пылко меня целует. Его желание — такое неприкрытое и очевидное — высекает огненные искры под кожей, вынуждая меня прогибаться в пояснице и приглушенно стонать.

Я люблю этого мужчину.

Люблю то, что мы вместе построили.

Люблю будущее, которое нам предстоит.

Я не строю иллюзий и знаю, что в семейной жизни бывает всякое: и ссоры, и непонимание, и минуты бессилия. Но самое главное — не сдаваться. Раз за разом выбирать друг друга, несмотря ни на что.

Егор как-то сказал, что брак — это лодка, в которой два пассажира. Причем грести должны оба, а иначе лодку будет постоянно куда-то заносить.

Мне понравилось это сравнение, ибо оно прекрасно отражает суть любви: она горит до тех пор, пока в нее подбрасывают дрова. Пока человек, находящийся рядом, ставит ваши отношения на первое место.