© Остромина А., текст, 2024.

© Прохоцкая Ю., иллюстрации, 2025.

© Оформление, издание, Строки, 2025

Перед летними каникулами мне купили пианино. Не потому, что я любила музыку или хотела научиться играть. А потому, что мне медведь на ухо наступил.

Родители мне давно это говорили, а я сердилась: какой ещё медведь, как он до моего уха добрался?

Мама иногда задавала странные вопросы. Проговорит так протяжно:

– Ля-а, ля-ля. Ля-а, ля-ля… – И спрашивает, что это за песня.

– Какая же это песня, – отвечаю. – Просто какое-то «ля-ля-ля».

Она опять:

– Да ты прислушайся! Ты же знаешь эту песню.

Я не понимала, чего она от меня хочет. Тогда она пробовала по-другому, со словами.

– Так это про ёлочку, это я знаю.

– Да ведь это одно и то же!

– Как же одно и то же, если сначала «ля-ля-ля», а потом про ёлочку?

Иногда мне казалось, что мама злится. Как будто я нарочно её мучаю и не отвечаю правильно. А я думала, что это она меня мучит. Не может же взрослый человек всерьёз считать все вот эти «ля-ля-ля» песнями. Понятно же, что в песнях должны быть слова.

Потом, правда, родители меня убедили, что песни не только словами различаются, но и мелодиями. Что такое мелодия, они мне толком не объяснили. Опять свои «ля-ля-ля» повторяли. Но я сама догадалась. Я же не маленькая, знаю, что в разных словах бывает разное ударение. Сообразила, что в песне про маленькую ёлочку мелодия такая: сначала есть ударение, потом нет, опять нет, потом всё повторяется ещё два раза, а потом ещё одно ударение. А если поётся про ёлочку, которая родилась в лесу, то там мелодия другая: сначала нет ударения, потом есть, и так несколько раз подряд.

После этого мы с родителями стали лучше друг друга понимать. Они меня спрашивают:

– Ты же слышишь, что у этих песен разные мелодии?

А я им:

– Конечно слышу.

А сама думаю: «Ударение-то по-разному расставлено».

Но это ещё до школы было. А потом, в первом классе, у нас начались уроки музыки. Учительница говорит слова, мы за ней повторяем, пока не запомним. А потом весь класс поёт. Я тоже пою. Ну как пою… Проговариваю слова протяжно, вместе с одноклассниками. Тихо, чтобы не мешать им. Я уже тогда какой-то подвох чувствовала: может, всё-таки есть разница между «петь» и «говорить протяжно»? Учительница сначала ничего не замечала: класс большой, за всеми не уследишь. Но однажды оставила меня после урока и попросила спеть. Одну, без класса. Я проговорила все слова – некоторые быстро, некоторые растягивала в нужных местах. Учительница посмотрела на меня как-то печально.

– Ты всегда так поёшь? – спрашивает.

– Всегда.

Она вздохнула, помолчала. Потом говорит:

– Ладно. Ты просто пой потише на уроках, хорошо? Совсем тихо. Неслышно. Сможешь?

– Попробую.

Хорошо ещё, что на уроках мы не только пели, а ещё и про композиторов отвечали, и про музыку. За это мне пятёрки ставили. В школе никто и не знал, что я петь не умею.

А во втором классе мама меня записала в студию хореографии. Там интересно было: деми плие, батман, всякое такое. У меня хорошо получалось. Но в конце года оказалось, что надо сдавать переводной экзамен, чтобы остаться в группе. Я не боялась: танцевала я отлично, чего мне бояться? Пришла на экзамен, сделала всё, что надо: повороты, прыжки, растяжки. Потом чувство ритма проверяли. Анна Борисовна, концертмейстер, постучала по крышке рояля: тук, тук-тук.

– Повтори, – говорит.

Я повторила. Она другой ритм простучала, я опять повторила. Думала, уже всё. А она нажала на клавишу и говорит:

– Спой эту ноту.

Я не поняла:

– Как это? Разве можно ноту спеть?

– Ну, просто спой «ля-а-а».

Я говорю:

– Ля-а-а.

– Да нет же! Ты спой ноту, которую я сыграла.

– Как же я её спою? Она же не песня.

Анна Борисовна захлопнула крышку рояля и сердито сказала:

– Маму позови!

Я позвала́, а сама жду под дверью. Мамы долго не было. Потом выходит красная, вспотевшая и говорит:

– Пошли домой.

Дома они с папой закрылись в кухне и о чём-то шептались. А на следующий день мама сказала, что у нашей соседки Лидии Михайловны есть ненужное старое пианино. Раньше на нём её дочка играла, но она давно выросла и уехала в Москву. И соседка готова продать это пианино очень дёшево.

– Зачем нам пианино? – удивилась я.

– А ты хочешь хореографией заниматься? – вместо ответа спросила мама.

Оказывается, Анна Борисовна ей сказала, что меня не могут оставить в группе, потому что мне медведь на ухо наступил. А мама её уговорила не исключать меня: я ведь так хорошо танцую и чувство ритма у меня есть… А слух – дело наживное. И мама пообещала Анне Борисовне, что завтра же купит мне пианино и найдёт учительницу музыки.

Вот так и получилось, что в конце мая у нас дома появилось пианино – огромное, гладкое, блестящее. Пришлось даже один шкаф передвинуть, чтобы место освободить. Первым с ним подружился наш чёрный кот Трифон: сразу же научился в два прыжка взлетать на самый верх и сидеть там, как статуэтка.

А у меня внутри шла борьба: пианино мне нравилось, и, когда никого не было дома, я поднимала крышку, осторожно нажимала пальцем какую-нибудь клавишу и думала: «Неужели я когда-нибудь смогу играть на нём настоящую музыку?»

Но ещё во мне сидел страх: а что, если ничего не получится? Мой медведь на ухе не даст мне научиться, меня выгонят из студии, я больше не смогу танцевать, а мама расстроится, что зря старалась и искала для меня учительницу.

Я даже немного завидовала Трифону: сидит на пианино, вылизывает чёрную лапу и ни о чём не переживает.

Наступило лето. Мама надеялась, что до осени я успею чему-нибудь научиться. Тогда Анна Борисовна сразу поймёт, что не зря оставила меня в группе! Но все учителя музыки, которым мама звонила, не брали учеников на лето, а предлагали перезвонить в конце августа. Мама не сдавалась и продолжала искать.

А я старалась не думать, что меня ждёт. Но каждый раз, когда садилась на диван с книжкой, мне на глаза сразу попадалось пианино. Оно стояло прямо напротив дивана, блестело своей полированной поверхностью и отражало всю комнату, а в ней меня. Но я, которая сидела в том отражении, была какая-то серая и потому казалась грустной. Поэтому я, которая я, быстренько отворачивалась и нарочно начинала громко смеяться – притворялась, что мне попалась очень весёлая книжка. Я хотела, чтобы девочка в отражении тоже развеселилась. А через несколько дней я привыкла к пианино и перестала его замечать.

Однажды мама пришла с работы задумчивая и опять о чём-то шепталась с папой в кухне, за закрытой дверью. Я испугалась, что мама нашла мне учителя и придётся прямо завтра начать заниматься. Но напрасно я волновалась! Мама вышла из кухни и объявила:

– Таня, у меня плохая новость. Никакого моря у тебя этим летом не будет!

Я склонилась над книжкой, чтобы скрыть радостную улыбку. Но сидеть молча было как-то невежливо, поэтому я подняла голову и спросила:

– Что, никуда не поедем? Я смогу… то есть я не смогу… Не смогу загорать и купаться?

– Вот именно, – печально согласилась мама. – Не сможешь.

Знала бы она, как я обрадовалась! На самом деле я терпеть не могу загорать и купаться. Солнце всегда слишком горячее, вода всегда слишком холодная. Мама меня всё время гонит то на солнце, то в воду, и мне приходится то поджариваться, то мёрзнуть, вместо того чтобы спокойно сидеть где-нибудь в тени на скамейке и читать книжку. Но моя бабушка Лена, которая живёт с нами, всегда говорит:

– Все нормальные дети любят море! Все нормальные дети любят загорать и купаться!

Меня эти её слова немного пугают. Получается, я ненормальная? Бабушка мне этого не говорит, но ведь и я ей никогда не говорила, что не люблю море и пляж! А если бы сказала? Она бы стала считать меня ненормальной?

Однажды я спросила у мамы:

– А что такое нормальные дети? Они все одинаковые?

Мама рассмеялась и сказала:

– Что за глупости? Конечно, они разные! Некоторые похожи на тебя, некоторые – совсем другие.

Уточнять я не стала, потому что и так поняла: если некоторые нормальные похожи на меня, то мама и меня считает нормальной. А у бабушки какие-то устаревшие взгляды.

Но после слов о том, что этим летом у меня не будет никакого моря, мама явно ждала моих расспросов. Она стояла передо мной и молчала. На самом деле меня не интересовало, почему мы не поедем на море. Главное, я смогу сидеть дома и читать! Но мама не уходила, и я из вежливости спросила:

– А что случилось? У тебя не будет отпуска?

– Да, Танечка. Так вышло. Срочная командировка на два месяца. И отказаться нельзя: этим проектом только я занимаюсь.

Вот тут я по-настоящему расстроилась! Вскочила с дивана, обняла маму и жалобно сказала:

– Ой… А как же я? Не хочу тебя на два месяца отпускать!

Тогда мама загадочно улыбнулась.

– Но есть и хорошая новость! Я не договорила: никакого моря у тебя не будет, кроме… кроме Балтийского!

– Ура-а-а-а-а! – Я запрыгала вокруг мамы, не отпуская её руку. – Ты меня с собой возьмёшь, да?

Мама кивала и со смехом пыталась устоять на ногах: я так сильно дёргала её то вправо, то влево, что она раскачивалась вместе со мной.

– Да ты меня уронишь! Успокойся!

Я ещё немного попрыгала, а потом спросила:

– Когда едем?

– В субботу улетаем. Много не тащи с собой, ладно? Одежду я тебе сама соберу, а игрушки и всё остальное сложи в свой рюкзак.

Я совсем не удивилась, что мама сказала не брать много вещей. В прошлый раз, когда мы уезжали за город на зимние каникулы, я так набила рюкзак пачками цветной бумаги, коробками пластилина и всякими другими вещами, что у него молния лопнула. Пришлось маме обмотать рюкзак длинным шарфом, когда мы домой возвращались, чтобы по дороге ничего не вывалилось.

Но это было давно. С тех пор у меня интересы изменились. Я только несколько блокнотов взяла с собой, а ещё набор разноцветных ручек, мягкую игрушечную кошку с котёнком и маленькую куколку с набором платьев. Бумажные книги брать не стала: мама меня убедила, что в дороге можно почитать электронную, а когда прилетим, книги найдутся там, где мы будем жить.

Накануне отъезда я пошла попрощаться с подружками. На качелях во дворе сидели Кристина Берсенева из нашего класса и Соня Вельская из «Б». Чуть в стороне, на скамейке, возилась с роликами Оля Приставкина: то застёгивала ботинки и пыталась немного проехать, то снимала один ботинок и что-то поправляла внутри. Мы с ней не дружим, но она живёт в нашем доме и сидит в школе с Кристиной, поэтому мы иногда гуляем все вместе.

– Когда улетаешь? – спросила Кристина.

– Завтра.

– Везё-о-от тебе, – протянула Оля, подняв голову. – На море едешь, как всегда?

Я ей не говорила, что у мамы не будет отпуска этим летом. Я вообще ей мало про себя рассказываю.

– Не совсем. На море, но на другое. На Балтийское. Оно холодное, там почти никогда не купаются.

– Это плохо. Я вот люблю купаться. Я даже до буйков могу доплыть, – сказала Оля.

Кристина с Соней тоже стали рассказывать, как они плавали прошлым летом и куда поедут в этом году. «Нормальные дети, – подумала я. – Бабушке Лене они бы понравились». Я сидела на скамейке рядом с качелями, слушала их разговоры, а сама размышляла: смогла бы я до буйков доплыть, как Оля? Наверное, нет. Держаться на воде я умею, но глубины боюсь. Если под ногами нет дна, то мне всё время кажется, что под водой кто-то прячется. Сейчас схватит меня за ноги и утащит на дно. Даже если мама рядом плывёт, мне всё равно страшно. Повезло, что хотя бы этим летом ни к каким буйкам плыть не придётся.

А в субботу утром мы поехали в аэропорт. Бабушка Лена попрощалась с нами дома, не захотела трястись в машине час туда и час обратно. Папа нас отвёз и проводил до стойки регистрации, помог маме поставить чемодан на багажную ленту, а потом долго обнимал нас обеих и говорил, что будет очень скучать.

В самолёте я поняла́, что зря согласилась не брать обычные книги. Электронная, конечно, мало места занимает, но я так люблю перелистывать бумажные страницы! А кнопки нажимать как-то скучно. Надоедает. И лететь почти пять часов! От нечего делать я сначала немного порисовала в блокноте, а потом заснула.

В Пулково нас встретила мамина сестра, тётя Мила. Привезла нас к себе, в пустую квартиру: дети уехали в лагерь, муж – в командировку, а моя бабушка Маша, мамина мама и заодно мама тёти Милы, сейчас гостила у родственников в деревне. Но меня это ничуть не огорчило. Я думала только об одном: как бы поскорее добраться до книжных шкафов. У тёти Милы в гостях мы с мамой были давно, я ещё в школу не ходила, поэтому мало что запомнила. А сейчас жадно, как на сундуки с сокровищами, смотрела на заставленные книгами полки.

Правда, на следующий день, в воскресенье, мама и тётя Мила потащили меня в парк, катали на каруселях, кормили мороженым, а потом мы плавали на небольшом кораблике по разным речкам. И вечером, уже дома, они спросили:

– Посидишь завтра одна, пока мы на работе?

– Конечно! – заверила я.

«Что ж не посидеть, когда тут столько незнакомых книг!» – подумала я, но вслух говорить не стала.

Так прошло две или три недели. Целыми днями я читала, пока мама с тётей Милой были на работе, а по вечерам они водили меня гулять. Но потом тётя Мила сказала, что у неё начинается отпуск и ей надо поехать за детьми в лагерь, а оттуда, не заезжая домой, она их повезёт к другой бабушке, не моей.

Мы с мамой остались вдвоём, и я обрадовалась: я уже немного соскучилась по нашим разговорам наедине. Но уже на следующий день, вернувшись с работы, мама виновато сказала:

– Танечка, мне давняя подруга сегодня позвонила. Мы с ней десять лет не виделись. А когда-то были не разлей вода! На Ладогу ходили, в одной палатке жили!

Я сразу поняла, что мама неспроста такое долгое вступление затеяла. И не ошиблась!

– Она сейчас одна, вся семья разъехалась. Уговаривает нас пожить у неё пару недель. Ты не против?

Я быстро всё обдумала: у тёти Милы в шкафах остались только самые скучные книги – какие-то справочники и учебники по метеорологии, которые я уже собиралась начать читать. А тут – новое место, новые шкафы, новые сокровища. И я согласилась. Вот почему на следующий день мы с мамой собрали вещи, вызвали такси и перебрались к тёте Ире.

У неё в квартире оказался очень длинный коридор и штук десять дверей. Я удивилась:

– У вас такая огромная квартира?

Но мама сказала, что это коммуналка. Я не поняла, и тётя Ира объяснила:

– В старинных домах ещё остались коммунальные квартиры. Они и правда очень большие, но у каждой семьи всего одна или две комнаты. А кухня, ванная и туалет – общие. Вот нас тут, например, шесть семей живёт.

В нашем городе таких домов не было, поэтому раньше я не слышала такого слова.

В комнате тёти Иры было много книжных полок – целая стена от пола до потолка. А у другой стены стояло пианино. Такое же старое, как у нас. Я не стала спрашивать, кто на нём играет, чтобы она не задавала лишних вопросов.

Тётя Ира мне сразу понравилась: она была низенькая и кругленькая, от неё пахло корицей. Я сразу поняла, что она любит печь булочки. И не ошиблась! Она возвращалась с работы рано, в два часа, и мы с ней вдвоём ждали мою маму. Тётя Ира готовила обед, пекла что-нибудь вкусное, а потом мы разговаривали обо всём подряд. И однажды я рассказала ей про моего медведя на ухе, про хореографию и про пианино. Она рассмеялась и сказала:

– Да ты преувеличиваешь! Так не бывает!

– Ещё как бывает, – печально сказала я.

– Ну, давай проверим!

Тётя Ира подошла к пианино, откинула крышку и сыграла какую-то музыку.

– Ты ведь узнала? Знаешь эту песню?

Я помотала головой.

– Это же из мультика! Наверняка ты его смотрела! Ну? Вспоминай!

Она никак не могла поверить, что вся музыка без слов кажется мне одинаковой. Я расстроилась и даже не стала спрашивать, что за мультик она имела в виду. Тётя Ира смутилась, когда увидела, что я чуть не плачу, и стала меня утешать:

– Ничего страшного, научишься! Мои дочки сначала тоже не разбирались в музыке, а сейчас уже так хорошо играют! Вот смотри, какие сложные пьесы разбирают!

Она взяла с пианино книжку с нотами, открыла, зачем-то показала мне. В школе мы изучали такие закорючки: я знала, что они нужны, чтобы записывать музыку. Но ничего не понимала в этом.

После этого мы с тётей Ирой больше не говорили о музыке. Зато она охотно показывала мне книги, которые стояли у них на полках, и я очень жалела, что не успею все их прочитать, пока мы тут гостим.

Однажды тётю Иру попросили кого-то подменить на работе, и она сказала, что завтра вернётся домой не днём, а вечером. Тогда же, когда моя мама.

– Что же нам делать? – спросила мама.

– Ничего не делать. Буду тут одна сидеть, пока вас нет.

– А как же обед?

– А вы мне оставьте что-нибудь, я сама поем!

– Холодное? – воскликнула тётя Ира. – Это вредно для желудка!

В огромной коммунальной кухне стояло несколько газовых плит, но я не умела зажигать газ. И не собиралась учиться: еда меня не очень интересовала. Лучше книжку почитать, чем с кастрюлями возиться.

Поэтому я сказала:

– Ничего страшного! Вы же всё равно потом приготовите горячий обед! Когда вернётесь с работы.

– Ну ладно. Один раз можно! – согласилась тётя Ира.

Мама вздохнула, и я поняла, что её беспокоит не поздний обед, а что-то другое.

– Ты не боишься? – спросила мама. – Квартира большая, жильцов много, с некоторыми ты даже не знакома.

– Да чего тут бояться! Закроюсь в комнате, буду книжку читать.

И мама сдалась. Утром они с тётей Ирой уехали, а мне оставили сок, бутерброды с сыром и яблоки. Я попрыгала посреди комнаты, помахала руками – это был танец радости: ура, я добилась своего! Успею несколько книг прочитать за день! А то по вечерам мне не давали читать допоздна. Заставляли выключать торшер у кровати и завешивали окна плотными шторами. Здесь белые ночи, а тётя Ира не может спать, когда в комнате светло.

Зато сегодня мне никто не помешает! Наклонив голову, чтобы лучше видеть надписи на корешках, я прочитала вслух: «Кентерви́льское привидение» – то, что нужно! Я взяла́ бутерброд и устроилась в кресле у окна. Читать про красное пятно на полу было страшновато, я даже покосилась на старый паркет в центре комнаты, но никаких пятен не заметила. Иногда я откладывала книгу и думала: а как бы я себя повела, если бы встретила привидение?

И тут мне захотелось в туалет. Я открыла дверь и замерла́. Длинный коридор напоминал перевёрнутую букву Г, комната тёти Иры была в короткой части, у двери на парадную лестницу. А туалет – в другом конце, рядом с кухней. Но в коридоре не было лампочек. По вечерам жильцы оставляли открытыми двери в свои комнаты, чтобы дойти до кухни или туалета. Но сейчас все двери были закрыты. В длинную часть коридора попадало немного света из кухни, но комната тёти Иры была за поворотом. Я видела только стену с вешалкой, с которой свисали тёмные пальто, как силуэты привидений.

Что же делать? В квартире стояла звенящая тишина. У меня за спиной через открытую форточку в комнату влетал уличный шум. Но когда я шагнула в коридор, перестала его слышать. Я всматривалась во тьму, мне мерещились какие-то тени, но, пока я поворачивала голову, они успевали скрыться. Так всё-таки есть тут привидения или нет?

Я хотела оставить нашу дверь открытой: она хоть немного освещала коридор, не так страшно будет бежать назад. Но не решилась. Ведь если привидение войдёт в комнату, пока меня нет, то как я потом буду там сидеть? Глубоко вздохнув, я захлопнула дверь и помчалась вперёд. Ворвала́сь в туалет и задвинула защёлку. Не поймали!

Выйти из туалета было проще: слева через кухонное окно светило солнце. Я встала лицом к коридору. Сейчас побегу. Потом поверну за угол и буду искать в темноте дверную ручку… Всё-таки зря я не оставила дверь открытой. Сейчас она бы подсвечивала мне путь, как маяк.

Но тут из дальнего конца коридора послышался тонкий свист, как будто меня кто-то позвал. Я метнулась в кухню. Всё стихло, только на окне жужжала муха. Пахло новой клеёнкой, лежавшей на чьём-то столе, и варёной капустой из большой кастрюли на плите. Ненавижу варёную капусту. Но зато здесь светло. Может, кто-нибудь придёт с работы пораньше? До вечера ещё долго. Надо было взять с собой книгу! Сидела бы сейчас на стуле и читала. А просто так тут торчать – это скучно.

Часть коридора перед кухней казалась совсем не страшной, и я уже почти решилась. Сделала шаг, другой. Прислушалась. Никто не свистел. Я глубоко вдохнула и приготовилась бежать вперёд. И в эту секунду вдалеке кто-то хрюкнул, потом завыл, и так несколько раз. После этого даже тишина казалась пугающей: того и гляди опять кто-то завоет!

Я попятилась. Теперь мне уже не казалось, что в кухне безопасно. Огляделась и увидела дверь. Тётя Ира говорила, что там «чёрная лестница». Звучит жутковато, но на самом деле это просто запасной выход – во двор, а не на проспект. Замок захлопывается, ключ не нужен. Спущусь, выйду через арку на улицу и поднимусь по другой лестнице! И подожду, пока придёт кто-нибудь из жильцов. Входная дверь совсем рядом с комнатой тёти Иры, мне даже не понадобится идти через жуткий коридор с привидениями!

Оглянувшись, не крадётся ли кто-нибудь, я выскочила на лестницу и побежала вниз, перепрыгивая через ступеньки. Как здо́рово я всё придумала! И ничего, что на улице обычное питерское лето, все ходят в свитерах и плащах, а я в домашних тапках и платье без рукавов. Во дворе-колодце никого не было, оттуда я попала на проспект и повернула направо. Редкие прохожие смотрели на меня с удивлением, но я быстро нашла нужную дверь и потянула её на себя. Я знала, что вход с проспекта не запирается: тётя Ира предупреждала нас с мамой, что там замо́к сломан. Прошла через сумрачный вестибюль и подняла́сь на пятый этаж. На лестнице было теплее, чем снаружи, но ничуть не лучше, чем в кухне. Там хоть посидеть на стуле можно было. И воды попить. А тут я просто стояла и ждала́. Большие запылённые окна пропускали мало света, а солнце осталось с другой стороны дома.

Не знаю, сколько времени я так провела. Сначала просто обхватила себя руками и подпрыгивала на месте, чтобы не замёрзнуть. Потом подумала, что лестничные перила – совсем как станок в балетном классе. Сбросила тапки, стала разминаться, как на занятиях в студии. Как будто у меня в голове звучит голос Ирмы Георгиевны: «Деми плие… Гран плие…»

Так увлеклась, что обо всём забыла. А потом услышала, что внизу хлопнула дверь и застучали каблуки. Далеко, потом всё ближе. Я быстренько сунула ноги в тапки и замерла́. В полумраке я увидела незнакомую женщину, которая подошла к нашей двери.

– Здрасьте, – сказала я своим самым вежливым голосом.

– Здравствуй. – Она удивлённо посмотрела на меня и начала́ отпирать замок.

– Можно мне с вами войти? У меня ключа нет.

– А ты к кому?

– Я у тёти Иры Голубевой живу, это мамина подруга.

Женщина пожала плечами.

– Ну заходи. – И пропустила меня вперёд. Хотела посмотреть, что я буду делать.

– Спасибо!

Я пробежала несколько шагов до нашей комнаты и нырнула внутрь. Бросилась в кресло, схватила книгу и хотела дочитать. Но, оказывается, я так устала во время своего приключения с коридором и запасны́м выходом, что сама не заметила, как заснула.

Сквозь сон я услышала голоса и поняла́, что тётя Ира собирается готовить обед. А мама попробовала укрыть меня пледом, и от этого я окончательно проснулась. Вскоре тётя Ира вернулась в комнату с горячей кастрюлей макарон в руках и строго спросила:

– Таня, что ты делала на лестнице?

Наверное, встретила соседку, пока готовила. Пришлось мне всё рассказать.

– Вот вы не знали, а у вас в коридоре живёт привидение. Оно сначала свистит, заманивает. А если не придёшь, начинает хрюкать. И ещё воет.

Тётя Ира с шумом опустила кастрюлю на стол, а сама наклонилась и зафыркала. Неужели я её так напугала? Но когда она подняла голову, я увидела, что она смеётся.

– Ой, прости! Надо было тебе сказать. Это Олег Иваныч, сосед, с ночной смены пришёл. Он всегда так громко храпит, что в коридоре слышно!

Тут мама тоже расхохоталась. Они ели макароны, переглядывались и повторяли:

– Заманивает…

– Воет…

А я сердито протыкала вилкой толстые макаронины и думала: «Как же, сосед! Я-то знаю, кто это был. Настоящее Коридорвильское привидение. Может, единственное в мире, которое храпеть умеет».

К выходным потеплело, и тётя Ира пригласила нас на дачу. Там жила её мама-пенсионерка, а ещё бабушка с дедушкой, совсем старенькие.

Когда мы приехали в пятницу вечером, они уже поужинали и собирались ложиться спать. Поэтому мама тёти Иры просто заварила чай и поставила на стол вазочку с печеньем. После чая нас с мамой отвели на чердак. Принесли туда две раскладушки, мама сразу заснула, а я долго ворочалась. Середина раскладушки провисала, я лежала как будто в гамаке. Даже попробовала немного покачаться, но от этого громко заскрипели пружины, и я перестала. Пахло сеном и пылью. Через щели в крыше проникал лунный свет.

Рано утром я проснулась и спустилась на первый этаж. Тётя Ира стояла у плиты и что-то готовила, её дедушка смотрел новости по телевизору, а из огорода доносились голоса её мамы и бабушки. Я огляделась в поисках книжного шкафа – думала, успею почитать, пока никто не обращает на меня внимания. Но в комнате была только одна книжная полка, и на ней стояли какие-то потрёпанные книжки в мягких переплётах. Я почитала фамилии на корешках, но все они были незнакомые.

От нечего делать я стала разглядывать портреты на стенах. Один из них я сначала приняла́ за фотографию тёти-Ириного дедушки: пышные седые волосы, густые тёмные брови, суровое лицо. Но этот дедушка на портрете был одет в необычное пальто с большим воротником. Я присмотрелась, а потом вспомнила: это же Крылов! У меня дома есть книга с таким же портретом!

Я чуть не рассмеялась, но промолчала, чтобы не мешать настоящему дедушке. На другом портрете лохматый мужчина держал карандаш и тетрадь. Я подумала, что это тоже какой-то известный писатель. Но когда подошла ближе и прочитала надпись, оказалось, что это Бетховен, а в тетради у него даже можно рассмотреть линейки, на которых записывают ноты. При мысли о нотах у меня внутри появилось неприятное чувство. Совсем скоро мне придётся их учить. Может, когда-нибудь даже придётся играть на пианино ту музыку, которую сочинил этот лохматый композитор.

В комнату вошла тётя Ира и позвала́ меня завтракать. Все, кроме моей мамы, уже собрали́сь на веранде. Мне стали предлагать разную еду, но я всё это не любила и вежливо отказывалась. Я привыкла, что дома мне всегда разрешали не есть, если я не хочу. А здешние бабушка и дедушка почему-то считали, что у меня нет такого права. Сначала меня спросили:

– Будешь варёное яйцо?

– Нет, спасибо!

– Может, тебе омлет сделать?

– Да нет, не надо, спасибо!

– Тогда я манную кашу сварю! – предложила бабушка тёти Иры.

Я помотала головой, стараясь скрыть отвращение – хуже манной каши ничего не бывает, – и опять пробурчала что-то вроде «спасибо».

– А вот Мишенька у нас любит манную кашу, всегда добавки просит!

Я посмотрела на тётю Иру, и она тихо пояснила:

– Это мой племянник, сын моего брата.

– Что же ты будешь? – не унималась бабушка. – Разве можно без завтрака?

– Да вы не беспокойтесь, я хлеба поем. С сыром.

– Какая же это еда! Баловство́ одно! Мишенька наш всегда хорошо кушает по утрам!

Я смутилась. Почему они так уверены, что я должна брать пример с этого их Мишеньки? Я этого Мишеньку не знаю и знать не хочу. Зачем они так стараются меня накормить?

Моя мама уже сидела рядом со мной за столом, но сразу начала́ завтракать и не вмешивалась в разговор.

А вот дедушка, который до этого молча решал кроссворд в какой-то мятой газете – наверняка старой, – решил вмешаться.

– А ты скажи, Таня, чего ты сама-то хочешь? Может, чего-то особенного?

– Да нет, мне ничего не надо, спасибо!

– Что же ты такая привередливая! – Дедушка положил газету на стол и посмотрел на меня поверх очков с толстыми стёклами. – Может, ты берёзовой каши хочешь?

Я удивилась: никогда не слышала про такую еду! Торопливо прожевала свой хлеб с сыром, чтобы не говорить с набитым ртом, и спросила:

– А разве такая бывает?

– Ещё как бывает! – кивнул дедушка. – Только не всем достаётся! Это надо особо постараться, чтобы её получить!

Вот тут у меня возникло нехорошее чувство. Взрослые начали вести себя как-то странно. Бабушка и мама тёти Иры переглядывались и фыркали, как будто пытались сдержать смех. Тётя Ира поглядывала на меня, улыбалась, и по её лицу было понятно, что и она сейчас рассмеётся. Но я всё-таки спросила:

– А постараться – это как? Что надо сделать?

– А вот то самое, что ты всё утро делала! Молодец! Заслужила хорошую порцию берёзовой каши! – ответил дедушка и обвёл глазами своё семейство, словно ожидал, что ему сейчас начнут аплодировать.

До меня всё ещё не доходило, что он имеет в виду. Я хотела и дальше спрашивать, но дедушка догадался, что я не понимаю его шутку, и укоризненно спросил:

– А ты книжки-то читаешь?

От удивления я открыла рот и не смогла ничего сказать: никто мне таких вопросов ещё не задавал. Наоборот, меня всегда упрекали, что я слишком много читаю, в любую свободную минуту хватаю книжку.

Пока я пыталась придумать ответ, дедушка добавил:

– А вот если бы читала – не сидела бы сейчас с таким глупым видом.

Я всё ещё хлопала глазами и не понимала, почему он решил, что я не люблю читать. Я повернулась к маме, а она почему-то покраснела, извинилась перед хозяевами и велела мне идти за ней. Крепко держа меня за руку, мама молча открыла калитку, и мы пошли по мягкой пыльной дороге от дома в сторону речки. На берегу стояли удобные деревянные скамейки с изогнутыми спинками. На них никто не сидел: люди барахтались в медленной речке или загорали на ковриках, расстеленных у самой воды.

Мы сели на скамейку, мама отдышалась, успокоилась, а потом сказала:

– Ты что, правда не знаешь такого выражения – «берёзовая каша»?

– Правда не знаю. А что это?

Мама опять заволновалась.

– Это такое наказание. Порка. Когда берёзовые ветки вымачивают в солёной воде, а потом шлёпают ими по попе того, кто плохо себя вёл.

Я смотрела на маму, открывала и закрывала рот, но не могла ничего сказать. Это что же, тот милый старичок, похожий на Крылова, собирался пороть меня берёзовыми ветками? Я поверить не могла.

Но мама сказала, что он просто пошутил.

– Ничего себе шуточки! – возмутилась я. – Не хочу я на эту дачу! Давай поедем в город!

Мама вздохнула и велела мне сидеть на месте и никуда не уходить. Я осталась на скамейке и прокручивала в голове этот разговор за столом. Ещё этот их Мишенька! Вот пусть его и кормят своей берёзовой кашей, раз он у них такой всеядный!

А мама принесла наши вещи, и мы пошли пешком на станцию. В электричке почти никого не было: в такое время люди обычно едут на дачи, а не в город. Я уткнулась в книжку, потому что разговаривать с мамой не хотелось. Я на неё немного обиделась за то, что она не сразу вмешалась и позволила этому злому деду так надо мной издеваться.

Зато у нас было целых полтора выходных. Сначала мы сходили в Эрмитаж, а потом ещё в кино. А на следующий день мама отвела меня в Петровскую Акваторию, и я до самого вечера отказывалась уходить: рассматривала крошечных танцующих дам и кавалеров, ползущие по дорожкам кареты, домики со светящимися окошками. Мама еле-еле увела меня оттуда. Пока мы ехали в троллейбусе, я представляла себе, что он уменьшился и стал частью макета, а мы с мамой теперь тоже игрушечные человечки.

Когда мы вернулись, тётя Ира уже была дома. Стараясь не смотреть нам в глаза, она сказала:

– Извините, что так вышло. Завтра мои возвращаются с дачи. Они просили, чтобы вас тут не было, когда они приедут.

– Всё понятно, – сказала мама.

Она собрала вещи, вызвала такси, и мы поехали в пустую квартиру тёти Милы.

Весь понедельник я скучала дома одна: все интересные книжки у тёти Милы уже закончились, остались только учебники. В электронной книге тоже ничего нового не нашла, поэтому перечитывала знакомые истории. А вечером приехала из деревни бабушка Маша. Оказывается, ещё утром мама ей позвонила и попросила вернуться в город, чтобы за мной присматривать. Я ужасно обрадовалась, потому что мы давно не виделись: к нам бабушка приезжает редко, а мне очень нравится с ней гулять. Я люблю ходить быстро, а иногда ещё и вприпрыжку. Бабушка Маша ни разу в жизни не сказала мне, что так нельзя! Она даже сама может побежать со мной наперегонки. Мама этого не одобряет. Говорит:

– Разве можно в твоём возрасте бегать? Сама подумай, что будет, если ты упадёшь?

Бабушка отмахивается:

– Шестьдесят с лишним лет не падала, с чего вдруг сейчас начну?

На следующее утро бабушка Маша разбудила меня так рано, что я даже не поняла, где это я. А она сказала:

– Хватит валяться, давай маму проводим до работы, а потом гулять пойдём!

Я вскочила, быстренько умылась, оделась, прожевала бутерброд с сыром и сказала:

– Я готова!

На улице было прохладно, солнце ещё не грело, и бабушка протянула мне кофту, когда заметила мурашки у меня на руках. От дома до маминой работы надо было ехать на трамвае. Я вспомнила, что в больших городах по утрам бывает час пик. Но когда к остановке подошёл трамвай, он был полупустой.

– А почему народу так мало? – удивилась я.

– Потому что в такое время все в другую сторону едут, к центру, а мой институт на окраине.

Через несколько остановок мама сказала:

– Приехали!

Я спрыгнула на асфальт, мама и бабушка перевели меня через дорогу, потом через небольшой зелёный скверик, и мы оказались на берегу речки. Солнце подняло́сь чуть выше, и вода так сверкала, что я никак не могла разглядеть, в какую сторону она течёт.

– Ну вот, мне сюда! До вечера! – сказала мама, поцеловала меня в макушку, помахала нам с бабушкой и вошла в калитку.

За чугунной решёткой высилась серая громада с портиком на прямоугольных колоннах. В обе стороны от центральной части расходились мощные крылья. Я подумала, что издали мамина работа похожа на каменного орла, поджидающего лилипутов. Мама подняла́сь по ступеням, обернулась. Ещё раз махнула рукой и скрылась в тёмном отверстии двери – как будто орёл её проглотил.

Бабушка сказала:

– Это Приморский проспект. Тут до моря рукой подать.

Но море меня не очень интересовало, и бабушка это поняла. Тогда она предложила:

– Давай пройдём до моста, а потом погуляем в парке.

Пока мы шли, мне казалось, что в городе мы совсем одни. Те, кто ходит на работу, уже разошлись по своим делам. А те, у кого каникулы, не встают так рано.

– Бабушка, ты нарочно меня в такую рань подняла́? Чтобы мы одни тут гуляли?

Она улыбнулась и пожала плечами:

– Может, и так!

Мы немного побродили по пустым аллеям. В тишине лениво попискивали какие-то птицы да где-то вдалеке изредка проезжали машины.

– Тут несколько прудов, – сказала бабушка. – По ним можно на лодке кататься.

Я и сама догадалась: заметила у поворота указатель «Лодочная станция». Мы с бабушкой шли как раз в ту сторону. Вокруг по-прежнему никого не было. Бабушка села на скамейку и сказала:

– Посидим у воды немного! Тут так красиво!

Она разглядывала пышные зелёные кусты на другом берегу пруда, а я смотрела по сторонам. Вдоль деревянных мостков вытянулась вереница лодок. Они слегка покачивались на воде и тихонько постукивали бортами друг о друга. Я прищурилась, чтобы контуры лодок стали расплывчатыми, и представляла, что это не лодки, а белые птицы. Как чайки, только огромные.

В это время на мостках появился какой-то парень, спрыгнул в лодку и медленно отплыл от берега. Я отчётливо слышала каждый удар весла и тихий плеск воды. Пахло мокрым песком, тиной, рекой.

– Хочешь покататься? – спросила бабушка.

– А можно? Они же ещё не открылись! – Я махнула рукой в сторону таблички с расписанием.

– Ну, попробовать-то можно! – сказала бабушка и крикнула парню в лодке: – Эй, молодой человек! Можете нам помочь?

Он перестал грести и сказал – негромко, но звук его голоса разносился над рекой так, будто он тоже кричал:

– Смотря в чём!

Бабушка вежливо объяснила, что мы хотим покататься, но пришли слишком рано. Он засмеялся:

– Тоже мне проблема! Хотите, я сам вас прокачу?

Бабушка ненадолго задумалась – кажется, она надеялась сама помахать вёслами, – но потом согласилась. Парень подплыл к берегу, мы запрыгнули в лодку и поехали кататься.

– Я тут работаю. Пришёл пораньше. Люблю немного погрести, пока никого нет, – сказал наш лодочник, а потом махнул рукой вперёд и добавил: – Вон там море.

– Я знаю. Балтийское!

Он засмеялся:

– Какое же ещё! Тут других нет!

А я сказала:

– Мама хотела меня на другое отвезти. Но её сюда в командировку отправили вместо отпуска. Вот я и попала на Балтийское!

– Вот как! Ты, значит, не местная! – ответил парень. – Надолго к нам?

– Не знаю. Пока мама свой проект не доделает.

– Скучаешь по дому?

Я чуть было не сказала, что скучаю. А потом вдруг поняла: ведь как только я вернусь домой, мама сразу найдёт мне учителя музыки, и на этом моя счастливая жизнь закончится. Я нахмурилась и честно ответила:

– Ничуть! – Парень удивлённо поднял брови, и я пояснила: – Мне недавно пианино купили. Придётся заниматься музыкой, когда мы домой приедем.

– Ого, пианино! Повезло тебе. Я в детстве мечтал на пианино играть, но как-то не сложилось. Только на гитаре умею.

– Повезло?! Что в этом хорошего? – не поняла я.

Парень немного растерялся, даже ненадолго перестал грести, и лодка почти остановилась. Потом спросил:

– Разве ты не любишь музыку?

Я решила, что если уж быть честной, то до конца! И призналась:

– Не понимаю я её. Мне медведь на ухо наступил. Так все говорят.

Он почему-то засмеялся, и я уже хотела обидеться, но он отпустил одно весло, протянул ко мне приподнятую руку и весело сказал:

– Дай пять!

У нас в школе я такого никогда не слышала, но видела в кино. Поэтому хлопнула ладонью по его руке, но всё ещё не понимала, зачем он так сделал.

– Мне тоже так говорили в детстве! Я петь не умел. Так фальшивил, что учительница в школе запрещала петь на уроках!

– А потом научились? – недоверчиво спросила я.

– Ну да! Стал музыку слушать, потом на гитаре учился играть. Постепенно и слух прорезался, и голос появился! Ты не бойся, у тебя тоже всё получится!

Я так обрадовалась, что я не одна такая – с медведем на ухе, что тоже засмеялась.

А потом мы ещё немного поговорили, но вскоре бабушка сказала, что хочет показать мне море, и парень вернулся к мосткам. Бабушка хотела заплатить ему, ведь если бы мы пришли чуть позже, то взяли бы лодку напрокат. Но лодочник отказался:

– Считайте, что вы мои гости! Я просто так вас покатал!

Мы попрощались с ним и ушли.

– Тут рядом Западная стрелка, – сказала бабушка. – Посмотрим с неё на Финский залив.

Я удивилась:

– А что, стрелка есть не только на Васильевском острове?

Бабушка начала́ объяснять, что это такое географическое понятие. В школе у нас ещё не было географии, поэтому я слушала с интересом. Оказывается, стрелка – это просто длинный, острый мыс. Например, между двумя реками, когда они впадают в море. Вот как здесь: с одной стороны Елагина острова – Большая Невка, с другой – Средняя.

Но бабушка никак не могла остановиться: она раньше работала учителем географии и до сих пор любила поговорить на такие темы. Я быстро заскучала, отвлеклась, стала смотреть по сторонам. И увидела впереди двух белых львов с мячиками. У львов были человеческие лица. Они смотрели на меня грустными глазами, как будто пытались что-то сказать.

Я сразу вспомнила своего Трифона. Он иногда тоже так смотрит и так же приоткрывает пасть, словно сейчас заговорит. И мне сразу захотелось домой – к Трифону, который сейчас, наверное, сидит на пианино и скучает по мне. Потому что после разговора с лодочником я уже не так сильно боялась уроков музыки. Может быть, и я смогу научиться!

Теперь мы с бабушкой почти каждый день куда-нибудь ходили. Сначала она показала мне все окрестные парки, а потом стала возить на электричках в разные красивые места, где были настоящие дворцы. Правда, их оказалось так много, что у меня в голове скоро всё перепуталось, что я видела в Пушкине, а что в Петергофе. Но я не волновалась: бабушка везде покупала мне разные схемы, путеводители и даже открытки с видами. Я складывала все эти сокровища в рюкзак и представляла себе, как буду разглядывать фотографии дворцов и парков, когда мы с мамой вернёмся домой. Позову подружек, буду им всё рассказывать и показывать, как настоящий экскурсовод.

Вот только я опасалась, что у меня совсем не будет свободного времени: школа, танцы, а ещё это пианино! У меня и так дел полно, а тут и новое занятие добавится! Но всё это будет нескоро, и я не тратила время на переживания.

По вечерам бабушка дожидалась, когда вернётся мама, и говорила:

– Я без ног! Находились сегодня!

Ноги у неё, конечно, были на месте, но она имела в виду, что пользоваться ими она до завтра не собирается.

В те дни, когда мама не сильно уставала на работе, мы с ней вдвоём успевали выбраться ещё куда-нибудь. Иногда в кино, иногда в гости к её подругам. Но там я скучала: их дети разъехались на дачи и в лагеря, а взрослые всё время говорили о чём-то своём. Изредка мы ходили за покупками, обычно в Гостиный Двор. Маме нравился этот огромный магазин с открытыми галереями. У нас в городе таких не было.

В тот вечер она тащила меня вперёд. Люди, казалось, шли во все стороны одновременно. Надо мной проплывали платья и пиджаки, пролетали обрывки слов. Я повернула голову и в просветах между прохожими выхватила взглядом два ярких прямоугольника.

– Мама, стой! – Я замерла, мама на мгновение выпустила мою руку и сразу обернулась.

– Что случилось?

– Там! Смотри! – Я показала на полку.

Мы протиснулись сквозь плотный поток людей и оказались у прилавка. В двух больших коробках с прозрачными крышками была закреплена миниатюрная мебель. Не такая, как в игрушечных магазинах: розовая, пластмассовая. А совсем крошечная и совсем настоящая. Деревянные шкафчики с резьбой, ящички с фигурными ручками, кресла с бархатными сиденьями. От прилавка не удавалось рассмотреть все детали, но я не сводила глаз с коробок. Я окаменела и не могла пошевелиться. Мама сказала:

– Да ты что! Я не могу. Это слишком дорого!

Я не отвечала, но в носу противно защипало, а по щекам медленно поползли слёзы. Мама тоже молчала. Она никогда не видела, чтобы я плакала из-за игрушек. Она уже поняла, что сейчас особый случай, но всё ещё на что-то надеялась.

– Пойдём. Нам уже пора. – Она потянула меня за руку, но я не сдвинулась с места.

Прошло несколько минут. Я ни о чём не думала, а просто смотрела на мебель. Наконец мама решилась. Продавец положил обе коробки в большой белый пакет, и мама прижала его к груди – боялась, что в толпе что-нибудь может помяться или даже сломаться, а мне сказала:

– Держись за меня! А то потеряешься.

Мы добрались до двери, вышли на галерею. Ещё светило солнце. Я втянула носом прохладный воздух. После магазинной толчеи казалось, что здесь тихо и безлюдно, хотя совсем рядом проезжали машины, а мимо спешили запоздалые покупатели.

– Скажем всем, что это тебе на день рождения, ладно?

Я закивала: конечно, я согласна! Мне вообще больше не нужно никаких подарков. Ни на день рождения, ни на Новый год. Хоть вообще больше никогда. Если у меня есть такая мебель, зачем мне что-то ещё?

Троллейбус в тот вечер полз медленнее, чем обычно. Я ёрзала на горячем скользком сиденье, и мама всё время хватала меня за плечо:

– Не вертись. Потерпи. Уже почти приехали.

Когда мы пришли домой, бабушка ахнула и сказала маме:

– Ты в своём уме, дочка? Это же не игрушки! Это для коллекционеров!

Но мама сердито сдвинула брови и сказала:

– Могу же я иногда побаловать своего ребёнка!

Не знаю, что ответила бабушка, мне было не до того. Я положила коробки на кровать и аккуратно сняла крышки. Вся мебель была прикручена к картонным подставкам тонкими золотистыми проволочками, чтобы ничего не сдвигалось. Я распрямляла кончики, выдёргивала проволочки и брала в руки эти волшебные вещицы – шкафчики, стульчики, столики. Гладила кончиками пальцев мелкие деревянные детали. Подносила к лицу, вдыхала лёгкий запах лака.

Больше мы с бабушкой не провожали маму на работу. Кажется, мы и в парк больше не ходили. Утром я расставляла на столе кукольную мебель, открывала дверцы шкафов, выдвигала ящики. Делала из книг перегородки, меняла комнаты местами, а вечером разбирала эти квартиры: мебель – на место, книги – на полки.

Когда мы начали складывать вещи, чтобы лететь домой, мама сказала:

– В чемодан эти коробки не влезут.

Я побледнела: неужели мама хочет оставить мебель здесь?

Она улыбнулась:

– Да не бойся, мы и без коробок её довезём! – И она аккуратно обернула каждую вещицу в тряпки, а потом ещё проложила толстым картоном.

Дома я освободила две полки на стеллаже и устроила там настоящую кукольную квартиру. Стены сделала уже не из книг, а из кусочков фанеры с распорками. Папа мне помог выпилить надрезы и вставить в них тонкие упоры. Потом я оклеила фанеру цветной бумагой и нарисовала тонкими фломастерами полоски и цветы, будто это настоящие обои.

Сначала я боялась, что Трифон будет запрыгивать на эти полки и ломать мою мебель. Когда я закончила расставлять вещи и позволила ему подойти к стеллажу, он тщательно обнюхал мои комнатки, отвернулся, презрительно фыркнул и ушёл к себе на пианино.

Подружки приходили ко мне как в музей. Я однажды была с мамой в музее игрушек, там в витринах стояла почти такая же мебель, как у меня, только старинная. Но у меня было лучше, чем в музее, потому что я разрешала трогать все эти вещи: открывать шкафчики, поворачивать выключатели на плите. Иногда мы спорили, что красивее. Кухонная раковина с крошечным краном? Стулья с мягкими сиденьями? Письменный стол с резными ножками? Мне нравилось всё!

А ещё мне нравилось, что в моей маленькой квартирке нет пианино! Когда рядом никого не было, я представляла себе, что уменьшаюсь, становлюсь невидимкой и брожу по комнатам. Сажусь на диван рядом с торшером и беру маленькую книжечку. Потом перехожу к письменному столу – на нём лежат прямоугольнички из тонкой бумаги и карандаши из кусочков зубочисток. Я сама их вы́резала и раскрасила. Потом открываю кухонные шкафчики, куда уже поставила самодельные крошечные коробочки с надписями «Мука», «Овсянка», «Печенье».

В этом тайном убежище никто мне не мешает делать что хочу. Там не надо рано вставать, не надо выходить из дома в дождливую погоду, не надо заниматься музыкой!

Я готова была целыми днями играть, что я живу в этой квартирке.

Но вскоре игры закончились: приближался новый учебный год.

В конце августа мама объявила:

– Завтра придёт Юлия Антоновна, учительница музыки.

Я испугалась, но не подала виду. Не хватало ещё, чтобы родители поняли и всё отменили. Меня же с хореографии выгонят, если я не смогу развить слух! Поэтому я сделала беззаботное лицо и спросила:

– А ты будешь дома? Она вечером придёт?

– Придёт в три часа, но я отпрошусь с работы. Познакомлю тебя с ней и посмотрю, как она будет вести урок.

– Ладно. А она тоже попросит меня петь ноты? – Я до сих пор не забыла эту странную просьбу Анны Борисовны, нашего концертмейстера в хореографической студии.

Мама немного смутилась, но быстро ответила:

– Не попросит. Я её предупредила.

Но я всё равно волновалась, потому что совершенно не понимала, что от меня потребуется. Неужели эта учительница покажет мне, как петь ноты? Ведь Анна Борисовна считает, что любой ребёнок умеет это делать. Только я одна не умею.

К счастью, на следующий день я всё утро читала новую книжку, а потом решила слепить дракончика из этой сказки, который боялся летать. Но пластилиновые крылья всё время отваливались, и я решила сделать картонный каркас. А пока я всем этим занималась – совсем забыла о музыке. И только когда мама неожиданно вернулась с работы в половине третьего, до меня дошло: сейчас всё начнётся!

Мама подошла к пианино. Трифон сердито мяукнул и спрыгнул на диван, а мама начала смахивать пыль специальной тряпочкой. Пианино почему-то очень быстро покрывалось тонким слоем пыли, хотя остальные вещи в комнате выглядели чистыми. Мне нравилось рисовать пальцем чёрных человечков на крышке, а потом всё стирать тряпкой.

– Таня, иди причешись! И руки вымой, они у тебя в пластилине! – сказала мама.

Про руки понятно: не стоит пачкать белые клавиши цветным пластилином. Но причёсываться-то зачем? Я пожала плечами, но всё же провела расчёской по волосам. В дверь позвонили. Мама открыла.

Сначала я почувствовала приторно-сладкий запах леденцов, а потом увидела невысокую полную женщину в ярко-красной шляпке и светлом плаще. Мама посторонилась и пропустила её в коридор.

– Добрый день, Юлия Антоновна! – сказала мама.

Гостья с интересом уставилась прямо на меня.

– А кто это у нас тут такой серьёзный? Это ведь Таня, да? Ну здравствуй! Я Юлия Антоновна.

Мне не понравилось её замечание насчёт серьёзности, но я вежливо сказала:

– Приятно познакомиться!

Когда мы прошли в комнату, Юлия Антоновна сразу села за пианино, открыла крышку и начала играть какую-то музыку. Потом повернулась к маме:

– Неплохой инструмент. Почём брали?

Я не расслышала, что мама ей ответила, потому что изо всех сил старалась не засмеяться. Вот уж не думала, что кто-то называет пианино инструментом! Как будто это молоток какой-то. Или отвёртка. Понятно, что бывают музыкальные инструменты, но я всегда думала, что так говорят только про что-то маленькое, вроде флейт и скрипок. А не про большое пианино.

Пока я тихо фыркала, Юлия Антоновна окликнула меня и велела сесть на стул рядом с ней. Наверное, она не поверила моей маме, что мне медведь на ухо наступил. Потому что попросила меня что-нибудь спеть.

– Что именно? – спросила я.

– Ну… Спой свою любимую песенку!

– У меня нет любимых песенок.

– Тогда спой, что знаешь.

– Я ничего не знаю.

Юлия Антоновна растерялась.

– А как же уроки музыки в школе? Ты ведь ходишь на них? Вы там поёте песенки?

– Хожу, конечно. Но мне учительница не разрешает петь. Говорит, я всем мешаю.

– Как же тебе ставят оценки по музыке?

– Очень просто! Спрашивают меня про композиторов, про жанры, про всякое такое.

Но Юлия Антоновна решила так легко не сдаваться. Она сама спела несколько слов и попросила меня повторить.

Я пожала плечами.

– Ладно. – Память у меня хорошая, я запомнила слова и быстро произнесла их в том же ритме, так же разделяя на слоги.

Пока я это говорила, мама нахмурилась и отвернулась, а Юлия Антоновна подняла брови и так смотрела на меня, будто со мной что-то не то. Потом спросила:

– Это ты так поёшь?

– Ну да. А что в этом особенного?

Мама тихо сказала:

– Ну, я же вас предупреждала.

– Да… Сложный случай, – сказала Юлия Антоновна. – Что ж, попробуем что-нибудь сделать.

Ещё она попросила меня прохлопать в ладоши несколько ритмов, но это у меня отлично получается, я легко повторила за ней. Потом она взяла мою руку и начала дёргать за пальцы. Кажется, они ей понравились: длинные и гнутся во все стороны. А потом почему-то спросила у мамы:

– А как у Тани с математикой?

– Прекрасно! – обрадовалась мама. – Лучше всех в классе! Одни пятёрки.

– Это хорошо. В нотах легко разберётся.

* * *

С этого мы и начали. Юлия Антоновна взяла нотную тетрадь, стала рисовать там кружочки и показывать, где эти ноты находятся на пианино.

– А, я поняла. Это как шифр. У каждого символа есть своё значение.

Мне даже стало интересно.

На следующем уроке Юлия Антоновна сказала, что будет «ставить мне руку». Я удивилась и спросила:

– Куда ставить?

– Не куда, а как. Будем упражнения делать, мышцы тренировать.

Оказалось, это совсем просто и даже весело: мы словно играли в разные детские игры. То мне надо было наклониться вперёд и потрясти расслабленными руками, то упираться в стену и отталкиваться от неё. Как будто у нас урок физкультуры, а не музыки! Но я была не против. Это всё же лучше, чем «петь ноты». Правда, потом Юлия Антоновна сказала:

– А теперь будем играть с яблочком.

Я смутилась:

– У нас нет яблок. Вчера закончились, надо в магазин идти.

Она засмеялась:

– Это просто такое упражнение! – Юлия Антоновна опустила крышку пианино. – Положи сюда руку. А теперь представь, что на крышке лежит небольшое яблоко.

Я представила: светло-жёлтое, с тонкими малиновыми полосочками и жёстким коричневым хвостиком. Сразу захотелось впиться в него зубами и медленно втягивать сок – холодный, кисловатый.

В это время Юлия Антоновна потянула моё запястье вверх и сказала:

– Твоя кисть лежит на яблоке. Представь, что оно прямо под твоей ладонью.

Она положила свою руку рядом с моей. У неё и правда ладонь так приподнялась, будто под ней лежит что-то круглое. Я попробовала сделать то же, но моя кисть больше напоминала домик с острой крышей, чем руку с яблоком.

– А теперь подними руку. И представь, что держишь это яблоко.

– Оно же упадёт! – недоверчиво сказала я.

Юлия Антоновна вздохнула:

– Какая же ты непонятливая! Это просто игра. Ладно, представь, что я его приклеила к твоей ладони. Приподнимай руку и снова опускай.

Но когда я представила, что к моей руке приклеено яблоко, у меня сразу всё зачесалось от этого клея. Я попыталась незаметно почесать ладонь кончиками пальцев, но у меня не получилось. Тогда Юлия Антоновна сказала, что на сегодня хватит.

А дальше стало ещё хуже. На тех уроках, когда мы рисовали ноты в тетради и делали упражнения для мышц, у меня всё отлично получалось. Я даже это невидимое яблоко научилась держать. Но потом мы начали изучать гаммы, и тут я впервые пожалела, что согласилась заниматься.

От гамм у меня почему-то болели уши. От этих однообразных звуков, которые Юлия Антоновна играла один за другим, у меня было такое чувство, будто кто-то сидит у меня в голове и колотит маленькими молоточками по моим барабанным перепонкам. Это было ужасно неприятно. Но мне никто не верил! Даже мама, а уж Юлия Антоновна и подавно.

К тому же во время наших уроков от Юлии Антоновны всё время пахло леденцами, а меня от этого запаха мутило, я то и дело открывала форточку, а Юлия Антоновна то и дело просила её закрыть, потому что дует.

Я пожаловалась маме. Она сказала, что это такие духи у Юлии Антоновны, но я не поверила. Я подозревала, что она всё время тайком сосёт леденцы. Как только она входила в квартиру, я чувствовала этот запах, и уши начинали болеть уже заранее.

И всё-таки я быстро привыкла терпеть все эти мучения и даже гордилась тем, что учусь музыке несмотря ни на что. Мне нравилось считать себя героем.

Однажды мы с подругами заболтались во дворе перед домом, и я чуть не забыла, что у меня в три часа урок. Побежала домой и перед лифтом столкнулась с Олей Приставкиной.

– Куда это ты так летишь? – спросила Оля.

– На урок! Ко мне сейчас учительница придёт!

– Какая ещё учительница? Ты двоечницей стала, что ли?

– Да нет! По музыке! Я на пианино учусь играть!

Оля, кажется, не поверила:

– Ты, что ли, дома учишься? А как же хор? Сольфеджио? Все нормальные люди в музыкалку ходят. Но что-то я тебя там не видела!

Мне было некогда рассказывать про моего медведя на ухе. К тому же мне не понравились её слова про «нормальных людей». Прямо как моя бабушка Лена.

Я просто крикнула, уже нажав на кнопку пятого этажа:

– Заходи как-нибудь потом! Покажу, какое у меня пианино.

После очередного урока, когда Юлия Антоновна ругала меня за ошибки в гаммах, у меня совсем испортилось настроение, и я решила пойти к Кристине: это моя лучшая подруга. Она всегда меня поддерживает, когда у меня что-то не получается. Я позвонила, но телефон не отвечал.

Вскоре пришла с работы мама. По её лицу я сразу поняла, что она сильно расстроена. Но она не стала ничего рассказывать, а просто пошла в кухню и начала греметь кастрюлями и хлопать дверцами шкафов. Она всегда так делает, когда ей что-то не нравится. Я подумала, что у неё на работе какие-то неприятности, поэтому даже спрашивать ничего не стала.

Но за ужином мама сказала:

– Кристина в больнице. У неё менинги́т.

Теперь понятно. Наши мамы вместе работают, поэтому моя мама сразу всё узнала. Я про эту болезнь ничего не слышала и сразу спросила:

– Это опасно? Долго Кристина будет в больнице?

– Неизвестно. С ней там мама. Пока врачи ничего толком не говорят. Я сама не буду звонить, им не до нас сейчас.

Настроение у меня испортилось окончательно. Я кое-как прожевала свой ужин и встала из-за стола.

– Мам, я схожу к Лидии Михайловне на минутку?

– Ладно, только ненадолго!

Лидия Михайловна – это старушка, которая живёт в квартире напротив. Та самая, которая продала нам своё пианино. Она меня очень любит. Ни за что, просто так. Моя бабушка Лена говорит, это потому, что у Лидии Михайловны и дочка, и даже внучка уже выросли и живут в Москве. А я ей напоминаю эту самую внучку, которая раньше в нашем городе жила. Ну, мне это ничуть не мешает. С Лидией Михайловной всегда интересно. Она работала в больнице, а в молодости ходила в экспедиции с геологами как врач. Поэтому у неё всегда наготове какая-нибудь история из её прошлого.

Но сейчас я к ней пошла не истории слушать, а про менингит расспросить. Сначала я хотела вместе с мамой в интернете посмотреть, что это за болезнь, но потом подумала: «У мамы и так плохое настроение. Начнём читать – оно ещё сильнее испортится».

Лидия Михайловна коротко рассказала самое главное, а потом говорит:

– А хочешь, возьми медицинскую энциклопедию! Сама почитаешь.

Я обрадовалась, но не подала виду. Эти три толстых тома меня давно интересовали, но я стеснялась попросить. Всё-таки не детская книжка.

– А можно? Я бы дома почитала!

– Бери, не стесняйся.

– Все три тома?

Лидия Михайловна засмеялась:

– Ну, менингит только в одном томе есть! Тебя ещё что-то интересует?

Я замялась:

– Не то чтобы… Не что-то конкретное. Просто полистаю. Может, ещё что-то полезное попадётся!

– Хорошо, бери все! Только давай я тебе помогу донести, они тяжёлые!

Мы с Лидией Михайловной вышли на лестничную площадку: я взяла один том, она ещё два. Позвонили в нашу дверь, открыла моя бабушка. Я с книгами устроилась на кровати и начала читать, а они пошли в кухню пить чай.

Статья про менингит мне очень не понравилась. Особенно там, где про осложнения. Я боялась думать о Кристине и о том, как она сейчас в больнице борется со своим менингитом.

Тогда я решила просто полистать энциклопедию. Перевернула несколько страниц от конца к началу. Взгляд упал на слово «ле́пра».

Вот честное слово, лучше бы я совсем не ходила к Лидии Михайловне сегодня!

Но тогда я ещё не знала, что меня ждёт, и погрузилась в чтение. Через час, когда мама отправила меня чистить зубы и переодеваться в пижаму, я запомнила номер страницы, закрыла энциклопедию и положила её на свой стол. Когда мама выключила свет, я чуть приподняла подушку и стала смотреть в окно. На ясном небе сияли звёзды. Напротив моего окна стоял высокий дом, подсвеченный фонарями. Он казался желтоватым и немного загадочным, но я знала, что это из-за фонарей. На самом деле он серый, обыкновенный, в тёмных разводах от частых дождей.

Заснуть не удавалось. Я думала о том, как глупо провела своё детство. Ведь теперь я знаю, что любой человек в любой момент может заболеть проказой и жизнь его будет разрушена навсегда. Его отправят в лепрозо́рий, откуда он больше никогда не выйдет. Его родственники сначала будут его навещать, но постараются не прикасаться к нему. А потом и вовсе забудут, что у них в семье когда-то был такой человек. И надо с малых лет готовиться к тому, что жизнь коротка и свобода слишком рано заканчивается.

А я занимаюсь какой-то ерундой. Хожу в школу, играю эти мучительные гаммы. Вместо того чтобы объехать вокруг земного шара… Или хотя бы переплыть океан на обычной лодке… Или стать астрономом и открыть новую планету…

Но как мне убедить родителей, что меня надо срочно отправить в какое-нибудь путешествие? Да и куда они меня отправят? К бабушкиной сестре на дачу? На море с мамой? Положение безвыходное. Наверное, я так и не успею всё повидать, прежде чем попаду в лепрозорий. Обнадёживало меня только то, что это может случиться очень нескоро. Может быть, у меня в запасе есть ещё несколько лет. Может, я ещё успею вырасти и поездить по миру!

В школу я пошла невыспавшаяся, на переменах сидела на скамейке в коридоре и листала учебник, потому что в голове у меня было пусто. К счастью, ни на одном уроке меня не вызвали к доске, и я побежала домой. Позвонила в дверь Лидии Михайловны и сказала:

– Давайте я вам сейчас верну все три тома!

– Посмотрела всё, что хотела?

Я нахмурилась. Признаться? Или нет? Наверное, всё-таки Лидия Михайловна меня лучше поймёт, чем родители. И я решилась. Только сначала мы зашли к нам и взяли книги: одну я, две – Лидия Михайловна. А когда мы уже сидели у неё в комнате и она угощала меня печеньем, я сказала:

– Знаете, я там кое-что почитала… – Мой голос задрожал, и я почувствовала, что сейчас расплачусь.

– Ох, бедная девочка! Зря я вчера дала тебе эти книги!

Кажется, она догадалась, почему у меня такое плохое настроение. Я думала, Лидия Михайловна станет спрашивать, что именно меня так напугало. А мне совсем не хотелось рассказывать!

Вместо этого она спросила:

– А ты читала «Трое в лодке, не считая собаки»? Это Джером Клапка Джером написал.

– Нет. Даже не слышала про него!

Тогда Лидия Михайловна повернулась к шкафу и достала с полки книгу. Довольно толстую, с яркой картинкой на обложке. Двое мужчин сидели в лодке, третий стоял, и ещё там была небольшая собачка.

– Возьми, тебе понравится! Там про медицинский справочник очень хорошо написано!

Я поблагодарила и пошла домой. Но до вечера так и не села читать: сначала учила гаммы, которые мне вчера задали, потом делала уроки, а потом мне позвонила Оля Приставкина и попросилась в гости.

– Помнишь, ты мне обещала своё пианино показать? Можно я сейчас зайду?

– Ладно! Только ненадолго, а то уже поздно!

Оля спустилась на лифте со своего десятого этажа на мой пятый прямо в домашних тапках и без куртки. Посмотрела на пианино без всякого интереса, и я догадалась, что она не ради него пришла. И я не ошиблась! Оля стала расспрашивать меня о Кристине:

– Она ведь в больнице лежит, да? С менингитом? Ты что-нибудь знаешь?

– Нет, только это.

– Ну как же так? Ведь ваши мамы вместе работают! Разве твоя мама тебе не рассказывала, что с Кристиной?

– Да она и сама ничего не знает! Она только сказала вчера, что состояние тяжёлое.

– Может, ещё что-нибудь? Ты подумай!

Я подумала и сказала:

– Нет. Ничего. – А потом вспомнила: – Я медицинскую энциклопедию вчера читала! Про менингит.

– И что там написано?

– Ничего хорошего, – вздохнула я. – У некоторых больных могут быть осложнения.

– Какие, например? – спросила Оля.

– Разные. Память ухудшается, способности к обучению нарушаются.

– А как потом в школе учиться, если будут осложнения?

– Не знаю. Наверное, никак.

– Ужас какой. Ну ладно, спасибо! Я пойду, уже поздно.

И только после этого, размышляя о менингите и о нашем разговоре с Олей, я вспомнила: мне же Лидия Михайловна сегодня дала почитать одну книгу!

Вскоре в комнату зашла мама.

– Таня, что случилось?

А я даже ответить не могла. Я скрючилась от смеха, держалась за живот и никак не могла успокоиться. Тогда мама подошла к моей кровати, приподняла книгу, посмотрела на обложку и улыбнулась.

– А, понятно!

Я наконец перестала хохотать и сказала:

– Медицинский справочник! Помнишь?

– А как же!

Мама села рядом, взяла книгу. Чем дальше она читала вслух, тем труднее ей было сдерживать смех. Наконец она тоже расхохоталась. В комнату вошла сначала бабушка, а за ней и папа:

– Что тут у вас происходит?

Я возмутилась и отобрала́ у мамы книгу:

– Всё, хватит, дайте мне спокойно почитать!

Про лепру я больше не вспоминала. А про Лидию Михайловну успела подумать перед тем, как заснула: какая она молодец! Вместо того чтобы рассказывать мне, что лепра в наше время почти не встречается, она просто показала, что читать медицинские справочники не всегда полезно.

Прошло три недели. Мама Кристины теперь ездила в больницу только по вечерам, а днём ходила на работу, как обычно. Моя мама пересказывала мне все новости: лечение помогло, температура нормальная, Кристину скоро выпишут. Я хотела ей позвонить, но мама сказала, что пока нельзя.

Одноклассники однажды спросили меня, можно ли навестить Кристину. Но я знала от мамы, что в больницу пускают только родителей. После этого больше никто не интересовался Кристиной. Меня это немного удивляло, и как-то раз я сказала об этом маме, а бабушка Лена услышала и вмешалась:

– Что же тут удивительного? С глаз долой – из сердца вон.

Я даже растерялась. Это неправда, Кристину в классе любят! Поэтому бабушкины слова прозвучали обидно. Мне хотелось её убедить, что она неправа.

– Вовсе нет! Просто у всех столько забот, что мы не успеваем всё в голове держать!

– Да? Это какие же у вас заботы? – насмешливо спросила бабушка.

– Разные! Уроков много задают, украшения к Новому году начали делать, занятия в кружках почти каждый день! Мы и так ничего не успеваем. А про Кристину все знают: она в больнице, навещать её нам не разрешают. Что толку о ней говорить?

Бабушка только молча покачала головой и усмехнулась. А ещё через неделю мама сказала, что Кристина уже совсем поправилась и завтра придёт в школу. Я хотела в тот же вечер ей позвонить, но не смогла. У нас в студии была генеральная репетиция в костюмах перед завтрашним выступлением, нас там продержали допоздна. Я из последних сил переоделась, отдала маме пакет с платьем и прямо в машине заснула.

В день концерта нам дают освобождение от уроков. С утра мы опять несколько часов репетировали, а в перерыве я отправила Кристине сообщение. Написала, что страшно рада и что завтра мы наконец увидимся. Но она ничего не ответила.

Потом мне было уже не до звонков. Мы с девочками ждали выхода на сцену, все переволновались, ужасно боялись споткнуться во время танца. Но всё прошло хорошо, зрители долго хлопали, а наш хореограф Ирма Георгиевна даже не стала разбирать с нами наши ошибки после выступления – сказала, что мы все молодцы.

И только дома, уже перед сном, я вспомнила о Кристине и опять попыталась ей позвонить, но она не ответила. Я не расстроилась: всё равно в школе встретимся.

На следующее утро я чуть не проспала: слишком сильно устала из-за этих своих танцев. Обычно мы меньше занимаемся, а в последние два дня нас просто замучили бесконечными повторениями.

В класс я прибежала перед самым звонком. Кристина сидела на своём месте, у окна, с Олей Приставкиной. Я хотела сразу к ним подойти, но начался́ урок. Я едва дождала́сь перемены.

Но Кристина, не глядя на меня, вышла в коридор с Олей. У меня внутри всё похолодело. Я ещё не поняла, что происходит, но уже почувствовала: что-то плохое. Сначала хотела спросить, в чём дело. Но Кристина всё время отворачивалась, когда видела, что я иду в её сторону.

Я вернулась в класс. Сердце колотилось, меня даже затошнило. На следующем уроке учительница спросила:

– Таня, тебе плохо? Что-то ты очень бледная!

Я молча кивнула. Тогда она сказала:

– Давай я тебя отведу в медкабинет.

Я опять кивнула, встала, сложила всё в рюкзак и поплелась за ней.

Медсестра померила мне температуру, заглянула в горло, никаких болезней не нашла. Но всё равно предложила пойти домой. Она позвонила бабушке и спросила, можно ли отправить меня одну.

– Можно, раз температура нормальная. Тут совсем рядом, – сказала бабушка.

По дороге я размышляла: могла ли Кристина случайно от меня отворачиваться? И случайно провести всю перемену с Олей, а со мной даже не поздороваться? Нет, вряд ли. Тогда что это? Бойкот? Это старинное слово я встречала в книжках о школе, которые сохранились у нас дома, ещё мамины. Но чтобы в наше время такое было – никогда не слышала. И как себя вести дальше, я тоже не понимала.

А ещё ведь придётся бабушке объяснять, почему меня отпустили с уроков, если у меня ничего не болит! Но когда я позвонила в дверь, она сразу спросила:

– Танюша, ты заболела? Иди ложись, я сейчас градусник принесу!

Как ни странно, градусник показал тридцать восемь! Наверное, я перенервничала, поэтому и заболела по-настоящему! Бабушка позвонила маме, мама вызвала врача, а я обрадовалась, что у меня будет небольшая передышка. Пока не надо ходить в школу, успею всё обдумать как следует. А заодно и уроки музыки придётся отменить! Отдохну от гамм и этюдов!

Врач долго меня расспрашивал, как я себя чувствую, есть ли насморк и кашель, но я только пожимала плечами. На всякий случай сказала, что голова болит. Он кивнул и сказал:

– Скорее всего, ОРВИ. Симптомы позже проявятся.

Они с бабушкой вышли в коридор. До меня из-за прикрытой двери доносилось только «бу-бу-бу», но я и не прислушивалась.

Мама принесла из аптеки какие-то витамины, бабушка то и дело поила меня клюквенным морсом, но я не возражала. Зато мне никто не мешал читать целыми днями: не надо рано вставать и ходить в школу, не надо сидеть за пианино по часу в день. А про бойкот я не хотела думать. Время ещё есть. Подумаю, когда меня в школу выпишут.

* * *

Дня через три мне позвонила Соня Вельская. Это ещё одна моя лучшая подруга, она живёт в нашем же доме, но учится в другом классе. Мы в «А», она в «Б».

– Тань, а ты заразная? К тебе можно зайти?

Я спросила бабушку. Она сказала, что можно: я не кашляю и не чихаю, так что заразить никого не смогу.

Через полчаса пришла Соня. Бабушка велела ей на всякий случай сесть подальше от меня, а сама вышла из комнаты и закрыла дверь. Тогда я рассказала Соне про бойкот. Пока я говорила, она молчала, но я видела, как у неё поползли вверх брови, а глаза стали совсем круглыми.

– Как обидно! А ты правда не знаешь, в чём дело?

– Правда!

– Это плохо. Надо как-то выяснить!

– А как?

– Я тебе помогу. Поговорю с Кристиной!

Мы ещё немного поболтали, хоть у меня и не было настроения. Но Соня вообще разговорчивая, так что я просто слушала её и иногда поддакивала или переспрашивала.

Потом Соня ушла, а вечером позвонила, но голос у неё был какой-то грустный.

– Тань, я только что от Кристины. Она мне кое-что ужасное сказала.

У меня внутри всё оборвало́сь. Я даже представить не могла, что это может быть. Неизлечимая болезнь? Кто-то из родственников умер? Но я-то тут при чём?

– Ты что-нибудь говорила про Кристину, пока она была в больнице?

– М-м-м… Не помню. Ну, передавала то, что от мамы слышала.

– А Оле Приставкиной что-то говорила?

– Оле? – И тут я вспомнила! – Да! Она спрашивала про менингит! А я как раз про него прочитала в энциклопедии. И сказала, что могут быть осложнения.

– А что именно сказала? Ты помнишь?

– Ну… Что-то про способности к обучению. Что они могут ухудшиться. А Оля спросила, как же тогда учиться в школе. Я сказала, что никак.

– И всё? Точно?

– Точно.

Соня помолчала, повздыхала. Потом призналась:

– А Оля другое говорит. Будто бы ты сказала, что Кристина после болезни не вернётся в ваш класс, а пойдёт в школу для умственно отсталых.

Вот честно: если бы я в этот момент стояла, я бы упала. К счастью, я сидела в кровати и опиралась на подушки. Я пару раз глубоко вдохнула, чтобы немного прийти в себя, а потом воскликнула:

– Враньё! Я бы никогда так не сказала!

– Верю, – ответила Соня. – Но тебе надо самой с Кристиной поговорить. Она очень на тебя обиделась!

На следующий день я убедила маму и бабушку, что уже поправилась и мне полезно немного подышать свежим воздухом. Они сначала сомневались, потом согласились отпустить меня погулять на полчасика. Я знала, что Кристина в это время всегда бывает дома, и сразу пошла к ней. Без предупреждения, чтобы застать её врасплох.

Я долго звонила в дверь, но никто не открывал. Потом послышались шаги. К соседней квартире подошла бодрая старушка, достала ключ. Не глядя на меня, спросила:

– Ты к Кристине?

– Да.

– Так её дома нет! Она мне навстречу попалась, когда я из магазина возвращалась. С подружками куда-то пошла.

Я буркнула: «Спасибо!» – и побежала вниз по лестнице. В глазах щипало, но я сдерживалась, пока не добралась до дома и не закрылась в ванной. Включила воду и разревелась, как маленькая. Мне было так обидно, что Кристина гуляет с какими-то подружками, а обо мне даже не вспоминает! А я так ждала её выздоровления! Так скучала по ней!

Бабушка заметила, что я слишком долго не выхожу из ванной, и стала стучать в дверь. Пришлось мне высморкаться и поплескать холодной водой в лицо: нос и глаза покраснели, как будто я простужена. С таким лицом меня больше не отпустят из дома.

Хорошо, что в коридоре был выключен свет. Я проскользнула в свою комнату и уткнулась в книжку.

Вторая попытка увидеться с Кристиной опять оказалась неудачной. Я несколько раз нажала кнопку звонка, и мне даже показалось, что за дверью кто-то стоит. Но я так и ушла ни с чем.

А следующим утром мы с мамой сходили в поликлинику, и врач выписал меня в школу. Значит, у меня остался всего один день, чтобы поговорить с Кристиной. Если мы с ней сегодня не помиримся, как мне себя вести в школе? Стоило мне представить, как Кристина отворачивается, как будто меня нет, – у меня мурашки по коже бежали и дыхание перехватывало. Уж лучше совсем прогулять уроки, чем такое выдержать.

Поэтому я дождала́сь, пока Кристина вернётся из школы, и опять пошла к ней. Опять несколько раз нажала на кнопку, и за дверью опять послышался какой-то шорох. Я догадалась, что Кристина увидела меня в глазок. Значит, она сейчас стоит за дверью и молчит. Я тоже немного помолчала, а потом решила, что очень глупо уходить ни с чем! И я стала говорить прямо так, через закрытую дверь.

– Кристина! Я знаю, что тебе Оля наговорила про меня! Это всё неправда. На самом деле я ей просто рассказала, что написано в энциклопедии про менингит. Там упоминались осложнения. Оля спросила, какие именно, и я ей ответила. Вот и всё! А я так переживала за тебя! А потом узнала от мамы, что ты уже поправляешься и никаких осложнений у тебя не было! Я так хотела поскорее с тобой увидеться… – После этих слов я замолчала, потому что почувствовала ком в горле.

Не хватало ещё расплакаться под дверью лучшей подруги!

Но в это время я услышала щелчок замка́. Дверь открылась. Кристина впустила меня в квартиру. Мы стояли, смотрели друг на друга и молчали.

– Прости, – сказала я. – Не ожидала, что Оля так переврёт мои слова!

Кристина кивнула.

– Ты тоже меня прости. Не знаю, почему я ей поверила… Надо было сразу тебя спросить!

– Мир?

– Мир!

Мы обняли́сь и рассмеялись.

– А что с Олей будем делать? – спросила Кристина. – Теперь ей бойкот объявим?

– Не надо! – Я даже вздрогнула, представив, как Оля приходит в класс, а мы от неё отворачиваемся и не замечаем её. – Давай с ней просто поговорим.

– Просто поговорим? А можно я её хотя бы стукну? Один разочек?

– Не вздумай! – сказала я.

На следующее утро мы с Кристиной встретились около дома и вместе пошли в школу. Когда в коридоре показалась Оля, мы вдвоём встали перед ней и спросили, зачем она так поступила. Оля замялась, стала оправдываться:

– Да я что… Я ничего… Мне просто казалось, что ты совсем не переживаешь за Кристину!

– Не переживаю? – возмутилась я. – Да за кого ты меня принимаешь? Да я целыми днями о Кристине думала!

Тогда Кристина отодвинула меня в сторону, подошла к Оле вплотную и сказала:

– Какое же у тебя холодное сердце!

Я вспомнила, что похожие слова были в одном мультике, и подумала: «Ну всё, сейчас точно стукнет Олю!», потому что там после этих слов героиня так и сделала! Но Кристина взяла меня под руку и увела в класс.

После звонка, когда Оля молча заняла своё место, я услышала, как Кристина говорит ей:

– Надо было переспросить, а не домысливать всякие глупости!

Оля закивала, пообещала больше так не делать, но в это время вошла Алиса Денисовна, и начался урок.

С того дня мы стали ещё меньше общаться с Олей. Разговаривать с ней не перестали, но в свою компанию не брали, даже когда просто гуляли во дворе.

Через несколько дней, когда мы с Кристиной шли из школы, около дома встретили Соню. Остановились поболтать, а потом она сказала:

– Всё, мне пора! У меня через час кружок, а я ещё не обедала!

– Какой кружок? – спросила я, потому что в прошлом году Соня нигде не занималась.

– Мягкой игрушки! Видели выставку на третьем этаже, около кабинета технологии?

Мы с Кристиной кивнули.

– Ну вот, это всё у нас в кружке сшили!

– А ты давно туда ходишь?

– Нет, всего две недели. Ещё ничего не успела сшить! Только выкройку медведя сделала.

Соня убежала, а мы с Кристиной сели на скамейку.

– Я бы тоже хотела шить игрушки, – сказала Кристина.

– И я. Только у меня времени совсем нет. Почти все дни заняты. Кроме вторника.

– Так сегодня же вторник! Получается, ты тоже можешь пойти в кружок!

– Ну не знаю… – Я пожала плечами. – Тогда у меня вообще только суббота с воскресеньем останутся.

– Ну и что? Что ты такое особенное сегодня собираешься делать?

– Ничего. Книжку почитаю.

– Давай лучше в кружок сходим! – продолжала уговаривать Кристина.

– А родители? Надо же их спросить сначала.

– Сейчас позвони́м!

Мама, конечно, удивилась, когда я ей сказала про кружок. Но возражать не стала. Сходи, говорит, посмотри, а если понравится, оставайся. Кристинина мама тоже согласилась. Тогда я позвонила Соне и спросила, можно ли нам сегодня пойти в кружок вместе с ней. Она обрадовалась:

– Конечно! Тогда выходите во двор через полчаса! С собой ничего не надо брать, только сменку. Успеете пообедать?

Я посмотрела на Кристину. У неё дома сейчас никого нет, ей надо самой еду разогревать, а меня ждёт бабушка с горячим супом.

– Давай ко мне, это быстрее будет!

Бабушка очень удивилась, что у нас так мало времени: она же знала, что по вторникам я никуда не хожу после школы.

А через полчаса мы с Кристиной уже встретили Соню, и по пути она нам рассказывала про кружок. Занятия там вела не учительница, а какая-то пенсионерка, Нина Олеговна. Но Соне она нравилась: спрашивала, кто что хочет сшить, и помогала, если что-то не получалось. А ещё Соне нравилось, что в середине занятия Нина Олеговна уходила из кабинета в учительскую пить чай и возвращалась только через полчаса.

Мне кружок тоже понравился. Я решила шить бегемота, выбрала в ящике с обрезками ткани мягкое синее сукно и спросила Нину Олеговну, где взять выкройку.

– А ты уверена, что бегемот должен быть синим?

– Уверена! Это будет красиво.

– Ладно, – кивнула Нина Олеговна и начала листать толстый альбом с выкройками. Но бегемотов там почему-то не было. – Может, лучше жирафа? Смотри, какая хорошая выкройка!

– Нет, мне бегемоты нравятся.

Выкройка нашлась. В самом конце альбома. Нина Олеговна помогла мне перерисовать её на прозрачную бумагу, потом я вы́резала все эти бумажные части, и Нина Олеговна научила меня, как надо прикалывать бумагу к ткани. А потом она ушла пить чай, как и говорила Соня.

– Хотите, кое-что интересное покажу? – шёпотом спросила Соня. – Только надо на первый этаж спуститься.

На первом этаже под лестницей была дверь в подвал. Мы туда никогда не ходили и даже не задумывались, что там скрывается. Соня толкнула дверь. За ней было темно, но Соня нашарила рукой выключатель на стене и зажгла свет. Мы увидели ступеньки и небольшую площадку внизу.

– Идите за мной! – позвала Соня и начала спускаться.

– Как ты узнала, что дверь не заперта́? – спросила я.

– Я с мамой сюда ходила! Видела, что она не запирает дверь на ключ.

«Тогда понятно», – подумала я. Сонина мама работает в школе, она завхоз. Соня мне объясняла, что это значит «заведующая хозяйством». А хозяйство – это всё, что хранится в здании школы. Значит, и в подвале хозяйство.

Раз Сонина мама брала её с собой в подвал, значит, здесь нет никаких опасностей. Мы с Кристиной тоже пошли вниз. На площадке Соня нашла ещё один выключатель, и мы увидели коридор, который расходился в стороны.

– Мы там не заблудимся? – спросила Кристина у Сони.

– Да не бойся, я тут уже сто раз была! Это же не лабиринт какой-нибудь!

Мы немного побродили по коридорам, но ничего интересного не увидели. Только запертые комнаты и стеллажи с каким-то хозяйством прямо вдоль стен. Но я всё время думала о том, что сказала Соня, – о лабиринте.

– А давайте играть, словно это настоящий лабиринт! И мы как будто ищем выход!

– Давайте! – подхватила Кристина. – Будто мы учёные крысы, и нам дали задание найти выход!

Соня скривилась:

– Фу! Вечно ты со своими крысами! Они противные!

– Вовсе не противные! Просто ты их не знаешь! – возмутилась Кристина.

У неё дома было две клетки, в них жили ручные крысы, и Кристина считала, что они намного умнее кошек и собак. Я с ней не соглашалась, потому что мой Трифон тоже очень умный. Но и с её крысами я всегда играла, когда приходила в гости. Насчёт ума не знаю, но они милые – мягкие, как бархат, и от них щекотно, когда они забираются в рукав моего свитера.

В конце концов Соня согласилась играть, что мы крысы. Сначала мы придумали себе имена: крыса Анит – это Кристина, если её короткое имя Тина прочитать наоборот. Крыса Янос – это Соня. Крыса Янат – это я.

– Теперь давайте бегать по коридорам и искать выход! – сказала Кристина.

– Стойте! Если мы крысы, надо бегать на четырёх конечностях! – предложила я.

Мы попробовали, но это оказалось ужасно неудобно. Да и руки запачкались: в подвале был бетонный пол, и ладони быстро покрылись серой пылью.

– Да ну, я так не играю! – недовольно проворчала Соня.

Но тут у меня появилась новая идея:

– Можно же использовать танцевальный шаг! Это будет и не обычная ходьба, и не крысиный бег. Как будто мы крысы-балерины!

Девочки обрадовались, а я немного подумала и сказала:

– Лучше всего подходит приставной шаг!

– Как это? Покажи!

Я показала. Это совсем просто: поворачиваемся боком и скачем вперёд. Можно потом с другой ноги начинать. Намного веселее, чем бегать по-крысиному.

– Теперь разделимся! – крикнула я. – Крыса Анит, беги налево!

– Здесь тупик! – ответила Кристина, проскакав несколько шагов.

– Крыса Янос, ты беги вперёд!

Соня помчалась по длинному коридору, потом позвала нас:

– Крыса Янат, крыса Анит! Здесь развилка!

Мы ещё немного побегали, а потом Соня посмотрела на часы и воскликнула:

– Ой, нам пора! Нина Олеговна скоро вернётся!

Мы еле успели. Забежали в туалет, как следует вымыли руки. Расселись по местам, взяли свои лоскутки, занялись делом. Кто-то из девочек спросил, где мы были, и Соня даже не соврала́, когда сказала, что мы были в туалете.

Я закончила выкраивать детали и даже успела наметать два шва, а потом Нина Олеговна сказала, что занятие окончено. Мы с Соней и Кристиной решили, что всегда будем уходить в подвал и играть в учёных крыс.

* * *

Через две недели я столкнулась у лифта с Олей Приставкиной. После того как мы с Кристиной помирились, я ещё ни разу не общалась с Олей. А теперь она стоит передо мной и говорит как ни в чём не бывало:

– Куда собираешься?

Я врать не стала, сказала честно:

– В школу, в кружок мягкой игрушки.

Оля стала меня расспрашивать, я коротко ответила и ушла. А когда мы с Соней и Кристиной уже сидели в кабинете технологии и раскладывали перед собой детали своих недошитых зверей, вошла Нина Олеговна и сказала:

– Девочки, у нас сегодня ещё одна новенькая!

В дверях стояла Оля. Я посмотрела на Соню и Кристину и шепнула:

– Это я проболталась.

Мы немного позанимались своим шитьём, а когда Нина Олеговна ушла, снова отправились играть в учёных крыс. Вернулись мы вовремя: Нины Олеговны ещё не было. Оля сидела на своём месте и старательно выреза́ла детали медвежонка.

А на следующий день, сразу после уроков, Алиса Денисовна велела нам с Кристиной остаться в классе. Когда все ушли, она спросила:

– Вы были вчера в подвале?

Мы переглянулись. Я подумала, что отпираться не стоит, раз уж всё равно кто-то об этом узнал.

– Были. А разве туда нельзя ходить?

– Хороший вопрос. В правилах школы об этом ничего не сказано. Но мне всё равно надо знать, что вы там делали.

Я рассказала, Кристина подтвердила. Алиса Денисовна хмыкнула, как будто ей смешно, но она не хочет это показывать.

– Вас к директору вызвали, но я хотела сначала сама с вами поговорить. Сейчас пойдём туда, и вы всё расскажете Игорю Сергеевичу.

Она пошла впереди, мы – за ней. Всю дорогу до директорского кабинета мы с Кристиной перешёптывались. Решили, что будем говорить правду. Около кабинета уже стояла Соня, а рядом с ней её учительница.

У директора мне стало немного не по себе. Я к нему попала впервые. Вдоль всего окна протянулся длинный письменный стол, заваленный папками, тетрадями и листками бумаги. Я успела подумать: «Наверное, он не очень строгий, если тут всё так раскидано». А сам директор – довольно пожилой, в очках и с лысиной – сидел в кресле с высокой спинкой и смотрел на нас.

Он усадил нас троих на длинный диван сбоку от своего стола, учительницы сели на стулья.

– Вы знаете, почему я вас вызвал? – спросил Игорь Сергеевич.

Мы замялись. Я тихо пробормотала, что знаем.

– Ваша одноклассница сказала, что вы ходите в подвал приручать крыс. Она слышала, как вы там кричали: «Крыса Анит, иди сюда, я тебе кое-что покажу». Это правда?

– Нет! – воскликнула я. – Вернее, не совсем!

– Тогда расскажите, что было на самом деле.

Соня и Кристина толкнули меня, каждая со своей стороны. И я начала рассказывать.

– Учёные крысы? Эксперименты с лабиринтом? – Игорь Сергеевич рассмеялся. – Хорошая игра. Только вы всё-таки найдите другое место, чтобы играть.

– Почему? – спросила я. – Туда ведь не запрещено ходить?

– Верно, не запрещено. Но там разные моющие средства хранятся, их лучше не оставлять без присмотра. Я сегодня скажу завхозу, что дверь надо запирать!

И тут я заметила боковым зрением, что Соня как-то скривилась. А когда я к ней повернулась, то увидела, что по её щекам катятся слёзы.

Ой, как глупо получилось! Я же подвела Сонину маму! Если бы я не спросила, почему нам туда нельзя ходить, то и про незапертую дверь никто не вспомнил бы! Вечно я что-нибудь лишнее ляпну! Надо было просто пообещать, что мы больше не будем!

Но Игорь Сергеевич мягко сказал:

– Соня, не переживай из-за мамы! Эту дверь и раньше никто не запирал, так что твоя мама ни в чём не виновата!

Нас отпустили, а учительницы остались в кабинете. Уже в дверях я обернулась и спросила:

– А что за одноклассница?

– Неважно, – ответил Игорь Сергеевич.

Но я и сама уже догадалась. А когда увидела в коридоре напротив кабинета Олю, перестала сомневаться.

– Ты зачем это сделала? – грозно спросила Кристина.

– Я… просто переживала за вас! Вы вчера куда-то пошли во время занятия, и я решила посмотреть куда.

– Ну и? Посмотрела? Зачем надо было к директору идти?

– Так ведь крысы! Вы в подвал спустились, кричали оттуда про крыс. Я подумала, что там и правда крысы! Испугалась за вас!

Мы оделись и ушли, а Оля так и осталась сидеть на скамейке.

По дороге к дому Кристина сказала:

– Как же, испугалась она. Просто к нам в компанию хочет, а мы её не берём.

После уроков в наш класс вошла Дарья Сергеевна.

Я её сразу узнала, потому что в прошлые выходные мы с мамой ходили в гости, и она там тоже была. С сыном. Его зовут Глеб. Пока взрослые сидели за столом, мы с Глебом и другими детьми перезнакомились и стали играть в «Каркассон». Оказалось, что Глеб с мамой недавно сюда переехал и теперь учится в нашей школе. Он в пятом, а я в третьем. Поэтому в школе я его не видела: наш класс в другом крыле. А его мама, он сказал, тоже в школе работает. Она учительница немецкого.

Наша Алиса Денисовна о чём-то пошепталась с ней, а потом сказала:

– Дети, тихо! У Дарьи Сергеевны для вас объявление.

Мы перестали запихивать учебники в рюкзаки, притихли, слушаем.

– Ребята, мы готовим спектакль к Новому году, но у нас не хватает артистов. Кто хочет участвовать – приходите через десять минут в актовый зал.

Я крикнула с места:

– А Глеб участвует?

Дарья Сергеевна поискала глазами, кто это такой нахальный, заметила меня и говорит:

– А, Таня! Здравствуй! Да, Глеб участвует! И ты приходи. – И вышла в коридор.

Девчонки тут же на меня налетели:

– Что за Глеб?

– Откуда ты её знаешь?

– В каком он классе?

Сначала я хотела напустить на себя таинственность, но потом решила, что это скучно. И рассказала всё как есть. Конечно, девчонок больше всего интересовало, как выглядит этот пятиклассник. А как? Да как все, ничего особенного. Чуть повыше меня, худой, волосы короткие.

Выступать в новогоднем спектакле захотели почти все. И только мы уселись на подоконнике перед актовым залом, как появился Глеб. Я помахала ему и сказала:

– Эй, привет! Ты в спектакле играешь, да?

– Привет. Ага.

– Знакомься, это мои подруги. Мы тоже хотим выступать. – И я начала перечислять: – Кристина, Алина, Мила, Саша, Катя…

Девчонки хихикали и отворачивались. Как маленькие. Что они, пятиклассников не видели? Но Глеб, кажется, всё равно никого не запомнил с первого раза.

Он сел на подоконник рядом со мной. Я немного удивилась: надо же, не стесняется с третьеклашками сидеть. Если его одноклассники это увидят, могут засмеять. Девчонки начали расспрашивать Глеба, откуда он приехал, в какой школе раньше учился и всё такое.

Потом пришла Дарья Сергеевна, с ней толпа пятиклассников. Я смутилась: мы тут самые младшие, никого не знаем. Может, зря мы пришли? Но Дарья Сергеевна сразу окликнула меня:

– Таня, как хорошо, что вы здесь! А то у нас все артисты высокие, а для некоторых ролей нужен кто-то пониже!

Я обрадовалась, и мы с девочками пошли вместе со всеми в актовый зал. Там Дарья Сергеевна рассказала, какую сказку мы будем ставить.

– До Нового года осталось чуть больше месяца, надо успеть. Придётся много репетировать!

– А как? У нас же разные занятия после уроков! Мы не можем в школе оставаться, – сказала какая-то девочка из пятого класса.

– А вам и не понадобится! По выходным будем собираться на общие репетиции, а в учебные дни будете по отдельности разучивать свои роли.

– Как это? – спросила я.

– Вместо уроков музыки. Я уже договорилась с учительницей! Она будет вас отпускать ко мне в актовый зал. Третьеклассников – по четвергам, а моих ребят – по вторникам.

– Ура! – закричали все сразу, и я тоже.

Конечно, мне интереснее к спектаклю готовиться, чем молча открывать рот на уроках музыки!

Когда стали распределять роли, мне досталась роль королевского шута. Короля будет играть высокий крупный пятиклассник, а я рядом с ним выгляжу совсем маленькой. Дарья Сергеевна сказала, что это очень хорошо.

Глеба назначили советником короля, Кристину – капризной племянницей короля.

Всем актёрам раздали листочки с текстом. Там были напечатаны те слова, которые мы будем говорить на сцене. И ещё дополнительно полный текст сказки. Дарья Сергеевна велела нам до субботы прочитать всю сказку и начать учить свою роль.

В субботу, когда мы с Кристиной пришли на первую репетицию, я увидела в зале Олю Приставкину.

– Откуда она тут взялась? Опять за нами всё повторяет! – сказала я Кристине.

Но в это время вошла Дарья Сергеевна, поздоровалась с нами, а потом говорит Оле:

– Молоде́ц, что пришла! Вот тебе ноты, посмотри пока.

Оказалось, что Оля будет играть на пианино во время спектакля. Мне стало немного обидно. Она как будто главнее нас: мы только иногда будем на сцене появляться, а Оля будет там сидеть от начала до конца.

Но на репетициях было так интересно, что я не успевала думать об Оле. Мне моя роль очень нравилась! Я старалась говорить ехидным голосом и всё время перебивала короля. Но он не сердился на меня, а только смеялся – это у него такая роль была, где надо много смеяться. Глеб в роли советника всё время ходил вслед за королём и тоже постоянно фыркал, когда я говорила очередную реплику.

Дарья Сергеевна его ругала:

– Так нельзя! Стой с серьёзным видом!

Глеб кивал и честно пытался сдерживаться, но всё равно его смешили мои слова. И тогда он просто отворачивался или прятался за спину короля. Глеб маленький, почти как я, его было не видно из-за широкой королевской спины.

Мама сшила мне костюм шута, а бабушка отдала свою плетёную корзинку, в которой хранила клубки для вязания. Я вы́резала из картона большие мухоморы и раскрасила гуашью: мой шут должен собирать их в лесу и показывать королю.

Но перед генеральной репетицией я чуть всё не испортила!

У нас дома уже готовились наряжать ёлку. Родители достали из кладовки коробки с ёлочными игрушками и поставили на диван, а сверху лежали хлопушки, которые мама вчера купила. Я, пока сворачивала свой костюм и засовывала его в сумку, оставила картонные мухоморы рядом с хлопушками. А когда схватила охапку мухоморов, чтобы положить в корзинку, случайно зацепила верёвочку одной хлопушки, дёрнула – и раздался грохот! И один мухомор загорелся!

В первую секунду я застыла от ужаса. У меня перед глазами замелькали страшные картины: от первого мухомора загораются остальные, потом коробки с игрушками, потом диван, и вот уже вся комната охвачена огнём! Но во вторую секунду, ещё не успев понять, зачем я это делаю, я схватила диванную подушку, бросила на горящий мухомор и крепко прижала. Я где-то читала, что без доступа кислорода горение невозможно. И что маленькие пожары можно тушить, накрывая огонь чем-то плотным. И вот теперь вспомнила!

Когда я осторожно приподняла́ подушку, пламя уже погасло. Мухомор обгорел и почернел, на крышке коробки тоже осталось чёрное пятно, а ткань в центре подушки немного расплавилась.

Я услышала тихий вой и обернулась. Трифон стоял на пианино, шерсть на спине приподняла́сь, хвост распушился.

– Тише, Трифон, всё хорошо! – сказала я, взяла подушку и пошла в бабушкину комнату: мы с ней были дома вдвоём.

– Ба, у меня тут кое-что случилось… Я подушку испортила.

Бабушка посмотрела на ткань, расспросила меня, как это вышло, и обещала пришить заплатку.

На репетицию я почти не опоздала, и мухоморов оказалось достаточно даже без того, сгоревшего.

А когда мы впервые выступали перед зрителями, я стояла за кулисами после того, как сказала все свои реплики, и смотрела на Олю. Она так здо́рово играла на пианино, что я ей позавидовала. У неё-то никакого медведя на ухе нет, это сразу видно. А я, наверное, никогда в жизни не научусь играть как она.

Но потом мои мысли перескочили на её противный характер. Оля мне и раньше не очень нравилась, а когда она чуть не поссорила меня с Кристиной, я вообще больше не хотела с ней дружить. А потом она ещё и директору всё выложила про нашу игру в учёных крыс!

Почему же мне иногда кажется, что Оля хорошая? Плавать не боится, на пианино играет. Я бы даже хотела быть немного похожей на неё.

Однажды утром я проснулась от шума. Сначала подумала, что уже пора вставать, но потом вспомнила, что сегодня воскресенье. Поэтому не стала открывать глаза, а просто прислушивалась к голосам. Они звучали так громко, будто дверь в мою комнату открыта. Но слов я не могла разобрать. И голоса́ не узнавала. Кроме мамы, папы и бабушки в коридоре разговаривали ещё какие-то люди. Мне стало интересно, что там у них происходит, и я села на кровати. И вскрикнула от неожиданности, потому что увидела воду поверх пола.

Мне даже показалось, что моя кровать, как лодка, плывёт по комнате. Над водой поднимались клубы́ пара. Рядом с кроватью колыхался полузатонувший коврик, а над ним плавали мои синие тапки с кошачьими ушками. Через открытую дверь я увидела в коридоре наших соседей снизу. Они стояли в резиновых сапогах, вычерпывали воду мисками и кастрюлями, передавали маме, а она стояла около ванны и выплёскивала туда воду.

Соседка тётя Надя увидела, что я проснулась, и громко сказала:

– Танечка, сиди на кровати, не слезай! Вода горячая!

Я кивнула и продолжала смотреть, как они с дядей Юрой собирают воду. Вскоре со стороны кухни в коридор вышел мой папа, тоже в резиновых сапогах, а за ним два дядьки с чемоданчиками. Они повторяли слова «авария» и «ремонт», но я уже и сама догадалась, что они сантехники, а вода льётся не просто так, а из-за какой-то аварии. Папа проводил их, вдалеке хлопнула дверь, и он вошёл в мою комнату.

– Проснулась? Хочешь, перенесу тебя на диван? В той комнате меньше воды.

– Не надо, я тут посижу! А что случилось?

– Батарея в кухне лопнула! Воду перекрыли, но теперь надо быстро убрать всё, что натекло.

Папа тоже взял миску, потом пришли ещё одни соседи, стали ему помогать. Когда слой воды стал тоньше, мама принесла стопку полотенец и пододеяльников, разбросала их по полу. А когда они пропитывались водой, папа брал их по одному, отжимал над ванной и снова бросал на пол. Постепенно воды не осталось – просто мокрый пол, на котором лежат мокрые ковры, мокрые тапки, мокрые игрушки и даже мокрые журналы. Я успела подумать: «Хорошо, что я вчера никаких книг на полу не оставила!»

Мама смотрела на это всё, по щекам у неё катились слёзы, а папа повторял снова и снова:

– Это просто вещи! Могло быть и хуже!

Соседи ещё долго о чём-то говорили в коридоре, до меня доносились слова «потолок», «течёт», «штукатурка», но смысла я не уловила. Только поняла, что ремонт будут делать не только у нас, но и в квартире под нами и где-то ещё.

Из коридора пришла бабушка с Трифоном на руках. Он смотрел на меня круглыми глазами и жалобно мяукал. Бабушка опустила его на мою кровать, и я стала успокаивать Трифона:

– Не бойся! Ничего страшного! Вещи высохнут, пол тоже. Будем опять ходить по полу.

Но он всё равно мяукал. «Наверное, проголодался», – поняла я. Но идти босиком по мокрому полу мне не хотелось, и я крикнула:

– Ба-а-буш-ка-а-а!

Она заглянула в дверь, и я спросила:

– Можешь принести мои резиновые сапоги?

Вскоре мы с Трифоном добрали́сь до кухни. На полу валялись мокрые белые пододеяльники, которые папа не успел отжать, и я пошла прямо по ним. Они хлюпали под подошвами, и в ямках проступала вода, как будто я иду по тающему снегу.

Я посадила Трифона на стол, хоть ему обычно и не разрешают туда залезать, насыпала в миску корма и поставила перед ним.

– Смотри-ка, ты прямо как человек завтракаешь!

Трифон молча набросился на еду, а я стояла рядом и ждала́. Я бы тоже не отказалась от завтрака, но кто будет его готовить, когда в доме творится такое? Поэтому я просто взяла кусок хлеба, отрезала ломтик сыра и съела свой бутерброд. А потом посадила Трифона к себе на плечо, и мы пошли в коридор посмотреть, что делается в других частях квартиры.

Папа открыл балкон, хотя обычно мы его не открываем зимой, и начал выносить туда ковры и обувь. Бабушка сказала нам с Трифоном:

– На морозе быстрее высохнет!

Мама ушла в ванную и пыталась засунуть в стиральную машину как можно больше пододеяльников, которыми собирали воду. Трифон попросился на пианино, сидел наверху и старательно умывался.

Когда папа вернулся с балкона, а мама из ванной, они решили всё-таки приготовить завтрак, а потом уже подумать, что делать дальше. После оладий с клубничным вареньем настроение у всех немного улучшилось. Даже мама больше не плакала. Она деловито сказала:

– Таня, тебе придётся спать на диване. В твоей комнате будет холодно.

– Почему? И что, только в моей?

– Не только. Ещё в кухне. Здесь воду перекрыли, а твоя комната рядом, вода в батарею по этому же стояку идёт.

– Это надолго? – спросила я и тут же пожалела: мама опять нахмурилась.

– Не знаю. Завтра обещали новую батарею привезти, но когда установят и подключат – неизвестно.

– Да ничего, мамочка, мне и на диване хорошо! Я просто так спросила!

Я перетащила на диван своё постельное бельё, потом пошла за книгами и игрушками. Только сейчас я поняла, как мне повезло: у меня шкафы и полки начинаются не от самого пола, а стоят на ножках. Раньше мне это не нравилось, потому что там вечно пыль накапливалась. Когда мама поручала мне пропылесосить в моей комнате, я вечно забывала почистить под шкафами. Но сейчас стало ясно, что эти ножки спасли мои вещи! Даже на самых нижних полках воды не было, и всё осталось сухим.

С этого дня наша жизнь сильно изменилась. Бабушка говорила, что она «превратилась в хаос», но мне казалось, что хаос – это что-то другое. Когда я читала про Древнюю Грецию, там было написано, что это безграничная пустота, из которой потом появились некоторые мифологические существа. А у нас дома ни пустоты, ни мифологических существ точно не было. Разве что Трифон, но никакой он не мифологический. Обычный чёрный кот.

Родители пару дней спорили, делать ли ремонт прямо сейчас, зимой, во время учебного года, или дождаться лета. Папа предлагал ждать, а мама говорила, что у неё так сильно портится настроение от этих грязных полосок на всех стенах, что до лета она не дотерпит. Папа сдался. Но переселиться было некуда: стеснять друзей мама не хотела, а жить в отеле получалось слишком дорого. Поэтому решили ремонтировать все комнаты по очереди.

Для этого все вещи из одной комнаты перетаскивали в другую, и получались отличные лабиринты! Пока родители были на работе, ко мне приходили Кристина и Соня, и мы играли в учёных крыс: дома это было даже интереснее, чем в школе! Потому что там были просто широкие прямые коридоры, а здесь – неизведанные пути под столами, между креслами, между шкафами. А когда заканчивался ремонт в одной комнате, мебель переставляли туда, чтобы начать ремонт в другой. У нас получались новые лабиринты, и мы с новыми силами бросались их исследовать.

Больше всего мне нравился узкий лаз между пианино и задней стенкой большого шкафа. Взрослые не могли там протиснуться, а я забиралась на крышку пианино, проползала по ней и оказывалась на столе, плотно придвинутом к подоконнику. Я притащила туда несколько диванных подушек, устроила себе уютный домик и сидела там с книжкой, пока не стемнеет. Теперь у меня было целых три свободных дня в неделю, когда мне не надо было ничем заниматься после школы. Кружок мягкой игрушки нам с Кристиной давно надоел, и теперь Соня ходила туда по вторникам без нас. Оля тоже ходила, но Соня не хотела с ней дружить.

* * *

А уроки музыки по средам и пятницам пришлось отменить на время нашего ремонта. Мама позвонила Юлии Антоновне, долго извинялась и объясняла, что из-за лопнувшей батареи у нас вся мебель составлена впритык друг к другу, поэтому к пианино не подобраться. По маминым интонациям я поняла, что Юлия Антоновна очень недовольна, но тут уж ничего не поделаешь. Мама сказала ей, что мы очень постараемся всё сделать за месяц, а потом я снова буду заниматься.

Честно говоря, я обрадовалась. Целый месяц не играть эти дурацкие гаммы, от которых у меня болят уши! И целый месяц не вдыхать этот приторный запах леденцов! Но маме я ничего не сказала. Просто кивнула и полезла в своё убежище, где меня ждала интересная книжка.

Дольше всего ремонтировали кухню и мою комнату.

С кухней так сильно затянулось, потому что мама не разрешила всё вынести оттуда. Она говорила, что мы хотя бы раз в день должны «нормально питаться». Поэтому рабочие днём передвигали мебель и что-нибудь красили, а к вечеру пытались вернуть всё на место. Получалось плохо: плита всё время стояла под углом к стене, и маму это очень раздражало. А холодильник стоял впритык к окну, у него не полностью открывалась дверца, и это раздражало папу, потому что всё время что-нибудь падало с тарелки на пол, когда он пытался подобраться к холодильнику. Упавшую еду хватал Трифон, и это раздражало меня, потому что котам все эти человеческие продукты вроде сыра и ветчины совсем не полезны.

Бабушка сердилась, что папа с мамой оба недовольны, и постоянно ворчала, что «нормально питаться» в такой обстановке всё равно не получается, поэтому надо было сразу освободить кухню, и рабочие бы за три дня всё сделали.

Тогда мама и папа объединялись против бабушки, начинали с ней спорить, а я брала Трифона на руки и уходила в глубину лабиринта, чтобы не слушать их перепалку.

С моей комнатой было проще: оттуда сразу вынесли всю мебель. Но и там ремонт оказался долгим, потому что пришлось полностью менять пол. Из-за потопа старый пол разбух и стал похож на поверхность моря, когда там нет больших волн, а только мелкая рябь.

В выходные родители отправляли меня на весь день к Кристине или Соне, чтобы я не мешала заниматься уборкой и перестраивать лабиринты. По понедельникам и четвергам я ходила на хореографию и после занятий успевала только сделать уроки, примостившись у какого-нибудь не заставленного коробками стола. По вторникам, когда Соня шила мягкие игрушки, мы с Кристиной шли гулять во двор или в соседний сквер, а в плохую погоду – к ней домой. А по средам и пятницам вместо моих уроков музыки мы втроём по-прежнему играли в учёных крыс, но, если честно, нам это уже поднадоело.

Тогда мы придумали новую игру: назначили нашего Трифона Минота́вром, а Соня вызвалась быть Тесе́ем. Сначала я завела Кристину вглубь лабиринта, к пианино, где в корзинке мирно спал наш Минотавр. Будто бы мы с ней преступники, которых о́тдали ему на съедение. А Тесей нас выследил, чтобы расправиться с Минотавром. Но когда Соня выхватила Трифона из корзинки и противным низким голосом прорычала: «Сейчас я проткну тебя мечом!» – мне стало жалко беднягу Трифона. Он ничего не понимал спросонья, но на всякий случай распушил хвост и зашипел. Я отобрала Трифона у Сони, прижала к себе и сказала:

– Хватит! Это плохая игра, мне не нравится!

На этом и закончились наши игры в лабиринты.

С тех пор, когда подружки приходили ко мне в гости, мы просто залезали на письменный стол, где я обычно читала, смотрели в окно и разговаривали.

– Ты рада, что тебе не надо на пианино играть? – однажды спросила Кристина.

– Конечно! – выпалила я не задумываясь.

И в этот момент почувствовала, что это неправда. Я приподняла́ руку, посмотрела на свою ладонь и немного согнула пальцы, как будто держу яблоко. Потом положила обе руки́ на подоконник и начала перебирать пальцами, словно играю гамму.

– Что это ты делаешь? – удивилась Кристина.

– Гамму играю. До мажор.

– Ты же не любишь гаммы!

Я пожала плечами:

– Может, и люблю. Что-то мне вдруг захотелось их поиграть. Наверное, соскучилась.

Кристина смотрела на меня круглыми глазами. Я ведь столько раз ей жаловалась, что не хочу заниматься музыкой, что мне не нравится моя учительница, что от гамм у меня болят уши! Конечно, её удивили мои слова.

А я всё отстукивала гаммы по подоконнику и размышляла: как же это получилось, что всего четыре недели назад у меня портилось настроение перед каждым уроком, а теперь я хочу, чтобы Юлия Антоновна, с её противным леденцовым запахом, снова пришла и задала́ мне какие-нибудь новые гаммы?

– Может, ты и петь начнёшь? – насмешливо спросила Кристина.

– Может, и начну! Вот слушай… – Я громко проговорила по слогам первую строчку песенки из мультика, которая нравилась Кристине.

А она хлопнула меня по спине моей же книжкой, которую держала в руках:

– Да ну тебя, ты любую песню испортишь! Перестань!

Я засмеялась и показала ей на окно:

– Смотри, какие там сугробы! Пойдём лучше погуляем, пока не стемнело!

А вечером, когда мы с родителями и бабушкой «нормально питались» в почти готовой кухне, я спросила:

– А скоро у нас ремонт закончится?

Мама поджала губы и посмотрела на папу, а он нахмурился и сказал:

– Ещё несколько дней придётся потерпеть.

– А что, ты уже устала от этого хаоса? – с сочувствием спросила бабушка, а сама так выразительно покосилась на маму с папой, что я не выдержала и заступилась за них:

– Никто же не виноват, что у нас батарея лопнула! И никакой это не хаос! И вообще, у нас тут не Древняя Греция!

Бабушка удивлённо замолчала, а я пробормотала себе под нос: «А Трифон не Минотавр», но этого никто не услышал. А потом я сказала уже громко:

– Мне просто надоели эти наши лабиринты. Хочется нормально ходить по квартире. Вернуться в свою комнату.

Мама положила руку мне на плечо:

– Скоро вернёшься! Осталось совсем чуть-чуть!

Я вздохнула и смущённо сказала:

– И на пианино я уже так давно не играла, что все гаммы забыла, наверное!

Мама с папой изумлённо переглянулись, а я быстро вышла из кухни, чтобы не отвечать на их расспросы. Я ещё не готова была честно признать, что скучаю по урокам музыки.

А через три дня ремонт действительно закончился, соседи помогли расставить мебель по комнатам, мама с бабушкой вымыли пол, и я впервые после потопа легла спать в своей комнате. Уже закрыв глаза, я подумала: «Больше никаких лабиринтов!»

Когда впервые после ремонта я увидела Юлию Антоновну, я обрадовалась. Вот уж не ожидала, что даже запах леденцов покажется мне приятным, а не противным! Я почему-то так широко улыбалась, словно встретилась с подругой, а не с учительницей музыки.

– Занималась? – сразу спросила она.

– Мало. Только вчера немного поиграла гаммы. До этого не могла: пианино за шка́фом стояло.

– Ладно, давай сначала пальцы разогреем, а потом посмотрим, что у тебя получается.

Юлия Антоновна как-то по-новому разговаривала со мной. Как-то более дружелюбно. «Может, тоже соскучилась?» – подумала я и уверенно сыграла гамму до мажор. Кажется, мы обе одинаково сильно удивились: я даже ни разу не ошиблась, как будто и не было такого долгого перерыва.

Когда Юлия Антоновна одевалась в прихожей после нашего урока, с работы вернулась мама.

– Как дела у Тани? Наверное, всё забыла? – смущённо спросила она.

– Вовсе нет! Таня молодец, мы сегодня отлично позанимались!

Мама от неожиданности опустилась на стул и даже забыла попрощаться с Юлией Антоновной. А когда я закрыла за учительницей дверь, мама сказала:

– Какой приятный сюрприз! Мне казалось, что тебе не нравятся уроки музыки.

Я пожала плечами:

– Не знаю. Раньше не нравились. А сейчас, может, и нравятся.

После этого я стала думать, что мой медведь на ухе куда-то подевался. Я ведь уже могла отличать высокие звуки от низких. Особенно если расстояние между двумя клавишами большое. Например, когда Юлия Антоновна нажимала одну клавишу ближе к левому краю пианино, а другую – ближе к правому. Тут я никогда не ошибалась. А вот если две клавиши рядом, или через одну, или даже через две, я ещё не научилась определять, какой звук выше, а какой ниже. Но Юлия Антоновна говорила, что со временем у меня всё получится.

Однажды вечером мы сидели у меня дома с Соней и Кристиной. Мои родители ушли в кино, а бабушка – в магазин. Я рассказала подругам, что Юлия Антоновна меня теперь часто хвалит.

– Так ты теперь музыкант? – спросила Соня.

Я засмеялась:

– Если только в моих фантазиях! Иногда сижу за пианино, играю что-нибудь двумя руками, а сама представляю, что выступаю на сцене! А Трифон – зрители в зале. Целая толпа. Только они мне не хлопают почему-то.

Кристина задумчиво посмотрела на меня, потом на Соню, потом опять на меня.

– А давайте играть в концерт!

– Как это?

– Ну, как будто у нас музыкальная группа. И мы приехали на концерт. Полный зал зрителей!

– Да тут один только Трифон! – перебила Соня.

– Ничего, я сейчас домой сбегаю, своих крысок принесу! Хотите?

– Фу, не надо крысок! – скривилась Соня.

– Ладно. Будем перед Трифоном выступать. Каждый должен на чём-нибудь играть. И петь!

– Ой, а можно я не буду петь? – спросила я.

– Да, прости, я забыла, – смутилась Кристина. – Ну, тогда ты не пой, а только играй.

– Хорошо. А вы на чём будете играть? У меня же только пианино, больше ничего нет!

Но Кристина не собиралась так легко отказываться от своей затеи.

– Да ладно, сейчас что-нибудь придумаем… Вот, например, можно взять две крышки от кастрюль… Только не стеклянные, а металлические. Есть такие?

– Найдём, – заверила я.

– Это будут тарелки. Знаете, есть такой музыкальный инструмент.

– А ещё один? – спросила Соня.

– Я знаю! – крикнула я. – В интернете видела! Свирель из трубочек!

Соня и Кристина переглянулись: они ничего не поняли, но я не стала объяснять, а побежала в кухню. Сначала достала с полки две крышки, проверила, как они звучат: стукнула одной о другую – звук мне понравился. Потом вытащила из пакета пучок разноцветных трубочек для питья. «Что ещё нужно… – Я пыталась вспомнить, как из них делали свирель в ролике, который я недавно смотрела. – А, ясно! Скотч и ножницы!»

Я вернулась в комнату и сказала:

– Смотрите! – И отре́зала по кусочку от всех трубочек, кроме одной. – Они все разной длины. В ролике говорили, что из-за этого получаются звуки разной высоты, если дуть в трубочки.

Кристина хотела взять одну трубочку и подуть в неё, но я не дала:

– Подожди, свирель ещё не готова!

Я отмотала скотч, разложила на нём трубочки по порядку, от самой длинной к самой короткой, и накрыла сверху ещё одной полоской скотча. Прижала как следует, чтобы они хорошо приклеились.

– Вот. Держи!

Кристина взяла свирель, начала дуть, передвигая всю эту конструкцию вдоль губ. Я честно пыталась понять, есть ли какая-то разница между звуками, которые выходят из соседних трубочек. Но не смогла. Все звуки казались мне одинаковыми. Я украдкой посмотрела на Соню. Она улыбалась и кивала – наверное, у Кристины и правда получалась какая-то мелодия. Кристина опустила свирель и сказала:

– Здо́рово! Сейчас выберем песню и будем репетировать!

Соня для пробы постучала кастрюльными крышками друг о друга, ей тоже понравился её музыкальный инструмент. А я села за пианино и… И только теперь до меня дошло: а как я буду играть песню, которую выберет Кристина, если у меня нет нот? Я обернулась. Кристина что-то искала в телефоне и не смотрела на меня.

– О! Нашла! Слушайте! – Она включила звук, заиграла какая-то музыка, красивый женский голос что-то запел на незнакомом языке. – Давайте вот это репетировать!

Я растерянно сказала:

– А как без нот репетировать? Я не умею…

Кристина нахмурилась. Кажется, она думала, что за несколько месяцев меня научили по-настоящему играть на пианино, без всяких нот, как некоторые умеют.

– Ладно. Давай тогда по-другому попробуем. Песня будет играть в телефоне, а мы будем подыгрывать.

Но я всё ещё не понимала, как это – подыгрывать какой-то музыке.

Кристина сказала:

– Ну, ты просто нажимай на клавиши! Сразу на несколько! Будет такой громкий звук, как на настоящем концерте.

Я кивнула, и мы начали. Соня колотила крышками, Кристина дула в трубочки, но у неё получалось слишком тихо, а я нажимала на клавиши.

Вскоре в комнату ворвалась бабушка и закричала:

– Это что такое? Что за какофо́ния?

Мы перестали играть, и Кристина важно сказала:

– Мы репетируем! – Но у бабушки было такое лицо, что Кристина добавила: – Извините. Наверное, слишком громко получилось.

– Шли бы лучше гулять, – сердито сказала бабушка. – Вон какая погода хорошая!

Мы вышли во двор, сели на скамейку. Мне не хотелось разговаривать. Я чувствовала, что бабушка назвала нашу репетицию «какофонией» из-за меня. А разве я виновата, что не умею играть без нот?

Первой не выдержала Соня:

– Кажется, у нас не получилось.

– Не кажется, а точно! Точно не получилось! – возмущённо сказала Кристина.

Они обе посмотрели на меня. Мне стало обидно. На крышках, как у Сони, я бы ничуть не хуже сыграла. Может, и на свирели смогла бы. Но я ничего им не сказала, а только вздохнула. Оправдываться мне не хотелось, а никаких идей насчёт репетиции у меня не было.

– Тань, а может, сделаем как в школе на уроках музыки? – спросила Кристина.

– Это как? – не поняла Соня.

Она же из другого класса и не знает, что учительница музыки не разрешает мне петь вместе со всеми, поэтому я только открываю рот.

Зато я поняла: Кристина хочет, чтобы я просто держала руки над клавишами, как будто играю, а на самом деле не издавала никаких звуков.

– Хорошо, – согласилась я.

Но настроение у меня ещё больше испортилось. Мы сидели и молчали. Я смотрела на асфальт. Там была трещина, из неё торчал маленький пучок травы. «Уже весна, скоро учебный год закончится, а я так и не научилась играть на пианино», – подумала я.

Потом я вспомнила, что недавно родители снова брали меня с собой в гости к своим друзьям, и там был Глеб со своей мамой. Я упомяну́ла, что занимаюсь музыкой дома, с учительницей, а он сказал, что ходит в музыкалку и ему там нравится.

– Кристина, а помнишь Глеба, сына Дарьи Сергеевны?

– Помню. А что?

– Хочешь, я его позову в гости? Он уже давно музыкой занимается!

Но Кристина немного покраснела и сказала:

– Нет! Не надо. Я буду стесняться. Это же просто игра. Мы же не по-настоящему…

Пожалуй, она права. Мы с Глебом не так хорошо знакомы. Мне и самой не хочется, чтобы он знал о моём медведе на ухе.

И тут я подняла голову и увидела Олю Приставкину. Она сидела на качелях, прямо напротив нашей скамейки, но не качалась, а вертела головой, как будто кого-то ждала. Но я догадалась, что никого она не ждёт, а просто делает вид, что она здесь не из-за нас сидит. Я вспомнила наш новогодний спектакль и улыбнулась.

– Эй, Оля, привет! – крикнула я. – Иди сюда!

Она спрыгнула с качелей и подбежала к нам.

– Хочешь с нами в концерт играть?

– Как это? – спросила Оля.

Я заметила, что она обрадовалась, но попыталась сдержать улыбку. Соня и Кристина посмотрели на меня с таким удивлением, что мне пришлось объяснить:

– Оля же тоже на пианино играет! Кристина, помнишь, как мы спектакль ставили? Давайте возьмём Олю в нашу группу. Вместо меня. Она сможет!

– А ты? – спросила Кристина.

– А я… – Я ненадолго задумалась, а потом сказала: – Барабан себе сделаю! У меня же чувство ритма отличное!

Оля теперь уже вовсю улыбалась. Она деловито спросила:

– Что будем играть?

Кристина вздохнула. Ей не очень понравилось, что я позвала Олю, но она понимала, что я права. Пианист из меня пока ещё никакой. Кристина включила песню в телефоне, дала Оле послушать немного и спросила:

– Сможешь это сыграть?

– Конечно! – И Оля начала что-то напевать. Слов она не знала, у неё получалось какое-то бессмысленное «ла-ла-ла». Но по ритму я догадалась, что это и есть та самая песня.

* * *

На следующий день мы снова собрались у меня, но теперь уже с Олей. Бабушку я предупредила, что мы немного пошумим. Для себя я принесла из кухни большую пластмассовую миску и две деревянные лопатки. Получился хороший барабан, почти как настоящий.

Кристина включила песню, Оля ловко заиграла ту же мелодию на пианино, а мы все стали тихонько подыгрывать на своих инструментах. Когда песня закончилась, мы услышали аплодисменты. Я удивлённо посмотрела на Трифона, но он сидел на пианино и равнодушно вылизывал переднюю лапу. Тогда я обернулась и увидела, что бабушка стоит у двери и громко хлопает.

– Здо́рово у вас получается! – сказала она.

А Оля встала из-за пианино, и мы все поклонились.

После первой успешной репетиции мы ещё два раза собирались у меня. Бабушке наша музыка не мешала, а родителей не было дома. Но во второй раз они вернулись из магазина в разгар репетиции. Мама немного постояла в дверях, послушала, а потом позвала́ меня в коридор и шёпотом сказала:

– Таня, а вы не могли бы где-нибудь в другом месте этим заниматься? Как-то очень громко получается. Мне соседей жалко. Они и так постоянно твои гаммы слушают, а тут ещё это…

Я немного обиделась. Соседей маме жалко, потому что они гаммы слушают, а меня не жалко? Это ведь не у соседей уши болели от гамм, а у меня! Я вернулась в комнату – девочки не играли, ждали меня – и мрачно сказала:

– Репетиция отменяется.

Они всё поняли, стали собираться. Я тоже. Из коридора я крикнула:

– Мам, я пойду погуляю немного!

В этот раз, как и после первой неудачной репетиции, мы молча сидели на скамейке и не знали, как быть.

– Что будем делать? – спросила Кристина.

Ей хотелось продолжать, она больше всех увлеклась этой нашей игрой в концерт.

Оля предложила:

– Может, ко мне пойдём? У меня сейчас только мама дома. Она обрадуется!

– Ты уверена? – спросила я. – Чему тут радоваться? Заявится толпа гостей. Твоя мама ведь нас даже не знает!

Оля смутилась и покраснела. Мне показалось, что она сейчас заплачет. Но мы втроём смотрели на неё и ждали ответа, поэтому она шмыгнула носом, подняла глаза и тихо сказала:

– Просто ко мне никто никогда не приходит. Мама переживает. Спрашивает почему. Думает, что со мной никто не хочет дружить! – И тут Оля всё-таки заплакала.

А мне стало стыдно. Мы ведь не брали Олю в нашу компанию и до того случая с бойкотом, когда она переврала мои слова. Нам казалось, что с ней неинтересно. А после бойкота тем более. Вот только сейчас мы стали с ней общаться, да и то лишь потому, что она на пианино играет.

Я представила, как Олина мама всё время ждёт, что придут какие-нибудь девочки, а никто не приходит. Наверное, ей неприятно и обидно за свою дочь.

– Да, давайте пойдём! – сказала я.

Олину маму я почти не знала. Только иногда видела, как они с Олей вдвоём выходят из дома или возвращаются откуда-то. Когда мы ввалились в квартиру, Олина мама стояла в коридоре и удивлённо улыбалась. Она даже назвала́ нас всех по именам, когда здоровалась с нами! Получается, что она нас знала, а мы её – нет.

– Хотите морса? – спросила она.

Мы отказались, но она всё равно принесла в комнату кувшин и стаканы. Морс оказался вкусный и совсем холодный. А моя бабушка даёт мне пить только тёплый: боится, что у меня горло заболит.

– Чем будете заниматься?

– Играть, что мы музыканты! – ответила Оля. – Только нам нужны какие-нибудь инструменты.

– Какие? – спросила её мама. – Вы уже играли в такую игру? Что у вас было?

– Ну, мы сами себе сделали кое-что, – сказала Кристина. – У меня была свирель из трубочек, у Сони – тарелки из кастрюльных крышек, а у Тани – барабан из миски и лопаток.

Олина мама рассмеялась:

– Какие вы находчивые! А хотите настоящие инструменты?

Я посмотрела на Кристину, потом на Соню. У них загорелись глаза, они закивали, начали наперебой спрашивать:

– Правда? А что у вас есть? А можно?

Оля сидела за пианино со счастливой улыбкой. И мне опять стало немного стыдно: у неё такая классная мама, да и сама Оля тоже ничего. Зря мы её избегали столько времени.

Олина мама открыла шкаф, который стоял в этой же комнате, достала небольшой барабан с кожаным верхом и протянула мне.

– А палочки? – спросила я.

– Не надо палочек. Ладонями играй. Вот так! – Она ритмично похлопала руками по тугой коже, и барабан гулко загудел.

Потом Олина мама достала две тёмно-коричневые погремушки – деревянные, с золотистыми узорами.

– Что это? – спросили мы с подружками почти одновременно.

– Мара́касы. Соня, они ничуть не хуже кастрюльных крышек! Смотри! – Она взяла в каждую руку по погремушке и начала встряхивать их: то вверх-вниз, то из стороны в сторону, а потом быстро покрутила ими.

Я поняла, что внутри насыпаны какие-то крупные зёрна, или горошины, или даже мелкие камушки. Соня следила за её руками как зачарованная. А потом взяла погремушки и осторожно помахала ими.

Теперь мы затаив дыхание ждали, что Олина мама даст Кристине вместо нашей самодельной свирели. А когда увидели – ахнули. Она достала из шкафа почти то же самое, что мы смастерили из трубочек и скотча! Только трубочки были деревянные, и скреплены они были тонкими деревянными полосочками и цветными шнурками.

– Кажется, твоя мама – волшебница! – сказала я Оле, и она гордо улыбнулась.

– Это флейта Пана, – пояснила Олина мама. – Вы же её пытались сделать из трубочек, да?

– А она настоящая? На ней настоящие музыканты играют? – недоверчиво спросила Кристина. – Разве бывают такие флейты? Я думала, Таня сама это придумала!

– Очень даже настоящая! Но тебе придётся немного поучиться, с первого раза не получится!

Когда мы попробовали сыграть ту же песню, которую Кристина выбрала в самый первый раз, Олина мама не вышла из комнаты, а стала нам помогать. Пока Оля играла мелодию, её мама показывала то мне, то Соне, то Кристине, как надо подыгрывать Оле. У нас с Соней здорово получалось, как у настоящих музыкантов, а у Кристины – нет.

Тогда Олина мама показала ей, как правильно дуть в трубочки, и сказала:

– Возьми флейту с собой, дома потренируйся немного. А потом заходи к нам, я подскажу, что дальше делать.

– Скажите, а откуда у вас дома столько разных инструментов? – не удержалась я. – Как в музыкальном магазине!

– Да мне просто нравится их собирать. Ко мне иногда друзья приходят, мы тоже вот так садимся и играем что-нибудь все вместе.

– А кем вы работаете? – вмешалась Кристина.

– Преподавателем. В музыкальной школе.

«Тогда всё понятно, – подумала я. – И понятно, почему Оля так хорошо играет. Наверное, мама с ней целыми днями занимается».

– Вы там на пианино учите играть? – спросила Кристина.

– Нет. На скрипке.

– Ого. Вот это да! – не удержалась я.

Когда в прошлом году мои родители обсуждали с Юлией Антоновной, смогу ли я с моим медведем на ухе – то есть совсем без музыкального слуха – научиться играть на пианино, она им сказала:

– Это же не скрипка! На пианино можно просто нажимать на нужные клавиши, и всё. А вот на скрипке без идеального слуха ничего не получится.

Значит, у Олиной мамы идеальный слух. Повезло ей. И Оле тоже повезло с такой мамой.

* * *

С этого дня мы стали по-другому относиться не только к Оле – мы теперь считали её одной из нас, нашей четвёртой подружкой, – но и к нашей «игре в концерт». Нам стало неинтересно фантазировать, что мы какая-то вымышленная музыкальная группа. Мы стали говорить друг другу – сначала немного стесняясь, а потом уже совсем спокойно, – что пойдём к Оле позаниматься музыкой.

Кристина потом нашла ещё несколько хороших песен, и Оля научилась их играть. Я стучала по барабану, Соня трясла мара́касами, а Кристина всё увереннее выводила мелодии на флейте Пана.

На моих уроках музыки Юлия Антоновна всё чаще меня хвалила. Спрашивала:

– Тебе теперь нравится заниматься? Почему ты стала так стараться?

А я только пожимала плечами. Конечно, я никогда не научусь играть как Оля. У меня же всё равно не будет музыкального слуха, даже если я буду целыми днями тренироваться и слушать музыку. Но зато теперь я знаю, что песни отличаются не только словами и ритмом, но и кое-чем ещё. Значит, не зря мне купили пианино!

За всеми этими заботами я и не заметила, как подошёл к концу учебный год. Кроме уроков музыки и наших занятий у Оли, два дня в неделю я проводила в хореографической студии. А с начала мая мне приходилось ходить туда ещё и по субботам, а иногда и по воскресеньям: мы готовились к финальному концерту и нам часто назначали дополнительные репетиции. Не в будни, а в выходные, потому что с начала мая все классы готовились к контрольным и никто из девочек не хотел брать освобождение от уроков.

Как-то раз после репетиции я так устала, что у меня не было сил дойти до раздевалки. Я просто сидела на скамейке рядом с роялем и смотрела в окно. Анна Борисовна, наш концертмейстер, ещё не ушла. Она что-то тихо наигрывала и улыбалась. Я спросила:

– А когда у нас будет экзамен?

– Какой экзамен? – удивилась Анна Борисовна.

– Ну, переводной! Как в прошлом году. Когда некоторых исключили из группы.

Когда я это сказала, я немного смутилась, ведь меня тоже хотели исключить! Если бы моя мама не убедила Анну Борисовну, что я буду заниматься музыкой и развивать музыкальный слух, то я бы больше не танцевала! И Анна Борисовна тоже это вспомнила, потому что спросила:

– Кстати, как твои успехи? Играешь на пианино?

– Играю. Ну, пока ещё не очень хорошо…

– Подойди. – Она встала из-за рояля. – Сыграй мне что-нибудь.

– Без нот? – испугалась я. – Да я мало что помню. Я обычно по нотам играю.

– Ну сыграй что помнишь! – настаивала Анна Борисовна.

– Ладно. Попробую. – И я заиграла какой-то коротенький этюд – от волнения даже забыла, кто автор.

Анна Борисовна стояла рядом с роялем, слушала, а потом сказала:

– Надо же! Ты молодец! Я не верила, что у тебя получится!

– Спасибо!

Я улыбнулась, но подумала: «С чего бы это у меня не получилось? Если я чего-то хочу, у меня всегда это получается!» – но вслух, конечно, этого не сказала, а снова спросила:

– Так всё-таки когда экзамен?

– А его не будет! В прошлом году у вас группа была очень большая – тридцать человек вместо двадцати. Поэтому мы решили оставить только самых лучших. Для этого и нужен был такой экзамен. А сейчас у вас всего восемнадцать человек в группе, и все способные.

Пока мы разговаривали, я даже забыла про свою усталость. Попрощалась с Анной Борисовной, быстро переоделась и пошла домой. По дороге думала: «Жаль, что экзамена не будет! Я весь год его боялась – получается, что зря?»

Но потом мне даже стало смешно: расстраиваюсь из-за того, что мне не надо бояться! Настроение у меня улучшилось, переживать было больше не о чем.

Выступление прошло хорошо. Я участвовала только в одном танце – румынском. У меня здорово получалось. Ну, не только у меня: вся группа отлично танцевала! И платья у нас были очень красивые: с красно-белыми юбками в несколько слоёв. Как балетные пачки, но не накрахмаленные. Эти белые и красные оборки взлетали и опускались, когда мы кружились на сцене. Зрители так хлопали, что я думала, оглохну.

После этого нас отпустили на каникулы, но велели не лениться, а всё лето заниматься самим: разминка, растяжка и прочее. Мы все пообещали, что не будем лениться.

В школе я легко написала все контрольные, и вскоре там тоже начались каникулы.

Юлия Антоновна распрощалась со мной до сентября и заставила пообещать, что я буду каждый день играть на пианино. Я сказала, что обязательно буду, но мама вмешалась и добавила:

– Минус июль! Мы на месяц уезжаем. Там не будет пианино.

Но Юлия Антоновна не растерялась:

– Тогда, Таня, ты хотя бы пальцы разминай! Это можно и без инструмента делать! – Она закрыла крышку моего пианино и «сыграла» гамму обеими руками прямо поверх крышки. – Вот так!

Я сразу вспомнила, как отстукивала гамму по подоконнику, пока у нас дома делали ремонт и мне было не добраться до пианино.

– Да, я поняла! Буду по столу стучать! Так что июль – это никакой не минус!

Юлия Антоновна ушла, а я села на диван и стала думать о минусах и плюсах. Мне понравилось, как мама выразилась: «минус июль». Мне раньше не приходило в голову, что минусы и плюсы бывают не только в математике.

Нет, не совсем так! Конечно, я и раньше слышала выражение «плюсы и минусы»: это значит, что во всём есть и хорошее, и плохое.

Или не во всём? Или они могут меняться местами? Сначала мы в чём-то видим только плюсы, а потом только минусы. И наоборот. А потом опять! Хорошее снова кажется хорошим, а плохое – плохим. И чем дольше я думала, тем больше примеров находила. Кажется, я обнаружила кое-что важное!

Вскоре ко мне пришла Кристина, и я решила поделиться с ней этими мыслями:

– Знаешь, я сделала открытие.

– Что, правда?

– Правда. Во всём есть три ступени. И первая почти такая же, как третья.

Кристина удивлённо посмотрела на меня. Я поняла, что надо объяснить получше.

– На первой ступени нам что-то нравится, на второй – нет, а на третьей опять нравится. То есть сначала наше отношение – это плюс, потом мы меняем его на минус, а потом с минуса опять на плюс. Это такой закон жизни.

– С чего ты взяла, что это закон жизни?

– Да посмотри вокруг! Такое очень часто встречается! Вот хотя бы моё пианино. Сначала, когда мне его купили, оно мне нравилось! – Я повернулась к блестящему чёрному пианино, на котором, как всегда, спал Трифон. – Потому что я ещё не знала, как тяжело мне будет учиться. Это была первая ступень. Плюс. Потом я начала заниматься, мне было трудно, и оно мне разонравилось. Это вторая ступень. Минус. А потом у меня стало получаться, я уже немного научилась, и пианино мне опять понравилось. Это третья ступень. Плюс.

– Да ну, ерунда! Это просто случайно так сложилось! – возразила Кристина.

– Нет, не случайно! Очень много таких примеров! Вспомни свою флейту Пана! Разве у тебя не так было?

Кристина задумалась, а потом с интересом посмотрела на меня:

– Как ты догадалась?

– Я же говорю: закон жизни! Вот попробуй сама описать эти три ступени!

– Ладно. Первая – это когда Олина мама дала мне эту флейту. Я обрадовалась: думала, что сразу смогу на ней играть. Вторая – когда я стала учиться, а у меня ничего не получалось. Мне эта флейта совсем разонравилась. А третья – когда я поняла, как играть разные мелодии. Теперь она мне опять нравится.

– Ну вот, видишь! Плюс, минус, плюс!

– Здо́рово! Но это всё про учёбу. А в остальном?

– И в остальном! Вспомни, например, как у нас с Олей всё менялось! Сначала мы к ней нормально относились: мы её не знали, она просто была нашей одноклассницей. Это плюс. Потом она стала нам вредить: нас с тобой чуть не поссорила, директору нажаловалась. Мы подумали, что она плохая. Это минус. Потом мы поняли, что она здо́рово играет на пианино, получше с ней познакомились и поняли, что на самом деле она хорошая. Это плюс.

– Точно! Опять плюс, минус, плюс!

– Теперь надо придумать название для этого закона, – задумчиво сказала я.

– Оно уже есть! – вмешалась бабушка.

Оказывается, она всё это время сидела в кресле в дальнем углу комнаты и прислушивалась к нашему разговору. Если бы я её раньше заметила, я бы, может, не стала так откровенно говорить про Олю. Я же не рассказывала дома ни о бойкоте, ни о нашем разговоре с директором. Но теперь уже поздно.

– Откуда ты знаешь? – спросила я. – Ведь я этот закон только что придумала!

– Ты не первая, – ответила бабушка. – Его до тебя уже придумали. Был такой философ – Гегель. Вот он и сформулировал. Закон отрицания отрицания.

– Ничего себе! – воскликнула Кристина. – Таня, ты у нас Гегель!

Я засмеялась и хлопнула её по плечу нотами, которые лежали рядом со мной. А потом мы позвали Соню и все вместе пошли к Оле. Слушать, как она играет на пианино.