Я практически не пью. Нет, серьезно. Мой организм устроен как идеальный механизм самоуничтожения: два бокала — и я уже ловлю зайчиков, а утром голова трещит по швам, словно в ней поселилась футбольная команда. Но в этот раз… в этот раз мне хотелось именно этого. Отключения.

— Давай, давай, не тормози! — Катя сунула мне в руку третий по счету коктейль с ярко-оранжевым зонтиком. — Забей ты на них. Достойны они того, чтобы ты тут слезы лила?

— Я не лью, — соврала я, делая большой глоток. Жидкость обожгла горло приятной апельсиновой горечью. — Я отдыхаю. Расслабляюсь.

— Правильно! — подмигнула Юлька, кивая в сторону танцпола. — Лучший способ забыть старую любовь — найти новую. Хотя бы на одну ночь.

Я поморщилась. Их энтузиазм был заразительным, но где-то глубоко внутри сидела та самая мерзкая, ноющая тоска. Та, которая заставляет прокручивать в голове одну и ту же картинку: дверь спальни, приоткрытая ровно настолько, чтобы свет из коридора упал на кровать на которой в откровенной позе слились мои уже бывшие жених и лучшая подруга.

Предательство. Какая банальщина.

Мы вышли на танцпол, и я позволила музыке взять верх. Бас бил прямо в виски, выбивая оттуда дурацкие мысли. Я закрыла глаза, двигаясь в такт, чувствуя, как алкоголь растекается по венам, делая тело ватным, а сознание — удивительно легким. Я танцевала для себя. Руки вверх, волосы рассыпались по плечам, бедра в такт ритму. Это было похоже на маленькую личную революцию.

А потом я увидела их. Обычная парочка: он что-то шептал ей на ухо, а она запрокидывала голову, обнажая длинную шею, и смеялась. В этом смехе не было ничего особенного, но меня накрыло. Волна такой острой, щемящей жалости к себе, что перехватило дыхание.

«Буду всю жизнь одна, — пронеслось в голове. — Не найду никого потому что кругом предатели. Так и буду ходить по клубам с подругами и смотреть на чужие счастливые лица».

Дура. Какая же я дура. Разве я о таком мечтала? Я мечтала о тихих вечерах с пледом и фильмами, о запахе свежей выпечки по воскресеньям, о том, чтобы просыпаться в крепких мужских объятиях. А вместо этого я здесь, в этом шуме и грохоте, пытаюсь утопить обиду в коктейле.

Я опустила голову, почувствовав, как к горлу подступает ком. Катя и Юлька куда-то исчезли, растворились в толпе, и я осталась одна посреди этого безумного веселья. Одинокая скала посреди бушующего моря.

— Ты как? — голос прозвучал прямо у уха, заглушая музыку.

Я вздрогнула и подняла глаза. И замерла.

Передо мной стоял высокий красивый мужчина. Очень высокий. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть его лицо. Широкие плечи, темная рубашка, расстегнутая на две пуговицы, и такая расслабленная, уверенная поза, словно он здесь хозяин.

А лицо… Лицо показалось мне странно знакомым. Где-то я уже видела эти скулы, эту легкую небритость и глаза — темные, с прищуром, в котором читалось что-то насмешливое и одновременно изучающее.

— Потанцуем? — он улыбнулся уголком губ, заметив мой взгляд.

— Ну попробуй — выдохнула я, махнув рукой.

Я не знаю, чего я ожидала, когда тянулась к нему. Может, быстрого, пьяного поцелуя под музыку, который наутро я буду вспоминать, пряча лицо в подушку. Может, просто хотела проверить: а могу ли я еще? Хочу ли? После того, как мою душу вывернули наизнанку, осталось ли во мне местечко для этого — для простого человеческого «хочу».

Но в тот момент, когда мои губы коснулись его, я поняла: всё не так.

Я думала, что это я взяла инициативу. Что я — смелая, свободная, плюющая на все запреты женщина, которая сама решает, кого целовать сегодня вечером. Но он позволил мне так думать ровно одну секунду.

А потом он поцеловал меня сам.

Его рука скользнула с талии на затылок, пальцы запутались в моих волосах, и он слегка откинул мою голову назад, углубляя поцелуй. Это было не спешно, не жадно — это было властно. Так, словно он знал меня давно, словно изучал, пробовал на вкус, и я была самым желанным напитком, от которого он не мог оторваться.

Мир вокруг перестал существовать.

Музыка превратилась в далекий гул, толпа исчезла, огни расплылись в одно сплошное мерцающее пятно. Были только его губы — настойчивые, горячие, и его язык, который встретился с моим в медленном, сводящем с ума танце. Аромат его духов ударил в голову сильнее любого коктейля. Древесина, цитрус, что-то терпкое и дымное. Я вдыхала его, пьянела, теряла последние опоры.

Мозг отключился.

Окончательно и бесповоротно.

Не было больше обиды, не было страха, не было дурацких мыслей о том, что «я никому не нужна». Было только тело, которое требовало продолжения. Каждая клеточка гудела, вибрировала в унисон с ним. Мои пальцы сами вцепились в его рубашку, притягивая ближе, еще ближе, хотя куда уж ближе — я и так чувствовала каждый сантиметр его твердого тела через тонкую ткань.

Я хотела большего.

И он словно прочитал мои мысли.

Его губы оторвались от моих, и я чуть не застонала от пустоты, которая мгновенно образовалась на их месте. Он не отпустил меня, его рука все так же лежала на моей талии, большим пальцем выписывая круги на обнаженной коже между краем топа и поясом джинсов. А потом он заглянул мне в глаза.

Блики клубных огней плясали в его зрачках, но взгляд был абсолютно трезвым, тяжелым, и от этого по спине пробежала волна мурашек.

— Может, сбежим от этого шума подальше? — спросил он. Голос низкий, чуть хриплый, и в нем не было сомнений. Только вопрос, ответ на который он, кажется, уже знал.

Я кивнула.

Сглотнула.

Говорить я не могла. Горло пересохло, язык прилип к небу, а в груди колотилось что-то огромное, требующее выхода.

— Не пожалеешь? — он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. Предостережение. Или обещание.

Я снова мотнула головой. Отрицательно. Твердо.

Не пожалею. Не сейчас. Не сегодня.

Он не стал больше спрашивать. Вместо ответа он снова смял мои губы в поцелуе — быстром, жадном, словно ставил печать на моем решении. А потом схватил меня за руку и повел через толпу.

Как мы оказались в его машине, я не помню.

В памяти — обрывки: прохладный воздух парковки после духоты клуба, звонкий стук моих каблуков по асфальту, его рука на пояснице — крепкая, направляющая, не терпящая возражений. Щелчок ключей. Мягкий скрип кожаного салона.

А потом я уже сидела на нем.

Когда это случилось? Как мы оказались на заднем сиденье, а он — подо мной? Не важно. Важно было только то, что его бедра были между моих ног, мои пальцы наконец-то расстегнули пуговицы его рубашки и скользнули по горячей, гладкой коже груди, а его руки жадно сжимали мои бедра, притягивая меня ближе.

Мы целовались так, словно от этого зависела жизнь. Или словно мы пытались забыть все, что было до этой секунды. Его губы спустились по моей челюсти, прикусили мочку уха, и я выгнулась, вцепившись ему в плечи.

— Ты… — выдохнул он куда-то мне в шею, и от вибрации его голоса по позвоночнику пронесся разряд тока.

А потом он задрал мой топ.

Резко, нетерпеливо, стягивая ткань вверх, обнажая живот, ребра, грудь. Я даже не успела испугаться или застесняться — его ладони уже скользнули по моей коже, горячие, шершавые, такие настоящие. Он сжал мою грудь, и я не сдержала тихого стона, запрокинув голову.

Он наклонился.

Его губы коснулись моей груди, и я забыла, как дышать. Сначала — невесомо, дразняще, едва касаясь. Потом — смелее, жарче, захватывая сосок, играя с ним языком, посасывая, пока я не начала выгибаться в его руках, не в силах сдерживать рвущиеся наружу звуки.

Меня унесло окончательно.

Я не знала, где заканчиваюсь я и начинается он. Его руки, его губы, его запах — всё смешалось в единый коктейль удовольствия, и я пила его жадно, большими глотками, не думая о последствиях.

В салоне было темно, только тусклый свет с парковки пробивался сквозь тонированные стекла, выхватывая блики на его скулах, блеск в его глазах, тяжелое движение моего тела на его бедрах.

Он снова поймал мои губы, целуя глубоко, медленно, и я почувствовала, как его пальцы скользят ниже, к поясу моих джинсов, замирая в ожидании.

— Скажи, — прошептал он мне в губы. — Если хочешь остановиться.

Я посмотрела на него. В полумраке его глаза казались черными, бездонными, и в них не было ни капли сомнения.

— Не хочу, — выдохнула я.

И это была чистая правда.

Я не знаю, сколько времени прошло. Минуты, часы — всё смешалось в одну бесконечную, тягучую ленту. Его машина, заднее сиденье, наши сплетенные тела. Я помню это обрывками, но, боже, не потому, что была пьяна. Алкоголь давно выветрился, оставив после себя лишь легкое головокружение, но то, что кружило мне голову сейчас, было куда опаснее любого коктейля.

Это была эйфория.

Настоящая, животная, пьянящая. Она разливалась по венам, заставляя кожу гореть, а каждое его прикосновение — отдаваться взрывом где-то глубоко внутри. Я помню, как он одним движением расстегнул мои джинсы, как я помогла ему стянуть их, неловко извиваясь в тесном пространстве. Помню, как его пальцы скользнули туда, где я уже была мокрой и готовой, и как я вцепилась ему в плечи, когда он начал медленно, дразняще изучать меня.

— Ты вся горишь, — прошептал он мне в шею, и я выгнулась, чувствуя, как его большой палец нажимает на самый чувствительный бугорок.

— Пожалуйста… — выдохнула я. Сама не зная, о чем прошу. О том, чтобы продолжил. О том, чтобы не останавливался. О том, чтобы уже…

Он понял.

Он всё понимал без слов.

Я помню, как он приподнял меня, усаживая сверху, и я нависла над ним, опираясь руками о его широкие плечи. В тусклом свете, проникающем через тонированные стекла, я видела его лицо — сосредоточенное, застывшее, с хищным блеском в глазах. Он смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри всё сжималось в тугой узел.

— Сама, — сказал он. Глухо. Требовательно.

Я опустилась на него медленно, чувствуя, как он заполняет меня, как растягивает, как входит до самого предела. Стон вырвался из груди раньше, чем я успела его сдержать. Его руки сжали мои бедра, помогая, направляя, задавая ритм.

Я двигалась. Сначала неуверенно, потом смелее, отдаваясь ритму, который рождался где-то глубоко внутри нас обоих. Его пальцы впивались в мою кожу, оставляя следы, а я ловила его губы в жадных, мокрых поцелуях, чувствуя, как напряжение нарастает, скручивается в тугую спираль где-то внизу живота.

— Смотри на меня, — приказал он, перехватывая мой подбородок, когда я попыталась запрокинуть голову.

Я посмотрела. В его глазах плясало что-то дикое, первобытное, и это стало последней каплей. Меня накрыло волной, такой мощной, что я вскрикнула, вцепившись в него, чувствуя, как тело содрогается в конвульсиях, а он продолжает двигаться во мне, продлевая удовольствие, пока я не обмякла, обессиленная, на его груди.

— Сумасшедшая … — выдохнул он, прижимая меня к себе, и в его голосе было что-то похожее на восхищение. Или на удовлетворение. Или на собственническое «ты моя».

Я не успела додумать.

Потом мы поехали к нему. Как — помню обрывками: я сижу на пассажирском, пристегнутая, а он ведет машину одной рукой, второй сжимая мою ладонь. Я смотрю на его профиль, освещенный огнями ночного города, и мне кажется, что я знаю его. Но алкоголь, усталость, эйфория — всё смешивается, и мысль тает, не успев сформироваться.

Потом — его квартира. Высокий этаж, панорамные окна, город внизу, рассыпанный миллионами огней. Я помню, как он вошел в меня снова, прижав к холодному стеклу, и я смотрела на огни, расплывающиеся в слезах удовольствия. Помню кровать — огромную, с белоснежным бельем, в которой я утонула, чувствуя его тело сверху, его губы на своей шее, его руки, исследующие каждый сантиметр моего тела.

Я помню всё обрывками. Но не потому, что была пьяна. Я была пьяна им.

Утро пришло нежным солнечным светом, пробивающимся сквозь неплотно задернутые шторы.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Чужая спальня. Высокие потолки. Минималистичная мебель. И запах — древесина и цитрус. Тот самый.

А потом я почувствовала тепло.

Я лежала, устроившись на чьей-то руке, прижатая спиной к широкой мужской груди. Его дыхание было ровным, глубоким — он еще спал. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот момент.

И тут в голову вползла мысль: я не знаю, как его зовут.

Я не знаю, кто он. Чем занимается. Есть ли у него девушка, жена, дети. Я пришла к нему домой, занималась с ним сексом всю ночь, а не знаю даже имени.

Господи.

Я осторожно повернула голову, чтобы рассмотреть его лицо.

Солнечный луч упал на его скулы, на расслабленные губы, на темные ресницы, отбрасывающие тени. И опять — это дурацкое чувство дежавю. Я его точно где-то видела. Точно. Но где? Воспоминание ускользало, как вода сквозь пальцы.

Он пошевелился.

Я не успела закрыть глаза и притвориться спящей. Его рука сжалась на моей талии, притягивая ближе, и я услышала низкий, хрипловатый со сна голос:

— Доброе утро.

Я замерла, чувствуя, как его губы касаются моего плеча легким поцелуем.

— Доброе, — выдохнула я, надеясь, что голос звучит спокойно.

Он приподнялся на локте, заглядывая мне в лицо. В его глазах — никакой неловкости. Только легкая усмешка и что-то еще, что я не могла расшифровать.

— Как спалось?

— Хорошо, — я отвела взгляд, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Слушай, я даже не знаю, как тебя…

— Марк, — сказал он, и я вздохнула с облегчением — он понял сам, не дав мне провалиться в неловкость. — Меня зовут Марк.

Я улыбнулась, расслабляясь.

— А меня…

— Арина, — закончил он за меня.

Я моргнула. Замерла.

— Я… я не называла имя, — сказала я медленно, пытаясь понять, не показалось ли мне.

Я сидела на краю его огромной кровати, вцепившись в простыню, и пыталась собрать разбегающиеся мысли в одну внятную картину.

Марк. Его зовут Марк.

Это имя всплыло в памяти, когда я прокручивала назад тот самый корпоративный вечер. Марк — новый руководитель отдела. Марк, с которым Матвей обменялся парой фраз у бара.

И вот теперь этот Марк сидел напротив меня в кровати, абсолютно голый, и, кажется, ни капли не стеснялся своей наготы.

А стесняться, надо признать, там было нечего.

Очень даже нечего.

Я отвела взгляд, чувствуя, как щеки заливает предательским румянцем. Прошлая ночь — это одно. Но сейчас, при дневном свете, когда каждый мускул его тела был четко очерчен, а смуглая кожа блестела в лучах утреннего солнца… это было слишком. Слишком интимно. Слишком откровенно.

— Я в душ, — сказал он, вставая. — Составишь компанию?

Он повернулся ко мне с легкой усмешкой, и я фыркнула, не сдержавшись.

— Иди сам.

Мне надо было собраться с мыслями. И еще неплохо было бы найти свои вещи, которые прошлой ночью разлетелись по его квартире с удивительной скоростью.

Марк усмехнулся шире, но спорить не стал. Я дождалась, пока за ним закроется дверь ванной, и, услышав шум воды, выскользнула из спальни. Топ нашёлся на диване в гостиной. Трусики — под журнальным столиком. Джинсы — в коридоре.

Я одевалась, чувствуя себя героиней дешевого фильма, и не знала, то ли смеяться, то ли провалиться сквозь землю.

К тому моменту, когда Марк вышел из душа, я уже сидела на кухне.

Его кухня оказалась просторной, с огромными окнами и белоснежной столешницей. В углу я увидела кофемашину. Я позволила себе включить её — черт с ним, с этикетом. Мне нужен был кофе. Очень нужен.

— Разобралась, как пользоваться? — спросил он, появляясь в проеме.

Я кивнула, не оборачиваясь. Услышала, как он открывает шкаф, достает чашку, наливает себе. Потом садится напротив.

Мы сидели молча.

Пили кофе. Смотрели в окна. Каждый думал о своем.

И странное дело — в этом молчании не было неловкости. Не было того давящего, липкого чувства, которое обычно возникает между чужими людьми, проснувшимися в одной постели. Мы молчали, как будто знали друг друга всю жизнь. Или как минимум были хорошими друзьями, которым не нужно заполнять паузы пустой болтовней.

Я украдкой рассматривала его.

Мокрые волосы зачесаны назад, открывают высокий лоб и острые скулы. На шее — цепочка, которой я не заметила вчера. Руки — сильные, с длинными пальцами, которые я так хорошо запомнила на своем теле.

Он поймал мой взгляд, и я отвернулась, сделав глоток кофе.

Марк допил первым. Поставил чашку на стол и посмотрел на меня спокойно, буднично, словно мы уже сто раз так сидели.

— Я тебя отвезу, — сказал он. — Где ты сейчас живешь?

Вопрос вывел меня из ступора.

Я на секунду задумалась. «Где я живу» — вопрос сложный. В квартире, которую мы снимали с Матвеем, я оставаться не захотела. Собрала вещи и уехала в тот же вечер, когда застала их. Катя предложила пожить у нее, пока я не найду что-то свое.

— У подруги, — ответила я коротко.

Марк кивнул. Не стал расспрашивать. Встал, убрал чашку в посудомойку и бросил:

— Собирайся.

Мы вышли к машине так же молча. Я села на пассажирское, чувствуя, как вчерашнее воспоминание накрывает с новой силой — вот здесь, на этом самом сиденье, я сидела у него на коленях. Вот здесь его руки сжимали мои бедра. Вот здесь он целовал мою грудь.

Я зажмурилась на секунду, прогоняя картинку.

Марк завел двигатель, и мы выехали со стоянки. Я назвала адрес Катиной квартиры, и он кивнул, вбивая его в навигатор.

Дорога заняла минут двадцать. Я смотрела в окно, наблюдая, как утренний город просыпается, и думала о том, что вот так странно иногда складывается жизнь. Еще вчера я была девушкой, сбежавшей от предательства. А сегодня я сижу в машине мужчины, которого толком не знаю, и чувствую себя… спокойно.

Марк свернул к аптеке, и я удивленно посмотрела на него.

— Сейчас, минуту, — сказал он, глуша двигатель. — Вчера я потерял контроль и забыл про защиту. Чтобы не было нежелательных последствий, сейчас куплю таблетки.

Он вышел из машины, а я осталась сидеть, глядя ему вслед.

В принципе, он был прав.

Во всем был прав.

И вообще, хорошо, что он позаботился об этом сейчас, потому что вчера мне было настолько не до того, что я даже не обратила внимания. Меня опьянило им — его запахом, его губами, его руками. Мысли о последствиях просто не возникли в моей голове, и это было… странно. Не похоже на меня.

Но почему-то от его слов стало неприятно.

Как будто дали пощёчину.

Как будто он сказал: «Это ничего не значило. Это просто секс. Давай подчистим последствия и разойдемся».

Я сжала губы и отвернулась к окну, чувствуя, как внутри поднимается глухая, нелогичная обида.

Марк вернулся через пять минут, и молча отдал пакет с лекарством мне.

Всё правильно. Всё по делу.

Тогда почему так паршиво на душе?

Когда он остановился у Катиного дома, я уже открыла дверь, собираясь выйти, но он положил руку мне на плечо.

— Подожди.

Я замерла.

Марк достал телефон, разблокировал и протянул мне.

— Запиши свой номер.

Я посмотрела на него. В его глазах не было той холодной отстраненности, которую я себе нарисовала. Он смотрел спокойно, но настойчиво.

— Зачем? — спросила я.

— Запиши, — повторил он, и в голосе появились командные ноты, от которых у меня почему-то подкосились колени.

Дома я первым делом сбросила одежду, сходила в душ и после завалилась на кровать лицом в подушку.

Чувства были противоречивыми.

С одной стороны, я была даже рада, что так получилось. Что я не заперлась в четырех стенах с бутылкой вина и коробкой шоколадных конфет, оплакивая свое разрушенное будущее. Что вышла в люди. Что позволила себе… жить.

С другой стороны, я не ожидала, что всё настолько быстро произойдет.

Матвей был моим первым. И единственным. До него у меня никого не было. Да и до первого секса с ним ушел почти год — я была серьезной девочкой, которая верила, что всему свое время. С Матвеем всё было правильно. Размеренно. По плану.

А с Марком…

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок.

В его глазах я наверняка выглядела легкодоступной девкой, которая при первой же возможности прыгнула к нему в постель. Которая даже не спросила имени. Которая пила его поцелуями, как будто всю жизнь только этим и занималась.

Мне стало стыдно.

А потом обидно.

А потом снова стыдно.

Я закрыла глаза и попыталась уснуть, но мысли лезли в голову, как назойливые мухи. Матвей. Марк. Подруга в его постели. Моя постель с Марком. Сравнения, которые я не хотела проводить, но они проводились сами собой.

Мой телефон завибрировал.

Я потянулась к нему, надеясь, что это Катя пишет, интересуется, как прошла ночь.

Номер был незнакомый. Но я сразу поняла, от кого.

«Как нибудь повторим?»

Я прочитала сообщение один раз. Потом второй. Потом третий.

Пальцы замерли над экраном.

Как бы мне ни хотелось… нет.

Я вспомнила его губы на своей шее, его руки на своей талии, его голос, который шептал мое имя. Вспомнила, как хорошо мне было. Как свободно. Как… правильно. Впервые за долгое время.

Но нет.

Я не хочу, чтобы он думал, что я доступна. Не хочу быть для него случайной девушкой на одну ночь, которая всегда согласна. Не хочу…

Я не знала, чего я не хочу на самом деле.

Я отложила телефон, не ответив.

Сообщение так и осталось висеть непрочитанным в мессенджере. Я закрыла глаза и попыталась убедить себя, что поступила правильно.

Но Марк не писал больше. И это почему-то бесило еще больше.

Катя пришла ближе к вечеру, (осталась на ночь у Юли) с порога начала расспрашивать, и я выложила ей всё, как на духу. Про то, что было в клубе. Про Марка. Про машину. Про квартиру. Про утро и про таблетки из аптеки.

Катя слушала молча, и только когда я закончила, присвистнула.

— Арина, ты вообще понимаешь, что это… — она замялась, подбирая слово. — Это же Марк. Тот самый Марк, из «Вербицкий и партнеры».

Я пожала плечами. Мне было всё равно, кто он и откуда.

— И он тебя повез к себе? И номер попросил? И написал?

Я кивнула.

Катя посмотрела на меня как на дуру.

— И ты не ответила?

— А что я должна была ответить? — я разозлилась непонятно на что. — Что я готова приехать по первому зову? Что я та самая девушка, с которой можно спать, когда захочется?

— Арина, — Катя села рядом, взяла меня за руку. — Ты спала с ним один раз. И судя по твоему лицу, это был лучший секс в твоей жизни. Почему ты отказываешь себе в продолжении?

— Потому что… — я замолчала.

Потому что я боялась. Боялась, что для него это ничего не значит. Боялась, что для меня это значит слишком много. Боялась, что если я отвечу, то растворюсь в нем окончательно, а потом он исчезнет, и я останусь одна с разбитым сердцем во второй раз за месяц.

— Потому что я не готова, — сказала я тихо.

Катя вздохнула, но спорить не стала. Только обняла меня и сказала:

— Делай как знаешь. Но, Арин… если он напишет еще — подумай. Хорошо подумай.

Я кивнула, хотя уже знала, что не отвечу.

Но Марк не писал.

Ночь прошла в беспокойном сне, полном обрывков воспоминаний — его руки, его губы, его шепот. А утром я проснулась, первым делом схватила телефон.

Ничего.

Я отбросила его на кровать и закрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается тупая, противная пустота.

Ну и правильно, сказала я себе. Так и надо.

Только почему же так паршиво?

Тишина спальни была обманчиво-глубокой, как вода в омуте. Солнце только начинало золотить край шторы, обещая погожий день, но это обещание не имело для меня никакого значения. Первый звонок ворвался в сон, как осколок стекла. Я не ответила. Второй — заставил меня зарыться лицом в подушку, надеясь, что наваждение исчезнет. Третий был настойчивым, долгим, наполненным той самой мужской упёртостью, которая когда-то казалась мне привлекательной, а теперь душила, как удавка.

Я ответила, только чтобы прекратить этот цирк. Голос был хриплым от бессонницы и выжженных внутри слёз, которые я так и не позволила себе пролить.

— Что тебе нужно? — спросила я сухо, глядя в потолок. На потолке была трещина, похожая на молнию. Я заметила её только сейчас.

— Поговорить, — его голос был виноватым, вкрадчивым, тем самым, который раньше заставлял моё сердце биться быстрее. — Я хотел объяснить. Я понимаю, что был не прав... и эта измена... это совсем не то, чем кажется.

Я слушала его дыхание и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Измена. Он сказал это слово сам. Признал.

— Она не значит ничего, — продолжал он, путая слова, словно оправдываясь перед самим собой. — Это было всего лишь один раз, я был пьян. Просто секс на одну ночь.

«Секс на одну ночь». Я закрыла глаза. Почему-то от этих слов стало вдвойне обидно. Если бы он сказал, что запутался, что чувствовал влечение, что она значила хоть что-то — у меня была бы зацепка, была бы причина для ревности, для той самой разрушительной истерики, которой он, видимо, так боялся. Но «ничего» — это было хуже всего. Это значило, что он разменял наше тепло, нашу близость, моё доверие на пустоту. На пьяную похоть, даже не удостоенную чувств.

— Матвей, — перебила я, чувствуя странную, пугающую пустоту в груди. — Я не буду устраивать истерик. Я просто не смогу быть рядом с тобой. Я не прощу измену. Давай расстанемся как взрослые люди.

Не дожидаясь ответа, я нажала «отбой» и отбросила телефон на край кровати, словно он был горячим углём. На душе было паршиво. Очень. Не так, как при разрыве отношений, а так, как бывает, когда понимаешь, что дом, в котором ты жила, построен из песка, и прилив смыл его без следа.

В дверь тихонько постучали. Я накинула халат, запахивая его на голом теле, и пошла открывать. На пороге стояла Катя, моя подруга, с двумя бумажными стаканчиками кофе и выражением лица «я всё знаю, но буду делать вид, что просто зашла поболтать».

— Привет, — она с порога всунула мне в руку горячий стаканчик. — Вид у тебя... героический.

Я усмехнулась уголком губ, пропуская её внутрь. Катя прошла на кухню, окинула взглядом бардак на столе и, не дожидаясь моего вопроса, выпалила:

— У меня есть отличная новость. Знакомые сдают квартиру, как раз недалеко от меня. Можно прям сейчас посмотреть.

Я сделала глоток обжигающего кофе. Он горчил, но это было хоть какое-то ощущение, кроме тошнотворной пустоты.

— Кать, я не хочу создавать тебе неудобства...

Она вдруг виновато произнесла, опустив глаза:

— Да, я вообще-то не выгоняю никого...

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как внутри созревает решение. — Я в любом случае не хочу никому мешать. Так что можно и нужно смотреть.

Я пошла переодеваться. Стянула через голову халат, оставшись на секунду совершенно обнажённой перед зеркалом шкафа. На меня смотрела бледная, осунувшаяся девушка с растрёпанными волосами. Натянула джинсы, простую чёрную футболку, собрала волосы в небрежный пучок. Всё. Собрана. Готова.

Мы вышли через полчаса. Сначала поехали смотреть квартиру. Она оказалась на пятом этаже хрущёвки. Внутри пахло свежей краской и чем-то чужим, безликим, но это было даже хорошо. Чужая жизнь не имела права меня ранить.

Я обошла комнату, провела пальцами по гладкому подоконнику.

— Беру, — сказала я, глядя на Катю, которая стояла в дверях.

День закрутился: мы съездили в ближайший магазин за самыми необходимыми вещами — зубными щётками, гелем для душа, парой полотенец, постельным и чем-нибудь поесть на первое время. Потом рванули к Кате за моим чемоданом. К вечеру мы вернулись в мою новую квартиру.

Я стояла посреди комнаты, оглядываясь. Чемодан валялся открытым у стены, на кухне громоздились пакеты с покупками. Всё было чужое, временное, неустроенное. Но это было моё.

Катя, покопавшись в пакетах, извлекла откуда-то бутылку шампанского, которую, видимо, прихватила по дороге, пока я отвлеклась.

— Ну уж без этого никак, — заявила она тоном, не терпящим возражений.

Мы нашли на кухне два пластиковых стаканчика, которые чудом оказались в шкафчике, и устроились прямо на полу в центре пустой комнаты. Я сидела, прислонившись спиной к холодной стене, и чувствовала, как пузырьки шампанского обжигают горло.

— За новый этап, — провозгласила Катя, поднимая стаканчик. — За тебя. За то, что ты выбрала себя.

Я чокнулась. Сделала глоток. И вдруг почувствовала, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Слабая, робкая, почти невесомая улыбка. Катя заметила и радостно взвизгнула, обнимая меня прямо с этим стаканчиком в руке.

Мы пили, болтали о всякой ерунде, смеялись над тем, как я умудрилась купить вместо сковородки форму для запекания, а Катя строила планы, как мы будем обустраивать тут всё. Говорили о чём угодно, только не о нём. И это было моим спасением.

Шампанское закончилось быстро. Катя ушла под утро, оставив меня одну в новой, пахнущей краской и свободой квартире.

Я сидела на полу, глядя на пустые стаканчики и вдруг поняла: боль никуда не делась. Она сидела где-то под рёбрами, тупая, ноющая. Но рядом с ней поселилось что-то ещё. Что-то острое, живое, похожее на предвкушение.

Я поднялась, подошла к окну. Внизу горели редкие фонари, двор спал. Я стояла в пустой комнате, в своём новом доме, и впервые за этот долгий день почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения.

Я медленно прошла в спальню, легла на кровать, чувствуя, как жёсткие простыни обжигают бёдра. Провела ладонями по своему телу — от шеи к груди, по животу, ниже — не для возбуждения, а чтобы напомнить себе: это моё. Оно не было «ничем». Оно было настоящим. Оно болело сейчас, но оно принадлежало только мне.

Я закрыла глаза. В ушах всё ещё звучал его голос, но он отдалялся, как эхо в тоннеле. Вместо него я пыталась услышать тишину. Тишину новой жизни, которая начиналась здесь, на этой кровати, в этом городе, где у меня больше не было «нас», но была я.

Я перевернулась на живот, обхватив подушку руками, и позволила себе наконец заплакать. Тихо, чтобы не спугнуть эту новую, пугающую свободу. Я плакала от обиды, от жалости к себе, от страха перед темнотой, но где-то глубоко внутри, под слоем пепла, тлел маленький уголёк. Уголёк надежды.

Утро было мерзким. Но этот день закончился. И впереди была целая жизнь.

Я уснула, не вытирая слёз, чувствуя, как сон накрывает меня тяжёлым, беспамятным одеялом. И мне приснилось, что я иду босиком по холодному полу новой квартиры, и он больше не обжигает, а дарит бодрость.

Город за окном спал, расцвеченный редкими огнями фонарей и одинокими окнами таких же, как я, полуночников. В новой квартире наконец-то пахло только мной: ванилью в диффузоре, свежим льняным постельным бельем и тишиной. Не той гнетущей тишиной ожидания, когда ждешь, что муж вернется с работы, а той, полной, освобождающей, когда понимаешь: больше не нужно никого ждать.

Прошел месяц. Целый месяц новой жизни.

Девочки оказались правы: я действительно переживала разрыв с Матвеем легче, чем сама ожидала. Юлин вопрос застал меня врасплох в прошлую пятницу, когда мы сидели в нашем любимом кафе на набережной. Она тогда спросила: «Слушай, я думала, ты будешь в истерике, а ты… как будто камень с души сбросила. Ты его вообще любила?»

Я помню, как тогда замешкалась с ответом, механически водя пальцем по ободку чашки. Любила ли я Матвея? Ответ должен был быть очевидным. Мы прожили вместе три года. У нас был совместный быт, совместные планы. Но, перебирая в памяти наши отношения, я не находила там фейерверков. Не было той лихорадки, когда дыхание перехватывает от одного звонка. Не было бессонных ночей из-за того, что он задерживается. Была ровная, прямая, выверенная линия.

С ним было удобно. Как в тапочках на толстой подошве: мягко, предсказуемо, и никогда не подхватишь простуду, стоя босиком на холодном полу. Я согласилась выйти за него, потому, что это было логично. Возраст, статус, он хорошо выглядел, у него была понятная карьерная лестница. Мы не ссорились. Ни разу по-настоящему. И только теперь я начинала понимать, что это было не столько отсутствием поводов, сколько отсутствием страсти. Кого-то это устраивает, но… видимо, подсознательно меня — нет.

А вот его я вспоминала. Марка...

Стоило мне остаться одной в этой идеально чистой, уютной квартире, как мысли сами сворачивали на запретную территорию. Ночь с ним стала тем самым ментальным сквозняком, который открывался в самый неподходящий момент, снося все мои выстроенные барьеры.

Я выключила верхний свет, оставив только настольную лампу. Надела свою любимую шелковую сорочку — ирисного цвета, которая едва касалась середины бедра. Зачем я её купила тогда, в порыве шопинга в первые дни переезда? Может быть, чтобы напомнить себе, что я всё ещё красивая женщина?! Собственными руками я развязала шнуровку на боку, так что ткань легла свободно, открывая полоску кожи.

Я легла на прохладную простыню, прикрыв глаза.

В голове у меня был список дел на завтра, но мозг отказывался воспринимать пункты. Вместо этого перед глазами вставало совершенно другое.

Я вспоминала его руки. Не лицо, не слова — именно руки. Длинные пальцы, широкие ладони, которыми он тогда, в той раздевалке, прижал меня к стене, фиксируя мои запястья над головой. Это было не просто прикосновление. Это было присвоение. От одного этого воспоминания низ живота скрутило тугим узлом, и я непроизвольно сжала бёдра.

Мне было стыдно. Боже, как мне было стыдно.

Я, девушка из «приличной семьи», всегда контролирующая себя, в ту ночь превратилась в кого-то другого. Я не узнавала себя в том диком, голодном желании, с которым я царапала его спину, кусала его плечо, чтобы не закричать. Я помнила, как шептала ему в губы вещи, которые никогда не говорила Матвею. Грязные, отчаянные, правдивые.

Я перевернулась на живот, зарываясь лицом в подушку, чтобы заглушить вырвавшийся вздох.

Конечно, он подумал, что я такая. Развратная. Доступная. Готовая отдаться едва знакомому мужчине. В моей голове это было унизительно. Я видела себя со стороны: истеричка, которая, плюнув на приличия, набросилась на совершенно незнакомого мужчину. Именно поэтому, когда он звонил, я сбрасывала. Когда писал — удаляла. Номер ушел в черный список на второй день после того, как я переехала.

Но сейчас, в темноте спальни, когда никто меня не видел, я позволяла себе правду.

Я хотела его. Не «было бы неплохо». Не «может быть, когда-нибудь». Я хотела прямо сейчас, до ломоты в пальцах, до головокружения.

Моя рука скользнула вниз по шелку, накрывая грудь. Соски уже затвердели от одних мыслей. Я представила, что это не мои пальцы, а его. Что он стоит позади, тяжело дыша мне в шею. Его запах — табак, дорогой парфюм с древесными нотками и цитрусом. Я вспомнила, как он спустил трусики с меня одним движением, как его пальцы, уверенные и нетерпеливые, вошли в меня резко, без предисловий, потому что в предисловиях не было нужды — я уже была мокрой до неприличия.

— Марк… — выдохнула я в подушку, и мой голос прозвучал хрипло, чуждо в этой пустой квартире.

Я поддалась искушению. Шелк сбился, оголяя спину. Я не сдерживала себя, двигаясь в такт ритму, который задавала моя фантазия. Я представляла, как он нависает надо мной, как смотрит в глаза своим тяжелым взглядом, не позволяя отвести их. Как он шепчет мне на ухо что-то пошлое, отчего внутри меня все взрывается миллионом осколков.

В такие моменты я ненавидела себя за эту слабость, но не могла остановиться.

Оргазм накрыл меня внезапно, выгнув дугой и заставив вцепиться ногтями в простыню. Я закусила губу до соленого привкуса крови, чтобы не издать ни звука. А потом наступила та самая звенящая тишина, полная горечи.

Я лежала в темноте, растрепанная, с влажным бельем, прилипшим к телу, и смотрела в потолок.

Мне было стыдно. Стыдно за то, что я веду себя как подросток, который не может справиться с гормонами. Стыдно за то, что я фантазирую о мужчине, который, по моим же расчетам, должен был навсегда остаться в категории «ошибка».

Я перевернулась на спину и потянулась к телефону на тумбочке. Палец замер над черным значком заблокированных номеров.

Достаточно было одного движения, чтобы достать его из черного списка.

— Нет, — сказала я вслух. Голос дрогнул.

Я положила телефон экраном вниз, как будто это могло уберечь меня от собственного безумия.

Но где-то глубоко внутри, под слоем стыда и воспитания, жило наглое, жадное «да».

Потому что когда ты хоть раз попробовала живой огонь, вернуться в уютное болото, даже самое надежное, уже невозможно. И я начинала подозревать, что Марк — это не просто случайность. Это была та самая искра, о которой я так долго врала себе, что она мне не нужна.

Засыпая, я все же протянула руку к телефону и, не глядя, разблокировала его. Но номер не восстановила. Просто крепче сжала корпус в ладони, словно это могло заменить тепло чужого тела.

В моей новой, идеально обставленной, спокойной жизни появилась трещина. И ее звали Марк.

Мы всегда были вчетвером. Как мушкетеры. Только вместо шпаг — секреты, завернутые в фантики от «Love is», и клятвы, скрепленные солеными леденцами. С садика эта формула не давала сбоя: Арина, Алена, Юлька и Катя. Мы банда.

До недавнего времени.

С Алёной мы перестали быть «мы» в ту секунду, когда я увидела их с Матвеем голыми в нашей кровати. Ее извинения потом были похожи на попытку вернуть чужую вещь: мол, я не хотела, давай забудем. Но я забывать не умею. Девчонки молча вычеркнули ее из нашего квартета, и я была им благодарна за эту немую жестокость. Иногда, чтобы спасти троих, нужно уметь отрезать одного.

Сегодня, бродя по магазинам, я чувствовала странную легкость. Словно мое тело наконец-то отпустило напряжение последних недель: переезд, новая квартира, запах свежей краски и тишина, которую я заполняла собой. Мы нарезали круги по отделам, примеряли платья, которые некуда было носить, смеялись и пили кофе в маленькой кафешке на первом этаже.

— Душу отвели, — выдохнула Юлька, откидываясь на диванчик.

Катя отлучилась в туалет и вернулась с выражением лица человека, которого только что облили грязью из лужи.

— Ну вот, — трагичным шепотом объявила она, плюхаясь на стул. — Начались злые дни. Теперь вместо того, чтобы веселиться, я буду сидеть дома, свернувшись калачиком, и уничтожать запасы шоколада.

— Арина, у тебя тоже начались? У нас же с тобой синхрон всегда был…

Я смотрела на её расстроенное лицо и чувствовала, как внутри что-то медленно, но верно начинает закипать. А точнее — застывать. В груди образовалась пустота, в которую с шумом устремился ледяной воздух.

Мои месячные.

Я напряженно задумалась… А когда они были в прошлый раз? Я достала телефон, открыла календарь, прокрутила назад… И мир вокруг перестал существовать.

Я забыла о них. Совсем. В череде событий, которые перевернули мою жизнь с ног на голову за последний месяц, этот банальный факт просто выпал из головы. Столько всего изменилось… Я переехала, спасалась от воспоминаний о Матвее, привыкала к новой жизни и новому маршруту до работы. И таблетки... Таблетки которые купил Марк я так и забыла выпить...

Девочки почувствовали неладное раньше, чем я успела что-то сказать. Катя подалась вперед, положив локти на стол, а Юлька, наша вечно практичная Юлька, тихо, чтобы не услышал бариста, спросила:

— Арина? Что с тобой? У тебя лицо сейчас такое же было, когда ты экзамен на первом курсе провалила.

— У меня… — мой голос прозвучал чужим, сиплым. — У меня их нет.

— Как это нет? — Катя округлила глаза. — Опоздание?

— Недели на три, — выдохнула я, понимая, что вру сама себе. Наверное, уже на все четыре. Или больше. Я перестала считать.

За столом повисла тяжелая, плотная тишина. Юлька, не говоря ни слова, схватила меня за руку и буквально вытащила из кафе. Мы зашли в ближайшую аптеку. Я чувствовала себя роботом: вот ноги несут к витрине, вот глаза утыкаются в розовые коробочки, вот руки протягивают деньги. Я хотела отшутиться. Сказать, что это стресс, гормональный сбой, что у меня просто тяжелый период адаптации на новом месте.

Но слова застряли в горле.

— Поехали ко мне, — твердо сказала я, когда мы снова оказались на улице. — Мне как-то страшно...

Дорога домой была как в тумане. Я смотрела в окно на смазанные витрины и вспоминала о нём... Его губы на моей шее, его руки, которые помнили каждую клеточку моего тела, хотя, казалось бы, откуда? Его хриплый шепот, когда он вошел в меня в тот первый раз, жестко и глубоко, не оставляя места для сомнений. Я тогда не придала значения, что ничего не предохраняло нас. Я была в тот момент не в состоянии думать ни о чем, кроме него.

Дома я прошла на кухню, разорвала упаковку дрожащими пальцами. Девчонки стояли в дверях, образовав живой щит, как в старые добрые времена. Только сейчас они защищали меня не от школьных хулиганов, а от правды.

— Иди уже делай, — тихо сказала Юлька, забирая у меня инструкцию, которую я пыталась прочитать в пятый раз.

Я заперлась в ванной. Ждать две минуты, которые растянулись в вечность. Я уже знала ответ. Я знала его с того момента, как поняла, что забыла про таблетки. Я знала его, когда почувствовала странную, непривычную чувствительность груди в последние дни, которую списывала на новый бюстгальтер.

Я посмотрела на тест.

Две полоски. Яркие, четкие, без капли сомнения.

Я открыла дверь и молча протянула его подругам. Катя прижала ладони к щекам, а Юлька просто спросила, глядя мне прямо в глаза:

— Марк?

Я прислонилась спиной к холодной стене в прихожей, чувствуя, как дрожат колени. Внутри, где-то глубоко под слоем шока и паники, разливалось странное, пугающее тепло. Жизнь. Новая жизнь. Частичка того, кто перевернул мой мир с ног на голову за одну ночь, оставив во мне не только воспоминания, но и это.

— Да, — выдохнула я, и это имя повисло в воздухе, как раскаленный воздух перед грозой. — Занавес.

Девочки переглянулись. В их глазах я прочитала все: от ужаса до скрытого, почти запретного восторга.

Подруги смотрели на меня, и я поняла, что сейчас самый страшный выбор еще впереди. Сказать ему? Или попытаться спрятать эту новую, зарождающуюся вселенную внутри себя, пока я сама не пойму, кто я теперь без своего «до» и с этим неожиданным «после».

— Поехали, — Юлька говорила так, словно уговаривала ребенка съесть нелюбимую кашу. — Там шашлык, старые друзья, дым, музыка. Ты отвлечешься. А сидеть дома и сверлить взглядом потолок — это путь к тому, чтобы сойти с ума.

Она говорила дело. Я сидела на кухне, уставившись в кружку с остывшим чаем, и чувствовала, как внутри меня медленно, но верно разрастается что-то огромное, непонятное и пугающее. Там, под ребрами, поселилась новая вселенная, а я даже не знала, как теперь дышать в ее присутствии.

Катя, верная моя Катя, молча кивнула:

Ключ повернулся в замке с глухим, металлическим щелчком. Этот звук всегда казался мне символом надежности, домашнего уюта. Но сегодня он прозвучал как приговор.

Я переступила порог, и та плотина, которую я с таким отчаянием удерживала всю дорогу в такси — сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и глотая воздух ртом, чтобы не завыть, — рухнула.

Всё поплыло. Коридор, вешалка, мои собственные кроссовки, которые я не могла снять. Я прислонилась спиной к холодной стене, сползла по ней вниз и разрыдалась. Это были не просто слезы, это была истерика облегчения и боли одновременно. Меня трясло, плечи ходили ходуном, а из горла вырывались какие-то хриплые, нечеловеческие всхлипы.

Господи, на что я рассчитывала? На что я, дура, надеялась?

Мы переспали с ним один раз. Один единственный раз, который разорвал мое восприятие реальности на «до» и «после». Это было волшебно. Не просто секс, нет. Мне казалось, что я всю жизнь ждала именно этого — его рук, его голоса, шепчущего мое имя, того, как он смотрел на меня в темноте. Я хотела большего. Я жаждала продолжения, как наркоман дозы.

И только сейчас, я наконец призналась себе в страшном. Я влюбилась в Марка.

Влюбилась по уши, по-дурацки, безоглядно. Я, которая всегда смеялась над подругами, попавшими в эти сети, сама угодила в капкан. И самое ужасное — я сама его себе придумала. Дорисовала недостающие детали, нафантазировала идеальный образ, где он — мой герой. А он…

Он женат. У них есть сын. Мне вдруг стало физически дурно от этой картинки, вспыхнувшей в голове: их утро, их кухня, их постель. Как он мог? Как он посмел привести меня к себе домой? Спать со мной там, где спит с женой. Меня вывернуло наизнанку от омерзения к себе.

Дура. Идиотка. Какая же я идиотка.

Юлька с Катей замерли на пороге. Они поняли всё без слов. Юля молча сняла куртку, Катя собрала мои разбросанные вещи. Никто не полез обниматься, не начал выдавать дежурные «всё будет хорошо». Они просто молчали. И это молчание было единственным правильным лекарством. Разговоры сейчас были ни к чему. Я бы не смогла выдавить из себя ни слова, кроме воя.

Да, было обидно. Жалко себя до тошноты — такую слепую, доверчивую, поверившую в сказку. Но в глубине души, где-то под слоем этой липкой боли, холодно пульсировала мысль: я сама виновата. Сама раздвинула ноги перед мужчиной, о котором ничего не знала. Сама позволила ему занять в моей голове трон.

Я сидела на полу, обхватив колени, и вдруг, сквозь пелену слез и самобичевания, во мне что-то щелкнуло. Переключилось. Где-то в самом низу живота, там, где еще хранилось воспоминание о той ночи, зародилось странное, почти животное чувство. Решимость.

Я поняла, чего я хочу. Я хочу хоть частичку Марка. Не его лживые объяснения, не его жалость или продолжение романа. А частичку. Живую, настоящую, которая останется только у меня.

Я решила для себя. Я буду рожать.

Мысль была безумной, страшной и одновременно спасительной. Она дала мне точку опоры в этом водовороте отчаяния.

В этот момент в тишине квартиры разорвалась трель телефона. Я вздрогнула. Звук казался неестественно громким. Девчонки переглянулись и молча ушли на кухню, оставив меня одну. Я слышала, как они включили чайник, специально делая вид, что ничего не происходит.

Телефон звонил снова и снова, вибрируя на паркете рядом со мной. Номер был незнакомый. Сердце ухнуло вниз — я знала, кто это. Чувствовала кожей.

Я поднялась, чувствуя ватность в ногах, и ушла в ванную. Включила воду на полную, чтобы шум заглушал голоса, и, глядя на свое отражение в зеркале — красное, распухшее, с размазанной тушью, — приняла звонок.

— Алло.

— Привет... — Его голос, низкий, хрипловатый, ударил наотмашь. — Что с голосом?

Меня перекосило от его заботливого тона. Как будто мы знакомы сто лет, как будто он имеет право спрашивать.

Я перебила его. Голос прозвучал жестко, чужим, стальным — я сама себя не узнала.

— Послушай, Марк. Не знаю, что ты там себе придумал, но то, что было между нами, я уже забыла. И тебе советую сделать то же самое. Чтобы не огорчать жену.

В трубке повисла пауза. Я слышала его дыхание.

— Послушай, Арина, я хотел как раз сказать по поводу Марины… — начал он, и в его голосе мне почудилась какая-то нотка… облегчения? Или я хотела ее услышать?

Нет. Нельзя. Я не имею права слушать. Если он скажет что-то, что разрушит мою решимость, я сломаюсь. Я снова поверю.

— Хватит, Марк. Пожалуйста. — Я сжала край раковины так, что побелели костяшки. — То, что было, больше никогда не повторится. И я очень тебя прошу, оставь меня в покое. У меня своя жизнь, у тебя — своя. У меня есть парень, и я не хочу портить с ним отношения из-за тебя. Надеюсь, ты меня услышал.

Я нажала отбой, не дожидаясь ответа. Рука дрожала.

Телефон выскользнул из пальцев и упал на пол.

Я уставилась на свое отражение. Слезы высохли, оставив на лице соленую корку.

— Так… — прошептала я вслух, глядя на себя. — Молодец, Арина. К твоим тупым поступкам добавился еще один.

Парень. Какой у тебя парень, Арина? Теперь Марк будет думать обо мне черт знает что. Рассталась с женихом, переспала с первым встречным при первой же возможности, да еще и «парень» где-то есть. Идиотка. Последняя идиотка.

Я закрыла лицо руками. Хотя… какая уже разница? Мы вместе можем быть только в моих фантазиях. У него жена. У них сын.

Я подняла голову и посмотрела на себя с холодным, изучающим интересом. Разве такой мужчина, как Марк, может быть один? Конечно нет. Он был слишком хорош для этого мира. Слишком умен, слишком красив, слишком уверен в себе. Такие всегда заняты. Они никогда не достаются просто так, по любви, с первого взгляда. За них нужно платить. И я заплатила — своим сердцем и чувством собственного достоинства.

Как же сейчас хреново на душе…

Я открыла кран, набрала в ладони ледяной воды и умылась. Провела мокрыми пальцами по волосам, пригладила их. Натянула на лицо легкую, почти невесомую улыбку — ту, что скрывает все трещины. Надела ее как маску и вышла на кухню.

Девчонки сидели за столом, перед ними дымились кружки с чаем. Они посмотрели на меня выжидающе, но с тем же священным молчанием.

Я села на табурет, взяла свою кружку в руки, грея о нее ледяные пальцы, и выдохнула.

— Ну что, девочки, — сказала я, чувствуя, как эта фальшивая улыбка въедается в кожу, но другого выхода нет. — Кажется, у меня снова начинается новая жизнь.

Я сделала глоток обжигающего чая, обожгла губы и продолжила, глядя куда-то в стену:

— Дубль два. Для особо одаренных, как я, которые с первого раза ничего не понимают.

Беременность пролетела как один день. Как один длинный, выматывающий день, в котором смешались утренняя тошнота, глупая радость от первой шевелюшки и бесконечная, грызущая тоска по тому, кого я заставила себя вычеркнуть.

Я старалась не грустить. Загрузила себя работой. Потом, переключилась на обустройство комнаты. Я выбирала обои, кроватку, ползунки с таким фанатизмом, будто от этого зависела моя жизнь. Я смотрела вдохновляющие фильмы про матерей-одиночек — про тех, кто, несмотря ни на что, идет вперед, ломая стереотипы и поднимая детей с улыбкой. И вроде бы всё налаживалось. Живот рос, я привыкала к новой себе, к этому круглому, драгоценному счастью, которое носила под сердцем. Я почти поверила, что справлюсь. Что смогу забыть.

Но мир, кажется, решил проверить меня на прочность.

Вчера мы столкнулись с братом Юли, Вадиком. Обычный вечерний поход в магазин за мороженым обернулся встречей, от которой у меня свело живот — или это просто малыш лягнулся?

Вадик, высокий, загорелый, пахнущий дорогим табаком, сначала не узнал меня. А когда узнал — его взгляд упал на мой огромный живот, и брови поползли вверх.

— Арина? Ничего себе… — Он улыбнулся, обнял меня бережно, как хрупкую вазу. — Поздравляю! Я, честно говоря, в шоке. Кто счастливый отец? Или это секрет?

— Секрет, — улыбнулась я натянуто. — Главное, что всё хорошо.

Мы разговорились. Вадим сказал, что снова уезжает в длительную командировку, на этот раз чуть ли не на полгода, и решил устроить посиделки с шашлыком.

— Приходите в субботу, — сказал он, глядя на меня, потом на Юльку с Катей, которые подошли чуть позже. — Отдохнете, воздухом подышите. Арине полезно перед родами.

— А кто будет? — лениво спросила Катя, ковыряясь в телефоне.

— Как обычно, — кивнул Вадим. — Ну, я, вы, наша компания, ребята из офиса…

А потом Катя, не поднимая головы от экрана, бросила:

— А Марк будет?

Мы с Юлькой переглянулись. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, и надеюсь, что в вечерних сумерках это не заметно. Вадим удивленно посмотрел на Катю.

— Марк? Будет, а что?

Катя, поняв, что ляпнула лишнее, быстро нашлась. Она отложила телефон и улыбнулась своей фирменной, обезоруживающей улыбкой:

— Да просто понравился он мне. — Она пожала плечами, глядя прямо на меня, и я прочла в ее глазах предостережение: не дергайся, я всё вывезу — Знаю, что женат, знаю, что нельзя. Но хоть посмотрю на красивого парня, раз трогать нельзя. Позалипаю издалека. Это же не запрещено?

Она перевела всё в шутку, рассмеялась, и Вадим хмыкнул, покачав головой. Но мы-то с Юлькой поняли, почему она на самом деле спросила. Ради меня. Чтобы узнать о нем больше. Чтобы понять, насколько всё безнадежно или… наоборот.

Вадим, кажется, не заметил нашего напряжения.

— Марк, да, он красавчик, — кивнул он. — Мы с ним часто видимся. Кстати, он сейчас… — начал он, и я почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Сейчас он скажет про Марину. Про то, как у них всё замечательно, про сына, про идиллию. Я не выдержу этого.

— Вадим, извини, — перебила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне уже пора. Что-то я устала сегодня, сроки уже большие, врач велел не перегружаться.

Он закивал, мгновенно переключившись на заботу.

— Конечно-конечно. Я провожу.

— Не нужно, мы сами.

Я попрощалась, чувствуя, как горят щеки. Дома я сразу сказала, что не пойду. Сроки подходили, живот уже тянуло. Идея торчать у мангала, да еще и в компании человека, которого я запретила себе даже мысленно касаться, казалась безумием.

— Ну и правильно, — легко согласилась Катя, когда мы остались втроем на кухне. — А мы сходим.

Юлька, которая до этого молчала, отставила чашку и посмотрела на подругу с пониманием.

— Сходим? — переспросила она.

— Сходим, — твердо повторила Катя. — И узнаем про него всё. — Она посмотрела на меня, и в ее взгляде не было жалости, только холодная решимость. — Может, у них с этой Мариной вообще всё плохо. Может, он разводится. Может, он тебя искал. А ты тут сидишь, героиней страдаешь, ребенка от него растить собралась в гордом одиночестве, а он, возможно, головой об стену бьется.

— Кать, не надо, — попросила я тихо. — Я не хочу ничего знать. Я сделала выбор. Он женат. У него сын. Точка.

— Точка — это когда вся информация есть, — отрезала Катя. — А пока ты слышала только то, что сама захотела услышать, когда трубку бросила. А вдруг он хотел сказать, что Марина — не его жена? Или что они уже год как в разводе? Или что она в Париж уехала с любовником?

Я слабо улыбнулась.

— Кать, в жизни так не бывает.

— Ага, — фыркнула Юлька. — Как и того, чтобы влюбиться с первого взгляда в женатого и залететь от него после одного раза. Тоже, кстати, редкость. Но с тобой же случилось.

Я замолчала. Спорить было незачем.

— Мы сходим, — подытожила Катя. — Посмотрим на него, пообщаемся, поспрашиваем. Если он полный козел, и по сторонам шляется, я скажу тебе, и ты его вычеркнешь раз и навсегда. А если… — она многозначительно замолчала.

— Если нет? — выдохнула я.

— Если нет, то, может, стоит дать ему шанс всё объяснить. Или хотя бы знать, что ты носишь его ребенка.

Я провела рукой по животу, чувствуя, как внутри толкается маленькая ножка. Сердце колотилось где-то в горле.

— Хорошо, — сказала я еле слышно. — Узнайте. Но… ничего ему не говорите. Пока. Не сейчас. Я не готова.

— Договорились, — кивнула Катя.

Сообщение от Кати застыло на экране, и я смотрела на него, не в силах пошевелиться. «Это меняет всё». Сердце колотилось где-то в горле, а малыш внутри ворочался, будто чувствуя мое волнение.

И тут я почувствовала это.

Сначала легкое давление, как будто кто-то сжал изнутри воздушный шарик. Я замерла, прислушиваясь к себе. А потом — хлынуло. Теплая, прозрачная жидкость потекла по ногам, заливая пол, и я смотрела на это с каким-то первобытным ужасом и восторгом одновременно.

— Ох, — выдохнула я, хватаясь за стену. — Ох, черт.

Схватки? Нет, пока не было. Но воды отошли. Это случилось. Прямо сейчас. Когда Катя только что перевернула мой мир сообщением о Марке.

Меня затрясло. Не от страха — от того, что всё смешалось в единый ком: надежда, любовь, которая, оказывается, не умерла, и вот это — самое главное событие в моей жизни.

Я схватила телефон. Руки дрожали, пальцы скользили по экрану. Скорая. Нужно вызвать скорую.

— Скорая помощь, — раздался спокойный женский голос.

— Здравствуйте, у меня… — я перевела дыхание, заставляя себя говорить четко. — У меня отошли воды. Сороковая неделя. Роды первые.

— Адрес называйте. Не волнуйтесь, уже выезжаем. Ложитесь, не вставайте, ждите.

Я продиктовала адрес, сбросила вызов и тут же, не давая себе времени на панику, нажала на вызов Кати.

Один гудок. Два. Три.

— Алло! — Катя взяла трубку почти сразу, и в ее голосе я услышала тревогу. — Арина? Ты как? Ты прочитала?

— Кать, — выдохнула я. — Воды отошли.

В трубке повисла тишина. А потом — шум, движение, ее крик куда-то в сторону:

— Юлька! Воды! У Арины воды отошли!

Я слышала, как они засуетились, как Юлька что-то крикнула в ответ, как Катя заговорила со мной, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Ты скорую вызвала?

— Да, уже едут.

— Молодец. Мы сейчас выезжаем. Какой роддом? Тот, что на Ленинском?

— Да, — прошептала я, чувствуя, как накатывает волна дрожи. — Кать, я боюсь.

— Не бойся, дурочка. Ты сильная. Мы будем рядом. Я… — она запнулась. — Марк здесь. Он… он хочет с тобой поговорить. Арина, и он…

— Не сейчас, — перебила я, чувствуя, как внутри всё сжимается — то ли от подступающей схватки, то ли от страха перед тем, что она скажет. — Потом. Когда рожу. Скажи ему… — я замолчала, не зная, что сказать.

— Скажу, — ответила Катя твердо. — Держись. Мы едем.

Я сбросила вызов и закрыла глаза. Внизу уже завыла сирена скорой. Всё происходило слишком быстро, слишком стремительно. Одиночество, боль, попытки забыть — и вот сейчас, когда я узнала, что всё могло быть иначе, мое тело решило, что время пришло.

Врачи были профессиональны и спокойны. Меня уложили на носилки, спросили про обменную карту, про схватки. Я отвечала автоматически, думая о другом. О нем. О Марке. О том, что он там, что он знает. Что Катя сейчас говорит ему, что я рожаю.

В машине скорой меня накрыло первой настоящей схваткой. Волна боли поднялась откуда-то из глубины, скрутила низ живота, и я закусила губу, стараясь не закричать. Дышать. Главное — дышать. Как учили на курсах.

— Молодец, — сказала фельдшер. — Дышите глубже. Всё идет хорошо.

В приемном покое меня встретили быстро. Врач осмотрел, кивнул, сказал что-то про раскрытие и про то, что всё идет по плану. Меня переодели, сделали укол, повели в предродовую.

А потом начался ад. И рай. Всё вместе.

Я не помню, сколько это длилось. Часы превратились в бесконечную череду схваток, потуг, криков, которые я не могла сдерживать, и коротких передышек между ними. Я цеплялась за поручни кровати, сжимала зубы, ругалась, плакала, смеялась и снова кричала.

Но в какой-то момент всё изменилось. Я почувствовала, как моё тело перестало сопротивляться и начало работать. Оно знало, что делать. Оно вело меня, как по тоннелю к свету.

— Еще потуга, Арина! Еще одна! Я вижу головку!

Я закричала, вкладывая в этот крик всё — всю боль разлуки, всю надежду, всю любовь, которую я так долго прятала.

И вдруг — тишина. А потом — крик. Тонкий, требовательный, самый прекрасный звук на свете.

— Сын, — сказала акушерка, вытирая пот с моего лба. — Здоровый мальчик. Три килограмма восемьсот. Пятьдесят два сантиметра.

Мне положили на живот теплое, кричащее чудо. Я смотрела на него — красного, сморщенного, с огромными синими глазами, которые уже смотрели на меня, — и плакала. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом, и я не вытирала их.

— Здравствуй, малыш, — прошептала я, касаясь губами его влажной макушки. — Здравствуй, мой хороший.

Он затих на секунду, прислушиваясь к моему голосу, и это было чудом. Чудом, которое перекрывало всё. Всю боль, все слезы, все бессонные ночи.

Потом его забрали — взвесить, измерить, обработать. Меня перевезли в палату. Я лежала на чистой постели, смотрела в белый потолок и чувствовала невероятную, абсолютную пустоту внутри. И наполненность. Одновременно.

Телефон лежал на тумбочке. Я знала, что нужно позвонить. Что девчонки ждут. Что он… ждет.

Взяла телефон, открыла WhatsApp. На экране горело десяток сообщений от Кати и Юльки: «Как ты?», «Уже родила?», «Мы в коридоре!»

Я нажала видеозвонок Юльке. Ответили сразу.

— Арина! — Юлькино лицо заполнило экран. Она была растрепанная, но улыбалась до ушей. — Ты как? Мы тут с ума сошли!

— Юль, — перебила я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Всё хорошо. Я… я родила.

Она замерла. А потом закричала куда-то в сторону:

— Катя! Сюда! Она родила!

Экран дернулся, и в кадре появились обе — Юлька и Катя, прижавшиеся друг к другу, чтобы поместиться. За их спинами я увидела связку огромных шаров — серебристых, золотых, с надписью «Счастье». Катя держала их, пританцовывая на месте.

— Девочки, — прошептала я. — Какие вы…

— Кто? — перебила меня Юлька, не в силах ждать. — Кто родился? Мальчик или девочка?

Я улыбнулась, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза. Но теперь это были слезы счастья. Чистого, абсолютного.

— Сын, — сказала я, и голос сорвался на шепот. — У меня сын.

— А-а-а! — завопили они хором. — Мальчик! Красавчик! Арина, ты герой!

Я смеялась сквозь слезы, глядя на их счастливые лица. А потом Катя куда-то отошла, и в кадре появился Марк.

У меня перехватило дыхание.

Он стоял чуть позади, держа в руках огромный букет пионов — нежно-розовых, белых, почти прозрачных на свету. Катя, видимо, передала ему телефон, потому что теперь его лицо было в центре экрана, и он смотрел на меня так, как будто видел впервые. Как будто я была чем-то невероятным.

Утро началось замечательно.

Я проснулась от того, что в палату вошла медсестра с маленьким свертком в руках. Мое сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, когда я увидела его — моего сына, укутанного в голубое одеяльце, с круглыми щеками и крошечным носиком.

— Кормить будете? — спросила медсестра с улыбкой. — Малыш уже проголодался.

Я кивнула, протягивая руки, и мне показалось, что я никогда не держала ничего более драгоценного. Он был легким, теплым и пах чем-то невероятным — молоком, сном, самой жизнью. Я осторожно приложила его к груди, и он, словно знал, что делать, сразу нашел то, что искал. Чмокнул, причмокнул, и начал есть, глядя на меня серьезными синими глазами.

— Ты такой хороший, — прошептала я, касаясь пальцем его бархатистой щеки. — Такой родной… Такой любимый.

Слезы снова навернулись на глаза, но я не вытирала их. Пусть текут. Это слезы счастья.

Потом пришли врачи. Их было много — педиатр, неонатолог, мой лечащий врач. Они осматривали нас, брали анализы, что-то записывали в карты, рассказывали, как правильно подмывать, пеленать, укладывать. Я слушала вполуха, стараясь запомнить главное, но все мысли были о вечере. О нем.

Марк сказал, что приедет. И девчонки обещали быть.

Я то и дело ловила себя на том, что поправляю волосы, смотрю в зеркало, перекладываю вещи на тумбочке. Как девчонка перед первым свиданием. Глупо, конечно. Я только что родила ребенка, выгляжу как после марафона, но внутри все трепетало от предвкушения.

Вечер наступил быстрее, чем я ожидала.

Сначала в коридоре послышались голоса — звонкий Катин и более спокойный Юлькин. А потом к ним добавился низкий, бархатистый, от которого у меня мурашки побежали по спине.

Дверь открылась, и они вошли.

Юлька и Катя — с огромным пакетом, из которого торчали ленточки и выглядывали игрушки. А следом за ними — Марк. Он был в простой темной футболке и джинсах, сжимал в руках уже другой букет — на этот раз белые розы, строгие, элегантные, как он сам.

Но я не сразу заметила цветы. Потому что рядом с Марком стояла женщина.

Высокая, темноволосая, с идеальной укладкой и спокойной, чуть надменной улыбкой. Она держалась естественно, будто была здесь своей, и смотрела на меня с любопытством.

У меня внутри всё оборвалось.

Марина.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в пятках. Она здесь. Она пришла. С ним. Вместе. Зачем? Что это значит?

Мои щеки вспыхнули, руки задрожали. Я сжала край простыни, чувствуя, как паника поднимается изнутри, застилая глаза предательской влагой. Всё, что Катя рассказывала вчера, всё, во что я успела поверить — всё это рухнуло в одну секунду. Они вместе. Она пришла с ним.

— Арина! — Катя первой заметила мое состояние. — Ты чего? Ариш, всё хорошо. Ты только не…

Но я уже не слышала. Я смотрела на Марину, которая, заметив мой взгляд, вдруг улыбнулась шире и сделала шаг вперед.

— Арина? Очень приятно. Я Марина. — Она протянула руку, и я механически пожала ее, чувствуя, как ледяные пальцы не слушаются. — Марк мне о вас рассказал, я решила, что просто обязана познакомиться. Тем более, вы теперь почти родственница.

— Родственница? — переспросила я, чувствуя, как голос предательски срывается.

Марина рассмеялась — легко, искренне.

— Ну да. Я же жена его брата. Антона. Так что мы теперь без пяти минут родственники.

Я замерла. Медленно перевела взгляд на Катю. Та стояла с застывшей улыбкой, но в глазах плясали черти — она знала, что сейчас во мне происходит, и явно наслаждалась моментом. Потом посмотрела на Марка. Он стоял чуть поодаль, сжимая букет, и смотрел на меня с такой нежностью и… надеждой, что у меня перехватило дыхание.

— Жена брата? — повторила я, не веря своим ушам.

— Ну да, — Марина удивленно подняла бровь. — Марк вам не рассказал? — Мы с Антоном поженились три года назад назад. Вовка, наш сын, ему два. Кстати, Марк его обожает, балует по страшному.

Я смотрела на Марину, на ее открытое, доброжелательное лицо, и чувствовала, как земля снова встает на место. Жена брата. Она жена брата. А Вовка — племянник.

— Но… — я сглотнула, не в силах сразу переварить эту информацию. — Но когда мы виделись у Вадима, вы сказали, что…

— Представилась его женой! — перебила Марина ухмыляясь. — О, это отдельная история.

Марина картинно вздохнула, усаживаясь на стул рядом с моей кроватью.

— Когда мы поехали к Вадиму на шашлыки, он сразу предупредил нас, что там будут девушки которые последние несколько недель буквально не давали прохода Марку. Приехали с общими друзьями... Эти… — она закатила глаза, подбирая слово, — …девушки. Знаете, такие, которые липнут к любому обеспеченному мужчине, даже если он в траурной повязке. Они буквально не отходили от Марка. Лебезили, не давали прохода. Звонили постоянно и даже караулили у офиса. Когда увидела вас, подумала что вы с Катей тоже из этих... Юлю я видела раньше и знала, что она сестра Вадика.

Я перевела взгляд на Марка. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на Марину с выражением усталого превосходства.

— И тогда я решила, — продолжала Марина, — что нужно их отвадить. Самый простой способ — сказать, что я его жена.

— А вы, — Марина посмотрела на Катю и Юльку, которые уже вовсю улыбались, — вы приехали чуть позже, и я, честно говоря, подумала, что это те самые девушки. Ну, знаете, длинные волосы, красивые, молодые. Я и решила, что стоит обозначить границы сразу. Представилась женой Марка, чтобы вы тоже не лезли. — Она смущенно пожала плечами. — Извините, если ввела в заблуждение.

Катя фыркнула.

— Ввела в заблуждение? Да мы чуть инфаркт не получили, когда ты сказала, что ты его жена! Арина вообще, наверное, поседела.

Я рассмеялась. Смех вырвался неожиданно, облегченный, почти истерический. Всего несколько минут назад я была готова провалиться сквозь землю, а теперь…

— Между прочим, Марк только и говорил, что о какой-то девушке с корпоратива с длинными рыжими волосами, — улыбаясь сказала Марина

Мое сердце замерло. Я посмотрела на Марка. Он стоял, сжимая букет.

— Марк поделился с Вадимом, — добавила Марина, не замечая нашего напряжения или делая вид, что не замечает. — Сказал, что понравилась ему девушка, но она вроде как занята. А потом Марк увидел у Вадима фотографию Юли с какой-то фотосессии. Там вы трое: Юля, Катя и…

— И я, — закончила за нее, переводя дыхание.

— Именно, — кивнула Марина. — Марк увидел, чуть с ума не сошел. Попросил Вадика узнать всё про тебя. Тот узнал, что вы расстались с женихом. А дальше вы, кажется, и сами знаете.

Я знала. Или думала, что знала. Оказывается, я не знала ничего.

— Марк, — позвала я тихо, чувствуя, как голос дрожит.

Он шагнул вперед, и Марина, перехватив мой взгляд, вдруг поднялась.

— Так, — сказала она, хлопая в ладоши. — А мы с девочками, кажется, пойдем, посмотрим на малыша в детской. Говорят, там окошко, через которое можно смотреть. Пойдемте, покажете нам дорогу?

— С удовольствием, — подхватила Юлька, увлекая Марину к выходу.

Катя задержалась на пороге, посмотрела на меня, потом на Марка, и многозначительно подняла бровь:

— Мы будем долго. Очень долго. Не торопитесь.

Дверь закрылась, и мы остались вдвоем.

Тишина в палате стала почти осязаемой. Я слышала, как стучат мои часы на тумбочке, как за окном шумит вечерний город, как бьется мое сердце.

Марк медленно подошел к кровати, поставил букет на тумбочку, рядом с пионами, которые, оказывается, тоже привез. Пионы уже начали раскрываться, наполняя палату нежным, сладким ароматом.

— Арина, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло. — Я должен был рассказать всё с самого начала. Тогда у Вадима. Я хотел. Но…

— Но я не дала, — закончила за него. — Я испугалась. Убежала. Не дала шанса.

— Я не хочу оправдываться, — он сел на край кровати, осторожно, будто боясь нарушить хрупкость момента. — Я просто хочу, чтобы ты знала правду. Всю. Без недомолвок.

Я молчала, глядя на него. В свете вечерней лампы его лицо казалось еще более рельефным — скулы, жесткая линия подбородка, темные брови. И глаза. Глаза, которые смотрели на меня так, что у меня перехватывало дыхание.

— Та ночь, — продолжил он, — для меня была не просто… это было не «просто». Я смотрел на тебя весь вечер на корпоративе. Ты смеялась, пила вино, поправляла волосы. Я не мог отвести взгляд. А потом ты танцевала, и твои волосы летели, и свет падал так, что ты казалась… нереальной. Я подошел, потому что не мог не подойти.

Он взял меня за руки. Его ладони были теплыми, сухими, и я почувствовала, как дрожь передается от него ко мне.

— Я узнал, что у тебя есть жених. И отступил. Думал, ты счастлива. Зачем мне лезть? Но потом Вадим сказал, что вы расстались. И я… я не выдержал. Я случайно увидел тебя в том клубе, и уже не смог пройти мимо...

— Я помню, — прошептала я.

— Я не хочу, чтобы ты думала, что это была случайность, — сказал он твердо. — Или что я искал просто… развлечения. Ты не развлечение, Арина. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни.

Он замолчал, и я видела, как он сглатывает, как напряжены его плечи.

— Я люблю тебя, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Я понял это, уже после того как потерял тебя. Я понял, когда искал тебя по всему городу. Я понял, когда ты бросила трубку и сказала, что у тебя есть парень. Я думал, что ты счастлива. Думал, что я не имею права разрушать твою жизнь своим прошлым, своей… этой путаницей. Но теперь, когда я знаю, что у нас есть сын, когда я вижу тебя здесь, я…

Его голос сорвался. Он опустил голову, и я увидела, как дрожат его ресницы.

— Дай нам шанс, — попросил он, поднимая глаза. — Дай мне шанс. Я не идеален. Я совершал ошибки. Но я буду любить тебя. И нашего сына. Я буду рядом. Всегда. Только… дай мне шанс.

Он сжал мои руки, и я чувствовала, как его пальцы дрожат. Этот сильный, уверенный мужчина, который всегда казался мне скалой, сейчас сидел передо мной, уязвимый, и просил о том, в чем я сама боялась себе признаться.

— Марк, — прошептала я.

Он не дал мне закончить. Он наклонился, и его губы коснулись моих.

Нежно. Медленно. Благоговейно.

Это было не похоже на ту ночь, когда всё горело, кружилось, уносило в водоворот страсти. Это было иначе. Это было обещанием. Клятвой. Началом чего-то настоящего, большого, того, что не сломается от первого ветра.

Я чувствовала вкус его губ, его дыхание на своей коже, и мир за окном перестал существовать. Остались только мы.

Прошло 3 месяца. Мы жили все вместе, я, Марк и наш сын Кирюша. Кажется, до этого момента я и не жила вовсе. Я не могла уже представить свою жизнь без моих любимых мужчин. Это ощущение тихого, всепоглощающего счастья стало для меня воздухом: когда засыпаешь, уткнувшись носом в плечо Марка, а просыпаешься от того, что в мониторе сопит маленький Кирюша, и чувствуешь, что сердце буквально разрывается от любви.

Было раннее утро. Солнце только начинало золотить шторы, и в комнате царил тот самый полумрак, когда мир принадлежит только двоим. Я проснулась от того, что Марк целовал меня в шею. Губы скользили медленно, дразняще, от основания к изгибу, заставляя по коже бежать стайку мурашек. Его щетина приятно щекотала нежную кожу, а теплое дыхание за ухом заставило меня выгнуться и сладко, сонно вздохнуть.

— Проснулась? — прошептал он хриплым со сна голосом, и от этого звука внутри меня тут же разлилась тягучая, томная волна.

Я не ответила, только откинула голову на подушку, подставляясь под его ласки. Моя рука накрыла его ладонь, которая уже скользнула по моему бедру, приподнимая край шелковой сорочки. Тело откликалось мгновенно, забывая о сне, помня только о нем. О том, как сильно я хочу его каждую секунду.

— Марк… — выдохнула я, когда он резко, но мягко перевернул меня на спину, нависая сверху.

В его глазах в полумраке горел голодный, диковатый огонь. Тот самый, который сводил меня с ума в самом начале, но теперь в нем еще была невероятная нежность и чувство собственника, которое только разжигало страсть.

Он целовал меня жадно, глубоко, словно пытался прочитать мои мысли через губы. Я запустила пальцы в его густые волосы, отвечая с той же страстью. Его руки были везде: они гладили мою спину, сжимали талию, заставляя мои бедра приподниматься навстречу. Сорочка полетела на пол следом за его футболкой.

Каждое движение было наполнено томительным ожиданием. Он медленно, лаская, изучал каждый изгиб моего тела, и я чувствовала, как плавлюсь в его руках. Я водила ладонями по его широкой спине, чувствуя напряжение мышц, и шептала его имя, умоляя, хотя он и так знал, что я вся в его власти.

Когда он вошел в меня, мир сузился до одной точки. До нас. Мы двигались в унисон, сначала медленно, наслаждаясь каждой секундой близости, а потом быстрее, забывая о том, что нужно тише, потому что в соседней комнате спит сын. Я кусала его плечо, чтобы сдержать крик, а он глухо рычал, зарывшись лицом в мои волосы.

— Я люблю тебя, — выдохнула я, чувствуя, как нарастает напряжение внизу живота, как звездочки начинают плыть перед глазами. — Боже, Марк, я так тебя люблю.

Он остановился на мгновение, посмотрев мне прямо в глаза. Серьезно, без тени улыбки.

— Я люблю тебя, Арина. Больше жизни. — Он поцеловал меня, медленно и глубоко, а затем снова возобновил движения, от которых у меня перехватывало дыхание.

Я чувствовала, как он напряжен, как сдерживает себя, чтобы продлить удовольствие. Мои пальцы впились ему в спину, ноги обвили его талию, притягивая ближе, глубже.

— Марк… — простонала я, теряя связь с реальностью, когда волна накрыла меня с головой.

Следуя за мной, он выдохнул сквозь зубы, прижимая меня к себе так крепко, словно хотел растворить во мне. Мы лежали, тяжело дыша, сплетенные в единое целое, и я чувствовала, как бешено колотится его сердце в унисон с моим.

Он приподнялся на локтях, убрал влажную прядь с моего лица и начал целовать мои скулы, веки, кончик носа. Я блаженно улыбалась, находясь в состоянии полного умиротворения.

— Знаешь, — начал он тихо, перекатываясь на бок и притягивая меня к себе, чтобы я лежала на его плече. Его рука опустилась на мой живот, пальцы принялись вычерчивать легкие, ленивые круги. — Я тут подумал.

— М-м-м? — промычала я, не открывая глаз, растворяясь в послевкусии его ласки.

— О том, что не нужно затягивать. Со вторым.

Я приоткрыла один глаз, глядя на него с легким удивлением и теплой усмешкой.

— Не нужно затягивать что?

— Рождение второго ребёнка, — спокойно, будто речь шла о планах на завтрак, сказал Марк. Его взгляд был твердым, но в уголках губ играла лукавая, уверенная улыбка. — Я всегда хотел, чтобы у меня были и сын, и дочь. Чтобы был полный комплект.

Я тихо рассмеялась, положив ладонь поверх его руки на своем животе.

— Полный комплект?

— Кирюше уже три месяца. Врачи говорят, что можно. А я не вижу смысла ждать.

Он снова перевернул меня на спину, нависая надо мной, и в его взгляде снова зажглись те самые опасные искры, от которых у меня перехватывало дыхание.

— Прямо сейчас? — выдохнула я, делая вид, что возмущена, хотя мое тело уже снова предательски тянулось к нему.

— Прямо сейчас, — повторил он твердо, поймав мою нижнюю губу легким укусом. — Начнем заниматься этим вопросом немедленно. Не хочу терять ни дня. Хочу увидеть, как ты держишь на руках нашу маленькую принцессу.

Он снова стал целовать меня, спускаясь от шеи к ключицам, и все мои возражения (которых, честно говоря, и не было) растаяли, как утренний туман.

— Марк, — прошептала я, уже сдаваясь и обвивая его шею руками. — Я тоже хочу дочку... но если ты сейчас будешь так настаивать...

— Я всегда настаиваю на том, что хочу, — прорычал он мне в губы, и наш утренний разговор плавно перетек обратно в тихое, но от того не менее страстное продолжение, пока за стенкой мирно посапывал наш Кирюша, даже не подозревая, что совсем скоро у него может появиться маленькая сестренка.