«Видел ли ты когда-нибудь девушку большей чистоты, мой принц?»

Эти слова не предназначались Картику, но он все равно их услышал. Верховный жрец Хемант стоял, склонив голову к уху молодого принца. Голос его звучал негромко, но слова все равно доносились до него. С этим ничего нельзя было поделать. Голос верховного жреца был насыщенным и безошибочно узнаваемым — огромный, не громкий и не тихий, но пронизывающий. Это был голос, созданный для мантр, для песен, для наставлений. Для вливания веры, как вина, в чашу ждущего сердца.

Они вдвоем, священник и принц, стояли в саду императорского храма, над ними трепетали птицы, ветер колыхал ветви деревьев. Все эти звуки были достаточно громкими, чтобы скрыть присутствие Картика: его небольшое, удивленное дыхание и движение метлы, соскребающей облако пыли с мраморной дорожки.

Он отступил назад, в тень храмовой стены, крепко сжимая в руках метлу. Он едва осмеливался дышать.

Верховный жрец заговорил снова. Мягко. Уговаривая. Его рука легла на плечо молодого принца. Слова донеслись до ушей Картика, как листья, падающие на ровную воду: мягкий обвал, за которым последовала пульсация движения, пронесшаяся прямо через него.

«Защитишь ли ты ее? Направишь ли ты ее, чтобы она сохранила свое добро?»

Как узнал Картик, так часто задавали вопросы жрецы. Вопросы, сформулированные мягко, требовали ответов, вырванных из мозга костей человека, из самой глубокой крови его сердца. И, конечно, молодой принц медленно кивнул и сказал: «Да. Конечно, я буду. Каким бы я был братом, если бы не спас ее от порчи?»

Картик подождал, пока они уйдут. Он заканчивал работу в каком-то оцепенении, в экстатической дымке. Руки его были тверды, но зрение расплывалось от света и цвета. Он шел по полу храма, видя все новыми глазами: песчаник стен, украшенный цветами; занавески из нитей, наполнявшие все двери и ниши, развевающиеся на ветру. На каждой поверхности он видел слова Верховного жреца, которые эхом возвращались к нему, переписанные, переделанные, призывающие его.

Видел ли ты когда-нибудь девушку большей чистоты?

Картику не следовало слышать эти слова; не следовало носить их с собой, впечатывая в череп, как молитвенную песнь. Но у него был ум, созданный для знаний, — так ему всегда говорили. Когда он был еще совсем мальчиком и учеником в скромном сакетском храме безликой матери, его способность читать по памяти сотни мантр и молитв, а также Книгу матерей целиком привлекла внимание Верховного жреца Хеманта и заставила его вырвать Картика из прежней жизни. Мысли привели его сюда: в Харсингхар, в его укутанный жасмином дворец и императорский храм, где он теперь служил.

В храмовый сад, где юноша, обучающийся вере, может нечаянно наткнуться на второго принца, идущего рядом с верховным жрецом и говорящего о самой императорской принцессе, и почувствовать, как его пронзает истина, которую он еще не до конца понимает.

Она была здесь, в этот самый момент. В храмовом зале юная принцесса стояла на коленях перед статуей Дивьянши. В молитвенном зале были изображены все пять матерей пламени — все до единой знатные женщины, которые добровольно сгорели, отдав свою жизнь, чтобы сломить власть якши и положить конец Эпохе цветов. Четыре из них были выстроены в полумесяц, их фигуры были вырезаны из золота: Ахамара с длинными волосами, распущенными вокруг нее и свивающимися, как пламя; Нанвиши с огненной звездой, расцветающей на лбу, и распростертыми ладонями; Сухана с разломленным луком в руках и поднятым лицом; и Минакши с молитвенно опущенным лицом и сцепленными руками.

Дивьянши стояла в их центре, ее статуя была выше остальных, величественно выточена, а по ее рукам струились серебряные цветы. Она смотрела вперед, гордая и прекрасная, ее золотое лицо было безмятежно. Принцесса, стоявшая на коленях у ее ног, была полностью в ее тени.

Принцесса протянула гирлянду цветов к статуям матерей. Гирлянда была искусно сделана, каждый цветок был пронизан через сердцевину первозданной белой нитью и собран рядом со следующим. Жасмин, смесь желтого и белого, зажатый между увесистыми розовыми розами. Он так часто видел эти розы, оставленные в качестве подношений, что узнал в них те, что жена императора выращивала в своем личном саду.

Даже в окрестностях храма люди сплетничали. Словно они не знали, что их голоса доносятся до них через окна. Красавица, называли они ее. Однажды она разобьет сердца. Император будет пристально наблюдать за ней.

Но он не слушал сплетни. Он слушал истины и секреты. Хранил их и учился на них.

Он слушал и сейчас, когда она склонила голову и шептала матерям. Она не могла видеть его, когда он стоял в тени с метлой в руках. Но он мог видеть ее. Слышать ее и знать.

Именно тогда, когда он был еще совсем мальчиком, он начал видеть очертания будущего так, как не видел даже Верховный жрец. И хотя вопрос первосвященника был задан не ему, в глубине души он ответил на него.

Нет. Он никогда не видел девушки большей чистоты. Никогда, за всю свою жизнь.

В тот день, когда Малини впервые увидела море, из Ахирании вернулся всадник.

От армии, находящейся в пути, исходил особый, неприятный запах: лошадиной плоти и слоновьего навоза, пота и железа под жаркими лучами солнца. Малини надеялась, что за несколько недель пути она привыкнет к этому запаху. Но не привыкла. Каждый раз, когда дул ветер и тонкие занавески, окружавшие колесницу, развевались взад-вперед, Малини ощущала этот запах заново.

Ветерок, несущий с собой океан, разрезал запах, как сверкающий нож. Это был резкий запах, горький от соли. Она привстала в своей колеснице, почувствовав, как он коснулся ее щеки, и потянулась, чтобы откинуть занавеску и дать ветру проникнуть к ней, не мешая ткани.

Без ткани, заслоняющей зрение, она могла видеть армию, окружавшую ее: воины из Сругны с булавами на плечах; сакетанские сеньоры с эмблемами на поясах и кнутами на поясах; алоранцы с чакрамами на запястьях, скачущие рядом с дваралийскими лучниками на своих белых жеребцах с кроваво-красными седлами; и ее собственные войска Париджати, кольцом окружавшие ее, одетые в имперские белые и золотые одежды с обнаженными саблями, сталь которых сверкала под солнцем. Это была ее армия, объединенные силы городов-государств империи, которые помогут ей сместить брата и занять трон. Ее трон, по праву крови и пророчества.

А над их головами виднелся тончайший след синего цвета.

Море.

Она знала, что рано или поздно увидит его. Еще до того, как Адитья отверг свое право первородства — до того, как Малини стала императрицей, — горстка лордов, решительно поддерживавших Адитью, разработала планы, согласно которым их войска должны были встретиться и двинуться по пути в Дварали, по возможности придерживаясь маршрута вдоль побережья — земель, которые находились в ведении тех, кто был менее предан Чандре. Они намеревались дойти до Лал-Килы — форта на окраине империи, построенного для того, чтобы противостоять нападениям кочевников Бабуре и Джагатая, живших за ее пределами. Форт, как они надеялись, был достаточно прочным, чтобы сдержать и Чандру.

Малини не видела причин менять давно вынашиваемые планы; планы, которые она помогла сформировать с помощью тщательно продуманных предложений и заманчивых писем, когда была принцессой Париджатдвипы под властью Чандры. Но все же было что-то приятное в том, чтобы наблюдать, как растет ее армия, как пешие воины и слоновая конница присоединяются к ним по дороге; как новые лорды приветствуют ее прибытие на свои земли, клянутся в верности и открывают свои деревни и хавели для людей Малини, кормят их и вооружают, а также посылают своих наследников и воинов присоединиться к растущей процессии, направляющейся в далекую Лал-Килу.

Даже столкновение с лордами, которые не желали вступать с ней в союз, доставляло ей удовольствие. Наблюдать, как они гордо выступают против нее, а затем рушатся, столкнувшись с ее армией, ее союзниками, непоколебимостью ее улыбки? Это делало больше, чем любая лесть или почитание, чтобы притупить в ней постоянный голод: звенящую, жгучую жажду, которую могла утолить только смерть Чандры.

Столько далеких планов наконец-то расцвели на ее глазах — и не на службе у Адитьи, а на ее собственной. После тяжелой, бесконечной работы над ними ее планы теперь двигались как стихийная сила, как волны, которые вздымались и росли, каждая из которых способствовала ее восхождению к власти. Это было захватывающе.

Глядя на море, она подумала, что если бы она была более верующей женщиной, то сочла бы увиденное знамением: ее армия — это огромное и неостановимое море. Что ничто не может встать на пути ее судьбы. Но она была более прагматичной натурой.

Поэтому она истолковала увиденное более практично. Когда она смотрела на карты империи и прокладывала маршрут глазами и кончиками пальцев, она знала, что ее армия достигнет побережья, когда они будут всего в неделе пути от границ Дварали. Теперь они были здесь, дыша соленой зеленью и холодным ветерком, который прошелся по армии и заставил нескольких человек приостановиться, подняв мокрые от пота лица, чтобы ощутить эту прохладу на коже. Скоро они достигнут Дварали, а после него — Лал-Кила. Следующий шаг в ее восхождении на трон почти начался.

Рядом с ней Лата издала звук тихого благоговения.

«Ты раньше видела море?» спросила Малини. Она почувствовала, как Лата повернула голову, чтобы взглянуть на него через плечо Малини. Малини послушно откинулась назад, чтобы позволить ей это сделать.

«В священном писании», — сказала Лата. «Иллюстрации в книгах. В искусстве. Но не наяву. А... а вы, миледи?»

«Ты знаешь, что нет», — ответила Малини. Она подождала еще мгновение, затем позволила занавеске опуститься на место. «В Париджате много рек и озер, но императорский махал удален от побережья настолько, насколько это вообще возможно».

«Жаль, — сказала Лата, — что мы не можем остановиться и полюбоваться им».

«В конце концов, мужчинам нужен отдых», — сказала Малини. «Несомненно, тогда у нас будет шанс. Возможно, мы даже сможем искупаться». Она почувствовала на себе взгляд Латы. «Уверена, они все почтительно отвернутся, если я попрошу их об этом».

«Ты шутишь», — с сомнением сказала Лата.

«Очевидно, не очень удачно», — сказала Малини. «Конечно, мы ничего такого не сделаем».

Но ей бы этого хотелось. Она с тоской подумала об Алори и Нарине. Ее сердечные сестры полюбили бы море. Нарина заходила в воду только по щиколотку, придерживая юбку обеими руками. Она всегда слишком бережно относилась к своей одежде, чтобы идти на большее. Алори зашла бы поглубже, погружаясь в воду, как рыба. В Алоре было столько же рек, сколько и в Париате, и все ее братья научили ее плавать так хорошо, как только могли.

Я скучаю по тебе, — подумала она, обращаясь к пустоте в тишине своего сердца. Я всегда буду скучать по тебе.

Неожиданно в ее голове, как это часто бывало, возникла мысль о Прие. Что бы Прия подумала о море? Она не могла представить себе Прию там. В мыслях она видела Прию такой, какой она была в лесу: по пояс в воде, волосы распущены, мягкие и гладкие в руках Малини. Ощущение рта Прии рядом с ее собственным.

Она бережно спрятала эту мысль, как сокровище.

В тот вечер, когда палатка Малини была установлена, времени любоваться береговой линией не было, да Малини и не ожидала, что оно будет. Она даже почувствовала облегчение, что его не было. Без сестер по сердцу все было бы не так. Лучше оставить это как мечту.

За вечерней трапезой к ней присоединились самые старшие и преданные из высокородных Париджатдвипы. Вино принесли в графинах из кованого металла, а чай для тех, кто не пил, — в маленьких чашках, с молоком, сахаром и кардамоном. Еда была простой, но гораздо более пышной, чем та, которой кормили остальных мужчин: свежие параты, дхал, густой от топленого масла, и рис с луком, обжаренный до золотистого блеска.

Изредка подавались особые блюда, чтобы угодить вкусам разных высокородных: сегодня принесли остро приправленные сабзи для лордов Сругны; их особенно любил лорд Пракаш, который был одним из старейших лордов, присутствовавших здесь, и не скрывал, что устоялся в своих путях и вкусах.

Малини внимательно слушала, как лорд Махеш, которого она назначила генералом своей армии, рассказывал ей о ходе их путешествия. Она сохраняла спокойную осанку и почти ни к чему не прикасалась — даже к вину, хотя от глотка, который она поднесла к губам, в крови разлилось тепло. Лата сидела в углу шатра. Наблюдала. Она была единственной спутницей Малини; все мужчины считали ее присутствующей из соображений приличия.

Поддерживать образ благопристойности, пророчества и избранной богиней императрицы было делом нелегким. Особенно когда ты ешь. Она видела, как ее собственный отец глубоко погружался в свои кубки, пачкая одежду, но тогда ее отец был императором, а Малини — нет. Поэтому она ела редко, зная, что поест как следует позже, когда ночь будет холодной и глубокой, и они с Латой смогут разделить пищу, предназначенную для простых солдат: немного маринованного манго или лука, практически застывшего в масле для долгого путешествия, и паратха — сухая, не смягченная золотистым блеском топленого масла; быстрый глоток теплого чая, приправленного так сильно, что он почти неприятно обжигал на пути вниз.

«Принц Рао снова отсутствует, как я вижу, — сказал лорд Махеш.

Он говорил негромко, чтобы остальные высокородные его услышали.

«У него свои обязанности», — ответила Малини.

«У всех нас», — сказал Махеш. «Одна из них — самая важная — заключается в этом. Момент сближения. Обсуждения. Мы должны быть едины, императрица. Такие моменты, как этот, делают нас единым целым». Он жестом указал на мужчин, стоявших вокруг них в мягком свете фонарей.

Было забавно слышать, как Махеш говорит о единстве и связи, в то время как Малини сама осознавала, насколько она отличается от окружающих ее мужчин. Как тщательно ей приходилось держать себя в руках и как далеко она чувствовала себя от них. Они были ей полезны, и за это, конечно, нравились. Но они не были ни Аллори, ни Нариной, ни Латой. Не Прия. Она не знала, как их любить, по-настоящему любить, и не имела ни малейшего желания.

«Лорд Махеш, — сказала Малини. «Вы, как и я, знаете, куда отправился принц Рао».

Общий взгляд. Не разрывая зрительного контакта, Махеш наполнил свой кубок вином.

«Не заблуждайтесь, императрица. Я рад, что он может советовать и утешать принца Адитью. Я был бы рад, если бы принц позволил другим делать то же самое».

Махеш был влиятельной фигурой в Париджате, у него было много высокородных союзников-париджатов, благодаря древнему положению его семьи — его предок был там, когда сгорела Дивьянши и последовавшие за ней матери пламени.

С тех пор их род славился своей воинской доблестью и набожностью.

И Махеш всегда был предан Адитье, а не Чандре; он неизменно поддерживал идею Адитьи вернуть себе трон, от которого тот отказался. Его отказ согласиться с формой веры Чандры снискал Малини сторонников, которых иначе у нее не было бы.

По всем этим причинам она выбрала его своим генералом. Его присутствие на ее стороне было преимуществом.

Но его привязанность к ее брату была...

Ну. Не совсем раздражителем. Но потенциальная проблема, которая только назревала, ведь он был неизменно почтителен к ней. А от уважения было мало толку, если она не могла завладеть его преданностью и навсегда привязать к себе.

«Ты снова искал его?» спросила Малини.

«Он отказался от моего общества. Как и все остальные».

От всех, кроме Рао. И Малини, конечно.

«Мой брат чувствует себя не в своей тарелке, — сказала она. «Он стремится сосредоточиться на отношениях с безымянной и найти для себя новый путь. Когда он найдет свой путь, он, несомненно, будет рад общению со старыми друзьями и союзниками».

«Возможно, вы можете поговорить с ним, императрица».

«Я хочу», — сказала Малини. «И я это сделаю». Если он откажется слушать, мрачно подумала она, то это его личное дело.

Послышался шорох ткани. Охранник откинул створку палатки.

Вошел Йогеш, один из военных управляющих, управлявших снабжением ее армии, и низко поклонился. Он был одет просто, в тюрбан и тунику с поясом, но даже если бы она не знала его в лицо, один чакрам на запястье и кинжал, аккуратно заправленный в тюрбан, выдавали в нем управляющего из Алора, а значит, преданного Рао, а через Рао — ей.

«Мои искренние извинения за прерванный разговор, императрица. Милорды». Свет масляных фонарей мерцал на его лице, когда он наклонил голову в сторону Малини. «Но к императрице прибыл срочный гонец».

Ее сердце внезапно забилось.

У нее было много, много всадников на службе. Императрице требовалось еще больше глаз и ушей, чем принцессе, и Малини позаботилась о том, чтобы у нее были шпионы и гонцы по всей империи. Не проходило и дня без того, чтобы союзники не получали известий о прибытии или отъезде, доставленных верховыми людьми.

Но среди всех этих всадников она использовала лишь одного из верных людей Рао. И тому было поручено одно конкретное дело.

Срочное послание могло быть любым, абсолютно любым; и все же присутствие Йогеша и никого другого из управляющих, а также осмысленное выражение его лица заставили надежду затеплиться внутри нее.

«Ну что ж, — сказала она и поднялась.

Махеш проводил ее серьезным взглядом и тоже наполовину поднялся.

Она махнула рукой.

«Наслаждайтесь едой. Нет необходимости останавливаться ради меня».

«Императрица, — сказал Йогеш, склонив голову в знак уважения. «Гонец находится в обществе принца Рао. Я могу попросить, чтобы его немедленно отправили к вам...»

«Нет необходимости», — ответила она. «Отведи меня к ним». Она знала, что гонцы плохо реагируют на то, что с ними говорит непосредственно императрица, наделенная пророчеством, и не могла видеть Рао одного в своем шатре, даже с Латой и стражниками в качестве компании.

Палатка, которую делили между собой военные управляющие, была полна книг и бухгалтерских книг, перевозимых с места на место, искусно завернутых в ароматизированные ткани, которые не давали бумаге сгнить под жарой или дождем и отгоняли различных насекомых, с которыми они сталкивались. Когда она вошла, раздался шум, поклоны, бумаги упали. Она не обратила внимания на суматоху и стала искать гонца.

Сначала она увидела Рао: он был одет по-княжески, со своими кинжалами и шакрамами, разговаривал с широкоплечим, очень нервным алоранцем.

Увидев ее, Рао поклонился, а всадник прижался лицом к земле.

«Встаньте, — сказала Малини им обоим, и они встали, хотя всадник держал лицо опущенным.

«Какие новости?» — спросила она Рао.

«У Ахираньи новые правители», — ответил Рао. «Регент умер.»

Леди Бхумика? подумала она. Прия? Она надеялась. Надеялась -

«Расскажите мне, что случилось», — сказала она.

Мужчина выглядел слишком ошеломленным, чтобы говорить, поэтому Рао мягко и твердо сказал: «Расскажи императрице».

Жрецы, сказал он ей, теперь правят в Ахирании. Нет, не жрецы — старейшины храмов, как в старые времена. Или люди, претендующие на звание старейшин храма. Среди них были две женщины. «Говорят, Верховная Старейшина когда-то была женой регента», — сказал всадник.

«Кто тебе это сказал?» спросил Рао.

«Люди говорят», — ответил он. «Купцы и люди в городе. Люди на дороге».

«Ты не видел их непосредственно?»

«Нет». Он заколебался. «Но...»

«Продолжай», — сказал Рао.

Все знали, что храмовые старейшины действительно были теми, за кого себя выдавали, потому что с момента их прихода к власти лес вокруг Ахираньи стал еще более странным, чем когда-либо. Он слышал рассказы о деревьях, которые поворачивались и извивались, словно живые, наблюдая, как люди проходят мимо них. Император Чандра послал небольшую группу разведчиков, затем еще одну, чтобы проверить границы Ахирании. Продавец фруктов, регулярно путешествовавший в Ахиранию и обратно, нашел дюжину имперских солдат мертвыми, насаженными на шипы толщиной с человеческую руку. Остальных просто не нашли.

Сам всадник никогда не видел насилия. Только ахираньи, живущие своей обычной жизнью. Купцы, которых он встречал, — не более чем горстка людей, которые шли скорее от отчаяния и необходимости, чем по желанию, — проезжали через Ахиранию целыми и невредимыми. И сам всадник, разумеется, остался невредим. Но на улицах он видел новых солдат — не людей регента в белых и золотых одеждах Париджати, а группы мужчин и женщин в простых, не сочетающихся друг с другом доспехах, с серпами и луками вместо традиционных сабель Париджати.

Малини чувствовала, что Рао наблюдает за ней. Он знал кое-что о ее отношениях с Ахираньей, если не все. Никто, даже Рао, не был обязан знать все. Но он знал, что ее спасли ахираньи; знал, что она связана с ними.

«Спасибо, — сказала она всаднику. «Иди с Йогешем, и ты будешь вознагражден».

Монета, теплая постель и еда; и она проследит, чтобы за ним присматривали, если информация о нем попадет к кому-то еще.

Вернувшись в палатку, она подозвала к себе Лату. «Мне нужно, чтобы ты написала для меня», — сказала она.

Пока Лата искала чернила и бумагу и зажигала свечу, Малини начала подыскивать нужные слова, политически выгодные слова — что-то, что подтвердит ее поддержку Ахираньи, что-то, что скажет леди Бхумике, Прие и всем, с кем они заключили союз, что она не забыла о том, что обещала им, как только получит свой трон.

Лучшим подкреплением ее слов, конечно же, было действие. Как только это письмо будет готово, она отправит другие своим союзникам в Сругне и поместьях, граничащих с Ахиранией, призывая их поддерживать прочные торговые связи с новыми старейшинами храма. Лес, возможно, стал еще более странным, чем раньше, но всадник ни словом не намекнул, что он опасен для кого-то, кроме людей Чандры. Значит, лес и вся его сила находились под контролем леди Бхумики и Прии. А Прие, по крайней мере, она доверяла. Она не могла сдержаться.

Ей хотелось сказать Прие, что она ее не забыла.

Но забывать или не забывать Прию было не политическим делом. Это было делом ее сердца: цветок, который она носила на цепочке у горла. Это было воспоминание, сохранившееся в ее памяти: они вдвоем лежат у водопада, глядя друг на друга, вода блестит на темных волосах Прии, на ее улыбающемся рте.

Ей следовало бы прогнать эту мысль. Но она не стала этого делать. Вместо этого она решила, что снова попросит у Рао его всадника. Она отправит незаметное послание.

Одно для старейшин Ахирании. А одно... нет.

Она сказала Лате, что написать, и Лата так и сделала. Это письмо, написанное аккуратным, изящным почерком Латы, пройдет мимо глаз военного управляющего и лордов, которые ей служат.

Но письмо для Прии — нет. И она хотела написать его своей собственной рукой.

«Я могу написать это послание и для вас, миледи, — сказала Лата, когда Малини взяла чернила и бумагу.

«Этого завтра не увидят лорды», — сказала Малини.

Лата промолчала, но ее молчание было выразительным. Это вызвало у Малини легкий смех. Она подняла голову.

«Я знаю, что настоящих секретов не существует», — сказала она. «Но если она попадет к ним в руки, им будет не до того. И даже императрица может время от времени посылать доброе письмо старому союзнику».

Если на то пошло, лицо Латы стало еще серьезнее. В этом путешествии она провела много времени с Малини. Она знала о сердце Малини больше, чем кто-либо другой, хотя Малини и не говорила об этом.

«Среди мастеров и женщин Париджата, которые превращают бронзу, золото и камень в чучела матерей, есть одна поговорка, — сказала Лата. «Говорят, когда статуя только создана, она сияет так ярко, что любой человек может взглянуть на нее и увидеть божественную мать. Но все вещи тускнеют, когда на них падает дождь».

«Поэтично», — пробормотала Малини.

«Императрица, — сказала Лата более тихим голосом. «Вас окружает золотая сказка. Не позволяйте ей так скоро угаснуть».

Малини снова подумала о мужчинах, стоящих перед ней на коленях. Солнце, бьющее над головой. Их голоса скандируют. Императрица Малини. Мать Малини.

«Так или иначе, оно потускнеет», — сказала Малини. «И мне нужно начать рассказывать новые истории, чтобы заменить его. Проследи, чтобы письмо было передано гонцу Рао, когда я закончу. И дай ему столько монет, чтобы он мог проявить благоразумие».

Лата больше не спорила.

Малини не должна была писать это письмо, она знала.

Но ей хотелось.

Я смотрела на океан, — писала она. И это заставило меня вспомнить сказку о реке. И о рыбе, ищущей новый мир на ее берегу.

И я вспомнила сказку о гирляндах. И о нездоровых звездах. И о двух людях, которые нашли дорогу друг к другу.

Скажи, ты тоже ее помнишь?

Каждый корень и каждый дюйм зелени в земле Ахирании пел для нее. Она слышала эту песню все время — то засыпая, то просыпаясь. Она ощущала ее тяжесть, будто была сущностью гораздо более крупного зверя, гигантской твари, дремавшей в деревьях и земле Ахирании.

Она закрыла глаза, и солнце сквозь густой полог деревьев коснулось теплыми кончиками пальцев ее лица. Прохладная тень разломила жар на части. Ей не нужно было открывать глаза, чтобы найти дорогу. Песня вела ее. Почва уступала ее шагам, покрываясь рябью, как вода. Сюда, — напевала она. Здесь ты найдешь то, что ищешь.

«Если не смотреть, куда идешь, то можно наткнуться на дерево», — сказала Сима.

Прия открыла глаза и окинула Симу взглядом.

«Я нет», — сказала она. «Никогда».

«Может, и нет, но будет очень смешно, если ты это сделаешь», — ответила Сима. «Разве ты не должна излучать святость и авторитет? Это будет очень трудно сделать, если на тебя упадет ветка».

«Сима.»

Сима усмехнулась.

«На всякий случай лучше держать глаза открытыми».

Прия, действительно, должна была поддерживать определенный имидж. Хотя она и знала, что сегодня будет грязная работа, она оделась в простую белую одежду старейшины храма. Для практичности она надела сальвар-камез, а не традиционную длинную тунику, но свободная ткань была отбелена до белизны кости, а волосы были заплетены в высокий узел с бусинами из священного дерева, пропущенными по всей длине то тут, то там, в том же стиле, который когда-то носили старейшины храма.

Именно Критика, как никто другой, побудила ее принять этот стиль. Вскоре после того, как паломники начали волнами прибывать к основанию Хираны, умоляя новых старейшин дать им наставления, Критика отвела Прия в сторону и посоветовала ей одеваться так, как когда-то одевались старейшины. Будут поклонники, которые помнят старейшин, как и я, — сказала она. А для остальных... ты должна служить символом, старейшина Прия. И ты должна направлять их.

Прия была не в восторге от идеи быть символом. Ей было не по себе и с Критикой, и со всеми отступниками, которые когда-то служили ее брату. Но она выбрала этот путь: выбрала повстанцев, которые теперь называли себя хранителями масок, и титул старейшины. Она была слишком упряма, чтобы не принять эту жизнь с распростертыми объятиями. И если правильная одежда заставляла верующих проливать слезы благоговения, снова чувствовать надежду и верить, что Прия и Бхумика будут править ими мудро? Что ж, тогда. Прия наденет белое. И она сделает все возможное, чтобы вести себя как человек, которым она должна была стать.

Прия показала Симе лишь самый тонкий и женственный из всех известных ей грубых жестов, что вызвало у Симы смех под нос, затем выпрямилась, расправила плечи и, не отводя глаз, пошла вперед с уверенной, как она надеялась, грацией.

Вокруг Прии и Симы между деревьями шли другие фигуры: несколько бывших отступников со следами магии в крови и косами в руках, горстка солдат с саблями и шесть мужчин и женщин, которые когда-то были слугами в махале регента, а теперь служили двум храмовым старейшинам Ахираньи в другом качестве. В течение нескольких месяцев они тренировались с Дживаном на тренировочном дворе махала, размахивая булавами и избивая ручными серпами искусственных солдат, сделанных из дерева и соломы. Симу даже обучили стрельбе из лука, и теперь она носила с собой лук и колчан стрел. Она лишь слегка нервничала, но некоторые другие слуги были почти серыми от страха. Это было вполне объяснимо.

В конце концов, они охотились на имперских солдат.

Ганам, один из отступников, направился к ней. На нем была та же маска, которую он носил, когда боролся с властью Париджатдвипана: деревянный овал, достаточно большой, чтобы скрыть все лицо, с грубыми отверстиями для глаз и впадиной для рта. Она не должна была видеть его вопросительный взгляд, но по наклону его головы поняла, в чем дело.

Прия покачала головой. Не здесь. Не сейчас.

Затем она вернула свое внимание к земле. Она ощупала ее и почувствовала, что перед ней имперские солдаты.

Некоторые из них уже были насажены на колючие колья. Эту ловушку подстроила Бхумика. У нее был дар к медленному и странному развитию событий.

А Прия...

У нее был полезный источник гнева.

«Сейчас», — сказала она. И они преодолели последнюю стену деревьев — и оказались перед солдатами.

Бой был быстрым и кровавым.

Прия пыталась с помощью магии одолеть большинство из них, но один мужчина, лишенный меча, пробрался сквозь лианы и попытался схватить ее. Она с удовольствием ударила его по лицу.

Он схватился за нож у себя на поясе. Попытался выпотрошить ее.

Вот почему, подумала она, кровь кипит, пульс стучит в ушах. Вот почему ты убиваешь их. Ломаешь их. Вот почему.

Почва втянула его ноги глубже. Еще глубже. Его руки все еще были свободны. Это было неважно. Прия все еще могла атаковать его своими лианами; все еще могла видеть, как он задыхается, как его затягивает под землю.

Раздался свист и грохот. В его горло вонзилась стрела. Обернувшись, она увидела Симу с серым лицом, сжимавшую в руках свой лук.

«Грязновато, — заметил Ганам. «Но дело сделано». Он выпрямился, расправив плечи. «Старейшина Прия», — сказал он. «Что теперь?»

Они пошли домой.

Прия накинула на плечи темную шаль, чтобы скрыть свое одеяние, и нырнула в глубины городка вместе со своими спутниками. Невидимая в толпе солдат и хранителей масок, она могла любоваться окружающими достопримечательностями, не беспокоясь о том, что ее узнают и поклонятся, поклонятся или будут бояться так, что зубы заскрипят от дискомфорта.

Улицы Хиранапрастхи были оживленными, шумными и заполненными людьми. Тут и там стояли киоски с едой, играли дети, люди сидели на корточках в тени, наблюдая за проносящимися мимо толпами. Под синим небом город был весь в грязи и ярко раскрашенных ларьках и магазинах. На верандах висели пустые фонари, покачивающиеся на слабом ветру. Ночью в эти фонари ставили свечи, и город светился, как созвездие.

В течение нескольких месяцев Хиранапрастха была тенью самой себя, разломленной насилием и огнем. Но с тех пор здания постепенно чинили или просто возвращали к жизни по необходимости. Прия мельком увидела дом с частично разрушенной стеной, когда они двигались по улицам. Через щель кто-то протянул занавеску из деревянных бусин и цветного стекла. Солнечный свет сквозь стекло переливался зеленым, синим, розовым.

Прия повернулась к Симе. Привлекая внимание Симы, она обняла её за плечи. В ответ Сима неуверенно улыбнулась ей. Ее лицо все еще было пепельно бледным, но теперь, когда они приблизились к махалу, она стала больше похожа на себя.

«Как ты себя чувствуешь?» спросила Прия.

«О, просто отлично», — ответила Сима. Это была такая откровенная ложь, что Прия чуть не рассмеялась.

Но она не стала этого делать. Она не хотела ранить чувства Симы. Она хотела утешить ее.

«Все в порядке, если ты чувствуешь себя неловко», — сказала Прия. «По поводу убийства. Или если ты все еще немного боишься. Это было страшно».

Сима опустила взгляд на свою руку и неловко рассмеялась.

«Наверное, я немного боялась», — призналась она. «И я очень старалась быть храброй».

Прия снова прижалась к плечу Симы — так близко, как только могла, чтобы обнять ее, не смущаясь перед их спутниками.

«Ты очень хорошо справилась», — сказала она. «Поверь мне.»

«А страх когда-нибудь становится легче?» спросила Сима. «Ты начинаешь ввязываться в драки и просто находишь способ игнорировать все... ну, знаешь...?» Она неопределенно махнула рукой. «Или, будучи такой сильной, как сейчас, ты перестаешь бояться?»

Прия не знала, как объяснить, что ее отношения со страхом были сложными задолго до того, как она стала триждырожденной.

«Это помогает», — призналась Прия. «Но тебе нечего бояться, Сима. У тебя есть я».

Впереди Ганам, используя свою мощь, прокладывал путь сквозь толпу, прокладывая их группе дорогу назад к махалу. Прия видела его вдали, возвышаясь над низкими зданиями Хиранапрастхи. Только Хирана возвышалась над ним — древняя гора, в зените которой возвышался сам храм.

Люди не обращали на них внимания, хотя некоторые из них кивали им в знак уважения. В Хиранапрасте патрули, работавшие на старейшин храма, стали таким же неприметным зрелищем, каким когда-то были солдаты регента. Просто часть городской жизни со всеми ее ритмами, рутиной и опасностями.

«Я не всегда хочу прятаться за тебя, При, — с сожалением сказала Сима. «Может быть, я хочу иметь возможность присматривать и за тобой. Ты не думала об этом?»

«Сима, ты буквально прострелил горло человеку ради меня», — сказала Прия. «Ты хоть понимаешь, как это впечатляет? Я не хочу сказать, что ты слабая или что-то в этом роде! Я просто имею в виду...»

«Я знаю, что ты имеешь в виду», — сказала Сима.

«Мы защищаем друг друга».

«Я знаю», — повторила Сима, и ее улыбка смягчилась, превратившись в нечто более реальное. На ее щеках снова появился цвет. «Я действительно все лучше владею луком. Дживан будет очень доволен».

«Конечно», — согласилась Прия. «Он научит твоих малышей, и ты не успеешь оглянуться».

Сима театрально вздрогнула. «Не угрожай мне этим», — сказала она.

Они подошли к главному входу в махал.

«Вы все молодцы», — сказала Прия, как только они оказались внутри. Сняв шаль, она вытерла с лица и шеи остатки пота и крови, оставшихся после битвы. «Кто-нибудь знает, кто будет в следующем патруле? Они захотят проверить, не прячутся ли где-нибудь имперские солдаты».

«Я спрошу Критику, кто вызвался», — сказал Ганам. «Я сказал ей, что в любом случае присоединюсь к ней на Хиране».

«Тогда я поговорю с Дживаном», — сказала Прия. Хранители масок были людьми Критики, так же как и бывшие солдаты — Дживан, и баланс сил всегда был... любопытным, в лучшем случае. Прия отчаянно радовалась, что Бхумика так хорошо умела успокаивать напряженность между всеми разрозненными группами, составлявшими новое, разношерстное правительство Ахираньи. У нее не было головы для такой эмоциональной и утомительной работы.

«Я поговорю с Дживаном», — сказала Сима. "Тебе нужно пойти помыться и сделать необходимые для этого изменения. Разве ты не должна принимать людей на Хиране сегодня вечером? Ты не можешь идти в таком виде. Ты напугаешь людей».

Прия должна была быть в Хиране позже, это было правдой. Приветствовать верующих и помогать страждущим. Прикладывать к ним руки и замораживать гниль внутри них, чтобы она не развивалась дальше. Чтобы они жили.

А завтра она снова выйдет в патруль.

«Спасибо, — сказала Прия. Она улыбнулась Симе и повернулась, намереваясь поспешить обратно в свою комнату, где можно было бы провести необходимые изменения. Но вместо этого она обнаружила, что ноги сами ведут ее в сторону фруктового сада.

Время для себя теперь было так редко. И хотя она не жаловалась, но не могла устоять перед желанием побыть одной. Хоть на минутку, чтобы пройтись под деревьями, сорвать спелый плод с низко висящей ветки и избавиться от воспоминаний об имперских солдатах и имперской стали, оставшись наедине с собой в знакомом месте.

Она едва успела ступить во фруктовый сад, как услышала голос, зовущий ее по имени.

«Прия!»

Она подняла голову.

«Рукх, — поприветствовала она его, щурясь от солнечного света. Он сидел на высокой ветке, наклонившись вперед, чтобы видеть ее, и махал рукой, чтобы привлечь ее внимание. «Что ты там делаешь?»

«Ничего», — ответил он. «Хочешь, я брошу тебе фигу?»

«Да», — сказала она. Он бросил одну, и она поймала ее одной рукой. И сразу же откусила. В перерывах между укусами она говорила: «Ты прячешься, да?»

«Прячусь«- это сильно сказано», — сказал Рукх. «Я ведь поздоровался, не так ли? Если бы я прятался, я бы промолчал».

«Я знаю, что ты не прячешься от меня. Ты должен быть на тренировке».

«Хочешь что-нибудь еще?» услужливо спросил Рукх. «Я могу залезть на другое дерево, если хочешь. На любое дерево».

«Дживан спустит с тебя шкуру».

«Он никогда не сделает этого», — сказал Рукх. «Он слишком добрый. Он просто заставит меня бегать по тренировочному двору».

Прия не стала бы применять это слово к Дживану, который был торжественным, суровым и неулыбчивым и, казалось, проводил все свое время, крутясь вокруг Бхумики или распугивая своих стажеров, как кошек. Но она не стала спорить. «Ганам вернулся».

Выражение лица Рукха заметно просветлело.

«Где он?»

«Он поднимается вверх по Хиране».

«Я пойду к нему», — решительно сказал Рукх. «Может быть, он сможет обучить меня позже. Тогда Дживан не будет разочарован».

Когда-то Рукх и Ганам вместе были мятежниками. Рукх поклялся служить Бхумике, а Прия спасла его от смерти — такая связь закрепилась. Но за время, проведенное в махале, между ним и Ганамом появилось нечто особенное, и Прия была этому рада. Часто она заставала их вдвоем — Ганам терпеливо показывал Рукху, как пользоваться серпом, а тот, нахмурившись, сосредоточенно повторял.

«Дживан все равно будет разочарован, но делай, что хочешь», — со вздохом сказала Прия.

Рукх спрыгнул вниз. Он выпрямился. Когда-то он был таким худым и маленьким, но даже то короткое время, что он провел в Хиране, добавило плоти к его костям и смягчило лицо. Он стал сильнее, выше ростом, его вьющиеся волосы теперь были настолько густыми, что почти скрывали листья, растущие из его головы. «Хочешь пойти с нами?»

Она покачала головой. «У меня было тяжелое утро».

«Ты идешь к старейшине Бхумике?» спросил Рукх.

«Я не собиралась», — ответила она. «Ты не знаешь, как поживает наша маленькая бабушка?»

«Падма больше не похожа на старушку», — сказал Рукх своим самым неодобрительным голосом. «Ну. В основном. Она не так часто плачет, я думаю. Халида сказала, что Дживан подарил ей деревянный браслет, чтобы она грызла его, чтобы десны перестали болеть».

«Очень мило с его стороны», — сказала Прия. Затем: «Есть ли причина, по которой я должна увидеться с Бхумикой?»

Рукх, которому стало тревожно интересно знать абсолютно все, сказал: «У нее в кабинете есть письмо для тебя. Что-то от императрицы».

Наступила тишина. Прия сглотнула, ее сердце бешено забилось. Наконец она сказала: «Я даже не буду спрашивать, откуда ты это знаешь».

«Я помогал Халиде ухаживать за Падмой. Мы пошли отнести ее к госпоже Бхумике, и тогда я увидел это», — все равно сказал он. «Ты знаешь, о чем письмо?»

«Иди и найди Ганама, чудовище», — сказала Прия. «Я не скажу Дживану, что видела тебя, если он не спросит».

Она повернулась и пошла спокойным шагом, пока Рукх, который со смехом выкрикивал слова благодарности, не скрылся за ее спиной.

Бежать она не стала, но это было близко к тому.

Сначала она прочла официальное письмо императрицы старейшинам Ахирании. Оно лежало на столе Бхумики. В кабинет Бхумики посторонним вход был запрещен, но у Прия, конечно же, был ключ. Возможно, Бхумика знала, что Прия в какой-то момент заглянет к ней и начнет рыться в бумагах, и решила облегчить Прие жизнь. Она часто делала такие маленькие, продуманные жесты. Иногда Прия возвращалась в свою комнату и находила там пакетики с травами для ароматизации одежды или завернутую в ткань еду, и она знала, что это Бхумика пытается позаботиться о ней, хотя их обязанности так часто отдаляли их друг от друга, как два призрака, преследующих одно и то же пространство, но никогда не пересекающихся.

Рядом с официальным письмом, аккуратно подложенным под стопку книг, лежало письмо, адресованное непосредственно Прие. На нем не было официальной печати императрицы — вообще никаких признаков того, что оно от Малини. Но Прия знала.

То, что Малини сделала еще один шаг вперед и написала ей, что она сумела в письме вложить то, что связывало их навеки, было... ну что ж. Прия почувствовала себя мягкой, нежной и ошеломленной глупостью Малини.

Она открыла письмо. Сжала его. Этот почерк должен был принадлежать Малини. Он был слишком изящен, чтобы принадлежать кому-то другому.

Она писала о гирляндах. О Мани Ара и ее реке. И другие истории о якшах и смертных.

«Я не рассказывала ей об этом», — прошептала Прия. Это означало, что в какой-то момент Малини прочитала мантры бересты. Выучила ли она эти сказки ради Прии?

Прия не могла ответить. Она знала это. Какие бы тонкие средства ни использовала Малини, чтобы передать ей это, — а она надеялась, что это были тонкие средства, ради Малини, — Прия ни за что не должна была писать ей в ответ.

Но каким-то образом она обнаружила, что сидит за столом Бхумики. Взяла в руки чистый лист бумаги. Записала слова.

Я скучаю по тебе, — начала она.

Комната, отведенная Малини в Лал-Киле, была интимной — круглая комната с узкими окнами, выходящими на небо, и слабым огнем, поддерживающим тепло. Пол был из знакомого мрамора, но устлан великолепным ковром, который сгнил бы в условиях сильной жары Париджата: сшитые вручную узоры из козьей шерсти, изображающие луну и звезды, а также хищных зверей, бегущих по снегу. Она смотрела и смотрела, прослеживая глазами узоры, погружаясь в медитативное спокойствие, ожидая, когда лорд Махеш приведет к ней свою дочь.

Она услышала скрип открываемой двери.

Вошел лорд Махеш и поклонился. Вместе с ним вошла девушка. Неприметное лицо, длинные волосы, на плечи накинута шаль, чтобы уберечься от холода Дварали, а вокруг глаз залегли тени усталости. Должно быть, ее путь в Дварали был изнурительным. Малини задалась вопросом, если Махеш дал девушке хоть немного отдохнуть, прежде чем притащить ее к Малини.

«Моя дочь, Дипа», — сказал лорд Махеш, подталкивая девушку вперед рукой за спину. Дипа споткнулась. Поспешно поклонилась. «Как я уже говорил, она очень милая девушка и всего на несколько лет младше вас. Я уверена, что она станет достойным дополнением к вашему двору».

Смешно было упоминать о дворе Малини, когда у нее самой его не было. О, у нее были высокородные лорды и принцы, и Лата. Но у нее не было женского двора: ни сестер по сердцу, с которыми она могла бы поделиться своими секретами. Ни старейшин, ни бабушек, которые могли бы дать ей совет, ни дочерей союзников, с которыми можно было бы наладить отношения. Это должно было измениться.

«Благодарю вас, лорд Махеш, — сказала Малини. «Можете оставить ее с нами. Я обязательно приму ее у себя». Ее рот искривился в улыбке. «Я знаю, что принц Рао искал вас».

«Императрица», — сказал Махеш, склонив голову. Затем он повернулся и удалился.

Дипа все еще смотрела себе под ноги. Треск огня наполнил тишину. Лата стояла у очага и смотрела в глаза Малини, в ее взгляде читался вопрос. Что ты собираешься с ней делать? ответили глаза Латы. Какая тебе польза от этой девушки?

«Что вы умеете, леди Дипа?» спросила Малини. Дипа вскинула голову.

«Навыки, императрица?»

«Да», — терпеливо ответила Малини. «Что вы можете принести мне на службу?»

Дипа снова опустила глаза, явно смутившись. Посмотри на меня, — Малини хотела остаться. Покажи мне свою силу. Не робей ради меня.

«Я люблю читать, — тихо призналась Дипа через мгновение. «Учиться. Я не очень хороший музыкант и не очень хорошо рассказываю анекдоты. Но я могу работать. И мне нравятся цифры. Если... если вам нужен кто-то для такой работы».

Цифры и эрудиция. Это не те навыки, которым учат дочь, предназначенную для замужества.

«Хорошо», — сказала Малини, словно у нее не было под рукой дюжины военных чиновников, и каждый день прибывали новые, чтобы выполнять такую работу. «Тогда вы можете помочь Лате».

«Я мудрец императрицы Малини», — сказал Лата, кивнув в знак признательности. «Я буду рада вашей помощи, леди Дипа».

Дипа, заикаясь, поблагодарила и ответила: «Все, что потребуется от вас или императрицы, я сочту за честь сделать».

«Рада слышать, леди Дипа», — сказала Малини. И улыбнулась девушке. Дипа покраснела и плотнее прижалась к шали. «Уверена, вы будете счастливы здесь».

Она отстранила Дипу. Дверь за ней мягко закрылась, оставив Лату и Малини наедине в тепле комнаты.

«Он привел свою дочь, чтобы шпионить за вами, миледи», — сказала Лата через мгновение.

«Конечно, привел», — легко согласилась Малини. «И скоро все высокородные лорды и принцы, поклявшиеся мне в верности, попытаются сделать то же самое. Как еще они смогут завоевать мое расположение?» Она пожала плечами. «Мне нечего бояться шпионов», — сказала Малини. «По крайней мере, не тех, о которых я знаю. А леди Дипа мне известна».

Простая девушка. Точнее, девушка, которой сказали, что она простая. Не самая старшая дочь и не самая пригодная для брака, но та, которую отец счел достаточно умной, чтобы не обидеть императрицу.

«Она нервничает и боится, но если она была правдива, то у нее хороший ум и она сделает все, что вы попросите, без жалоб. Только не говори мне, что помощница не будет тебе полезна, Лата».

«Как скажете», — ответила Лата, вежливо выразив свое несогласие, но не сочтя нужным спорить по этому поводу.

Малини смотрела на пламя и снова думала об Алори и Нарине. Горе пробиралось сквозь нее, поднимаясь волной от сердца, разливаясь по конечностям и снова утихая.

Было бы намного легче, если бы вы были здесь, — с досадой подумала она. Я всегда знала, что могу доверять вам.

Но они ушли. Ее сердечные сестры никогда не вернутся. У нее никогда не будет двора, полного женщин, которые выросли рядом с ней, которые были вписаны в ее душу, как и она в их. Ей придется довольствоваться тем, что есть женщины достаточно амбициозные, чтобы увидеть преимущества союза с ней, и достаточно умные, чтобы понять, что предать ее было бы верхом глупости.

Этого у нее пока не было, призналась она себе. На Лату, конечно, она могла положиться. Но леди Дипа еще не доказала свою состоятельность.

Если ей нужны лучшие союзники — сильные и хитрые, — придется искать их самой.

«Я собираюсь поговорить с нашим хозяином, — сказала Малини, поднимаясь на ноги.

«Лорд Халил патрулирует со своими людьми», — быстро ответила Лата.

Малини покачала головой. «Не он», — сказала она. «Подай мне мою шаль, Лата. Нет необходимости сопровождать меня. Скоро у меня будет достаточно сопровождающих, чтобы охранять меня».

Из Лал-Килы мир за пределами субконтинента был виден как полузабытое воспоминание: огромные горы, такие высокие, что казалось, они исчезают в бледном небытии; белый, как кость, снег, покрывающий зеленые от жизни горы. Сам Лал-Кила был выложен из красного камня, высокий и внушительный, и казалось, что в нем живет древняя жизнь и величие.

Леди Разия стояла на краю валов, закутавшись в толстую синюю шаль. Вокруг нее полукругом стояли женщины, вооруженные луками: двемерские лучницы, которые путешествовали с ней повсюду. Малини не солгала, когда сказала Лате, что у нее будут сопровождающие.

Когда армия Малини впервые прибыла в Лал-Килу, леди Разия — жена лорда Халила и хозяйка Лал-Килы — встречала армию Малини у ворот верхом на лошади. Она выглядела как опытный генерал, ожидающий битвы, ее лицо было повернуто в сторону всей массы войск Малини, а у бедра поблескивала сабля. Даже сейчас, одетая в изысканно расшитый сальвар-камез с дупаттой, скромно уложенной на волосах, она выглядела как солдат. Когда Малини приблизилась, она повернулась, и ее женщины повернулись вместе с ней, лица их были настороженными, а позвоночник прямым.

«Императрица, — сказала Разия. Она улыбнулась, ее глаза заблестели. Лица женщин вокруг нее не изменились.

«Леди Разия, — поприветствовала ее Малини. «Я надеялась, что найду вас здесь. Могу я присоединиться к вам?»

«Конечно». Стражницы отошли в сторону, позволяя Малини встать рядом с Разией. «Как ты узнала, где меня найти, императрица? Я бы пришла к вам, если бы вы меня позвали».

«Люди говорят». Что ж. Служанки разговаривали, если их правильно уговаривали — улыбкой императрицы или монетой мудреца в обмен на подробности распорядка дня хозяйки Лал-Килы. «И я знаю, что вы бы пришли, леди Разия. Но я хотела сама полюбоваться здешними видами». Когда она говорила, ее дыхание образовывало маленькие облачка перед ней. «Они прекрасны».

Разия бросила на нее оценивающий и забавный взгляд.

«Отойдите назад, — четко произнесла она, и ее гвардейцы исчезли, словно призраки, отойдя на некоторое расстояние и повернувшись спиной. Только после этого Разия повернулась и посмотрела Малини прямо в глаза.

«Хотя мне хотелось бы отметить красоту Дварали и склонить вас к разговору об услугах, — сказала Разия, — я считаю, что должна воспользоваться нашим уединением, чтобы быть откровенной: мой муж намекнул, что последует за вами в битве и во всем, что будет после нее. Он будет следовать за вами до тех пор, пока Чандра не будет побежден».

«Он говорил мне то же самое», — сказала Малини.

«У меня нет желания оставаться там, где его нет», — сказала Разия. «Если ты позволишь мне сопровождать тебя, я буду благодарна. Мои сыновья и дочери достаточно взрослые, чтобы держать Лал-Килу вместо нас».

Малини долго смотрела вдаль, наблюдая за медленно проплывающими облаками. Просьба Разии, безусловно, значительно упростила ситуацию. Малини уже достаточно переписывалась с Разией, чтобы чувствовать себя так, словно она знает ее в лицо: Проницательная и вдумчивая, Разия имела огромное влияние на политический выбор своего мужа.

И Малини уже хотела, чтобы Разия была на ее стороне, при ее дворе. Она также знала, что Разия не из тех женщин, которые действуют из одного лишь обожания своего мужа, и, конечно же, не могла подумать, что Малини поверит в такое.

«Неужели только любовь заставляет вас?» — спросила Малини.

Разия рассмеялась.

«Некоторая доля сентиментальности движет мной», — сказала она. «Но нет, не только любовь. Я честолюбива ради своей семьи, императрица. Мне не стыдно за это. И мне кажется, что при дворе императрицы женщина может очень далеко продвинуться. Я опытный лидер, императрица. Я разбираюсь в политике и не боюсь войны. Возьмите меня с собой, и вы не пожалеете. В этом я могу вас заверить».

«Похоже, я многого добьюсь, если возьму вас с собой», — сказала Малини. «Скажите мне, леди Разия. Что женщина с вашей властью и положением хочет получить от меня? Что может предложить вам императрица, чтобы скрепить вашу верность?»

«Это было бы ужасно, — мягко сказала леди Разия, — если бы мой муж вздумал выступить против султана. Султан — ваш союзник, и он умело правит Дварали. Повелитель Лал-Кила — не более чем его покорный слуга. Как жена повелителя Лал-Килы, я не могу просить императрицу подарить моему мужу трон. Я знаю, что о некоторых вещах нельзя даже мечтать без затрат».

И все же ты мечтаешь о них, подумала Малини. У вас так много всего, а вы хотите еще больше.

Она могла понять этот голод. Даже восхититься им.

«Я уверена, что лорд Халил не отвергнет безвозмездно переданный дар», — ровно сказала Малини. «Когда империя окажется в моих руках, леди Разия, я выражу ему свою признательность». Как она отберет трон у султана, она еще не знала. Но это можно сделать, и это будет сделано. Малини выполняла свои обещания. «Но я задаюсь вопросом: Почему ты мечтаешь о власти для него, а не для себя?»

«Императрица, — сказала леди Разия. «Я люблю своего мужа. А что может быть сильнее любви, чем желание передать весь мир в руки своего возлюбленного?»

Была глубокая темная ночь, когда прибыл алоранский гонец с посланием от Ахираньи. Потертое от путешествий, покрытое пылью, оно явно побывало во многих руках. На нем не было имени Малини, но она сразу поняла, что в нем слова Прии. Голос Прии.

Я скучаю по тебе, — говорилось в письме. Бесхитростные слова. Она чувствовала в них Прию, и от этого сердце расцветало беспомощной нежностью.

Какие великие истории ты теперь знаешь! Где ты их узнала? Ты искала их?

Не знаю, смогу ли я когда-нибудь получить ответ. Может быть, достаточно просто удивляться. Может быть, именно этого ты и хочешь, чтобы я думала о тебе.

Мне так много хотелось бы рассказать тебе. Но у меня нет склонности к поэзии, хотя время от времени я ее встречаю.

Скажу лишь следующее.

Однажды я дала тебе обещание. Назови мое имя, и, хотя это делает меня дурой — а я знаю, что это так, — я найду дорогу. Я приду.

В саду его матери расцвел первый цветок. После того как были вырублены первые деревья, после того как пожары пылали изо дня в день, окрашивая небо в черный цвет, он просеял пепел и нашел его:

Огненный цветок. Доказательство правоты его правления. Уверенность в том, что пропитанная до мозга костей уверенность, которая вела его так далеко, была абсолютно верной.

Он был законным правителем Париджатдвипы. И его дело было справедливым.

Но сада его матери было недостаточно. Пока сестра разбивала его армию в Дварали, Чандра тщательно ухаживал за своими цветами. Поля были расчищены, а костры, к которым привязывали женщин, подожжены.

Сестра убила его людей на границе Алора.

Он построил еще больше костров и наблюдал, как распускаются его цветы.

Он послал людей в Ахиранию. Двое вернувшихся солдат пришли в императорский махал с понурым выражением лица и глазами, полными ужаса. Они рассказали о шипах размером с меч, которыми можно проткнуть тело, и о лианах, способных задушить жизнь человека. Они рассказали ему, что в Ахиранье правят храмовые старейшины. Чудовища, говорили они. Чудовища с женскими лицами.

Чандра собрал пепел со своих полей. Цветы нуждались в почве, а пламенные цветы — в хряще и костной пыли, из которых они были сделаны.

Он стоял в комнате с тщательно хранимыми кострами, каждый из которых хранился в собственном резном каменном ларце на ложе из пепла, и мрачно говорил себе: «Сначала должна умереть моя сестра.

Когда она умрет и уйдет, я покажу ахиранцам их место.

Теперь он стоял в самом сердце императорского храма. Даже отсюда он чувствовал запах костров, дым проникал в окна, оседая серым налетом на цветах, которые лежали у ног матерей, выложенных золотом.

В алькове, скрытом занавесом, стояли еще две статуи. Матери Алори и Нарины, сгоревшие на глазах Чандры. Сегодня он навестил их и возложил цветы к их ногам. Жасмин — для его сестры, которая так часто носила его в волосах. Его сестре, которая должна была сгореть вместе с ними.

Нахождение здесь успокаивало его. Успокаивало. Мальчиком он часто приходил в императорский храм, гулял по его садам, и его сердце и кости болели от ярости на несправедливость мира. Родиться принцем несовершенной империи, родиться вторым и не суметь изменить ее к лучшему — это бесило его.

Его брат Адитья был любимым кронпринцем. Он родился первым и родился совершенным: дружелюбным, улыбчивым существом, умеющим находить союзников и сражаться на саблях, играть в кости и доводить себя до пьянства. Именно такие качества ценились в наследнике Париджатдвипы. Пьянство и легкомысленное очарование. Неудивительно, что Чандра не пользовался таким восхищением, как его брат.

При дворе отца Чандру называли вспыльчивым. Высокомерным. Не желающим прогибаться.

Какое-то время он верил в это и ненавидел себя за то, что недостоин своей крови, своего статуса и власти. Всякий раз, когда отец предлагал Адитье похвалу или место рядом со своими советниками, а Чандру отстранял без единого слова или мысли, Чандра сгорал от ненависти. И все же он делал все, что было в его силах, пытаясь улучшить мир, и ничего не получал взамен. Когда он наказал сестру за дурное воспитание, она сбежала от него в горьком неповиновении. Когда он словами и кулаками напомнил друзьям брата об их месте, Адитья так сильно толкнул его, что он упал в грязь. После этого Чандра был наказан мудрецами, которые его воспитывали. Не так принц обращается со своими союзниками, говорили они, поднося прут к его ладоням.

Они мне не союзники, подумал Чандра, вспоминая, как эти парни с их ущербной сакетанской и алоранской кровью смеялись и разговаривали с Адитьей, словно он был им ровней. Между их поступками и реальностью была непреодолимая пропасть: по крови и по природе они были ниже, чем благословленный матерью императорский принц Париджатдвипы.

Когда позже брат пришел с мазью для рук и попытался поговорить с ним, Чандра оттолкнул его. Адитья тоже не был его союзником. Адитья, который позволял другим унижать себя.

Единственным утешением для Чандры был Верховный жрец.

У тебя есть сила, которой нет у твоего брата. Вера, праведное сердце, послушание воле матерей — все это ценится превыше всего. Он до сих пор помнил эти слова. Помнил, как ходил по храму, опираясь на руку священника. Успокаивающая тяжесть.

Когда-нибудь ты станешь великим человеком, принц Чандра. Подожди и увидишь. Я вижу в тебе свет матерей.

И Чандра научился признавать собственную ценность.

Адитья — улыбающийся, идеальный Адитья — не имел в своей природе места для непреклонной, яростной тяжести истинной преданности матерям пламени. Адитья был поверхностным и пустым. Он никогда не испытывал того гнева, который Чандра постоянно ощущал в своем сердце. Именно этот гнев делал Чандру сильным. Так называемые плохое настроение и высокомерие Чандры были огнем и гордостью, честью и видением. Его брат был жалок и слаб и видел только добро в мире, который прогнил до основания. Но Чандра-Чандра умел быть безжалостным.

Чандра был лучше его во всех путях, которые имели значение. И всегда был лучше.

«Император». Голос раздался у него за спиной. Он повернулся и увидел приближающегося Верховного жреца. Хемант был невысоким, беловолосым, с мягкими глазами под пепельными бровями и безмятежным характером. Его спокойное выражение лица не могло не успокоить Чандру.

«Жрец», — сказала Чандра в ответ. «Ты просил о встрече со мной».

«Приближается ваша свадьба». Тон священника был нейтральным. «Ты не думал о том, чтобы погасить костры до приезда невесты?»

«Моя невеста должна понять», — сказал Чандра. «Ведь мои костры горят, чтобы спасти ее отца. Мои жрецы, обученные войне, несут ее в качестве даров к его двери. Разве она не будет рада узнать, что придет еще больше? Что правление ее отца надежно?»

«Не думаю, что все женщины в день свадьбы задумываются о практичности», — сказал первосвященник. Его рот тронула слабая улыбка. «Или мне так говорили».

«Некоторые женщины, — сказала Чандра, — не понимают цену лидерства. Она научится».

По храму снова пронесся ветерок, рассыпая лепестки гирлянд у ног матерей и заставляя мерцать масляные лампы. Чандра закрыл глаза и попытался отогнать мысли о войне. Его сестра, заручившаяся поддержкой Алора и Сругны. Его сестра, прорезавшая путь к союзникам Чандры. Его сестра в Сакете, обратившая свой алчный взор на Верховного принца, единственного союзника, который оставался верен Чандре все эти тяжелые месяцы, с тех пор как его сестра приняла ложный титул и еще больше погубила себя.

«Император, — сказал Верховный жрец. «Мы должны обсудить еще одну вещь».

Чандра открыл глаза.

Выражение лица верховного жреца было серьезным.

«Ты доблестно пытался спасти Париджатдвипу от самого себя, — сказал он. «От глупых людей, ведомых жадностью и гордыней. От вашего брата, отвернувшегося от веры, данной ему кровью. От краха и упадка, которые приходят ко всем народам, забывшим свои обеты и свою чистоту. Но я боюсь, что твои поиски требуют цены, которую ты не хочешь платить».

«Говори», — сказала Чандра.

«Принцесса Малини», — сказал Хемант. «Она должна сгореть».

«Я обещаю тебе, что она умрет», — ответил Чандра, вновь ощутив прилив ярости — отчаянное желание увидеть свою сестру мертвой.

Если хоть что-то из вас слышит меня, матери, — взмолился он с любовью и яростью, — пусть она умрет. Пусть она умрет в муках и страданиях, зная, что позорит свое имя. Пусть она умрет от моей руки. Я сам толкну ее в пламя. Я буду наблюдать, как кожа сходит с ее костей, и посвящу цветок, который распустится после этой смерти, вашим именам».

«Она должна сгореть», — сказал Хемант с осторожным акцентом, который давил на гнев Чандры, как палец на синяк. «И она должна сделать это так, как делали матери пламени: ради всех нас, добровольно и самоотверженно».

«Не все мои женщины сгорают по доброй воле, — сказала Чандра. И даже те, кто с радостным сердцем, уверенные в своей вере, с радостью шли по стопам матерей, жалели об этом, когда огонь начинал разъедать их плоть. «И все же их смерть благословляет всех нас».

«Смерть дочери из рода Дивьянши — это совсем другое волшебство», — сказал Хемант. «Я знаю, что ты понимаешь это, император».

В его голосе прозвучала язвительная нотка. Если бы кто-нибудь другой заговорил с Чандрой подобным образом — словно Чандра была простым ребенком, — он бы умер через несколько секунд, выпотрошенный на конце меча.

Но Хемант был другим. Хемант всегда был другим.

«Когда-то ты верил, что ее сожжение очистит ее, — сказал Хемант, продолжая. «Освободит ее. Что это, в свою очередь, даст тебе силы изменить Париджатдвипу к лучшему. Изменилась ли эта вера?»

Он вспомнил голую шею Малини, окровавленную под его руками. О сестре, оскалившей на него зубы, как зверь. Погубленная по собственной воле, по собственному выбору, несмотря на то что он предложил ей путь к бессмертию и осмысленной смерти.

Я никогда не буду гореть за тебя, — поклялась его сестра.

«У меня есть оружие, — сказал он. «У меня есть брачный союз. У меня есть костры, которые принесут мне дары, благословенные дары матери, как бы ни кричали женщины, умирающие за них, и как бы они ни отказывались от меня. У меня есть мои солдаты и воины-жрецы, и у меня есть ты». Он посмотрел на Хеманта, которого внезапно охватил отчаянный страх. «Я не буду умолять ее сжечь, — проговорил он с трудом. «Я не могу этого сделать. Она не может... я не могу думать о ней, не желая, чтобы весь мир превратился в пыль, понимаешь? Я не доставлю ей удовольствия своими мольбами, когда знаю, что она откажется сделать то, что правильно. Я спасу Париджатдвипу своими методами. Своей славой и силой». Его руки болели от впившихся в ладони ногтей. Он разжал их и сказал: «Ты сам говорил мне об этом много лет назад. Матери предназначили меня для величия. Корона попала в мои руки, потому что Париджатдвипа принадлежит мне по праву. Править и спасать. Будешь ли ты со мной? Будешь ли ты направлять меня, жрец, как делал это всегда?»

Взгляд Верховного жреца смягчился. Он прикоснулся рукой к щеке Чандры, и плечи Чандры наконец ослабили свое напряжение. Он опустился. С облегчением.

Верховный жрец всегда был для него больше отцом, чем родной человек. Всегда. По крайней мере, на это он мог положиться.

«Чандра, — тихо произнес Хемант. «Император. Ты для меня больше, чем сын. Если это тот путь, который ты хочешь пройти, я последую за тобой. И я буду рад быть рядом с тобой и горд, когда ты изменишь мир к лучшему. Когда ты спасешь всех нас».

Прия,

Конечно, я искала великие истории.

Мне не нравится собственное невежество. И именно эти сказки создали тебя. Конечно, ты узнала их в детстве. Наверняка они были таким же молоком, которое сформировало тебя, как сказки о матерях — меня.

Неужели ты не понимаешь, что я хочу знать о тебе все? Что даже сейчас, когда я должна была бы забыть тебя, все, чего я хочу, — это узнать твое сердце лучше, чем свое собственное?

Армия Малини добралась до окраины Сакеты, прежде чем муссонные дожди преградили ей путь. Ни один здравомыслящий человек не стал сражаться, когда на империю обрушился ливень, превративший землю в море грязи, поэтому армия разбила лагерь и стала ждать, когда небо прояснится.

В перерывах между сражениями Малини слушала, как дождь бьется о стены ее палатки, и писала письма Прия, которые никогда не отправит.

Если бы она была мудрой, то сожгла бы свои слова. Если бы она была мудрее, то вообще не писала бы их.

Но это была ее индульгенция. Она писала и писала, и бережно хранила письма в подкладе шкатулки, распаковывая по ночам подклад, чтобы перечитывать их заново.

И, конечно, есть худшие поблажки, чем желание любить кого-то. Быть известной.

Иногда я думаю о своей армии как о волне. Я никогда не опускала ноги в море, когда у меня была такая возможность, но теперь я думаю о своей армии как о водах, которые несут меня. А мой трон — мой трон — это неизбежный берег.

Мы сражались с Чандрой по всей империи. В Дварали. В Алоре. Он не умеет держать союзников. Он хочет, чтобы люди кланялись, карабкались и выпрашивали у него объедки, но зачем им это, когда я предлагаю им гораздо больше? Поэтому его армии рушатся, а я иду дальше и связываю себя с союзниками клятвами, сделками и обещаниями.

У меня так много долгов, Прия. Долги перед моими людьми. Долги перед тобой.

Я никогда не забываю о своем долге перед тобой.

Ее мужчины собирались в шатрах, пили вино и играли в азартные игры при свете ламп. А ее женщины собирались вместе с ней и играли в свои игры. Одна из женщин из Дварали — Сахар, широкоплечая лучница с особенно грязным чувством юмора, — предложила игру с пением, в ее глазах горел озорной свет. «Начинается одна похабная песенка, следующая начинается на слог, которым заканчивается предыдущая, и так далее, пока не кончатся песни или игроки не будут слишком пьяны, чтобы их запомнить», — сказала она и ухмыльнулась, заметив выражение лица Малини. «Императрица, что хорошего в игре, если она не позволяет игроку говорить маленькие гадости?»

«Мне нравятся стратегические игры», — туманно предложила Дипа, выглядя при этом слегка испуганной. Разия налила ей особенно большой бокал вина и сочувственно придвинула бокал к себе.

«Уверяю тебя, все молодые лорды и солдаты будут играть в ту же игру в своих собственных шатрах», — сказала Разия, обменявшись коротким, веселым взглядом с Сахаром. «И их песни гораздо менее изысканны, чем наши».

«Пока от меня не требуется присоединяться к ним, они могут делать все, что им заблагорассудится», — сухо сказала Малини.

«Но ты будешь играть с нами, а?» спросила Разия, приподняв бровь.

Малини не могла заставить себя отказаться.

Было трудно вспоминать песни за вином, и еще труднее было найти общий язык между песнями из Дварали и бравурными песнями из Париджата. Лата оказалась лучшей из них. Когда Малини просыпалась утром, она смеялась, вспоминая, как Лата увлеченно декламировала целый ряд грубых стихов о свекровях со всей империи.

В светлое время суток, пока шли дожди, Малини пыталась успокоить больную голову и сосредоточиться на написании писем, которые приносили ей мало радости, но тем не менее были необходимы для достижения ее целей.

Опыт подсказывал ей, что самые успешные сражения выигрываются словами. Фразы, тщательно подобранные, могут быть как нож: угрожающими, обещающими, ранящими. От лорда Нараяна, одного из верных сакетских дворян, сопровождавших ее из Сругны, она узнала, что по Сакету распространилась гниль. «Гниль, — осторожно сказал он, — это не просто проблема Ахираньи, как это было раньше. Высокий принц — человек, которым движет страх, императрица. Страх потерять свой трон. Страх, что его народ будет голодать. Но его страхи... небезосновательны».

И она осторожно направила лезвие своих слов на слабые места Высокого принца. Она написала ему письмо с предложением урожая из Алора и Сругны, чтобы накормить его народ. Восстановление лояльности низких принцев, покинувших его, чтобы служить ей. Новая торговля с Дварали. Еда, процветание и будущее.

Я не могу предать законного императора, — написал в ответ его писец. Единственная надежда Сакеты и моего народа лежит на праведном пути. Путь, проложенный давным-давно для всех нас матерями. Я не сойду с него.

Проходили недели, пока ее гонцы под проливным дождем добирались до форта Высокого принца и обратно, пока росла стопка неотправленных писем к При, а язык становился все более диким и странным от искренности. Я скучаю по тебе, — писала она Прие и самой себе. Но не так, как ты по мне, я думаю. Я скучаю по тебе, потому что позволила себе заботиться о тебе. На короткое время я впустила тебя в свое сердце. И теперь, когда я стала императрицей, когда весь мир лежит у моих ног, я обнаружила, что мое сердце — это закрытая дверь. Я должна быть кем-то за пределами смертных чувств — кем-то, кого огонь и пророчество превратили в нечто большее, чем плоть, кости и желания.

Той, кем я была с тобой, я уже никогда не смогу стать.

Высшему принцу она ответила: «Я — избранница матери, предсказанная безымянным богом. Следовать за мной — выбор, благословленный и матерями, и безымянным богом.

Доверьтесь мне, и все будет хорошо.

В тот день, когда дожди закончились, Малини наконец получила ответ, которого так долго ждала:

Он сдастся ей. Он вернет землю низшим князьям, которые отвернулись от него.

Он доверится воле матерей и ей.

Чаще всего Малини просыпалась без сил, сны путались в черепе, голоса Нарины и Алори исчезали в ушах, как далекий штормовой ветер. Но сегодня она открыла глаза задолго до рассветного пения птиц и почувствовала, как в груди расцветает незнакомая надежда.

Сегодня — если ей повезет, если она будет умна и если все ее политические уловки сработают так, как она задумала, — она вырвет Сакету из рук своего брата. Его последний союзник наконец-то перейдет в ее руки.

Малини встретила день, приняв ванну из холодного ведра. Она встала на колени, чтобы намазать волосы маслом, расчесать их и заплести косички под знакомые звуки пробуждающейся армии: стук горшков. Ворчание, низкие голоса мужчин. Треск и плеск чанов над кострами, в которых повара готовили утреннюю еду. Пока ее служанка Свати завязывала цветы из слоновой кости в корону на ее голове, пока она заправляла складки собственного сари до остроты ножа, она ждала знакомого ритмичного стука десятков обутых в сапоги ног по твердой земле. Когда она наконец услышала, как солдаты, несущие ночную вахту, прошли мимо ее палатки, совершая последний обход, она медленно вздохнула и сказала своей служанке: «Приготовь чай и принеси карту, Свати».

Женщины начали прибывать, и стражник у палатки Малини объявлял им, когда они входили: Разия и ее сопровождающие женщины; затем Дипа, с извинениями от Латы. «Она скоро будет здесь, императрица», — сказала она. «Она работала до поздней ночи, готовясь к вашей встрече с Верховным принцем. Я видела ее с принцем из Алора...»

«Спасибо, леди Дипа», — сказала Малини, прежде чем девушка успела продолжить.

В палатке стоял большой стол — достаточно большой, чтобы на нем можно было полностью развернуть карту Париджатдвипы. Карта была сделана из толстой ткани, границы каждого города-государства и окружавших их ферм и деревень были вышиты увесистыми штрипками толстого шелка. Это была старинная работа, подаренная Малини самим султаном Дварали. Лабиринтный форт Сакета — древний дом Высокого принца — был нарисован в вихре, как многолепестковый цветок, шипы которого держались внутри цветка. Малини рассматривала его и думала о том, как близка теперь ее цель.

Получив капитуляцию высшего принца, она сможет повернуть свою армию к Париджату, не опасаясь, что вражеская армия окажется у нее за спиной. Сакетанские высшие престолы и лорды, решившие служить ей, получат в награду за свою верность новые богатства и земли, которые они потеряли, когда отказались принять Чандру в качестве императора. Ее армия почувствует вкус победы, сакетанского золота и обещания ясного и сияющего пути к Чандре и его армии, а также к трону.

Разобравшись с верховным принцем, она сможет наконец уничтожить своего брата.

Занавес палатки снова зашуршал.

«Миледи, — сказал один из ее охранников, сквозь щель между занавесом и шатром виднелся полумесяц его лица в шлеме. «Принц Рао и ваш мудрец здесь».

«Впустите их», — сказала Малини.

Лата вошла первой. Волосы Латы были убраны назад в привычный тугой узел косичек, заплетенных в корону вокруг головы. Но на ней было богатое сари из тонкого шелка, темная ткань которого была узорчато украшена темно-синими цветами лотоса.

Когда Малини впервые подарила ей эту одежду, она запротестовала. «Это не путь мудрости», — сказала она. Но Малини настаивала. «Ты — отражение меня. Считай это обязанностью своей новой роли».

"Я все еще только „мудрец“, — спокойно ответила Лата.

«Как мой советник, ты знаешь, что это не так», — ответила Малини, и на этом все закончилось.

Через минуту после Латы вошел Рао и коротко, вежливо поприветствовал ее. Его тюрбан был аккуратен, поясок повязан правильно, на поясе блестели хорошо смазанные ножи. Но у Малини возникло стойкое ощущение, что он не выспался. Это было видно по тому, как он держал себя: плечи слишком напряжены, глаза прищурены и затенены, голова наклонена вперед, словно он не мог справиться с ее весом.

«Выпейте чаю, — сказала она ему, и он слабо улыбнулся. «И ты тоже, Лата. Я знаю, что вы не отдыхали».

«Я должна была обдумать все аспекты вашего договора с Высшим принцем, императрица», — сказала Лата, послушно взяв чашку. «Я буду спать, когда работа будет закончена». Лата бросила легкий взгляд на Рао. «Мы оба уснем».

«У нас плохие новости», — сказал Рао. «Но не совсем неожиданные». Он взял свой чай и выпил быстро, словно даже не почувствовал его вкуса. «Наши запасы продовольствия быстро сокращаются».

Малини сдержала ругательство. Рао был прав. Она знала, что такое возможно. Армия была огромной, и ее нужно было кормить, а поставки из лояльных городов-государств доставлялись в лучшем случае неравномерно. Ее люди стали брать еду из сакетских деревень и с полей по страшной необходимости. Но чаще всего деревни, мимо которых они проходили, были голодными, а поля... не такими.

«Достаточно ли у нас еды, чтобы дойти до Париджата?»

Лата ответила.

«Возможно», — сказала она. «Но нам придется быть осторожными. И мы должны будем двигаться к Париджату так быстро, как только сможем».

Малини вышла из палатки, чтобы присоединиться к утреннему военному совету, а вокруг нее собрались женщины. На ней была ее собственная сабля, сверкающий шрам клинка, достаточно легкая, чтобы ее можно было удобно носить на бедре. Леди Разия и два ее любимых охранника, Манви и Сахар, несли на спине более тяжелые луки, их походка была гордой. Вместе они шли под зонтиками с кистями, которые держали внимательные охранники Париджати, а солдаты молчали или склоняли головы, когда они проходили мимо.

Малини много раз видела, как ее отец шел так же, как она сейчас, по залам императорского махала с мечом наготове, вокруг него — советники, слуги и солдаты замирали в благоговейной тишине при виде его. Следование по его стопам приносило удовлетворение, по крайней мере в этом.

Мудрая, верная и влиятельная власть императора заключалась в его ближайших доверенных лицах, поддерживающих связи с высокородными людьми со всей империи. Власть принцессы проявлялась в ее украшениях: весе и блеске драгоценностей, цветах в волосах, красоте сопровождающих ее лиц.

А власть императрицы? Ну. До Малини императриц не было. Поэтому она сама выработала правила и требования к императрице, надеясь, что авторитета одной роли и облика другой будет достаточно.

Военный совет проходил в огромном круглом шатре. Рядом с ее собственным местом стоял лорд Махеш, выражение его лица было суровым. Рао не было видно. Он, как это часто бывало, покинул ее задолго до начала военного совета, отправившись по своим делам.

Когда Малини вошла в помещение, мужчины поклонились. Она устроилась на импровизированном помосте из золотых парчовых подушек, заменявшем ей трон, выпрямила позвоночник и подняла голову.

Прежде чем лорд Махеш успел подняться на ноги и углубиться в тонкости предстоящих переговоров с верховным принцем Сакеты, резко встал другой лорд. Он был родом из Сругны, но Малини лишь смутно узнала его немолодое, но все еще относительно бесстрастное лицо, искаженное вызывающим гневом.

«Я говорю от имени Сругны, — объявил он.

Малини позволила своему взгляду задержаться на старых, знакомых лордах, которые сидели за его спиной. Судя по тревожным, но не удивленным взглядам на их лицах, он не говорил от имени Сругны. Но и он вел себя не совсем обычно. Лорд Пракаш, сидевший позади него, наблюдал за ней проницательными, задумчивыми глазами. Несомненно, он ждал, что она предпримет в случае вызова ее власти.

Малини ничего не сказала. Она вновь устремила взгляд на лорда, который сжимал и разжимал руки, ожидая ее ответа. Словно у него было право на ее слух. Он уже совершил ошибку, встав вне очереди, потребовав, чтобы его выслушали, проявив неуважение к ней и ее совету. Пусть продолжает подкладывать дрова в свой костер, если ему так хочется.

Все вокруг него было чисто и начищено, туника — новая, пошитая по последнему слову придворного стиля, установленного самим королем Сругны, с узким поясом и угловатыми вытачками из яркой ткани у плеча. Его кожа была бледно-коричневой. Она взглянула на его воротник и запястья, но светлых полосок кожи не было видно.

Он был новеньким. Он был новичком в войне за Париджатдвипу и полон собственной значимости. Даже у высокородных, ревностно оберегавших свою кожу, лицо и руки становились коричневыми от солнца после долгого пребывания под открытым небом.

Сругани прислали припасы всего полмесяца назад. Должно быть, этот человек пришел вместе с ними. Кто знает, какой яд влили ему в ухо при сруганском дворе, прежде чем он пришел к Малини со свежей монетой и свежими солдатами под его командованием?

Было бы интересно узнать.

«Мы не можем позволить себе быть щедрыми по отношению к высшему принцу, — сказал сруганский лорд, когда Малини просто уставилась на него. «Если вы будете настаивать на прощении предателя, императрица, Сругна может настоять на прекращении глупой войны».

Сруганские лорды беспокойно переглянулись. Лорд Пракаш был единственным, кто не дрогнул. Он внимательно наблюдал за происходящим, не шевелясь. Но брови его были нахмурены.

Этой угрозы он не ожидал. По крайней мере, от него. Она была рада, что он не поддержал ее, даже если не оказал ей услугу, заставив замолчать своего коллегу-лорда.

Слева от нее лорд Махеш прочистил горло, требуя внимания. «Думаю, вы не знакомы с войной, лорд Рохит. Когда я буду говорить о стратегии, вы можете выразить свои... опасения. Но вы не должны угрожать нам». Его тон был учтивым, но в глазах читалось предупреждение, которое сруганский лорд не заметил бы.

«Нас здесь не должно быть, — буркнул лорд. Глупец, в конце концов. «Мы должны быть в Париджате, стаскивать этого пса с его трона. Мы пришли сюда не для того, чтобы жертвовать своими людьми и монетой ради склок между верховным принцем и его низшими родственниками».

Сакетские принцы резко встали, превратившись в одно море гудящих, гневных движений.

«Верховный принц — предатель», — резко сказал один из них. «Он в союзе с этой собакой. Мы сражались за императрицу в Дварали. Мы сражались в Алоре. А в ответ он захватил наши земли, наши родовые деревни, наши налоги. Но мы предпочли бы победить, а не вступать в ненужные распри. Ты считаешь, что Сругна имеет право требовать крови от высокородных Сакеты?»

«Рохит, — пробормотал один из сруганских лордов, пытаясь остановить его — слишком поздно, по мнению Малини.

«Без Сругны ты бы умер с голоду», — ответил лорд Рохит. «Вам нужна была еда из моих владений. Я забрал значительную часть урожая, и что же Сругна получила взамен? Что? Мы заслужили...»

«Ты, выскочка, ничего не заслуживаешь!»

«Хватит», — сказала Малини.

Мужчины замолчали. Хорошо. По крайней мере, на это у нее еще хватало сил.

«Мы не можем войти в Париджат с угрозой Сакеты за спиной», — сказала она спокойно и ровно. Пусть за нее говорит правда. Она была непримиримой, неотвратимой, а они — почти все — были опытными воинами. Пусть они сами признают это. «Мы не можем оставить наших союзников без мира на их собственных землях».

Она не договорила: Мы торговались за верность этих низких принцев, когда сражались с войсками Чандры в Дварали, когда он швырял волну за волной солдат к стенам Лал-Килы, разломив их, как волны о скалы. Она не сказала: Если я нарушу свое слово, свои узы, наши усилия по свержению Чандры сойдут на нет.

Этот лорд Рохит не получил от нее никаких объяснений.

Вместо этого она сказала: «Возможно, лорды Сругани желают сообщить этому лорду, в чем он провинился».

«Я, — начал лорд Рохит. Он замолчал, когда Пракаш положил ему на плечо тяжелую руку, побуждая опуститься на свое место. Представители Сругани были с серыми лицами, челюсти сжаты от смущения и гнева. Чего бы они ни надеялись добиться, послав вперед лорда Рохита с его крикливостью и праведным гневом, они этого не добились.

«Императрица, — сказал лорд Пракаш. Он склонил голову. «Лорд Рохит не хотел причинить вреда. Если вы проявите прощение...»

Речь повелителя Сругани сразу же исчезла, когда в комнату вошел Адитья.

Старший брат Малини был одет, как всегда, как жрец безымянного, в бледно-голубое дхоти, длинные темные волосы распущены и аккуратно завязаны за спиной. Но вместо традиционного платка на голый торс на нем была надета плотная туника, подбитая тканью и металлическими панелями. Одежда для битвы.

Это была единственная уступка, которую он сделал миру, в который его невольно втянули. Он не будет стремиться занять место Чандры на троне; не будет имперским кронпринцем, каким был когда-то, до того как видение безымянного бога привело его к жизни в священстве. Но он больше не мог быть просто священником. Сабля на его поясе, странно выделявшаяся на фоне бледно-голубого цвета дхоти, звякнула, когда он поклонился Малини, а затем опустился на колени справа от нее.

Малини не сводила глаз со сругани. С каменным терпением она ждала, пока лорд Пракаш не вспомнит о себе.

«Приносим наши самые искренние извинения». Вся речь, которую он собирался произнести, свелась к одной фразе. Он снова поклонился, и от неумелого удара по колену лорд Рохит вскочил на ноги и тоже поклонился, после чего снова опустился на землю.

На своем месте Чандра заставила бы лорда Рохита вырвать язык из горла или устроила бы ему медленную и жестокую казнь. Ее брат никогда не терпел оскорблений своей гордости.

Но Малини не позволяла себе такой беспечной жестокости, и ее гнев пылал холоднее и медленнее, чем когда-либо пылал гнев Чандры. Она кивнула, соглашаясь, и подумала: «Когда все закончится и Париджатдвипа станет моей, я буду помнить о тебе».

«Господь Махеш, — сказала Малини. «Пожалуйста, продолжай».

Через мгновение Махеш заговорил и изложил предстоящую им задачу.

Когда Малини подошла к своей колеснице, ее войско расступилось вокруг нее. Половина ее войска, облаченная в доспехи, не сводила с нее глаз. Она смотрела вперед и держала голову высоко поднятой. Она не могла выглядеть испуганной.

Это не должно было быть сражением. Но это было похоже на битву. Она чувствовала битву по стуку своего сердца, когда забиралась в колесницу; по тому, как обострились ее чувства, по тому, как они стали острыми, как ножи. Она слышала скрип металла под ногами, тихое дрожание полога колесницы на ветру. Стук копыт, когда ее окружили вооруженные всадники: море кавалерии, несущей знамена Париджатдвипана, болезненно белые под лучами солнца.

Леди Разия поднялась на колесницу рядом с ней с луком в руке. Ее гвардейцы, сидящие на лошадях, выстроились вокруг колесницы в серповидный строй.

Справа от них генерал Малини поднялся на свою колесницу. Лорд Махеш встретил ее взгляд. Он серьезно кивнул ей.

Она ухватилась за поручни колесницы. Возница повернул к ней ухо. Ждет.

«Подай сигнал людям, — приказала она лорду Махешу.

Колесница дрогнула. Грохот доспехов и копыт наполнил воздух, когда ее армия двинулась по ровной пыльной местности под сверкающим голубым небом к форту высшего принца.

Он вырисовывался перед ними. Сначала маленький, на горизонте, потом все больше и больше, по мере того как они приближались к его стенам.

Там их ждал приветственный отряд. Горстка сакетских солдат. Не более того.

«Верховный принц знал о нашем приезде», — пробормотала Малини, обращаясь к Разии. «Почему же он не устроил достойный прием?»

Верховный принц был не первым высокородным правителем, не пожелавшим склониться перед Малини. Но когда они вели переговоры о своей капитуляции, все они признали ее с церемонией. Приличная компания воинов и их лучшие лошади. Придворные. Подарки.

Перед ней же было... почти ничего.

Ее охватило чувство тревоги.

«Не знаю, императрица, — ответила Разия с такой же настороженностью. Она посмотрела на своих женщин. Подняла руку в знак согласия. Одна из них подошла ближе.

«Предупреди остальных, чтобы были начеку, — приказала Разия.

Малини повернулась к лорду Махешу.

«Халатность верховного принца беспокоит меня. Что-то не так», — резко сказала Малини, повысив голос, чтобы он прозвучал над шумом колес и копыт. Он повернул голову и встретил ее взгляд.

«Разумно быть осторожным, — сказал Махеш. Но он не стал трубить в рожок на поясе и призывать к вниманию своих командиров. Его колесница продолжала катиться вперед, пыль вздымалась тучами под ее спицевыми колесами. «Но Верховный принц всегда был странным человеком. Я знал его во времена нашей общей молодости и могу заверить вас, что он никогда не заботился о пышности и ритуалах. Он сдастся. Мы должны просто ждать».

Он еще не сдался.

Если бы она приказала Махешу остановить их войска, он бы сделал это? Сможет ли? Она знала, что армия имеет свой собственный импульс и ее нелегко остановить на месте. Она повернула голову вперед и окинула взглядом расстилавшуюся перед ней толпу людей. Колесница под ней медленно остановилась, когда они приблизились к окраине города. Она вспомнила все послания Высшего принца — страх, который она в них читала, тревогу, завязанную узлом. Как же ей хотелось хотя бы раз встретиться с ним за годы работы в Имперском махале и самой оценить его. Чернил, похоже, было недостаточно, чтобы оценить сердце мужчины.

Они ждали. Тишина нарастала, ветер трепал флаги Париджатдвипы, развевавшиеся на колесницах.

Ворота форта медленно распахнулись.

Никакой армии не появилось. Только один человек. Зрелище было настолько странным, что люди Малини замерли, не двигаясь, когда ворота снова захлопнулись, преграждая им путь в город.

Это был, несомненно, священник. Пепельноволосый, с мягким выражением лица, он пересекал пыльную землю перед воротами Сакеты. Вокруг него поднялось облако золотистой пыли, и он стал похож на мотылька света.

Стражники Малини не двигались.

Наконец один командир на коне выехал вперед, чтобы поприветствовать жреца. Земля молчала один вздох, затем два.

Командир подъехал к Малини и сказал: «Императрица. Он хочет поговорить с вами. От имени верховного принца».

«Приведите его ко мне», — сказала Малини.

Внезапный, как порыв ветра, шум пронесся среди людей, когда священника подвели к ее колеснице.

Он поклонился одним изящным движением, затем поднял голову. Это был старый человек, исхудавший и изможденный солнцем. Но глаза его были яростны.

«Вам не разрешат войти в город, принцесса Малини», — сказал жрец в знак приветствия. Его рот расширился в улыбке. «И верховный принц не покинет свой трон, чтобы приветствовать вас здесь».

Ах. Значит, это была ловушка.

Но что за ловушка? Верховный принц был хорошо защищен в своем городе. Форт Сакета славился своей сложностью, многочисленными стенами, извилистыми, покрытыми сторожевыми башнями. Говорили, что если бы кто-то смог посмотреть на форт с неба, то его строение напоминало бы цветущий столепестковый лотос. Всего несколько часов назад Малини изучала его подобие на своей карте. Осадить город было бы практически невозможно. Уморить голодом находящихся в нем людей обошлось бы Малини дороже, чем она могла себе позволить.

Если бы высший принц пригласил ее в свой дворец — если бы он окружил ее и ее советников там — тогда, возможно, она поняла бы природу тисков, в которые попала. Но это. Этого она не могла понять.

«Если верховный принц не хочет вести со мной переговоры, я могу предложить ему только войну, — ответила Малини.

Жрец склонил голову.

«Я священник, но я и воин», — сказал священник. Его глаза горели огнем. «Император Чандра не стал ждать предательства своих кровных братьев и сестер, принцесса Малини. Жречество разрослось. Есть те, кто молится у огня и на коленях, с цветами и погребальными обрядами. А есть и такие, как я, которые научились другому виду молитвы».

«Поднимешь ли ты меч передо мной, жрец?» спросила Малини. Она не позволяла себе испытывать страх или даже гнев. Ей приходилось сталкиваться и с худшим. А если Чандра дал святым людям сабли и отправил их на войну с ним — какое это имело значение? Они будут либо плохи в вере и политике, либо плохи в войне, и любой из этих вариантов ее вполне устраивал.

«Я здесь, чтобы служить Верховному принцу от имени императора Чандры, — сказал священник. «Я, как и мои братья, пришел ради Париджатдвипы. Потому что я понимаю, что такое самопожертвование. Но вы не понимаете, принцесса Малини». В его голосе прозвучала внезапная, странная настоятельность. Вдалеке послышался тихий вой конха. Один из командиров что-то увидел.

Еще один вой.

Что-то блеснуло на стенах форта. Лучники.

Внимание. Опасность. Опасность.

Голос священника звучал все громче, высокородные лорды бормотали и поворачивали головы, медленно отмечая опасность; солдаты выставляли щиты; Малини выпрямилась, напряженно сидя в своей повозке, не желая показывать слабость и заставляя себя довериться окружающей обороне. Рядом с ней Разия спокойно достала лук и наложила стрелу, словно раздумывая, не выстрелить ли священнику прямо в глаз.

«Матери пламени благословили своих сыновей, — прокричал он, и слова заплетались сами собой. «Когда матери выбирали огненную смерть, их смерть — их жертва — была благословением, актом, который призывал магическое пламя на мечи их последователей».

Мы все читали «Книгу матерей», — нетерпеливо сказал Махеш. Он крепко сжимал свою саблю. «Люди, сдерживайте жреца- осторожно.»

«Если бы ты понимала природу жертвоприношения, принцесса Малини, — быстро сказал жрец, когда солдаты окружили его, — ты бы внесла свою лепту, как и многие другие женщины. Охотно и с радостью. Ради вашего брата-императора».

«Другие женщины», — повторила она, и сердце ее заколотилось, а в голове пронесся тошнотворный толчок понимания.

Он снова посмотрел на нее. Задорный свет его улыбки потускнел, вытекая изо рта и заполняя глаза, которые болезненно расширились и устремились на нее.

«Оружие, которое будет обращено против тебя и всех врагов императора, хранится в их пепле, — с гордостью объявил он. «Они сгорели, чтобы спасти мир. Как горели матери. Вы можете сделать не меньше. Знай свое место, принцесса Малини. И посмотрите, что сделали женщины храбрее вас».

Он поднял руку.

Малини подняла голову: ворота форта снова распахнулись, выпуская конных всадников со светящимися клинками, вокруг которых поднимались клубы дыма.

Малини подняла голову и увидела, как с неба начинает сыпаться огненный дождь.

Ее армии уже приходилось сталкиваться с огненными стрелами. Они были оружием войны, и командир каждой части армии, расположившейся на поле перед ней — конной, слоновой, пешей, — знал, как реагировать на такую тактику. Даже с посохами или мечами, охваченными пламенем, можно было сражаться.

Но этот огонь был неправильным.

Он расцвел. Крыльями, как птицы. Парил. Перепрыгивая с одного тела на другое, разумное и грациозное. Когда одно тело падало, он переходил к другому, ища топливо.

Живое. Оно было живым.

Воздух наполнился запахом дыма и горящих тел.

Она лишь мельком видела Махеша, все еще сидящего в колеснице и крепко держащегося за коня, который несся вперед, протаптывая толпу пеших воинов впереди нее. Перед ней и вокруг нее люди бегали туда-сюда без направления, некоторые из них горели, воздух был наполнен ужасным чаром и криками. Малини вспомнила строку из Книги матерей, где говорилось о священном огне, разумном, извивающемся и корчащемся, о его многочисленных вилообразных языках, крыльях пламени, о том, как он обратил руки на якшу и превратил их в пепел, и не успокоился, пока все не легло мертвым на его пути...

Малини резко оглянулась на лагерь. Она слышала далекие крики. Половина ее армии осталась позади. Кто-то в лагере наверняка уже заметил, что происходит. Они пришлют еще людей, и очень быстро.

Она не могла этого допустить. Не против этого. Им нужно было отступить. Им нужно было подумать.

Колесницу тряхнуло. Лошадь паниковала, вздымалась, как бы возница ни пытался ее успокоить, его руки дрожали. Колесницу тряхнуло еще раз, и еще. Малини грубо отшвырнуло с ног и ударило о борт колесницы. Она посмотрела на Разию и увидела, что та стоит на коленях, сжимая череп. Ее рука была в крови.

«Разия, — крикнула она в тревоге.

Женщина подняла голову. Глаза острые, неподвижные.

«Это не более чем порез», — резко сказала она. «Вставай.

Она крепко схватила Разию за руку. «Лежать», — приказала она, как можно громче и резче. «Пешком нам будет безопаснее.

Разия закрепила лук за спиной и мрачно кивнула, в ответ схватив Малини за руку. Вдвоем они прыгнули.

Над головой вспыхнул огонь. В него попала лошадь женщины-дварали — Малини услышала ужасный звук умирающего зверя и грохот, с которым перевернулась еще одна далекая колесница. Разия попятилась назад, оттаскивая за руки одну из своих женщин, и ругаясь, когда мимо нее пробежал солдат, в панике бегущий прочь от битвы. И тут Малини увидела, как падает лошадь, привязанная к ее колеснице, и как падает возница, которому стрела пробила горло. Она увидела, как ее собственная колесница, вся из дерева и металла, с огромными спицевыми колесами и огромным весом, наклоняется к ней. Разия была вне пределов досягаемости, Малини была почти уверена. Но Малини не устояла.

Колесница должна была раздавить ее насмерть.

Давление на ее тело. Ноги уходили из-под ног. Она не успела даже испугаться, как солдат толкнул ее всем телом вперед, отталкивая от колесницы.

Она услышала ужасный шум. Хруст костей. Она услышала, как его дыхание вырвалось из него с малейшим звуком, скорее от удивления, чем от агонии. А потом он затих.

Его тело лежало под колесницей. Остались только голова и одна вытянутая рука. Он был одет в белые и золотые одежды Париджати. Он был одним из ее собственных солдат. Оцепенев от криков и огня, она сняла с него шлем. Его глаза были открыты, рот приоткрыт. Волосы, завязанные в высокий пучок у лица, были собраны в узел.

Волосы священника. Лицо священника.

Еще один священник, подумала она с каким-то истерическим удивлением. Клянусь Матерями, неужели все жрецы Матерей взяли в руки доспехи и клинки? Почему один решил попытаться убить ее, а другой — умереть за нее?

«Императрица!» рявкнула Разия. Голос ее был неровным, надтреснутым, такого Малини еще не слышала. «Императрица Малини. Мы должны двигаться. Пойдемте сейчас же».

Она так и сделает. Только не сейчас. Не сейчас.

Она наклонилась ближе к священнику. Перевернула его протянутую руку. Она была частично обнажена, рукав туники разорван. На руке виднелись следы — сакетские письмена, размытые чернила на коже.

Рука схватила ее за плечо и потащила вверх. Ее окружили гвардейцы, к ним присоединились двое солдат с саблями наготове. Их лошади исчезли. Она старалась не думать о том, что сталось с этими несчастными существами. Разия смотрела на нее сверху вниз, лицо ее было окровавлено и бледно, взгляд был устремлен на Малини, да так яростно, что заставил Малини сосредоточиться на ней в ответ.

«Императрица, мы должны идти», — сказала Разия. «Прямо сейчас».

«Возвращайтесь в лагерь, леди Разия», — услышала Малини свои слова. Она почти не узнавала свой голос. Он был сырым и тонким, словно она кричала. «Я должна объявить отбой». Почему Махеш еще не призвал их к этому? Почему ее люди все еще пытались сражаться? «Конх. Мне нужен конх».

«Императрица», — задыхаясь, произнес один из солдат. «Если. Если вы падете...»

«Императрица, что вы можете здесь сделать?» — потребовала женщина-дварали. «Это... это огонь матерей...»

Она проигнорировала эти голоса. С некоторым трудом она подняла глаза и посмотрела на окружающие ее опасности: умирающих лошадей, мертвеца рядом с ней, солдат и гвардейцев, которые смотрели на нее с широко раскрытыми глазами. Огонь, перескакивающий с тела на тело, словно тварь, обладающая разумом, голодом и жестокостью смертного. С каким-то оцепенением она наблюдала, как пламя поглотило человека целиком. Он упал на колени, а затем то, что от него осталось, упало еще ниже, и огонь покинул его так же быстро, как и появился.

Разия схватила ее за плечо. Он звал ее по имени, все громче и громче.

«Если вы не принесете мне раковину, — нарочито громко сказала Малини, обращаясь к окружающим, — тогда я сама ее принесу».

Ей пришлось бы пробираться между паникующими лошадьми и паникующими людьми в доспехах, но вдалеке она увидела возницу с конхом у бедра, застывшего на своей боевой колеснице и глядящего на падающий огонь. Командир, которого он вез, скорее всего, уже давно исчез, затерявшись в давке.

«Присмотрите за моей безопасностью, — обратилась она к гвардейцам Разии. Она встала, и хватка Разии на мгновение ослабла. «Императрица», — сказала она. Но Малини не хотела, чтобы ее останавливали или уговаривали. Она пошла вперед, быстро, потом еще быстрее. И вот она уже бежит, волосы развеваются вокруг нее, сабля бесполезным грузом бьется о бедро.

«Вы слышали императрицу». Голос Разии, далекий, но твердый. «Защищайте ее.»

Она пригнулась, когда дуга пламени пронеслась достаточно близко, чтобы она почувствовала жар на своей щеке; споткнулась о раненого человека, прежде чем нашла опору и пересекла землю. Один из людей высшего принца ехал впереди нее на лошади. Краем глаза она увидела, как в его грудь вонзилась стрела. Увидела, как он упал. Вокруг нее закружились тени одной гвардейки и другой. Она продолжала бежать.

Колесница была впереди. Малини, дрожа от гнева и решимости, ухватилась за ее край и втащила себя внутрь. «Твой конх», — потребовала она, протягивая руку вознице. Он нащупал его и вложил ей в руки. «Поверните назад, — приказала она. «Леди Разия нуждается в нашей помощи, а затем мы должны вернуться в лагерь».

«Императрица». Его губы были почти бескровными. Руки дрожали. «Это был материнский огонь...»

«Повернись. Назад», — нарочито спокойно сказала она.

«Лошадь», — сумел сказать он. «Она может...»

«Приказывай. Вперед.»

С треском его кнута колесница рванулась вперед, затем в сторону. Она вернулась на землю, по которой бежала. Она увидела леди Разию с пеплом на щеках. Перед ней на земле лежала мертвая одна из стражниц. Колесница покачнулась, и Малини крепче сжала раструб. Она задыхалась. Больше не нужно было занимать осторожную позицию в бою, прикрываясь солдатами, конницей и щитами. Она была глубоко в бою, ветер обдувал ее лицо, пыль жесткой солью ложилась на губы.

«Остановись, — приказала она вознице, и тот сумел усмирить своего коня настолько, что леди Разия смогла вскочить на него.

«Сахар», — резко сказала Разия. «Манви, вы оба, идите с нами».

«Мы пойдем за вами, миледи», — быстро сказала Манви, неистово подталкивая колесницу вперед руками, словно если бы она могла одной лишь силой воли перенести ее в безопасное место. Сахар сказал: «Идите, миледи».

Справа от Разии в землю вонзилась стрела. Лошадь взвилась на дыбы.

«Спокойно», — крикнула Малини, пока возница держал поводья, словно ее приказ был способен изменить ход происходящего вокруг. Разия опустилась на колени, держась за край колесницы, и снова закричала. А Малини уперлась ногами в основание колесницы. И молилась, чтобы не упасть.

Она откинула голову назад. Поднесла раковину к губам.

Три резких, пронзительных звона пронзили воздух:

Отступаем. Отступайте. Отступление.

Лучше бы они не кланялись мне, подумала Прия. Даже в мыслях она говорила смущенно.

Ожидающая толпа деревенских жителей, сгрудившихся на опушке леса и уже склонившихся в почтительном поклоне, была велика. Прия старалась сохранять бесстрастное выражение лица. Она расправила плечи и подняла подбородок, стараясь выглядеть гордой и готовой. Но это было трудно — она сидела в паланкине, скрестив под собой ноги, с прямой спиной, словно знатная дама, а не... ну. Сама собой.

Она ненавидела паланкин. Спускаться из него всегда было неловко. На нее всегда смотрели и приветствовали. Иногда на дорожку перед ней рассыпали свежие лепестки. Сегодня среди них была пожилая женщина с тазиком наготове, которая в знак уважения предложила омыть ноги Прии. Прия отклонила предложение со всей возможной грацией, на которую была способна, а это было не так уж много.

Духи, она ненавидела политику. Ненавидела мило улыбаться и притворяться, что не потеет сквозь тонкое бледное сари. Она поправила один из манжет на руках, украшенных деревянной и золотой эмалью, и поборола желание потеребить шов блузки. Она становилась тесной. За последние месяцы, с тех пор как она начала серьезно тренироваться вместе с охранниками сестры, у нее появились новые мышцы. Придется распустить шов или попросить одну из служанок распустить и заново зашить его.

Неуклюжий прыжок Ганама с паланкина, к счастью, отвлек внимание толпы от Прии. Он неловко выпрямился и неловко поприветствовал жителей деревни. Он впервые сопровождал ее и, как только узнал о паланкинах, отчаянно пытался избежать поездки в одном из них.

«Ты хочешь, чтобы эти бедняги несли такого большого вола, как я?» — спросил он, когда его подвели к входу в махал. Он жестом указал на стражников, ожидавших у паланкина — все они были гораздо меньше его. «Зачем мучить их, если я могу идти?»

«Потому что мы должны создать определенный имидж», — сказала Прия. «Мы должны выглядеть величественно».

Выражение лица Ганама было скептическим.

«Я думаю, — медленно произнес он, — что, упаковав свое тело в этот маленький паланкин, я не буду выглядеть величественно. Люди будут смеяться».

«Они не посмеют», — сказала Прия. Но если ты откажешься от паланкина, я полагаю, мы оба можем пойти пешком..."

«Ни в коем случае». Голос доносился из одного из решетчатых окон над ними. Сквозь деревянные полоски Прия увидела узкоглазое лицо сестры, смотревшее на них сверху вниз. «Прия, ты берешь паланкин. Пауза. «Вы оба».

Ганам скорчил гримасу, но Прия улыбнулась в ответ, обнажив все зубы.

Иногда — часто — она забывала, что он не должен был ей нравиться.

«Ну вот, старейшина Бхумика заговорила», — весело сказала Прия. «Не унывай, Ганам. Может быть, если ты и дальше будешь сопровождать меня, кто-нибудь соорудит тебе паланкин побольше».

Теперь Ганам встал рядом с ней. Он позволил ей вести за собой, давая возможность поприветствовать вождей деревни и принять предложенные ими скромные гирлянды и чашки с подслащенным молоком, покрытые тонкой прядью шафрана. Он позволял Прие кивать, улыбаться и притворяться величественной. А когда она сказала: «Проводишь нас в поле?» — Ганам облегченно вздохнул и последовал за ней.

Этикет был мучителен. Но работу и гниль они оба понимали.

Поле, к которому их привели, наполовину состояло из болот, а в глубокой зеленой воде плескались водоросли, личинки насекомых и маленькие странные рыбки, мелькавшие в темноте ониксом и серебром. В воздухе раздавалось кваканье лягушек. Вода пахла застоем: одновременно кровавым и сладким, как сахар, медовым и неестественным запахом.

Один из деревенских старейшин с некоторой тревогой сказал им, что это поле давно служит им добрую службу. Их деревня располагалась неподалеку от него, дома стояли на сваях, чтобы уберечь их от регулярных наводнений. Здесь жили семьи, которые на протяжении многих поколений заботились об этой земле и ее водах. Личинки насекомых были деликатесом, причем изысканным, когда их жарили в масле и макали в сладкий тамаринд. При других обстоятельствах старейшины предложили бы Прие и Ганаму самые лучшие из них, как уважаемым гостям.

Но сейчас, конечно, ничего из болота есть было нельзя. Да и вообще ни к чему нельзя было прикасаться. Одна из деревенских девушек, которая регулярно ставила сети в воду, вернулась домой с сыпью на руке. За ночь она покрылась мелкими белыми цветами. Гниль была в болоте: в растениях, в зеленых водорослях на воде.

Конечно, Прия приехала именно за этим. Чтобы все исправить.

Ну. Попытаться исправить ситуацию.

«Кто-нибудь еще заразился?» Прия спросила одного из деревенских вождей. Тот покачал головой.

«Нет, старейшина», — сказал он, и Прия, помня о своем величии, прикусила язык, чтобы не рассмеяться над нелепостью того, что мужчина, по крайней мере на тридцать лет старше ее, называет ее старейшиной. «Мы были осторожны. У нас есть и другие поля».

О том, что было дальше, ничего не говорилось.

Гниль распространялась. Такова была ее природа.

«Тогда я присмотрю за ней после», — ответила Прия, и вождь пробормотал слова благодарности, признательности за ее благосклонность. От этих слов у нее по коже пробежал жаркий зуд смущения. Но она все равно кивнула, улыбнулась и сказала: «Если бы вы могли отойти...»

«Конечно, конечно», — поспешно сказал вождь, и все жители как один отступили назад, подальше от опасности.

Ганам и Прия вышли вперед, на болотистую землю.

«Это большой участок земли, — пробормотал Ганам. «И много воды».

Пока они шли, Прия смотрела вниз. Водоросли на поверхности воды шевелились: ощутимый пульс говорил о дыхании легких и сокращении мышц. От них исходил неприятный металлический запах. Она привлекала мух.

«Так и есть», — согласилась она.

«А ты когда-нибудь...?»

«Ничего такого большого, как это». Она посадила несколько деревьев. Небольшая рощица, однажды, ценой больших затрат. Больше нет.

Пауза. Затем Ганам спросил: «Ты уверена в этом?»

Глубокий вдох. «Ну, я же должна где-то попробовать», — сказала она ему. «И ты здесь».

«Что мне делать?»

«Пока просто наблюдай», — сказала Прия, потому что на самом деле она не была уверена, что он сможет что-то сделать. Она сама добьется успеха или потерпит неудачу.

Она сделала еще один глоток воздуха и опустилась на колени. Грязь тут же просочилась сквозь ее сари. Может быть, это убедит Бхумику в том, что дорогостоящая одежда не приносит Прие пользы. Коричневая туника и дхоти, как у стражников, были бы более подходящими — их и чистить легче.

Сосредоточиться.

Она закрыла глаза. Вдохнула. Глубокий, тягучий вдох. Плотно закрыв рот, она ощутила гул собственных вдохов на зубах, едва уловимое эхо. Вложите в него голос, и это будет похоже на песню.

Гниль гудела вместе с ней — каждая ее глубокая, мясистая нить, вплетенная в почву и воду, зеленую и голубую. Она двигалась вместе с ее магией.

Как и положено. В конце концов, она была старейшиной храма. Старейшина Прия, трижды рожденная. Она трижды путешествовала по священным водам, лишенным смерти, и выжила. В ней был дар древнего якши. И когда бы она ни закрывала глаза — закрывала так, как они были закрыты сейчас, — она ощущала всю Ахиранию, как крылатое насекомое, бьющееся телом о ладонь. Это поле — с гнилью или без — было не менее ее.

Она потянулась к магии. Вдохнула. Дышала. Просто так.

Потянулась к гнили.

Это ничем не отличалось от исправления гнили в теле смертного. Ничем не отличалось, напоминала она себе, пока мотки болезни спутывались, сплетались и извивались вокруг нее. Она могла это сделать.

Она погрузилась глубже.

Вдалеке послышались голоса. Рука Ганама на ее плече, пять точек тепла, лучи света вокруг солнца ладони. Пытался ли он позвать ее обратно? Была ли срочность в его голосе?

Прия.

Корни гнили обвились вокруг нее. Они выдолбили себе место в земле, так же как и в телах смертных, охваченных гнилью. Она не могла уничтожить гниль в этой области, не убив ее полностью. Но она остановила ее рост в человеческой коже. Она могла остановить ее и здесь.

Она потянулась глубже.

Прия. Прия! О боже, черт...

Саженец. Мой саженец.

Рука на ее челюсти. Крепкий захват. Кончики пальцев с деревянной шершавой кожей. Терновые когти.

Прия.

Саженец.

Она поднялась на поверхность с рефлекторной паникой тела, находящегося на грани смерти. Она оттолкнулась, почувствовав, как почва вокруг нее затрещала и раскололась. Она услышала приглушенный вскрик и звук десятка шагов: жители деревни, наблюдавшие с края поля, отшатнулись назад, застыв на месте и спасаясь бегством.

«Прия. Она узнала голос Ганама. Хриплый. Осторожный. «Ты снова с нами?»

Она открыла глаза. Зрение прояснилось, как будто стекло протерли. Вокруг горла Ганама была закручена тупая веревка, петля из корня. Она была... довольно тугой.

Прия сглотнула. Заставила петлю разжаться. Она сползла на землю, обратно в почву. Влажная земля закрыла ее.

«Да», — сказала она тонким и хриплым голосом. «Теперь я здесь».

После короткого отдыха и чашки чего-то сладкого, чтобы унять новую дрожь в пальцах Прия — на этот раз чая, — Прия отправилась к деревенской девушке с цветущей рукой. Она приложила кончики пальцев к коже девочки и разбила в ней силу гнили. Она сказала девочке и ее семье, что гниль не будет распространяться дальше.

«Значит, она будет жить?» — спросила мать, голос у нее был тонкий и напряженный от надежды.

«Будет», — мягко подтвердила Прия, и женщина разрыдалась.

Не тронутая руками триждырожденного, гниль была смертным приговором. Девушка всегда будет носить на себе этот маленький след магии — ей всегда придется скрывать его длинными блузами и отщипывать лепестки пальцами, чтобы только бутоны терзали гладкую кожу, — но она не умрет. Это, по крайней мере, Прия могла сделать.

С полем ничего нельзя было поделать. Ганам с помощью своей малой, когда-то рожденной магии помог ей возвести вокруг него барьер из деревьев, отгородив его от окружающих полей и самой деревни. Лучше всего для этого подходили деревья с глубокими корнями, питающиеся влагой, поэтому Прия направила все свои силы на то, чтобы вытащить из почвы баньян за баньяном. Когда все было закончено, она присела на обнаженные корни одного дерева и в изнеможении налила себе графин воды, а Ганам объяснял деревенским вождям, что они вернутся, если гниль вырвется из панциря; что они не смогут это исправить. Что им очень жаль, но даже храмовые старейшины Ахираньи, недавно наделенные властью и занимающие свой пост, могут сделать лишь очень немногое.

«Спасибо, — сказала она, когда он вернулся.

«Думаю, я был недостаточно тактичен», — пробормотал он.

«Ты был великолепен», — сказала Прия. Правда это или нет, но что сделано, то сделано. Она встала. «Пойдем. Пойдем обратно пешком».

«А как же паланкины?»

«Мы уже потерпели неудачу». Она говорила легко и пренебрежительно, даже когда стыд за это завязывался в груди узлом решимости. «Нам больше не нужно притворяться великими».

Словно почувствовав ее настроение, стражники не пытались заставить их вернуться в паланкины. Они все вместе пошли через лес. В воздухе жужжали насекомые, которые сгущались между деревьями и образовывали облака, похожие на темную марлю. Под ногами хрустела земля. Прия и Ганам шли впереди всех, и у них не было палки, чтобы бить по тропинке, отпугивая змей, как это было принято. Но в ней и не было нужды: Ганам применил свою некогда рожденную магию к ковру из листьев и сплетенных цветов перед ними, предупредительно потряхивая его.

Этот прием Прия предложила всем некогда рожденным как хороший метод совершенствования их магии. Некогда рожденные — повстанцы, которые сражались и жестоко убивали за независимость Ахирании, — ухватились за это упражнение как за способ отточить свой контроль.

Ганам был одним из лучших. Он двигал растительность перед ними изящными волнами, рябь которых росла и распространялась, как удары камня о неподвижную воду. Поэтому Прия не удивилась, когда он открыл рот и сказал: «Если бы тебе помогли, возможно, ты бы справилась. Может быть, это было бы легче».

Прия чертовски устала. Грязь на ее коленях высохла, превратившись в сдвоенные полумесяцы. Она не хотела снова заводить этот разговор.

«У Бхумики нет времени помогать в таких делах, — сказала она.

Единорожденная владела магией. Но она не шла ни в какое сравнение с той глубиной силы, что таилась в Бхумике и Прие. Только триждырожденные могли остановить гниение на корню. Только они могли сделать то, что пыталась — надеялась- сделать Прия.

Только у них была надежда излечить гниль.

«Ты и она не должны быть единственными триждырожденными», — сказал он.

«Я знаю», — ответила Прия. «Я правда знаю. Но мы не хотим... ни один из нас...» Она остановилась. «Это опасно».

Она не стала бы тащить его с собой в эти путешествия, если бы не думала, что однажды он пройдет через воды. Но слова выходили у нее неуклюжими.

«Ни один мужчина или женщина, сражавшиеся на стороне Ашока, не знают об этом», — сказал он. В его голосе не было злости, но они спорили об этом достаточно часто, и ей не нужно было смотреть на него, чтобы понять, что в его глазах зажглась искра смешанного горя и ярости. Она чувствовала то же самое — всегда — при упоминании имени своего погибшего брата. «Но мы не боимся умереть ради Ахираньи».

«Может быть, сейчас Ахиранья нуждается в том, чтобы вы жили ради нее», — как можно мягче сказала Прия. «Мы не можем позволить себе никого потерять».

Ганам ничего не ответил. Спустя мгновение Прия покачала головой.

«Я не хочу спорить», — сказала она. «Давай просто вернемся».

В будущем будет много времени для споров.

«Похоже, все могло быть гораздо хуже», — сказала позже Сима.

Они сидели, прислонившись спиной к дереву во фруктовом саду. Была ночь, бархатная и темная, и между ними стоял графин вина.

«Наверное. Просто сейчас я не могу придумать, как».

Прия обычно не впадала в уныние, когда пила вино, но сегодня был тяжелый день. Некоторое время она бессвязно рассказывала, постоянно проводя большим пальцем по ободку бутылки.

«Если бы я целыми днями сидела в комнате и только и делала, что ухаживала за больными гнилью, я бы все равно почти ничего не изменила. Я была бы как один половник в ведре размером с мир. Понимаете?»

«Никогда не пытайся стать поэтом, При», — сказала Сима. Она провела весь день, занимаясь хозяйством махала, и устала примерно так же, как Прия, но была успокоена алкоголем. Она слегка улыбнулась.

«Я была для нее поэтом», — тихо сказала Прия, позволив признанию вырваться на свободу. «Я... я писала ей, знаешь ли».

«Как поживает ваша императрица?»

«Кто знает». Прия пожала плечами. Она вдруг почувствовала себя немного незащищенной. Ее лицо было теплым. «Но мы не будем об этом говорить».

«Это ты ее упомянула».

"Слушай, она... она не важно. Важно вот что, ясно? Я не могу исправить поле», — сказала Прия. «Я не имею в виду поле, как и ковш, но... не стоило мне на тебя наезжать, ты прав. Послушайте, правда заключается в следующем: Работы очень много, и я не могу сделать ее в одиночку». Эти слова обнажили пустоту в ее груди — узел тревоги, который она больше не могла игнорировать. «Нам нужно больше старейшин. Больше триждырожденных».

Сима выдохнула.

«Это трудно, При». Молчание. Затем она подняла голову и посмотрела на При. «Что бы ты сказала, — медленно произнесла она, — если бы я хотела стать больше, чем я есть? Если бы я хотела путешествовать по водам, лишенным смерти, как хранители масок? Как ты?»

Прия уставилась на свои руки.

«Я не думаю, что это то, чего ты действительно хочешь».

«Почему?»

«Ты не такая, как они». Краем глаза она заметила, как напряглись плечи Симы, как она заметно вздрогнула. Прия быстро ответила: «Не такая, Сима, не в плохом смысле».

«В каком же смысле?»

«Дай мне выпить», — сказала Прия. «А потом я все объясню».

Они сидели в напряженном молчании, пока Прия прихлебывала из бутылки, делая три или четыре методичных глотка. Ее губы горели. В горле полыхало пламя.

«Сила, которая нужна, чтобы пройти через воды и выжить, — она жесткая. В виде шрамов. Такого рода шрамы, которые остаются в твоей душе, под кожей». Она закрыла глаза. «Я не хочу. Я не хочу этого для тебя. Не думаю, что ты и сама этого хочешь. Ты слишком умна для этого».

«Учиться владеть оружием тоже довольно мучительно, знаешь ли», — заметила Сима. «И страх никогда не проходит. И чувство вины тоже. Какая разница, если оружие живет в твоей крови, а не в твоих руках?»

«Разница есть», — сказала Прия. «Поверь мне».

«Я познала трудности», — предложила Сима. «И я готова познать еще больше, если это будет ради чего-то стоящего. Защитить дом, который мы построили, семью, которую мы здесь создали... это того стоит».

«Ты не знаешь цену», — сказала Прия. «А я...» Ее голос немного дрогнул. Что-то мелькнуло в ее памяти — образ ножа, цветка. Дерево, кости. «Они уже сделали это. Заплатили часть. Они не могут вернуться назад. Но это не та цена, которую я бы хотела, чтобы заплатил мой друг».

Пауза.

«Что происходит, — спросила наконец Сима, — когда ты входишь в воды? На что это похоже?»

Прия рассмеялась и покачала головой. Выпила еще один глоток вина. Она слегка прикусила губу, ощущая кислый вкус плоти и сладость спиртного.

«Я даже не уверена, что знаю», — сказала она. «Я даже не уверена, что помню».

Но в одном она была уверена — во времени, проведенном на гнилом поле; в бессонных ночах после смерти Ашока; в шепоте, который иногда доносился до нее голосом, сладким и богатым, как цветущая роза.

О, саженец.

Воды помнят ее.

Малини вернулась в лагерь с полными легкими дыма и телом, пронизанным воспоминаниями: запах горящей плоти, волос и ткани. Сладость топленого масла и духов смешивалась с чадом горящих живых женщин. Алори и Нарина, горящие перед ней, их запах и крики, наполняющие и опустошающие ее. Она чуть не упала с боевой колесницы — и упала бы, если бы Разия не подхватила ее.

Сильные руки. Живая плоть. По крайней мере, эта женщина жила.

«Императрица, — сказала Разия, прижимая к себе Малини так крепко, что на ее руках наверняка остались синяки. «Солдаты смотрят. Помни о себе».

Это были слова старейшины, обращенные к молодой женщине, которая сама потерпела неудачу. Не позволяй им видеть тебя слабой, — произнес этот голос, и сила его заставила Малини вспомнить о себе и о том, какой она должна быть.

Малини заставила себя кивнуть и выпрямиться, откинув плечи назад и высоко подняв голову. К ней бежали стражники. Битва длилась недолго. Всадники Высокого принца быстро отступили к стенам Лабиринта, унося с собой огонь, и, как она слышала, солдаты в бешенстве говорили, что мечи и стрелы снова готовы к применению.

Теперь, когда угроза миновала, она видела, как силы ее армии разбредаются в разные стороны. Шепот слов «Материнский огонь» доносился до ее ушей. Они проникали в ее кровь, как яд.

Она сошла с колесницы. «Отведите меня к лорду Махешу, — обратилась она к ближайшему стражнику.

«Да, императрица, — ответил тот и повернулся, освобождая ей дорогу, а его спутники двинулись следом.

Она ожидала, что Разия последует за ней. Но за спиной царила тишина, а когда она обернулась, то увидела, что Разия опустилась на пол колесницы, бледная, сжимая в руках свою голову. Малини начала было идти к ней, но ее остановила рука.

«Я отведу ее к лорду Халилу, императрица, — сказал мужчина-лучник из Дварали. Его глаза были налиты кровью от дыма. «За ней присмотрят. Я клянусь в этом».

«Не веди ее к мужу, — сказала Малини. «Отведите ее к лекарю.»

«Императрица», — повторил он и поклонился. Затем он подошел к Разии и забрался с ней в колесницу.

Малини наблюдала за происходящим в течение одного удара сердца, затем перевела дыхание и заставила себя отвернуться.

Назревал политический кризис. Не было времени потакать своим тонким чувствам, позволять себе волноваться, или ждать, или чувствовать в глубине головы скребущий голос, который завывал: «Огонь, огонь, огонь, огонь». Словно призраки, перед глазами мелькали сестры по сердцу. Поэтому она думала о том, что нужно сделать здесь и сейчас, чтобы укрепить свою оборону. Она думала о том, какие действия она может предпринять для того, чтобы продолжить свой путь к трону. Она вжимала эти мысли в себя, как маску, как что-то, что могло бы остановить ее от разрыва.

Она оказалась в палатке лорда Махеша.

Она хотела сказать ему, чтобы он вызвал для нее Рао. Чтобы он нашел Лату, и ее военных, и всех париджатдвипанских лордов, которых можно быстро собрать. Ей нужны были лорд Халил, и лорд Нараян, и пучеглазый лорд Пракаш. Ей нужно было собрать вокруг себя совет, составить план, разработать стратегию, взвесить ресурсы и подсчитать погибших. Ей нужно было проложить путь вперед.

Один взгляд на мрачное от ярости лицо лорда Махеша, когда он протиснулся сквозь полог палатки, сказал ей, что ничего этого быть не может. Пока не получится.

«Императрица, — произнес он грубым от дыма голосом. «Мы должны поговорить наедине».

«Мы одни, лорд Махеш, — ответила она.

Его взгляд метнулся к стражникам.

«Оставьте нас», — объявила она, махнув рукой своим стражникам. Те на мгновение замешкались, но Малини снова сделала жест и ровно сказала: «Лорд Махеш позаботится о моей безопасности. Идите. Стойте за дверью».

Только когда они ушли, заняв посты у входа в шатер согласно приказанию, в чем Малини не сомневалась, она позволила себе внимательнее рассмотреть Махеша. Его лицо было порезано — по щеке тянулась длинная полоса крови. Его одежда была разорвана. Пепел окрасил белый цвет его туники в тускло-серый.

Махеш смотрел на нее сузившимися глазами, красными от дыма.

Лорд Махеш исправно служил ей с момента своего назначения. Но сейчас она смотрела на него и думала о том, как он не подал сигнал на поле боя, как она, в беспомощной панике, была вынуждена рисковать собственной жизнью, чтобы сделать это.

Словно услышав ее мысли, он произнес.

«Вам не следовало подавать сигнал к отступлению, императрица, — сказал он. «Это была грубая ошибка.»

«Мои люди были в опасности», — спокойно ответила Малини. «Это была резня наших войск. Они горели. Я не могла позволить этому продолжаться. Как мой генерал, вы не должны были этого допустить».

«Должен был и позволил бы», — сказал он. «Я бы позволил сотням погибнуть, если бы это было необходимо. Такова природа войны, императрица — эти люди должны были умереть с радостью. Вы должны были доверять моим суждениям».

«Я не обучалась военному искусству вместе с моими братьями, лорд Махеш, но я знаю стратегию, которая приводит только к напрасной смерти, когда слышу ее», — резко ответила она. «Вы знаете, что я стремилась закончить войну за Сакету с минимальным кровопролитием. Почему же тогда ты без моего согласия выбрал стратегию, которая приведет к тому, что моя армия сгорит?»

«Битва — это не просто баланс жизней», — процедил он, с каждой минутой все больше приходя в ярость. «Императрица, битва — это история, написанная кровью. И именно эту историю расскажут люди о вашем отступлении перед фортом Высокого принца: император Чандра послал жреца матерей, который принес с собой благословенный огонь матерей. Огонь, который когда-то уничтожил якшу — огонь, который теперь провозглашает благословенное матерью императора право на трон и осуждает вас как узурпатора. Скажут, что императрица-предательница увидела огонь матерей и, зная, что она ложная претендентка на трон, запятнанная в глазах матерей, которым, как она утверждала, служит, бежала.» Он немного помолчал, чтобы дать словам впитаться. «Вы понимаете, императрица?»

«Что за поспешность, на основании ограниченных данных», — жестко сказала Малини. «Я не верю, что люди сделают такое предположение, лорд Махеш. А если и сделают, то будут совершенно неправы».

«Они подумают об этом, императрица. Я в этом уверен».

Как вы можете быть уверены? подумала Малини. Но спрашивать не стала. Как только вопрос пришел ей в голову, она уже знала на него ответ.

Он думал об этом. Вот почему. Ее собственный генерал смотрел на этот огонь и чувствовал, как рушится его вера в нее.

«Это был не огонь матерей пламени», — сказала Малини с гораздо большей убежденностью, чем чувствовала.

«Это был не природный огонь», — ответил Махеш, его голос стал тише, ровнее. «Что еще это могло быть, как не их пламя? Так скажут люди и поверят. Они скажут, что матери не выбирали вас для трона. Скажут, что вы не являетесь законным правителем».

Праведность, законность — как же она ненавидела эти слова. Казалось, их единственная цель — удержать ее на своем месте: в жизни с узкими стенами и правилами чистоты, которые давили на нее и сводили к нулю, кроме ее крови, хороших костей и приятного лица. Жизнь, в которой она никогда не помышляла бы о власти; жизнь, в которой она покорно обнажила бы шею для ножа или с радостью пошла бы на костер.

«Я — законная правительница Париджатдвипы», — сказала Малини. «И этот огонь не был пламенем матерей. Должна ли я повторять это, владыка Махеш?» Возможно, если она будет повторять эти слова достаточно часто, с достаточной уверенностью, они протрутся в реальность и станут непререкаемой истиной. "И как законный правитель, я не желала тратить жизни тех, кто служит мне. Я не могла допустить, чтобы больше людей сгорело ради соблюдения законов, которые сам Чандра не уважает».

Слово «сжечь» придало ее голосу суровость, разломив ровное спокойствие, которое она так тщательно сохраняла на протяжении всего разговора. Его глаза резко вспыхнули при звуке этого слова.

«Императрица», — сказал он. «Малини».

О нет, подумала она. Близость не предвещала ничего хорошего.

«Я понимаю, если зрелище вновь открыло старые раны», — деликатно сказал он.

«Я вела людей на многие битвы, лорд Махеш, — сказала Малини, внутренне проклиная себя. Она знала цену слабости. Она знала. «Я не хрупкая».

«Но огонь, конечно... это было бы понятно...»

«Вы были там, лорд Махеш, когда я сожгла монастырь», — ответила она голосом, подобным железу. «Я подожгла его своей собственной стрелой. Огонь меня не пугает».

Конечно, пугает. Даже сегодня ей снятся кошмары. Возможно, так будет всегда.

«Вам следует отдохнуть», — сказал Махеш, словно не слыша ее. «Будет время обсудить, что нужно сделать. А пока вам нужно оправиться от этого испытания».

Словно она могла позволить себе такую роскошь, как отдых. Времени, как он утверждал, не будет. Из-за срочности предстоящей работы ей было трудно смотреть на него, не испытывая ничего, кроме недоверчивого гнева.

«Вы поступили ошибочно, императрица, но мы еще можем все исправить. Мы сможем продолжить работу, когда в лагере станет спокойнее».

Словно в подтверждение его слов, из-за стен палатки раздался еще один грохот и неразборчивые крики.

«Я бы предпочла созвать других лордов сейчас», — сказала она сдержанно. «Я бы предпочла обсудить, как нам действовать дальше».

"А я, — сказал он, уже более стальным тоном, — считаю, что для вас будет лучше восстановиться. Это мой совет. С уважением. Императрица».

Наступила тишина.

Это был вызов. Лорд Махеш мог сколько угодно говорить об уважении. Но он знал, чего стоит перед ней.

Она подумала о том, чтобы встать выше. Она подумала, не сказать ли ему: «Я твоя императрица, и ты будешь мне подчиняться». Она подумала о том, что на ее месте сделал бы ее отец, или ее братья, или любой император, любой безликий человек, облаченный властью.

Если бы я была одним из моих братьев, ты бы никогда так со мной не разговаривал, подумала она, и в ее крови забурлила река гнева, грозя затопить равнины ее сердца . И все же я лучший лидер, чем они оба, во всех отношениях.

«Возможно, вы правы, — сказала она и позволила себе слегка поникнуть, плечи округлились, словно от усталости. «Я отдохну, лорд Махеш. А потом — позже — мы обсудим, что нужно сделать».

В ее палатке, как и везде в лагере, пахло горелым. Но здесь запах был слабее. Свати подмела пол и надушила воздух. Она расставила чаши с водой, чтобы задержать дым.

Все ждали ее: Дипа, Лата и, к удивлению и облегчению Малини, Разия. Ее голова была обмотана тканью, волосы уложены на одну сторону. Шахар, все еще окровавленный и покрытый пеплом, стоял у входа в палатку, выполняя роль еще одного охранника. Лата подошла к ней, как только Малини вошла в шатер. «Миледи, — сказала она, с тревогой оглядывая лицо Малини, ее одежду. «Вы ранены? Что там произошло? Почему вы отправились к лорду Махешу без меня? Может, позвать Рао? Он занят своими людьми, но я могу попросить...»

«Нет.» Малини покачала головой. «Все, кто мне нужен, здесь».

«Я приготовила вам воду для купания», — мягко сказала Свати. «Освежитесь, миледи. Вы почувствуете себя намного лучше».

«Вы здоровы, леди Разия?» спросила Малини. «Вам следует отдохнуть».

Со стороны входа в палатку послышался одобрительный гул.

«Вам следовало дождаться меня», — сказала Разия. Ее руки были стиснуты на коленях. Малини лишь через мгновение поняла, что на ее лице застыло выражение гнева. «Я была нездорова», — жестко ответила она. «Но, императрица, вы должны были дождаться меня. Или если не меня, то Лату или леди Дипу».

«Мой отец не позволил бы мне там находиться», — пролепетала Дипа. Затем покраснела. Лата и Малини переглянулись. Но ничего не было сказано.

Малини отошла за ширму и расстегнула сари. Оно упало в кучу позади нее, и она знала, что никогда больше не наденет его по доброй воле. После тщательной стирки с тряпкой и ведром, руки которой тряслись, она снова оделась в чистую одежду.

Вернувшись в главный шатер, она распустила волосы. Провела расческой по волосам длинными, бездумными движениями, ожидая, пока успокоится сердцебиение. Свати издала тихий звук. «Позвольте мне, миледи, — сказала она и принялась за дело, быстро заплетая волосы Малини в новую косу.

В шатер вошел еще один из лучников Разии. «Здесь проходит военный совет», — сказала она срывающимся голосом. «Прямо сейчас».

«Императрица будет готова через мгновение», — сказала Разия. «Скажи мужчинам...»

«Нет, миледи», — сказала гвардейка. «Вы не понимаете. Совет уже начался. И они не... они решили не вызывать императрицу». Она сглотнула и слабо сказала: «Один из людей нашего господина сказал мне, миледи, от имени лорда Халила».

Молчание.

Разия сказала: «Конечно, мы можем присутствовать независимо от этого, императрица». Ее голос был холоден, вся ярость в нем была подавлена. «Мы позаботимся о том, чтобы с вами была соответствующая свита. Все мы будем рядом с вами». Дипа слегка скривилась, но Разия невозмутимо продолжала: «Ничего страшного не случится».

Все посмотрели на Малини. Они ждали ее ответа.

«Нет», — сказала она. Она не пойдет к ним неподготовленной. Она не пойдет к ним с трясущимися руками и огнем, мерцающим за веками. Так войны не выигрываются. «Как вы празднуете победу в сражениях в Дварали?»

«Выпивкой», — ответила Разия.

«А еще не выигранные битвы?»

«Проигранные битвы, императрица?» Разия подняла бровь. «Не знаю. Мы не проигрываем битвы в Дварали. А если и проигрываем, то не выживаем».

«Счастье, что Париджатдвипа — огромная империя, полная множества путей, и что мы, женщины, знаем, как восстать заново из пламени руин», — сказала Малини. «Свати, — сказала она. «Распорядись, чтобы принесли вина. Мы все останемся здесь, в этом шатре, и отпразднуем наше дальнейшее выживание».

«И шербет», — пробормотал Шахар. «Вино не годится для тех, у кого кровоточит голова».

Разия посмотрела на нее узкими глазами. Малини быстро сказала, досадуя на себя за свою оплошность, что шербет будет идеальным вариантом.

Вино и шербет были разложены по бокалам. Малини рассказала им о том, что произошло за пределами форта высшего принца, и наблюдала за тем, как напряглось лицо Латы, а ее глаза стали более расчетливыми, когда она обдумывала последствия произошедшего. Она заметила, как Дипа еще больше сжалась в комок, словно маленькое хищное существо, пытающееся укрыться от опасности.

«Дипа, — наконец сказала Малини. Дипа заметно вздрогнула, а затем снова опустилась на подушку. «Если ты хочешь увидеться с отцом, можешь идти. Он наверняка беспокоится о твоем благополучии».

«Мне не нужно его видеть, императрица. Приношу свои извинения».

"Он не хочет видеть тебя? Удостовериться в твоем здоровье?" спросила Малини.

Дипа покачала головой. «Нет, императрица».

«Тогда я должна вместо него. Ты здорова?» спросила Малини. «Нам с Разией было страшно встретиться с огнем на поле боя; но страшно и то, что ты не знаешь, что может прийти за тобой».

«Я в порядке, императрица», — сказала Дипа. «Спасибо за заботу.»

Малини позволила прошлому мгновению пройти, когда через полог шатра в помещение проникло еще больше дыма, а Дипа крепче сжала руки под пристальным взглядом внутреннего двора Малини.

«Ты хотела служить мне, Дипа?» — мягко спросила Малини.

«Боюсь, я не спрашивала тебя с тех пор, как началась серьезная война.

«Я...» Дипа заколебалась.

«Служить мне — это была воля твоего отца или твоя собственная?» Малини надавила.

Дипа опустила взгляд. «Мой отец попросил меня об этом», — сказала она. «Но я была рада прийти».

Малини медленно кивнула. «Конечно, рада», — согласилась она. «Ты послушная дочь. Ты в первую очередь предана своему отцу. Ты любишь его. А он распоряжается твоей судьбой: твоим браком или его отсутствием. Твой статус. Все мы это понимаем», — продолжала Малини. «И я понимаю и прощаю тебя за то, что ты следишь за мной ради него и ради себя».

Дипа подняла взгляд. Глаза стали чуть шире. Немного дикие.

«Императрица, — пролепетала она. «Я ничего не говорила, ничего... — Она остановилась и, казалось, оцепенела. Затем сказала: «Я третья из пяти дочерей. Не самая красивая. И не самая очаровательная. Мой отец — он просто хотел дать мне возможность подняться».

Малини на мгновение замолчала. Затем: «Что ты рассказала ему обо мне, Дипа?»

«Ничего, императрица. Ничего».

«Будь честна со мной, — сказала Малини. Негромко и с укором. «Не позволяй своей панике ввести тебя в заблуждение. Ты умна. Образованная. Лата высоко отзывается о твоем уме. Расскажи мне, что ты сказал своему отцу. Скажи мне, кто я в твоих глазах».

Дипа заколебалась. «Я... императрица. Вы. Стремишься выиграть эту войну. И вы. Вы работаете без устали. Вы всегда такая, какая вы есть, — сказала она с запинкой, жестом указывая на Малини.» Вы. Смелая и уравновешенная. Настоящая наследница Дивьянши. Я уже говорила об этом отцу».

«А что еще?» Когда Дипа замолчала, Малини наклонилась вперед. Остальные женщины смотрели на нее, напряженные и молчаливые. «Комплименты и лесть — это все хорошо, Дипа. Но я знаю, что это не все, что ты говоришь. Я прошу у тебя правды».

Дипа была умна и задумчива. Малини практически видела, как мысли проносятся в голове молодой женщины, сжимая ее челюсти, заставляя губы разевать рот на слова, которые она не могла произнести, а затем снова закрывать.

Наконец Дипа пришла к решению. Ее взгляд ожесточился.

«Вы говорите о матерях», — сказала она. «А вы, императрица, говорите о том, что благословлены матерью. Но вы не молитесь. Или. Или не обращаетесь к матерям». Ее уверенность росла, а голос все меньше дрожал, когда она продолжила. «Вы не нежны и не добры. Вы пытаетесь быть такой, но... в вас есть холодность, императрица. Вы не забываете тех, кто обижает вас». На ее лице появилась тревога, и она быстро ответила: «Но я не говорила об этом своему отцу».

«Почему? Ты считаешь, что это оскорбляет меня?» Когда Дипа только еще больше запаниковала, Малини улыбнулась, придав своему голосу мягкость. «Мне нужна была твоя честность. И я благодарна тебе за нее. И в ответ у меня есть немного честности для тебя.

«Твой отец потерял веру в меня. И твой отец пользуется большим влиянием среди некоторых фракций моих союзников». Решение Малини сделать его своим генералом только укрепило его власть. "Я хотела бы знать, что он делает. Что он говорит или не говорит. Понаблюдай за ним для меня. Расскажи мне, что узнаешь, и ты будешь вознаграждена большей властью при моем дворе, чем та, которой ты могла бы достичь, будучи нелюбимой дочерью в семье своего отца.»

«Моя... моя семья», — запинаясь, произнесла Дипа. «Мои сестры. Моя мать. Я должна знать, что они будут в безопасности. в безопасности».

«Если бы ты была сыном своего отца, а я — твоим императором, ты могла бы попросить у меня гарантий, что тебя признают главой твоей семьи», — сказала Малини. «Если бы ты предпочла будущее империи амбициям и ошибкам своего отца, ты могла бы попросить меня поклясться, что твои сестры будут защищены и получат будущее, не связанное с судьбой твоего отца».

Дипа сглотнула. «Я не сын», — сказала она.

«И я не император. Так что же ты сделаешь, леди Дипа?"

Она отвела взгляд. Она смотрела на Лату, Разию и Шахара; на Свати, которая молча наблюдала за происходящим. Медленно паника, казалось, исчезала с ее лица.

«Мой отец просил меня служить тебе, и я не отказалась. Я даже не пыталась отказаться». Она снова встретилась взглядом с глазами Малини. «Я хотела большего. Разве это эгоистично — хотеть еще большего, императрица?»

Ты сбиваешь меня с пути? спросили ее глаза.

«Служить своей империи — не эгоизм, — твердо сказала Малини. «И не эгоистично защищать свою семью от ошибок отца. А он ошибался, Дипа. В твоих руках сила, способная исправить его ошибки. Сделаешь ли ты это?»

Дипа сглотнула. «Я всегда хотела большего, — призналась она. «Всегда хотела цели».

«Я знаю, — сказала Малини, глядя на Дипу со всей сосредоточенностью, со всем очарованием, которое она могла вложить в свой голос, глаза и тело. Пусть Дипа знает, что ее видят. Пусть Дипа знает, что ее ценят. Это было достаточно правдиво, чтобы завладеть ее преданностью и крепко привязать к себе. «Я знаю».

«Мне нужны гарантии, о которых вы говорили», — сказала Дипа. «Я... я хочу знать, что буду вознаграждена. И моя семья будет в безопасности. А взамен... Императрица, я расскажу вам все о своем отце. И я буду вашей верной служанкой, как и прежде».

Малини улыбнулась.

Позже — гораздо позже — она сидела без всякой компании, кроме Латы, и думала о том, как еще можно защитить себя от мужчин, которые перестали видеть в ней живого бога.

«Когда все это началось, — тихо сказала она, наблюдая, как Лата поднимает голову, внимая ей. «Я полагала, что империя уже будет в моих руках.

Или что я буду мертва.

Иногда ей казалось, что она проведет остаток жизни вот так, на разбитых дорогах в окружении вооруженных людей, постоянно ведя переговоры о политике и власти с союзниками, которые кланялись и ерзали, оценивая ее достоинства, а она в свою очередь оценивала их. Она всегда была в шаге от успеха или гибели. Она никогда не увидит Чандру мертвым.

Можно ли добиться чего-то одной лишь силой желания?

Лата сидела на земле, скрестив ноги, с прямой спиной. Она сидела в позе мудреца на дискуссии, готовая помочь Малини распутать колючий узел, разросшийся в ее собственной голове.

Малини продумала новый путь.

«Принеси мне Йогеша, — сказала она, зажгла свет от масляного фитиля и собрала свои письменные принадлежности: чернила, толстую пачку бумаги. «Постарайся не привлекать к себе внимания, Лата.»

Лата кивнула и ушла, не сказав больше ни слова.

Малини подумала о силе сказания — о том, как оно может разлететься на осколки и перерезать горло своему создателю. Сказание о кронпринце, превратившемся в священника, о первородном сыне, все еще хранилище более сильного влияния, чем миф, который она создала вокруг себя из пророчества, огня и собственных амбиций.

Ей нужно было оружие, которого не было ни у кого. Ей нужен был тот, кому она могла бы доверять. Тому, кто любил ее даже после удара ножом по горлу; кто держал лицо Малини в своих руках, теплое и живое, и говорил: «Я знаю тебя. Я знаю это лицо, и оно мое.

Она столько раз мечтала написать Прие еще раз. Она писала Прие столько раз.

Я всегда думаю о тебе. Я думаю о тебе в бою. Я думаю о тебе в темноте ночи. Когда мой разум молчит или переполнен, ты ждешь меня.

Меня бесит, что я хочу тебя так сильно, как сейчас. Что мое сердце так основательно принадлежит тебе. Власть, которую ты имеешь надо мной, Прия. Почему она не исчезает?

Я думаю о том, как земля отдается в твои руки, расцветая для тебя. Я думаю о том, что ты могла бы сделать для меня, если бы я использовала тебя. И я должна тебя использовать. Где-то ты, наверное, удивляешься, почему я до сих пор этого не сделала.

Я думаю о том, как ты могла бы сделать оружие из чего угодно.

Думаешь ли ты обо мне в тишине? Я думаю...

Больше не надо. Она больше не могла об этом думать.

Она написала другое письмо. Не для Прии, или, по крайней мере, не для одной Прии. Она писала как императрица, со всем весом своего статуса за словами, но без сердца.

Она надеялась, что Прия все равно поймет. Она надеялась, что Прия приедет. Ради союза между империей и Ахиранией. И ради того, что все еще лежало между ними, или, по крайней мере, лежало внутри Малини, навсегда обратившейся к памяти о Прие, как земная тварь, ищущая свет.

Рао прибыл на военный совет с опозданием, и его встретил хаос — крики, вопли, лорд Махеш во главе и утверждение, что императрица слишком переутомлена, чтобы присутствовать на заседании. Рао должен был говорить от имени Малини — и хотел. Но он встретил взгляд лорда Халила, увидел, как тот поднял брови и слабо покачал головой. И Рао сохранял спокойствие и молчание, даже когда его разочарование росло.

У Малини должен был быть план. У Малини всегда были планы.

Он сохранял спокойствие, наблюдая за своими людьми и составляя отчет о раненых и погибших. Он сохранял спокойствие, когда один из его собственных алоранских военных чиновников умолял поговорить с ним и сообщил, что Йогеш получил приказ доставить послание для императрицы и уже уехал.

И все же он был здесь, в палатке Малини, и отчаянно пытался сохранить спокойствие перед лицом ее тихого веселья. Словно его беспокойство забавляло ее.

Возможно, так оно и было.

«Вы отправили послание Ахиранье, — продолжал Рао. «Имперское послание, врученное военному чиновнику».

«Ты нашел своих шпионов, Рао», — пробормотала она. «Это хорошо».

«Мои люди просто преданы», — сказал он. "Что вы сказали? Какие приказы вы послали?"

«Ты не знаешь?»

«Я не читал вашего письма».

«Из преданности или потому, что у тебя не было возможности?»

Пауза, глоток молчания, который он заполнил, покачав головой и закрыв глаза.

«Я так и думала», — сказала она. О, она определенно выглядела забавной. «Ты не такой уж моралист. Если бы ты был таким, ты бы никогда ничего не добился». И мне бы от вас не было никакого проку, — это было сказано без обиняков, но с большим намеком. «Хотя ты слишком любишь читать мне нотации».

«Я не читаю нотаций», — сказал он. «Моя работа — советовать, и именно это я и делаю, когда мне предоставляется такая возможность».

«Тогда посоветуй мне».

«К ахиранцам все еще относятся с большим подозрением».

«Мне это хорошо известно», — ответила она.

«Тогда я должен спросить, почему вы обращаетесь к ним», — сказал он. «Особенно сейчас, когда у вас...» Он сделал паузу и сказал более спокойно: «После пожаров и военного совета у вас и так хватает проблем».

«Как же без меня прошел военный совет Махеша?» Она подняла на него бровь. «Мне любопытно. Кто-нибудь прямо сказал, что Адитья должен занять трон, или это только подразумевалось?»

«Если вы хотите, чтобы я был вашими глазами и ушами, то было бы полезно, если бы вы в свою очередь были честны со мной», — сказал Рао совершенно не раздраженным тоном.

«У меня достаточно шпионов», — сказала Малини. «И пока я не смогу присутствовать на своих военных советах, не опасаясь, что мои собственные люди попытаются защитить меня от войны, которую я веду, вам придется простить меня за то, что я держу некоторые истины близко к сердцу».

Ты не должна мне лгать, подумал он, но не сказал. Даже в его голове это прозвучало слишком жалко, чтобы говорить. Неужели ты не понимаешь, кто ты для меня?

Как и для всех королевских особ Алора, его истинное имя всегда было тайной — пророчеством, ждущим своего часа. Его истинное имя было путеводной звездой его веры и судьбы, влекущей его вперед. Оно неизбежно привело его на колени перед ней, в залитый солнцем дрок на дороге к Дварали, где он открыл его ей и дал право на свой трон.

Когда она будет коронована в жасмине, в цветке иглицы, в дыму и в огне, он преклонит перед ней колени и назовет ее имя. Он назовет принцессу Париджата ее судьбой. Он скажет: Назови, кто будет сидеть на троне, принцесса. Назови цветок империи. Назови голову, которая будет царствовать под короной из яда. Назови руку, которая зажгла костер.

Он назовет ее так, и она будет знать.

Неужели она не понимала, что его судьба все еще связана с ее собственной? Что безымянный бог создал его таким, и он не может изменить свою природу, свое предназначение? Он назвал ее императрицей, а она...

Она не доверяла ему.

Он сглотнул от боли.

«Нельзя всегда считать, что люди отвернутся от тебя. Что ими нужно управлять и манипулировать». Рао отвернулся от нее, зная, что его лицо все еще остается открытым, что она увидит его насквозь, если он позволит ей это сделать. «Тебе придется доверять им».

Молчание.

«Рао, — сказала она через мгновение. Он снова посмотрел на нее. Веселье исчезло с ее лица. Остались лишь утомление, потрясение и усталость от мира. «Я доверяла всю эту войну», — сказала Малини. «Я доверяла этим людям, когда мы отправились в Дварали. Когда мы заключали там новые союзы. Когда мы встречали битву за битвой. Я верила, что они будут сражаться и умирать, чтобы увидеть меня на троне. Я верила, что не найду нож у своего горла во сне. Этого доверия достаточно, Рао. Еще немного доверия, и я сама сделаю себе петлю».

«Я просто не верю, что ахираньи окажутся настолько полезными, насколько вы надеетесь», — сказал Рао. «Я беспокоюсь, что эта ошибка дорого вам обойдется».

«Посмотрим», — сказала Малини, голос ее был неразборчив. «Но не стоит посылать гонца, чтобы остановить гонца. Мое послание дойдет до Ахираньи, храмовый совет Ахираньи ответит на него, а я буду разбираться с последствиями, если они появятся у моей двери. Вот и все».

Рао сразу понял, что его отпустили. Он поклонился.

«А Рао?»

Он сделал паузу.

«В следующий раз отбрось свою мораль», — сказала она. «Ты мог бы погнаться за Йогешем, если бы попытался. Я не могу опекать тебя. Я не могу относиться к тебе как к другу и не прошу дружбы взамен. Я прошу, чтобы ты был хитрым и умным советником, каким, как я знаю, ты можешь быть. Ты понял?»

«Да, императрица», — выдавил он из себя.

Он снова поклонился и быстро вышел из палатки, прежде чем успел накричать на нее.

Клянусь Безымянным, неужели она хотела, чтобы он стал предателем? Этого ли она хотела?

Она хочет, чтобы ты стал больше похож на нее, — прозвучал голос в его голове. Это был его собственный голос, но спокойный, рассудительный, лишенный той силы чувств, которая сейчас бурлила в нем.

Она хочет, чтобы ты сделал все, на что способен, для достижения ее целей.

Почему-то, сам того не желая, он не пошел обратно в свою палатку. Не стал искать военных чиновников, обслуживающих алоранскую часть армии, которым он всегда был зачем-то нужен. Он вообще не делал ничего, что могло бы его заинтересовать.

Вместо этого ноги сами привели его к Адитье.

Даже в гуще сражений палатка Адитьи была спокойным бассейном, местом мира, вырезанным на краю войны. Она была нетронута. Дымная тьма, клубящаяся вокруг них, казалось, едва касалась ее краев.

Один из стражников кивнул ему в знак уважения.

«Мне объявить о вас, милорд? Приготовить угощение?»

«Нет нужды», — ответил Рао и вошел.

Адитья явно молился. Перед ним на земле стоял таз с водой, поверхность которого была черной и абсолютно неподвижной, отражающей, как стекло, и темной, как ночь. Его голова была опущена над ним. Когда он поднял ее, его глаза были такими же темными, как вода, а выражение лица — непостижимым. Потребовалось мгновение, чтобы на его лицо вернулась человечность, глаза засветились узнаванием, а плечи разгладились, с них ушло напряжение. «Рао, — мягко сказал он. «Входи».

Он сидел, скрестив ноги, на коврике, одетый в простую синюю священническую шаль и дхоти. Палатка была тусклой и неосвещенной, но Рао видел, как Адитья машинально потянулся к масляной лампе, готовясь ее зажечь. Его уверенные руки высекли искру и зажгли хлопковый фитиль. Свет осветил его лицо: изящные черты, темные глаза, серьезные брови.

Рао расслабился при виде него. Он ничего не мог с собой поделать.

«Ты выглядишь удивленным, увидев меня», — сказал Рао.

«Ты не обычный посетитель, которого я принимаю в этот час», — ответил Адитья. «Но ты самый желанный. Кроме того, охранники обычно объявляют о твоем приходе».

Рао покачал головой.

«Я попросил их не делать этого», — сказал он. «Я хотел, чтобы здесь были только мы. Я...»

Рао рухнул. Это было контролируемое падение — колени ударились о землю, дыхание покинуло его. Он ждал момента Другого шанса у него не будет.

«Рао, — встревоженно сказал Адитья. Он опустился на колени рядом с Рао. Руки Адитьи сжали плечи Рао, и он сказал: «Ты в порядке? Дыши со мной. Здесь».

Рука прижалась к груди Рао. Поднимается, опускается. Через мгновение Рао задышал вместе с этой рукой. Ему стало не по себе от облегчения и одновременно от страха.

«Там», — пробормотал Адитья. «Вот так. Дыши вместе со мной. Ты здоров».

«Конечно, ты почувствовал запах дыма», — сумел сказать Рао.

Адитья кивнул, почти незаметно. Но Рао уловил этот жест. Когда его лицо двигалось, свет окрашивал его. Под глазами появились глубокие тени.

«Моя сестра сожгла город?» спросил Адитья. Он произнес это со смирением, словно ожидал этого от нее.

«Нет», — сказал Рао. «Нет».

Как он мог объяснить это?

Он попытался. Он рассказал Адитье, сбиваясь. О том, что он видел во время осады: о людях, беспокойно ждущих вестей, о переговорах. Внезапный вид мечей и стрел, объятых пламенем.

Огонь. Его необычность. Покушение на жизнь Малини.

Адитья кивнул с серьезным выражением лица. Он даже лучше, чем Рао, знал значение магического огня.

«Знаешь, мы с Чандрой играли в эту игру, — наконец сказал Адитья. "Когда мы были маленькими мальчиками. Когда мы еще тренировались с затупленным оружием. Мы вдвоем бросались в бой с мечами, представляя, что они горят волшебным огнем. Что мы благословлены матерью».

Улыбка мелькнула на его лице, осветила рот и глаза, а затем исчезла так же быстро, как и появилась.

«Мы были очень молоды тогда. И я довольно скоро покинул его ради собственного обучения и собственных уроков».

«Я помню», — сказал Рао. Он сам прибыл в императорский махал еще мальчиком; его воспитывали вместе с Адитьей как его спутника, чтобы укрепить связи между Алором и Париджатом. Он помнил, как обрадовался, что стал спутником наследного принца Адитьи, а не принца Чандры. Адитья встретил его с улыбкой, несколько дней показывал ему императорский махал, разрешил Рао взять его любимую лошадь, его любимые книги. Мы будем друзьями всю жизнь, сказал он, когда Рао выразил нежелание брать у него то, что по праву принадлежало Адитье. Конечно, друзья должны делиться всем?

Чандра даже не взглянул на него, когда он приехал. Несколько месяцев он отказывался разговаривать с ним и есть, презрительно кривя губы при любой попытке Рао подружиться. Однажды во время тренировочного боя под присмотром мудрецов Чандра ударил Рао по голове своей тренировочной саблей. Удар был настолько сильным, что он потерял сознание. Неделю он пролежал в больничной палате, пока не пришел в себя.

Только тогда Рао узнал, что Чандра презирал его за то, что он был последователем Безымянного. Мой брат слишком много времени проводит с Верховным жрецом, — рассеянно заметил Адитья, по-матерински возившийся с повязками Рао. Но не волнуйся. Он успокоится, когда подрастет. Все мудрецы говорят об этом отцу.

«Что бы кто ни говорил, во что бы ни верила моя сестра, Рао-Чандра не является злом по своей сути», — сказал Адитья. В его голосе было что-то неожиданное — почти мольба. «Его ввели в заблуждение. Он выбрал страшный путь. Однажды я оставил свою очевидную судьбу и принял другую. Может быть, Чандра однажды сможет сделать то же самое».

Рука Адитьи все еще лежала на его груди — светлая, бессмысленная тяжесть. Рао отодвинулся от него, и рука опустилась.

Рао подумал об Алори. Ее волосы развевались на ветру. Ее взгляд был прикован к далеким птицам. О том, как на ее щеках появлялись ямочки, когда она улыбалась. Он подумал о ней, и весь гнев, который он отказывался чувствовать, хлынул в него, превратившись в горе.

Он зажмурил глаза, сдерживая слезы. Он не собирался плакать.

«Малини не одинока в своем убеждении, что его уже не спасти, — произнес Рао с трудом сдерживая голос. «Он убил мою сестру. У Алори никогда не было выбора, чтобы пойти другим путем. Я не понимаю, почему Чандре должно быть позволено это сделать, ведь он украл у нее это».

«Мужчины совершают ужасные поступки», — ответил Адитья. В его голосе снова прозвучала мольба. «Но это не значит, что они не способны на добро».

«Наши люди горят из-за него», — сказал Рао.

«Это не мои люди», — сказал Адитья. «Они принадлежат Малини. Это бремя должно лежать на ней, так же как и на Чандре. И если я каждый день буду смотреть в свое сердце и прощать свою сестру...» Рао открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть выражение тихого страдания, которое промелькнуло на лице Адитьи, прежде чем оно снова стало спокойным. «Рао. Я тоже должен простить своего брата».

Это могли быть люди Адитьи. Могли. Если бы Адитья не отказывался от своего права первородства снова и снова.

Если бы Рао не стоял на коленях перед Малини и не пророчил ей взлет и падение Адитьи.

Если Адитья нашел способ простить Малини и Чандру, то нашел ли он способ простить и себя? Простил ли он Рао за его участие в возвышении Малини?

«Почему ты здесь?» наконец спросил Адитья. Рао понял, что уже некоторое время молчит, тупо глядя на Адитью и желая что-то сделать. Возможно, схватить Адитью за горло или встряхнуть его. Или взять его за лицо и сказать: "Я бы хотел, чтобы ты стал чем-то большим, чем сейчас. Я хочу, чтобы ты горевал, как я, и ненавидел, как я, и был тем, кем ты был, когда мы с Премом были мальчишками. Я хочу, я хочу.

«Если ты пришел за утешением, — сказал Адитья, — или за молитвой, значит, я полностью тебя подвел, Рао. Прости меня».

Рао мог бы сказать многое.

Я пришел рассказать тебе, что случилось.

Я пришел просить тебя о помощи.

Я пришел сказать тебе, что Малини борется за то, чтобы заставить этих мужчин подчиняться ей, и я боюсь, что это нарушит ее контроль над ними, а ты... Адитья, я не знаю, почему она позволяет тебе жить, если ты представляешь для нее угрозу, и я ненавижу себя за то, что даже думаю об этом, но пока ты здесь...

Буйство мыслей. Слишком много, и ни одна из них не была полезной.

Вместо этого он сказал правду, если не истину.

«Я пришел к тебе, — сказал Рао. «Потому что ты мой друг. И мне нужно было убедиться, что ты здоров. И... Теперь я убедился».

«Я без изменений», — мягко сказал Адитья. «Как всегда».

За пределами палатки послышался негромкий ропот. На этот раз внутрь заглянул охранник, возвестив о присутствии военного чиновника, который вошел и низко поклонился.

«Принц Адитья. Принц Рао». Он поднял голову и сказал: «Принц Адитья, лорд Махеш просит вашего присутствия».

«С какой целью?» спросил Адитья.

Взгляд чиновника метнулся к Рао, затем в сторону.

«Он и несколько лордов из Париджата хотят поговорить с вами. Они искренне надеются, что вы их посетите».

Еще одна встреча, на которую Малини не пригласили. Рао придется позаботиться о том, чтобы она узнала об этом, если кто-то из присутствующих чиновников еще не передал информацию Лате.

Адитья покачал головой. «У меня есть чем заняться», — сказал он, словно речь шла о куда более важной задаче.

«Принц Адитья, пожалуйста», — умоляюще произнес чиновник. «Что я должен им сказать?»

«Лорд Махеш знает мои доводы», — спокойно ответил Адитья. «Мы достаточно часто говорили об этом».

«Мой принц, пожалуйста».

«Я приду, если сестра позовет меня», — сказал Адитья. Под мягкостью его голоса слышалось железо. «А она?»

Рао внимательно посмотрел на него. Во взгляде Адитьи появилась резкость.

«Императрица не будет присутствовать», — неохотно ответил чиновник.

«А, уже поздно», — сказал Рао, щелкнув языком. «Кто знает, куда подевалась императрица! Она ведь очень занятая женщина, правда? Неважно». Он поднялся на ноги. «Передайте лорду Махешу, что я могу найти ее для него».

«В этом нет необходимости, милорд», — заикался чиновник.

«Нет, нет, это не проблема», — сказал Рао, улыбаясь. «Как сказал принц Адитья, он не может сопровождать вас. Вы должны пойти и принести лорду Махешу свои извинения».

Чиновник не стал протестовать, но ушел, излучая беспокойство и неодобрение.

Рао повернулся к Адитье.

«Жаль, что я не смог остаться здесь подольше», — откровенно сказал он. При всем его разочаровании в Адитье — и да, при всем его гневе — это была чистая правда. Но у него были обязанности, и, в отличие от Адитьи, он не мог от них отвертеться.

Рао повернулся к входу.

«Рао», — сказал Адитья. Мысли Рао оборвались.

«Да?»

«Я хотел бы, чтобы ты оценил моих охранников», — сказал он. "У тебя есть мое разрешение на изменения в составе. Несколько твоих людей были бы идеальным вариантом».

Несмотря на вынужденный покой Адитьи, мир продолжал проникать внутрь. В дыму, в огне. В людях.

«Не все посетители так же желанны, как ты», — сказал Адитья.

«Я сам найду людей», — осторожно ответил Рао. «И в следующий раз, Адитья...»

«Да?»

«Я принесу тебе вина», — сказал он, сохраняя свет в голосе. Это был его друг. Неважно, что было дальше. Это оставалось правдой.

Адитья кивнул в знак благодарности. И Рао оставил его.

Бхумика проснулась, когда небо начало светлеть, а черный цвет перешел в темно-синий. Она оделась в простое белое сари и завязала в волосах деревянные бусы. В махале было почти тихо, почти спокойно, но вдалеке слышался гул голосов, и она знала, что поклонники уже собираются у основания Хираны, ожидая, когда можно будет подняться на гору и сделать свои подношения.

У ее кровати лежала завернутая в белую ткань маска. Она осторожно развернула ее, отодвигая слои ткани, чтобы обнажить овал дерева. На нее смотрели выдолбленные впадины для глаз. Она сжала маску в ладони, ощущая ее вес и гладкость текстуры.

Хранители масок носили свои собственные деревянные маски в честь этой: коронной маски Верховной Старейшины, главы храмовых старейшин, управлявших верой Ахираньи, а теперь управлявших и самой Ахираньей. Она была вырезана из священного дерева и пропитана магией, рожденной якшей. Сила, заключенная в нем, была настолько сильна, что от прикосновения к ней кожа покрывалась волдырями и горела. Прижатая к плоти надолго, она могла прогрызть себе путь до самой кости.

Но Бхумика была триждырожденной, и в ее жилах текла вода смерти. Ей нечего было бояться. Священное дерево не могло причинить ей вреда. Маска короны наполнила ее плоть теплом, от которого кровь запела, а когда она подняла ее, прижав к своему лицу, она прижалась к ее коже, изливая через нее свои дары.

Она чувствовала вокруг себя Ахиранию — ее просторы, всю зелень, каждую колючку, которую она вырастила из земли, каждую ловушку, которую она расставила, каждое цветущее растение, которое своими глазами следило за дорогами и тропинками через город, ожидая, когда имперские солдаты посмеют снова омрачить границы Ахирании. Приходите, подумала она, и мы с сестрой снова с вами разберемся.

Приходи, если хочешь. Ахиранья ждет тебя.

Она шла к Хиране с горсткой хранителей масок. Поклонники, ожидавшие у основания, со вздохом расступились перед ней. Она высоко держала лицо в маске и ступила на первые ступени. Камень знал ее, приветствовал. Когда она шла, Хирана несла ее, как легкая волна. Вверх, вверх, к входу. В коридоры храма.

За долгие годы правления регента Ахираньи храм превратился в руины: поврежденный огнем, покрытый пеплом и пламенем, в котором погибли многие братья и сестры Бхумики и ее старейшины. Статуи якши в храмовых залах были уничтожены. Картины и резьба на стенах потускнели или были тщательно стерты. Но Бхумика теперь была Верховной старейшиной, а ее муж-регент был мертв.

Она вошла в одну из священных комнат и вновь поразилась тому, как много изменений произошло. Теперь пол был устлан большим ковром цвета бледной розы. На потолке висели фонари — изящные стеклянные штучки, наполнявшие комнату мягким, приветливым светом. Стены больше не были пустыми и покрытыми пятнами, а были отмечены десятками альковов, в каждом из которых стояла статуя якши.

Когда-то якша было бесчисленным множеством. Когда-то в каждой деревне, в каждой семье было свое святилище, свои статуи, свои рассказы об Эпохе цветов.

Ремесленники, тщательно отобранные самой Бхумикой, старались создать подобия как можно большего их числа. Бхумику окружали глаза цветов и руки в форме поникших листьев, кожа с узором из семян и коры, тела, вырезанные в застывшем движении, извивающиеся, как лианы.

Она потянулась к маске, срывая ее с лица. Прохладный воздух коснулся ее кожи, и аромат благовоний проник в нос и горло. Она вдохнула его.

За спиной послышался звук легких шагов.

«Готова ли ты встретиться с поклонниками, старейшина Бхумика?» — спросил хранитель маски.

Неужели? Она поклонилась якше, чтобы дать себе минутную передышку. Изваяния смотрели на нее, нечеловечески прекрасные, раскрашенные в золотой, зеленый и кроваво-красный цвета, их глаза сверкали в свете фонарей. Поклонники кланялись ей в ноги, как кланялась сейчас она, и делали подношения якше. Они плакали или улыбались, просили ее о чудесах или благодарили за то, что она существует, словно ее появление было для них достаточным чудом.

Это приводило ее в смятение. Но она ничего не могла с собой поделать.

Все, чего они хотят, — это благословения якши, сурово напомнила она себе. Все, чего они хотят, — это увидеть меня и поверить, что Ахиранию ждет более великая судьба.

Это желание — эта мечта — было частью хрупкой нити, поддерживающей целостность Ахираньи. Что бы Ахиранья ни пережила, ее люди обрели это: им вернули веру. Их мантры и мифы обрели жизнь. Старейшины храмов, и воды бессмертия, и надежда...

«Я готова, — сказала она. «Я буду приветствовать их в Тривени. Проводи их туда».

Послышался ропот согласия, и хранитель масок исчез.

Бхумика искала в своем сердце то, что, как она понимала, является костями веры: тихую, томительную надежду на сказку о якше. Сверкающий прилив силы, которой наполняла ее собственная магия. И воспоминания о том, как она стояла на коленях вместе с братьями и сестрами по храму и чувствовала себя частью большого целого. Словно если поклоняться, то можно надеяться на будущее.

Ее вера, как и вера братьев и сестер по храму, была в лучшем случае призраком — тенью, которая трепетала в ее голове и сердце, полузабытая. Она крепко хранила ее, заставляя себя чувствовать.

Если бы брат был жив, он бы посмеялся над ней. Он всегда верил в великие мечты, в Ахиранью, которой никогда не быть. Теперь у Бхумики не было другого выбора, кроме как сделать то же самое.

По утрам Падма любила пытаться бегать с максимальной скоростью, крича при этом во всю мощь своих легких. К сожалению, она еще не умела ходить, не цепляясь за ближайшую поверхность, поэтому ее попытки были тщетны и часто заканчивались слезами и ушибами коленей.

Поскольку без посторонней помощи на своих пухлых годовалых ножках она не могла устроить желанный хаос, Бхумика часто помогала ей, бережно держа Падму под мышки и поддерживая ее шаткие шаги на земле. Бхумика, конечно, не бегала — ей это было не нужно. «Мои ноги гораздо длиннее твоих», — говорила она Падме, когда ее дочь замирала на месте на руках Бхумики. «Но я с радостью помогу тебе бегать», — с напускной торжественностью продолжала она, когда Падма, зарычав, попыталась броситься головой вперед на мраморный пол. «Тренируйся, и я уверена, что однажды ты обгонишь нас всех».

Покинув Хирану, Бхумика сразу же переоделась в более привычное, красочное сари и сняла маску. Затем она отправилась на поиски своего ребенка.

В то утро Падма была с одной из старших служанок, которая с благодарностью передала ей ребенка. «Она не простая, старейшина», — сказала женщина.

«Я знаю», — ответила Бхумика, стараясь не показаться слишком гордой.

Бхумика никогда не думала, что станет той женщиной, которая будет играть с таким ребенком. Будучи женой правителя Ахираньи, она знала, что ей придется поддерживать определенный имидж. Держать детей на руках — это, конечно, хорошо, но бегать с ними, гоняться за ними, как служанка? Это было бы неприемлемо для женщины ее статуса.

Но она больше не была женой губернатора.

Она была свободна.

Вокруг них в махал лился свет: через открытые окна, обрамленные цветами, через трещины в стенах и крыше, которые еще не были заделаны и, возможно, никогда не будут заделаны. Бхумика чувствовала каждую вьющуюся лозу и трепещущий лепесток, и это ощущение гудело в ее крови. Но пока она не обращала на это внимания, разговаривая с Падмой, смеясь вместе с ней и изредка кивая в знак признательности проходящим мимо обитателям махала.

В конце концов ее нашел Дживан.

«Миледи, — сказал он, отвесив подобающий поклон. Его лицо приобрело привычные строгие черты: угловатое и напряженное, рот твердо очерчен. Затем он посмотрел на Падму, которая с огромным энтузиазмом размахивала руками, и его выражение смягчилось до улыбки. «Можно?» спросил он.

Бхумика кивнула, и он, опустившись на колени, протянул Падме руки. Бхумика отпустила дочь, и она понеслась вперед, вцепившись в него с пронзительным воплем счастья, который Бхумика могла только предположить. Он крепко держал Падму, не сводя с нее глаз, и сказал: «Лорд Четан ждет тебя».

Четан был высокородным ахираньцем. Он пытался разыскать ее на празднике Темной Луны, полный забот и вопросов, но она дипломатично отмахнулась от него. И вот он снова здесь. Очевидно.

«Он», — нейтрально ответила Бхумика. «Я не просила его».

«Он сказал, что вы планировали встретиться».

«Нет». Бхумика поджала губы. «У Халиды есть записи всех моих запланированных встреч».

«Я не видел Халиду сегодня утром, миледи».

Иногда она скучала по той легкости, с которой вела хозяйство раньше. Но теперь все ее слуги были также ее советниками и солдатами. Все ее солдаты были ее союзниками. У нее не было такой структуры и поддержки империи, чтобы поддержать свое правление, как у ее мужа. Как ее махал был наполовину разрушен и держался на удаче и магии, так и ее правительство.

«Я найду ее, — сказала Бхумика. Она опустилась на колени, а Дживан подтолкнул Падму, пока та не вцепилась в руки матери.

«Пусть одна из девушек подаст ему угощение.

«Миледи», — сказал он и еще раз поклонился, после чего удалился.

Бхумика вошла в свои покои и застала Халиду в ожидании. Халида выглядела потной и измученной.

«Крыша обрушилась на один из рисовых складов», — мрачно сообщил Халида.

«Кто-нибудь пострадал?»

Халида покачала головой.

«Какие-нибудь запасы пропали?»

«Некоторые», — коротко ответила Халида, что означало, что горстка слуг все еще пробирается сквозь обломки и подсчитывает ущерб. Бхумика внутренне поморщилась. Они не могли позволить себе потерять ни одного припаса.

Рука дернула ее за сари.

«Подними», — потребовала Падма.

«Ты просто ужас», — с нежностью сказала Бхумика и подняла дочь на руки. Она целовала лицо Падмы, снова и снова, пока Падма не вскрикнула и не стала яростно бить ногами.

«Миледи, — нетерпеливо сказала Халида. «»Передайте ее мне и уходите».

Бхумика так и сделала, еще раз поцеловав ее. Было приятно ненадолго насладиться этим: запахом волос дочери, мягким буйством ее кудрей; радостным неистовством, с которым она встречала мир.

Халида считала, что Бхумика слишком балует своего ребенка. Это было нормально. Это прерогатива матери. Пусть ее дочь будет ужасом, хотя бы на время.

Некоторые считали, что могут подготовить ребенка к жестокости мира наказаниями и недобротой, закалить сердце до того, как мир сможет вонзить в него свои ножи. Но Бхумика росла храмовым ребенком — ее учили не допускать мягкости и слабости и встречать мир с оскаленными зубами. И все равно каждая потеря причиняла ей боль. Она носила в себе шрамы от собственного выбора и выбора, сделанного другими.

Она хотела для своей дочери другого пути. Возможно, все жизни в конце концов наполняются болью. Ну что ж. Пусть жизнь ее дочери начнется без боли, в радости. Пусть у нее будет хотя бы это.

«Прошу прощения за задержку, — сказала Бхумика, входя в комнату. «Я присматривала за дочерью».

Четан кивнул. Он сидел за низким столом под решетчатым окном в единственной относительно неповрежденной приемной махала. Выемка в стене была тщательно скрыта за шелковыми занавесками. По всей комнате с интервалом стояли благоухающие цветы в чашах, а одна служанка держала тарелку с деликатесами. Она стояла у двери, скромно опустив глаза, когда Бхумика пересекла комнату и опустилась на колени напротив стола высокородного лорда.

«Сколько ей сейчас лет?» спросил Четан.

Обычная светская беседа, но не без цели. Это позволило Бхумике улыбнуться и махнуть девушке, чтобы та налила чай и предложила пирожные. Четан принял чай, но от остального отказался.

«Она прошла свой первый год», — сказала Бхумика. «У вас ведь есть свои дети, правда?»

«Есть», — согласился Четан. "Два мальчика. Старшему скоро исполнится четырнадцать».

«Мои поздравления», — сказала Бхумика. «Это прекрасно, когда твой наследник близок к совершеннолетию».

На мгновение его взгляд потеплел. Затем, когда он вспомнил себя, он замолчал. Он откинулся назад. Суровым голосом он сказал: «Если мы можем начать, леди Бхумика, у меня есть серьезные опасения, много серьезных опасений, и они не были должным образом рассмотрены ни вами, ни вашими придворными».

Поскольку ее «придворными» были повара и служанки, не все из которых умели читать, и горстка мятежников, которых невозможно было убедить в необходимости убрать маски и ножи и заняться хоть чем-то, напоминающим дипломатию, это было неудивительно.

«Я приветствую советы высокородных Ахираньи», — сказала Бхумика. «Я принимаю советников из всех великих семей. Я регулярно провожу с ними аудиенции, как вам должно быть известно, лорд Четан». И какое же это было скучное занятие: выслушивать заботы каждого высокородного представителя, жалобы на то, как с каждым днем все быстрее и быстрее сокращаются их доходы от доходных домов. Война между будущей императрицей и действующим императором затягивалась. Каждая аудиенция с течением времени все больше нагнетала страх, каждое предложение о новых источниках прибыли становилось все более диким. Но Бхумика не могла заставить деньги появиться из воздуха. Она не могла сделать высокородных богаче, когда денег не было. Она едва ли могла остановить голод людей Ахираньи. «Конечно, мне нужен и ваш совет. У вас есть мнение по поводу управления Ахиранией?»

«Есть. Мои взгляды просты, старейшина: Высокородным нашей страны было лучше при императоре Чандре». Его взгляд буравил ее. «Многие из нас вернулись бы в империю, если бы могли».

«Каким образом император Чандра лучше служил нуждам моих собратьев?» немедленно спросила Бхумика. «Нет, не хмурьтесь на меня, лорд Четан, я спрашиваю. Расскажи мне».

«Старейшина Бхумика, вы и ваш совет храма прекрасно знаете, что мы боремся за еду. За зерно, за рис, за мясо».

«Ахиранья борется уже много лет. И я и мой совет следим за тем, чтобы гниль не распространилась на другие поля. Урожая нам хватит», — ответила Бхумика.

«Торговля сокращается», — немедленно возразил он. «Купцы за нашими границами боятся нас». Тебя, — не сказал он. О силе в тебе.

Но она услышала это. О, она услышала.

«Союзники императрицы Малини торгуют с нами, — заметила Бхумика. И какое же это было облегчение, когда прибыли первые сруганские купцы — как и обещала императрица Малини в своем официальном послании старейшинам храма Ахираньи. Я выполняю свои обеты, — написала она. Бхумика надеялась, что так будет и впредь. «И даже если это изменится, Ахиранья, конечно, должна научиться полагаться на собственные силы. Сейчас... непредсказуемые времена, лорд Четан. Мы обязаны стремиться к самодостаточности».

Его рот сжался. «Если я могу быть таким смелым», — сказал он.

Она склонила голову в знак согласия.

«Мы так долго полагались на поддержку империи, — сказал он. «Я — и многие мои соратники — не уверены, что наша страна сможет выжить в одиночку. Если старейшина рассмотрит другие формы дипломатии...»

Бхумика отпила чай. Осторожно поставила чашку.

«Никто не женится на мне сейчас, лорд Четан, — сказала она. «Мои коллеги по старейшине тоже не подойдут».

«Я не имел в виду...»

"Не имели? Простите меня. Я не знаю, какие еще пути дипломатии нам доступны», — ровно сказала она. «Конечно, я могла бы попросить пощады для Ахираньи и отдать свою жизнь. Но император Чандра все равно покарает нас. Я, конечно, не хочу быть агрессивной, лорд Четан, — продолжила Бхумика, позволив своему голосу смягчиться. «Но император — не добрый и не прощающий человек. Нам повезло, что его так сильно отвлекли мятежи и беспорядки в его собственной империи, иначе границы Ахираньи кишели бы еще большим количеством париджатдвипанских солдат, чем сейчас. А пока мы с сестрой имели с ними достаточно дел, чтобы понять, что император не считает Ахиранью своим другом».

«И что же стало с теми людьми?» спросил Четан. «Те солдаты из Париджатдвипана? Я их не видел, и обещаю тебе, что мои стражники усердно патрулируют мои владения».

Бхумика подумала, не продемонстрировать ли ему свою силу. Но нет. Она пыталась сохранить равновесие. Ей нужно было, чтобы он был запуган, но не отчужден. Преданный, несмотря на все его опасения. Она сделала еще один глоток чая. «Я проткнула их насквозь. Я эффективна, лорд Четан. Если вы не видели имперских солдат, то это потому, что мы с сестрой не оставили ни одного в живых. Я не вижу способа, чтобы он не наказал за это всех нас, как старейшин, так и высокородных».

Четан промолчал.

«Милорд, ваш род очень древний, — продолжала она. «Ваша родословная почти такая же прославленная, как и моя собственная. С ранней юности, когда вы встали во главе рода, вы тратили значительную часть своих монет на финансирование мятежа. Многие хранители масок, входящие в совет храма, получили от вас помощь». И вы не подумали о том, как мы тогда выживем, — подумала она с жестокостью, которой не позволяла коснуться ни ее лица, ни голоса. Вы просто играли в мятеж. Вам нравилась сладость идеи, и вы не задумывались о горечи, которую принесет реальность.

«Мы не можем вернуть себе славу, которую имели при империи, — сказала она, чтобы успокоить его чувства. Настоящей славы, конечно, не было. Но империя обеспечила высокородным богатство и безопасность, и теперь, когда это обещание исчезло, они столкнулись с тенью той же реальности, что и все ахиранцы, — голода, нестабильности, недоброго мира. Для них это было шоком. Но они должны были приспособиться к нему. «То, что мы имеем сейчас, завоевано с большим трудом, и мы будем бороться за то, чтобы удержать его. Возможно, вы думаете, что при императоре Чандре мы были бы более безопасны и счастливы. Или, возможно, вы считаете, что есть высокородные, лучше подходящие для управления Ахираньей, которые могли бы занять место совета...»

«Леди Бхумика...»

Она подняла руку, чтобы остановить его.

«Это не имеет значения», — сказала она. «Я не стремлюсь заглянуть в ваше сердце. Я испытываю глубочайшее уважение к вашим страданиям. Я думаю о том, что пришлось бы пережить моему дяде, если бы он пережил то, что постигло город, и я...» Пауза. «Я скорблю о том, что вы потеряли», — сказала она, чтобы напомнить ему о том, что потеряла она. «Но тебе нужна сила Совета храма. Магия во мне и моих товарищах. Если ты хочешь удержать то богатство и привилегии, что еще остались у тебя, ты останешься непоколебим в своей верности мне и моей, и независимой Ахирании. Или все, что ты любишь, рухнет».

«Как скажешь», — справился он.

«Я, конечно, приму детей наших высокородных как детей храма», — сказала она ему. «Я никогда не откажу своим высокорожденным в праве править вместе со старейшинами, в каком бы качестве вы ни выбрали. Но это опасный путь, как вы знаете. Я думаю, будет лучше, если мы будем работать как союзники. Приходите на следующую аудиенцию, лорд Четан. Посоветуйте мне. Направляйте нашу страну. Или пришлите мне своего младшего ребенка, если хотите. Перед вами много вариантов. Но Чандра — не один из них».

Она сделала паузу, чтобы слова улеглись. Его челюсть сжалась, а глаза опустились, когда ее слова пронеслись сквозь него и засели в его костях. «А теперь, — сказала она, жестом указывая на служанку. Сострадание вкралось в форму ее рта и изгиб бровей, чтобы он понял, что они все еще союзники. «Выпейте еще чаю, лорд Четан. И попробуйте эти матийи. Обещаю, они очень вкусные».

Когда Бхумика снова поднялась на Хирану, была уже ночь. Темень кромешная, ничего, кроме звезд и тускло-серебристой полулуны. Но Хирана приняла ее как старого друга. При свете дня, в присутствии зрителей, она двигалась как вода. Теперь же, когда поклонники давно ушли, камень просто прильнул к ее ногам. Подъем был медленным и плавным. Она смотрела вверх, на расщелины в скале и высеченные на ней фигуры. Якши смотрели на нее сверху вниз, их жуткие лица светились под лунным светом.

Прия уже была там. Она сидела на постаменте в центре тривени. Вокруг нее тривени было открыто для ночи — звезды светили на нее через открытый диск над постаментом, огни города сияли из бархатной темноты внизу.

«Расскажи мне, как все прошло, — поприветствовала ее Бхумика.

«О, все было прекрасно».

Бхумика поджала губы. Значит, что-то пошло не так, но сейчас Прия ничего не ответит. Без споров она не была в настроении.

«Почему бы тебе не пройтись со мной?» вместо этого спросила Бхумика.

Прия соскользнула с возвышения и присоединилась к ней.

Прия так часто отсутствовала: патрулировала, разбираясь с имперскими солдатами или собирая их тела, путешествовала по Ахирании с одним из хранителей масок, с Симой или с одним из людей Дживана, справляясь с гнилью на полях и в садах или останавливая ее развитие в больных смертных телах. Но они с Бхумикой никогда не расставались по-настоящему.

Они встретились в сангаме. Под звёздным небом, на берегах странных рек они говорили друг с другом. Делились истинами и сказками. Они были старейшинами храма, и плоть больше не могла их ограничивать.

Но каждый раз, когда Бхумика видела Прия лично, ее поражало, насколько изможденным выглядит Прия: ее кожа неравномерно потемнела от солнца, ее тело было в беспокойном движении, ее глаза устали, но всегда искали, всегда поднимались, чтобы проследить за движением птиц на горизонте или колыханием листьев на далеких деревьях.

Прия, как и Бхумика, чувствовала пульс и жизненную силу Ахираньи: каждую прожилку зелени, каждую травинку, каждое насекомое, зарывающееся в почву. В отличие от Бхумики, у нее не было ни способности, ни желания игнорировать это.

Даже сейчас, когда Бхумика поддерживала медленный и ровный темп, пока они кружили вокруг тривени, Прия была неугомонна — двигалась к краю и обратно, ища магию в камне вокруг себя. Хирана охотно отвечала ей.

«Может, мне стоит попросить у Биллу немного гашиша?» — сказала Прия, вырезая каблуками бороздки на тривени. Камень вздрагивал под ее нажимом, пульсируя в такт каждому быстрому, задумчивому морганию ее век. «Может, так мне будет спокойнее?»

«Ты могла бы просто вырастить свой собственный», — сухо заметила Бхумика.

Прия сморщила нос.

«Слишком много усилий».

Бхумика закатила глаза. «Это не потребует никаких усилий, и ты это знаешь. Не знаю, почему ты настаиваешь на том, чтобы говорить то, что не имеешь в виду».

«В следующий раз позволь мне принести с собой немного вина, и я буду молчать».

«Я уже чувствую запах вина на тебе», — сухо сказала Бхумика. «Кроме того, тебе нужно уметь сосредоточиться, При».

«О, ты меня знаешь», — сказала Прия. Она улыбнулась, рефлекторно подергивая губами, глядя на Ахиранью вдалеке. «Я никогда не позволяла себе ослабить внимание».

«Я сегодня встречалась с лордом Четаном», — сказала Бхумика, вместо того чтобы читать лекцию, и рассказала Прие все.

«Не могу поверить, что ты, как никто другой, сказала высокородному, что мы должны быть самостоятельными», — усмехнулась Прия. «Я не интересуюсь политикой, особенно...»

«Мне это хорошо известно», — сказала Бхумика.

«...но ты всегда ясно давала понять, что Ахиранья не сможет выжить в одиночку. А теперь ты изменила свое мнение?"

«Мое мнение не изменилось». Бхумика, как и Прия, посмотрела через губу тривени-оффа на горизонт. «Я бы никогда не выбрала этот путь. Но раз уж мы здесь, то должны извлечь из этого максимальную пользу. И несмотря на все обещания императрицы и ее щедрость, мы не можем рассчитывать на то, что Париджатдвипа будет торговать с нами, когда Париджатдвипа сама себя разрывает на части».

Иногда у При появлялось определенное выражение лица. Чаще всего оно появлялось у нее в темное время суток или во время затишья в разговоре об империи Париджатдвипа: ее политике, городах-государствах, уродливых и жестоких войнах. Сейчас она носила его.

«Прия, — пробормотала Бхумика.

Прия моргнула. Взгляд ее метнулся в сторону, стремительный, как у птицы в полете.

«Мы должны обсудить хранителей масок, — сказала Бхумика.

«Ганам снова говорил со мной об этом».

Это. Бессмертные воды. Сила, ожидающая их там, если они готовы рискнуть смертью.

Сила, которой обладали Бхумика и Прия.

«Конечно, говорил».

«Они становятся беспокойными». Пауза. Прия покачнулась на пятках. «Может быть, пришло время это сделать. Мы не можем вечно говорить «нет»».

«Нам действительно нужна помощь», — в конце концов сказала Бхумика. «Мы не можем продолжать оставаться единственными тремя триждырожденными в мире».

«Ну, у нас хорошее разделение труда», — сказала Прия, пожав плечами. «Я занимаюсь полями, больными и бандами в деревнях, а ты — высокородными и политикой».

«Полей много, — мягко сказала Бхумика. «И много людей».

«Есть», — согласилась Прия. Затем она издала вздох, длинный, медленный и до боли усталый. «Есть».

«Я не знаю, хочешь ли ты, чтобы хранители масок прошли через воды, или нет», — сказала Бхумика. «Ты споришь то в их пользу, то против них».

«Я не спорю. Я просто указываю на вещи».

«Может быть, мне нужна твоя точка зрения, — сказала Бхумика, и в ее голосе прозвучало раздражение. «Может быть, мне нужен совет моей старейшины».

«Ах, Бхумика», — сказала Прия. «Ты действительно хочешь, чтобы я давала тебе советы? Мы только разойдемся во мнениях».

«Если я могу принимать советы от таких людей, как лорд Четан, думаю, я смогу оставаться спокойной с тобой».

«Не знаю. Я могу быть очень раздражительной, когда захочу».

«Прия».

«Видишь?»

Вместо того чтобы перейти к неизбежному спору, Бхумика сказала: «Я получила еще одного эмиссара от Сругны».

«Правда?»

«Мм.» На этот раз король Сруганы прислал одну из своих несовершеннолетних жен — проницательную, красивую женщину с модными черными зубами и густой подводкой вокруг глаз, которая разделила с Бхумикой изысканную трапезу и ворковала над ее дочерью, а затем изложила желания своего мужа и его совета. «Они готовы хорошо заплатить нам за то, чтобы их поля были расчищены или спасены».

«Ну что ж, тогда, полагаю, мне придется научиться это делать», — сказала Прия. Голос ее звучал напряженно. «С каждым днем гниль распространяется все дальше и дальше», — пробормотала она. «Скоро помощь понадобится не только сругани, я думаю».

«И это может дать нам возможность. Но мы не сможем воспользоваться ею, пока работаешь только ты. Ты понимаешь?»

"Я бы хотела, — сказала Прия, — чтобы я могла это вылечить. Чтобы я... Ах, Бхумика, как бы я хотела не быть такой медлительной».

«Ты не медлишь», — сказала Бхумика. «Ты пытаешься сделать невозможное».

Прия наморщила лоб, нахмурившись.

«Ты этого не знаешь».

«Я знаю, что было бы легче, если бы тебе помогли, а у меня нет свободного времени». И ничто не сравнится с мастерством Прии в тонкой работе по освобождению от гнили. «Я немного лучше узнала Критику. Но ты больше знакома с другими хранителями масок. Что ты о них думаешь?»

«Думаю, они хотят получить лучшую Ахиранию», — сказала Прия. «Или, по крайней мере, они хотят, чтобы Ахиранья выжила, и чтобы во главе ее стоял ее собственный народ. Они всегда рады помочь мне в моей работе. Но я не знаю, если это делает их надежными». Пауза. «Они не заслуживают доверия».

«Похоже, ты быстро подружился с Ганамом».

«Это не значит, что я не знаю, кто он такой», — сказала Прия. «Духи, Бхумика, неужели ты думаешь, что я могу кому-то доверять?»

«Нет», — сказала Бхумика. «Но ты доверяешь некоторым... интересным людям».

Прия рассмеялась. «Думаю, да. И посмотри, к чему это привело. Мы правим собственной страной».

Вместо ответа Бхумика сделала паузу и задумалась, перебирая возможные варианты.

Позволить хранителям масок — мятежникам, как их всегда называли в уединении Бхумики, — обладать такой же силой, какой обладали Бхумика и Прия, казалось в лучшем случае безрассудством. Но Бхумика обдумывала эту проблему, снова и снова прокручивала ее в голове и не видела альтернативы. Она не могла отказать им без гражданской войны. И, земля и небо, они с При отчаянно нуждались в облегчении своего бремени.

«Если ты действительно хочешь знать мое мнение, — медленно произнесла Прия, наблюдая за лицом Бхумики, — то я думаю, что теперь, когда они стали единожды рожденными, все это неизбежно. Я помню, как это было. Жажда воды. Они будут чувствовать это желание днем и ночью, пока не получат шанс. И эти люди никогда не боялись смерти».

«Действительно, нет», — пробормотала Бхумика. «Ладно. Я поговорю с Критикой. Мы сделаем все необходимое».

«Ты когда-нибудь задумывалась, — сказала Прия, — что было бы, если бы выжило больше нас? Если бы мы были не единственными детьми храма?»

«Нет.» Да. Часто. Всегда. «Я не позволяю себе зацикливаться на этом», — солгала Бхумика.

«Думаешь, было бы легче? Все это.»

Прия не помнила их братьев и сестер так, как Бхумика.

«Я думаю, нас бы здесь не было», — сказала Бхумика. «Думаю, наши жизни были бы совсем другими. Я не могу себе этого представить, да и не хочу».

«Сима говорила мне, что хотела бы пройти через воды», — сказала Прия, прорвавшись сквозь путаницу собственных мыслей Бхумики. «И другие — Билу точно — тоже хотели бы попробовать. И не говори мне, что служанки и поварихи для этого не годятся, Бхумика. Я бывшая служанка».

«Сначала ты была ребенком из храма. Кроме того, Прия, разве ты не хочешь для них лучшего, чем это? Разве ты выбрала бы это для себя, если бы был другой путь?»

Прия замолчала.

«Расскажи мне, — сказала Прия, в конце концов, более мягким голосом, — как поживает Падма. Она по-прежнему все время кричит?»

«Да. Потому что она еще ребенок», — ответила Бхумика самым сухим тоном. «Приходи к ней утром, если хочешь. Она скучает по тебе».

Бхумика уже подумывала о том, что пора готовиться ко сну, когда в двери ее покоев резко постучали. Халида открыла их. Вошел Дживан.

«Леди Бхумика, — сказал Дживан, отвесив аккуратный поклон. «Вас срочно ожидает посыльный». Пауза. Он выпрямился. «От императрицы Малини».

Сердце Бхумики заколотилось.

«Я буду там немедленно», — сказала она.

На этот раз она направилась в приемную с должной поспешностью. Там ее ждал худой мужчина. Он выглядел так, словно споткнулся с лошади и подошел прямо к ней, и пахло от него так же, но его поклон был вежлив, а голос почтителен, когда он сказал: «Старейшина. Я послан с посланием от самой императрицы. Письмо, написанное ее собственной рукой».

Бхумика взяла у него письмо.

«Благодарю вас, — сказала она с таким изяществом, на какое только была способна. «Если вы последуете за моей служанкой, она позаботится о том, чтобы у вас был пропитание и удобное место для отдыха».

Посланник снова поклонился, пробормотав слова благодарности. А Бхумика начала читать.

Послание было коротким. Ее рука слегка дрогнула, когда она еще раз смяла его.

«Дживан, — сказала она, повернувшись к двери, где ждал ее командир с настороженным взглядом. «Пожалуйста. Вызови Прию. Она мне нужна».

Кунал не любил Париджат. Это был холодный город. Холодный мрамор. Холодные люди. Цветы слишком бледные, слишком хрупкие, еда слишком сладкая и молочная. Поэтому он, как и Варша, был рад, когда священник из Сакеты провел их по императорскому махалу и любезно расспросил об их отце в Сакете и о храмах Безликой Матери в местных поместьях — источнике стыда, о котором им обоим запретили говорить в Париджате.

«Я начал свое обучение в храме Безликой Матери, — с улыбкой признался им жрец Картик. «Я считаю, что те, кто служит Безликой Матери, могут многому научить жрецов Матерей, живущих в самом Париджате. Но никому не говорите, что я так сказал», — доверительно произнес он, глядя на них теплыми глазами. «Это будет нашим секретом, как сакетанцев».

Варша слегка хихикнула, прикрыв рот рукой. Даже Кунал утешился тем, что священник принял его слова.

«Возможно, ты сможешь направлять меня в будущем, жрец, — робко сказала его сестра. «Я склонна к поклонению».

«Мои извинения, принцесса», — сказал священник, замедляя шаг, чтобы она могла идти в ногу с ним. С чувством неловкости Кунал сделал то же самое. «Верховный жрец вызвал меня, чтобы помочь вам и вашему брату удобно устроиться в махале. Но мой храм находится у реки Вери, и я должен вернуться туда».

Он объяснил, что именно он обучал воинов-жрецов, которые теперь служили в махале, а также был послан в Сакету с бочонками материнского огня. Огонь, добытый в результате смертей, которые постоянно наполняли махал отвратительным ароматом дыма. Обугленной плоти.

«Любой встреченный тобой священник, умеющий владеть оружием, находится в моем ведении», — добавил он. «Вам нужно только сказать им, что вы друг Картика, и они будут относиться к вам с уважением.»

Жрец даже попотчевал их домашней едой, насыщенной специями и ароматами, с приятной кислинкой, которую они съели быстрее, чем это было бы разумно. На следующий день он уехал.

А Варша готовилась к свадьбе.

Свадьба была неизбежна. Она была неизбежна уже давно: задолго до того, как отец Кунала позвал его в свои покои, подал им обоим холодный шербет и сказал: «Император стремится к более тесному союзу. Ты будешь сопровождать свою сестру в Париджат». Пауза. «Береги ее, Кунал».

Королева, но не единственная королева императора Чандры, ведь его отец и его отец до него брали только одну жену. Отец и жрецы, служившие в личном храме верховного принца, объяснили Куналу, что императору нужна невеста-париджати.

Но император также нуждался в союзе, поскольку многие высокородные стали предателями и вступили в союз с его сестрой. А Сакета... Что ж.

Сакете нужна была еда.

«Никогда не думала, что выйду замуж за самого императора», — негромко сказала Варша. Вокруг нее были разложены подарки. Расшитые золотом сари. Драгоценности. Вазы с цветами. Шелковые ленты, и зонтики, и туфельки, усыпанные бриллиантами. «Как вы думаете, буду ли я счастлива?»

Кунал подумал о том дне, когда он впервые встретил императора. О том, как император отвел его в частный сад. Место, настолько ухоженное, что должно было бы стать раем; а в самом его сердце до сих пор горели останки женщины. Как император улыбнулся и сказал: «Это то, что спасет вашу страну и мою собственную». Жертва, принесенная истинным императором. Разве может быть что-то более праведное?»

Он вспомнил глаза своего отца, с каждым днем все более усталые, когда его низкие принцы переходили на службу к лжеимператрице.

«Наша страна умирает, — говорил ему отец. «Нам нужна поддержка императора Чандры, если мы хотим выжить. Я заплачу любую цену. Даже ее».

«Да», — сказал Кунал. Он попытался улыбнуться ей. «Думаю, так и будет».

Утром в день свадьбы Кунала вызвали в покои императора.

Он низко поклонился, пока император одевался. Пока император рассказывал слугам, какие блюда нужно приготовить, как рассадить гостей и какие традиционные игры будут разрешены. В той же непринужденной манере он сообщил Куналу, что в Сакету больше нельзя посылать ни людей, ни оружия. Но Сакета должна будет выступить против лжеимператрицы со всей своей мощью.

«Либо моя сестра и поддерживающие ее предатели будут уничтожены, либо их силы истощатся», — ласково сказал Чандра. «Она не сможет повернуть против Париджата, когда твой отец заживо сжигает ее людей».

Портной разложил на кровати ткань: белый наряд, расшитый жемчужинами, пришитыми друг к другу так плотно, что они напоминали броню. Длинный красный ачкан на счастье.

«А мой отец?» Кунал справился. «А его люди? Люди в форте?»

«Твой отец может заверить меня, что я поддержу твое возвышение до верховного принца», — сказал император. «Твоя сестра станет матерью моих детей».

Нет, — прошептал голос холодного разума в голове Кунала, — матерью его наследника. Обратим внимание на то, что он не сказал.

«Твой народ, — продолжал император, протягивая запястье, чтобы слуга мог поправить тяжелые золотые торки, украшающие их, — не будет голодать. Гниль будет устранена. Ваши запасы продовольствия будут в безопасности». Он одарил Кунала равнодушной улыбкой. «Помни об этом и радуйся моей благосклонности».

Кунал склонил голову и провозгласил, что действительно рад.

Он смотрел, как его сестра идет вокруг церемониального свадебного костра, одетая во все красное, и думал: «Моя страна умирает».

Он смотрел, как она кланяется за гирляндой, и думал: «Наш отец умирает».

Он смотрел, как она опускает голову для свадебной гирлянды, и думал: «Моя сестра умрет.

И я ничего не могу сделать.

Прия перечитала письмо три раза. Она чувствовала на себе пристальный взгляд Бхумики. Но она не поднимала глаз. Даже когда она перестала читать, Прия проследила глазами за словами — за каждой петлей, каждым витком, за уверенной смелостью письма, написанного рукой самой Малини.

«Что ты думаешь об этом?» спросила Бхумика, когда Прия замолчала еще на секунду.

«Я думаю, она в некоторой опасности», — наконец ответила Прия. «Достаточно, чтобы она рискнула».

«Император-предатель владеет огненным оружием. Воин с зеленым мечом при дворе высокородного», — процитировала письмо Бхумика. «Императрица хорошо знает мантры березовой коры».

«Да», — тихо сказала Прия. «Она использует их, как ваши поэты. Рассказывая одну историю, она рассказывает другую. Но ты ведь знаешь это, не так ли? Ты читала каждое слово, которое она мне присылала».

«Да, я прочитала все, что самопровозглашенная императрица Париджатдвипы прислала моей старейшине Ахираньи», — с преувеличенным терпением сказала Бхумика. «Если тебе нужна личная переписка, Прия, то, возможно, ты решишь искать расположения менее могущественной женщины. Не нужно раздражаться на меня из-за этого».

«Я не раздражаюсь по этому поводу», — солгала Прия.

«Я уверена», — сказала Бхумика. У тебя есть какие-то более глубокие познания в выборе «воина с зелеными мечами», чем у меня?»

Сказка, на которую ссылалась Малини, была настолько туманной, что, скорее всего, мало кто знал ее за пределами Ахираньи. Даже в Ахирании она не была бы широко известна. Это была небольшая басня — история о воине, который утверждал, что его меч из зеленого дерева благословлен якшами, что в нем заключена великая сила якши. С помощью своей лжи он поступил на службу к высокородному и привел к гибели своего господина в бою. Это было предупреждение.

«Ложное оружие», — прошептала Прия. «Ложное пламя, которое не благословлено. Оно принесет гибель». Она заколебалась, потом сказала: «Ты слышала что-нибудь об огне? Что-нибудь, что случилось с Мали — с армией императрицы?»

До сих пор война казалась им чем-то далеким. Им приходилось сталкиваться лишь с ограниченными атаками императорских войск, которые легко подавлялись лесом и их магией, а также тщательно выстроенными патрулями солдат Дживана. Император явно сосредоточился на своей сестре, и пока она концентрировала свои усилия на местах, не относящихся к Ахирании, император делал то же самое.

«У меня нет шпионов в армии императрицы, как бы мне этого ни хотелось», — сухо сказала Бхумика. Она точно уловила промах Прии. «Но посланник, которого она к нам отправила, немного поделился со служанкой, которая принесла ему ужин, и выразил сочувствие по поводу того, что ему пришлось так далеко и так быстро ехать. Императрица намеревалась побеседовать с верховным принцем Сакета. Но когда она прибыла на место, люди верховного принца напали на ее собственные войска с огнем. Гонец сказал, что это было необычное пламя. Но он не захотел говорить больше».

«Не сомневаюсь», — пробормотала Прия. Лучшие служанки Бхумики прекрасно умели вытягивать из людей информацию, но есть предел тому, чего можно добиться незаметно. «Думаешь, это огонь, как их матери пламени когда-то использовали на якшах?»

«Думаю, париджатдвипаны могут считать, что это так, даже если императрица не верит», — твердо сказала Бхумика. «Могу себе представить, что это может иметь некоторые последствия».

Пауза между ее словами была наполнена смыслом.

«Тебе придется рассказать мне, каковы все эти последствия».

Вздох. «Прия».

«Что? Я просто честна. Или я могу притвориться, что у меня такой же ум, как у тебя. Хочешь, чтобы я солгала?»

«Париджати поклоняются матерям и их огню», — сказала Бхумика. «Тот, кто управляет этим огнем, несомненно, является законным правителем империи. И если это не императрица Малини, то она не будет долго держаться за этот титул императрицы «. Взгляд Бхумики метался между письмом, все еще нежно зажатым в руках Прии, и лицом Прии. «Тебе придется постараться думать так же, как я», — продолжила Бхумика. «Если ты сделаешь так, как она хочет».

И вот оно. Просьба Малини. Между рассказами о мантрах из бересты, замечаниями о погоде и путешествиях, пожеланиями здоровья Ахиранье, старейшинам и высокородным — была и истинная причина ее письма.

«Я не знаю, что делать», — призналась Прия. «Она попросила старейшину. Это не значит...» Прия сделала паузу. Сглотнув, она спросила: «Что, по-твоему, я должна делать?»

«Думай как я», — сказала Бхумика. «Только на мгновение».

Прия попыталась.

«Зачем ей вообще нужна старейшина?» спросила Прия, наконец.

«Ей не нужна старейшина», — сказала Бхумика. «Ей нужна ты.»

Ты этого не знаешь, подумала Прия. Но Бхумика, конечно, знала. Так же, как знала Прия. Именно Прия писала ей; Прия помнила о ней, даже когда перестала быть принцессой и приняла более великую корону.

«Не понимаю, чем я могу ей помочь», — сказала Прия.

«А ты не можешь? С твоими дарами?»

«Дары, которые были у старейшин до нас, давно уже не помогают против огня матерей».

«Если огонь ложный, наших даров — ваших даров — будет достаточно», — сказала Бхумика.

«Я нужна здесь».

«Столько отговорок», — пробормотала Бхумика. "Это похоже на то, словно ты не хочешь идти. Правда?»

Прия сглотнула. «Это дом. И у меня так много дел. Люди, гниль...»

«Я могу справиться с гнилью».

«И одновременно управлять страной?»

«Мы только что обсуждали, как хранители масок хотят пройти через воды», — сказала Бхумика. «Они хотят стать дважды- и триждырожденными. Они смогут помочь с гниением. И с управлением, если потребуется. А ты в конце концов вернешься домой и продолжишь свою работу». Она пристально посмотрела на Прию. «Нам нужно, чтобы императрица заняла свой трон. Если она этого не сделает, ничего не получится. Возможно, она понимает, что для этого ей нужна твоя сила. Одна древняя магия, ложная или нет, против другой. Возможно, она просто хочет, чтобы ты была рядом с ней». Вздох. «Неважно. Я справлюсь. Ахиранья справится. Какой выбор, правда, Прия?»

Выбор есть всегда, подумала Прия. Что может сделать Малини, находясь на другом конце империи? И она не отдавала им приказ. И не угрожала. В письме все было предельно ясно.

И все же. И все же.

С Малини всегда были слова, слова под словами.

Малини никогда не лгала. Но ее правда была глубока.

Я прошу тебя, из вежливости, как своего союзника...

«У нас по-прежнему будет сангам», — сказала Бхумика. «Мы будем продолжать наши вечерние беседы».

«Не могу поверить, что ты считаешь, что я должна уйти», — сказала Прия. «Я думала, ты попытаешься убедить меня не делать этого».

Бхумика покачала головой. Ее рот был тонок и озабочен. «Я всегда знала, что ты будешь искать ее».

«Нет, пока я еще нужна Ахиранье», — горячо возразила Прия. «Не сейчас, когда я еще нужна тебе. Не тогда, когда у нас есть горстка единожды рожденных, которым ты не очень-то доверяешь, и вероятность того, что ты потеряешь половину из них из-за угрозы утонуть. Бхумика, я не могу».

"Многие из наших союзов существуют только благодаря твоей императрице Малини. Если мы потеряем ее расположение...» Бхумика деликатно пожала плечами.

Прия кивнула, на мгновение замолчав.

«Мы не можем позволить ей потерпеть неудачу. Или умереть», — сказала Бхумика в наступившей тишине.

«Однажды ты сказала мне, что, если она ополчится на нас, я должна ее убрать».

«Это будет смерть на наших условиях, для наших целей», — сказала Бхумика. «Любая другая смерть погубит нас».

Малини не выдержала. Это было трудно представить. С тех пор как в Ахиранью пришло известие о том, что именно принцесса, а не принц, стремится занять трон императора Чандры — шепотом и слухами, которые разносили купцы и торговцы, проносясь по рынкам до прибытия официальной императорской депеши, подписанной с размахом рукой самой Малини, — Прия верила, что Малини победит. Она была слишком умна, чтобы проиграть. Слишком готова заплатить любую цену. Прия не могла лгать себе даже в собственном черепе: Малини сделает все необходимое для своего успеха, даже если это будет стоить ей Прия.

Люди говорили, что она сжигала священников. Прия вспомнила лицо Малини после их поцелуя в лесу — свирепость в ее глазах — и подумала: «Она сделает это. Обязательно.

Насколько отчаянно Малини пыталась вызвать кого-то из них? А была ли она в отчаянии? Ее письмо было дипломатичным. Не было ни складок от напряженных пальцев, ни соли от следов слез.

Но там была история из мантр бересты. И все ее слова. Прия, я думаю о тебе...

Прия выругалась и прижала руку к лицу.

«Ах, духи. Неужели это обязательно должна быть я? Не хочешь ли ты отправиться в путешествие, Бхумика?»

«Я уверена, что при дворе императрицы я бы очень хорошо себя чувствовала», — сказала Бхумика. «Но ты же знаешь, что это должна быть ты».

«Я не умею разговаривать с королями и принцами».

«Ты уже разговаривала по крайней мере с одним принцем», — заметила Бхумика. «И с императрицей. Хотя, полагаю, ты не только разговаривала с ней..."

«Бхумика».

«Разве мне не позволено иногда пошутить?» сказала Бхумика, слегка улыбнувшись, когда Прия скривила лицо в ответ. Затем выражение ее лица снова стало серьезным. «Ты справишься. Они всего лишь высокородные».

«Ты лучше справишься с ними», — сказала Прия. «Мы оба знаем, что это так».

«Ей нужна именно ты», — тихо сказала Бхумика. «Может, она и не назвала тебя по имени, но ты знаешь, что это правда. И даже если бы это было не так, я не могу уйти».

Бхумике не нужно было этого говорить: Ахиранья могла прожить какое-то время без Прии, без ее рук на своей земле, без ее людей, без ее гнили. Но она не могла выжить без Бхумики, которая удерживала хранителей масок, высокородных, купцов и простолюдинов вместе хрупким узором из милостей и преданности, взяток и обязанностей. Прия не годилась для такой работы.

«Ты не сможешь симулировать дипломатию высокородного, не говоря уже о том, что от правителя страны ожидается такая демонстрация. Я этого не отрицаю».

«Может, учителя?» — в отчаянии предположила Прия. Она не могла поверить в то, что говорит. «Кто-то, кто научит меня приличиям. Или спутник в путешествии, чтобы направлять меня».

«Нет ни одного высокородного, знакомого с тонкостями париджатдвипанской политики, которому мне было бы удобно доверить сопровождать тебя в этом путешествии», — сказала Бхумика. «И я смогу научить тебя очень многому, прежде чем ты уедешь».

«Однажды ты пыталась научить меня быть служанкой», — побежденно сказала Прия. «И я потерпела неудачу. Возможно, это не стоит таких усилий».

«Ну, на этот раз у тебя, конечно, больше стимула», — сказала Бхумика. «Ты можешь научиться. Мы попробуем».

Бхумика не была уверена в их успехе. Это было справедливо.

«Как ты можешь доверять мне, что я все не испорчу?»

«Кому еще мне доверять, кроме тебя, При?»

Правда. Ужасно, но правда.

«Я думаю, императрица заинтересована в том, чтобы ты осталась жива», — продолжала Бхумика, понизив голос. «Она думает, что знает, что ты собой представляешь. Твои сильные и слабые стороны. Она не будет ждать от тебя, что ты станешь ловким политиком. Она будет защищать тебя от худших из своих придворных. Поэтому ты должна быть такой, какой она хочет и хочет, чтобы ты была, и надеяться, что этого будет достаточно для твоей безопасности. Мы подберем тебе подходящую свиту и организуем все возможные уроки».

«Не посылайте со мной большую свиту», — медленно проговорила Прия, пытаясь разобраться в собственных мыслях. «Не надо. Париджатдвипаны... Я думаю, будет лучше, если они нас недооценят».

«Твоей Малини ты нужна только для того, что ты можешь сделать», — тихо сказала Бхумика. «Рано или поздно они узнают, на что способна старейшина Ахираньи. Они увидят и будут бояться тебя».

«Нет, если они думают, что мы ее марионетки», — сказала Прия. «Нет, если они думают, что мы в ее власти и нуждаемся в ее покровительстве, чтобы выжить. Какую угрозу представляет одинокая женщина без союзников, даже если в ней есть что-то могущественное?» Прия язвительно улыбнулась. «Это почти правда, не так ли? Так что убедить кого-либо будет несложно».

«Нет», — сказала Бхумика, голос ее был неразборчив. «Думаю, нет».

Прия сжала руку Бхумики. «Я думала, ты будешь счастлива».

«Счастлива, что ты уходишь? Нет.»

«Счастлива, что тебе не придется расставаться со многими солдатами», — сказала Прия. «Тебе нужен каждый из них. А о себе я позабочусь сама. Возможно, я попрошу Симу пойти со мной. Это, по крайней мере, удержит ее от того, чтобы не идти в воду..."

«Прия.»

Прия замолчала. Молча и неподвижно. Тембр голоса Бхумики, его торжественные нотки хранили ее спокойствие.

«Пообещай мне, что выживешь и вернешься домой», — сказала Бхумика.

Прия сглотнула.

«Как я могу это обещать?» Они обе знали, как опасен этот мир — как быстро, жестоко, легко может умереть любимый человек и оставить тебя позади, как бы сильно он ни желал остаться.

«Обещай мне», — повторила Бхумика.

Бхумика никогда не просила обещаний, которые нельзя было бы сдержать. Ее глаза блестели, подозрительно влажные, несмотря на суровость выражения. Прия могла только отвести от нее взгляд, сглотнуть и кивнуть.

«Я обещаю», — сказала Прия. «Когда все это закончится, я вернусь к тебе домой».

Медлить было бессмысленно. Прия собрала свои вещи и передала все, что могла.

Если Ганам и считал предательством то, что она бросила Ахиранью по приказу императора Париджатдвипана, он этого не сказал, и другие хранители масок вели себя так же тихо. Она была уверена, что они что-то замышляют, но если им нужна была возможность снова пройти через воды, Бхумика была готова ее предоставить.

Надеюсь, они готовы рыть новые могилы, мрачно подумала Прия. Она предупредила Ганама. Это было все, что она могла сделать.

Биллу упаковал ей немного гашиша. «И еще аррак», — сказал он. «Мерзкое дерьмо, но кто знает, когда оно тебе понадобится».

«Где ты вообще взял столько всего?» скептически спросила Прия.

«Я ведь близкий советник старейшины храма, не так ли? Люди дают мне вещи».

«Биллу, если ты принимал взятки от людей...»

«Что ты будешь делать?»

«Поощрять тебя, чтобы ты получал более качественные подарки», — сказала Прия. «Вот что.»

Он фыркнул.

«Я выменял его», — признался он. «Она моя по честному обмену. А теперь она твоя».

«Когда у меня будет время использовать все это?»

«Ты ведь собираешься вступить в армию, не так ли? Это не для тебя, девочка. Она для того, чтобы заводить друзей. Наркотиками и спиртным ты быстрее завоюешь солдат, чем красивыми словами».

«Спасибо», — сказала она. «Я не... Что ты хочешь взамен?»

«Зачем мне что-то хотеть? Это подарок». Когда она повторила свою благодарность, он пожал плечами и грубо сказал: «Просто возвращайтесь поскорее. Тебя будет не хватать».

Затем она попрощалась с Рукхом.

«Ты скоро вернешься», — решительно сказал он.

«Ах, ты даже не притворишься, что будешь скучать по мне?» Прия изобразила гнев, скрестив руки. «И это после всего, что я для тебя сделала!»

Рукх вздохнул и закатил глаза. Но затем он обнял ее. Он был ужасным обнимальщиком — все эти острые, растущие конечности и неловкость. Но она чувствовала яростную привязанность в том, как крепко он обнимал ее. Прия обняла его в ответ.

«Спасибо за все, что ты для меня сделала, Прия», — сказал он. «Я буду скучать по тебе».

«Так-то лучше». Она погладила его по голове, хотя он ворчал и отстранялся. Он протер костяшками пальцев глаза и прочистил горло.

«Когда ты вернешься, я буду пользоваться нормальной саблей», — сказал он ей. «Подожди и увидишь, ты будешь так впечатлена».

«Значит, ты совсем не боишься, что я не вернусь?» Он покачал головой. «Негодник». Она взъерошила его волосы, и на этот раз он позволил ей это сделать, рассмеявшись.

«Ты сильнее всех», — сказал он. Он встретил ее взгляд, и его лицо стало серьезным. «С тобой все будет хорошо».

«Ты пытаешься меня утешить?»

Он покачал головой.

«Ты знаешь, что ты сильная», — сказал он. «Но, возможно, тебе нужно знать, что все это знают».

Все действительно считали ее сильной.

Все, кроме Бхумики, которая сказала, что доверяет ей, отпустила ее, но посмотрела на нее странными влажными глазами и вымолила у нее обещание. Возвращайся домой.

Прия отбросила эту тревогу и отправилась на поиски Симы.

Она нашла ее в покоях Прии, аккуратно складывающей сари. На ее кровати уже лежал аккуратно сложенный сальвар-камиз, а в рукав был засунут пакетик с сушеными травами для сладости.

Прия потрогала камиз. Она была почти уверена, что носила его на тренировочном дворе и испачкала.

«Ты постирала мою одежду?»

«А разве кто-то другой собирался это делать?» ответила Сима.

«Я могла бы».

«Вряд ли у тебя есть время», — сказала она. «Кроме того, я не возражаю».

Прия подняла глаза.

«Я сказала Бхумике, — сказала Прия, — что возьму тебя с собой».

«Меня?» Сима уставилась на нее, приоткрыв рот. «Почему?»

«Ты не хочешь идти?»

«Я... кто еще? Только я?»

«Дживан сказал, что может выделить несколько человек. Значит, они. Ты. И люди того посыльного Йогеша».

Сима смотрела на нее, все еще держа сари в руках.

«Почему?» снова спросила Сима.

Прия колебалась. Она не знала, как сказать правду. То, что она видела, как их перемены, по крайней мере, немного взволновали Симу. Что Прия чувствовала разрыв между ними. Что она не винит в этом Симу. Что хотеть большего — это нормально. И если Прия сможет дать ей это — дать ей возможности и опасности, которых она жаждала, дать ей путь, по которому можно двигаться дальше, — то она сделает это.

«Было бы неплохо иметь со мной друга», — сказала Прия. «Если... если ты захочешь пойти со мной. Это может стать приключением».

«Приключение», — резко сказала Сима. «Это война, При. Это будет кошмар».

«Наверное, ты права».

«Поехать с тобой было бы... При, тебе не следовало просить меня».

«Но я попросила», — сказала Прия. «И я серьезно. Если ты хочешь поехать — для тебя найдется место. Только я не могу обещать, что оно будет безопасным».

На мгновение Сима замолчала. Затем она вздохнула и склонила голову.

Прия заметила, как расслабились ее плечи, а на губах появилась улыбка. Затем Сима выпрямилась и резко пошла прочь. «Можешь закончить собирать вещи», — сказала она. «У меня своих дел по горло. Духи, При, ты могла бы предупредить меня».

«Прости!» Прия окликнула ее сзади.

«Ничего подобного!»

Прия усмехнулась. Нет. Не извинилась.

Ключ к выживанию в качестве слуги в императорском махале заключался в том, чтобы остаться незамеченным. Невидимость была таким же умением, как и укладка волос высокородной дамы, или чистка блестящего, тонко расшитого шелка, или изящная сервировка во время банкетов, как это делала Парул.

Еще в детстве, родившись в семье дворцовых слуг, она научилась работе своей матери: умению искусно наливать вино, легко передвигаться по залу, неся тарелки с перламутровым рисом и дымящимся сабзи. Ее также учили быть эффективной, но не слишком быстрой и не слишком изящной. Если делать свою работу слишком плохо или слишком хорошо, это привлечет внимание, предупреждала ее мать. А для девушки такого положения, как ты, Парул, внимание ни к чему.

Однажды мать рассказала ей сказку о двух зайчатах. Сестрах. Одна любила гонять, а другая — зарываться. Зайчиха была очаровательна, красива, любима многими. Ее красота привлекала внимание многих злобных существ: змей и птиц, жаждущих плоти, и все они хотели ее плоти. Но она не боялась их. «Она считала себя слишком быстрой, чтобы ее можно было поймать. Слишком быстрая, чтобы змея могла поразить ее!» Ее мать сделала паузу — ее голос дрогнул, когда она продолжила, и сказала с ложным спокойствием: «Но она ошибалась, моя голубка. Учись на ее примере».

Парул училась. С каждым годом она становилась все старше, выше, красивее — она была достаточно прагматична, чтобы признать собственную красоту и те проблемы, которые она могла создать, — и более или менее благополучно пережила жизнь во дворце. Она видела все бурные перемены, прокатившиеся по императорскому махалу: Отъезд принца Адитьи, чтобы стать жрецом Безымянного, и возвышение принца Чандры до императора; отказ имперской принцессы от сожжения и все ужасные сожжения других женщин, которые последовали за этим и никогда не прекращались; и все это время она была тем зайцем, который любит зарываться. Тем, кто выжил. Скрытным, осторожным. Наблюдала, чтобы не быть замеченной в ответ.

Но последствия свадьбы сделали ее беспечной. Королева Варша одарила высокопоставленных служанок дворца безделушками, тонкими браслетами из серебра и пышными сари в честь своего нового брака. Конечно, Парул не была высокопоставленной служанкой, но она и остальные с удовольствием пили вино и аррак, оставшиеся после многочасовых банкетов, ели маленькие сладости, покрытые серебряным сахаром, а одна из старых тетушек с кухни расписала руки Парул хной: петляющие, кружащиеся птицы, цветы и большой цветок жасмина прямо в центре каждого запястья Парул.

Расслабившись после празднования и, возможно, немного больше выпив, чем следовало, Парул позволила себе ослабить настороженность. Вместо того чтобы идти по узким коридорам к общежитиям слуг, она пошла по главным коридорам махала. Удовольствие было небольшое, и она решила, что это наверняка достаточно безопасно. Была глубокая ночь, и обитатели махала либо пировали, либо крепко спали. Она не обращала ни на что особого внимания, просто наслаждаясь теплым оцепенением от ночной попойки и праздника, когда услышала мужские голоса. Она замерла, сердце застучало в горле.

Она находилась возле дверного проема. Через нее виднелся коридор с колоннами, вырезанными в виде петляющих узоров. И лунный свет, слишком много лунного света, льющегося с потолков, которые были намеренно открыты небу, беспрепятственно впуская солнце, звезды и дождь.

О, матери, спасите ее. Она знала, где находится. Только одна арочная дверь отделяла ее от места, куда она никогда не осмеливалась заходить.

Когда-то эти покои предназначались для горстки сруганских советников, постоянно проживавших в махале и служивших империи. Коридоры были выстроены в сруганском стиле, приветствующем капризы природы, и не подвергались изменениям, хотя все сруганы были давно изгнаны императором. Теперь эти покои принадлежали жрецам императора и его воинам-жрецам, вознесенным так высоко, что они больше не жили только в храме, где им по праву принадлежало место.

Старые советники Сругани нравились слугам, обслуживающим их нужды. А вот жрецов старательно избегали.

Особенно служанки махала.

Обычно, когда она проходила этим путем, то проскальзывала мимо двери стремительно, как птица в полете. Но сегодня она медлила, алкоголь сделал ее легкой добычей. А священники приближались, настолько близко, что она могла видеть их тени на земле — и свои собственные, сливающиеся с тенью, отбрасываемой аркой двери. Если бы она пошевелилась, они бы увидели, как движется ее тень. Они узнают, что она здесь.

Парул знала, что такое быть пойманной. Однажды на небольшом пиру между несколькими императорскими военачальниками служанка по имени Чайя, на два года младше Парул, услышала, как они говорят о тактике ведения боя. Она случайно, не более того, привлекла внимание одного из лордов, и он, смеясь, спросил ее с легким издевкой, словно спрашивая, интересует ли ее военная стратегия?

Когда тот лорд проиграл битву, он разыскал Чайю и перерезал ей горло. Должно быть, она была шпионкой, заявил он. Как еще он мог проиграть?

«Если Хемант не скажет императору всей правды, как он сможет сделать правильный выбор?» Говорил пожилой священник с глубоким голосом. «Император Чандра всегда прислушивался к нему. Всегда с большим уважением относился к нашему жречеству, к нашему служению. Если бы Хемант только объяснил...»

«Я люблю Верховного жреца». Голос помоложе. «Я доверяю ему убедить императора».

Они говорили об императоре. Императоре. Что они сделают с ней, если найдут ее здесь?

Она не могла бежать. Казалось, будто ее ноги прикованы к земле.

Старший священник снова заговорил. «Картик», — пробормотал он. Так тихо, что Парул почти не слышала его за стуком собственного сердца и паническими вздохами, которые она отчаянно пыталась сдержать. «Хемант верит, что император образумится. Но я боюсь...»

Его голос затих. На мгновение она понадеялась, что они решили уйти от нее. Но голос Картика был четким, ясным и слишком близким, когда он успокаивающе сказал: «Мы все едины в своем желании защитить Париджатдвипу. Но я позаботился о том, чтобы она прожила достаточно долго».

«Правда? Как?» Старший священник, казалось, почувствовал облегчение.

«Не беспокойтесь». Мягко сказал он. «А если император не прислушается к наставлениям своих священников...» Пауза. Шорох шагов и дыхание старшего жреца, когда они оба остановились. «Есть и другой путь, — наконец сказал Картик. «Все еще благословленный матерью».

А Хемант? Он одобряет?»

«Он любит императора», — ответил Картик. «Но в конце концов он сделает то, что будет лучше для Париджатдвипы. Я в это верю».

К этому времени Парул совсем перестала дышать. Она не понимала, о чем они говорили. Но она знала: если они найдут ее, это не будет иметь значения.

Теперь она могла их разглядеть: одна фигура была ниже ростом, другая выше. Жрец Картик стоял в лунном свете, повернувшись к ней профилем, его взгляд был сосредоточен и внимателен к своему товарищу. Она решила рискнуть. Что еще она могла сделать?

Осторожно она сделала всего один шаг в сторону. Прижалась к стене, чтобы быть лучше скрытой, и ее тень слилась с бесформенной темнотой вокруг.

Их разговор затих. На секунду ее охватил страх. Они найдут ее. Они сожгут ее.

Но они не нашли.

Два жреца попрощались. «Я уйду с рассветом», — сказал Картик. «Вернусь в свой храм».

«Тебя будет не хватать».

«Я скоро вернусь», — ответил он. «Мне трудно надолго расставаться с Хемантом».

Мгновение полной тишины. Затем:

Шаги. Приближающиеся.

Она не дышала. Не дышала. Думала о кострах — их запах всегда витал в воздухе, крики, которые иногда доносил ветер. В махале не было места, где можно было бы избежать этого звука. Она подумала о своем собственном голосе, присоединившемся к этой пустой песне, и чуть не прослезилась.

Он прошел мимо. Край его халата задел арку двери, а затем исчез, когда он направился по главному коридору квартала Сругани. Его шаги становились все слабее. Парул вздрогнула и, спотыкаясь, пошла по коридору, мысленно поблагодарив матерей и свое сердце за то, что они еще раз позволили ей пройти незамеченной. За то, что она стала зайцем в своей норе: в безопасности, в темноте, вдали от сурового и убивающего взгляда священника.

Это было представлено ей как единое видение всего ее совета: Они будут стремиться уничтожить Сакету голодом.

«Осада форта была бы хороша, если бы у нас была надлежащая защита от их величайшего оружия», — сказала Малини. «Есть ли у нас оружие, о котором я не знаю, милорды?»

«Каким бы оружием ни обладал верховный принц, — осторожно и официально сказал Махеш, — его люди не смогут пережить голод. Со временем они сдадутся перед нашей мощью».

«Понятно». Малини позволила скептицизму просочиться в свой голос. «А наши запасы изменились? Наши запасы риса? Наше топливо? Вода?»

В ответ на это он лишь подергал челюстью.

Он понял, к чему она клонит: При всем своем настоятельском превосходстве в численности осаду проигрывала та сторона, которая голодала первой. Малини была императрицей только по пророчеству и собственному заявлению. Все, что у нее было, она получала от своих союзников путем переговоров, займов или бартера. Все, что давали ей союзники, они отдавали в знак согласия на смещение Чандры с трона.

И они становились все беспокойнее.

«Императрица права», — вступил в разговор чиновник, чем вызвал явное недовольство горстки лордов, пользующихся благосклонностью Махеша, которые повернулись и уставились на него. «У нас нет запасов для длительной осады».

«Это в некотором роде проблема», — пробормотал Халил.

«Пришлет ли Дварали больше припасов, чтобы решить эту проблему?» Этот вопрос задал невысокий принц Сакета с угрюмым выражением лица. Сидевшая среди придворных Малини, Разия сузила глаза.

«Лал-Кила предложила все, что могла», — сказал Халил. «Но я не могу говорить за султана».

«Значит, вы не предлагаете ничего существенного».

Лорд Нараян успокаивающе положил руку на руку низкого принца.

«Их водоснабжение», — предложил другой лорд. «Если его перекроют...»

«Город хранит глубокие резервуары», — сразу же сказал Нараян. Это не было новостью ни для Малини, ни для кого-либо из присутствующих, тем более что планируемая осада была неосуществима.

«Тем не менее, — мужественно сказал лорд. «Это вариант».

Слева от Малини послышался шорох, и Лата поднялась на ноги. Мужчины замолчали, когда она подняла подбородок и заговорила, ее голос был ясен и спокоен.

«Я должна выступить против этого плана», — сказала Лата, не дрогнув. Несмотря на все взгляды, обращенные на нее. «Как мудрец, я стремлюсь к знаниям. Я изучила историю нашей империи. И могу заверить вас, милорды, что лабиринтный форт Сакета никогда не подвергался успешной осаде. Он знаменит своей непробиваемостью. Армии разбиваются о его стены. В Эпоху Цветов она даже сдерживала якшу, защищая Верховного принца и его род. «Осаждать форт, — заключила она, — значит выбрать неудачу и смерть многих, многих людей».

«Императрица, — твердо сказал Махеш, не обращая внимания на Лату. «Это авантюра. Никто из нас этого не отрицает».

Она мрачно отметила, что он уже склоняется к другим высокородным, а не к ней. Еще одно доказательство того, что с ним придется повозиться.

«Верховный принц», — продолжил Махеш. «Его крепость. Не спорю, у него есть оружие, которого нет у нас». Она снова отметила, как он сделал паузу при слове «оружие», — с чем-то сродни благоговению. «Мы не можем просто оставить его здесь, у нас за спиной. Он последует за нами, чтобы встретиться с твоим братом, и мы окажемся между двумя силами: Париджата и Сакета. Все, что можно сделать, чтобы ослабить или уморить силы Высокого принца, тем лучше. Наши собственные трудности могут быть значительными, наши запасы ограничены, но Высокий принц зажат. А мы — нет. Они выдохнутся задолго до нас, и тогда они достанутся нам. Этот путь, императрица, и только этот путь может принести нам успех. Я опытный генерал. Вы доверились мне. Не дайте ей ослабнуть. Умоляю вас».

Он глубоко поклонился, точно верный солдат.

Когда он говорил таким тоном, это звучало убедительно — вся преданность. Но это была не вся правда.

Они беспокоятся не только об осаде Сакеты, подумала она. Они хотят поставить Адитью на мое место. Они выигрывают время.

Она знала. В конце концов, это была не первая попытка мужчин. Каждая проигранная стычка, каждый раз, когда война, как собака, кусала их за пятки, — находились высокородные, которые искали Адитью.

Нами должен править отпрыск Дивьянши, а не дочь, говорили они друг другу, полагая, что она не слышит, — глупцы, никогда не задумывавшиеся о том, что она положила глаз на их кубконосиц, служанок, парней, полировавших их доспехи.

Адитья — старший. Истинный наследник.

Время Малини поджимало. А Махеш, будь он проклят, крал то немногое, что у нее оставалось.

Она постаралась, чтобы выражение ее лица не изменилось. Она знала его. Он был предан матерям пламени. Его еще можно переубедить, если заставить его снова поверить в нее — если она сможет запечатлеть момент, когда впервые провозгласила себя императрицей, год назад на дороге в Дварали; если ей удастся сохранить тот свет поклонения, что наполнял его глаза, и пронзить копьем его сердце — она сможет удержать его под контролем.

«Тогда давайте подождем, — сказала она. «Посмотрим, что можно сделать, чтобы напомнить Сакете, что, несмотря на все их оружие, они — наши пленники».

Малини отправилась в палатку Адитьи.

С собой она взяла Свати, которая несла поднос с едой.

«Брат, — поприветствовала она его, когда Свати поставила еду и быстро удалилась. «Я пропустила нашу обычную встречу. Прошу прощения».

«В них нет необходимости», — сказал он. «Рао рассказал мне о том, что произошло».

Если бы ты просто выглянула из палатки, то узнал бы об этом и без его помощи.

Она не стала говорить. Она сидела, подогнув под себя ноги. Разгладила сари. Он ответил ей спокойным взглядом.

«Нам нужно поговорить», — сказала она прямо. «Махеш хочет посадить тебя на трон. Он обращался к тебе?"

«Он пытался пригласить меня на военный совет», — ответил Адитья. «Но больше — нет». Он провел пальцем по краю тарелки, коснулся кончиками пальцев края роти, ощущая ее жар. «Есть лорды, которые обращались ко мне раньше, — сказал он. «Но не он».

«Его первая верность всегда была тебе».

Адитья покачал головой. «Он человек веры. Не такой, как Чандра, но его вера в матерей не менее тверда». Сказано это было не с лукавством, а с уверенностью, с которой священник понимает религиозную убежденность — то, как она может сформировать человеческий разум и человеческое сердце. «И огонь поколебал его веру. Благословенный магический огонь...»

«Огонь был не от матерей», — с досадой сказала Малини. По крайней мере, с Адитьей ей не приходилось так много скрывать.

«Очень похоже на благословенный огонь из Книги матерей», — мягко сказал он. «Для такого, как Махеш, знак матерей всегда будет иметь большую силу, большее значение, чем знак безымянного бога».

Она прикусила язык. Светлая, заземляющая боль. Что толку спорить с ним? Он не утверждал, что верит в это — только то, что верит Махеш.

Когда она успокоилась, она заговорила снова.

«А если он попросит тебя занять твое место, возглавить армию, стать императором...?»

«Ах, Малини, — мягко сказал он. «Когда-то ты умоляла меня сделать то же самое. Если я смог отказать тебе, неужели ты думаешь, что кто-то еще сможет меня переубедить?»

Она напряженно кивнула, и они оба уставились друг на друга, напряженные и настороженные.

Занавеска раздвинулась.

Малини уже наполовину поднялась на ноги, когда вошел Рао. В руках у него была бутылка вина; увидев Малини, он остановился.

Рао неуверенно улыбнулся ей. Значит, он все еще не сердится на нее. Это было приятно осознавать.

«Я не знал, что ты будешь здесь», — извинился Рао.

«Охранники не сказали тебе?»

«Только минуту назад, у двери», — ответил он. «Так что у меня нет для тебя лишней чашки, Малини. Мне очень жаль».

«Тогда я буду пить из бутылки», — легко согласилась она. Рао кивнул.

«Ешь», — сказал Рао Адитье. «Ты слишком худой».

«Ты говоришь как тетушка», — сказал Адитья. Но на его губах появился намек на улыбку, и он наконец начал есть.

«В конце концов, хорошо, что ты тоже здесь, Малини», — сказал Рао. «Так легче говорить с тобой напрямую, в надежной компании. Говорить с вами обоими «.

Он налил вино: один бокал себе, другой — Адитье.

Малини взяла бутылку. Когда-то она думала, что больше никогда не будет пить: медленное отравление подпорченным вином во время тюремного заключения навсегда отвратило ее от этого напитка. Но она обнаружила любопытное удовольствие в наслаждении тем, что когда-то причиняло ей боль. Вино было сакетского урожая, богатое и мягкое, согревающее живот.

Рао посмотрел между ними.

«Малини...»

«Я не хочу обсуждать политику», — быстро сказала Малини.

На лице Рао отразилось лишь слабое разочарование.

«У тебя редко будет возможность сделать это со мной, со своим братом, без наблюдателей», — заметил он.

«Ты скажешь, что меня поддерживает Алор», — сказала она. «Я знаю это. Ты скажешь, что Сругна страдает от расходов на войну — от поставок, которые они нам посылают, от непритязательной рутины, — но они поддержат меня, потому что Безымянные и Матери выбрали меня, и я лучше Чандры. И ты скажешь мне, что я должна что-то сделать с Махешем». Она сделала еще один глоток вина. Пьянящее. «Мне уже говорили об этом. Найди мне владыку Париджати, который сможет занять его место, и я с радостью уберу его».

«Я собирался поговорить о многом, разве нет?» мягко сказал Рао.

«Я не ошибаюсь», — сказала ему Малини. «В конце концов ты бы все рассказал. Но я этого не хочу. Сейчас я просто хочу побыть в тишине».

«Не уверен, что здесь так спокойно, как ты надеялась», — пробормотал Адитья.

Нет. Но для Рао это было спокойное место. А мать знала, что ей нужен Рао, чтобы оставаться сильной. Сейчас он выглядел хрупким, словно война что-то из него выжала. При всей силе его тела, выцветшего на солнце смуглого лица, мускулистых рук под браслетами чакрамов, он был... похудевшим. Его утихомирил непрекращающийся барабанный бой.

«Мы уже поговорили о том, что нам нужно, — сказала она Адитье.

«Тогда нам стоит выпить и заняться чем-нибудь, чтобы скоротать время», — сказал Рао. Если хочешь, мы можем сыграть в игру «Пять камней».

Малини рассмеялась. Она не могла удержаться.

«В детскую игру?» Девочками они с Алори и Нариной то и дело играли в нее, подбрасывая в воздух разноцветные камешки партиями — двойки, тройки, четверки, пятерки — и ловя их одной рукой. У Малини это всегда получалось ужасно.

«У меня даже есть раскрашенные камешки для этого», — признался он.

«Отлично», — сказала она, протягивая руку. Уголком глаза она увидела, как Адитья тоже улыбнулся и покачал головой.

Она, конечно же, проиграла. Серьезно. Но в конце поединка она почувствовала себя немного спокойнее. Немного больше себя. Немного более человечной.

По традиции тела хранились вдали от основного лагеря. Тела отравляли окружающую среду: они были источником болезней и зловония. Но за трупами всегда присматривали священники, готовили их к костру, благословляли молитвами, миро и гирляндами погребальных цветов.

В самые первые недели битвы, когда Малини и ее последователи начали противостоять силам Чандры на великих горных утесах Дварала, ее последователи привели жрецов из своих городов-государств и земель. Но эти люди оставались недолго. Жрецы матерей с большим уважением относились к мертвым, но смерть на войне была тяжелой и уродливой. Она не винила их в том, что они ушли.

Жрецы, обслуживающие сейчас погребальные шатры, не обучались в Париджате. Они были хранителями небольших сакетских деревенских святилищ и скромных храмов матерей. В Сакете существовала небольшая секта, поклонявшаяся матерям как единому существу — безликой матери, которая, как они утверждали, была всеми женщинами, сгоревшими как одно целое, объединенными в едином великом сознании. Маленькая, на которую свысока смотрело центральное жречество Париджата, эта секта не боялась тяжелой работы и быстро стала основной частью жречества, обслуживающего ее армию.

Подойдя к шатру в сопровождении Латы и Свати, Малини заметила у входа двух мужчин. Они были худыми, усталыми, с грубыми отметинами пепла на лбу и подбородке, их спутанные в узел волосы были откинуты с лица, и они делили между собой кувшин с водой. Увидев приближающуюся Малини, один из них вскочил на ноги и проскользнул обратно в палатку. Другой ждал.

«Императрица». Жрец низко поклонился до земли, затем выпрямился. У него не было того спокойного, мягкого взгляда, которым жрецы матерей обладали в Харсингаре. Его рот был поджатым, а глаза окружены тенями. С такого расстояния она могла видеть, что пепел на его лбу и подбородке потускнел от пота.

«Человек, который спас меня, был священником», — сказала она. «Я хочу увидеть его тело».

Священник не стал спорить, хотя и извинился, когда вел ее в палатку. «Мы мало что можем сделать с запахом», — сказал он с дрожью в голосе. «В такую жару... Императрица, вам лучше носить с собой аттар из роз, чтобы скрыть его».

При обычном порядке вещей тело мужчины было бы сожжено сразу после битвы, в которой он погиб. Но Малини без лишнего шума отправила приказ в погребальные палатки и охранявшим их незадачливым солдатам, чтобы это конкретное тело оставалось нетронутым до тех пор, пока у нее не появится возможность увидеть его самой.

«Когда я приеду сюда в следующий раз, я так и сделаю», — сказала она, хотя и не могла представить, зачем ей это может понадобиться. Тем не менее он кивнул, успокаиваясь.

Тело лежало под белой простыней. У его ног завяли цветы. Он еще раз предупредил ее, что это будет неприятно, прежде чем откинуть покрывало.

Так оно и было.

Свати издала тоненький жалобный звук и быстро вышла из палатки. Лата отвела глаза, но осталась.

Малини шагнула вперед.

Он был молод. Смуглая коричневая кожа. Закрытые глаза. На лбу больше не было пепла, но у него были заплетенные в косу волосы жреца матерей и спокойная атмосфера, даже в смерти.

Она засучила рукав.

На его руке была татуировка, длинная, доходящая до запястий. Должно быть, это было больно — быть отмеченным так близко к кости, с голой иглой, сажей и танином, чтобы затемнить рубцовые линии. Слова были написаны старым сакетским шрифтом, но Малини улавливала смысл то тут, то там.

Матери. Пламя.

Пустота.

«Ни один жрец не остается здесь надолго, — сказала Малини. «Это неблагодарная работа».

«Нет ничего неблагодарного в том, чтобы выполнять священные обряды мертвых», — быстро сказал жрец. Затем он моргнул, поседевший, когда вспомнил себя. «Примите мои извинения, императрица».

«Нет нужды. Где находится ваш храм?»

«Императрица?»

«Ваш храм», — терпеливо повторила Малини. «Вы сопровождали сюда лорда Нараяна, но на его землях нет храма. Я спрашиваю, где вы обучались и поклонялись, прежде чем пришли упокоить мертвую Сакету в моем лагере».

«На землях, принадлежащих принцу Куналу», — ответил жрец, глядя на нее с тревогой, как хищное существо под лапой зверя. «К его махалу примыкает храм, жрецы которого обучены париджатам...»

«Не сомневаюсь, что это правда. Но это не твой храм», — сказала Малини.

«Нет, императрица. Н-нет.» Он сглотнул: «Меня обучали в маленьком святилище. В нем служили в основном крестьяне. И многих купцов, которые проезжали мимо».

«И с тобой там хорошо обращались? Обучали?"

Он кивнул.

«Покажи мне свои запястья», — мягко приказала Малини.

На нем была длинная шаль, свободно накинутая на руки и плечи. Он откинул ткань, обнажив руки, и протянул запястья. Они дрожали.

«Вы татуированы, как и он», — заметила она. «Меня приютили в самом сердце веры, в Париджате. Но я знаю, что жрецы Безликой Матери носят имена матерей в своей плоти, чтобы поклоняющиеся могли свободно молиться только одной фигуре». Она подняла взгляд, ожидая.

«Мой храм, — сказал он, застыв от ужаса, — где я воспитывался. Мы поклонялись безликой матери. Да, императрица».

«Как и этот человек, я вижу. Этот человек, который не должен был находиться рядом с полем боя, тем более спасать мою жизнь. Он не должен был умирать за меня. Но он умер. И я верю, что вы знаете, почему».

«Императрица», — задохнулся священник.

«Скажи мне, что ты знаешь», — сказала она, мягкая в своей неумолимости.

«Он был послан», — сказал священник. «Конечно, его послали».

«Кем?»

«Верховный жрец храма», — прошептал мужчина. «Возможно. Мне ничего об этом не говорили, императрица. Я обещаю это».

Его слова звучали правдиво. Но это не означало, что она ему поверила. Но она кивнула, словно так и было. Она смотрела в его глаза, поверх трупа павшего жреца.

«Расскажи мне больше о своем первосвященнике, — сказала Малини, — о храме, где ты обучался. Я хочу знать все. А взамен я прощу тебя за те тайны, которые ты, пусть и невольно, скрывал от меня».

”

За домом Дхайрена находилось озеро. Когда-то это были хорошие рыболовные воды, и он кормил семью и зарабатывал деньги, продавая то, что оставалось, на местном рынке. Но пять лет назад его поразила гниль, и с тех пор воды стали бесполезны. Поначалу он пытался ловить там рыбу. Потом он выпотрошил свой первый улов и обнаружил, что в нем растет цветок, стебель вместо позвоночника, шипы вместо тонких костей, и навсегда завязал с озером.

Но было уже слишком поздно. Гниль проступила на его коже спустя несколько недель. Потом она коснулась его жены. Его сыновей.

Все они погибли. Остался только Дхайрен.

Он уже почти никуда не ходил. Иногда к нему приходил добрый парень из ближайшей семьи, которого звали Анил, и приносил ему еду. Когда во время бури у Дхайрена проломилась крыша, Анил забрался на крышу и починил ее с помощью ветки дерева, свалившего крышу. «По-моему, это честный обмен», — сказал Анил. «К тому же дерево все равно погибло».

Сегодня парень пытался закрепить сетку на окне Дхайрена, чтобы уберечься от комаров. «Их так много над вашим озером», — сказал он.

«Их привлекает гниль», — сказал ему Дхайрен. «Не подходите к нему. Ты должен быть осторожен. У тебя впереди вся жизнь».

Он всегда говорил это Анилу. А Анил всегда ухмылялся в ответ и говорил, что, конечно же, будет осторожен. Не стоит беспокоиться о нем.

Но сегодня Анил ничего не сказал. Он молча держал в руке сетку и смотрел на воду.

«Что-то приближается», — прошептал Анил. «Ты чувствуешь это?»

Дхайрен осторожно поднялся на ноги. Его тело ужасно болело, но в голосе парня было что-то такое, что заставляло его двигаться, несмотря ни на что. Он выглянул в окно.

Вода в озере рябила. Двигалась. А рядом с ним стояли два человека.

«Ты слышал, как они пришли?» спросил Дхайрен. «Я не слышал, как они пришли».

Анил покачал головой.

В них обоих было что-то странное. Они были слишком спокойны. Слишком терпеливыми. Люди так не стоят — со спокойствием деревьев, словно они принадлежат земле и всегда принадлежали. Спокойствие звало его. Оно тянулось к каждому листу и корню, впившемуся в его плоть.

Он знал их. Он знал.

«Дядя, что ты делаешь?» встревоженно спросил Анил. «Не ходи туда!»

«Я должен», — прохрипел Дхайрен. Он открыл дверь. Пошел к ним.

Из воды поднялась женщина. Но она также была... не женщиной. Ее глаза были без век, нечеловеческие. Ее волосы были похожи на глубокие ветви растений, растущих в водной тьме. Она повернулась и посмотрела на него, ее лицо было древним и юным одновременно, и улыбнулась.

«Якша, — вздохнул он и упал на больные колени. «Якша».

«Поклонник», — сказала она жидким глубоким голосом. «И так скоро. Как мне повезло».

«Пойдем с нами, — сказала женщина на берегу. Она была веселая, ясноглазая. Ее зубы, когда она улыбалась, были острыми. «Пойдем с нами, богомолец. Мы собираем наших сородичей. Пойдем и поприветствуем их».

Его конечности повиновались. Он встал и последовал за ними, пока они шли прочь от озера, назад в темноту леса, который лежал за его домом. Самец якши, который выглядел человеком, вполне человеком, если бы не его неподвижность, смотрел на него ошарашенными глазами.

«Я нашел свою семью», — хрипло сказал он. И Дхайрен кивнул, потому что якша говорил с ним, и что ему оставалось делать, кроме как слушать и быть благодарным?

Позади него, далеко позади, из дома выбежал Анил. Анил выкрикивал его имя. Если бы Дхайрен оглянулся, то увидел бы в глазах парня растерянность, страх и новый цветок, пробивающийся сквозь челюсть парня.

Но он не стал этого делать. Он смотрел вперед. Он следовал за своими богами.

Все домашние собрались посмотреть, как уходят Прия и Сима. Биллу впихнул в руки Прия подарки с кухни, а затем обратил внимание на Симу, когда та запротестовала, что не сможет все унести. Даже Критика почтительно попрощалась с ними и пообещала молиться за них.

Наконец Прия взяла Падму из рук Бхумики и поцеловала ее в щеки и кудри, а потом со смехом ругнулась, когда Падма в ответ дернула ее за косу. «Прощай, девочка», — сказала она. «Не ругайся так, как я, а то твоя мама спустит с меня шкуру, поняла?»

Прия подняла голову и встретилась взглядом с Бхумикой. Выражение ее лица стало более серьезным. «Я вернусь домой раньше, чем ты успеешь оглянуться».

У них с Прией никогда не было ничего хорошего в незамысловатой привязанности. И Бхумика не могла заставить себя обнять Прию сейчас, когда это будет выглядеть слишком фальшиво, слишком уязвимо — слишком похоже на признание, что она боится никогда больше не увидеть свою сестру.

«Береги себя», — ответила Бхумика. Она отвела дочь назад, и если ее рука на мгновение обхватила руку Прии, крепко сжав ее пальцы, то это было личное дело Бхумики и никого больше. «Увидимся в сангаме», — сказала Бхумика. «Иди».

Прия кивнула, ее глаза немного блестели, немного увлажнились, а затем повернула голову и ушла. На этом все и закончилось. Ее сестра ушла.

Неудивительно, что в ту ночь Бхумика плохо спала. На следующий день она проснулась рано утром с чувством тревоги. Здесь кто-то есть, подумала она. Возможно, Халида, которая привела к ней Падму. Но когда она открыла глаза и села, никого рядом не было. Головная боль резко пронзила череп.

Утром она спотыкалась, ее тошнило. Ей удалось покормить Падму, а когда Халида предложила принести ей что-нибудь на скорую руку, она отказалась. «Может быть, кичади, — предложила Халида. Но Бхумика поморщилась при мысли о том, что ей придется что-то переваривать, и отказалась.

«Я ничем не могу помочь?»

«Если сможешь найти Критику, скажи ей, что я хотела бы поговорить с ней в моем кабинете», — сказала Бхумика. Она вытерла лицо Падмы, затем пригладила ее волосы. «Увидимся позже», — прошептала она и провела губами по лбу дочери. Падма издала довольный звук.

Первым к ней пришел Дживан, а не Критика. Он вошел с поклоном. В его руках было что-то зажато.

«Это Биллу прислал для вас, миледи», — сказал Дживан, сохраняя низкий голос. Халида ясно дала ему понять, что Бхумика чувствует себя не лучшим образом. Он поставил перед ней чашку. «Тулси, заваренный в воде, — пояснил он, заметив ее вопросительный взгляд. «Биллу заверил меня, что это должно помочь».

Она улыбнулась, немного кривовато, и подняла чашку. Вода была теплой, с паром поднимался ароматный зеленый запах. «Биллу считает, что тулси лечит все», — сказала она.

«Твоя сестра, — сказал он, глядя через ее плечо, — считает, что Биллу верит в то, что гашиш лечит все».

«Дживан!» Она почувствовала, что ее улыбка стала еще глубже. «Я не знала, что ты любишь сплетничать. Я в шоке».

Его губы слегка подергивались. Затем выражение его лица снова разгладилось.

«Критика уже в пути, миледи», — сказал он. «Мне остаться?»

«Нет, у тебя и так много дел. Критика — не проблема».

Молчание Дживана было одновременно и почтительным, и глубоко скептическим. Бхумика скрыла свое веселье, сделав глоток настойки тулси. Тепло было приятным, успокаивающим. Но оно никак не облегчало головную боль. Возможно, Дживану следовало принести ей гашиш.

«Если я вам понадоблюсь, — сказал он.

«Я вызову тебя», — сказала Бхумика. «Конечно».

Он снова поклонился и так же стремительно, как и появился, ушел.

Вскоре появилась Критика. На ней было бледное сари, серебристо-белые волосы аккуратно перевязаны сзади деревянными бусинами.

«Простите за опоздание, старейшина, — сказала она, усаживаясь напротив Бхумики. «Я была на Хиране. Провожала утренних паломников».

Ее тон недвусмысленно намекал на то, что Бхумика должен был встречать паломников, как единственный настоящий старейшина, оставшийся в Ахиране. Спорить с Критикой было бессмысленно. Бхумика давно поняла, что есть битвы, в которых не стоит участвовать. «Я бы хотела ходить чаще, чем хожу», — сказала Бхумика. «Я благодарна тебе за помощь», — добавила она со всей искренностью, на которую только была способна.

Когда-то Критика была бунтарем против правления Париджатдвипана и яростно предана Ашоку. После его смерти она посвятила себя духовной заботе об Ахиранье — и заботе о том, чтобы ее соратники-отступники заняли уважаемое положение в новом городе, который строился в отсутствие империи.

«Итак, — сказала Критика. «Что тебе нужно от меня?»

«Я знаю, что ты хочешь, чтобы твой народ снова прошел через воды бессмертия», — сказал Бхумика. «Если у тебя есть немногие желающие, Критика, я считаю, что пришло время попробовать».

"Конечно, ты наконец-то разрешила, — сказала Критика. Неудачное начало. В ее голосе не было радости, как смутно ожидала Бхумика. Вместо этого ее рот был тонок. «Если я могу говорить свободно», — добавила Критика.

«Можешь», — ответила Бхумика, внутренне напрягаясь.

"Мы следуем за тобой, потому что Ашок дал клятву, что будет слушаться тебя. И мы по-прежнему верим в него и всегда будем верить. Но вы едва держитесь», — резко сказала Критика. «Город все еще в смятении. Мир непрочен. Один неудачный урожай, одно восстание высокородных — и вы потеряете все. Мы давно нужны вам, чтобы расти в силе. И ты признаешь наши права только сейчас, после того как бросила свою сестру на растерзание париджатдвипанам?" Она глубоко, резко вздохнула. «Это злит меня, старейшина».

Возможно, было бы меньше беспорядка, если бы у кого-то из вас хватило терпения на скучную работу по поддержанию работоспособности нации, подумала Бхумика. Молча она позволила раздражению сформироваться, а затем улетучиться. Она отпила воды с тулси.

«Бессмертные воды опасны, — сказала Бхумика, переступая через старый спор. «Они могут убить любого из вас. Как бы ни была непрочна моя власть, я не могу позволить себе потерять кого-либо. Это заставляет меня быть осторожной».

«Мои мужчины и женщины сильны».

«Сильные люди и раньше погибали от воды», — тихо сказала Бхумика. «Как ты знаешь». Когда Критика замолчала, Бхумика сказала: «То, что я вообще предлагаю это, говорит о моем уважении к хранителям масок. И мое желание, чтобы мы вместе построили Ахиранию. Я буду рада могущественным союзникам».

«Тогда мы все должны пройти через воды, чтобы у тебя было столько могущественных союзников, сколько возможно».

Бхумика покачала головой. Боль в черепе на мгновение обострилась. Заставив себя поморщиться, она сказала: «Если вы все отправитесь в путешествие, это будет неразумным риском». Критика все еще хмурилась. «Вы ждали так долго из уважения ко мне. Ради памяти Ашока». В основном, как она знала, ради памяти Ашока. «Я прошу тебя довериться моему руководству и в этом. Как он хотел бы».

«Я подожду», — сказала Критика. «Если кому-то придется ждать, я приму это. Я попрошу нескольких моих братьев и сестер разделить мое терпение. Но не всех. У них есть право стать дважды рожденными, старейшина Бхумика».

Бхумика склонила голову.

«Критика».

«Да?»

«Не нужно называть меня старейшиной», — сказала Бхумика. «Я уже говорила тебе об этом».

«Я оказываю тебе такое же уважение, какое оказала бы Ашоку», — сказала Критика с жесткостью, в которой сквозила хрупкая печаль.

«Ашок никогда бы не попросил тебя об этом», — сказала Бхумика.

«Но он попросил», — сказала Критика. «Он заставил нас всех пообещать служить тебе, старейшина Бхумика. И мы будем служить». Она сделала паузу, явно борясь с желанием заговорить. Но если бы я или кто-то из моих коллег-хранителей масок вздумал отвернуться от тебя — а мы этого не сделаем, — я бы указала, что ты запятнана связью с империей Париджатдвипан: твоим браком. Твой ребенок».

«Запятнана», — категорично повторила Бхумика.

«Я бы отметила, что наша страна все еще не имеет обещанной свободы. Кто-то может с легкостью заявить, что вы — еще один регент, только под именем: париджатдвипанская тварь, готовая держать нас под сапогом империи, которая не позволяет своим собратьям властвовать. Я бы дала понять, как легко вас можно свергнуть. Но я выполняю обещания Ашока для него, старейшина Бхумика».

«Нет нужды угрожать мне», — устало сказала Бхумика. «Я уже согласилась, Критика».

«Я не угрожала тебе», — сказала Критика, выглядя искренне оскорбленной. «Если бы я угрожала тебе, я бы использовала свой серп».

«Тогда у тебя есть веская причина, чтобы сохранить мне жизнь и власть», — ответила Бхумика. Поднявшись на ноги, она мрачно улыбнулась Критике. «Ты не знаешь, каким оружием пользуются высокородные». А если и имеешь, то владеешь им совершенно бесхитростно, подумала Бхумика.

«Я прекрасно знаю, каким оружием пользуются высокородные», — сказала Критика. «Я жила под их сапогами так, что тебе не понять, как богата и защищена ты была, старейшина. Я просто верю в более честное оружие. Как и в более честную Ахиранию. Чем скорее мы сможем подняться и отбросить оружие, которое империя дала нашему народу, тем лучше. Вот во что я верю».

В тот вечер Бхумика потянулась к Прие в сангам. Ее тень двигалась через три узла космических рек; тень ее голоса звала.

Прия. Прия. Где ты?

Прия не ответила ей.

«Мне нужно, чтобы ты послал одного из своих людей за Прией». Это были первые слова, которые она сказала Дживану, когда он вошел в ее покои и поклонился, глядя на нее с беспокойством. Она вызвала его прямо к себе, после того как во второй раз потянулась к Прие и не нашла ответа. Теперь она стояла у окна и смотрела в наступающую темноту, заставляя себя не шагать от волнения. Никогда прежде она не звала Прию и не находила ответа. Никогда. «Срочно. Самый быстрый всадник, который у вас есть».

Он кивнул. «Какое послание должен нести всадник?» спросил Дживан.

«Мне просто нужно знать, здорова ли она», — сказала Бхумика. «Попроси своего всадника взять с собой чернила и бумагу, чтобы она могла послать мне сообщение, если понадобится. Я...» Бхумика прикоснулась костяшками пальцев к губам. Остановись. Думай рационально, сказала она себе. Не позволяй себе поддаваться собственному беспокойству. «Я не могу до нее дотянуться», — в конце концов сказала Бхумика. "Так, как мы обычно связываемся друг с другом. Я боюсь за ее здоровье».

Позади нее воцарилась тишина. Она повернулась, чтобы посмотреть на него, и увидела, что выражение лица Дживана стало жестким. «Я могу послать дюжину человек на быстрых лошадях, — сказал он. «Если понадобится, то и больше. Если вы хотите, чтобы я поехал сам...»

«Нет.» Она покачала головой. «Нет. Одного всадника будет достаточно». Они не могли позволить себе ослабить собственную оборону. А Бхумика была не из тех, кто уклоняется от мрачных истин: Прия была сильна. Если с ней все в порядке, одного всадника будет достаточно, чтобы подтвердить ее безопасность и выживание и успокоить страхи Бхумики. Но если с ней что-то случилось — что-то настолько серьезное, что она даже не могла войти в сангам, — то никакого количества воинов не хватит, чтобы спасти ее или сразиться с тем, кто причинил ей вред. При этой мысли у нее защемило сердце. Она в отчаянии отогнала страх. «Ты нужен мне здесь».

Он понимающе кивнул. «Я пошлю одного из своих лучших», — поклялся он.

«Я верю в тебя», — сказала она.

После этого она попыталась заснуть, но это было трудно. Каждый раз, когда она засыпала, то вскоре просыпалась от толчка, беспокойство горчило на языке, а сердце колотилось в груди. У нее осталась только одна сестра. Только одна. Когда наступил рассвет, она почувствовала себя выжатой, как мокрая тряпка. Но она поднялась на ноги. Снова потянулась в сангам и снова ничего не нашла.

Критика собрала группу хранителей масок, которые, по ее мнению, подходили для прохождения через воды, лишенные смерти. Она настаивала на том, что нет смысла терять время: «По правде говоря, им следовало бы завершить ритуал во время праздника темной луны», — сказала Критика с укором. «Я помню, как все было раньше, старейшина». И Бхумика не стала спорить. Вчера днем она распорядилась, чтобы цветы и фрукты отнесли на Хирану, а паломников разогнали. До тех пор пока это не будет сделано, в храм их не пустят.

Затем, более скрытно, она нашла пустой участок земли во фруктовом саду. Тем, кто не переживет путешествие, понадобится подходящее погребение.

Если в чем Бхумика и не испытывала особой радости, но понимала необходимость этого, так это в ритуалах. Она помнила, как еще девочкой прошла через воды, лишенные смерти. Страх и решимость, переполнявшие ее. Белая туника, в которую она была одета, и то, как она расчесывала свои волосы до блеска и молилась вместе с братьями и сестрами до того момента, когда за ними пришли старейшины и отвели их к водам.

Она не знала, готовится ли она к похоронам или к вознесению. Но она пообещала себе, что не умрет, и хранила это обещание, когда опускалась в воду. Раз, два, три.

Теперь она пыталась собрать воедино нечто, напоминающее ритуал ее молодости. Хранителям масок велели принять ванну и одеться в самую простую одежду. Затем, с наступлением сумерек, они встретили ее на Хиране.

Специально для нее была приготовлена комната для святилища. Под десятками фигур якши покоилась серебряная тарелка. Теперь она велела хранителям масок положить туда свои подношения: раскрытые кокосовые орехи, густо усыпанные цветами. Свежие фрукты. Горсть начищенных монет. Они молились вместе в одном тесном святилище, в воздухе витал аромат благовоний.

В детстве Бхумика молилась, потому что это была обязанность, вплетенная в ее жизнь как дочери храма, такая же необходимая, как дыхание, еда или сон. Теперь она молилась потому, что этого ждали от нее как от Верховной старейшины. Но она не могла отрицать, что в этом действии есть утешение: знакомые движения и слова, запах сандаловых благовоний и холодная темнота под веками, когда она закрывала глаза и склоняла голову. Это приближало ее детство. Замкнуло ее в себе.

И, конечно же, теперь была ее магия: живой, дышащий гул Хираны под ней, откликающийся на воды в ее крови. Пульс всей зеленой Ахираньи, сжимающий ее череп своими ищущими пальцами. Когда-то она молилась, и ей казалось, будто слова — мольба, обращенная ни к кому и ни к чему, не услышанная. Но теперь она потянулась к зелени и почувствовала, как она потянулась обратно. Даже если якша не услышал ее, зелень услышала.

Пусть хоть кто-то из них переживет это, — взмолилась она. Пусть они выживут.

У Хираны была своя воля, и она всегда лучше всего отвечала Прие. Но Прии здесь не было, и Бхумика прислушивалась к Хиране — к тому, как менялась ее поверхность под ногами, как рябь и дрожь камня приводили ее к новой трещине в земле. Новая лестница, ведущая их вниз, к водам безжизненного мира.

Она смотрела, как хранители масок погружаются в безмолвные глубины, и старательно не вспоминала о брате.

Умерло три хранителя масок. В итоге выжили четверо.

Всех троих похоронили во фруктовом саду перед рассветом, в молочно-сером свете, который предшествовал настоящему дню. Хранители масок сказали ей, что хотят сами вырыть могилы — своими руками, чтобы почтить память умерших, — но Бхумика все равно присоединилась к ним, одетая в самую простую одежду, с волосами, завязанными в узел. Она взяла с собой Биллу и Рукха.

Когда они пришли, Ганам был по щиколотку в земле. Он поднял на нее глаза. Его лицо блестело от пота. Если к нему и примешивались слезы, то она не обратила на это внимания.

«Старейшина Бхумика, — сказал он. «Ты не нужна для этого. Мы достаточно сильны, чтобы справиться с работой».

Она не стала указывать ему на то, что может перевернуть землю одним вздохом, не поднимая руки. Это было бы жестоко, а сегодня она хотела отбросить жестокость. Тела лежали рядом, завернутые в ткань. Кто-то положил на них цветы — у горла, живота, ног.

«Для меня будет честью помочь вам, — сказала она и стала ждать. Через мгновение он кивнул и протянул ей лопату.

«Я... если бы я мог помочь», — неуверенно произнес Рукх, его голос был тонким. «Я был. Когда-то я был мятежником».

«Я тоже решил помочь», — добавил Биллу, словно Бхумика не искала его. Не сказал: «У тебя есть сила. Они будут благодарны за это».

«Нет нужды», — сказал Ганам.

Биллу хмыкнул. И сказал: «Я знаю, что ты сделал бы то же самое для любого из нас».

Это было хорошо сказано. Настороженный взгляд Ганама смягчился.

«Не мне решать, кто помогает, а кто нет», — хрипло сказал Ганам.

Это была тяжелая работа — переворачивать землю. Она никогда раньше не делала этого только руками, отбросив магию. Ее последний живой кровный родственник, любимый дядя, погиб в огне. Ее муж был кремирован по обычаям своего народа. А Ашок утонул в бессмертных водах. Его тело так и не поднялось на поверхность. Иногда оно снилось ей, глубоко под тяжестью вод, скованное ветвями листьев и корней, синее в светящейся полутьме, холодное под кончиками пальцев. Но она никогда не прикасалась к нему по-настоящему. Никогда не покрывала его тканью или цветами, не плакала над ним и не клала в могилу.

Теперь она копала без устали, не жалея магии. К тому времени как яма стала достаточно глубокой, она вспотела до нитки. Она слышала, как за ее спиной работают Рукх и Биллу, из них вырывалось тяжелое дыхание. Они перешли ко второй могиле.

Когда они закончили, хранители масок начали опускать тела в землю. На мгновение Бхумика перевела дыхание. Она прислушалась к приглушенным рыданиям тех, кто наблюдал за происходящим, к тяжелому дыханию тех, кто нес своих друзей.

Затем она начала петь молитву.

Голос прозвучал четче и сильнее, чем она ожидала. Уверенный. Некоторые из хранителей масок посмотрели на нее, и в их глазах появилось узнавание.

Хотя язык ахиранийцев был давно подавлен империей, хотя их сказки и книги были стерты и запрещены, хранители масок знали свои мантры из березовой коры. Они знали форму молитв за умерших.

Критика появилась в какой-то момент во время рытья. Ее сари было траурно-белым, а лицо — скорбным. Она посмотрела на Бхумику. Через мгновение она присоединилась. Она знала каденцию и слова.

Тела опускали с осторожностью и благоговением. Их засыпали землей. Ганам провел рукой по лбу, оставив полосу грязи. Затем он поднял голову и снова посмотрел на Бхумику. Вокруг него остальные хранители масок сделали то же самое.

Вероятно, старейшина храма должен был сказать что-то в такой ситуации. Но она не могла вспомнить, как горевали старейшины, когда тонули или умирали, отравленные бессмертными водами, братья и сестры Бхумики. Горевали ли они? Смерть всегда была такой неизбежностью и доказательством слабости и неудачи. Умерший ребенок храма был недостойным. Потерянное дитя храма, возможно, не заслуживало того, чтобы его оплакивали.

«Ты тоже можешь помолиться, если хочешь, — мягко предложила Бхумика.

Ганам посмотрел на других хранителей масок, и между ними установилась молчаливая связь.

«Похоже, это не наше дело», — сказал он.

«Скоро вы тоже станете старейшинами», — сказала Бхумика. «Люди будут искать вас, чтобы молиться и поклоняться вместе с ними». Она легким жестом указала на могилы, засыпанные землей. «Они будут рады, я думаю. Чтобы вы им пели. Все вы».

Их голоса зазвучали вместе, поднимаясь по мере того, как солнце поднималось в небо.

Халида без лишних вопросов приготовила для нее купальню, и это радовало. Падма была покрыта слоем загадочной грязи, поэтому Бхумика взяла ее с собой в купальню.

Ей удалось убаюкать Падму, осторожно отвлекая ее рассказом о волшебном олене, и смазать маслом короткие кудри Падмы; она разгладила их, превратив в маслянистые локоны, издавая звуки различных зверей, чтобы развлечь дочь, а затем провела водой по волосам Падмы, стараясь избегать ее глаз.

«Теперь, — сказала она, поднимая Падму на ноги. «Это то, чего ты так ждала, не так ли?»

Она держала Падму в тазу с водой. Падма улыбнулась ей.

Бхумика подумала о том, как вода может поглотить тебя, изменить и убить, и о том, как тихо, сладостно и целебно держать свою дочь в маленьком тазике и наблюдать, как она плещется в нем в полном восторге. Это, в свою очередь, заставило Бхумику улыбнуться.

Падма сунула руку в воду и окунула в нее опущенное лицо Бхумики. Полсекунды Бхумика могла только моргать и брызгаться. А потом вдруг расхохоталась, и Падма засмеялась в ответ — ее маленькое радостное зеркальце, всегда удивляющееся собственному хаосу.

Только когда Падма обсохла и задремала на кровати Бхумики, Бхумика поняла, что головная боль вернулась. Купание, обливание теплыми струями воды, ненадолго облегчило боль. Но ненадолго. Она потерла пальцами виски и вздохнула. Прежде чем она успела подумать, не попробовать ли ей снова тулси — или что-нибудь более действенное, — вошла Халида.

«Миледи, — сказала Халида. «Вам нужно одеться». Она предложила Бхумике бледный сальвар-камез и подождала, пока Бхумика оденется, прежде чем продолжить. «Я приготовила вам еду. Я...» Халида остановилась, не открывая рта. Она смотрела на окно.

У Бхумики возникло внезапное чувство... смещения. Словно головная боль затянулась, как петля, и скрутила весь мир. Голова кружилась, словно она прошла через глубокие воды и поднялась к солнечному свету, но вода собралась в легких. В ушах звенело.

С некоторым усилием она проследила за застывшим взглядом Халиды.

Цветы на окне завяли. Зашевелились. Края лоз заострились, как ножи. Цветы окрасились в буйный кроваво-красный цвет.

Только через мгновение она поняла, что прозвучал предупредительный сигнал.

Она подхватила Падму на руки и с Халидой на руках выскочила из своих покоев. Вниз, вниз по коридорам. Вышла во двор, к сторожевой башне на стене.

«Мой старейшина!» Солдат был одним из старых рекрутов Дживана, и он спотыкался между одной формой обращения и другой. «Там десятки, может быть, сотни людей, называющих себя паломниками. Снаружи».

«Паломники есть всегда», — сказала Бхумика твердо, но спокойно. «Объясни.»

«Не для вас», — отрезал он. «Они... они следуют за чем-то... за кем-то. Они...»

Ворота распахнулись.

Никакие руки не заставляли их открываться. Никакие руки не должны были быть способны на такое. И Бхумика снова почувствовала странность. Что-то новое, душившее ее изнутри. Что-то приближающееся.

Листья. Листья, повсюду. Они не росли в стенах — они бушевали, поднимались и кувыркались, словно подхваченные сильным ветром, вливались в открытые ворота, наполняя воздух. Она подняла руку, чтобы защитить лицо Падмы, но не позволила себе такой же доброты. Она вгляделась в суматоху.

Там действительно были паломники. Целая толпа их стояла за стенами махала, видимая лишь мельком между зеленью, клубящейся перед ними и вокруг них: глаз здесь, длина волос там. Плечо, рука, безликое туловище. Одна фигура шла впереди остальных, медленно, уверенно направляясь к махалу.

Бхумика, возможно, должна была сказать своим солдатам, чтобы они готовились к бою. Приказать им собрать оружие, сформировать периметр. Но перед ней были не враги. Не воины. И что бы это ни было, им управляла магия, а не люди. Магия, которую она чувствовала всеми костями.

Перед ней возникла фигура. Листья расступились и мягко упали.

На нее смотрело знакомое лицо.

На мгновение его рот беззвучно шевельнулся. Словно он пытался понять форму, движение своих собственных лицевых мышц. Его лицо. Целостность его: форма челюсти, стрижка волос. Он выглядел так же, как в тот день, когда вошел в воды Бессмертия. Вошел и не вернулся.

«Ашок, — сказала она. Ее голос звучал отстраненно, даже когда она почувствовала, что ее собственный рот шевелится. Ее собственное сердце колотилось, замирало от тошноты, которая грозила поглотить ее.

«Бхумика», — сказал он. Его голос тоже звучал ошеломленно. «Я нашел дорогу домой».

Напряжение в ее черепе спало.

«Ты умер». Голос Бхумики дрогнул. Все ее тело грозило дрогнуть. «Прия и я. И твои повстанцы. Мы ждали тебя. У вод, лишенных смерти. Мы ждали». Она простояла у воды целую ночь. Оставив Падму на попечение Халиды. Смотрела на сияющую голубую воду и надеялась, надеялась, даже когда какая-то ужасная часть ее души радовалась, что ей не придется сражаться с ним в грядущие дни, месяцы и годы правления Ахирани. «Тебя не было».

«Прии здесь нет», — сказал он в ответ. Она не была уверена, был ли это вопрос или утверждение.

«Нет», — сказала Бхумика. Губы онемели. Она подумала, не упадет ли она в обморок, словно нежная дева, если он довел ее до этого. «Ты. Мы ждали. У воды. Ты умер».

"Я не умер. Я не умер». Он не пытался придвинуться к ней. Его лицо было странно пустым. Его руки сгибались по бокам. Открывались, закрывались. Пальцы двигались. «Я... я не думаю, что я умер».

Вы умерли, подумала она с абсолютной уверенностью. И дело было вовсе не в новом странном ощущении, которое она ощущала внутри себя. Это был ее собственный, хорошо знакомый инстинкт. Его кожа не изменилась от солнечного света или его отсутствия. Листья, окружавшие его и заслонявшие воздух.

Это было отсутствие его в сангаме. Она дышала неровно, ее тело не могло противостоять силе потрясения, охватившего его. Только вес Падмы, прижавшейся к ее коже, помогал ей держаться на ногах.

Он был слишком похож на себя, картина была нарисована слишком идеально.

«Я пришел не один», — сказал он.

Позади него паломники падали на колени. Бормотание молитв и плач. Экстаз рыданий.

«Это было неизбежно», — сказал Ашок. «Как и мы были неизбежны. Как прилив».

Когда теряешь людей, они преследуют тебя в больших и малых формах. Бхумика всегда это знала. Ей часто снились брат, дядя, даже муж — странные сны, граничащие с кошмаром, от которых она просыпалась с солью в глазах.

Совет храма снился ей нечасто. Но она не забывала их лица.

Она узнала их, как только увидела. Четыре фигуры, стоящие за спиной Ашока.

Старейшина Чандни со знакомыми, нежными глазами. Старейшина Сендхил, его лицо вырезано в строгих чертах. А там, рядом с ними... ох. Нет.

Двое ее братьев и сестер. Санджана, с яркими глазами и смехом на губах.

Нанди, маленький и широкоскулый. Все еще ребенок, и ребенок навсегда.

Они шли к ней. По мере того как они шли, из земли поднималась зелень: почки, мягкие папоротники, жизнь, пробивающаяся из-под земли. Цветы распускались, как мантия, на их плечах и волосах. Руки были покрыты вихрями дерева.

Бхумика могла только преклонить колени. Не благоговение заставило ее опуститься на колени, а урок, тщательно записанный в ее детстве, который стал частью ее крови, ее костей и не мог быть отменен впоследствии.

Оказывай якше почтение, учили ее старейшины. Даже образу, даже отголоску их...

«Бхумика», — улыбаясь, сказала якша с лицом Чандни. Говорила она голосом умершей старейшины. «Дочь нашего храма. Наконец-то мы вернулись домой».

Поначалу Йогеш показался Прие нервным человеком. Но она не сразу поняла, что он просто нервничает из-за нее. Когда они ехали на лошадях по извилистым тропам и дорогам, ведущим в Сакету, она видела, как он прикасается к молитвенным камням, которые носил на шее. Каждый камень, один за другим, он зажимал между пальцами, про себя произнося имена матерей пламени. Словно у него хватало сил отгонять чудовищность Прии.

В обычной ситуации ее бы это раздражало. Но она была слишком встревожена, чтобы долго думать о Йогеше.

«Я не могу связаться с Бхумикой», — призналась она Симе в первый же вечер.

«Что ты имеешь в виду?»

«Я не могу... ты знаешь». Она сделала неопределенный жест, пытаясь охватить все, чем был сангам, не говоря об этом в присутствии незнакомых париджатдвипанцев. «Я не знаю почему».

Сима посмотрела на нее широко раскрытыми глазами. Она, как и Прия, понимала, насколько серьезно то, что Прия не может связаться с Ахираньей.

«Мы можем послать одного из наших людей назад, — сказала Сима. Их и так было немного. «Каран, может быть. Или Нитин?»

Они не могли позволить себе еще больше уменьшить свою свиту. Их и так было немного: горстка ахираньских солдат, Сима в простом сари с луком и Прия в белых одеждах храмовой старейшины, которые уже слишком часто встречались с пылью.

Она и не думала, что ей понадобится еще один способ связаться с Бхумикой. Когда она оставила всех позади, ей стало не по себе, но она подумала, что это будет в какой-то степени так же, как и в любой другой раз, когда она путешествовала по Ахирании, чтобы справиться с гнилью. Трудно, конечно, и одиноко. Но Бхумика будет рядом, будет ждать ее в сангаме. Ждала, чтобы посоветовать, отругать и удержать Прию от импульсивных поступков, из-за которых все, кто был ей дорог, окажутся в куче дерьма.

Теперь Прия была сама по себе.

«Каран», — неохотно сказала Прия. «Мы пошлем его».

«Я уверена, что все в порядке, При», — сказала Сима. «Твоя сестра тоже пошлет кого-нибудь за нами. Как только она поймет, что не может с тобой поговорить».

А если она никого не пошлет? подумала Прия. А если что-то случилось?

Она посмотрела на тропинку позади них. Пыль дороги и пожухлые деревья, а Ахиранья уже так далеко позади, что Хирана совсем не было видно.

«Мы можем вернуться назад, — сказала Сима через мгновение.

Прия сглотнула, сомневаясь.

«Давайте оставим это на день», — сказала Прия. «Либо кто-то придет из Бхумики, либо нет. И тогда...» Она не могла продолжать. Беспокойство холодом скопилось у нее в животе.

«Кто-то придет, — сказала Сима.

Ах, духи, сколько же времени потребуется быстрому всаднику, чтобы добраться до них из Ахирании, когда они все еще в пути? Сможет ли всадник догнать их? Как долго Прия должна ждать, прежде чем повернуть назад? «Еще несколько дней», — поправила она себя, остановившись на неопределенном варианте. Когда беспокойство станет невыносимым, она сама примет решение.

Болезненность и усталость вскоре отвлекли ее. Прия не была прирожденной наездницей. Дживан настоял на том, чтобы дать ей несколько уроков, а также научить обращаться с косой и саблей. Но в ту ночь, когда они легли отдохнуть, у нее болело все тело, и, несмотря на беспокойство, сон был глубоким и без сновидений.

Только утром она поняла причину своего легкого сна.

Она не слышала зелени.

Ни сангама, ни зелени. Беспокойство росло в ней, пускало корни, сдавливало легкие. Она больше не могла притворяться, что все хорошо.

Возможно, все в Ахиранье были в безопасности. Возможно, проблема была в самой Прие: ее магия улетучивалась из нее так же быстро, как вода из треснувшего горшка. Возможно, у нее не было сил за пределами Ахирании, вдали от сияющих голубых вод Бессмертия, которые изначально дали ей дар.

Но в берестяных мантрах так не говорилось. Старейшины издревле обладали силой, куда бы они ни отправлялись; с помощью этой магии они покорили весь субконтинент вместе с якшами в Эпоху Цветов.

Я не старейшина, напомнила себе Прия, и у нее завязались узлы в животе. Она закрыла лицо руками. Я — нечто новое. И, возможно, это была ужасная ошибка.

Она уже готова была встряхнуть Симу и сказать, что им пора возвращаться, как вдруг почувствовала, как что-то пронзило ее насквозь. Что-то острое и зеленое, как дротик, пронзило ее кровь и с гулом вонзилось в затылок. Она резко встала и выскочила из палатки. Вокруг нее спящий лагерь вздрогнул, а люди на страже инстинктивно потянулись к оружию. «Там что-то есть, — сказала она остальным. «За деревьями».

Тут же ее люди потянулись за оружием, а солдаты, сопровождавшие Йогеша, выхватили сабли. Прия быстро покачала головой. «Не так», — сказала она. «Нет ни врагов, ни бандитов. Не нужно доставать мечи. Дайте мне минутку...»

«Прия, — сказал Сима. «Что...»

«Я что-то чувствую», — быстро сказала Прия, пересекая пыльную землю.

Не обращая внимания на протесты Симы и предостережения Йогеша, она пошла через деревья. Они росли здесь близко друг к другу, стройные ветви сплетались в арки и переплетения вокруг нее. Сначала в нос ударил аромат сока листьев и влажной земли, глубокий, блестящий и сырой, но затем он быстро уступил место чему-то более резкому: гниению.

Гниль.

Она остановилась. Несколько мужчин последовали за ней и теперь молча смотрели на деревню, спрятавшуюся между деревьями на скромной полянке.

Ее явно успели укротить. Здания заросли, маленькие деревянные и каменные домики покосились под натиском удушающих корней и цветущих кустов. Все деревья выглядели немного неправильно, в том смысле, который был Прие хорошо знаком. Их стволы казались почти мягкими. Древесина была слишком мягкой. Там, где кора была содрана или поверхность расколота, деревья были глубокого цвета обнаженной плоти, испещренной белым жиром.

Она сглотнула тошноту.

«Никто из вас не должен прикасаться к этому», — сказала она мужчинам.

«Старейшина Прия, — сказал Йогеш, прочищая горло. Его самого, похоже, подташнивало. «Мы не должны — императрица не хотела бы, чтобы кто-то рисковал. Сжигание деревьев можно поручить местным жителям».

«Каким жителям?» спросила Прия. «Здесь никого нет. Они все давно уехали».

Солдаты Йогеша издали тревожные звуки. Но вскоре они скрылись, вернувшись на тропу и оставив ее наедине с деревьями.

«Я остаюсь, — тихо сказала Сима.

«Сима. Это не... это будет неинтересно».

«Кто-то должен присматривать за тобой». Она скрестила руки.

Спорить было бессмысленно, и Прия не хотела оставаться здесь, вдыхая запах гниющего мяса, дольше, чем придется. По мере того как она подходила ближе, зов зелени и жизни внутри нее становился все сильнее. Ее конечности стали более твердыми, из них просочилась слабость, о которой она даже не подозревала.

Прия закрыла глаза. Потянулась — и наконец, к счастью, почувствовала, что зелень тянется к ней. Она протиснулась сквозь зелень, сквозь сангам, сквозь космические реки и бессмертные воды, которые текли в ее крови, и схватила гниль. Заморозила ее до неподвижности. Теперь она не будет расти дальше.

Когда она вернулась в себя, то задыхалась, легкие ее вздымались, а Сима поддерживал ее. Они оба прислонились спиной к здоровому дереву, все еще одни. Прошло не так уж много времени.

«Я говорила, что тебе нужен кто-то, кто присмотрит за тобой», — сказала Сима, голос которой немного дрожал.

Прия рассмеялась.

«Может, ты и права», — сказала она. «Пойдем. Нам лучше вернуться».

Они выпрямились и вернулись к солдатам. Позади них деревья успокоились. Земля вокруг них была почти живой, а в воздухе витал только сладкий аромат свежей травы.

«Ты знала, что так далеко от дома есть гниль?» — спросила Сима шепотом.

«Нет», — прошептала Прия в ответ. Ее кровь все еще гудела и пела, согретая облегчением. В конце концов, она не была сломлена.

Но она не знала, почему ее магия исчезает. И это... это ее беспокоило.

Той ночью, лежа на циновке на земле с Симой рядом, она снова попыталась дотянуться до Бхумики.

Это было похоже на то, как если бы она училась ходить по знакомому пути с закрытыми глазами. Это можно было сделать: Ее ноги знали эту почву, изгибы и повороты тропинки. Но раньше она всегда полагалась на свои глаза, а теперь у нее была только кожа.

Она закрыла глаза — настоящие, а не метафорические — и глубоко, медленно вдохнула. Глубоко, медленно. Она погрузилась под кожу, старым и отработанным движением ища сангам. Если она доберется до Бхумики, то сможет хотя бы успокоить сестру, что Прия в целости и сохранности. И она могла бы успокоить себя, что все в Ахирании тоже в безопасности. Может быть, тогда она сможет продолжить путешествие, не опасаясь за то, что ждет ее впереди.

Перед ней открылись воды. Сияющая тьма. Волны плещутся вокруг нее, звезды срываются со своих мест и кружатся у ее ног.

«Прия. Бхумика стояла по колено в воде. Вокруг нее бурлили три реки. Она улыбалась — неподвижной, ровной улыбкой, которая странно смотрелась на ее испещренном тенями лице. «Наконец-то ты здесь».

"Я волновалась? Конечно, волновалась. Прости меня. Я не могла приехать. Я...» Она беспомощно пожала плечами, облегчение хлынуло через нее. «Честно говоря, Бхумика, я не уверена, когда смогу приехать сюда снова, поэтому позволь мне рассказать тебе все, что смогу».

Она рассказала о путешествии, о гниении, о страхе в настороженных глазах Йогеша, о его молитвенных камнях, о его бдительных людях. О том, как странно чувствовать себя далекой и оторванной от той силы, которой она обладала в Ахиранье. А Бхумика слушала все это бесстрастно, неподвижно.

«Почему ты все еще улыбаешься?» спросила Прия. «Неужели ты так рада, что я уехала? Неужели ты совсем не волновалась? Я сейчас начну чувствовать себя оскорбленной».

«Я просто рада тебя видеть», — сказала Бхумика. «Прошло слишком много времени. Я волновалась».

«Все ли в порядке в Хиранапрастхе?» спросила Прия. «Падма в порядке, а Рукх?»

Бхумика наклонила голову.

«Все в порядке», — сказала она. «Как и должно быть.» Бхумика протянула руку и коснулась лица Прии — тень от нее легла на щеку Прие. «Возвращайся к себе», — сказала она. «Мы скоро снова увидимся».

«Может, и не увидимся», — поспешно сказала Прия. «Бхумика, ты что, не понимаешь? Я... я не уверена, что всегда смогу связаться с тобой. Если ты пошлешь гонца, это займет несколько недель, но если что-то важное, ты ведь сделаешь это, правда? Если ты не сможешь связаться со мной здесь, вот так?»

Тень рта Бхумики, форма ее зубов...

«Конечно», — сказала Бхумика. «Я найду тебя, когда ты понадобишься. Я обещаю тебе это. Не беспокойся о том, что тебе придется тратить силы на то, чтобы позвать меня в сангам. Сосредоточься на том, что ждет тебя впереди».

«Но...»

«Просто делай, что я говорю, Прия», — сказала Бхумика. Ее слова были мягкими, но это был и приказ. «А теперь иди.»

Прия вернулась в свое тело. Она смотрела в темноту, дышала неровно, чувствовала себя странно и неустойчиво, какое-то ощущение неправильности проникало за края ее сознания.

В конце концов она уснула.

Когда утром она проснулась, прервала пост и снова села на лошадь, странность происходящего рассеялась, как дурной сон.

На горизонте виднелись знамена армии, сверкающие белым и золотым цветом императорской Париджатдвипы, пылающие в свете заходящего солнца.

Несмотря на то что они проделали путь в несколько недель, Йогеш настоял на том, чтобы остановиться и разбить лагерь.

«Думаю, нам стоит продолжить путь», — сказала Прия, пытаясь направлять беспрекословное повеление Бхумики. Похоже, это не принесло ей пользы: мужчины продолжали разбивать лагерь, не обращая на нее внимания. «Мы почти на месте. Императрица ждет нас».

«Лучше передохнуть здесь», — сказал Йогеш с изысканной неловкостью, его глаза метались где угодно, только не на нее. «Ночь почти наступила, старейшина».

«Тем более, если ты хочешь присоединиться к лагерю императрицы», — возразила Прия.

«Нет, нет», — сказал Йогеш, разминая руки. «Это даст тебе время подготовиться, старейшина. Ты выглядишь неважно».

«От тебя пахнет», — пробормотала Сима, когда они остались одни.

«Ну, и ты тоже!» — сказала Прия.

«Я не представитель Ахираньи», — заметила Сима. «Ты — да. Я просто служанка».

«Я могу сказать людям, что ты мой телохранитель», — сказала Прия.

Сима недоверчиво молчала.

«Если бы я могла хоть немного подражать старейшине Бхумике, надеюсь, ты знаешь, что я бы сейчас подняла на тебя бровь», — сказала Сима. «Один уничтожающий взгляд с осуждением — вот что бы ты получила».

«Ну, ты не просто служанка. И уж точно не моя служанка. Разве не в этом смысл того, что ты пришла сюда со мной? Ты представитель Ахираньи». Прия пожала плечами. «Может быть, этого достаточно».

«Ты же знаешь, что у высокородных все не так», — сказала Сима. «Им нужны имена для вещей. Они любят, чтобы у всего и у всех было свое место».

Сима, конечно, была права.

«Советник», — сказала Прия, немного подумав. «Мы можем называть тебя моим советником».

«Советник», — повторила Сима. В ее голосе звучал скепсис.

«Для париджатдвипанов это будет значить больше, чем «друг, который помогает мне убивать солдат париджати»».

«Хорошо», — сказала Сима. «Советник — да. А теперь иди и помойся, При, и оставь своего советника в покое».

Прия только закончила мыться — с тряпкой и ведром, за наспех сооруженной простыней, под охраной Симы, — как услышала торопливые шаги.

«Прия, — окликнул Нитин. «Старейшина Прия», — быстро поправил он себя. «Ты должна прийти. Она здесь. Императрица здесь».

Сердце ее странно забилось в груди. Сима обернулась и встретилась с ней взглядом, широко раскрыв глаза. «Я сейчас приду», — воскликнула Прия и попыталась привести себя в приличный вид.

Ее сари было немного влажным, а кожа тускло блестела от воды, когда она вышла и накинула на плечи шаль, чтобы скрыть самые серьезные повреждения. Колесница остановилась. Солдаты сошли со своих лошадей.

Солдаты расступились. Поднялся зонтик, украшенный серебряными узорами, и заслонил собой фигуру, сошедшую с колесницы, защищая ее от исчезающего солнечного света.

Малини.

Она уже не была такой худой, как раньше. Ее волосы — всегда такие узловатые и вьющиеся, когда Прия знала ее, — были аккуратно уложены в косу, завязанную у головы. Но лицо осталось прежним: те же темно-серые, почти черные глаза. Строгие брови. Полный рот, не вполне сформировавшийся в улыбку.

«Императрица, — пробормотал Йогеш и низко поклонился. Его люди последовали его примеру.

Вокруг Прии люди Джевана колебались. Но когда Прия поклонилась, они последовали ее примеру.

Прия подняла голову. Малини наблюдала за ней.

Когда-то Прия не смогла бы разобрать выражение ее лица — пустая маска, сплошное совершенство и неподвижность. Но теперь она знала лицо Малини — когда-то она следила за каждым движением ее век, за каждым выдохом ее губ и выучила их, как язык.

Под тенью зонтика темные глаза Малини изучали каждый сантиметр фигуры Прии — ее влажную кожу, складку сари на талии. Ее ниспадающие волосы, перекинутые через плечо. Лицо Прии. Малини не смотрела ни на что и ни на кого. Только на Прию, с чуть приоткрытым ртом и чуть более широкими, чем обычно, глазами.

Малини тоже скучала по ней.

«Старейшина Прия, — сказала Малини. «Я пришла поговорить с тобой. Если мы можем уединиться...»

«Конечно. Императрица». Прия кивнула своим людям и Симе, которые кивнули в ответ и отошли. Йогеш что-то пробормотал, покачав головой.

«Нет необходимости в официальной записи этого разговора», — ответила Малини.

«Императрица», — запротестовал Йогеш.

Малини слегка качнула головой. Йогеш сглотнул, поклонился и отошел, чтобы присоединиться к остальным мужчинам.

Прия посмотрела на Малини. Просто посмотрела. Колесница за ней была вся в позолоте и серебре. В ее волосах были цветы, вырезанные из драгоценных камней и слоновой кости. Из земли и кости.

«Прости, что я пришла к тебе так внезапно, без предупреждения, — сказала Малини через мгновение. «Если бы я предупредила кого-нибудь, мои придворные последовали бы за мной. А я хотела...»

Малини запнулась, но Прия все поняла.

«За нами все еще наблюдают», — тихо сказала Прия.

«Я знаю», — сказала Малини. «Но лучше хоть немного уединения, чем ничего».

Малини, хотела сказать она. Хотела, чтобы это имя прозвучало в ее устах. Она сделала один шаг вперед. Всего один шаг. Но Малини едва заметно покачала головой, и Прия больше не сделала ни шагу.

«Я хотела, чтобы ты увидела, — пробормотала Малини. «Прежде чем предстать перед тобой на глазах у всех моих людей. Я хотела, чтобы ты увидела, какая я сейчас».

Прия нашла в себе силы вздохнуть. «Ты, конечно, похожа на императрицу».

«А ты — ты выглядишь как старейшина Ахираньи», — сказала Малини.

Прия не могла удержаться от смеха. Почти бесшумно, почти бездыханно, словно звук не хотел ее покидать. «Я выгляжу как путана», — сказала она.

«Нет. Ты выглядишь...»

«Что?»

«Более живой, чем я помню», — мягко сказала Малини. «Я не думала, что такое возможно. Но вот мы здесь. Прия. Ты здорова? Счастлива?»

Я счастлива видеть тебя, — почти сказала она. Но это было не совсем правильно. Увидев Малини, она почувствовала, что в груди у нее что-то хрупкое. Что-то, что может увянуть или расцвести от одного слова, от одного прикосновения. «Я... я. А ты?»

Малини улыбнулась в ответ. Сдержанно.

«Значит, нет», — сказала Прия.

«Да. Но. Прия...» Колебания. «В глазах моих людей Ахиранья еще не свободна», — сказала Малини. «Ахиранья все еще подчиняется. И ты будешь незваной гостьей».

Хрупкая вещица в груди Прия чуть-чуть дрогнула. Слова Малини стали напоминанием о том, что на карту поставлено гораздо больше, чем ее нежные чувства к Малини или чувства Малини к ней. Политика, война, история — все это стояло между ними как пропасть.

«Ты вызвала меня», — заметила Прия.

«Да», — ответила Малини. «Вызвала. Потому что я нахожусь на шаткой земле. Потому что мне нужен кто-то, кому я могу доверять. И потому что...» Она остановилась, а затем осторожно сказала: «Потому что ты — это ты. Для меня».

Прия почувствовала боль. Ах, Малини.

«Но в свою очередь тебе придется доверять мне, Прия, — продолжила она. «Ты должна будешь делать то, что я тебе велю, и верить, что я не причиню вреда интересам твоего народа. Когда все закончится, ты получишь то, что я тебе обещала. Я хочу дать вам все, что принадлежит вам по праву». Заминка в ее словах. Заминка. «Можешь ли ты повиноваться мне?»

Что по праву принадлежало Прие?

А ты по праву принадлежишь мне? Могу ли я оставить тебя себе?

«Ты просишь всех королей, которые служат тебе, повиноваться тебе?» спросила Прия.

«Не так прямо», — ответила Малини. «Я играю с ними в необходимые игры и любезности. Я составляю пакты и сделки. Я льщу и раздаю власть по мере необходимости. Но ты — ты не они. И я спрашиваю тебя».

«Ты поверишь мне, если я скажу «да»?» спросила Прия.

«Ты уже отдавала свою жизнь в мои руки», — мягко сказала Малини. «Сделки, которые мы заключали между собой, всегда оставались верными. Я снова доверюсь тебе, как всегда доверяла и буду доверять».

«Не говори таких вещей», — сказала Прия, голос ее звучал тише, чем ей хотелось бы.

Малини ответила молчанием. Она стояла высокая, элегантная и неприкасаемая в своем зеленом сари и цветущей короне, ее глаза смотрели Прие в самое сердце.

Все не так, как я думала, подумала Прия. У нее возникло абсурдное желание протянуть руку и распустить волосы Малини, провести кончиком пальца по ее бровям, челюсти, рту. Почувствовать ее кожу, прикоснуться к ней — может быть, это сделает Малини настоящей. Может, это снова соединит их.

«Я бы хотела», — начала Малини. И тут же запнулась — почти незаметно. Легкое колебание ее тела. Вздрогнули веки. Словно она тоже почувствовала это — желание придвинуться ближе друг к другу. Желание прикоснуться. Желание сказать: «Ты здесь, ты здесь, и я здесь, наконец-то».

Прия сглотнула, успокаиваясь. Она отвела плечи назад. Выпрямилась, упираясь ногами в землю. Если Малини могла носить маску, то и она сможет.

«Императрица», — сказала она. Громче, четче, привлекая внимание окружающих мужчин. «Ахиранья верна вам. Это не изменилось».

Малини тоже выпрямилась. Наклонила голову.

«Я рада, старейшина Прия», — сказала она. «Очень рада».

Прия и Сима работали вместе, чтобы сделать из Прии что-то презентабельное. Сальвар-камез в алоранском стиле, который больше подходил для конных путешествий, и чунни, аккуратно завязанный на бедре. Волосы Прии были заплетены в длинную косу, которую Сима поспешно заплела с помощью длинной темно-синей паранджи с кисточками. К концу работы Прия, по крайней мере, выглядела вполне презентабельно. Этого будет достаточно.

Они поскакали к армии.

Когда они въехали в лагерь, Прия постаралась не подавлять себя его размерами и масштабами: толпы солдат в ярких доспехах. Огромная крепость-лабиринт Сакета, возвышающаяся над всем, мрачная и строгая. Палатки с навесами, слоны, оружие.

Ожидающие высокородные. Их холодные, пристальные взгляды. Как они смотрели, когда Прия проехала вперед на своей лошади и сошла с нее, и ее коса хлестнула ее по земле.

Пусть смотрят. Она была старейшиной храма. В ее костях было больше силы, чем в титулах любого из них.

Прия шла вперед. В ожидании ее, под золотым балдахином, на помосте, который явно служил троном, сидела Малини. Императрица Малини во всем своем великолепии, скрестив ноги и сложив руки на коленях. Мягкость в ней исчезла. Осталась лишь жесткость и красота, горькая и острая, как лезвие.

Я хотела, чтобы вы увидели.

Малини показала ей лишь часть этой маски: те грани, которые делали из женщины императрицу. Теперь же перед ней предстала вся остальная часть.

Йогеш вышел вперед первым. Ясным голосом он назвал Прию, старейшину храма Ахиранья.

«Выйдите вперед», — объявил другой чиновник, повторив его слова на придворном двипанском и простонародном забанском языках. «И выразите свое почтение».

Ты — представитель Ахираньи, сказала себе Прия. Подумай, как поступила бы Бхумика, и постарайся сделать это. Не делай из мухи слона.

Она прошла вперед. Низко поклонилась. Даже ниже, чем раньше. Я — слуга Париджатдвипы, — говорил каждый дюйм ее тела. Я предана. Я здесь ради вас, и я буду повиноваться.

«Добро пожаловать, старейшина, — сказала Малини. «Я приветствую тебя в Сакете».

В свете солнца Малини выглядела как незнакомка. Прия полагала, что именно так все и должно было быть.

«Императрица», — сказала она. «Это честь для меня».

«Прекрати», — сказала Малини. «Нам нет нужды и времени спорить об этом, Махеш».

«Императрица», — сказал он хрипло и осуждающе, когда Свати накрыла завтрак — тонкие, хрустящие досы, яркие зеленые и оранжевые чатни и ужасно горячий чай — и поспешно удалилась. «Поводов для обсуждения предостаточно. Высокородные разговаривают друг с другом, и если ты не будешь действовать...»

«Спорить со мной о распределении припасов и оружия», — вклинилась Малини. «Расскажи мне, что тебе удалось разведать о форте. Но в этом нет необходимости. Я вызвала ее сюда. Она имеет ценность для меня и для нашей осады. Этого должно быть достаточно».

«Меня волнует не ценность одной женщины на войне», — сказал Махеш. «Дело в месте Ахираньи в этой кампании и в вашей империи. Мы признаем, что вы заключили мир с новыми лидерами Ахираньи. Но ни один человек из Париджатдвипы не относится к Ахираньи без подозрений. Мои люди называют их ведьмами. Чудовищами. Нет ни одного лорда, который считал бы эту женщину равной себе. Ее кровь, история ее страны, магия, которой она владеет...» Он выдохнул, покачав головой. «Ты путешествуешь по опасным водам, — предупредил ее Махеш. Словно она и так этого не знала. «Найдутся люди, которые скажут, что тебя используют».

И Малини встретила Прию одна. Встретила ее без высокородных, которые наблюдали бы за ними — некому было судить о том, что между ними происходит, и определить, кому принадлежит истинная сила: ведьме Ахираньи или императрице Париджатдвипан, не имеющей трона.

«Ахираньи помогли мне сбежать из тюрьмы, которую устроил для меня мой брат Чандра, — сказала Малини. «Но это не делает меня их созданием».

«А я и не предполагал, что это так», — сказал Махеш с укором.

Еще как предполагал, подумала Малини.

Как бы ни раздражали ее его слова, он не был неправ. Присутствие Прии пронесло по лагерю рябь, а вслед за ней и шепот недовольства. Ахираньи никогда не будут пользоваться доверием в Париджатдвипе. История была слишком весомой. Малини знала это, даже когда писала письмо Бхумике и Прие; даже когда передавала его в руки Йогеша.

Но на некоторые риски стоило пойти.

Малини отпила чай и позволила своему взгляду блуждать по комнате. Свати по-прежнему покорно держалась в стороне. Четверо военных сидели за столом и писали, царапая чернилами по бумаге, — в воздухе витало слабое шуршание: они записывали ход совещания и готовили ответы на куда более насущные вопросы, связанные с распределением поставок и вооружением, по мере необходимости. Дипа сидела рядом с ними и, слегка нахмурившись, просматривала их бумаги. Она пришла с отцом, склонив голову, пытаясь приуменьшить свое присутствие перед лицом отцовского гнева.

Но Малини была рада его гневу. Это давало ей возможность.

«Я прослежу, чтобы старейшина Прия продемонстрировала свою преданность Париджатдвипе и моему правлению, как ты и советовал», — сказала Малини. «Поскольку, очевидно, ее поклона мне перед всеми было недостаточно».

«Все кланяются тебе, императрица».

«Действительно», — согласилась Малини. «Но ни одна старейшина храма Ахираньи никогда не склонялась в поклоне перед Матерями Пламени.»

Наступила тишина. Махеш бросил на нее проницательный взгляд.

«Ах, госпожа. Если позволите, ни один храм Огненных Матерей не позволит жрецу Ахираньи войти в свои двери», — неуверенно произнес один из чиновников, опустив взгляд. Он выглядел неловко и явно заставлял себя продолжать. «Для старейшины подтвердить свою верность Париджатдвипе в храме не представляется возможным».

«Вы не считаете храмы Безликой Матери настоящими храмами?» спросила Малини, приподняв бровь.

«Они...» Чиновник замялся и беспомощно сказал: «Конечно, я подчиняюсь императрице».

«На землях Низшего принца Кунала есть храм Безликой Матери, верно?»

Снова шелест бумаги.

«Да, императрица».

«Тогда мы отправимся туда».

«Такой храм — это не...»

«Не идеальный», — согласилась Малини. «Не совсем чистый. Но он понравится сакетским пехотинцам».

Лорд Махеш промолчал.

«Думаю, этого будет достаточно, Махеш», — сказала Малини.

«Этого будет недостаточно, императрица», — мрачно сказал Махеш. «Но если вы настаиваете на том, чтобы перейти к другим делам, мы это сделаем».

Колесница, на которой Малини отправилась в храм, была большой, запряженной двумя быстрыми лошадьми, и в ее крытом салоне хватало места и для Латы, и для Прии. Но Лата без труда согласилась ехать с Симой, оставив Прию и Малини одних. Рати, Разия и Дипа остались позади.

Они сели. Прия держала лицо слегка откинутым, сцепив руки на коленях. Это должно было выглядеть уважительно. Малини захотелось взять лицо Прии в руки. Повернуть ее голову. Посмотри на меня.

Глупость.

Малини подождала, пока они не тронулись с места, колесница загрохотала вокруг них, а сопровождавшие их высокородные и солдаты подняли стук колес и копыт за пределы обшитых тканью и кованой слоновой костью стен колесницы.

«Я скучала по тебе, — пробормотала Малини. Это было все равно что дать отдохнуть перенапряженной мышце. Она так долго контролировала себя, что сказать что-то по-настоящему искреннее было чистым облегчением. «Я так по тебе скучала, Прия. Я так рада, что ты здесь».

«Я же сказала, что приду, если ты попросишь», — тут же ответила Прия. Ее голова все еще была опущена, но при звуке голоса Малини она слегка повернулась. Малини проследила взглядом угол челюсти Прии, проследила линию ее взгляда и увидела, что Прия смотрит на нее, на то место, где их одежда почти соприкасается, ноги повернуты друг к другу. Одно легкое движение, и их колени оказались бы прижаты друг к другу. Будет ли кожа Прии теплой, даже сквозь разделяющую их ткань? «И я так рада, что ты это сделала, но я также...» Прия остановилась и, вместо того чтобы продолжить свою мысль, сказала: «Я сохранила твое письмо. Первое. Ты действительно читала для меня мантры из бересты?"

«И для тебя, и для меня», — ответила Малини, понизив голос. «Ты же знаешь, как я люблю знания».

«Знаю».

«Прия. Малини наклонилась вперед, и их юбки встретились, а колени соприкоснулись. «Почему ты не смотришь на меня?»

Наступила бездыханная тишина. Малини наблюдала, как рот Прии изгибается в улыбке.

«Потому что я хочу поцеловать тебя», — сказала Прия, голос был немного грубоват. «И я знаю, что не могу. Не тогда, когда...» Она указала жестом на занавес, напомнив Малини обо всех высокородных лордах за ним.

«Ты, наверное, смогла бы, если бы была проворной», — поддразнила Малини.

Прия наконец подняла голову. Вот она, эти яркие глаза и золотые ресницы, делающие их еще ярче; этот изогнутый нос и легкая улыбка, становящаяся все шире; эта кожа, которая когда-то, под руками Малини, казалась ей теплой и шелковой.

«Это шутка?» Прия была в восторге. «Императрица Париджатдвипы шутит со мной?»

«Мне бы хотелось думать, что я флиртую с тобой», — сказала Малини, чувствуя, как у нее самой отлегло от сердца. «Или, возможно, дерзила тебе. Но ты можешь называть это шуткой, если хочешь».

Улыбка исчезла с губ Прии. Но в ее глазах все еще горел свет, настолько яростный, что у Малини перехватило дыхание.

«Я не думаю, что ты хочешь получить от меня короткий поцелуй», — тихо сказала Прия. «И я тоже не хочу этого от тебя».

«Возможно, нам обоим следует смотреть на противоположные стены», — пробормотала Малини, и Прия снова рассмеялась.

«Возможно», — согласилась она. И наклонила голову к стенке паланкина, хотя ее взгляд оставался на Малини — неподвижный и очень мягкий.

Я бы поцеловала тебя, подумала Малини. Горло болело. Я бы целовала тебя и целовала.

Но ты нужна мне здесь не для этого. Не этого я требую от тебя.

Не сегодня.

В храме явно готовились к их приезду, несмотря на столь короткий срок. На ступенях у входа в храм стояли масляные светильники в виде огромных извилистых спиралей света. Колонны были украшены гирляндами цветов, медово-сладких. Вокруг них жужжали пчелы, удерживаемые облаками благовоний, поднимавшихся от палочек с джоссом, установленных в альковах.

Их ждал небольшой отряд жрецов, которые поклонились, когда Малини вышла из паланкина. Позади нее слышался стук копыт и вой лошадей, а также скрежет колес колесницы. Она стиснула зубы. Возможно, вернувшись в лагерь, она сообщит военным чиновникам, чтобы они выделили часть средств на масло для спиц колес. Очевидно, что ими пренебрегают.

Она не стала дожидаться появления Прии, Латы или Симы. Она знала, что, будь хоть половина шанса, один из ее лордов возьмет на себя труд поприветствовать жрецов вместо нее. Поэтому она проскользнула вперед, сняла с ног позолоченные сандалии, придержала край сари двумя сложенными пальцами и зашагала вверх по храмовой лестнице. Жрецы поспешно поклонились. Один из них, моложе остальных, заметно вспотел.

Она остановилась перед ним.

«Я должна поговорить с вашим главным жрецом, — сказала Малини. Позади нее послышались шаги. Три пары, их шаги были слишком легкими, чтобы быть шагами ее вооруженных людей. Когда тени При, Симы и Латы смешались с ее собственной на мраморной лестнице, она сказала: «Когда мы сделаем подношения, передайте ему, что его императрица просит о личной встрече».

«Д-да. Императрица». Молодой священник отрывисто поклонился. И покинул их.

Их провели в храм, прямо в зал для поклонения.

Мрамор был прохладным под ее босыми ногами. По краям зала стояли или преклоняли колени жрецы. Не было слышно ни звука, кроме потрескивания факелов. Лата указала на другого жреца и заговорила с ним низким голосом. Без сомнения, речь шла о деньгах, которые Малини принесла в дар храму в знак преданности.

Лата направилась вперед, Прия последовала за ней. Малини осторожно протянула руку к руке Прии и почувствовала краткое соприкосновение кожи и тепла. Она почувствовала, как Прия повернула голову; ощутила мягкое дыхание на своей щеке.

«Ты должна поклониться», — пробормотала Малини. «Вот и все. Я обещаю, Прия».

«Надеюсь, ты знаешь, как сильно я не хочу этого делать», — прошептала Прия в ответ. Ее тело было напряжено, как тетива лука. Она была явно не в своей тарелке в храме матерей, окруженная со всех сторон силами, которые уничтожили славу ее собственной нации.

Малини не могла ответить. Лорды вошли следом за ними, и она не могла рисковать, что ее подслушают. Вместо этого она сжала свои чувства в кулак и прошла еще несколько шагов вперед к алтарю. Она не отрывала взгляда от статуи безликой матери в изящном одеянии цвета насыщенного пламени, вокруг ее пустого лица вилась дымная дупатта.

Когда-то, много лет назад, учитель рассказывал ей эту историю. Бедные богомольцы, которые не могли позволить себе содержать идолов всех матерей, часто держали у себя дома одно грубое изваяние — безликое, окутанное дымом, призванное олицетворять всех матерей сразу. За прошедшие с тех пор поколения сакетские простолюдины стали поклоняться матерям как единому целому: безликой матери, которая была всем и ничем одновременно, фигуре, обозначавшей всех матерей пламени, которые были и которые будут.

Подошел главный жрец храма. На лбу и подбородке — пепельные отметины, он протягивал цветы на побитом медном подносе. Его запястья были испещрены чернилами — именами, начертанными разными шрифтами, которые сплетались в витки и узлы. «Императрица, — сказал он, опустив глаза. «Для нас это большая честь».

«Для меня это честь», — сказала Малини, принимая от него цветы и нитку с иголкой, лежавшую рядом с ними. «Любая возможность поклониться матерям приносит мне радость».

Она воткнула иглу в первый цветок, когда жрецы начали молиться. Она начала плести гирлянду, и на кончиках ее пальцев заиграл аромат роз и ноготков.

Прия прошла вперед.

Наступил момент, пауза, подобная короткой тишине перед нарастающей бурей. А затем Прия поклонилась, прижав голову к земле перед матерями. Свидетелями были преданные люди Малини. Она оставалась в таком положении два удара сердца. Три. Четыре.

Хорошо.

Затем она снова встала, готовясь — по приказу священника, шептавшего ей на ухо, — поклониться Малини. Жест покорности Париджатдвипе.

Малини повернулась, чтобы посмотреть на нее в зеркало. Не раздумывая, Малини взяла Прию за руку, остановив ее движение. Гирлянда оказалась зажата между ними, помятая и богато благоухающая. «Именно матери должны быть почитаемы, — сказала Малини. «Здесь, в этом храме, их поклонение превыше всего».

Малини надеялась, что ее слова были достаточно красивы и политичны, чтобы скрыть инстинктивную природу ее действий — ее желание сказать: «Я не опозорю тебя, не тебя, не так».

Прия кивнула головой, не опуская глаз. Возможно, она поняла. Возможно.

«Императрица, — пробормотал главный жрец храма. «Не окажете ли вы мне честь поговорить со мной наедине?»

Лорды слегка вздрогнули, но не сильно. Малини склонила голову. Повернувшись, она поклонилась алтарю и опустила готовую гирлянду к ногам матерей. Затем она поднялась на ноги. Лата последовала за ней, тихо сопровождая.

Главный жрец провел Малини и Лату в кабинет — комнату с высокими окнами и древними рукописями, переплетенными в шелк и пальмовые листья, хранящимися на каменных полках. Здесь было тихо и пусто, достаточно далеко от молельного зала, чтобы Малини могла слышать лишь слабый шум голосов.

Священник настороженно наблюдал за ней. Прежде чем он успел перейти к любезностям — предложить ей чай или шербет и растянуть все это дело до бесконечности, — Малини уселась на подушки, разложенные на полу. Лата переместилась к двери, сцепив перед собой руки. Лата не загораживала дверь — конечно, нет. Но она была сдерживающим фактором и посланием для верховного жреца: Императрица желает, чтобы вы остались здесь.

Судя по его молчанию и неподвижности, Малини была уверена, что он все понял.

Она ждала, пока он сядет. Через мгновение он сел.

«Вы наверняка слышали, что верховный принц заключил союз с моим братом в Харсингаре, — сказала Малини без лишних предисловий. «Солдаты из Харсингхара несут с собой, похоже, благословленный матерью магический огонь и обращают его на моих людей. Один из них, жрец Париджати, обратил его прямо на меня». Пауза. Жрец, стоявший перед ней, никак не отреагировал: ни кивком, ни отрицающим покачиванием головы. Он просто смотрел на нее — широко раскрытыми немигающими глазами, словно на мираж, способный мерцать и исчезать. «Я бы погибла, когда начались пожары, — продолжала Малини. «Но меня спас другой человек. Другой священник. Жрец Безликой Матери. Один из ваших».

Снова молчание.

«Вам следует высказаться», — сказала Малини. «Я не уйду, пока мы не будем честны друг с другом».

Взгляд мужчины дрогнул.

«Как вы узнали, что он один из моих?» — наконец сказал священник.

«У него были волосы священника», — ответила Малини. «Он носил пепельный знак. Но он не был Париджати, и на его запястьях было выгравировано множество имен матерей. Как и у вас».

«Вы осмотрели его тело». Голос священника был неразборчив.

«С большим уважением, да», — ответила Малини. «Я верну его вам, если вы попросите об этом. Если вы этого не сделаете, он будет сожжен».

«Мы не хотели, чтобы этот человек умер», — медленно произнес священник. «Мы хотели, чтобы вам передали послание, причем незаметно». Настороженная пауза. «К вам трудно подойти тактично, императрица».

Не так сложно, если бы они послали служанку, женщину. Но, очевидно, они об этом не подумали.

«Что ж, теперь я здесь, перед вами. Я готова слушать. Что у вас есть для меня?» Когда он сделал паузу, перехватив горло, она жестом указала на комнату. Пустота, только Лата наблюдает за ними. Факелы мерцали. «У тебя больше не будет такой возможности».

Его горло сжалось. И с трудом.

«Император Чандра желает покончить с вашей жизнью», — сказал жрец, каждое слово произнося с особой тщательностью. «Это не секрет».

Малини склонила голову в знак согласия.

"Как вас учили — как вы сами видели, — жизнь может иметь большую ценность. А вы — дочь из рода Дивьянши».

Малини ждала.

Священник снова сглотнул, и Малини смутно подумала, что, возможно, ей все-таки стоило попросить закуски, если уж на то пошло, чтобы покончить с этой привычкой. В тусклом свете кабинета было видно, что его кожа блестит от пота. Пепел на его лбу был маслянистым.

«Мой храм невелик, императрица. Мы не значительны». И не желаем быть таковыми, — прозвучало в его тоне. «Близость. Вы понимаете».

«Ваше послание от кого-то другого», — сказала она ровным тоном. Он кивнул.» Вы находитесь рядом с осаждающими, но не слишком близко. Близко, но не на службе у какого-либо лорда». Еще один кивок. «Значит, ваше послание от священника, обладающего значительной силой», — заключила она.

«Есть и те, кто готов заключить с вами союз, императрица. Если бы вы этого пожелали».

«Их имена?»

Жрец покачал головой.

«Насколько я понимаю, — сказала Малини, — Чандра пользуется полной поддержкой священства. Он возвысил тебя над всеми королями и принцами Париджатдвипы. Ваш могущественный друг должен понимать, что я не могу сделать то же самое, когда трон принадлежит мне. И все же священник умер за меня. Помоги мне понять».

«Жрецы матерей не являются идеальными союзниками друг друга. Мы также не разделяем совершенно одинаковых представлений о том, что правильно. Что нас объединяет, так это желание поступать правильно. Идти праведным путем. Но есть и те, кто считает, что император Чандра... Ваш брат. Что он — и есть правильный путь. А есть и те, кто смотрит на вас, императрица. И возлагают на вас свои надежды».

Прекрасные слова, но Малини не была уверена, что кто-то из священников так легко откажется от власти, которой они обладали при Чандре. Поэтому она ждала, давая жрецу время вспотеть и почувствовать на себе ее взгляд, а его собственные слова — на его легких и губах.

«Не все из нас обрели великую силу при императоре Чандре, — добавил жрец.

Это правда. Но не вся правда. От этой секретности — ощущения, что ведется игра, которую она не может понять до конца, — у нее заболели зубы.

«Как я могу доверять вашему союзнику, если вы так мало мне даете?»

«Ваша жизнь была спасена, императрица, — сказал священник. «Один из наших пожертвовал собой.»

«Как вы уже сказали, это не было намерением. Но чего хочет от меня ваш союзник? И что я могу получить от него взамен? Можешь ли ты сказать мне это, жрец?»

«Что ты можешь получить...? А. У меня есть подарок для тебя, императрица. От самого человека».

Священник резко поднялся на ноги, отвернулся от нее и подошел к своим рукописям.

За книгами лежала небольшая шкатулка, полированная, вырезанная из оникса. Он опустился на колени и протянул ее Малини как подношение.

Она не взяла ее.

«Жрец матерей чуть не уничтожил меня и моих людей», — сказала Малини. «Могу ли я доверять этому дару, жрец? Я не уверена».

«Во всей Париджатдвипе нет силы более праведной, чем жрецы матерей», — сказал мужчина, но это было не то, о чем спрашивала Малини.

Малини почувствовала угрозу появления горького смеха. Она напомнила себе, что ее пророчествовал Безымянный, что она утверждала, что знает голоса матерей пламени, что она провозгласила, что избрана ими для императорского трона. Она должна была верить в свою силу, чтобы удержать всю эту ложь.

Она не могла думать о том дне, когда сгорели сестры ее сердца. Она не могла думать, что твоя праведность способна убить меня, если я позволю ей это сделать.

«Я верю в твою праведность», — сказала она вместо этого. «Я верю, что вы верны идеалам, которые могут спасти или погубить меня. Но, жрец, уверяю тебя: идеалы, приведшие к убийству последней женщины из рода Дивьянши, — это вызов воле матерей и воле безымянного бога. Я знаю это. Поэтому я снова спрашиваю тебя, как императорская дочь с руками матерей на сердце: Могу ли я доверять этому дару?»

«Ты не умрешь здесь», — сказал жрец. «Императрица. Даю вам слово».

Малини жестом подозвала Лату, которая вместо Малини протянула руки к шкатулке. Главный жрец передал ей шкатулку. Он опустился на колени.

«Если этот дар доставит тебе удовольствие, — сказал он. «Если вы... если вы согласны с тем, что наш союзник благосклонен. Тогда я должен попросить вас об ответном жесте. Об услуге. Если вы обещаете ее выполнить, я с радостью сообщу вам его местонахождение. Где он охотно встретится с вами и заключит договор, если вы того пожелаете».

Я могу выпытать у тебя эту информацию, бесстрастно подумала Малини. Он уже был охвачен страхом. Немного боли, угроза большего, и он рассыплется, как отсыревший сноп бумаги.

Но это вряд ли поможет ей завоевать союзников. Увы.

«Принеси мне ее сюда, Лата», — сказала она.

Лата протянула коробку вперед. Шкатулка была массивной, и теперь она увидела, что сделана она из смеси темного дерева и камня оникса, а на ее крышке вырезаны вихри и завитки, образующие черную розу. В руках Латы она была тяжелой, но держала ее уверенно, без малейшего признака напряжения.

Малини дотронулась пальцами до защелки. Открыла крышку.

Внутри был пепел. Толстый, тяжелый слой пепла, черная пыль, смешанная с белой жижей. Древесина, уголь, кости. Малини чуть не отшатнулась, но остановилась.

«Лата».

«Да, миледи?»

«Нож, пожалуйста».

Лата достала маленький кинжал, до этого спрятанный в складках ее сари, и протянула его Малини. Та взяла его и кончиком раздвинула пепел, сдирая его поверхность, как кожу. И ах. Вот.

Под пеплом лежал бутон огня.

Лата издала приглушенный вздох. Малини подумала о жрецах на стенах со стрелами, о жрецах с мечами наготове. Она прижала свой клинок к пламени и смотрела, как оно дрожит. Распустилось, как цветок, встретивший солнечный свет.

Она подняла кинжал, и пламя затрепетало. Оно двигалось совсем не так, как настоящий огонь: странно, извилисто, открываясь и закрываясь, как кулак. Казалось, будто оно тянется к ней.

Она положила нож в шкатулку. С резким щелчком закрыла крышку.

«Что твой тайный союзник требует взамен?» спросила Малини у священника.

«Священника, которого ты заточила в темницу», — ответил тот. «Освободи его».

Это было неожиданно.

«Он хотел покончить с моей жизнью», — сказала Малини. «Он замышлял убийство моих людей».

«Он действовал из веры», — мягко ответил стоящий перед ней священник. «Некоторые называют тебя убийцей священников», — продолжил он, внимательно наблюдая за ней. Это было предупреждение? Совет или угроза? Она еще не была уверена. «Ты лишила жизни жрецов Безымянного в Сругне. Я слышал рассказы о твоем огне. Жизни были отданы добровольно», — добавил он, словно Малини с ним спорила. «Но, тем не менее, святые жизни, украденные твоим пламенем, твоими людьми, твоей направляющей рукой. Но ты еще не причинила вреда ни одному жрецу Матерей. Сразиться с теми, кто противостоял тебе в крепости Сакета, — это почетная битва, и никто не осудит тебя за это. Но убить жреца Матерей, который добровольно вошел в твой военный лагерь, преклонил перед тобой колени — это нельзя простить».

Малини дала себе время отдышаться и взвесить возможные варианты. Затем она кивнула.

«У вашего союзника должны быть очень хорошие шпионы, чтобы так быстро узнавать о том, что происходит на далеком поле боя», — пробормотала она. «Он ведь в Париджате, не так ли?»

Не отвечая, священник вернулся к своим полкам. Достал матерчатый сверток, развернул его и обнаружил карту Париджата.

Значит, ответ был положительным.

«Позвольте мне показать вам путь», — сказал он. «Я не могу назвать вам его имя, императрица. Даже здесь мы называем его безликим сыном».

«Значит, он слуга Безликой Матери? Как и ты?»

«Ах, императрица, — пробормотал мужчина, склонив голову. Его лицо было серым. «Он не такой, как я. Это я могу вас заверить».

Когда они возвращались в армейский лагерь, было достаточно просто отмахнуться от беспокойства ее высокородных. Призвать к себе Лату, позвать Йогеша и передать ему приказы, даже когда она шла через лагерь к своей палатке, и складки ее сари вздрагивали от быстрого шага.

«Вы хотите... освободить его». Голос чиновника был неуверенным.

Малини просто кивнула. Ей не нужно было объясняться с ним. Позже найдется немало людей, которые потребуют от нее объяснений. Лучше поберечь силы.

«Запишите все, что нужно, в свои бухгалтерские книги и проследите, чтобы это было сделано», — сказала Малини.

Йогеш на мгновение замолчал, продолжая идти рядом с ней.

«Что-нибудь непонятно?» спросила Малини.

«Ах, госпожа». Он прочистил горло. «Может быть, мне стоит поговорить с лордом Махешем?»

«Нет», — сказала Малини. «В этом нет необходимости.»

Малини подождала, пока вернется в свою палатку.

Затем она открыла шкатулку.

У Малини была своя сабля, сделанная легче мужской, с меньшей рукоятью, чтобы она лучше подходила к ее силе и рукам. Ее металл блестел серебром, а ножны были инкрустированы лунным камнем. Свати поднесла оружие к ней, и Малини опустила его кончик в золу. Просеяла его.

Огонь поднялся от кинжала и переполз на острие ее сабли. Огонь перешел на острие сабли и засиял, мерцая и клубясь, как на оружии воинов-священников, выступивших против ее армии у крепостных ворот.

«Будьте осторожны, миледи, — произнесла Лата напряженным голосом. Она стояла у края палатки. Не так, словно она собиралась бежать или даже желала этого. Но словно опасалась огня, вздымающегося на клинке Малини.

И она была права. Малини смотрела на огонь, который распускался и увядал, как цветы на стальной лозе, и гадала, что он будет делать.

Обратится ли он против нее? Набросится на ее плоть, разрушительную по своей природе, и сожжет ее дотла? Она представила себе, как часто бывало в ее самые темные часы, как она превращается в пепел. Она представила, как горит палатка, а вместе с ней и Лата.

Она крепко сжала меч и стала ждать. Ждала.

Машинально Малини переместила огонь между двумя клинками — саблей и кинжалом — и наблюдала, как он, словно пальцы, вьется между ними. Она с осторожным терпением наблюдала, как он становится все тоньше и слабее. И снова ждала.

Кинжалом она отрезала кусок от общего целого и смотрела, как он становится тусклее остального.

Настоящий огонь так не работал. Если верить Книге Матерей, то огонь матери должен был действовать иначе.

Она ждала так долго, что ее рука начала дрожать. Потом Лата вышла из палатки, негромко поговорила с одним из стражников и вернулась с водой, с едой и с поручением наблюдать за тем, как Малини следит за огнем.

Малини ждала... и наблюдала, как огонь начинает угасать. Он увядал, словно пепел, если бы был его корнями. Исчезающий цвет пламени превращался из золотого в синий, в темноту.

Малини вспомнила о Книге матерей, о природе материнского огня и подумала: ах.

Все-таки дар.

Огонь матерей не исчезал. Он не угасал. Он был неудержим — сила разрушения, исчезающая только после смерти якши. Но этот огонь угасал на ее глазах.

Чандра не был благословлен. Не избран. И теперь у Малини было тому доказательство.

Она почувствовала, как ее рот растягивает улыбка. Она позволила ей овладеть своим лицом. Она позволила себе рассмеяться, когда огонь погас.

«Послушай, Лата, — мягко сказала она. «Все-таки матери любят своих дочерей».

Якша позволил ей поклониться им в ноги. Они смотрели, как дрожат ее руки, как плачут хранители масок. Падма смотрела на них расширенными глазами, ее руки вцепились в рукава Бхумики, и только это заставило ее подняться на ноги. «Халида, — сказала она хриплым голосом. В горле у нее запершило. «Возьми Падму. Халида.»

Халида наконец вырвалась из захватившего ее транса. Пошатнувшись, она осторожно взяла Падму на руки. Бхумика встала во весь рост и поклонилась — глубокий, торжественный поклон, который когда-то видели старейшины ее храма для статуй якши. Она выпрямилась и сказала: «Твоя Верховная старейшина приветствует тебя, якша». По толпе поклоняющихся пробежала судорога; они чуть заметно покачнулись при ее словах. Она поняла это. Она также ощущала всю грандиозность этого момента. Словно миф подхватил ее, и она могла лишь позволить ему нести ее. «Ваша старейшина приветствует вас в Ахирании. На вашей земле и с вашим народом». Она снова поклонилась и сказала: «Я нахожу себя потерянной. Без слов. Прошу вас». Она снова подняла голову. «Ведите меня».

«Проведи нас через махал», — сказал Сендхил.

«Тогда отведи нас в Хирану», — более мягко сказала Чандни. «Мы хотим увидеть все. Узнать наш храм, наш народ. Наш дом».

«Якша, — сказала Бхумика, снова склонив голову, не зная, что делать. «Пожалуйста. Следуйте за мной».

Поклоняющиеся двинулись вперед. Но Нанди, самый маленький из них, повернулся. «Дальше не надо», — ласково сказал он. Земля затрещала, загрохотала, и поклонники с криком попятились назад.

«Научитесь уважению», — сказал он. А потом, по-детски перебирая ногами, пошел следом.

Одна нога впереди другой. Лицо спокойное. Это было все, что она могла сделать для себя. Больше никто не последовал за ней. Казалось, якша только и мечтали о ней. Они кружили вокруг нее, как хищные птицы, окружая ее, побуждая идти вперед.

Шорох, и в мгновение ока якша с лицом Санджаны оказался рядом с ней.

«Якша, — повторила Бхумика. Что еще она могла сказать? «Я...»

«Зови меня Санджаной, если так проще», — сказала якша, мило улыбаясь. «И зови ее Чандни, а его — Сендхил. И Нанди, конечно. Ты ведь не забыла его, правда?»

«Нет», — сказала Бхумика. «Не забыла.»

Звонкий смех.

«Никто из нас не обращает внимания на эти имена».

«Я должна обращаться к вам с уважением, якша», — сказала Бхумика, опустив глаза. «И... ты не моя сестра по храму».

«Нет», — весело ответила Санджана-кто-не-был-Санджаной, словно мысль об этом забавляла ее. «Это всего лишь плоть, дочь храма. Только это». Она светло постучала себя по челюсти. «Сними ее, и под ней останется сила».

Санджана наклонилась к ней.

«Ты вырезаешь маски из дерева. Из наших костей, — вздохнула она. «Вы носите нас как свои короны. Будет уместно, если мы сделаем то же самое».

«Мне жаль», — сказала Бхумика, хватаясь за твердую землю. «Прости, если мои действия вызвали обиду. Если маски...»

«Ах, нет. Нет.» Якша покачала головой. «Между нами нет обид, дочь. Нисколько». И снова умчалась прочь. За ее спиной мрамор коридора треснул, открывая доступ к цветам, которые следовали за ней, — прекрасным фиолетовым цветам с темно-желтыми сердечками.

Это было похоже на сон. Великий и страшный сон.

Бхумика повернулась к Ашоку, который неподвижно наблюдал за ней.

«И как же мне тебя называть?» тихо сказала Бхумика.

Ашок ответил ей взглядом.

«Мое имя», — сказал он. «Что еще?»

Он определенно выглядел человеком. Его лицо было таким же. И тело. Выражение лица, с которым он смотрел на нее, было ашоковским, с оттенком осуждения: рот слегка искривлен, брови опущены. Но он держал себя с такой жесткостью, что у нее самой все зудело от беспокойства.

«Я не якша, — сказал он. «Я... просто я, Бхумика. Вернулся».

«Ни одно дитя храма не умирает по-настоящему», — сказал якша с лицом Сендхила, с его глиняными руками и бутонами, поднимающимися через горло. «Мы носим тебя с собой. Мы храним тебя в себе, а ты, в свою очередь, хранишь нас в себе».

«Ты должна рассказать нам, какова Ахиранья сейчас», — продолжил он. «Любимая. Наша дочь. Когда мы гуляли в последний раз, город и деревья были единым целым».

«А лес был намного больше», — сказала Чандни. Она следила за каждым движением Бхумики, мягкость ее взгляда омрачалась тем, что глаза отказывались моргать. Бхумика могла думать только о глазах-бусинках на куклах, сшитых для детей: без век, без чувств. Идея глаз — больше, чем сами глаза.

«Ты не понимаешь, как приятен этот мир», — сказал Сендхил с такой улыбкой, какой она никогда в жизни не видела на его лице. «Как хорошо, что я вернулся».

Бхумика сглотнула и заставила себя не подавать виду.

«Пойдемте. Давай я покажу вам Хирану», — сказала она.

Она сказала себе, что будет воспринимать это как возможность. Как подарок. В конце концов, якша вернулись. Вернулись, как они обещали ей, чтобы восстановить славу Ахираньи. «Чтобы наполнить Хирану нашими сородичами», — сказала Чандни. «И махал, и лес. Чтобы сделать мир новым и прекрасным для нашего народа и для нас самих». Ее плоские глаза сияли, твердые и блестящие. «Разве это не радостно, дочка?»

Радостно. Да.

Но беспокойство в животе никак не уляжется.

Якша вернулась с лицами мертвых детей и людей, которые их сожгли. Жестокая вещь, по правде говоря.

Почему именно эти лица? Зачем вообще приходить со смертными лицами, если статуи в Хиране были скорее цветочными, чем человеческими, их лица были из корней, земли и колючек, а не из крови и плоти? Чего они хотели? Что было новостью для якши, что было сладостью?

В своем кабинете Бхумика наблюдала за тем, как шагает Критика. Ее собственные конечности онемели. Все, что она могла сделать, — это сидеть прямо и притворяться спокойной.

«Мы должны послать сообщения через Ахиранью», — с энтузиазмом говорила Критика. «Мы должны рассказать всем — ах, какое это чудо! Подумать только, что мы снова будем жить в Эпоху цветов...»

«Новые поклонники не уйдут», — сказала Бхумика.

«Пусть остаются», — сказала Критика. Она была слишком полна сил, чтобы оставаться на месте. На ней все еще были траурные белые одежды, но в ее лице появился свет, о котором Бхумика и не подозревала, что смерть Ашока погасила его. «У них достаточно причин быть здесь. Пусть радуются».

Стоявший у двери Дживан, держа меч наготове, никак не прокомментировал это. Он смотрел вдаль с неподвижным выражением лица.

«Небезопасно, когда нас постоянно окружают незнакомцы», — ровно сказала Бхумика.

«Думаешь, теперь, когда Ашок вернулся, кто-то может причинить нам вред? Теперь, когда якша здесь?» Критика покачала головой. «Нет, нет. Мы в безопасности».

Бхумика подыскивала слова. Двором она могла манипулировать. Обещаниями и сделками она могла управлять высокородными, купцами, даже хранителями масок. А вот управлять миром, в который они попали, она не могла.

Она научится. Но на это потребуется время.

«Мы не должны просто доверять», — сумела сказать Бхумика.

«Ты хочешь, чтобы мы не доверяли якше? Нашим собственным духам? Душе нашей страны?»

«Нет», — быстро сказала Бхумика. «Но ты не хуже меня знаешь, Критика, что желания и цели якши не смертны», — подчеркнула она. «Мантры березовой коры направляют меня в этом, как должны направлять и тебя. Наша защита может оказаться для них не самой важной. Мы должны продолжать защищать себя. Править собой».

«Эти вещи важны для Ашока», — резко сказала Критика. Она отвернулась от Бхумики, смахнула слезы с глаз и вытерла их краем паллу. Когда она обернулась, выражение ее лица стало более суровым, она больше напоминала ту хитрую и целеустремленную бунтарку, которую Бхумика знала изначально. «Он вернулся к нам с якшами. Если бы они не любили нас и не горевали вместе с нами, разве они вернули бы его?»

Возможно, Критика была права. Бхумика опустила голову.

Она подумала о Нанди, разломившем землю. Учитесь уважению.

«Некоторые вещи не нужно подвергать сомнению, — горячо продолжала Критика. «Некоторые вещи — это чудеса, и к ним нужно относиться именно так. Я не стану не верить якшам. Я не отвернусь от них. Я буду следовать за ними. Мы все будем следовать за ними. Разве ты не согласна, старейшина Бхумика?"

Критика почти вибрировала от напряжения.

Все это время, потраченное на налаживание связей с хранителями масок, все эти осторожные маневры — и вот дошло до этого: потенциально непроходимый разрыв из-за невозможного события.

«Как старейшина, как я могу отвернуться от духов, которым служу?» мягко сказала Бхумика. «Как я могу не быть благодарной за то, что мой брат снова со мной?»

Это не было согласием. Но Критика все равно кивнула.

«Конечно», — сказала она. И улыбнулась, ее глаза снова стали влажными. «Старейшина Бхумика, — продолжила она. «Нам есть чему радоваться и праздновать. Ахиранья наконец-то меняется к лучшему, как мы всегда и мечтали. Какое счастье наблюдать за этим».

«Дживан», — сказала Бхумика, когда Критика ушла. Ее голос был как бумага — сухой и тонкий. «Останься со мной. Мне нужна твоя помощь. Мне нужно, чтобы ты незаметно позвал в эту комнату нескольких близких людей». Она закрыла глаза. Кому она может довериться? Она обдумала это. Имя за именем, каждое из них взвешивалось с учетом того, что она знала об их преданности. Их готовность подчиниться ей, и никакой другой силе.

«Биллу», — сказала она. «Рукх». Она назвала еще нескольких солдат, которым, как она знала, Дживан доверял. Халиду она опустила. Она была сейчас с Падмой, и Бхумика поговорит с ней позже, в уединении детской. А затем, спустя мгновение, она сказала: «Ганам. Приведи и Ганама».

«Леди Бхумика», — сказал он. «Вы уверены?»

«Да».

Когда они пришли, она попросила Дживана закрыть за ними дверь. «Спасибо, что пришли. И за то, что слушаете». Она сделала небольшую паузу, а затем сказала: «Я знаю, что по природе своей осторожна. Но чтобы почитать якшу так, как он того заслуживает, я считаю, что мы должны быть... осторожны. Не причинять обид. Обращаться с ними хорошо».

«Все радуются, что якша вернулись. И что Ашок тоже вернулся», — добавил Ганам, пристально наблюдая за ней. «Не думаю, что кто-то боится их обидеть».

«Тогда все забывают свои мантры «Березовая спина», — сказала Бхумика. «И обо всем, на что способны якши. Мы для них любимы, но мы также... очень смертны. А они — нет».

«Я не думаю, что Ашок — это Ашок», — неуверенно сказал Рукх. Он присел возле двери. Выражение его лица было очень серьезным, брови нахмурены. Руки сжаты на коленях. «Я... я часто наблюдал за Ашоком. Когда я был...» Он пожал плечами. «Ну, вы понимаете».

Лакеем повстанцев. Больной ребенок, которому больше не на кого положиться. «Продолжай», — сказала Бхумика.

«Ашок всегда был очень уверен в себе, понимаете? Уверенным в себе. Высокомерным».

«Лидер должен быть высокомерным», — сказал Ганам.

Рукх снова пожал плечами, словно говоря, что это не его дело, какими должны быть лидеры. «Я знаю только, что он не стоит так, как Ашок. И говорит не так, как он. Как будто...» Рукх на мгновение запнулся, потом сказал. «Как будто у него лицо Ашока. Но под ним скрывается что-то другое».

По Бхумике пробежал холодок.

«Все, о чем я прошу, — спокойно сказала она, — это если вы можете наблюдать за ними и видеть, что они делают, — сделайте это. А я буду рада выслушать все, что вы узнаете. Так я смогу убедиться, что мы все служим им хорошо».

Когда они ушли, Дживан остался. Он стоял в углу комнаты и молча утешал ее, пока она боролась со всеми своими детскими печалями и бесформенными страхами. Наконец, когда небо потемнело, он тихо сказал: «Вам нужно отдохнуть, миледи».

Она кивнула.

«Да», — сказала она. «Да. Я отдохну».

Утром, подумала она. Утром я отправлю еще одно сообщение Прие. Я предупрежу ее, чтобы она не возвращалась. Я буду умолять ее, если придется.

Конечно, это будет бессмысленно. Прия придет, если Прия захочет прийти. Бхумика еще не нашла способа остановить Прию от странных, яростных приливов и отливов ее собственных прихотей и ее собственного сердца. Но если Прия не в безопасности, как опасалась Бхумика...

Она снова потянулась в сангам. Потянулась, ничего не нашла и вернулась в себя. Она пошла в свою комнату. Попытаться уснуть. Все остальное подождет до утра.

Утром Бхумика проснулась от криков. Вскочив с кровати, она помчалась через все покои к двери и обнаружила там Халиду, прижимающую к себе Падму, обе они плакали, охваченные ужасом.

На земле лежало тело. Всадник, одетый в цвета ахиранийцев. Сквозь его кожу прорастали бледные цветы. Его перерезанное горло украшала гирлянда из цветов ашоки и олеандра, из которой не текла кровь.

Всадник, которого она послала к При. Единственный всадник, которого пощадил Дживан.

Ей не нужно было видеть якшу, чтобы понять смысл посланного ей послания. Она взяла Халиду за плечо и прижала ее и Падму к своей груди. Словно она могла защитить их от этого. Словно у нее вообще была какая-то власть в этом странном новом мире.

Прия теперь была для нее недосягаема.

Прие и ее людям досталось ужасное место для лагеря — на краю территории, далеко-далеко от палатки военного совета и величественной золотисто-белой обители Малини, где по ночам дул холодный ветер, а днем солнце билось о полотно, превращая его в раскаленную печь. В этом не было ничего удивительного. Никто здесь не испытывал любви к ахиранцам.

«По крайней мере, здесь у нас меньше шансов получить ножевые ранения от других солдат, верно, старейшина Прия? с готовностью предложил Нитин, и Прия не сводила с него глаз, пока он не убегал разбираться с постелью, едой или еще чем-нибудь необходимым.

Еще долго после того, как она покинула храм Безликой Матери и аромат должен был исчезнуть с ее кожи, руки Прии пахли цветами. Каждый раз, когда этот аромат достигал ее носа, она вспоминала руки Малини на своей руке и гирлянду, зажатую между их телами. Вспоминалось странное, пьянящее чувство, когда она стояла как равная Малини, глядя в ее яростные глаза, а над ними обеими веером расстилалась тень статуи безликой матери.

Она вспомнила, как склонилась перед матерями пламени.

Это воспоминание было подобно вене гнили — нечто уродливое, проникающее своими корнями сквозь золотистую сладость глаз и рук Малини.

Прия сделала то, что было политически необходимо. Она не была ни Бхумикой, ни Малини, но понимала, что иногда ради великой цели приходится идти на неприятные поступки. Она правила и убивала. Поклон вряд ли был самым сложным из того, что она делала.

И все же... она предала что-то в себе, сделав это. Это старые старейшины храма и ее братья и сестры сделали ее. Именно Ахиранья сделала ее такой, какой она была. Матерям пламени не следовало поклоняться. Если уж на то пошло, их следовало ненавидеть.

Но Малини спросила, и Прия... не отказала.

Я поклонилась ради Ахираньи или ради Малини? Прия спрашивала себя. На этот вопрос она не могла ответить. Она не была уверена, что хочет этого.

Прия выкроила одно мгновение для себя — потянулась в сангам, поискала сестру в реках. Но как бы она ни звала, Бхумика не отвечала, и Прия вернулась в свою оболочку не в своей тарелке и немного рассерженная. Что делала Бхумика?

Она отвлеклась, расчесывая волосы, а затем аккуратно скрепляя их деревянными выколотками. На ней уже был белый сальвар-камез — ее лучший наряд, одна из немногих красивых вещей, которые она бережно носила с собой, завернув в муслин, чтобы они не испачкались и не были побиты молью, пока у нее не появится возможность надеть его в обществе высокородных.

«Тебе нужно, чтобы я сделала тебе прическу?» — спросила Сима, проскальзывая в палатку.

Прия уронила одну из булавок. Остановилась. «Может быть», — сказала она.

«О, При, вот. Позволь мне».

Сима собрала волосы Прии и начала вставлять деревянные шпильки на место.

«Я слушала сплетни», — сказала Сима, понизив голос, чтобы их не подслушали. Вокруг были только Нитин и еще несколько солдат Ахираньи, так что Прия не была уверена, кто может услышать, но всегда стоит быть осторожной. «Среди высокородных есть сомнения, быть ли императрице императрицей. Они считают, что огонь — это знак. Служанки, которые согласились со мной поговорить, сказали, что большинство простых солдат не так уверены». Одна из булав скользнула на место и вонзилась в кожу головы Прии. Она вздрогнула, и Сима поправила его. «Простите. В любом случае, высокородные думают, что они действуют хитро».

«Но это не так?»

«Вовсе нет», — фыркнула Сима. «Теперь я понимаю, почему императрица так волновалась, что притащила тебя сюда».

Но что я могу сделать на самом деле? Прия задумалась. Быть эмиссаром Ахираньи? Конечно. Луна над Малини? Она могла бы делать это так же легко, как дышать. Но если Малини хотела от нее большего...

Прия подумала о том, как пошатнулись ее силы во время путешествия сюда, и беспокойство охватило ее с новой силой.

Она напомнила себе, что уже чувствует зелень. Сангам ждал ее, ждал, когда она протянет руку. Но что толку, если Бхумика не ответит ей?

Она отогнала от себя тревогу и повернулась к Симе. «Давай я сейчас сделаю твою, — сказала она, беря в руки длинную косу Симы. «А потом нам пора идти, а то мы опоздаем, и кто знает, как оскорбятся эти высокородные женщины?»

Лата, мудрец Малини, пришла, чтобы лично попросить Прию присутствовать на встрече «ближайших сподвижников императрицы». Лата выглядела так, как ни одна мудрая женщина, которую Прия видела раньше: ее сари из великолепного темно-зеленого шелка, заплетенные в косу волосы были суровыми, а браслеты — из чистого золота. Она выглядела как высокородная женщина, но по ее серьезной осанке и чернилам на пальцах было ясно, что она скорее советник. И по тому, как стражники склоняли головы, подчиняясь ей, — старший советник.

«Если бы ты была мужчиной, старейшина Прия, то должна была бы встретиться с высокородными людьми, которые консультируют императрицу», — сказала Лата. «Но поскольку ты не мужчина, ты должна встретиться с женами и дочерьми, которые прислуживают императрице Малини».

«Должна?» спросила Прия.

«Должна», — твердо заявила Лата.

Сима и Прия покинули знойный шатер и встретились с охранником, которого Лата послала проводить их. Они пошли в сторону главного лагеря, где стояли палатки других высокородных. Мимо них прошли сакетанские сеньоры, упражнявшиеся с хлыстами на тренировочном круге, огороженном веревкой, один сруганский солдат, спавший, подперев булавой бок, и горстка поваров с чанами масла и мешками риса, которые одарили Прию и Симу недоверчивыми взглядами, когда они проходили мимо. Лагерь армии был тщательно разделен на сегменты по городам-государствам и сеньорам, но общая атмосфера все равно оставалась хаосом. Прия была немного ошеломлена этим. Она никогда не видела столько людей в одном месте, а ведь почти всю свою жизнь она провела в самой населенной части Ахирании.

Но к тому времени, как они с Симой добрались до места назначения, ей удалось сохранить безмятежное спокойствие.

Палатка, к которой их привели, была большой. Когда охранник объявил, что они вошли, их встретила приятная прохлада внутри, слабо благоухающая розовой водой и благовониями. Здесь стояли чаши с водой, чтобы воздух был свежим, а одна служанка беззаботно обмахивала веером из конского волоса пожилую женщину, дремавшую на напольной подушке. Две молодые дворянки играли в чатурангу, которую они аккуратно отложили в сторону, когда вошли Прия и Сима.

Малини не было. Не было и Латы.

Прекрасно.

Младшие дворянки встали и кивнули Прие. Та ответила жестом.

«Старейшина Прия, — сказала одна из них, высокая женщина в темно-синем сальвар-камезе. «Рада наконец-то познакомиться с вами». Даже не было похоже, будто она полностью лжет. «Я леди Разия, из Лал-Килы. А это леди Дипа».

Дипа наклонила голову и вполголоса объяснила свое происхождение.

Прия смутно чувствовала, что после знакомства они должны были поклониться ей, а она лишь кивнуть в ответ. В конце концов, она была вождем нации, как бы нелепо ни выглядела эта мысль. Они были женой лорда форта и дочерью генерала имперской армии. Хотя они были могущественны, они не были ей ровней. За последний год, наблюдая за тем, как Бхумика ловко управляет высокородными Ахираньи, она узнала достаточно о жестоком бизнесе статуса и политических иерархий, чтобы осознать неравенство их положения.

Но какое это имело значение, если они оскорбляли ее при этом? Что она могла с этим поделать? Она все еще была Ахираньи, а они все еще были имперцами. Она все равно не знала, как урезонить высокородную женщину словами, не так, как это могла бы сделать Бхумика. Поэтому она просто улыбнулась.

«Это мой советник Сима, — сказала она, и Сима отвесила довольно резкий поклон. «Может, нам присесть?»

«Конечно», — милостиво ответила Разия, и все сели, а служанка опустила веер и принялась расставлять подносы со сладостями.

Они обменивались любезностями. Замечаниями о погоде. О путешествиях. Дипа сбивчиво рассказывала о своей семье — сестрах и матери, которые живут вдали от политических проблем в Париджате, в безопасности в родовом поместье в Алоре, — а потом замолчала. Разия рассказала о своем доме, о снегах и горах Дварали и о том, как она рада, что путешествует рядом с самой императрицей.

«Я давно утверждаю, что не боюсь сражений, старейшина Прия, — сказала леди Разия. «Но последняя битва, с которой столкнулась императрица, не похожа ни на одну из тех, что я видела раньше. Я была ранена, но, как вы видите, сейчас я в полном порядке». Она указала жестом на свою голову, а затем слегка опустила руку. «Эта битва наполнила меня уверенностью, что у императрицы должны быть более сильные союзники. Такие союзники, как вы». В ее бледных глазах и улыбке был вызов. «Можете ли вы продемонстрировать нам свою силу, старейшина Прия? Думаю, нам всем будет приятно узнать, как вы будете защищать нашу императрицу».

Бхумика знала бы, как поступить в этой ситуации. Но Прия... что ж, она могла быть только больше той, кем была. А она умела быть собой. И со всеми вытекающими отсюда проблемами. Она решила выпить вино одним плавным движением. Потом, когда во рту еще приятно горело, а алкоголь еще не успел согреть кровь, она сказала: — Боюсь, я могу использовать свои дары только по приказу императрицы. Это обещание, которое я дала ей, видите ли. Действовать только так, как она пожелает».

Сима, потягивавшая свое вино, издала любопытный чокающий звук в своем кубке.

«Небольшая демонстрация мастерства, конечно, не повредит», — сказала Разия.

«О нет», — сказала Прия. «Я не могу. Я знаю репутацию своего народа». Она одарила Разию и Дипу натянутой улыбкой. «Я должна действовать по приказу императрицы или не действовать вовсе».

«Тебе не нужно ничего делать, старейшина Прия, — сказала Дипа тем же тоненьким голоском. «Если вы не желаете. Нам просто любопытно. Я много читала об Ахиранье, и мне бы очень хотелось узнать больше».

«Может быть, в будущем, если императрица позволит, — сказала Прия. Или если мы встретимся в битве, где Малини понадобится моя помощь, или она сплетет какой-нибудь другой сложный сюжет, в котором я буду нужна». Эта мысль не должна была казаться ей такой уж причудливой, как в ее собственном мозгу. «Хотя я не могу показать вам свое мастерство, леди Разия, мой советник — искусный лучник», — весело сказала Прия. «И я уверена, что она с радостью продемонстрирует вам это».

«Лучница? Боже, — сказала леди Разия, подняв брови. «Ну, это умение очень ценится там, откуда я родом. Я с удовольствием сравню свои стрелы со стрелами вашей советницы, если она согласится».

«Конечно, согласна», — твердо сказала Прия.

«Я убью тебя за это», — пробормотала Сима немного погодя, когда они стояли на тренировочном дворе в Дварали, а любопытные всадники наблюдали, как Разия натягивает лук. Несколько служанок собрались в стороне, и вокруг них копошилась группа дварфийских женщин. У них были свои луки, и одна из них поставила перед собой задачу установить мишень. «Или сбрить брови. Что-нибудь неприятное, жди и увидишь».

«Подумай об этом с другой стороны. Ты бы никогда не сделала этого, будучи служанкой».

«Обе брови. И волосы», — шипела Сима, прежде чем взяться за лук, который ей услужливо протягивал один из охранников Разии.

Прия переместилась в тень вместе с Дипой. Несколько мужчин начали тайком делать ставки.

Мишень была самым странным приспособлением, которое Прия видела за долгое время. В Ахирании Дживан тренировал людей с помощью простой раскрашенной деревянной дощечки. Но это, как объявила Разия, было дваралийское приспособление, используемое для стрельбы из лука: вырезанная из золота рыба, полая у глаз, подвешенная на высоком шесте. Поднявшая ее гвардейка стукнула по шесту ногой, и рыба начала дико извиваться.

«Если бы мы играли, как дваральские лучники, — сказала Симе Разия, — мы бы определяли, куда стрелять, только глядя на отражение мишени в бассейне с водой, поставленном на землю. Но мы не пойдем так далеко ради простой игры».

Сима с сомнением посмотрел на рыбу.

«Значит, я выиграю, если собью ее с шеста?»

«Попасть в нее считается достаточным», — сказала Разия, доставая лук и накладывая стрелу. «Идеальный вариант — попасть в глаз. Позвольте мне продемонстрировать».

Стрела вылетела из ее лука и попала в глаз крутящейся золотой рыбы, заставив ее дико вращаться в противоположном направлении. Толпа зрителей зааплодировала. Остальные женщины Дварали, хотя и не подавали виду, были ощутимо самодовольны.

Сима расправила плечи, как женщина, идущая на смерть, схватила лук и шагнула вперед.

Это никак не могло закончиться хорошо. Прия точно лишится бровей.

«Где сейчас Лата?» спросила Прия, повернувшись к Дипе. Дипа вздрогнула, словно не ожидала, что с ней заговорят, а затем замолчала. «Это она вызвала нас сюда, а я не видела ее даже мельком».

«Наверное, с императрицей», — сказала Дипа, бросив быстрый взгляд на Прию. «У них целый день проходят встречи. Обычно мы присутствуем на них вместе с ней, но иногда у нас есть обязанности перед своими людьми».

«Сегодня я была в вашем подчинении?» спросила Прия. Дипа бросила на нее почти встревоженный взгляд, и Прия усмехнулась. «Простите», — сказала она. «Я не высокородная, леди Дипа, и я здесь чужая. Я не знаю, как лучше говорить. Не слишком ли я прямолинейна?»

Первый выстрел Симы был неудачным. Разия благосклонно позволила ей повторить попытку, и на этот раз раздались негромкие аплодисменты, когда стрела Симы с размаху вонзилась в туловище рыбы.

«Нет, старейшина Прия, — сказала Дипа, когда аплодисменты исчезали. «Только — это другое. Интересно. Слышать, как кто-то говорит так, как ты. Я привыкну к этому, я уверена. Вам нужно быть терпеливой со мной».

«Шахар», — позвала Разия, и одна из женщин-дварали вышла вперед. «Что ты думаешь?» спросила леди Разия. «У нее есть талант, не так ли?»

«Мм», — сказала Шахар, что было не совсем согласным. Она окинула Симу критическим взглядом. «Ты уже использовала лук в бою?»

«Да», — уверенно ответила Сима.

«Ты кого-нибудь ранила?»

«Я убил человека».

«Он попал под твою стрелу?»

«Не оскорбляй меня», — сказала Сима, но при этом улыбнулась. «Я не так уж плоха».

«Нет, не так уж плоха», — согласилась Шахар. Она повернулась к леди Разии. «Миледи, — сказала она. «Я буду рада дать нашей гостье урок, если на то будет ваша воля». Она посмотрела в сторону Прии и сказала с легким смешком в голосе: «Вы тоже можете присоединиться, леди Дипа».

Дипа пропищала отказ, прозвучавший почти так же, как если бы я случайно выстрелила себе в ногу. Прия сдержала смех и стала наблюдать за началом урока стрельбы из лука.

«У твоего советника есть кое-какие навыки», — заметила леди Разия, подойдя к Прие, как только Сима отошла. «Но она еще сырая. Она еще не до конца обучена. Думаю, возможно, лук для нее — новое умение».

«В Ахирании нам всем приходится осваивать новые навыки».

«Думаю, да», — сказала леди Разия. «Когда вы — народ, служащий другому народу, ваши возможности сужаются. Тебе никогда не дают инструментов, чтобы подняться. А когда вы все-таки поднимаетесь, то почему — трудно построить дворец из низкопробного камня с помощью полуобученных мэсонов».

«Как скажете», — пробормотала Прия.

«Но, возможно, вы строите что-то совсем другое». Наступила пауза, Разия окинула ее задумчивым взглядом. «Когда-нибудь я увижу твое мастерство, старейшина Прия. Я с нетерпением жду этого».

Прежде чем Прия успела ответить — а духи знали, что бы она на это сказала, — она услышала крик, донесшийся откуда-то со стороны тренировочного двора. Это был голос Симы.

Не раздумывая, она повернулась и побежала.

Там стоял Сима, окруженный кольцом сакетских воинов. Один из них протягивал ей меч, держа его за рукоять. Сима с мрачным лицом отказалась принять его. Подойдя ближе, Прия начала слышать, что говорит ей этот человек.

«...Сражаешься с Дварали, но не хочешь проверить свои навыки против нас?»

Значит, они наблюдали.

«Я не владею мечом», — твердо сказала Сима. «Хочешь испытать свои стрелы против меня — хорошо. Посмотрим, кто победит».

«Я видел, как ты проиграла.»

«Я не гожусь для леди Разии», — сказала Сима таким тоном, каким она обращалась ко всем стражникам в махале в Хиранапрастхе, когда они ее раздражали. «Но я думаю, что смогу одолеть тебя».

Солдат схватил Симу за запястье.

В тот же миг схватка стала неизбежной.

Бхумика, несомненно, не согласилась бы. Прия практически слышала в голове раздраженный голос сестры. Конечно, Париджатдвипаны хотят конфликта, Прия. Но ты не должна им его давать.

Мужчина что-то пробормотал, слишком низко и ехидно, чтобы Прия смогла разобрать слова.

«Милорд, — произнесла Сима, голос был твердым и достаточно громким, чтобы его можно было разобрать. «Пожалуйста, держите себя в руках. Не стоит так говорить о моей госпоже и моем народе».

«Наша земля проклята вашим Запустением», — прорычал солдат. «И ты хочешь, чтобы я был вежлив? Нет, другие, возможно, слишком трусливы, чтобы что-то сказать, но мы не хотим видеть вас здесь. Вы, ахираньи, портите все, к чему прикасаетесь».

«Тогда перестань ко мне прикасаться», — сказала Сима, отдергивая руку. Он не отпустил ее.

И прежде чем Прия успела что-то сделать, Сима подняла левую руку и ударила его прямо в нос.

Раздался хруст, хлынула кровь, а мужчина, державший Симу, вскрикнул и поднял хлыст.

«Прия закричала. Под ней загрохотала земля. Ей было все равно, если они это почувствуют. Пусть. «Разве так ты обращаешься с советниками из других земель, солдат?» Она пробила себе путь через круг мужчин. «Что бы сказал об этом твой командир?»

Солдат выронил руку Симы. Она отскочила от него и встала рядом с Прией.

Прия сделала осторожный шаг вперед.

Мужчина сопротивлялся желанию отступить. Это было видно по тому, как напряглись его плечи, как резко дернулись ноги. Но он остался на месте.

«Хочешь помериться силами с мечом, тогда я с радостью встречусь с тобой», — сказала Прия. «Если хочешь, я могу показать тебе, как я обращалась с людьми императора Чандры. Я буду рада продемонстрировать вам это на практике». Ее пальцы дернулись по бокам. Если бы проклятая магия подвела ее, она с радостью взяла бы один из этих мечей-хлыстов и отрубила бы им мужчину. Она знала, что сможет это сделать.

«Никто не использует плети против других», — сказала Сима. "Старейшина, — добавила она, прижимаясь к руке При. «Больше нет необходимости защищать меня. Я уверена, что этот солдат все понял».

«Опусти оружие, идиот», — пробормотал один из мужчин.

И солдат опустил. Хорошо.

Затем он плюнул в лицо Прие.

«Черт», — с чувством сказала Сима.

Когда-то Прия приняла бы это непринужденное насилие без слов; опустила бы глаза, стиснула зубы и спрятала обиду и ярость подальше, чтобы их не заметили, чтобы они гнили и собирали пыль внутри себя. Она бы ничего не сделала. Она желала, только желала показать ему, какая она на самом деле.

Больше ей не нужно было желать.

Почва вздыбилась, как волна. Нечто, состоящее из глубоко зарытых корней, — нечто, заточенное яростью Прии до состояния лезвия, — рванулось вверх. Мужчина вскрикнул и отпрыгнул назад, выронив кнут. Крики наполнили воздух.

Прия очень спокойно закрыла землю. Она повернулась и встретилась взглядом с Симой, когда один из сакетских солдат схватил ее за руку. Глаза Симы расширились, лицо побледнело. Позади нее из палатки вышла Дипа с открытым от шока ртом.

Не волнуйся, — хотела сказать Прия. Что эти люди могут мне сделать? Но она не могла. Ее уводили, и Сима осталась одна, наблюдая за ее уходом.

С каждым днем в лагере становилось все беспокойнее, так что для Малини не стало сюрпризом, когда один из ее охранников объявил, что с ней срочно хочет поговорить Низкий принц Ашутош. Она ожидала, что рано или поздно разразится какой-нибудь конфликт. Она сдержала желание вздохнуть.

«Я проведу аудиенцию позже, — сказала Малини охраннику, пока один из военных чиновников, стоявших вокруг нее, торопливо собирал карты, которые он ей вручал. Палатка военного совета была полна управленцев, шелеста бумаги и маслянистого запаха чернил. «Передайте ему, что у меня будет достаточно времени для него».

«У него гости, миледи», — сказал ей стражник. «Ахираний — женщина, она у него».

«У него?» повторила Малини, и мужчина кивнул, вытирая костяшками пальцев пот со лба.

Услышав нетерпеливый шум голосов за стенами палатки и лязг доспехов, Малини решила не расспрашивать о подробностях.

«Тогда впустите его, — сказала она.

Принц Ашутош вошел. Поклонился. За ним вошли четверо его сеньоров, а между ними Прия с наручниками на запястьях. Она не выглядела испуганной, но и не выглядела совершенно спокойной. Она поклонилась вместе со стражниками, а когда они выпрямились, на мгновение встретилась взглядом с Малини, после чего отвернулась.

«Принц Ашутош, — сказала Малини, решив обойтись без любезностей. «Пожалуйста, объясни, почему ты привел ко мне моего союзника в цепях».

Лицо Ашутоша было мрачным. «Эта Ахираньи, — сказал он, — напала на троих моих сеньоров. Я требую, чтобы она была наказана».

«Понятно, — сказала Малини. Она сделала паузу на мгновение. «Тем не менее, низкий принц, я не вижу необходимости связывать ее».

«Причин предостаточно, императрица», — сказал Ашутош с угрюмым выражением лица и гневом в глазах.

Прия, напротив, стояла спокойно, как ни в чем не бывало, между низкими приближенными принца. Наручники на ее запястьях выглядели увесистыми, но слишком большими, что было неудивительно. Они, несомненно, были рассчитаны на пленение взрослого мужчины. А Прия, при всей ее силе, была маленькой. Когда Малини встретилась с ней взглядом, рот Прия слегка дрогнул. Не настолько, чтобы назвать это улыбкой.

Они обе знали, что она могла бы разорвать эти оковы, если бы захотела. Но она была здесь, ожидая решения Малини, уважая ее авторитет. По мнению Малини, это было великодушно с ее стороны.

«Кто-нибудь из ваших людей мертв?» спросила Малини принца Ашутоша.

«Нет, императрица».

«Ранены?»

«Несколько порезов», — нехотя ответил Ашутош. «Несколько синяков».

Интересно. Если бы Прия хотела их убить, они бы уже были мертвы.

«Ты отрицаешь, что напала на людей принца, старейшина Прия?»

«Нет, императрица».

«Какой проступок они совершили, чтобы вызвать ваш гнев?»

«Неуважение», — резко ответила Прия. Она склонила голову. «Императрица».

«Неуважение может принимать разные формы», — сказала Малини. «Расскажи мне подробнее».

«Они ничего не сделали, чтобы заслужить такое обращение», — вклинился Ашутош, прежде чем Прия успела открыть рот. «Императрица, я требую справедливости не из-за ран, которые она нанесла. А в том , как они были нанесены. С помощью магии. Неестественным колдовством. Вы заключили союз с чудовищем».

Один из чиновников затаил дыхание. Слабый шорох движения: они беспокойно зашевелились и замолчали.

«Руководство Ахираньи признало и продемонстрировало свою преданность мне», — спокойно сказала Малини. «Все их дары и магия служат империи. Старейшины Ахираньи служат мне».

«Мы не забываем об Эпохе Цветов, императрица. Мы знаем, что они собой представляют». Его голос был резким. «Мы, сакетанцы, помним, как и все париджатдвипанцы, что ахираньи сделали с нашим народом. Неужели вы позволите ахираньям сокрушить нас сейчас, как они делали это раньше? Неужели вы забыли, что именно ваша прародительница пожертвовала собой, чтобы спасти всех нас?»

«Твои люди не мертвы, — сказала Малини. Какая глупость! То ли она наблюдала гнев, бурный и неприкрытый, то ли этот сакетский принц выбрал этот момент из всех моментов, чтобы проверить ее политическую лояльность? «Ваши люди почти не пострадали. Вы добьетесь справедливости, принц Ашутош, уверяю вас».

«Я приму любое наказание без жалоб», — сказала Прия, высоко подняв голову. Ашутош и Малини говорили на придворном двипанском языке, общем языке высшей знати, но Прия теперь говорила на общем языке Забан, с витиеватым акцентом Ахираньи, нарочито четко и ясно. Распустив косу и упершись ногами в потертую ткань палатки, она не походила на высокородную — не походила ни на мужчин вокруг, ни на их жен или дочерей. Не похожа она и на служанку.

«Ее жизнь», — сказал принц Ашутош. «Мне нужна ее жизнь. Она использовала колдовство, императрица. Таким, как она, не место в империи».

Малини едва не рассмеялась. Кто он такой, чтобы требовать смерти правителя другой страны? Он никогда бы не попросил об этом, если бы правительница была из Дварали или Алора. Но он потребовал этого от Ахираньи.

И именно из-за истории, связывающей Ахиранию с империей, она не могла полностью отбросить его просьбу. Как же это раздражает.

«Старейшина Прия — союзник Париджатдвипы, — сказала Малини с непримиримым спокойствием, с железной волей, которая была ее правом как императрицы, будь то трон или не трон. «Я не стану тратить жизни моих союзников, когда они могут стать смертью моих врагов». И никто, конечно, не мог отрицать ценности Прии. Прия, как и всегда, была непостижимо ценной, вещью, полной возможностей. Полезной. «Но ты прав», — признала Малини. «Ахиранья должна возместить ущерб. Должна же быть справедливость среди равных».

На лице Ашутоша мелькнуло недоумение. Он не ожидал, что Прию назовут его равной.

Военные чиновники, окружившие ее, зашевелились, зашелестели страницами, послышались смешанные голоса. Предлагался целый ряд наказаний. Избиение. Подвергнуть воздействию стихии. Лишение земель.

Дипа вошла в шатер. Склонив голову, она ни на кого не смотрела, пока кланялась, а затем направилась к Малини. Ее сообщение было шепотом, быстро прошептала, а затем поклонилась и снова ускользнула.

«Публичная порка была бы приемлема», — нехотя сказал Ашутош, когда стало ясно, что никто не позволит ему устроить желаемую казнь. Присутствующие при этом люди выразили согласие.

Прия ничего не сказала. Выражение ее лица было таким, какое бывает у спокойных людей перед бурей.

Клянусь матерями, Малини не отдала бы женщину этим мужчинам и не стала бы пороть ее на их глазах. Ее рот был полон горечи, похожей на яд. Она не отдала бы Прию этим мужчинам. Она готова пожертвовать многим, пойти на многое, но только не на это.

«Насколько я понимаю из трактатов, регулирующих правосудие в военное время, высокородный лорд должен сначала, из вежливости, получить решение о своем наказании от настоятеля из своей страны. Старейшина Прия, — сказала Малини. «Кто имеет на это право из вашего окружения?»

«Никто, императрица», — ответила Прия. «Я здесь самый могущественный представитель Ахираньи. Единственный человек, который стоит выше меня, — это Верховная старейшина Бхумика, и она осталась в Ахирании».

«Значит, такая любезность не может быть оказана тебе», — сказала Малини. Она старалась не смотреть в глаза Прие. Она смотрела поверх ее головы на мужчин, наблюдавших за ними обоими. «Но я полагаю, что наказание, назначаемое высокородному правителю, обычно носит финансовый характер, а не физический. Разве это не так?» спросила Малини, переведя взгляд на одного из своих чиновников. Тот пролепетал что-то бессвязное, промокнул губы, а затем кивнул.

«Финансовое возмещение не было закреплено в законе, императрица, и не... не соответствует традиции, но это выбор, который часто делали. В прошлом».

По мнению Малини, это очень похоже на традицию, но спорить о семантике было бессмысленно.

«Принц Ашутош», — сказала она вместо этого.

«Да, императрица?»

«Только вы можете решить, что принесет вам возмещение». Это был риск, авантюра, но так будет лучше. Лучше отдать выбор в его руки, чем позволить открыто заявить о своей лояльности перед советом. «Но обмен может стоить вашего внимания.»

«Ахиранья торгует только одним», — пробормотал один из солдат. Один из них хмыкнул, а наблюдавшие за ним люди подергивали губами то тут, то там.

Ашутош не стал их отчитывать.

«Принц Ашутош, — с упреком сказала Малини.

«Мои люди говорят только правду, императрица, — ответил он.

Как глупо. Во что бы он ни верил — во что бы ни верил любой из них, — они видели, как засветилось лицо Малини, когда Прия впервые прибыла и опустилась на колени, прямо здесь, в золотистом, выгоревшем на солнце полигоне их военного лагеря. Малини почувствовала, как свет хлынул на ее лицо: как губы сами собой захотели улыбнуться, как радостно задышали ее легкие. Как он мог видеть ее реакцию, а потом сказать такое?

Возможно, еще одно испытание. Конечно, это была проверка.

И снова ей пришла в голову бесполезная мысль, что, если бы она была императором Адитьей и кто-то так отозвался о Рао, она могла бы убить его, и ни один человек в окружающем ее кругу не проронил бы ни слова протеста. Когда же у нее появится сила, чтобы поступать так, как она хочет, чтобы перемалывать под каблуком смеющихся и злобных мужчин и ходить по твердой земле?

Наступит ли когда-нибудь такое время?

«Принц Ашутош, — сказала Малини. «Некоторые из ваших людей страдают от гнили».

Он сглотнул, лицо его напряглось. Возможно, он был оскорблен тем, что его верные враги запятнали себя перед аудиторией его сверстников. Или он не знал, что она знает. «Да, императрица».

«Они все еще в лагере с нами?»

Она, конечно же, знала ответ. Но он отрывисто кивнул и еще раз сказал: «Да, императрица». Затем: "Я не бросил своих людей. Многие из них тренировались рядом со мной с тех пор, как мы были еще мальчишками».

«Старейшина Прия обладает способностью спасать смертные жизни от гнили», — сказала Малини. «Людей и земли. Вот чем торгует Ахиранья, служа мне. Если твоим людям нужны услуги другого рода, они могут подумать, какую обиду они могут нанести своей императрице, говоря так перед ней». Пауза. Затем, когда она решила, что тяжесть сказанного хотя бы немного подавила злобный дух в потеющих стражниках, которые склонили головы и, казалось, не могли встретить ее взгляд, она сказала: «Из уважения к потере, которую понес мой высокородный собрат, я позволю ему выбрать форму возмещения, которую он предпочитает: порка или выживание его людей. Решение за вами, принц Ашутош».

Все взгляды обратились к принцу.

Она знала, что он скажет, еще до того, как он открыл рот.

«Их жизни», — вымолвил он.

«Тогда старейшина Прия спасет им жизнь», — согласилась Малини. «Это будет достаточным возмещением и концом всего этого. Да?»

Прия склонила голову в знак признательности. Ашутош сделал то же самое, его плечи напряглись, а выражение лица стало еще более жестким. Научился ли он чему-нибудь в этой ситуации, еще предстоит выяснить.

«И последнее, принц Ашутош, — сказала Малини. Он сделал паузу и стал ждать. «Мне сообщили, что один из ваших людей начал это дело. Прикажите выпороть его. Он не должен был пытаться начать дипломатический инцидент. Уверена, вы согласны».

«Императрица», — сказал Ашутош, закрыв лицо.

«Ну что ж, — сказала Малини. «Завтра старейшина Прия займется вашими людьми. Снимите с нее цепи, и вы можете идти».

С видом отруганных детей стражники сняли оковы и отошли, вслед за своим принцем поклонившись и быстро выйдя из шатра. Прия осталась.

«Старейшина, — сказала Малини.

Прия подняла голову. «Да, императрица?»

«Надеюсь, это больше не повторится», — сказала Малини.

«Даю вам клятву, императрица», — сказала она. «Не повторится».

Во всем лагере армии было единственное импровизированное святилище безымянного бога. Люди Рао переносили его, когда армия двигалась, и люди Рао возводили его, когда армия разбивала лагерь. Все, что в него входило, — это единственный таз с водой для общения с безымянным, постамент — теперь он был перекошен от падения во время неожиданной засады — и тонкий шатер из бледно-голубой ткани, посеревшей от долгого воздействия пепла, пыли и безжалостного солнечного света. Это был не монастырский сад. Но люди Рао справлялись.

Сам Рао посещал его редко. Но сегодня он вошел, низко пригнувшись под входом в палатку. Внутри воздух был затхлым. Палатка была пуста. Он с облегчением закрыл глаза и опустился на землю.

Сначала он встал на колени, но вскоре растянулся, положив руки на колени и склонив голову. Его люди не будут впечатлены, если войдут и застанут его в таком виде, он знал. Но никто другой не был бы настолько глуп, чтобы молиться в полуденный зной. Только Рао.

Занавеска зашелестела. Вот уж кто был единственным глупцом.

«Я никогда не видела тебя здесь раньше», — сказала Лата от входа.

«Я... вообще не ожидал увидеть тебя здесь», — ответил Рао, повернувшись, чтобы посмотреть на нее. «Неужели ты стала поклоняться безымянному?»

«Я все еще мудрец», — ответила она. «Как и прежде, я предана всем знаниям».

«Здесь нет знаний», — сказал он. «Никаких книг. Нет других мудрецов, с которыми можно было бы поспорить».

«Чего бы я только не отдала, — с тоской сказала Лата, — чтобы снова поспорить с другим мудрецом». Она опустила занавеску и шагнула внутрь. «Здесь есть знания». Она указала жестом на таз с водой, который был странно неподвижен. Она ждала, когда преданный заглянет в него и начнет искать истину в безымянном. «Но я пришла не за книгами и не за безымянным. Я пришла за тобой». Она присела рядом с ним.

«И что тебе от меня нужно?» — спросил он. «Может, подготовка к военному совету? Или ответы на вопросы, которые я должен выпытать у одного из моих высокородных собратьев? Я знаю, какими они бывают».

«Нет», — сказала она. «Ничего такого. Ты выглядишь грустным».

Он беззвучно рассмеялся. «Лата», — сказал он. «Как я могу не грустить?»

«Грустный и потерянный, совсем потерянный», — сказала она ему.

«Мне от этого не легче», — сказал он.

«Ничего нельзя исправить, если это не признается», — сказала она, читая лекции так, как это любили делать мудрецы — а может, просто Лата. «Ты здесь ищешь путь вперед, Рао? Свет в конце туннеля?»

«Я все еще ищу туннель», — ответил он. Здесь, рядом с Латой, ему было легче признаться себе в этом: Его будущее выглядело как бесконечный космос. Пустым. «Что ты предлагаешь мне делать?»

«Ты можешь спросить у безымянного», — предложила она. «Вода находится прямо там».

«Я молюсь с Адитьей», — сказал он. «И это меня успокаивает. Но, по правде говоря... когда я один, Лата, я не уверен, что могу больше чувствовать безымянного. Я не знаю, есть ли у моего бога цель для меня. Может быть... может быть, когда я дал свое имя императрице, оно исполнилось».

«Если ты больше не знаешь воли Безымянного, спроси у одного из его жрецов. И помоги...»

«Лата», — сказал он. Это значит, что у Адитьи и так много забот.

«Разве не этим занимаются жрецы? Направлять?» Она пожала плечами и нежно прикоснулась рукой к его щеке. Затем поднялась на ноги. «Подумай об этом, Рао. Ты уже смотришь на него так, будто он держит в руках звезды», — сказала она. «Если в нем есть тот свет, который ты ищешь...»

«Лата».

«Подумай об этом, — повторила она и вышла из палатки.

Подумай. Как он мог не думать? Он смотрел вперед, не отрываясь, и думал об этом. Идти в палатку Адитьи. Взглянуть в знакомое лицо. Сказать: «Дай мне цель, Адитья. Дай мне путь. Скажи мне, что Безымянный хочет от меня сейчас.

Скажи мне, чего ты хочешь от меня.

Он выдохнул и лег на землю, прикрыв глаза рукой.

«В следующий раз», — пробормотал он. «Только сначала напои меня, Лата. Это все, о чем я прошу».

Как и положено наказанию, это было... почти приятно, как будто она снова влезла в свою шкуру. За год работы старейшиной храма она делала это гораздо чаще, чем могла сосчитать: мыла руки в соленой воде, чтобы очистить их. Входила в палатку, уставленную кроватями для больных. Присела рядом с человеком, руки которого были покрыты гнилью, а лицо испещрено шрамами.

«Я не хочу и не нуждаюсь в помощи ахираньской ведьмы-шлюхи», — огрызнулся один из мужчин. По крайней мере, этот не плюнул в нее.

«Ведьма-шлюха«- это слишком громко сказано», — сказала она, оскалив зубы в ухмылке. «Я предпочитаю «старейшина храма» или «старейшина Прия». Выбирайте».

«Твои предпочтения меня не интересуют».

«Ладно, ладно», — сказала Прия. Она протянула руку. «Если мой господин даст мне свою ладонь, чтобы я могла исцелить его, как я обещала?»

«Я не доверяю тебе», — сказал он.

«Тебе и не нужно», — сказала Прия. «Просто дай мне свою руку».

«Чтобы ты заразила меня своей темной магией? Нет, я...»

«Хватит», — сказал другой мужчина. Он был старше, его горло покрывал лишайник. Его голос был строгим. «Делай то, что говорит тебе женщина, сейчас появится парень».

«Но, Ромеш...»

«Принц Ашутош отдал приказ», — сказал он. «Мы подчиняемся».

С большой неохотой воинственный мужчина протянул руку.

«Спасибо», — с явно фальшивым изяществом сказала Прия и потянулась за своими дарами.

Все мужчины притихли после того, как первый из них закончил. В ее работе с гнилью не было ничего особенно благоговейного. Она не могла стереть ее, только сломать. Только остановить ее развитие. Но за последние месяцы она узнала, что больные гнилью всегда что-то чувствуют, когда ее развитие останавливается. Некое освобождение. Воздух легче проходит в легкие, надежда прокладывает себе путь в те места, которые со временем заполнила бы гниль.

Человек с лишайником послушно протянул руку, хотя и отказался смотреть на нее.

«Я слышала, вы друг принца», — сказала Прия.

«Я вырос рядом с принцем», — хрипло сказал Ромеш. «Мы все выросли. Он хорошо заботится о нас. Относится к нам как к родным».

Она подумала, не рассказать ли ему о Симе, Рукхе и Биллу — о хранителях масок. О том, как иерархия между ними, когда-то такая четкая, стала запутанной. И что они тоже были своего рода семьей.

Но она не умела убеждать людей словами. Да и какое ему до этого дело? У нее не было ни умной заботы Бхумики о людях, ни серебряного языка Малини. У нее были только ее мозолистые руки. Ее магия. Ее дар гнать гниль. И этого, как правило, было достаточно. Этого было достаточно, чтобы гордиться.

«Я бы сделала это и без наказания», — сказала она, остановившись на более простой истине. Было важно, чтобы хотя бы один из этих людей знал об этом, даже если они не спрашивали. Даже если они проигнорировали ее, или намеренно забыли, или просто решили, что она лгунья. «Если бы кто-то спросил, я бы сделала это».

Он отдернул руку. Закатал рукав и настороженно посмотрел в глаза.

«О том, что умеет ваш народ, ходит много слухов, — сказал он. «Такое хорошее дело, как остановить гниение... Я бы не поверил. Зная, что вы из себя представляете, кто бы поверил?»

Прия открыла рот, чтобы ответить.

За палаткой послышались крики. Внезапный вой конки, призывающий мужчин на войну. Глаза мужчины испуганно расширились, и Прия мрачно улыбнулась, хотя сердце в ее груди гулко забилось. Что бы ни происходило за стенами палатки, ничего хорошего это не сулило.

«Они открыли ворота!»

Прия встретил хаос, как только она вышла из палатки для больных. Мужчины бегали туда-сюда, натягивая доспехи, выкрикивая приказы.

Она на мгновение замерла, ощутив на лице жжение воздуха и резкий запах дыма, витающий по лагерю.

«Куда ты идешь?» Сакетанский солдат схватил ее за руку. На его поясе красовались птицы. Значит, один из людей Ашутоша. «Тебе нет места в битве», — рявкнул он. Прия недоверчиво посмотрела на него: «После того как я только что спасла твоих людей, ты думаешь, что здесь нет места...?»

«Не подходи», — снова приказал он, затем схватил свое оружие и бросился прочь.

Ну что ж. Ну и ладно.

Она поспешила обратно к лагерю ахиранцев.

Прия и Сима спали, отгородившись от солдат перегородкой, но это было далеко от относительной домашней роскоши и совсем не похоже на то, как жили высокородные в этой армии. Даже палатка для больных, которую Прия только что освободила, была лучше: она находилась в глубине Сакетанской части лагеря, зеленой, хорошо затененной и достаточно обширной, чтобы вместить часть воинства, состоящую из бесчисленных высокородных лордов и не более чем нескольких низких принцев.

Но у нее было одно преимущество: из нее открывался вид на крепость.

Из крепости вытекало море людей, такое густое, что оно напомнило Прие муравьев, выбирающихся из муравейника, облитого кипятком.

Некоторые из них горели.

От этого зрелища у нее закружилась голова.

Она услышала позади себя шаги. Повернувшись, она увидела бегущую к ней Симу, за которой следовали люди Дживана.

«Прия! В ее голосе слышалось облегчение. «Прия, я собиралась искать тебя, но они не позволили мне».

«Я рада, что не позволили», — сказала Прия. Люди Дживана — жалкая группа, которую она привела с собой, — сжимали оружие, явно не зная, что делать.

«Старейшина, — мрачно сказал Нитин. "Они — париджатдвипаны — не ожидали, что осажденная крепость откроет свои ворота и выпустит людей. Они не знают, как реагировать».

«Ты можешь сказать все это, просто взглянув на них?» спросила Прия, пораженная.

«Я слышал, как кто-то кричал, когда он пробегал мимо», — сказал он, что имело гораздо больше смысла.

«Что?» — неуверенно сказал другой солдат. «Что мы должны делать?»

«Я не уверена, что мы можем что-то сделать», — сказала Прия, подавая голос достаточно громко, чтобы все мужчины могли ее услышать, несмотря на шум. «Мне говорили, что у армий обычно есть планы и стратегии, а у этой, конечно, есть чертовски большие слоны, а у нас — что, несколько кос и сабель? Я?» Она беспомощно указала на себя. «Мы останемся здесь, подождем и посмотрим, что произойдет, хорошо? Ты следи, — приказала она, жестом указывая на выступы скал. Мужчина кивнул и пошел туда, куда она ему сказала.

Лишь через мгновение она осознала свою ошибку. За долю секунды до нее донесся крик человека на выступе, и она повернулась.

Из ее палатки открывался хороший вид на город-крепость, но она также была открыта для него.

Огонь не должен был так перемещаться. Но, конечно, огонь здесь не был обычным. Она это знала.

Прия не успела даже выругаться, как дюжина стрел с горящими наконечниками прорезала воздух прямо в них.

«Беги!» — крикнула она Симе. «Беги, беги сейчас же!»

«Прия...»

«Я могу защитить себя! Ты же знаешь!»

Она увидела, как огонь поразил одного из ее людей, затем двоих — и Нитин упал.

Огонь метался в воздухе, отскакивая от стрел — не падая, как должно было быть, как требовала природа, а летя со смертоносной грацией хищной птицы.

Она подняла землю, пытаясь задушить пламя тяжелой землей. Но пламя яростно рвалось сквозь нее.

У нее было лишь мгновение, чтобы броситься в сторону, но от неожиданности она стала медленнее. Более неуклюжей.

Огонь охватил ее за талию. Поджег ее одежду. Она упала на землю и покатилась, но огонь впился в ее кожу ногтями, зубами. Это был зверь, нечто жестокое и разумное, прогрызающее себе путь сквозь нее.

Оно потянулось к ее магии и схватило.

Ее сила дрогнула. Она попыталась обратиться к своей магии и почувствовала, как та затрепетала внутри нее, захлебнувшись огнем. В ней зашевелился страх.

Ее магия. Ее магия была неправильной.

Огонь останавливал ее магию. Что-то в огне уничтожало ее...

«Сима», — задыхаясь, произнесла она. Она попыталась оглядеться, дико озираясь по сторонам. Но зрение дрогнуло.

Она видела, как ворота форта снова закрываются. Умно: одна яростная атака, прорезавшая кровавую полосу через армию Малини, а затем отступление туда, где их не достать. Опустошительно.

«Сима, — снова задыхалась она. И Сима была рядом, тянулась к ней. Тащила ее к себе...

Она очнулась в сангаме.

Перед ней стояла Бхумика — возможно, она слышала, как Прия кричала, когда огонь охватил ее. Глаза Бхумики были раскалены.

«Ты потеряла сознание», — сказала она.

Прия села.

«Я не падаю в обморок».

«Это неправда. Ты упала. Ты здесь».

«Я была в бою. Неожиданная битва и...» Прия зашевелилась, прикоснувшись кончиками пальцев к своему боку. Она зашипела.

Там была рана. Из нее лился сок, странный и нереальный в сангаме.

Бхумика зашипела.

«Это нехорошо», — сказала она.

«Я думала, ты будешь больше беспокоиться обо мне», — сказала Прия.

«Я беспокоюсь», — сказала Бхумика. Но ее лицо оставалось до жути спокойным, а голос лишенным чувств.

Что-то было не так.

Прия была в сангаме, но в ее теле не было тени, как и в теле Бхумики. И это было... не так. Возможно, неправильным.

Она прикусила язык и снова посмотрела на свой бок.

«Меня охватил огонь», — прошептала она. «Огонь матерей, так они его называли. Мне... мне больно?»

Бхумика вздохнула. Вода покрылась рябью. Она запела.

«Я не могу все исправить за тебя», — сказала Бхумика. «Не тогда, когда ты так далеко. И не всегда. Но это я могу исправить».

«Ты... не можешь», — сказала Прия.» Нельзя. У нас нет для этого дара».

Бхумика нахмурилась. «Ты должна говорить со мной с большим уважением».

Сестра схватила ее за руку.

По ее боку поползли цветы: маленькие, злобно белые, розовые и красные, цвета внутренностей. Они обвились вокруг раны. Стали проникать внутрь.

Боли не было. Возможно, боль должна была быть.

«Не двигайся», — сказала Бхумика, когда Прия попыталась вздрогнуть. «Не двигайся».

«Бхумика», — беспомощно сказала она. «Бхумика, что с тобой?»

«О, Прия», — сказала она в ответ. Ее глаза блестели. Яркий цвет ноготков. «Ничего. Совсем ничего».

Один вдох. Другой.

Прия открыла глаза. Она увидела над собой небо. Синее, испещренное дымом. Люди все еще кричали. С момента нападения прошло не так уж много времени. А под всем этим над ней склонилась Сима.

«Вставай, — сказала Сима, и Прия моргнула.

«Здесь есть кто-нибудь...?»

«Только мы», — сказала Сима. «Я затащила тебя за палатку. Слушай, нам повезло — он даже не горит».

Сима поднял ее на ноги.

«Наши охранники...?»

«Некоторые живы. Думаю, — отрывисто сказала Сима. В ее суровом выражении было что-то скорбное и испуганное. "Может, их отвели в лазарет. Может, они сбежали домой».

«Не думаю, что это так», — сказала Прия, заставляя себя произносить слова через собственную боль. Пот капал ей на глаза.

«Нет?»

«Они не знают дороги в Ахиранью. Они будут где-то рядом».

Сима дико рассмеялась. «Ты права.»

Она наклонилась ближе.

«Ожог затянулся, пока ты была без сознания», — сказала Сима, негромко произнося слова. Прия не сразу поняла, что она беспокоится о том, что ее подслушивают. «Он... он зацвел, и ты стала выращивать что-то. Через кожу. А потом цветы исчезли, и все зажило. Просто так».

«Цвела», — повторила Прия, ошеломленная. Но Сима продолжала говорить, смаргивая слезы.

«Я думала, это убило тебя, При. Ты не знаешь, как ты выглядела. На мгновение. На мгновение...»

Прия сглотнула и сжала руку Симы.

«Это могло убить меня», — сказала Прия. «Мне повезло.»

«Как повезло?»

Прия не знала, как объяснить Бхумику. Эти глаза, сверкающие золотом. Цветы, осыпающие ее, проникающие в ожог. Поэтому она решила сказать: «Бхумика как-то помогла мне».

«А. Это хорошо».

«Это была магия старейшины храма. Но я не могу. Не могу снова на нее положиться». Ее охватило глубокое чувство неправильности.

Если огонь мог убить ее магию? Что ж. Огонь может убить и Ахиранию.

Когда зазвучали конки и снова вспыхнули пожары, Дипа была уже далеко от опасности. Конечно, не так далеко, как ей хотелось бы, — не дома с матерью и сестрами, не среди книг и не в поле зрения боевого слона с воспаленными глазами, — но все же в относительной безопасности.

В палатке отца она присела на колени, положила голову на собственные колени и с трудом перевела дыхание. Она чувствовала запах дыма. Она не могла бежать. Да и что толку бежать? Она вела себя глупо. Если огонь будет, она сгорит, а если нет, то, свернувшись калачиком на полу, она ничего не изменит.

Она заставила себя выпрямиться. Вытерла с глаз набежавшие слезы. Села — и вскрикнула, как ошпаренная кошка, когда створка палатки распахнулась и в нее вошла какая-то фигура.

«Успокойтесь, леди Дипа, — сказала Лата. Она выглядела такой же строгой, как всегда, когда Дипа находилась в ее обществе. «Вытрите лицо».

«Я пыталась. Я сделаю это сейчас», — поспешно поправила она, когда Лата бросила на нее взгляд. Она вытерла глаза краем паллу. «Я тебе зачем-то нужна?» — спросила она.

Дипа очень серьезно отнеслась к своей обязанности помогать Лате. Она носила за ней стопки книг и бумаги, проверяла бухгалтерские книги и писала от ее имени корреспонденцию. Лата была требовательна и, казалось, никогда не отдыхала. Единственный раз Дипа видела улыбку мудреца, когда к ней приходил принц Рао. Лата даже поддразнила его. Дипа никогда не видела ничего подобного.

Иногда она задавалась вопросом, любит ли его Мудрая. Как трагично, если это так — принц наверняка не нашел бы места в своей жизни для жены мудреца, в которой нет ни капли высокородной крови.

Трудно было думать о Лате как о романтичной фигуре, когда она смотрела на Дипу так, как сейчас. Лата сжала челюсти, нахмурила брови. «Леди Дипа», — сказала она. Затем остановилась. Она пересекла комнату и села рядом с ней. «Пришло время».

«Время для чего?» тупо спросила Дипа.

«Твой отец, — сказала Лата, — не справился со своими обязанностями. Он приказал осадить форт, вопреки моему мнению и мнению императрицы. И теперь люди умирают. Ты ведь слышишь это, не так ли?»

Лата замолчала, и в наступившей тишине Дипа услышала шипение пламени, почувствовала запах дыма, который снова, словно впервые, появился в воздухе. «Да», — сказала она низким голосом. «Я слышу».

Лата кивнула.

«Твой отец не может оставаться генералом армии императрицы. Но ваша семья не должна страдать. Леди Дипа, вам предстоит сделать выбор: ваш отец или императрица?»

Дипа почувствовала внезапное головокружение.

Она вспомнила все тайное, что рассказала императрице о ее отце. Обо всем, что она слышала в его шатре. Все, что она прочитала, просматривая его переписку.

«Я сделала свой выбор давным-давно», — сказала Дипа с большей твердостью, чем предполагала. «Я дала обещание императрице. Я не собираюсь его нарушать».

«Я знаю», — сказала Лата. "Но такой серьезный выбор приходится делать и переделывать снова и снова. Именно так прокладываются пути, леди Дипа. Именно так вы определяете свое будущее».

Дипа кивнула. Она подумала о матери и сестрах и, наконец, о себе. О жизни, которой она хотела, но которой ей так и не предложили. Быть чем-то большим, чем невидимка, чем-то лучшим, чем недостаточно хорошей. Взять что-то для себя.

«Я верна императрице», — сказала она. «Я всегда буду верна императрице. Скажи мне, что я должна сделать».

Он думал, что в конце концов перестанет чувствовать себя так, словно оказался в ловушке странного сна: кожа впалая, кости неровные, сознание оцепенело проносится сквозь все это: прибытие в махал. Воссоединение с Бхумикой. Видеть ее лицо — взгляд на него, словно сквозь воду. Все исказилось. Он должен был что-то почувствовать. И все же он почему-то не мог.

Однажды он почувствовал что-то очень сильное.

Критика плакала, когда они наконец остались одни. Она смотрела на него, благоговейно шептала его имя и говорила: «Другие не поверят. Не поверят, не поверят. Ты вернулся».

Правда?

«Якша», — сумел сказать он.

Но Критика кивала и улыбалась сквозь слезы. «Они вернули тебя. Они забрали многих из нас, но ты...» Она схватила его за руки. Ее кожа, мягкая, нежная, как бумага, прижалась к резным костям и плоти его собственных конечностей. «Ты, ты — дар».

Она рассказала ему, что его повстанцы выжили. Правили Ахираньей, под властью Бхумики, трижды рожденной, и Прии.

Прия, которая тоже жила. Его охватило какое-то далекое чувство. Оно казалось... золотым.

Он встретил своих повстанцев, которые теперь называли себя хранителями масок. Попытался улыбнуться там, где это было уместно. Пытался вспомнить, что значит быть человеком.

Он так долго пробыл под водой. Это было нелегко.

Он обнаружил, что фруктовый сад — хорошее место, чтобы побыть одному.

Ему нравилось лежать среди деревьев. Одно из них особенно привлекало его: огромное, сильное, оно напоминало ему дерево, на котором родилась первая найденная им якша.

Чем дольше он лежал под ним, тем сильнее оно менялось. Дерево, размягченное гнилью. Он сорвал с дерева один из спелых плодов. Открыл его с любопытством, почти не обращая внимания. Он был похож на мраморный жир.

Он услышал голос.

Якша, которую он снял с дерева, — якша, которая позвала его, привлекла к себе, — снова звала его. Он повернулся, и вот она уже скользит к нему. Она привела с собой ребенка-якшу. Он молчал, его глаза блестели, как рыбья чешуя.

«Должна ли я по-прежнему называть тебя Ашоком?» — спросила она, когда оказалась достаточно близко, чтобы говорить.

«Это мое имя, якша, — ответил он, склонив голову.

«Тебе не нужно почитать меня», — сказала она с улыбкой. «Не тебе».

Не тебе. Это слово отозвалось в его душе. Это что-то значило.

Не тебе.

«Якша», — сказал он. Поколебался. Он не знал, что хотел сказать.

«Ты не знаешь, как меня зовут?» — спросила она. Она наклонила голову. Раздался слабый шорох. Щелканье дерева, шум зеленого от сока дерева.

«Нет», — сказал он.

«Ты назвал меня Санджаной, когда впервые извлек из земли», — ответила она. «И зовешь меня так до сих пор. Сначала я думала, что это своего рода игра для тебя. Тебе всегда нравилось играть в человека. В тебе всегда была какая-то... мягкость». Она посмотрела на него задумчиво. «Но, возможно, и нет».

Она с любопытством наблюдала за ним.

«Ты не такой, каким должен быть», — сказала она.

«Со мной что-то не так», — прошептал он в ответ.

Тогда она подошла к нему. Взяла его лицо в свои руки. Ее кожа была как дерево — вся в зернах, насыщенная ароматом сандалового дерева.

«Не волнуйся, — сказала она, проведя кончиками пальцев по его щеке, а затем по челюсти — легчайшими прикосновениями, словно ощущение его кожи завораживало и отталкивало ее в равной степени. «Ты не будешь чувствовать себя так вечно.

«Позволь мне рассказать тебе сказку», — сказала она, обхватив его лицо руками и повернув его так, чтобы оно стало таким же. Их глаза встретились под идеальным углом. «Сказку, которую знают смертные дети, я думаю. Когда-то жило существо, которое плавало в космических реках, где встречаются все вселенные. Она была созданием этих рек. Позже люди смогли представить ее только в виде рыбы».

«Мани Ара», — пробормотал он. Он вспомнил мантры из березовой коры. Вспомнил истории, которым его учили в детстве, и в свою очередь научил свою младшую сестру.

«Да, хорошо», — сказала она с удовлетворением. «О первом якше, который нашел берег мира. А мир был зеленый, шумный и такой живой. Она пробралась на его берег и попробовала его на вкус. Зеленый. Жизнь. И он был прекрасен, понимаешь? И она решила, что войдет в него и станет частью этого мира».

«Я знаю это, — сказал он. Не для того, чтобы похвастаться, не для того, чтобы остановить ее, а для того, чтобы сказать — чего же я не знаю? Почему ты смотришь на меня как на ребенка, Санджана, которая не Санджана?

«Решить легко», — сказала Санджана. «А вот сделать это — еще сложнее. О, ты можешь прикоснуться к сангаму из этого мира. Ты можешь мечтать о нем, представлять его и прокладывать к нему путь через своих богов и свои печали. Но чтобы перейти из одного в другой всей своей плотью — дышать им, двигаться в нем, быть в нем — для этого нужна магия». Ее глаза блестели, как монеты, как золотой ил в русле реки. «Для этого нужно жертвовать. Вот Мани Ара и пожертвовала».

Этого он не знал. Это не входило в те сказки, которые Ашоку рассказывали, хотя он и был когда-то воспитан в храме.

«Что она принесла в жертву?» — спросил он.

«То, что в конце концов сделали все якши», — ответил Нанди. Его голос был похож на полый тростник, словно вырезанный для ветра и музыки.» Отсутствие корней. Мы привязали себя к этому миру. К его почве. К его зелени. Мы пытались сделать из него дом. Но были люди, которые отвергали то, что предлагал якша. И они принесли свою жертву. В огне. И якша сгорели. Они горели, и им было больно, и они хотели бежать, но не могли убежать из этого мира. Они пожертвовали этой силой, и путь был закрыт. Они могли лишь погрузиться в свои корни. В реки, из которых они проливали кровь для своих жрецов. В деревья, выросшие из их собственных костей, обожженных агонией».

Воды бессмертия. Деревья из священного леса. Лес, странно искривляющий время, и кости, висящие на деревьях. Все это. Все это...

«Нам все еще нужен этот мир», — сказала Санджана в наступившей тишине. «И мы были готовы пожертвовать большей частью себя, чтобы принадлежать ему. Когда-то мы стали зелеными существами, отдав свое бескорневое существование за почву. Теперь мы должны стать... существами из плоти». Она наклонила лицо из стороны в сторону, как ребенок, демонстрирующий новую игрушку или костюм. «Справедливый обмен», — пробормотала она. «Люди, поклоняющиеся нам, опустошили себя — пожертвовали своей человечностью ради силы. И теперь мы носим их плоть, их кости и их сердца как одежду».

«Ты в костюме, брат», — ласково сказала она. «Ты носишь его затянутым, потому что так было всегда...»

«Прекрати», — задохнулся он. Он вырвался из ее рук. Там, где она дотронулась до него, горело лицо. Он прижал к нему кончики пальцев, не чувствуя ничего, кроме собственной кожи — теплой, с едва заметной щетиной.

Он снова подумал об усталом голосе в своем сознании, когда очнулся от смерти. Усталый. Старый. Я никогда не хотел этого. И это была правда, абсолютная правда. Он не хотел этого. Того, что предлагала ему Санджана.

Он сжал свои руки, одну над другой. Удерживая что-то в себе.

«Тогда играй в свою игру», — сказала она через мгновение. В ее голосе звучало слабое веселье. "Думаю, мне будет интересно посмотреть, что у тебя получится. Но не все остальные будут в восторге. Постарайся помнить об этом, если уж на то пошло».

Она повернулась и начала уходить. Он смотрел на ее плечи. Нанди следовал за ней, и там, где его ноги вдавливались в почву, прорастали папоротники. Он подумал о раковинах, о том, что они носят кожу, как эхо. Он думал о Прие. И Бхумике.

«Мои сестры», — сумел сказать он.

Санджана приостановилась. Повернувшись, она посмотрела ему в лицо и покачала головой.

«Ты беспокоишься за них? Как это похоже на тебя. Как мило». Она улыбнулась. «Не волнуйся. Они любимые. Необходимы. Но не мы. Мертвые, которых мы носим, — это оболочки. Карапакс. Но твои сестры — это почва, проросшая цветами. Они расцветают, превращаясь в нечто новое».

«Гниль...»

«Шшш, — прошептала она. Нежно. «Весь мир — это наша пустота, Ашок. И наш, чтобы расти в нем, чтобы носить и переделывать. Гниение — не лучшее название для этого. Назови это новой жизнью. Назови это цветением, если хочешь». Она пожала плечами и легкой походкой пошла прочь. «Со временем ты вспомнишь», — сказала она ему.

«Это убивает людей», — крикнул он ей вслед.

«Людей», — согласилась она с ним легкомысленным голосом. «Но не нас».

На самом деле ему не нужно было спать. Поэтому ночью он ходил по махалу в темноте.

Реки. Жертвоприношение. Космос в зелень, зелень в плоть. Эта история странно стучала в его черепе. От слишком пристального размышления над ней его тошнило; ему казалось, будто его разум наполняется водой, состоящей из знаний и яда, неуклонно заглушая его собственные мысли.

Но от этих вод никуда не деться. Он шел и шел, и чувствовал, как пульс всей Ахирании вокруг него, словно кулак, сжимает его легкие. Он чувствовал гниль — людей, поля. Он чувствовал Бхумику, и где-то там, как импульс звездного света, слишком далеко, чтобы дотронуться, Прия. Он чувствовал больше, чем должен был чувствовать любой смертный.

Шарканье тяжелых шагов по полу. Внезапная тишина.

«Ашок», — сказал голос. Мужской и низкий, в нем сквозило облегчение. «Я так рад, что ты вернулся», — сказал Ганам, подходя к нему. «Могу я пройтись с тобой?»

Ашок отрывисто кивнул. Ганам подошел к нему. За спиной у него была коса. Возможно, он нес ночную вахту.

«Я не мог поверить, когда ты вернулся», — сказал Ганам. «Не мог поверить своим глазам. Но вот ты появился. И магия во мне — она взбесилась». Он постучал рукой по груди, чтобы подчеркнуть. «Я никогда не чувствовал ничего подобного. Тебя не хватало, Ашок».

Где бы ни был Ашок, он ни по кому не скучал.

«Старейшина Бхумика и старейшина Прия делают все, что в их силах», — говорил Ганам. «Хорошая работа. Тебе будет приятно это узнать».

Так он чувствовал себя более похожим на себя.

«Лучше, чем сделал бы я?»

Бесконечная пауза. Потом Ганам сказал, запинаясь: «Нет. Это другое. Разочаровывает. Медленнее. Неплохо, но...» Ганам вздохнул, опустил голову, хотя его глаза никогда не покидали лица Ашока. «Мне не хватает твоей решительности, друг мой. Даже если наша цель — свободная Ахиранья — была далека, мы не переставали двигаться. Сейчас слишком много спокойствия. Мы только сражаемся и сражаемся, и уже даже не знаем, как должна выглядеть свобода». Он сделал шаг ближе. «Ашок, что ты хочешь от нас? Что мы должны делать?»

Осторожные слова. Коварные слова, прикрытые бесхитростной дружбой. Ганам никогда не был хорошим лжецом.

Ашок почувствовал в этом руку сестры.

«Я не знаю», — сказал он, внезапно обессилев. «Я не знаю, чего хочу».

Он сделал шаг в сторону. Остановился, повернулся и сказал: «Будет лучше, если ты оставишь меня в покое. До конца ночи».

Молчание.

«Конечно», — наконец сказал Ганам. «Но если тебе захочется поговорить снова, ты ведь найдешь меня, не так ли?»

Никогда не найду, подумал Ашок. Но он все равно кивнул.

«Отец». Голос Дипы, доносившийся из-за стен палатки, был достаточно громким, чтобы его можно было расслышать даже сквозь барабанную дробь полотнищ на ветру, раздувающем огонь. «Пожалуйста. Ты должен увидеть ее».

«Ее должны увидеть ее люди, а не я», — ответил Махеш. Его голос был как никогда грубым и хриплым от дыма. Малини не нужно было видеть его во плоти, чтобы понять, что на его волосах и доспехах остался пепел, а на лице — мрачные морщины, идущие от челюсти к нахмуренным бровям. «Прикажи ей выйти, а я провожу ее на военный совет».

«Ты хочешь, чтобы они увидели, как она плачет?» — спросила Дипа.

Малини поразила дрожь в ее голосе. Она убедительно говорила о том, что очень переживает. «Пожалуйста. Отец, я не знаю, что еще можно сделать. Я же говорила тебе — все женщины боятся. Если бы ты только мог посоветовать императрице быть спокойной, возможно... о, это бы точно помогло».

«На это нет времени», — нетерпеливо сказал он.

«Мне очень жаль, отец».

За ее словами последовали тяжелые шаги. Махеш откинул занавес и вошел в шатер. Он начал кланяться, но остановился на полушаге, увидев Малини, которая явно не плакала. Сухощавая, аккуратно сидящая на подушках на полу, она встретила его взгляд и сказала: «Лорд Махеш».

Ее голос напомнил ему о себе. Он закончил поклон, затем выпрямился во весь рост. «Императрица», — ответил он.

«Я уважала ваши наставления и не покинула безопасное место в своем шатре, когда услышала, что началась битва», — мягко заметила она, когда Дипа вошла в шатер следом за отцом и бесшумно задернула полог. «Ваша дочь любезно составила мне компанию».

Махеш не повернулся к дочери, но его взгляд метался туда-сюда, осматривая пустое пространство шатра. Дипа говорила с ним о женщинах, но присутствовали только они трое. Малини позаботилась об этом.

«Теперь, когда вам нет нужды успокаивать меня, лорд Махеш, — сказала она, — не хотите ли вы проконсультировать меня о состоянии наших сил? Сколько человек убил огонь на этот раз?»

«Убитых и раненых еще подсчитывают, императрица».

Она кивнула, подтверждая его слова.

«Значит, очень много», — сказала она. «Как и предупреждала Лата, когда вы настаивали на осаде. Возможно, вы помните».

Он наблюдал, как Малини поднимается на ноги, как она копирует его, стоя высокого и уверенного, с отведенными назад плечами и высоко поднятой головой.

«А мы в ответ уничтожили войска высшего принца?» спросила Малини, уже зная, какой ответ она получит.

Он покачал головой, и линии напряжения на его лбу стали еще глубже.

«Они быстро отступили за свои стены», — ответил он. «Они использовали все защитные слои форта в своих интересах. Один удар по нам, и их не стало».

Один удар. И столько ее людей погибло ради убеждений Махеша и собственных замыслов Малини. Она ни о чем не жалела. Она не могла позволить себе такой нежности.

«Я верил, что их можно сдержать, — сказал он. «Крепость была окружена со всех сторон, за ней постоянно следили кавалерия и лучники. Они должны были сгинуть в стенах». Он стиснул челюсти, пытаясь взять под контроль свои эмоции и слова.

Она терпеливо наблюдала за ним, ожидая, как он расколется.

«Форт должен иметь скрытые выходы. Крепость-лабиринт известна своей непроницаемостью. Но он должен быть сложнее, чем кто-либо из нас предполагал. И огонь». Он остановился. Затем сказал с грубостью, которая была почти мольбой: «Я участвовал во многих осадах, императрица. Это был правильный выбор. Мы не могли знать, что это произойдет».

«Это был не правильный выбор, лорд Махеш». Ее голос был резким. «Это был неправильный выбор. И это был не наш выбор. Это был твой собственный. Ты выбрал этот путь, несмотря на мое беспокойство, несмотря на предостережения моего мудреца. Каждый лорд и принц Париджатдвипы в моей армии слышал, как ты назвал этот путь своим, и они будут знать, что за смерть их людей отвечаешь ты».

Жестокие слова. Но она сама придала им такую форму.

«Ты действовал, чтобы использовать свою собственную силу», — сказала она нарочито спокойно. «Чтобы доказать, что ты мудрее меня и выше. Ты подтачивал мою силу, лорд Махеш. Неужели ты думаешь, что я не заметила твоих оскорблений в мой адрес?"

«Императрица, — сказал Махеш. «Я не испытываю к вам ничего, кроме уважения».

«Я знала, что ты относишься ко мне не из недостатка уважения», — сказала она. «Я знаю, что неестественный огонь из форта поколебал твою веру в меня. Я знаю, что ты просто хотел мягко отстранить меня от трона и посадить на мое место Адитью». Он промолчал. «Ты можешь признать это, — сказала она. «Или нет, как пожелаешь. Я уже уверена».

Он не стал ни спорить, ни умолять, ни даже впадать в гнев. Он просто стоял перед ней с пеплом битвы и продолжал молчать. Она позволила молчанию беспрепятственно затянуться. Затем она кивнула, принимая его молчание как выбор.

"Я не просила твою дочь позвать тебя сюда только для того, чтобы отругать, — сказала она наконец. "Я пригласила тебя сюда из вежливости. К этому вечеру вы больше не будете генералом моей армии. Ради вашей почетной службы мне и империи я решила предупредить вас о грядущем позоре, чтобы вы могли подготовиться. Но я не могу уберечь вас от того, что могут сказать другие и о чем можно догадаться». Она смягчила голос. «Я могла бы не предупреждать вас. Я могла бы просто унизить вас, лишив титулов перед всеми вашими коллегами-лордами. Но я решила этого не делать, ради тех уз, что лежат между нами. Вы возглавили моих людей, и я не сбрасываю это со счетов».

«Императрица...» Голос Махеша сорвался, внезапно и резко. «Ты не можешь...»

«Могу», — спокойно ответила Малини, хотя в груди у нее свернулось что-то сладковато-темное. Власть — это удовольствие, имеющее множество форм. Видеть, как низвергается могущественный человек — человек, предавший ее, — было одним из самых приятных. Она не позволила этому отразиться на ее лице или голосе. Она была как лед. «Я императрица Париджатдвипы».

«Пока жив принц Адитья, — быстро сказал Махеш, — будут те, кто считает, что именно он должен быть на троне. А теперь я увидел огонь матерей — Императрицы. Принцесса Малини. Они не ошибаются, когда верят в это. Я не ошибаюсь, когда верю в это».

"Значит, ты, любящий моего брата, советуешь мне убить его? Покончить с его жизнью?»

«Нет, — сказал он, отшатываясь. «Я советую тебе поверить в то, что сказали тебе матери через свой огонь, и принять, что трон должен занять отпрыск Дивьянши».

«Завтра ты увидишь, что тебе следовало сохранить веру в меня». Ее тон стал еще мягче. Жалостливым.

Ей хотелось сказать ему, что она разочарована; что он провел целый год в ее обществе и при этом ничего о ней не узнал. Он последовал за ней ради пророчества, в которое она облачилась, а затем сразу же попытался бросить ее, когда золотая оболочка его раскололась. Он не воспользовался возможностью, которую давала ему близость к ней, чтобы узнать ее достоинства.

Но это не имело значения, если он знал ее. Она знала его.

«Я не Чандра», — сказала она. «Ваша семья не пострадает за ваши преступления. Я восхищаюсь умом и мудростью вашей дочери. Она — заслуга вашей семьи».

Понимал ли он, что Дипа оказалась союзницей Малини? Что она предала его, возвысив себя, даже когда его постигла гибель? Судя по тому, как он смотрел на свою дочь, когда она шла вперед, и по спокойному выражению ее лица, Малини решила, что, возможно, да.

«Меня сошлют?» В его голосе слышалась глубокая усталость. И, возможно, ярость. «Или мне перережут горло ночью?»

«Отец», — сказала Дипа. Он отвел от нее взгляд.

«Я опозорен», — сказал он. «В твоих глазах я предатель. Не обращайтесь со мной жестоко, императрица. Скажи мне мою судьбу».

«Твоя дочь говорила за тебя», — ответила Малини. «И ее любовь к тебе тронула меня. Ты не будешь убит». Она сделала паузу, словно обдумывая свои слова. Затем: «Есть возможность послужить Париджатдвипе. Спасти всех нас. Сегодня вечером, перед советом... Я бы попросила вас выслушать. И подумать о своем будущем. Это шанс послужить Париджатдвипе всем сердцем и душой и заслужить мое уважение. Я призываю вас воспользоваться им».

После его ухода придворные Малини снова собрались вокруг нее. Все они имели мрачные выражения, но Лата была самой серьезной из всех. Она направилась прямо к Малини, достаточно близко, чтобы ее слова не были подслушаны.

«Императрица, — прошептала Лата. «Я нашла ее».

Облегчение пронеслось по телу Малини. «Где же она?» — вздохнула она. Она посмотрела в сторону входа в шатер. Она начала подниматься на ноги.

Прия вошла и замерла, когда их взгляды встретились. Она была жива и невредима, а Малини шла к ней и тянулась к ней, пока здравый смысл не успел остановить ее.

«Императрица, — быстро произнесла Прия. Она изобразила поклон, и Малини остановилась, подняв руку, но еще не коснувшись ее. Прия подняла голову. «Императрица, — повторила она, уже мягче. «Я здорова».

«Старейшина Прия», — сказала Малини, вспомнив себя. Она сделала шаг назад. Еще один. Опустилась в кресло. Ее удивила твердость собственного голоса. «Мне сказали, что ваш лагерь сгорел».

«Мы потеряли несколько человек», — кивнула Прия. «Но не всех, и уж точно не себя». Она жестом указала на Симу, которая проскользнула в палатку следом за ней. Сима выглядела более чем серой, хотя выражение ее лица было решительным. Ее лицо было испещрено пятнами пепла. «Мы целы и невредимы».

«Я рада этому», — сказала Малини. «Я бы никогда не хотела, чтобы кто-то из моих женщин пострадал».

Прия посмотрела ей в глаза и улыбнулась. Пепел рассыпался по ее лицу, как неправильно нанесенный каджаль. Волосы рассыпались по плечам дикой тьмой. Ты как чернила, — беспомощно подумала Малини. Чернила, и все, чего я хочу, — это сделать из тебя поэзию. «Ваши женщины чувствуют к вам то же самое, императрица», — сказала она.

«Императрица, — сказала Лата, прочищая горло. «Совет ждет».

Да. Совет. Малини заставила себя не смотреть на Прию. Отведя взгляд, она обратила свое внимание на других женщин вокруг нее.

«Демонстрация единства», — сказала она. «Вы все пойдете со мной, и... я должна попросить вас об одолжении. Об акте доверия».

«Попросите нас», — непреклонно ответила Разия. «И мы сделаем все, что нужно».

«Не показывай страха», — сказала она. "Доверься мне и будь храброй. Это все, о чем я прошу».

Лорды и принцы действительно ждали ее, но они не были организованной и молчаливой аудиторией. Мужчины то и дело появлялись и исчезали оттуда, где стояли нервные группы лучников и солдат, чтобы следить за стенами форта на предмет новых нападений. Каждый раз, когда в палатку входил новый чиновник, все еще облаченный в доспехи и тяжелые сапоги, внутрь вносился дым поля боя. Вскоре в воздухе повисло благоухание.

Все по-прежнему кланялись, когда входили Малини и ее женщины, когда она поднималась на свой помост. Она поднялась, но не опустилась на подушки, чтобы дать сигнал к началу совета. Вместо этого она стояла и ждала, пока женщины расположились за ней в виде настороженного полумесяца. Она ждала, пока мужчины выпрямлялись в поклонах, потом переминались с ноги на ногу и, наконец, замолчали. Она увидела среди них Махеша. Рао. А там, у края шатра, во всем своем священническом великолепии — ее брат Адитья.

«Милорды, — сказала она наконец. «Я знаю, многие из вас верят — и боятся, — что Чандра благословлен матерями. Что неестественный огонь, убивший стольких наших мужчин, — знак того, что он избран, а я — нет». Она выдержала паузу, наблюдая за тем, как виноватые глаза отводятся от ее собственных. «Но его огонь — ложь. Ложь. И я докажу вам это».

Позади нее Лата поднялась и вынесла шкатулку, вырезанную из черного камня.

«Это было отважно добыто на поле боя», — солгала Малини. Не было нужды упоминать о роли храма Безликой Матери. Для такого рода сборищ требовалась более простая история — что-то убедительное, за что пошатнувшаяся вера могла бы легко ухватиться. «Неестественный огонь, засыпанный пеплом и сдержанный». Она открыла крышку шкатулки, показав пепел внутри и бьющееся сердце пламени.

Кто-то вздрогнул. Несколько человек шарахнулись назад, и она увидела, как по крайней мере одна фигура выскользнула из палатки. Но большинство оставалось неподвижным. Она не могла видеть женщин, стоявших позади нее, — Разию, Лату, Дипу или даже Прию, — но была уверена, что они не дрогнули и не испугались. Как она и просила.

Она спокойно достала свою саблю и прикоснулась ею к огню.

«Не нужно бояться, милорды, — сказала она. «Огонь не причинит вам вреда.»

Она уже видела, как осколок этого огня полыхнул и умер на ее клинке. Теперь она взяла то, что осталось, — маленькую и ослабевшую тварь, мерцающую, извивающуюся, явно неестественную, в которой оставались лишь крохи силы. Под слабым ветерком, шевелившимся в шатре, оно щетинилось, извиваясь, как змея.

«Милорды, вы мудры в писаниях. Ваши предки присутствовали там, где горели матери пламени для всех нас. И вы, как и я, знаете, что огонь матерей был неумолим. Он не ослабевал. Он не угасал. Он поднимался на мечи и стрелы и обращался на якшей, пока все наши враги не были мертвы. Только тогда оно погибло».

Она держала огонь перед собой, сабля была неподвижна в ее руках, позволяя им смотреть на пламя: его малость. Как оно колеблется, уже уменьшаясь на глазах.

«Этот огонь нужно носить в пепле», — сказала она. «Он движется, да, со странной силой — но не так, как огонь матери, со святым намерением.» Она говорила уверенно. В конце концов, здесь не было священников, которые могли бы с ней не согласиться. Только Адитья, который служил безымянному, и тот не стал бы. «И огонь умирает», — продолжала она. Она вытянула меч по острой дуге — и увидела, как последние остатки пламени исчезают в ничто. «Этот огонь — не огонь матерей, — сказала она. «Что бы ни создала Чандра, это ложь. В лучшем случае тень».

Тишина. Затем высокорожденная издала рев, когда последние клубы дыма сдулись с ее сабли, оставив клинок голым и сверкающим.

Она не встречалась взглядом с Махешем, но ей хотелось. Она хотела.

«Я никогда не ослушаюсь послания матерей, — объявила Малини. «Через Безымянного они подарили мне мою корону. Если бы этот огонь был огнем матерей, милорды, я бы подчинилась их воле и склонила голову перед законным императором. Но я знаю, кто я для матерей. Я знаю матерей». Пауза. «Это никогда, — сказала она с ударением, — не вызывало сомнений. Трон — мой, и для безликих, и для безымянных, и для матерей. Надеюсь, это развеет ваши сомнения во мне. Я могу понять ваши сегодняшние страхи, милорды. Но больше я не буду столь понятливой».

Мужчины продолжали говорить, обращаясь друг к другу или пытаясь привлечь ее внимание. Но Малини просто стояла на коленях на своем месте. Подняв руку, она вновь заставила их замолчать.

Пора было вернуться к делам войны.

«Форт Лабиринт «не поддается осаде», — сказала она. «Несмотря на веру лорда Махеша в этот путь, обитателей форта не удержать. Они достаточно умны, чтобы использовать в своих интересах и крепость, и кратковременную силу своего ложного огня. В будущем на нас будут совершаться короткие и жестокие нападения, в этом я не сомневаюсь. И чем дольше мы будем оставаться здесь, тем меньше нас будет становиться».

Я доверилась руководству лорда Махеша, — продолжила она. «И он служил мне мудро. Но его неудача — это послание от матерей, и я не могу его игнорировать». Она увидела, как подбородок Махеша наклонился вперед. Тончайший признак стыда. «Мы не можем оставаться здесь. Мы должны идти в Париджат, в столицу Харсингар и свергнуть лжеимператора».

«Императрица». Тогда заговорил лорд Пракаш. «Если позволите».

«Я буду рада вашему совету, лорд Пракаш», — ответила она.

«Хотя огонь и не материнский, он все равно представляет большую опасность», — сказал он. «Многие из наших людей погибли. Если мы оставим этого врага позади, я уверен, что мы будем разбиты между войсками высшего принца и лжеимператора, как и опасался лорд Махеш, когда рекомендовал осаду». Слушающие лорды выразили согласие. «Я считаю, императрица, что битва здесь должна состояться. Силы Высокого принца должны быть сдержаны. Но как это сделать...» Он покачал головой. «Этого я не знаю, императрица», — тяжело произнес он.

«Мы отправимся в Париджат», — сказала Малини. «Потому что мы должны. Потому что пришло время». Потому что у меня есть благословение матерей, и я приказываю, — Малини не договорила, но знала, что мужчины все равно все поняли. «Но часть наших сил должна остаться здесь, чтобы удержать Верховного принца».

«Вы рассчитываете выиграть эту битву, императрица? Или вы попросите своих верных людей принести в жертву своих верных воинов на костре Сакеты?» Это спросил Халил, на лице которого появилось задумчивое выражение.

«Я желаю первого, но готова и ко второму», — ответила Малини, наклонив голову. «Мы видели силу Верховного принца. Я прошу кого-то, кто готов рискнуть ради нашей победы, чтобы сдержать силы Высокого принца достаточно долго, чтобы война была выиграна, а Чандра свергнут».

«Поручи это задание своему Ахираньи», — огрызнулся Ашутош, хотя Нараян нахмурился и успокаивающе положил руку на его плечо, которое тот быстро отдернул.

Малини почти чувствовала Прию позади себя. Смещение ее тела. Аромат дыма все еще ощущался на ее любимой коже и волосах.

«Вы свершили правосудие, принц Ашутош», — сказала Малини, едва сдержав раздражение в голосе. «И мне нужен полный отряд солдат: пехота, лошади. Оружие. Этого представитель Ахираньи предоставить не может. Мне нужен благородный, готовый действовать от имени своей империи».

Малини оглядела весь шатер, всех высокородных, поклявшихся служить ей. Она не смотрела прямо на Махеша. Он сделает все необходимое для своей чести и для Париджатдвипы. Долг Малини заключался лишь в том, чтобы предоставить ему такую возможность.

«Неужели никто из вас не принесет эту жертву?» Она высоко подняла голову. «Неужели никто не сделает шаг вперед и не сделает то, что необходимо, чтобы защитить Париджатдвипу от власти Чандры?»

Тревожный шорох движения. Тишина.

«Я сделаю это».

Махеш повернул голову, широко раскрыв глаза. Из глубины шатра, из тени, вперед вышел Адитья.

Он все еще был в своей синей одежде священника. Его волосы были распущены — черные волосы лежали на спине. Он не был похож на воина. Он не был похож на принца.

Он низко поклонился. Поклон молящегося перед императором. Затем он снова выпрямился и посмотрел на нее своими темными, немигающими глазами с очень спокойным выражением лица.

Малини не была невозмутима. Она хранила спокойствие и смотрела на него с замиранием сердца. Она не планировала этого. О, ее брат-дурак. Дурак.

«Мне понадобятся люди», — сказал он. «И умелый генерал, который будет меня направлять».

«Принц Адитья», — быстро сказал Махеш. «Я буду служить тебе. Как в этом, так и во всем».

Малини так сильно сжала руки на коленях, что ногти прорезали борозды в ее плоти. Она не хотела этого.

Адитья. Ах, брат, что ты делаешь? Почему это, почему сейчас?

«Брат», — сказала она. Он посмотрел на нее. «Принц Адитья, — продолжила она, заставив свой голос стать ровным. «Это действительно твое желание?»

«Да», — сказал он. «Императрица, это так».

Никто не знал, как трудно ей было оставаться бесстрастной. Кивать, словно она одобряла это, желала этого.

«Если я останусь без руководства лорда Махеша, то мне придется искать нового генерала для своей армии», — сказала она. Это, по крайней мере, было частью ее плана. «В честь доверия, хранимого между нашими народами, с этого момента у меня будет совет генералов. По одному представителю от каждого народа, давшего клятву Дивьянши, а теперь давшего клятву мне».

Высокородные выглядели потрясенными, почти ошеломленными, но Малини не могла понять, было ли это опрометчивое решение Адитьи или ее собственное заявление заставило их замолчать. Она продолжила.

«Лорд Нараян, который поддерживал меня в Сругне, — объявила она. «Согласен ли ты занять должность сакетанского генерала в моей армии?»

«Возможно», — осторожно ответил он. «Низкий принц...»

«Я бы хотела, чтобы ты, — невозмутимо отрезала Малини. Я бы избегала этого гнезда гадюк, — промолвила она. Лучше воспитать лорда, чем одного принца против всех остальных. «Согласен ли ты принять эту честь?»

«Императрица», — сказал Нараян, низко поклонившись. «Да. Я принимаю».

Лорд Пракаш из Сругны легко согласился. Лорд Халил с легкой, знающей улыбкой.

«Принц Рао, — сказала она наконец. «Кто предсказал мне. Будете ли вы моим генералом от имени Алора?»

«Императрица», — жестко ответил он. Его лицо было обесцвечено. Он не смотрел на Адитью; не смотрел так пристально и решительно, что она поняла: Адитья — это все, о чем он может думать. «Конечно».

Шум среди мужчин не стихал, а только нарастал. А Малини...

Малини повернула голову и боковым зрением посмотрела на Прию. Она ничего не могла с собой поделать.

Она не могла предложить Прие должность генерала в своей армии. Она не предлагала, а Прия не просила.

Их взгляды встретились. Шум споров высокородных исчез, как туман.

Прия подняла руку к груди; кулак, сжатый в кулак, прижался к сердцу.

Даже если Малини касалась кончиками пальцев цветка-иглы на цепочке у горла — если она смотрела на Прия и чувствовала беспомощную благодарность, благодарность за то, что она здесь, — это не касалось никого, кроме нее самой.

«Это безумие», — сказал Рао, не повышая голоса. Они были одни в палатке Адитьи, но недолго, и не хотелось, чтобы его застали кричащим на Адитью. «Ты не можешь вести армию. Не здесь, не посреди этого».

«Когда-то я должен был править империей», — ответил Адитья. «Это, конечно, будет намного проще».

«Проще», — повторил Рао. «Проще? Адитья, ты видел, какой силой обладают войска Верховного принца?»

«Видел».

«Тогда как ты можешь... Адитья. Адитья.» Рао знал, как это звучит: дикий, беспомощный, раскачивающийся на месте, чтобы не поддаться порыву. Неподвижность Адитьи заставляла его чувствовать себя беспокойно, злиться больше, чем он имел на то право. «Магия, которой они владеют, их защита, их готовность умереть — я никогда не видел ничего подобного. Даже самый опытный генерал убоится ее. Лорд Махеш боится ее. Ты не можешь с этим столкнуться. Ты священник; помнишь, как ты держал лук, когда горел монастырь? Ты не мог действовать. Ты...»

«Тогда ты останешься со мной, Рао?» спросил Адитья, оборвав бешеный поток слов Рао. Он стоял перед Рао, наполовину облаченный в доспехи, его длинные волосы были распущены по плечам, голубой платок все еще был накинут на правую руку. Не совсем принц. И не совсем священник. «Если ты боишься, что у меня не хватит сил на выбранную битву, останешься ли ты здесь и будешь сражаться рядом со мной?»

Рао остановился.

«Ты... ты просишь меня об этом?» спросил Рао. «Ты просишь меня сражаться за тебя?»

«Нет», — сказал Адитья, такой спокойный. «Я спрашиваю, что ты собираешься делать».

«Я не могу», — сказал Рао. «Адитья. Ты знаешь это».

«Тогда тебе придется довериться мне», — просто сказал Адитья. Он стряхнул платок со своей руки. Он начал аккуратно складывать его, прежде чем положить на коврик для сна. «Ты должен верить, что я повинуюсь воле Безымянного. Как и во всем, что я делаю».

В голове Рао пронеслось воспоминание. Кожа Према, изъеденная гнилью. Шаль, завязанная у него на горле.

Рао сглотнул и снова сглотнул.

«Мышцы, которые долго не использовались, атрофируются», — наконец сказал Рао. «А Адитья — ты давно, очень давно не держал в руках меч с намерением его использовать. Или вел людей на войну. Адитья... что ты делаешь?»

«Надеваю тренировочную одежду», — сказал Адитья, натягивая тунику. «Если ты хочешь убедиться, что мое мастерство владения мечом не изменилось...»

«Я не хочу сражаться».

«Не хочешь?»

На обычно пассивном лице Адитьи появился призрак улыбки. Не улыбка священника, полная сострадания, понимания и мягкости, а нечто более колючее. Словно все, что произошло до военного совета, разбудило какую-то часть прежнего Адитьи.

«Я побью тебя», — сказал Рао после неловкого молчания.

«Саблей? Не думаю. Кинжалами — возможно. Но в этом у меня преимущество».

«Атрофия», — повторил Рао. «Ты уже не тот, что был раньше».

На секунду Адитья задержал на нем взгляд. Затем он повернулся к выходу.

« Идем, — сказал он, выходя. «Я докажу тебе это».

«Мне не нужны зрители«, - сказал Рао, вместо того чтобы сказать: »Ты не должен этого делать». Такие фразы никогда не проходят даром.

«Тогда мы пойдем в тихое место». Пауза. «Ты знаешь тихое место?»

Участок земли, куда их привел Рао, был отгорожен от остальных стенами палаток. Это было достаточно уединенное место, чтобы тренироваться вдали от посторонних глаз, и часто использовалось именно для этой цели. Рао взял в руки одну из сабель, используемых для тренировок. Она была чистой и смазанной, ее острие было острым — солдат наказывали за то, что они позволяли клинкам тупиться, — но ее вес был непривычен для руки Рао. С кинжалами ему было удобнее. А когда он пользовался саблей, то обычно это была его собственная, изготовленная для его руки. Он поднял взятое оружие, привыкая к его ощущениям.

Адитья тоже потянулся за тренировочным клинком.

«Что ты делаешь?» спросил Рао.

«Обеспечиваю честный бой», — ответил Адитья.

«Ты мне больше не ровня в бою, Адитья», — сказал Рао. «Используй свою собственную саблю. Для победы ее будет недостаточно».

В глазах Адитьи что-то вспыхнуло. Может быть, вспыхнула старая гордость. А может, радость перед лицом вызова. В любом случае, от этого зрелища Рао затрясло.

«Мы оба будем использовать щиты», — решительно заявил Адитья.

Рао резко кивнул. Он взял один из маленьких щитов и прикрепил его к левой руке. Адитья сделал то же самое.

Они двинулись к центру оцепленного пространства. И Рао... заколебался.

Он не знал, как начать атаковать Адитью. Когда они были мальчишками, то постоянно проводили спарринги под пристальными взглядами своих наставников и мудрецов. Так часто, что Рао знал каждое движение Адитьи, просто по движению его руки с мечом, по выражению его лица.

Теперь он не знал, как Адитья сражается. Адитья стоял перед ним, твердо упираясь ногами в землю, с саблей наперевес и поднятым щитом. Он пристально смотрел на Рао. Ожидание.

«Ты ждешь, что я сделаю первый шаг?» спросил Рао. Он перешел в более легкую стойку, готовую к движению, — она лучше подходила для кинжального боя, он знал. Но изменить свою природу он не мог. «Это твой шанс доказать свою силу — разве ты им не воспользуешься?»

Глаза Адитьи сузились.

«Отлично», — сказал он. И ударил щитом вперед.

Эти маленькие щиты были крепкими и шипованными металлом — за время обучения Рао не раз получал по носу. Пригнув голову, он вывел свой клинок вперед по дуге, и Адитья встретил его своим. Раздался звонкий удар, от которого у Рао затряслась рука, и он отбросил его назад, а затем по прямой дуге направил саблю в грудь Адитьи. Адитья заблокировал и этот удар.

«Ты нежен со мной», — сказал Адитья. «Я знаю, что ты можешь лучше, Рао».

«Но сможешь ли ты?» спросил Рао. Он выпрямился и снова сделал выпад вперед, целясь в горло. Адитья, как и всегда, быстро и элегантно парировал удар Рао. «Щит в лицо, твой клинок, останавливающий мой собственный, — неужели ты даже не попытаешься причинить мне боль?»

Адитья встретил его взгляд. Улыбнулся, с вызовом скривив рот. «Нет», — сказал он.

«Ты ублюдок», — сказал Рао, забыв о себе, забыв, что они уже не те парни, которыми были раньше, не те друзья, которыми были раньше. «Ты действительно собираешься доказать свою правоту, заставляя меня делать всю работу?»

«Я же просил тебя перестать быть нежным», — ответил Адитья, и на этот раз Рао взметнулся вперед, высоко подняв клинок, целясь в голову Адитьи, выше линии глаз. Опасное движение, оставляющее весь торс открытым для удара, но эффективное. Особенно против противника, который отказывался наносить ему удары.

Это была дразнилка. Вызов. Неужели ты не будешь драться со мной даже сейчас, Адитья? Но Адитья принял вызов, сделал выпад в сторону и ударом рукояти сабли вывел Рао из равновесия. Рао тяжело вздохнул и, споткнувшись, покатился вперед.

Адитья выронил меч.

«Черт!» Рао не мог замедлить движение, но он мог избежать удара Адитьи наотмашь. Широко расставив руки, он врезался прямо в Адитью, и оба они грубо упали на землю. Рао не мог как следует ухватиться за меч и не мог убрать щит, чтобы подставить под удар левую руку и оторвать свое тело от тела Адитьи. Он чувствовал себя идиотом.

Он попытался перекатиться в сторону. Адитья перекинул руку с щитом через плечо Рао, прижав его к себе.

«Ты не можешь бороться со мной, если не борешься со мной», — прохрипел Рао.

«А разве я не могу?»

«Это нечестно. И если есть хоть что-то, что ты ценишь...»

Другая рука Адитьи метнулась вверх. Рао ослабил хватку сабли, и рука Адитьи, схватившая руку Рао, отбросила ее в сторону, вне пределов досягаемости. Адитья обхватил запястье Рао — так крепко, что Рао почувствовал скрип костей запястья, острую боль, пронзившую всю руку. Рао попытался вырваться, и Адитья снова прижал его к себе.

«Моя честь, — сказал Адитья, тяжело дыша, с яркими глазами, — это честь священника. Она не определяется моими старыми учителями или правилами праведной войны. Моя честь будет хранить меня здесь, в Сакете, до тех пор, пока голос безымянного будет вести меня», — сказал Адитья. «Пока сердце велит мне остаться, я останусь и буду сражаться».

Сквозь дымку жара Рао вспомнил слова Латы, когда она нашла его в палатке у святилища безымянного бога.

Если в нем есть тот свет, который ты ищешь...

«Адитья, — мягко сказал он. «Отпусти мое запястье».

Адитья поднял на него глаза. То, что он увидел в лице Рао, заставило его кивнуть. Отпустил его.

Рао повернул его руку взад-вперед, ослабляя боль в кисти. Затем он скрутил пальцы в кулак и ударил Адитью по голове.

Адитья издал вопль, заставивший Рао разразиться хохотом, а затем Адитья в ответ схватился с ним, и оба они толкались, как дети. «Если ты попытаешься сразиться с Высшим принцем вот так...» пролепетал Рао между приступами смеха.

Адитья толкнул его обратно на землю. Поднялся на колени.

«По крайней мере, он этого не ожидает», — сказал Адитья. «Вставай, Рао. Посмотри на себя. Я сделал тебе больно?»

Рао был весь в синяках, а костяшки пальцев кровоточили. Это было лучшее, что он чувствовал за последние месяцы.

«Не сильно», — сказал он. «Я справлюсь».

«Как видишь, я все еще могу держать саблю», — сказал Адитья, вытирая пот с лица.

«Можешь», — согласился Рао. Он был грязным. Прежде чем присоединиться к остальным членам военного совета, ему нужно было быстро принять ванну и переодеться. Ведь теперь он был генералом. Его внешний вид имел большее значение, чем раньше.

«Но тебе не нужно было меня бить».

«Я действительно ударил», — мягко сказал Рао. «Мне нужно было проверить, помнишь ли ты настоящую тактику боя».

Адитья фыркнул от смеха.

«Это развеяло один из твоих страхов?» спросил Адитья.

Не те страхи, которые Рао действительно нужно было развеять. Не страх, что Адитья не переживет эту войну. Но страх, что все, что было в его старом друге — его кронпринце, который вырос рядом с ним, который смеялся с ним, пил с ним вино, — исчезло? Этот страх исчез.

«В каком-то смысле, — сказал он.

Адитья протянул руку. Рао сжал ее и позволил Адитье полностью поднять его на ноги. Адитья взял его за плечо. Адитья держал его так, что они все еще были близки друг к другу, тяжело дышали и улыбались.

«Защищай императрицу, Рао, — сказал Адитья. Он не сказал «мою сестру», как ожидал Рао, и в его глазах вдруг появилась настороженность, отбросившая радость.

«Обязательно», — сказал Рао. «Как и всегда».

Они вместе покинули тренировочную площадку. Рао колебался. Не зная, что сказать, теперь, когда они спорили и ссорились и нашли хоть какой-то отголосок своей старой, глубокой дружбы. Он что-то пробормотал Адитье — пожелание удачи или здоровья, что-то, напоминающее приемлемое прощание, — и начал уходить.

«Рао, — окликнул его Адитья. «Ты мне снился».

«Что тебе снилось?» спросил Рао.

«Думаю, сон от безымянного бога».

«Конечно, ты знаешь, жрец», — сказал Рао, но в его голосе не было ничего резкого. Только любопытство.

Адитья заколебался.

«Я видел твои глаза, сияющие как звезды».

«Звезды?»

Адитья кивнул.

«Что произошло, что заставило их сиять?»

«Я не знаю», — сказал Адитья. «Но Рао, возможно, когда-нибудь мы встретимся снова, по другую сторону этой войны, и ты сможешь мне рассказать».

Якшам нравилось находиться на Хиране. А Хирана, в свою очередь, любила их. Ее стены сияли, украшенные листьями и цветами, которые в изобилии прорастали сквозь новые трещины в камне. Изваяния якши поблескивали лианами и нежными цветами. Сендхил любил ухаживать за ними. Он получал огромное удовольствие, глядя на то, как вокруг них нежно распускается зелень. Однажды он сказал Бхумике: «Скоро они все вернутся. Все».

Она посмотрела на статуи. Бесчисленное множество якш, отстраненно подумала она. По одному на каждую деревню, семью, дерево, цветок.

«Я с нетерпением жду этого дня, — ответила Бхумика.

Больше, чем Хирана, якша любили поклонение. Бесконечный поток людей поднимался на Хирану со своими подношениями и склонял головы, плача и благоговея перед Якшой. Ни один стражник больше не останавливал их у основания Хираны. Никто из стражников не осмеливался, и Бхумика не просила их об этом. Поклоняющиеся молили об удаче. Они молили о лучшей Ахиранье. И очень многие из них просили вылечить гниль на их телах.

Перед Чандни склонилась женщина. Она, Сендхил, Санджана и Нанди сидели на тривени полукругом, выражая мягкое любопытство. Бхумика стояла позади них с Ашоком рядом, на ее лице была маска. Она наблюдала.

«Пожалуйста, древний, — прошептала женщина, дрожа. Из узла ее связанных волос поднимались глубокие фиолетовые цветы, прокладывая себе путь по обнаженной линии шеи. Когда она подняла лицо, Бхумика увидела гроздь бутонов в уголке рта. «Пожалуйста, умоляю тебя. Вылечите меня. Я отдам все, что у меня есть. Пожалуйста.»

Якши молчали. И вдруг Чандни наклонилась вперед. Она прикоснулась рукой к щеке женщины.

«Какое подношение ты нам принесла?»

«Еду», — дрожащим голосом сказала женщина. «Всю еду, которая у меня есть. У меня... у меня больше ничего нет».

«Поклоняйся нам, и я обещаю, что зелени в тебе не станет больше», — пробормотала Чандни, глядя на женщину. Под ее пальцами женщина вздрогнула, а затем затихла. «Видишь?» — сказала Чандни. «Ты чувствуешь это. То, что ты называешь гнилью, не будет расти. Ты будешь жить. Оставь себе еду, маленькая, и живи дальше».

«Спасибо», — сказала женщина. Со слезами. «Спасибо».

Она встала на колени еще раз, и еще. Поднялась на ноги и снова склонила голову.

«А когда у тебя родится ребенок, — сказала Чандни, нежная улыбка искривила ее рот. "Приведи его к нам. Посмотрим, достоин ли он подняться в наш храм. Это единственное подношение, которое я требую от тебя».

Бхумика не могла сдержать своих чувств — ужас волной накатил на нее. Ей было интересно, чувствуют ли якши его, ощущают ли они соль ее страха, бешеный стук ее сердца, тошноту, поднимающуюся в желудке.

Когда женщина, спотыкаясь, удалилась, продолжая причитать благодарности, Бхумика сказала: «Прия когда-то делала нечто подобное». Ашок посмотрел на нее сбоку. Голодный, тоскующий. Она не смотрела на него в ответ. «Она останавливала гниение внутри людей. В растениях. Это не было лекарством, но это было выживание». Она сделала паузу. Затем спросила: «Так вот что вы сделали?»

«Какое любопытство», — восхитилась Санджана. И Чандни ответила: «Да, дочь. Дары твоих родственников, в конце концов, от нас. Как и твои собственные».

Бхумика сцепила руки перед собой, ища спокойствия. Заставив себя произнести: «Я бы хотела, чтобы вы позволили мне позвать ее домой».

«Она не может вернуться домой», — сказал Сендхил. «Пока нет».

Она живет, подумала Бхумика, и облегчение нахлынуло на нее с такой силой, что она испугалась, как бы не разбиться. Она живет, она живет.

«Мы хотим, чтобы никто не покидал Ахиранью, — сказал Нанди. «И мы хотим, чтобы никто не приходил. Так что никто не уйдет».

Никто не уйдет. Никто не придет. Облегчение сменилось быстро подкрадывающимся ужасом. Она подумала о купцах, которые регулярно пересекали границу. Ахираньи, которые регулярно торговали с соседними городами.

«Никто не придет», — слабо повторила она. «Я понимаю».

«Бхумика, — пробормотал Ашок рядом с ней. Она заставила свои руки расслабиться, а напряжение в плечах ослабнуть. За маской она закрыла глаза и не ответила ему. «Бхумика», — повторил он.

Вошла новая группа верующих, и он замолчал. Но его глаза не отрывались от нее.

Уже несколько недель не было ни сругани, ни алоранских торговцев. Она думала, что они слишком напуганы, чтобы приехать, или просто слишком мудры. Когда же она задумывалась о них, то лишь для того, чтобы поинтересоваться, как мир за пределами Ахирании отреагировал на новость о возвращении якши. Боятся ли они наступления второй Эпохи цветов? Не собирают ли они уже оружие и солдат, чтобы совместными усилиями вновь уничтожить власть Ахираньи? Она не могла размышлять над этим вопросом. У нее было столько забот в собственном доме, в собственном храме.

Но ответ она получила уже сейчас, несмотря ни на что.

Никто не знал, что якша живет. Никто не переходил границы живым, чтобы рассказать об этом.

Она стояла в розовом саду махала, прижав к лицу маску короны, и вглядывалась в зелень. Далеко-далеко, сквозь тернии и почву, сквозь корни, к границам своего королевства. Запутавшись в делах якши, она не смотрела. Не увидела.

Она сняла маску. Ее руки дрожали.

«Дживан, — позвала она тонким голосом. Он стоял на краю сада и ждал ее. Увидев выражение ее лица, он стремительно направился к ней, его обычно бесстрастное лицо смягчилось от беспокойства, темные брови нахмурились.

«Миледи?»

«У меня приказ», — справилась она. Она прикоснулась тыльной стороной ладони к щеке. Она была мокрой. Неважно. «Границы. Закрыть их. Если кто-то из ахираньцев или чужаков попытается уйти, заставьте своих людей повернуть их назад. Скажи своим людям, что это их единственная обязанность. Скажи им, что это задание — вопрос жизни и смерти». Она повертела в руках маску. Уставилась на лакированное дерево, на его блеск под солнечными лучами.» Якши, — продолжила она, — не хотят, чтобы кто-то узнал, что они снова живут. И они не будут просить никого остаться в Ахирании или вежливо просить, чтобы никто не уходил. Они убьют их. Как того всадника, которого вы прислали, оставив у моей двери. Они...»

Он коснулся костяшками пальцев ее руки. Его рука была намного больше ее собственной, испещренной шрамами. Она замолчала и подняла на него глаза.

«Это будет сделано», — сказал он.

«Осторожно», — сказала она в ответ. «Маска может опалить тебя».

«Я не боюсь, миледи, — торжественно произнес он.

«Глупо», — сказала она. «Тогда мне придется просто защищать тебя». Она сложила маску в паллу. Он опустил руку и отступил назад. «Теперь иди», — сказала она.

Он заколебался.

«Не оставайтесь в одиночестве», — сказал он. «Миледи, идите к своей дочери».

Она покачала головой.

«Я пойду на свою работу», — ответила она. «Но спасибо тебе, Дживан. Я...»

Она сглотнула. Ей не нравилось быть уязвимой. «Спасибо», — повторила она.

Позже Ганам встретил ее в коридоре, небрежно подошел к ней и сказал: «Мы с Рукхом собираемся тренироваться», — сообщил он ей. «Во время полуденного отдыха. Если вы хотите посмотреть на его успехи...»

«Я приду на тренировочный двор», — сказала Бхумика.

Когда она пришла, уложив Падму спать, двое мятежников сражались, лезвия косы сверкали на жарком солнце. Некоторое время она наблюдала за ними из тени. Затем, когда они оба остановились, она сказала Рукху: «Ты совершенствуешься».

«Спасибо, старейшина, — задыхаясь, ответил Рукх. Он вытер пот со лба. Прицепил косу к бедру. Движение уже почти стало выглядеть отработанным. «Ганам, могу я...?»

«Давай», — сказал он. А Бхумике он сказал: «Я буду наблюдать. А ты говори».

Рукх рассказал ей о том, как якша иногда исчезал. В фруктовом саду, возвращаясь только тогда, когда все деревья были скрюченными и странными. В лесу. Даже в Хиране. «»Расплавив стену», — сказал он. Открывают коридор и идут по нему». Наверное, они идут к водам Бессмертия?"

«Если ты был свидетелем этого, то ты слишком рискуешь, Рукх», — резко сказала Бхумика. "Я попросила тебя о помощи. Я не требую, чтобы ты подвергал себя смертельной опасности, ты понимаешь?»

«Они меня не замечают», — сказал Рукх. «Они никогда не замечают».

«Возможно, они притворяются, что не замечают тебя», — сказала Бхумика. Разговор с Рукхом всегда напоминал ей разговор с Прией, когда они оба были еще девочками, — попытку направить дикую, бесцельную энергию на полезные цели, не давая ее огню разгореться еще больше. Но Рукх был более мягким по натуре, что не могло не радовать. Он принимал указания и похвалы, как растение, жаждущее света и воды. «Но ты хорошо справился», — сказала Бхумика, и, как она и ожидала, он просветлел. Улыбнулся ей.

Но его улыбка быстро померкла. «Тот, кто выглядит как парнишка», — сказал он. «Он... он не знает, что я смотрю, но...»

«Но?»

«Он всегда хочет быть рядом с другими детьми». Колебания. «Я не хочу пугать вас, старейшина», — сказал Рукх. «Но он считает Падму интересной. Ему нравится следить за ней, когда Халида выводит ее на улицу».

У Бхумики все похолодело внутри. Она подумала о Падме, спящей у нее на груди: ее теплый вес, мягкость ее локонов, взлеты и падения ее дыхания. Ей резко и отчаянно захотелось снова оказаться рядом с дочерью.

«Спасибо, что рассказал мне, Рукх, — сказала она.

Он посмотрел на нее и решительно кивнул.

«Я постараюсь найти что-нибудь получше, — поклялся он. «Что-нибудь более полезное».

«Я же говорила тебе», — сказала Бхумика. «Ты должен быть осторожен. Никаких глупых рисков. Обещай мне».

Он снова кивнул, на этот раз быстро. Затем, словно они никогда не разговаривали, они с Ганамом возобновили свой спарринг.

Пассивность никогда не подходила Бхумике.

Никто не собирался спасать ее от странных обстоятельств, в которых она оказалась. Она должна была сама найти решение.

Однажды после полудня, когда день был все еще очень жарким, она вызвала паланкин. На ней, как обычно, было белое храмовое одеяние. Но на ней было и золото: атх и серьги, браслеты и ожерелье, как всегда, когда она имела дело с высокородными. Это должно было выглядеть как политическая поездка. Она украшала себя для лжи.

Не было ничего странного в том, что ей понадобилось встретиться с одним из высокородных в их собственном хавели. Она уверила себя, что якша не обратит на это внимания. Какое им, в конце концов, дело до политики смертных? А если и заметят, то она склонит голову, даст какое-нибудь красивое объяснение, и на этом, как она надеялась, все закончится.

Дживан встретил ее с паланкином и горсткой солдат для его переноски. Они быстро пересекли город, несмотря на удушающую жару.

В квартале розовых фонарей, где когда-то были только увеселительные заведения, находилась библиотека. Скромное здание с бледными стенами и узкими окнами, расположенное между рядами фонарей, было приятно прохладным и наполнено шумом шуршащей бумаги, далекими звуками песен и смеха, доносящимися из домов отдыха, и гулом голосов, читающих мантры из бересты.

С тех пор как они с Прией возглавили Ахиранью, Бхумика стала вкладывать деньги в искусство, чего никогда не могла делать, будучи женой регента. Даже когда у нее было мало денег, она организовала строительство библиотеки, где мудрецы и поэты могли учиться, делиться своими работами и надежно хранить свои творения.

Во времена правления Париджатдвипана именно ученые и художники сохранили память о вере и культуре Ахираньи. Мантры из бересты сохранились в их речитативах — рукописных копиях, спрятанных в доме за домом. Бхумика прекрасно понимал, что для строительства новой Ахираньи потребуется прочный фундамент. Нация не может выжить без пищи, но она не может выжить и без души.

Критика, возможно, считала, что Хирана — это место, где находится душа Ахираньи. Но в глазах Бхумики она была здесь.

Бхумика вышла из своего паланкина на ступени библиотеки. Дживан протянул руку, и она взяла ее. Он осторожно сжал ее, его ладонь была теплой и мозолистой. Дневной свет, скрывавший его лицо, уменьшал его самые суровые углы — сильную челюсть и ярко выраженный нос. Но она чувствовала на себе его мягкий взгляд, так же ощутимо, как и нежное ведение его руки. С того дня в розовом саду он стал более осторожен с ней. Она выпрямилась и крепче сжала его руку в ответ. Я здорова, — попыталась она сказать глазами и прикосновениями. Его голова опустилась, и через мгновение он отпустил ее.

Они вместе прошли в глубь библиотеки. У входа их встретила женщина с поклоном и улыбкой.

«Старейшина, — сказала она. «Добро пожаловать. Чем мы можем помочь вам сегодня?»

«Ты хорошо себя чувствовала, Амина?» спросила Бхумика.

«Да. Хотя руки болят». Ироничный смех. «Я все утро переписывала стихи».

Амина выжила, когда дюжина других писцов и служанок была убита за преступления против империи. Теперь она сама была писцом: волосы причесаны, пальцы испачканы чернилами.

«Я бы с удовольствием посмотрела на них, — ответила Бхумика. «Хотя, возможно, не сегодня.» Она прошла вглубь библиотеки, где после дневной жары царил приятный полумрак. «Мне нужно посмотреть вашу коллекцию древних текстов».

«Конечно», — ответила Амина, не отводя глаз. «Позвольте мне проводить вас».

В Ахирании оставалось мало древних томов веры. Мантры из бересты дошли до нас в основном из уст в уста и по памяти. А то, что когда-то бережно хранилось на Хиране, было высечено на камне и хранилось на свитках из чернильных листьев, сгорело вместе с храмовыми братьями и сестрами Бхумики. Но здесь, бережно завернутые и убранные, лежали тексты поклонения, теории и философии, извлеченные из лавок и тайников в старейших домах и личных коллекциях мудрецов. Некоторые, к удивлению Бхумики, были даже сохранены жрецами матерей.

"Дживан, — сказала Амина, как только Бхумика устроилась за столом, окруженным свитками и книгами, такими хрупкими, что казалось, они вот-вот распадутся от соприкосновения с воздухом. «Если ты хочешь поздороваться с остальными, они будут рады тебя видеть».

Дживан склонил голову в знак немой благодарности, и Амина удалилась.

«Ты был здесь без меня?» удивленно спросила Бхумика.

Если бы она не знала Дживана так хорошо, то не заметила бы, как слегка дернулась его челюсть при этом. Он был смущен.

«Я не ученый», — сказал он.

«Я не хотела тебя осуждать», — честно ответила Бхумика. «Мои извинения, Дживан».

«Не стоит, миледи». Он сглотнул, потом сказал: «Я люблю сказки. Люблю их слушать. А писцам нравится ими делиться».

«Тебе позволено иметь свои интересы», — тихо сказала она. «И тебе позволено иметь друзей». Она опустила взгляд на лежащий перед ней свиток. Письмена были архаичными, чернила размазались от многолетней влажности. Прочитать все это было бы кропотливым трудом. «Если хочешь, можешь пойти и посмотреть на них, — сказала она. «Я избавлю тебя от этого».

Дживан ненадолго замолчал. Затем он опустился на колени за столом напротив нее. «Нет, миледи, — сказал он. «Я останусь и помогу».

Долгое время они работали молча. Достаточно долго, чтобы солнечные лучи стали косыми и тусклыми, так как наступил полдень.

«Есть один писец, — сказал он, — который собирает сказки для детей. Однажды он рассказал мне о мангусте и змее, которые я не стану пересказывать Падме». Он нахмурился, причем так неодобрительно, что ей захотелось рассмеяться. «Но есть и другие, более добрые истории».

«Я уверена, что Падма с удовольствием послушает твои сказки», — сказала Бхумика. Дживан испуганно повернулся к ней, и она улыбнулась, впервые за несколько недель по-настоящему улыбнувшись. Он подмигнул ей. «Возможно, ей даже понравится сказка о мангусте и змее. Я заметила, что сказки для детей часто бывают ужасными», — добавила Бхумика, открывая другую книгу. «И дети никогда не видят в них того ужаса, который видим мы».

«Леди Бхумика», — сказал Дживан.

«Мм?»

«Что вы надеетесь здесь найти?»

Она потянулась за новым фолиантом. Открыла его.

«Любую информацию о якшах, которую я смогу использовать, чтобы понять их и защитить наши собственные интересы», — сказала она. «Но, по правде говоря, я ожидаю, что ничего не найду. Иногда необходимо действовать и планировать, просто чтобы знать, что ты еще способен на это», — сказала она. «Чтобы убедиться, что ты все еще сражаешься, даже если обстоятельства не меняются».

Она открыла новый свиток. Сделала паузу.

Перед ней возникло изображение.

Очертания тела, пронизанного корнями. Это была не якша. По крайней мере, она была уверена, что нет. Оно выглядело слишком человеческим: смертный, связанный с чем-то более великим, чем он сам, — связанный старыми и глубокими корнями, протянувшимися сквозь него и за его пределы золотыми, зелеными и красными нитями, уходящими в глубины вод.

Что-то забрезжило в глубинах ее памяти. Что-то, что она видела, что-то, что она знала.

Если бы мои старейшины были живы, подумала она, проводя большим пальцем по переливам красок, и в ее крови зародилось беспокойство, что бы они рассказали мне об этом изображении? Какое знание, умершее вместе с ними, могло бы спасти меня сейчас?

Она взяла свиток с собой, когда они уходили.

В тот вечер в сангаме что-то коснулось ее разума. Зов. Песня.

Она манила ее, и она пошла по коридору на ногах, которые не слушались ее. Это привело ее из собственной комнаты в детскую, где спал ее ребенок. Как будто она слышала плач Падмы. Но она не услышала. Была только тишина, шелест листьев, и под грудной клеткой Бхумики что-то дергалось, извиваясь, извиваясь.

И там, в комнате ее ребенка...

«Я думала, ты придешь», — сказала Чандни. Лунный свет разливался по ее плечам. В его свете темные волосы были похожи на реку — скользкие, темные заросли под водой. «Я звала тебя. Сангам так сладко разносит эхо».

Падма проснулась в объятиях Нанди, но молчала. Она смотрела на якшу, державшего ее, широкими темными глазами.

В жилах Бхумики застыл лед.

«Ты сопротивлялась нам, — сказал Нанди своим детским голосом. Он легонько покачивал Падму, словно она была совсем маленьким ребенком. «Боролась с нами в своем сердце. Выискивая наши секреты».

«Я... я старейшина храма. Мой долг — учиться», — справилась Бхумика. «Править».

«Если у тебя есть вопросы, ты должна прийти к нам. Ты должна научиться доверять», — сказала Чандни, прикоснувшись кончиком пальца к нижней губе Бхумики. Кончик ее пальца был слишком мягким. Как перезрелый фрукт. «Ты должна доверять нам. Свою страну. Свою веру. Свой народ». Пауза. «Твой ребенок.»

Рука опустилась.

«Мы позаботимся о ней», — сказала Чандни. «И ты будешь верить в нас».

В Бхумике не было ничего. Ничего, кроме того, что ее взгляд притягивался к пустой кроватке, к ребенку на руках у Нанди; ничего, кроме желания двигаться вперед, схватить Падму и бежать, бежать, бежать. Это был просто зверь, ужасное желание, когда весь ее ум, весь ее контроль, вся ее сила рушились внутри нее, оставляя лишь агонию. Нет.

«Якша, — пролепетала Бхумика. «Старейшина Чандни. Пожалуйста. Я сделаю все, что ты потребуешь. Только. Только не это».

Якша, которая не была Чандни, грустно улыбнулась и покачала головой.

«Твоя малышка пока останется на нашем попечении».

Из угла комнаты донесся приглушенный шум, и Бхумика поняла, что Халида все это время была там. Она дрожала от ужаса, даже когда кланялась.

«Я всего лишь служанка», — сказала Халида самым низким голосом, который Бхумика когда-либо слышала от нее. «Якша, бессмертный, прошу тебя, позволь мне присмотреть за ребенком».

«Нет», — мягко сказала Чандни. «Нет. Это было бы неразумно».

Она повернулась к Нанди, и он положил Падму обратно в ее кроватку. В окна неуклонно проникали виноградные лозы.

«Идите оба», — сказала она. «Возможно, вы увидите ее завтра».

Бхумика не могла пошевелиться.

«Не стоит бояться, старейшина Бхумика, — сказала Чандни. «Якша уже не раз воспитывала детей. Целые храмовые советы были воспитаны нашими руками. Отдыхай и доверься нам».

Бхумика опустила голову.

«Якша», — сказала она с замиранием сердца. «Как скажешь».

Она была связана. Это было лучше, чем нож у горла. Они держали ее — ее собственных богов — за сердце. И было слишком поздно, слишком поздно, чтобы можно было что-то сделать, чтобы остановить это.

Ганам никогда не думал, что окажется шпионом вдовы регента Ахирании. Но такова жизнь, полагал он. Непредсказуемая. Можно провести большую часть жизни, сражаясь за свободу своей страны, и дожить до этого дня. А потом, по воле случая, можно дожить до возвращения богов, до восстания из мертвых человека, за которым ты когда-то следовал, и узнать, что мир, о котором ты мечтал, — это все то же самое. Гниль, тираны и опасность. Так оно и вышло.

Он направился к кабинету старейшины Бхумики. Рукх остался на тренировочном дворе, глядя в ночное небо и считая звезды. «Я знаю, старейшина Бхумика велела тебе присматривать за якшей», — сказал Ганам. «Но ты должен быть осторожен, парень».

«Я сказал ей, что буду», — ответил Рукх. «То есть я сказал ей, что буду.»

«Значит, ты оба раза солгал». Ганам вздохнул. Положил руку на голову Рукха. «Невозможно справиться с этим без Прии», — сказал он ему. «Просто подожди, пока она вернется. Она вправит тебе мозги».

Он поговорит со старейшиной Бхумикой. Он прокручивал в голове, что скажет. Отошлите парня. Найдите ему работу в другом доме. Или в вашей библиотеке. В любом месте, где он не сможет попасть в беду.

Оставьте его здесь, и рано или поздно он найдет ее.

В кабинете горел свет. Он мог видеть свет через приоткрытую дверь. Но изнутри доносились приглушенные звуки, и если она разговаривала с каким-то высокородным, он не хотел вмешиваться.

Он заглянул внутрь.

Сначала ему показалось, что он видит то, что ему совсем не хотелось видеть. Дживан стоял на коленях, а Бхумика наклонилась вперед, словно они собирались обняться или поцеловаться. Но потом он увидел, что рука Бхумики крепко держится за руку Дживана, а ее плечи дрожат. Она дрожала так сильно, так сильно, а Дживан шептал ей: «Миледи, леди Бхумика. Дышите со мной. Дышите...»

Она сдавленно всхлипнула.

«Я не могу», — сказала она. От душевной боли в ее голосе волосы на шее Ганама встали дыбом. «Я не могу. Дживан. Мой ребенок. Моя девочка. Моя маленькая девочка...»

Дживан прижимал руку к волосам Бхумики, когда она попятилась вперед; ее охватила тоска.

Он не мог присутствовать при этом. Он не должен был этого видеть.

Но, черт возьми. Падма. Что с ней случилось?

Он попятился назад, холод обволакивал его тело. Тихо. Так тихо, как только мог. Оцепенело шел по коридорам, искал, пока наконец не нашел Халиду, рыдающую на кухне вместе с Биллу, которая сказала, что хозяйка отослала ее. Она рассказала ему все, что знала.

Матери, оторванные от своих детей. Любовь используют как оружие. Ганам присоединился к восстанию, чтобы спасти свою страну от этого. И вот оно случилось.

Так и вышло. Такова была жизнь. Снова одно и то же, бесконечный, повторяющийся цикл. Но он чувствовал, как внутри него закипает тот же гнев, что и много лет назад, когда он поклялся жизнью ради лучшего мира.

Он не собирался этого допустить.

«Мы вернем ее, Халида, — пообещал он ей. «Мы спасем малышку. Подожди и увидишь. Это мое обещание. Сколько бы времени ни потребовалось, мы добьемся своего».

Сегодня на Хиране с Ашоком сидела только Критика. Якши не было. Просто они вдвоем выполняли роль старейшин храма и ждали, пока верующие поднимутся по ступеням горы.

Когда последний паломник покинул храм, Критика ушла, а Ашок медленно поднялся на ноги. Он вдохнул холодный воздух вокруг себя — ночная прохлада уже начала оседать вокруг Хираны — и повернулся.

Ганам стоял у опасного края тривени, где открывался вид на небо и отвесную скалу, окружавшую Хирану. Но он не выглядел испуганным. По идее, он был охранником Ашока, но его руки были сцеплены за спиной, без оружия. Выражение его лица было серьезным.

«Завтра их будет больше, — сказал он. «А послезавтра — еще больше поклонников. Гниль становится все сильнее. Распространяется быстрее огня». Его взгляд скользнул по Ашоку так, что в нем промелькнуло одновременно и пренебрежение, и уважение. «В Ахиранье что-то изменилось к худшему», — продолжал Ганам, словно не в силах удержаться. «И никто не знает, что именно. Странно, не правда ли?»

Гниль становится все сильнее. Якша вернулись, и гниль распространилась по Ахиранье огромными, ползучими пальцами. И сам Ашок вернулся к жизни. Все это было признаком чего-то. Он не хотел разбираться в этом. Не хотел задумываться о том, что это значит.

Но вместо того чтобы играть в отдых — лежать без сна в постели, слушая далекие воды и скрипы дремы чего-то или кого-то внутри себя, — он прошелся по махалу. Слушал, как шепчут ему листья, как обращаются к нему цветы.

Впереди него по коридору шла женщина. Она замерла, увидев его. Затем она отошла с его пути, пробормотав пару слов поклонения. Но пауза выдала ее вину, и, приблизившись к ней, он понял, как близко она находится к комнатам, отмеченным серебристыми ночными цветами Чандни. Запрещающий знак.

Она хотела увидеть ребенка. Ребенка Бхумики. Он был уверен в этом.

Служанка дрожала, опустив голову, но паллу, почтительно надвинутое на лицо, не скрывало изгибов ее рта. Гнев. Она ненавидела его за то, кому он служил. Ненавидела его за то, что якша уже сделал.

«Иди», — сказал он. Она все еще была там. Застыла, как заяц под взглядом сокола. «Я ничего не видел», — сказал он ей, сделав ударение на „ничего“ и окинув ее тяжелым взглядом. «Женщина, воспользуйся здравым смыслом и уходи, пока я не передумал. Если я передумаю, тебе это не понравится».

Она издала звук, который был отчасти писком, отчасти согласием. Ей удалось отвесить короткий поклон, а затем она убежала так быстро, как только могли нести ее ноги.

Он смотрел вслед ее тени на мраморе. Как она мерцает и исчезает в свете фонарей на стенах.

Ашок направился к фруктовому саду. Здесь уже не было спокойствия. Одно за другим все деревья стали гнить.

Он знал, что здесь никто и ничто не родится. Время еще не пришло.

Но он смотрел на деревья и думал о водах, глубоких и старых. Водах, которые опустошали детей и давали им силу. Космические воды, в которых встречались вселенные, и корни, которые держали все вещи, связанные с ними обеими. Гниль питалась волшебными водами. Из этих вод появились якши. А Ашок...

Он чувствовал каждое растение, окружавшее их. Он знал — и не знал, откуда он это знал, — что они были продолжением его самого, как и продолжением... других. Через них и через свою кожу он потянулся к Бхумике. Почувствовал ее. Задумался.

В его сознании промелькнул образ: смертное тело. Синие и зеленые нити, исчезающие в красной крови, хватают его за горло, за запястье. Разум и сердце. Кончики пальцев Бхумики на бумаге, выводившие слова, которые расплывались в его сознании, словно размазанные чернила.

Воспоминания вливались в него, как вода в колодец, и проникали во все, чем он был, поглощая его, становясь такой же частью его самого, как и все остальное, что находилось внутри него.

Корни, — подумал он чужим голосом. Старые. Скрипучая, пробитая молнией древесина пустоты. Мы все связаны друг с другом. Мы вскормили мир и людей этими водами, и теперь они носят нас в себе. И так же, как мы потребляем их, они могут пить в ответ...

Что-то было. Что-то на краю его памяти и сознания. Что-то настолько огромное, что грозило уничтожить его хрупкую сущность. Он...

Позади него послышался шорох листвы.

Он повернулся.

Там стоял Нанди. Он выглядел как всегда невозмутимым, лунный свет странно отражался в его глазах, ряды зубов во рту, когда он раздвигал губы. «Я обнаружил, что за тобой кто-то следит», — сказал он. И толкнул кого-то вперед.

Мальчик вскрикнул и упал. Ему было лет десять-одиннадцать. Если бы Нанди был смертным, он никогда не смог бы его удержать. Мальчик был весь в гнили, и все конечности на нем были покрыты коростой. Он быстро поднялся на ноги, но не пытался бежать. Мудро с его стороны. Ашок остановил бы его, и это не доставило бы ему удовольствия.

"Простите, что побеспокоил вас, — жестко сказал мальчик.

«Ты не так боишься меня, как раньше», — заметил Ашок, вытирая пыль с туники. «И не так восхищаешься».

Мальчик наблюдал за ним настороженными, тревожными глазами.

«Ты помнишь меня», — сказал мальчик.

«Помню, Рукх», — приятно ответил Ашок, обнажив зубы в улыбке. Он прислонился спиной к дереву. «Ты был дураком, парень. Как и всегда».

«Я...» Голос мальчика дрогнул. «Я не думал, что ты думаешь обо мне настолько, чтобы считать меня дураком».

«Я знаю тебя насквозь. В моей первой жизни это не заняло много времени, да и в этой тоже. Ты такой же». Он бросил на Рукха косой взгляд. «Якша знает, что ты следил за ними. Ты хороший шпион. Но недостаточно хороший».

«Все за ними следят», — тонко сказал парень. «Мы... мы восхищаемся ими. Поклоняемся».

«Как я послал тебя шпионить за моей сестрой, если ты так плохо умеешь лгать?» изумился Ашок. Он сделал шаг ближе. Гниль на парне казалась странной. Гниль...

"Моя сестра выморозила ее в тебе, не так ли? Задушила до неподвижности».

Рукх не двигался. Казалось, он даже не дышал, наблюдая за Ашоком, который в свою очередь наблюдал за ним.

«Как это было сделано?» Мальчик молчал. Как он заставлял слова вырываться из горла перед смертью? «Скажи мне, или я что-нибудь сделаю», — сказал Ашок. «Может быть, сломаю тебе руку.»

Видимо, это была реальная угроза, потому что Рукх сказал: «Я не знаю, как она это сделала. Наверное, как это делают якши».

Ашок протянул руку. Ладонь поднята, пальцы слегка скрючены. Призыв.

«Иди сюда», — сказал он. «Я хочу почувствовать это сам».

Ашок всегда знал, как учуять страх — как использовать его, чтобы добиться от врага преданности, послушания или трусливой капитуляции. Он заставил многих взрослых мужчин хныкать и умолять, прежде чем положить конец их жизни. А этот был всего лишь мальчиком — замкнутым и скованным, смотрящим куда-то через плечо. Им можно было манипулировать.

Но он не убежит.

«Хотел бы я, чтобы ты увидел, как корни растут из тебя», — пробормотал Ашок. Он сделал шаг вперед. «Парень. Дай мне свою руку».

Рукх не двигался, и Ашок протянул руку.

Он взял жесткую, безвольную руку Рукха в свою. Перевернул ладонь, потом обратно, затем поднял всю кисть к свету.

Он почувствовал, как по телу парня разливается магия. Магия Якши.

«Я могу вырвать это у тебя, — сказал он. «Я мог бы освободить тебя. Но наша магия связана с тобой, и я не знаю, что останется».

«Вырвав ее, ты убьешь меня», — сказал Рукх голосом, который лишь слегка дрогнул. «Прия сказала мне об этом.»

«Ты думаешь, я убью тебя?»

«А что я могу сделать, чтобы остановить тебя?»

Ашок фыркнул. «Столько бравады от такого маленького существа». Он крепче сжал руку. «Ничего», — сказал он. «Ты ничего не сможешь сделать».

Рукх издал звериный звук и попытался освободиться. Рука Ашока сжалась еще сильнее.

«Нет», — сказал Ашок.

«Если. Если ты собираешься. Я просто хочу, чтобы это было быстро». Его голос дрожал, но выражение лица было вызывающим.

«Нет», — мягко сказал Ашок. «Нет. Я не причиню тебе больше боли. Она никогда этого не простит».

Она. Прия. Почему-то это все еще имело для него значение.

«У всего есть своя цена», — сказал он. «Все требует жертв. Я должен был быть уверен. Ты ведь понимаешь это, не так ли?»

Рукх уставился на него, пустой и непонимающий. И Ашок потянулся к нему магией. Потянулся в него.

Прия ослабила связи между Рукхом и магией внутри него. Но Ашок сделал больше.

Гниль приходит из вод, — сказал старый голос в его сердце. Воды наполняют смертных магией.

Воды наполняют их нами. Нашими дарами. Наши знания.

Когда воды уходят, они оставляют свой след. Память о воде. Пустота.

Когда воды уходят, они требуют свою цену.

Он потянулся к магии внутри Рукха. Влил в него больше — больше знаний, больше силы, больше цветущей гнили, больше космических рек, которые изменили их обоих. Он наблюдал, как листья поднимаются по позвоночнику парня, слышал его крики.

Вырвав его из воды. Оставил его в пустоте.

С губ Рукха сорвался звук агонии. Он боролся, пытаясь вырваться из хватки Ашока. Потом обмяк. Опустился на колени.

Ашок опустился на колени рядом с ним.

«Посмотри на меня, парень, — сказал он. «Очнись».

Он повторил. Раз, два. Наконец глаза Рукха открылись. Медленно, мучительно.

«Расскажи мне, что ты узнал, когда я утащил тебя под воду», — потребовал Ашок. «Расскажи мне, что ты видел. Что ты помнишь? Ты помнишь?»

Рукх зажмурил глаза.

«Я знаю, кто ты на самом деле», — сдавленно произнес Рукх. «Я знаю так много...»

«Потому что я показал тебе», — яростно сказал Ашок. Пульс бился за его глазами. Скажи мне, кто я, — умолял он. Скажи мне. «Ты помнишь имя моей сестры? Нет, не леди Бхумика», — сказал Ашок, когда взгляд Рукха замерцал в замешательстве. «Моя другая сестра. Помнишь ли ты, как познакомился с ней? Помнишь ли ты, как доверился ей настолько, что предал меня и бросил моих повстанцев?»

Молчание. Паническое молчание. Это был достаточный ответ.

«Каково это — не помнить? Что ты чувствуешь сейчас, когда воды украли ее у тебя и оставили вместо нее рассказ о моих секретах?»

Рукх ничего не ответил. Он дышал неглубоко и слишком быстро, лицо его побледнело. Если он пришел в себя достаточно, чтобы бояться того, что с ним случилось, то Ашок счел это хорошим знаком.

«Спасибо, — сказал Ашок. Положил руку на лоб Рукха. «Теперь отдыхай».

Он позволил всему встать на свои места. Воды снова полились через Рукха, и он оказался там, где и должен был быть, в тисках якши, где Ашок мог чувствовать присутствие гнили в нем. В самом себе.

Слишком много людей требовали внимания Малини — какофония шума, вокруг нее толпились придворные женщины, высокородные мужчины и чиновники. В конце концов она совсем покинула шатер совета. Проходя через толпу, Малини поискала ее глазами. Найдя Прию, она поймала ее взгляд. Она протянула к ней приглашающую руку. «Старейшина Прия», — сказала она. «Пожалуйста, пройдите со мной».

Прия не колебалась. Она пошла в ногу с Малини, тенью следуя за ней к палатке.

Лата встала по другую сторону от Малини. Малини повернулась к ней и сказала низким голосом: «У меня есть минутка. Наедине».

Она не сказала «с Прией». Лата внимательно посмотрела между Малини и Прией, в ее глазах читалось понимание, и сказала: «Будет много людей, которые захотят поговорить с вами напрямую, императрица».

«Передайте им, что им придется подождать», — ответила Малини.

«Возможно, ты захочешь поговорить с ними», — сказала Лата.

«Позже».

«Императрица», — сказала Прия. «Если вы нужны здесь...»

Малини не дала ей договорить. Она схватила Прию за запястье — крепко прижала ногти к коже — и втащила в палатку за собой. Занавес закрылся за ними.

Внутри палатки было пусто.

Малини повернулась на пятках. Она не смотрела на занавеску и не прислушивалась к звукам за полотном. Она верила, что Лата выполнит ее просьбу. Вместо этого она взяла лицо Прии в руки, ощущая под ладонями чистоту лица, встречаясь с теплом ее прекрасных карих глаз. «Ты действительно здорова?» — спросила она. «Прия, будь со мной откровенна».

«Что значит быть здоровой, когда идет война? Я в полном порядке, Малини. Я... некоторые из моих людей погибли. Люди, которых я знала. Я жила с ними в Ахирании. Наша палатка сгорела. Все мои вещи пропали. Я...» Она ругнулась, и Малини почувствовала движение челюсти, сдвиг этих тонких костей под кожей. "Я взяла с собой хашиш, ты знаешь. И вино. И понятия не имею, если что-то из этого уцелело. Полагаю, это неважно».

«Лата найдет тебе новое место для ночлега», — сказала Малини. «И мы позаботимся о том, чтобы ты воссоединилась со всеми своими людьми, которые выжили, обещаю тебе».

«А если я останусь здесь с тобой?» спросила Прия. Она одарила Малини скупой улыбкой, в ее затянутом дымом голосе послышались дразнящие нотки. «Как тогда, когда мы были Ахираньями, и я была твоей собственной служанкой? Я могла бы спать на полу. Ты даже не заметишь меня».

«Прия», — сказала Малини, с отчаянной нежностью поглаживая себя по груди. «Я всегда тебя замечала». Такт. Она откинула темные волосы с лица Прии, не желая отпускать ее, желая прикоснуться к ней еще чуть-чуть. «Ты больше не служанка, старейшина».

«Нет», — ответила Прия. «Не твоя. И ничья другая».

«Прия...» Она заколебалась, вспоминая гордость Прии, и военный совет, и руку, прижатую к груди Прии. Она знала ответ на свой вопрос, но все же хотела его задать. Ей хотелось услышать слова из уст самой Прии. «Тебя не обижает, что я не назвала тебя своим генералом?»

Прия рассмеялась.

«Зачем мне быть генералом Париджатдвипана? Ахиранья не принадлежит твоей империи. Нет, мне лучше быть такой, какая я есть. Кроме того, это опасная работа — быть одним из твоих созданий». Ее улыбка стала еще глубже, лукавее. «Это было удивительно, — сказала она низким голосом, — смотреть, как ты там с теми мужчинами. Ты плетешь прекрасные паутины. Даже когда я вижу только их края, я не могу не восхищаться ими».

Малини никому не рассказывала о своих планах и махинациях. Она стала менее открытой, она знала; она ожесточила свое сердце и закрыла в нем двери, чтобы никогда не позволить никому узнать ее по-настоящему.

Она не могла рисковать, чтобы ей не причинили боль. Не могла рисковать тем, что кто-то может предать ее.

Но Прия снова и снова спасала ей жизнь. Прия позволила Малини поднести к ней нож. Она целовала ее под водопадом, видела ее всю, всю жестокость, порочность, сломленность и заботилась о ней, несмотря ни на что.

«Я расскажу тебе все, что ты захочешь, — сказала Малини, позволяя нежности, которую она чувствовала, просочиться в ее голос. «Только попроси, и все будет в твоем распоряжении».

Прия посмотрела на нее в ответ. Ее губы слегка приоткрылись — искушение, приглашение.

«Императрица». Раздался оклик от входа. Громкий голос Латы. В одно мгновение руки Малини опустились, и Прия отвернула лицо. «Принц Рао здесь».

«Я встречу его снаружи», — сказала Малини. Затем она снова посмотрела на Прию. «Прия, я...»

Прия покачала головой. «Я пойду и найду Симу. А ты...» Она сделала паузу и прикоснулась рукой к своей щеке, где были пальцы Малини. Затем она опустила руку. «У тебя есть работа. Я оставлю тебя».

Малини встретилась с Рао под респектабельным прикрытием зонтика на открытом воздухе, который давал небольшую тень, но при этом оставлял их на виду. Он выглядел по-другому. Он отложил в сторону одежду, которую носил раньше, и был одет в простую тунику и дхоти. Его волосы были влажными. Должно быть, он мылся.

Вдали, за его спиной, земля вокруг форта высшего принца все еще светилась, горела огнем, освещая его.

«Побудь со мной немного», — сказала Малини, после того как Рао поклонился. Он присоединился к ней под большим зонтиком.

«Я считаю старейшину Прию частью своего внутреннего двора», — сказала Малини, говоря о своих женщинах. «Но она нужна мне и в предстоящих сражениях. И я бы хотела, чтобы она встретила их вместе с вами». Она доверяла Ра — а значит, и его людям — больше, чем кому-либо другому. «Что ты думаешь о ней?»

«Я помню, как впервые встретил ее», — сказал Рао. «Она была резкой. Сложной». Пауза. «Она мне понравилась».

«Конечно, понравилась», — сказала Малини. В ее голосе прозвучала привязанность. «Ты не любишь тихих и скромных женщин, правда, Рао?»

Его челюсть дернулась.

«Если ты обвинишь меня в том, что я питаю к тебе какой-то интерес, мне это не понравится».

Малини прикусила язык, чтобы не рассмеяться. Когда она заговорила, ее голос был подозрительно придушен, но ничего не поделаешь.

«Нет, я вовсе не пытаюсь на что-то намекнуть, Рао. Я уверена, что твои намерения совершенно чисты».

Рао кивнул. Он выглядел немного покрасневшим.

«Ее никто не побеспокоит, когда она будет путешествовать со мной», — сказал он.

«Я уверен, что не потревожит».

«Я буду обращаться с ней так же, как с любым высокородным вождем».

«Я не ожидала меньшего».

«Но могут пойти слухи, — предостерег он. «Я ничего не могу сделать, чтобы помешать этому».

«Слухи будут ходить независимо от того, какой контингент она сопровождает. Слухи пойдут, если она будет путешествовать одна. По крайней мере, с тобой, Рао, я знаю, что нет риска дальнейших инцидентов, которые могут потребовать моего вмешательства».

Рао хмыкнул в знак признательности.

«Зачем ты вызвала ее сюда?» спросил Рао. В его голосе слышалось любопытство, но в то же время что-то похожее на раздражение. «Она принесет тебе одни неприятности».

«У Чандры есть его огонь», — сказала Малини через мгновение. «А у меня есть она. Она не будет ожидаемым оружием. Что бы Чандра ни думал, что знает об Ахиранье, он не видел, чтобы она пользовалась своими дарами так, как я. Она дает мне преимущество, в котором я так нуждаюсь».

В сердце Малини было две правды. Одна из них была более холодной.

Но вторая была такой. Потому что она нужна мне. Потому что однажды она увидела во мне все, чем я была и могла быть, и все равно захотела меня. И она видит меня и хочет меня по-прежнему, над пропастью, которая должна сделать нас врагами. И все же это не так. Не может. Эта правда, как рана, как обнаженное хрупкое сердце, пугала и восхищала ее в равной степени.

Рао кивнул. Судя по тому, как он отвернулся, глядя через лагерь на солдат, убирающих оружие и палатки, он ей не поверил, но решил, что спорить бесполезно.

«Что бы ты сделала, если бы лорд Махеш не вызвался остаться?» Рао говорил тихо, чтобы его слова не подслушали.» Ты планировала это? Чтобы Махеш и Адитья остались и рисковали своими жизнями?»

«Я планировала для Махеша», — легко, без стыда призналась Малини. «Но Адитья? Нет, это удивило меня не меньше, чем тебя. Он никогда раньше не предлагал сражаться. Почему я должна была ожидать такого изменения?"

«Меня это не удивило», — сказал Рао. «Как только ты заговорила об этом, я понял... Я боялся, что понял, что он сделает. И Малини, пожалуйста. Ты должна была знать, что Адитья будет добровольцем. Это было похоже на ловушку, идеально сплетенную для него. Безнадежное задание, служба, которая могла сломить его, — как он мог устоять?»

Сомнение поразило ее, болезненное, как удар. У нее перехватило дыхание. Прия так восхищенно отзывалась о ее паутине. Неужели Малини сплела эту, сама того не осознавая?

Нет, яростно сказала она себе. Нет, я люблю своего брата. Я бы не стала. Не люблю.

«Я не думаю об Адитье», — огрызнулась Малини. «С чего бы это? Если бы я думала о нем — действительно думала о нем и о том, что он делает, что он представляет, — мне пришлось бы убить его. Мне пришлось бы сделать так, чтобы это выглядело случайностью. Это должно быть что-то менее очевидное, чем оставить его здесь...» Она сердито указала на далекий светящийся форт.

«Теперь ты понимаешь, почему я в тебе сомневаюсь?» спросил Рао. «Почему я думаю, что это может быть ловушкой, устроенной для него?»

«Ты никогда бы так не подумал обо мне, когда знал меня как девушку», — сказала Малини, стараясь не чувствовать себя обиженной. «Никогда».

«Я не знал тебя тогда, — тяжело произнес Рао, — как знаю сейчас».

Тогда ты не был так околдован любовью к моему брату, подумала Малини. И не так заблуждался.

Но она не стала говорить о том, чего он не мог видеть.

"Я не его Хранитель, — сказала Малини. Хотя в другом мире, в другое время он бы принадлежал ей.

«Если ты действительно не планировала этого...» Рао сделал паузу, выдыхая. "Ты могла бы отказать ему. Поручить это задание кому-то другому. Ты все еще могла».

«Могла», — сказала она. «Я могла бы принизить его. Отказаться от него и опозорить его. Разве это был бы поступок доброй сестры?»

«Не издевайся над ним, пожалуйста», — сказал Рао, сжимая челюсти.

«Я не насмехаюсь ни над ним, ни над тобой», — ровно сказала Малини, заставляя себя быть спокойной. «Я говорю вам, что он все еще остается самим собой, способным сделать свой собственный выбор».

Вот что она не могла сказать Рао:

Она почувствовала облегчение. Чудовищное облегчение и облегчение, и чувство вины за это. Она была рада, что не будет тащить с собой в Харсингар его опасность; что ей не придется постоянно думать о том, как он прячется в темной комнате, размышляет, молится и ждет, что его ждет другое будущее, а она ждет, что вокруг него соберутся люди и перережут ей горло.

Она не пыталась убить его. Она оказала ему большую услугу, чем это сделал бы любой другой брат или сестра, претендующий на трон, когда позволила ему жить. Она была обязана ему не больше, чем отдала.

Он подарил ей брата.

«Ты останешься здесь с ним?» спросила Малини.

«Вы просите меня об этом, императрица?»

«Ничего подобного», — мягко ответила Малини. «Теперь нас никто не слушает».

Рао вздохнул. Затем сказал: «Малини».

«Да».

«Ты позволишь мне остаться с ним, если я попрошу?»

В его голосе слышалась уязвимость, как в трещине на стекле. Не сводя с него глаз, она смилостивилась и сказала: «Я назначила тебя генералом своей армии. Если ты хочешь, чтобы Алор имел право голоса в предстоящей битве...»

«Возможно, один из моих братьев», — тихо сказал он, словно знал, что предлагать это бессмысленно, но все равно должен был попытаться. «Если я отправлю послание в Алор. Моему отцу, один из них, возможно, придет».

«Нет времени». Как ты прекрасно знаешь, — подумала она. «А мне нужны твои люди. Ты мне нужен».

«Тогда я не буду спрашивать», — сказал Рао.

Между ними воцарилось молчание, и Малини не смогла удержаться от того, чтобы не отвернуться от него — все ее тело было охвачено паникой и дрожью, которую она не могла сдержать. Он не хотел оставаться с ней, помогать ей — какое это имело значение?

«Малини», — сказал он наконец.

«Не надо», — сказала она в ответ. «Махеш будет надежной опорой для Адитьи». Как и для меня. «Он будет тем, на кого Адитья сможет положиться. Успокойся в этом».

«Обязательно», — сказал он. «Как и то, что ты выиграешь эту войну до того, как он пострадает».

Странно, подумала она, что комплименты из его уст так часто звучат как отчаяние. Словно он смотрел на каждый ее успех — каждую выигранную битву, каждого обойденного высокородного врага — и испытывал страх. Иногда — очень часто — ей хотелось разобрать этот страх и посмотреть, как он действует. Она хотела спросить его: Ты, который назвал меня по имени и дал мне возможность захватить корону. Чего ты боишься? Меня и моего выбора? Того, что станет со мной? Или что станет с такими, как ты?

«Я иду к Адитье», — сказала она вместо этого. «Он здоров?»

«Мы провели спарринг. Это было...» Он остановился и неопределенно покачал головой. «Он в порядке». Что-то было в его голосе. Что-то, что было не для нее.

Он посмотрел на нее, и она улыбнулась ему. Она знала его. Стоило время от времени напоминать ему, как хорошо она его понимает.

Он прочистил горло. «Я оставлю вас», — сказал он. «Думаю, пройдет немного времени, и мы будем готовы к отъезду».

После ухода Рао Малини позвала охранника.

«В форте все еще тихо?»

«Да, императрица».

«Хорошо», — сказала она. «Проводите меня к принцу Адитье».

В обычно немноголюдном шатре Адитьи царил хаос, к которому Малини привыкла в своем собственном пространстве: карты Сакеты и подробные зарисовки цветущего лабиринта крепости Сакеты. Военные чиновники, быстро передающие информацию: предполагаемые формирования войск, припасы, которые останутся здесь или отправятся с более крупным отрядом Малини. Она удивилась, что Махеш еще не здесь, не кланяется и не целуется у ног Адитьи.

Неприятная мысль. Она позволила себе порадоваться этому.

«Брат», — сказала Малини. В комнате воцарилась тишина.

Она посмотрела на наблюдавших за ней чиновников. «Оставьте нас», — сказала она, и они быстро удалились — бумага, чернила, бухгалтерские книги остались у них за спиной. Адитья смотрел на нее с абсолютным спокойствием. Адитья был одет в замызганную одежду, испачканную потом. На боку у него висел клинок.

Он был так похож на себя прежнего, на брата кронпринца, с которым она выросла, что у нее защемило сердце от умиления. И это возмутило ее до глубины души.

«У меня есть для тебя подарок, — сказала она.

Не обращая внимания на вопросы Латы и робкие предложения Свати выпить чаю или шербета, она остановилась у своей палатки и взяла ониксовую шкатулку и понесла ее с собой. Она была тяжелой в ее руках. Адитья взял ее у нее, нахмурив брови. Открыл ее.

«Эш, — осторожно сказал он.

«Это так называемый материнский огонь», — сказала Малини. «Ты видел, что я сказала мужчинам. Это была правда. Но это...» Она пододвинула к нему коробку. «Это моя гарантия, что это действительно не огонь матерей. Что его невозможно победить».

Адитья кивнул. Молча ждал, когда она заговорит.

«Я собираюсь победить Чандру», — сказала Малини. «Я двинусь на Париджат так быстро, как только смогу. За мной огромная сила, и матери, и безымянные тоже. Я одолею его. Тебе нужно только выжить до этого момента, а потом вся мощь империи Париджатдвипан поддержит тебя».

«Я уже решил остаться, — сказал он, положив коробку на колени. «Я не боюсь смерти».

«А стоило бы», — быстро сказала Малини. «Человек, который боится смерти, борется за выживание. И чем дольше ты борешься, тем лучше для всех нас, так что если ты не выживешь сам, выживи для всех нас. Ради меня».

«Я буду сражаться со всем, что у меня есть», — ответил Адитья.

«Тебе уже сказали, что наши силы могут выделить здесь», — сказала Малини. «Но если тебе что-то нужно...»

«Нет». Адитья покачал головой. «Сестра, я справлюсь».

«Достаточно хорошо», — повторила она. «Это битва».

«Я знаю», — сказал он. «Меня готовили к битве».

«Тогда ты должен сделать больше, чем достаточно хорошо. Ты должен сделать все. Ты спарринговал с Рао? Этого было достаточно, чтобы завоевать его доверие? Для меня этого недостаточно, Адитья. Теперь, когда я знаю, что такое война, я прошу тебя вспомнить себя прежнего и идти в бой как он. А не как священник, который не может заставить себя зажечь стрелу».

«Ты злишься, что я не такой, как прежде», — заметил Адитья.

«Я не сержусь на тебя».

«Злишься», — сказал он. «Ты едва можешь заставить себя навестить меня. А когда приходишь, сестра, то смотришь сквозь меня, ища человека, которым я больше не являюсь. Ты не одинока в этом. Ты не единственная, кто скучает по нему». Имел ли он в виду, что скучает по себе? Или Рао? Она не стала спрашивать.

«Но ты не должна злиться, — продолжал он, не сводя с нее глаз. «Если я снова стану тем человеком — законным наследником трона нашей империи, — ты потеряешь все, что приобрела. Свою армию. Свою корону. При всей твоей силе, честолюбии и воле ты, как и я, знаешь, как легко люди поддаются влиянию того, что, как им кажется, они знают».

Малини промолчала.

«Попросишь ли ты меня отказаться от этой задачи?» спросил Адитья в наступившей тишине. «Путешествовать с тобой и сражаться, как принц Париджатдвипы, на твоей стороне, зная весь риск, который это несет для тебя?»

Она вполне могла себе это представить: Адитья рядом с ней в битве, на белом коне, овеянный славой. Адитья мчится на своей колеснице в бой, весь из себя благородный наследный принц. Именно такого человека хотели бы видеть на троне ее высокородные лорды.

Он был опасен. Махеш убедительно доказал это. И все же. И все же...

Она ничего не сказала, и еще раз ничего. В конце концов, говорить было не о чем.

Он улыбнулся, его глаза были печальными, но знающими.

«Нет, — сказал он. «Ты не спрашиваешь. Ты рада, что я останусь здесь. Так что не ругай меня, сестра, за то, что я выбрал путь, который защитит тебя. И от Сакеты, и от армии за твоей спиной, и от меня».

«Я не просила тебя жертвовать собой ради меня», — тихо произнесла Малини.

«Акт любви не требует просьб», — сказал Адитья. «Но я обещаю тебе. Я действую ради безымянного, как и во всем остальном. Голос моего бога велит мне остаться здесь. Я останусь. И кто знает, — сказал он. «Возможно, я переживу эту войну. Возможно, судьба сочтет нужным освободить меня».

«А потом? Что будет потом?»

«Я найду новый монастырь, который примет меня», — сказал он. «Там я доживу свои дни. Я отправлюсь в сам Алор и буду искать сердце веры. Жизнь в мире». Его улыбка стала еще глубже, мягкая, тоскливая. «Твой венец — твой собственный, Малини. Сестра. Я никогда не попытаюсь отнять его у тебя».

Она не могла больше говорить с ним. Она надеялась на... ну. Она не знала, на что надеялась, и в этом была ее ошибка. Она не хотела возвращения брата таким, каким он был раньше, и все же какая-то ее часть хотела этого. Или... нет.

Она хотела вернуть брата таким, каким он никогда не был. Брата, который видел, как ей было больно, и защищал ее, когда она не могла защитить себя сама. Ей нужна была любовь, которую он никогда не мог дать и никогда не сможет, потому что в ней она давно нуждалась.

Она не хотела, чтобы он умер. В смерти не было никакой возможности. Только конец.

Она повернулась, чтобы уйти. Но у выхода из палатки остановилась. Если она не могла выразить словами весь этот клубок любви, гнева и обиды, то могла хотя бы рассказать ему об этом.

«После того как сгорел ваш монастырь, — начала она. «После этого мне приснились Элори и Нарина. Они сказали мне, что я убью обоих своих братьев. И они простили меня. Но я никогда не планировала причинить тебе вред». Она сделала паузу. «Твое существование было для меня занозой в боку. Но я никогда не хотела причинить тебе боль. Я ничего не делала, чтобы привести тебя к этому, Адитья. Я не просила тебя остаться здесь, в Сакете, и не говорила, чтобы ты вызвался на это. Я не приставляла клинок к твоему горлу. И я не делала из тебя пленника. Я знаю, что такое тюрьма». Ее голос дрогнул — ярость и боль придали ему тонкую грань. «Я люблю тебя, брат. Хотя, возможно, было бы проще, если бы я этого не делала».

Тишина. Затем за спиной раздался голос Адитьи. «Счастливого пути, Малини».

«Безопасной осады, Адитья», — сказала она в ответ.

Новость пришла во время глубокой тихой ночи, когда Чандра укладывал свою жену в постель. Один из стражников нехотя прервал беседу, поклонившись и решительно опустив глаза — ведь скромность Чандры и его новой жены защищали расписная ширма и тяжелые шелковые занавеси.

«Посланцы принесли новости о войне, император, — сказал стражник. «Новости о вашей сестре».

Встав с постели, Чандра стал слушать через ширму, как слуги одевают его: тюрбан из жесткой парчи, скрепленный лунным камнем размером с детский кулачок; ожерелье из молитвенных камней, каждый из которых был выточен из золота и серебра, переплетенных между собой, и вырезано имя матери пламени. Ачкан из белого шелка и дхоти из бледного золота.

Отец, как он помнил, никогда не одевался так официально и пышно в своей собственной спальне. Советники, допущенные в его внутренние покои, часто видели его более непринужденным, в простых хлопковых и шелковых одеждах, богатых и изысканных. Чандра всегда презирал эту неформальность. Император должен был быть больше, чем те, кто поклялся служить ему: по характеру, по целям. По одежде. С тех пор как он взошел на престол, он старался не следовать неумелому примеру своего отца.

Сейчас он был рад своему выбору. Доспехи напоминали ему о том, кем он был; о жизни, которую обеспечили ему матери, о короне, которую даровали ему его праведность и цель. Доспехи позволили ему сдержать ярость, когда гонец, заикаясь, сообщил ему новости, собранные от шпионов Чандры, солдат на аванпостах и верного священника, бежавшего из Сакеты и заточения в лагере Малини, чтобы принести Чандре страшные вести.

Его сестра все еще жива. Его сестра все еще управляла своей ордой предателей и бесчестных нарушителей клятвы. Его сестра не была убита его священным огнем. Форт Верховного принца был в осаде. Высокий принц не получит легкой победы, которую обещал ему Чандра.

Даже когда благословенный огонь был послан, чтобы убить ее, даже когда ее последователи должны были наконец отвернуться от нее и признать истинную и единственную претензию Чандры на власть, его сестра выжила. Его сестра все еще вела за собой своих глупцов.

Его сестра собиралась прибыть в Париджат.

Он приказал одному из охранников позвать Хеманта, а остальных отпустил. В наступившей тишине он прошел на балкон, отодвинул сетку, сдерживающую насекомых, и вышел на прохладный ночной воздух.

Отсюда открывался тот же вид, что и его отцу, и всем императорам до них: просторы самого махала с приютившимися внутри него небольшими поместьями и десятками укромных двориков, полных пышно разросшихся цветущих иглиц и жасмина. Сады его матери — теперь лишь чернота и слабый пульсирующий отблеск умирающих углей, звездный свет в почве под ним. Стены махала, сверкающие белизной. И город Харсингар за ним, белый мрамор и песчаник, золотистый и голубой под светом луны. Он смотрел вдаль, не мигая, пока глаза не загорелись от легкого ночного ветра и пепла, который он нес.

Ветра без пепла не бывает. Только не в его махале.

Вернулся стражник.

«Присоединяйся ко мне на балконе, жрец, — позвал Чандра. Через мгновение Хемант вышел. «У тебя плохие новости», — осторожно сказал верховный жрец.

«Ты слышал?» спросил Чандра. «Нет. Конечно, не слышал. Моя сестра возвращается домой, жрец. В конце концов, ты исполнил свое желание».

«Мое желание, — сказал Хемант, — это твое благополучие. И благополучия Париджатдвипы. Как это было всегда». Он подошел ближе и расположился рядом с Чандрой на краю балкона. Чандра чувствовал на себе взгляд Хеманта, ощущал его беспокойство. «Она пришла с армией?»

«Да». Чандра стиснул зубы. Его челюсть болела, пульсируя от напряжения и гнева. «Все эти глупцы, которые хотят больше, чем заслуживают. Неужели они не понимают своего места? Своего предназначения в мире, который построила для них Дивьянши? Не отвечай мне». Он рассмеялся, горько и надрывно. «Я знаю, что не понимают. Иначе они склонились бы передо мной, служили бы мне и радовались».

Хемант замолчал на долгий миг. Затем он утешительно сказал: «Радуйся, что она пришла сюда. Считай это знаком. Матери посылают ее туда, где она должна быть, чтобы она наконец исполнила свой долг перед тобой и перед всеми нами».

Если бы матери действительно действовали в мою пользу, подумала Чандра, то они бы убили ее в форте высшего принца. Они бы позаботились о том, чтобы благословенный огонь уничтожил всю ее армию.

Ему тут же стало стыдно за эту мысль. Матери не были виноваты. Не был виноват и Чандра. Нет, все дело в его сестре — в ее чудовищном выборе, в ее полном отказе принять свою судьбу. Его сестра была проклятием. И всегда была им.

«Император, — произнес Хемант, нарушив тишину, воцарившуюся над ними обоими. «Что ты сделаешь? Поприветствуешь ли ты ее? Поговорите с ней?»

«Я скорее воткну кинжал в ее сердце», — сказал Чандра. «Я лучше прострелю ей стрелой ногу и буду смотреть, как она медленно истекает кровью. Я бы предпочел задушить ее голыми руками».

«Она причинила тебе сильную боль», — с сочувствием сказал Хемант.

Глаза Чандры закрылись. Он кивнул. Да. Да. Он был рад, что Хемант понял его; рад, что Верховный жрец всегда видел в нем сердце, которое скрывалось под его яростью, его непреклонным желанием сделать мир лучше, людей лучше.

«Ты знаешь, что я попрошу тебя об этом еще раз», — сказал Хемант, положив ласковую руку на руку Чандры. «Пожалуйста, император. Подумай о силе ее добровольной смерти».

«Подумай о силе, которая у меня уже есть», — ответил Чандра.

«Не удерживай себя от величия», — сказал Хемант. «Не удерживай Париджатдвипу от величия. Я знаю, что ты способен помочь ей добровольно и с радостью встретить свою судьбу».

Но хватит ли у меня воли увидеть, как она встретит свою судьбу? подумал Чандра. Он не был уверен в этом. Он не был уверен, что она этого заслуживает.

«Ты хороший человек, Чандра, — сказал Хемант, наконец-то назвав Чандру по имени, что он делал крайне редко, в моменты, когда хотел говорить с Чандрой очень интимно, нежно. «Лучший из мужчин. Направляй ее. Научи ее тому, какой она должна быть. Пусть твои жрецы помогут тебе». Он продолжил. «Матери послали ее к тебе. Слушай их».

Чандра ненавидел свою сестру. Ненавидел ее. Разве он сказал недостаточно? Разве он не император? Это было его решение, как избранного из Матерей Пламени. Ничье больше. Даже Верховного жреца.

Он отвернул лицо от Хеманта.

«Император, — мягко произнес Хемант. «Прошу тебя. Неужели ты не слышишь меня?»

Чандра промолчал.

«Я не хотел говорить об этом, император», — сказал Хемант, когда Чандра отказался отвечать. «Но для Париджатдвипы может существовать более серьезная опасность, чем оружие одних лишь смертных.»

Чандра резко рассмеялся, пропустив звук сквозь зубы. «От людей достаточно проблем».

«Император», — сказал он. Вздохнул. «Час уже поздний, и сердце твое неспокойно. Приходи завтра в храм. Мы помолимся вместе, ты и я. Моим жрецам принесут новый запас цветов. Мы вместе сделаем гирлянду для Дивьянши. Я отложу для тебя самые лучшие розы и ноготки. А потом мы поговорим. И я расскажу тебе, что... что за страхи принесли мне мои жрецы».

«Если ты собираешься просто попытаться еще раз убедить меня в судьбе моей сестры, то в этом нет необходимости», — сказала Чандра. Наполовину с усталостью, наполовину с предупреждением. «Я понимаю твою точку зрения. И ты ясно дал мне понять, что всецело веришь в меня. Что ты будешь следовать моей воле».

«Как священник, как твой священник, я обязан рассказать тебе все, что могу, чтобы направить тебя, осветить тебе путь», — сказал Хемант с отеческой заботой. «Завтра, император. Тогда делай с этой информацией, что хочешь».

Верховный жрец удалился.

Чандра вернулся в свои покои.

Его жена стояла у края кровати, все еще поправляя складки своего сари. Ее волосы были распущены по плечам. Он наблюдал за тем, как ее маленькие пальцы поправляют ткань, как на ее лбу проступает сосредоточенность. Она замедлила шаг, заметив его взгляд, и бросила на него нервный взгляд из-под ресниц. Она была робкой, его жена. Ее вздрагивающая покорность раздражала его, но он мог с этим мириться. Она была достаточно красива, не жаловалась и не пыталась манипулировать, когда ее звали к нему в постель. Она выполняла свою роль. Чего еще он мог требовать от нее? Выразить ей свое раздражение словом или насилием было бы так же приятно, как разломить крыло певчей птице с черным оперением.

И все же в этот момент мысль о необходимости разломать что-то, не подлежащее восстановлению, показалась ему очень приятной. Он подумал о костях ее запястий и нижних частей рук. Он наблюдал, как ее нежные пальцы работают, а потом замирают.

Он прогнал свои мысли и гнев. Он не причинит ей вреда. Он был не таким человеком.

«Уходи», — резко сказал он ей. «Оставь меня».

Она бросила на него быстрый взгляд. Затем опустила взгляд, сказала: «Приятных снов, муж», — и быстро удалилась.

После этого он не спал. Он созвал своих военных чиновников, которые прибыли с усталыми глазами и растрепанными лицами, но послушно принялись за работу, обсуждая, что нужно делать дальше. В огромном зале императорского махала, где жрецы и воины-жрецы поддерживали огонь в яме с благословенным огнем матери, верные чиновники и лорды советовались с ним.

Когда-то этот зал был полон лордов, князей и царей со всей Париджатдвипы: алоранцев, сруганов, сакетов, дварали. Все они были полны высокомерия. Все они вели за собой империю и его отца — Астрея. Теперь почти все лица перед ним были париджатскими. Оставшиеся париджатдвипаны из других городов-государств были достаточно умны, чтобы осознать свое правильное место: на службе у него, в повиновении ему. Они знали, что им лучше не считать себя равными ему.

Он недолго думал о том, чтобы добавить к этому числу принца Кунала. Он знал, что тот поклонится, опустит голову, продемонстрирует покорность. Но в сыне высшего принца было что-то такое, чему он не доверял: в его глазах читалась острая, охотничья злость, которая говорила ему, что принц Кунал не заслуживает привилегии принадлежать к ближнему кругу Чандры.

Кроме того, преданность принца Кунала зависела от успеха его отца в борьбе с Малини, от защиты пламени, которое подарил ему Чандра. Сила. А также от спасательного круга, протянутого Чандрой: продовольствия из Париджата, с его безопасных и плодородных полей, не тронутых запустением, которое погубило Ахиранью и Сакету. Условная преданность не интересовала Чандру. Ему нужны были верующие люди. Ему нужны были те, кто верил в него.

Верховный жрец научил Чандру, что матери пламени любят его; что они говорят с ним, направляя его судьбу. И он услышал любящий шепот о них в арке и мерцании огненной ямы, которая на мгновение расцвела голубым цветом на фоне золотых перьев, когда старый и опытный лорд объяснил Чандре суровым, но уважительным тоном, что принцесса наверняка не пойдет по главной дороге в Харсингар.

«Ее силы истощены, император, — сказал он, когда два воина-священника тихо вошли в комнату с ларцом, открыли его и опустили в яму еще больше магического пламени, которое вспыхнуло и засияло ярче. «Она будет действовать осторожно. Если ваши верные люди обнаружат ее, уничтожьте ее силы по пути...»

«Силы Высшего Принца нападут на ее собственные силы сзади», — сказал другой лорд. «Он не позволит принцессе-предательнице просто так пойти на Париджат...»

«Его форт остается в осаде, — прервал его тихий голос. Военный советник. «Он не сможет легко и сразу последовать за ней».

Чандра слушал, как они спорили, а его воины-жрецы стояли вокруг него. Один из них наклонился вперед. И сказал низким голосом: «Лорд Сушант желает поговорить с вами, император. Наедине».

«Он может подождать», — пренебрежительно ответил Чандра.

«Император, — сказал мужчина. «Он настаивает, что не может. Он очень расстроен».

«Ладно», — огрызнулся Чандра. «Продолжайте», — сказал он своим советникам, которые приостановились, когда он повысил голос. «Я вернусь через минуту».

Если бы Сушант вызвал его по глупости, он бы просто приказал перерезать ему горло. Это была достойная цена за трату времени императора.

Сушант происходил из древнего рода Париджати, давно утратившего свою славу и богатство. Именно Чандра воспитал его и его родню, дал ему богатство казненного предателя-высокородного и позволил получить доступ к внутреннему двору. В результате Сушант стал обожаемым и безупречно преданным последователем, привнесшим в семейное сельское поместье свой жизненный опыт в надзор за сельским хозяйством Париджата.

Несмотря на прохладу рассветного воздуха, он вспотел, а его усы заметно отсырели. При приближении Чандры он глубоко поклонился, затем поднял голову. «Император, — сказал он. «Спасибо, что согласились встретиться со мной наедине».

«Ты, должно быть, считаешь себя ценным для меня, Сушант, — сказал Чандра низким голосом, — раз требуешь моего времени таким образом, словно я твой слуга».

Сушант поспешно поклонился. «Простите меня, простите меня», — пробормотал он. «Но мои люди — фермеры из соседнего поместья — вы должны видеть...»

Лорд открыл мешок, лежавший у его ног. Распахнул его настежь. Чандра заглянул внутрь и резко отшатнулся.

«Что, — резко сказал он, — это?»

Руки Сушанта задрожали, когда он резко захлопнул мешок.

«Гниль, император», — сказал он. «Гниль из Ахираньи, гниль, оскверняющая Сакету, — она в Париджате. Я... я не знаю, как далеко она распространилась».

По словам Хеманта, она представляет большую опасность для Париджатдвипы, чем смертные люди. И вот она перед ним. Гниль на его собственных полях. В его собственной стране.

Он почувствовал резкую тошноту. Это не должно было случиться с Париджатом. Не с землей матерей. Не с землей, благословленной его правлением.

«И что я должен делать?» — спросил он.

«И-император», — сказал Сушант. «Я... я не знаю. Я не знаю».

«Пойдем со мной», — грубо сказал он.

Он вернулся к своим советникам. Они поклонились, когда он вошел. Подождали, пока он разрешит им встать.

«Говорите», — резко сказал он. Один из них заметно вздрогнул. «Расскажите мне, что вы планируете».

«Мы считаем, что она может переправиться через реку Вери», — сказал один из его советников. «Там есть брод. Если мы встретим ее там, то сможем проредить ее силы».

«Проредить», — повторил Чандра. «Я не хочу, чтобы ее силы поредели. Я хочу, чтобы они были уничтожены. Вы поняли?»

Его советники молчали. Казалось, они не хотят смотреть на него.

Каким-то образом в этом была виновата его сестра. Каким-то образом ее проклятие в свою очередь прокляло его землю. Она не заслуживала того, чтобы сгореть. Она не заслуживала воскрешения. Она заслуживала только боли. Она не заслуживала ничего. Быть никем.

«Император», — сказал Сушант. Все взгляды обратились к нему. «Мой народ из земель, окружающих Вери. И я... я могу предложить способ встретиться с ней. И победить ее».

Сушант начал говорить. А Чандра — болью пронзила его глаза и сердце — слушал, сжав кулаки. Он жалел, что не может положить руки на горло сестры. Болезненный страх, охвативший его при виде побитых гнилью посевов, превратился в ярость, настолько всепоглощающую, что единственным выходом было выпустить ее на волю.

Это было то, чего заслуживала его сестра.

Завтра он позволит Хеманту поговорить с ним. Пусть Хемант расскажет ему о гниении в Париджате — ведь, несомненно, именно об этом хотел поговорить Верховный жрец.

И тогда он доверится знанию, которое матери, несомненно, вложили прямо в его сердце.

Я — ответ, а не моя сестра.

Никогда не моя сестра.

Он отправит своих людей в Вери. Всех, кого он мог себе позволить. И он раздавит ее. Уничтожит ее.

Она не заслуживала того, чтобы сгореть и воскреснуть. Нет, единственное, чего заслуживала Малини, — это смерти.

Чандра отправился в храм далеко за рассветом. Он подошел и увидел, как Хемант, улыбаясь, приветствует его.

Он наблюдал, как улыбка Хеманта исчезает при виде лица Чандры. «Император», — сказал он.

«Верховный жрец», — сказал Чандра в ответ. «Скажи мне, какая угроза стоит передо мной, помимо смертных людей. Скажи мне, что ты от меня скрывал».

Чандра бросил мешок на землю. Сгнившие цветы высыпались наружу, и воздух наполнился зловонием плоти и разложения.

Верховный жрец не дрогнул. Он посмотрел на цветы, затем поднял лицо и встретился взглядом с Чандрой. Он выглядел так, словно всегда знал, что это произойдет.

«Ах, Император, — горестно произнес он. «Это даже не малая часть того, чего я боюсь».

В больничной палате было напряженно. Темно. Не было слышно ни звука, кроме дыхания; одно маленькое тело боролось за воздух, а Ганам повторял его ритм. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Словно он поддерживал их обоих одной лишь решимостью.

«Ганам, — сказала Бхумика. Она тихо вошла в комнату.

«Критика только что была». Это был низкий голос Ганама. «Она не знает, что и думать. Она не хочет признаваться мне в этом, но я знаю ее. Я видел это по ее лицу».

«Как он?» спросила Бхумика. Она была уже недалеко от кровати. На теле Рукха лежало одеяло, но он успел откинуть его в сторону, или оно было сдвинуто, и Бхумика видела одну голую ногу, одну тонкую лодыжку, уязвимую, покрытую зеленым лишаем.

«Он болен, — негромко сказал Ганам. Он сидел у кровати Рукха. «Он сказал, что Ашок что-то с ним сделал. Пока он снова не перестал говорить».

Рукх был без сознания. На его горле появились новые зеленые прожилки. Гниль распространялась дальше, проникая в кровь и органы. Прия будет убита горем.

Бхумика дотронулась кончиками пальцев до лодыжки. Парень даже не дернулся. Но он был теплым, неподвижным. От осознания этого к горлу Бхумики подступил комок.

Рукх. Ее дочь. Ее дочь.

Страх постоянно жил в ней. Тиски его только сжимались с каждым действием якши.

«Я вернусь», — тихо сказала она. Ганам ничего не сказал, когда она уходила, его глаза по-прежнему были прикованы к Рукху.

Она не стала искать Ашока. Да ей и не нужно было. Куда бы она ни пошла, она чувствовала его как тень. И когда она вошла во фруктовый сад под полог листьев, покрытых странными листьями, гнилью, которая наблюдала за ней с ужасным чувством якши, он последовал за ней.

Ашок нашел ее, прижавшую ладонь к огромному дереву, ствол которого был рассечен мясистой раной. Она не хотела смотреть на него.

«Что ты с ним сделал?» спросила Бхумика. «Ашок, что ты сделал с Рукхом?»

«Он еще жив?»

«Да, он еще жив». Она повернулась. «Ты пытался убить его?»

Ашок ничего не сказал, ничего, и Бхумике захотелось закричать. Но она не стала этого делать. Это был не ее путь. Она собрала все свои силы и посмотрела на него — просто посмотрела на странное отстраненное, потерянное выражение его лица. На то, как земля вырастила у его ног новые вещи — цветы, бутоны, — обхватив его зелеными руками.

«Брат, которого я помню, часто был жестоким, — ровным тоном сказала Бхумика. «И часто глупцом».

«Я никогда не был дураком». В его голосе звучала обида.

«Часто», — повторила Бхумика, подчеркивая это слово со всей злостью, даже когда почувствовала прилив благодарности за то, что он все еще был здесь — все еще резкий, все еще трудный, все еще не желающий уступать ей даже в мелочах. «Но он никогда не разрушал без необходимости. Он всегда убеждал себя, что жестокость, которую он причинял, была необходима. Он оправдывал себя. Так в чем же твое оправдание, Ашок? Что ты пытался сделать?»

«Я не пытался причинить ему боль, — рассеянно ответил Ашок. «Я подарил ему подарок».

«Какой подарок?»

«Спросить его о том, что он знает», — сказал Ашок. «Я дал ему мудрость».

«Он еще ребенок.»

«Якши всегда понимали ценность детей», — ответил Ашок, и Бхумика не вздрогнула. Не подумала о своей дочери. Казалось, он даже не понял, что колкость попала в цель. Он продолжал говорить, все слова были быстрыми, спотыкающимися. «Они опустошают все», — сказал Ашок. «Они опустошают мир. Деревья, растения, люди. Они не понимают, что делают, Бхумика. Они разрывают все на части, изменяют все, чтобы выжить и победить».

«Кто они?» Конечно, не те духи, которым она поклонялась. Не это. «Ашок. Кто ты?»

«Я не знаю», — сказал он. В его голосе звучало недоумение. Она никогда не слышала от него таких слов, и от этого у нее свело живот. Ты не мой брат. Это не мой брат.

«Ты мой брат, — твердо сказала она. «Это так. Но что еще?» Ее руки сжались на его руках. «Ты должен сказать мне. Ахиранья у них. Падма у них в заложниках, и им нужна Прия. Или хотят что-то сделать с Прией. Я знаю, что хотят. Так что ради нее, если не ради Падмы, если не ради меня самой..."

«Я — маска». В его голосе звучало отчаяние. «Я — маска. Я вовсе не Ашок, даже если считаю себя таковым. Даже если я хочу им быть».

Она пыталась обрести равновесие. Контроль над собой. Она не хотела чувствовать себя девочкой, которой была когда-то, подчиненной старейшинам, маленькой и покорной чужой воле. Ее возмущало изменение обстоятельств. Она едва могла дышать.

«Так больше не может продолжаться», — сказала она. Голос ее был тонким, но в нем звучала вся ее убежденность. «Ашок, если ты сам — хотя бы тень того, кем ты был когда-то, — неужели ты действительно причинишь вред своим собственным детям без всякой цели, даже ради славного будущего, к которому ты когда-то стремился? Неужели ты позволишь гнили полностью захватить Ахиранью?»

«Бхумика».

Говорил не Ашок.

Она вздрогнула.

«Он не сможет тебе помочь», — сказала якша, похожая на Чандни. Сегодня на ней был светлый образ Чандни. Ее кожа была похожа на жемчужину из раковины. «Но мы ваши, как и вы наши, старейшина Бхумика. Если у тебя есть вопросы или страхи, позволь мне облегчить их».

Вдох. Выдох. Бхумика заставила себя не вздрогнуть, опустить взгляд в знак уважения и говорить.

«Я была глупа, — сказала Бхумика. «Мне не следовало доверять вам. Но это... страшно — встретиться лицом к лицу с тем, кому ты поклоняешься. Ты должна простить слабость своей храмовой дочери».

Молчание Чандни было почти угрозой.

«Скажи мне, дочь, — сказала она в конце концов, — чего ты боишься?»

«Гнили», — ответила Бхумика. Хотелось, чтобы ее голос не был таким слабым. Хотелось, чтобы он не дрогнул. «Она становится все хуже. Наши люди умрут».

«Мы пытаемся построить будущее», — сказала якша, ее глаза ярко светились. «Мы так много отдали, чтобы оказаться здесь. Почему бы нам не переделать мир? Освободить место для себя, создать его по своему образу и подобию? Мы — плоть и цветок. Почему бы и вам не быть такими же?»

Эти слова не могли поразить Бхумику сильнее, чем они прозвучали здесь, в том месте, где когда-то находился драгоценный фруктовый сад ее мужа.

«Когда-то старейшины приветствовали нас», — словно пела старейшина Чандни, а лианы вокруг них убаюкивали, как волны. «Первые из вашего рода впустили нас. Они сделали это так мило, так легко. Они были рады нам. Рады были служить нам.

«Возможно, вы не знали, кто мы такие, когда вошли в воду. Возможно, не знали и те, кто тебя вырастил. Но вы все равно впустили нас». Ее рука прижалась к щеке Бхумики. «Ты привязана к нам. Мы вырезали в тебе место и сделали его своим домом. Ты — не большее порождение этого мира, чем мы».

Бхумике захотелось закричать. По коже поползли мурашки от отвращения. Но она оставалась неподвижной, позволяя прикоснуться к своему лицу.

«И в чем же наша цель?» спросила Бхумика. "Ты должна понять, якша, в детстве нас учили, что наше предназначение — почитание вас. Поощрять поклонение вам и помнить вас за славу, которую вы подарили Ахиранье, и за жертвы, которые вы принесли в жертву. Но сейчас вы здесь, и я думаю, что, возможно, вы ищете от меня большего, чем поклонение».

«Поклонение никогда не помешает», — со светом сказала якша, улыбаясь ртом Чандни, глазами Чандни, которые прищурились в уголках. «Но нет, не поклонения мы ждем от тебя. У вас та же цель, что и у ваших старейшин, когда мы впервые пришли к берегам вашего мира и превратили их в нечто большее, чем смертные, которыми они были». Якша наклонился ближе. «Война, старейшина Бхумика. Блеск войны, такой большой, что он сметает всю Париджатдвипу в наши ждущие объятия».

«Вы меняете мир», — сказала Бхумика, сохраняя в голосе почтительность. «В конце концов, все это достанется вам. Зачем нужна война, которая может стоить вам поклонников?» Или закончить свое пребывание в этом мире, как это случилось в Эпоху цветов? подумала Бхумика.

Она знала, что лучше не говорить этого. Нельзя противопоставлять могущественному человеку его неудачи. И хотя они были духами, богами, власть в их руках была очень человеческой и жестокой.

«Необходимость», — просто сказал якша. Бхумика думала, что больше ничего не скажет, но тут якша вздохнул, издав звук, похожий на шелест листьев, и сказал: «Существуют естественные законы, которым нужно подчиняться».

Естественные законы. Это ничего не значило. Якша что-то скрывал от нее. Она чувствовала это.

Она кивнула. «Я понимаю, якша», — солгала она.

Бхумика знала, как больно быть покоренной. Она знала, каково это, когда твоя история, твоя культура, твоя гордость стираются по крупицам.

Весь прошлый год она думала, что они с Прией и хранителями масок занимаются восстановлением. По кусочкам возвращая Ахиранию к самой себе. Но страна, которую они строили, сшитая хрупкими нитями, была не более чем саваном для старого зверя.

Ее долг — защищать жителей этой земли. Она всегда старалась это делать, и в малом, и в большом. Но она так устала, и ничто так не утомляло ее, как ужас, который проникал в нее, когда якша перед ней улыбалась и улыбалась, словно научилась улыбаться из сказки.

"Что вам нужно от меня? Чем я могу служить?»

«Пир», — сказала Чандни. «Твои якша желают устроить пир в честь нашего возвращения, на котором должны присутствовать все высокородные нашей земли».

Бхумика склонила голову. Ее желудок стал каменным.

«Пир», — повторила она. «Это будет сделано».

В пути к Париджату Свати не было покоя. Каждый раз, когда шатер императрицы разбирали или собирали, она должна была следить за упаковкой или распаковкой всех вещей императрицы: ее прекрасных сари, драгоценностей, оружия, книг, чернил и бумаги, которыми она так дорожила. Если что-то из этого пропадет, виновата будет Свати, поэтому Свати не позволяла никому вмешиваться в ее работу.

Когда шатер императрицы был установлен в роще неподалеку от самого Париджата — до него оставался всего день пути, — Свати занималась вышивкой на карте Париджатдвипы, аккуратно делая узелки и пометки, имитирующие деревни и поля, через которые они проезжали. Свати осторожно распутывала нить, зажав язык между зубами. Прошли часы, а может, и минуты, когда она почувствовала кончики пальцев на своем плече. Она испугалась и выронила костяную иглу, резко выдохнув от удивления.

«Простите, — произнес голос. На акцент ушло мгновение. Дварали. Подняв глаза, Свати поняла, что ее прервала одна из лучниц леди Разии. «Пойдем со мной?» — спросила женщина. «Думаю, тебе кое-что понравится».

«У меня есть работа, — сказала Свати, хотя карта была почти готова.

«Может, вашей госпоже понадобится карта сегодня вечером?» Женщина деликатно фыркнула. «Нет. Тогда идемте».

Свати последовала за ней, в основном из любопытства. Лучница провела ее к месту за палаткой леди Дипы, где стояла группа женщин. Она увидела и других охранников леди Разии. Несколько солдат, сутулясь, держали луки за плечами. Горстка служанок и несколько высокородных женщин из свиты императрицы Малини, которые, взяв в руки луки, смотрели на деревянные мишени, установленные вдалеке.

«Подойди ближе!«» крикнула Шахар. Она была одной из женщин леди Разии, лучницей и возницей, и от этого была довольно пугающей. «Возьмите лук!»

Некоторые из женщин протиснулись ближе. Свати осторожно присоединилась к ним.

"Леди Разия попросила меня обучать женщин двора и женщин лагеря, — сказала Шахар, оглядывая их. «Если вы хотите учиться, то добро пожаловать. А если нет...» Она пожала плечами. «Идите. Я покажу, а потом мы научим всех, кто захочет попробовать». Она жестом указала на мужчин и других гвардейцев. Один из мужчин махнул рукой, и его товарищ пнул его ногой, закатив глаза.

Свати сжала руки в кулаки. Сделала небольшой шаг назад.

«Куда ты идешь?» — спросила женщина, которая ее нашла.

«Здесь много солдат», — ответила Свати, опустив глаза в знак смирения. При этом она огляделась по сторонам. Многочисленные сапоги гвардейцев леди Разии, изящные сандалии некоторых высокородных женщин. Рядом с ней стояла женщина в узких сапогах под темным сальвар-камезом. Она подняла голову и встретилась взглядом с советником Ахираньи, Симой.

Свати не знала, что думать об ахираньи, когда они только прибыли. Но у нее всегда было смутное ощущение, что ахираньи — это нечто меньшее. Не настоящие париджатдвипане, потому что их предки совершили то, во что они верили, и боги, в которых они верили. Но храмовые старейшины Париджата были союзниками ее госпожи, поэтому она относилась к ним с уважением. Когда она слышала, как мужчины бормочут о ведьмах, она просто старалась не обращать на это внимания.

Сима бросила на нее вопросительный взгляд. «Если вы не хотите стрелять, я могу отвести вас в шатер императрицы», — сказала Сима.

Безопасно ли, подумала Свати, разговаривать наедине с ахираньской женщиной? Может ли она проклясть Свати, просто взглянув на нее?

Возможно, кто-то скажет, что это небезопасно. Но Сима стреляла в золотую рыбку с леди Разией и обменивалась колкостями с Шахар — женщиной, которой Свати восхищалась за то, что она делала все то, на что Свати не решилась бы и за тысячу лет. Например, убивать; выпивать одним глотком целый стакан аррака. Поэтому Свати осталась на месте и призналась: «Я стесняюсь. И не думаю, что у меня это хорошо получится». Зачем, ох зачем, лучник притащил ее сюда?

«Вот, — сказал Сима. «Я сама покажу тебе основы». Она улыбнулась, на ее щеках появились ямочки. «Я более добрый учитель, чем Шахар, уверяю тебя. Я помогала учить детей еще в Ахирании».

«О, я...» Свати заколебалась.

«Ты не обязана», — сказала Сима своим ахираньским голосом. «Но когда ты на войне, иногда осознание того, что у тебя есть какая-то сила, даже если она хрупкая, даже если она ничего не может противопоставить тому, что грядет... Это помогает».

Свати подняла голову и посмотрела на палатки. Военный лагерь. Женщины вокруг нее, их решительные лица, и Шахар, натягивающая лук с выражением намерения, пока она громко объясняла, что и зачем делает.

Свати глубоко вздохнула и сказала: «Да. Я бы тоже этого хотела».

Ее армия достигла самого края Париджата. Они не могли идти дальше, не приняв решения.

Генералы армии собрались на рассвете. Дул сильный ветер — настолько сильный, что карту пришлось обложить камнями. Прия — не генерал и не просто один из приближенных Малини — стояла позади Малини со сцепленными за спиной руками, позволяя ветру беспечно развевать ее распущенные волосы. Если кто-то и хотел усомниться в ее присутствии, ему лучше было не говорить об этом. То, что она вообще здесь, свидетельствовало о ее благосклонности в глазах императрицы.

Рао склонился над картой, быстро перечисляя варианты, которые оставались у них теперь, когда они приближались к Париджату, имея за спиной армию высшего престола, впереди — неизвестное количество людей Чандры, а их собственные силы были разделены и истощены.

«Есть два возможных маршрута», — сказал Рао. «Один ведет нас через сельхозугодья, недалеко от главной дороги, прямо к Харсингхару...»

«Ни в коем случае», — нахмурился Нараян. «Я много раз ездил по этому маршруту, чтобы выразить почтение императору. Одно только количество застав и сторожевых башен позволит нам сражаться от рассвета до заката».

«Мы все прошли этим путем», — резко сказал принц Ашутош, явно не желая, чтобы последнее слово осталось за подчиненным сакетским дворянином. «Мы это уже знаем».

Нараян благосклонно кивнул.

«Со вторым маршрутом вы будете менее знакомы, — сказал Рао и, чтобы проиллюстрировать свою мысль, жестом указал на линии реки Вери — не более чем синие стежки на ткани. «Вери снабжает водой Харсингар. Идти по ней быстро, но трудно. Грунт плохой. Переправа не простая».

«А можно ли ее перегородить дамбой? Можно ли уморить город голодом?» Спросил один зоркий человек из свиты Дварали.

«Лишение города воды не рассматривается», — твердо сказала Малини.

«Так говорит императрица», — согласился Рао. «И мне говорили наши общие военные чиновники — в частности, офицеры Сругани, — добавил он, кивнув в знак уважения лорду Пракашу, — что реку будет нелегко блокировать. Она... очень, очень широка и сильна».

«Для лошадей не годится», — пробормотал Халил.

«Тем не менее нам придется ее пересечь», — решительно заявил Пракаш. «Быстрое передвижение имеет огромное значение.

«Если нас заметят или мы столкнемся там с людьми Чандры, — сказал Халил, ткнув пальцем в карту с нехарактерной для него свирепостью, — мы погибнем. У меня есть хорошие люди. Хорошая кавалерия. Но на мелководье силы Чандры будут иметь преимущество».

Их, скорее всего, заметят. Малини знала это.

Армию нельзя было перебросить незаметно. Конечно, она могла бы отправиться с меньшим контингентом: несколько лучников, лучшие осадные орудия, самые быстрые лошади, которых мог выделить Халил. Возможно, это позволило бы ей остаться незамеченной шпионами Чандры, пока она шла по реке. Возможно. Но она не могла взять город Харсингар без полной конной и слоновьей кавалерии, без множества пеших воинов и лучников, чтобы обстреливать стены города и противостоять людям своего брата.

Но если они обойдут реку стороной и пойдут прямым путем к Харсингхару...

Что ж, Нараян был прав.

Она не стала прикасаться к карте, как это сделал Халил. Она позволила своим глазам проследить за ней и отметить истину для нее и только для нее. Если они пересекут реку, то сэкономят несколько дней пути. Даже недели, если вода не будет слишком высокой и брод не будет охраняться.

Брод не был неохраняемым. Но в этом тоже была заложена возможность.

«Есть еще одна переправа, — сказала Малини.

Мужчины посмотрели на нее.

«Должна быть другая переправа», — поправила она. «Мелководье или мост. Дальше по Вери, за бродом, есть две деревни. Обе торгуют зерном и рыбой». Малини склонилась над картой. Мужчины отступили назад, позволяя ей коснуться пальцем места, где находились деревни. На карте они были обозначены лишь двумя узелками ниток. Свати завязала их сама, по указанию Малини, после того как нашла эти деревни в записях, которые носили ее чиновники, и поняла, что получила ответ. «Во многих отношениях они считают себя одной деревней. У них общее название. Но они лежат по разные стороны Вери». Она подняла голову. «Переправа через брод без лошадей — а я уверена, что у них их нет — займет у них слишком много времени. Здесь есть переправа».

Многие из мужчин выглядели озадаченными. Но глаза Халила засияли.

«Думаю, лорд Халил, вы поняли мое намерение», — сказала Малини.

Лорд Халил поднял один из камней, удерживающих карту.

«Ты веришь, что если армия твоего брата придет за тобой, то она придет сюда», — сказал он, положив камень на одну из сторон реки. «У брода, где легче всего переправиться и где их настоятели могут атаковать нас прямой наводкой. При таком раскладе они победят». Он ткнул пальцем на другую сторону брода, где должна была стоять армия Малини — и где армия Малини, несомненно, будет разбита.

«Но ты намерен послать часть своей армии к переправе, о которой люди твоего брата вряд ли узнают. Вы собираетесь переправиться незамеченными, направить их во фланг армии вашего брата, незаметно, неожиданно, а затем...» Он прикоснулся кончиком пальца к ткани за камнем и свел оба пальца вместе, аккуратно складывая ткань вокруг камня. «Клещи», — сказал он. «Армия Чандры сжимается в тисках нашей собственной. Мы использовали подобные методы, когда сталкивались с Джагатаем на границах Дварали». Рот Халил слабо растянулся в улыбке.

«Действительно, — сказала Малини. Она знала. Именно тактика, использовавшаяся в Дварали — ей рассказывали о ней за пирами в первые недели ее похода против брата, — повлияла на ее решение.

Поначалу она думала, что Чандра намерен использовать нечто подобное, чтобы заманить войска Малини в ловушку: люди высшего принца зажмут ее армию с одной стороны, а его — с другой. Но он, похоже, не покидал безопасного укрепления Харсингхара. Жалко.

Это, конечно, не означало, что в пути его не будут поджидать воины Париджати. Это была территория Чандры. Он знал ее. Он, как и она, знал каждый маршрут, каждую тропинку, каждый дюйм возвышенности, которые дадут ему преимущество над ней.

Но Чандра и подумать не мог о деревнях, связанных общим названием, и о возможностях, которые они предоставляли. Чандре никогда не приходилось искать дом и силу в мелочах, в тех отбросах, которые едва ли стоило отмечать глазами, записями, картами, памятью.

«Это рискованный путь», — пробормотал другой лорд. «Если не найдется переправы».

«Если переправы не будет, мы можем потерпеть неудачу», — признала Малини. «Если Чандра подготовит силы и будет ждать, блокируя брод с обеих сторон, мы можем потерпеть неудачу. Всегда есть вероятность. Вы опытные воины. Я не могу и не буду вам лгать. Но, милорды, на моей стороне воля матерей. На моей стороне лучшие представители королевской семьи Париджатдвипы. Судьба на нашей стороне. Мы не потерпим поражения».

Они продолжали свой путь — дни и ночи отчаянно быстрого путешествия, пробираясь через весь Париджат, через поля и деревни, мимо бдительных жителей. Наступила ночь, и хотя они находились достаточно близко к Вери, чтобы слышать шум ее вод, они воспользовались удобной для обороны местностью — высокой землей, окруженной деревьями, — чтобы разбить лагерь и отдохнуть.

Разведчики доложили Малини и ее совету именно то, что Малини и ожидала услышать: За бродом наблюдали вооруженные силы. Они были меньше, чем те, что, несомненно, встретились бы им на главной дороге в Харсингар, но все равно не стоили того, чтобы ими пренебрегать.

Ее гамбит должен сработать.

Пока Малини ждала, пока возведут ее палатку, она встретилась с леди Разией под звездным небом. Малини плотно закуталась в шаль, а Разия была одета совсем легко — она слишком привыкла к дварфийскому холоду, чтобы ее беспокоила мягкая ночная прохлада Париджата.

«Мы с мужем проводим вас до брода, — сказала леди Разия в знак приветствия.

«Я с радостью встречу то, что будет дальше, если вы будете рядом со мной», — сказала Малини. «Ты и твои лучники».

«Ты веришь, что мои гвардейцы защитят тебя? Умрут за тебя, если понадобится?» Разия окинула Малини оценивающим взглядом. «Если нет, императрица, вы должны обучить своих. У вас должны быть люди, которым вы можете доверять».

«Я доверяю тебе», — сказала Малини. Она не сказала «не полностью», «не полностью». Но разве не достаточно того, что она научилась восхищаться силой Разии и полагаться на нее так же, как на ум Латы, веру Рао или маленький, мерцающий свет амбиций Дипы? «Я благодарна за дружбу, которую ты мне подарила».

Разия кивнула.

«Когда твой трон будет завоеван, — сказала она, — я с нетерпением буду ждать исполнения клятв, которые скрепили нашу дружбу».

Позже, в своей палатке, Малини совершала вечерние ритуалы, готовясь ко сну и заставляя свой бешеный ум успокоиться.

Когда все было готово, она села на кровать и стала ждать в темноте.

Голос Прии она услышала задолго до того, как послышались шаги.

«Сима опять куда-то ушла с женщинами леди Разии». Голос был низким. Теперь Малини слышала шаги Прии, каждый из которых отдавался на полу палатки, отмечая ее путь. «Никто не видел, как я пришла сюда».

«Ты очень хорошо умеешь быть невидимой, когда захочешь», — сказала Малини с нежностью в голосе.

Прия опустилась на колени возле раскладушки Малини. Свет здесь был настолько приглушенным, что Малини едва могла ее разглядеть. Но она остро ощущала присутствие Прии рядом с собой: темную тень ее волос, ширину плеч, сильную мозолистую руку, прижатую к постельному белью, сплетенные пальцы.

«Ты не просто так пригласила меня сюда, Малини, — сказала Прия. «Разве ты не собираешься использовать меня?»

В Малини зашевелилось дыхание, и она вся запылала от жара. Прия, должно быть, увидела это по ее лицу, потому что у нее перехватило дыхание. Прия разжала пальцы и прижала руку к кровати, вытянув пальцы.

Малини подумала, не покраснела ли кожа Прии. Если бы она наклонилась вперед и прижала руку к щеке Прии, то узнала бы. Ей захотелось протянуть руку. Ее собственные руки сладко болели от этого желания.

«Ты спрашиваешь о предстоящей битве», — сумела сказать Малини.

Пауза. Прия выдохнула. Почти еще один смех, но не совсем.

«Да», — сказала она. «Почему бы и нет».

«Тогда садись рядом со мной, и мы поговорим.

Малини отодвинулась в сторону, чтобы Прия могла сесть на подстилку рядом с ней; чтобы Малини могла наклониться вперед и достать в темноте принадлежности, которые она всегда держала у своей кровати: масляный фонарь, фитиль, кремень для розжига. И еще — книгу для записей, исписанную тесными буквами.

«У тебя есть свои недостатки, — сказала Малини, пытаясь вспомнить себя. «Есть вещи, для которых ты не... лучше всего подходишь. Политика. Игры». Именно эти вещи изматывали Малини, хотя и были ее сильной стороной — ее версией войны, которая, казалось, никогда не прекращалась. «Я знала это, когда просила тебя приехать. Но я решила, что стоит рискнуть. Мне нужен был союзник, которому я могла бы доверять, и союзник сильнее, чем кто-либо другой. И до сих пор нужен».

«У тебя так много союзников, Малини», — тихо сказала Прия. «Я не лучше любого из них».

Ты единственная, у кого есть все. Все мое доверие. Конечно, ты это знаешь.

«Ложная скромность тебе не идет, Прия. И ты должна знать, что мои союзники...» Она остановилась. «Я всегда знала, что один дурной ветер может рассеять их. И то, что случилось в Сакете — пожар — было очень плохо. Дальше будет только хуже. Мы не сможем избежать битвы, прежде чем достигнем Харсингара. А когда мы доберемся до Харсингара, если мы доберемся до Харсингара...» Малини выдохнула. "Ты стала сильнее, верно? Магически?»

Прия ничего не ответила.

«Я видела, на что ты способна в Ахиранье, еще до того, как у тебя появились все твои дары», — продолжала Малини. «Тебе не нужно притворяться». Она слышала о том, что случалось с воинами Чандры, когда они пытались проникнуть в Ахиранью. Шипы разрывали их. Петли из лозы. «Когда Чандра пошлет против нас свои войска, моя армия понесет большие потери. Мы не в полной силе. Он расколол нас надвое, разделив между Сакета и Париджатом». И как же горько это было: осознание того, что Чандра сделал что-то правильное. «Мы еще больше разделимся, когда пересечем Вери. Но, Прия, ты — оружие, от которого он не сможет защититься. Он не будет ожидать тебя, потому что никто из тех, кто служит мне — что бы они ни утверждали, — не понимает, на что ты способна. Поэтому я хотела бы держать тебя в резерве. Чтобы ты была готова к Харсингару. Но если с Фейли случится худшее — если наш гамбит провалится, — ты используешь все свои силы, чтобы спасти мою армию? Сделаешь ли ты это как мой союзник?»

Союзник. Словно это охватывало даже половину всего. Но Малини не могла просить об этом, основываясь на том, что было между ними: горсть яростных поцелуев, нож в сердце, сломанный цветок вокруг горла, тоска, которая, казалось, никогда не утихнет.

В лице Прии было что-то неразборчивое. Что-то настороженное. Через мгновение она склонила голову. Да.

«В Ахирании я сильнее», — тихо сказала Прия. Признание. «Вся моя сила связана с тамошними землями. Но да. Я все еще сильнее, чем ты помнишь. Даже здесь, вдали от дома».

«Должна ли ты рассказывать мне о своих слабостях, Прия?»

«Разве ты не знаешь большинство из них? Разве ты не сделала все возможное, чтобы узнать их?» сразу же заявила Прия. Когда Малини напряглась — а Прия наверняка почувствовала это, так близко они сидели, — Прия пробормотала проклятие. «Прости», — неловко сказала она. «Это прозвучало резче, чем я хотела. Ах, духи, Малини. Я уже не знаю, что делать...»

«Разве ты не знаешь большинство моих?»

Прия подмигнула ей.

«Что?»

«Мои слабости, Прия. Разве ты не знаешь их тоже? Так же, как я знаю твои?»

Прия смотрела на нее и смотрела на нее, и каким-то образом этот взгляд притянул их ближе друг к другу. Малини чувствовала дыхание Прии, призрак поцелуя на своей коже.

«Да», — медленно произнесла Прия. «Раньше любила».

«И до сих пор любишь». Почему эти слова прозвучали как мольба? Малини заставила себя откинуться назад и выпрямить позвоночник. «Я прощена, Прия?»

«За что прощена?»

Малини промолчала. Она не была уверена, за что больше всего хочет получить прощение: за то, что потребовала от Прии приехать сюда, оставив дом, который она хотела защитить. За то, что до сих пор не выполнила клятву освободить Ахиранью. За все, что произошло с тех пор, как Прия приехала в Сакету. За то, что она сделала и за то, что ей еще предстоит сделать. Конечно, она еще сделает что-то, что причинит боль Прие. Такова была ее природа.

«Малини», — сказала Прия.

Она почувствовала, как костяшки пальцев Прии коснулись ее щеки. Одна рука, потом другая. И Малини захотелось погрузиться в это: ощущение кожи Прии на ее лице. Прия, раскинув руки, прижала ладони к челюсти Малини. Но она могла лишь напряженно застыть в руках Прии, потому что если она уступит, то сделает это полностью, и она не знала, будет ли она прижиматься к Прие и плакать, или целовать ее до тех пор, пока между ними не останется дыхания. Неопределенность пугала ее.

«Я прощаю тебя за то, что ты вызвала меня на битву», — пробормотала Прия. "Я прощаю тебя за то, что ты хотела получить мою силу, хотела использовать меня, а потом — нет. Я прощаю тебя за тот день, когда ты используешь меня. И хочу напомнить тебе, что я не боюсь быть твоим оружием. Я знаю тебя».

«Ты знаешь одно из моих лиц».

«Да. То, которое сейчас под моими руками», — сказала Прия. «Настоящее».

Прия не испытывала к ней ненависти. Как глупо, как ужасно, что Малини дошла до того, что для нее стало очень важно, чтобы Прия ее не ненавидела. Что на каком-то уровне, в каком-то смысле сердце Прия все еще принадлежало ей.

Тогда она могла бы протянуть руку помощи. Могла сказать «Останься». Могла повернуть голову и поцеловать ладонь Прии. Кончики ее пальцев. Притянуть ее к себе и опустить на кровать.

«Поезжай с Рао утром», — пробормотала она вместо этого. «Пойди с ним и найди переправу. Это то, о чем я тебя прошу».

«Да, Малини«, - сказала Прия, и это прозвучало как »да, императрица", отчего в ее крови вспыхнуло что-то темное и желанное. Прия улыбнулась, поднимаясь на ноги; она ускользнула так же тихо, как и появилась, ее шаги были таким же шепотом, как и голос. «Как скажешь».

Прия и Сима ехали вместе на колеснице по краю Вери, которая сверкала и переливалась в лучах восходящего солнца. Прия старалась не замечать низкого принца Ашутоша, который ехал впереди вместе с принцем Рао.

Именно Рао отправился в деревню на берегу реки и заплатил женщине, чтобы она указала им дорогу к переправе. Ведя их, она нервно оглядывалась через каждые несколько шагов. Прия не могла ее винить.

Переправа, к которой она их привела, была не совсем бродом — не настолько мелким, чтобы его можно было пройти верхом или пешком, — а изгибом реки, где вода была разведена, замедлена и смягчена небольшими островками, выходящими из волн, как позвонки большого позвоночника. На берегу стояли лодки — легкие, с веслами, но добротно сделанные, достаточно вместительные и прочные, чтобы перевезти за раз лошадь, или горстку людей, или кое-что из их более тяжелого оружия, если все это сбалансировать с осторожностью.

Прия, обрадованная тем, что освободилась от колесницы, переместилась к краю воды. Даже здесь было темно, и вода пенилась, ударяясь о берег. Сима подошла к ней и легонько постучала плечом о плечо Прия. «Вон та совиная голова, похоже, снова собирается доставить неприятности», — пробормотала она.

Совиная голова, о которой шла речь, была Ашутошем, направлявшимся к Рао.

«Если кто-то из нас подойдет ближе, мы сможем их услышать», — сказала Сима.

«Тебе интересно?»

«Конечно, интересно», — сказал Сима. «А тебе?»

Конечно, любопытно. Но Прия сдержала смех при мысли о том, как они с Симой незаметно подкрадываются к двум мужчинам. К сожалению, времена, когда они были невидимками, давно прошли.

«Давай просто подойдем к ним», — сказала Прия. «Мне все равно нужно поговорить с добрым низким принцем».

«Алор известен своими реками», — сказал Рао с едва притворным терпением.

Ашутош фыркнул. «Простите меня, принц Рао», — сказал он таким голосом, который говорил о том, что он собирается сказать что-то, что на самом деле может быть непростительным, но его это не очень волнует. «Вы почти не знакомы с Алором, не говоря уже о его реках. Воспитанный в имперском махале, как ты, кто может винить тебя? В то время как мои поместья окружены озерами. Мои люди обучены этому. Мы пойдем первыми и будем охранять противоположный берег. Ваши люди последуют за нами».

«А что думает об этом плане лорд Нараян?» спросил Рао.

«Нараян не превосходит меня», — резко ответил Ашутош.

«Он сакетский генерал императрицы», — сказала Прия. Она не могла не насладиться взглядом Ашутоша, обращенным на нее, даже когда он жестко склонил голову в знак уважения, на что она ответила улыбкой. «Я уверена, что он хотел бы помочь».

«Позвать его сюда, милорды?» прощебетала Сима.

«Это было бы полезно, спасибо», — кивнул Рао, и Сима повернулась и ушла. «Низкий принц, — продолжил он, снова встретившись с Ашутошем взглядом. «Если вы готовы рискнуть и выступить вперед раньше моих людей, мы будем вам благодарны».

«Это не риск, — сказал Ашутош. «Мои люди хорошо обучены. А вы, старейшина, — сказал он, резко переключив внимание на Прию. «Какой вклад вы внесете в наши усилия?»

«Я здесь под защитой принца Рао», — сказала Прия, зная, что он истолкует это как пустяк. «Ваши люди хорошо поправляются, милорд?»

У Ашутоша перехватило горло. «Да», — выдохнул он. «Они присоединятся ко мне во время переправы».

«Я рада это слышать».

Он еще раз кивнул ей. И хрипло сказал: «Принц Рао». Затем он зашагал прочь.

Рао смотрел ей вслед. Прия встретила его взгляд, чувствуя себя вызывающе.

«Принц Рао», — сказала она. «Что-то случилось?»

Он медленно покачал головой.

« Вы дружите с Малини, — сказал он, понизив голос.

Друзья. Было ли в этом слове особое ударение? Она не была уверена, но кивнула. «В некотором роде».

Он хмыкнул в знак признательности. «Вы не очень похожи на нее», — сказал он. «Вот и все. Вы очень честная».

О, я похожа на нее, подумала Прия, хотя ничего не сказала, даже когда смотрела на противоположный берег — на спины далеких деревьев и пышные ветви, погружающиеся в бурлящую воду. Я просто ношу свой гнев снаружи.

Вода здесь была не такой бурной — один из людей Ашутоша нырнул в воду и подтвердил, что здесь нет скрытого подводного течения, которое могло бы их беспокоить. Один небольшой островок, едва ли достаточный для горстки людей, но покрытый виноградными лозами, служил естественным местом отдыха и укрытия. Если они будут двигаться медленно и осторожно, то смогут переправиться более или менее незаметно.

Прия долго стояла у кромки воды, ощущая гулкую песню зелени вокруг себя, тяжесть и движение воды по дну реки и того, что из нее росло. Она начала неуловимо потягиваться, чтобы изменить мир вокруг них. Но вода здесь не была спокойной, как в болотах Ахираньи, и не обладала странной магией безжизненных вод — она была мощной, полной энергии и собственной воли, и от попыток изменить ее голова шла кругом.

Прия оставила Рао с Нараяном, который прибыл с толпой лучников. Они ждали, наблюдая за тем, как Ашутош и его люди снимают с них самые тяжелые части доспехов, увязывая металл в мешковину из масляной кожи. Они зашли в воду по грудь и потащили за собой лодки с припасами. Прию невольно поразило, что Ашутош так же охотно заходит в воду, как и все его люди.

Когда они продвинулись дальше по течению, Прия присела у кромки воды. Она дышала медленно и глубоко — не настолько глубоко, чтобы погрузиться в сангам, но достаточно далеко, чтобы растянуть магические ткани. Прошло немало времени, прежде чем ее сила устремилась вдаль, чтобы почувствовать живые существа, растущие из ила на дне реки, и спутанную бахрому растений, дышащих на береговой линии.

Чтобы почувствовать, что ждет ее на противоположном берегу.

О. О, черт!

Она рывком поднялась и споткнулась обо что-то. О собственные ноги.

«Сима», — сказала она. Схватила Симу за руку. «Тебе нужно вернуться. Найти место, где можно спрятаться».

«Почему?» Глаза Симы потемнели от беспокойства. «При, что случилось?»

«Там ждут люди», — пролепетала она. Она заставила себя отпустить Симу. Повернулась. «Спрячься, пожалуйста».

«Прия, подожди!»

Но Прия не могла ждать. Она побежала к Рао и Нараяну, пробиваясь сквозь толпу мужчин, окружавших их. «Враги ждут нас в засаде на противоположном берегу!»

Рао вытаращился на нее.

«Что?»

«Там...»

«Я слышал тебя», — сказал Рао. «Покажи мне».

Она дико взмахнула рукой, и Рао слегка присел, следя за линией ее пальца. Позади него Нараян что-то бормотал мужчинам, приказывая им достать стрелы, приготовить щиты и выстроиться на берегу, а также подать сигнал Низкому принцу Ашутошу, если они смогут. На всякий случай. На всякий случай.

«Я ничего не вижу», — сказал Рао.

А может, и не видит. Возможно, там ничего не было видно невооруженным смертным глазом. Но Прия чувствовала, как мягкая трава проминается под сапогами, как они переступают с ноги на ногу.

«Посмотри еще раз, — сказала она. На этот раз она наблюдала за ним.

Она видела, как расширились его глаза. Выражение его лица стало неожиданно напряженным. Прия не нужно было знать его особенно хорошо, чтобы понять, что это паника.

«Подай им сигнал», — прорычал он. «Нараян. Подай сигнал принцу Ашутошу...»

«Он уже слишком далеко», — сказал Нараян. Он стаскивал с себя доспехи, неуклюжие от паники. «Я пойду за ним, скажу ему...»

«Не будь глупцом», — сказала Прия, потрясенная тем, что слышит свой собственный голос и чувствует, как шевелятся ее губы. "Ты нужен своим людям здесь. Зажги факел, разожги костер, привлеки их внимание».

Нараян покачал головой. Рао сказал: «Мы не можем рисковать, если еще не привлекли внимание врагов по ту сторону воды».

«Но вы уже сделали это», — сказала Прия. Вдалеке послышался стук ног. Десятки. Сотни? Они ждали. «Рао, принц Рао, ты должен. Немедленно верните их сюда».

Но было уже слишком поздно. Прия еще говорила, шевеля губами, когда подняла голову и увидела летящие по небу стрелы.

Тишина. Стрелы с треском упали в воду.

Рао грубо схватил ее за руку и потащил за собой, словно мог защитить ее — словно она нуждалась в защите... Черт, где же Сима? Она сказала Симе спрятаться, но спряталась ли она? Ушла ли она достаточно далеко?

В воде она видела, как фигуры людей и лошадей тонут в дымке стрел и крови, их крики обрываются.

Раздался еще один залп стрел, такой густой, что воздух почернел от них. Вода забурлила, окрасившись кровью. Вокруг нее алоранцы и сакетанцы, взявшие щиты по приказу Нараяна, подняли их к небу. Она услышала крик. Она повернулась — и увидела, что это Нараян, которому стрела пробила бедро. Она взяла Рао за руку и потянула его вниз. «Не высовывайся», — сказала она. «Ты знаешь это, ты должен перестать прикрывать меня!»

«Прия!» раздался голос Симы. Сима опустилась на колени рядом с ними и с грохотом уронила тяжелый щит. Рао пробормотал что-то, что могло быть проклятием, а могло быть и благодарностью, и подтащил его к ним троим. Он подпер его рукой, и Сима сделал то же самое, и они вдвоем держали щит между собой.

Прия оглянулась, услышав отрывистый звук боли. Алоран и сакетский солдат прикрывали Нараяна, а третий торопливо рвал штанину Нараяна, выискивая древко стрелы.

С некоторым усилием Прия отвела взгляд от крови.

«Я же просила тебя спрятаться», — справилась Прия.

«Говорила», — ответила Сима. Она дрожала, но каждый дюйм ее тела был напряжен, а рука сгибалась, чтобы удержать щит. Но она твердо смотрела в глаза Прие. «А потом... Я вернулась».

Рао и Сима отшатнулись назад от удара стрелы о щит.

Малини велела ей использовать свой дар, если ситуация станет безнадежной. А ситуация и впрямь казалась несколько безнадежной, неправда ли? О, они были в дерьме.

«Принц Рао, — срочно сказала Прия. Рядом с ней Сима тяжело дышала сквозь стиснутые зубы. Прия прижала руку к позвоночнику Симы. Напоминание о том, что у нее есть позвоночник. Напоминание о том, что нужно дышать. «Принц Рао. Рао. Слушайте меня...»

«Не входите в воду за ними», — крикнул один из алоранцев, да так громко, что отвлек внимание Рао и заставил Прию сбиться с шага. Сакетанские воины, все еще остававшиеся на берегу, отчаянно пытались зайти в воду поглубже, чтобы достать тела своих товарищей.

Один из сакетанцев, стоявший в реке по колено, обернулся. «Они не все мертвы! Мы не можем их бросить! Пожалуйста!» На последнем слове его голос надломился.

Сосредоточься, — сурово приказала себе Прия.

«Принц Рао, послушайте меня. У них нет материнского огня», — сквозь стиснутые зубы произнесла Прия; у них не было на это времени. Достаточно громко, чтобы Рао услышал ее и снова повернул голову. «Ложный огонь, магический огонь — что бы они ни использовали в форте Высшего престола, здесь у них его нет, иначе они использовали бы его сейчас против нас».

«Без сомнения, Чандра бережет огонь для обороны самого Харсингхара», — сказал Рао. Он больше не паниковал. Он был раскрасневшимся, с острым, как нож, взглядом человека, находящегося в опасности. «Ему явно не нужно это, чтобы убить нас всех здесь. Нам нужно отступать».

«Но мы должны переправиться через воду, если у нас есть хоть какие-то шансы на успех», — простонал Нараян, когда один из солдат неуклюже перевязывал ему ногу. Он попытался отмахнуться от него. С его волос капал пот. «Если мы не переправимся, они ополчатся на императрицу, расправятся с ее войсками...»

«Мы потеряли всякую возможность удивить их. Гамбит провалился», — сказал Рао.

«Он не провалился», — сказала Прия. Ее слова испугали мужчин, которые повернулись и уставились на нее паническими, подозрительными глазами. «Они знают, что мы здесь. Мы не можем их зажать. Но... но они верят, что мы не сможем перейти», — продолжала она, не позволяя своему голосу дрогнуть, а уверенности — ослабнуть. Да и почему она должна была ослабеть? Она собиралась вручить им ключ к их собственному успеху. Она должна была в это верить. «Скоро они направят все свои силы на войска императрицы у брода. Они не будут ожидать врага у себя за спиной».

«Потому что у них нет врага за спиной», — сказал Рао. «Их враг лежит мертвым в воде. Мы лежим мертвые в воде».

«Люди Ашутоша лежат мертвыми», — поправила Прия, понимая, что была жестока в своей честности. «Не все из нас». Она сглотнула. Она продолжала держаться, несмотря на звуки смерти и крики. «Отступайте, милорды, словно вы отступаете. Отступайте, и пусть они думают, что эта переправа для нас потеряна. Пусть эти люди императора Чандры обратят все свое внимание на императрицу, а потом... потом я переправлю вас».

«Прия, — негромко произнесла Сима. Ее лицо было серым. «При».

«Ты сказал, что не знаешь всего, что я могу сделать», — сказала Прия Рао. «Но я знаю, что я могу сделать. И твоя императрица знает, иначе она бы не вызвала меня. Позволь мне сделать то, ради чего я здесь».

Несколько воинов, повинуясь призыву отступить, направились обратно к берегу. Некоторые остались в воде. Истекая кровью, или теряя сознание, или не желая оставлять раненых и мертвых.

Нараяна унесла горстка людей. Прия ждала под прикрытием щита, а Сима и Рао — рядом с ней. Рао держал щит крепко, выражение лица было мрачным.

«Они снова выдвигают вперед своих лучников, — тихо сказал он.

«Они не думают, что мы отступаем?» спросила Прия, внутренне ругаясь. Они так явно тянули с отступлением. Если бы не Прия — если бы не ее глупый план, которого она придерживалась, — это было бы настоящим отступлением.

«Нет, они в это верят». Голос его был напряженным. «Но они могут позволить себе оставить здесь отряд лучников. Полагаю, их силы у брода достаточно велики, чтобы они думали, что смогут одолеть императрицу без горстки стрел».

Что ж, они ошибались. Они должны были ошибаться, иначе битва была бы уже проиграна.

Снова свист стрел. Ужасно придушенный крик из воды. На этот раз Прия не позволила себе даже вздрогнуть. Люди удалялись за ее спиной, звеня доспехами и копытами, с неустойчивым скрипом колес колесницы.

Прия напрягла мышцы и поднялась на полусогнутых.

«Отведи Симу в безопасное место», — сказала она. «Пожалуйста».

Рао отрывисто кивнул.

«Я лучше пойду с тобой», — сказала Сима. Она все еще дрожала, все еще была напугана, но в ее глазах полыхала ярость.

«Сима...»

«Как твой советник, — нарочито спокойно сказала она, — и как твой товарищ по Ахирании, как твой друг, я предпочту быть твоим защитником. Я лучше понесу щит, чтобы уберечь тебя, чем просто брошу тебя и убегу, как трус».

Прия покачала головой.

«Я не стану рисковать тобой здесь».

«Это не твой выбор».

«Я тоже буду сопровождать тебя», — сказал Рао.

«У тебя есть люди, которыми ты должен руководить», — сказала Прия.

«Это одна из моих обязанностей», — сказал он. «Но я должен сделать так, чтобы эта битва была выиграна, старейшина Прия, и я сыграю любую роль, которая от меня потребуется. Если ты должна прожить достаточно долго, чтобы сделать то, что требует от тебя Малини, чтобы эта битва закончилась в нашу пользу, то я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя».

Она сосредоточилась на уроках своего детства. Устранить слабость. Двигаться вперед.

Она не допустит, чтобы Сима или Рао погибли.

Духи, она не могла смотреть, как умирает Сима.

Поэтому она оставит свои слабости — оставит их- позади.

«Втроем мы будем более заметны для них, — сказала она, жестом указывая на противоположный берег, — чем я одна. А вы будете только мешать мне. Так что вы оба отойдете, или я заставлю вас отойти. Понятно?»

Прия не была уверена, насколько серьезно Рао воспринял эту угрозу, но рот Симы сжался. «Прия, — сказала она. «Пожалуйста».

«Будут и другие битвы», — сказала Прия. «Сима. Когда закончится эта — когда мы победим. Потом будут другие битвы, где речь не будет идти о... о том, что я могу сделать. И я обещаю, что когда они начнутся, ты будешь рядом со мной».

Они держали друг друга взглядами. Один удар. Затем Сима выдохнула, ее хватка на щите ослабла.

«Хорошо», — сказала она. «Хорошо, При. Я буду поддерживать тебя в этом».

«Когда вы двинетесь», — сказал Рао. «Мы двинемся».

Он, конечно, имел в виду, что они с Симой подождут, если она доберется до воды целой и невредимой, прежде чем оставить ее без защиты. Но она не могла больше спорить. Она сосредоточилась на себе.

Медленные, глубокие вдохи. Направляя ее обратно в ее собственную магию.

Она продолжала дышать, выползая из-за щита и направляясь к воде. Она двигалась с мучительной медлительностью, согнув спину, готовая броситься плашмя на землю, стараясь быть неинтересной мишенью. Она была безоружна, маленькая и грязная, ее волосы растрепались. Она была никем и ничем не примечательна.

Она дошла до воды. Стрелы не нашли ее.

Она надеялась, что Сима и Рао уже уходят, отступают, как она их просила. Но она не могла оглянуться.

Сначала — ногами. Вода была холодной, темной от крови. Кто-то плавал рядом с ней лицом вниз. Кончики пальцев задевали край ее туники, когда она погружалась глубже.

Она продолжала двигаться. Вокруг нее лежали тела людей лорда Ашутоша, вода едва поддерживала их.

Теперь она могла позволить себе утонуть. Она могла бы обратиться к своей магии. Попробовать...

Но не сейчас, сказал какой-то инстинкт внутри нее. Голос был сиплым, вкрадчивым, проникающим в кровь и смягчающим панический огонь в ней. Еще не совсем.

Плыть было трудно, она и так весила немало, отпихивая с дороги плоты, тела и оружие. Но вот она уже оказалась на изгибе одного из островков. Там лежал лорд Ашутош, поворачивая голову и хрипя, с кровью во рту, но живой. Он бы погрузился в воду, если бы не один из его людей, державший его. Солдат боролся, его левая рука была ранена.

Она выругалась, наполовину задыхаясь, и подхватила Ашутоша под одну руку. Он моргнул, глядя на нее.

«Убирайся отсюда, неестественная ведьма, — простонал он.

«Я пытаюсь вытащить нас всех отсюда», — шипела она, ее мысли бешено работали. Сначала нужно вытащить Ашутоша и его людей из воды. Затем разобраться с лучниками. Сможет ли она сделать и то, и другое? Да и возможно ли это вообще?

Она оглянулась на берег. Слишком далеко. Этого нельзя было сделать.

«Ты», — обратилась она к солдату. «Ромеш. Как сильно ты ранен?»

Он покачал головой, хотя она видела кровь на его рукаве. «Я не оставлю его», — упрямо сказал он.

«Я и не прошу тебя об этом. У тебя хватит сил вытащить его из воды?» спросила Прия, указывая подбородком на остров.

«Я пытался», — сказал он. «Но каждый раз, когда мы двигаем эти чертовы стрелы...»

Словно по команде, раздался свист. Прия рефлекторно пригнула голову. Стрелы, к счастью, пролетели совсем рядом с ними.

«Понятно, — пролепетала она. Вода холодно лилась на нее; пальцы судорожно сжимались, тело пыталось дрожать в поисках тепла. «Мне нужно, чтобы вы попробовали еще раз».

«В нас попадут», — резко ответил он.

«Мне нужно, чтобы ты это сделал», — сказала она.

«Я не умру из-за твоих дурацких приказов...»

«Не пытайтесь прямо сейчас», — поспешно сказала она. «Через минуту я кое-что сделаю. Когда я это сделаю, тащи его сюда, и у тебя появится шанс».

Он подавил недоверчивый смешок.

«И что ты собираешься делать? Убьешь их своим криком? Глупая женщина».

Прия сжала зубы. Это оскорбление ей не нравилось. По крайней мере, «неестественная ведьма» подразумевала, что у нее есть определенный уровень мастерства и способностей, даже если ее не превозносят за это.

«Я спасла тебе жизнь, не так ли?» Она оскалила зубы в улыбке и погрузилась в воду, осторожно отплывая от него. «Я могу сделать все».

В последний раз, когда она оказалась в такой же запятнанной воде, как эта, и воспользовалась своим даром, она упала в обморок. Но она не могла об этом думать. Она не могла позволить сомнениям закрасться в ее душу. Ведь сейчас она находилась в гуще бойни — на грани краха всех усилий Малини, войны Малини. И если Прия должна была сыграть свою роль, то, клянусь землей и небом, она собиралась сыграть ее до конца.

Она втянула воздух. Вдох оказался слабее, чем ей хотелось бы, когда лучники императора Чандры из Париджатдвипана, одетые в белый и золотой цвета, снова натянули луки.

Она погрузилась под воду, когда стрелы начали сыпаться дождем, и дала волю своей магии.

Вода не поддавалась ей. Ил под ногами — грязь, мелкие камни, крошечные кости рыб — не был богат растительной жизнью, будь она проклята. Но она чувствовала достаточно: водоросли, слабое мерцание зеленого цвета. Корни тех растений, которые в изобилии росли на берегу реки. И более древние корни, более глубокие корни деревьев на островках, которые когда-то были островами, и деревьев, давно умерших, их шелуха все еще извивалась под дном реки.

Она потянулась. И потянула.

Магия извивалась.

Оно не хотело подчиняться ей. Она требовала многого от почвы, корней, земли.

Это была не Ахирания, где зелень пела и легко двигалась вместе с ней. Она была далеко от дома, слабее и бессильнее. Но она была упряма, как и всегда, и не собиралась сдаваться. Она потянулась глубже и крепче, вкладывая все свои силы в это движение магии, вызывающей магию, в движение души, тянущейся к ней, и в движение зелени, тянущейся обратно.

Голова болела, словно череп раскалывался, слишком тесный для разворачивающейся в нем силы, проникающей сквозь нее злобными, как зубы, корнями, разгрызающими ее плоть. Остановись, — кричало все внутри нее. Остановись, это слишком, слишком быстро, слишком далеко.

Ее сил не хватало. Вода была слишком тяжелой. Зелень слишком мала. И несмотря на то, что она исцелилась, что Бхумика исцелила ее, Прия чувствовала отголоски ложного огня, как шрам в легких. Дышать вокруг него было трудно. От этого ее магия ломалась, искривлялась.

Она потянулась сильнее. Ухватилась за силу окружающего мира. Повинуйся мне, — сказала она зелени. Я старейшина храма, я триждырожденная. Я завоевала свою власть силой и жертвами, и ты подчинишься мне. Ты подчинишься.

Обязательно!

Пауза. И мгновение, когда боль в черепе обострилась до ножевой, а затем Зелень уступила ей. Зверь зажмурился, обнажив горло.

Теперь он принадлежал ей.

Иди ко мне.

Все, к чему она могла прикоснуться своей силой, дышало, боролось и поднималось в ответ на ее призыв.

Земля вздрогнула. И снова вздрогнула. Боль в черепе все нарастала и нарастала, и сквозь нее она заставила себя открыть глаза в мутной воде и увидела сквозь меняющийся мрак очертания разлома ила на две части. Корни поднимались вверх, тянулись. Она почувствовала, как вода движется, вытесняемая насилием земли под ней. Она вытянула перед собой руку и притянула почву к своему телу.

Даже сквозь воду она слышала крики шока и ужаса на обоих берегах реки, когда зеленые берега сминались, отвечая ей. Вода помутнела от грязи и крови, становясь все темнее и темнее: вода бурлила, земля вздымалась, и река начала разрушаться, неумолимо втягиваясь в ее орбиту. Вода принадлежала ей. Земля принадлежала ей.

Череп разлетелся на куски, так быстро, что это было похоже на удар, и она задыхалась, открывая рот от воды, ее нервы расшатались от такой жестокой агонии, что она онемела, и тьма нахлынула на нее.

Тишина.

Она поняла, что находится в сангаме, еще до того, как открыла глаза. Она лежала на слиянии вод, раскинув руки, и тень ее тела плыла, а нежные руки перебирали ее волосы, то собирая их в пучок, то снова отпуская на свободу. Должно быть, это руки ее сестры. Наклонив голову, она увидела, что над ней склонилась Бхумика.

«Ты потратила слишком много сил, сестренка», — сказала Бхумика. Ее голос был сладок, как сахарный тростник. У нее была теплая смуглая кожа, темные волосы, улыбающийся рот. Ни одна ее часть не состояла из тени. «Через мгновение твоя плоть должна будет дышать. И тогда ты утонешь».

Над Прией — над очертаниями лица Бхумики — Прия увидела расцветающие звезды. Она заставила себя открыть рот.

«Я не хочу тонуть», — пролепетала она.

«Никто не хочет».

«Я здесь не для этого».

Руки Бхумики переместились с волос Прии на ее лицо.

«Для чего ты здесь?» с любопытством спросила Бхумика, держа лицо Прии над водой. Словно поддерживая его над водой здесь, она могла сделать то же самое в мире плоти. «Что ты пытаешься сделать?»

«Использовать мою силу», — сказала Прия. «Выиграть эту битву. Вот что я хочу сделать. Обратить реку против них. В Ахирании я могла бы это сделать. Я знаю, что смогу».

«Ты не в Ахирании», — сказала Бхумика. «Ты на земле, которая слишком долго не знала прикосновений якши. И ты еще слаба, Прия. Ты совершила ошибку».

Ласковые, укоряющие слова. И все же...

«Бхумика», — сказала Прия. «Разве ты не сердишься на меня? Грустишь, что я умру?» На этот раз она смотрела не на звезды, а в глаза Бхумике. «Ты не похожа на себя».

«Я могу дать тебе то, что ты хочешь, — спокойно сказала Бхумика, глаза ее почти светились. «Ты можешь получить свою силу. Ты можешь повернуть воды своими смертными руками. Все это может стать твоим, если ты захочешь этого так сильно, как думаешь». Рука Бхумики плотнее обхватила лицо Прии и провела по ее челюсти ногтями. «Но каждый раз, когда ты приходишь ко мне, связь между нами становится все сильнее. Каждая твоя частичка становится все более моей, и каждая часть меня, в свою очередь, поглощается. Мы меняемся и меняемся вместе, саженец. И это сладко. Я не отрицаю эту сладость. Но ты должна знать, что я потребую кое-что взамен, за привилегию власти и привилегию обладания мной».

Саженец.

Каскад воспоминаний захлестнул ее, как тонущие воды: якша с терновым ртом; якша, целующая ее; ногти якши, рассекающие ее щеку; руки самой Прии, распарывающие ее грудь и предлагающие всю себя, все, что у нее осталось, все, что осталось от ее сердца...

«Якша, — вздохнула она. «Почему ты носишь лицо моей сестры?»

«Я не хочу, чтобы ты разговаривала со своей сестрой», — просто ответила якша. Улыбаясь ртом Бхумики, или чем-то, что напоминало рот Бхумики. Пока Прия наблюдала, зубы стали слишком жемчужными, слишком острыми, а губы — изборожденными и скрученными, как лепестки. «Я хочу, чтобы ты говорила со мной».

Все это время. В первый раз, когда она пришла к Бхумике в сангам. В тот момент, когда она почти повернула обратно к Ахиранье, а потом увидела Бхумику и передумала — все это время...

Ужас скопился у нее в животе и пробивался сквозь нее, превращая кровь в лед. Бхумика. Говорила ли она вообще с Бхумикой с тех пор, как покинула Ахиранию? Что случилось с ее сестрой, со всеми, кого она оставила? Ужас прошелся пальцами по позвоночнику. Ложь за ложью. Могла ли она поверить всему, что видела в сангаме? Могла ли она доверять себе, если даже не могла понять, что ее сестра — не ее сестра?

Прия попыталась пошевелиться, подняться — и почувствовала, как хватка якши еще крепче сжалась.

«Ты хочешь победить? Ты хочешь убить тех, кто выступает против тебя?» Якша улыбался, сияя в дымке звездного света. «Тогда мы должны работать вместе. Твоя плоть — моя сила».

«Моя плоть», — повторила Прия.

«Твоя плоть», — сладко согласилась якша. Ее ноготь провел по щеке Прия. За ним последовала горячая тень боли. «Моя сила».

«В прошлый раз, когда я думала, что ты...» Прия сделала паузу, подбирая слова. Когда я думала, что ты моя сестра. Когда я думала, что ты такой же человек, как и я. Когда я не знала, что ты якша, со всеми вытекающими отсюда последствиями. «Мое тело стало странным. Я стала странной. Я думала, что это моя собственная слабость».

«Не слабость, — пробормотал якша. «Маленький бутончик. Скажи мне. Что такое поклонение?»

«Поклонение», — прошептала Прия.

«А что такое сила?»

Прия ничего не ответила. Сила может быть очень разной. Когда она думала о ней, то вспоминала Бхумику, устало пытающуюся собрать воедино все осколки Ахираньи; Малини, идущую по острию ножа. О том, как Малини идет по лезвию ножа, забирая силу Прии, чтобы усилить свою собственную. А Прия... позволяет ей.

«Я не знаю», — сказала она, чувствуя себя невыносимо маленькой в руках якши.

«Саженец», — ласково сказала якша. «Ты — старейшина. Ты должна знать, что сила — это такая же магия, как и любая другая. Она требует жертв».

Жертвы.

Воды кружились вокруг них, а лицо якши продолжало меняться: плоть превратилась в дерево, волосы — в лианы, веки покрылись лишайником.

«Если я откажусь?» спросила Прия. «Ты позволишь мне утонуть?»

«Ах...» Ноготь якши снова провел по ее челюсти. Одержимая. «Нет. Смерть не так уж плоха, саженец. Я бы сохранила тебя даже тогда. Из тебя получилась бы прекрасная кожа, прекрасная оболочка с хорошими костями. Но нет. Ты нужна мне такой, какая ты есть, живой. Но эта битва будет проиграна, и многие умрут, если ты откажешь мне». Якша наклонилась ближе, и ее волосы сомкнулись вокруг них. Лоза и тьма. «Мне все равно, если смертные умрут», — сказала якша. «Не эти смертные. Но тебе не все равно».

Ей не было дела ни до этого проклятого Ашутоша, ни до Ромеша, ни до других солдат, даже если она не хотела их смерти. Плевать. Но.

Она думала о Симе и о Малини. О леди Разии и принце Рао и спросила: «Что это значит? Какую цену должна заплатить моя плоть, если я уже полая для вас?»

«Ты отдала то, что принадлежит мне», — сказала якша. Раздалось эхо: великий барабанный бой, от которого задрожал весь сангам, а тень Прия распалась на части, которые с шокирующим треском сошлись вместе, когда якша с рычанием сжала ее череп. «У тебя больше нет времени, малышка. Но ты должна вернуть его мне. Обещай».

Обещание якше. Клятва, которую нельзя было нарушить.

Прия не чувствовала ни колотящегося сердца, ни сжатых легких, но ощущала страх — такой страх, которому не нужно тело, чтобы придать форму. Она думала о пустоте и магии; о Симе на берегу реки, которая ждала ее; о Малини, которая смотрела на нее с желанием, которое было глубже, чем безжизненные воды; о настоящей воде, которая окружала ее, тяжелая и густая от крови, и о людях, оказавшихся в ней.

Она чувствовала, как тело зовет ее домой.

«Вернусь», — сказала она. Это было похоже на ошибку, даже когда она это сказала. И все же это был единственный выбор, который она могла сделать. Единственный. «Я клянусь. Якша».

Глаза якши сверкнули ярким лазурным светом. Руки прижали Прию под тремя реками сангама. Она вдохнула, один ужасный вдох, наполнивший ее легкие космическими водами, и она стала полной, целой, изменившейся. Она была...

— Восстала из Вери. Она выплюнула воду. Оскалила зубы в воющем смехе и вскинула руки, поднимая ил под собой.

Она почувствовала, как вода поднимается вместе с землей; почувствовала, как Ромеш вскарабкался на остров, потный и истекающий кровью, с принцем Ашутошем на руках. Почувствовала, как дерево над ними расщепляется, разворачивается и обретает новую форму. Щит, панцирь.

Она почувствовала, как воды расступились вокруг нее, а корни, которые она вытащила из земли, образовали высокий мост — теперь путь, по которому люди Рао и Нараяна могли пройти прямо к флангу ожидающих войск Чандры, был открыт. Они могли сделать то, что она обещала. Малини не падет.

Но вода — она не могла вечно удерживать каждую крупинку. Поэтому она сделала единственное, что могла. Она отпустила воду и направила ее туда, где она принесет ей наибольшую пользу.

Она увидела, как все разлетелось на куски:

Люди на противоположном берегу рухнули, зацепившись за землю вокруг себя.

Вода несется к ним, все быстрее и быстрее, подгоняемая всем своим весом — и природой, и ее неестественной рукой.

Вода с ревом ударялась о берег, чудовище поглощало их целиком, ветер развевал ее волосы, магия завывала в ней, раскаленными шипами впиваясь в кровь и кости.

Она услышала. Крики.

Голос якши, прозвучавший в ее черепе как песня, затягивал их:

Хорошо, саженец. Хорошо. Вот так.

Прия, — бессмысленно подумала Прия в свою очередь. Хорошо. Все готово.

А потом она закрыла глаза, и ее тело снова упало.

Через брод, в сверкающем солнечном свете, стояла армия Чандры.

«У них больше людей, чем мы думали», — мрачно сказал Пракаш. Сидя в колеснице рядом с ее собственной, он смотрел на армию с решительным выражением лица. «Это, несомненно, основная часть сил Чандры. Но...»

«Его там нет», — сказала Малини, отвечая на незаданный вопрос Пракаша. «Я не вижу следов его колесницы. Его знамени».

«Возможно, он не хочет быть заметным», — предположил Пракаш.

«О нет. Мой брат всегда хочет, чтобы его заметили. Если бы он был здесь, мы бы знали. Очевидно, он отказывается встретиться со мной в открытом бою». Она почувствовала в собственном голосе насмешку, словно яд. «Как мало он думает о своих сородичах и о тех, кто выступает против него».

Она наблюдала за движением далеких флагов на их древках, белых и золотых, как и ее собственный. Имперцы против имперцев. Но если в ее армии служили Париджати, Сругани и Дварали, одетые в свои цвета и с оружием наготове, то войска Чандры были париджати насквозь.

Зачем он послал столько людей? Неужели у него действительно достаточно большая армия, чтобы удержать Харсингар без них?

Конечно, это не имело бы значения, если бы эти люди победили Малини прямо здесь, в Вери, где их число превосходило бы ее собственное.

«Мы держимся здесь, — сказала она. «Мы предлагаем переговоры». Чем дольше они будут тянуть время, тем дольше им придется сражаться, и тем дольше Рао и войскам Сакетана придется переправляться через реку и атаковать силы Чандры с тыла. Она потеряет много людей — она понимала, что ее стратегия делает это неизбежным, — но сохранить как можно меньше погибших было достойной задачей.

«Конечно, — сказал Пракаш. Он открыл рот, чтобы говорить дальше.

Внезапный крик прорезал воздух. А затем еще один. Разия наклонилась вперед, сузив глаза: «Императрица». Разия произнесла это резко. Она подняла одну руку, указывая. «Смотри».

Малини покрепче ухватилась за край стенки боевой колесницы и повернула голову.

Река Вери изгибалась, но была настолько плоской, что напоминала серебристый шрам на ландшафте. Изгиб реки, где переправлялись Прия и остальные, был наполовину скрыт впадинами и выпуклостями ландшафта, что как нельзя лучше подходило для засады, которую они надеялись устроить. Но Малини все равно видела, что будет дальше. Пропустить это было невозможно: Дальше по течению Вери — в том направлении, куда в рассветном свете направились силы Рао и Ашутоша, — по воде дугой падали черные тени. Это могли быть птицы: Они двигались достаточно грациозно.

Но это были не птицы. Это были стрелы, огромное количество стрел, выпущенных лучниками на службе Чандры.

Рао, — оцепенело подумала Малини. Прия.

Какой же она была дурой, что позволила двум самым дорогим для нее людям сражаться без нее, да еще и без свидетелей их гибели. Вошли ли они в воду? Переправлялись ли они или их предупредили? Посыпались новые стрелы, и она сжала руки так крепко, что почувствовала, как край колесницы впился в ладони, а пот выступил на коже. Она была такой дурой.

Со стороны воды доносились крики ликования, звуки готовящегося оружия, звяканье доспехов, мычание слонов, когда их натягивали поводья, чтобы потянуть вперед. Переговоров не будет. Силы Чандры знали, каким будет гамбит Малини, или предполагали такую возможность, и подготовились к нему.

Им нужно было только встретиться с ней в лоб — без врага за спиной и с истощенным противником перед ними — и их численность в конце концов превысила бы ее собственную.

Упало еще больше стрел.

К ней скакал Кхалил в сопровождении двух своих людей.

"Кровь в воде, — проговорил один из Дварали, задыхаясь почти так же сильно, как его лошадь. «Они... я не мог подъехать ближе, но я видел солдат в воде...»

Пракаш произнес проклятие.

«Все наши силы были в реке?» спросила Малини, ее голос был пустым.

«Я... я так не думаю». Потом он сглотнул, моргнул и сказал: «Нет, императрица. Я не знаю, сколько их было в воде и в безопасности, я не видел, но...»

«Ты хорошо поработал», — грубо сказал Кхалил. «Иди и присоединяйся к остальной кавалерии. Приготовься».

Когда всадник удалился, Кхалил обратил внимание на Малини.

«Что ж, императрица, — сказал он. «Нам нужно быстро все спланировать. Сколько людей вы готовы потерять здесь?»

«Мы не можем отступить», — сказал Пракаш. «Они... они будут преследовать нас, лорд Кхалил. Мы умрем во время охоты, как звери».

«Если императрица выживет, всегда есть надежда, что в будущем битвы будут выиграны», — сказал Кхалил. Его взгляд был прикован к глазам Малини — он читал ее, оценивал. Но ждал ее ответа. «Кроме того, у милорда Дварали самые быстрые лошади. Я готов рискнуть».

«Если ты скажешь слово, — негромко произнесла Разия, — мы проведем тебя в безопасное место так быстро, как только сможем». Ее женщины на своих лошадях, в сверкающих доспехах, слушали. Ждали.

Не было времени на выработку стратегии или тщательное и логичное обдумывание предстоящего пути. И все же Малини все видела, даже стоя на своей колеснице, и слышала звуки конхи, слышала шум зверей и умирающих людей, шипение и лязг оружия — все это было мощным предупреждением о надвигающемся шторме войны — пути, который лежал перед ней.

Поражение, медленное и неизбежное, если она побежит.

Поражение, быстрое и яростное, если она останется.

Если только.

Она подумала о силе Прии — ее непоколебимости и мощи. Она прикоснулась костяшками пальцев к черному цветку, прикованному цепью к ее горлу, — черному цветку, сделанному руками Прии из ее собственной боли. Она вздохнула.

«Мы проявляем недоверие», — сказала она. "На деревенском переходе еще есть живые люди. И они собираются переправиться».

«Их убили», — сказал Пракаш. «Загнали в ловушку...»

«Не всех», — сказала она. Металл на ее языке — кровь, ужас. Что бы ни пыталось сказать ей ее тело, она не могла позволить себе почувствовать это. «Жизни были потеряны, но многие солдаты еще живы. Когда они переправятся, мы двинемся и разобьем силы Чандры, как и планировали».

«Даже если они переправятся — а они не смогут- их появление не будет сюрпризом, императрица». Голос Пракаша был странно приглушенным, а лицо мрачным. «Без неожиданности мы не сможем победить. Силы вашего брата знают, что мы пытаемся окружить их, они не оставят себя без защиты...»

«Силы моего брата знают, что они осыпали моих солдат стрелами, и что мои солдаты мертвы, или ранены, или заперты на берегу», — сказала Малини. «Силы моего брата, как и вы, считают, что оставшиеся на берегу наши воины не смогут переправиться. Что единственная моя сила — это то, что они видят сейчас: люди, которые меня окружают. Твои люди. Давайте используем их веру против них и сразимся с ними всеми силами. Пусть они сосредоточатся на нас, чтобы не видеть, как враг, которого они считают побежденным, наступает им на спину, пока не станет слишком поздно».

Тишина.

«Императрица, — неловко сказал Пракаш, как и Кхалил, — ты полагаешься на несбыточную надежду».

«Я знаю ценность и силу своих людей».

Пракаш тяжело выдохнул. «Мы выбрали бы смерть».

«У тебя нет быстрых дваралийских коней, лорд Пракаш», — резко ответила она. «Как и у моих воинов-париджати. Я могу жить — и люди лорда Кхалила могут жить, и его жена может еще жить, и ее женщины тоже, — но для вас нет иного выбора, кроме смерти в бегстве или смерти в бою. Если вы не доверяете мне, то доверьтесь хотя бы этому. И сделайте свой выбор».

Нет времени. Нет времени. Но воины Чандры еще не успели пересечь брод — они готовили своих лучников, в то время как воины Малини расположились вдоль берега. Женщины-гвардейцы натягивали щиты, готовясь защищать колесницу, на которой стояли Разия и Малини. Она долго наблюдала за тем, как выражение лица Пракаша то сминается, то становится решительным, как распрямляются его плечи и как он говорит: «Я доверюсь твоему выбору. Императрица».

«Генерал», — сказала она в свою очередь. Наклонила голову. «И ты, мой Дваралийский генерал?»

Кхалил молчал, глаза его были закрыты капюшоном, он был задумчив. Он смотрел не на Малини, а на женщину рядом с ней. Он кивнул.

Того, что между ними произошло, было достаточно.

«Как вы и сказали, императрица, — произнес он наконец. «Я и моя жена можем бежать. Как и вы. И ваша надежда, похоже, ложна». Он скривил губы в невеселой усмешке. «Как человек, использовавший этот самый гамбит, я знаю, что вы потерпели неудачу».

«Лорд Кхалил, — сказала она. «Я давно считаю вас одним из своих самых сильных союзников. Вы зашли так далеко. Вы ждали, пока Адитья, вопреки всем надеждам, смирится со своей участью в Сругне. Вы сопровождали меня на каждом шагу, пока я стремилась встретить свою судьбу. И моя судьба — моя цель — еще не подвела меня. Станешь ли ты моим союзником и сейчас? Доверишься ли ты моей судьбе?»

«Я не поклонник безымянного, чтобы доверять пророчествам», — сказал он.

«Но ты поклоняешься матерям, а я — их рукам», — ответила она.

«Я давно думал, — сказал он в конце концов, — что верные союзники должны получать верные награды».

«Императрица выполняет все свои долги, лорд Кхалил», — ответила она, надеясь, что выражение ее лица и весомость ее слов отражают его собственные. «Но императрица должна получить свой трон, чтобы ее слова обрели силу действия».

«Я буду держать вас в курсе, императрица». Он натянул поводья своего коня и повернулся. «Я подготовлю кавалерию. Мы бросим на них всю нашу мощь и посмотрим, что из этого выйдет. Кроме большого количества мертвых лошадей». Он похлопал по шее своего коня. «Выживите, императрица».

«Выживу», — пообещала она с полной уверенностью. У нее не оставалось места для сомнений. Либо чудо, о котором она просила Прию, произойдет, либо Малини скоро умрет. А мертвые в любом случае не способны сожалеть.

«Лорд Пракаш, — сказала Малини, когда приказ был отдан. «Думаю, никто из нас не является великим воином, пригодным для владения оружием в бою».

Он склонил голову в знак согласия.

«Но я буду рада стоять рядом с тобой и вместе вести эту битву», — продолжила она. «Для меня будет честью получить твое руководство, как своего старейшины, и услышать мудрые слова, которым когда-то очень доверял мой отец».

Некоторая настороженность, которую вызвали в нем ее резкие слова, смягчилась. Она увидела это в его глазах.

«Для меня будет честью вести вас», — ответил он.

По одну сторону брода стояла армия Чандры. Лучники и всадники, сверкающие колесницы и развевающиеся флаги, все в белом и золотом. На стороне Малини у брода стояли ее пешие воины, а выше по берегу — ее лучники, готовые к стрельбе. Ее дваралийские всадники, не шевелясь, держали своих коней наготове. Они ждали ее приказа.

Она подняла руку. Прозвучал сигнал.

Обе стороны двинулись вперед, как две сталкивающиеся волны. Пешие солдаты мчались вперед — армия Чандры с саблями, ее собственная — с булавами, кнутами, кинжалами и мечами, а потом остались только тела, врезающиеся друг в друга, и стрелы, летящие густым и темным потоком с обеих сторон воды.

Ее дваралийские всадники с криком бросились вперед, белые кони помчались в сверкающую воду.

А Малини стояла в своей колеснице и наблюдала за происходящим. Она вдыхала запах крови и воды, а у кромки воды под ногами и копытами сотен людей пенилась бесконечная грязь.

Одно было в ее пользу: Люди Чандры явно не были знакомы со стилем боя Сругны или Дварали. Их сбивали булавами — черепа резко превращались в мясо, кости проламывались сквозь доспехи. Стрелы настигали их с чудовищной быстротой, а воины Дварали приседали на спины своих коней с луками, натягивая их для атаки. Как сказал ей Кхалил, дваралийские лошади не привыкли воевать на воде, какой бы мелкой она ни была, но их всадники держались уверенно.

Они не опытные, — заметила Малини, критически оглядывая воинов-париджатдвипанов своего брата. Они явно были хорошо обучены. Они яростно сражались. Но в закаленных в боях мужчинах, как и в ее собственных людях, была жестокость и хитрость, которых не было у этих.

Постепенно она начала понимать, что эти люди были воспитаны и обучены в имперском городе Харсингхаре или в окрестных владениях Париджати. Они должны были стать последней линией обороны Харсингара, а не первой.

Что ты делаешь, Чандра? подумала Малини, испытывая разочарование и страх — она не могла понять его замысел, его намерения.

А потом она резко перестала думать о Чандре.

Малини почувствовала, как задрожала колесница — золото, сталь и позолоченное дерево. Лошадь беспокойно вздыбилась, едва ее успокоила опытная рука возницы. Разия крепко ухватилась за ее плечо, вспомнив, наверное, о колеснице, которая упала, когда они впервые столкнулись с огнем Чандры у форта высшего принца. Затем они вместе посмотрели в сторону Вери, туда, где падали стрелы.

Сначала Малини ничего не увидела.

А потом вода стала подниматься. Не как естественная волна, которую Малини когда-либо видела, а как стена, как щит. Она была яркой, огромной. Сияющее зеркало, отражающее смерть.

Она с грохотом обрушилась на дальний берег и с ужасающей яростью двинулась во фланг армии Чандры.

Слишком далеко. Они были слишком далеко, чтобы разглядеть все в деталях, но взрывной вой воды был неоспорим: огромные размеры волны и сила, с которой она прокатилась по берегу. Она захлестнула людей, темные фигуры бежали, бежали, бежали, а потом резко поглотила их. Малини едва могла осознать это. Она замерла. Замерли и окружающие ее люди.

Воздух расколол шум — почти нечеловеческий, вопль горя и ужаса одного из людей Чандры.

Все мужчины вдалеке были мертвы.

Все эти люди, подумала она. Все они погибли. Если бы я моргнула, то даже не увидела бы их смерти.

Радость расцвела в ужасе, внезапно, яростно.

Прия, подумала она. Прия, ты сделала это.

Волна улеглась.

На ее месте из воды выросло нечто — мост, огромный и прочный, нить, связывающая два берега воедино.

Только после этого вода стала совершенно спокойной. На мгновение она увидела, как ее алоранские и сакетские войска с триумфальными криками переходят по мосту, где его не было.

Ей хотелось кричать вместе с ними, хотелось выкрикнуть что-то вроде злобного триумфа. Но она еще не победила.

Она перевела взгляд на армию Чандры.

Армия в бою двигалась вперед с каким-то невозможным, ужасным ускорением, которое нельзя было остановить, только замедлить. Люди Чандры не могли просто повернуть назад и сразиться с врагами на своем фланге — людьми Рао. Сакетские солдаты. Люди Чандры дрогнули, испугавшись странной воды, как и ее люди испугались неестественного огня в Сакете.

В форте-лабиринте судьба обернулась против нее. Но сегодня все сложилось в ее пользу, и все благодаря присутствию Прии. Все, что Малини оставалось делать, — это позволить течению нести ее.

Она подняла саблю в воздух и наконец выпустила наружу крик, хранившийся внутри нее, — тонкий, дикий, словно хищная птица, взлетевшая над раненым зайцем. Солнечный свет заиграл на гранях ее сабли, придав полированному клинку оттенок яркого огня.

«За Париджатдвипу!» — крикнула она. «За матерей! За вашу императрицу!»

Она услышала вокруг себя ответные крики, шум, который все нарастал и нарастал, уже торжествуя, топя врагов в своей песне.

Вода ревела.

Раздался шум, тяжесть, а затем шум воды стал исчезать. Рао лежал на земле, вымазанный в земле, и задыхался. Земля вокруг него провалилась, словно русло реки поглотило его обратно в себя, превратив в ил. Он подтянулся на руках. Он поднялся на ноги, в нем бурлила дикая энергия.

Он увидел мост.

Он уставился на него расширенными глазами, думая, не сошел ли он наконец с ума. Потом на его руку легла рука Симы. Голос Симы, словно сквозь густой туман, требовал, чтобы он двигался. «Она выполнила свою часть работы!» кричала Сима. Ее глаза были влажными. «Теперь делай свою!»

Это заставило его попятиться. Он позвал Нараяна. Призвал своих людей бежать, мчаться, и они, как один, устремились к странному мосту, перекрывающему водный простор.

Рао заскочил в пустую колесницу и взял в руки поводья. «Сима, — сказал он. «Садись сюда. Я буду твоим возницей. А ты стреляй».

Она уставилась на него. Протерла глаза рукой и поднялась. Колесница дернулась, и лошадь стремительно понесла их по мосту, над водой. Сима подняла лук, наложила стрелу, и они волной врезались во фланг париджатдвипанской армии.

Силы Чандры были смяты между половиной армии Рао и Малини. Позади них стояли алоранские и сакетские воины, облаченные в тюрбаны и леггемарки. Перед ними стояли Париджати, сверкающие в белых доспехах, конница Сругани и Дварали. Им некуда было повернуть.

Не было ясного конца. Лишь мгновение, когда он направлял коня, Сима мрачно прострелила человеку грудь. А потом, словно тьма опустилась и резко поднялась в его сознании, он обнаружил, что споткнулся о колесницу.

Повсюду лежали тела: крики и стоны умирающих, над головой уже с надеждой кружились птицы. Но все было кончено. Все закончилось. И, да благословит их Безымянный, они не проиграли. Они не проиграли.

Принц Ашутош выжил, к удивлению Рао. Люди Ашутоша столпились вокруг него, наблюдая за тем, как его обслуживает один из лагерных лекарей. Он был серолицым, губы обветрены, но, увидев Рао, отрывисто склонил голову. Рао ответил ему поклоном, и в его груди зародилась странная тень облегчения. Ашутош ему не нравился, но он был уверен, что тот умрет, как только стрелы лягут в реку. Его выживание было маленьким чудом.

Чудо Прии, напомнил себе Рао. Он не мог заставить себя вспомнить ее вид в бурлящей воде, вздымающиеся вокруг нее волны, вырытые корни, закручивающиеся над ней. Он чувствовал себя так, словно его оторвало от кожи. Он перевел дыхание, преодолевая панику — чувство неправильности и восторга, сплетенные воедино и не поддающиеся распутыванию, — и повернулся к броду.

Он вспомнил видение Безымянного, которое Адитья показал ему давным-давно в лаковых садах. Как оно наполнило его череп странностью и ужасом. Это было... возможно, еще хуже. Он чувствовал себя маленьким и беспомощным перед лицом этого; он с болью осознавал свое смертное тело и смертные кости.

Он заставил себя сосредоточиться на том, что его окружало: грязь под ногами. Трупы, разбросанные вокруг него.

Сима впереди.

Сима шла вперед без остановки. Только когда она начала заходить в воду, он понял, что что-то не так. С берега на нее кричал солдат, пытаясь позвать ее обратно. Она была погружена в воду по грудь: Рао мог видеть только очертания ее плеч и змеящуюся линию косы, когда она пробиралась вперед через трупы. Рао подошел к кромке воды и прижал руку ко рту, чтобы голос звучал глуше. «Тебе не стоит там находиться!» воскликнул Рао. «Пожалуйста, вернись на берег».

Сима повернула голову.

«Нет», — сказала она, оскалив зубы. «Ты идешь сюда».

«Леди Сима».

«Я же сказала, что я не леди!» Ее голос был диким. «Мой господин. Принц Рао. Мне нужно... Я не могу. Разве ты не видишь?» Слова лились из нее потоком. «Прия не вернулась. Прия где-то здесь, и я должна найти ее».

«Сима...»

«Помоги мне или не помогай», — сказала она и снова повернулась, решительно пробираясь вглубь.

Рао разделся до туники и штанов, сбросив на землю все набедренные повязки и доспехи. Затем он прыгнул в воду вслед за ней. Она была холодной и затхлой. Он прикусил язык и поплыл глубже, следуя за фигурой Симы впереди себя. Он быстро догнал ее. Он поплескал рукой в воде рядом с ней — жест, который показался ему детским, но все же лучше, чем попытка прикоснуться к ней, когда она дрожала от едва сдерживаемой паники.

«Возвращайтесь на твердую землю», — умолял он. «Сима, я найду ее. Я обещаю тебе». Увидев сомнение в ее глазах, он добавил: «Если я этого не сделаю, императрица спустит с меня шкуру. Я не стану рисковать».

«Я сильная пловчиха», — сказала она. «Я...»

«Я найду ее», — сказал он ей. «Пожалуйста.»

На мгновение показалось, будто Сима будет спорить. Затем, все еще дрожа, она кивнула.

«Спасибо», — сказал ей Рао.

Он подождал, пока она вернется на берег, и поплыл дальше. Над ним высился мост из корней, огромный и причудливо переплетенный, свет пробивался сквозь его мелкие отверстия яркими бриллиантами между тенями, которые он отбрасывал на воду внизу. Он позвал Прию и услышал, как его собственный голос затихает, поглощенный шумом воды, бьющейся о тела, о стойки огромного моста.

«Принц Рао!» крикнули у него за спиной. «Мой господин, подождите!»

Он обернулся и увидел одного из людей Ашутоша, следовавшего за ним. Мужчина был явно ранен, его плечо было перевязано, сквозь ткань слабо проступала кровь.

«Вылезай из воды», — отозвался Рао. «В рану попадет инфекция.»

«Я говорил с девушкой из Ахираньи, — сказал он, указывая на Симу, которая стояла на берегу, плотно обмотав себя тканью. «Я знаю, где находится другая. Или была».

«Покажи мне», — потребовал Рао.

Он повел Рао к тому месту, где раньше был островок. Теперь там ничего не было. Солдат указал рукой на то место, где в последний раз видел Прию, поморщился, потянув плечо, и сказал: «Она защитила нас здесь. С помощью своей неестественной магии». Рот мужчины скривился в усмешке, но это было похоже скорее на рефлекс, чем на истинное выражение отвращения. Затем взгляд его потускнел, и он замешкался на мгновение, прежде чем смочить губы и продолжить. «Я видел, как она упала в воду. Прямо там. И не видел, как она поднялась. Кем бы... кем бы она ни была, милорд, она заслуживает достойных похорон».

«Ты думаешь, она мертва», — сказал Рао, странно оцепенев.

«Конечно, милорд. Как же иначе?»

Действительно, как же иначе. Любой здравомыслящий человек знает, что ни один смертный не может выжить после падения в воду. Ни один человек не смог бы выжить без воздуха, под тяжестью реки. Почему же Рао не задумывался об этом — даже не размышлял о возможности смерти Прии?

Возможно, надежда, горевшая в нем вопреки всякой логике, была результатом работы ума, переутомленного битвой. Но Рао так не считал. Иногда вера или инстинкт были даром безымянного. И это было правдой: Прия еще не умерла. Еще нет.

«Как тебя зовут?» спросил Рао у солдата.

«Ромеш, мой господин».

«Подожди меня здесь, Ромеш». Рао жестом указал на островок, а затем начал плыть в том направлении, куда указал Ромеш.

Сквозь воду он увидел заросли того, что не должно было там расти: перьевые листья такого зеленого цвета, что они почти светились изнутри; цветы розово-ржавого оттенка крови, а затем — исчезающего белого цвета зубов. Гниль, подумал он сначала. А потом: Прия.

Она лежала под ним в воде. Лицо видно, волосы распущены. Глаза закрыты.

Он тут же потянулся к ней, руки сомкнулись, словно она была миражом — иллюзией света, обманом воды. Он не позволял себе думать. Лишь глубоко вздохнул и нырнул, и свет пролился сквозь воду на них обоих. Он потянулся к ней...

Ее глаза распахнулись. Черные, бездонные в темноте, две точки, поглощающие весь свет вокруг.

Она потянулась назад.

На мгновение он полностью оторвался от своего тела, запаниковал, не в силах пошевелиться, а потом оказался... невесомым. Он почувствовал, будто может дышать — или будто ему не нужно дышать, будто его легкие не борются за воздух, будто он больше и меньше, чем плоть.

Вокруг них вращались миры, огромные звезды сливались и превращались в ничто, вися в подвешенном состоянии во тьме, которая пульсировала и жила. Он чувствовал себя так, словно жрец Безымянного привел его в видение и оставил там; бросил его в водоворот голоса Безымянного.

Пришествие. Неизбежное пришествие.

Глаза Прии не были ее собственными. Она держала его за руку, произнося слова, которые он не мог ни прочесть, ни расслышать, и великие звуки песни разбивались о его уши, как волны. Он боролся с ней, пытаясь вырваться, а потом вспомнил себя и потянулся к ней. Он забирал ее обратно. Он дал обещание. А если нет... если нет...

(Что бы сделала Малини, если бы он не сделал этого?)

Прия, — пробормотал он в ответ. Он искал свой голос. Вырвал его из горла. «Прия. Что бы это ни было — пожалуйста. Прекрати это».

Она моргнула. Вздрогнула и выдохнула.

А потом все резко закончилось.

Легкие вздымались. Тело кричало, требуя воздуха. Прия лежала мертвым грузом в его руках. Он переложил ее на одну руку и ударил ногами об ил, подталкивая их обоих вверх. Вытащил ее из воды и тяжело вздохнул. Он повернул ее лицо в сторону, пытаясь нащупать трепет ее дыхания одной рукой. Он разжал ей челюсти, пытаясь неуклюжими пальцами очистить рот от воды. И вот он — слабый порыв воздуха изо рта.

Только тогда он увидел цветы. Они сорвались с ее губ — маленькие, полураскрытые бутоны, порочно золотистые. Лепестки были вплетены в ее волосы. Когда она моргнула, он увидел под ее веками тонкие зеленые паутинки.

Он вздрогнул. Чуть не отпустил ее. Слава Безымянному, ему удалось сдержать этот порыв.

Он не мог допустить, чтобы кто-то увидел ее в таком состоянии. Ему нужно было доставить ее к Малини.

«Ромеш!»

«Мой господин?» крикнул Ромеш с острова. «Она у тебя? Она у тебя!»

«Она не умерла», — ответил Рао. "Но она неприлична. Мне нужна Сима, другая женщина ахираньи. Найди ей лодку, если сможешь, и пусть она приплывет ко мне сюда. Больше никого не надо. Скажи ей, чтобы она взяла с собой масленку».

«Я могу помочь...»

«Нет», — грубо сказал Рао. А потом осторожно сказал: «Ты ранен. Твой принц не поблагодарит меня, если ты разболеешься. Кроме того, я забочусь о чести старейшины Прии, ты понимаешь?"

Ромеш без лишних слов отправился в сторону храма.

Рао обнял Прию и стал ждать. Ждал и не думал о смерти Према. Не думал ни о деревянных завитушках на его коже, ни о его смехе, ни о том, как горе распирало грудь Рао и оставляло ее незаполненной.

«Останься со мной, Прия, — сказал он безрезультатно, пока она дышала и истекала цветами, а ее волосы вихрились в воде. «Что бы твой народ делал без тебя?»

Он не знал, как долго держал ее, чувствуя, как сжимаются ребра, когда она дышит, прежде чем небольшая самодельная лодка проплыла по воде, и Сима неуклюже направила ее. Рао уперся ногами в дно реки и поднял Прию, склонившись над ней.

«Что бы Малини делала без тебя?» — прошептал он и выпрямился.

"Прикрой ее, — грубо приказал он Симе, когда та потянулась к Прие. Ее глаза расширились при виде подруги, но она ничего не сказала, только сжала челюсть и помогла Рао затащить Прию в лодку. Она осторожно вытерла цветы. Она осторожно положила ткань на тело Прии, когда ее глаза снова затрепетали.

«Тише, — твердо сказала Сима. «Ни звука из тебя, При. Это приказ. Мы возвращаем тебя на землю».

Прия беззвучно шевельнула губами. Затем ее глаза снова закрылись.

Рао оставался в воде, направляя своим телом лодку. Сима крепко держала Прию.

«Ты кому-нибудь расскажешь?» резко спросил Сима. «Мой господин. Расскажешь?»

«Старейшина Прия — важный союзник императрицы Малини», — медленно сказал он. «И императрица не хотела бы, чтобы кто-то узнал об этом».

Долгое время не было слышно ничего, кроме шлепанья воды о борта лодки. Затем Сима низким голосом сказала: «Спасибо».

Он не сводил глаз с берега. Почти на месте.

«Не стоит благодарности», — сказал он ей.

Когда они высадились, он не стал ждать, пока кто-нибудь из солдат подойдет и поможет ему. Он сам поднял Прию на ноги. «Мне нужна лошадь», — рявкнул он.

Один из его людей вышел вперед с оседланной кобылой. С помощью солдата и Симы он сел на лошадь и придержал Прию перед собой. Как бы ни было трудно выдержать ее вес, он сможет нести ее.

«Сима...»

«Я сама доберусь». Она снова задрожала, храбрость покидала ее, вытекая из нее холодом. Но он доверял выражению ее лица — упрямой решимости. «Идите, милорд».

И он пошел.

Малини уже не лежала на поле боя, усыпанном трупами, а благополучно добралась до лагеря. К большому облегчению Рао, она находилась не в своем шатре, а за его пределами, в окружении своей охраны. Лорд Пракаш стоял перед ней на коленях, склонив голову. Когда он поднял ее, произнеся слова, которых Рао не расслышал, на его лице отразились эмоции — чистое, изумленное удивление.

Над ней, на самом шатре, были подняты ее флаги — белый и золотой имперский париджатдвипан, болезненно яркий в лучах солнца. Он заставил лошадь остановиться. Подумал, не крикнуть ли Малини, но потом решил не делать этого. Привлекать излишнее внимание было неразумно.

Но Малини уже увидела их. Она повернула голову. Ее глаза расширились, а затем лицо застыло, превратившись в маску спокойствия, когда она быстрым шагом направилась к Рао. Подол ее сари был испачкан землей и кровью; пыльный ветер растрепал ее волосы, даже в косе, и тусклые локоны закрывали лицо.

«Прия, — сказала она. Это был не вопрос, но в ее голосе прозвучало нечто такое, чего Рао никогда не слышал, — отвесное чувство, и Рао поспешил ответить.

«Она жива, императрица».

«Вызовите лекаря», — ровно сказала Малини стражнику, следовавшему за ней.

«Нет необходимости, — ответил Рао, встретившись с Малини взглядом и надеясь, что она прочтет в нем предупреждение. «Ей нужен отдых, императрица. Не более того».

Малини жестом указала на стражника, и тот замолчал.

«Принесите ее в мой шатер, принц Рао», — сказала Малини. Она повернулась. «Лорд Пракаш, я поговорю с вами позже. Прошу прощения».

Лорд Пракаш склонил голову. Если он и подумал что-то об увиденном, Рао не мог сказать, да и не было времени анализировать его выражение лица. Все, что его волновало, — это соскользнуть с лошади, поднять Прию и отнести ее в шатер. Дорогу открыла одна из охранниц Малини. Она велела им подождать снаружи.

Внутри Лата разговаривала со Свати, велев ей помочь собрать побольше припасов для больничной палаты. Увидев их, Лата резко закрыла Свати глаза рукой. Свати испуганно пискнула.

«Не волнуйся, Свати, — сказала она. Ее взгляд переместился с Рао на Прию, затем на Малини. «Императрица?»

«Воды», — сказала Малини, пересекая комнату и расправляя одеяло на своей кроватке. «И еды принеси. Свати — ты не понадобишься. Только ты, Лата». Не удостоверившись, что ее послушаются, она продолжила. «Рао, положи ее сюда».

Он положил ее, всю пропитанную рекой, и Лата быстро выпроводила Свати.

«Ты завернул ее как труп», — сказала Малини. Она скрестила руки, но не раньше, чем Рао увидел, как дрожат ее пальцы.

«Она вся в цветах», — грубо ответил Рао, лишь слегка споткнувшись от нелепости происходящего. Река, разбивающаяся о людей. Корни, выбивающиеся из ила и строящие мост. Видение. Прия, срывающая цветы. «Я должен был спрятать это».

Мутная вода окрасила диван, когда он снял ткань, откинув ее назад. Руки Малини зависли, не касаясь друг друга, и она впилась взглядом в ахиранскую женщину: зеленая пыль у глаз, лепестки, все еще остававшиеся синяками у ее рта; рыльце в ее мокрых волосах.

«Спасибо, Рао, — сказала она. «Уверена, у вас много дел».

Он сразу понял, что это прощание.

«Береги себя, Малини, — мягко сказал он. Предостережение.

Она ничего не ответила.

Последнее, что он увидел, прежде чем закрыть за собой створку палатки, — Малини, касающаяся щеки Прии кончиками четырех пальцев, нежно вдавливающаяся в ее мягкость, и ее глаза, яростные и бездонные.

«Я сказала Свати, чтобы она держалась на расстоянии, — пробормотала Лата, понизив голос. Она поставила кастрюлю с паром и две миски. Приподняла крышку, выпустив пар. Это был кичади, сваренный на медленном огне до желтой, кремообразной густоты, вероятно, из общего котла, который был общим для всего лагеря. «Она варит бинты для лекарей. Я прослежу, чтобы другие женщины тоже не приходили».

«Хорошо», — сказала Малини. Она должна была посмотреть на Лату — прочитать по ее лицу то, что не было сказано. Но она не могла.

Прия была такой тихой. Лата вытерла салфеткой речную муть с кожи Прии, но ее волосы все еще были всклокочены и мокры, оставляя кляксы воды на подушке. Глаза были закрыты, золотые ресницы потемнели и стали такими же коричневыми, как и кожа. На руках и ключицах виднелись порезы. Это были кровоточащие лепестки.

«Твои генералы ищут тебя, — тихо сказала Лата.

Она уже говорила с Пракашем. Но это был странный разговор. Как только он понял, что битва действительно окончена, он последовал за ней и поклонился ей. Он попросил прощения за все те случаи, когда позволял ей испытывать силу и власть, не вмешиваясь. «Я не относился к тебе как к той, кем ты являешься», — сказал он. «Избранная матерями. Пророчество безымянной. Императрица. Я больше никогда не оступлюсь».

Обычно такое признание приносило ей безграничную радость.

Но не сейчас.

«Рао должен отвлечь их», — сказала Малини.

«Сказать ему об этом?»

«Пожалуйста, Лата».

Малини не могла долго оставаться в стороне. Она знала это. Они должны были двигаться дальше. Они должны воспользоваться этой победой и пробиться к Харсингхару, прежде чем весть о поражении дойдет до Чандры и он сможет послать больше людей, чтобы противостоять ее собственным. Перед ней лежал путь. Теперь она не могла отступить.

Но Прия не пробуждалась.

«Лата, — сказала Малини. «Скажи ему, что я присоединюсь к ним в течение часа. Пожалуйста, проследи, чтобы никто не пришел меня искать».

Лата склонила голову. Она колебалась, словно желая заговорить. Но потом повернулась и пошла прочь, занавес палатки развевался за ней.

Малини подумала, что ей придется бороться за то, чтобы не шевелиться; бороться за то, чтобы ее тело оставалось неподвижным. Битва словно все еще бушевала в ней: каждый рев, каждый крик, шипение каждой вынутой сабли. Липкий, сырой звук рассекаемого мяса.

Но неподвижность Прии в свою очередь успокоила ее. Малини столкнулась с армией своего брата. Она видела, как поворачивает река и как из ничего вырастает мост. Прия спасла ее, как всегда спасала ее Прия.

Она вспомнила, как они остались вдвоем в лесу Ахираньи. Как Прия истекала кровью и чуть не умерла. О том, как они лежали рядом в бассейне с прозрачной водой, с разбитыми от поцелуев ртами и говорили о том, что знают друг друга. О чудовище, в которое Малини придется превратиться ради власти.

Малини осторожно вырвала цветы из рук Прии. Затем она опустила лицо на локоть Прии и закрыла глаза. Она чувствовала запах реки — водорослей, земли и соли.

Она почувствовала руку на своих волосах. Дрожь.

Малини резко подняла голову. Глаза Прии были открыты и смотрели на нее. По белым глазам пробегали зеленые разводы, как прожилки на драгоценных камнях.

«Малини, — прошептала Прия. «Ты здесь?»

«Да», — подтвердила Малини. Она сопротивлялась желанию прижать кончики пальцев к щеке Прии или ладонь ко лбу, чтобы почувствовать жар или просто прикоснуться. «У тебя были галлюцинации?»

«Я путешествовала«, - ответила Прия, что прозвучало как »да". «Я не в себе. Думаю, ты, наверное, можешь это понять». Тогда она рассмеялась, и смех этот был полувсхлипом. Она улыбнулась, и улыбка тут же исчезла с ее губ, словно плоть отказалась ее удерживать. «Что случилось?»

«Ты утопила целую толпу людей моего брата», — сказала Малини. И замолчала. Ей хотелось провести пальцами по волосам Прии, разгладить их, вырвать из них зелень, пока они снова не станут чистыми и темными. «Спасла моих солдат. Позволила нам выиграть битву». На этот раз она не удержалась и прикоснулась к руке Прии. Кожа была прохладной. «Ты снова спасла меня».

«Ты ведь для этого меня вызвала, не так ли? Моя магия. Я спасла тебя», — сказала Прия. «Я сделала это. Мой долг».

Малини молча смотрела на нее. Она не была готова испытывать чувство вины. Ей было не до этого. Но оно свернулось у нее в груди, заполнив легкие так, что в них не осталось места для воздуха.

«Все в порядке», — сказала Прия, рассмеявшись диким, резким смехом. «Я хотела это сделать».

Прия резко села, выдернув свою руку из руки Малини. Она пошевелилась, чтобы встать, ноги дрожали под ней. Под ступнями распустились бутоны, когда она сделала один спотыкающийся шаг, потом другой. Малини в тревоге быстро поднялась.

«Что ты делаешь?»

«Теряю себя», — задыхаясь, ответила Прия, что для Малини совершенно ничего не значило. «Каждый раз, когда я иду дальше, я становлюсь больше ею, а не собой. Она сказала».

«Кто сказал?»

Прия покачала головой.

«Прия.»

«Мне нужно. Я.» Дрожащий выдох. Прия сделала еще один шаг. «Моя кожа. Я выгляжу так, словно у меня гниль. Дерьмо.»

«Ты можешь остановить это, — сказала Малини. «Заставить это исчезнуть».

«Могу ли я?»

«Конечно, можешь», — ответила Малини, стараясь вложить в голос всю свою убежденность. «Не смотри на меня так», — продолжила Малини, когда Прия одарила ее взглядом, который был безошибочно узнаваем даже сквозь зеленый цвет глаз Прии и тусклый свет палатки. «Может, я и не понимаю глубины твоей магии, Прия, но я видела, как ты управляешь ею раньше».

«А если я не смогу? Что я застряну здесь? Что, если я больше не человек?»

«Мы можем поспорить об этом, когда ты будешь лежать», — сказала Малини. «Ты упадешь».

«Я бросила реку», — рассмеялась Прия. «Бросила — и ты думаешь, что я упаду?»

«Да».

Прия замерла, конечности дрожали.

Падая, она выкрикнула проклятие.

Малини успела подхватить ее, прислонив спиной к одному из столбов палатки. Прия лежала в ее объятиях, улыбаясь, и по ее коже текли слезы.

«Я говорила себе, что делаю это не только ради тебя», — в бреду повторяла она, и цветы срывались с кончиков ее пальцев и кожи головы. «Я говорила себе, что делаю все это ради Ахираньи — ради моей семьи, ради моей страны, ради меня — но я лгала себе, лгала, лгала...»

«Прия». Это имя дрожало на губах Малини.

«Это было ради тебя. Может быть, все, а может быть, и часть, но ты, ты... Я не могу...» Трепет сломанных слов, маленькие осколки слов, распускающиеся, как розы, с кожи Прии на крепкие руки Малини. «Я едва понимаю, как я готова встать на колени ради тебя, где угодно и за что угодно. Как я готова сражаться за тебя. Как я хочу быть рядом с тобой. Так вот что такое любовь, Малини? Так ли ужасна любовь? Потому что если это так, то я люблю тебя так, как корни любят глубину, а листья — свет. Я такая, какая есть. И как бы я ни старалась быть хорошей, поступать правильно — я вся в цветах в твоих объятиях, для твоей войны, для тебя...»

«Прия. Прия.» Малини прижалась лицом к лицу Прии. Почувствовала изменение кожи, ритм ее дыхания, обещание, что Прия здесь и жива. «Я не должна была просить тебя приехать», — прошептала она в щеку Прии. «Я не должна была отпускать тебя в бой».

«Но я нужна тебе. Я нужна тебе здесь».

«Я нуждалась в тебе», — согласилась Малини. «Ты нужна мне и сейчас. Но не только из-за твоих даров. Никогда не только ради твоих даров. Конечно, конечно, ты знаешь».

«Знаю, знаю». И их лица повернулись, не совсем соприкасаясь, обмениваясь дыханием. Из волос Прии выбились ползучие папоротники. Она моргнула своими зелеными глазами. Странность, ужасающая странность, и все же Малини почему-то не могла заставить себя отпустить ее. Прия приоткрыла рот. Снова слова. Слова, всегда разрывающие расстояние между ними. «Наверное, где-то в твоей голове есть весы, на которых ты взвешиваешь, насколько важны для тебя мои подарки и насколько важна остальная часть меня, и мне кажется, что весы перекосились, не так ли? На одну сторону. Тебе не нужно кивать, соглашаться или... Я уже знаю, Малини. Я и так знаю».

Малини хотела сказать: «Твои дары — это ты, а ты — это твои дары, я не люблю тебя по частям, я не разделяю тебя на части». Но Прия услышала бы в этом ложь. Малини разломляла всех на части, просеивала каждого встречного на предмет сильных и слабых сторон, желаний и преданности.

«Ты ненавидишь меня за это?» спросила Малини, закрывая лицо Прии ладонями. «Ты злишься, что я не люблю так, как ты?»

Прия рассмеялась. Задыхающийся звук, странно сладкий.

«Ты боялась, что я умру?» спросила Прия.

Она взяла Прию за волосы. Тяжелые темные волосы, скользкие, как шелк, изрезанные цветами. Малини провела пальцами по ним. Она прижалась губами к шее Прии, ощущая жар ее кожи, ее тепло. От нее пахло потом, солью и вымытой дождем землей. Это должно было быть неприятно, слишком по-человечески и слишком странно одновременно. Но Малини не могла ничего сделать, кроме как прижаться зубами к горлу Прии, вдыхать ее и думать с бессильным голодом: «Я хочу попробовать ее на вкус, попробовать ее всю, держать ее во рту. Я хочу, я хочу, я хочу.

Прия издала сдавленный звук — наполовину от удивления, наполовину от чего-то еще. Ее голова откинулась назад. Кончики ее пальцев, дрожа, провели по челюсти Малини.

«Будто простая битва может убить тебя», — прошептала Малини, прижимаясь к ее коже.

Она не хотела любить Прию так, как Прия любила ее, — с этой преданностью, с этой ужасающей тяжестью, ставящей человека на колени.

Но некоторые вещи были не в ее власти.

«Если бы я действительно боялась, что битва может убить тебя, я бы никогда не сдерживала свою армию, пока ты не утопила бы Чандру на их фланге», — сказала она. «Если бы я действительно боялась, что ты можешь умереть, я бы не доверила тебе подняться из воды и уничтожить их. Но я доверяла тебе. Я бы доверилась тебе снова. Как доверяю тебе сейчас, чтобы ты нашла путь обратно в свою человеческую кожу».

«Ты можешь думать, что ломаешь себя, любя меня», — прошептала Малини. «Что это заставляет тебя склоняться и служить». Заминка, спотыкание. Она прижалась к нему, все еще изогнувшись, прижав голову к горлу Прия. «Но тебя не разломить моими требованиями. Тебя не сломить даже своими собственными. Я могу пытаться сломить тебя тысячу раз, используя все свое оружие, зная все твои слабости, и все равно я...»

Рука Малини крепко сжала челюсть.

«Попробуй», — сказала Прия.

Малини подняла голову и посмотрела в глаза Прии.

«Попробуй сломать меня», — сказала Прия. "Если я — я так много, если ты считаешь, что я намного больше, чем любой другой человек, тогда... тогда сведи меня обратно к одной лишь коже. Сделай меня человеком. Попробуй сломать меня. Попробуй.»

Малини не нужно было переспрашивать. Она запуталась пальцами в волосах Прии, оттягивая ее голову назад и целуя горло Прии. Пульс, сухожилия, соль пота; впадинки и выпуклости ключиц, когда Малини отодвинула испачканный рекой воротник ее туники, чтобы прижаться ртом к коже, не тронутой солнцем, — коже, все еще холодной от воды. Прия обхватила ее руками, а потом Прия провела ртом по лбу Малини, по линии ее волос, по ее собственным вьющимся волосам, до боли знакомым.

Где-то за пределами палатки раздался шум, и Малини отстраненно подумала о своих обязанностях: генералах, ожидающих встречи с ней. Лата, несомненно, неподвижно стояла снаружи и с нетерпением ждала, когда Малини выйдет. Ее тело замерло.

«Думаю, сейчас нет времени на попытки», — сказала Прия спустя мгновение. «А разве есть?»

Малини закрыла глаза. Открыла их. Выпрямилась.

Прия раскраснелась, теплая кровь омрачила ее лицо, лепестки исчезли, но странность все еще сохранялась в ее волосах и глазах. В ней все еще чувствовалась дикость.

«Я останусь с тобой, пока ты снова не станешь собой», — сказала Малини. «Полностью из своей плоти, а потом я оставлю тебя отдыхать. Но ты должна будешь сделать это без моего участия, чтобы я тебя не разломала».

Прия рассмеялась, и на ее лице промелькнуло то же желание, смущение и голод, которые Малини ощущала в своем собственном теле. Прия закрыла глаза и задышала, задышала, а Малини все не отпускала ее. Ждала.

Она смотрела, как увядают листья в волосах Прии. Цветы превратились в пыль.

На месте цветов осталась только кожа — порезанная и покрытая синяками после битвы, но принадлежащая Прие. Теплая и живая смуглая кожа.

Прия открыла глаза. Коричневые, обрамленные ресницами, скорее золотыми, чем темными.

«Прия, — прошептала Малини, проводя большим пальцем по тени синяка под левым глазом Прии. «Посмотри на себя».

«Ты смотришь», — согласилась Прия с нелепой нежностью.

«Ты вернулась. Ты здесь».

«Я здесь». В ее голосе звучало облегчение. Словно она и вправду не знала, на что способна. «Я здесь».

Малини нужно было встретиться с генералами и перебросить армию, но по земле были разбросаны лепестки цветов, а Прия была в ее объятиях.

Эта тоска, это желание были силой, подобной нарастающему приливу. Ее нельзя было остановить. И Малини не хотела этого.

«Позже», — сказала Малини, и в ее груди зародилась неуверенная надежда. «Мы можем попробовать еще раз».

«Позже», — повторила Прия. «Да».

Дживан нашел ее в собственных покоях, где она прикрепляла серьги. Они были увесистыми и не могли быть просто продеты в мочку. Чтобы они держались на месте и уравновешивали их вес, в волосах нужно было закрепить золотые пряди.

Обычно ей помогала служанка, но сегодня все в доме готовились к празднику, и Бхумика не хотела впутывать девушку в бессмысленную работу по облачению ее в наряд. Поэтому, услышав стук в дверь, она сказала «Войдите» и с удовольствием наблюдала, как Дживан остановился, смущение промелькнуло на его лице, когда он увидел, что она стоит на коленях перед зеркалом, а ее сари переливается темно-винным шелком.

«Миледи, — сказал он, отворачивая лицо.

«В этом нет необходимости», — сказала она ему. «Я почти закончила. Какие новости?»

«У нас есть лорд Четан», — сказал ей Дживан. «С ним было трудно».

«Где вы его нашли?»

«В доме его хозяйки», — сказал Дживан.

Бхумика хмыкнула в знак признательности. «Значит, он прятался».

«Не только он, миледи», — сказал он. Он по-прежнему не смотрел в ее сторону. Тогда Бхумика, пытаясь зацепить еще одну тонкую золотую цепочку за заплетенные в косу волосы, повернулась к зеркалу. «Я нашел двух его союзников в соседнем увеселительном заведении».

«Они любят жаловаться на экономику. Я рада, что они вносят свою лепту в ее поддержание».

Она услышала, как Дживан фыркнул. Когда она снова повернулась к нему, его лицо не выражало ничего.

«Дживан, — со вздохом сказала она, когда цепочка соскользнула с булавки. «Не мог бы ты найти для меня служанку? Подойдет любая». Она с сожалением провела пальцем по волосам. «Я не умею правильно застегивать крючки».

Его лицо, все еще такое невыразительное, сделалось каким-то... сложным. Сжатие челюсти. Опускание глаз. «Я», — сказал он с запинкой. И больше ничего.

Но она поняла.

"Если ты не возражаешь, — мягко сказала она. «Я буду тебе благодарна».

Он подошел к ней. Взялся за одну из цепей. Нежно держа крючок между тонкими пальцами, он поднял его к ее волосам. Она почувствовала, как он коснулся одной из ее косичек, и от этого легкого давления она вся задрожала.

Она увидела его отражение в зеркале позади себя. Их глаза встретились.

«Лорд Четан», — сказал он через мгновение.

«Да, — сказала Бхумика, найдя слова. «Пожалуйста. Отведи меня к нему».

«Я не хотел сюда приходить», — сказал Четан, губы его были почти бескровны от ужаса. «Леди Бхумика, зачем вы послали за мной своих людей? Почему вы обрекли меня на это?»

«Ты действительно веришь, что можешь куда-то бежать, чтобы якша тебя не нашел? спросил Бхумика. «Они — наша высшая сила. Они живут в каждой части Ахираньи — в каждом корне, в каждом дереве, в каждой надежде на наше прошлое или будущее. Они хотят, чтобы все наши высокородные присутствовали», — продолжала она ровным тоном. «Так что вы будете присутствовать, лорд Четан, ради всех нас, особенно ради себя».

Он пристально посмотрел на нее. Впервые она увидела в нем что-то — проницательность, на которую, как ей казалось, он не был способен. Возможно, страх на короткое время обострил его ум, сделав его полезным.

«Вы боитесь, леди Бхумика, — сказал он. «Я никогда не видел вас такой испуганной».

Она ничего не ответила. У нее не было причин стыдиться своего страха. Любой человек был бы глупцом, если бы не боялся якши.

«Значит, они настоящие?»

«Да».

«Они выглядят бессмертными».

Я тоже, подумала Бхумика. Но я больше не уверена, что я такая.

Вслух же она сказала: «Я бы оказала им такое же уважение, какое вы оказываете идолам якши в своей святыне, лорд Четан, если не больше. Они именно те, за кого себя выдают. Несомненно, они намерены доказать это на празднике». Она поднялась на ноги и подала знак ближайшему стражнику. «Принесите лорду Четану воды. И свежую одежду, если он того пожелает». Единственная мужская одежда, достаточно приличная для его статуса, принадлежала ее покойному мужу, но ему необязательно было это знать.

«Леди Бхумика».

Что-то в его голосе заставило ее остановиться. «Да?»

«Они такие же, как в сказках? Как в мантрах бересты?»

«Они...» Бхумика подыскивала слова. «Все, что ты должен делать, — сказала она наконец, — это проявлять к ним уважение и почтение. Не думайте о большем».

«Если они могут заглянуть в наши сердца», — пробормотал он. «В наши умы. Тогда они узнают».

Она почувствовала ледяную струйку по позвоночнику.

«Что, — медленно произнесла она, — они узнают?»

Он закрыл глаза.

«Я говорил вам, леди Бхумика, — сказал он. «Я говорил вам, когда мы встречались в последний раз. Ваше правление не принесло пользы всем нам. Мы Ахираньи насквозь, все мы. Но Париджатдвипа...» Он сделал паузу, тяжело и мучительно сглатывая. «Мы, ахираньи, получили большую выгоду от правления Париджати. И некоторые из нас действовали. В соответствии с интересами нации».

В животе у нее заныло. А, дурак. Дурак.

«Мне не нужно знать больше», — сказала она, когда он снова заговорил. «Нет. Не надо мне расстраиваться. Слишком поздно для этого».

«Леди Бхумика...»

«Лорд Четан», — огрызнулась она с гораздо большим гневом, чем намеревалась. «Я думала, что внушила вам опасность того, что вы отвернетесь от меня. Я думала, вы понимаете, какой опасности подвергаете всех нас».

«Ты всего лишь одна женщина», — тонко произнес он. «Но они. Что они сделают?»

«Ты просишь у меня гарантий?» В ее голосе прозвучало недоверие. «Ну, я не могу дать тебе никаких. Тебе придется надеяться, что их меньше волнует политика смертных, чем меня».

«Ты расскажешь им?» спросил Четан. «Если они не знают, расскажешь ли ты им? Потребуешь ли ты справедливости?»

«Нет», — сказала она. «Мне незачем». Она направилась к двери, в ней клокотала ярость. «Как вы сказали, они уже знают, что лежит у вас на сердце. Они вынесут свои собственные суждения. И ты должен надеяться, что они будут судить тебя по-доброму».

Бхумика не могла больше медлить. Она начала идти к пиршественному залу. Рядом с ней, как всегда, тенью стоял Дживан.

«Миледи, — сказал он. «На пир. Я буду там».

Она ждала. Когда стало ясно, что он не намерен больше ничего говорить, она ответила: «Конечно. Ты будешь на страже».

Его сапоги стучали по мрамору. Ее собственные шаги были похожи на шелест шелка. Их ритм был диссонирующим. «Если возникнут проблемы», — сказал он в конце концов. «Если вы... если вы в опасности. Я вмешаюсь. Я обещаю вам».

«Вмешаешься в дела якши?»

«Да».

«Смелая мысль», — сказала она. «Но это будет бессмысленный поступок».

«Каким бы бессмысленным он ни был, я попытаюсь».

«Я в состоянии обеспечить себе безопасность», — тихо сказала она. «А если не смогу, то буду счастлива, зная, что кто-то, кому я доверяю, остался жив и справится с последствиями».

В зале был сад, такой прекрасный, что она могла лишь на мгновение остановиться и в благоговении смотреть на него. С потолка свисали ползучие цветы. На решетчатых окнах распускались цветы. На полу, который когда-то был из чистого песчаника, росли травы. Махал был давно разломан войной, вырван с корнем и цветком, но якша превратила эти цветы в архитектуру.

Затем она пошла вперед, уверенно и ровно скользя между рядами нагруженных столов, уставленных спелыми фруктами, сочными дхалами, сабзи, усыпанными миндалем; тарелками с рисом, окрашенным в желтый, красный и золотой цвета шафрана, жирным изюмом и филигранями хрустящего лука, темнеющими на их поверхности.

Якша стояли на коленях во главе пиршества, все они сидели вместе. Слева от них сидели дважды рожденные хранители масок и Критика. Справа сидел Ашок. Рядом с ним было место, явно предназначенное для нее.

Владыки Ахираньи пришли толпой. Как и Четана, многих из них притащили сюда или уговорили люди Дживана. Но некоторые пришли за верой. Она видела в их глазах уверенность, поклонение.

Ее опоздание означало, что все они уже далеко ушли от еды: тарелки навалены, перед ними стоят полупустые стаканы с напитками.

Бхумика села, потом взяла себя в руки, заставила себя улыбнуться и потянулась за едой. Ашок взял ее за руку.

«Нет», — сказал он тихим голосом. Он не смотрел на нее. «Подожди».

«Ашок...?»

«Подожди», — повторил он. Он встретил ее взгляд. «Разве ты не чувствуешь? Не видишь?»

Бхумика опустила взгляд на еду. И тут она поняла.

Рис на блюде перед ней начал блестеть, размягчаться, его поверхность лопалась. Фрукты увядали, морщась, как мякоть под холодным дождем. На ее глазах мякоть раскололась, из нее потекла жидкость, по виду и запаху очень похожая на кровь. Запах усилился, а хватка Ашока стала еще крепче.

Еда внезапно оказалась пропитана гнилью.

На мгновение в комнате воцарилась полная тишина. Люди застыли с открытыми ртами, их пальцы все еще сжимали миски с тем, что когда-то было едой.

Затем кто-то издал звук — задушенный, полный ужаса крик — и тишина раскололась.

Мужчины и женщины с криками отпрянули от столов. Бхумика выдернула свою руку из руки Ашока и встала. Лепестки цветов падали на ее волосы, их кожа напоминала плоть, их запах был гнилостно-сладким. Она ничего не могла сделать, абсолютно ничего.

Это не было мягким, ужасным приходом гнили, каким его знала Бхумика.

Это было быстро, стремительная метаморфоза плоти в цветок. Она видела, как разрывается кожа, как распускаются растения. Она видела, как меняются люди, как на глазах у нее прорастает зелень сквозь кожу и волосы, изменяя их облик.

Значит, в этом и заключалась цель праздника. Это.

На краю комнаты она увидела Дживана, который наблюдал за происходящим. На его лице отразился ужас. Не двигайся, — попыталась она сказать ему своим лицом, неподвижностью своего тела. Оставайся на месте. Не пытайся помочь мне, пожалуйста, не пытайся.

На его глазах женщина рухнула на пол, опрокинув миски и тарелки. Они катались по полу, а она ползала между ними, и ветки дерева пробивались сквозь ее кожу. Перед Бхумикой мужчина схватился за лицо и издал ужасный, разломленный звук, когда его пальцы погрузились в мягкий мох.

«Когда-то мы доверяли друг другу», — говорила Чандни. Ее голос был чист и светел, как песня. Ее немигающие глаза оглядывали комнату кричащих, корчащихся людей с безмятежным состраданием. «Это была наша ошибка. Теперь мы не доверяем так легко. И все же мы приносим дары».

«Склонитесь перед нами», — сказала Санджана, улыбаясь. «Выразите свое поклонение и преданность, и мы немного облегчим бремя нашей магии, чтобы вы могли продолжать жить».

«Или не кланяйся», — сказал Сендхил. «И не поклоняйся. И наша магия поглотит и сохранит вас. Мы запомним ваши лица и ваши шкуры и унесем их с собой. Но вы будете мертвы». Выражение его лица было отрешенным. «Выбирайте».

Бхумика посмотрела на комнату, полную людей. Ее люди — те, кого она пыталась защитить от империи, повести за собой и обеспечить будущее. Она смотрела на панику в их глазах. Конечности не хотели повиноваться ей — дрожали без ее веления, — но она заставила их выполнить ее приказ. Она пошла. Один шаг. Другой. Встала перед якшей.

Она увидела Критику, прижавшую руку ко рту и дрожащую. Хранители масок по бокам от нее были с серыми лицами. Ашок уставился на нее со своего места, его глаза были расширены и потеряны, словно он не мог понять, что происходит перед ним. Она посмотрела на якшу, который носил лица ее семьи. Она опустилась на колени и склонила голову к полу. Ее украшения звенели. Цепи в ее волосах казались достаточно тяжелыми, чтобы прижать ее к земле.

«Что ты делаешь?» с любопытством спросил Нанди.

«Я склоняюсь перед тобой», — ровно ответила она. «Я выражаю тебе свое поклонение и преданность, как ты и просил».

«Ты уже дочь нашего храма», — весело сказала Санджана. «Уже выдолблена. Гниль не сможет коснуться тебя, дочь. И мы знаем, что ты наша».

Бхумика подняла голову.

«Как старейшина вашего храма, я обязана подавать пример», — сказала она ровным тоном. «Так я и делала. И буду продолжать в том же духе». Она снова поклонилась.

Позади нее другие высокородные наконец начали понимать. Один шагнул вперед. Потом другой. Послышался звон упавших столовых приборов. Скрежет и шарканье тел. Вокруг нее сгущались тени. Она снова поклонилась, и все высокородные лорды Ахирании последовали ее примеру.

«Хорошо, — сказала Чандни, улыбаясь жемчужными глазами. «Хорошо, мои дорогие. Хорошо. Вы выбрали хорошо».

Прия обещала Малини: «Позже».

Но некоторые обещания были старше. Некоторые вещи были важнее. Где-то Бхумика была недосягаема для Прии. Была недосягаема с тех пор, как Прия ступила за пределы Ахирании. Бхумика не пыталась ее искать. Бхумика не посылала ей сообщений. А якша украл ее лицо.

Прия должна была вернуться домой.

Теперь, когда она тихо и осторожно шла сквозь темноту лагеря, она поняла, что ей следовало написать письмо. Я имела в виду то, что сказала. Все, что я собой представляю, принадлежит тебе.

Но моя семья, моя сестра...

Ты ведь понимаешь, да? Малини. Я не могу остаться. Прости меня.

Духи, она уже ненавидела себя за то, что ушла. Ненависть вызывала мысль о том, что почувствует Малини, когда узнает, что Прия ушла — бросила ее, не сказав ни слова.

Она была уже почти на краю лагеря, когда услышала голос.

«При». Шепот. «Остановись».

Она повернулась. Сима стояла позади нее.

«Как ты меня нашла?» прошептала Прия, когда Сима подошла ближе.

«Ты была в палатке императрицы, а я спала снаружи», — пожав плечами, ответила Сима. «Эти охранники были бесполезны. Они даже не пошевелились, когда ты ушла».

«Я прорыла выход», — сказала Прия. Небольшое применение ножа и ее даров помогло ей справиться с этой задачей. Оставалось надеяться, что Малини не заметит повреждений в углу ее огромного и роскошного движимого особняка.

Сима фыркнула. «И все-таки...» Она остановилась. Положила руку на руку Прии. «Куда ты идешь?»

«Домой», — ответила Прия.

«Что?» Ее голос был потрясен, взгляд искал. «Почему?»

Прия подумала о якше, об ужасе изменения лица Бхумики, о том, что ее сестра — маска и не более того. В горле у нее пересохло. Все ее тело болело от битвы, а сердце — от тоски. Она не знала, как это объяснить.

«Бхумика», — сумела сказать она. И тут же разразилась рыданиями. «Вот черт», — вздохнула она и закрыла рот рукой. «Прости меня, — пробормотала она, вытирая руки. «Я так устала. Эта... моя магия...»

«При! Черт, послушай, не извиняйся. Молчи». Сима крепко обняла ее. «Что случилось со старейшиной Бхумикой? Она ранена? Не рыдай, кто-нибудь придет, и если нам нужно будет уйти, мы этого не хотим». Ее хватка сжалась еще сильнее. «Прия, — сказала она с внезапным гневным осознанием. «Ты собиралась пойти без меня?»

«Позволь мне объяснить», — задыхалась Прия.

«Пожалуйста, объясни».

«Как только я перестану плакать — дай мне минутку».

Ей удалось заставить себя остановиться. Вытерла лицо тыльной стороной руки. И сбивчиво объяснила все Симе — сангам. Якша. Украденное лицо Бхумики и молчание Бхумики.

«Все дома», — сказала Сима тонким голосом, когда Прия закончила. «С ними могло случиться что угодно».

«Вот почему я должна идти», — сказала Прия, голос все еще был наполнен слезами. «Понимаешь? Почему это небезопасно ни для кого, кроме меня?»

Сима замолчала на долгий миг. Она крепко сжала плечо Прии, что-то темное промелькнуло на ее лице, в ее глазах. Затем она сказала: «А если ты останешься? Останешься здесь, в армии императрицы?»

«Что?» потрясенно спросила Прия. «Как... как я могу?»

«Если они в опасности, если что-то случилось — что ты сможешь сделать одна?» Выражение лица Симы было противоречивым. Но оно становилось все более решительным. Решительным голосом она сказала: «Мы пришли сюда, потому что Ахирании нужны союзники. Так найди себе союзников. Давай посадим твою императрицу на трон, чтобы, если... если случилось что-то ужасное, мы могли... что-то сделать. Исправить это».

«У меня есть моя магия», — сказала Прия.

«Твоя магия чуть не убила тебя», — сказала Сима.

«Если я останусь, это будет не ради союзников», — призналась Прия, ее голос стал грубым от слез, от того, что она чувствовала внутри себя. «Это... это не то, почему я останусь».

Это было бы ради Малини. Ради этого эгоистичного, отчаянного чувства, в котором Прия призналась Малини во всей его ужасности и уродливости, лежа в ее объятиях с цветами, прорастающими сквозь кожу.

«Ты можешь остаться не только ради одного этого, При, — сказала Сима. «Это не делает тебя плохим человеком, если это правда. Кроме того, я остаюсь не только ради союзников или армии».

«Нет?»

«Нет». Сима провела тыльной стороной ладони по испачканной слезами щеке Прии. Выражение ее лица было таким же нежным. «Я тоже остаюсь ради тебя. А теперь давай посмотрим, если мы сможем так же легко пробраться в палатку, как ты выбралась».

Вскоре армия снова двинулась в путь. На этот раз Прия ехала в колеснице Малини, закутанная в тяжелую шаль, которую Малини заботливо накинула ей на плечи и горло. Когда Лата сделала мягкое замечание по поводу такого расположения — совершенно справедливо отметив, что генералы и их люди заметят и заговорят, — Малини просто сказала, что Прия оказала им большую услугу и в результате сильно пострадала. Если генералы ее армии недовольны действиями своей императрицы, они могут прийти и сказать ей об этом сами.

Никто из них этого не сделал. Прия терпела тряску в карете, свернувшись калачиком, и разглядывала вышивку, пришитую к шали тонкой нитью. Цветы на цветах, переплетенные между собой лозами, которые наматывались друг на друга в виде витков, узлов, явно вышитых тонкой и искусной рукой. Она могла бы следить за ними часами, наверное, и не найти места, где нить начиналась или заканчивалась.

Малини, сидевшая рядом с ней, выпрямилась, уставившись вперед, ее лицо было пустым. Но ее рука оставалась на бедре Прии, тяжелая и уверенная.

В тот день на дороге не было никаких следов солдат Париджатдвипана. С осторожностью они разбили лагерь. Малини должна была встретиться со своими генералами. Она оставила Прию отдыхать в своей палатке. Прия пролежала неподвижно не менее получаса, прежде чем признала, что ничуть не устала, а ее тело и разум чувствуют себя настолько цельными, насколько это вообще возможно. Она была человеком из плоти, крови и мыслей. Никакие цветы не собирались больше пробиваться сквозь ее кожу. Она чувствовала себя... нормальной.

Она ничего не могла поделать с беспокойством, поселившимся в ее сердце. Острые зубы. Изрезанный цветочный рот. Якша, держащий ее в жидкой темноте.

Я не хочу, чтобы ты разговаривала со своей сестрой. Я хочу, чтобы ты поговорила со мной.

Воспоминание пронзило ее дрожью. Она отодвинула его в сторону и попыталась думать о более реальных вещах. О вещах, от которых не стынет кровь. Стук стрел. Вес щита. Ромеш, обнаживший зубы, с кровью в воде вокруг него.

Не намного лучше. Но и это сойдет. По крайней мере, эти воспоминания помогали ей оставаться в своей шкуре.

Она села и сползла с подстилки. Поднявшись на ноги, она поправила свое новое сари. Затянула косу в волосах. Выскользнув из палатки, она увидела Симу, сидящую у входа с охранниками.

«При», — сказала она, поднимаясь на ноги. «Как ты себя чувствуешь?»

«Ты мне не поверишь, но я чувствую себя превосходно». Была глубокая ночь, небо было черным, как смоль, но лагерь ярко светился факелами. Оценивающий взгляд Симы был озарен.

Прия оглядела лагерь в поисках. Люди Ашутоша были ближе, чем она ожидала. Но в этом был смысл. Их господин все еще находился в медицинской палатке, и теперь, когда их путешествие приостановилось, за ним тщательно ухаживали. Она разглядела Ромеша. Одна из его рук была перевязана, но на ней не было крови. Это было хорошо.

Люди Ашутоша уже наблюдали за ней в ответ.

Прия начала идти к ним. Сима пошла в ногу с ней.

«Ты уверена в этом?» спросила Сима.

«Абсолютно».

Сима хмыкнула. Возможно, это было развлечение. «Полагаю, нам лучше нанести им оскорбление вместе, если мы собираемся сделать это снова», — сказала она.

«Мы не собираемся их обижать», — сказала Прия. «Мы собираемся подружиться».

«Верно.» В голосе Симы звучал скепсис.

Они подошли к мужчинам, которые смотрели на них, сидя на земле. Они молчали.

«Не возражаете, если мы присоединимся к вам?» спросила Прия, сохраняя дружелюбный тон. «Я только немного расстроюсь, если вы откажетесь».

Ее тон немного ослабил напряжение, и это было интересно. Прия не знала, что она на такое способна.

«Ты уже дважды спасла мне жизнь», — сказал Ромеш. «Если вы хотите посидеть и выпить нашего вина, мы не будем вам мешать.»

Мужчины переступили порог. Прия и Сима сели. Надолго воцарилась неловкая и напряженная тишина. Один из мужчин кашлянул и неловко сдвинулся с места.

«Как ты себя чувствуешь?» спросила Сима у Ромеша. Голос ее звучал мягко — Прия знала, что она боится оскорбить его, — и он моргнул, словно удивленный этим.

«Мой господин дал мне опиум», — сказал он. «Так что я не чувствую себя так дерьмово, как должен был бы, это правда».

Один из мужчин фыркнул. «Ты не должен говорить «дерьмо» женщине, брат».

Рот Симы дернулся. «Я не леди», — сказала она.

«Тогда советник леди.» Рука хлопнула Ромеша по голове, заставив его снова ругнуться. «Этот был воспитан лучше. Не думай о Сакете плохо из-за него».

«Конечно, нет», — быстро сказала Сима.

«Мы, как и все вы, умеем ругаться по-забански», — сухо сказала Прия. «Если вы не будете называть нас дерьмом, я могу пообещать, что мы не будем сердиться».

«Ты ведешь себя не как подобает высокородной», — сказал Ромеш, словно соглашаясь. «И не веди себя так, как я ожидал от священника твоего рода».

«Что? Ты думал, что я буду каким-то чудовищем?» Она смягчила свои слова, усмехнувшись.

«Ты превратила реку в чудовище. Создала нечто из ничего». В его голосе прозвучал вызов, но это была не вся тревога. Возможно, он немного уважал ее. Это было хорошо.

«Да», — согласилась она. «Но каждый может причинить вред, если у него есть нужные инструменты. Любой может стать чудовищем, если у него есть нож. Я просто ношу свой под кожей. Я просто... режу по-другому». О том, что она может резать настоящим ножом — умело и жестоко, — этим людям знать было не обязательно.

Сима положила тяжелую руку на плечо Прии.

«Моя госпожа слишком много выпила», — сказал Сима, хотя Прия ничего не пила. «Не обращай на нее внимания».

«Нет, нет, она рассуждает здраво», — сказал один из других лейтенантов.

«А я?» сказала Прия.

«Ты такой же воин, как и мы». Он взмахнул вином, чтобы подчеркнуть это.

Ромеш наблюдал за ней, настороженно, даже сквозь дымку от вина и опиума. Но он предложил ей бутылку. Она взяла ее и выпила. Она не собиралась отказываться от гостеприимства.

Она удобнее устроилась на земле. Подтянула под себя ноги и сказала: «Хорошая штука. Скажи, ты занимаешься борьбой на руках?"

«Каждый солдат знает, как бороться на руках».

«У меня есть немного аррака», — сказала Прия. Теперь, когда все сгорело, у нее его не было. Но она была уверена, что сможет достать немного, если понадобится. Малини дала бы ей почти все, если бы она попросила. «Если я выиграю, он твой. Если выиграешь ты, я возьму бутылку твоего вина», — сказала она, жестом указывая на графины у ног солдат.

«Аррак — мерзкая дрянь», — заметил Ромеш. Остальные мужчины выразили свое согласие. «Хорошее сакетское вино я на это не поставлю».

«А как насчет гашиша?» спросила Прия.

Он окинул ее оценивающим взглядом. «За него я поставлю дешевое вино».

«Это нечестная сделка».

«Бери или не бери».

«Ладно, ладно». Прия наклонилась вперед, готовая опереться рукой о землю. «Такую маленькую женщину, как я, ты должен уметь побить левой рукой без проблем». Она ухмыльнулась.

Он фыркнул.

«Что за дерьмо. Я видел, как ты бросила полреки на армию».

«Я не использовала для этого свои руки».

«А откуда мне знать, что ты не обманешь?»

«Тебе придется поверить в мою честь», — сказала она.

«Я всегда считал, что у ахиранийцев нет чести». Его тон был нейтральным. Его глаза по-прежнему были прикованы к ее глазам.

Это был вызов, который она могла понять.

«Испытай мою, и мы увидим», — сказала она.

Это был нечестный поединок. Прия была достаточно сильной, но Ромеш был массивнее, и к тому же он не использовал свою травмированную руку. Тем не менее она сопротивлялась сильнее, чем он ожидал, и к тому времени, когда он прижал ее руку к земле и держал ее в таком положении, нанося три удара, остальные сакетанцы собрались вокруг, чтобы посмотреть.

«Тогда отдайте мой приз, — сказал Ромеш, ухмыляясь.

«С такой рукой, после того как ты меня побил?» Прия выразительно потерла руку. «Приходи ко мне завтра, и тогда я отдам ее тебе. Если ты, конечно, не хочешь снова побороться за аррак...?»

«Не думаю, что тебе стоит это делать», — сказал один из мужчин мягко, с укором. «Ты получишь травму».

«Тогда пусть это сделает Сима», — сказала Прия.

«Я?«»

Прия повернулась и посмотрела на нее, с вызовом подняв бровь, и Сима ответила: «Ах да. Я».

«Ты собираешься заставить своего советника бороться с кучей мужчин?» спросил Ромеш.

«Эй, Сима — мой советник и мой главный армрестлер», — запротестовала Прия. «Мы больше похожи на семью».

«Мы знаем друг друга с детства», — сказал Сима. «Думаю, я смогу занять место моей госпожи, хотя бы на этот раз».

«Тогда спорим», — сказал Ромеш, после того как из толпы раздались веселые крики.

Прия отодвинулась с дороги, и Сима села. Прочистила горло.

«Солдат, если служанка может быть настолько смелой, чтобы дать тебе совет...»

«Продолжай», — сказал он, протягивая руку вперед.

«Ставить на армрестлинг против бывшей любовницы неразумно, — сказала Сима, взяв его за руку.»

Когда Прия пробиралась обратно к палатке Малини, в лагере царило шумное веселье. Охранники у входа пропустили ее без комментариев.

В палатке горели новые фонари, наполняя ее теплым светом. А в самом центре сидела Малини. Она сняла корону из цветов и драгоценности. На ней было только сари, а коса струилась по плечу, немного распускаясь и превращаясь в локоны.

Их взгляды встретились.

«Ты ушла», — сказала Малини. Ее голос был тщательно нейтральным.

«У меня есть сакетанское вино». Прия проскользнула вглубь палатки, через холст на плюшевый ковер — чудовищно дорогой шелк ручной вязки, который лежал под кроватью Малини. На нем виднелись пятна ее речной вылазки: от одного края до постели тянулся полумесяц темной воды. Ей нравилось это зрелище, и она не хотела задумываться, почему.

«А тебе нравится», — сказала Малини. Она сидела за своим низким столом, окруженная картами. По крайней мере, она была одна — никаких признаков внутреннего двора. Перед ней лежал лист бумаги, на котором чернилами были выведены слова.

«Дешевое сакетанское вино», — поправила Прия. Она небрежно держала листок и думала о Малини во время ее заключения — Малини заставляли снова и снова пить вино с наркотиками, она отравилась, у нее начались галлюцинации. Она заколебалась, слова не шли с языка, она не знала, не переборщила ли она.

Но Малини все еще наблюдала за ней. В свете фонаря ее глаза были темнее, чем когда-либо.

«Ты должна поделиться этим со мной, — сказала Малини.

Она протянула руку, и Прия пересекла пол. Вложила бутылку в ее ладонь. Малини наклонила бутылку вперед и назад.

«Она наполовину пуста».

«Мы с Симой выпили немного», — призналась Прия. «Это было справедливо».

«А сейчас?»

«Сима выиграла его в армрестлинге».

Малини подняла бровь.

«С кем она боролась?»

«С одним из людей принца Ашутоша», — пожав плечами, ответила Прия. «Не волнуйся, они, кажется, впечатлились». Прия снова огляделась. Шум лагеря казался здесь очень далеким. Светились благовония — мягкий, насыщенный аромат сандалового дерева. «Где твои люди?»

«Празднуют», — ответила Малини. «Так же, как и твои».

«Разве ты не должна праздновать тоже?» Прия села рядом с ней, вытянув ноги перед собой. Она откинулась на локти, почти лежа на полу. Она откинула голову назад, чувствуя, как в ней плывет звездное тепло алкоголя. «Ты всегда должна праздновать, когда добиваешься успеха в бою».

«Возможно, ты права», — сказала Малини. «Но я не хотела праздновать вместе с ними. Я хотела... поразмыслить. И я хотела подождать». Ее взгляд скользнул по лицу. Проследил челюсть Прия. Ее горло.

Она открыла вино. Одним легким, изящным движением руки. «И вот ты здесь».

«Я здесь», — прошептала Прия в ответ.

Малини наклонилась к ней. Она подняла бутылку, прижав прохладный ободок к нижней губе Прии. «Ты будешь пить?» — спросила она.

«Думаю, с меня хватит», — тихо ответила Прия. Но она подняла руку, наклоняя бутылку вместе с Малини, и почувствовала, как вино коснулось ее губ, как сладость его вспыхнула на языке. А потом они вместе опустили бутылку. Она упала на пол. А Малини взяла лицо Прии в свои ладони и наклонила ее лицо вверх.

Поцелуй был нежным. Прия не могла найти для него слов. Не более чем прикосновение губ, не более чем ласкающее дыхание Малини на ее коже, ее запах — дым, соль, сладкое жасминовое масло.

Малини наклонилась ближе и коснулась кончиками пальцев верхней части руки Прии. Легкое прикосновение. Почти вопрос. Когда Прия ничего не ответила, Малини провела пальцами вниз. Ее пальцы были еще мягкими, без мозолей от оружия или физической работы, но прикосновение было твердым. Когда она подняла пальцы, ее ногти царапали кожу Прии, оставляя за собой медленную, ровную огненную линию. Прия не удержалась и издала тонкий, слабый звук.

«Ты все еще хочешь проверить, способна ли я сломать тебя?» спросила Малини. «Ты все еще хочешь, чтобы я попробовала?»

Что-то тихое, почти благоговейное было в ее голосе, в форме рта, в выражении глаз. Это заставило Прию почувствовать головокружение сильнее, чем от любого вина; ее тело ощущалось как нечто алхимическое.

«Да», — сказала Прия. «Всегда. Да».

Малини наклонила лицо Прии к себе и снова поцеловала ее — медленным, пышным поцелуем, от которого у Прии задергался рот; она почувствовала себя пьяной от желания, более человечной и более присутствующей в своей плоти, чем была так долго, так долго, возможно, никогда.

Теперь она чувствовала вкус вина на губах Малини.

«Смотри, — пробормотала Малини. Взяв руку Прии, она подвела ее пальцы к цепочке на горле Малини. Она провела пальцами по ключицам, по гребням металла на коже и костях, к цветку, который лежал над ее грудью.

«Ты все еще носишь его», — сумела сказать Прия. Трудно было думать, когда Малини была так близко. Трудно было думать сквозь слабую теплую дымку вина и вид выбившихся из косы волос Малини, сладко распущенных, с обнаженным горлом Малини.

«Да», — сказала Малини. «Это напоминает мне о том, что я пережила. И о том, что мне еще предстоит сделать. И о тебе». Она переплела свою руку с рукой Прии. Несмотря на то, что рука Прии была сильной и мозолистой от войны и работы, она идеально вписалась в руку Малини. «Без тебя меня бы здесь не было».

«Малини», — тихо сказала Прия.

«Мне нравится носить с собой частичку тебя. Немного твоей магии. Иногда, когда я ложусь спать, я чувствую, что она пульсирует, как сердце. Я чувствую, как твое сердце прижимается к моему. Ее тепло просачивается сквозь меня». Она заколебалась, ее большой палец провел по коже Прия. «Это заставляет меня чувствовать себя человеком».

Прия была бессильна остановить Малини, обхватив ее запястье и проводя рукой вниз по мягкой коже, по маслянистому шелку блузки Малини, по форме ее тела сквозь ткань — изгибу груди, поднимающейся и опускающейся при дыхании. Узкая грудная клетка. Бархат живота Малини. Изгиб бедра, теплый сквозь ткань сари.

«Я устала хотеть и не получать», — сказала Малини. Так честно и ясно. Это немного задело Прию. У нее перехватило дыхание.

«Тогда возьми», — сказала Прия. Желание, которое пронзило ее насквозь. «Возьми, Малини. Я здесь».

«Пойдем со мной на кровать», — прошептала Малини, и как Прия могла ей отказать? Как она могла этого хотеть?

Малини колебалась: в том, как она провела ногтями по горлу Прия, почти захватывая, обводя, удерживая, но не совсем; в синяках, затем в осторожном смягченном давлении ее руки на талию Прия, когда она опускала ее на кровать. В теплоте ее рта, а затем в нежности, в легком, как перышко, поцелуе уголка глаза Прии, ее щеки, раковины уха.

Ты так много хочешь, подумала Прия, и сердце ее чуть не разорвалось от этого. Это не должно было вызывать у нее таких чувств. Не должно было вызывать у нее желания улыбаться или смеяться от радости, даже когда она чувствовала жар во всем теле; даже когда ей хотелось обнажить горло и запястья, раздвинуть ноги и предложить Малини взять все, что угодно. Ты так много хочешь, а я хочу, чтобы ты получила все, что пожелаешь.

Она не знала, спала ли Малини с кем-нибудь раньше. Но она не хотела спрашивать, да и не была уверена, что ее это волнует. Все, что имело значение, было здесь и сейчас: нежно прикоснуться к лицу Малини, встретиться взглядом с ее глазами, так что Прия не могла видеть ничего, кроме их глубокой темноты, и раскрасневшиеся щеки Малини. Ее распухший рот.

«Давай я покажу тебе, как меня сломать», — сказала Прия. Она подняла руку, чтобы прижаться к щеке Малини, обнять ее так нежно, как ей всегда хотелось, но почти никогда не удавалось. «Пожалуйста. Позволь мне».

Малини едва заметно кивнула. Прия еще мгновение держала ее, наслаждаясь ее видом, а затем начала осторожно расстегивать блузку Малини и снимать ее с плеч.

«Вот так», — шептала Прия, распуская идеальные складки сари Малини и убирая ткань с ее кожи; касаясь и целуя упругую плоть и острые кости, слабые серебристые следы растяжения кожи или шрамов; обнажая Малини полностью, прижимая ее к кровати. Малини наблюдала за ней всю дорогу, не отрывая взгляда.

В этих глазах было затаенное, голодное терпение, которое проявлялось каждый раз, когда Прия прикасалась к ней; когда волосы Прии касались ее бедер, когда Прия носом касалась мягкой кожи на сгибе колена Малини. Она улыбнулась Малини, и темный взгляд Малини потеплел в ответ. Она потянулась вниз и коснулась большим пальцем изгиба брови Прия.

«Ты позволишь мне войти?» тихо спросила Прия, покраснев вся, даже когда произнесла это. Но Малини не покраснела и не съежилась, а лишь выдержала взгляд Прия, раздвигая ноги и нежно, неумолимо прижимая руку к коже головы Прия, пальцы намертво запутались в длинных темных волосах.

"Прия, — прошептала она, и это почти освободило Прию — почти заставило ее разлететься на части, словно ее собственная кожа не могла ее удержать. «Прия. Милая. Покажи мне».

Она притянула Прию к себе, и Прия с радостью пошла.

Постель уже промялась под ними, а одежда Прии оказалась слишком тяжелой для ее блестящей от пота кожи. Прия подумала — может быть, в тишине бессонной ночи, когда она позволила себе поблажку, — что в первый раз это будет сладко. Нежным. Но ногти Малини впивались в кожу головы, яростно побуждая ее к действию. И Малини наблюдала за ней, пожирая ее глазами, пока вдруг не перестала. Внезапно Малини задыхалась, ее горло покраснело; Малини откинула голову назад, ее тело выгибалось и падало, а ее руки захватывали все крепче, пока Прия не почувствовала ничего, кроме нее, и вкуса ничего, кроме нее, и желания ничего, кроме нее.

«Не останавливайся, — приказала она, и Прия не остановилась. Не останавливалась, пока Малини не выкрикнула проклятие, не подняла Прию и не поцеловала ее снова.

«Сними это», — нетерпеливо сказала Малини, когда их рты разошлись, и Прия могла только делать то, что ей говорили, — выпутываться из собственного сари, пока не оказалась такой же обнаженной, как Малини. Малини села рядом с ней, и ее руки мгновенно оказались на Прие, прижавшись к крыльям ее лопаток, изгибу спины. Ее бедра. Наслаждение разлилось по ней, как свет.

«Малини», — сказала она. Прижалась лицом к волосам Малини. «Малини».

«Прия.

Прия взяла руки Малини в свои. Она держала эти руки между их телами. Сделала вдох — просто чтобы напомнить себе, что она может, — и положила свои запястья на ладони Малини.

Малини замерла.

«Я знаю тебя, Малини», — сказала Прия, ее голос был низким от желания. Немного задыхаясь. «Я знаю, чего ты хочешь. Я обещаю тебе. Я даю тебе свободу».

Такт. Два. Затем Малини крепко сжала запястья Прии — Прия могла бы легко разбить их, но не захотела — и приникла ртом к горлу Прии. На этот раз не было никаких колебаний. Только зубы, губы и язык, карающая свирепость, вся преданность.

«Я усвоила урок», — низко произнесла Малини. «Теперь я знаю, как тебя разбить. Позволь мне показать тебе».

Прия действительно раскололась, когда почувствовала рот Малини на себе; когда ощутила эти длинные изящные пальцы и голос Малини на своей коже, любящий и по-своему жестокий.

Прия. Вот так. Я хочу услышать тебя. Вот так. Вот так.

Прия. Моя любовь. Вот так.

Позже они лежали вместе в полутьме. Свернувшись калачиком. Они долго лежали так, говоря обо всем и ни о чем одновременно: о новой жизни Прии в качестве старейшины. Обо всех изменениях, которые Малини наблюдала в своей жизни с тех пор, как стала императрицей. И это было мило, слаще некуда. Они так давно не имели возможности побыть наедине и так сильно запутаться друг в друге.

«У тебя есть шрам, — наконец сказала Малини.

«Со мной в бою случилось нечто странное, — призналась Прия. «То, чего я не ожидала».

«Это я поняла».

Прия фыркнула. «Да, я так и думала, что ты...» Она неопределенным жестом указала на свое тело. «Ты знаешь».

«Знаю», — согласилась Малини, и ее рот скривила улыбка. Ее глаза проследили за лицом Прии и медленно опустились ниже — к горлу, торсу, рукам, словно ощущая физическое прикосновение, — прежде чем подняться и снова встретиться с Прией взглядом. В выражении ее лица не было ничего горячего, ничего голодного, но от ее взгляда у Прии все равно свело желудок и кровь запылала еще жарче.

«Но я не имею в виду ту битву. Я имею в виду Сакету. Когда пал огонь», — удалось выговорить Прие.

Она взяла руку Малини и положила ее на изгиб своего бедра. «Вот, — сказала она. «Чувствуешь, какой он формы? Как наконечник стрелы».

«Чувствую», — сказала Малини. Ее большой палец осторожно двигался по впадине бедра Прии — по впадине, где плоть прилегает к кости.

«Это из-за моей магии».

«Тебе не нужно объяснять свою магию», — осторожно сказала Малини.

«Но ты же хочешь знать», — заметила Прия.

«Я всегда хотела знать».

Глубокий вдох. «Это был огонь», — сказала она. «Огонь остановил меня на мгновение. Лишил меня магии».

«Но ты исцелилась», — пробормотала Малини.

Прия покачала головой. «Все, что имеет значение, — сказала она. «Важно. Если я нужна тебе в бою...»

Она замолчала. Кончики пальцев Малини легонько коснулись ее рта. Она замолчала.

«Я больше не хочу говорить о битве», — сказала Малини.

«А ты?» Улыбка. «Разве ты не думаешь всегда о том, как ты победишь?»

«Прия», — сказала Малини. Смех в ее голосе. «Ты здесь, не так ли? Я уже выиграла».

Нигде в махале нельзя было укрыться от глаз якши. Бхумика пересекала коридоры, следуя за светом луны, проникавшим в залы, между густой листвой, обвивавшей окна, и ползучими растениями, свисавшими с потолка, изящными, как шелковые занавеси. Она чувствовала каждый их дюйм, каждую частичку жизни в них, словно продолжение себя. И эта жизнь — пульсирующая, дышащая сила — наблюдала за ней в свою очередь.

В этом коридоре, оставаясь неподвижной и молчаливой, она могла слышать отдаленные звуки детской. Иногда она стояла у окна с закрытыми глазами и напрягалась, чтобы услышать хоть один звук — смех или плач, голос дочери. Хоть что-нибудь. Иногда, словно в жестокой шутке, кто-то из якш позволял ей взглянуть на Падму через полуоткрытую дверь или в конце коридора, держа ее на руках.

Сегодня ночью она услышала шаги. Но ни якша не появился, ни Падма. Только Критика, одетая в белое, с жестким выражением лица. Когда она увидела Бхумику, то приостановилась, и выражение ее лица стало еще жестче.

«Старейшина Бхумика», — сказала она. «Добрый вечер».

«Критика», — сказал Бхумика в ответ. «Тебе... уже лучше?»

«Мне никогда не было плохо», — сказала Критика.

«Банкет...»

«Я иду в Хирану», — вклинилась Критика. В ее лице было что-то охотничье и вызывающее. Она подняла голову, вздернула подбородок и сказала: «Я собираюсь молиться рядом с якшей. Которому я поклоняюсь. И доверяю.»

Бхумика пристально вгляделась в ее лицо.

«Критика, — сказала она. «Пожалуйста».

Критика снова начала идти. Быстро, словно она могла опередить банкет. Взгляд на лицо Бхумики.

«Я боролась за лучший мир, старейшина Бхумика», — решительно сказала она. «Я не отвергну его. У меня есть вера».

Бхумика ничего на это не ответила. Да и что она могла сказать? Она отпустила Критику.

Снова наступила тишина. Она тяжело сглотнула, борясь с ноющим комком горя и гнева в горле, и пошла дальше.

Она пересекала коридоры, перебегала от одного к другому, пробираясь в узкие коридоры для слуг, которые примыкали к некогда величественным коридорам, предназначенным для знати. Она не видела ни оживленного лица Санджаны, ни нежного лица Чандни, ни блеска серебристых глаз Нанди. Она была рада этому.

Люди ждали ее на кухне. Биллу старательно разжигал огонь в одной из печей. Увидев ее, он склонил голову в знак приветствия.

«Они не очень любят огонь, — сказал Биллу, подливая немного топлива в угли, слабо горящие в печи. «Вот я и подумал, что надо немного поработать, а заодно и отгородиться от них. Миледи».

Она кивнула.

«Как Рукх?» Это она адресовала Ганаму. Он стоял на краю круга слуг, единственный из присутствующих хранителей масок. Честно говоря, это был единственный, кого Бхумика сочла нужным пригласить. Халида сидела, скрестив ноги, на земле позади него, склонив голову, словно она была слишком тяжелой для ее шеи.

«Достаточно хорошо», — сказал он с мрачным выражением лица. «Иногда не помнит, как зовут его мать. А иногда смотрит на меня так, будто видит насквозь. Но он снова стал самим собой».

Она почувствовала, как ее охватило беспомощное облегчение. Что бы ни сделал ее брат с мальчиком, он этого не заслуживал, и она была глубоко рада, что рана, нанесенная ему, способна исцелиться.

«Я пыталась снова увидеться с Падмой, — сказала Халида. Голос ее звучал приглушенно. Призрачный и усталый, каким его никогда не могли сделать годы службы регенту и последовавшие за его смертью волнения. «Они не позволили мне».

«Ах, Халида», — вздохнула Бхумика. На ее глаза навернулись непрошеные слезы. «Спасибо за попытку», — сказала она.

Каждый раз, когда Бхумика пыталась подойти к дочери, якша с лицом Чандни находила ее и легко, так нежно брала Бхумику за руку. Покажет ли ей дочь храмовника махал еще раз? Позволит ли ей прикоснуться к фруктовым деревьям в саду, почувствовать их силу и изменения? Отведёт ли Бхумика её снова к верующим, чтобы они могли встретить якшу, прикоснуться к ногам Чандни и помолиться ей, как они того пожелают? И Бхумика говорила «да» и «да», покорно «да», и не видела свою дочь.

«Праздник, — начала она. Потом остановилась.

Они стояли или сидели вокруг нее и смотрели на нее. Ждали, когда она заговорит.

«Вы уже знаете, что сделали с высокородными, которые присутствовали на празднике», — сказала Бхумика. «Якша сказал им, что они будут жить, если будут послушны. А если нет, то их заберет гниль. И якша сказали мне, что они жаждут войны. Они сказали мне, что желают наступления новой Эпохи Цветов. Теперь у высокородных не будет иного выбора, кроме как помочь им». Пауза. Затем: «Ты знаешь, что они скрывают от меня мою дочь».

Халида издала тихий всхлип.

«Я никогда не думал, что якша вернется», — сказал Биллу со своего места у горшков. «Но если бы это было так, я бы подумал, что они сделают Ахиранию лучше. Заставят мир уважать нас. Я бы подумал, что они будут хорошо к нам относиться». Он яростно ткнул пальцем в пламя. Свет костра пробежал пальцами по его лицу. «По-моему, они ничем не отличаются от империи», — сказал он. «Мы потеряли одного тирана и приобрели другого».

«По крайней мере, они наши», — сказал кто-то.

«Правда? Никто не сказал мне, когда я был мальчиком, что якша, которому в детстве я молился, будет убивать людей. Ранить детей», — ответил Биллу. «Если бы они сказали, я бы пошел и молился безымянному. По крайней мере, один из них вряд ли поселится в доме и отравит гостей».

«Так что же нам делать? Сражаться с ними? Чем это закончится?»

«Я не прошу вас поднимать против них голос и оружие», — сказала Бхумика. «Это далеко не так.»

« Ты просишь нас подчиниться им? Если бы я хотел им служить, — сказал Ганам, — я бы сейчас сидел с Критикой, вы понимаете, старейшина Бхумика? Я бы не был здесь, где бы я ни находился, с людьми, которые мне почти не нравятся».

«Даже Критика не уверена, что хочет больше им поклоняться», — сказал один из солдат.

«Как справедливо заметил Биллу, — спокойно сказала Бхумика, — наш народ и раньше переживал угнетение и жестокое обращение. Мы знаем, что у нас хватит сил сделать это, если потребуется».

«Но мы не должны этого делать снова», — сказала одна из служанок. Ее голос дрожал. «Разве мы не достаточно страдали?»

«Это несправедливо», — сказал кто-то другой.

Еще больше голосов загрохотали, поднимаясь и спотыкаясь друг о друга. Раздался стук. Бхумика повернулась и увидела, что Дживан сильно стукнул саблей о стену, издав звук, достаточно громкий, чтобы заставить их замолчать.

«Старейшина Бхумика, — сказал он. «Вы говорили...»

«Это несправедливо», — сказала Бхумика. «И я... убита горем. Я возлагала на Ахиранью столько надежд. Как и вы все. Я знаю. Но я также верю во всех вас. Я верю, что вы выживете. Я верю, что вы сможете покориться чудовищным силам и сохранить гордость в своих сердцах. И я знаю, если представится возможность, вы освободите себя».

«А ты?» спросил Ганам. Он смотрел на нее оценивающим взглядом. «Что ты будешь делать, старейшина Бхумика? Возглавишь их войны за них?»

Она сделает все, что они попросят, но только то, что они попросят. Она будет обходить их приказы, находить трещины в их контроле, ослабляя их хватку на Ахирании и ее народе. Она делала то, что делала всегда: играла в послушание, но при этом постоянно точила свои ножи. В ожидании шанса. Только шанса.

От этой мысли ей хотелось выть. Она понимала их разочарование, их безнадежность. И ее тоже.

«Я буду помнить, кто мы есть», — сказала она. «Я буду хранить эту мысль в своем сердце, как свечу. И когда наша жизнь померкнет, я буду использовать ее, чтобы идти вперед. Я буду помнить, что мы — это не то, что с нами делают. Мы есть и всегда были чем-то большим». Ее голос смягчился, когда они снова посмотрели на нее — на их лицах были горе, ярость и что-то похожее на надежду. «Именно это я и сделаю.

«Мы не будем умирать храбро и без нужды», — сказала она. «Но мы не потеряем надежду. Вот что значит быть Ахирани, знают якши об этом или нет. Когда они уничтожат нас, мы всегда будем расти заново. Верьте в это».

Она почувствовала Ашока раньше, чем увидела его. Зеленый цвет пел и шумел в ее голове, предупреждая и призывая. И вот он здесь. Он ждал ее за пределами кухонного двора.

«Пусть остальные останутся на кухне, — тихо сказала она Дживану. «Береги их.» Он заколебался, явно не желая оставлять ее одну, но по ее настоянию резко кивнул и ушел.

Дух, носящий лицо ее брата, колебался на ногах. Он стоял на пыльной земле двора и смотрел на нее угрюмыми глазами брата, всегда недовольного, всегда требовавшего больше, чем она могла дать. Она отвела взгляд.

«Я слышал, как ты разговаривала, — сказал он. «С остальными».

«Тогда ты знаешь, что я советовала повиноваться».

«Я хочу рассказать тебе одну историю», — сказал он. Его голос эхом отдавался в темноте. «Детскую сказку. Хотя ты не найдешь ее целиком ни в одной книге. Только фрагменты».

Это не было похоже на голос Ашока.

«Расскажи мне», — сказала она.

«Однажды», — ответил он. «Жил да был якша. Якша, который пришел в этот мир после Мани Ара. Как и она, он стал частью Ахираньи. Он стал зеленым существом. Цветы в нем. Но больше всего он любил людей. Он брал на воспитание сирот. Он растил их как своих собственных.

«Но смертные по своей природе так одиноки», — говорил он. «Его род — его род якша — был связан водами. Они могли чувствовать друг друга. Могли делиться мечтами и чувствами. Мыслить. У смертных не было такого умения. Поэтому он решил подарить его им.

«Чтобы обладать магией, нужно чем-то жертвовать. Он научил их этому. Сказал, что когда они выпьют воды, им придется от чего-то отказаться. Вырезать себя, чтобы освободить место для нее. Они решили это сделать. Он создал храм, чтобы обучать их. Он привел их к водам и позволил им принять воду. Те, кто выжил, были связаны с якшей, делясь с ним своей магией, своими воспоминаниями, своими сердцами. Тех, кто умирал, он оставлял себе. Любимые маски». Он прикоснулся пальцем к своему лицу.

«Это не детская сказка», — сказала Бхумика.

«История о детях», — сказал он. «Возможно, не для них. Хотя она сформировала их. Она сформировала тебя».

«Зачем мне это рассказывать?»

«У якши был секрет. Он никогда не рассказывал его никому из своих сородичей», — сказал Ашок. «Он долгое время скрывал ее от них. Но одного ребенка он любил очень сильно. Больше, чем всех остальных. Она любила знания больше, чем любой другой ребенок, которого он встречал, и он дал ей их в избытке. Он рассказал ей все, чему учил других детей — своих храмовых детей. А когда она прошла через воды, он дал ей еще больше. Все секреты, которые были у якши. Но во время третьего путешествия по водам она чуть не умерла. Она вернулась живой, но воды отравили ее. Она не смогла бы жить, будучи связанной с ними. И он не мог видеть ее смерти, даже если бы ее тень осталась с ним навсегда».

Бхумика слушала, ничего не говоря. Где-то позади нее слышались плевки и треск кухонного огня. Холод двора и ночи поселился в ее костях.

«Она не могла жить с водами», — сказал он. «Поэтому он освободил ее от них.»

Вырвал ее на свободу.

Она подумала о свитке в библиотеке. О теле с корнями, пронизывающими его насквозь. Может, и не корни, но реки золотого, зеленого и красного цвета. Реки крови сердца. Реки души и жизни.

«И что же, — спросила Бхумика, с трудом сдерживая горло, — с ней стало?»

"Она стала частью бессмертных вод, — сказал он. «Ради их магии. После нее осталась лишь тень девушки. Магия потеряна. Воспоминания обрывочны. Она была собой, но совсем не собой. Она помнила все, чему он ее учил. Каждую сказку. Каждый секрет. Но она не помнила, кто она».

Ашок сделал шаг ближе. Его движения были отрывистыми. Словно он не знал своих собственных конечностей.

«В конце концов он снова привязал ее к воде. Ему было невыносимо видеть ее такой, какой она была. Ему было невыносимо не чувствовать ее, ее душу в водах вместе с ним. Бхумика, я...» Голос Ашока. Знакомый, немного грубый. В нем сквозила паника. «Я слышал тебя. И вот я здесь, видишь? Мне осталось недолго. Но у меня есть то, что вам нужно. Ты хочешь, чтобы наш народ был свободен. А у меня... у меня есть знания, которые позволят тебе освободить их. Во мне так много знаний. Знаний, к которым я боюсь прикоснуться. Я не... сам. Я...» Он втянул воздух. «Ты знаешь, кто я. Но ты, Бхумика. Ты дочь храма. Ты связана с якшей. Связана со мной».

Ее не-брат посмотрел на нее. Один его глаз был смертным и блестел от слез. Другой был живым деревом, выскобленным добела, зеленым и истекающим соком.

«Я могу дать тебе то, что он дал тем детям», — сказал Ашок-кто-не-был-Ашоком. «Я могу дать тебе все секреты якши. Я могу дать тебе инструменты, чтобы уничтожить их. А потом я освобожу тебя. Все, чего тебе это будет стоить...»

«Мое я», — прошептала Бхумика. «Мои воспоминания. Ты это имеешь в виду?»

«Да. Только это».

«Ашок, ты совсем спятил?»

«Я проверил это умение на Рукхе. Он не триждырожденный, не дитя храма. Но в нем есть воды, через его гниль. Я знаю, что это сработает». Его голос снова немного изменился, стал глубже, по щеке пробежала трещина. «Я в долгу перед тобой, дитя, — сказал он. «В конце концов, это я тебя создал».

Стон боли. Его голова наклонилась вперед.

Она могла бы удержать его. Могла бы поднять его лицо руками, посмотреть на него и позволить себе бояться за него, беспокоиться за него.

Что с тобой? Что с тобой стало?

Возможно. Но не стало. Она подумала обо всем, что сделали якши на том пиру, — о телах, расчлененных древесными полосами, о потерянных, испуганных глазах Ашока — и осталась стоять на месте, неподвижная, как самое старое дерево, глубоко укоренившееся, непоколебимое.

«Почему именно сейчас?» — спросила она, когда он поднял голову. «Зачем предлагать мне оружие сейчас?»

«Потому что Ашок хотел стать лучшим Ахираньей, — ответил он. «Потому что у Ашока была мечта, за которую он умер, и это не то, о чем он мечтал. Потому что на пиру я думал, что буду рыдать от ужаса, и все смертное во мне ненавидит то, что сделали якши. А якша во мне знает, что мы сделаем, и боится этого.

«Не только якша хотят изменить этот мир». Ашок вспотел, странные жемчужины сока стекали по его лицу. «Мы не хотим войны. Мы знаем, что война неизбежна. Даже когда мы начали возвращаться, приносить жертвы, необходимые для того, чтобы вернуться в этот мир, другие тоже пробуждались. Послания в именах и пророчествах. Они учат смертных секретам самопожертвования. Они вписали эти секреты в кровь, кости, землю, как и мы. Но на этот раз мы будем сильнее. Мы отдали гораздо больше, чем они. На этот раз мы захватим весь мир. Выдолбим его и сделаем своим домом. Но нас можно остановить. Мы знаем это и боимся этого, потому что проигрыш уничтожит нас».

«Ашок.» Она сделала свой голос хлестким, достаточно жестким, чтобы пробиться сквозь остекленевший взгляд его глаз. Он моргнул, глядя на нее, и она продолжила, стараясь, чтобы он присутствовал при этом и был с ней. «Пожалуйста. Поговори со мной. Объясни. Что ты хочешь, чтобы я сделала?»

Он моргнул, глядя на нее своим единственным смертным глазом. «Ашок», — повторил он. «Я больше не Ашок. Не совсем. Правда?»

«Ты все еще Ашок», — сказала она с убежденностью, которой не чувствовала. «Ты спас нашу сестру, когда сгорели наши братья и сестры. Ты сохранил ей жизнь. Потом ты отдал ее мне. Ты и раньше умирал. И ты вернулся. Умер вместе с нашими братьями и сестрами. Умер, когда отпустил Прию. Ты можешь вернуться снова. Ты мог.»

«Это была не смерть», — прохрипел он. «Ты не знаешь, что такое смерть. Настоящая смерть — это нечто, не похожее ни на что другое. Меня разобрали на куски. Меня вычистили, собрали из моих костей что-то полезное для них и для меня».

Он сделал шаг к ней.

«Бхумика», — выдавил он. «Я — якша. Ничем не отличаюсь от той, что носит улыбку Чандни или пользуется голосом Санджаны. Ничем не отличаюсь, хотя и верю в это».

«Ты все еще ты», — сказала она, но увидела, что ее собственная неуверенность отразилась на его лице.

«Я — лишь обрывки себя. Лоскутки. Разбери эту броню, эту тонкую кожу, и я больше не буду Ашоком. Я знаю это. И якша это знает. Они не знают, почему я держусь, но это вызывает у них любопытство. Они ждут, что будет дальше. Им это кажется забавным. Ты всегда любил людей, говорили они мне. И я любил. Может, и сейчас люблю».

Бхумика почувствовала толчок собственного сердца, болезненный, как удар кулаком.

«Ты — старейшина храма, — сказал он. «Связана с нами выбором и жертвенностью. Связана моим выбором — выбором якши. Мы можем дать тебе многое. Мы уже дали тебе многое. Силу. Власть. Земля и растения по твоему приказу. А я могу дать тебе еще больше. Я могу дать тебе знание, Бхумика, такое знание, которое в умелых руках может убить нас. Секрет, который можно превратить в оружие. Разве потерять себя не стоит такой цены?»

Что она могла сделать с такими знаниями? Чего она могла добиться? Одно дело — знать, как правильно подобрать нож, другое — уметь им владеть. И все же руки ее дрожали, а голос дрожал: «Если я возьму с собой эти знания, я смогу остановить войну?»

«Ты можешь попытаться», — сказал Ашок. «И это больше, чем ты можешь сделать сейчас. Ты связана. Как цепями. Это все, что я могу тебе предложить».

«Если ты знаешь, как можно остановить якш, если ты чувствуешь свою вину, почему ты не сделаешь это сам, чтобы остановить войну? Почему это должна быть я?"

«Потому что только та часть меня, которая является Ашоком, хочет этого», — сказал он. «Вот эта моя кожа». Он беспомощным жестом указал на собственное тело. «И я не собираюсь оставаться здесь долго, Бхумика. Ты должна это видеть. Я истлеваю. Я не могу уйти, но ты можешь. За определенную цену».

Она закрыла глаза, ища спокойствия.

«Все требует жертв».

«Конечно», — сказала она. «Конечно, требует».

«Ты забыла. Но однажды под водой якша предложил тебе клинок из священного дерева. Он велел тебе вырезать за него свое сердце, и ты сделала это». Его голос был тихим, но глубоким. Голос Ашока, но тоже — не совсем. Не совсем. "Ты освободила место для сангама внутри себя. Реки в тебе, текут через тебя. Мы можем найти тебя где угодно, потому что ты несешь воды. Мы можем жить в тебе, потому что ты несешь воды. Но если ты не связана с водами..."

«Я понимаю», — сказала она. На мгновение закрыла глаза, затем открыла их. «Типичная стратегия Ашока», — устало сказала она. «Рисковать своим здоровьем и жизнью — и всеми, кто на меня полагается, — ради малейшего шанса на успех».

«Когда я рисковал смертью, я делал это ради высшей цели», — сказал он. «Наша автономия. Нашей свободы. Риск не постыден».

«Стыд! Ты говоришь о позоре. Ты хотел вернуть наше славное прошлое», — сказала она со всей жестокостью, которую не могла направить на него при жизни; он отказал ей, став ее врагом, а затем отказал ей, умерев и оставив ее и Прию. «Что ты думаешь об этом, теперь, когда у нас есть это?»

«Мне кажется, ты спрашиваешь призрака о желании воскрешать призраков, сестренка», — сказал он так веско и спокойно, как она никогда не слышала из уст своего брата. «Я больше не настоящий, Бхумика, — сказал он. «То, чего я когда-то хотел, не имеет значения. Но ты реальна. И выбор за тобой».

«Ты хочешь дать мне запретное знание», — сказала Бхумика, закрывая глаза и чувствуя, как ночь давит на них. Внутри у нее все горело. Это была не магия, не огонь священного дерева. Это была паника. Так ощущалось, когда стены смыкаются. Именно так она чувствовала себя в те мгновения, когда еще девочкой проходила через смертельные воды: все возможности выбора сужались, а вместе с ними и воздух в легких. «Ты хочешь рискнуть всем, что я есть. Ради смутной надежды, что кто-то сможет использовать те знания, которыми я обладаю».

«Да».

«А моя альтернатива?»

«Ты останешься здесь», — сказал Ашок. "Ты играешь в игру малодушия, как всегда. Как и всегда, ты вежливо играешь со своими повелителями».

«Я останусь со своим ребенком», — сказала Бхумика. «Я остаюсь с людьми, которых обещала защищать. Я не брошу их ради смутных надежд».

«Ах, Бхумика, — сказал Ашок. «Думаешь, мы когда-нибудь вернем тебе ребенка?»

«Ты думаешь, она выживет, если я ее брошу?»

«Ты думаешь, она выживет, если ты останешься?»

«Ты говоришь это, чтобы поколебать меня», — жестко сказала она.

«Я говорю тебе то, что ты и так знаешь. Нас не зря учили отсекать наши слабости». Он пожал плечами — звук получился скрипучим, как дерево на сильном ветру. «Ты создала слабость, Бхумика. Принесла свою слабость в этот мир. Каждый раз, когда ты подведешь якшу, они будут использовать ее против тебя и обвинять тебя в том, что ты была настолько глупа, что оставила ее там, чтобы они забрали ее. И однажды они уничтожат ее. Случайно или намеренно». Пауза, вздох. «Они всегда позволяли детям умирать», — сказал он. «В конце концов, это и сформировало нас. Как ты думаешь, сколько детей Храма погибло из-за них?»

Он манипулировал ею. Она знала. Она знала.

И все же.

Может ли она принести больше пользы здесь, защищая свой дом и свой народ? Успокаивая якшу медовыми словами и поклонением? Несомненно, да. Это был путь, который она всегда выбирала.

Возможно, она снова полюбит их. Почувствует, как в ней поднимается вера в них. Она полюбила своего мужа. Ложь об этом длилась годы, годы. Пока не перестала.

Но муж никогда не знал ее сердца. А якша хранили в своих руках ее сердце. Она отдала им свое сердце, вырвав его сама. Она стала их созданием в обмен на власть. И у них была Падма. Ее ребенок. Компас ее сердца.

Стены смыкались вокруг нее все теснее и теснее.

«Эта возможность не будет существовать долго», — сказал Ашок.

«Потому что ты этого не сделаешь».

«Да».

Она сжала руки в кулаки, да так сильно, что пальцы заболели.

«Ты сможешь защитить ее, когда меня не станет?» спросила Бхумика и почувствовала себя несчастной. Как она могла спросить об этом? Как она могла подумать об этом? «Ты сможешь уберечь мою малышку? Она ребенок, Ашок. Она заслуживает...»

«Мы тоже многого заслуживали», — сказал Ашок. «Но они все равно сожгли нас. Люди, которые должны были нас любить».

«И ты думаешь, я хочу, чтобы и она испытала такое горе? Нет. Ашок. Я сделаю это, если ты пообещаешь мне ее жизнь».

«У тебя нет способа заставить меня выполнить это обещание», — сказал он. «У меня нет способа сдержать это обещание».

«Однажды ты спас жизнь нашей сестре. Когда она была маленькой. Когда она была напугана. Ты нес ее на руках». Она посмотрела на него. «А якша, о котором ты говорил, любил детей. Таких детей, как мои собственные. Призрак или нет, исчезающий или нет — ты не оставишь мою дочь. Правда?»

Он снова посмотрел на нее. Что-то мелькнуло на его лице — что-то мягкое и ранимое, напомнившее ей того парня, которым он был до того, как сгорели их братья и сестры.

«Я постараюсь», — сказал он. «Это. Это все, что я могу поклясться».

Она кивнула. Она не могла поблагодарить его. Она ненавидела... ненавидела...

«Почему ты должен был умереть?» Голос Бхумики оборвался, и она возненавидела это — то, какой маленькой сделала ее потеря всех ее союзников. Ненависть к тому, что ее величайшая сила — любовь к своему народу, любовь к той маленькой семье, которую она собрала, к возможности будущего, к своему ребенку- была обращена против нее. «Почему меня оставили нести это бремя в одиночку?»

Ашок заколебался. Поднял руку, словно хотел дотянуться до нее. На мгновение она зависла, затем медленно опустилась.

«Потому что я сделал неправильный выбор», — сказал Ашок. «Потому что плохой выбор сделали люди, которые вырастили меня, и люди, которые вырастили их, и бессмертные, которые построили наш мир. Потому что мы маленькие и одноразовые, Бхумика, каждый из нас, и тебе просто повезло прожить дольше, чем остальным».

«Конечно, ты признаешь, насколько плох был твой выбор, только теперь, когда тебя уже нет», — сказала Бхумика со смехом, в котором была вся печаль. «Конечно». Она заставила свои руки разжаться. Заставила себя не покачнуться на ногах и не сжаться. Сильные корни. Глубокие корни, хранившие ее. «Когда мы это сделаем?»

«Встретимся в беседке костей», — сказал Ашок. «Перед рассветом».

«Ты даешь мне время попрощаться?»

«Если тебе это нужно», — сказал он. «Время подготовиться».

А затем повернулся и пошел прочь от нее. Она смотрела, как он уходит — изгиб позвоночника, его форма. Оболочка, кожа для якши, которого она не знала.

Она обернулась. В дверях стоял Дживан. Он был в тени, достаточно далеко, чтобы она могла видеть только блеск его глаз.

«Ты все прослушал».

Дживан отрывисто кивнул. Он ничего не сказал.

«Я никогда не была импульсивной», — сказала она. «Я не иду на глупый риск. Я знаю, что лучше. Я так много работала, Дживан, чтобы быть достаточно сильной, чтобы найти выход для всех нас. Это не то, чего я хочу».

«Миледи, — сказал он. «Я пойду с вами».

«В беседку из костей?»

«Куда угодно», — сказал он.

Ее сердце сжалось от боли.

«Ни один твой долг не требует от тебя этого. И еще. Моя дочь...»

«Я делаю это не ради долга», — сказал он. Рот твердый. «Я не могу защитить ее. Против них я бессилен. Но с тобой. Возможно».

Она хотела отказать ему. Хотела избавить его от этого. Но если она собиралась потерять себя, то не могла сделать это в одиночку.

Она не хотела делать это в одиночку.

«Возможно», — повторила она. «Ну что ж. Если хочешь, то да. Можешь."

Храм был настолько велик, что был виден даже с большого расстояния. Вид его вызвал в ней давние воспоминания. Она знала это место: его золотые песчаники, инкрустированные слоновой костью купола. Что-то в нем казалось ей знакомым. Но она не знала, почему.

Под светом заката это место светилось, как горящие угли, как лучшие храмы в самом Харсингаре. Но эти храмы сами по себе внушали благоговение: Они служили высокородным и царственным особам Париджата и отражали величие империи и важность веры.

Храму, окруженному бесплодными землями и редкими, заросшими деревьями, не было смысла быть таким богато украшенным. Пока колесница тряслась по грунтовой дороге, Малини подняла руку, чтобы защитить глаза от солнечных бликов, и осмотрела землю вокруг. Это были не фермерские угодья, как она сначала предположила, а пустошь. Почва была в основном засушливой и странно изрезанной. Скальные образования накатывали, как волны, окаменевшие в момент разлома на берегу. В земле зияли дыры.

«Когда-то здесь было место битвы, — пробормотала Лата, присаживаясь рядом с ней.

"Я думаю, что это возможно. Или место какого-то ужасного стихийного бедствия», — согласилась Малини, снова посмотрев вниз, на огромные выбоины в земле. Тогда она подумала о Прие — о ее дарах, о том, как она может изменять форму земли, — и со странным чувством в груди задалась вопросом, не сражались ли здесь старейшины храма в Эпоху цветов. «Ты можешь судить об этом только по земле?»

«Я не читаю почву, миледи, хотя и хотела бы обладать таким умением», — ответила Лата с несколько смущенной улыбкой. «Я узнаю архитектуру храма. Посмотрите между куполами. Там.»

Лата подняла руку, указывая, и Малини последовала ее указанию. Между куполами храма возвышалась башня. Это была не сторожевая башня, не сооружение, предназначенное для практического использования. Она была тонкой, как лезвие, настолько тонкой, что на фоне бело-голубого неба виднелся лишь слабый шрам.

А.

Теперь, увидев ее, она вспомнила историю. Битве, положившей конец Эпохе Цветов, предшествовала встреча высокородных городов-государств субконтинента. Собравшись вместе, они поделились своими печалями и гневом — своим великим страхом перед якшами и тем, как изменилась их земля под влиянием этих бессмертных духов.

И вот якша пришли.

Это была резня. Все самые уважаемые короли и принцы были убиты, включая самого высокородного отца Дивьянши. Земля так и не оправилась от гибели, но на ней возвели храм, отмеченный «башней, подобной клинку» — так гласила Книга матерей.

Малини очень хорошо знала ее слова.

У входа в храм их ждал только один жрец. Это был невысокий человек с узкими плечами, большими глазами и острыми костями.

«Меня зовут Митул, — сказал этот невысокий человек в знак приветствия, когда Малини сошла с колесницы. Его глаза были странно бледными — почти зелеными, какие Малини видела только на лицах дварлийских солдат, в которых текла кровь племен джагатаев и бабуре, преследовавших границы Париджатдвипы. «Тебя с нетерпением ждали, императрица».

«И кто же меня ждет?» спросила Малини.

«Ты следовала сюда с посланием», — ответил Митул, вежливо опустив глаза. «Я уверен, что императрица знает».

Слова прозвучали на грани оскорбления, но Малини пропустила их мимо ушей. Но она не смогла скрыть своего гнева, когда Митул покачал головой и встал перед дверью, преграждая путь приближающимся последователям Малини: ее высокородным, ее стражникам. Ее женщинам. Прие.

«Все вы не можете войти», — сказал священник. Видимо, не обращая внимания на вооруженных людей за спиной Малини, он сказал: «Это святое место».

«Все храмы святы», — сказала Малини, пристально глядя на священника. «И все храмы, несомненно, приветствуют высокородных из Париджатдвипы».

«Только тебя, императрица», — сказал он.

«Я была бы большой дурой, если бы вошла даже в святое место без охраны», — ровно сказала Малини.

«Истинная вера требует риска», — ответил Митул.

На мгновение она замерла в молчании. Стоявшие за ее спиной мужчины тоже молчали — похоже, не желая спорить со жрецом матерей.

«Служанка или охранник», — сказала Малини через мгновение. Жрец покачал головой.

«Вера», — повторил он снова. «Как Дивьянши действовала с верой, так и вы должны действовать, императрица».

Вера, требующая бездумных действий, действий, не основанных на логике, на том, чем можно рискнуть и что можно получить... Она ненавидела, когда ее спрашивали об этом, так же как ненавидела отпускать священника из Сакеты, когда он более чем заслуживал медленной смерти.

Но что толку отворачиваться и не видеть того, что ей предлагают?

Она повернулась.

«Я вернусь в течение часа, — сказала Малини.

Лата склонила голову. Ее челюсть была поджата, глаза насторожены. Дипа выглядела обеспокоенной, но ничего не сказала, а Разия нахмурилась.

Глаза Прии были странно отрешенными.

«В храме есть цветы, — сказала Прия голосом, достаточно тихим, чтобы Митул наверняка его не услышал.

Значит, в храме было оружие. Эта мысль успокаивала, хотя Малини прекрасно понимала, что мало кто сможет ей помочь — даже Прия, — если кто-то решит перерезать ей горло.

Малини поднялась по ступеням одна и последовала за священником внутрь.

Там ее ждал другой священник.

Он ждал ее в комнате, которая выглядела так, как выглядят все частные молитвенные комнаты, которые Малини видела в своей жизни. Простые стены. Одно решетчатое окно, через которое проникал свет. На алтаре стояли статуи матерей в половину человеческого роста, выточенные из серебра, у их ног лежали гирлянды бледных цветов. Комната была освещена теплым светом свечей и благоухала благовониями, которые, как ни странно, были свежими, а не приторными. Запах напоминал ей ветер, долетавший до нее с океана, острый от соли и в то же время сладостный. И сам священник, когда он повернулся, чтобы посмотреть на нее, оказался таким же непримечательным, как и его окружение.

Он был среднего роста, со следами пепла на лбу и без следов таьуировок на руках, которые были обнажены, а его платок, в знак уважения к жаре, свободно наброшен на плечи. Волосы были убраны назад, каждая коса перевязана ниткой, чтобы не мешали, и оставляли открытыми черты лица. Его лицо не было очерчено — возможно, он был старше ее всего на несколько лет. Он поклонился, когда она подошла, а затем одним плавным движением поднялся с подушек на полу, где сидел, судя по всему, размышляя.

«Ты тот, кого называют безликим сыном?» — спросила Малини.

Он склонил голову. Да.

«Как тебя зовут?» спросила Малини.

«Картик», — ответил он. «Ты меня не помнишь».

«А должна?» спросила Малини.

«Ты была девочкой, когда я тебя встретил», — ответил он. Его голос был глубоким и с акцентом, который она не совсем узнала. Возможно, сакетанский. «Много-много лет назад. Ты пришла со своим братом в императорский храм. Вы возлагали цветы к ногам матерей и разговаривали с ними шепотом. Давали им обещания. Я был тогда всего лишь мальчиком, обучающимся вере, и подметал полы, когда вы ушли».

Она не могла вспомнить момент, о котором он говорил, но это казалось... возможным. Даже вероятным. Еще девочкой она время от времени ходила в императорский храм одна. Несмотря на то, что в ее сердце было мало места для веры, сам храм успокаивал ее — его тишина, относительное уединение по сравнению с шумом и суетой махала, где по коридорам постоянно сновали придворные, воины и другие высокородные.

Как долго он хранил это воспоминание, прекрасно сохранившееся в его сознании? Знал ли он, что эта история, этот краткий экскурс в его прошлое, одним махом открыла ей его самого и его желания?

Я знаю тебя, — прозвучало в его словах. Я помню тебя. Ты важна для меня.

Я хочу, чтобы ты тоже имела для меня значение.

«Значит, вы королевский священник, — мягко сказала она. Был ли он одним из тех, кто готовил ее к сожжению, молился над ней и ждал, когда она решит сгореть? День, когда она должна была умереть, в одних случаях был кристально ясен, в других — размыт. «И все же — безликий сын?»

«Имена имеют силу», — сказал он. «Твой алоранский принц мог бы сказать тебе это. Ты бы не пришла по приказу Картика, который преданно служит верховному жрецу, но не является верховным жрецом. Картик не является ближайшим доверенным лицом вашего брата и силой, стоящей за троном. Но ради безликого сына, который имеет власть в храмах, расположенных на самых дальних рубежах империи, который обладает властью среди жрецов, не возвысившихся под властью Чандры, у которого есть люди, готовые умереть за него — ради него ты и пришла».

«Действительно, пришла», — согласилась Малини. Она позволила теплу коснуться своего голоса; оно притягивало его, как свет притягивает мотыльков. «И я рада быть здесь. Вы не представляете, как я рада. Я думала, что священство полностью настроено против меня. Я видела, как воины-жрецы отвернулись от меня в лабиринте форта Сакета — жрецы, которые использовали огонь, рожденный мертвыми женщинами, чтобы выиграть для моего брата его битвы. И это причиняло мне боль. Потому что я — потомок Дивьянши. Потому что я знаю, что матери наставили меня на этот путь. И сами жрецы матерей, казалось, не могли этого видеть. Увидеть меня.

«И тогда я была спасена, — продолжила она, придав словам спокойную весомость. «Меня спас жрец, одетый как солдат, который поклонялся не так, как ваши братья в самом Париджате, а как сакетцы. С не меньшей верой, но с другими фигурками. Со знаками на коже. И я доверилась его сакетским собратьям, которые, похоже, видели во мне то, что, как я знала, должны были видеть: преданную поклонницу матерей. Как человека, который хочет спасти Париджатдвипу. Они попросили меня повиноваться, и я повиновалась. И за свою набожность я была послана сюда, к тебе». Она подошла к нему ближе. Его взгляд был твердым и пронзительным, как у всех священников, но это не означало, что она не поняла его и его желаний. «Ни для кого не секрет, почему я здесь. Мне нужна поддержка жрецов матерей, когда я займу свой трон. Я не смогу править Париджатдвипой без вас. Да и не хочу».

«Ты признаешь такую уязвимость?» Его голос был мягким, почти добрым. «Я чужой для тебя, даже если ты не чужая для меня».

«Ни один жрец Матерей не является для меня чужаком», — сказала Малини в ответ. «У меня общая кровь с Дивьянши, первой матерью пламени. Я почувствовала ее голос в себе, когда приняла мантию императрицы. Если жрецы матерей — руки и глаза матерей и служат их воле, то мы с тобой почти родственники».

«Щедрые слова», — сказал он. "Но ты готова убивать своих сородичей. И убивать священников тоже».

«Жрецов Безымянного, которые умерли добровольно. Конечно, ты не станешь принижать их жертву, называя ее убийством от моих рук».

Он склонил голову, принимая ее слова.

«Я сирота, отпрыск Дивьянши», — сказал он, и она заметила, что он аккуратно обошел вопрос о том, как называть ее — императрицей или принцессой. «У меня не было никого, пока меня не забрал храм Безликой Матери. Но именно Верховный жрец возвысил меня до того положения, которое я занимаю сейчас, и он, пожалуй, самый близкий мне человек, похожий на отца. И он всецело поддерживает твоего брата Чандру».

«И все же, — сказала Малини, — я стою здесь».

«Возможно, это ловушка для тебя, — ответил он, озвучив ее собственные подозрения. «Чтобы вернуть тебя под опеку брата».

Она покачала головой.

«Мне подарили подарок, — сказала Малини. «Каменная шкатулка, внутри которой пылает магический огонь.

«Хорошая приманка», — сказал он. «Один маленький дар благословенного матерью огня? Легкий способ внушить тебе доверие. Разве ты не подумала об этом? Конечно, подумала».

«Думала».

«И вы не взяли с собой стражу? Ни одного солдата? Такая неподготовленность наводит на мысль о разуме, не подходящем для трона».

«Огонь сам по себе не был даром», — сказала Малини, не обращая внимания на его насмешку. Она не стала выпытывать у него, какие средства защиты и оружие были у нее под рукой. «Именно его смерть стала твоим подарком мне. Жрец, я держала пламя на своей собственной сабле. Я чувствовала его силу и жар. И я видела, как оно угасает и исчезает. Не так ведет себя огонь, за который умирали матери, — огонь, который спас нас от якши. Я знаю каждую строчку «Книги матерей». Я знаю это с полной уверенностью.

«Огонь матерей нельзя было угасить», — процитировала она. «Он горел, как горит солнце. Он горел с благословенной силой».

«Он нес в себе сердца матерей», — продолжал он, подхватывая каденцию ее слов. В его глазах появился свет одобрения — она была в этом совершенно уверена. "Оно поглощало и поглощало, пылая от ярости, пока не проглотило всех якш целиком и не оставило невредимыми жителей Париджатдвипы. И когда якши были мертвы, материнский огонь угас».

«Ты передал мне огонь как послание», — сказала Малини, когда его слова затихли в тишине. «Ты знаешь, жрец, что огонь, который создал мой брат, — это не огонь матерей. Ты знаешь, что он не достойный наследник Париджатдвипы, каким себя считает. А жрецы матерей, возможно, уже давно считают его таковым. Я могу лишь предположить, что ты хочешь от меня чего-то такого, чего Чандра не может тебе дать».

Выражение его лица оставалось одобрительным. Он склонил голову.

«Ты мудра в своем писании», — пробормотал он.

«Как и все париджатдвипаны», — ответила Малини. Она наполнила свой голос убежденностью. «Я хочу служить Париджатдвипе. Я хочу возглавить Париджатдвипу, как я знаю, чего хотят от меня матери. Ты знаешь, чего я хочу от тебя и твоих собратьев, жрец. Я знаю, что ты хочешь помочь мне. Я чувствую это. Но мы — существа, живущие в этом мире, каким бы несовершенным он ни был, и мы стремимся защитить своих. Жречество Париджати обрело большую власть под правлением моего брата. Военная сила. Политическая. Я понимаю, что сохранять верность ему может быть трудно. Поэтому я должна спросить: что вам нужно от меня, чего не может дать он?"

Он молчал. Малини сделала еще один шаг.

«Все, что я сделала, я сделала ради веры», — сказала она. «Теперь доверься мне, священник. Это справедливо. Просто справедливо».

Он склонил голову в знак согласия.

«Грядет война», — сказал священник.

«Ты не говоришь о моей войне с Чандрой», — пробормотала Малини.

«Нет. Не об этом. Хотя жрецы, которых я обучил, служат в войсках Чандры».

Ах. Тогда это объясняло его продвижение в ряды королевских жрецов, несмотря на его сакетское происхождение.

«Когда-то жрецы, стоящие выше меня — Верховный жрец среди них, — верили, что борьба за лучшую Ахиранию будет вестись ее императором против нелояльных высокородных. Людей, забывших свои клятвы матерям. Но я всегда знал, что это не так». Пауза. Затем он сказал: «Возможно, вы видели в Ахиранье неестественные и странные вещи. Или принц Адитья показал тебе видения безымянного. Или ты видела, что происходит в присутствии гнили». Его голос звучал ровно и уверенно. «Ты знаешь то, что знаю я. Ты знаешь, что приходит наш древний враг. Это война, которая маячит на горизонте. Безымянные, матери, сама безликая мать — они говорят одним и тем же голосом. Якши вернутся. Гниль возвестила о них. Они придут, и снова начнется война».

Волосы на ее шее встали дыбом.

Якши.

Внутри нее возникло ужасное чувство, что все встает на свои места: то, что она видела в Ахирании, и то, что она видела с тех пор, складывалось в ее голове и сердце в новые формы. Гниль, цветущая по всей империи, и великая магия Прии. Реки, вставшие на дыбы, и лианы, пробивающиеся сквозь кожу. По отдельности эти вещи были ужасами и чудесами; собранные вместе, в одну гирлянду, они были предупреждением. Предвестником.

«Ты не можешь быть уверен», — рефлекторно сказала она, не желая в это верить. Но она уже знала, что это правда. Ужас разлился по ее телу и поселился в ней холодом.

«Я уверен», — сказал он. «Если вы обратитесь к принцу Адитье, он заверит вас в том же. Его безымянный бог говорил с ним так же, как и со мной. Я не сомневаюсь в этом. Якши идут, и они попытаются снова захватить всю Париджатдвипу».

Знал ли Адитья, что это произойдет? Почему он не сказал ей об этом, не предупредил ее? Пытался ли он, сколько раз говорил о своей вере и ее силе, а она просто не послушала его? Она не могла больше думать об этом; не могла позволить воспоминаниям о брате-священнике отвлечь ее от священника, стоявшего перед ней.

«Ты хочешь, чтобы я возглавила эту войну», — сказала она, хотя сердце ее переворачивалось, хотя она знала. Она знала.

«Я хочу, чтобы ты выиграла эту войну», — сказал он. «Ради Париджатдвипы. Для твоего народа. Я хочу, чтобы ты выиграла ее со всей милосердной силой твоего великого предка».

«Ты хочешь, чтобы я согласилась на сожжение», — сказала она. Это не шокировало ее так сильно, как должно было бы. Даже когда она почувствовала, как оцепеневший ужас пробирается сквозь нее, даже когда ее тело стало еще холоднее, а воспоминания о дыме заполнили горло...

В глубине души она знала, что огонь снова придет за ней.

«Ты хочешь, чтобы я взошла на костер», — сказала она.

«С готовностью и радостью», — согласился он. Он наклонился вперед, и в его взгляде появилась мягкость, которая успокаивала ее, когда этого не следовало делать. «У тебя взгляд Дивьянши, знаешь ли», — сказал он.

«Мне так говорили, — ответила Малини. «Много раз».

«Верховный жрец стремится создать мир, который будет сильнее и лучше — вернее надеждам и мечтам матерей, сгоревших ради нас. В Чандре он увидел средство для создания такого мира. Но он увидел это и в тебе, когда ты была девочкой. Ты была хорошей, — сказал Картик с абсолютной уверенностью. В его голосе прозвучала интимность, на которую он не имел права. «Хорошей и послушной. Верховный жрец и все почтенные жрецы императорского храма внушали Чандре, как важно поддерживать чистоту твоего духа, и Чандра стремился к этому. Он стремился сделать из тебя то, чем ты должна быть. Достойным символом славы Париджатдвипы. Потомок Дивьянши, твой брат, пожелал, чтобы ты сгорела, чтобы твоя чистота была вечной, а вместе с ней и чистота Париджатдвипы. Когда ты отказалась, это причинило ему сильную боль».

«Это было мое право», — сказала Малини, вместо того чтобы ответить правду во всей ее полноте: в ярости, заставившей его увидеть, как сжигают ее сестер по сердцу, не было ничего чистого; что обрамление яростной ненависти в плоть веры не делает ее менее жестокой и чудовищной. Ее боль была гораздо сильнее и стоила гораздо больше, чем то жалкое подобие сердца, что жило внутри него. «Если бы Чандра был истинным верным матери, он бы принял мой выбор. Но он этого не сделал».

Картик склонил голову в знак признательности.

«Не принял», — согласился он. «Император Чандра — человек... сосредоточенный. Его зрение подобно стреле. Теперь он начал понимать, что война за лучшую Париджатдвипу будет вестись не против принцев и королей. Или с восставшей сестрой. Он понимает, что это возвращение древней борьбы. Но многолетняя вера в то, что он столкнется со смертельной войной, сбила его с пути. И его разум не так-то просто сдвинуть с места.

«Ты должна сгореть», — продолжил Картик. «Твоя добровольная смерть была бы несравненным оружием против якши. Но твой брат считает, что если ты откажешь ему и бросишь вызов, то вместо тебя будут принесены другие жертвы».

Женщины, которых он убивал толпами, чтобы сделать свое оружие. Огонь, который поочередно сжигал людей Малини, взлетая на странных крыльях со стен форта-лабиринта. Огонь на ее сабле, подаренной ей людьми Картика, мерцал и угасал. «Он убьет тебя или позволит тебе погибнуть, раз уж он создал свой ложный огонь. Но его ложный огонь не спасет нас. Так же как и твоя смерть, невольная и украденная у тебя, не спасет нас».

«Значит, ты понимаешь, — сказала Малини голосом, который был гораздо спокойнее, чем ей казалось. «Я никогда не буду желать этого, пока Чандра жив и хранит трон».

«Ни один жрец не желал твоей невольной смерти», — сказал он с нежностью, которая растрогала ее. «Мы всегда уважали твою ценность. Всегда искали твоей радостной жертвы. Если ты требуешь такой подарок за свое добровольное служение, скажи мне об этом. Это все, о чем я прошу».

«Если Верховный жрец и ближний круг, служащий Чандре, не поддержат меня всем сердцем, то я не сгорю», — сказала Малини в наступившей тишине, когда его слова затихли, лишь отдаленно ощущая свой собственный ужас. Ее решимость победить была сильнее.

«Но ты согласишься, — сказал он, — если мы будем служить тебе с любовью и преданностью? Отпрыск Дивьянши, скажи мне: если ты наденешь корону и сядешь на трон — умрешь ли ты за нее?»

«Это воля матерей привела меня на войну против Чандры», — сказала Малини. «Именно жрецы матерей привели меня сюда. Ради Париджатдвипы и веры я займу трон. И я сгорю, чтобы спасти нас. Такова моя клятва».

Он улыбнулся ей и кивнул.

«Тогда я отправлю послание своим союзникам в Харсингхаре», — сказал он. «И когда ты доберешься до города — когда ты будешь у дверей махала, — мои союзники найдут тебя».

«Как же ты отправишь послание достаточно быстро?» спросила Малини.

«Я опережу тебя до Харсингара», — сказал он, забавляясь. «Тебе нужно перебросить целую армию. Я один человек, и фонари на шпилях храмов осветят мое послание, если я этого не сделаю».

«Какие гарантии...» Малини сделала паузу. Она покачала головой. «Вера», — сказала она. «Ты скажешь, что моя единственная гарантия — это вера».

«Именно так, отпрыск Дивьянши», — сказал он. «Тебе еще предстоит битва. Твои люди еще погибнут. Но когда ты попадешь в плен — а ты попадешь, — ситуация изменится в твою пользу. И я расскажу тебе, как это сделать».

Он рассказал ей о том, что должно произойти. И когда он закончил, она подумала о битве, которая ее ожидает. Думала о погибших людях, о залитой кровью земле и усталых глазах Рао. Думала об Адитье в Сакете, сражающемся за то, чтобы сдержать врага у себя за спиной.

Она знала, что Чандра растерял множество людей в битве на Вери. Но у него все еще оставался огонь — и пусть он был ложным, он все равно опустошил бы ее армию, прежде чем она погибла. Он все еще будет стоить ей большей части ее сил — тех союзников, которых она привела с собой, используя лишь зыбкие обещания мифа, окружавшего ее, всю его позолоту и славу.

Она все равно с огромной вероятностью проиграет.

Она должна была довериться этому человеку. Этому священнику, который говорил с ней, словно знал ее. Называл ее хорошей. Послушной. Чистой. Если бы все остальное не помогло, ей пришлось бы отдать свою жизнь в его руки. По коже поползли мурашки, хотя внутри она хранила уверенность, холодную и надежную.

Разумеется, она будет строить свои собственные планы. Она позаботится о смерти Чандры, если у нее хватит на это сил. Если бы священник предал ее, она бы позаботилась о том, чтобы не умереть беспомощной, а все ее труды остались неисполненными. По воле матерей и ее собственной своенравной натуры некоторые из ее амбиций должны были пережить ее.

Для этого ей понадобится помощь Прии.

Она подумала о Прие. Прие, которая была старейшиной храма. Прие, которая поклонялась якше, любила свой народ и своих цветущих богов.

Она почувствовала, как ужасное осознание прокладывает себе путь между ребрами.

Она не могла сказать Прие правду.

Она попросила бы Прию сражаться за нее, возможно, умереть за нее, основываясь на лжи. Вступить в бой не только ради связей между их народами, но и ради любви. За то доверие, которое она оказала Малини давным-давно, когда позволила Малини приставить нож к своему сердцу. Когда она поцеловала Малини в лесу и сказала, что у нее нет сил причинить ей боль.

Но у меня есть, подумала Малини. Ее сердце болело. Ей хотелось быть больной.

В душе Малини всегда знала, что сделает с ней ее миссия. Она коснулась кончиками пальцев цветка под блузкой — беспомощный жест. Она любила Прию. Это чувство было темным и глубоким внутри нее, со своим постоянным подводным течением, которое всегда тянулось к ней, всегда затягивало ее под себя. Но ей нужно было победить в этой войне. Ей нужно было это больше, чем нежность или любовь, нужно было это с огнем, который горел и пылал, и кричал в ее сердце имена сестер. Ей это было необходимо, потому что клинок брата нашел ее и вырвал из нее доброту задолго до того, как она узнала, что такое нежная, всеобъемлющая любовь. Если ради мести ей придется рискнуть Прией — если ради победы придется подвергнуть ее опасности и увидеть брата мертвым?

Пусть будет так.

Рао наблюдал за Прией. Она стояла под лучами солнца, скрестив руки, опустив голову, словно погрузившись в раздумья. Сима стояла рядом с ней, перебирая пальцами концы своей косы. Если уж на то пошло, Сима выглядела гораздо более взволнованной, чем Прия. Но Рао достаточно насмотрелся на таланты Прии, чтобы догадаться: Прия так или иначе приковала свое внимание к Малини, где бы та ни находилась в храме.

«Императрица быстро подружилась с ней», — сказал Пракаш. Он чувствовал жару сильнее, чем другие, и сидел под зонтиком, а его возница обмахивал его веером.

Рао издал бессмысленный звук, и Пракаш, как и ожидал Рао, воспринял его как поощрение.

«Она держит ее даже ближе, чем мудрую», — сказал Пракаш, имея в виду Лату. «Она постоянно держит ее рядом с собой».

«Старейшина Прия была ранена», — пробормотал Рао.

«Она больше не ранена, принц Рао», — сказал Пракаш. Он вытер пот на лбу костяшками пальцев. «Найдутся мужчины, которые не оценят, что она высоко ценит ведьму из Ахираньи».

«У нее есть несколько женщин схожего статуса, с которыми она может поговорить», — сказал в ответ Рао. «Когда ее двор утвердится, все изменится.

Пракаш рассмеялся.

«Вместо того чтобы жениться на наших женщинах для заключения союзов, мы будем посылать наших сестер и дочерей ко двору в качестве эмиссаров, чтобы завоевать расположение императрицы», — сказал он, словно это была большая шутка. Он покачал головой. «Это будет странное дело — иметь женщину на троне».

«Принц Рао». Чистый, светлый голос. Рао повернулся и встретился взглядом со священником Митулом. «Ты пойдешь со мной?»

«Я?»

Митул склонил голову.

Он оглянулся на остальных. Все выглядели такими же растерянными, как и он сам. Но ничего нельзя было поделать, кроме как кивнуть в знак согласия.

Он поднялся по ступеням храма из песчаника. Вслед за Митулом он прошел через арку в коридор с колоннами, а оттуда — по все более узким и узким коридорам, которые, казалось, никуда не вели.

«Думаю, вы не поведете меня к императрице», — осторожно сказал Рао.

«Нет, принц Рао».

«Я не знаком с храмами матерей и всеми традициями вашей веры», — сказал Рао, подчеркнув свой алоранский акцент, словно он не воспитывался в самом сердце веры матерей пламени, рядом с императорскими принцами Париджатдвипы. «Что тебе нужно от меня, поклоняющегося Безымянному?»

Митул долго молчал. Он провел Рао по дорожке, ведущей к центральному двору сада, и направил его в тихую комнату, стены которой были высечены из бледного, блестящего камня.

«Я не всегда был жрецом матерей», — сказал Митул. «Как и жрец, с которым пришла встретиться императрица. Я тоже Алоран».

Рао почувствовал кратковременное удивление. Он никогда прежде не встречал алоранского жреца матерей. Его народ поклонялся безымянным. Но Адитья стал жрецом безымянного, оставив за собой матерей пламени; он полагал, что обратное не так уж невозможно.

Рао не был уверен, какой реакции хочет от него жрец, поэтому просто кивнул, сохраняя в голосе внимательность и любопытство.

«Как алоранец стал жрецом матерей?» — спросил он.

«Безымянный направляет наши судьбы», — ответил Митул. «И безымянный привел меня на службу матерям. Здесь я нашел тех, кто разделяет мои взгляды». Как ни странно, но Митул смотрел на Рао своими бледными глазами. «Ты веришь в безымянного бога. И ты веришь в матерей пламени».

«Конечно».

«А в якши?»

«Это не вопрос веры», — ответил Рао. "Якши, матери пламени, безымянный бог — все они существуют, разве нет? Я не против твоего пути. Но я почитаю матерей пламени и поклоняюсь безымянному богу. Так меня воспитывали».

«А якши?»

«Я просто рад, что их больше нет», — сказал Рао.

«Ах, принц Рао, — сказал Митул со слабой улыбкой. «Они не ушли».

На мгновение Рао засомневался, правильно ли он расслышал.

«Они не ушли», — повторил Митул. Его бледные глаза словно пронзили Рао насквозь, а затем он повернулся и повел Рао вглубь комнаты. «Позвольте мне показать вам, чем ценен этот храм и почему жрецы матерей так заботятся о нем».

По телу Рао пробежало напряжение. Это было чувство, находящееся где-то между страхом и предвкушением. Оно пронесло его через всю залу. Оно хранило молчание.

Безымянный. Он был уверен, что безымянный бог каким-то образом призвал его сюда.

«Огонь матерей сильно испепелил якшу», — сказал Митул с тем священническим, сказочным оттенком в голосе. "Но были якши, которые, умирая, помещали свои тела в землю Ахираньи. Из их трупов вырастали деревья, так считают ахираньцы. Многие отвергают Ахиранью за то, что они поклонялись чудовищам. Но их правда ничуть не хуже нашей — только темнее. Только более жестокая.

«Мы держали здесь одного такого якшу, — продолжал Митул. «Один умирающий якша, которого принесли в этот храм. Один якша, положенный в землю нашего храма, чтобы умереть. Его тело не пережило века в неизменном виде. Это не более чем дерево — странное, насыщенное жаром, но все же не более чем дерево». Он дотронулся кончиками пальцев до длинной коробки, стоявшей на высоком столе. «Затем, десять лет назад, начались изменения».

Он приподнял крышку. Внутри Рао увидел мягкую, богатую почвой землю. А на ней...

рука.

Сначала Рао подумал, что это человек. Безымянный помог ему, но во время войны он видел много отрубленных конечностей. Он знал, как выглядит эта конечность — абсолютный ужас брошенной на поле боя, еще человеческой и только что ожившей, со скрюченными пальцами и шрамами на костяшках, облаченной в разломленные доспехи какого-то бедного солдата.

То, что лежало в коробке , напоминало руку: У нее было пять пальцев, загибающихся к ладони. Запястье с выступающими костями, тень вен под тонкой кожей, ведущая к локтю, верхняя часть руки, изрезанная лохмотьями. Но вены, даже в тусклом свете, были зелеными от сока. Кожа была не кожей, а деревом. Если бы ее вырезала рука — а Рао был уверен, что никакой руки не было, — то это можно было бы назвать прекрасной работой, до жути реалистичной. Корни, белые и зеленые, выходили из пня, погружаясь в почву.

Оно было живым.

«Жрецы матерей, выросших в Париджате, не знают значения того, что лежит перед ними», — сказал жрец. «Они видят эту руку и не понимают. Но мы, служащие матерям, но также пришедшие из других мест и других конфессий, видим более ясными глазами. Мы понимаем». Митул пристально посмотрел на него. «Это, — сказал он, — теперь ваше».

Он поднял коробку и протянул ее вперед.

Рао рефлекторно сделал шаг назад.

«Это нужно показать императрице».

«Это ваше».

«Это должно быть ее. Ей нужно... ей нужно сказать об этом, немедленно».

«Императрица уже знает», — сказал Митул. «А если не знает, то мой учитель ей скажет. Он мудр в таких делах».

«Зачем давать это мне?» спросил Рао. «Почему именно мне, из всех, кто ждет за пределами этого храма? Зачем вообще с ним расставаться?»

«Это не храм безымянного, но безымянный говорит везде», — сказал Митул.» Ты назвал и короновал свою императрицу. Ты следил за ней на протяжении месяцев бесконечной войны. И вот теперь она наконец повернулась лицом к Харсингару и трону. Голос безымянного бога и матерей рядом с ним говорит мне, что это должен быть ты. И ты тоже это знаешь, принц Рао. Ты слышишь это в своем сердце». Он снова протянул шкатулку вперед. «Ты знаешь, что нужно сделать».

Рао уставился на него.

«Неужели Безымянный не говорит в твоем сердце?» Голос священника был добрым. «Разве Безымянный не указывает тебе путь?»

Рао знал, что говорит его сердце. Но он не мог сделать то, к чему оно его призывало.

У него был долг здесь, на пути, который лежал перед ним, в битве, которая ждала Малини в Харсингхаре. Если в его сердце звучал голос, постоянно тянущий его прочь, поворачивающий его шаги назад, назад, назад, тогда он не имел права слушать его. Не имел права следовать за ним.

Но он протянул руки и взял каменную шкатулку, а вместе с ней и отрубленную конечность якши. Она легла в его руки, как будто ей там и место.

Он вышел в центральный сад храма. Это не были безымянные монастырские сады, не сверкающие травами и плодами деревья, не залитые водой цоколи для поиска видений. Здесь были цветы, и только цветы: нежно цветущий жасмин, яркие розовые розы и солнечные вспышки желтого олеандра, прекрасного и ядовитого. А напротив него стояла Малини.

Малини стояла под прикрытием колонн храма, в мягкой тени. Что бы ни сказал ей священник, на ее лице не осталось и следа — она выглядела как всегда спокойной, ветер трепал бледные складки ее сари, в волосах запуталось несколько лепестков цветов из святилища. Она смотрела на него снизу вверх, и, когда она смотрела на него, а он смотрел в ответ, ее брови слегка нахмурились.

Ему было интересно, что она видит на его лице.

«Я не ожидала встретить тебя здесь, — сказала она. Она неторопливо прошла вперед. Хмурый взгляд опустился, застыв на месте. «Ты пришел в поисках меня?»

«Малини», — сказал он. «Я. Нет».

Она ничего не сказала. Она смотрела на него и смотрела в его темные глаза, которые были зеркальным отражением глаз Адитьи и Чандры.

«Я иду к Адитье», — сказал он. Слова вырвались из него. «Я должен...» Он крепко сжал руками коробку. Он не мог лгать ей. Он должен был рассказать ей правду. Причину своей расколотой верности. "Священник сказал мне, что якши возвращаются. Он дал мне...» Он не мог объяснить, поэтому просто открыл шкатулку, и она заглянула внутрь. Ее лицо стало очень неподвижным.

«Сучок дерева», — пробормотала она.

«Послание», — сказал он. «Доказательство того, что видения Адитьи правдивы. И доказательство того, что я должен следовать своим инстинктам. Тому, что безымянный говорил мне в моем сердце». Он издал дрожащий вздох. «Малини, — сказал он. «Я... Я должен вернуться к Адитье. Я должен вернуться в Сакету».

«Ты мой алоранский генерал», — сказала Малини. «Если тебя не будет здесь, кто поведет твоих людей?»

«Мои командиры мудры и умелы», — сказал Рао. Значит, она не хочет расставаться с его солдатами. Его это не удивило. «Я доверяю их тебе. Мой отец поддержал бы меня в этом».

«Да, поддержал бы», — безразлично ответила Малини. Она смотрела на него, оценивая его. В ее тоне появилась холодность, когда она сказала: «Один священник говорил мне о якше. Рао. Скажи мне честно. Ты веришь, что нас ждет опасность? Опасность большая, чем та, которую представляет даже Чандра?»

«Да», — сказал он.

"И ты думаешь, что ответ на этот вопрос лежит в руках Адитьи? А не на мне?" В ее тоне чувствовалась странная срочность.

«Я думаю, Адитья должен что-то сделать», — сказал он. «Я думаю, у него есть цель. И если твоя цель — корона, то его — нечто совсем иное. И я... я должен помочь ему найти ее».

«Ах, Рао, — пробормотала она, и в ее голосе прозвучали горечь и нежность. «Всегда помогаешь».

«Если такова моя роль в жизни, то она не так уж плоха», — сказал он. «Я лишь прошу вас, императрица, дать мне разрешение на ее исполнение».

«Если я откажу тебе, разве ты просто не ускользнешь в ночи?» Ее рот скривился — не совсем в улыбке. Для этого он был слишком осведомлен.

«Не думаю, что это так», — сказал он после короткого колебания. Она уловила это. Конечно, уловила.

«Тогда ты сам себя не знаешь», — сказала она. «Ты следовал за своим именем по всей империи. Ты искал меня ради нее. А теперь у тебя появилась новая цель...? Ты будешь следовать ей безропотно, какие бы требования я к тебе ни предъявляла. Поэтому я не буду ничего требовать».

Он ничего не мог сказать. Это была правда — такая правда, которая поразила его стремительно и жестоко, как стрела.

«Ты можешь взять с собой лишь минимум людей, необходимых тебе, чтобы благополучно добраться до Сакеты», — сказала Малини через мгновение.

«Спасибо», — сказал он.

«Не благодари меня», — сказала она.» Ты должен делать то, что тебе подсказали высшие силы. И я, видимо, тоже».

«Нет», — сказала Разия, голос ее был как железо. «Императрица, я не могу. И мои гвардейцы не смогут».

«Ты называешь меня императрицей и все равно отказываешь мне?» Малини покачала головой. «Леди Разия, у меня есть веские причины».

«Почему ты отказываешься от нашей защиты?» потребовала Разия. «Битва за Харсингар будет опасной до невозможности, императрица. Зачем тебе отправлять нас на задворки поля боя, чтобы мы сражались как трусы?»

«Ты видела, какая кровавая бойня произошла на Вери», — сказала Малини.

«Тем более что мы можем защитить тебя!» Разия сделала размашистый жест рукой. «Если ты настаиваешь на том, чтобы обойтись без нашей защиты, то хотя бы держи старейшину Прию рядом с собой в бою».

Прия внутренне согласилась. Но пока что она с интересом наблюдала за происходящим, храня молчание.

Малини покачала головой.

«Нет», — сказала она. «У меня есть план. Не тебе сейчас его понимать».

Глаза Разии вспыхнули от раздражения. «Императрица», — начала она.

«Леди Разия», — сказала Малини. "Когда эта война закончится, я хочу, чтобы твои женщины готовили мою личную гвардию. Мне нужны собственные гвардейцы. И я хочу научиться пользоваться луком своими собственными руками». Прия посмотрела на свои руки, эти мягкие, не знающие жалости, жестокие руки. «Я тайно поговорила со священником, — продолжала Малини. «И теперь я говорю тебе, что если ты будешь на моей стороне в этой войне, то ничего этого не случится. Если ты веришь в матерей, пожалуйста, не спрашивай меня больше».

Разия поджала губы, но в конце концов сдалась.

Женщины ушли, а Прия осталась. Если кто-то и подумал об этом, то промолчал, хотя взгляд леди Дипы задержался на Прие с любопытством, прежде чем она повернула голову и ушла.

Глаза Малини встретились с ее глазами.

«Скажи мне правду, — просто сказала Прия.

«Жрецы предложили мне союз», — сказала Малини. "А Рао возвращается в Сакету, чтобы посоветоваться с моим братом. Я не лгала об этом».

«Значит, они поддержат тебя», — сказала Прия. «Все эти жрецы матерей. Вот так просто?»

«Да».

«И ничего не дадут взамен?» надавила Прия. Она знала, что здесь есть что-то еще, о чем Малини еще не говорила. Разия верно почувствовала это. Они все это чувствовали.

«О, им что-то нужно», — сказала Малини. И резко замолчала.

На месте Малини Прия бы зашагала по полу. Она же едва могла сохранять неподвижность. Ее тело было горячим, ярким от чувств. Она могла бы побежать, или завыть, или вырастить дерево, чтобы расколоть землю. Но вместо этого она обхватила колени и не сводила глаз с Малини, которая выглядела хрупкой, как стекло, и так же остра. Разговор со священником явно потряс ее.

Прия ждала, и в конце концов Малини снова заговорила.

«Они хотят, чтобы я сгорела по своей воле», — сказала Малини.

Сердце Прии гулко забилось.

«Малини».

«Я сказала им, что сгорю». Она подняла руку, заставляя Прию замолчать, прежде чем та успела запротестовать и сказать ей, какая это глупость. «Я солгала, Прия», — сказала она. «Я никогда не позволю себя сжечь. Но все это — требование освободить священника, который хотел моей смерти, поездка в этот храм, даже встреча с так называемым безликим сыном наедине — все это было проверкой моей готовности подчиняться их приказам, делать все бездумно и покорно. И я справилась. У них есть все основания верить мне и все основания поддержать меня в ответ». Ее рот искривился. «Они думают, что из меня получится прекрасная марионетка. Хорошая, чистая и праведная марионетка».

«Но почему?» спросила Прия, недоумевая и ужасаясь. «Что бы им дало твое сожжение?»

Малини заглянула ей в глаза.

«Вера — странная и сильная вещь», — сказала она. «Подумай о том, что с тобой сделали за веру твои же старейшины».

«Прохождение через воды дало мне силу», — заметила Прия, даже когда горечь от этого осела в ее душе.

«А сожжение Дивьянши благословило Париджатдвипу, как и смерть всех матерей», — ровно сказала Малини. «Их вера в ценность моей смерти — не ложь».

«Но это не делает ее менее чудовищной», — прошептала Прия.

«Нет». Глаза Малини наконец опустились. «Нет».

«Я не доверяю твоим священникам», — сказала Прия. «Но тогда почему я должна?»

«Я не доверяю своим священникам».

Малини покачнулась, а затем выдохнула, повернувшись так, что оказалась прислоненной к Прие. Прия испугало это внезапное подчинение — вес Малини, прижавшей ее к себе, Малини, подтянувшая ноги к телу и положившая руку на руку Прии.

«Они попросили меня об еще одном акте веры», — прошептала Малини, прижимаясь к ее коже. Тепло ее дыхания, напряженные плечи — все это вызывало у Прии желание обхватить ее, укрыть, прижать к себе, как скорлупу вокруг уязвимого желтка. «Когда мы нападем на Харсингар, я буду... я буду сражаться изо всех сил. Но если все остальное не поможет — если огонь окажется слишком сильным для моей армии... а я боюсь, что так и будет... Прия, я позволю взять себя в плен. Отвезти к Чандре».

«Малини», — сказала Прия. Сердце заколотилось. «Это...»

«Я знаю».

«Это ловушка. Конечно, это ловушка».

«Я знаю», — сказала Малини, слегка приглушив голос При. «Но, возможно, это не так».

«Ты не из тех, кто идет на дикий риск», — сказала Прия, испытывая беспомощность при мысли об этом, о том, что Малини безропотно отдаст себя на заклание. «Что ты вообще знаешь об этом священнике?»

«Что у него есть связи и власть, и он жаждет большего», — пробормотала Малини. «Что он не может получить больше власти при Чандре. Я помню жрецов, которых вырастил Чандра, — все они были Париджати по крови и воспитанию. У этого безликого сына в голосе все еще слышны сакетские нотки. Он не может этого скрыть. То, что он все же поднялся так далеко, говорит о его амбициях. Он боится потерять свое положение, но готов пойти на это ради амбиций. И своих идеалов».

«Идеалы?»

«О, он мечтает о том же, о чем мечтает Чандра. О лучшей Париджатдвипе, преобразованной верой. Но их понимание того, что должна построить вера, различно. Для Чандры «лучше» означает мир, который соответствует ему и его желаниям. Для священника из Сакеты «лучше»... что ж». Прия ощутила на своей коже улыбку Малини и злость. «С Чандрой он этого не найдет».

«Может быть, отдав тебя Чандре, он получит то, чего не получит в противном случае», — справилась Прия. «Малини, я не разбираюсь в политике и в тех играх, в которые приходится играть тебе. Но это. Ты не можешь так поступить...»

«Я обдумала все варианты», — сказала Малини. «И это лучший путь. Возможно, мы сможем забрать Харсингара и трон. Но я не смогу удержать его, если жрецы матерей откажутся служить мне. Картик — ключ, Прия, и вот цена, которую он требует от меня».

«Тогда тебе следует договориться с ним. Получить более разумную цену. Сразу видно, что ты никогда не торговалась на рынке», — пробормотала Прия.

Это вызвало у Малини искренний, несдержанный смех. От этого звука у Прии защемило сердце.

«В этом-то и проблема. Вера не позволяет вести переговоры. Только послушание».

«Я старейшина храма», — сказала Прия. «Думаю, я знаю о вере все. Даже больше, чем ты. Он всего лишь человек. С ним можно договориться».

Прия не могла понять, что происходит — что-то движет Малини, что-то заставляет ее впиваться пальцами в ткань, обтягивающую живот Прии, ее дыхание мягко касалось плеча Прии. Малини сама приняла это решение, но Прия была уверена, что на то должны быть причины, помимо тех, что она ей назвала.

«Ты не послушный человек», — сказала Прия, вместо того чтобы допрашивать Малини — вместо того чтобы пытаться выпытать у нее настоящую правду.

«Нет». Малини на мгновение замолчала. «Тебе придется поверить, что я понимаю жрецов-матерей», — тихо сказала она. «Тебе придется поверить, что я знаю их пути и как ими управлять».

«Я знаю, кто ты», — сказала Прия. «Я знаю, что ты разбираешься в людях. Но Малини, такой риск...» Выдох. «Я должна верить, не так ли?»

«В меня? Да.»

Прия закрыла глаза. «Не думаю, что мне очень нравится вера». За закрытыми веками глаз, в этой короткой темноте, она увидела сангам и якшу, и почувствовала, как в ней пронесся отголосок страха.

Она оттолкнула его. Она не могла смотреть на это сейчас.

«А ты — старейшина храма», — говорила Малини. «Эксперт по вере!»

«Не перевирай мои собственные слова, Малини».

«Тогда не проси меня изменить свою природу». В ее голосе появился намек на искреннюю улыбку. Прия захотелось увидеть ее лицо, и Прия поддалась порыву прикоснуться кончиками пальцев к щеке Малини. Она переместила руку к челюсти Малини. Легким движением пальцев подтолкнула ее подбородок вверх. Малини легко придвинулась к ней.

Их глаза встретились. Если Прия думала, что, увидев лицо Малини, сможет найти ответы, то что ж. Малини всегда умела скрывать свои чувства. Но в ее глазах была нежность, выражение лица было таким мягким, что у Прии защемило сердце.

«Что тебе от меня нужно?» спросила Прия. «Если ты будешь вести себя глупо, как я могу тебе помочь?»

«Глупая», — повторила Малини.

«Конечно, ты поступаешь глупо», — сказала Прия. «Но я не могу остановить тебя. Я могла бы попытаться быть захваченной тобой, но это не то, чего ты хочешь, не так ли?»

Улыбка Малини исчезла.

"Я не хочу, чтобы ты была со мной, когда меня схватят. Эта битва будет моей. Я хочу, чтобы ты осталась с армией. Кхалил хитер, а Пракаш опытен. Нараян знает, как справиться с разногласиями между сакетскими принцами и лордами и сохранить их силы в целости. Если объединить их силы, у нас есть шанс взять Харсингхар. Но наш шанс... невелик. Чандра готов. Он знает, что моя армия сильно поредела. У него есть неестественный огонь. Но у меня... у меня есть ты». Пауза. Вздох. «Если все остальное не поможет — Прия. Если больше ничего нельзя сделать, то я должен попросить тебя действовать. Использовать то, что ты есть, и помочь моей армии победить». Малини прижалась к ней крепче — почти рефлекторно стиснув пальцы на ткани. «Если я умру или пропаду — по крайней мере, я буду знать, что ты не позволишь моему брату занять трон».

«Ты не можешь так сильно доверять мне, — тут же возразила Прия. Я не могу соответствовать тому, за кого ты меня принимаешь, подумала она. «И я говорила тебе, я показывала тебе, что огонь может причинить мне вред...»

«Есть силы Алорана, которые можно направить на защиту», — сказала Малини. «Или Сакетан. Как хочешь, Прия. Они будут организованы для твоей защиты. Полумесяц из щитов и лучников, внутри которого будут находиться обладатели боевых кнутов и кинжалов, чтобы сдерживать силы Чандры и их огонь. Пока ты можешь работать через барьер...»

«Я не могу разрушить целый город», — быстро сказала Прия. Ее сердце снова забилось. Она чувствовала себя почти задушенной из-за веса Малини, прижавшейся к ней. Она не могла сделать то, что хотела Малини. Она не могла. «Я едва выжила, спустившись вниз по реке. Малини...»

Она замолчала. Малини все еще прижималась к ней. Прия поняла, что Малини словно боялась, что, если она отпустит ее, Прия исчезнет совсем.

«Это было бы, — сказала Малини, — крайним средством».

Прия выдохнула через боль в легких, которой она не могла дать название.

Как ты можешь смотреть на меня с такой нежностью и просить меня умереть за тебя?

«Что бы ты сделала, если бы я не пришла?» спросила Прия. «Что тогда?»

«Я бы встретила все свои битвы со всем, что во мне есть», — ответила Малини. «Я бы боролась с верой Махеша и его преданностью. Я бы наблюдала, как Рао снова и снова пытается отвернуться от меня и вернуться к свету моего брата. И я бы продолжала бороться, Прия, за все, чего я хочу, и за все, чего я заслуживаю. И я бы проиграла». Ее глаза затрепетали. «Я все еще могу проиграть. Но я не могу позволить Чандре победить. Пусть Адитья будет вынужден взойти на трон, если это необходимо. Пусть я умру. Но Чандра не должен получить его".

Та сила, о которой Малини просила ее, не была силой, которой обладала Прия.

Та сила, которую она использовала в реке...

Она была рождена якшей. Подаренная якшей. И за нее пришлось заплатить.

Якша в сангаме хотел что-то получить от нее. Якша поклялся ей дать что-то. Больше, чем у нее было. Больше, чем ее сердце.

Что оставалось отдать? Что якша — тот, кто лежит за гранью этого мира, тот, кого уже нет, — мог хотеть от Прии сейчас, в обмен на силу, чтобы победить в войне Малини?

И готова ли Прия дать ее?

«Не могу поверить, что мы ведем такой разговор», — в конце концов сказала Прия.

«Как?»

«Когда ты цепляешься за меня».

«Я не цепляюсь», — сказала Малини.

«Правда?»

«Цепляться «звучит не очень достойно». В голосе Малини прозвучало слабое недовольство. Даже сквозь страх — даже сквозь все — Прия почувствовала укол нежности.

Прия положила руку на запястье Малини. Возможно, Малини подумала, что Прия хочет оторвать их друг от друга, потому что ее хватка усилилась, ногти впились в кожу живота Прии, ткань плотно сжалась в руке.

«Если я не могу удержать тебя, то не смогу удержать никого», — тихо сказала Малини. «И здесь. Сейчас. Что еще я могу сделать?»

Ах. Прия сглотнула.

Как одиноко было обладать властью. Как одиноко.

Прия неожиданно порадовалась дому, который она оставила. Разломленный махал регента. Биллу, властвующий над своими кухнями, и взгляды Халиды; Ганам, ворчливый, уравновешенный и уверенный, и даже Критика с ее фанатичным стремлением к лучшему миру. А Рукх с каждым днем становился все выше и сильнее, все увереннее в себе, пока Падма училась перебирать своими крошечными ножками и складывать слова в буквы, хватая мир пальчиками, словно каждая его частичка была для нее чудом. Может быть, к тому времени, когда она вернется домой, Падма будет ходить по правде. Говорящая. Как бы она ни боялась за свою семью — за Бхумику, за всех их, — у нее все еще оставалась надежда, что ее ждет нечто золотое и истинное.

«Тогда держись за меня, — сказала Прия и прижалась губами к брови, щеке, челюсти Малини. И повалила ее на кровать.

Спустя несколько часов, в темноте после того, как погасли свечи, Прия наконец повернулась и коснулась лбом лба Малини. И снова обменялась с ней дыханием.

«Я сделаю это. Если дойдет до этого... Я буду сражаться изо всех сил».

На следующем выдохе Малини вздрогнула. Она прижалась к щеке Прии. И ничего не сказала, пока Прия шептала ей планы сражений, словно любовные истории.

«Когда все это закончится», — наконец сказала Малини голосом, похожим на клочок шелка, как хрупкая нить на губах Прии, на ее руках. «Когда я буду жива и стану императрицей. Когда у тебя будет все, что я поклялась тебе и Ахиранье...» Тишина, Малини обхватила рукой талию Прии, широко раскинула пальцы, словно могла охватить ее, обнять и удержать. «Я мечтала украсить тебя гирляндой, — призналась Малини. Маленькая, сокровенная вещь. «Цветы вокруг твоего горла, а ты в свою очередь — гирлянду мне. Мы вдвоем даем друг другу обещания. Я мечтала назвать тебя своим именем. Мое сердце. Моей женой».

Прия сглотнула. У нее болело сердце, и, казалось, вместе с ним болело все ее существо.

«Жестоко позволять себе мечтать об этом», — прошептала она. «Ведь так?»

«Да», — согласилась Малини, в голосе которой звучала жалость и в то же время сладость, сладость оттого, что она принадлежала Прие. «И все же. Когда-то в Ахиранье женщины могли жениться на женщинах. И в своих глупых мечтах я не могу забыть об этом».

Прия сморгнула слезы. Глупо с ее стороны. Они были как дети, не так ли? Они хотели того, чего не должны были, когда в мире творилось нечто большее, чем они оба, и эти силы смыли бы их без всякой заботы. В коже и душе Прии что-то жило. В будущем Малини ждал трон. И все же. И все же.

Она сняла руку Малини со своего бедра и повела ее вверх, пока теплые пальцы Малини не оказались на ее шее. Пока Малини не притянула Прию к себе, а пальцы Прии не стали двигаться, обводя обнаженные ребра Малини, ее грудь, цветок у горла.

Это моя гирлянда. Ее собственные пальцы, прижавшиеся к цепочке на шее Малини, и цветок, лежавший там. Рука Малини на ее коже. А это — твоя.

Возможно, Малини поняла, потому что обхватила шею Прии и поцеловала ее глубоко, сладко. Провела круг, так нежно, по первой точке позвоночника Прии.

Прия поняла, что это может быть в последний раз. Последний раз, когда они лежат рядом друг с другом в темноте. Последний раз, когда они оба были вместе и живы. Последний раз, когда они целуются.

Но как же Прия надеялась, что это не так.

Наступило утро, холодное и бледное, и армия готовилась к войне.

Прия нашла Симу сидящей с Латой. Когда Прия подошла, Лата поднялась на ноги и, кивнув в знак приветствия, ушла.

«О чем вы говорили?» спросила Прия.

Сима покачала головой.

«Неважно. В чем дело, При?»

Прия шагнула вперед. Опустилась на колени.

«Пожалуйста», — сказала Прия. «Не иди за мной в следующую битву. Последняя была ужасной».

«Ужасно», — согласилась Сима.

«Эта будет еще хуже», — сказала Прия. Она видела выражение лица Малини — ошарашенное, почти выпотрошенное осознанием того, что и неудача, и успех были так близки, но неудача была ближе. «Я... мне было бы гораздо лучше, если бы ты держалась подальше. Как леди Дипа».

«Я бы предпочла быть как леди Разия», — сказала Сима. «Вести за собой свою маленькую армию».

Сима придвинулась ближе к Прие.

«Ты дала мне обещание, При, — добавила она. Тихим, твердым голосом. "Ты обещала, что я буду рядом с тобой в следующей битве. Так вот, она уже здесь».

«Так и есть».

«И я не позволю тебе нарушить это обещание. Можешь говорить что угодно, но я пойду с тобой».

«Сима», — пробормотала Прия, беспомощная.

«Это мой выбор». Ее тон не допускал возражений. Но Сима внимательно наблюдала за ней. Ждала, что она скажет.

«На этот раз ты не пойдешь в бой без защиты, — наконец сказала Прия. «Никаких щитов в последний момент, ясно? И твоего лука будет недостаточно. Мы должны найти тебе что-то большее. Лучше. На меня ты положиться не сможешь. Так что. Мы должны быть уверены, что ты сможешь защитить себя. Я все улажу».

Сима улыбнулась и прижалась к руке Прии.

«Спасибо», — сказала она.

«Не стоит благодарности», — ответила Прия. «Мы защищаем друг друга».

На последнем этапе пути армии в Харсингхар Прия подошла к Ашутошу. Она отвесила Ашутошу поклон, как подобает равному, расправив плечи и склонив голову. Окруженный своими людьми, он поклонился в ответ с настороженным выражением лица.

«Принц Ашутош, — сказала Прия. «Вы должны оказать мне услугу».

Его глаза сузились.

«Я ничего тебе не должен».

«Я спасла тебе жизнь». Она улыбнулась ему, стараясь очаровать, но добилась... чего-то такого, отчего его правая бровь дернулась. Возможно, несносность. «Ну что вы, мы же командиры армии, не так ли? Воины на службе у нашей императрицы».

Его ноздри раздулись.

«Скажи мне, чего ты хочешь», — сказал он.

«Доспехи», — сказала она ему. «Для моей соратницы из Ахирании. Доспехи, чтобы сохранить ей жизнь». Постояла немного. «И еще кое-что», — добавила она. «Кое-что для битвы. Если ты достаточно храбр и считаешь, что твои люди захотят сотрудничать с ахираньской ведьмой, которая спасла им жизнь».

«Заткнись о спасении жизни, умоляю тебя», — пробормотал он. Затем он сказал: «Говори. И больше не оскорбляй храбрость моих людей».

Один из людей Ашутоша, которого она вылечила еще в Сакете, был маленьким. У него были запасные доспехи — немного помятые, но исправные, — которые Прия отдала в пользование Симе.

Прия помогла Симе одеть и закрепить пластины на ее сальвар-камезе, завязав на ткани и металле суровые узлы, чтобы все это держалось на месте.

«Ты должна была приобрести что-нибудь и для себя», — сказала Сима.

Прия покачала головой.

«Я ношу свои доспехи с собой», — сказала она. Но ни у Ашутоша, ни у кого-либо в этой армии не было ничего, что могло бы защитить ее от огня. Единственное, что спасло ее в Сакете, — это якша на лице Бхумики, магия якши внутри нее.

Она не была уверена, хочет ли она, чтобы оно снова спасло ее.

Но она сделала бы все, что должна была сделать. Сегодня они с Симой забрались в свою колесницу. Лата наблюдала за ними, в ее глазах было что-то темное, а на плечи была натянута шаль, которую она сжимала белыми руками.

«Разве ты не нужна императрице?» — спросила Прия.

«Императрица уже попрощалась со мной и со всеми нами», — ответила Лата. «В том числе и с тобой. Я снова пыталась ее переубедить. Как и леди Разия». Она встретила взгляд Прии. «Я должна была знать, что если она не будет сражаться с тобой рядом, то не возьмет никого из нас».

«Вы мудрые", — с улыбкой сказала Прия. «Мне всегда говорили, что вы слишком много видите».

«Дар и проклятие всех, кто ищет знания», — сухо сказала Лата. «Возможно, мы еще увидимся, старейшина Прия». Выражение ее лица было очень серьезным. «Я буду надеяться, что увижу. Но должна признать, что наше положение выглядит несколько плачевно».

Прия хотелось сказать что-нибудь смелое или забавное, хотелось рассмеяться, показать зубы и сказать Лате, что она, конечно, выживет. Никаких «возможно» не нужно. Но Прия знала лучше, и Лата тоже.

«Возможно», — согласилась Прия.

Лата склонила голову и отступила назад. Возница щелкнул зубами, поднял поводья, и они тронулись в путь: колесница мчалась по земле, а вокруг них грохотала целая армия.

"Вот как, — прошептал Кунал, — я должен все узнать? От сестры, втайне?»

Лицо Варши вытянулось.

«Он не скажет тебе, брат, — сказала она, обращаясь к императору. «Я даже не должна знать. Если бы я не слышала, как он разговаривает со своим священником, я бы тоже ничего не знала».

Сакета в осаде. Сотни верных людей его отца погибли, многие из них — от огня, который, как уверял император Чандра, станет непобедимым оружием.

«Я должен вернуться домой», — сказал Кунал. «Я должен пойти и защитить отца. Защитить Сакету. Я должен поговорить с императором».

«Он никогда не позволит тебе уехать», — сказала Варша. Она раскраснелась, ее руки беспокойно лежали на коленях. Она была близка к слезам, что, как он знал, было признаком не нервозности, а гнева. «Возможно, он разрешит тебе уехать, когда отец сделает все, о чем он просил, — когда принц Адитья будет мертв, а принцесса Малини побеждена, — но я не знаю. Я не знаю».

«Если мы будем ждать, от Сакеты ничего не останется». Он думал о бесчеловечности императора, о растущей робости своей сестры, о том, что ее слабость становится все более нарочитой, стирает ее с лица земли. О постоянном запахе дыма. О доме. «Мы можем пойти вместе», — импульсивно сказал он. «Мы можем пойти домой, Варша. Отец защитит нас, когда мы окажемся там. В конце концов, какая польза от императора?»

«Брат», — сказала она, прервав его слова. «Я уже ношу его ребенка».

Наступила тишина.

«О, — пробормотал Кунал.

«Я не могла уйти отсюда, несмотря ни на что. Я его жена. Теперь я его жена, понимаешь? Отец заключил сделку, и я должна ее соблюдать. Но если я подарю ему сына, будущего императора Париджатдвипы...» Она не сводила с него глаз. «Если я завоюю его любовь и доверие, если он захочет вознаградить меня — Кунал, то Сакета не сможет ничего выиграть».

«Ты считаешь, что я не должен идти и помогать отцу», — сказал Кунал, наконец. «По-твоему, я должен оставаться здесь, где я нужен императору. Я — прославленный заложник, только по имени. Ты действительно так думаешь, Варша?»

«Ты должен поступать так, как считаешь нужным», — сказала она, опустив глаза. «Ты... Что я могу сделать, чтобы остановить тебя?»

Скажи мужу, что я убегаю, подумал он. Скажи хоть слово в присутствии одной из тех служанок, которых он приставил шпионить за тобой. Но нет, не стоило давать ей повод для размышлений, и Варша, какой бы простой она ни была, знала, что лучше не говорить об этом ни одной живой душе, которая не была бы ее братом, ее родственником.

Он подкупил свой путь из махала. Взяв с собой лишь горстку стражников и лошадь, он скрылся ночью. Путешествовал в темноте, при свете звезд. Он был полон решимости вернуться домой. Решил помочь отцу.

Удача сопутствовала ему почти неделю.

Затем он встретил на дороге незнакомцев. Группа мужчин на лошадях.

«Друзья, — сказал Кунал, кивнув им. «Если вы позволите мне пройти...»

Они не двинулись с места.

«Не приближайся, друг», — сказал мужчина на последней лошади. Как и его спутники, он был одет просто, в простую серую тунику и дхоти. У него было приятное, незапоминающееся лицо, широкие, внимательные глаза. «Какое у вас здесь дело?»

«Ничего, что могло бы вас касаться», — ответил Кунал, подняв подбородок.

«Это простой вопрос», — проворчал один из мужчин.

Он не хотел драки. Он хотел ехать как можно дальше, как можно быстрее, пока не окажется рядом с отцом.

«Я еду домой», — нехотя сказал Кунал.

«Домой», — повторил незнакомец. Его взгляд задержался на зеленой тунике Кунала, на металлической вышивке, сверкающей на шелке.

Кунал вздрогнул. Когда он бежал из императорского махала, его одежда казалась ему неброской, почти незаметно тусклой. Но теперь, под взглядом незнакомца, он понял, что покрой его туники имеет ярко выраженный сакетский характер, что пояс имеет форму для ношения кнута, даже если его нет под рукой. Металл на его куртке, возможно, и не был серебряным или золотым, но все равно имел полированный оттенок, сиявший в свете костра как маяк.

«Вы выглядите так, словно ваш дом находится за границей», — сказал незнакомец.

«Быть уроженцем Сакеты — не преступление», — ответил Кунал. «А ты, я думаю, друг, далеко от дома. Очень далеко».

«О, очень далеко», — согласился незнакомец. «Если мы оба путешественники, почему бы нам не разделить трапезу? Мы с моими людьми собирались отдохнуть. Вы можете присоединиться к нам».

«Поесть», — повторил он. «Я буду чувствовать себя счастливее, если ты попросишь своих людей опустить оружие».

«Твои люди еще не опустили свое», — сказал незнакомец. «Боюсь, я не могу».

«Позвольте мне пройти», — повторил Кунал.

«Вы направляетесь в город Сакета», — сказал незнакомец. Когда Кунал ничего не сказал, незнакомец кивнул сам себе. «Пожалуйста, скажи мне свое имя».

«Сунил», — сказал Кунал.

«Однажды у меня был друг», — продолжил незнакомец, будто Кунал промолчал. «Он был низким принцем Сакеты. Я много раз тренировался с ним. И проводил время в его доме. Иногда другие высокородные приводили своих детей погостить, пока я был там. В Сакете никогда не было недостатка в молодых принцах». Пауза. «Я узнаю ваше лицо, принц Кунал».

Куналу следовало бы убежать. Надо было достать свой клинок. Но он был в меньшинстве, измотан, напуган. И он не мог.

«Боюсь, ты пойдешь со мной, — сказал незнакомец. Он снял с запястья чакрам. Его глаза были кроткими и печальными, даже когда он поднял его в воздух. «Примите мои извинения, — сказал он. «Но я не могу позволить себе отпустить вас».

Чандре постоянно снился один и тот же сон.

Он стоял на поле. Была ночь, и поле было черным под ним, пепел тлел, пронизанный звездным светом. Вокруг него стояли женщины, одетые в красные свадебные одежды, на их головах сияли огненные короны. Они тянулись вдаль, их было так много, что он не мог их сосчитать.

«Мы ждем тебя», — сказала одна из них, и у ее ног собрались венки дыма.

Всегда одно и то же: облегчение, пронизывающее его. Восторг. Он был там, где должен был быть. Он знал их, а они знали его.

Он опустился на колени.

«Матери», — задыхался он. «Матери пламени. Я здесь. Скажите мне, чего вы хотите, и все будет исполнено».

"О, Чандра, — с жалостью сказала другая. «Мы не матери. Матери не ждут, чтобы встретить тебя со славой. Ты никем не избран. Сказка, которую ты рассказываешь себе, не является правдой только потому, что ты так говоришь. Повинуются ли тебе приливы и отливы? Убывающая луна? Нет. Тогда почему безжалостная судьба должна облачить тебя в славу лишь потому, что ты считаешь, что должен быть славным?»

«Ты не избранный, — сказал другой голос. Сладкий, воздушный. Он почти узнал его. Слышал ли он это раньше, во дворце, от девушки, идущей рядом с его сестрой?» Твои матери говорят. Безымянный говорит. А ты затыкаешь уши».

«Я избранный», — сказал он, и пепельный ветер подхватил его голос и унес, оставив рот пустым. «Я есть», — прошептал он. «Моя вера ведет меня. Моя вера защищает меня».

«Вера», — смеется одна. Вера, — вторят остальные. «А во что верить? Есть только пустота, Чандра».

Она нависла над ним. С ее короны, как вода, стекал огонь. Он стекал по ее лицу, которое было пустым — ничто и все одновременно.

«Мы ждем», — сказала она. «В пустоте, Чандра. Мы ждем тебя».

Огонь проник в его рот. Жаркий, злобный и мучительный, он пронесся через легкие, живот, внутренности.

Он проснулся с воем.

Один из верных лордов в присутствии двора советовал ему возглавить борьбу с сестрой. «Вы должны выйти за стены, император», — отчаянно убеждал он.» Вы не пошли к Вери. Но вы должны защитить Харсингар. Вы нужны своим людям».

«Место императора — в его махале», — огрызнулся Чандра. "А не в грязи битвы. Я не оставлю свой трон».

«Император, это было бы не отказом от трона», — сказал мужчина. «Твой отец вел своих людей в бой. А его отец до него...»

«Разве я мой отец?» прогремел Чандра. В глазах у него все плыло, изнеможение и ярость смешались. «Разве я император, который унижает себя, опускается до уровня тех, в ком нет крови Дивьянши? Нет.»

Молчание. Владыка глубоко поклонился, опустив взгляд.

Я не оставлю свой трон, — дико подумала Чандра. Он мой — по материнской линии, по судьбе, по крови. Он ужасно боялся, что если уйдет из махала — уйдет из этого зала, с этого трона, из панциря своей власти, то у него ничего не останется. Он станет никем.

«Убирайся с глаз моих», — сказал он. «Ты не заслуживаешь того, чтобы находиться в моем присутствии. Уходите. Все вы».

Лорды бросились бежать. А Чандра закрыл лицо руками и заплакал.

Он пошел в храм.

Еще до того, как Хемант взял его под свое крыло, храм был его утешением. Он никогда не избегал поклонения, как Адитья; не улыбался и не позволял словам Книги матерей стекать с него, как вода, игнорируя все уговоры священнослужителей остаться, учиться и знать, что значит служить Париджатдвипе. Нет, в отличие от своего брата, он читал Книгу матерей снова и снова. Он охотно ходил на поклонение в императорский храм, его сестра вместе с матерью раскладывала гирлянды у алтаря.

Он наблюдал за ними обеими: маленькую фигурку матери, возлагающей цветы, и еще более маленькую фигурку сестры рядом с ней, исполняющей благочестие, и думал о том, что они горят. При этой мысли в нем что-то поднялось. Покой и правильность.

Однажды он рассказал об этом матери. Она посмотрела на него так, словно он был чужаком.

Хемант никогда не отшатывался от него. Хемант по-настоящему увидел Чандру и сделал из него человека, достойного своего имени. Он дал Чандре веру, простую и чистую, прозрачную, как стекло: Париджати были избранниками матери. У Чандры была святая родословная и святое предназначение. Единственный верный путь для империи лежал в его сердце и руках.

Чандра сидел в саду на скамье. Под деревьями, в лучах ласкового солнца. Опустив голову на ладони.

Он услышал приближение Хеманта. Мягкий шепот одеяний. Он почувствовал, как рука Хеманта легла ему на лоб. Нежная.

«Мир, — сказал Чандра в наступившей тишине, — еще более странный и жестокий, чем я себе представлял».

Священник промолчал.

«Ты должен был рассказать мне обо всех своих страхах, — сказал Чандра. «Все то, что говорили твои священники. Ты должен был рассказать мне об этом давным-давно. Почему ты этого не сделал?»

«Я знал, — сказал Верховный жрец, поглаживая Чандру по волосам, — что ты ответишь так, как ответил. Что ты будешь бояться якши больше, чем когда-либо боялся любого смертного человека. Больше, чем любого подчиненного тебе Короля, ложно претендующего на звание равного тебе».

«Я ничего не боюсь», — задохнулась Чандра, понимая, что это ложь.

«Ты всегда жаждал порядка и смысла. И я старался дать тебе их. Вера была твоей броней и путеводной звездой. Мне жаль, что небо омрачено дурными предзнаменованиями».

Чандра вздохнул с содроганием. По крайней мере, у него был Хемант. Даже верность Хеманта была несовершенна. Но Хемант любил его, а Чандра, в свою очередь, любил его. Хемант был лучше, чем любая семья, которая когда-либо была у Чандры. Он мог простить это. Он бы простил.

«Я сделаю это», — наконец сказал Чандра. «Я скажу всем своим людям, всем своим воинам — поймайте ее. Приведите ее ко мне. А потом я... сумею убедить ее». Он поперхнулся этим словом. Убедить. Неужели от него будут требовать, чтобы он умолял ее? Он не станет.

«Мой император мудр, — сказал Хемант. «Я всегда знал это».

«Иногда мне снятся женщины, которые сгорели, чтобы спасти Париджатдвипу, — признался Чандра. «Мне снится, что они... они смеются надо мной. Они говорят мне, что я присоединюсь к ним. Что матери не выбрали меня». Он крепко зажмурил глаза, сдерживая яростные слезы. «Скажи мне, что эти сны ложные».

Рука Хеманта задержалась на его волосах. Прошло несколько секунд, затем он возобновил движение. «Сны ложные», — сказал он.

«Матери выбрали меня, не так ли?» сказал Чандра, понимая, что его голос звучит как мольба, но не заботясь об этом. «Я тот, кто победит якшу, не так ли? Я возвеличу империю, вознеся Париджат на высокое место?»

«Тебя создали матери», — сказал Хемант. «Твоя вера и твой идеализм, твое видение лучшего мира и храбрость, с которой ты стремишься к нему. Будь тем, кем они тебя сделали, Чандра. Выйди за пределы стен. Забери свою сестру».

Он подумал об этом. Выйти за стены. Его огонь на мече в его руках.

Как удар ножа, перед ним снова возник образ — безликая обгоревшая женщина. Смех.

В пустоте, Чандра. Мы ждем тебя.

«Я пошлю своих людей, — сказал он, преодолевая головокружительное чувство, охватившее его, — чувство, подобное жару костра. «Я встречу ее перед священным огнем. И я приму свою судьбу. Как предначертано матерями».

Вдали показался Харсингхар. Армия не останавливалась, чтобы взглянуть на него, но за телом возницы Прия различила отблески белого мрамора и золотые шпили. Она чувствовала прикосновение древних деревьев с огромными поникшими ветвями и корнями, достаточно глубокими, чтобы ощутить шаги на их поверхности или падающее на них солнце.

Она закрыла глаза и постаралась не чувствовать ничего, кроме зелени — деревьев, цветов и мягких вьющихся растений, обвивающих окна и колоннады. Каждый сантиметр ее благоухал. Ее окружало оружие. Она могла сделать то, о чем просила Малини. Она сможет пережить это.

«Тебе следует открыть глаза», — сказала Сима.

«Мне некого здесь впечатлять», — сказала Прия, все еще протягивая руку к зелени.

«Нет. При. Посмотри».

Прия открыла глаза.

Ее взору предстало море сияющих белых и золотых цветов.

Армия Париджати окружила город сверкающей стеной солнечных доспехов, огромные флаги Париджатдвипана на золотисто-белых полотнищах развевались на ветру. Они ждали.

Их сабли, поднятые над головой, пылали огнем.

«Не похоже, что император хочет вести переговоры», — сказал Сима.

«Нет». У Прии пересохло во рту. Она провела языком по губам и вдохнула воздух, уже насыщенный запахом огня. «Он никогда не казался мне таким».

«Держитесь крепче, — резко сказал их возница. «Мне приказано доставить вас как можно ближе к городским стенам».

Прия отрывисто кивнула. Она скрестила костяшки пальцев с костяшками пальцев Симы. И сказала: «Держи щит наготове».

«Не беспокойся обо мне, — сказала Сима. Она на мгновение сжала руку Прии, а затем отпустила ее. «Позволь мне хоть раз побеспокоиться о тебе».

Прия боялась за Симу. Боялась за себя. За всех них. Когда колесница покатилась вперед, она оглядела всадников вокруг — почти все они были приближенными Ашутоша.

Раздались звуки труб. Пешие воины мчались вперед, пыль вздымалась под их ногами. Она услышала лязг, грохот сапог и металла и крики. Конечно, это были крики.

У нее сводило живот. Всякий раз, когда она моргала, ей мерещились якши за глазами.

Колесница издала тошнотворный крен. Возница выругался и резко свернул влево, когда мимо них пронеслись люди.

«Почти время, — позвал их возница. На его лице блестели капельки пота, но рот был оскален в мрачной решимости. Прия выдохнула и опустилась на землю перед колесницей. Сима опустилась на колени, ее доспехи заскрипели.

В воздухе ощущалось неестественное давление. Тяжесть, как ветер, завывающий о флаги, как копыта лошадей, стучащие по земле, как слоны, издающие низкие чавкающие звуки.

«Я прослежу, чтобы тебя ничто не тронуло, — тихо сказала Сима, оказавшись рядом с ней.

«Меня беспокоит только одно», — сказала Прия, голос ее уже слегка дрожал, словно она бежала, быстро и тяжело, а не сидела неподвижно на сиденье колесницы, а рядом с ней приседала Сима, пристегнув к руке огромный щит. «Если огонь коснется меня...»

«Не коснется», — сказала Сима. «Я не позволю».

Прия закрыла глаза. «Только ты и твой щит», — сказала она. «Ну же, Сима. Не опекай меня».

«Не надо недооценивать мою силу», — сказала Сима. «С тобой и со мной все будет хорошо. Мы справимся».

«Если я не...»

«Прия, нет...»

«Если я не смогу», — сказала Прия более твердо. «Тогда я хочу, чтобы с тобой все было хорошо. Не умирай ради меня. Что бы ни случилось».

«Ты моя лучшая подруга», — тихо сказала Сима.

«Сима».

Сима сжала ее руку. «Сейчас у тебя нет времени спорить со мной». Она стояла в тени их возницы. Она смотрела на бушующее поле боя.

«Армия все ближе», — сказала Сима, и тут Прия почувствовала толчок колесницы под ними.

Слушая грохот металла. Крики.

Она смотрела, как огонь пересекает небо над ее головой, словно падающая звезда.

Она затаила дыхание. Задержала его внутри себя, а затем выпустила. Задержала и выпустила. Вдох и выдох, вдох и выдох, словно вращалось колесо, если она не столько тянулась к сангаму, сколько взбалтывала его воды, взбивая их в жестокость. Она подтянула под себя одну из ног. Колено уперлось в землю.

Привлекла магию и удержала ее.

Планы, которые она шептала, как будто они были любовью. Планы для битвы, в темноте с Малини. Теперь, при свете дня, она должна была довести их до конца.

Она надеялась, что люди Ашутоша окажутся такими храбрыми, как он утверждал.

Прия позаботилась о доспехах для Симы, но для себя она приготовила защиту иного рода. Бутоны спрятаны за ушами. Семена, вшитые и сложенные в ее чунни, ее тунику.

Семена, заправленные в рукава солдатских доспехов. В воротники и тюрбаны, шлемы и сапоги. Как она и просила, люди Ашутоша сами понесли ее оружие. Они были храбры и доверяли ведьме, которая спасла жизнь их господину. Хорошо.

Она протянула свою силу.

Семена и бутоны начали раскрываться. Готово. Шипы вонзились в рукава, прочертив капли крови по рукам и плечам. Ноющая боль.

Сила, которая понадобится ей для взятия города, пугала ее. Но пока не наступил момент, когда битва явно была почти проиграна — пока не осталось другого выбора, — Прия могла полагаться на старые приемы. Разломить землю. Вырывая корни. Посылать колючки и ветки, чтобы пронзить и связать.

Что такое земля, что такое просто почва по сравнению с весом реки?

Земля раскололась — огромная молния разлетелась осколками, рассыпавшись узором, похожим на прожилки листьев. Подняв вторую руку и направив силу, она присмотрелась и ухватилась за край колесницы.

Из земли поднялись колючки и корни, пробиваясь из глубины почвы. Корни зацепили ноги, зацепили тела. Шипы пробивались сквозь плоть, пронзая конечности, а затем с силой бросали их вниз. Тела падали, и Сима отклонялась в сторону, поднимая щит, чтобы уберечь их. Сквозь щели между щитом и доспехами и защитную тень Симы Прия видела, как на поверхности доспехов сакетских воинов поднимаются шипы. Если они и были напуганы или боялись ее дара, то никак этого не показывали. Только наседали.

В армии Чандры был разумный огонь. Но в ее растениях был ее собственный разум. И если они не могли противостоять пламени, то, по крайней мере, могли стрелять, как стрелы, рассекая вражескую плоть. Они могли сломать горло, позвоночник.

Чем больше Прия работала, тем яростнее сражались люди Ашутоша, их кнуты сверкали в воздухе, а кровь струилась по дуге за ними.

Ее зрение начало расплываться. Она снова закрыла глаза и сосредоточилась.

Огненные стрелы все еще падали. Прия почувствовала, как одна из них вонзилась в землю у колеса слева от нее. Огонь взметнулся вверх, Сима взвизгнула и опустила щит, пытаясь отразить пламя, хотя колесница и покатилась.

Колесница бешено вращалась.

Она слышала грохот битвы. Громче, громче.

«Мы проигрываем?» крикнула Прия.

«Понятия не имею!» крикнула Сима, низко пригибаясь. Она подняла щит над ними, теперь уже высоко. Перед ними матерился их возница.

Вдалеке послышался вой коней. Хор.

Императрицу схватили.

Малини, подумала Прия. Это была беспомощная мысль, похожая на призыв в пустоту.

Часть ее души не верила, что Малини позволит это сделать. Но она сказала Прие, что позволит, а Малини не лгала ей уже очень и очень давно.

«Отвези нас поближе к городу, — крикнула она вознице, который резко кивнул.

"У них больше огня, — отозвался возница, и Сима посмотрела на Прию. Она сказала вознице: «Я думаю, нам нужно избежать...»

Ее слова оборвались. Огромная огненная струя ударила в землю справа от них, отправив колесницу в крутой вираж. Прия почувствовала, как горячий ветер хлещет ее по лицу.

Один из приближенных Ашутоша упал с лошади и с паническим воплем покатился прочь. Прия зажмурила глаза и резко потянулась к зелени, запутавшейся в его доспехах. Она ухватилась за нее своей магией и потащила его прочь с пути пламени, за землю, за зелень и за все, что могла удержать в этот миг, на этом дыхании. Открыв глаза, она увидела, как другой солдат спустился с лошади, схватил мужчину и отчаянно, быстро потащил его вверх.

Они все умрут, подумала она с ужасом, и снова потянулась к зеленой земле, отталкивая людей от падающего пламени. Гребни земли вздымались, словно волны, чтобы дать им хоть какое-то укрытие. Возвращайтесь, — подумала она. Вся ваша сила — ничто против этого огня...

Раздался еще один взрыв. У Прии зазвенело в ушах. Она услышала крик Симы, ее голос звенел, как далекий колокол. Прежде чем жар успел коснуться ее — а он приближался, золотистый отблеск огня, приближался, — Прия взмахнула рукой в воздухе. Над ними нависла земля, темная стена, волна, но ее было недостаточно. Недостаточно.

Земля содрогнулась. Она сделала слишком много. Уже слишком много, когда колесница покатилась, а лошади закричали.

Падает, падает, падает...

Назад в космические воды. В ждущие руки.

«Саженец», — прошептал якша. «Твой долг выполнен».

Солнце уже померкло, небо стало бело-серым от наступающей ночи, когда они наконец остановились на отдых. Принца Кунала развязали по приказу Рао. Кунал потер запястья, размял пальцы, чтобы разогнать кровь. Он подумывал о том, чтобы бежать, — Рао заметил это по его взгляду и напряжению в плечах, — но, очевидно, решил не делать этого. Люди Рао, в конце концов, смотрели за ним в ответ.

Рао помог расседлать лошадей и разжечь костер, а затем опустился перед ним на колени. Он поставил перед Куналом еду и воду и наблюдал, как принц хмурится и опускает голову.

«Пей», — сказал Рао. «Ты, должно быть, хочешь пить. Если ты не хочешь есть, сделай хотя бы это». Он подождал. Кунал не двигался. «Это всего лишь вода», — сказал ему Рао. «Я выпью первым, если это успокоит тебя».

«Не знаю, что ты надеешься со мной сделать», — прохрипел принц, по-прежнему не прикасаясь к фляге. «Но я вам бесполезен. У меня нет ничего для тебя».

Это было неправдой, и они оба это знали. В глазах принца Кунала появился охотничий взгляд. Свет костра мерцал на его лице золотыми шрамами.

«Я слышал о свадьбе твоей сестры, — сказал Рао. «Поздравляю. Он наблюдал, как сжался рот Кунала. «Возможно, тебе не нужны мои поздравления», — осторожно добавил Рао и увидел, как рот Кунала еще больше сжался.

«Мне нечего тебе сказать», — сквозь стиснутые зубы повторил Кунал.

«Император Чандра — сложный человек», — сказал Рао. «Он всегда был таким».

Молчание.

«Я встречался с тобой всего один раз, — продолжил Рао. «Ты этого не помнишь. Ты на несколько лет моложе меня, я думаю. Сколько тебе было лет, когда твой отец взял тебя в Харсингхар ребенком? Пять? Шесть?»

«Скажи мне свое имя», — потребовал принц Кунал.

«Принц Рао. Сын короля Алора».

Кунал отрывисто рассмеялся.

«Безымянный принц», — сказал он. «Безымянный принц».

«Не безымянный», — тихо сказал Рао. «Теперь все знают мое имя. Но Рао сойдет».

«Тогда Рао. Принц Рао, я прошу вас: Отпустите меня. У меня нет армии. Вы убили тех немногих, что у меня были. Я не представляю для вас опасности».

Рао проглотил чувство вины, которое жгло ему горло. У него не было причин для вины, он знал: люди принца Кунала не желали сдаваться, а цель Рао была слишком важна для него, чтобы оставить их в живых. Он убивал раньше и будет убивать снова. Это было необходимо на войне. Но это не мешало ему чувствовать то, что он чувствовал.

«Я не могу позволить тебе вернуться к отцу, — мягко сказал Рао. «И я не могу позволить тебе просто убежать вдаль. Куда бы ты пошел?»

«Мне некуда идти», — сказал Кунал. «И поэтому у тебя нет причин удерживать меня».

«Мы оба высокородные. Оба королевского рода. И я прекрасно знаю, что нас не учили выживать, не имея ничего, и самостоятельно восстанавливать свои силы, принц Кунал. Если я позволю тебе бежать, я обреку тебя на гибель. А я бы предпочел этого не делать». Только если придется, — мрачно подумал он. И не раньше, чем я получу от тебя что-то стоящее. «Я бы предпочел сделать тебя своим союзником».

«Ты сам сказал. Моя сестра замужем за императором». Его голос был ровным. «Мой отец предан ему. А я предан своему отцу».

Но, как заметил Рао, не предан непосредственно Чандре. Хорошо.

«Есть много сакетских высокородных, которые вступили в союз с императрицей Малини», — сказал ему Рао. «И многие из них когда-то сражались с нашей императрицей на поле боя. Нет ничего постыдного в смене верности истинному наследнику короны Париджатдвипана. Нет ничего постыдного в том, что ты унаследуешь трон своего отца...»

Рука резко схватила Рао за запястье. Он услышал шипение стали, когда его люди выхватили кинжалы.

«У тебя есть новости о моем отце, — сказал Кунал. Голос его был напряженным, глаза расширены. "У тебя есть новости о Сакете — городе. Расскажи мне, пожалуйста».

«Я знаю, что против него выступает армия императрицы Малини», — спокойно сказал Рао. Он не двигался, не вздрагивал, пока его люди ждали сигнала. Он не думал, что ему придется его подавать. "Все, что я могу вам сказать, — это то, что нужно вступить в союз с императрицей Малини. Если ты хочешь обеспечить свое будущее, это лучший путь. Единственный путь».

Кунал снова замолчал. Его била дрожь. Медленно его пальцы отцепились от запястья Рао. Он потянулся к воде. Неуверенно отпил, дико и расточительно, вода потекла по подбородку. Он опустил руку обратно.

«Я буду союзником вашей императрицы», — наконец сказал Кунал. «Я видел, что такое император Чандра. Я сделаю это. Ради Сакеты. Ради нашего будущего».

«Хорошо», — сказал Рао. «Это хорошо. Поешь и отдохни, если сможешь. Сегодня мы снова будем в пути». Он легко похлопал Кунала по плечу, проявляя дружеское товарищество, а затем поднялся на ноги.

Он подошел к краю их небольшого лагеря, подальше от тени костра. Один из его людей стоял на страже, точа свои кинжалы с шипением стали о камень.

«Он лжет», — пробормотал мужчина. «Мой господин».

Рао слабо кивнул.

«Иди и поешь», — сказал он. «Я подежурю».

«Ты еще не ел, мой господин».

«Я поем позже», — сказал он.

Рао остался стоять на месте, вглядываясь в темноту. Он не был голоден. Его желудок был отягощен тем, что ждало его впереди и что ему предстояло сделать.

Безымянный знал, как сильно Рао не хотел делать то, что было необходимо. Но нужда — и Безымянный — не жалели слишком нежного сердца одного человека.

Первое, что увидел Рао, когда они подъехали к крепости, был дым. Небо было серым от него. Он чувствовал, как он проникает в его легкие. Вокруг него копошились его люди. Принц Кунал выглядел таким же серым, как дым и пепел вокруг них. Этого он тоже не ожидал.

Рао прикрыл рот платком и продолжал идти вперед.

Когда основная часть армии Малини покинула земли, окружающие крепость Сакетан, за ними остались зеленые травянистые равнины. Да, скалистая земля, но и деревья тоже.

Теперь же здесь была лишь выжженная огнем земля.

Маленькую группу Рао сразу же встретил вооруженный отряд солдат с луками наготове. Но луки были быстро опущены, когда Рао объявил о себе.

Их повели к остаткам лагеря. Горстка палаток. Разрозненная группа людей, достаточно немногочисленная, чтобы Рао понял, насколько близки к провалу усилия Адитьи.

Закованный в цепи Кунал, которого держал за руку один из людей Рао, дрожал. Но Рао не мог думать о нем. Он лишь наблюдал, как из одного из шатров вышла фигура, одетая в доспехи, видавшие лучшие времена. Волосы слегка всклокочены от небрежного обращения и слишком близкого контакта с пламенем. Кожа потемнела от солнечного света.

«Рао», — позвал Адитья. И не было никакой паузы для приветствий или поклонов, для того, чтобы Рао сказал «принц Адитья» и объяснил причины своего присутствия здесь. Был только Адитья, притягивающий его к себе в сокрушительные объятия. Только Адитья, шепчущий ему в волосы: «Я знал, что ты придешь».

«Конечно, — задохнулся Рао. Это было правильно. Это было то место, где он должен был быть. «Конечно, Адитья».

Махеш выглядел усталым. Старым, каким он еще никогда не был. Его взгляд заметно потускнел, когда он узнал, что Рао не привел подкрепление.

«Мы долго не протянем», — прямо сказал Махеш. «Вы ничего не привели нам, принц Рао?»

Рао покачал головой.

«Императрица не смогла ничего выделить».

«Тогда я молюсь, чтобы императрица поскорее забрала Париджат», — сказал Махеш. Он посмотрел на Адитью. Затем сказал: «Сегодня мы уже один раз столкнулись в бою. Эти воины-священники не ослабевают. Огненные стрелы, мечи, их тела, брошенные в нас, — они готовы на все, если только думают, что действуют в интересах матерей. Еще одна подобная атака, и, боюсь, люди Высокого принца ускользнут от нашей хватки».

«Лорд Махеш прав», — тихо сказал Адитья. «У нас осталось мало сил».

«Вы помешали им покинуть форт и двинуться на Париджат. Это уже кое-что значит. Я не думал, что вам это удастся». Когда Адитья бросил на него взгляд, Рао сказал: «Я не думал, что кому-то это удастся».

«Это не так важно, как ты думаешь». Адитья откинул волосы с лица. Его рука оставила следы грязи и пота. «»Лабиринт» этого форта — мы должны проникнуть в него, чтобы добраться до Верховного принца, чтобы положить этому конец, и, Рао, я могу посылать людей только небольшими группами, а их быстро уничтожают. И несмотря на цену этой войны — жизни, которыми мы заплатили за то, чтобы сдержать их, — небольшое число его людей продолжает вырываться на свободу. Каким-то образом. Мы не можем их остановить». Адитья встретился с ним взглядом, на его лице читалось изнеможение. "Их огонь умирает. Какой бы запас пламени у них ни был — моя сестра не ошиблась. Но вода у них не кончается. Их еда не кончается. А у нас...»

Рао молча кивнул. В душе он выругался. Ему следовало взять с собой припасы. Но он добрался так далеко и так быстро только потому, что шел без груза. Даже то, что он тащил за собой принца Кунала, задержало его больше, чем ему хотелось бы.

Вдруг он снова ощутил тяжесть руки, пристегнутой к спине. Его охватило смущение. Как он мог позволить себе забыть о чем-то столь важном? Ему следовало немедленно поговорить с Адитьей, но вид старого друга выбил его из колеи.

«Лорд Махеш, — сказал он. «Я должен поговорить с принцем Адитьей наедине. Прошу прощения».

Махеш кивнул и удалился с быстротой, удивившей Рао. Но Адитья улыбнулся, немного грустно, и сказал: «Мы отдыхаем, когда можем. Что это, Рао?»

Рао взял шкатулку, которая все это время была пристегнута к его спине, и поставил ее на землю перед Адитьей.

«Однажды ты показал мне видение из безымянного мира», — сказал Рао в наступившей тишине. «Пришествие. Неизбежное пришествие. И вот... вот доказательство. Якши возвращаются. Их останки возрождаются. У тебя было видение, Адитья. Мне дали это доказательство, но я верю... верю, что оно предназначалось тебе».

Он со щелчком открыл коробку. Адитья наклонился вперед и посмотрел на нее.

Он выдохнул — мягкий, благоговейный звук.

Глаза Адитьи засияли. Сквозь всю грязь и нечистоты Рао увидел в нем священника и принца.

«Моя цель», — пробормотал Адитья. «Я ждал все это время, и вот оно. Война, превосходящая все те, что мы ведем здесь. Война, которая зовет меня».

«Что ты будешь делать», — ответил Рао таким же мягким голосом. «Теперь, когда ты знаешь?»

Адитья опустил голову. Последовало долгое молчание, которое Рао не мог разобрать.

«Мы победим здесь», — сказал он наконец. "Мы победим, зная, что у Безымянного есть для нас высшая цель. А потом мы встретим то, что придет».

Рао кивнул, испытывая странное облегчение. Это был не конец. Это не могло быть концом. Безымянный обещал им это.

"Если тебе нужно ориентироваться в форте, — сказал Рао, — то у меня есть человек, который может быть тебе полезен. Но его нужно будет убедить».

Ее первой мыслью при виде Харсингхара не должно было быть: «Наконец-то я дома».

Но это было так.

Почти вся ее жизнь прошла в Харсингаре — белый мрамор и бледный песчаник, благоухающие цветы и улицы с деревьями, усыпанными зелеными листьями и золотыми цветами. Но Харсингар, который она видела сейчас, пах пламенем, держащимся на мечах.

Было уместно, что она не знала, будет ли сегодня жить и преуспевать или умрет.

Она окружила себя одними из самых сильных воинов в своей армии. Но силы, окружавшие ее, то убывали, то нарастали, когда войска Чандры устремлялись вперед, вперед — все их силы были направлены на то, чтобы добраться до нее.

Вокруг нее падали люди, зажатые под тяжестью сапог и оружия. Она слышала столько голосов, что это было похоже на рев. Она старалась не прислушиваться к нему. Ветер резко ударил ей в лицо. Спина ее была прямой, а рука вцепилась в борт колесницы.

Она была права, не позволив Разии оказаться рядом с ней.

Ее люди не знали, как реагировать. Они ожидали, что Чандра будет вести себя в соответствии с разумными правилами ведения войны — защищать свой город, свой дом, прежде всего. Но его армия надвигалась на нее с полной сосредоточенностью, и Малини могла только удерживать себя на колеснице, когда та раскачивалась от движения окружающих ее тел, попавших в бурное море.

Либо Малини попадет в плен, как сказал ей священник, либо вскоре стрела вонзится ей в горло, либо колесница перевернется, и она погибнет.

У меня есть Прия, напомнила она себе, продираясь сквозь сладкую дымку собственного страха. Что толку от страха? Как она могла встретить то, что последует за этим, не проявив всей своей храбрости?

Ее колесница была защищена так тщательно, как она только могла, окружена со всех сторон солдатами и кавалерией. Но люди Чандры перебили пеших воинов. Они рванули вперед на своих конях. Сабли, охваченные пламенем, пронзали людей вокруг нее, и запах огня и смерти обрушился на Малини резко, как удар.

Разия иногда рассказывала о том, что требуется для охоты на добычу в горах Дварали. Когда колесница Малини остановилась в толпе тел, а ее возница умолял окружающих взять императрицу и перенести ее в безопасное место, Малини вспомнила эту историю и не двинулась с места.

Нужно приблизиться к зверю. Окружите его дюжиной мужчин, приближаясь все ближе и ближе, чтобы у него не было возможности сбежать. Если оно найдет брешь, то воспользуется ею, императрица. Таков путь тех, кто хочет жить.

Но когда оно окажется в клетке, достаточно будет простой сети, чтобы удержать его. И потом, нож.

Она не была добычей, рожденной для того, чтобы броситься в гущу битвы под колесницей и быть сраженной конским копытом в череп или огненным мечом в грудь. Она не стала бы бежать. Вопреки всем инстинктам она должна была верить.

Вера — это покорность. Вера — это повиновение высшим силам, обнажение шеи перед ножом, шаг в абсолютную тьму, где нет света, кроме собственной безрассудности сердца. Она пустила в ход все, что могла. Пришло время пойти на последний риск.

«Отпустите лошадей», — приказала Малини. Возница запротестовал, и она сказала: «Сделай это. Сейчас же».

Он выхватил саблю и перерезал поводья. Колесница упала без движения.

«Иди», — сказала она вознице. «Ты. Иди...»

Было слишком поздно. Быстрее, чем она успела понять, кто-то вскочил на колесницу, и в следующее мгновение клинок пронзил шею бедного возницы.

Человек с клинком выронил оружие. Повернулся к ней.

«Принцесса Малини, — сказал незнакомец; на его лбу темнели пятна крови и пепла, волосы священника рассыпались по плечам. «Ты должна пойти со мной».

В тот момент послушание, о котором просил Картик, требовало того же, что и гордость: не драться, не кричать и не паниковать, пока солдаты Чандры настигают ее. Огненный ветер пробежал по ее коже, горячий и холодный одновременно.

Она вынула свою саблю и держала ее перед собой.

«Отведи меня к моему брату, жрец, — сказала она. Ее собственный голос был чужим в ее ушах. Она нелепо и болезненно подумала о Рао, стоявшем перед ней на коленях по дороге в Дварали. Ее голос звучал так же, как и его, подумала она. Как пустота, в которой заключена судьба, как раковина, призывающая к войне. «Я готова».

Малини подвели к лошади, подняли и понесли, она и опомниться не успела.

Ее тащили на лошади к воротам, от ворот — к дверному проему, от дверного проема — в подземный туннель, а оттуда — в стены самого махала, и она думала о Прие.

Если ничего не получится и я умру, она будет сражаться с моим братом. И она увидит его мертвым.

Малини не ожидала, что проживет так долго и заберется так далеко. То, что она все еще хотела подняться — то, что она заслуживала этого, — ничего не значило. Если бы она упала, то, по крайней мере, забрала бы с собой брата. По крайней мере, она нашла ту любовь, которая ради нее сломает весь мир и превратит его в то, что всегда будет носить ее отпечаток.

Коридор, по которому ее вели, был тускло освещен, и по бокам его стояли солдаты, облаченные в имперские доспехи. Они явно узнавали ее — на лицах многих из них читались презрение и уважение. Некоторые мужчины усмехались. Многие опустили глаза.

Малини смотрела прямо перед собой и шла навстречу своей судьбе.

Во дворе императорского махала горел огонь.

Для его сдерживания была приготовлена яма, выложенная кирпичами из глины. Глина была уродливой, убогой по сравнению с песчаником и мрамором окружавшего ее двора, но на первый взгляд Малини показалось, что кто-то постарался украсить ее. По краям ямы росли цветы, рассыпанные по полу. Они были яркими, оранжевыми и желтыми, а мерцание огня заставляло их странно двигаться. За ним стояла шеренга жрецов. У них были торжественные лица. Они ждали ее.

Когда ее подвели ближе, она поняла, что цветы вовсе не цветы, а пламя. Оно распускалось, росло и увядало со всей красотой настоящего цветка.

«Сестра». Малини увидела тень на полу. Почувствовала за спиной руку солдата, прижимавшую ее к земле.

Она опустилась на колени и, подняв голову, посмотрела на брата.

Он не был на поле боя за пределами своего города, в этом она была уверена. Доспехи на нем были без знаков, блестящие, скорее декоративные, чем практичные. На горле он носил молитвенные камни, скрепленные сложными драгоценными камнями и дротиками из серебра и золота. Нити жемчужин украшали его шею. Он выглядел как император.

Его сапоги тяжело стучали по земле, когда он приближался к ней. Он остановился перед ней. Он был так близко, что ей пришлось наклонить голову, чтобы встретиться с его глазами, которые были такими же, как она помнила. Зеркало ее собственных.

«Сестра», — сказал он. Голос у него был низкий, звенящий. «Добро пожаловать домой».

Она часто думала о том, что скажет ему, когда они наконец снова встретятся. Так много язвительных, умных слов. Но теперь, когда она была здесь, ей оставалось только беззвучно смеяться и наблюдать, как темнеет его лицо в ответ.

«Брат», — сказала она. Она перевела взгляд с солдат, стоявших позади нее, на огонь и на его лицо. «Так вот как ты приветствуешь свою сестру, Чандра? Толкаешь ее на колени, чтобы она скрючилась, как собака?"

Он заметно сглотнул. Он уже пытался сдержать себя.

«Ты стоишь на коленях, — сказал он, — потому что я император. А ты — моя сестра, моя обязанность и моя подданная. Ты преклоняешь колени, как принцесса».

«Я не принцесса», — сказала она. «Я императрица. Императрица. Ты должен преклонить передо мной колени».

К ее удивлению и беспокойству, он медленно опустился на колени, пока они не оказались почти на одном уровне. Она почувствовала жар его дыхания на своем лице. Она заставила себя не вздрогнуть. Вместо этого она вгляделась в него: Измученные круги вокруг глаз. Линии напряжения у его рта.

«Ты лжешь себе», — пробормотал он. «Ты знаешь это. Ты не императрица. Ты нечиста, разбита и никчемна. В глубине души ты знаешь, что я говорю правду». Он взял ее подбородок в свои руки. От его прикосновения ее охватило отвращение. Он не имел права прикасаться к ней. И никогда не имел. «У тебя есть один шанс на искупление», — сказал он ей. «Только один. Взойди на костер, сестра. Прими свою судьбу, и матери простят». Такт. «Я прощу тебя».

«Умоляй меня», — прошептала она в ответ. «Прогнись, припав лицом к полу. Плачь. Может быть, если ты будешь достаточно жалок, я подумаю о том, чтобы взойти на костер». Она склонила голову набок в его руках. «Продолжай», — призвала она.

Его рука на ее челюсти жестоко сжалась.

«Я так хочу убить тебя», — прохрипел он.

Она улыбнулась сквозь боль.

«Я знаю», — сказала она. «Прошло много времени, брат».

Он отпустил ее.

И ударил ее открытой рукой по лицу. У нее зазвенело в ушах. Во рту появился привкус крови.

«Император, — встревоженно сказал Верховный жрец. «Вы не можете...»

«Она почти не пострадала», — сказала Чандра, глядя на него холодными глазами. «Она могла бы выдержать и больше. Я могу сломать ей ноги и руки, и она все равно будет гореть. Это будет не меньше, чем она заслуживает, не так ли?»

«Если ты хочешь, чтобы я сгорела за тебя, — сказала она, чувствуя языком порез на губе, — то это плохой способ убедить меня».

Он снова ударил ее. Конечно, ударил.

Верховный жрец снова закричал от тревоги. Она подняла голову, и на мгновение перед ее глазами заплясали звезды. Стоя слева от Верховного жреца, она увидела Картика. Его взгляд был пристальным. Торжественным. Очень деликатно он предложил ей наклонить голову.

«Я могу бросить тебя в огненную яму прямо сейчас», — говорила Чандра. «Огонь там рожден смертью тысяч чистых и добрых женщин. Возможно, он очистит и тебя».

«Неверно», — сказала Малини. «Ах, Чандра. Ты не видишь этого. Возможно, твои жрецы видят. Я чиста. Я чиста в том, к чему ты не можешь прикоснуться, в том, что неприкосновенно. Она лежит в моем сердце. Она в моей крови, за пределами грязи ваших земных амбиций». Она оскалила на него свои окровавленные зубы. «Ты не сможешь превратить меня в свою славу. Я не позволю. Моя слава — моя собственная».

«Твоя жизнь никогда не была твоей собственной», — сказала Чандра. «Твоя жизнь всегда принадлежала Париджатдвипе. Ты отказалась пожертвовать ею. Я дал тебе шанс поразмыслить, раскаяться и выбрать достойную смерть. Так много шансов. А ты все еще не научилась, не изменилась».

«Спроси у своих жрецов, чего стоит невольная смерть», — сказала Малини. «Посмотрим, что они сделают, если ты попытаешься сжечь меня сейчас».

Он крепко схватил ее за волосы и сдавил шею.

«Как избалованный парнишка», — выдохнула она. Неужели он думал, что сможет унизить ее? Опозорить ее? Она пережила гораздо худшее. Эти мелкие игры больше не могли причинить ей вреда. «Ты ничего не знаешь о настоящей жестокости, Чандра. Возможно, когда-нибудь я научу тебя».

Он резко встал и потащил ее вперед. У нее болела кожа головы. Ноги скользили по земле, руки были скованы. И все же она отказывалась молчать, ее голос эхом отражался от стен, когда жар костра становился все сильнее. «В последний раз, когда ты держал меня здесь, я унизила тебя», — выдавила она. Толчок бедра о мрамор. Колени. «Я рассказала всем твоим высокородным правителям, кто ты такой. Мои слова острее любого из твоих мечей».

«Тогда я вырву твой язык, прежде чем сожгу тебя», — яростно сказал он, и с его губ полетела слюна. «Я сделаю все, что потребуется для Париджатдвипы».

«Возможно», — смогла сказать она. Она заставила себя дышать. «Возможно, ты хочешь этого. Но ты не можешь. Только я могу сгореть добровольно. Только я могу сделать то, что необходимо. И я не сделаю этого, — громко сказала она. «Я не сделаю этого, пока не получу свой трон».

Воцарилась тишина, непроницаемая. Костер потрескивал. Чандра смотрела на нее сверху вниз. Те же глаза, что и у нее. Те же брови.

«Император Чандра, — произнес верховный жрец. Его голос звучал отстраненно. «Мне очень жаль».

Чандра замер. К его горлу был приставлен кончик меча.

«Отойди от императрицы Малини», — спокойно сказал Картик. Солдат, державший меч у горла Чандры, не дрогнул.

Ничего. Долгое мгновение ничего.

Меч надавил сильнее. Появилась струйка крови.

«Отойди, — повторил священник.

Чандра перевел взгляд на Верховного жреца, лицо которого было болезненно неподвижным. В его глазах была мольба.

«Я всегда делал то, что было правильно для Париджатдвипы», — сказал он. «Я делал то, чему меня учили. Что... что это?»

Верховный жрец выдохнул. Закрыл глаза.

«Освободи свою сестру, император», — сказал он. «С сожалением. С любовью. Освободи ее».

Чандра так и сделал.

Малини осталась на месте. Руки по-прежнему были скованы. Она смотрела в глаза брата, наблюдая за тем, как его разрывает ужас, когда его мир рушится. Всю свою жизнь он стойко поклонялся. Следовал за Верховным жрецом с преданностью бродячего пса, бешеного ко всем, кроме своего повелителя.

Теперь же его вера обернулась против него самого.

У него отняли его собственную саблю. Он стоял, внезапно лишившись сил, несмотря на своих воинов-священников, своих людей. Его трон.

Верховный жрец плакал.

Он отступил назад. Картик шагнул вперед.

Картик улыбнулся ей, слабо приподняв уголки рта. Какое-то мгновение он не двигался. Только смотрел на нее сверху вниз.

Одна команда. Это было все, что требовалось, чтобы жизнь Малини оборвалась, или Малини снова оказалась за решеткой, а священство обрело власть. Возможно, это было больше, чем Картик мог себе представить. Этой силы было достаточно, чтобы заставить разумного, хитрого человека действовать в соответствии со своими амбициями и жаждой.

Она же была совершенно бессильна. Холодное осознание этого нахлынуло на нее. Она позволила себе показать это на лице. Малейшая слабость — дрожание рук, когда она смотрела на него. Значит, ему нужно было поверить, что он имеет над ней власть? Что ж, пусть. Это не было неправдой.

Но так будет не всегда. Она в этом убедится.

Либо она его оценит, либо нет.

Я дам тебе то, что ты хочешь, только если у меня будет свой трон, подумала она, не сводя с него глаз. Даже если я боюсь тебя — если ты хочешь, чтобы я сгорела, а якши погибли от моего огня, — ты должен меня воскресить.

Его взгляд замерцал.

Затем он низко поклонился до земли. Все жрецы и солдаты вокруг него последовали его примеру.

«Императрица, — сказал он. «Мы приветствуем тебя в Париджатдвипе. Пусть ты всегда ведешь нас к единству и величию».

«Жрец», — сказала Малини, держа руки перед собой. Она улыбалась, словно знала, что судьба приведет ее сюда с самого начала. «Освободи меня, и я обещаю, что величие — это именно то, что ты получишь».

Вокруг них вода. Выше, ниже.

«Вот и снова, саженец, — прошептала якша, улыбаясь, ее зубы были скорее жемчужными, чем колючими. На этот раз на якше не было лица Бхумики. Вместо этого она смотрела на Прию из зеркала, где отражалось ее собственное лицо, красивое и странное, блестящие деревянные кости, прижатые к хрупкой коже, тонкие листья, светящиеся изнутри. «Наконец-то здесь».

Прия взглянула на нее. Ее терновый и перламутровый рот, ее цветущие глаза.

«Что я должна тебе, якша, — сказала она, — чего я еще не дала?»

«О моя дорогая», — промурлыкала якша, словно Прия ее обрадовала. «Что еще? Твое сердце».

«Я... я выдолбила свое сердце». Прия вспомнила это, теперь, когда она была здесь. Боль. Дерево ее ребер, цветы внутри нее. «Оно у тебя».

«Не все». Рот якши приоткрылся. Между ее зубами расцвел цветок-игла, потом завял. Исчезающий. Затем она улыбнулась. «Не все», — повторила она.

Малини.

Это было с Малини.

«Я дам тебе нож, чтобы вырезать его», — пробормотала якша. «Нож, чтобы выдолбить его. Нож, чтобы ты стала нашей».

Ужас охватил ее.

«Нет, якша», — прошептала Прия. «Пожалуйста. Нет.»

«Ты уже обещала мне это», — сказала якша. «Ты обещала мне свое сердце».

«Я не думала, что ты это имеешь в виду», — в ужасе и беспомощности сказала Прия. «Если бы я знала, я бы никогда не согласилась».

«Я знаю», — успокаивающе сказала якша. «Ведь ты так много сделала для ее блага. Я видела все это, саженец. Ты покинула свой народ. Склонилась перед ее богами. Сражалась в ее войнах. Спала с ней. Давала обещания своим мечтам, которые ты не можешь сдержать. Все, что тебе было нужно, — это хлипкий предлог в виде послания — клятвы, союза, — и ты позволила себе полностью принадлежать ей. Но ты дала обещание, и теперь не можешь его нарушить».

Прия могла только качать головой в немом отрицании.

«Знали ли женщины, сжигавшие мой род, каково это — умереть? Знали ли они, какую боль причинит им огонь? Нет». Якша покачала головой. Золотые лепестки упали в воду вокруг нее, закружились и растворились во тьме. «Они выбрали свою жертву, накинув на свои глупые плечи теплый плащ героизма, добра, добродетели. Они не знали, как невыносима боль такой смерти, пока не стало слишком поздно. Они выбрали свой путь, не зная, как и ты — без пути назад, только вперед».

Имеет ли жертва ту же силу, если не знаешь, что приносишь в жертву? Если ты вырежешь свое сердце, чтобы выросли цветы, чтобы магия пустила корни в твоих легких, не понимая, что в итоге окажешься здесь, на коленях перед богом с колючим ртом, когда тебе скажут, что ты должна убить то, что любишь? Конечно, нет. Конечно, путь вещей не может быть таким жестоким.

«Я... я не буду», — сказала Прия. Все в ней восставало. Она подумала о Малини — о трепетном прикосновении ее рук, о форме ее улыбки, когда она была беззащитна и уязвима, лежа рядом с Прией на кровати в мягкой тени. «Я не буду...»

«Я и мои сородичи — источник всей твоей силы. Ты всего лишь мясо, плоть, сосуд для высшей силы. Это все, что есть в смертных, — и это благословение, прекрасная вещь, но без нас ты ничто, ничего не значащая, ничего не достойная любви. Я не могу взять то, что ты отказываешься дать, — сказала якша с совершенно безжалостной добротой. «Я не могу повернуть твой нож против нее. Я не могу заставить тебя вырезать сердце, которое ты ей подарила. Но я могу использовать тебя как сосуд, которым ты являешься. Я могу надеть твою кожу, как свою собственную. Я могу убить ее. Возможно, под твоими руками она будет жить. Но не под моими».

Прию пробрала дрожь — неестественная, странная, словно насекомое, пробирающееся по коже. Она подняла перед собой руки, покрытые тенью, и увидела, как не плоть, а цветки ашоки, кроваво-красные и шафрановые, пробиваются на свободу. Якша внутри нее. Якша, показывающая ей, как много в Прие принадлежит не Прие, а духу, которому она отдалась.

«Твои близкие ждут тебя в Ахиранье, саженец», — сказала якша. «И они не нужны мне так, как ты. Я могу убить их всех, красиво разложить перед тобой их внутренности и принять твои слезы как должное. Это твой выбор. Ты уже не раз показывала, что любишь их меньше, чем ее. Ты можешь стать моим оружием, пустышкой и потерять все. А можешь взять в руки нож и действовать, как должно».

Прия снова вздрогнула. Содрогнулась.

Это была неправда. Она действительно любила свой народ. Она с тошнотворным ужасом вспоминала, как Бхумика требовала, чтобы Прия вернулась домой; как Падма, теплая и крепкая, обнимала ее; как Сима держала щит, чтобы защитить ее; как Биллу смеялся, а Ганам поднял ее из болота, и Рукх крепко обнимал ее, все эти острые кости и неловкие ласки. Они были дома, и она не могла их потерять. Не могла.

Как можно противостоять богу, который живет внутри тебя?

«Пожалуйста», — прошептала она.

«Это всегда было неизбежно», — сказала ей якша. Руки Прии, словно по собственной воле, потянулись к клинку. Эфес расцвел под ее руками, стремясь к коже: красные, как кровь, золотые, как восходящее солнце, огромные цветы. «Я всегда буду нуждаться в тебе полностью. Я всегда буду полностью хотеть тебя. И ты будешь моей. Со мной ты обретешь целостность».

«Но не моя возлюбленная», — прошептала Прия. Малини. Любимая и преданная, хотя она этого не знала.

"Не волнуйся, — сказала якша, улыбаясь. «Отныне я буду для тебя достаточно любимой».

От поцелуя якши в лоб Прию пронзила дрожь.

«Я — Мани Ара, саженец», — сказала якша, обрамляя ее лицо руками из цветущего золота. «А ты — моя жрица».

Прия проснулась под землей, в углублении, которое она вырезала своей собственной магией, своими собственными руками.

Кто-то звал ее по имени. Негромкий голос из темноты.

«Сима», — слабо позвала она в ответ. «Ты в порядке?»

«Да». Пауза. «Думаю, мы обе».

Она с некоторым облегчением услышала стон их возницы.

Между ребрами появилась жгучая боль. Она пошевелилась, ощущая, как земля становится рыхлой.

Нож существовал в сангаме. Ножа не было в этом мире. Нож...

В костях Прии поселилась уверенность.

Она прикоснулась к своим ребрам. Почувствовала, как кожа расходится, странная и неестественная, мягкость, которой не должно было быть.

Она выдернула лезвие. Кожа сомкнулась за ним.

Оно было горячим на ее ладони. Она задыхалась, руки тряслись вокруг лезвия.

«Что это было?»

«Ничего», — ответила Прия. «Ничего».

«Как ты думаешь, — спросил Сима в темноте, — битва выиграна или проиграна?»

Руки Прии были липкими от сока. Она вдавила шипастое лезвие в узел своего чунни у бедра. Неуклюжее движение, еще более неуклюжее из-за темноты.

«Я не знаю. Но у нас есть только один способ узнать».

Она раздвинула почву. Взяла Симу за руку и вытащила их всех на свет.

Они вошли в лес. Глубокие, темные деревья обступили их. Ветви, казалось, поворачивались ей навстречу. Подлесок шуршал у ее ног. Над ней темные, как лак, листья, сквозь которые пробивался свет.

Последнее, что она сделала перед отъездом из махала, — написала письмо.

Прия,

Возможно, ты умерла и ушла, и я поступила жестоко, не оплакав тебя. Но я думаю, что ты жива. Я надеюсь, что ты жива. И хотя я также надеюсь, что ты никогда не вернешься сюда, я знаю, что если ты жива, то вернешься.

А когда вернешься, надеюсь, простишь меня за то, что я оставила тебя.

Костяная беседка ждала их. Над ними, привязанные к деревьям желтыми и красными лентами, щелкали друг о друга кости. Но в остальном в беседке царила тишина, не было слышно даже птичьего щебета.

Ашок ждал ее, стоя среди буйства цветков олеандра, которые, казалось, росли ниоткуда — они обвивали его волосы и стелились по ногам.

«Почему здесь?» спросила Бхумика.

«Это место для путешествий», — ответил он. «Отсюда можно уйти далеко».

Беседка была одновременно и входом на тропу, вырубленную давным-давно руками якши, и могилой, куда приходили умирать загнанные гнилью звери. Проклятая и странная, она все же казалась Бхумике подходящим местом для того, чтобы оставить свою жизнь позади. Она подняла голову и уставилась на висевшие над ними обесцвеченные кости, предупреждавшие несмышленышей о том, что они пришли туда, куда не следует приходить здравомыслящему человеку.

«Что мне теперь делать?» — спросила она.

«Встань на колени», — сказал Ашок. «И тогда мы сможем начать».

Дживан молчал, пока Бхумика стояла на коленях на земле. Она подняла глаза на его лицо. Его взгляд был тяжелым, полным скорби и невысказанных вещей, которые она не хотела обдумывать. Не сейчас.

«Не бойся за меня, — тихо сказала она. «Дживан».

Он ничего не ответил. Только посмотрел на нее в ответ.

«Ты думаешь, что я самоотверженна», — продолжала Бхумика, выпрямляясь так, что ее позвоночник представлял собой высокую, ровную опору, а плечи не были сгорблены. Она надеялась, что со стороны это выглядит достаточно благородно. Она не хотела, чтобы Дживан боялся за нее. Она не хотела бояться за себя.

«Ты самоотверженна, — сказал Ашок. «Именно этого требует от тебя магия».

Дживан опустил глаза.

«Нет. Самопожертвованием было бы остаться здесь и попытаться обеспечить безопасность для нашего народа. Моего народа», — поправила она. Потому что, кем бы ни был Ашок, он больше не был одним из ее людей, не был смертным и испуганным, борющимся с бессмертной силой, достаточно огромной, чтобы сокрушить их одним лишь слабым вздохом, одним лишь смутным желанием. Жертвовать собой — значит делать это изо дня в день, даже зная о своей неизбежной неудаче».

«Париджатдвипаны думают, что знают, что значит жертвовать собой, — продолжала она. «Великие жесты саморазрушения, думают они. Они прославляют это. Но это не так. Медленный путь, борьба даже тогда, когда знаешь, что она может оказаться бесполезной... это и есть самопожертвование». Она подумала обо всех своих людях в махале. И вспомнила смеющуюся Падму, сжимающую сердце Бхумики в своих маленьких, совершенных кулачках. Она почувствовала, как ее сердце перевернулось и разбилось, когда она сказала: «А это? Это свобода. Это побег».

Это был глупый шанс.

Ашок фыркнул. «Называй это как хочешь», — сказал он.

«Я не буду знать, что мне придется оплакивать», — сказала она. «Недолго. Возможно, навсегда. О каком большем даре я могу просить?»

И тогда, перечеркнув все свои труды, она отвернулась от брата, который не был ей братом, и закрыла лицо руками. И разрыдалась.

Она услышала звук шагов. Голос Дживана, который сказал: «Минутку. Всего лишь мгновение...»

«Минутку, Ашок», — задыхаясь, согласилась Бхумика. «Тогда я буду готова».

Снова шаги. Она почувствовала, как Дживан опустился перед ней на колени.

«Моя госпожа», — сказал он. Она не ответила. «Бхумика», — прошептал он. «Он ушел».

Она посмотрела на него сквозь пальцы. Его рука была протянута, ладонь поднята вверх. Она заставила слезы остановиться, продышалась от переполнявшего ее горя и положила свою руку на его.

«Все, что ты не можешь оплакать, я оплачу за тебя», — тихо сказал Дживан. «А когда твоя работа будет закончена, я верну тебя обратно. Клянусь, пока я жив, это будет сделано».

Она смотрела на него: суровое лицо, скрывавшее мягкость, которая жила в нем, прямая спина и твердый взгляд. На мгновение у нее перехватило дыхание, когда она заглянула ему в глаза. Она верила, что он верит в это, и была рада этому. Он мог надеяться на нее, даже когда она не могла.

Она наклонилась вперед. Прижалась к его губам.

Это было нежнейшее прикосновение ее губ к его губам. Она почувствовала тепло его дыхания и внезапное сжатие его руки вокруг ее собственной, удерживающей ее, словно он боялся, что она исчезнет, если он отпустит ее. Но он поцеловал ее в ответ нежно, с такой нежностью, что у нее защемило сердце от тоски по тому, что могло бы быть и чего никогда не будет.

Она отстранилась.

«Спасибо», — прошептала она.

Что бы ни было между ними, заслуживало лучшего, чем поцелуй, который она подарила ему, стоя на коленях в грязи, на грани потери себя. Но Дживан лишь прикоснулся большим пальцем к ее щеке, стирая слезы. Затем он отпустил ее руку. Он встал, отступил назад и отвернулся, чтобы посмотреть в лес, его лицо было в тени.

«Ашок, — сказала Бхумика. В горле у нее пересохло.

Она подумала, что, возможно, ей будет неловко. Но когда брат появился и она посмотрела на него, на его лице не было никакого выражения. В его глазах не осталось ничего человеческого, чтобы заставить ее почувствовать стыд.

«Теперь ты готова?» спросил Ашок.

Нет. Нет. Это было безумием.

«Да», — сказала она и протянула руки.

Он опустился рядом с ней на колени. Он взял ее руки в свои.

Она вошла в сангам не с той медленной легкостью, с какой всегда входила в него, размеренно дыша, а с ужасающей внезапностью, как удар по черепу или тело, которое тащит неумолимая тяжесть реки. Она была в своей коже, а потом в одно мгновение перестала быть ею.

Звезды над головой, мотки и нити их запутанного и вспыхивающего света. Реки, извивающиеся вокруг нее. И, как и прежде, она не чувствовала Ашока. Не могла увидеть его или прикоснуться к нему.

Это, конечно, имело смысл. Теперь она понимала.

Он не был Ашоком. Он лишь носил его кожу, его мечты, пыль его воспоминаний. Только маскировался под него. Он был якша — старый и странный, введенный в заблуждение сердцем ее брата.

А она доверила ему свою жизнь.

Под ней, в воде, распускались цветы, поднимаясь сквозь темную жидкость и выгибаясь в ее сторону, туда, где тень ее тела встречалась с водой. Кольцо желтого цвета на ее талии. Огненные ноготки. Олеандр, пронзительно-желтый, предупреждающий и приветствующий, а также ядовитый.

Руки легли ей на плечи.

«Не смотри». Голос раздался у нее за спиной. Не совсем ее брата, а что-то многослойное. Два отголоска. «Не смотри, Бхумика. Я не знаю, что ты увидишь».

«Не буду», — сказала она. Она посмотрела вниз. Здесь не было настоящего солнца, настоящего света, и все же ей казалось, будто она видит их общее отражение в воде. Ее собственная фигура в ореоле из обильной листвы, с устойчивой силой старого дерева, скрюченного и искаженного злыми ветрами. «Как мы начнем?»

"Ты уже выдолбила себя для нас. Ты уже связан с якшей — реками, корнями, пустотой». Цветы росли все быстрее, все гуще. Заполняя воду. Они взбирались на нее, обвивались вокруг ее тела, изменяя его, цветок за цветком. «Мы уже начали».

Последнее слово коснулось ее рта.

Она приоткрыла губы. И...

Знания хлынули через нее.

Как якша прокладывали себе путь из одного мира в другой. Мани Ара, первая, с ее колючей улыбкой и цветущими глазами. И все остальные, цветущие и растущие, собирающие последователей. Как менялся мир, когда они шли. Как мир становился их собственным...

(Она услышала крик, отдаленный, в сангаме. Или почувствовала его. Кто-то понял, что здесь происходит. Кто-то обратил свой взор на нее и Ашока. Кто-то приближался.)

Знания вливались в нее. Влилось, и она вспомнила, как вырезала собственное сердце. Вскрывая себя. Это было то же самое, но еще хуже, в тысячу раз хуже. Знание вливалось в нее, а вместе с ним и понимание бессмертного, который носил кожу и воспоминания ее брата, словно свои собственные.

Это было не простое знание. Оно было древним, как якша, и таким же сложным. Его нельзя было хранить в томах, его не пересказывали поэты. Это была память: ощущение почвы под ногами. Когда этот якша впервые пролил кровь. Мир, из которого они пришли, и мир, который они стремились построить.

Жертвы, на которые они пошли ради прибытия сюда. Темная печаль в их сердцах.

Я знаю, как ты можешь умереть, — попыталась сказать она. Я знаю, я знаю, я знаю. Но знание проедало ее насквозь, заполняя пустоту до краев.

«Я должен сделать это до того, как тебя найдут», — сказал Ашок — тот, кто не был Ашоком. И вдруг она попятилась вперед, снова погружаясь в собственную плоть. «Мне нужно...»

Он замолчал, когда она подняла руку и коснулась его лица. Когда она отдернула руку, с нее посыпался мох, густой от крови.

«Все отпадает», — сказала она.

Он уставился на нее. Глаза были желтыми, как цветы, поглотившие ее.

«У тебя есть это», — сказал он. «У тебя есть все, что я знаю».

В ответ он коснулся ее лица. Зеркало, отражающее ее движения.

«Прощай, Бхумика», — сказал он.

Она почувствовала, как что-то перевернулось. Что-то глубоко внутри нее умолкло. Ее охватило головокружение.

Когда она открыла глаза, то увидела над собой деревья. Она была в чьих-то объятиях.

«Куда мне отнести вас, миледи?» — спросил мужчина. Дживан, — прошептал ее разум, а затем это имя превратилось в пыль. Оно исчезло из ее памяти.

«Ты не можешь называть меня так. Больше», — прошептала она. Ее глаза не хотели открываться. Но она попыталась. Она слышала его дыхание. Хруст подлеска под его ногами, когда он нес ее так быстро, как только мог, словно боялся, что якша настигнет его по пятам.

«Бхумика, тогда, — сказал он. «Куда мы пойдем?»

В ее голове бурлило озеро знаний. История с подрезанными корнями. Она облизала пересохшие губы.

«Путь искателя», — сказала она. «А потом — Алор. Отведи меня в Алор».

Кто такая Бхумика? подумала она. А потом ничего. Ничего.

Последнее, что она увидела, было ночное небо над головой.

После окончания работы они собрались.

«Ненавижу, когда приходится доверять знаниям, полученным под пытками», — пробормотал Рао.

«Вас беспокоит ваша прекрасная нравственность, принц Рао?»

Рао натянуто улыбнулся Махешу.

«Вовсе нет», — ответил Рао. «Меня беспокоит только то, что страх делает из людей лжецов. Как и боль. Они скажут что угодно, лишь бы покончить с этим».

«Я не верю, что он лгал, — сказал Махеш. У него были веские причины так думать. Вместе с Рао он невозмутимо наблюдал за тем, как пытали Кунала. Как из него, окровавленного и кричащего, вытягивали каждую крупицу информации. «У нас есть способ попасть в форт. Путь через его лабиринт. Мы встретимся с Верховным принцем и положим этому конец».

Рао не был убежден. Но прежде чем он успел заговорить, это сделал Адитья.

«Мы сделаем это», — согласился Адитья. «И мы поведем людей. Лорд Махеш и я».

«Как скажешь», — пробормотал Махеш, склонив голову.

«Адитья, — резко сказал Рао, как только Махеш отошел. Он знал, как звучит его собственный голос. Грубовато. Немного сердито. Но взгляд Адитьи был спокойным, прощающим — словно гнев Рао не был оправдан. Словно это не было полным безумием. «Принцев и генералов не посылают в крепость — не в таком сражении».

«Кого же тогда послать?»

У Рао были политические ответы, к которым он мог бы прибегнуть. Людей с навыками ведения скрытой войны. Шпионов, которые могли бы незаметно перемещаться по городу-крепости, не будучи пойманными.

«Мужчины, которых может позволить себе потерять твоя сестра», — сказал он прямо. «Кто поведет сюда людей, если ты глупо погибнешь от стрелы в горло?»

«У нас нет таких людей. Мы не можем позволить себе потерять кого-либо». Голос Адитьи был спокоен. «В этой битве жизнь каждого солдата имеет ценность».

«Адитья, я восхищаюсь твоей добротой, твоей моралью, но...»

«Это моя этика», — признал Адитья, прервав слова Рао. «Но я просто имею в виду практический смысл. Мы потеряли слишком многих, Рао. Тебе не нужно читать книги учета риса, зерна, оружия и смертей, чтобы понять это».

«Я сам пришел», — сказал Рао. «Это должно что-то значить».

«Ты хочешь, чтобы я рискнул тобой?» спросил Адитья. «Отправить на смерть тебя, а не себя?»

Рао сглотнул. Его сердце колотилось, тело тошнило от страха за Адитью. И, возможно... возможно, за себя.

«Когда мой отец отправил меня в детстве в императорский дворец, он отправил меня налаживать отношения с кронпринцем, — сказал Рао. «Он послал меня, чтобы я стал твоим. Как друг. Как заложник, в некотором роде. Если я должен сражаться за тебя..." Рао пожал плечами. «Это было бы не так уж плохо. Это было бы правильно».

«Ты показал мне знак», — спокойно сказал Адитья. «Знак, которого я ждал. Отрубленная рука якши, в которую вдохнули жизнь. Знамение, вложенное прямо в мои руки. Все темные и ужасные вещи, которые показал мне Безымянный, сбудутся. Уже сбываются, прямо сейчас. И я здесь, и я чувствую это. Знание внутри меня. Впервые, я уверен». Он прикоснулся кулаком к груди. «Я должен сразиться с Верховным принцем. Я должен идти туда, куда несет меня война. И если у этой осады есть прилив, Рао, естественный порядок, как муссон, как восход солнца, как убывающая луна, то он ведет меня к крепости. К концу пренебрежения Высокого принца и к успеху моей сестры».

«Если это твой путь, — сказал Рао, — то ты должен идти по нему. Но и я тоже». Он посмотрел на Адитью и вспомнил давние слова Латы. Он думал о том, как в конце концов Безымянный вернул Рао сюда: к Адитье, чтобы разделить с ним его цель. «Куда бы ты ни пошел, — сказал он, — я пойду с тобой».

Они приурочили свои попытки войти в город-крепость не к советам Кунала, вырвавшимся из него от боли, а к собственным знаниям. Набранные Махешем люди следили за сменой патрулей на стенах и решали, когда будет безопаснее всего подойти.

Махеш был хорошим генералом, когда не пытался саботировать правителя, за которым следовал. Рао старался не думать о том, что Махеш мог бы сделать для дела Малини, если бы хоть в малой степени доверял ей, как Адитье.

К большому облегчению Рао, указания Кунала явно не были отчаянной ложью человека, находящегося под воздействием силы. Они нашли вход в крепость, как и описывал Кунал: отверстие в каменных стенах, доступное только с уступа, достаточно большого для того, чтобы человек мог осторожно подойти к нему сбоку. Рао осмотрел его. И пробормотал, обращаясь к Адитье: «Он небольшой по высоте».

Адитья понимающе кивнул. Позади него Махеш выглядел мрачным. Низкие двери были разумной архитектурной особенностью любого здания, которое могло подвергнуться осаде: поставьте незаметно охранника по ту сторону с острым клинком наготове, и вы сможете просто ждать, пока враг войдет, удобно подставив шею для удара.

«Ты пойдешь первым, — сказал Рао Куналу. Он протянул ему руку.

Кунал смотрел в ответ с серым лицом. Он не двинулся с места.

«Тебе больше не причинят никакого вреда», — сказал Адитья с благородной серьезностью. Он не мог сдержать обещание, и по выражению лица Кунала и по его настороженному взгляду, который он не сводил с Рао, Кунал понял это.

Рао твердо посмотрел в ответ.

«Ты наш союзник в этом деле», — сказал Рао. «И брат самой императрицы пообещал тебе безопасность, если ты поможешь нам всем сердцем. Тебе нечего бояться».

Если только нас не подстерегает ловушка, — промолвил Рао. Если только ты не пытаешься обмануть и обречь нас на гибель. Тогда ты умрешь вместе с нами.

Челюсть Кунала сжалась. Он шагнул вперед, не обращая внимания на руку Рао, и проскользнул в щель. Рао стремительно последовал за ним, и между ними не было расстояния. Он почувствовал, как в темноте что-то дернуло его за ноги — паутина или проросшая сквозь землю растительность, он не знал — и продолжил идти.

Крепость оказалась таким же лабиринтом, как и ее слава. Каждый проход был узким и открывался во множество других дверных проемов, которые, в свою очередь, вели в коридор за коридором. Но они уверенно шли вперед, следуя по пути, который наметил для них Кунал и который вел их сейчас.

Они пришли в большую комнату с колоннами. Двери были с каждой стороны. Окон не было, но в огромном помещении было странно светло, так хорошо освещенном висячими фонарями, что стены казались мерцающим, жидким золотым пространством.

Страх пробил себе путь через тело Рао за секунду до того, как в его сознание пришло понимание: В этих фонарях не было обычного огня. Пламя извивалось, медленное и неестественное, и от его движения конечности Рао напряглись с инстинктивной, звериной настороженностью.

Кто-то выругался. И за тяжестью этого шепота Рао услышал далекий звук. Шаги сапог.

Позади него раздался смех.

«Ты в ловушке», — сказал Кунал, держа голову высоко, если бы Рао не смотрел на него сквозь дымку ярости и паники, что выглядело бы смело и благородно. «У входа в землю была установлена проволока. Когда мы вывели из равновесия груз на ней — мой отец знает. Его люди идут сюда. Либо ты уйдешь отсюда сейчас, либо умрешь».

«Ты дурак», — резко сказал Рао. «Ты хочешь умереть вместе с нами? На кончиках наших клинков?»

«Ради Сакеты?» Его дыхание стало прерывистым. «Д-да».

«Ради Сакеты? Сакета горит. Сгнила. Твои низкие принцы отвернулись от твоего отца и служат императрице Малини. Как им и положено».

«Она не может победить императора», — сказал Кунал. В его глазах было что-то призрачное. «Я видел его. Я знаю его».

«Не так, как я его знаю. Не так, как я знаю ее», — сказал Рао с гневом в голосе.

Махеш жестом подозвал одного из своих верных людей, и в мгновение ока воин Париджати схватил Кунала за горло и с силой прижал его к стене.

Махеш огляделся — одна дверь, другая, третья — целые соты коридоров.

«Здесь еще больший лабиринт, чем мы ожидали, и этот ублюдок позаботился о том, чтобы мы окончательно заблудились», — мрачно сказал Махеш. «Все, на что мы можем надеяться, — это каким-то чудом найти Верховного принца и перерезать ему горло. Положить этому конец».

И потерять при этом все свои жизни. Но какое значение имели их жизни сейчас?

Адитья держался рукой за одну из стен. Он смотрел на камень — на то, как он изгибается к куполу потолка. Кунал, прижатый к стене, все еще издавал захлебывающиеся, жалобные звуки, беспомощно размахивая руками.

Рао должен был сказать солдату, чтобы тот отпустил принца Кунала. Но он этого не сделал. Вместо этого он наблюдал за Адитьей.

Он видел, как сжался рот Адитьи. Когда он выдохнул — жалобный, маленький. Затем выпрямился, опустив руки.

«Ложный огонь Верховного принца и Чандры уничтожил большую часть нашей армии», — пробормотал Адитья. Он говорил так, словно погрузился в раздумья, но глаза его были проницательны. «Представьте себе...»

Он сделал паузу. Воцарилась тишина, кроме треска факелов и болезненного хрипа затухающего дыхания Кунала.

«Интересно, — сказал он наконец, — что может сделать настоящий огонь».

«Истинный огонь», — повторил Рао.

«Ты имеешь в виду огонь матерей?» спросил Махеш. Адитья кивнул. «Принц Адитья, — ответил Махеш тяжелым голосом. «У нас такого нет».

«Иногда можно услышать голос безымянного даже без тазика с водой, чтобы открыть путь». Голос Адитьи был ровным. «Иногда безымянный говорит ясно».

«Огонь исчезает», — сказал Рао, глядя на пламя в бра.

«Магия, рожденная из несовершенной жертвы, — пробормотал Адитья, — никогда не станет лишь подражанием тому, что совершили для нас матери».

В его голосе — его каденции, уверенности, в том, как мужчины следили за каждым его словом, — Рао увидел тень Малини в ее брате.

«Жертва», — говорил Адитья. «Жертва, к которой не принуждают. Жертва, которую выбирают».

Он закрыл глаза. Открыл их.

«Фонари еще не потухли», — сказал Адитья.

«Нет», — ответил Рао, несмотря на то, что огонь, извиваясь и плюясь, затрещал в бра. Он не понимал. «Еще нет. Мы должны идти. Сейчас.»

Адитья подошел к одному из языков пламени. Почти вплотную, чтобы дотронуться.

«Адитья», — резко сказал Рао. «Что ты делаешь?» Адитья повернул голову, глаза влажно блестели, и Рао понял. Он знал.

«Вы — люди Париджата», — сказал Адитья, его голос был хриплым, надтреснутым, но сильным. «Вы — люди Париджата, Дварали и Алора, Сругны и Сакеты. Вы знали, когда решили сражаться вместе со мной, что этот путь может стоить вам жизни. Но вы остались ради империи. Потому что верили — и верите до сих пор, — что она не может быть сильной в руках моего брата.

«Я — жрец Безымянного, — сказал Адитья, заметно набравшись храбрости. Рао попытался шагнуть вперед, но Махеш схватил его за руку, и кулак его превратился в железную полосу. «Но во мне тоже течет кровь Дивьянши. Я помню и чту клятвы, данные ей твоими предками. Верность париджатдвипанскому трону. Общему видению, общей империи. А теперь я прошу вас о новой клятве: я принесу свою жертву здесь. Я добьюсь прекращения правления Высшего принца. Я завладею огнем и своей жертвой обращу его против него и его солдат. Они сгорят, а ты выйдешь на свободу, целый и невредимый. И ты вернешься к моей сестре и скажешь, что я умер за нее. Ты скажешь, что императрица Малини была коронована благодаря добровольной жертве. Новый договор между всеми нами». Он сглотнул. Улыбнулся, ярко и с блеском от слез. «Ты будешь чтить ее».

Кунал издал ужасный звук. Рао вздрогнул и покачал головой.

«Нет», — сказал он. «Адитья. Нет.»

Но Махеш все еще держал его. Махеш заговорил.

«Мои предки были там, когда Дивьянши требовала от нас клятвы служить ее сыновьям. Мои предки видели, как она сгорела. Я могу сделать для тебя не меньше, мой принц. Я сделаю для тебя не меньше». Выражение его лица было мрачным, и хотя в глазах не было слез, он отчаянно сглатывал, пытаясь их сдержать. Он приложил кулак к груди и низко поклонился, увлекая за собой Рао.

И почему-то мужчины вокруг Рао тоже поклонились.

«Рао, ты попрощаешься со мной?» спросил Адитья.

Рао покачал головой. Нет, нет. Но он не мог говорить.

«Мне жаль, Рао», — сказал Адитья, и его глаза блестели, но он улыбался, улыбался так, словно был полон и радости, и боли, слишком большой для его тела, настолько большой, что чувства должны были переполнять его. «Я знаю, что ты потерял слишком много людей. Но не стоит считать меня потерянным. Я наконец-то нашел то, чего хочет от меня Безымянный».

«Это чудовищно — требовать от кого-то подобной жертвы», — удрученно поперхнулся Рао. «Даже от себя. Адитья.»

Ему удалось освободиться. Он бросился к своему другу. Обхватил его за переднюю часть туники и притянул к себе.

«Какой бог мог требовать от тебя такого?» Рао хотел крикнуть, но не смог; он мог только вцепиться кулаками в одежду Адитьи, притянуть его ближе. «Какой бог может требовать этого от кого бы то ни было?»

«Наш бог», — сказал Адитья. И мягко оттолкнул его назад. Шаги ботинок были все ближе.

«Ты не сгоришь», — сказал Рао. «Все не так просто. У тебя нет ни масла, ни лака...»

«Матери направят меня».

«Ты не можешь».

«Ах, Рао, — сказал Адитья. Мягко. «Я могу».

Фонари оживали вокруг них — пламя за пламенем. Воздух был похож на вздымающуюся волну — шторм, кипящий, поднимающийся вверх, вверх, вверх.

Словно они чувствовали Адитью. Словно они делали это для него.

«Теперь я знаю, — сказал Адитья. "Почему ты мне приснился. Не забывай, что такое звезды, Рао».

Затем он поднял руку. Прикоснулся к пламени.

Оно пронеслось по его телу, как падающая звезда по ночному небу. А Рао хранил его и не чувствовал ничего — только кожу. Только его собственное тело, нетронутое, ненужная жертва, жертва, о которой не просили.

«Принц Рао, — прохрипел лорд Махеш. «Мы были свидетелями. Мы видели. Теперь мы должны выжить. Идем!»

«Я останусь с тобой», — с трудом выговорил Рао. Он плакал, понял он. «Адитья, я останусь. Я не оставлю тебя одного».

Адитья не мог ответить. Огонь перебирался через него, выгибаясь дугой, уносясь ввысь, как цветы по виноградной лозе. Но он горел и горел, и Рао чувствовал запах дыма. Видел кожу Адитьи...

Огонь разгорался с дикой силой. Чакрамы на его руках вращались золотыми кругами. И Рао увидел свет, свет, свет. Рука, схватившая его за спину.

А потом — ничего.

Когда Чандра стал ее пленником, а священство — ее союзником, осаждать Харсингар, как и город-крепость Сакета, не было необходимости. Ворота можно было просто открыть.

Жрецы и их собственные воины были сговорчивы. Они приветствовали армию Малини. Перед импровизированной аудиторией они склонились перед ней в знак преданности. Слуги, поначалу напуганные, вскоре обрели некое подобие спокойствия, когда Малини приказала оставить их невредимыми. Она распорядилась приготовить пир, и вскоре махал уже шумел от приближающегося праздника.

«Ваш брат заключен в камеру», — сказал Картик с величайшим священническим спокойствием, когда с пышностью и церемониями было покончено. «Хотите ли вы, чтобы вас отвели к нему?»

«Конечно», — сказала Малини. «Я буду очень благодарна».

Когда-то она хотела подарить ему медленную смерть. Она хотела увидеть его униженным перед всеми его сверстниками: перед королями и принцами, высокородными и воинами, а также перед ее двором женщин, которые никогда не были равными в его глазах, но отныне будут стоять выше него. Долгое время она утешала себя порочной мыслью о том, каково это — разорвать на куски его ложное чувство собственного достоинства, его раздутую гордыню.

Но когда жрецы ополчились на него, она почувствовала вкус победы, и это не смогло унять ее ярость. Теперь она просто хотела, чтобы он ушел.

Чандра был закован в цепи, но его тюремная камера была роскошной. Там была прекрасная кровать. И графин вина. Это было гораздо больше, чем он заслуживал.

Он смотрел на нее с уродливой, едва сдерживаемой яростью, когда она вошла в комнату.

«Я отправилась в свои старые покои, — небрежно сказала она и жестом показала на свою одежду — блестящий шелк сари, золото на запястьях и талии. Сабля звенела у ее бедра. «Я не ожидала, что они останутся нетронутыми».

Он замолчал, глаза его сузились.

«Я подумала, что с тобой нужно сделать, — сказала она. «Не думаю, что ты боишься оказаться бессильным. Не думаю, что ты задумывался о том, каково это — быть маленьким, беспомощным, когда к твоей шее приставлен нож. Ты думаешь, что в мире существует естественный порядок. Правильность. Но это не так, Чандра».

«Если ты убьешь меня, твое имя будет запятнано», — ровно произнес он. «Все узнают, что ты — нечистая женщина, убившая собственного брата».

«Чандра», — сказала она. «Брат. Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем самой вогнать этот меч в твое тело. Я не сильная женщина, и я не очень хорошо обучена владению клинком. Я бы плохо справилась с этой задачей. Думаю, тебе понадобится много времени, чтобы умереть».

«А вот ты, — продолжила она, заполняя наступившую тишину. «Ты умеешь пользоваться саблей. Думаю, если ты достаточно храбр, ты мог бы пронзить себя насквозь и избавить от медленной, неприятной, унизительной смерти, которую я собираюсь тебе устроить. Позволь мне рассказать тебе об этом».

Она сняла с поясной цепочки бутылочку.

Бутылочка была небольшой. Ее содержимое было темным, почти маслянистым. Она поставила ее на столик рядом с его кроватью со звучным звоном.

«Настойка иглистых цветов», — сказала она. "Такая доза убьет тебя. Малые дозы со временем уничтожат тебя. А дозы будут, брат. Их будут подмешивать в твое вино. В твои блюда. Ты будешь умирать медленно, твой разум будет гнить в твоем черепе. Яд будет убивать тебя неторопливо, и к тому времени, когда ты предстанешь перед королями и воинами Париджатдвипы, к тому времени, когда я потащу тебя на суд, ты будешь лишь тенью себя прежнего». Она наклонилась вперед. «Я позволю тебе надеть твою прежнюю княжескую одежду, и все люди, которые когда-то кланялись тебе, смогут увидеть, насколько ты истощен. Ты будешь представлять собой жалкое зрелище, обещаю тебе, в золоте и тюрбане, с кожей, прилипшей к ребрам. Я попрошу тебя выступить в суде, и все эти люди услышат, как ты спотыкаешься о слова. Они будут смеяться над тобой, брат. Я украду у тебя все, как ты пытался украсть это у меня».

У него перехватило горло. Он ничего не сказал.

«В обычной жизни я бы никогда не обрекла ни одно существо на такую участь», — сказала Малини. "Но ты обрек меня на это. Ты обрек меня на публичный позор. Ты притащил меня в суд, чтобы меня сломили и убили на глазах у всех могущественных высокородных людей нашей империи. Ты пытался убить меня, а когда я не умерла по твоему приказу, ты попытался лишить меня разума. О, теперь ты можешь покачать головой. Ты можешь убеждать себя, что действовал ради высшей цели, ради Париджатдвипы, но ты знаешь правду».

«У тебя чудовищный ум, сестра», — сказал он. В его голосе звучало отвращение, но на лице читался охотничий взгляд, а руки в оковах тряслись, словно он с трудом сдерживал желание вцепиться ей в горло. «Если бы я мог прожить свою жизнь заново, я бы забрал у тебя твою, когда ты была еще девочкой. Я бы избавил мир от твоего пятна. Я бы сказал нашей матери, чтобы она родила лучшую дочь».

«А сейчас ты бы убил меня, если бы мог?» Она наклонила голову, осматривая его, словно грязь. Она надеялась, что он это чувствует — что он запомнит, что в ее глазах он не более чем грязь.

«Единственная ценность, которую ты имеешь, — это твоя смерть. Даже жрецы это видят. Ты для них всего лишь инструмент», — злобно прошипел он. «Они просто хотят использовать тебя. Попомни мои слова, Малини, ты сгоришь, как я хотел, независимо от того, буду я здесь наблюдать за этим или нет. Это твое предназначение, твоя судьба. Она была написана на звездах твоего рождения».

«Ах, но я буду гореть во славу свою, а не твою», — сказала она, обнажив зубы в дикой улыбке. «И меня будут помнить как мать, как богиню, а тебя — тебя не будут помнить вообще».

Она отошла от него.

«У тебя есть выбор, брат», — сказала она уже ласково. Она могла позволить себе быть доброй. «Игольчатый цветок лежит рядом с тобой. Делай, что хочешь».

Затем она повернулась и оставила его позади. Заперла за собой дверь.

И прижалась спиной к стене. И стала ждать.

Он уставился на пузырек с цветком иглицы. Кровь билась в его черепе, как в барабане. Он думал о том, как проткнет саблей живот сестры. Он представил ее на костре, горящую и кричащую в агонии, молящую о пощаде, и почувствовал отчаяние, такое всепоглощающее, словно волна, словно утопающий.

Он никогда не увидит ее смерти. Он не мог лгать себе. Хемант отвернулся от него со слезами на глазах. С сожалением. С любовью, сказал он.

Чандра потянулась к флакону и схватила его. Поднял его вверх.

Он не хотел умирать.

Воспоминание о клинке у его горла пронзило его насквозь. Унижение заставило его стиснуть зубы, а на языке появился привкус крови.

Любил ли Хемант его когда-нибудь по-настоящему? Когда Верховный жрец сказал ему, что он предназначен для величия, когда он дал Чандре надежду и цель, знал ли он, что однажды тот предаст его?

Мир был неполноценным, разложившимся, прогнившим. А Чандра был единственным благородным человеком. Его предали все мужчины, которые должны были преклонить перед ним колени. Униженный и осужденный сестрой, которая должна была умереть за него.

Чандра заслуживал жизни. Он должен был жить. Париджатдвипа падет без него.

Он крепко сжал руку с флаконом. Желание швырнуть его в стену и посмотреть, как он разобьется, было сильным. Он хотел получить лишь ничтожное удовольствие от того, что уничтожение флакона принесет ему, — увидеть, как стёкла и цветы-иглы размазываются по полу и стенам.

Его рука дрожала. Рука не хотела ее поднимать. Казалось, будто он смотрит на флакон с большого расстояния. Он не мог бросить его. Он не мог выпить его. Он застыл.

Влажные, жалкие и слабые слезы текли из его глаз. Это были не его слезы. Это была не его боль в сердце.

Хемант, подумал он. Как ты мог предать меня?

Он подумал о том, чтобы опустить флакон обратно на кровать. Он думал о том, чтобы довериться великолепию своей судьбы.

Он снова подумал о Хеманте и почувствовал, как его вера ослабевает.

Он вспомнил об угрозах сестры: О медленно вводимых дозах цветка иглицы. О том, что он исхудает. О том, что высокородные Париджатдвипы будут насмехаться над ним, когда его разум предаст его, а за ним и тело. Ужас, который внушала ему эта мысль, был огромен. Он не мог дышать. Он снова почувствовал себя ребенком, оказавшимся в море темных эмоций, полностью потерянным. Но теперь некому было поднять его. Некому указать ему путь. Был только страх. И склянка.

Я умру как я. Я умру с гордостью и честью.

Это был смелый путь. Единственный путь.

Быстрая смерть. Чистая смерть.

Не успел он отказаться от своих слов, как быстро влил в рот цветок иглицы рукой, которая тряслась так дико, что едва не выскользнула из рук. Затем он схватил графин с вином и глубоко отпил из него, осушив и его. Насыщенность вина смыла вкус цветка-иглы, оставив во рту Чандры лишь вкус перезрелых фруктов и горечь собственной паники.

Он со всей силы швырнул графин в стену. Он со звоном ударился о камень, а затем упал на пол и покатился к краю кровати. Он издал ужасный всхлип, заглушенный его собственной рукой.

Матери осуждают его сестру. Пусть она гниет и корчится. Он должен был стать императором и умереть стариком в своей постели, окруженный сыновьями и наследниками. Она осудила Париджатдвипу, осудив его. Она...

Он.

Его руки онемели.

Сердце колотилось. Все быстрее и быстрее. Когда комната начала колыхаться, зрение пошатнулось, а тело сползло с кровати, неловко зацепившись за цепи на запястьях, он подумал: "Это не цветок-игла.

Его вырвало. Жестоко. Один раз, и еще раз.

Его желудок все еще бурлил, когда он снова услышал, как открывается дверь.

«Малини», — прохрипел он. И снова рвота. «Малини».

Она села на его кровать и сложила руки на коленях.

Он поднял на нее глаза. Ее спокойное лицо. Свет в ее глазах.

Предательница, подумал он. Шлюха. Монстр.

Он попытался подняться с пола. Но все, что ему удалось сделать, — это ухватиться за подол ее сари. Его руки были мокрыми от пота. Сердце колотилось все быстрее и быстрее, и он задыхался от гула собственной крови.

Малини задумчиво хмыкнула. Она наклонилась к нему.

«Расскажи мне, — сказала Малини, положив свою руку поверх его. Он не чувствовал ее пальцев. Его кожу покалывало, она становилась свинцовой. «Больно?»

Он открыл рот. Из него вырвался лишь хрип. Он почувствовал, как что-то стекает с его губ.

Она кивнула, словно он говорил.

Его зрение начало сереть. Он не мог дышать. Тошнота в животе нарастала, подтачивая его изнутри. Его вскрывали когтями. Испепеляли.

Земля под ним была пеплом, и то, что жило в пепле, пожирало его насквозь, жаром, холодом и горечью, скребя кости пальцев.

Его окружали безликие невесты, их кроваво-красные сари задевали его бьющееся тело. Пламя перескакивало с их одежды на его кожу, они смеялись и выкрикивали его имя, наблюдая за ним из-под корон из расплавленного хвороста и звездного света.

Он горел и пылал, его кожа шелушилась изнутри, огонь обжигал мягкую плоть и органы. Он не мог убежать от него. Огонь был им, а он — огнем, и в пустоте, зиявшей перед ним, огня было только больше.

Да, было больно. Больно, и он заплатил бы любую цену, чтобы покончить с этим. Что угодно.

«Хорошо, — сказала Малини с большого расстояния. Ее голос был как эхо. «Я рада».

Она ждала, пока не убедилась, что он не выживет. Его хватка ослабла. Он лежал лицом вниз в собственной желчи и тошноте, его дыхание было не более чем хрипом, мокрым от его собственной крови.

Она уставилась на противоположную стену, испачканную вином. Она чувствовала себя пустой, пустотой и светом, как воздух. Она знала, что это чувство придет к ней позже. Как прилив когда-нибудь вернется на берег.

Она встала и вышла из комнаты.

В конце коридора стояли стражники. Она приказала им держаться на расстоянии, чтобы иметь возможность поговорить с Чандрой наедине.

«Он отдыхает», — сказала она. «Проследите, чтобы его не беспокоили.»

«Императрица», — поклонился солдат.

Она ушла.

Она направилась в женские покои махала. Лата ждала ее, выражение лица напряженное и пристальное.

«Я рада, что ты здесь», — сказала Лата, и это было так близко к тому, чтобы спросить Малини, где она была, как только Лата могла себе позволить в присутствии незнакомцев. Малини не захотела отвечать на этот невысказанный вопрос.

«Жена Чандры», — сказала она вместо этого. «Она у тебя?»

«Повезло, — сказала Лата, не раздумывая, — что служанки королевы Варши привели ее прямо ко мне. Если бы ее нашли не те солдаты...»

«Проводи меня к ней, — сказала Малини.

Королева Варша. Дочь высшего принца — худенькая, большеглазая, с дикой копной волос, убранных в косу, — стояла на краю комнаты вместе с двумя женщинами, которые явно прислуживали ей. Все они плакали. Она подняла голову и, увидев Малини, вздрогнула.

Малини внезапно почувствовала тошноту. Она вынула саблю и отложила ее в сторону. Вошла в комнату.

«Пожалуйста!» Варша упала на колени, увлекая за собой двух женщин. Она плакала. По ее лицу текли крупные горестные слезы. «Я не сделала ничего плохого, императрица. Я верная дочь. Я послушалась отца и вышла замуж, как мне было велено. Разве это преступление?»

«Ты думаешь, я причиню тебе вред?» спросила Малини.

Это вызвало новый приступ рыданий. «Пожалуйста, не надо», — взмолилась Варша. «Пожалуйста, пощадите меня».

«Я оказала тебе большую услугу», — сказала Малини. «Я сомневаюсь, что мой брат был достойным или полезным мужем».

«Нет, императрица, — со слезами на глазах сказал Варша. «Он вовсе не был хорошим мужем».

Из-за дверей послышался шум. Малини обернулась на шум. Лата распахнула их, и в комнату вошли два солдата. Один из них заметно дрожал, его лицо было мокрым от пота.

«Императрица», — сказал он. «Император — ваш брат — он...»

«Он выпил яд», — сказал другой стражник. «Должно быть, он спрятал его при себе. Императрица, мы приносим наши самые искренние извинения; любое наказание, которое мы должны понести, мы понесем». Он опустился на пол. Второй солдат последовал его примеру. «Он... он мертв».

Позади нее Варша внезапно перестала плакать.

«Мертв», — повторила Малини. Она уставилась на солдат. Мертв. Мир пронесся сквозь нее, как вой раковины. «Вы уверены в этом?»

«Да, императрица».

«От его собственной руки?»

«В его комнате был флакон. И вино. Императрица, прошу вас, проявите милосердие».

«Вы не несете за это ответственности. Успокойтесь, — сказала Малини. «Вызовите лекаря, чтобы он подтвердил это. Призовите также священника. Вам можно доверять?»

«Да, императрица», — поспешно ответил один, затем другой.

«Тогда поднимайтесь с пола, — приказала она. «И идите.»

Они поднялись на ноги. И ушли так же быстро, как и пришли. Позади Малини раздавались тихие звуки. Шокированные вздохи.

Она прикрыла глаза рукой и почувствовала, как все ее тело начинает дрожать, одолевая ее. Наконец на нее снизошло облегчение, огромное и сильное. Он был мертв. Он был мертв. Он был мертв. Она верила, что ей это привиделось, приснилось, хотя именно она напугала его и дразнила возможностью медленной гибели. Даже несмотря на то, что она оставила ему яд из олеандра и аконита, яд, который должен был сжечь его изнутри, и сказала, что это простая настойка из цветков иглицы. Мягкая смерть, похожая на сон.

Ей хотелось смеяться.

Но она не смеялась. И не закричала от радости — от внезапного света в груди. От дикой красоты.

Действительно, цветок-игла. Каким же дураком он был, когда верил, что она сделает это так легко или даже наполовину так быстро.

Она почувствовала руку на своей руке. Опустив руку от лица, она увидела, что к ней прикасается Лата, наблюдая за ней. В глазах Латы было беспокойство, но и понимание.

«Что я могу сделать для вас, императрица? Как я могу облегчить ваше бремя?» спросила Лата.

«Сообщите моему генералу», — ответила Малини. «И разберитесь с этим». Она жестом указала на вдову своего брата. На женщин вокруг них. Она не могла больше терпеть, когда над ней плачут. «Мне нужно побыть одной».

«Конечно», — пробормотала Лата.

Малини выскользнула из комнаты. Ее тело было одновременно легким и свинцовым. Она не стала снова хвататься за саблю. Вместо этого она пошла прочь от женских покоев, по величественным коридорам своего махала. Она шла под потолками, инкрустированными сверкающими камнями, под колоннами, украшенными изумрудами и жемчужинами, и над цветами, украшенными золотыми узорами, вспышками жидкого света.

Солдаты, как она и предполагала, не лукавили, когда прибежали сообщить ей о смерти Чандры. Не были они неуловимы и в последующем, когда искали лекаря и священника. Весть о кончине Чандры уже распространилась по махалу. Немногочисленные слуги, которых она видела, опускали глаза, когда она проходила мимо, или кланялись. Воины, которых она видела — ее воины, — опускали головы и прикасались к сердцу в знак уважения. Император был мертв. Она выиграла войну.

Ей не нужно было оружие. Ее собственная сказка защищала ее.

Она прошла в свой тронный зал. Стражники поклонились ей и открыли двери. «Императрица», — сказали они.

Она шагнула в двери. И услышала, как они закрылись за ней.

Оставшись одна, она посмотрела на комнату, где должна была сгореть, на комнату, где погибли ее сердечные сестры. Огонь все еще горел. Тени и свет играли на стенах. В воздухе витал медовый аромат цветков хвои и жасмина, смешиваясь с запахом пепла.

Она закрыла глаза и позволила себе почувствовать все: страх перед огнем. Горе. Ярость. Облегчение. Кровавый, злобный груз ее собственной радости.

Она улыбнулась — улыбнулась так ярко и яростно, что ей показалось, будто все ее тело сияет. Она сделала это. Наконец-то она сделала это.

Она действительно победила.

Праздник, который состоялся после битвы за Харсингхар, был почти неистовым. Величественные сады махала были заставлены столами с фруктами и вином, тандыром и цветным рисом. Симу и Прию вскоре разделила многочисленная толпа, и долгое время Прия стояла одна, окруженная шумом и цветом. Прия немного вздрогнула, представив, через что пришлось пройти кухаркам, чтобы устроить такой праздник, в то время как их дом и город были захвачены, а император попал в плен и погиб от собственной руки.

Лата ненадолго появилась перед ними — мрачная фигура, прокладывающая себе путь сквозь шум и пир.

При виде Прии она расслабилась. Лишь немного ослабло напряжение в ее плечах и разгладились брови, а затем ее лицо снова стало суровым. Она отвела Прию в сторону. «Я передам императрице, что вы в безопасности и здоровы. Она боялась за тебя».

«Она...?»

«Почти не пострадала», — сказала Лата.» Триумф. Облегчение. Как и все мы». Ее взгляд смягчился. «Другие женщины императрицы сейчас в покоях старой королевы, если вы захотите их разыскать. Они будут рады видеть вас в добром здравии. И Сима тоже».

«Позже», — смогла сказать Прия. «Спасибо».

Лата кивнула, посмотрела на нее странно добрым взглядом и снова скрылась в хаосе толпы.

Малини действительно собиралась стать императрицей: Париджат под ее контролем. Император Чандра мертв. В другое время, в той жизни, которой Прия не жила, она бы ликовала в этот момент. Это означало, что Малини получит свой трон. Это означало, что Ахиранья наконец-то получит свободу от Париджатдвипы.

В другое время она оставила бы Малини, вернулась домой и стала бы помогать строить Ахиранию по частям, как нечто новое и целое. Пока однажды, может быть, Ахиранья не станет безопасной и надежной, ее поля не будут гнить, ее совет храма будет достаточно большим и надежным, чтобы Бхумика могла наконец спокойно спать по ночам. И тогда Прия, возможно, снова уедет. Приедет в Харсингхар и увидит его в мирное время. Увидит Малини в мирное время. И тогда...

Глупые мечты. Еще более глупые надежды. Ничего из этого не ждало ее впереди.

Оставались только якши. Только боль в груди Прии.

Только ее цель.

«Ты здесь», — прохрипел один из высокородных. «Ты должна быть здесь?»

«Да», — ровно ответила Прия.

Он оглядел ее — простой сальвар-камез, сапоги, узловатую ткань чунни, помятую, но завязанную на бедре. Она явно не была танцовщицей или куртизанкой, и его лицо нахмурилось. Он потянулся к ней, пытаясь схватить ее за руку, и Прия сделала резкий шаг назад. Он открыл рот.

«Видишь ли...»

«Женщине из Ахираньи разрешено находиться здесь», — резко сказал Ашутош. «Оставь ее». Он остался на месте, когда высокородный незнакомец извинился и скрылся. «Мои люди ищут тебя, — резко сказал он. «Что-то насчет матча-реванша». Затем он широким жестом указал на край зала и пошел прочь.

Прия направилась туда, куда он указал. Она увидела Ромеша и остальных — цветы и виноградные лозы все еще были разбросаны по их доспехам, а вокруг них стояли графины с вином. Они кричали и смеялись, и с ними были женщины Разии. Одна из них закатывала рукав. «Если такая мелочь, как Сима, может победить тебя, — говорила она, — то какие же неприятности ты собираешься мне доставить?»

«Ну и болтовня», — сказал один из мужчин Ашутоша. «На что ты ставишь, чтобы подкрепить свою гордость, а?»

«Вы действительно хотите поспорить с лучником?» Она выразительно сжала руку, и один из мужчин ахнул, словно она только что предложила ему поцеловаться. "Я не ставлю вино, дорогуша. Я ставлю реальные деньги».

«Мне нужны уроки стрельбы из лука», — сказал мужчина. «Если я выиграю, это то, что я хочу от тебя».

«Лучше пусть она тебя научит». Женщина-дварали жестом указала на Симу, которая сидела с графином на коленях, ее лицо светилось от радости и выпитого спиртного. «У нее столько терпения, а у тебя, Сима?»

«Я не плохая», — сказала Сима. «Но тебе придется победить меня и в армрестлинге, если хочешь, чтобы я тебя научила. Это будет справедливо. И, честно говоря, я не думаю, что это произойдет».

Раздалось еще несколько добродушных криков. Когда Прия подошла, оцепенев внутри, Ромеш поднял голову. «Старейшина Прия», — сказал он, улыбаясь. Его изможденное лицо было... счастливым. «Присоединяйся к нам. Выпейте чего-нибудь».

«У меня есть ваш любимый, миледи», — сказал Шахар. Он помахал бутылкой в воздухе. «Мы можем поделиться».

Прия пронзила печаль, как молния. Она вспомнила, как сидела там со всеми ними, пила это вино, смеялась вместе с ними. Думала о том, как ее охватит это новое доверие. Дружба. Она думала о том, как далеко они зашли, все они, и как радужно выглядело будущее, как будто из всей крови, смерти и жертв, из всех ужасов, которые они видели, можно было собрать что-то хорошее.

Она собиралась все это разрушить. Она должна была все испортить.

«Я бы с радостью», — сказала она с притворным спокойствием. «Но сначала мне нужно поговорить с советником наедине». Улыбаясь, она схватила Симу за руку. «Пойдем», — сказала она. «Мне нужно тебе кое-что сказать».

«Думаю, теперь ты действительно нравишься Ромешу», — размышляла Сима. «Он все еще не предлагает выпить со мной, не заключив какую-то сделку, знаешь ли». Она обвела взглядом зал, на ее губах играла улыбка. «Черт, какое облегчение, правда, При? Наконец-то мы закончили. Мы можем поговорить с твоей императрицей. Расскажем ей, что нам нужно. Мы можем пойти домой и надеяться...»

«Вспомни, — сказала Прия, внезапно набравшись храбрости. «Как я однажды сказала тебе, что прохождение через воды Бессмертия — это не то, чего я хочу для тебя?» Она смотрела, как смеются, ликуют высокородные лорды, как мерцание факелов делает решетки дворца из мрамора и песчаника золотыми, жидкими, чужими. Она наблюдала, как улыбка Симы исчезает от беспокойства.

«Я помню, — сказал Сима низким голосом.

«Воды что-то сделали со мной. Они потребовали цену. И я...» Голос Прии дрогнул. Ее сердце болело, болело так сильно, что ребра не знали, как его сдержать.

«Я сейчас покину этот праздник», — сказала Прия Симе. «Я хочу, чтобы ты поговорила с Латой, если сможешь ее найти. Или с Повелительницей Разией. Или с лордом Кхалилом. Выбирай сама. Скажи им, что я собираюсь предать империю. Скажи им... скажи им, что я собираюсь убить ее. Скажи им, что ты пришла, как только поняла, и они должны остановить меня».

«Что?» Глаза Симы расширились, на лице отразился ужас.

«Ты меня слышала», — жалобно сказала Прия.

«Я не позволю тебе этого сделать», — сказала Сима после некоторого молчания. «Ты... ты не этого хочешь. Я знаю, что это не так. Ты должна объяснить, При. А не просто говорить вот так, как будто ты не в себе».

Я не в себе, с досадой подумала Прия. Нет.

«Что-то потянулось ко мне, когда я использовала свой дар в битве», — сказала Прия. "Якша снова заговорила со мной. Она сказала, что если... если я хочу, чтобы все люди, которых мы любим, жили, я должна сделать то, о чем она просит. Я должна сделать это. Я боюсь, Сима. Но у меня нет выбора». Ее голос надломился. Она заставила себя не шуметь, чтобы не привлекать внимания. «Мне просто нужна твоя помощь, чтобы контролировать результат».

«Хорошо», — сказала Сима, быстро моргая, словно пытаясь сдержать панику. «Хорошо. И что потом? Мы уйдем?»

«Нет», — сказала Прия. «Ты останешься. Ты должна остаться, чтобы предупредить их. А потом ты убедишь их защитить тебя, потому что что бы ни было в Ахиранье — это опасно, Сима, и оно не любит нас. Оно никого не любит».

«Эти париджатдвипаны разорвут меня на части».

«Не разорвут», — сказала Прия, не зная, верит ли она в это или хочет верить. «Ты умная. Ты выживешь. И ты предашь меня. Может быть, это будет иметь значение».

«Не будь дурой». Сима спотыкалась на полуслове, ее голос был близок к слезам, вся ее радость превратилась в ужас.

«Пожалуйста», — сказала Прия низким голосом. «Я не могу. Я не могу спасти себя. Или тебя. Это все, что у меня есть. Я должна сделать это ради нашей семьи. Ради Бхумики, Падмы, Рукха и всех-всех-всех. Якша убьет их, если я не сделаю этого. Я должна сделать это ради любви».

Любовь и любовь. Как две противоположные точки, к которым она вечно тянулась, растягивая свои силы. Любовь к Малини и любовь к дому. Любовь как будущее и любовь как жертва.

«С Ахираньей что-то не так», — сказала Прия, когда вокруг них закружились танцоры, а вой саранги наполнил воздух, пропитанный благовониями. «Я чувствую это. И более того — нет. Это неважно. Я и так уже слишком много сказала». Она посмотрела на толпу, на мужчин Ашутоша и женщин Разии, играющих в кости. На Шахар, откинувшую голову в смехе, и на Ромеша, который качал головой, но улыбался. Улыбался так, словно война наконец закончилась и впереди их ждут только лучшие дни. «Здесь есть люди, которые знают тебя. Ты им нравишься. Они защитят тебя, если ты им позволишь».

«Прия, ты не можешь», — беспомощно сказала Сима. «Ты любишь ее...»

«Это не имеет значения», — с трудом выговорила Прия. «И я тоже люблю тебя, Сима. И мне очень жаль».

Сима издала сдавленный звук.

«Не плачь», — сурово сказала Прия, крепче прижимая свою руку к руке Симы. «Пожалуйста. Не надо».

«Хорошо», — сказала Сима. «Хорошо. Не буду. Я доверяю тебе. Хрен знает почему». Минута. «Я тоже тебя люблю. О, При».

В груди Прии было тесно. Внутри нее что-то горело.

«Дай мне полчаса», — сказала она. «А потом скажи им».

На празднике не было видно императрицы Малини. Это никого не обеспокоило. Видимо, императоры прошлого часто приезжали на свои торжества с опозданием и быстро уезжали. Это позволяло их людям дебоширить без стыда и без императорской публики.

Это было на руку Прие. Малини не была окружена взглядами.

Она знала, где будет Малини.

Она шла и шла, и никто ее не останавливал. Коридоры махала были прекрасны. Шелк на стенах. Потолки и колонны инкрустированы драгоценными камнями. Ветер шевелил марлевые занавески на окнах и заставлял их танцевать, словно отдыхающих птиц. Вышла луна. Это была прекрасная ночь.

В боку у нее горел терновый нож.

Она чувствовала трепет деревьев в саду.

Она чувствовала цветок-иглу у горла Малини. Он звал ее, как песня.

У дверей императорского зала суда, разумеется, стояли стражники. Пятеро из них были похожи на священников. Прия не стала подходить к ним. Семена, вшитые в ее одежду, расцвели, и лианы поплыли по полу. Она тихо задушила их, лишив сознания. Это было довольно нежное дело. Она была почти уверена, что они снова проснутся.

Потом она вошла в дом.

Малини стояла во дворе одна. Над ней на помосте возвышался трон: обширная подушка из серебра, подложенная слоновой костью, вырезанной в виде нежных цветов, отливающих золотом на свету. Пока пустой. Рядом с ней находилась огненная яма, которая странно мерцала и горела, а пламя в ней угасало. Скоро от них останутся лишь трепещущие угли. Она повернулась. Свет огня осветил ее лицо, холодное, отрешенное. Но потом она отчетливо поняла, что перед ней Прия, и выражение ее лица стало нежным, согретым чем-то большим, чем пламя.

«Прия, — сказала она. «Все готово».

Прия пошла вперед. Холодный мрамор под ней. Перед ней сияющее лицо Малини. Возлюбленная.

«Мне нужно, — сказала Прия, — срезать цветок-иглу с твоего горла. Я должна забрать его у тебя. Мне так жаль, Малини».

Малини никогда раньше не видела такого взгляда в глазах Прии.

Прия выглядела немного потрепанной. Немного дикой. На ее одежде была грязь. Ее лицо было поднято вверх, в глазах сверкало золото материнского огня.

«Я доверяла тебе, Малини», — сказала Прия. «Я доверяла тебе так много раз. Прости меня. Мне нужно, чтобы ты доверилась мне в ответ».

Малини сделала шаг к ней. Остановилась.

Она знала этот взгляд. Она знала его, потому что сама носила его.

Это было как... как заглянуть в собственное прошлое. В темное зеркало, в котором отражалось не ее лицо, а ее собственные ужасы.

Прия выглядела как дикая тварь в клетке, отчаянно пытающаяся выбраться наружу.

Какой-то глубокий, врожденный инстинкт заставил Малини замереть.

«Прия, — позвала она. Нежно. «Если это то, что тебе нужно от меня, ты получишь это». Медленно она подняла цепочку над блузкой. Положила цветок-иглу на ткань так, чтобы он был виден глазам Прии. «Возьми», — сказала она.

Прия подошла к ней. В ее руке лежало лезвие — странная вещь, узкая и отточенная до остроты, скорее шип, чем нож. Но оно было острым, как любая сталь, и аккуратно отрезало цветок-иглу от ожерелья, на котором он висел. Малини почувствовала прохладу и легкость, с которой он исчез из ее горла.

«Она не это имела в виду», — прошептала Прия. Ее голос и глаза были опустошены, и Малини не могла понять, о чем идет речь.

«Я не понимаю», — сказала Малини.

«Она сказала, что ей нужно его вернуть». Прия сглотнула и встретилась с ней взглядом. «Якша».

Малини отступила назад. Рефлекторно.

Грядет война. Война, и Прия перед ней, выплескивающая тайну с колючками. Якша. Она разговаривала с якшей.

«Неужели ты попросишь меня доверять тебе, — жестко сказала Малини, — раз уж ты заговорила о якше? Теперь, когда ты утверждаешь, что разговаривала с одним из них?»

Прия пристально посмотрела на нее. «Нет», — сказала она. «Нет. Хотя ты просила меня о большем доверии. Просила поверить, что ты сдержишь клятву, данную Ахиранье. Просила рискнуть своей жизнью, своей магией, всем, чем я являюсь..."

«Ты отдала все добровольно».

"Но ты все равно просила. Я не сделаю того же с тобой. Потому что я... я...» Глаза Прии закрылись, и она покачнулась на ногах. «Моя сила», — сказала она. «За нее приходится платить. И если бы я знала... Малини, я бы не заплатила ее. Но теперь я должна это сделать. Ради моей семьи. Ради Ахираньи. Я не могу предать их».

Малини попыталась двинуться вперед, вокруг себя к двери. Глупо. Мрамор треснул с грохотом, похожим на гром. Что-то крепко обхватило ее ноги, удерживая у мерцающего огня, перед усталым, измученным лицом Прии.

«Прия...» Она вдруг тяжело задышала. Ее трясло. «Прия, не смей предавать меня. Не смей. Не надо.» Пожалуйста, — не сказала она. Пожалуйста, только не ты. Только не ты.

Прия дышала с болью, пытаясь не плакать. Это было отвратительно. Это приводило Малини в ярость.

«Я отдала тебе свое сердце. Я должна забрать его обратно», — сказала Прия. «Мне нужно спрятать его, как и все остальное. Как и всю остальную часть меня».

«То, что ты мне дала, не живет в этом ничтожном цветке», — задыхалась Малини, в ярости от того, что плачет, от соли на лице, от того, как колотится ее сердце, когда она отступает назад, назад, борясь с магической хваткой Прии, когда Прия кружит вокруг нее, а материнский огонь странно мерцает в лампах, в яме.

«Не говори этого», — сказала Прия. «Не надо».

Но было уже слишком поздно.

«Оно живет во мне», — сказала Малини. В ярости. «Оно живет во мне, и ты не можешь его забрать».

Прия вздрогнула. Нож двигался в ее руке, острие оттачивалось, словно по собственной воле.

«Я люблю тебя», — задохнулась Прия. «Правда люблю. Я не хочу этого делать».

«Это не делает ее лучше», — прохрипела Малини. «Неужели ты думаешь, что мне не причинили боль люди, которые любят меня, которые утверждали, что я не оставила им выбора?»

«Я знаю, что да», — сказала Прия. «Я знаю».

«Разве ты не знаешь, как я тебя люблю?» спросила Малини. Это не были мягкие слова. Она бросила их как удар плетью. «Разве ты не знаешь, что я держу всех на расстоянии, что я не могу никого любить, и все же я безмерно люблю тебя? Разве ты не понимаешь?»

Прия сделала шаг вперед. Приняла ее. Это было почти объятие, почти нежность, и такая жестокость, что Малини не выдержала. Она вздрогнула, и хватка Прии усилилась.

Малини зарычала — звук, который она никогда не издавала, — и вывернулась. Вырвалась. Прия не отпускала ее, и они обе споткнулись. Обе упали. Обе упали на мрамор, и холод этого мрамора ударил Малини по спине и черепу. Прия была над ней, яростная, дышащая быстро, с влажными глазами. Она была прекрасна, и Малини хотела только одного — отбросить ее, освободиться от нее. Она выгибалась, давила на Прию кулаками, ногтями. Но Прия была неподвижна. Она заговорила, ее голос был слишком близок, слишком знаком, слишком много.

«Если ты не будешь двигаться, я...»

«Нет», — прошипела Малини, вцепившись когтями в руку Прии и дергая ее за косу. Она вцепилась в эти мягкие волосы, желая вырвать их. «Нет, нет, я не буду облегчать тебе задачу. Прия, дура, дура, как ты смеешь...»

Шипастое лезвие встретилось с мрамором у ее бока, и Малини покатилась. Она схватилась за край ямы.

«Не надо», — повторила она. Взмолилась. «Не надо, Прия, не надо».

«Я должна», — огрызнулась Прия диким голосом. «Малини, я должна...»

Дрова лежали рядом, готовые к пламени. Малини схватила кусок — не видя, почти не думая, сквозь дымку собственной ярости и страха — и сунула его в огонь. И подняла его. И повернула.

Она направила огонь на Прию, наблюдая, как он вырывается из лезвия, бьется о кожу Прии и увязает в ней.

Прия издала звук. В комнате вспыхнул свет, земля задрожала, все эти странные цветы вспыхнули и погибли. Малини стиснула зубы и держала огонь ровно, спокойно. Пусть он сожжет ее. Пусть он сожжет ее. Прия должна была только убежать, и все прекратилось бы. Все, что нужно было сделать Прие, — прекратить попытки убить ее.

Прия наклонилась вперед, вжалась в нее, сказала твердо: «Малини».

И вот... Так нежно. Легко скользит по плоти, по мышцам, по костям.

Прия пронзила ее насквозь.

Она пропустила мое сердце, отстраненно подумала Малини. Надеюсь, она пропустила мое сердце.

Факел выскочил из ее безвольных рук.

«У меня не было выбора», — повторила Прия.

«У тебя был», — пролепетала Малини. Она боялась пошевелиться. Боль, наконец, дала о себе знать: она проникала сквозь нее, вонзая новые ножи в ее кровь. «Ты... ты сделала это».

Ее тело обмякло. Прия подхватила ее и осторожно опустила на землю. Какая же это была насмешка, эта нежность.

«Ты не умрешь», — всхлипывала Прия, по ее щекам текли жалкие слезы. «Ты не умрешь. Я не вырезала твое сердце. Не вырезала. Я только, я только...»

Ее слова оборвались. Наступила полная белых красок тишина, пока Малини истекала кровью, а Прия вытирала слезы с собственных глаз.

«Этого должно быть достаточно, — прошептала Прия, — того, что я потеряла тебя. Что мы отрезаны друг от друга. Этого должно быть достаточно».

Прия коснулась рукой своего сердца.

«Должно быть», — сказала она.

И, возможно, так оно и было.

Огонь дико закрутился. И на коже Прии распустились цветы. Листья, стелющиеся по ее волосам. Сок, застывший в ее глазах.

Прия, подумала она. Прия была совсем не человеком.

Это было ужасно — продолжать любить ее.

«Я никогда не прощу тебя», — задыхаясь, проговорила Малини через рот, наполненный кровью и солью. «Я никогда... я никогда...»

Одна рука, увитая белыми листьями, коснулась ее лица. Вытерла кровь.

«Тогда живи», — сказала Прия. «Ненавидь меня. Просто живи.»

Раздался ужасный шум. Решетки, увитые цветами, трещали. Раскалывались.

Малини почувствовала губы на волосах. Слабое прикосновение. Рана в груди пульсировала в ответ. Горячая, синюшная, живая. Ее зрение посерело, когда она опустилась. Но она видела, как Прия уходила от нее. Видела, как ноготки разрывают землю позади нее. Золотой след.

Она видела тень Прии, исчезающую сквозь разбитую решетку, в пустоте ночи.

Ашок вернулся в махал один.

Хорошо это или плохо, но Бхумика ушла. И скоро Ашок — кем бы он ни был теперь, призраком, эхом, тканью, наполовину истлевшей в пыль, — тоже уйдет. Он чувствовал, как ускользает от него. Как он помнил, это было похоже на смерть.

Под ним зашевелилось древнее чувство. Он был лишь лодкой на его водах. Он медленно шел вперед на ногах, которые казались ему чужими и несли его вперед по коридорам махала. Зелень, цветы, даже почва поворачивались вместе с ним. Смотрели, как он идет.

В детской не было никого, кто бы наблюдал за сном ребенка Бхумики. Но Ашок чувствовал цветы в чашах с водой, виноградные лозы, протянувшие свои ветви через решетчатые окна, и знал, что якша смотрят на нее. А теперь и на него. Но они ничего не сделали, когда он наклонился вперед и откинул с лица Падмы тонкие волосы. Ее глаза были плотно закрыты, щеки испачканы солью. Она плакала во сне.

В глубине души он ощутил прилив эмоций. Она болела, как гнилой зуб.

Он взял ее на руки. Она не шевелилась. Он беспрепятственно вынес ее из комнаты.

Возможно, остальным было любопытно. Возможно, им было интересно, как он поступит с ребенком своей сестры — в некотором роде племянницей, даже если их не связывала кровь. Возможно, они думали, что он уничтожит ее, как почти уничтожил Рукха.

Он вспомнил якшу, которая носила лицо Санджаны. Вспомнил наклон ее головы. Мне любопытно посмотреть, что ты сделаешь.

Падма была легка в его руках.

Она была, как он отстраненно подумал, маленькой для своего возраста. Как и Прия. Между Прией и Падмой не было общей крови, но у Падмы был такой же наморщенный лоб, такая же манера сворачивать руки в кулаки, такая же затаенная ярость, запечатленная в ее плоти. Когда-нибудь она станет грозной или опасной, если проживет достаточно долго, чтобы повзрослеть.

Бхумика хотела, чтобы она жила.

А Ашок?

Он не прожил достаточно долго, чтобы узнать Падму или полюбить ее; чтобы держать ее в своих объятиях и желать для нее всего мира.

Поэтому он хранил в памяти другой обрывок воспоминаний — маленькое тело Прии, ее вес в его объятиях, любовь и страх, которые рождались в нем, когда он держал ее рядом. Он продолжал идти.

Лазарет был почти пуст. Лишь одно тело лежало на койке, откинув одеяла. Перед Ашоком предстал согнутый позвоночник, испещренный листьями. Затем тело напряглось, повернулось, и Рукх поднял на него глаза.

«Сядь, — сказал Ашок.

Рукх не пытался бежать или доставать оружие. Он просто сел на кровати, как ему было приказано, сжав руки в кулаки.

«Я здесь не для того, чтобы причинить тебе вред», — сказал ему Ашок. Это не было похоже на ложь и не ощущалось как ложь, но парень не успокоился.

В прошлый раз, смутно помнил Ашок, он сказал парню, что собирается ему помочь. А потом он причинил ему боль. Так что, возможно, это было разумно. Возможно, парень был прав, опасаясь.

Ашок шагнул вперед. Взгляд Рукха метнулся от лица Ашока вниз, к Падме на его руках, и снова вверх. Ашок протянул Падму вперед.

«Возьми ее», — сказал он.

«Куда?» — начал Рукх. Прочистил горло и продолжил. «Где старейшина Бхумика?»

Ашок покачал головой.

«Возьми ее», — повторил он.

«Старейшина Бхумика», — повторил парень. «Она... она не хочет. Не ушла. Она.»

Как мало ты знаешь, подумал Ашок. Разве Бхумика не оставила их всех в Хиране, когда они были еще детьми, решив стать высокородной девушкой, а не дочерью храма? Разве она не предпочла выйти замуж за регента и выносить его ребенка, вместо того чтобы бороться за лучший мир, как это делал он?

Бхумика смотрела на него, стоя на коленях среди деревьев, и говорила, что поступает эгоистично. Она сказала ему, что освобождает себя.

«Для младенца не осталось никого, кроме тебя», — сказал Ашок. «Храни ее, или она останется у якши. Храни ее, или она останется у нас «.

Руки Рукха дрожали на коленях. Ашок пристально смотрел на него, пока наконец пальцы парня не разжались, и он не поднял руки. Он взял Падму. В его маленьких руках она казалась больше. Более человечной. Ее веса хватило, чтобы прижать к себе парня — легкого и израненного, как и он сам.

«Теперь она моя», — нерешительно сказал Рукх, словно проверяя слова.

«Да», — сказал Ашок. «Твоя».

«Я...» Еще одно колебание. «Я не знаю, что это значит».

«Это значит, что ты сохраняешь ей жизнь», — сказал Ашок. «Ты защищаешь ее. Ты кормишь и одеваешь ее. Ты следишь за тем, чтобы у нас не было причин причинить ей вред. Или нет. Но теперь ее жизнь в твоих руках». Пауза. Он смотрел, как слова проникают в душу. «В следующий раз, когда я встречу тебя или ее, я не буду таким», — продолжил Ашок. Предупреждение. «Я не буду таким... таким добрым».

Парень крепко сжал руки. Падма слегка зашевелилась, издав жалобный звук.

Ты не добрый, — кричал каждый дюйм тела Рукха. Ты меня пугаешь.

Рукху придется научиться скрывать эти слабости, если он хочет выжить. Якша-он не приемлет слабости. Но парень научится или не научится, и скоро Ашока это не будет волновать. Он чувствовал, как угасает. Воды уносили его.

Он вспомнил Мину, так давно. Ее тень, катушки чернил в безжизненных водах...

Он вспомнил Прию. Прия. Он хотел бы попрощаться с ней. Но что можно было сказать между ними? Их связывали только горе и дурная кровь, и не было никакой возможности расстаться с ней счастливо. Он знал, что ждет ее впереди.

Прия, в его объятиях. Прия, на которую может положиться только он. И вот перед ним сейчас Рукх, глупый ребенок, цепляющийся за еще более маленького ребенка, пытающийся справиться с жестокостью, которая обрушилась на них обоих. Пытался выжить.

Было какое-то злобное удовлетворение в том, что ничего не кончается, что все горести в мире возвращаются снова и снова, вращаясь, как страшное колесо. Когда-то он думал, что сможет построить лучший мир. Он думал, что сможет вернуть Ахирании все то добро и радость, которых она лишилась.

То, что ему удалось вернуть только это — его собственное детство, сделанное странным, словно увиденное сквозь воду, — казалось... подходящим. Это казалось уместным.

Он оставил мальчика, не сказав больше ни слова. Теперь, когда Падма больше не была в его объятиях, он позволил им тяжело повиснуть на боках. Из них уходила сила. Это были уже не его руки, и кожа больше не облегала его кости.

Санджана ждала его. Она сидела под лучом солнечного света, проникающего через разлом потолка, наполовину в тени, наполовину на свету.

«Ты предал себя», — сказала она. В ее голосе слышался странный восторг. На свету ее видимое лицо сложилось в улыбку. Изящные полоски дерева очерчивали ее рот, челюсть, изгиб щеки, жидко двигаясь по мере того, как она говорила.» Против себя. Повернулся против нас. Залил наши секреты в полую тыкву дочери храма и оторвал ее от корней. Она истлеет, умрет и пропадет, и все это из-за тебя. Будешь ли ты молить о пощаде?»

«Ты все знаешь», — тяжело произнес Ашок. Ноги под ним словно одеревенели. Он едва мог ими пошевелить. «Что толку просить жалости у безжалостного человека?»

«Что она знает?»

Ашок промолчал.

«Смертный может запомнить лишь очень многое», — сказала Санджана. «Неважно. Что бы она ни знала, у предстоящей нам войны есть только один исход. Что ты сделал с ее ребенком?»

«Это уже не ее ребенок».

«Мы забрали ребенка у старейшины нашего храма», — согласилась Санджана. «Но мы сказали старейшине храма, что она должна подчиниться, иначе ребенок умрет, а она этого не сделала. По праву мы должны убить его».

«В том виде, в котором Бхумика находится сейчас, смерть не причинит ей горя. Так чего же она достигнет?»

«Равновесия».

«Ребенок вырастет», — сказал Ашок со спокойствием, которое не принадлежало ему. «Ребенок станет сильнее. Она научится скрывать свои слабости. И она трижды переживет воды, лишенные смерти, и будет служить нам, как должна была служить ее мать. Этого достаточно для равновесия».

«Ты не помнишь себя, — сказала Санджана, поднимаясь. «Но — любопытно, любопытно, дорогое сердце, — все те же инстинкты руководят тобой, как и всегда».

Он не мог ответить. У него перехватило дыхание. Сбилось, сбилось. Он не мог набрать воздух в легкие. Она преодолела расстояние между ними.

«Ты всегда их обожал, — с нежностью сказала она. Она прикоснулась большим пальцем к его подбородку, и он почувствовал, как под ее прикосновением его кожа напряглась и изменилась — плоть превратилась в кость, кость — в дерево, а затем на дереве начал расти мясистый лишайник, облизывая извилины ее пальца. Ее улыбка смягчилась. «Ты вырастила первых детей храма. Ты выдолбил их с такой нежностью. И когда они умерли ради нас, ты оплакивал их. Ты связал их отголоски в своих корнях, словно мог сохранить их...»

«Остановись, — умолял он. «Остановись, якша, пожалуйста».

«Шшш, — прошептала она. Погладила его по лицу, словно он был зверем или ребенком, которого нужно приласкать. От ее прикосновения его кожа разорвалась и перестроилась, и боль стерла его с лица земли.

Он не мог отстраниться от нее, только издавал раненые звуки, когда неизбежное одолевало его. Воспоминания разворачивались. Облик Ашока рассыпался, как пыль. Мертв, мертв, мертв.

"Я же говорила тебе тогда: В тебе слишком много смертной слабости. Слишком много смертного и недостаточно того, что ты есть на самом деле.»

«Жертва», — сумел произнести он. Ему казалось, будто зубы не помещаются во рту. «Это было неизбежно. Чтобы стать бессмертным».

«Думаю, это продолжается уже достаточно долго», — сказала Санджана. «Пока Мани Ара не вернулся — ах, дорогое сердце. Ты должен вспомнить себя сейчас. Я думаю, ты должен».

«Я помню», — сказал он ей, хотя ему этого не хотелось. Он забывал и вспоминал одновременно. А потом он больше не мог говорить, его захлестнули волны, и прилив утопил его.

И он был...

Он был.

Он был. Стоял на коленях на полу. Теперь он был выше — новые, удлиненные кости, более длинное тело и изящные пальцы, драпировка из листьев, спускающаяся с его черепа, когда он поднял голову, чтобы встретить ее руки, которые потянулись к нему. Он знал ее руки. Под пеленой плоти, которую она носила, он знал ее руки.

«Арали, — сказала она. Она обрамила его лицо. Половина имени для половины его самого. «Арали Ара. Знаешь ли ты себя?»

Арали открыл глаза.

«Знаю», — ответил он.

Был огонь, а потом ничего.

Прии не было.

Терновый клинок все еще был у нее в боку. Она истекала кровью, красная струйка текла между пальцами, когда она ощупывала свою грудь.

Я не умру. Ее собственный голос в ее голове звучал отрывисто. Лишенный конечностей, легких, он не чувствовал боли, пронизывающей ее, и не дрожал. Он был спокоен, и от этого спокойнее становилось ей самой, хотя кровь продолжала литься, раскаляясь между пальцами. Я завоевала свой трон. Я не умру.

Пока не умру.

Она знала, что не должна убирать клинок. Она знала, что должна обратиться за помощью. Лекаря. Лекарства. Что-то, чтобы остановить кровопотерю и не допустить заражения.

Воспоминание о цветке иглицы на языке нахлынуло на нее, вызывая тошноту. Вместе с ним возник образ склонившейся над ней Прия, на шее которой расцвел ожог, а лицо было несчастным.

У меня не было выбора, сказала Прия.

Выбор был всегда.

Она попыталась пошевелиться. Пыталась ползти.

Проходили часы или секунды.

Шаги.

Они были ровным ритмом по земле. Медленное сердцебиение. Стук. Стук.

И снова появился священник. Картик. Босой. Его взгляд был ясным, не отмеченным страхом или беспокойством. Он смотрел на нее так, словно каждый день смотрел на истекающих кровью императриц, и ничто в ее положении не производило на него впечатления и не волновало его.

«Ты умираешь, отпрыск Дивьянши, — серьезно произнес он. Он опустился перед ней на колени, на холодный мрамор, забрызганный кровью и изломанный цветами. То, как он стоял на коленях, было почти поклоном: голова изящно опущена, одно колено под ним. «Якша попытались взять свое».

Воспоминания мелькнули в ее памяти. Его храм. Его руки. То, как он говорил о безымянном. Пророчества и уверенность — цена власти и беспрекословная необходимость веры.

«Ты знал, — выдавила она.

«Безымянный дарует видения, — сказал он. «Собери их осторожно, скрести со знаниями, полученными от матерей, и ты сможешь составить представление о том, что ждет тебя впереди, и быть готовой, если ты храбрая и веришь». Он поднял голову и встретил ее взгляд. «Ты, как и все остальные, всего лишь одинокий свет, танцующий по прихоти космических сил», — беззлобно сказал Картик. "Якша всегда должны были вернуться. Твоя жизнь всегда была потеряна. Ты всегда шла к костру. И вот мы здесь. Огонь ждет тебя, императрица.

«Ты должна выбрать, сгореть ли тебе перед смертью», — сказал он. Он погладил ее по волосам, откинув их со лба. «Решай. Я позабочусь о том, чтобы это было сделано. Я позабочусь о том, чтобы не было больно».

Она закрыла глаза и всхлипнула.

Если тебе всю жизнь твердят, что твоя главная ценность — это жертва, неизбежно наступит день, когда ты в это поверишь. Возможно, этот день наконец настал для Малини. Она так долго и упорно боролась за власть, и вот теперь — даже за гранью успеха — у нее ее отняли.

«Да», — выдавила она из себя. «Ради Париджатдвипы. Если я должна умереть...» Дыхание прерывистое, мокрое от крови. По ее лицу текли слезы. «Я умру за добро. Я умру за свой народ».

«Хорошо», — мягко сказал он. «Хорошо. Тебя будут вспоминать с любовью и почтением, императрица. Я обещаю это».

«Помоги мне подняться», — взмолилась она.

Он помог.

«Вот, — сказал он ласково. «Я провожу тебя к огню. Позови своих людей... — Его голос резко оборвался, превратившись во влажное бульканье. Его глаза расширились.

Она почувствовала жар на своем лице. Мокрое. Ее грудь больше не пульсировала. Было легко, так легко вытащить шип-нож и вонзить его в шею Картика.

«Я никогда, — сказала она, — не была верующей женщиной. И ты забыл одну истину обо мне, безликий сын: Я никогда не боялась убивать священников».

Он все еще смотрел на нее остекленевшими глазами, пока она глубже втыкала терновый нож и заканчивала перерезать ему горло.

Затем она позволила ему упасть и бросила терновый нож рядом с ним.

Именно его вера и вера его жрецов — вера в ее кровь и ее цель — помогла ей пробить себе путь к власти.

Она не ожидала, что власть окажется такой: ее тело изогнулось в ответ на рану, ее сари намокло от крови. Но на этот раз в ней было достаточно злости, чтобы позволить ей ползти к дверям суда. Когтями пробивать себе путь к жизни.

Я переживу это, сказала она себе. Она прижала ладонь к ране. Она неестественно горела. Что бы это ни было, что бы Прия ни сделала с ней, она исцелится от этого.

Затем она закрыла глаза и заставила себя закричать.

«Помогите! Помогите! Помогите мне! Убийство!»

Послышались шаги. Бег, бег — и вот перед ней лорд Кхалил, его лицо было мрачным, когда он подхватил ее на руки. Она увидела приближающегося Пракаша, и Нараяна, и горстку воинов, и высокородных, и священников, которые в ужасе смотрели на окровавленный зал и бессознательные тела стражников у дверей.

«Он пытался защитить меня, — проговорила она, продираясь сквозь боль и слезы. «Жрец Картик пытался спасти меня от... от...»

«Ахираньи», — тихо сказал один мужчина, и слова потекли от него, передаваясь из уст в уста. Ахираньи. Ахираньи. Ведьма Ахираньи.

«Кто-нибудь, найдите лекаря, — приказал Кхалил. «А теперь, люди. Вперед!»

Снова бег. И ее несли. Было больно. Больно.

Ее работа была почти закончена. Почти.

«Он сказал мне, что если он должен умереть, после всего, что он сделал, чтобы защитить нашу империю от злобы Чандры, то я должна жить ради блага Париджатдвипы», — сказала Малини. Она позволила себе заплакать. Теперь ее слезы не были свидетельством слабости, это были благородные слезы, слезы храбрости. «Якши приближаются, и я должна жить».

«Успокойся, императрица, — сказал Кхалил, ускоряя шаг. Его туника была мокрой от крови. «Лекаря! Скорее!»

Глупо было думать, с горечью подумала Малини, когда зрение начало меркнуть, а тело колебаться, что у меня может быть Прия, да еще и такая.

Она пришла в себя от боли. Это не было сюрпризом. Удивительно было то, что она вообще очнулась.

Свет проникал в комнату, приглушенный шелковыми экранами, нарисованными на решетках. Рао был в основном в тени, но какое облегчение, что он вообще был рядом: сидел с ней, когда почти все, кому она доверяла, ушли.

Сердце заныло: Прия. Прия. Прия. Это был не вой, а приглушенное горе, которое скручивало ее, тупо пульсируя вместе с раной.

Картик говорил ей, что это убьет ее. Но она видела, как на конце шипастого лезвия проявляются все пределы того, что знал Картик.

Она села.

«Малини, — сказал Рао. Свинец. Затем он поправил себя. «Императрица». Я позову лекаря».

Глаза Рао были странными, почти бездонными. На мгновение, когда он наклонился к ней, она заглянула в них и не увидела ни зрачков, ни склеры, только пылающий огонь...

Потом он моргнул, и глаза снова стали его собственными.

Конечно, это обман света. Обман ее скорбящего сердца.

«Рао, — прошептала она. «Скажи мне. Как долго я спала?»

Выдох.

«Недели», — тяжело произнес он. «Недели и недели. Твои генералы управляли городом. Леди Разия, леди Дипа, Лата — они говорили за тебя. Несколько раз ты приходила в себя. Но ты не помнишь».

«Нет», — сказала она. «Нет».

Она посмотрела на него. Его усталое, осунувшееся лицо. Его дрожащая челюсть.

«Скажи мне», — сказала она. «Тебе есть что мне сказать».

Он склонил голову.

«Малини, — сказал он. «Мне очень жаль. Твой брат умер».

«Я знаю», — тускло сказала она. «Я знаю».

«Не Чандра», — сказал Рао. «Не только Чандра. Я...»

Он сглотнул. Опустил голову. «Мне очень жаль».

Малини уставилась на него, не понимая.

«Нет», — сказала она.

«Мне жаль».

«Нет». Она не хотела принимать. Не хотела размышлять об этом. Ах, клянусь матерью, неужели в ней есть место для еще большего горя? «Нет».

Глаза Рао были красными, голос осипшим. Она никогда раньше не видела его лица таким. Сморщенное, не по годам, и полное такого горя, что все тело хотело отпрянуть, свернуться калачиком, словно отгоняя боль от этого взгляда, боль, которая просачивалась сквозь ее кровь и кости.

«Это был огонь». Он запнулся. «В битве. Он создал. Материнский огонь. Истинный огонь. Он выбрал его».

Он все еще говорил с ней, но она не слышала его. Шум. Ничего, кроме шума. Она отвернула лицо.

«Священник», — промолвила она.

«Жрецы рано или поздно захотят поговорить с тобой», — сказал он. «Они требуют войны с Ахиранией.»

Конечно, требуют. Малини не думала, что будет трудно дать им то, что они хотят. Ахиранья, похоже, тоже хотела войны с ними.

«Оставь меня, пожалуйста, — сказала она. На мгновение он замолчал. «Пожалуйста, Рао, — сказала она.

Завтра она будет сама собой. Завтра она снимет всю свою ложь и доспехи.

Он коснулся кончиками пальцев ее руки. Самое легкое, самое доброе прикосновение. А потом он ушел.

Ее грудь была перевязана. Было больно двигаться. И все равно она прижимала руки к глазам, ко рту и плакала.

Она никогда так не плакала: гортанные, полные рыдания, в которых не было ничего сладкого или мягкого, ничего, что могло бы вызвать жалость. Она выла, как зверь. Ей хотелось разорвать комнату на части. Разорвать свою кожу. Империя была ее, Париджатдвипа — ее, жемчужина в ее руке. Она была императрицей Париджатдвипы. И этого было недостаточно. Этого никогда не будет достаточно.

Она вымоет свое сердце горем. Износит его до каменного состояния. И завтра, и послезавтра...

Ее ждала настоящая война. Она намеревалась встретить ее.

Люди, которые были в крепости вместе с ним — те, кто видел, как погиб Адитья, — уже рассказывали легенды.

Они рассказывали всем, что завоевали крепость благодаря жертве Адитьи. По их словам, огонь с воем пронесся по залам. Он сжег в муках верховного принца, всех его людей и всех преданных ему людей, очистив крепость-лабиринт и оставив после себя лишь верных последователей принца Адитьи.

Рао ничего не оставалось, как поверить им. Он ничего не мог вспомнить. Только руки на его руках, ведущие его вперед. Только соль на его собственном лице, когда он плакал. И только тишина на том месте, где когда-то было его сердце.

Принца Адитью позвали матери, утверждали мужчины. Пламя тянулось к нему руками самих матерей — твердыми, любящими, непримиримыми. Для принца Адитьи не было боли. Матери воспитали его так, как никогда не воспитывали мужчин.

Он назвал свою сестру императрицей. Так же, как Рао назвал ее императрицей. Принц Адитья умер за нее, как умер за нее священник в Харсингхаре, защищая ее от мерзкой якши, которая вернулась — возможно, они даже умерли в один и тот же момент, две святые смерти, защищая императрицу Малини от вреда.

Все это не было ложью. Но и правдой это тоже не было.

Рао отнесли обратно в Харсингхар. Сгорбленного в колеснице, никому не нужного. Отрубленная рука якши дребезжала в футляре рядом с ним, постоянно напоминая о том, что он потерял.

А потом, каким-то образом, он нашел в себе силы сесть. Силы, чтобы напиться до беспамятства. А потом — сесть на свою лошадь, с головой, измученной страданиями.

Через день он узнал от Махеша, как и когда умер Чандра. Как только Рао понял, что Малини заняла свой трон до того, как они с Адитьей осадили форт в лабиринте, до того, как Адитья обратил пламя на себя, уверенный в своей судьбе, своей неизбежной участи...

После этого Рао еще много пил. Путешествие стало для него пустым местом — пустотой, в которой жило горе, и больше ничего.

Он даже не видел больше снов.

Алори. Прем. Адитья.

Он вспомнил Према, ухмыляющегося ему за бутылкой вина. Платок завязался у него на горле. Помнишь, как мы были мальчишками? Помнишь игры, в которые мы играли?

Адитья, смотрящий на него спокойными глазами. Готов оставить его позади.

Алори, ее корона из деревянных звезд горит, ее волосы воспламеняются, она кричит...

В остальной части махала вернувшиеся с ними солдаты, несомненно, распространяли историю о том, что сделал Адитья и что он заставил их поклясться ему в свою очередь. Через несколько дней об этом расскажут по всему городу.

Возможно, для Адитьи воздвигнут золотую статую, как для сестры Рао. Возможно, все его близкие станут лишь подобиями чучел, на которые Рао будет смотреть и вспоминать, чего он лишился.

Проводив Малини, он нашел уголок, где можно было уединиться. С веранды открывался вид на тренировочную площадку, где они с Адитьей когда-то сражались. Он облокотился на край. Прижался головой к прохладному мрамору.

«Рао».

Мягкий голос Латы. Конечно.

Он поднял голову. Ее лицо было полно сострадания.

«Рао, — сказала она. «Мне так жаль».

«Не стоит», — рефлекторно ответил он.

«Ты был с принцем, когда его не стало», — сказала она, не сводя с него печальных глаз.

Он молча кивнул.

«Что ты видел, когда он сгорел?» спросила Лата.» Прости меня. Я должна спросить».

«Должна?"

Лата уставилась на него в ответ.

«Это любопытство мудрой, Лата? Или что-то другое?» Он знал, что она ухаживала за Малини. Она выглядела усталой.

«Что же еще?» спросила Лата.

«Любопытство мудрой, значит», — с горечью сказал он. «Скажи мне. Что напишут мудрецы о смерти Адитьи? Скажут ли они теперь, что мою сестру не следовало сжигать на костре? Что это должен был сделать я?» Он повернулся к ней, ненавидя свои чувства. Но ничего не мог поделать. «Все это ничего не значит. Ничего.»

«Ты не это имеешь в виду», — сказала она.

«Я хочу. Правда.» Воздух вокруг нее дрогнул. Он сглотнул, чувствуя сухость во рту. «Чего ты на самом деле хочешь от меня, Лата?»

Пауза. Лата подошла ближе и встала рядом с ним на веранде: руки на солнце, тело в тени.

«Женщина из Ахираньи. Прия. Она оставила кого-то после себя. Я... я не верю, что она будет в безопасности. Ни с кем другим».

«Сима», — сказал он.» Ты имеешь в виду Симу. Она оставила ее?»

Лата молча кивнула.

«Ты защитишь ее, Рао? Она тебе нравилась, я думаю».

«Достаточно хорошо», — сказал он. Выдох. «Достаточно хорошо». Он крепче ухватился за край веранды. «Я не хочу заботиться о ком-то еще, Лата. Я не создан для этого. Я не могу».

Лата молчала.

«Ладно, — сказал он в конце концов. «Я сделаю это».

Лата кивнула. «Спасибо», — сказала она.

Он еще некоторое время смотрел на горизонт. Он подумал о той ночи, когда они с Адитьей выпили слишком много вина, и Адитья открыл свое призвание в монастыре безымянных. Вспомнил, как Адитья смеялся, когда они вместе шли по саду, называя каждую звезду по имени матери пламени. Ускользая в загадки и поэзию.

Что такое звезда, подумал он, услышав невнятный, улыбающийся голос Адитьи, как не далекий огонь, тянущийся к тебе через миры?

Малини,

Было бы лучше, если бы я оставила тебе ответы? Написал бы тебе последнее письмо и положила его в твой сундук или в твою кровать, в то место, где я спала рядом с тобой?

Утешило бы тебя знание того, что я хотела любить тебя вечно? Что я хотела быть твоей до конца своих дней? Что я предпочла причинить тебе боль, чем позволить умереть тебе и всем, кого я люблю?

Может, и нет. Может, так будет лучше.

Ненавидь меня, Малини. Ненавидь меня и живи. Я могу любить так, что хватит на нас обоих.

Она шла одна. Ей казалось, что она пересекает весь мир.

Было бы легче, если бы она чувствовала себя больше зверем и меньше человеком. Если бы она не чувствовала себя самой собой, как разбитое сердце неудачницы, если бы шла, пока не сгорят ноги, или спала, искусанная комарами, под черным ночным небом. Но она все еще была Прией. Все еще бывшая служанка. Все еще дочь храма.

Она не знала, жива ли Малини или мертва. Но она знала, что везде, куда она ступает, растут цветы. Она знала, что гниль поет для нее, поет о неизбежном приходе, о рождении, о возвращении жизни там, где она была потеряна.

Она знала, что иногда вместо пота на ее коже выступает сок. Она знала, что выдолбила себя для якши, и первый из них, самый старый, назвал ее своей возлюбленной. Их жрицей.

«Мани Ара, — прошептала она в ночь. «Покажешь ли ты мне свое лицо?»

Земля задрожала вокруг нее и затихла.

Еще нет, тогда, еще нет.

Она ела, когда вспоминала о еде. Она ходила, когда помнила, что нужно ходить. Она тянулась в сангам к кому угодно и чему угодно и ничего не находила. Эхо, пульсирующее и не долетающее до нее. Никаких хранителей масок. Ни Бхумики.

Прия никогда еще не была так одинока.

Она добралась до края Ахираньи. Почувствовала, что он зовет ее, и встала на краю его зелени. Сангам плескался у ее ног. Зелень звала ее, наблюдала за ней. Деревья склонялись к ней при ее приближении.

У подножия Хираны она увидела того, кто ждал ее.

Не Бхумика. Не Рукх. Не Биллу, не хмурая Халида. Ни Критика с прямой спиной, ни Ганам со скрещенными руками.

Только один незнакомец.

Высокий, как никто другой, с дикими волосами, с листьями серебра, золота, зелени. Ветер подхватывал его волосы и заставлял их красиво развеваться, обвивая лицо.

Его лицо.

«Ашок, — прошептала она.

Он смотрел на нее с торжественным выражением, которое не было похоже на лицо ее брата. Как будто лицо ее брата было красиво вырезано из дерева. Как маска.

«Прия, — сказал он. «Сестра. Добро пожаловать домой».

История продолжается в...

ТРЕТЬЕЙ КНИГЕ «ПЫЛАЮЩИХ КОРОЛЕВСТВ

Мне было трудно писать«Меч Олеандра», и я никогда бы не смогла закончить ее без помощи, руководства и просто доброты целой армии людей, включая моего замечательного агента Лору Крокетт и всю команду Triada US. Спасибо всей команде издательства Orbit US и UK, особенно моему замечательному редактору Приянке Кришнан, Хиллари Сэймс, Эллен Райт, Анджеле Ман, Дженни Хилл, Назии Хатун, Анне Джексон, Тиму Холману, Брин А. Макдональд, Эми Дж. Шнайдер, Кейси Даворен и Лорен Панепинто. Спасибо Мике Эпштейну за потрясающе красивую обложку. И спасибо команде Hachette Audio и моему диктору аудиокниги, Широми Арсерио.

Я определенно кого-то забыл, и этому человеку: Спасибо. Мне очень жаль. Я куплю тебе шоколадки с извинениями. Просто дайте мне знать, что вам нравится.

Мне очень повезло, что у меня есть такие замечательные друзья. Спасибо всем вам (надеюсь, вы знаете, кто вы такие) за то, что были рядом со мной. Особенно моим друзьям по бункеру, а также друзьям в Лондоне. Любовь и благодарность моей семье, которая была очень добра ко мне на протяжении всего процесса написания книги, даже несмотря на то, что это превратило меня в гремлина. Особенно спасибо моей маме. И всегда спасибо Карли. Ты — лучшая из меня.

Спасибо моим читателям за то, что присоединились ко мне во второй книге этой серии. Я так рада, что вы здесь. Надеюсь, это было не слишком травматично.

И наконец, спасибо Асами, которая была писательской кошкой до мозга костей и сидела со мной каждую ночь, пока я работала над этой книгой. Надеюсь, тебе тепло и безопасно в огромной кошачьей корзине на небе.