© Пушкина А. Н., 2026

© Оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Махаон®

Переливчатые, посвистывающие звуки свирели заблудились в густом утреннем тумане, накрывшем Иентальский бор, луга и пойму реки. Нашли путь и выплыли вслед за седыми туманными прядями. Они-то и разбудили маленькую девочку, спавшую в своей кроватке в уединенной усадьбе королевского лесничего. Строго говоря, им не было до нее никакого дела, но, рожденная лесной сущностью, она не могла не услышать и не пойти за ними.

Глухо стукнула дверь, и босые ножки утонули в росистой траве. Вот уже светлые локоны развевает сонный утренний ветер, а ясные зеленые глаза тут и там замечают незаметное и тайное: сорочье гнездо в ветвях бука, полевых фей в цветках колокольчика, гномьи следы в иле на берегу.

Девочка шла за мелодией дудочки через поле, минуя мельничную запруду, по старому лугу, пряно пахнущему разнотравьем. Она не боялась встретить плохих людей или змею, потому что знала, чувствовала каждую пригоршню этой земли. Здесь простирались угодья, дарованные ее отцу самим королем, а разве кто-то может пойти против него? Наконец, в седых клочьях тумана она увидела тень того, кто играл на свирели. Медленно, будто нехотя, проступили очертания и детали. Мальчик не старше ее самой. Он играл небольшому стаду овец, которое паслось неподалеку.

«Пастух», – подумала девочка, и ожидание чуда дрогнуло у нее в груди. Ведь что такого чудесного могло быть в мальчишке-пастухе? Серая мгла поредела, и ей удалось рассмотреть его получше. Худой и долговязый, с бесхитростными серыми глазами, похожими на оленьи, с веснушками и рыжими вихрами. Обычный паренек, каких много в предместьях Иенталя. Но что-то подтолкнуло ее подойти ближе.

Мелодия прервалась, но очарование никуда не ушло. Оно укутывало пихтовые ветви туманным коконом, смотрело овечьими глазами с пастбища, перекликалось ранними птицами в чаще.

– Ты ведь слышишь меня, да? – спросил мальчик, не отрывая взгляда от овец.

– И вижу, – кивнула она.

– Хорошо. Это значит, что ты из моих. Если будет грустно или понадобится помощь, приди сюда и позови Томаса. Я не смогу оберегать тебя там, где царствует рукотворный камень, но здесь укрою от кого захочешь.

Томас вдруг повернулся и протянул ей что-то:

– Вот, возьми. Пусть он всегда будет с тобой как кусочек лесного сердца. От бед, может, и не убережет, но, если сжать его в руке, тебе сразу станет спокойнее.

В ее ладошку перекочевало что-то маленькое, гладкое и теплое. Это был желудь, но вовсе не обыкновенный: под коричневой глянцевой скорлупой, словно освещенный изнутри свечкой, спал росток будущего дерева.

Девочка полюбовалась немного и зажала сокровище в кулачке, а глаза пастушка вдруг окрасились темно-зеленым.

– Только не ходи тропами пепельных и знай, что, если уйдешь со мной в лес, уже не вернешься, Сюзанн.

– Ты знаешь, как меня зовут? – удивилась девочка. Она не поняла ни слова из того, что сказал странный пастушок, но знала, что некоторые вещи просто есть. О них не нужно спрашивать, не нужно понимать. Остается только поверить. Как в седого доброго Боженьку где-то в небесной вышине и славного короля Горста.

Томас ничего не ответил, вновь поднес свирель к губам, и Сюз вдруг нестерпимо захотелось спать. Прямо тут, в высокой сочной траве, вдыхая запахи леса и слушая усыпляющий говор птиц, вплетающийся в древнюю, как лес, мелодию. Девочка сладко зевнула, закрыв глаза, а когда вновь открыла их, свирель пела уже где-то далеко, за мельницей и полем, а дворовый пес, поскуливая, облизывал ее ладошку. Она захихикала, аккуратно отпихнула от себя кудлатую морду – «рано еще, позже покормят» – и поднялась обратно в свою комнату. Вымазанные в земле и траве ноги испачкали постель, но Сюз не боялась, что старая Русвита станет ее ругать за небрежение. Отец же не будет бранить единственную любимую дочь. Она свернулась калачиком и сладко заснула под тихие далекие переливы Томасовой свирели. Теперь она знала наверняка, что где-то на границе леса у нее есть друг.

Сюзанн проснулась от скрипа тележного колеса. Ей стало любопытно, кто приехал, и она выбежала в коридор, узкое оконце которого выходило на широкий двор усадьбы. Оказалось, приехала не телега, а целая карета. Конечно, вряд ли на такую польстились бы придворные короля, но покрытые полинявшими узорами бока, дверь с парой окошек и полные сил лошади говорили о том, что прибывшие далеко не бедны.

«Может, градоначальник Иенталя с женой?» – девочка вспомнила, как они гостили здесь в прошлом году. Господин градоначальник очень любил охоту на диких кабанов. А вот Сюзанн ее ненавидела. Мертвые звериные глаза каждый раз будто спрашивали: «За что?» – и она не могла найти ответа. Отец же только отшучивался, а потом смеялся и кружил дочь под самым потолком, отчего она забывала и глаза вепрей, и свои вопросы и снова становилась счастливой маленькой девочкой.

Рессоры скрипнули, карета чуть накренилась, и на подножку ступила аккуратная антрацитовая туфелька под пышным темно-серым подолом строгого платья. Дама, показавшаяся из повозки, была уже не юной, но еще и не старой. Видно, ей минуло зим тридцать. В черных, забранных в тугой пучок волосах блестела пара седых прядок, но лицо, замкнутое и холодное, было еще вполне красивым. Сюз увидела, как навстречу женщине спешит отец. Подает ей руку, что-то говорит учтиво и приятно. Она улыбается в ответ, но только губами. Глаза будто прячут за темными радужками тревогу.

За женщиной, прямо, словно палку проглотив, вышла девочка года на два старше Сюз. Фиолетовое платье с иголочки, забранные, как у матери, темные волосы, красивое фарфоровое личико с болезненным и надменным выражением. Девочка брезгливо оглядела двор и запнулась, спускаясь с подножки. Она бы упала, если бы не отец, вовремя подхвативший ее под локоток.

Женщина обернулась.

– Анастасия! – Окрик ударил будто хлыстом, и Сюз вздрогнула. – Помни о манерах, – чуть тише добавила она.

Девочка через силу улыбнулась отцу Сюзанн и, подхватив подол, поспешила за матерью.

Последней появилась ровесница Сюз, и у той радостно подпрыгнуло сердце: будет с кем поиграть! Девочка с мышиного цвета волосиками, одетая так же чопорно, как и сестра, но явно куда более живая и любознательная, высунулась из дверцы. Отец с полушутливым поклоном подал руку и ей. Она радостно заулыбалась и почти повисла на его ладони.

– Боже мой, маленькая госпожа! – раздался сзади испуганный возглас Русвиты.

«Ой!» Она ведь и думать забыла об экономке. Жена гончара, немолодая краснолицая женщина с большими мозолистыми руками, любила свою работу, но иногда маленькая хозяйка доводила ее до сердечных недомоганий.

– Как можно вам тут стоять в эдаком виде?! – Русвита пыталась придать лицу грозное выражение, но получалось у нее плохо. – У вашего батюшки вон какие гостьи! Надо и вам скорее умыться, одеться да прибрать волосы. Вы же хозяйка!

– Ты права, Русвита, – с забавной серьезностью согласилась Сюз. – Веди меня умываться.

Но в комнате юной госпожи экономка вновь горестно охнула, увидев смятую и грязную постель. Девочке стало жалко верную помощницу, и она погладила ее по руке.

– Прости меня. Хочешь, я сама отстираю?

Но та лишь горестно махнула большой натруженной рукой:

– Да видано ли дело, нежные ручки в щелоке портить! Я уж сама.

Через час одетая в жемчужное домашнее платьице в мелкую розочку, убранная, как подобает дочери королевского лесничего, Сюзанн стояла в холле. Там за большим столом высилась громада камина, который большую часть года не разжигали, а над ним висел знакомый до каждой трещинки матушкин портрет. В тесных шкафчиках прятались редкие книги, которые отец так любил привозить из поездок в столицу. С большого темного полотнища на стене на вошедших гордо взирало всевозможное оружие, которое сейчас с азартом увлеченного человека рассматривала младшая гостья. Отец и женщина со старшей дочерью куда-то отлучились, что Сюзанн сочла хорошим знаком.

– Доброго вам дня, госпожа, – присела она в книксене, как наставлял приезжающий несколько раз в неделю из Иенталя учитель Кресснахт. – Я хозяйка этого дома, Сюзанн Иллерстром.

– Ой, вы как речка называетесь, – хохотнула в ответ девочка. – Я Беатрикс. Это ты будешь моей новой сестричкой?

Сюз хотела было объяснить, что именем реки зовутся старейшие рода Иенталя, но тут произошло сразу два события: она осознала слова о сестре, а за спиной сухой голос произнес:

– Беатрикс! Где же твои манеры? Ты позоришь меня при этих достойных людях! Простите, госпожа Сюзанн, моя младшая дочь еще только учится этикету и порой не знает, как себя вести.

Беатрикс виновато потупилась, шмыгнув носом. Сюзанн, холодея затылком, обернулась. Хотя женщина в темном платье улыбалась ненастоящей улыбкой, казалось, она не питает к дочери Вальдера Иллерстрома дурных чувств. Чего нельзя было сказать о ее собственной старшей дочери. Та с отвращением рассматривала скромное домашнее платье юной хозяйки дома.

– Я Агата Турмбауэр. Возможно, твой отец еще не рассказывал тебе о нас. Мы прибыли из Талема и, хотя дорога была утомительной, очень рады встрече. Беатрикс ты уже знаешь, а это Анастасия, – женщина указала на девушку подле себя.

– Сюзанн, – несмело произнесла Сюз, снова склонившись в неловком книксене.

Из-за спины Агаты вынырнул отец и с озорной улыбкой сказал:

– Ну вот и познакомились. Скоро накроют к завтраку, а пока, юные леди, прогуляйтесь по саду. Сюз, крошка, покажи нашим гостьям розарий, а мы с госпожой Турмбауэр поговорим о… делах.

Он улыбнулся так мягко и тепло, что храбрость вернулась в маленькое сердечко Сюзанн. Она, словно зеркальце, отразила улыбку отца и направила ее Беатрикс и Анастасии. И не важно, что первая лишь неуверенно растянула уголки губ, а вторая и вовсе не удостоила девочку взглядом.

– А где же твоя матушка? – уже в саду, сунув нос в самую пышную из роз, поинтересовалась Беатрикс, и, прежде чем Сюзанн успела сказать, что матушка на небе с ангелами, послышался злой смех Анастасии.

Отсмеявшись, она спросила сестру:

– Ты совсем глупая, Беа? На погосте. Если бы ее мать была жива, мы не уехали бы из Талема.

Беатрикс показала сестрице язык. А Сюзанн больно укололи эти слова. Анастасия говорила так, будто не было у матушки бессмертной души, а было лишь тело, что покоится в земле. Вот только…

– Матушка не на кладбище. – Сюзанн чувствовала, как краснеют от жара щеки, а слезы затуманивают глаза, но старалась говорить твердо. – Она под яблоней на лугу, вон там. А душа ее среди ангелов. Так говорит пастор Вайнбаух.

Сейчас, в тихом летнем мареве, уже отцветшая яблоня шелестела сочной зеленой листвой. Она росла на самой макушке небольшого пригорка, пропуская сквозь себя солнечные лучи. Папа говорил, что там ее видно из любого уголка поместья. Бывая дома, он часто приходил к ней. Стоял рядом, касался ствола и даже разговаривал. А Сюзанн любила дремать под деревцем в летний полдень. Там ей всегда снились нежные мамины руки, хотя лица матушки она не помнила, лишь представляла его по старому портрету над камином. Оттуда с затаенной грустью в зеленых глазах смотрела изящная красавица с волосами цвета пшеницы в светло-изумрудном платье.

– Ах, ну конечно, все пасторы так говорят! – притворно-светски поддержала Анастасия. – Только вот благочестивых прихожан хоронят в освященной земле рядом с церковью. Скажи-ка, сестрица… а почему у тебя имя будто не здешнее? Ты словно не из этих краев. Но ведь батюшка твой точно из Райны.

Сюзанн нахмурилась:

– Моя матушка и была благочестивой! Просто она очень любила лес и наш луг, и отцу сам король разрешил положить ее там. А пастор освятил землю.

Анастасия лишь высокомерно хмыкнула, будто эти слова ее не убедили, и попыталась сорвать один из красных бутонов, но укололась и зашипела, как кошка.

– А почему же ты Сюзанн? – невпопад переспросила Беатрикс. – И правда имя странное.

Сюзанн только плечами пожала, не зная, что на это ответить. Имя Авелин Иенталь казалось странным местным жителям, и некоторые даже считали ее не от мира сего. Отец же говорил, что предки матушки были издалека и потому так называли всех дочерей их рода.

С тех пор как в поместье Иллерстром появились три новых женщины, прошло немало лет. Сюзанн тысячу раз задавалась вопросом, зачем отец вновь решил привести в дом жену и почему выбрал именно Агату – холодную, отстраненную, не любящую по-настоящему никого, даже саму себя. И каждый раз не находила ответа, будто блуждала с завязанными глазами посреди пустынного поля. В детстве она пыталась выспрашивать об этом у отца, но тот лишь отвечал, что девочке без матери расти негоже, да и хозяйству нужна женская рука. Но матерью для Сюзанн Агата стать не могла, а старая добрая Русвита правила железной рукой и прежде.

Правда, теперь, когда девушке исполнилось шестнадцать, экономка сдала. Она уже плохо видела, и в ее руках больше не было той силы, что отличает полнокровных деревенских женщин. Прежде Русвита не жаловала молодых помощниц, нанятых в Иентале, а в последнее время, когда охота перестала занимать нынешних властителей страны, работники сами стали покидать поместье, и Сюзанн взялась помогать старой экономке, оставшейся верной Иллерстромам. Не раз, застав падчерицу за грязной работой, Агата сухо выговаривала ей, что знатной даме не пристало портить себе руки, подобно черни. Она и дочерей своих муштровала с той же холодной надменностью. Сюзанн же в обиду не давал отец, да и сама она умела постоять за себя. Со временем Агата махнула на падчерицу рукой и теперь лишь молча поджимала губы при виде очередного нарушения правил.

Девушка постаралась выкинуть мачеху из головы. Она сняла паутину с сонного кипрея и сквозь эту невесомую вуаль посмотрела на Томаса. Отдав Сюзанн свой плащ, тот, несмотря на осенний холод, лежал в желтеющей траве, оперев голову на руку, и жевал тонкий стебель овсяницы. Поджарый и сильный, как молодой жеребец, но с трогательными рыжими вихрами, веснушками и этими его миндалевидными глазами, умевшими менять цвет. Что было во взгляде, устремленном на нее? Нежность? Задумчивость? Или что-то другое? Сюзанн не взялась бы сказать наверняка. Она не хотела поддерживать огонь под котелком чувств и терзаться догадками.

Однажды она уже сыграла в эту игру и проиграла. Им было лет по тринадцать, и тогда ей казалось, что, пожелай она, и ни один юноша не сможет от нее отказаться. Тот быстрый неумелый поцелуй все еще горел на ее губах пряным терпким духом шалфея и хвои, но Томас на него не ответил. Он мягко, будто взрослый, отстранил Сюзанн и сказал: «Ты не получишь от меня того, чего ждет юная женщина от возлюбленного. Хоть я и был бы рад поступить иначе, это не в моей власти. И ты догадываешься, в чем дело. Мы растем из одного корня, ты уже часть моего мира. Но мне никогда не стать частью твоего». Однако ее уязвленной женственности было не до того, чтобы отгадывать странные загадки пастушка. И с тех пор Сюзанн заперла свое сердце на тяжелый амбарный замок. Она могла бы любить единственного друга и без ответа, но предпочла думать о нем как о брате. И постепенно чувство будто выцвело, стерлось, не трепыхалось больше радостной птицей в груди, не расцветало маком улыбки при встрече.

– О чем ты думаешь? – спросил Томас, и, вторя ему, ветер взъерошил макушки деревьев.

– А разве ты разучился читать, что у меня на уме? – вопросом ответила Сюзанн.

– Кое-что и правда скрылось от меня со временем, но я предпочитаю дать тебе свободу говорить или не говорить мне о своих мыслях.

– И если я не хочу?..

– Тогда ты вправе молчать, – спокойно, без вызова или обиды проговорил Томас.

Она задумалась. По светлому небу лениво плыли облака.

– Я думаю о мачехе, – зачем-то покривила душой Сюзанн. Хотя она и правда чуть раньше думала о ней.

Одна из овец тонко и осуждающе заблеяла, но пастух принял этот ответ. Откинулся на спину и заложил руки за голову.

– И что же ты о ней думаешь?

– Не возьму в толк, зачем она появилась в нашей жизни вместе со своими дрессированными дочурками.

– Разве они с твоим отцом не полюбили друг друга?

– О не-е-ет! – протянула она саркастически. – Агата холодная, как змея. Она вообще любить не способна. Даже собственных дочерей. Хотя папу вроде бы уважает. А он… мне кажется, он считает ее какой-то бедной родственницей. Жалеет, опекает и потакает во всем, что не касается меня.

– Возможно, их соединила высшая сила?

– Что это за сила такая?! Бог не мог бы желать такого союза, я верю в это всей душой, иначе… – она не договорила, потому что договаривать такое было кощунством. Скажи Сюзанн, что Бог, соединяющий тех, кто не любит друг друга, плох, Томас бы понял, обязательно понял, но даже без чужих ушей произнести это было непросто. Поэтому она поспешила сказать другое: – Король, которого уважал и слушался мой отец, умер. Остались его глупый сын и малолетний внук.

– Не такой уж и малолетний, – хитро заметил Томас. – Он на год старше тебя.

Сюзанн хотела было возразить, но тут над долиной разлился далекий мелодичный звон колоколов Иентальского собора.

– Ох, уже полдень! – спохватилась она.

– А что происходит в полдень? – весело спросил молодой пастух.

– Мы идем на службу в городскую церковь.

– Но обычно вы ходите туда по утрам.

Улыбка друга была дурашливой, и Сюзанн шутливо прикрикнула на него:

– Томас! Ведь ты знаешь, что накануне праздника святого Марка службу проводят в полдень! Именно сегодня наш пастор благодарит Господа за хороший урожай. А после милая Русвита решила устроить уборку. – Видя непонимающий взгляд, Сюзанн уточнила: – И я ей помогаю. Больше ведь некому.

– Если я правильно разбираюсь в этих железных кружочках, которые вы кладете в кошельки, твой отец может нанять ей помощницу.

Сперва Сюзанн показалось, что Томас издевается, но тот с любопытством глядел на нее своими изменчивыми глазами. Если это и была шутка, он не хотел обидеть подругу.

– Мог, – вздохнув, ответила Сюзанн и нехотя поднялась на ноги. – Но сейчас расходы выросли. Агата требует для своих дочек дорогие наряды и выходы в свет, а экипаж, кучер и лакеи стоят много «железных кружочков». Доходы, наоборот, упали. Нынешний король и его отпрыск не жалуют нас визитами, и в ведении отца остались лишь егеря да эта жуткая августовская охота на оленей для армейского довольствия. Жалование егерей сильно уменьшилось. Они теперь часто живут на остатках мяса после охоты или становятся вильдерами[1] и незаконно промышляют дичь в королевских владениях. Отец пытался их остановить, но это все равно, что ловить руками дождь, чтобы он не намочил тебе сапог.

– Я знаю, о чем ты говоришь. – Томас тоже встал и недовольно поморщился, сделавшись наконец похожим на обычного деревенского парня, а не лесное божество. – Да только так уж исстари повелось. Лес кормит людей, пусть даже порой они берут больше, чем нужно для жизни.

– Если бы я могла, уговорила бы отца больше никогда не охотиться!

– Но тогда у него не было бы тех железных кружков… денег.

– И пусть! Я готова терпеть лишения.

– Ты поэтому ходишь в старом заношенном платье? – с хитринкой в голосе спросил Томас.

Сюзанн всерьез рассматривала мысль запустить в него прелым яблоком, валявшимся под ногами, но в итоге лишь недовольно фыркнула, ведь, по сути, пастух был прав. И, махнув другу на прощанье, она скрылась в сонных травах лесной опушки.

Праздничная месса завершилась тем, что дородный лысеющий Вайнбаух, уже совсем седой, но все еще бодрый, обнес почтенных горожан и семейство Иллерстромов дарами евхаристии. Приняв облатку, Агата почтительно склонилась и поцеловала перстень на руке пастора, Анастасия бесстрастно и точь-в-точь повторила действия матери, а Беатрикс глуповато хихикнула. Падчерицы Вальдера выросли красивыми, но одну из них портила вечная постная гримаса, а вторую – недостойное поведение. Впрочем, и поведение Сюзанн достойным не считалось, в этом она отдавала себе отчет. С тех пор как учитель Кресснахт перестал посещать дом королевского лесничего, она все время проводила или в полях и рощах, или помогая Русвите по хозяйству, что не пристало юной госпоже.

Почтительно приняв у пастора облатку, Сюзанн обвела глазами толпу. Обыкновенно отец не пропускал службы, если не уезжал на егерские заимки для охоты на зверя или вильдеров, однако на сей раз, протискиваясь на свое место подле сестер, она не увидела его кряжистой фигуры среди прихожан. Впрочем, служба королю, его матушке и наследнику считалась самой важной обязанностью любого аристократа, и изредка пропустить ради нее мессу было простительно.

Дома, намывая полы, Сюзанн напевала какую-то детскую песенку, когда над ней нависла тень.

– Снова мараешь руки, чумазая? – надменно и насмешливо произнесла Анастасия.

Сюзанн предпочла не отвечать. Она знала по опыту, что сестрица все равно оставит последнее слово за собой. Или просто фыркнет и уйдет, так и не выслушав. Тогда Анастасия присела рядом со Сюзанн и повозила пальцем по чистому полу.

– Когда ты не отвечаешь, тебя не так интересно щипать.

– Вот и прекрасно, – улыбнувшись, подняла на нее глаза девушка.

Анастасия секунду смотрела на сводную сестру в упор, но так ничего и не дождалась. Ее и без того бледное лицо побелело, зрачки в темных глазах сузились. Анастасия поджала губы и вскочила. Из идеальной укладки, в которую были убраны волосы цвета воронова крыла, выбилась прядь.

– Прическа, – негромко и чуть ехидно заметила Сюзанн, показав пальцем на своем виске то место, где у собеседницы растрепались волосы. – Матушка не одобрит.

Анастасия дернулась было заправить выбившуюся прядь, но от нее не укрылся яд в словах сводной сестры.

– Тварь! – процедила она сквозь зубы и, приподняв подол, пнула тяжелое ведро, которое с глухим стуком опрокинулось на бок. Вода разлилась по полу, намочив и края старой домашней юбки Сюзанн. Злорадно улыбнувшись, Анастасия с высоко задранным носом прошествовала к выходу.

Стараясь не замечать холодной сырой ткани, прилипшей к ногам, Сюзанн тоскливо оглядела небольшое море, растекшееся по гостиной. У самой каминной решетки вода размыла черные следы босых ног. Будто кто-то залез в камин, от души потоптался там, а затем вылез и прошелся по комнате. Причем Сюзанн не помнила, чтобы видела их где-то еще. Они были только там, на небольшом пятачке у камина, да и то пока вода не смыла их окончательно. Интересно, кто это так пошутил? Не Анастасия же, в самом деле. Хотя с ее вредностью и нелюбовью к сводной сестре… Сюзанн невольно улыбнулась, представив, как босоногая сестрица топчется в камине, лишь бы досадить ей.

В любом случае следов было больше не разглядеть, а гостиная нуждалась в спасении от стихийного бедствия. Когда Сюзанн управилась, пришло время накрывать к ужину, и Русвита принялась раскладывать на столе приборы. Увидев юную хозяйку с мокрым подолом и растрепавшимися, как у сельской девицы, волосами, экономка горестно всплеснула руками:

– Ох, молодая госпожа! Что же это?! Да как я в глаза вашему батюшке посмотрю-то?

– Ничего, батюшка переживет, – мягко улыбнулась Сюзанн. – А тебе помощь нужна.

– Вот уж будь я вашей бабушкой, на горох бы поставила!

Они обе знали, что Русвита шутит. Это ворчание не только не задевало Сюзанн, но словно укутывало ощущением уюта. Естественно, экономка ни за что не позволила бы себе даже намека на угрозу, если бы Сюзанн – тогда еще десятилетняя девочка – не решила взять ответственность за свою шалость, предложив для себя наказание. С тех пор они приняли эту игру, и девушка иногда с восторженным обмиранием ждала этих слов.

Вот и теперь она рассмеялась и, чмокнув экономку в морщинистую щеку, унеслась к себе переодеваться. На полу у кабинета отца что-то темнело. Снова отпечатки ног? Сюз остановилась и пригляделась. Сомнений не было: те же следы, что и у камина. А ведь они с Русвитой недавно все вымыли. Да что за глупые проделки?! Теперь участие в них Анастасии уже не казалось Сюзанн забавным. Конечно, был еще мальчишка-конюх, один из немногих слуг, которые в последнее время так быстро сменяли друг друга, что Сюзанн не успевала даже запомнить их имен. Но что ему нужно было на этом этаже? К тому же следы, судя по размеру, не принадлежали ребенку.

Сюз на всякий случай подергала дверь. Закрыто. Ну и слава Богу! Кто бы здесь ни натоптал, он по крайней мере не входил в сердце дома.

Кабинет отца Сюзанн помнила до мельчайших подробностей. Для нее главным в этом маленьком мире оставались запахи и ощущения. Сладковатый древесный аромат старой бумаги, терпкий ореховый – мебельного лака и еле уловимый перечно-мускатный дух отцовского табака. На секунду девушка прикрыла глаза, отдавшись воспоминаниям, но в этот момент где-то хлопнула дверь, и Сюзанн поспешила к себе в комнату. Слушать нравоучения Агаты, видеть глуповатую ухмылку Беатрикс и расстраивать отца своим видом не хотелось, поэтому к ужину стоило прилично одеться и привести в порядок волосы.

К сожалению Сюз, место Вальдера Иллерстрома за столом пустовало, и ей пришлось довольствоваться компанией мачехи и сестер. На совместных трапезах как непреложном правиле этикета Агата настаивала, и отец счел за лучшее ее поддержать. Беатрикс то и дело порывалась что-то сказать, но, подчиняясь грозному взгляду матушки, опускала глаза в тарелку. Сюзанн подозревала, что, если бы не присутствие Агаты, младшая сестрица трещала бы без умолку. Анастасия всегда ела молча и с таким видом, будто у нее в тарелке сушеные тараканы. Гороховый суп и квашеную капусту она считала едой черни, и не ей, знатной девице, питаться такой дрянью.

Однако, когда Русвита принесла десерт, Агата нарушила молчание. Для начала она осведомилась у экономки, не было ли весточки от хозяина о том, что он задержится. Та лишь покачала головой. Тогда Агата обратила свой взор на старшую дочь.

– Анастасия.

Та вздрогнула и чуть не выронила вилку.

– Завтра мы закажем тебе новое платье.

Сюзанн с горечью подумала, что на эти деньги можно было бы нанять помощницу для Русвиты на месяц. Но она знала, что спорить бесполезно. Подобные траты отец одобрял сам.

– Да, матушка, – бесцветно отозвалась девушка.

– Это же из-за короля, да? А мне, матушка? Мне пошьют новое платье? – влезла Беатрикс, видимо, посчитав, что разговор можно поддержать.

– А ты сперва перестань якшаться со всяким сбродом из города. Думаешь, я ничего не знаю? Учти, дорогуша, принесешь в подоле, я тебя выставлю вместе с поскребышем!

Беатрикс будто плеткой ударили. Уши и щеки у нее тут же запылали, на глазах выступили слезы. Сюзанн подумала, что никогда бы не позволила так обращаться с собой, да и с другими. Хотя после того, как Беатрикс несколько раз предала ее, выболтав секреты злюке Анастасии, заступаться за нее совсем не хотелось. Все же Сюзанн глубоко вздохнула и произнесла:

– Госпожа Агата. – Она не любила называть ее матушкой, делая это лишь в крайнем случае. – У Беатрикс в городе подруги. Она не делала ничего дурного. Я точно знаю, потому что часто бываю там сама.

На самом деле однажды Сюзанн видела довольно далеко зашедшие объятия сводной сестры с сыном купца и потому не была уверена в отсутствии «дурного». Беатрикс и впрямь была ветрена, но обычно ее увлечения ограничивались целомудренными поцелуями. Впрочем, обрати на это внимание Агата или любая другая почтенная мать семейства, случился бы скандал. Может, дело было в том, что, несмотря на строгие церковные запреты, горожане победнее не видели беды в таких шалостях. Может, в том, что Иллерстромы оставались самыми уважаемыми из местных жителей, но Беа до сих пор не попалась, хотя особенно не скрывала своих похождений. Так или иначе Сюзанн до дрожи в пальцах хотелось возразить Агате, поэтому она и заступилась за сестру.

– О да! Ты же еще бо́льшая простушка, – не выдержала Анастасия. – Ты и вовсе знаешься с пастухами. Не удивлюсь, матушка, если в подоле раньше принесет Сюзанн.

Это глупое предположение вызвало у Сюз только улыбку. Если бы она могла, то давно бы уже сбежала с Томасом. Отец бы точно понял и простил. Но… Эти «но» вились над сегодняшним застольем, словно надоедливые комары.

Раздались хлопок и звон. Сюзанн увидела, что бледная от злости мачеха сидит с занесенной над полом рукой: видимо, она нарочно уронила одну из тарелок. Выученная Русвита тут же зашаркала к стулу хозяйки, чтобы убрать и заменить разбившуюся посуду. А за столом воцарилась гробовая тишина. Выждав с полминуты, мачеха обвела девушек ледяным взглядом.

– Не в такой обстановке я рассчитывала поведать вам радостную весть, но что поделать. Слово должно быть сказано. В свой охотничий замок, что в миле от Иенталя по южной дороге, после долгого перерыва возвращается его величество со всем двором. У вашего отца, – при этих словах Сюзанн почувствовала раздражение. Это ее отец! И он никогда не станет отцом этих неприятных девиц! – прибавится хлопот. Но это положительно скажется на его жаловании, а у вас появится возможность быть представленными самим королевским особам. В первую очередь я должна побеспокоиться о будущем Анастасии. Она уже пересидела в девичестве и рискует растратить свои таланты в захолустье, где нет ни одной приличной партии. Однако и Беатрикс, и Сюзанн в свое время смогут попытать удачу в поиске высокородных женихов.

Никаких особенных талантов за Анастасией, с ненавистью ковыряющей еду, Сюзанн не помнила, да и искать жениха при дворе вовсе не собиралась. Но злить дракона тоже больше не было желания. Девушка вдруг отчетливо осознала, что теперь отец еще реже станет появляться дома, и от этого мир вокруг, и без того тонущий в ранних осенних сумерках, подернулся серой завесой грусти.

Ни в тот день, ни на следующий господин Иллерстром дома не объявился. Сюзанн не находила себе места. Пусть она и была малюткой во времена славного короля Горста Свирепого, память сохранила те дни, когда охотничьи рога в окрестностях Иенталя слышались куда чаще, чем теперь. И даже тогда, устраивая многодневные охоты для королевской свиты и знатных особ и оберегая их угодья, отец никогда не задерживался во дворце на ночь, а тем более на несколько дней. Бывало, он пропадал в лесу, когда по долгу службы сопровождал короля или устраивал облавы на вильдеров. Но по городу еще не проезжали глашатаи, что всегда предупреждали жителей о королевском выезде, не трубили, знаменуя охоту, горнисты, не рычали и не тявкали своры королевских борзых. А отца не было. Как не было и весточки от него.

Сюзанн пыталась узнать что-нибудь у знакомых егерей, но те лишь недоуменно пожимали плечами, высказывая предположения, которые девушка уже и сама успела обдумать. Королевский лесничий как в воду канул.

Лишь на третий день в предутреннем сумраке послышался шум подъехавшей к дому повозки. Сюзанн, чутко спавшая в надежде не пропустить возвращение отца, выскочила в коридор к своему наблюдательному пункту как раз вовремя, чтобы увидеть отъезжающую повозку. А еще, как Агата уводит вышедшего из нее, закутанного в плащ человека куда-то в служебную пристройку. Сердце екнуло в груди, подсказывая верное решение, и девушка опрометью бросилась вслед.

Но в комнатах для слуг и на кухне оказалось пусто. Спала где-то в Иентале отпущенная к родным на ночь Русвита, никто из семейства Иллерстромов как будто не спускался из своих комнат. Откуда-то тревожно поскуливала Кнаббер, верная отцовская борзая, и даже рыжий упитанный кот, любимец экономки, ушел по своим ночным делам. Лишь утренний туман заползал в приоткрытую дверь. Тогда Сюз метнулась к отцовской спальне: дверь распахнута настежь, а внутри ни души, но все перевернуто, словно кто-то в спешке собирался. Из темной комнаты Агаты не доносилось ни звука, будто ее хозяйка спала мирным сном и вовсе не выходила во двор встречать странную повозку и прибывшего в ней человека.

Сюзанн хотелось запалить все свечи, громко закричать и разбудить весь дом, лишь бы только ей ответили на вопросы, но внизу послышались тяжелые шаги, и она бросилась на шум. Отец! Это наверняка он!

Но девушка снова опоздала. В пустом холле дремали размытые сумраком тени, во дворе косматой куделью стелился никем не потревоженный туман. Жухлый ковер осенних листьев оставался нетронутым, и ни одна собака не подняла голос, чтобы поприветствовать знакомый запах или пригрозить чужаку.

– Тебе это приснилось, – голосом, не терпящим возражений, отрезала Агата.

Анастасия с видимым удовольствием наблюдала за их беседой из угла, где чинно, как и положено девушке ее положения, занималась рукоделием. Беатрикс откровенно скучала, кое-как втыкая иглу в ткань. Но Сюзанн не было дела до сводных сестер: ее волновал лишь пропавший отец.

– Я знаю, когда сплю, а когда нет! – запальчиво ответила она.

– Тебя стоило бы поучить манерам, но, боюсь, Вальдер уже воспитал себе ворону[2], и теперь поздно что-то предпринимать.

Сюзанн хотела возразить, но тут, словно что-то вспомнив, Агата смягчилась:

– Ты говоришь, что видела карету и человека в плаще, но у дома нет даже следов колес. Ты говоришь, в комнате отца был беспорядок, но загляни туда сейчас – чисто. И наконец, ты слышала шаги в холле, но ни самого человека, ни даже его тени, удалявшейся от дома, не видела, ведь так?

– Но я видела, как вы вели в кухню человека в плаще!

– И что же? Мы были там? Ведь ты наверняка проверила? – ледяным голосом спросила Агата.

– Н-нет, не были, – сникла девушка, понимая, что никто ей не верит, а она не может ничего доказать. Мысли превратились в неподъемную глыбу, пока Сюзанн пыталась вспомнить ночные события и убедить хотя бы саму себя, что они не были сном.

Анастасия сдавленно хихикнула, но быстро умолкла под свирепым взглядом матери и уткнулась в вышивку.

– Прошу, не делай мою ношу тяжелее, Сюзанн, – так же холодно попросила Агата. – Если тебе снятся сны, рассказывай их друзьям или экономке, но уволь меня от претензий, основанных на видениях.

Теперь к злорадному веселью Анастасии присоединилась и Беатрикс, только та хихикала скорее за компанию. Стыд и злость смешались в груди Сюзанн в одну грязную жижу, которая бывает при осенней распутице. Она выскочила из зала ровно тогда, когда в парадную дверь постучали. Девушка на секунду замерла, но стук повторился, и она метнулась открыть. Это, конечно, был не отец, она чувствовала это, но с известием о нем мог явиться посыльный из дворца. И она почти угадала.

За дверью стоял молодой гвардеец в придворном мундире. Щегольски закрученные усы будто грозили проткнуть острыми кончиками хмурое небо, которое так не соответствовало пунцовой расцветке формы.

– Передай-ка, милая, письмецо хозяевам, – военный залихватски подмигнул и протянул Сюзанн конверт с золотистым оттиском королевского герба на сургучной печати. При виде его сердце Сюз упало: отец не мог запечатывать письма монаршим символом, а король вряд ли побеспокоился бы о том, что семейство лесничего ждет от него вестей.

– Благодарю, сударь, – степенно ответила она, – но отец нынче во дворце. Полагаю, послание его величества может предназначаться только ему.

Лицо гвардейца вытянулось в удивлении. Он окинул взглядом старенькое заношенное платье Сюзанн, сглотнул, подобрался и с легким поклоном произнес:

– Простите мою бестактность, госпожа. Только, знаете ли, это письмо… Оно не для господина королевского лесничего, – посыльный с некоторой натугой подбирал слова, явно не обладая даром красноречия. – Это приглашение на бал для… барышень Иллерстром и их маменьки.

– Благодарю, – растерянно повторила Сюзанн, присев в книксене и принимая злополучный конверт. Но когда посыльный уже развернулся, чтобы уйти, она словно очнулась: – Постойте! А вы не встречали сегодня при дворе господина Иллерстрома? – Видя непонимание на усатом лице, она пояснила: – Королевского лесничего?

Молодой человек обернулся, о чем-то размышляя, но с сожалением покачал головой:

– Простите, госпожа. Я не знаю, где сейчас ваш батюшка, но, если встречу его, попробую передать, что его очень ждут дома.

Он ободряюще улыбнулся и зашагал прочь, держа спину очень прямо, как умеют только военные.

– Ну-ка дай сюда! – Кто-то вырвал у Сюзанн конверт.

Она повернулась и едва подавила усмешку: конечно, это была Анастасия. Видимо, не утерпела и выскочила в холл, как только услышала слово «бал». Теперь сестрица с остервенением ломала сургучную печать. Но не успела она вскрыть конверт, как его отняла подошедшая Агата.

– Я понимаю, что тебе не терпится, дорогуша, но помни о манерах.

В отличие от своей старшей дочери женщина открывала драгоценное послание медленно и аккуратно. Пожалуй, слишком медленно для натянутой, как тетива боевого лука, Анастасии и высунувшей любопытный нос из гостиной Беатрикс. Тонкие белые руки с прожилками синих вен нежно разгладили конверт и вынули оттуда четыре именных приглашения: на госпожу Иллерстром и всех барышень.

Отдавая Сюзанн одно из приглашений, Агата насмешливо окинула взглядом ее старое платье, после чего принялась деловито перечислять:

– Анастасии мы закажем платье у мэтра Кальцера, увы, из столицы уже не успеем. Если бы старые друзья Вальдера не оставили службу так некстати, мы бы узнали о приезде королевского двора заранее! Беатрикс расставим прошлогоднее атласное платье Анастасии. В плечах вы почти одинаковы, сядет как влитое…

– Но матушка! – плаксивым голосом протянула Беатрикс. – Почему мне всегда приходится донашивать за Аной?

– Потому что она старшая и рискует остаться в старых девах. Хотя, постой… кажется, я уже говорила об этом примерно сотню раз. – Голос матери сочился ядом, и Беатрикс предпочла замолчать. – А доходы вашего отца, увы, не позволяют одеть каждую из вас как подобает. Сюзанн, – она обернулась к падчерице, – я знаю, что ты чересчур своевольна, но в качестве доброго жеста предлагаю и тебе выбрать что-то из старых платьев Анастасии. Если ушить, к твоим глазам может пойти зеленый муслин с оборками, который Ана надевала на пикник с градоначальником.

Анастасия поглядела на Сюз с победным злорадством. На ее лице прямо читалось: «Ну что, сестрица, будешь донашивать мои обноски?»

Сюзанн на секунду застыла от ощущения горького непонимания. Пропал отец, а эти клуши, эти… глупые девицы с их матерью думают только о балах и платьях! Хотя кем Вальдер был для них на самом деле? Не просто ли средством пробиться в высшие слои общества? Захотелось сделать что-то, заставить их так же негодовать и недоумевать, и Сюзанн поддалась внезапному порыву. Она с мрачным удовольствием потянула в разные стороны края письма. Сочный треск прорезал наступившую тишину. Агата смотрела на Сюзанн со странным выражением отрешенного интереса, будто разглядывала диковинную зверушку в вольере. Беатрикс раскрыла рот в удивлении, лицо Анастасии вытянулось от ужаса, но лишь на пару секунд. Она быстро овладела собой и ехидно заулыбалась:

– Правильно! Таким замарашкам, как ты, все равно нечего делать во дворце.

– Мне и не нужно туда! – с холодной ненавистью ответила Сюзанн. – Я не могу и не желаю красоваться в нарядах, когда неизвестно, что с отцом.

Она с наслаждением дорвала письмо на мелкие кусочки и, не думая о том, что ей же самой или Русвите придется убирать весь этот мусор, подкинула их в воздух на манер виденного однажды модного теперь фейерверка. Обрывки желтой бумаги, кружась, как сухие крылышки клена, обсыпали четырех женщин в холле.

Во вновь наступившей тишине раздался желчный смешок:

– И ты, конечно, не подумала о том, что на балу ты как раз могла бы разузнать о Вальдере. Он, как любой подданный на королевской службе, обязан там присутствовать. – Агата уже достаточно овладела собой, чтобы вернуть лицу отстраненное выражение.

Сюзанн окатила волна жара: мачеха права. Она только что своими руками лишила себя шанса увидеться с отцом. Потому что даже знатных барышень просто так не пускали в иентальскую резиденцию. Этого удостаивались только фрейлины королевы-матери и, как шептались злые языки, фаворитки короля. Сюзанн поняла, что не может вздохнуть, так жгло и давило в груди, но плакать при Агате и сводных сестрах она зареклась еще в семь лет, когда первая облила ее равнодушным молчанием в ответ на слезы, а Беатрикс и Анастасия гадко хихикали за спиной.

Она развернулась на одеревеневших ногах и выбежала за порог. Как и в семь лет, Сюз слышала позади злой смех Анастасии и ее окрик: «Беги-беги к своему пастуху! Пусть он тебя приголубит!» Это подстегнуло ее бежать еще быстрее. Через небольшой луг, казавшийся ей в детстве целой вселенной, на пригорок, где шелестела еще не облетевшими ветвями мамина яблоня. В сером осеннем небе она будто слегка светилась, хотя наверняка этот ореол ей придавали золото листьев и слезы на глазах девушки. Несмотря на пронизывающий ветер, Сюзанн прижалась к холодному шершавому стволу, прося помощи и сил.

– Ты же любила его! – шептала она дереву. – Помоги мне его найти! Посоветуй что-нибудь, дай знак!

Ей следовало бы помолиться в городской церкви, как любой добропорядочной девице, но Сюзанн, по примеру отца, с детства привыкла говорить с умершей матушкой вот так, без посредников. Только сейчас это не помогало. Яблоня шелестела, но в этом шуме не слышалось ни далекого голоса, ни намека на ответ или подсказку.

Девушка постояла еще с минуту, чувствуя, как слезы из жгучего ручейка превращаются в горячий поток. Потом отстранилась и пошла прочь. Все быстрее и быстрее, мимо мельничного колеса, где, как она верила в детстве, жили русалки, к опушке леса, где сейчас молчала так нужная ей свирель.

– Томас! Том! – задыхаясь от рыданий, которые превратили мир в туманный сон, крикнула она.

Подол вымок от росы, ноги путались в сплетении корней, и Сюзанн дважды чуть не упала в колкую пожелтевшую траву. Но она упорно бежала вперед, до рези в глазах высматривая белесые пятна курчавых Томасовых овец. По кромке леса прошелся порыв осеннего ветра, и только тут ее тело начал бить озноб. Сюз поняла, что не накинула даже шали – холод мурашками забирался под тонкую ткань платья, грозя отобрать последнее тепло. Ничего. Не важно! Ничто не важно сейчас, кроме изменчивых добрых глаз Тома и его мягкого голоса.

– Сюзанн? – прошелестело позади с порывом ветра.

– Том! – Она обернулась и с размаху уткнулась носом в широкую грудь пастуха, отчего-то не пахнущую потом и домашним уютом, как у отца, а только горьковатой смесью луговых трав и лесной хвои.

Крепкие руки осторожно обняли ее за спину, и так Сюзанн простояла какое-то – она и сама не знала какое – время. Беззвучно рыдая в грубую небеленую рубаху Томаса, прячась в его объятьях от всего мира, от своих потерь и обидчиков. А когда наконец слезы иссякли и она почувствовала внутри легкую, словно облако, пустоту, Том бережно, как маленького ребенка, отпустил девушку, отступив на шаг. На плечах Сюзанн откуда-то появилась зеленая, будто связанная из крапивы, шаль. Она казалась слишком тонкой, чтобы согреть, но и холодно больше не было.

Он ни о чем не спрашивал и только слушал. Вся злость, весь страх и все горе, пережитые за последнюю неделю, выливались из Сюзанн потоком, который было не остановить ни воспитанием знатной девушки, ни страхом сболтнуть лишнее, ни бравадой сильного человека. И это исцеляло, словно доктор, пускавший из гнойной раны «дурную кровь».

– Том, – сказала она, удивляясь пустоте и легкости внутри, – как это у тебя получается?

– Получается что? – он улыбнулся с рассеянным интересом, и тонкие лучики морщинок разбежались из уголков его глаз. Откуда у юноши морщины?..

– Успокаивать меня без единого слова. – Она теперь тоже улыбалась припухшими от слез губами, смахивая влагу с ресниц и гадая, насколько сейчас некрасива.

– Разве это я? – светло рассмеялся Томас. – Ты сама вылила все нечистоты из души.

– На тебя, – смущенно осознала вдруг Сюзанн. – Прости!

Томас достал свирель и глянул на стоявшее в зените неяркое солнце. Только сейчас Сюзанн заметила на голове пастуха венок из ярко-рыжих листьев, будто символ надвигавшейся осени. Но ведь листва повсюду была скорее золотисто-бурой, и красные пятнышки редко виднелись в ковре опавших собратьев. Где он только взял этих осенних красавцев?

– Не переживай, – улыбнулся Том. – Я большой, и у меня есть свои бочаги с темной водой, где нет дна. Туда хоть всю гниль этого мира слей – только утробно забулькают пузырями на поверхности. Такие даже никса[3] стороной обходит.

На минуту вновь стало зябко, будто повеяло холодом откуда-то из непролазных чащоб Иентальского бора. Сюзанн передернула плечами, но нашла в себе силы улыбнуться. В конце концов, она с детства привыкла к тому, что ее пастушок изъясняется загадками почище иных благородных.

– Спасибо, Том! Только что мне теперь делать? Я сама отрезала себе путь к отцу.

– Может статься, что нет, – задумчиво произнес юноша. – Вдруг он окажется куда ближе, чем ты думаешь.

– Что ты?.. – Она осеклась, потому что воспрянувший разум выхватил вдруг из череды мыслей ту, которая прежде казалась не особенно важной. – Праздник святого Марка! Как же я могла забыть?! Ведь он уже послезавтра. Именно в честь него устраивают бал, но король со свитой обязательно выезжает в город, чтобы напутствовать подданных и похвалить урожай. И никто из его свиты не останется во дворце! Тем более королевский лесничий! Томас, ты прекрасен!

Она засмеялась и, ухватив друга за руки, принялась кружиться с ним по лугу, как делала в детстве. Какая-то из Томасовых овец осуждающе заблеяла, но пастух только широко улыбнулся.

К вечеру довольная, слегка уставшая и полная надежд Сюзанн вернулась в поместье. Необычный для этого увядающего тихого уголка шум заставил ее насторожиться, но лишь на миг. Почти сразу стало понятно, что происходящее – следствие неуемных аппетитов Агаты и ее дочерей. У двухэтажного каменного особняка, поросшего плющом и хмуро глядящего на заросший сад темными окнами, ждала хозяина пестро украшенная повозка. Флегматичный возница почесывал бороду и жевал травинку. Лошаденка ему под стать переминалась с ноги на ногу и щипала редкие пожелтевшие сорняки, пробивавшиеся сквозь мощенный камнем двор. На повозке с претензией на изящество красовались изображения разноцветных дамских нарядов. Иентальский портной, мэтр Кальцер, всегда был нарасхват, однако, поскольку на бал вряд ли пригласили многих местных дам, заказ Иллерстромов стал для него наиважнейшей задачей.

Из дома слышался гвалт, и, только зайдя внутрь, Сюзанн поняла, в чем дело. Из комнаты Анастасии вылетали отрезы дорогих тканей.

– Нет! Нет! Не то! – яростно кричала Агата. – Моя дочь должна быть если не лучшей, то хотя бы одной из лучших, мэтр!

– Конечно-конечно, простите, госпожа Иллерстром, – слышалось блеянье уважаемого портного. – Однако это все, что есть в наличии. У нас небогатый городок!

– И что вы мне предлагаете, мэтр?! Довольствоваться тем, что есть?!

– Ну-у-у… за некоторую дополнительную плату я мог бы… знаете, у моих друзей прекрасные плюдерхозе[4], если вы понимаете, о чем я. Работенка эта, понятно, непростая, им нужно обеспечивать семьи, а на границах может быть опасно…

– Сколько? – холодно и зло отрезала Агата.

Помявшись еще немного и едва не доведя мачеху до белого каления, портной назвал сумму, от которой у Сюзанн перехватило дух. Откуда?! У отца нет таких денег! Неужели она заставит их голодать ради платья на один-единственный вечер для своей капризной дочурки?!

Мимо, тепло, но как-то затравленно улыбнувшись юной хозяйке, пробежала Русвита. Она сгребла в охапку ткани, выкинутые из комнаты Анастасии, и понесла их к повозке.

– Я подумаю, – надменно заявила наконец Агата, и у Сюз немного отлегло от сердца: быть может, мачеха не совсем еще выжила из ума. – И пришлю к вам записку сегодня вечером. Мы ведь успеем к балу, так?

– Конечно-конечно! Всенепременнейше! Если нужно, мои девочки будут работать ночь напролет, – подобострастно отозвался мэтр Кальцер. – Но платье будет готово точно в срок. Жду вашего ответа, госпожа Иллерстром. Приятного вечера, милые барышни.

Сюзанн услышала, как глупо захихикала Беатрикс, и поняла, что сейчас портной выйдет в коридор. Она не хотела столкнуться с ним и потому поскорее нырнула к себе.

Сюз тихо, но плотно прикрыла за собой дверь, прижалась к ней спиной, словно боялась, что мэтр Кальцер заглянет в комнату, вслушалась в грузные, шаркающие шаги и выдохнула, когда они отдалились. Что-то неправильное бросилось ей в глаза, и девушка пристальнее посмотрела на пол. Там чернели полустертые отпечатки, будто кто-то залез в каминную золу и наследил. Но Сюз могла поклясться, что не видела ни одного отпечатка в коридоре. Быть может, их затоптали, смазали или… она просто их не заметила? Почему-то следы эти навевали смутную тревогу.

Сюзанн бросилась оттирать их с пола своей старой юбкой. Юбку она постирает, а вот идти за водой, встретив кого-то из «дорогих родственниц», или оставить пугающие черные отметины не было ни малейшего желания.

Агата, само собой, этот праздник игнорировала: для нее фермерские увеселения были чем-то дремучим, низким и не заслуживающим внимания. Того же мнения придерживалась и Анастасия, хотя когда-то, еще до того, как сестрица покрылась корочкой, а затем и панцирем материнского презрения к миру, Сюз казалось, что она не прочь повеселиться вместе со всеми. Теперь же ее занимали музицирование и этикет. Зато Беатрикс праздновала за двоих. В детстве она с радостью поддерживала любые забавы и обожала ярмарочные лакомства, а повзрослев, стала предпочитать симпатичных молодых людей. Агата пыталась бороться с ветреностью младшей дочери, но та всегда находила лазейку. В этот раз Беатрикс вызвалась отнести записку цирюльнику, хотя накануне даже пальцем не пошевелила, чтобы доставить послание мэтру Кальцеру. Ее мать, занятая гардеробом и подготовкой Анастасии, то ли не заметила хитрости дочери, то ли не пожелала обратить на нее внимание. Позже, когда начнется королевский выезд, они, конечно, окажутся в первых рядах, разодетые по последней моде, насколько это вообще возможно в маленьком провинциальном городке, но сейчас приготовления к балу были для Агаты куда важнее.

Сюзанн никто не удерживал. Она давно росла, как сорная трава на лугу Томаса, и потому могла не отказывать себе в празднике.

Сегодня, как и во все предыдущие дни святого Марка, маленький серый Иенталь преобразился. Над рощей к востоку от города теперь реяли королевские флаги, да и сам Иенталь украсили к торжеству. Свечные фонарики, гирлянды из сухоцветов и яблок, аккуратные маленькие прилавки со спелыми плодами осеннего урожая, веселые нарядные люди. Конечно, все это было красивым фасадом для стекавшихся в город господ, но и беднякам в этот день выпадала радость – бесплатное угощение у церкви.

Мимо девушки по раскисшей от дождей улице прокатила чья-то карета. Те, кто не успевал прибыть в Иенталь к балу из своих родовых земель и не был любезно приглашен остановиться во дворце, заполнили единственный постоялый двор или снимали дома у горожан побогаче.

У Сюзанн было легко на душе, и, отскочив на обочину, она замурлыкала старинную уличную песенку, которой научила ее экономка. Родную дочь Иллерстрома в Иентале многие знали. К ней относились тепло, как к сироте и воспитаннице Русвиты, у которой в городе жила семья, почтительно, как к дочери знатного райнца, не задиравшей нос, и чуть настороженно, как к девушке с нездешним именем и слишком вольным нравом.

Сюзанн окликнул старик Гэровалд, стоявший у лотка с яблоками. Седая всклокоченная шевелюра и усы щеткой делали его похожим на диковинного лесного обитателя, хотя когда-то Гэровалд мог уложить метким выстрелом в глаз любую зверушку. Прежде он служил егерем у Вальдера Иллерстрома. Старость и болезни уже не позволяли ему участвовать в охоте или выслеживать вильдеров, но не таков был этот старик, чтобы унывать. Он обзавелся маленьким садиком и с выгодой выдал дочерей замуж, а единственного сына пристроил к лесничеству. Сюзанн помнила, как пару лет назад отец с удовольствием принял на службу смышленого паренька.

– С праздником, девочка! Пусть святой Марк наградит тебя изобилием!

Сюзанн слегка зарделась. В отношении девушки или женщины такое пожелание означало плодовитость. Сюз все же улыбнулась старику и ответила ритуальным:

– С праздником, да благословит ваш урожай святой Марк!

Гэровалд хрипло рассмеялся:

– Уже наградил! Гляди, какие яблочки. Ух-х, красота! Ни один червяк не тронул. Угощайся! Я и батюшке твоему говаривал, мол, заведите вы сад, господин Иллерстром! Чистая же радость. Да он по женушке все скорбел, в лес от скорби сбегал. Какой уж тут сад? А потом, когда новая женка завелась… – Не договорив, старик махнул рукой.

Сюзанн словно спицей в бок укололи. Тревога подтачивала даже надежду встретить отца, будто небольшая червоточина, портившая глянцевый яблочный бочок. Да и упоминание рано умершей матери, которая, по слухам, была порождением леса, а на самом деле, скорее, просто чужачкой, радости не добавляло.

– Ну, ты батюшке-то передай поклон от старика Гэровалда. Ух, бывало, мы эдак с ним вильдеров выслеживали, я ему и говорю…

– Сюзанна, деточка! Что этот старый пень там плетет? Видать, снова былое вспоминает? – Мици, румяная дочь Гэровалда, всегда звавшая Сюзанн на местный манер, вышла из-за островерхого, как гномий колпак, домика. За ее юбку цеплялся сопливый мальчуган в грязных штанишках.

– Нет-нет, Мици, все хорошо. Мы с Гэровалдом пожелали друг другу доброго праздника.

– И что ты притащилась со своим обмылком? – заворчал старик. – Не видишь, с умным человеком общаюсь! Не то что твои курьи мозги.

– Папаня, вы давно ль мокрой тряпкой по хребтине не получали? – расхохоталась Мици. – А то матушка, гляди, на том свете загрустит, что супружнику без ее колотушек не живется.

– У-у-у! Сгинь, зараза! – старик запустил в смеющуюся дочь подгнившим яблоком из тех, что лежали под прилавком, спрятанные от глаз покупателей. Яблоко плюхнулось у ног женщины, и карапуз, тут же подхватив еще румяный с одного бока, чуть сбитый о мостовую плод, захрустел.

Сюзанн каждый раз было странно наблюдать такие проявления семейной любви, но она убеждала себя, что в Роме стоит поступать по-ромски, как любил говаривать ее бывший учитель, господин Кресснахт. «Ну или хотя бы не спорить с Папой», – добавляла она уже про себя. Вот и сейчас лезть в жизнь иентальцев она не стала, а, улыбнувшись, распрощалась со стариком и приветливо махнула Мици.

Поговорив еще с несколькими знакомыми и отметив, что на улочках прибыло чужаков, причем не всегда респектабельных, Сюзанн пошла к ратушной площади. Там, конечно, проедет королевский эскорт, как проезжал всегда в дни ее детства. Словно подтверждая эти мысли, обычно немноголюдная площадь была переполнена. Горожане и горожанки в лучших своих нарядах толкались у лотков, где высились горы самых красивых и крепких овощей и фруктов, висели вяленые окорока, стояли тяжелые сырные круги, кадушки с соленьями и сидром. Детвора клубилась у прилавков с крапфенами[5], засахаренными яблоками и неимоверно дорогими сластями на палочках. Все это изобилие продержится день-другой и затем исчезнет на королевских пирах, в животах или в кладовых самых зажиточных горожан. Русвита наверняка уже сторговала для поместья все, что посчитала нужным и что можно было приобрести с помощью сильно похудевшего хозяйского кошеля. Но сейчас никто не думал о тех, кто мог лишь глотать голодную слюну, глядя на этот пир. Городская стража очистила площадь от попрошаек, а воришки боялись высунуться при виде вооруженных людей. И ничто не омрачало праздник для тех, кто мог себе его позволить.

Но вдруг люди встревоженно загудели, и где-то за толпой раздались монотонное многоголосое пение, изредка прерываемое вскриком, свист и удары. Сюзанн на мгновение застыла. Это не походило на веселые представления, да и вообще ни на что, к чему она привыкла.

– Кто там? Кто? – взволнованно выспрашивала у соседа молодая женщина, пытаясь разглядеть что-нибудь из-за чужих спин.

Тот пожал плечами, но за него ответил торговец, один из тех, кто приехал в Иенталь на праздник, словно шлейф следуя за королевским двором.

– Поэниты[6], – точно ругательство, сплюнул он на мостовую. – Вечно своим видом тоску навевают. Вестники бедствий! Хуже них только сборщики налогов да срамные болячки! После этих уродцев покупатели скучнеют, будто о вечной жизни вспомнили, и торговый день – к чертовой матери. Думал, они после мора в Боэмии повывелись, да, видать, не лучшие времена грядут. Каждый раз вылезают из своих нор перед какой-нибудь напастью – война там или чума. Как черви после дождя. Тьфу, падаль!

– Ох, господи спаси! – закудахтала женщина. Еще двое слышавших это перекрестились.

– Если бы! Им же эти уродцы и прикрываются. В Итерии давно уж их разогнали: кого на костер, кого в застенки, а кто сам разбежался. Ересь! А у нас что-то не торопятся.

– А на что стража? – хрипло бросил сосед любопытной горожанки. – Только попрошаек гонять?

– Ага! – осклабился торговец. – Ты попробуй тронь по своему почину божьего человека. Пока наш епископ их ересью не объявит, боязно: самого, гляди, упекут.

– Батюшки, да они ж в крови все! – вдруг ахнула женщина, рассмотрев наконец нарушителей праздничного настроения. – Кто ж это их так, бедолаг? – спросила она у торговца.

– Да ежели б кто! Тогда хоть веселее смотреть было бы. Сами они! Говорят, раз Спаситель страдал, то и они страданиями спасутся.

– Ох ты Господи! – всплеснула руками женщина. Но больше сказать ничего не успела.

Ропщущая толпа расступилась, пропуская жутковатое шествие. С грязными мешками на головах, в которых были сделаны прорези для глаз, шли изможденные, босые, полуголые люди. Не только мужчины, но и женщины. Но от них не веяло запретным вожделением выставленного напоказ срама. Худые, покрытые синяками и шрамами тела не казались привлекательными. Наоборот, они отталкивали и вселяли суеверный ужас. Все они несли с собой оружие, которое обращали против себя же. У кого-то это были простые палки или – Сюзанн сделалось дурно, когда она их увидела – палки с гвоздями, у кого-то плети. Все эти орудия, уже поблескивающие темной кровью, то и дело пускались в ход и оставляли раны на телах. Несмотря на осень, над несчастными роились полчища мух.

К горлу Сюзанн подступила дурнота: неужели за таким красивым, мягким названием могла скрываться подобная жуть? Как можно истязать самих себя?!

Шествующий впереди тщедушный, покрытый язвами мужчина со спутанной грязно-серой бородой вдруг замедлил шаг и дребезжащим срывающимся голосом выкрикнул:

– Покайтесь все! Ибо грядет конец земного! И только верные дети избегнут мук адских!

Из толпы раздались гневные возгласы. Поняв, что никто не присоединится к их страшной процессии, мужчина вновь устремил выцветшие серые глаза куда-то в вечность перед собой и повел последователей прочь.

Женщина, спрашивавшая о поэнитах торговца, истово перекрестилась. Сюзанн, застыв, будто в дурном сне, смотрела на них широко раскрытыми глазами, не смея ни отвернуться, ни убежать.

Монотонная песнь, в которой было, кажется, что-то о мольбе к Богу, то и дело прерывалась вскриками и стонами слабых. Но их тут же заглушали остальные.

– К северным воротам идут, – заметил очевидное кто-то поблизости. Сюзанн почти против воли обернулась и увидела чернявого Гозо, молодого торговца солью. Рядом стояла Беатрикс, которая вопреки всем правилам приличия держала его за руку и с нескрываемым интересом пялилась на поэнитов.

– Тут монастырь неподалеку, – хмуро ответил Гозо давешний приезжий торговец, которому явно хотелось блеснуть знаниями, обретенными в пути по городам и весям. – Видно, туда. Говорят, сам епископ приедет во время королевского бала. Не иначе как они позлить его хотят или милости какой выспросить.

Беатрикс повернулась к говорящему и, увидев Сюзанн, без стеснения улыбнулась и помахала сводной сестре рукой. В этом была вся Беа – бесхитростная, как луговая ромашка, но беспощадная к чужим слабостям, как любой эгоистичный ребенок. Если у Анастасии был стержень, пусть и сочащийся ядом, ее младшая сестра больше напоминала задорный флюгер-петушок, чей носик безошибочно указывал в ту сторону, куда дул семейный ветер. Единственное, в чем она не полагалась на мнение старших, были романтические увлечения. Ни одного постоянного возлюбленного, но все как один обожаемые.

Сюзанн глянула вслед удаляющимся поэнитам, стараясь не смотреть на исполосованные спины. Скорее всего, эта скорбная процессия не оставила в хорошенькой и пустой голове Беатрикс ни одной мысли о покаянии в неправедном поведении. Сестрица уже о чем-то хихикала со своим спутником.

Следом за поэнитами бежали мальчишки. Кто-то корчил рожи, кто-то кидал в страдальцев камнями, но те стоически принимали новые удары судьбы. А может, настолько привыкли к боли, что мелкие камни просто не могли привлечь их внимания. Сюзанн хриплым от пережитого потрясения голосом прикрикнула на злых детей, но те или не расслышали, или не пожелали слушаться девчонку немногим старше их. Остальные горожане, охая о Судном дне и с оглядкой перешептываясь о нынешнем короле, стали потихоньку разбредаться к лавкам. Но ушли они недалеко. Потому что стоило затихнуть в отдалении унылой песне поэнитов, как у восточных ворот, откуда в королевскую резиденцию вела мощеная дорога, возликовали звонкие трубы. Народ встрепенулся, сбросив с себя оцепенение недавнего страха и отвращения.

Сюзанн тоже воспряла. Поэниты, явившиеся как дурное предзнаменование, подобно дохлым крысам в порту, ушли, унося с собой грозовую тучу. Сюз не сомневалась, что еще не раз, особенно в ночной темноте, вспомнит их жуткие орудия, гноящиеся раны и заунывное пение. Но теперь она ждала встречи с отцом, и надежда способна была развеять любые скорбь и страх. Ведь стоило крепким отцовским рукам обхватить Сюзанн, она словно оказывалась в самой надежной крепости на земле. Он наверняка увидит ее, проезжая в процессии короля, и, может, даже возьмет к себе в седло, как бывало в детстве.

Публика заволновалась. Вышедшие на площадь вооруженные люди в гербовых цветах правящей династии, алом и серебряном, принялись оттеснять с дороги всех, кто мешал проезду или просто оказался в опасной близости. Нет, о мещанах никто не беспокоился – одним больше, одним меньше. Однако любой из них мог оказаться наемным убийцей и угрожать королю и его свите. Сюз зажало между дородной дамой и жилистым, очень недовольным таким положением дел старичком. Беатрикс с ухажером исчезли в толпе, но сейчас было и не до них. Сюзанн прикладывала все усилия, чтобы удержаться как можно ближе к дороге. Она должна увидеть отца!

Вот из-за угла дома показались пешие герольды, знаменосцы и трубачи. За ними псари сдерживали свору борзых, с лаем рвавшихся в предвкушении гона, а егеря в темно-зеленом несли трещотки и палки. От вида оскаленных собачьих морд у Сюзанн по спине побежали мурашки. Сегодня в лесу воцарится смерть, и ее отец – один из жнецов этой кровавой жатвы. Как-то маленькая Сюзанн высказала сочувствие к участи лесных обитателей при мачехе, и та высмеяла падчерицу за глупость. «Люди мрут чаще, чем куропатки, а она жалеет зверье». Почему-то сейчас эти жестокие слова всплыли в памяти, будто мусор в придорожной грязи по весне.

Сюзанн тряхнула головой, отгоняя неприятное воспоминание, и вновь впилась взглядом в процессию, выискивая родные глаза. Но егерями руководил Джерт, отцовский подчиненный, которого она недолюбливала за вечно хмурый взгляд и зависть к отцу. За герольдами и псарями ехало несколько незнакомых вонемов[7]. Следом – пара блистательных, хотя уже и не первой свежести, дам в роскошно украшенных повозках. А за ними, в окружении особенно нарядных господ и многочисленной стражи, ехал сам король. Горожане заорали что-то радостное и приветственное, но Сюзанн лишь скользнула равнодушным взглядом по рыхлой фигуре мужчины лет пятидесяти с пегой бородкой клинышком, водянистыми глазами, в роскошной горностаевой мантии. Только мелькнула в голове мысль: «Как он будет в этой мантии продираться сквозь чащу Иентальского бора?»

Снова какие-то разряженные вонемы и их дамы, ни одного знакомого. Вдруг Сюзанн заметила молодое, красивое лицо в обрамлении вьющихся каштановых волос. Обжигающий взгляд темно-синих глаз, тонкий профиль, фарфоровая кожа и узкий золотой обруч-венец королевского наследника. Несколько томительных секунд Сюзанн вглядывалась в спокойное и строгое лицо принца, завороженная сумрачной глубиной его взгляда, пока он вдруг не посмотрел прямо на нее. И тогда внутри вспыхнуло что-то жгучее, но приятное, пробежалось мурашками по коже, словно кинуло горячий шепот в уши. Девушка не выдержала и моргнула. Ниточка взгляда порвалась, но, казалось, принц еще несколько секунд высматривал кого-то в толпе. Мучительно-сладкая тяжесть в груди и внизу живота продолжала туманить разум, но Сюзанн заставила себя игнорировать это. Юноша был хорош, но династические браки не заключаются с диковатыми простушками из обедневших дворянских семейств. А еще ей никак нельзя пропустить отца.

Один за другим проезжали конники, но Вальдера Иллерстрома среди них не было. Когда в дальнем конце площади показались пешие участники выезда, Сюзанн почувствовала, как страх ледяной лапкой сжимает ее сердце. Нет. Не может быть, чтобы отца не было среди придворных! Ведь он лесничий! Кто еще проведет короля и его свиту через Иентальский бор? И тут же холодный насмешливый голос внутри, так похожий на Агатин, возразил, что есть у королевского лесничего егеря, ничуть не хуже знакомые со здешними тропами, чем он. Например, Джерт. Пусть он и неприятный человек, но дело свое знает.

Подала тоненький голосок и надежда: быть может, Сюзанн просто не заметила знакомое лицо за другими придворными или… отвлеклась на принца. Но тревога злорадно скалилась из своего темного угла, намекая, что это просто самоуспокоение и обман.

– Хорошенький, правда? – раздалось вдруг у самого уха.

Сюзанн вздрогнула и обернулась. Рядом стояла Беатрикс, неизвестно куда подевавшая Гозо.

– Что? – непроизвольно откликнулась Сюз.

– Принц хорошенький, правда? – глуповато улыбнулась та. – Как славно, что его батюшка пригласил нас на бал. Может, и потанцевать с ним удастся. Хотя красивых в свите много, если не принц, то уж кто-нибудь знатный мне точно достанется.

Скорее всего, Беа не желала нарочно уколоть сводную сестру. В отличие от Анастасии она не стремилась ужалить побольнее и сейчас искренне делилась восторгами, но Сюзанн, тонувшая в тревоге, как в трясине, огрызнулась:

– И правда, тебе ведь все равно, кто это будет!

Ждать на площади было больше нечего. Оцепление стражи снимали, за свитой короля увязались самые любопытные, а остальные разбредались по своим делам. Сюзанн резко развернулась и зашагала прочь от ошарашенной Беатрикс.

Накануне бала в поместье Иллерстром царило нездоровое оживление. Здесь будто разом появилось больше слуг, чем было в годы процветания иентальских охотничьих угодий. Словно саранча, они проедали остатки отцовских денег. То и дело подъезжали возки то подручных мэтра Кальцера, то худого надменного танцмейстера, чье время было расписано по минутам. Повсюду раздавались оживленные голоса и деловитый топот. Русвита лишь горестно вздыхала, глядя на молодых служанок, носившихся по поручениям госпожи. Она было попыталась отчитать кого-то из них за сплетни и хихиканье по углам, но пакостницы доложили Агате, и экономка тут же оказалась в немилости и без всяких полномочий.

Сюзанн, которая все эти дни пропадала с Томом на лугу, старалась возвращаться домой лишь потемну, чтобы суета успела улечься. А ночью пыталась открыть дверь отцовского кабинета. Именно там, она была уверена, таилась разгадка его исчезновения. Она даже думала выкрасть у мачехи ключ, но одно дело стащить его единожды – этого в суматохе могут и не заметить, а другое – сделать это несколько раз. Агата не дура, она не упустит того, что вещи лежат не на своих местах, да и попасться так будет проще. Поэтому Сюз неумело ковырялась в замке вязальной спицей: один из первых ухажеров Беатрикс, похоже, был воришкой, хотя и клялся, что странствующий менестрель. Он-то, в благодарность, что она не выдала их с Беа мачехе, и рассказал Сюзанн, что открыть замок можно даже шпилькой. Да еще показал, как снимать с чужого пальца кольцо, если, конечно, этот палец не опух: в таком случае его совет сводился к острому ножу и веселому хохоту над бледнеющей барышней. Вот только наука не пошла впрок. Спица никак не хотела справляться с замком, и, отчаявшись, девушка решила: она дождется бала и, когда никто не будет мешаться под ногами, спокойно возьмет ключ и обыщет отцовский кабинет. Можно было, конечно, сбить замок и сделать вид, что виноват кто-то из наемных слуг, но это было так низко, что как только подлая мыслишка просочилась в голову, Сюзанн разозлилась сама на себя.

В день бала дом и вовсе превратился в балаган. Капризы двух дебютанток и их мамаши заставляли временных слуг с нетерпением ждать сумерек, когда они наконец будут освобождены от утомительных обязанностей. Сюзанн вновь хотела сбежать к Томасу, но поняла, что, если не останется, на Русвиту ляжет непосильное бремя подхватывать всюду, где не справляются другие. А такого было немало.

– Что, завидуешь? – ядовито спросила Анастасия, которой нерасторопная служанка пыталась затянуть корсет.

Сюзанн, подшивавшая оторванную впопыхах оборку прямо на сестре, будто случайно уколола ее.

– Ох, извини, – притворно ласковым голосом произнесла она в ответ на злое шипение. – Но ведь ты же расскажешь мне, какой он, королевский дворец?

– Во всех красках! – желчно пообещала Анастасия, заглотившая наживку вместе с крючком.

Девчонка, нанятая из города, навострила уши.

– Я наконец порадуюсь и за тебя, ведь ты ни разу там не бывала, а я уже дважды, – победно закончила Сюзанн, которую отец брал с собой в королевскую резиденцию еще малюткой.

Анастасия поперхнулась обидой, побелела от ярости и, с трудом удержав себя в руках, попыталась съязвить:

– Что толку от того, что ты побывала там пигалицей? Тогда над тобой разве что добродушно посмеивались деды нынешних благородных кавалеров. А вот теперь там можно найти себе блистательного жениха.

– Мне и после не поздно его найти, а вот тебе и правда пора… ведь Агата считает, что ты уже старая дева.

– Дура! – прорычала Анастасия, наконец потеряв самообладание.

Но в тот момент, когда сестрица занесла руку, чтобы ее ударить, Сюзанн обрезала нитку, закончив пришивать оборку, и отошла подальше. Присела в издевательском книксене и вышла из комнаты под вопли сестрицы.

– Что там такое? – послышался недовольный голос Агаты, поднимавшейся по лестнице, и Сюзанн, хихикая, скрылась в своей комнате. Мачехе некогда будет разбираться со строптивой падчерицей, так что сегодня ей все сойдет с рук, а завтра… завтра она, быть может, уже отправится по следам отца. Еще засветло к поместью, скрипя рессорами, подкатил конный экипаж, наверное, самый пышный, какой удалось найти. Полюбоваться и правда было чем. Задние колеса практически в рост человека, затейливая резьба, внутренние стенки, обитые зеленым узорчатым дамаском. Правда, краска чуть-чуть облупилась, а ткань на сиденьях протерлась, но карета все еще выглядела помпезно. У нее была крыша и даже стекла, чем нечасто могли похвастаться наемные экипажи.

Предупредительный лакей в неброской, но довольно дорогой, судя по вышивке и басонам[8], ливрее распахнул дверцу перед тремя дамами. Агата в темно-вишневом платье, поблескивающем вышивкой и вкраплениями драгоценных камней, словно облаченная в отрез звездного неба, шла впереди. Шляпа над белым чепцом замужней дамы была скромной, но достаточно изящной, чтобы ее обладательница не казалась при дворе черной овцой[9]. Одетая в бархат и парчу Анастасия гордо плыла за матерью, неся на голове сложную конструкцию из берета и огромных перьев. Последней чуть не вприпрыжку к карете бежала Беатрикс в розовом атласном платье с тонко вышитыми цветами вдоль подола и по рукавам. Шляпки у нее не было, но волосы красиво убрали золотой сеточкой, усыпанной мелким жемчугом. Когда-то, еще в годы процветания, отец подарил эту сеточку родной дочери, но потом в попытке понравиться она передарила ее Беатрикс. Сейчас, при виде украшения на голове сводной сестры, сердце Сюзанн кольнуло непрошенной ревностью.

– Нет, молчи! – приказала она ему. – Пусть подавится! Пусть все они там подавятся незаслуженной роскошью. А у нас есть другое дело.

Экипаж вновь скрипнул рессорами, кучер щелкнул хлыстом, и сестрицы в сопровождении чинной Агаты отправились покорять дворец. Служанки, нанятые из города, по одной или парами покидали поместье. Похожие на крыс, бегущих с тонущего корабля, они растворялись в серых туманных сумерках, получив от Агаты жалованье или его обещание. Старый дом вновь заснул, убаюканный тишиной, изредка нарушаемой лишь квохтаньем, доносившимся из курятника.

Сюзанн опрометью кинулась в комнату мачехи. Ее Агата, конечно, тоже заперла, но замок здесь был не чета тому, что висел на отцовской двери, и с ним справилась даже шпилька. Ключ от кабинета отыскался в сундуке под бельем, которое Сюзанн изо всех сил старалась оставить в том же виде, как и до вторжения. Ощутив под пальцами холодный металлический завиток, она чуть было не вскрикнула от радости, но вовремя спохватилась. Русвита хоть и на ее стороне, подвергать старого друга риску незаслуженного наказания не хотелось. Да и вряд ли богобоязненная экономка одобрила бы такое поведение.

На мгновение Сюзанн показалось, что за ее спиной кто-то есть. Она резко выпрямилась, пряча ключ в карман, и обернулась. Комната, как и коридор по ту сторону двери, были пусты, но на полу у самого порога снова чернели следы. На сей раз Сюз не выдержала и сдавленно вскрикнула. Когда она открывала комнату мачехи, пол был чист!

Отец никогда не верил в чертовщину, да и пастор Вайнбаух во время проповедей говорил, мол, все, что мы причисляем к духам и богомерзким существам, – лишь морок да козни врага рода человеческого. Перекрестись, помолись, он и пропадет. А лучше и вовсе не греши или вовремя кайся, коль не удержался. На всякий случай Сюзанн перекрестилась и быстро прочитала про себя молитву, хотя особенной набожностью никогда не отличалась. Следы никуда не пропали, но стало легче. Быть может, она и впрямь чего-то не заметила: мало ли нерях среди набранной на один день прислуги?

Так или иначе, ключ от кабинета отца был у нее, а потому призраки или нет, найти хоть какую-нибудь ниточку для его поисков сейчас было куда важнее.

На всякий случай обойдя пепельные отпечатки, Сюзанн юркнула дальше по коридору. Ключ скрежетнул в замке, провернулся раз, другой. В лицо дохнуло сквозняком, который взметнул легкие пряди волос, выбившееся из прически. Будто в страшном сне, дверь медленно, с протяжным скрипом отворилась, открыв оставленный за ней беспорядок. Из щели в неплотно прикрытом окне веселый вечерний ветер прорывался в кабинет, ероша страницы разбросанных там и тут книг и уголки сшитых друг с другом исписанных листов бумаги. Здесь явно что-то искали в спешке или ярости. Серебряная отцовская чернильница валялась на полу в отдающей темной синевой луже засохших чернил. Выпотрошенные полки слепо глядели перед собой деревом задников. Складной стул перевернут и, похоже, сломан. Ящики конторки лежали грудой беспомощных калек, которым недостало сил сберечь тайны Вальдера Иллерстрома. А весь пол – Сюзанн забыла, как дышать – равномерно покрывали знакомые угольные следы.

– Что происходит? Что ты наделал, отец? – шепотом спросила она у пустоты.

Та, естественно, не ответила. Только донесся с ветром дальний лай чьей-то сторожевой дворняги. Заставив себя отогнать рой вопросов, на которые не находилось ответа, Сюзанн затворила дверь и огляделась уже более пристально. Пусть следы на полу пугали ее не на шутку, а беспорядок не позволял усомниться, что кто-то уже обыскал комнату и, скорее всего, вынес или уничтожил все важное, она отказывалась сдаваться.

Сюзанн воскресила в памяти те дни, когда они с отцом жили вдвоем. Как она забиралась к нему на колени, когда он работал у себя за столом, или пыталась дотянуться до верха конторки, когда делал записи стоя. Улыбка сама собой скользнула по губам и осталась там, будто кошка, удобно устроившаяся на руках у хозяйки.

– Папочка, а что ты пишешь?

– Всякую ерунду вроде цифр и распоряжений приказчику.

– Зачем?

Отец задумывается на секунду-другую. Потом улыбается немного растерянно:

– Чтобы не держать ее в уме. Все это нужно для управления поместьем.

– А ты пишешь свои мысли?

– Здесь они не нужны, милая, но у меня есть тайная книга. – Он понижает голос и наклоняется к самому ушку дочери: – Я прячу ее, чтобы никто-никто не мог прочитать мои мысли.

– А где?

– Хитрюга! – смеется отец. – На то она и тайная, что про нее не знает ни одна душа.

Естественно, маленькая Сюзанн не выкинула из головы мысли об отцовском дневнике. Пару раз Вальдер заставал дочь за поисками тайника. Каждый раз вместо того, чтобы устроить ей хорошую трепку, как следовало бы, по мнению Русвиты, и как делали, по ее словам, во всех почтенных семействах, он лишь посмеивался. А однажды сказал то, что его трехлетняя дочка не поняла: «Все самое дорогое я храню в одном месте».

Чем отец дорожил больше всего? Чем… или кем? Сюзанн чуть не вскрикнула от внезапной догадки: кто бы ни обыскивал кабинет отца, он нашел что угодно, кроме дневника. Осторожно отступив в коридор, она притворила дверь и вновь заскрежетала ключом. Скрипнула ступенька, и девушка на мгновение замерла, но наверху показался лишь толстый рыжий любимец Русвиты Мартин. Усевшись на лестнице, кот уставился на Сюзанн зелеными глазищами, будто ждал, что его покормят или начнут развлекать. Так и не дождавшись ни того ни другого, он изящно вытянул заднюю лапу в белом чулке и принялся умываться.

– Напугал! – попеняла ему Сюз, на что кот, конечно, никак не отреагировал.

Вернув ключ в комнату мачехи, она поспешила в свою. Оглядела знакомую обстановку, пытаясь понять, где мог оставить свой дневник отец. Постель – сначала Русвита, а теперь и сама Сюзанн – каждые две недели перетряхивала, вытаскивая на проветривание тюфяк и меняя белье. Скрыть там что-то было бы довольно сложно. Разве что… Сюзанн заглянула под деревянное основание кровати, но ничего, кроме паутинки в углу, не обнаружила. Ниши под окнами тоже казались неподходящим для тайника местом. Сундук с одеждой? Но и его Сюзанн знала до самого донышка. Уж книгу там она давно бы обнаружила. Ютившаяся в углу печь, покрытая изразцами с цветочным орнаментом, просто не подходила для того, чтобы спрятать что-то бумажное. Оставалась лишь конторка, поставленная здесь для занятий письмом, изучения катехизиса[10] и арифметики. Сюз невольно вспомнила, сколько трудов положила на то, чтобы стать грамотной, «как мама». Казалось, отец хотел сделать из нее подобие покойной жены, слывшей не от мира сего, в том числе за свою образованность. И дочка, любя отца и почитая память матери, которой никогда не знала, послушно училась, хотя живой интерес в ней вызывали, пожалуй, лишь основы натурфилософии. Их-то как раз девочкам изучать не полагалось, однако господин Кресснахт, отметив живой ум и интерес ученицы, не только охотно отвечал на вопросы, но и порой пускался в пространные рассуждения о предмете. Но в маленький ящик конторки помещались лишь письменные принадлежности. Где там втиснуться книге? Неужели Сюзанн обманулась и отцовский дневник все же украли?

На секунду ее охватила паника. Казалось, это тупик. Что еще она может? Здесь не было хлебных крошек, по которым можно было бы прийти к родному человеку, как это сделали дети из старой сказки. Она еще раз обошла комнату в отчаянной надежде, что пропустила что-то. Наудачу заглянула под матрас. Ничего. Под ногой скрипнула половица, которая скрипела, сколько Сюзанн себя помнила. Она давно научилась ее обходить, чтобы не шуметь, но в этот раз оказалась так погружена в себя, что забыла про привычный путь. Доска словно немного пружинила, и на задворках сознания вспыхнула падающей звездой мысль: «А что, если?..»

Сюзанн быстро наклонилась и подковырнула доску пальцем. Та как будто поддавалась, но сбоку ее перекрывала массивная ножка кровати. Пришлось упереться всем телом в спинку, а ногами – в стену, после чего кровать с натужным скрипом сдвинулась с места. На половице остался светлый прямоугольный след. В поисках чего-нибудь тонкого и острого Сюзанн вытряхнула на пол содержимое конторки. Схватив нож для очинки перьев, она просунула его в щель между досками и поддела ту, что скрипела. В темноте подполья ничего не было видно, и слава Богу, что Сюзанн, в отличие от Анастасии, не боялась мышей и насекомых. Она просунула руку в щель и нашарила то, что искала, – книгу, обернутую в промасленную бумагу. Рядом, бархатистый на ощупь, лежал небольшой мешочек. Судя по всему, там не было монет, как в других уважающих себя кошельках, но Сюзанн решила разобраться с этим позже. Сперва дневник!

Быстро развернув бумагу, Сюзанн лихорадочно пролистала исписанные страницы. Выведенная тонким отцовским почерком, на последней значилась дата накануне его исчезновения. А ниже, буква к букве, как стройный девичий хоровод, вился текст:

«Кажется, пора перестать обманываться. Я слишком долго позволял себе верить, что им нет до меня дела. Ей нет. Но прошлое не вычеркнешь, да, старина Вальдер? Отец, да будет пухом ему земля, хоть и был славным человеком, с женщинами вел себя как свинья. И теперь мы все за это расплачиваемся.

Что ж, она назначила встречу, и я не могу не прийти, хотя подозреваю, чем это чревато, и боюсь. Впрочем, я все равно должен быть во дворце для приема его величества и всех его надутых придворных индюшек, что рядятся в фазанов. Отец бы такого не позволил, но его больше нет. А ведь забавно, что я могу называть его отцом только здесь».

Отец… боится? Но кого? Короля? Не похоже… И кто эта загадочная «она»? Вряд ли речь могла идти об Агате. Назначать встречу собственному мужу – глупость. Тем более во дворце. Сюзанн пролистнула страницу назад – ничего, что могло бы пролить свет на загадки последней записи. Обычные тревоги отца, которому приходится как-то сводить концы с концами, чтобы дать достойное будущее дочерям. Вальдер давно понял, что его вторая жена не способна принести ему наследника и в принципе зачать общего ребенка. В этом Сюзанн была уверена, как и в том, что выкинуть доверившуюся ему женщину с дочерями из своего дома Иллерстром не мог по моральным убеждениям, хотя нынче церковные реформы позволяли ввиду некоторых обстоятельств расторгать нежелательный брак. Поэтому приданое для трех девушек занимало его мысли.

Сюзанн полистала еще в надежде найти что-то полезное, но нашла другое:

«Агата никогда не подает виду, но я чувствую, как демоны прошлого терзают ее душу по ночам. Днем она облачается в доспехи, и мне грустно видеть, как уже сейчас она заковывает в ту же броню Ану и Беа. Впрочем, Беатрикс для этого слишком ветрена, а вот Анастасия… Но разве я могу вмешиваться, когда женщина учит жизни своих детей? Тем более, они и дочери-то не мои. Хотя одно время я надеялся, что смогу заменить им отца. Ну зато моя милая маленькая Сюзанн растет свободной, как ее мать. Тешу себя надеждами, что однажды это поможет ей вырваться за пределы трех женских добродетелей и прожить жизнь так, чтобы стать счастливой».

Ласковые имена Анастасии и Беатрикс царапнули по сердцу. Как можно любить этих гарпий? Неужели они так же значимы для отца, как она?! Вальдер, конечно, не раз обращался так к приемным дочерям, но одно дело на людях, а другое – личный дневник, в котором можно быть собой, ни перед кем не чинясь. Здесь она словно заглядывала в душу отца.

Долистав до конца, Сюзанн поняла, что больше никаких «хлебных крошек» отец ей не оставил. Но если верить последней записи, искать Вальдера Иллерстрома и правда стоит во дворце. Вот только кто теперь ее туда пустит? Ведь она разорвала приглашение, да и не заявишься на королевский бал в стареньком заношенном платье. От досады и обиды на себя защипало глаза. Но что толку сейчас плакать? Далекий переливчатый звук рожка просочился вдруг в окна и заставил сердце встрепенуться и застучать сильнее.

– Том! – Сюзанн быстро спрятала дневник в подпол. Она поняла: надо идти. Друг детства успокоит ее душу и наверняка посоветует что-то полезное, как делал всегда.

Но сперва… Сюзанн знала, что брать чужие вещи – грех, особенно если речь шла о деньгах. Только любопытство не порок. Она не собиралась красть, лишь заглянуть и узнать, не имело ли содержимое мешочка отношения к неизвестной женщине со страниц дневника.

В слабом свете догорающей свечи ткань кошеля переливалась, как драгоценный шелк, хотя и не была им. На подставленную ладонь, тихо звякнув, упала подвеска на тонкой цепочке. На круглой крышке медальона красовался герб правящего дома Штенненов – хищная птица в короне обнимала крыльями щит с крестом. А внутри медальона оказалось кольцо с рубиновым камнем. Как странно… Сюзанн ожидала увидеть там миниатюру или локон волос, но одна драгоценность внутри другой… зачем это было сделано? И зачем все это прятать? Может, отец таким образом укрывал ее небольшое приданое от жадных глаз и загребущих рук Агаты? Но почему на медальоне королевский герб, а не скромная монограмма или герб Иллерстромов?

Повинуясь безотчетному порыву, Сюзанн надела медальон, спрятав его на груди под рубашкой. В конце концов, если это ее приданое, не надежнее ли держать его при себе? Если же нет, она просто вернет вещицу отцу, когда отыщет его. Кинув пустой кошель обратно в подпол, она с трудом подвинула кровать на место. Пора было бежать к Томасу, потому что на небо уже карабкался тонкорогий месяц, а значит, скоро нужно будет отгонять по домам овец.

Прошмыгнув мимо кухни, где, умаявшись от дневных забот, дремала прямо на стуле Русвита с Мартином на коленях, Сюзанн схватила плащ и, накинув на голову капюшон, выскользнула в стылый вечер. Она уже проходила мимо хозяйственных пристроек, когда на дороге вновь раздался стук колес. Злобно зарычал сторожевой пес. Из поместья лаем отозвалась старая Кнаббер.

Кто это? Неужели мачеха с сестрицами уже возвращаются?! В это Сюзанн не верила ни на зернышко проса. Даже если они что-то забыли, Агата скорее заставит дочерей пойти на бал голышом, чем рискнет нарушить этикет и опоздать.

Вынырнувшая из тумана карета и впрямь не напоминала наемный экипаж, подъехавший к поместью Иллерстром часом раньше. По глянцевым бокам черных лакированных фигурок и узоров, вырезанных на корпусе, скользили рыжие блики фонарей, а в промежутках, словно драгоценные жилы в пустой породе, мерцала позолота. Красно-охристое бархатное нутро ярко освещали спрятанные где-то под потолком свечные фонарики. Четверка вороных коней с лоснящейся шкурой не походила на обычных лошадей, так слаженно и бесшумно она несла карету вперед. Правивший ею кучер и вовсе навевал мысли о разбойниках из-за черного платка, закрывающего половину его лица. В то же время одежда и безупречная осанка скорее говорили о принадлежности мужчины к прислуге очень богатого семейства. Черный камзол без излишеств отливал шелковой нитью незаметных узоров. На запятках, также в черном, стоял подтянутый молчаливый лакей. Может, Сюз лишь показалось в туманных сумерках, но в воздухе вокруг них будто перетекал неуловимый темный дым. Сторожевой пес захлебнулся лаем и с визгом спрятался в конуре. Кнаббер продолжала хрипеть, но и она скоро замолкла.

Когда карета поравнялась с Сюзанн, лакей лихо спрыгнул на землю и с поклоном произнес:

– Юная госпожа Иллерстром?

– Кто вы? – Сюзанн отпрянула, чувствуя в мужчине что-то недоброе.

– Прошу простить меня, если напугал, – еще ниже склонился лакей. – Ее величество королева не увидела вас среди гостей и послала за вами. Если ваше здоровье не позволяет присутствовать на празднестве, мы доставим эту прискорбную весть во дворец. В ином же случае я имею честь пригласить вас на бал от имени королевы-матери.

Сюзанн растерялась. Мысли путались в голове. Почему она? Зачем королеве дочь лесничего? И как поразительно вовремя подоспела неожиданная подмога. От всего этого веяло не доброй сказкой, а плесневелым духом заброшенного старого погреба, и потому девушка не спешила соглашаться даже ради поисков отца. Однако отказывать коронованным особам нельзя, и она пробормотала первое, что пришло в голову:

– Простите, но… у меня нет пристойного платья…

Секундное молчание сперва показалось точкой в разговоре, но вдруг лакей выпрямился и шагнул к карете.

– Госпожа Кримхильда, прошу вас. Как и предполагала ее величество, понадобится ваша помощь.

Из алого нутра кареты выскользнула худощавая женщина неопределенного возраста, по всей видимости, камеристка королевы. Ее платье из того же материала, что и камзолы возницы и лакея, блеснуло узорами шелковой вышивки в свете фонарей. Однако черты ее разглядеть тоже не получалось: шляпка с большими полями и пышными перьями бросала чернильную тень на верхнюю половину лица. Через руку Кримхильды было перекинуто атласное бальное платье нежно-голубого, словно воды Иллерстрома в солнечный летний день, оттенка. Оно даже будто слабо светилось в окружающем полумраке.

– Позвольте помочь вам одеться к балу, юная госпожа, – смиренным голосом, от которого бросало в дрожь, предложила женщина.

– Но… – предприняла последнюю слабую попытку Сюзанн, – ведь бал уже начался. Я не могу появиться с опозданием и проявить неуважение к их величествам.

– Это делает вам честь, юная госпожа, – белозубо и хищно улыбнулась Кримхильда, – однако как приглашенная лично ее величеством и как дочь господина Иллерстрома, – на последних словах женщина сделала ударение, – вы можете позволить себе некоторую… вольность. Полагаю, ваш батюшка был бы рад увидеть вас на балу.

– А он… он там? – чуть не задохнулась от волнения Сюзанн.

– Пропустить торжество было бы куда большим неуважением к их величествам, – вновь улыбнулась Кримхильда.

И несмотря на то, что от этой улыбки по спине пробегал неприятный холодок, Сюзанн решилась. В конце концов, она сама сделала ошибку, порвав приглашение. Что ж, часть вечера в компании этих странных слуг – небольшая цена искупления. Вряд ли кому-то взбредет в голову причинять вред дочери обедневшего королевского лесничего, да и… зачем? Значит, она попадет во дворец, а остальное уже не важно.

На пороге дома Кримхильда замешкалась и с непонятным сомнением осведомилась:

– Могу ли я войти в дом, юная госпожа?

Это показалось неправильным, неприятным, словно зовешь в дом волка. Но не переодеваться же на улице, а с многочисленными застежками и завязками не справиться даже с помощью Русвиты. Глаза и руки в последнее время подводили верную экономку.

– Конечно, – неохотно откликнулась Сюзанн. – Вряд ли кто-то может запретить войти служителю королевской семьи.

– Полагаю, что так, – сдержанно кивнула гостья и шагнула за порог.

Где-то в глубине дома Кнаббер вновь разразилась лаем, но, взвизгнув, утихла. Русвита все так же сладко спала, когда Сюзанн с Кримхильдой прошли мимо по коридору, а вот Мартина на коленях старой экономки уже не было. Сюзанн впервые почувствовала себя настолько одинокой. Захотелось кинуться к милой Русвите, растолкать ее и обнять, спрятавшись в добрых морщинистых руках, как в детстве… но этот порыв был безжалостно подавлен. Ни к чему беспокоить уставшую старушку, раз уж решилась на авантюру. Да и вообще, что за глупости она себе выдумывает? Слуги королевы могут скрывать лица по вполне понятной причине: их здесь быть не должно. Ведь Сюзанн отправили приглашение, как и всем прочим. И то, что теперь ее величество вынуждена посылать за глупой строптивой девчонкой личную камеристку, может породить множество нежелательных слухов.

Кроме того, Кримхильда и впрямь оказалась незаменимой помощницей. Она споро помогла Сюзанн сменить платье, а когда медальон отца на миг выглянул из-под нижней рубашки, замерла и пристально посмотрела на него. Это длилось лишь несколько секунд, и Сюзанн понадеялась, что женщина не разглядела в скудном свете королевский герб. А та, закончив с переодеванием, быстро и умело соорудила на голове подопечной великолепную прическу с принесенными с собой золотой сеточкой и длинным, закрученным снизу пером рыжего цвета.

– Это перо легендарного феникса, на удачу, – мягко заверила Кримхильда.

«Скорее уж крашеного фазана», – про себя фыркнула Сюзанн, наслышанная от отца о том, что проделывают с перьями убитых на охоте птиц, но вслух ничего не сказала. В фениксов она теперь не верила. Зато спросила другое:

– Почему ее величество так заинтересована в моем присутствии на балу? Я всего лишь дочь лесничего, пусть даже королевского.

– А вы не помните? – в голосе камеристки послышалось мягкое удивление.

– Не помню чего?

– Вы крестница ее величества. А это… почти дочь, которой так и не выпало счастья иметь госпоже.

– Но… многие молодые дворянки крестницы королевы. Чем же я лучше других?

Сюзанн подумала, что это могло бы стать объяснением появлению медальона в их доме. Королевский подарок на крещение. Почему бы и нет?

Она вгляделась в небольшое стеклянное зеркало, подаренное отцом на десять лет. Подарок был дорог не только своей стоимостью, но и памятью. Сейчас, с идеально убранными и украшенными волосами, Сюз выглядела… прехорошенькой. Тонкие черты лица, высокие скулы и лоб, зеленые глаза – как у мамы, говорил отец – превращали ее в настоящую дриаду. Светлые вьющиеся локоны, будто случайно выбившиеся из сложной прически, обрамляли лицо, словно искусно вырезанная рама бесценную картину. По-детски пухлые губы и редкие веснушки на фарфоровой коже, пушистые ресницы, густые, четко очерченные брови, которые иногда летом выгорали добела. Из груди вырвался вздох удивления: неужели она может быть настолько миловидной?

– Прелестное дитя, – подтвердила Кримхильда, совсем смутив Сюзанн, а затем все же ответила на вопрос: – Все крестницы ее величества обязательно должны быть на балу. Как иначе она может убедиться в их благонравии и благополучии? Ведь это ее долг как крестной матери.

– Ах да, долг, – слегка потускнела девушка. Не то чтобы она надеялась на что-то иное, но… глупо, наверное, мечтать о материнском участии от чужой женщины. Тем более от королевы.

Она достала из сундука мамины бальные туфельки. Слегка затертые на мыске, но очень элегантные.

– Что это? – недовольно осведомилась камеристка.

– Я же не могу поехать в этом, – мягко улыбнулась Сюз, приподнимая подол великолепного платья и демонстрируя грубые деревянные башмаки, которые чаще всего носила на улицу.

– Не можете, но у меня есть для вас еще один подарок от ее величества.

Кримхильда, будто ярмарочный трюкач, достала откуда-то из-за спины совершенно необыкновенные туфли. Они были словно прозрачными и казались то черными, а то вдруг синими, подходящими к цвету платья. Темными каплями искрились нашитые на них черные жемчужины и вставленный в мелкие оправы агат.

Сюзанн почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. От таких вещей не отказываются. Ноги девушки влились в лодочки, словно те шились по ее меркам, и отчего-то казалось, пожелай она, и сможет в них даже взлететь. Но Сюзанн лишь аккуратно закрыла обновку небесно-голубым подолом и благодарно кивнула.

Старые часы в доме Иллерстромов показывали без четверти девять, когда Сюзанн со своей пугающей помощницей вышли во двор. Окрестности поместья уже накрыла черной вуалью ночь. Неярко светилось лишь окно кухни. Зато экипаж буквально сиял в темноте. На краткий миг он показался Сюзанн разверстыми воротами в ад, но, тряхнув головой, она отогнала тягостные ощущения и лишь крепче сжала как-то подаренный Томом желудь, который считала оберегом. Во дворце мог ждать отец, а попасть туда иным способом сейчас не представлялось возможным.

На мягком бархате сиденья Сюзанн заметила ажурную синюю полумаску с искорками драгоценных камней и неосознанно взяла ее в руки.

– Вы можете надеть ее, если вам нравится, – улыбнулась Кримхильда, севшая напротив.

Сюзанн подумала, что хорошо было бы позлить Агату и особенно Анастасию своим внезапным появлением и нарушением этикета. Но, с другой стороны, зачем ей ненужное внимание? Не за ним она едет во дворец. Поэтому, ни слова не ответив, Сюзанн надела маску и завязала на затылке шелковые тесемки.

– Ах да. Забыла предупредить. Веселитесь, танцуйте сколько захотите, но ближе к двенадцати ее величество, быть может, пожелает говорить с вами. Если будет свободна от дел, разумеется. В таком случае кто-то из слуг найдет вас и проводит в ее покои.

Сюзанн лишь кивнула. Чем с большим количеством людей удастся поговорить, тем скорее можно узнать об отце.

Кримхильда вновь улыбнулась и постучала в обитую бархатом крышу. Раздался свист бича, и карета рванула с места, словно ее тянула вперед пара драконов. Бешеная скачка, которая почти не чувствовалась внутри, но была вполне заметна по мельканию полутемных домов и придорожных рощиц, вселяла смутную тревогу. Будто они неслись через туман и тьму в пугающую неизвестность. Где-то над дворцом раскатисто и звонко заговорили башенные часы, отмеряя девять ударов. Карета остановилась у широкой пологой лестницы, словно стекавшей расплавленным воском на подъездную аллею, залитую светом кованых фонарей.

«Слишком быстро», – загнанной крысой метнулась в голове беспокойная мысль. Но что с того? Ведь они во дворце, а не в разбойничьем логове или мрачном лесу, где никто не услышит криков глупой доверчивой девчонки.

Предупредительный лакей распахнул дверцу, галантно подав руку. Когда пальцы Сюзанн коснулись чужой ладони, ей показалось, что она держится за корягу в холодном тумане. Но глаза говорили обратное, а значит, это просто разбушевалось воображение.

Лакей помог ей спуститься и направился было наверх, чтобы назвать имя церемониймейстеру, но Сюзанн негромко окликнула его. Ей вдруг пришла в голову совершенно ребяческая мысль: если уж скрываться под маской, то до конца.

– Прошу вас, пусть меня представят баронессой Кербской[11].

Почему именно так, она, пожалуй, и сама не смогла бы ответить. Быть может, тыква – единственное, что пришло ей тогда на ум. Уж очень хотелось развеять ощущение липкого беспокойства после поездки со странными слугами чем-то забавным. Несмотря на то, что затея была действительно по-детски наивной и не соответствовала оказанной чести, Сюзанн не услышала ни слова возражений. Лакей кивнул и, подойдя к церемониймейстеру, вышедшему встречать припозднившуюся гостью, что-то проговорил. Тот согнулся в поклоне, куда более учтивом, чем положен был бы дочке лесничего, и пригласил девушку следовать за собой. Где-то внутри раздавались бравурные аккорды музыки и гомон десятков, а может, и сотен гостей.

Пустая парадная лестница, освещенная множеством свечей в золотых канделябрах, словно преддверие рая, хранила гулкую, наполненную эхом голосов и музыки тишину. И в этой тишине, будто в мантии поверх мантии, сидел, привалившись к мраморным перилам, смутно знакомый человек. Если бы не пурпурная, подбитая горностаем накидка, Сюзанн не узнала бы в оплывшей, будто свеча, фигуре короля. А вот распорядитель узнал его без промедления.

– Ваше величество, – закудахтал он, словно курица-наседка. Но, противореча заботливому тону, церемониймейстер приближался к монарху, будто охотник, собиравшийся поймать его сетью, как дикого зверя. – Пойдемте, ваше величество! Госпожу проводит кто-то из лакеев, а я отведу вас в покои. Там теплее и безопаснее. А когда отдохнете, сможете вновь спуститься к гостям.

Выцветшие глазки скользнули по Сюзанн, будто не находя в ней ничего интересного, и неожиданно остро и зло впились в слугу.

– Безопаснее, говоришь?! – почти фальцетом выкрикнул король. – От ее черной своры нигде не укрыться! Что им покои, что им стража, когда они ходят своими тропами? Я слышу их шаги в камине, вижу, как скользят силуэты под драпировками стен!

Король вдруг с силой схватил распорядителя за грудки.

– Она сместить меня хочет! – зашипел он тому в лицо. – Я не дурак, я слышал! Да и Эйтель уже вошел в возраст. И для него я никто. Пустота в короне!

– В-ваше… величество, – бестолково пытался остановить короля церемониймейстер. Он встрепенулся и в отчаянной надежде оглядел лестницу. – Где же Хайлсбронн?

– Позвольте мне? – вдруг шагнула вперед Сюзанн. Она узнала безумный огонек в глазах монарха. Точно так же смотрел Юхан, сын бочкаря с Плотницкой улицы, когда злые дети кидали в него камнями, дразня свинорылым дураком. Силой, в отличие от разума, он обделен не был и помешать ему убить кого-то из мелких бесенят могла только мягкая настойчивость. И Сюзанн умела ею пользоваться.

Растерянный распорядитель попытался что-то возразить, но, похоже, он был слишком напуган, чтобы сопротивляться всерьез. Сюзанн без церемоний присела рядом с королем, раскрыв ладонь, где лежал блестящий гладкий желудь.

– Когда я чего-то очень боюсь, то крепко сжимаю этот желудь в руке, – мягко произнесла она. – Возьмите, ваше величество, вдруг он поможет и вам.

Король уставился на ее раскрытую ладонь, как баран, внезапно потерявший из виду жертву, которую вот-вот собирался крепко боднуть. Потом перевел подозрительный взгляд на ее лицо, скрытое полумаской.

– Кто ты?

– Баронесса Кербская, сир, – церемонно влез распорядитель.

– Это кто же из моих вассалов владеет тыквенными полями? – хохотнул вдруг король.

– Простите, ваше величество, – улыбнулась Сюзанн, приподняв полумаску. – Это я просила так меня представить, чтобы не огорчать матушку. Она очень беспокоится о приличиях, а я вынуждена была задержаться. Я дочь вашего лесничего, Вальдера Иллерстрома.

– Ах, дитя! – Казалось, король и правда отвлекся от печальных мыслей. – Не знал, что у Иллерстрома среди его дремучих лесов расцвел такой прелестный цветок! Однако вижу, отец не пожалел средств, собирая тебя на бал.

Сюзанн почувствовала, как щеки залились жарким румянцем, и благодарно улыбнулась.

– Увы, ваше величество, отца вот уже несколько дней не видели дома. Я надеялась встретиться с ним здесь.

– Лесничий, лесничий, – нахмурился, вспоминая, король. – Однако и я его не видел. Ведь и наш охотничий выезд устроил не твой батюшка. Это неслыханно! Мы проплутали с несколько часов, лишь чудом выйдя на прекрасного оленя!

Он говорил так, будто судьба лесничего беспокоила его только потому, что охота прошла не слишком удачно. Сюзанн это царапнуло, но она помнила, что и Юхан вел себя, как большой ребенок, а дети часто жестоки.

– Простите, ваше величество, отец никогда бы так не поступил, это наверняка…

– Ваше величество! – раздался с верхней площадки лестницы зычный голос. – Вот вы где! Я повсюду вас ищу!

– Господин Хайлсбронн, – радостно выдохнул церемониймейстер. – Какое счастье, что вы здесь!

– Не выдавайте меня, – шепнула Сюзанн, вновь скрываясь под полумаской.

Король хихикнул и согласно сжал ее пальцы.

– Простите, ваше величество, я задержался с Эйтелем и его друзьями. Принц непременно хотел напоить меня до зеленых чертей, но я сумел вырваться. – С верхней площадки спускался мужчина в черном атласном вамсе[12] и красной шаубе[13], подбитой соболем. Его худое длинное лицо с ястребиным носом хранило брезгливое выражение.

– Я провожу госпожу в зал, – угодливо склонился перед ними распорядитель.

– Ступай, я сам, – неожиданно бодро подскочил король и предложил Сюзанн свою монаршую руку. Желудь при этом скользнул обратно в ладонь хозяйки.

Церемониймейстер вновь поклонился и безропотно удалился, похоже, испытывая немалое облегчение. Хайлсбронн же, спустившись к ним, покачал головой:

– Постойте, сир, я должен сперва посчитать ваш сердечный ритм…

– Не нужно, Август, – отмахнулся король, и Хайлсбронн был вынужден с легким поклоном отступить. Однако быстро спрятанная гримаса неудовольствия не укрылась от Сюзанн.

– Позвольте полюбопытствовать, кто ваша прелестная спутница, мой король?

Сюзанн застыла. Впрочем, своим запоздалым появлением она и так обрекла себя на лишний интерес. Король же усмехнулся и по-стариковски дребезжащим голосом произнес:

– Полагаю, эту розу захочет сорвать Эйтель, так что можешь не приглядываться к ней, Хайлсбронн.

Тот хохотнул с какой-то злой, как показалось Сюзанн, горечью, но возражать не стал. Сама же она почувствовала, как запылали под маской щеки: сравнение с цветком, вероятно, было бы приятно любой девушке, но лишь очень недалекой понравился бы скрытый в нем смысл.

Какое-то время они поднимались в молчании, но вдруг из сводчатой галереи в облаке смеха и громких разговоров появились новые, молодые и веселые лица. Галантные кавалеры в пышных и ярких нарядах, дамы в драгоценных платьях и огромных шляпах и беретах с перьями самых невероятных цветов. И кажется, в пестрой толпе мелькнуло лицо Беатрикс. Будто мотыльки вокруг фонаря, они усердно кружили вокруг одного юноши. Его бледные точеные черты в обрамлении каштановых кудрей нечасто озарялись улыбкой, в отличие от роящихся около него гостей. Сюзанн почувствовала, как сердце сделало скачок и забилось с удвоенной силой. Ее взгляд снова будто неодолимой силой притягивало к принцу. И на этот раз прекрасные синие глаза посмотрели прямо на нее.

Юноша замер, словно гончая, почуявшая в подлеске дичь. Не отрывая жадного взгляда от незнакомки, он сбежал по ступеням навстречу ей и королю.

– Батюшка! – дерзко и словно бы насмешливо прозвенел его голос, отразившись от высоких древних сводов. – Кто это прелестное видение рядом с вами?

Король вздрогнул при виде сына, медленно повернулся к Сюзанн, и та с удивлением поняла, что он будто видит ее впервые. Дряблая ручка в кружеве и бархате в тот же миг отбросила ладонь девушки, словно ядовитую змею.

– Ах, Эйтель… что-то… я запамятовал, – бормотал король, морща лоб и силясь вспомнить хоть что-нибудь.

– Баронесса Кербская, – услужливо наклонился к уху его величества Хайлсбронн.

– Кербская? – недоуменно и громко переспросил тот.

– Да-да, тот самый нежный цветок для Эйтеля.

Король как-то жалко и потерянно поглядел на своего поверенного, а Сюзанн с негодованием вновь ощутила, как краска прилила к лицу. Она не могла не услышать в сказанном издевки.

– Ха-айлсбронн! Вот вы где, старый пес, – широко улыбнулся принц. – Зря вы сбежали. Впрочем, отправившись искать вас, я, похоже, нашел бриллиант. Но вижу, вы и без того вели эту прелестную розу ко мне. Что ж, я забираю ее, батюшка, потому что не с вашими ногами отплясывать на балу, а я не могу позволить прекрасной незнакомке провести весь вечер стоя рядом с троном.

И он с поклоном предложил руку Сюзанн. От нее не укрылись злые и завистливые взгляды в свите принца, хотя многие старательно смеялись над его грубоватой шуткой. Удивительно, что так разглядывали таинственную гостью не только девицы на выданье. Хотя Сюзанн это было привычно: Анастасия смотрела на нее так всю их совместную жизнь, и ничего.

Потерянного короля тут же подхватил под локоть предупредительный Хайлсбронн, в то время как Сюзанн отчаянно боролась со жгучим, словно сухой перец, смущением. Она не могла не принять руку принца. К этому обязывал этикет, и этого требовало сейчас трепещущее в груди сердце. Мягкая и гладкая ладонь поддержала ее руку уверенно и крепко. Кончикам пальцев сделалось щекотно, будто по ним скользнули тонкие верхушки метелок луговика. Это ощущение словно по невидимым ниточкам донеслось к самому сердцу, а потом разлетелось по телу порхающими бабочками. На миг Сюзанн забыла о цели своего визита во дворец.

Принц больше не шутил с приближенными и, похоже, смотрел теперь только на свою гостью.

– Почему на вас маска, леди? – Учтивая улыбка явно скрывала какой-то подвох, и Сюзанн, несмотря на сладкое лето, воцарившееся внутри, решила повременить с честными ответами.

– Если бы я пришла без нее, то стала бы всего лишь одной из сотен гостей. Но вот я в маске, и вы заинтригованы, ваше высочество. Не так ли?

Принц рассмеялся:

– Ты сделала это лишь ради меня? Это одновременно похвально и разочаровывает. Все девицы королевства съехались сюда ради меня, а значит, ты все еще одна из многих.

Отчего-то Сюзанн чувствовала, что эти слова сказаны не всерьез, и потому, совершенно не испугавшись, улыбнулась:

– Мне горько ваше разочарование, ваше высочество, однако кто сказал, что я поступила так лишь для вас? Посмотрите, все ваши гости и друзья гадают, кто я.

Принц искоса поглядел на компанию, которую оставил позади. Молодые люди шушукались, бросая взгляды на барышню и наследника престола. Девицы тоже не отставали, и по выражениям их лиц было видно, что каждая черточка в облике новоприбывшей подверглась если не осуждению, то осмеянию.

– И правда, – довольно хмыкнул он. – А ты тщеславна, мне это нравится. Как тебя зовут?

На сей раз врать не имело смысла:

– Сюзанн, ваше высочество.

– Что ж, а я Эйтель.

– Благодарю, ва…

– Я же сказал: Эйтель! – с нажимом проговорил принц, и в голосе его появился лед. Но он очень быстро растаял, когда Сюзанн покаянно склонила голову: – Твое имя необычно для наших мест. Ты нездешняя?

– Я родилась в нашем королевстве, а вот моя мать – чужестранка. Ее долго сторонились и даже не любили. Говорят, я похожа на нее…

– Что ж, это многое объясняет. Например, этот нежный овал, – он протянул руку и щекотно провел указательным пальцем по скуле и щеке Сюзанн. Она вздрогнула, но не отстранилась. – Или разрез глаз. А цвет! Два чистых изумруда! Понимаю твоего отца, мне и самому нравится экзотикос креатура[14]. Что ж, моя тыквенная баронесса, имей в виду, что сегодня ты танцуешь только со мной.

Возражение, что это вряд ли будет учтиво по отношению к другим приглашенным, застыло у Сюзанн на губах. Лакеи распахнули перед ними высокие двери с золотыми вензелями, и на девушку обрушилась волна яркого света, музыки, гомона и шуршания юбок, запахов цветов, мускуса, ванили и пота, который не способны были скрыть ароматические воды.

За бас-дансом[15] и турдионом[16] следовал фарьенский бранль[17], а затем вольта[18], в которой Эйтель изящно подкидывал Сюзанн в воздух, словно пушинку. В эти моменты у нее захватывало дух и казалось, что именно таким должно быть счастье: невесомым, веселым, с ощущением сильных мужских рук, готовых бережно поймать тебя. Сюзанн раскраснелась и слегка устала, но, к ее удивлению, ноги в туфельках, не иначе, волшебных, ничуть не болели. А ведь обычная обувь уже наверняка натерла бы пятки и пальцы.

Однако даже пьянящий восторг от внимания принца не заставил девушку забыть о своей цели. Во время чинного бас-данса, пока пары степенно ходили по кругу, она оглядывала зал в поисках отца. Но успела заметить только родственниц. Не слишком довольную Агату у стола среди чопорных матушек дебютанток. Анастасию, гневно провожающую взглядом принца с его бессменной парой. Несколько раз среди танцующих мелькнуло раскрасневшееся и счастливое личико Беатрикс – вот уж кто действительно наслаждался балом. Но Вальдера Иллерстрома здесь не было. В то, что он столь успешно прятался в огромной толпе, Сюзанн просто не верила. Отец не мог бы оставить без внимания даже мачеху и сводных сестер, что уж говорить о ней самой. Да, будь он здесь, Агата не стояла бы с одинокими матушками, а уже давно кружилась бы в танце под руку с мужем.

– Кого ты ищешь, моя тыквенная баронесса? – ведя ее по залу, учтиво спросил Эйтель. Сюз показалось, что в голосе принца промелькнуло недовольство.

– Я… ищу одного человека, – смущенно улыбнулась Сюзанн, раздумывая, можно ли довериться принцу, как бы приятен он ей ни был. Душа звенела от радости, требуя искренности во всем, но детство, проведенное рядом с холодной, как прорубь, Агатой, ядовитой Анастасией и непостоянной в мнениях и увлечениях Беатрикс, научило ее не полагаться на первое впечатление.

– Кого же?

Что ж, пожалуй, не будет вреда, если она скажет ему.

– Вальдера Иллерстрома, ваше… Эйтель. Он здешний королевский лесничий.

– Зачем он тебе?

Теперь в голосе Эйтеля вполне отчетливо, гадюкой скользила ревность, и Сюзанн поспешила успокоить его:

– О, батюшка очень дружен с ним и, поскольку сам он не смог посетить бал… из-за нездоровья, велел мне самой отыскать Иллерстрома, чтобы передать поклон и заверения в крепкой привязанности. Как верная дочь, я должна выполнить наказ отца.

Она почти ни в чем не солгала, чем очень гордилась. И, кажется, принц благосклонно принял такой ответ, отчего, осмелев, Сюзанн спросила:

– Может, ваше высочество видели сегодня лесничего вашего батюшки?

– Боюсь, я не смогу тебе помочь, потому что мне не интересны служители отца. Лесничий хорош для охоты, на балу он бесполезен. Вокруг меня достаточно куда более знатных и занимательных, – выделил он последнее слово и приятно улыбнулся Сюзанн, хотя ей приятнее от этого не стало, – особ, чтобы обращать внимание на скучных стариканов.

Сюзанн словно кипятком ошпарили. Если раньше принц казался ей прекрасным юношей, которого она уже почти полюбила всей душой, пускай втайне и вопреки их неравному положению, то теперь он вдруг обратился гадким самовлюбленным мальчишкой вроде тех, что кидают камнями в юродивых и птиц. Наивное сердце, конечно, не поверило, нашептывая, что это ошибка, неверно понятые слова, может, просто ничего не значащая глупость, но какое-то чувство внутри, казавшееся гораздо древнее самой Сюзанн, настойчиво выталкивало из сладких грез.

Когда затихли последние аккорды вольты и смеющийся Эйтель увлек свою даму в сторону стола с напитками, к нему, почтительно склонившись, негромко обратился распорядитель:

– Ваше высочество, прошу простить мою дерзость, но танцы с дочерями почтенных семейств были расписаны заранее. Многие… гневаются. – Он еще больше понизил голос: – Кое-кто собирается уходить.

Эйтель глянул на церемониймейстера холодно и свысока.

– И что же? Разве я собачка, пляшущая на потеху публике в балагане? Я будущий король и вправе сам выбирать себе пару! Папенька распустил этих напыщенных стариков, но мне плевать на их недовольство. Пусть катятся на все четыре стороны!

– Но, ваше высочество… фюрст Готтфард среди них…

– О! Фюрст Готтфард – пиявка, которую я прихлопну первой, когда взойду на трон! Как он смеет ставить условия наследнику престола?! Не даст денег? Что ж, конфисковать его имущество и дело с концом! Составит заговор? Разве наши темницы переполнены, а палачи стерли руки в кровь?

– Тише, умоляю вас! – побледнел распорядитель. Он уже и сам был не рад, что вмешался.

– Ваше высочество, я… очень устала, – решилась пойти на хитрость Сюзанн. Отказаться танцевать с наследником престола прямо значило навлечь на себя монарший гнев. – Не будет вреда, если вы подарите следующий танец другой девушке. Ведь они… все мы мечтаем о вашем внимании сегодня.

Однако Эйтель глянул и на нее с какой-то холодной злостью:

– И ты заодно с ними? Я полагал, ты особенная! Цветок, что расцвел только для меня, что не боится сплетен и зависти. А ты всего лишь чертополох: красиво цветешь, но суть сорняк.

От неожиданности Сюзанн замерла, будто ее обожгла пощечина. За что он с ней так?! Так… несправедливо и грубо. Маленькая непокорная Сюзанн, для которой уроки отца не прошли даром, так что короли не казались небожителями, встрепенулась, присела в коротком книксене и быстрым шагом пошла прочь, не разбирая дороги и ловко лавируя между танцующими парами. Теперь уже было все равно, последует ли за этим монарший гнев и чем он для нее обернется. Сменившая сладкую патоку влюбленности ярость требовала немедленных действий.

– Стой! – крикнул сзади Эйтель. – Я приказываю тебе остановиться!

Она не послушалась: вздорный мальчишка больше не внушал ей ни нежности, ни страха. К тому же Сюзанн чудилось, что она вот-вот задохнется от духоты и смрада в зале, и ей нужно было вдохнуть свежего воздуха. Не найдя выхода на парадную лестницу, девушка выскочила на террасу, откуда ступени каскадом сбегали в темный сад, подсвеченный неяркими масляными фонарями. Осенний ночной туман стелился среди кустов, подстриженных в необычные формы. Было зябко, даже, пожалуй, холодно, но разгоряченная танцами и обидой Сюзанн пока этого не чувствовала. Вот только куда потом? На бал ее пригласила крестная, но они так и не встретились. Который теперь час, было непонятно, а сзади через толпу уже пробирался принц. Ни его извинений, ни упреков Сюзанн не хотелось, и она бросилась к лестнице.

Впереди по гравию садовой дорожки зашуршали шаги. Сюзанн вздрогнула и, как пугливый ночной зверек, всмотрелась в неясные очертания в тумане. Увидев спину человека, удалявшегося в темноту сада, она вскрикнула. Знакомый зеленый камзол с кожаной перевязью и забранные в косицу длинные волосы с седыми прядями.

– Отец!

Вальдер Иллерстром шел прочь от дворца и не обернулся на дочерний зов.

– Папа! Постой!

Она кинулась следом, едва сознавая мир вокруг.

Где-то позади, с той же террасы что-то крикнул Эйтель. Но он больше не был важен. Какое-то внутреннее, почти первобытное чутье вело Сюзанн за отцом. Тот уверенной походкой человека, привыкшего бродить по лесным тропам, все углублялся в королевский сад. И его дочь, будто привязанная к этой крепкой спине, спотыкаясь на гравии и рыхлой земле, бежала следом.

Она уже поняла, что кричать бесполезно: видимо, туман скрадывал расстояние и на самом деле отец был куда дальше, чем представлялось Сюзанн. Поэтому она просто прилагала все силы, чтобы поспеть за ним. Ее замысловатая прическа растрепалась от бега. Великолепное атласное платье теперь было скорее обузой, чем украшением. Тяжелая ткань мешала двигаться быстро, а длинный подол с несколькими нижними юбками путался под ногами, и его приходилось поддерживать обеими руками. Все это не добавляло ни изящества, ни скорости, но не могло остановить Сюзанн. Цель, которой она жила прошедшие дни, виднелась впереди, и девушка, словно голодный хищник, шла по следу ускользающей добычи. Она устала от страха и одиночества в некогда уютном доме и была полна решимости положить им конец. Все это чувствовалось как никогда остро – сотней мелких иголок в груди.

Скрипнула несмазанным металлом узкая калитка. Вальдер Иллерстром вышел за пределы королевского сада и ступил в Иентальский бор. Тусклый свет фонарей и даже яркий из дворцовых окон не способны были разогнать царящий здесь мрак. Сердце Сюзанн подпрыгнуло к самому горлу: она больше не думала, как в наивном детстве, что все местные тролли – ее друзья, а русалки никогда не утащат на дно хорошенькую пятилетнюю девочку. Да и какие там тролли с русалками, когда есть существа пострашнее, например, озлобившиеся, готовые на все люди. Однако там был отец, а с ним Сюзанн не боялась ничего. Быстро принятое решение толкнуло ее вперед, и она, конечно, не заметила в траве тяжелого кованого замка, сбитого с проушин калитки недюжинной, нечеловеческой силой. Разве разглядишь его в такой темноте да спешке?

Что отцу понадобилось в эту пору в лесу? Быть может, ему наскучил королевский прием и он решил проверить расставленные поблизости силки? Или кто-то из егерей доставил сообщение о вильдерах? Сюзанн непременно спросит об этом, когда догонит. Лишь бы успеть, пока знакомый силуэт не скрылся в чернильном омуте под ветвями.

Правда, теперь бежать мешала не только мягкая рыхлая земля, но и вывороченные узловатые корни деревьев. Тысячелистник и дерен хлестали по ногам, ладони то и дело сбивали с деревьев сухую кору или проваливались в сплетение дикого плюща. Ветки наотмашь стегали по лицу и рукам. Остро запахло прелью, свежей горечью диких трав и холодным ветром. Хорошо, хоть луна ярко освещала спину шедшего впереди человека, которому будто и не были помехой ни темнота, ни корни с травами. Даже ветви молодого терновника словно расступались перед ним.

«Разве можно удивляться тому, как ловко ходит по тропам тот, кто столько лет прослужил лесничим?» – с горечью и гордостью думала Сюзанн. Сколько раз он загонял для королевского стола и армейских закромов оленей и косуль, сколько раз выходил на поединок с вепрем или медведем. Он знал лес, как собственную гостиную, хотя мог бы не покидать поместья и лишь отдавать приказы егерям. Пусть Сюзанн жалела убитых на охоте животных, она не могла не восхищаться силой, ловкостью и мудростью отца. Это он научил ее читать звериные следы, разводить костер без огнива, находить направление без солнца, звезд и карт.

Сейчас ей было очень важно ухватиться за ускользающую ниточку воспоминаний, потому что лишь она удерживала страх где-то за границами сознания, не давая тому затопить все ее существо. Молитва, что Сюз произнесла, не размыкая губ, без креста и мыслей о Господе, не помогла, и все, что оставалось, – это память.

– Папа! Постой, прошу тебя! – охрипшим голосом вновь осмелилась позвать Сюзанн. Может, там, в шуме долетавшей из дворца музыки, он ее не услышал, но здесь, в лесной тишине, должен был различить голос дочери. Кажется, так и произошло. Отец на миг замер, будто собираясь обернуться. Но тут раздался громкий треск, и что-то крупное вывалилось из чащи прямо перед ним.

– Отец!!! – в ужасе крикнула Сюзанн и бросилась вперед. Она не раздумывала, что может сделать и чем помочь. Ее гнал лишь страх за родного человека.

Но после секундной возни животное всхрапнуло, прянуло прочь и, ломая сучья, скрылось из виду. Опасность миновала, но там, где отец стоял лишь минуту назад и где на него из кустов вывалился то ли кабан, то ли олень, никого не было.

«Он упал! Его затоптали!» – словно пойманная птица, заметался в голове ужас.

Сюзанн удвоила усилия и вскоре добралась до прогалины с поломанным кустарником и молодыми деревцами. Но сколько бы она ни всматривалась в темноту, лишь немного рассеиваемую серебряным светом луны, сколько бы ни шарила руками по земле, прогалина, похоже, была пуста. Но куда же тогда делся отец?

Стало вдруг очень неуютно. Сюзанн впервые остро почувствовала одиночество. За кем она гналась все это время? Или… за чем? Холод стылой осенней ночи наконец проник под одежду и начал бить тело ознобом. Ноги тонули в струях молочного тумана, быстро наползавшего из-под коряг и с низин. Лес пугал неясными очертаниями, а в его глубине что-то потрескивало, шуршало и сотней маленьких глаз глядело на пришелицу. А она даже не помнила, откуда пришла, и прекрасно знала все эти истории о ходивших кругами горе-охотниках. Одна посреди ночного леса, в легком платье и чудом не потерявшихся, но совсем не предназначенных для подобных прогулок туфельках.

– Что же делать? – еле слышно спросила она у леса.

И ответ пришел, напугав Сюз до полусмерти.

– Рад тебя видеть, хоть это и странно, когда девушка в бальном платье стоит посреди леса. Да еще и ночью, – послышался за спиной до боли знакомый голос.

От неожиданности она взвизгнула и подскочила на месте. Сердце запрыгало, как мячик из бычьей кожи, которым Сюзанн играла в детстве. И оттого она не сразу поняла, кто перед ней. А когда поняла, напряжение и страх последнего… часа?.. больше?.. горячими слезами потекли по щекам. Она бы не смогла сказать, сколько проплутала следом за отцом, если то вообще был он.

– Том! Мой милый Том! Я гналась за отцом… я… он!..

Слова утонули в рыданиях на широкой груди друга. Сюзанн чувствовала, как пропитывается влагой грубая суконная рубашка, но руки Томаса по-прежнему крепко ее обнимали. И это ощущение чего-то очень плотного и настоящего рушило мороки ночи.

Но вдруг она, всхлипывая, отстранилась.

– Ведь это же ты? – Сюзанн подозрительно всмотрелась в лицо друга, сияющее в свете выкатившейся на небосвод луны. Слишком реальными казались тут, в ночном лесу, старые сказки Русвиты о тех, кто лишь притворялся человеком.

– В этом можешь не сомневаться, – серьезно кивнул пастух. – Одна из моих овец отбилась от стада, и я бродил в ее поисках.

– А нашел меня, – сквозь слезы улыбнулась Сюзанн, осознавая, что она и сама сродни той глупой овце. Сперва забыла о пропавшем отце за бальным весельем, потом гналась за тенью: она уже не сомневалась, что нечто, увлекшее ее за собой, не было Вальдером Иллерстромом. Кто и зачем отправил это видение, чтобы завести ее в лесную глушь и бросить там одну?

– А нашел тебя, – согласно повторил Том. – И рад этому, хоть и пришлось тебя напугать. Идем, я отведу тебя домой.

Он накинул ей на плечи свою шерстяную пастушью куртку – колючую, затертую и пахнущую овчарней, застарелым потом и травами. Странное и странно приятное сочетание.

– А твоя овца?

– Не страшно! Главное, я нашел тебя.

– Я могу тебе помочь, – слабо возразила Сюзанн, понимая, что предлагает это скорее из признательности и любви к другу. Силы покинули ее в тот миг, когда она изливала горе на его груди.

И, к ее облегчению, Томас отказался:

– Нет, ты одета слишком… не для ночных поисков в лесу. Должно быть, окоченела и устала. Как я могу тебя гонять по темным дебрям?

Какое-то время они шли молча. Теперь ночные шорохи, треск и редкая перекличка ночных существ почему-то не пугали Сюзанн. Возможно, ей передалась уверенность Томаса, который чувствовал себя в Иентальском бору как дома. Зато холод начал забираться и под куртку, и, чтобы отвлечься, девушка принялась размышлять вслух:

– Но все-таки за чем или за кем я гналась? Мне сейчас не кажется, что это был кто-то случайный. Может, морок отца вызвала я сама, но из-за чего на меня нашло такое помрачение и как? Ведь я, упаси Господь, не ведьма.

Томас неопределенно хмыкнул, и Сюзанн приняла это за одобрение.

– Может, из-за духоты в зале мне явилось видение? Или в королевском саду растет что-то… я слышала от дружка Беатрикс о ядовитых «трубах ангелов». – Она вдруг улыбнулась, вспомнив: – Набожная Русвита сказала бы, что это орудие дьявола, которое годится лишь чернокнижникам да ведьмам.

– А ты разве не веришь в это? – Судя по голосу, Томас тоже улыбался.

– Конечно, я верю в Господа нашего, но разве может что-то им созданное быть злым по сути? Мы сами решаем, чем обернется его творение, злом или благом. Порочны не вещи и не явления, а люди.

– Значит, если ведьма пользует больных волшбой и травами, она и не ведьма вовсе?

В иное время и с иным собеседником этот разговор мог бы быть очень опасен, но рядом был Томас, и они шли сквозь ночной лес, что само по себе казалось чем-то нереальным и волшебным. Поэтому Сюзанн не посчитала нужным скрывать свои мысли.

– Значит, нет, – улыбнулась она.

– Главное, не скажи это пастору! – рассмеялся Томас, и в сумраке согласно зашелестели кроны деревьев.

– Ты тоже считаешь, что меня вел только морок? – спросила Сюз.

Том помолчал, а потом вдруг очень серьезно сказал:

– Прости, Сюзанн. Это был я.

Сюзанн почувствовала, что ей не хватает воздуха, а в голове мутится. Но среди мечущихся мыслей вдруг вспыхнуло спасительное: Томас шутит! Чтобы не пугать ее или просто развеселить. Глупо, конечно, но чего еще ждать от неграмотного пастуха? Украдкой улыбнувшись, она решила немного ему подыграть:

– Но, Том, скажи, как же ты попал в королевский сад? Разве он не заперт, и разве его не охраняет королевская гвардия?

– Мне это, как видишь, не помешало, – пожал он плечами. И вдруг повернулся к Сюзанн спиной. – Похож?

Светлая суконная рубаха пастуха, ярко выделявшаяся в лунном свете, и впрямь походила на отцовскую, которую он носил под камзолом. К тому же она была перечеркнута знакомой кожаной перевязью или… Сюзанн пригляделась: всего лишь свернутым в бухту через плечо пастушьим кнутом. Что ж, в густой темноте легко перепутать.

Несмотря на ночной холод, девичьи щеки запылали, а дыхание вновь перехватило.

– Т… ты? Как? Зачем?.. Нет. За что?! – она даже немного, насколько позволяла тропка, заросшая с краев ягодником, отпрянула от друга.

Тот вздохнул.

– Там опасно. Я видел тебя в карете и, знаешь, вдруг испугался. А страх – плохой советчик. Я знал, что ты не уйдешь из дворца, пока не найдешь Вальдера или… пока не случится что-нибудь дурное. И решил, что лучше уж так, чем оставить тебя в беде.

– Ты… – Голос внезапно охрип, в груди, в самой ее середине, зарождались мучительные рыдания, которые, Сюзанн знала, она сдержит любой ценой. – Ты обманул меня? Завел в чащу и бросил, напугал до смерти, потому что поверил в собственные фантазии?!

– Это не фантазии, Сюзанн, – голос его сделался жестким и хлестким. – Я видел тех существ, что отвезли тебя во дворец. Это нежить, пепельные! С ними плохи шутки!

– Откуда столько познаний у простого пастуха?! – ядовито выпалила в ответ девушка. Сейчас ей очень хотелось побольнее задеть человека, которого она считала другом. – Они странные, да, но это слуги королевы и, в отличие от тебя, не сделали мне ничего дурного!

Она поняла, что больше не в силах сдерживаться, бросила Тому его куртку и кинулась прочь, вперед по тропинке. Сюзанн не разбирала дороги, да и туман, плывший под ногами рваными перьями, мешал разглядеть тропу, но через несколько спешных шагов она неожиданно выскочила на открытое пространство. Ночной ветер ерошил желтеющие травы, блестевшие в свете луны то ли росой, то ли изморозью. Туманные перья стелились и здесь, превращая поле в перинную постель. Но все же это было оно, их с Томом поле. Сюзанн не знала, как им удалось настолько быстро тут оказаться, да это было и не важно. Важно лишь одно: друга у нее больше не было. Простить такой обман она бы никогда не смогла.

Поэтому, не дожидаясь, когда он вынырнет из-под сени деревьев, Сюзанн опрометью бросилась к усадьбе.

– Не ходи пепельными тропами, Сюзанн! – разнеслось далеко позади, и в этих словах послышались умоляющие нотки.

«Не ходи!» – зашептала трава под порывами ветра.

«Не ходи!» – промычала большая выпь с дальнего болота.

«Сами не ходите!» – зло подумала девушка.

Ноги путались в сухих стеблях, но глаза уже привыкли к темноте, а дорогу, по которой Сюзанн ходила сотни раз, она не потеряла бы даже во сне. Огни в доме были потушены, лишь из кухни струился дрожащий тусклый свет: Русвита ждала возвращения хозяек. В темном дверном проеме в ноги Сюзанн бросился горячий шерстяной ком, счастливо взвизгнул и облизал голые руки.

– Кнаббер, малышка! – Она потрепала отцовскую борзую по холке, и стало немного легче. Всего лишь на вес птичьего перышка, и все же. Вновь захотелось разбудить старую экономку, наверняка еще дремавшую на кухне, но пугать ее рваным грязным платьем и растрепанной прической не стоило.

В сопровождении юлившей и тершейся о подол Кнаббер Сюзанн поднялась по лестнице в свою комнату. Хотелось просто упасть на подушку лицом вниз, нарыдаться всласть и уснуть, не слыша, как вернутся мачеха и сестрицы. Вот только… даже в тусклом лунном свете было видно, что комната разворошена, как разоренный лесной муравейник. Тяжелая кровать, которую Сюзанн двигала с таким трудом, стояла углом к двери, матрас на ней был вывернут, простынь и одеяло неопрятными буграми валялись на полу. Сундук тоже кто-то выпотрошил, разбросав одежду повсюду. Сюз похолодела. Она бросилась к сундуку, нашарила мешочек с огнивом, трясущимися пальцами зажгла с третьего раза свечу и наконец убедилась в том, чего боялась больше всего: доска, под которой прятался отцовский дневник, была выворочена из пола, а вокруг чернели следы босых ног.

В безумной надежде Сюзанн опустилась перед тайником, сунула руку – ничего. Глупо было надеяться. Слезы, удивительно крупные и свободные, закапали на деревянный пол, размывая темный отпечаток.

Остаток ночи Сюзанн переодевалась, убирала комнату и без сна лежала на кровати. Платье, подаренное королевой, она спрятала на самый низ сундука, собираясь привести его в порядок позже, хотя сделать таким же блестящим, каким оно было накануне вечером, вряд ли получится. Ближе к утру, где-то среди тумана и тьмы, раздались цокот копыт и скрип каретных рессор. Затем громкие возгласы Анастасии и Беатрикс разбудили уснувший дом. Агата говорила куда сдержаннее и как-то устало. Потом в разговор вплелся сонный голос Русвиты. А после Сюзанн провалилась в беспокойный предрассветный сон. Теперь поместье не пробудится еще долго, потому что хозяйки проспят не меньше, чем до обеда.

Сюзанн успела умыться и позавтракать до того, как проснулись мачеха и сводные сестры. Обычно она предпочитала не дожидаться их общества и сбегала в город или на луг, но теперь ей необходимо было услышать сплетни со вчерашнего бала. Пусть она не нашла отца и погналась за фантомом, быть может, о Вальдере что-то стало известно другим? Или ее искала крестная? Возможно, это не значило ничего, лишь монаршая вежливость и благосклонность к бедной родственнице во Христе, но что, если… Сюзанн теперь казалось, что она зря потратила время во дворце на веселье и общение с мужчинами. Ведь в отцовском дневнике было ясно написано: «она». Вальдер Иллерстром собирался на встречу с женщиной, а какая еще женщина имела хотя бы отдаленное отношение к его семье, как не королева-мать?

Да, Эйтель был приятен, обходителен и красив, по крайней мере, когда сам того желал. Какую-то часть Сюзанн все еще влекло к нему, но были и другие. Одна, похожая почему-то на Агату, говорила, что дочь обедневшего дворянского рода из глуши не ровня принцу и рассчитывать тут не на что. Другая смотрела глазами Тома, порождая в душе смутную тревогу. А еще одна хорошо помнила обидные слова принца о гостях, отце, да и о ней самой.

Обругав себя дурочкой, Сюзанн пристроилась с шитьем у окна в столовой. Пусть Анастасия сцеживает свой яд, когда решит, что сводной сестре, не попавшей на бал по своей глупости, ужасно любопытно, что там происходило. Она это стерпит, не впервой. К тому же неяркий осенний луч ласково грел щеку и плечо сквозь стекло, а после вчерашних блужданий в стылом лесу это было приятно.

Через час в столовую спустилась Агата. Бледная, с темными кругами под глазами и словно чем-то напуганная. Однако увидев Сюзанн, сидевшую в своем уголке, она быстро надела привычную непроницаемую маску. Распорядилась Русвите о завтраке и поднялась наверх, будить заспавшихся дочерей.

Расставляя тарелки и водружая на стол фарфоровую миску с дымящейся чечевицей, экономка тепло улыбнулась Сюзанн, и та с радостью вернула улыбку.

– Ах, барон Штизель! – Анастасия явно передразнивала любвеобильную сестру, спускаясь к завтраку. – Бог мой, как прекрасно вы танцуете! Уверена, Господь, слыша твои приторные речи, кривился у себя на небесах.

– Ну зато ты весь вечер бегала за неуловимым принцем, – не осталась в долгу Беатрикс. – И шипела в свой веер на его прекрасную незнакомку.

Она злорадно улыбнулась, и Сюзанн, тоже спрятавшая улыбку, увидела, как Ана побагровела.

– Она совсем не прекрасная! Корова разукрашенная, вот она кто!

– Тише! – отрезала Агата, спустившаяся к позднему завтраку в неизменном вдовьем платье, хотя она уже много лет как не должна была носить траур. – Не будь глупой, Анастасия, и не гневи Бога! Барон – воробей в руке, а принц все равно что голубь на крыше… Он явно увлекающаяся натура. Ловить его нарочно смысла нет. Другое дело, если его принесет в твои сети приливом.

– Каким еще приливом, матушка?! – рискнула повысить голос раздраженная Анастасия.

И, конечно, пожалела об этом, потому что Агата посмотрела на старшую дочь с ледяной яростью в темных глазах.

– Тем, которого ты никогда не дождешься, если не поумнеешь!

Сюзанн, делавшую вид, что с мольбой поедает взглядом свое приемное семейство, Агата предпочла не заметить и уселась за стол.

– Опять чечевица, – сморщила носик Беатрикс. – Матушка, почему мы едим, как крестьяне?

«Потому что тратите все отцовские деньги на тряпки и кареты!»

– У тебя есть неплохой шанс изменить это, если ты не будешь дурой и сумеешь им воспользоваться.

– Но она не может!.. – задохнулась Анастасия.

– Не может что? – сухо уточнила Агата. – Выйти замуж раньше тебя? Поверь, я на это пойду. Уж лучше пусть у меня на руках останется один лежалый товар, чем две… а то и три незамужние девицы.

Сюзанн насторожилась: мачеха нечасто выражала озабоченность ее судьбой, и нельзя сказать, чтобы падчерица была этим недовольна.

Анастасия, бледная как смерть, вскочила, но мать пригвоздила ее к месту взглядом и, как бы та ни кипела от негодования, ей пришлось опуститься обратно. Сюзанн на мгновение почувствовала жалость к сестре. Агата словно всю жизнь держала ее на железной цепи и ошейнике шипами внутрь. Сама Сюзанн ни за что в жизни бы не стала терпеть такое обращение, а скорее сбежала бы с первым попавшимся бродячим вертепом, но она и не была дочерью Агаты. «Слава Богу», – каждый раз, думая об этом, повторяла себе она. Если бы малюткой дочь Вальдера Иллерстрома доверилась мачехе, распахнув наивную детскую душу навстречу показной ласке, она, возможно, тоже оказалась бы теперь пленницей амбиций той, кого считала бы матерью. Но, к ее счастью, ласки, даже показной, Агата никогда не проявляла. В лучшем случае сдержанное участие.

– Итак, – Агата глянула на Беатрикс, уныло ковыряющую кашу в своей тарелке, – барон Штизель. Недурной выбор, дорогая. Я справилась о нем, Штизели богаты, но не слишком знатны. Как раз из тех выскочек-ландскнехтов, которые расплодились после Буржонской войны. Породниться с девицей Иллерстром для него будет подарком судьбы. А он, ко всему прочему, старший, значит, должен унаследовать отцовское состояние. Хоть мальчишка довольно ветреный и склонный к пустому сочинительству, он вхож в малый круг его высочества и сумеет обеспечить тебе безбедное будущее. Вальдер одобрит, я уверена в этом.

Сюзанн обратилась в слух. Удачная партия Беатрикс не особенно ее взволновала, но Агата говорила о супруге так, будто он уехал по делам в соседний город или отправился осматривать королевские охотничьи угодья. Неужели она что-то знает?!

– Не слишком ли низко ты ее оценила, матушка? – подала вдруг голос уязвленная Анастасия. – Разве ты для того породнилась со знатной, но обнищавшей фамилией, чтобы отдать одну из нас за недавних солдафонов?

Сюзанн нестерпимо захотелось крикнуть, что она здесь и негоже в таком тоне говорить о ее семье, но, употребив все самообладание, сдержалась: наверняка сестрица намеревалась уязвить сразу всех в этой комнате. Однако ей удалось это не больше, чем на треть. Беа проигнорировала выпад, пытаясь под столом скормить часть каши вездесущей Кнаббер, Агата же отозвалась вполне благосклонно и снисходительно:

– Солдафоны или нет, раз их приглашают во дворец, а старший наследник – один из наперсников принца, не так уж они незначительны. Те, кто пробился с самых низов, сумеют пробиться и выше. Беатрикс не блещет красотой или умом, а значит, в ее положении это, вероятно, лучший выбор.

– Матушка! – Наконец оскорбление попало в цель, однако в этот раз, Сюзанн была уверена, его нанесли не нарочно. Просто Агата всегда говорила то, что думала относительно дочерей и, несомненно, во благо, как она его понимала.

Но они удалялись от интересовавшего ее предмета, и Сюзанн рискнула вмешаться:

– Матушка. – Это слово она давно выучилась говорить без внутреннего содрогания, когда было необходимо. Оно просто больше ничего для нее не значило. – Вы собираетесь отправить отцу письмо?

Агата холодно посмотрела на падчерицу.

– Конечно нет. Я уважаю твоего отца и принятые им решения, какими бы они ни были. А значит, дождусь его и поговорю с глазу на глаз, как подобает хорошей жене. Все равно о предложении речи пока не идет.

– Но вы знаете, где он? – ухватилась за соломинку Сюзанн. – Я… хотела бы отправить ему весточку.

– Как любая хорошая жена, я также не смею беспокоить мужа вопросами, если он сам не пожелал посвятить меня в дела.

– Но…

– Довольно! Будь хорошей дочерью своему отцу и смиренно ожидай его возвращения. Разве Вальдер не предупредил бы нас, если бы мог?

Или ей было что-то известно, или она выдавала болото за пашню, но Сюзанн теперь была уверена, что мачеха знает больше, чем говорит. Девушка вновь затаилась, размышляя, как добраться до истины. Оставалась, правда, еще одна тонкая нить, которая вела во дворец к ее вдовствующему величеству. Но как туда попасть? Не говорить же, в самом деле, охране у входа, что не смогла на прошлом балу повидаться с крестной?

Однако об этом не пришлось долго раздумывать. На следующий день глашатай проехал по сонным, покрытым осенней изморозью улочкам Иенталя, оглашая монаршую волю: в охотничьем замке вновь дают бал. Всем, кто был на прошлом празднестве, надлежало снова явиться ко двору. А слухи принесли то, о чем королевский служащий умолчал: принц готов выбрать себе невесту. Вся знать, остановившаяся в Иентале, принялась лихорадочно выбирать новые наряды. Мэтр Кальцер, как единственный здешний портной, обшивающий богатых и знатных особ, теперь просто сбился с ног, стараясь выполнить все заказы.

А у Сюзанн появился план. Она попыталась уговорить мачеху взять на бал и ее, уверяя, что раскаялась и хочет, как и сестры, побывать на настоящем, «взрослом» балу. Она даже намекнула, что не желает оставаться обузой в семье и «лежалым товаром». Но Агата осталась непоколебима:

– Глашатай ясно объявил, что во дворец призывают только тех, кто уже там побывал. Я не стану рисковать выходом Анастасии и Беатрикс из-за твоих прихотей. Ведь это не мы порвали твое приглашение в первый раз. А мне еще нужно ломать голову над тем, как теперь одеть дочерей: не идти же им в тех же платьях.

Спорить здесь было не о чем, но Сюзанн все равно кольнула обида: раньше Агата всегда заявляла Вальдеру, что его дочь для нее не менее важна, чем свои. Казалось бы, стоило давно привыкнуть, что это не так, но разочарование и много лет спустя жило в сердце девочки.

Ей нестерпимо хотелось посоветоваться с Томасом, но простить ему обман она так и не смогла. Да и потом, что бы он сказал? Наверняка стал бы отговаривать от поездки и пугать сказками о пепельных. Но Сюзанн было необходимо попасть во дворец. По крайней мере, вернуть благодетельнице ее щедрые дары, но главное – спросить об отце.

Вот только захочет ли теперь ее видеть королева? Ведь в прошлый раз Сюзанн просто сбежала – наверняка именно так это и выглядело для тех, кто видел таинственную баронессу Кербскую или знал о тайне дочери королевского лесничего. Поразмыслив об этом, она решилась на отчаянный шаг: написала крестной письмо с извинениями и просьбой принять недостойную крестницу. Пусть послание выглядело, как униженная мольба ветреной девчонки, сейчас это не имело значения. Конечно, второй раз крестная могла и не пожелать принять участие в судьбе неблагодарной девицы, но Сюзанн запретила себе думать о плохом исходе.

И уже к вечеру, когда одетые в наспех собранные платья мачеха и сестры укатили, к дому Иллерстромов вновь подъехала знакомая черная карета. Кримхильда в неизменной широкополой шляпке, скрывающей глаза, немного задержалась у дверцы, будто оценивая Сюзанн. Девушке стало неловко под этим невидимым взглядом. Хотя весь день накануне она стирала и штопала, и даже, казалось, добилась успеха, платье уже не выглядело таким, как до побега в лес. Зато необычные туфельки будто и не бывали в грязи лесных троп. Сюзанн только счистила с них налипшие листья и сухие комочки земли, к своему удивлению, не обнаружив под ними ни одного пятна.

– Не перестаю восхищаться предусмотрительностью ее величества, – насмешливо и холодно произнесла наконец Кримхильда и достала новое платье – на сей раз изумрудного шелка с широкими рукавами и нижней юбкой из расшитой золотым узором парчи. – А то, что на вас, будьте любезны оставить себе. Боюсь, в надлежащий вид его уже не приведет и лучший портной королевства.

Сюзанн почувствовала, как залило горячим румянцем стыда щеки, но произнесла:

– Благодарю ее величество за столь щедрые дары. Я не заслуживаю их, но принимаю с благодарностью и смирением.

Судя по хищной улыбке, ответ Кримхильду удовлетворил, и процедура переодевания и укладки волос повторилась. Только в этот раз перо оказалось черным с зеленым отливом и небольшим изумрудом в основании. Увидев туфельки на ногах Сюзанн, камеристка ее величества одобрительно хмыкнула.

Вновь войдя в ярко освещенное нутро кареты, Сюзанн поймала себя на мысли, что, пожалуй, уже привыкла и не считает экипаж порождением адских глубин.

– Ее величество сочла, что маска вам к лицу, – постучав по потолку, улыбнулась Кримхильда и протянула девушке полумаску, на этот раз – золотую.

Сюзанн подумала, что прятаться за несуществующей баронессой Кербской довольно удобно. Раз уж королева не раскрыла секрет своей крестницы, а ее сын оказался не очень памятлив, пусть так будет и дальше. Тем более что больше Сюзанн не собиралась становиться центром внимания.

Но будто в насмешку судьба повернула все по-другому. Кримхильда и теперь предоставила Сюзанн самой себе, наказав никуда не отлучаться, пока за ней не придут. Теперь девушка успела застать шлейф гостей, приезжающих на королевский бал, однако попытка затеряться среди них провалилась. На нее то и дело оглядывались, и шепотки, будто ледяная река, обтекали гостью королевы со всех сторон.

Стоявший рядом с отцом и его верным Хайлсбронном принц принимал приветствия на верху лестницы. В золоченом камзоле Эйтель был особенно хорош и наверняка это знал. И если его величество принимал уверения в преданности и восторги со скучающим видом больного ребенка, вынужденного терпеть неприятную процедуру, то принц, напротив, с нетерпением всматривался в вереницу богато разряженной знати и особенно в лица их красавиц-дочерей, вывезенных сюда в надежде на подходящую партию. Конечно, он просто не мог пропустить Сюзанн.

И не пропустил. Не обращая внимания на поднявшийся ропот, он сбежал по ступеням ей навстречу. Толпа расступалась перед Эйтелем, будто он был кораблем, разрезающим морские волны. Он заботливо подхватил девушку под руку – по ее телу пробежала стая мурашек – и негромко сказал:

– Я очень тебя ждал, моя тыквенная баронесса! Пусть ты поступила неосмотрительно на прошлом балу, я прощаю тебя и желаю танцевать лишь с тобой. Идем, в этот раз я не отпущу тебя.

Сюзанн попыталась возразить что-то о своем визите к королеве, но Эйтель не стал слушать. Он уже светло улыбался новоприбывшим, поставив ее рядом с собой, будто полноправную хозяйку дворца. Любая другая была бы на седьмом небе от счастья, но она не чувствовала ничего, кроме неловкости и неуместности происходящего, радуясь лишь тому, что лицо ее и в этот раз скрыто под маской.

Сомнения Сюзанн подтвердил и король, вполголоса заметивший принцу:

– Так ли это разумно, мой мальчик?

Эйтель отмахнулся, будто от назойливой мухи:

– Я уже достаточно взрослый, чтобы решать, что разумно, а что нет, отец. Давайте не будем разочаровывать наших гостей.

Сюзанн искоса посмотрела на принца. Неужели он не видит, что все и так уже разочарованы его решением? Вот дама с плотно сжатыми губами, она приветствует монарших особ, однако от нее буквально веет презрением. Вот дородный мужчина в дорогой шаубе, багровый то ли от жары, то ли от злости, едва кланяется его величеству, цедя положенное приветствие. Его спутница – милая светловолосая девушка, чуть полноватая, с ямочками на щеках – не смеет поднять головы, так она напугана. К счастью, Агата с дочерями, похоже, успели пройти в бальный зал до появления Сюзанн.

После утомительного приветствия начались танцы, но в этот раз ни один не увлекал Сюзанн. Она всматривалась в толпу гостей и слуг, надеясь на спасительное приглашение ее величества: наверняка Эйтель не посмеет ослушаться приказа бабушки. Как только закончилась павана[19], ее молитвы были услышаны: к ним с принцем приблизился лакей в черной ливрее.

– Ее величество ожидает вас, госпожа, – с легким поклоном сообщил он.

Вот только принц не послушался, как на то надеялась Сюзанн. Он раздраженно бросил:

– Ты разве не видишь, что баронесса занята? Передай ее величеству, что сейчас время для веселья, а не для нудных стариковских бесед.

Слуга откланялся, не сказав ни слова, но Сюзанн показалось, что от него ощутимо повеяло холодом. В следующем танце она лихорадочно размышляла, как улизнуть от назойливого внимания партнера, когда вдруг наткнулась в толпе на жгучий, полный зависти взгляд – Анастасия! Она танцевала с каким-то немолодым дворянином, но не сводила глаз с Эйтеля и его пары. И в этот момент в голове Сюзанн зародился дерзкий план.

Перед началом представления пестрой труппы королевских актеров она увлекла принца за собой и подошла к недовольной Анастасии.

– Анастасия Иллерстром! – зачирикала Сюзанн нарочито высоким голоском. – Я так наслышана о вас! Ваше высочество, позвольте представить! Наши отцы были очень дружны, и я знаю все-все о славном семействе этой красавицы. На прошлом балу мне подсказали, кто она, но познакомиться лично, увы, не довелось.

Учтиво, но довольно холодно Эйтель поздоровался с оторопевшей Анастасией, явно не ожидавшей того, что произошло. Однако сводная сестра Сюзанн очень быстро взяла себя в руки. Все-таки наука Агаты не прошла зря.

– Ваше высочество, – заворковала она, – я осведомлена, что вы знаток выездки. Недавно у нас в поместье появился норовистый жеребец, и конюхи, эти безрукие лентяи, ничего не могут с ним поделать. Не будете ли вы столь любезны, чтобы дать мне пару советов?

Конечно, сестрица безбожно врала, новых коней, так же как и конюхов, в поместье не появлялось уже давно, однако Сюзанн заметила интерес в глазах принца и возликовала: сестрица не подвела!

– Ах, я так хочу пить, ваше высочество! – наигранно весело воскликнула она. – Оставлю вас на минуту, чтобы вы помогли любезной барышне, а я тем временем утолю жажду.

Принц благосклонно кивнул, похоже, найдя в лице Анастасии благодарного и восхищенного слушателя, ради которого был готов поступиться, хотя бы на время, компанией интригующей спутницы. Сюзанн не задумалась, что будет, когда принц поймет, что она снова оставила его в дураках. Монарший гнев может быть страшен, но с ним она разберется позже, когда сумеет поговорить с ее величеством и, даст Бог, справиться о судьбе отца.

Вот только… куда же идти?

Она заметила, как слуга в черной ливрее скрылся за дверью, украшенной золотыми птицами, что располагалась с другой стороны от парадного входа. Там, на страже внутренних покоев, стоял вышколенный гвардеец. Заметив замершую в нерешительности Сюзанн, он слегка поклонился и приглашающе приоткрыл створу. Ее ждали, и охрана была об этом осведомлена. Под первые аккорды веселого вступления к старинной пьесе «Влюбленный рыцарь» она выскользнула из бального зала.

Когда дверь закрылась, приглушив звуки музыки и оживленных голосов, Сюзанн осталась одна в гулком сумраке длинной портретной галереи. Здесь, в отличие от парадной лестницы и больших залов, свечей горело ровно столько, чтобы не наткнуться на что-нибудь в темноте. И, может, Сюзанн лишь показалось, но мебель словно покрывал налет ветхости. От кушеток, обитых дорогой тканью, тянуло плесенью, некогда великолепные картины выцвели и покрылись сетью кракелюра[20], а позолота на рамах облупилась. Деревянные панели рассохлись, в рогах оленьих голов под потолком свили гнезда пауки. Но, может, это только казалось за игрой теней, безраздельно властвовавших здесь?

Ряды закрытых дверей будто шептались о мрачных древних тайнах, в которые не стоило посвящать посторонних. Единственный открытый проход в конце галереи вел на каменную винтовую лестницу, похожую на диковинную раковину, что некогда подарил отцу кто-то из придворных путешественников. Туда Сюзанн и пошла, уповая на то, что дорога, какой бы извилистой ни была, рано или поздно приведет ее к цели. Вот только… вверх или вниз? Ступени, спиралью закрученные вокруг каменного столба опоры, уходили в обоих направлениях. Покои хозяев дома всегда располагались выше остальных комнат или на одном уровне с ними. Значит…

– Наверх, – сказала себе Сюзанн и, приподняв подол великолепного платья, ступила на лестницу. Быть может, ей снова что-то мерещилось в полутьме, но от туфелек словно бы отделялись клочья черного тумана, оставаясь на ступенях и сливаясь с темнотой у их основания.

Сюзанн осенила себя крестным знамением и прошептала короткую молитву. Это как будто помогло: странные мороки пропали. Но позади она услышала то, чего опасалась все это время. Раздраженный голос Эйтеля эхом разнесся по галерее, которую она миновала минуту назад:

– Баронесса, это неучтиво! Не стоит играть со мной в глупые игры! Я видел, как вы ушли сюда, и я вас найду!

Стараясь идти как можно тише и надеясь, что ее не выдаст шорох юбок, Сюзанн добралась до следующего этажа. Здесь галерея была скромнее. С обеих сторон шли ряды высоких окон со шпросами[21], а в простенках между ними висели узкие шпалеры[22]. Но, главное, здесь не нашлось лишних дверей: похоже, галерея соединяла лестничную башню с внутренними комнатами. И тут вовсе не было ни свечей, ни факелов. Если бы не полная луна, с любопытством заглядывающая в окна, Сюзанн пришлось бы идти наугад. Но в серебристом сиянии ночного светила галерея была прекрасно видна, вплоть до прятавшегося в ее глубине и непонятно зачем здесь установленного большого камина и резной двери, ведущей в покои.

От гуляющего между окнами сквозняка тянуло осенним холодом. То ли из-за него, то ли из-за шагов на лестнице Сюзанн чувствовала, как по коже бегут стаи мурашек. Уже не таясь, она пробежала по галерее и дернула за ручку двери, но та, к ее удивлению, оказалась заперта. Неужели ошиблась?! Как глупо и самонадеянно! И что же теперь делать? Вернуться? Повиниться перед принцем, сказать, что не хотела быть неучтивой с его бабушкой? Настолько, что солгала и отправилась без провожатых бродить по замку? Быть может, королева при случае подтвердит ее слова, а может, и нет. К чему ей хлопоты с иентальской девчонкой?

В панике Сюзанн повела себя совершенно по-детски: нырнула в темный зев камина, показавшийся ей спасением. Она могла бы выйти к принцу, притвориться глупышкой, забредшей не на тот этаж, но что-то в глубине души подсказывало: Эйтель не поверит. Сейчас, прижавшись к холодной стене огромного камина, Сюзанн горько пожалела, что любезничала с наследником в день их знакомства. Теперь оставалось только молиться, чтобы ее не заметили.

Вдруг на полу рядом с камином что-то тускло блеснуло, и девушка похолодела: ее туфелька! Как можно было упустить, что та соскользнула с ноги?! Сюзанн попыталась дотянуться до нее.

– Тыковка моя, имейте в виду, я не люблю прятки, – послышалось на галерее. – В последний раз от меня пряталась красивая олениха с золотистой шерсткой. Ее нашли мои псы.

Сюзанн в отчаянии смотрела на предавшую ее туфельку. Теперь выйти к принцу было еще большим безумием, чем прежде. Шаги ускорились. Похоже, Эйтель направлялся прямо к ней.

– Так спешили убежать, баронесса, что потеряли туфельку… или это подсказка для меня? – Принц нагнулся и с хищной улыбкой заглянул в камин. Но там никого уже не было.

Когда Сюзанн почувствовала чьи-то холодные пальцы на плечах, страх сковал ее так, что она не смогла даже вскрикнуть. В тот же миг галерея и Эйтель, заглядывающий в камин, отдалились, сделались размытыми, словно во сне. Страх вдруг превратился во что-то тягучее, блеклое и точно присыпанное… пылью? Пеплом? Как боль от заживающей ранки, которая еще тревожит и ноет, но уже притуплена действием лекарств.

И, словно во сне, движения и мысли сделались плавными, вязкими. Забыв оглянуться, чтобы выяснить, кто держит ее за плечи, Сюзанн, как зачарованная, глядела на раздосадованного принца. Как вышло так, что он ее не видит? Неужели это Божественное вмешательство? Но нет. Не пели хоралы, ничто не светилось горним сиянием, тело и дух не стали возвышенными и легкими. Наоборот. Затхлость и холод объяли Сюзанн со всех сторон. «Как в склепе», – вдруг подумалось ей. Девочкой отец брал ее на похороны знатного друга, которого положили в семейную усыпальницу. Там так же пахло и было зябко даже в разгар лета. И там тоже казалось, будто вечный сон окутывает все вокруг. Мелькнуло воспоминание о детской радости с ноткой печали, что матушка покоится на холме под кроной раскидистого дерева, а не в затхлом каменном мешке.

Так где же Сюзанн сейчас? Она с трудом оторвалась от галереи, где Эйтель рассматривал туфельку при свете луны, и наконец обернулась. На нее смотрело иссохшее почерневшее лицо с провалами глазниц. Как в кошмарном сне, Сюзанн дернулась, пытаясь освободиться, но, как в любом кошмаре, ноги плохо ей повиновались. И все же мертвец отпустил ее, и Сюзанн смогла разглядеть остальное: широкополую шляпу, элегантное черное платье с вышивкой, которая, словно сеть речушек, истекала темным дымом, совсем как ее туфли на лестнице. Существо приложило костлявый палец к отсутствующим губам:

– Госпожа ждет вас. Я проведу. Жаль, что вы потеряли туфельку, без них пепельные тропы обжигают. Но вы здесь ненадолго.

– В-вы… кто? – Язык плохо слушался, голос звучал глухо и хрипло.

– Неужели вы не узнали меня, юная госпожа? – Жуткое создание улыбнулось, если можно было бы назвать улыбкой гримасу высохшего трупа. – Я Кримхильда. Здесь я не могу носить личину, приятную людскому глазу.

– К-кримхильда?.. – еле слышно выдохнула пораженная Сюзанн.

Она вдруг ощутила, как обжигает холодом босую ногу, в то время как вторая не чувствовала ничего необычного. Кримхильда лишь кивнула.

– Где мы?

– Я уже сказала, что мы на пепельных тропах, юная госпожа. Ими не ходят живые, разве что на то есть воля хозяйки. Именно поэтому госпожа передала вам туфли. Только в них живой человек может ступить на пепельную тропу и вернуться в целости.

– Вы… вы нечисть? Дьявольские порождения?

– Можно считать и так, юная госпожа. Однако сейчас мы не сделаем вам ничего плохого… – Она запнулась, будто оборвав саму себя, и добавила: – Но нам стоит поспешить. Хозяйка уже давно вас ожидает, а сердить ее не следует. И чем дольше вы на пепельных тропах, тем сложнее с них уйти. Дайте руку.

Сюзанн застыла, не зная, как быть, но уж слишком далеко зашла ее «прогулка» по замку, чтобы пугаться и отступать. Что ж, ради отца можно даже спуститься в преисподнюю. Она поглубже вдохнула и с содроганием коснулась сморщенной почерневшей ладони Кримхильды. Та сжала пальцы девушки так сильно и резко, будто захлопнулся капкан. Потом повернулась и устремилась куда-то сквозь бледную кисею тумана.

Сюзанн казалось, что она различает стены, окна и мебель дворца, но очень смутно. Там и тут сновали тени, мало похожие на людей. Каждый шаг обжигал босую ступню сотнями ледяных игл. Сюзанн терпела и молилась про себя, хотя креститься было страшно: вдруг она что-то нарушит или обратит на себя внимание жутковатых теней?

Шепотки, доносившиеся до нее из тумана, заставляли кожу покрываться мурашками. «Мои руки! У меня больше нет рук!» «Как же я голоден!» «Я найду их. Я выпью всю их кровь, а тела развешу на ветвях на поживу воронам!» «Туман выедает глаза, забирается под кожу!» «Зачем я здесь? Отпустите!»

– Кто это? – шепотом спросила Сюзанн у Кримхильды, боясь говорить громче. Впрочем, горло так перехватило, что даже говори она громче, вышло бы хриплое карканье.

Однако та услышала.

– Мертвецы замка Вайдверк. Простите, госпожа, для обитателей пепельных троп это место было крепостью задолго до того, как новые веяния заставили называть его дворцом, и останется таким навсегда. Кого-то замуровали здесь еще при строительстве, кто-то умер, защищая стены от врагов или по естественным причинам, кого-то убили, а кто-то заблудился на пепельных тропах.

Сюзанн передернула плечами, пытаясь прогнать озноб.

– То есть… я… тоже могу остаться здесь навсегда?

– Можете, но вы со мной, а значит, бояться нечего. К тому же вы дитя Леса, а он может потребовать свое. Живее вас это не сделает, но хотя бы в посмертии не придется гнить в этих стенах.

«Дитя Леса»? Что это значит? Впрочем, это могло быть просто витиеватым описанием жительницы глухого городка, затерянного в лесах. Так что, замирая от собственного бесстрашия, Сюзанн спросила другое:

– Кримхильда… а вы… вас тоже убили в Вайдверке?

– Забавно, что вы интересуетесь. Что ж, нет. Я была камеристкой ее величества и… любовницей короля. Далеко не единственной, но слишком близкой, и это решило мою судьбу. Хозяйка приказала задушить меня моими же чулками, а чтобы я и в посмертии была наказана, привязала к себе как слугу. Но и она не вечна. Однажды мы окажемся по одну сторону смерти, и тогда…

Покойница не договорила, но голос ее словно истекал трупным ядом. Сердце сжалось, будто в тисках: как же обыденно они сейчас говорят о страшной жестокости! Как ее славный добрый батюшка мог оказаться здесь? Что ж, именно это она и пришла узнать, несмотря на шепот мертвецов, ледяные ожоги и страх.

– Мне так жаль, – пробормотала Сюзанн. – Это звучит ужасно.

– О! Не стоит! Жизнь конечна. Годом раньше, годом позже… Но моему иссохшему сердцу лестно, что вы жалеете бедную мертвую Кримхильду.

Она скрипуче рассмеялась, будто сказанное было неплохой шуткой. Сюзанн не нашлась с ответом, но придумывать и не пришлось: туман рассеялся.

– Мы прибыли. Ее величество королева Гертруда ждет вас. – Камеристка легонько втолкнула юную спутницу в комнату, обитую золотисто-красным узорным атласом. Здесь душно пахло умирающими маками, тускло горели свечи в дорогих канделябрах, а у небольшого столика в миниатюрном деревянном кресле сидела немолодая женщина, одетая в черное. Что-то неправильное было в этих роскошных покоях, но Сюзанн не взялась бы сказать, что именно. Может, чересчур огромная кровать темного дерева с тяжелым балдахином, а может, красноватый свет луны, лившийся сквозь высокие витражные окна.

– Ваше величество, – обратилась к ней с поклоном Кримхильда. – Я привела девушку.

Она кивнула, и Сюзанн несмело прошла чуть дальше. Стало понятно, что они вышли из большого не разожженного камина. Сама Кримхильда, шагнув следом, сразу преобразилась. На ее лице появилась гладкая, как алебастр, кожа, пухлые губы вновь могли красиво и хищно улыбаться, а к белым рукам можно было прикасаться без страха, если, конечно, не знать, что все это лишь морок.

Королева, женщина, разменявшая шестой десяток, но еще не утратившая былой красоты, улыбнулась, не размыкая рта. Пожалуй, слишком высокий лоб частично скрывал роскошный вдовий чепец, придающий ей сдержанную утонченность. Умные цепкие глаза пристально смотрели на гостью из-за тонких окуляров, а руки покоились на открытой книге. Властным жестом королева велела подойти. Сюзанн повиновалась, неловко из-за отсутствия туфельки подойдя ближе и сделав реверанс.

– Вижу, ты пренебрегла моим подарком, – с укором произнесла хозяйка покоев, слегка наклонив голову и красноречиво глядя на пол позади гостьи. Сюзанн обернулась и похолодела. Вслед за ней от самого камина тянулась вереница одиноких черных следов.

Так вот разгадка странных отпечатков! В ее комнате и кабинете отца побывали пепельные! Но что-то заставило девушку промолчать о своем озарении. Она с горечью подумала, что ошибка с порванным приглашением сделала ее умнее. Пусть лучше пока говорит королева. Быть может, она и без вопросов пожелает все объяснить.

– Простите, ваше величество. В спешке я потеряла ваш подарок, – пробормотала Сюзанн вслух.

– Что ж, тем хуже пришлось тебе, дитя. Пепельные тропы не для нежных юных ножек.

Вспомнилось, как она, босая, бегала по колкой траве, глинистым берегам Иллерстрома и пыльной каменистой дороге. Как Агата неодобрительно взирала на это, запрещая дочерям следовать плебейским привычкам сестры. И никогда, никогда ей не было так холодно и больно, как в тумане пепельных троп, хотя ступни ее не были такими нежными, как у Анастасии, которой она как-то помогала примерять обувь. Но Сюзанн вновь смолчала, склонив голову, будто соглашаясь.

– Полагаю, ты знаешь, зачем я призвала тебя, моя дорогая? – голос королевы сделался напористее, холоднее.

«Если ее нечисть шпионила в поместье, она знает о дневнике!» – промелькнула у Сюзанн паническая мысль.

– Н-не совсем, ваше величество, – не поднимая головы, произнесла она. В конце концов, она и правда не могла сказать наверняка, почему королева так настойчиво желала встречи.

– Что ж, неужели Вальдер ничего тебе не сказал? Ох, глупый мальчишка! – на этих словах королева хлопнула по столу книгой, оказавшейся Библией. Хлопок прозвучал негромко, словно его силу рассчитали. – Что ж, моя милая. Значит, мой долг как крестной все тебе рассказать. Присядь.

Королева Гертруда мягко махнула рукой на бархатную скамеечку для ног. Сюзанн с готовностью повиновалась: как бы жутко ни было в замке Вайдверк, возможно, это ее единственный шанс узнать что-то об отце и о том, куда он пропал.

– Скажи мне, дитя, что тебе известно о добром короле Горсте?

Словно на экзамене, где мэтр Кресснахт спрашивал с нее даты правления какого-то замшелого правителя. Только здесь нужно верно подобрать слова о том, что знаешь, а не скрыть незнание.

– Он… он был добрым королем и любил приезжать в Иенталь на охоту… – рискнула Сюзанн.

Королева смотрела, будто ждала чего-то еще.

– Его величество… выиграл три войны. С прессвами, с… – принялась перечислять Сюз, но королева ее оборвала:

– О, да полно! Я вовсе не о том! Хотя твои познания делают тебе честь. Я рада, что моя крестница не глупа и образованна, несмотря на то что росла в глуши. Горст, конечно, был великим королем. И, Бог свидетель, я любила его, как дикая кошка, но… сильные мужчины любят женщин. Меня ему оказалось мало.

Королева многозначительно взглянула на замершую у камина Кримхильду и поправила крупный бордовый перстень, который показался девушке смутно знакомым. Камеристка молчала, а Сюзанн подумала, что скелетов в шкафу королевских особ, пожалуй, слишком уж много для нее одной.

– Понимаю, что это может шокировать тебя, дитя, но иначе историю не расскажешь. Так вот, мой милый Горст не разбирал связей. В его постели могла оказаться как молоденькая крестьянка, так и пригожая знатная дама. За детей он щедро платил. Бог знает, сколько бастардов бегает по деревням и весям нашего королевства. Со знатными отпрысками было сложнее. Их тайно отдавали под опеку добрых людей, чтобы не лишать девиц шанса на замужество. Но одна такая оказалась чересчур упорна. Она истребовала право воспитывать сына, а по его совершеннолетию удалиться в монастырь. Так и случилось. Больше того, Горст интересовался судьбой мальчишки даже больше, чем воспитанием законного сына-рохли. Сперва я ревновала, злилась, но потом… а впрочем, не будем забегать вперед.

Теперь Сюзанн впитывала каждое слово. Она слышала, что бабушка скончалась от чахотки в монастыре, и, кажется, перед ней сейчас разворачивалось неприглядное полотно истории ее семьи.

– Мальчику дали поистине великолепное образование, а видя его живой интерес к охоте и лесным прогулкам, Горст пожелал назначить его на должность королевского лесничего. Он даже передал ему одну… фамильную вещь, что было уж совсем неслыханно. – Сюзанн безотчетно нашарила под корсажем подвеску с королевским гербом и схватилась за цепочку так, что та врезалась в пальцы. К счастью, королева этого, похоже, не заметила. – Тогда министры уговаривали короля не давать бастарду главный лесной феод[23], ведь это ущемляло слишком многие интересы. Меня попросили о содействии, и не могу сказать, что согласилась без желания. Муж мой сперва разгневался, но он не был дураком и отдал ему этот отдаленный участок. Формальности были соблюдены, а конфликты улажены. – Королева побарабанила по жесткому дереву подлокотника тонкими пальцами с удлиненными ногтями и пристально поглядела на Сюзанн: – Полагаю, ты уже догадалась, что речь о твоем отце.

Сюзанн кивнула, слегка оглушенная новостью.

– Кримхильда, подай-ка мне вина, – приказала королева, откинувшись на спинку кресла.

Как мертвая камеристка столь быстро оказалась за спиной своей госпожи, Сюзанн не поняла, но та уже склонилась над столом, наливая рубиновую жидкость в покрытый затейливой чеканкой серебряный кубок. Сам кувшин, похоже, был медный. Заметив напряженный взгляд гостьи, королева Гертруда растянула сухие губы в улыбке:

– Когда я только подняла Кримхильду, кувшин тоже был из серебра. Надеялась, он станет для нее вечной пыткой, но пепельным неведома телесная боль, а горящая плоть ужасно воняет, и это скорее обрекло на муки меня саму. Поэтому теперь никакого серебра я им не даю.

Закончив, камеристка безмолвно встала за креслом. Казалось, ей было все равно, что о ней говорят. Сюзанн содрогнулась. Лучше уж смерть, чем вот такое покорное посмертие в гниющем теле. Заметив, Гертруда истолковала это по-своему:

– О, не бойся, мои пепельные слуги сами по себе не пахнут. От прабабки я получила один рецепт… впрочем, не так уж это важно. Давай вернемся к нашему разговору.

Чуть пригубив из кубка, королева продолжила:

– На какое-то время я успокоилась. Бастарда отослали, Горст наезжал к нему не чаще положенного, а законному наследнику ничего не угрожало. Да только я не заметила, как сгнила сердцевина моего благополучия – дорогой Георг, – она произнесла имя короля с нескрываемым презрением. – Полагаю, ты видела во что превратился мой сын. В этом и моя вина. Я слишком нежила его в детстве и, как волчица, защищала от напора отца. А он сам… слишком мягок для власти над государством. Ему бы только с утра до ночи плясать на балах, пить и есть до тошноты. Он не любит охоту, боится войны и угодлив с фюрстами, чиновниками и послами. Дай ему волю, он и с мужиками делил бы трапезу в какой-нибудь хижине. К тому же с годами он стал забывчив, капризен и мнителен. Не государь, а жалкий пес! Если бы не я, Райна уже давно распалась бы на мелкие графства и все, чего годами добивался Горст, пошло бы прахом. Увы, мы уже страдаем от последствий некоторых его решений, и даже я не всегда могу направить его, хотя, Господь свидетель, делаю, что могу. Думаю, даже вы в своем отдаленном уголке столкнулись с повышением налогов и сокращением довольствия егерей. Что уж говорить о столице. Вентрия, Честия и южане следят за нами, как стая голодных волков, – один неосторожный шаг, и страна утонет в крови. И фюрсты ворчат, готовые, словно крысы, перегрызть глотку моему дражайшему сыночку. Его терпят, пока он угождает, но это сказывается на казне, а она не бездонна, и, когда опустеет, они взбунтуются.

Сюзанн затаила дыхание, слушая эту исповедь. Она еще не вполне понимала, к чему ведет ее величество, которой, похоже, очень хотелось выговориться, но тугой комок тревоги уже свернулся под сердцем.

– Что ж, вначале я не теряла надежды. Я наставляла его, нашла для него хорошую партию, милую глупую девочку из Хессенов. Но кто же знал, что чресла моего сына окажутся бесплодны! – Сюзанн почувствовала, как горячая краска стыда приливает к щекам, но ей не приходилось выбирать. – Сперва я думала, что дело в девчонке, и поощряла тайные связи Георга с другими – крепкими, молодыми девицами, явно способными выносить дитя. Однако вся плодовитость, судя по всему, досталась моему покойному супругу. Наконец появился Эйтель! – Имя внука прозвучало с куда большей теплотой. – Мой милый мальчик! Когда он родился, я благодарила Господа и сделала щедрые пожертвования во всех крупных церквях и монастырях Райны. Да только рано обрадовалась. Дурочка Анна призналась мне, что он не от Георга, уже когда мальчика поздно было прятать.

То, что сейчас рассказала королева, было секретом, который нельзя выносить за пределы дворца. Да что там выносить, просто знать о нем было немыслимо. Уж точно не ей, дочери бастарда, сосланного в глушь. Сюзанн похолодела, понимая, что ничего доброго такое знание не сулит. Хотелось закрыть уши и сбежать из комнаты, пропахшей мертвыми цветами, но, словно зачарованная танцем змеи, Сюзанн продолжала сидеть на скамеечке для ног и слушать.

– Конечно, он мог бы… умереть, скажем, от какой-нибудь «болезни», но другого наследника Штенненов у меня не было, и потом… я привязалась к мальчишке. Это глупо – совершать одни и те же ошибки снова и снова, но вытравить в себе нежность было мне не под силу.

Королева тяжело вздохнула, став удивительно похожей на обычную уставшую горожанку, присевшую на минутку отдохнуть от изнурительных трудов. Сделав еще один глоток вина, она продолжила:

– Кое-что я все же смогла изменить: он куда сильнее и умнее Георга, но слишком своеволен, и некоторые его пристрастия… могут вызвать недовольство дворян. Ему нужны вожжи, хотя бы на первых порах, но меня он больше не слушает, а среди фюрстов для него нет должного авторитета. Тут я и вспомнила о родной крови Горста, благо от недостатка ее страдать не приходится. Большинство детей либо не знатны, либо дурно воспитаны, а потому я обратила взор на твоего отца, Вальдера. Дворянин по крови, обучался и бывал при дворе, с титулом и землей – лучшего кандидата было не сыскать. К тому же я несколько раз встречалась с ним лично, чтобы понять, не ошиблась ли в выборе. И я была вознаграждена: умный, смелый, образованный и умеющий управлять Вальдер годился на роль государя как нельзя лучше.

– Но… простите меня, ваше величество, как же ваш сын и… Эйтель?! – Сюзанн понимала, что не должна говорить, не должна спрашивать, но сама мысль о перевороте, в котором отцу была уготована роль кровавого тирана, пугала.

– Георг? – ничуть не возмутившись вопросом, презрительно поморщилась королева. – С ним хлопот не возникнет. После отречения ему достаточно было бы небольшого замка в захолустье, и даже те, кому выгодно использовать его в борьбе за власть, вряд ли смогли бы вытащить его из этой раковины. Эйтель – другое дело. Он упрям и видит себя на троне. Но он также умен и пойдет на сделку – возможность остаться одним из Штенненов в обмен на десяток лет царствования истинного наследника Горста. За это время Райна получит желанную передышку и возможность подняться с колен, а Эйтель, быть может, научится чему-то дельному у настоящего короля. Я же смогу спокойно уйти следом за мужем. Либо – что ж, я пошла бы и на это – предать огласке его происхождение, и тогда у мальчишки больше не было бы прав на престол, а Вальдеру надлежало бы продолжить династию Штенненов. Он еще достаточно молод. Я знаю, что в нынешнем браке дело не в нем, твоя мачеха больше не может понести. Пусть он и однолюб, любви от него бы и не требовалось. Лишь произвести пару наследников с дочерью одного из знатных родов.

– Нет! – вырвалось у Сюзанн. – Что вы! Отец не пошел бы против его величества! Разве так можно? Это же… ваш сын! И Эйтель… вы говорили, что питаете к нему привязанность.

– Узнаю породу, – скупо улыбнулась королева. – Вальдер тоже оказался предан как пес. И это стало моей занозой.

Королева вдруг слишком резво для пожилой дамы вскочила с кресла, наклонилась к девушке и больно схватила ее за подбородок.

– Вы хоть понимаете, на что я готова ради этой страны?! Ради наследия Горста?! – Похоже, сейчас она спорила не с одной только дочерью лесничего. – Отступиться от собственной крови, чтобы спасти тысячи тысяч, сможет не каждая женщина! Но я королева, и это мой долг!

Наконец она отпустила Сюзанн, которая судорожно вдохнула и несмело произнесла:

– Но отец… ведь он уже женат.

– Да, твоя мачеха. Горст обязал Вальдера взять себе вторую жену, и тот послушался, но, кажется, никогда не любил ее так, как твою мать. Так что не думаю, что он стал бы горевать по этому браку. Да и тебе она вряд ли дорога, правда?

Видимо, ужас, отразившийся на лице Сюзанн, был так явственен, что королева рассмеялась:

– Конечно, если бы мне было нужно, о ней уже никто бы не вспомнил, но теперь это можно решить иначе. Богатое отступное, невозможность зачать наследника, ведь твоя мачеха уже в летах. Полагаю, Вальдер намеренно выбрал немолодую вдову с довеском. Никто не станет ждать результата исполнения супружеских обязанностей, когда супруга уже вот-вот выйдет из чадородного возраста. Конечно, остается церковь с ее нелепым запретом, но мы с епископом старые… друзья, и он очень мне должен. А там – девиц сбыть замуж, ее саму – в богатый монастырь, чтобы не могла испортить репутацию Вальдера сплетнями или новым замужеством. Ради удачного брака дочерей, полагаю, твоя мачеха пойдет на многое.

– Ваше величество… вы предложили это отцу?

Сюзанн могла представить, как он принял эти новости. Даже если Вальдер не испытывал к Агате ничего, кроме чувства долга, он никогда не пошел бы на такое предательство. Сюзанн и ту на минуту обожгла жалость к Агате. Пусть она и не была ей доброй матерью, а за отца вышла ради титула, такой исход был бы слишком несправедлив даже для нее.

Королева криво улыбнулась:

– Догадываюсь, о чем ты подумала. Я могла бы соврать, что Вальдер был счастлив принять мое предложение, но вижу, ты слишком хорошо его знаешь, чтобы поверить в это. Увы, твой отец просто испугался ответственности и сбежал. После того как мы с ним поговорили в последний раз, он как в тумане растворился. А поскольку следов не могут найти даже мои пепельные слуги, прячется он хорошо. Ведь ты сказала бы мне, где твой отец, если бы знала, так ведь? – вкрадчиво спросила королева, глядя на Сюзанн сверху вниз.

– Я… простите, ваше величество! Я сама пришла во дворец в поисках отца! – Сюзанн радовалась, что может быть искренней и не навредить ему. – Матушка считает, что его отослали с важным поручением, но я была уверена, что он просто не мог уехать, не сказав нам.

– Но уехал, – неприятно улыбнулась Гертруда. – Может, он просто струсил? Испугался ответственности настолько, что даже не предупредил семью.

– Нет! Поверьте, он не мог!

– Но ведь ты не знаешь, где он, так? Или ты все-таки лжешь?

Сюзанн успела ощутить, как за ней захлопывается ловушка, отрезая от света, воздуха и надежды. Но вдруг королева словно остыла.

– Что ж, моя дорогая, с этим тебе предстоит разобраться самой, а мой план немного изменился, когда я поняла, что не дождусь Вальдера. – Она вновь подошла к Сюзанн и поправила выбившийся из ее прически локон. Сильнее пахнуло удушливым сладким ароматом. Девушка почувствовала желание отстраниться, но пересилила себя, с трудом подавив дрожь. – Ты определенно покорила Эйтеля, поэтому будет несложно. Конечно, когда станет известно о Вальдере, вас сочтут кузенами, но в наше время каждый второй король женится на двоюродной сестре, а в действительности перед Господом вы чисты.

– Вы… вы хотите, чтобы я…

Дыхание перехватило. Так вот зачем ей поведали эти страшные тайны рода Штенненов. Она должна была стать одной из них или… Сюзанн покосилась на безмолвную Кримхильду… Стать одной из мертвецов замка Вайдверк? Еще недавно предложение руки принца было всем, о чем только могла мечтать девчонка из иентальских лесов. Да что говорить? Недавно она едва позволяла себе задуматься об этом, пусть ненадолго, не всерьез: все же найти отца было важнее, а на то, чтобы стать принцессой, девушка из обедневшего дворянского рода рассчитывать не могла. Теперь, когда это стало реальностью, мечта успела уколоться о ледяное веретено и разбиться на сотню осколков. Сюзанн услышала достаточно ядовитых слов, будто приподнявших маску благородного принца и обнаживших в нем что-то неприятное. Ее пугали жуткие тайны королевской семьи, а воспоминания о том, как она чувствовала себя затравленной косулей в темных коридорах дворца, все еще заставляли ежиться, словно от холода. Нет. Теперь она не просто не могла подумать о том, чтобы стать женой Эйтеля, она не могла этого допустить. Где-то в глубине еще сладко ныло при мысли о близости юноши, но голова оставалась ясной, а страх, поселившийся в душе, наполнял трепет сердца горечью осознания.

– Ты умная девочка, – улыбнулась королева. – Соединить два рода, узаконить наследие Горста, избежать скандала и бесконечных войн, разве это не достойная цель? А в придачу ты получишь красивого мужа и все, о чем могут лишь мечтать другие девицы. Ты обойдешь высокородных принцесс и наследниц самых могущественных фюрстов королевства. Станешь героиней легенд и сказок, потому что о таких союзах слагают песни.

– Я… не могу, – тихо проговорила Сюзанн, чувствуя, как горло сдавило от ужаса.

Она лихорадочно искала способ отказать королеве так, чтобы не угодить в казематы или в ряды ее пепельных слуг.

– Милая, если я это разрешаю, конечно, ты можешь. Или ты хотела сказать что-то другое?.. – королева нахмурилась, и вокруг словно разом не стало воздуха.

– Я не могу без благословения батюшки, – пролепетала Сюзанн, силясь вдохнуть.

– Ах вот оно что, – королева улыбнулась, и дышать снова стало возможно. – Что же, дитя, и я очень хотела бы узнать, где найти твоего отца. Однако мы не станем ждать слишком долго. Быть может, если объявить о вашей с Эйтелем помолвке, он и сам поспешит домой, чтобы поприсутствовать на радостном событии.

Пусть так. Недолго, но хотя бы не прямо сейчас. У нее будет время! Можно что-то придумать, сбежать или послать весточку… кому? Она не знала. Лишь понимала, что сможет подумать об этом, как только освободится.

Сюзанн слегка склонила голову, что можно было трактовать как согласие или просто задумчивость. Лишь бы попасть домой! Теперь она понимала, что отца здесь не найти, но он был тут и он знает все, что поведала королева. А значит… что же он мог сделать с этим знанием? Неужели сбежать? Или…

Королева небрежно махнула рукой, вновь отпив из серебряного кубка:

– Кримхильда, проводи нашу гостью в изумрудную комнату и позаботься, чтобы у нее все было. Госпожа Иллерстром остается у нас погостить.

Дверь покоев захлопнулась за спиной Сюзанн, словно крышка гроба. В комнате, где ее оставила Кримхильда, царило то же запустение, что и везде за пределами бального зала. Роскошная некогда лепнина пошла трещинами и облупилась, позолота потускнела и местами позеленела, от дорогих тканей пахло сыростью с легким оттенком плесени. Однако когда-то покои поражали великолепием изумрудного бархата, малахитовых вставок в камине и покрытого теперь пылью зеленого терранского стекла люстры. Она не была зажжена, горело лишь несколько свечей в канделябре, но даже в их свете драгоценное стекло мерцало и переливалось тысячами золотых искорок в изумрудной глубине.

Когда Кримхильда ушла, Сюзанн попробовала толкнуть дверь, но та, конечно, не поддалась. Попытки достучаться до кого-то снаружи или найти ключ успехом тоже не увенчались. Не оставалось сомнений, что ее заперли не случайно: королева вовсе не была глупой и поверила своей гостье лишь отчасти. Видимо, она не желала совершать ту же ошибку, что и с ее отцом.

В узком стрельчатом окне стояла непроглядная ночь, лишь где-то неимоверно далеко внизу светились редкие огоньки Иенталя. Если бы не королевский визит, не было бы и этого: фонарщики обходились дорого, а добропорядочные горожане по ночам не высовывались на улицу. По крайней мере стало понятно, что изумрудная комната слишком высоко, чтобы надеяться спуститься по связанному жгутами белью, как Сюзанн не раз проделывала дома. Она села на пол у двери, не заботясь о том, что может испачкать великолепное платье, которое одолжила ей королева.

Что же делать?! Возможно, не стоит принимать необдуманных решений? В конце концов, не отправляют же ее на эшафот или в застенки. Стать настоящей принцессой, быть женой Эйтеля, красавца и наследного принца – да об этом грезит любая девушка! Анастасия так и вовсе отравится собственной ядовитой слюной от зависти. Сюзанн попыталась воскресить в памяти улыбку на красивом лице его высочества, но почему-то вспомнила лишь холодную высокомерную гримасу и нагоняющие жуть слова об охоте. По телу прошла волна дрожи. Теперь она была уверена, что не хочет замуж за принца. И уж тем более не желала становиться приманкой для отца, несмотря на все благие последствия, которые описала королева. Сюзанн верила Вальдеру Иллерстрому больше, чем кому бы то ни было, и раз уж он решил не участвовать в спасении рода Штенненов, дочь должна последовать примеру отца.

Вытянув ноги, Сюзанн поглядела на единственную туфельку, от которой ползли едва различимые струйки черного тумана. Затем перевела взгляд на камин. Его точно давно не топили, но ступить на пепельные тропы одной, без помощи Кримхильды, было жутко. Да и любой ли камин подходит для входа в тот мир? На мгновение Сюзанн будто вновь услышала шепот мертвецов, и по телу пробежала дрожь. Несомненно, это опасно, но что, если камеристка преувеличивала? Ведь очертания замка какое-то время были видны, а Сюзанн много и не нужно. Достаточно ведь добраться до ближайшей незапертой комнаты или коридора.

Она встала и подошла к камину. Украшавшие его малахитовые пластины тускло мерцали в отблесках свечей. Холодный мрамор оставлял на пальцах пыльные следы. А едва слышимый шепот поднимал тонкие волоски на коже.

– Как же туда зайти? Просто шагнуть? – спросила Сюзанн, сама не зная у кого. Звук собственного голоса прозвучал, будто фанфары.

И, словно вторя ему, из коридора послышался женский смех.

– Ах, Мартин, вы невозможный льстец, – донесся до Сюзанн знакомый игривый щебет.

Почти не раздумывая, она кинулась к двери и, как могла громко, крикнула:

– Беатрикс!

За дверью воцарилась тишина. Не услышали? Не поняли? Конечно, Беа была ветреной и не слишком жаловала сводную сестру, но зла ей не желала.

– Кто это? – наконец послышался из коридора неуверенный вопрос.

– Это я, Сюзанн! Я… мне помогли попасть во дворец. Я вышла из бального зала и заблудилась, а потом нашла эту комнату. Здесь горел свет, и я хотела спросить дорогу, но… видимо, горничная решила, что здесь никого нет, и заперла меня. Помоги, прошу! Иначе матушка очень огорчится. Если меня найдут здесь слуги его величества, боюсь, я брошу тень на всю семью.

– Это что, твоя сестрица, моя прелесть? – спросил веселый мужской голос. Его обладатель был изрядно пьян.

– Кажется, да, – неуверенно произнесла Беатрикс. – Но не та, которая осталась в зале. Сюзанн, что ты делаешь в королевских покоях?

«Уж точно не то же, что ты с этим мужчиной», – подумала Сюзанн, но вслух этого не сказала. В конце концов, Беа сейчас была ее шансом выбраться. Единственным безопасным шансом.

– Я ведь уже сказала. Меня… пригласили на бал и помогли добраться сюда, но…

– Кто? – подозрительно уточнила сестрица.

– Моя крестная!

– Какая еще крестная? Почему мы о ней ничего не знаем?

Как же не вовремя в ветреной Беатрикс, которая могла уединиться с первым понравившимся ей красавчиком, не справившись даже об имени, проснулась подозрительность!

– Потому что она фея, – буркнула Сюзанн, иронизируя по привычке, но тут же спохватилась: – Разве это так важно? Просто помоги мне отсюда выбраться. Пожалуйста!

– Кажется, я понял, – пьяно хохотнул Мартин. – Ты не единственная шалунья в семье, моя прелесть. Просто этих голубков кто-то спугнул, один из них упорхнул, а вторая спряталась и затаилась, а ее заперли, полагая, что комната пуста.

– Перестань! – будто обиделась на него Беатрикс.

Неужели она обижается за сводную сестру? Или считает, что должна быть единственной «шалуньей» среди родных? Сюзанн кольнуло нелестное замечание пьяного спутника Беа, но защищать свое доброе имя проще на свободе, поэтому она смолчала.

– Как я должна тебя выпустить? У меня ведь нет ключа. – Сестрице не слишком хотелось отвлекаться от нового знакомого.

– Ты можешь попробовать найти горничную. Беа, прошу тебя, ты спасешь всю нашу семью!

– При чем здесь наша семья? Ведь это ты оказалась запертой в чужих покоях.

Однако на выручку Сюзанн пришел кавалер Беатрикс:

– Она права, моя прелесть. Одно дело – шалить в темных углах, где никто не застанет, а другое – быть пойманной вот так, явно. Подобные скандалы сказываются на всем семействе и разрушают судьбы. О! Я придумал неплохой маневр для мистерии! Стоит использовать его в интерлюдии. Эйтелю понравится.

Сюзанн бросило в жар: если этот мужчина знаком с Эйтелем, все может обернуться скверно, однако именно в этот момент Беатрикс наконец решилась.

– Ладно, – неохотно отозвалась она. – Попробую найти кого-нибудь из слуг… Но ничего не обещаю.

– А как же я, моя пышечка? – обиженно встрял Мартин, который, похоже, надеялся иначе провести вечер.

– Ты сам начал про скандал. У меня испортилось настроение.

Недовольное бормотание незнакомца Сюзанн уже не расслышала. Вскоре их голоса затихли где-то в коридоре, и она чуть не рассмеялась от облегчения. Не то чтобы Беатрикс можно было доверять, но открытый скандал не понравится даже ей. А значит, сестрица приложит все усилия, чтобы помочь.

В давно нетопленой комнате было холодно, ледяной пол, казалось, вытягивал тепло через босую ступню. В открытом платье озноб пробирался по телу сотней ледяных пальцев. На кровати, конечно, имелись одеяло и покрывало, но, если ее застанут закутавшейся в них или увидят смятую постель, ухажер сестры получит подтверждение своих гнусных догадок. Поэтому Сюзанн для удобства сняла туфельку и принялась ходить по комнате, размышляя.

Как только она выберется, сразу же уедет домой. Но что делать дальше? Пепельные слуги королевы найдут ее там, в этом не было никаких сомнений после того, как она нашла черные отпечатки ступней в кабинете отца и у себя в комнате. Сюзанн отстраненно подумала, что следы, которые она видела, были оставлены босыми ногами, а слуги королевы в основном ходят в обуви. Хотя в чем Кримхильда показалась на пепельных тропах, она не рассмотрела, да и не о том думала тогда. И потом, надо же где-то искать отца. Но где? Где мог спрятаться Вальдер Иллерстром, которого тщетно разыскивают создания, для которых не существует запертых дверей?

«Но что, если… – Сюзанн вдруг радостно рассмеялась. – Что, если отец затаился в монастыре? Пепельные – нежить. Пусть серебро не доставляет им боли, их плоть все же плавится от него. Быть может, намоленные стены, святая вода и братья-монахи служат куда более надежной защитой. В Иентале нет монастырей, где принимали бы на постой мирян, а в соборе не укроешься надолго, да и слишком близко он от замка. Тогда где может скрываться отец?»

Единственный значимый для ее семьи монастырь, который приходил на ум, – община клариссинок в Заале, где жила и умерла бабушка. Да, монастырь был женским, но он соседствовал с мужским францисканским. Быть может, там еще помнят послушницу Агну и приезжавшего к ней сына и не отказали отцу в приюте. Святые стены порой спасают не только от гостей с того света, но и от сильных мира сего.

Оставалось лишь дождаться помощи. А минуты тянулись, будто жидкое тесто. Один раз Сюзанн услышала шаги за дверью, но это оказалась не Беатрикс. И все-таки ожиданию пришел конец. Из коридора донеслись знакомое хихиканье и мужской голос.

– Ты еще там? – весело крикнула Беатрикс, подбегая к двери.

– Куда же я денусь? – дрожа от холода, Сюзанн тоже подошла к створкам. – Ты нашла ключ?

– Даже лучше! Я нашла сестрицу в зале, а с ней, только представь, был его высочество. Я им все рассказала, и принц сразу же бросился искать придворного камерария[24]. Он знает, где твоя комната, поэтому ему не потребовалась наша с Мартином помощь, и я поспешила тебя обрадовать.

– Принц?!

Только не это! Сюзанн бросило в холодный пот. Тяжесть безысходности навалилась на плечи, сердце заколотилось так, что услышать наверняка можно было снаружи, а ноги стали ватными. Убежать со сковороды, чтобы попасть в огонь[25] – хуже участи не придумаешь. И как раз тогда, когда она догадалась, где искать отца.

– Что, онемела от счастья? Сам принц спешит тебе помочь, – ехидно заметила из-за двери Беатрикс.

– Брось, моя прелесть! – снова влез Мартин. – Вы еще успеете поделиться восторгами после, а теперь иди-ка сюда, я тут вижу замечательный укромный коридор.

Хихиканье перешло в шорохи и, кажется, поцелуи. Но Сюзанн не было дела до очередного грехопадения сестры. Она заметалась по своей клетке, в ужасе пытаясь придумать, как поступить. Взгляд снова упал на камин. Что ж, похоже, выхода ей просто не оставили. Да, вновь идти на пепельные тропы было опасно и жутко, но оставаться здесь – еще хуже. Она впервые после ссоры отчаянно пожалела, что Томаса нет сейчас рядом. Друг был надежным и сильным, он не дал бы ее в обиду. Сюзанн тут же грустно усмехнулась своим мыслям: что мог пастух против королевского наследника? В лучшем случае угодил бы в застенки, а в худшем… Думать об этом было жутко и больно. Только глупое сердце все равно помнило, что рядом с Томом было бы теплее и спокойнее.

В коридоре раздались шаги нескольких человек. Что-то звенело, о чем-то негромко говорил женский голос. Анастасия ли это, было пока не разобрать. Впрочем, и дожидаться Сюзанн не стала. Она схватила с пола единственную туфельку, натянула ее и, зажмурившись, шагнула в камин. Сперва казалось, что ничего не произошло, только стало еще холоднее. Особенно морозным уколом пронзило грудь – отцовский медальон словно оледенел. Потом послышались до дрожи знакомые шепот и стоны. Под цветастыми обоями будто задвигались человеческие фигуры, а комната подернулась туманной дымкой.

В это мгновение в замке загремели ключи.

Сюзанн отступила назад, ожидая, что вот-вот упрется в стену камина, но этого, как и в прошлый раз, не произошло. Она вышла в густой туман и поняла, что зря надеялась на силу туфель. Босую ногу вновь обожгло холодом, но выбора не оставалось. Перед ней гасла ее недолгая тюрьма, куда буквально ввалилась компания, состоявшая из встревоженной Анастасии, седого придворного, видимо, ключника, и принца, который, увидев пустые покои, пришел в ярость. Сестра же, наоборот, кажется, вздохнула с облегчением: когда она поняла, что в комнате никого нет, лицо ее порозовело, а лоб разгладился. Бросив взгляд на исказившееся от злости лицо Эйтеля, Анастасия даже позволила себе украдкой улыбнуться. Что ж. Теперь Сюзанн нужно было найти другой камин, чтобы вдали от чужих глаз сойти с тропы, а потом выбраться из замка. Остальное ее больше не волновало.

Она повернулась, пытаясь угадать направление. Раз камин в изумрудных покоях находился по правую руку, а за стеной замок не заканчивался, там должны быть другие комнаты или коридор. Сюзанн неуверенно шагнула вправо. В белесом мареве сложно было увидеть хоть что-то. Очертания предметов расплывались, пугая сходством с человеческими фигурами или напоминая существ совсем уж фантастических. Стенания и угрозы призраков делали гнетущую атмосферу еще страшнее. А вскоре Сюзанн начала различать в тумане и темные, движущиеся будто в полусне силуэты. Пепельные тропы открыли охоту на неосторожную жертву.

Она старалась двигаться как можно тише, силясь разглядеть в тумане что-то похожее на выход. И с трудом подавила крик, когда совсем рядом над ухом прошелестело: «Это ты, Берта? Я слышу, как бьется твое маленькое лживое сердечко! Я выпью твою кровь, как ты лишила меня моей».

Сюзанн отчаянно хотелось крикнуть: «Я не Берта! Я не трогала никого из вас! Я невинна, отпустите меня с миром!» Но отчего-то она понимала: безопаснее молчать. Мертвые глухи к мольбам, а жажда мести переполняет их до краев. И на кого выплеснуть этот жгучий яд, им, увы, все равно. Сюзанн попятилась, надеясь, что бешеный стук ее сердца слышен ей одной, а шорохов в тумане пепельных троп достаточно и без нее. И вдруг, к огромному облегчению, различила впереди и немого справа темный зев камина. Она метнулась к нему затравленной мышкой, но кто-то крепко ухватил ее за подол платья.

– Нет, – выдохнула она в ужасе, забыв про необходимость молчать.

– Спаси-и-и! – простонал хриплый старческий голос. – Я замерз и скитаюсь здесь уже целую вечность. Согрей меня!

– Я не… я не могу, – одними губами выдохнула Сюзанн, чувствуя, как леденеют плечи и босая нога.

Она рванулась что есть сил. Ткань затрещала, но не поддалась. Сюзанн не удержалась и упала на холодный каменный пол. Тени из тумана придвинулись, постепенно стали видны их пустые глазницы, иссохшая черная кожа и полуистлевшая одежда.

– Я вырву твои волосы, Берта. А глаза скормлю воронам.

– Помоги-и-и!

– Они отняли у меня руки, но это ничего, мы с тобой еще можем сплясать.

– Нет, пожалуйста, прочь! Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли…

Тени засипели, искривились, но сырой и плотный туман тут же забил девичьи легкие, заставив закашляться.

– Пепельные тропы не терпят Его имени, – вдруг спокойно и холодно произнес знакомый голос. – Так же, как эти несчастные не терпят присутствия того, что у тебя с собой.

Из серого марева выплыла знакомая широкополая шляпа, а прочие тени расступились, растворяясь в белесой мгле и недовольно шепча то ли угрозы, то ли жалобы.

– Кримхильда! – Сюзанн замерла. Она не знала, радоваться или бояться. С одной стороны, спасение, о котором она молилась, пришло, но, с другой, эта пепельная служила королеве.

Но камеристка сама развеяла ее опасения.

– У меня нет прямого приказа вернуть тебя с пепельных троп, девочка, – растянулись в подобии улыбки сухие, почти отсутствующие губы. – И я помню твои добрые слова, которые слышу не чаще, чем нищий видит золотые монеты. Но если королева спросит прямо, я не смогу солгать.

Она кивнула в сторону неясных очертаний камина поблизости. Сюзанн поняла: она спасена!

– Благодарю тебя, славная Кримхильда! Если я смогу как-то…

– Это лишнее, – холодно прервала та.

И тут Сюзанн кое-что вспомнила:

– Ты говорила, у меня есть что-то, чего не терпят пепельные… что это?

Ее мелко потряхивало от холода, а нога совсем онемела, но ей важно было знать.

– То, что ты носишь на груди.

– Подвеска? Но почему же тогда на меня набросились?

– Не совсем. Медальон лишь прячет то, что пугает и одновременно манит мертвецов.

«Перстень»! – вспомнила Сюзанн.

– Ты… ты не только спасла меня, но и помогаешь, благодарю…

Но Кримхильда резко развернулась и побрела обратно во мглу, превращаясь в одного из призраков замка Вайдверк. Только бросила через плечо:

– Я бы на твоем месте больше не тратила время на слова.

Сюзанн поняла, что ей нельзя больше здесь оставаться, и кинулась к спасительному камину. Вслед ей неслось разочарованное шипение то ли мертвецов, то ли самого тумана пепельных троп.

Из камина она вывалилась почти кубарем и, когда мир перестал вертеться перед глазами, разглядела вокруг очертания мебели в лунном свете. Сюзанн вновь оказалась в чьих-то покоях, здесь было тихо. На секунду прошиб холодный пот: а вдруг она в той же комнате, откуда начинала путь? Только теперь здесь погасили за ненадобностью свечи и ушли, и вряд ли дверь осталась открытой. А что, если тут есть кто-то еще? Не пепельные – их шепота не было слышно, а присутствия не ощущалось, – кто-то из живых обитателей дворца. Тот, кто мог проснуться и выдать беглянку. Но даже если никого нет, как открыть запертую дверь? Второй раз Кримхильда вряд ли придет на помощь, да Сюзанн и самой до дрожи в пальцах не хотелось возвращаться на жуткие тропы. Она чувствовала, что второго визита туда не переживет.

Первым делом стоило прислушаться: если кто-то спит в этой комнате, должно раздаваться дыхание, пусть и очень легкое. Но даже напрягая слух, Сюзанн ничего не услышала. Что ж, тогда стоит попробовать выйти отсюда. Ей повезло дважды: дверь заперта не была, но прежде, чем выйти, стоило понять, нет ли кого в коридоре. Сюзанн осторожно выглянула и прислушалась. За ближайшим поворотом раздавались знакомые голоса.

– Видимо, девицы Иллерстром любят пошутить… Так же как и мои палачи, – сочился ядом голос принца.

– Что вы, ваше высочество, – лепетала Анастасия. – Беатрикс у нас простовата, она не нарочно…

– Но я тоже слышал эту девицу, ваше высочество, – вдруг вступился за Беа ее новый «друг». Сюзанн подумала, что для этого надо обладать определенной смелостью, потому что даже сердечная привязанность Эйтеля была недолговечна. Еще мелькнула мысль о том, что либо Мартин не получил того, зачем они уединялись, либо очень уж скоро управился.

– Ты пьян, Штизель, – холодно бросил принц. – Или пытаешься защитить свою даму, что само по себе похвально, но не тогда, когда это мешает мне. Смотри, и ты можешь отправиться к палачу. Мое дружеское расположение трудно заслужить и очень легко потерять.

– Я не виновата, – прохныкала Беатрикс. – Это какое-то колдовство.

– Да как она вообще могла оказаться в замке?! – почти взвизгнула Анастасия. – А уж тем более в таком наряде! Эта… эта замарашка и плебейка!

– Хватит! – хлестнул, как пощечина, голос принца. – Есть у меня одна мысль… Кажется, пора побеседовать с дражайшей бабушкой, но, если она не подтвердит ваши слова, все вы отправитесь в темницу! Понятно?!

– Д-да, ваше высочество… – пролепетала Анастасия, а Беатрикс, кажется, всхлипнула.

Раздались быстрые шаги, и Сюзанн поспешила скрыться за дверью покоев. Вскоре все затихло.

– Ну если эта идиотка здесь как-то замешана, я… я вырву ее патлы! – прорычала Анастасия.

А Мартин мягко и неожиданно трезво произнес:

– Что ж, дамы, мой вам совет: больше его королевскому высочеству на глаза не попадайтесь. Хотя бы сегодня. Я, пожалуй, и сам ему последую.

Сюзанн никогда не смогла бы ответить наверняка, как выбралась в ту ночь из замка. Она поняла, что ее легче всего узнать по маске и платью, а потому выкинула первую и закрыла второе плащом, найденным в одной из комнат, которые обустроили для дам, приводивших себя в порядок. Она понимала, что берет чужое, и мысленно попросила прощения у владелицы и Бога, пообещав оставить плащ на крыльце или передать кому-то из слуг. Уцелевшую туфельку Сюзанн сняла: проще было идти босой, чем припадать на одну ногу. Но оставить ее во дворце рука почему-то не поднялась.

От крыльца как раз готовилась отъезжать знакомая карета. Это было странно: что бы ни рассказали Агате сестрицы, она бы никогда не покинула бал раньше других приглашенных. Но раздумывать не приходилось. Нанимать лакея дважды было слишком дорого, и в этот раз мачеха решила на нем сэкономить. Дверцу перед дамами открывал сам кучер, а место на запятках оставалось пустым, чем Сюзанн и воспользовалась. Она быстро скинула плащ, крикнув еще не отошедшему конюшему, чтобы тот передал его во дворец, и, догнав карету, запрыгнула на запятки. Ночь была зябкой, а платье совсем не грело, но Сюзанн остро чувствовала сладкий, холодный воздух свободы, так отличавшийся от промозглой плесневелой затхлости старых покоев.

– Ты уверена, что это была Сюзанн? – услышала она чуть приглушенный стенкой кареты голос Агаты.

– Да, матушка! Это был ее голос, и она меня называла по имени. Только говорила про какую-то крестную, которая помогла ей попасть на бал.

– Крестную?

– Да, матушка. Она пошутила, что это фея… Ведь пошутила же?

– Почти… – Агата будто о чем-то размышляла.

Неужели она знает, кем была крестная Сюзанн?

– Ух, я бы оттаскала ее за волосы! Наглая девица! Она испортила мне бал! – процедила Анастасия. – Мы так славно общались с его высочеством. Он даже принял у меня бокал с вином. А из-за нее…

– Значит, принц Эйтель очень заинтересовался нашей Сюзанн?

– Ой, как только я рассказала Анастасии, что ее заперли в покоях, он сразу встрепенулся и побежал искать камерария с ключами. Но когда они вошли в комнату, там уже никого не было. Сестрица, похоже, ведьма.

– Тише, глупая курица! – зашипела Агата. – От такого не отмоешься! Даже намек на родство с ведьмой может отправить тебя к палачам-дознавателям. И не только тебя. – Впрочем, она быстро успокоилась и уже привычным бесцветным тоном спросила: – Вы сказали принцу, что это ваша сестра?

– Эта дурища разболтала, – пожаловалась Анастасия на Беатрикс, – но в покоях все равно никого не было, и мы сами не знали, была ли там наша замарашка.

Значит, Эйтель все еще не знает наверняка, кто она! Радость разлилась было теплом в груди, но быстро угасла. Все равно об этом знает королева, а это по-своему даже еще опаснее. Оставалось одно: поскорее собраться и отправиться в Зааль, к отцу. Сюзанн почти не сомневалась, что он там.

– Что ж, интересно. Принц сказал что-то еще, кроме обвинений в клевете? Быть может, нам еще удастся превратить скисшее молоко в творог.

– Нет, только достал какую-то странную туфельку. Черную, но прозрачную, как будто сделанную из стекла и украшенную жемчугом.

– Как… необычно.

– У этой деревенщины не могло быть такой обуви! – обиженно заявила Анастасия. – Ведь нет же, матушка?

– Раньше нет, – задумчиво отозвалась Агата. – Но с такой крестной… Что ж, похоже, я недооценила нашу маленькую Сюзанн.

Когда мачеха говорила тягучим, задумчивым голосом, будто размышляя вслух, она обычно просчитывала что-то наперед. Так Агата могла изъясняться, узнав о новых ценах на продукты или принимая отчет управляющего. Но выведать, что она собирается делать на сей раз, не получилось даже у назойливой Анастасии.

Как только, скрежеща и громыхая, карета подкатила к усадьбе, Сюзанн спрыгнула с запяток и юркнула в черный вход. Он вел на кухню, где можно было столкнуться с Русвитой, но в старой экономке Сюзанн не сомневалась: не выдаст. Однако в теплой кухне ее не оказалось: видимо, пошла встречать Агату с дочерями. В доме радостно затявкала соскучившаяся по хозяевам Кнаббер.

Сюзанн проскочила через еще безмолвный холл прямо за спиной открывающей дверь экономки – ее она обнимет потом, перед уходом – и взбежала наверх, не обратив внимания на скрипнувшие ступеньки. Сколько осталось времени, прежде чем пепельные слуги королевы придут за ней? Небольшой камин в ее комнате, раньше часто жарко натопленный, а теперь пустой из-за нехватки денег на дрова, казался темным порталом в туманы пепельных троп. На секунду промелькнула мысль о том, кого можно встретить на этих тропах здесь, вдали от замка Вайдверк, рядом со старой яблоней на холме. Но выяснять Сюзанн не собиралась: слишком уж страшным могло оказаться это знание.

Она как могла быстро сняла королевский наряд. Без помощи Кримхильды это было совсем непросто и пару застежек в спешке пришлось порвать, но в итоге она справилась и кинула платье на кровать. Перо, туфелька, фижма и корсет отправились следом. Неважно, если потом это кто-нибудь найдет. Сюзанн уже будет далеко.

Она переоделась в свое старое платье, накинула теплый шерстяной жилет и старые кожаные башмачки. Споро и сосредоточенно собрала в узел остальные вещи из сундука. Денег у нее не было, но она вынула из-под фальшивого днища старое материнское ожерелье – серебряное, с вкраплением полудрагоценных камешков. Оно досталось Сюзанн как часть приданого и потому не перешло к Агате как к новой хозяйке поместья. Отец об ожерелье то ли не помнил, то ли умолчал, а сама Сюзанн быстро поняла, что рассказывать о нем или тем более показывать новым родственницам свою единственную ценность нельзя. Оставалось тихонько спуститься в кухню, взять припасов в дорогу и тайно попрощаться с Русвитой.

Сюзанн понимала, что ей предстоит долгий путь пешком. Нанять экипаж было не на что, а единственную их лошадку, умную и смирную старушку Вайс, забрал отец, когда в последний раз уезжал из дома. Что-то с ней теперь? А еще Сюзанн знала, что для юной девушки такая дорога опасна, а значит, ей не обойтись без спутника. Пусть нехотя, она все же признала необходимость обратиться к Тому. Даже если он не сможет бросить свое стадо, то укажет скрытые в лесах тропы, которыми идти безопаснее, чем тореным трактом. Странное дело, но, когда Сюзанн разрешила себе больше не обижаться на старого друга, на сердце стало теплее. Она знала, что он, как и всегда, ждет ее на лесной опушке, это было неизменно, будто восход или закат, и от этого становилось спокойно и легко, словно в ее руках зажегся фонарь, рассеивающий ночную мглу.

Сюзанн сжала в руке желудь, который считала талисманом, и в последний раз окинула взглядом комнату, где провела много счастливых и горьких лет. В темноте очертания предметов размывались, но она так хорошо все здесь знала, что смогла бы найти любую вещь с закрытыми глазами. Печаль по уходящему сжала сердце, и Сюзанн глубоко вдохнула:

– Что ж, пора.

– И впрямь, – раздался за спиной знакомый надменный голос. – Нам и впрямь пора поговорить.

Сюзанн вздрогнула и обернулась.

– Агата?!

Мачеха стояла на пороге, словно древняя ведьма в мерцании свечей на трехрогом подсвечнике. Сюзанн постаралась встать так, чтобы закрыть собой платье, но роскошные ткани и шитье наверняка были хорошо видны даже с краю. Блики света искрились на золотой и серебряной нити, выхватывали из темноты сверкающие драгоценные камни.

– Я признаю, что слишком долго избегала тебя, дитя, – склонила голову Агата, – но теперь пришла пора обсудить все, что накопилось между нами за эти годы.

– Я должна идти, – упрямо произнесла Сюзанн. – Пропустите меня… пожалуйста.

– Нет, дорогая. Я пообещала Вальдеру за тобой присмотреть, поэтому прежде мы сядем и поговорим, как следовало бы поговорить дочери и матери.

Пообещала?! Что это значит? Неужели Агата все это время знала, где отец?! Мысли заметались в поисках правильного решения. С одной стороны, пепельные могут прийти за ней с минуты на минуту, и тогда никто ее не спасет. С другой, если мачеха не обманывает, она может подсказать путь к отцу. Ведь то, что он в монастыре в Заале, – только предположение. Будет ужасно совершить долгое трудное путешествие и узнать, что Вальдера Иллерстрома там даже не видели. Что ж… пожалуй, они могут побеседовать где-нибудь, где пепельные не станут сразу ее искать.

– Хорошо, но вы должны знать, что меня ищут и…

– Пойдем в мою комнату, там нас никто не побеспокоит.

«Там есть камин», – про себя вздохнула Сюзанн, но говорить вслух не стала, понадеявшись, что у них есть немного времени. Она просто кивнула и последовала за Агатой. Та обернулась и бросила взгляд мимо Сюзанн на ее кровать, но ничего не сказала, лишь торжествующе улыбнулась. Впрочем, и этого было достаточно, чтобы ее падчерицу бросило в озноб.

В спальне оказалось на удивление тепло. В камине пылал огонь, и Сюзанн невольно задумалась: ради чего такие траты, если дом обогревает печь в кухне? И лишь следующей мелькнула мысль о том, может ли пламя стать помехой пепельным и что о них знает мачеха. Та приглашающе махнула рукой на складное чашевидное кресло, перетянутое гобеленовой тканью, а сама опустилась в другое напротив.

– Что ж, полагаю, ты уже поняла, что твой отец был вынужден покинуть нас… на время, а у меня не было ни сил, ни его разрешения рассказать все дочерям.

– Не лукавьте, – вырвалось у Сюзанн. – Вашим дочерям плевать на моего отца. Они вряд ли заметили бы его отсутствие, пока не иссякли бы денежные запасы.

Агата медленно вдохнула и выдохнула через сжатые зубы.

– Ты несправедлива, – с укором произнесла она. – Девочки привязались к Вальдеру так же, как и я. Просто они доверяют мне больше, чем ты, и справлялись о нем в более приватной беседе.

Сюзанн укололи ревность и обида.

– У них, в отличие от меня, есть мать.

– А у тебя, в отличие от них, – отец. Вальдер хорошо относится к Анастасии и Беатрикс, но по-настоящему крепко любит лишь родную дочь, и они это чувствуют. Так же, как и я. Однако я позвала тебя сюда не для глупой перебранки. Ведь ты уже не ребенок.

Жгучая досада лишь усилилась от этой попытки заставить ее посмотреть на вещи с другой стороны, но в глубине души Сюзанн понимала, что своя правда в словах мачехи есть. И только в одном она была полностью согласна с Агатой: перетягивание отца, словно в детской забаве с поясом, сейчас не главное.

– Отец говорил вам, куда отправился и почему?

– Причины он назвал, а вот место… Он не хотел, чтобы его знал кто-то из нас, это было бы… опасно.

Сердце Сюзанн упало. Значит, Агата не может ничего рассказать, и Сюзанн только тратит время.

– Однако… как я понимаю, теперь у нас есть выход… – Мачеха сделала паузу, как ярмарочный актер, рассчитывающий поразить зрителей.

Ее слова не сразу дошли до сознания Сюзанн, но чуть погодя она вдруг встрепенулась:

– Что? Какой?!

– Если то, что рассказали Анастасия и Беатрикс, правда, ты заинтересовала одно из самых могущественных лиц этого государства, дорогая.

Сюзанн похолодела. О том, что мачехе донесли ее секрет, она знала, однако что последует за этим? Обвинение в том, что она мешает Анастасии? Выволочка за то, что слишком высоко метит? И как это все связано с отцом?

– О чем вы говорите? – осторожно спросила она.

– Не стоит отпираться. Я знаю, что ты побывала на балу, и помню, как Вальдер поведал мне, что твоей крестной была сама королева-мать, вдовствующая Гертруда Штеннен. А с такой «феей-крестной» попасть на королевское торжество несложно, даже если по глупости порвать приглашение, ведь правда?

Сюзанн почувствовала себя одной из тех крыс, которых загонял когда-то крысолов, а она потом тайком выпускала в поле. Можно ли как-то убедить мачеху в обратном? Стоит ли пытаться? Впрочем, Агата продолжила:

– Раньше я не думала, что это родство во Христе будет иметь какое-то значение, да и сколько лет королева не вспоминала об Иллерстромах. Однако же…

– Оно и не имело, – вздохнула Сюзанн, думая о роли, уготованной им с отцом. – Почти.

Она сразу поняла, что зря разоткровенничалась: пожелай Агата узнать, что именно так заинтересовало королеву, Сюзанн пришлось бы туго, но нестерпимое желание поделиться хоть с кем-то прорвало плотину недоверия и страха.

– Что ж. – Мачеха откинулась в кресле. – Теперь у нас есть и другой способ сблизиться с королевским семейством.

Она в упор посмотрела на Сюзанн и лукаво улыбнулась. Оговорка падчерицы то ли не заинтересовала ее, то ли она оставила это на потом.

– Я… не понимаю, о чем вы… – вновь сделала слабую попытку сопротивляться Сюзанн.

– О его высочестве, принце Эйтеле. Не правда ли, он приятный юноша?

«Не правда!» Однако совсем не вовремя стыд и возмущение окрасили ее щеки алым – Сюзанн очень хорошо представляла, как выглядит в эти минуты.

– Откуда бы мне это знать? – тем не менее пробормотала она, надеясь, что жар и свет от камина помогут скрыть ее смятение.

– Ты полагаешь, я не заметила «прекрасную незнакомку» в изумрудном платье, какого не было ни у одной из девушек на балу? Не было, потому что и самые богатые девицы вряд ли могут позволить себе королевских портных.

Сюзанн похолодела. Взгляд, брошенный Агатой на ее кровать… Конечно, мачеха увидела все, что ее интересовало. Нужно было сразу спрятать вещи, подаренные королевой, в сундук… но времени на это не было. Отпираться и дальше было бессмысленно, поэтому пришлось прибегнуть к иным доводам:

– Я… я не думаю, что принц настолько мной очарован. Его привлекла баронесса Кербская, а не дочь лесничего из глуши.

Агата покровительственно улыбнулась и сжала подлокотники кресла.

– Ты же не дурочка, Сюзанн. Невозможно влюбиться в лицо, скрытое маской, но можно в слова, манеру речи, в улыбку. Я обучала всему этому девочек, но, похоже, сильно ошиблась. Куда проще обратить внимание на белую ворону, чем на самую изящную из черных. Твои естественность и независимость – вот оружие, сразившее принца к твоим ногам. Увы, их не было больше ни у кого в том бальном зале, а значит, ему нужна ты, а не выдуманная баронесса. – Она усмехнулась: – Тыква, надо же такое придумать!

– Но мне не нужен принц! – выпалила Сюзанн, которой опротивело молчать и юлить. – Я лишь хочу найти отца! И быть как можно дальше ото всех королей и королев этого мира.

– Позволь кое-что прояснить, дорогая, – последнее слово Агата произнесла ледяным тоном. – Ты затеяла глупый розыгрыш королевской особы, сбежала и вынесла из дворца очень дорогие вещи, и все это сейчас лежит в нашем доме. Скажи, ты думала, что сделают с нами, когда ты исчезнешь? О, конечно, нет! Так же, как и о том, что будет с тобой и с Вальдером, когда вас выследят, ведь вы же не призраки, чтобы раствориться в воздухе. Но одно дело скрывшаяся преступница, а другое – застенчивая милая девочка, посчитавшая себя недостойной его высочества, потому что с наступлением дня ее великолепное платье обращается в обноски. Ведь ты не хотела лгать принцу, ты лишь мечтала потанцевать на балу, правда?

– Я не…

– Послушай, – голос мачехи вновь сделался мягким, – твой отец сейчас на волосок от обвинения в измене сюзерену. Как думаешь, что будет, если его найдут? Ведь за тобой уже могут приглядывать. – Тут Сюзанн не удержалась и бросила быстрый взгляд на догорающие поленья. – Ты сама приведешь к Вальдеру тех, от кого он скрывается. Он вновь откажется быть участником королевских интриг, и что, по-твоему, с ним сделают? Я не хочу потерять мужа, Сюзанн. Вальдер был очень добр к нам с девочками, он почти заставил меня поверить, что нежные чувства не выдумки глупцов. А ты? Ты готова лишиться отца? Не лучше ли вместо этого стать одной из самых могущественных женщин этой страны и защитить его от любых обвинений?

Сюзанн обхватила голову руками, с ужасом глядя в пол. Неужели все так? Неужели у нее больше нет выхода?

– Я хочу спасти отца! Но… я не люблю Эйтеля! Нет… даже не так… Я его боюсь! Он будто… гнилое яблоко – еще спелое и красивое снаружи, но поеденное червями и потемневшее внутри. И мне кажется, что он тоже меня не любит. Это не любовь… я будто породистая кобыла, которую он хочет получить в свои конюшни.

На ее руку легла холодная ладонь. Мачеха, наверное, впервые так коснулась падчерицы. Сюзанн вздрогнула и посмотрела на сидящую перед ней женщину.

– Мне нужно кое-что рассказать тебе. Об этом не знает никто, кроме Вальдера. Даже девочки знают далеко не все. И это навсегда осталось бы тайной, если бы не нынешний бал. В Талеме я была замужем за виконтом Турмбауэром. Этот человек… он избивал меня и принуждал к очень… неприятным вещам. Сперва я любила его и думала, что сама виновата. Потом родилась Анастасия, и он объяснил свое отношение тем, что я не подарила ему мальчика. Лишь когда на свет появилась Беа, я прозрела. Дело вовсе не в наследнике: он избил меня так, что третий ребенок уже не родился. Ему просто нравилось издеваться надо мной. И когда любовь иссохла, превратившись в песок, я налила в его тарелку яд. В супе оказались кости, и для всех виконт умер от удушья, подавившись одной из них. С каким наслаждением я запихнула ее ему в глотку!

Потрясенная Сюзанн молчала, не зная, ужасаться ли тому, что с мачехой происходило долгие годы, или тому, что в их доме все это время жила убийца. А еще тому, что отец все знал и… не противился их союзу?

– Я понимаю, что даю тебе козырь против себя, но еще я знаю, что вряд ли кто-то тебе поверит, если ты вдруг решишь избавиться от злой мачехи. Но послушай, все это я поведала, чтобы ты поняла: не обязательно любить мужа. Видишь, любовь сделала меня слепой, глупой и уязвимой. Тебе же будет довольно зачать наследника, и тогда ты будешь свободна.

– С помощью яда? – холодно уточнила Сюзанн.

– Не обязательно. Есть много разных способов, и потом, ты сама говоришь, что для принца важнее обладание, а значит, он быстро перекинется на фавориток. Главное – не препятствовать ему и завести как можно больше… друзей при дворе. Тогда у него не будет повода злиться, а у тебя появится множество возможностей влиять на политику государства. Королева ищет твердую руку для Райны, однако мужчины правящего рода слабы, так почему бы этой рукой не стать тебе?

– Может, потому, что я не хочу? – Сюзанн посмотрела на Агату с вызовом, но все же подумала, что открыто ругаться с женщиной, способной на убийство, не стоит, а потому постаралась переменить тон беседы: – Зато этого всей душой хочет Анастасия. Вы же можете породниться с королевским семейством по крови, а не по мужу, зачем вам я?

Мелькнула мысль, что мачеха просто оберегает родную дочь, не желая выдавать ее замуж за капризного и жестокого юношу, но вряд ли Агата знала о нем столько же, сколько Сюзанн.

– Я настолько не дура, что все время забываю о глупости других, – устало вздохнула Агата. – Моя дочь, увы, принца не заинтересовала. Она отлично вышколена и прекрасно обучена, но… я уже говорила, что корю себя за эту ошибку. Она похожа на прочих обученных и вышколенных девиц, которых тьма вокруг его высочества. А он по натуре охотник, и ему нужна особая дичь. Анастасия может изменить поведение, сделать вид, что не интересуется принцем или независима, но, во-первых, это будет фальшиво, а фальшь привлекает лишь идиотов. А во-вторых, он уже выбрал цель и новой не заинтересуется, пока не заполучит эту или же пока первая не исчезнет из его поля зрения.

Нет, похоже, счастье Анастасии волновало Агату в последнюю очередь. В голове эта женщина держала лишь холодный расчет.

– Ну так дайте мне исчезнуть! Я уеду, и принц больше не вспомнит обо мне, – предприняла отчаянную попытку спастись Сюзанн. – Пусть Анастасия вернет вещи королевы во дворец, разоблачит меня и окажется в лучах всеобщего внимания! Уверена, тогда принц обратит к ней благосклонный взор.

Она вовсе не была в этом уверена, но надежда придавала ее словам пыл человека, искренне верящего в свои слова.

Агата поднялась, глядя на догорающий камин. Она будто и впрямь размышляла над словами падчерицы и, наконец, с кислой улыбкой произнесла:

– Это заманчиво, но в лучшем случае даст лишь призрачный шанс. А мы потеряем реальную возможность породниться с королевским семейством, от которой я не могу просто отмахнуться. После того как ты станешь женой принца, обе твои сестры сумеют составить успешную партию, а знатнейшие семейства Райны будут допытываться, нет ли у тебя других родственниц брачного возраста.

Что ж, на это у Сюзанн было что сказать. Она помнила несколько назидательных историй Русвиты о юных горожанках, которые, доверившись обещаниям мужчин из более богатых семейств, оканчивали жизнь в богадельнях или на улице.

– А если я не нужна его высочеству как… законная супруга?

– В разговоре с твоим отцом вдовствующая королева выразилась вполне определенно. Ей нужен этот брак. Здесь мы с ее величеством сходимся в интересах. – Теперь Агата шагала по комнате, словно полководец, составляющий план генерального сражения. – Наш прекрасный монарх, конечно, из сыновней покорности послушает мать. А принц… он просто эгоистичный мальчишка, которого нужно приручить. Против высочайшего повеления он пойти не сможет. Вы будете очень… красивой парой, о которой наверняка сложат множество легенд.

– Но что, – тихо и настойчиво проговорила Сюзанн, – если я сама откажусь выходить за принца Эйтеля?

Агата остановилась у двери и мягко, но ядовито улыбнулась падчерице.

– Разве хоть одна девушка может принимать такие решения? Насколько я помню, это делает отец или старший брат, а в их отсутствие – мать будущей невесты. Пусть я тебе не родная, но любой крючкотвор подтвердит, что имею те же права.

Она ступила в коридор, и сердце Сюзанн тревожно забилось в груди. Она слишком поздно поняла, что собирается сделать Агата, вскочила с кресла, но опоздала. Мачеха быстро выскользнула в коридор и захлопнула дверь. Послышалось лязганье ключа в замке, который с громким щелчком лишил девушку возможности сбежать.

– Это ради твоего же блага, – донеслись из коридора приглушенные слова. – И чтобы сэкономить тебе время, я убрала из комнаты все ткани, так что тот фокус с простынями не пройдет.

Когда огонь догорел, Сюзанн сидела на полу за кроватью Агаты, обхватив колени руками. Конечно, невзирая на слова мачехи, она пошарила в сундуках и на постели, залезла даже в ларь с приданым, но везде лежали только мелкие тряпки, не годные, чтобы сплести из них веревку. Теперь ей оставалось лишь прятаться в относительном укрытии, дожидаясь пепельных слуг королевы. Хотелось есть и спать, но еще больше – сбежать из Иенталя. Куда угодно, только бы подальше отсюда. Укрыться в чаще леса и жить там, в маленьком «пряничном» домике с уютными комнатками, вести хозяйство и навсегда забыть о правящем доме Райны. Она, конечно, понимала, что это глупые мечты, что счастье ее закончилось с приездом короля в Иенталь. Теперь, вероятно, придется отращивать острые зубы или погибнуть среди дворцовых интриг и теней, но грусть о несбывшихся мечтах выжимала слезы из глаз.

Сюзанн не смогла бы сказать, сколько так просидела. Мучительное ожидание превращало минуты в часы, а часы – в вечность. Огонек на огарках свечей отделяла от железной подставки лишь тонкая восковая полоска, в окно огромным желтым глазом любопытно заглядывала ущербная луна. Но остывший камин оставался пустым, а в доме царила тишина. То ли о девчонке Иллерстром при дворе забыли, то ли чего-то ждали, то ли просто хотели помучить дерзкую беглянку.

Наконец глаза Сюзанн начали слипаться: тревога не могла вечно поддерживать ее без сна. Уже в дремоте она услышала вдалеке знакомые переливы флейты, и щемящая тоска сжала сердце от мысли, что найди она способ подать Томасу весточку, тот бы наверняка придумал, как ее освободить. Ведь он предупреждал ее о пепельных той ночью после первого бала. Сейчас она понимала, какой глупой и самонадеянной была. Однако, напомнила себе Сюзанн, поберегись она, как просил Томас, и вряд ли теперь смогла бы отыскать путь к отцу, а пепельные все равно рано или поздно ее бы настигли. Тревога натягивала нервы и стучала в висках, но флейта пела так уютно и тепло, что сон все же укутал Сюзанн темным звездным покрывалом.

Утро принесло новые волнения. Русвита под бдительным надзором Агаты принесла пленнице поесть. Сюзанн не представляла, что мачеха наговорила экономке, но та, жалостливо охая и бросая виноватые взгляды, никак не показала, что хочет помочь и вызволить ее из заточения. Это не было похоже на обычную готовность милой старушки защищать юную госпожу, и Сюзанн рискнула.

– Русвита! – позвала она, не обращая внимания на Агату. – Ты разве не видишь, что меня заперли в батюшкином доме? Разве он одобрил бы такое обхождение? Милая Русвита, прошу тебя, мне так нужна помощь!

– Видите, – на удивление спокойно произнесла мачеха. – Я говорила, что к вам будут взывать, но мы с вами обе понимаем, что материнский долг требует от меня блюсти интересы дочери, пусть даже неродной.

– Ох, – снова горестно вздохнула Русвита. – Боженька, жалость-то какая! Все будет хорошо, деточка, тебе помогут. Ты ешь-ешь.

Она мягко погладила Сюзанн по локтю.

– Помогут?! – непонимающе переспросила Сюзанн. – С чем?

– Ну все, идемте, – приказала Агата, выпроваживая экономку. – Вы уже сделали все, что в ваших силах.

– Что?! О чем вы?! – Сюзанн кинулась к мачехе, которая предусмотрительно стояла у самой двери, и схватила ее за руку. – Стойте! Что вы наговорили Русвите?

– Не наговорила, а сказала. Правду, – холодно отрезала Агата. Пользуясь тем, что экономка уже вышла за дверь, она с силой отбросила руку Сюзанн и выскользнула следом, вновь повернув в замке ключ.

– Русвита, не верь ей! – закричала Сюзанн, прильнув к щели между притолокой и дверью. – Меня собираются выдать замуж против воли! Это не то, чего хотел бы отец, прошу тебя!

Но, видно, мачеха успела увести экономку вниз, потому что за дверью царила полная тишина. Лишь из комнаты отца за стеной задорно лаяла Кнаббер, поддерживая общую суматоху.

Ближе к обеду во дворе послышался шум подъезжающего экипажа. Кто бы это ни был, Сюзанн не ожидала ничего хорошего. Она лихорадочно заметалась по комнате в поисках чего-нибудь, чем могла бы себя защитить в самом крайнем случае. В конторке, за которой мачеха отвечала на письма, нашелся нож для вскрытия конвертов – не особенно острый, но с богатой гравировкой по изогнутому лезвию. Это вряд ли можно было назвать полноценным оружием, но за неимением лучшего Сюзанн спрятала его за спиной.

И очень вовремя: по лестнице загрохотали шаги. На сей раз хитрая Агата впустила перед собой в комнату двух дюжих королевских гвардейцев. Сюзанн забилась в угол, как загнанный зверек, но хватать ее не стали. Мимо гвардейцев в комнату протиснулся помятый и как будто чем-то напуганный глашатай. Однако, встряхнувшись, как мокрый пес, он торжественно произнес неожиданно громким голосом:

– Его величество приглашает во дворец девицу Сюзанн, урожденную Иллерстром, поскольку названная девица оказалась владелицей необыкновенных туфелек и, будучи на двух предшествующих балах, снискала особое расположение его величества.

«Его… величества? Речь не о принце? Что это значит?»

Агата тоже слегка растерянно воззрилась на дворцового служащего, а тот повернулся и с равнодушной вежливостью дополнил:

– Члены семьи, конечно, также приглашены. Учтите, что велено придерживаться темных цветов и скромных фасонов.

– Не стоит ли Сюзанн тоже сменить платье на более… подобающее? – засуетилась Агата. Видимо, раньше она опасалась и не без причины, что падчерица откажется переодеться, теперь же, когда здесь присутствовали гвардейцы, ее вполне могли принудить или хотя бы напугать.

Но глашатай окинул хозяйку поместья высокомерным взглядом.

– Вы не удосужились сделать этого заранее, а теперь на это нет времени. Поскольку на сей счет распоряжений не было, я должен доставить барышню во дворец как есть.

– Что ж, не забудьте это, – Агата протянула глашатаю оставшуюся из пепельных туфелек. Тот брезгливо сморщил нос и, вытащив платок, обернул туфельку и лишь тогда забрал ее. – Моя экономка отдаст вам платье, которое ее величество любезно прислала своей крестнице на прошлый бал.

– Нет нужды, – отмахнулся глашатай.

Он кивнул гвардейцам, и те двинулись к Сюзанн, которая вздернула подбородок и окинула мужчин холодным взглядом.

– Благодарю, я вполне способна идти сама.

Она осторожно опустила нож на стоявшую за спиной кровать. Во дворце в нем не было никакого смысла. Да и владеть оружием Сюзанн не умела.

– Что ж, – пожал плечами глашатай, – тогда прошу следовать за мной.

– Ох, счастье-то какое! – радостно кудахтала Русвита в дверях кухни, утирая слезы передником.

Знала бы она… Хотя что могла сделать старая экономка? Только здоровье бы пошатнулось, скажи ей кто-то, на что обрекают ее юную госпожу.

– Ненавижу, – прошипела у самого уха Анастасия, когда Сюзанн проходила мимо по коридору.

Один из конвоиров грубо оттеснил Ану с дороги, хотя вряд ли услышал то, что она сказала, просто посчитал помехой на пути. Зато, похоже, это прекрасно расслышала Агата, и за спиной Сюзанн раздался звонкий шлепок, а затем обиженный вскрик. Что ж, мачеха как могла защищала свои инвестиции.

Карета, ожидавшая Сюзанн во дворе, не была угольно-черной. Напротив, сдержанная роскошь ясно давала понять, кому она принадлежит. Но все же при виде нее у девушки сжалось сердце. У коновязи прядал ушами оседланный конь глашатая.

Заспанный кучер на козлах тревожно поглядывал в сторону дворца, а рыжий лакей бодро соскочил с запяток, чтобы помочь Сюзанн забраться в карету. Сидевшая внутри дама в вишневом платье, бледная и отрешенная, с высокой прической в темных, кое-где седеющих волосах, бросив мимолетный взгляд на девушку, не сдержалась и сморщила нос-картофелину. Однако смолчала, только вопросительно поглядев на глашатая.

– Вот доказательство, – он развернул платок и показал даме туфельку.

– Но там ведь три девицы? А эта выглядит так, будто ты притащил кухарку вместо наследницы вонема.

– Вы предлагаете примерить ее им всем? – с холодным вызовом спросил глашатай. – Госпожа Иллерстром указала на нее как на кровную наследницу. Не думаю, что мачеха стала бы лгать подобным образом. Да и… вы сами понимаете, что он не из тех, кто готов ждать.

Дама поежилась. В стылом осеннем воздухе это было бы естественно, если бы не шали, грелки и теплый шейблейн[26], отделанный мехом, в которые она была укутана, как в кокон.

– Ладно, скажи кучеру, пусть трогает. – Дама наконец соизволила уделить Сюзанн внимание. Ее водянисто-зеленые глаза полнились тревогой, но она постаралась радушно улыбнуться: – Думаю, мне не нужно говорить, как тебе повезло? Его… величество сегодня возвращается в Виеру со всем двором, и ты тоже приглашена. Впрочем, об этом он скажет тебе сам.

Сюзанн, погруженная в невеселые мысли, подняла на даму глаза. Быть может, все ей рассказать? Нет, непохоже, что она была готова отпустить несчастную жертву. Соврать, что ее перепутали со сводной сестрой? Но тогда они вернутся в поместье, и Агата быстро все расставит по местам.

– Я почти не говорила с его величеством на прошлых балах и не знаю, чем могла его так заинтересовать, – осторожно сказала Сюзанн, пытаясь нащупать пути к отступлению.

Дама вновь окинула ее взглядом свысока.

– Ну, – усмехнулась она, – фигура у тебя неплоха, остальное… Не мне судить, хотя, на мой вкус, у нас достаточно куда более родовитых и утонченных девиц.

– Я с радостью уступила бы им свое место, – негромко произнесла Сюзанн, но тут раздался окрик кучера, зазвенела упряжь и заскрипели крепления, копыта лошадей принялись выбивать дробь на подмерзшей с ночи земле, которая теперь не оттает до весны, и слова девушки потонули в шуме. Что ж, может, и к лучшему: кто знает, как придворная дама восприняла бы открытое пренебрежение к монарху.

Всю оставшуюся дорогу фрейлина ее величества, а дама оказалась именно ею, экзаменовала девушку по этикету и давала советы, за которые Анастасия наверняка продала бы душу, но Сюзанн слушала их с безразличием. Впрочем, она хранила выражение вежливого интереса, чтобы больше не вступать в бесполезные споры.

Замок Вайдверк неуловимо изменился с тех пор, как Сюзанн видела его в последний раз. То ли дело было в спущенных флагах, то ли в мышиной возне слуг, то ли в тревоге на лицах придворных. Несмотря на то что внешне все выглядело так, будто королевский двор готовится к поездке в столицу, какая-то тонкая взвесь беспокойства и даже страха витала в воздухе, делая его тяжелым и слишком душным для осени.

На сей раз Сюзанн провели во внутренние покои дворца, минуя парадную лестницу. В древних каменных коридорах, несмотря на ясную погоду, царившую снаружи, было сумрачно. Шаги Сюзанн и ее провожатых отдавались гулким эхом, которое умирало где-то в темных щелях рассохшихся притолок и замурованных бойниц.

Изредка им навстречу пробегал кто-то из пугливых слуг. Наконец фрейлина остановилась у больших дверей и кивнула глашатаю. Тот осторожно постучал и застыл в полупоклоне, дожидаясь ответа изнутри. Стража, стоявшая с обеих сторон, не шелохнулась. Лишь один из гвардейцев скосил глаза, чтобы окинуть взглядом новоприбывших, но, не усмотрев опасности, вновь уставился перед собой.

– Кто это? – услышала Сюзанн голос Эйтеля, и сердце пропустило удар.

– Королевский глашатай, ваше величество. Ваше поручение исполнено, гостья доставлена во дворец.

«Ваше величество?! Эйтель?! Но как это возможно?» Его отец не был стар или болен… Не мог же он так скоропостижно скончаться этой ночью… или? Нехороший холодок прошелся по спине и плечам.

Некоторое время за дверью царила тишина, однако вскоре створки распахнулись, и гвардеец, несший караул внутри, пригласил Сюзанн и ее провожатых войти.

Эйтель в королевском венце и черном бархатном камзоле, который очень шел к его бледному лицу, стоял у стола, с серьезным видом перебирая бумаги.

– Баронесса Кербская, полагаю, – широко и плотоядно улыбнулся он при виде Сюзанн. Никто не осмелился ему возразить, и король милостиво кивнул глашатаю и фрейлине: – Благодарю, вы справились довольно быстро. А теперь оставьте нас.

– Ваше величество, тут еще кое-что… – Прежде чем уйти, глашатай развернул и, не разгибаясь из поклона, передал Эйтелю туфельку.

Тот забрал ее, удовлетворенно хмыкнул и поставил на стол рядом со второй. Затем махнул рукой, отпуская и придворных, и обоих гвардейцев, стоявших навытяжку у двери. Это напугало Сюзанн еще больше, но она постаралась придать себе независимый и бесстрашный вид.

– Ты не удивлена? – светски начал Эйтель. – В прошлый раз, когда ты оставила мне одну вещицу, – кивок на теперь уже парные туфельки, – я был еще кронпринцем.

– П…поздравляю вас, ваше величество, – глядя под ноги, произнесла Сюзанн.

– Строго говоря, мне сейчас нужно соболезновать. Ведь и мой батюшка, и моя бабка оставили этот мир. Правда, если насчет отца я уверен, то старая ведьма до сих пор может бродить где-то среди своих умертвий. – Последнюю реплику Эйтель произнес, похоже, больше для себя, чем для Сюзанн, которая пыталась осмыслить все произошедшее во дворце и в государстве за одну-единственную ночь и не удариться в панику. – Однако благодарю.

Король быстро пересек комнату, оказавшись вдруг очень близко. Сюзанн почувствовала его жаркое дыхание у самого уха, кожу защекотали тонкие волоски, выбившиеся из прически.

– Бабуля готовила переворот, его и получила, – горячо зашептал Эйтель. – Только теперь управлять будет не она или дедов бастард, а я. И уже никто, – он взял двумя пальцами ее подбородок и приподнял, заставив посмотреть в глаза, – никто и никогда не скажет, что я не Штеннен. Король умер, да здравствует король.

Сюзанн в ужасе смотрела на юношу. Если все это – дело рук Эйтеля, он оказался еще страшнее, чем она боялась. Но как он справился с пепельными слугами королевы Гертруды?

– Осталось лишь одно незавершенное дельце. – Он отпустил ее, и Сюзанн заметила на его мизинце знакомый бордовый перстень: видимо, покойная королева отдала его внуку, чтобы защитить. Иначе перстень сперва нужно было как-то снять с руки бабки, а если бы она почувствовала угрозу, пепельные не стали бы ждать. – И в этом мне поможешь ты.

– Я? – глупо и жалко переспросила Сюзанн, тут же разозлившись на саму себя.

– Ну конечно! Ведь ты без пяти минут моя невеста. Я, правда, узнал об этом только вчера от дражайшей бабули. Так же, как и то, кто ты такая на самом деле. Дочь лесничего, надо же! Это очень пикантно, маркиза Пфайзен посмеялась бы, если могла. Однако в глазах общественности я ничего тебе не должен, тыковка. Все, кто мог знать, от кого меня прижила гулящая мать, полагаю, давно мертвы, а те, кто знает, что Вальдер Иллерстром в некотором роде мой дядька… Что ж, они либо примут мою сторону, либо отправятся следом за бывшим королем.

Сюзанн вдруг поняла: ему что-то нужно. Иначе не стал бы он тащить во дворец обманувшую его девицу. В лучшем случае – в кандалах. Но она свободна, пусть и относительно. За ней даже отправили фрейлину, а значит, можно попробовать сторговаться, как она делала на базаре в Иентале. Да, с королем это будет сложнее, но ведь и она не обычная горожанка.

– Вы убили их? – просто спросила Сюзанн, едва шевеля пересохшим вдруг языком, но глядя прямо в глаза Эйтелю.

Тот сперва немного побледнел, затем хищно улыбнулся.

– Тебе недостаточно наших тайн, тыковка? Уже того, что рассказала Гертруда, с лихвой хватит, чтобы отправиться к палачу или просто тихо умереть где-нибудь в темном коридоре.

Сюзанн повторила улыбку Эйтеля, хотя внутри была напряжена, как струна.

– Но ведь я еще жива и даже не в кандалах. Вероятно, я для вас небесполезна, ваше величество.

Он бросил на нее заинтересованный взгляд.

– Вероятно, первое впечатление не было ошибкой. Ты вовсе не так проста, тыковка. Что ж, значит, я сделал правильный выбор.

Сюзанн почувствовала, как рука Эйтеля скользнула ей в волосы, пройдясь от уха к затылку, и едва сдержалась, чтобы не вздрогнуть. Кожа покрылась сотнями мурашек.

– Отца я не убивал, – вновь склонившись к ее уху, обдал горячим дыханием Эйтель. От него пахло табаком, терпким вином и почему-то молоком. – С ним расправились бабкины слуги. Глупец решил, что может ей угрожать, и перестарался. А Гертруда… она умерла у меня на руках. Сердце. Она и так была на пороге смерти, ей нужно было лишь слегка помочь. Но сперва она поведала мне весь свой замысел и, конечно, о тебе, тыковка.

Сюзанн прошиб холодный пот. Эйтель так легко рассказывал о смерти родных, к которой и сам приложил руку, что желание сбежать от него немедля усилилось стократ. Но она заставила себя не опускать глаз.

– Однако, ваше величество, я до сих пор жива, потому что?..

– Потому что ты единственная, кого я знаю, кроме моей бабки, способная ходить пепельными тропами и приказывать нечисти.

Сюзанн все же не смогла сдержаться и отпрянула. Она будто вновь услышала злые шепотки и увидела скользящие по стенам тени. Однако Эйтель удержал ее за талию, притянув к себе.

– Как же ты мне нравишься, когда боишься! Во мне просыпается охотничий азарт.

Он так низко наклонился над ней, что едва не касался губ. И вдруг, так быстро, что Сюзанн не успела даже дернуться, запустил пальцы в ее корсаж. Страх, стыд, ярость и неприятная ей самой сладкая истома заставили вскрикнуть и отпрянуть, но Эйтель крепко держал цепочку серебряного медальона, резавшего теперь шею Сюзанн. Она едва подавила желание отвесить ему пощечину: та лишь распалила бы принца, за одну ночь ставшего королем. Увы, теперь управы на него не было совсем, разве что просить помощи у Бога.

– Так вот что дед подарил своему бастарду! Жалкую подвеску с гербом. Такую и нищему на паперти кинуть можно. Разве что внутри…

Эйтель уже собирался открыть медальон, но Сюзанн заставила себя шагнуть ближе к нему.

– Почему… с чего вы взяли, что я могу приказывать пепельным? – поспешила она перевести тему. И это у нее получилось: Эйтель будто забыл, что хотел сделать секунду назад. Выпрямился, выпустил медальон из руки и ухмыльнулся:

– Потому что ты осталась жива, побывав на их тропах без ведома бабки и всего с одной туфелькой. Гертруда очень удивилась, узнав, что ты сбежала, и это несмотря на сердечный приступ и куда более насущные… вопросы.

Сюзанн, поскорее спрятавшая отцовский медальон дрожащими руками, едва сдержалась, чтобы не рассмеяться ему в лицо, но вовремя спохватилась. Если Эйтель узнает, что Сюзанн спасли только случай и сентиментальность мертвой камеристки, ее значимость для него испарится, как ночной туман поутру. Нельзя было позволить ему догадаться, что перстень королевы дает власть над пепельными. Ведь тогда за жизнь дочери королевского бастарда никто не даст и ломаного гроша.

Сюзанн попыталась ускользнуть другим путем:

– Вы очень проницательны, ваше величество, но я не умею призывать пепельных в наш мир, как это делала ее величество, пусть будет милосерден к ее душе Господь.

– О! Об этом можешь не переживать, тыковка. Я знаю, как это сделать: Гертруда как-то призывала своих умертвий, когда мы отправлялись в южный дворец, а я прятался за ближайшим сундуком. Тогда меня это очень… впечатлило, и я не мог спать, наверное, месяц, зато теперь я знаю все, что мне нужно. Бабка хотела, чтобы мы стали супругами? Что ж, она была бы довольна. А как будут счастливы наши подданные! Только представь, принц женится на скромной дочке лесничего, отыскав ее по изящным туфелькам, которые подходят ей одной. Да этой сказкой можно питаться в голодные годы! Конечно, найдутся недовольные, но я знаю их всех, они будут сегодня в бальном зале по случаю траура. И будь я проклят, если хоть кто-то из этих свиней сможет потягаться с моими пепельными слугами. Те, кто попытается, умрут и будут названы предателями. Это послужит хорошим уроком всем, кто захочет последовать их примеру.

«С твоими слугами?» – содрогнувшись от ужаса, подумала Сюзанн. Так вот какую участь готовил ей Эйтель: отдавать пепельным распоряжения от его имени и быть парадной королевой, пока она ему нужна. Интересно, как он собирается держать в повиновении ее саму? Он же не слепец, но даже и слепцу видно, что она не влюблена без памяти. Быть может, король рассчитывает на ее благодарность, ведь с его помощью небогатая дочь лесничего вознесется на трон Райны?

Однако Эйтель вряд ли рассчитывал на такие ненадежные вещи. Словно угадав ее мысли, он сжал Сюзанн так крепко, что после на теле наверняка останутся синяки, и так ласково, что яд почти сочился патокой с его губ, и произнес:

– Ты же не вздумаешь предать меня, тыковка? Впрочем, если и так, тебе ведь дорог твой отец…

– Вы знаете, где он? – со смесью страха и надежды выдохнула Сюзанн.

– О! Очень скоро узнаю, – Эйтель кивнул на стол, где, прежде незамеченный, лежал рядом с туфельками до боли знакомый егерский кинжал. Сюзанн похолодела. Отец всегда носил его при себе и был удостоен чести не снимать оружие даже при монархе, столь высоко ценили его верность. – Его нашли гвардейцы Гертруды к северу от Иенталя. Думаю, стоит обыскать старые штольни, ведь дядюшка обязательно должен увидеть пышную свадьбу любимой дочери. Так как тебе мой план, тыковка?

– Это… очень умно, ваше величество, – заставила себя улыбнуться Сюзанн.

Тошнота подкатила к горлу тяжелым комом, когда Эйтель жадно впился в ее губы. Она выскользнула и хрипло рассмеялась:

– Ваше величество, нельзя компрометировать невесту перед свадьбой. Для красивой сказки девушка должна быть безупречна.

– Ты уже скомпрометирована тем, что осталась со мной наедине, – засмеялся в ответ король. – Впрочем, ты права, сейчас не до того, а ожидание лишь добавит пикантности. Тем слаще будет развлекаться с тобой всю ночь.

Он наконец освободил Сюзанн, и та сделала глубокий судорожный вдох, только сейчас поняв, что до этого почти не дышала.

В бальный зал прибывали люди. Кто-то наверняка был напуган стремительными переменами, как и сама Сюзанн, кто-то надеялся поживиться в мутной воде, а кто-то напряженно выжидал, будто хищник в засаде. Впрочем, были и те, чье горе казалось искренним. Со своего места – из неприметной комнатки, спрятанной за портьерами, – Сюзанн видела пару придворных дам с опухшими глазами и покрасневшими носами, словно от долгих слез. Кроме того, в толпе она заметила и Агату с дочерями. Анастасия не отходила от матери и сохраняла отстраненно холодное выражение лица, Беатрикс же льнула к смазливому молодому аристократу. Внешне Сюзанн его не помнила, но предположила, что это тот самый Мартин, который сопровождал сестру вчера. Удивительно, что даже теперь, когда хмель сошел, а события приняли серьезный оборот, он не оттолкнул провинциальную девицу, продолжая оказывать ей знаки внимания. Мысль о том, что мачеха на сей раз не спешит окорачивать младшую дочь, скользнула змеей в траве, но быстро потерялась за главной бедой Сюзанн.

Эйтель, похоже, убежденный в лояльности будущей невесты, оставил ее одну, чтобы заняться подготовкой своего плана. И теперь Сюзанн раздумывала, как быть. Сбежать? Сегодня это вряд ли удастся: новый король Райны позаботился, чтобы охрану в замке усилили, и на сей раз она осталась без маски. О том, чтобы уйти пепельными тропами без туфель, нечего было и думать: на чьей стороне окажется Кримхильда теперь и окажется ли вообще, одному Богу ведомо. Да и Богу ли… Соваться туда после вчерашнего происшествия не хотелось до судорог. Да и представив, как она разминется с отрядом гвардейцев, везущих отца к Эйтелю, Сюзанн вздрогнула. Это было, пожалуй, страшнее всех умертвий в мире. Остаться и поучаствовать в безумном плане Эйтеля? Похоже, это единственное, что она могла сделать. Сюзанн была уверена, что задуманное королем приведет лишь к беде, но как этому помешать, она, увы, не знала.

За портьерой послышался звонкий голос церемониймейстера:

– Поприветствуйте его величество, короля Райны и верхней Астерии, протектора земель Шелль и наследника Великой Ромской империи, Эйтеля Штеннена Первого!

Бальный зал заполнился аплодисментами. Сперва робкими, будто недоверчивыми, затем гремящими все сильнее, как нарастающий летний дождь. Однако Сюзанн видела встревоженные и непонимающие лица в толпе. Гости шептались и переглядывались. А вот лицо Агаты светилось каким-то мрачным триумфом. Ну конечно! Она словно золотую свинью на ярмарке выиграла: выдала падчерицу замуж не просто за кронпринца, а сразу за короля!

В зал торжественно, в парадном белом мундире, сияя королевским венцом, вошел Эйтель. Ему удивительно шли и этот белый цвет, и блеск драгоценных камней, похожих на росу в темных волосах. Но под этой ослепительно-красивой оболочкой скрывался все тот же убийца и расчетливый эгоист, о чем не стоило забывать, если Сюзанн хотела выжить.

– О, прошу, не нужно громких оваций, – так картинно, что Сюзанн сделалось дурно, произнес король. – Ведь сегодня мы скорбим о невосполнимой утрате. Отец оставил нас в расцвете сил, а бабушка не смогла пережить потерю единственного сына.

Эйтель опустил голову в знак почтения и траура, и большинство придворных последовали его примеру. Однако были и те, кто сделал это нехотя, продолжая исподлобья сверлить короля недобрым взглядом. Например, тот вонем, что на первом балу помог увести короля с парадной лестницы. Кажется, церемониймейстер называл его Хайл… Хайлсбронном. Судя по всему, этот человек был если не другом прошлого короля, то по крайней мере приближенным. Может, стоит попросить его о помощи? Он явно был одним из высших фюрстов Райны и не благоволил Эйтелю. Только выдастся ли такая возможность? Станет ли он слушать девчонку, дочь лесничего, и не побоится ли пойти против нового короля?

Выждав положенное время, Эйтель прервал молчание и объявил:

– Однако воспряньте духом, мои добрые подданные! Горе, что обрушилось на нас, скрашивает тихая радость моего сердца. На прошедших торжествах мне посчастливилось отыскать ту, что была прекраснее всех, да не обидятся милые гостьи, посетившие наш дворец. Все вы изумительны и составите счастье лучших вонемов Райны. Все блистали, однако сердце мое выбрало ту, которая смогла его согреть. Ту единственную, кому подходят выполненные на заказ необыкновенные туфельки. Если бы не они, я, пожалуй, и не нашел бы свою избранницу.

Толпа заволновалась и зашелестела, когда церемониймейстер вынес на атласной алой подушечке такие знакомые Сюзанн угольно-синие туфельки. В тот же момент рядом с ней будто соткался из воздуха слуга. Он не был одним из пепельных, но за годы выучки привык ходить так же бесшумно. Почтительно кивнув девушке, он сделал знак рукой подождать, и девушка словно получила мизерную отсрочку от казни. Безотчетно засунув руку в карман своего старого платья, Сюзанн нащупала гладкий бочок желудя. Он был теплым, и это хоть немного успокаивало. Повинуясь внезапному порыву, она сжала желудь в ладони, прося, сама не зная у кого, помощи и заступничества. Следовало бы помолиться, но живое тепло ее маленького талисмана помогало куда больше.

– Вы, наверное, сгораете от нетерпения узнать, кому удалось покорить мое сердце? Что ж, не буду томить, однако предупрежу, что эта девушка не слишком знатного, пусть и верно служащего королевству рода. Зато она скромна, честна и добра. И я жду, что вы полюбите ее так же, как я – всей душой.

Сюзанн поразило, как просто и искренне прозвучали эти слова, хотя она знала, что каждое из них – ложь. Эйтель умел воздействовать на чужие умы и с удовольствием пользовался этим. Он что-то тихо сказал церемониймейстеру, и тот, повернувшись к убежищу Сюзанн, взмахнул рукой.

– Вас ждут, госпожа, – почтительно произнес слуга, стоявший рядом с ней.

Сюзанн на секунду прикрыла глаза и сжала в кулаке желудь, который дарил надежду на то, что выход можно отыскать даже в кромешной тьме.

Тяжелая портьера качнулась, пропуская девушку в зал. Она обошла тронное возвышение под колким градом чужих взглядов – любопытных, злых, заинтересованных. Медленно, будто на эшафот, поднялась к Эйтелю, блиставшему красивой широкой улыбкой, и склонилась в глубоком поклоне.

Король кивнул, и церемониймейстер припал на одно колено, поставив перед Сюзанн злополучные туфельки. Зал, казалось, замер, словно стеклянная гладь воды накануне бури. И Сюзанн глубоко вдохнула, прежде чем погрузиться в эти холодные пучины. Она аккуратно и с огромным сожалением выскользнула из стоптанных старых башмаков и, словно боясь обжечься, поставила левую ногу в туфельку. Ничего не произошло. Только прохладная ткань вновь обхватила ступню так, будто шили эту обувь на Сюзанн, да в зале за спиной пролетел то ли шепоток, то ли вздох. Из-за серых туч за высокими окнами протянулся робкий луч осеннего солнца, заиграв на драгоценной отделке туфелек, когда она надела вторую.

В этот миг зал взорвался звуками. Откуда-то донеслась бравурная музыка, сотни голосов негромко заговорили, нестройные аплодисменты утонули в общем гаме. Эйтель взял невесту за руку. Его сухие теплые пальцы показались ей чем-то неживым, словно перчатки или воск. Металл тонких полосок колец холодил, то, что на мизинце, чуть болталось. Видимо, пальцы покойной королевы были склонны опухать, тогда как ее юный внук этим недугом пока не страдал.

– Что ж, даже погода благоволит нам сегодня, – ухмыльнулся он.

А Сюзанн исподволь оглядывалась, ища в зале признаки присутствия пепельных. Их не было, но в душе с каждой секундой росла тревога.

– Ваше… величество! – Из толпы вдруг показался седеющий дородный мужчина в соболях и темном, вышитом золотом вамсе. Его одышливый голос выдавал крайнюю степень сдерживаемого негодования. – Прошу простить мою дерзость, но не слишком ли вы спешите? Ведь тела ваших бабки и отца еще лежат в часовне и коронации не было. К тому же есть определенные договоренности…

– О-о, фюрст Готтфард, – протянул Эйтель, оскалившись, как голодный лис, и Сюзанн припомнила, как принц упоминал это имя, угрожая заковать неугодного вонема в кандалы. – Вы, как всегда, сама любезность, однако потрудитесь сегодня поддержать общую радость. Мертвые мертвы. Воздать им почести мы всегда успеем.

– Но договоренности…

– Более не имеют значения, – голос Эйтеля зазвенел сталью. – Их принимали те, кого нынче и на свете нет, а я ни о чем с вами не договаривался.

Лицо фюрста побагровело.

– Мальчишка! – прохрипел он. – Ты даже не коронован еще! Посмотрим, кто будет смеяться последним.

Он развернулся, собираясь уйти, но побелевший от злости Эйтель крикнул:

– Стража!

Фюрста тут же обступили несколько гвардейцев. Сюзанн стояла ни жива ни мертва. Ее пугало то, что происходило прежде, но теперь ледяной страх полностью заковал сердце в тяжелые кандалы. Такие же, какие, похоже, грозили непокорному Готтфарду.

– П-прошу вас, пусть он уйдет, – негромко попросила Сюзанн, коснувшись локтя молодого короля. – Не стоит омрачать этот день. Ведь вы же его не боитесь?

Пару секунд Эйтель сверлил ее злым взглядом, но затем вдруг смягчился:

– Моя невеста просит за вас, фюрст, поэтому сегодня я прощу вашу дерзость. Но в следующий раз вы окажетесь в самой дальней и затхлой темнице, которую я найду.

Он кивнул гвардейцам, и те расступились.

– Агнес! – хрипло крикнул в толпу господин Готтфард и удалился из зала в сопровождении пухленькой, но симпатичной девушки, судя по бледному личику и широко распахнутым темным глазам, до смерти напуганной.

– Ваше величество, позвольте и мне откланяться, – выступил из толпы уже знакомый Сюзанн длинноносый Хайлсбронн. – У меня есть еще обязанности…

– Фюрст Хайлсбронн, я хочу, чтобы вы остались, – холодно отозвался Эйтель.

– Но… я должен быть в часовне, рядом со своим королем.

– Ваш король – я, – в голосе Эйтеля вновь послышался яд.

Побледневший Хайлсбронн поднял на Эйтеля вызывающий взгляд, и Сюзанн с ужасом поняла, что в этот раз никакое заступничество не поможет.

– Как верно заметил фюрст Готтфард, вы еще не коронованы, – слова придворного прозвучали, как пощечина, в гулкой тишине затаившегося зала.

– Полагаю, – голос Эйтеля сделался хищным и одновременно мурлыкающим, – вы знаете каких-то других претендентов на престол?

Хайлсбронн нахмурился. Казалось, он осознал опрометчивость своего выпада, но исправить положение ему не дали. По кивку короля его окружили гвардейцы и крепко схватили за руки, лишая возможности обнажить оружие.

– Как вы смеете так обращаться с наперсником короля?!

– Король – я, и я не назначал вас своим наперсником, – широко и ядовито улыбнулся Эйтель. – Однако вы оказали мне неоценимую услугу.

Он вырвал руку из похолодевшей ладони Сюзанн, которая пыталась его удержать, чувствуя, что вот-вот произойдет что-то ужасное. Под возгласы ужаса и негодования Эйтель спустился по ступеням, широко раскинув руки, будто для объятия. Но в одной из них тускло сверкнул черный, покрытый странными узорами нож.

– Я получил возможность одним махом убить двух зайцев: покарать преступника и наконец призвать тех, кто сделает любое вольнодумство неосуществимым. Быть может, вы даже станете частью этой несокрушимой армии, Хайлсбронн.

Сюзанн почувствовала, как ноги сделались ватными и, как в дурном сне, словно приросли к полу. На ее глазах происходило что-то ужасное. Фюрст с каким-то звериным рыком рванулся, пытаясь освободиться, но гвардейцы, все так же преданные новому королю, держали крепко. Тогда он выпрямился и выплюнул прямо в лицо подошедшему Эйтелю:

– Щенок, ты недостоин и мизинца Горста! Даже Георг, слабый и глуповатый, и тот был благороднее тебя! Впрочем, неудивительно, ведь ты…

Закончить он не успел. Черное лезвие опустилось, послышался влажный хруст, и Хайлсбронн с неверящим, остановившимся взглядом согнулся к плечу Эйтеля. Он издал какой-то булькающий звук, и изо рта его потекло что-то темно-красное, как ягодный сок.

Застывшая от ужаса Сюзанн вдруг услышала шепот. Не здесь – в зале повисла гробовая тишина, словно кто-то превратил людей в статуи. Шепот скользил по стенам, просачивался из щелей в камне, холодным туманом плыл среди замерших людей. Опустив глаза, Сюзанн увидела, что и ее туфельки окутывает знакомый черный дым.

Хайлсбронна отпустили, и он кулем рухнул на пол под ноги Эйтелю, заливая светлый мрамор алым. Он больше ничего не говорил и не двигался. Зато шепот стал отчетливее, злее, более торжествующим. Свет осеннего солнца померк, и Сюзанн заметила, что огромные окна в зале покрылись серыми узорами инея. Тишину реального мира разрезал женский крик: какой-то даме стало плохо. Люди вновь пришли в движение, заволновались, но еще несколько гвардейцев встали у дверей, никого не выпуская наружу.

Сюзанн начала замечать в толпе темные силуэты. Пока нечеткие, размытые, будто тени, они еще ничего не делали, но само их присутствие вызывало желание бежать без оглядки.

– Добро пожаловать, мои славные слуги, – улыбнулся Эйтель. – Пора подчиниться своему новому королю.

Он вытер черный кинжал о красную бархатную шаубе убитого Хайлсбронна и убрал за пояс.

– Ваше величество! – Из толпы показался дородный лысоватый мужчина в епископском облачении. – Что все это значит?! Убийства, темные ритуалы! Церковь не может одобрить…

– Церковь закрывала глаза на игры Гертруды не без вашего соизволения. И теперь церковь одобрит все, что я прикажу, – хищно оскалился король. – Иначе у нее появится новый епископ.

Небольшие темные глазки епископа расширились, он покрылся красными пятнами.

– Это… это святотатство!

Но его не поддержали. Остальные тоже заметили тени, обретающие все более четкие и пугающие очертания, и теперь искали пути к спасению. Пепельные походили на людей, одетых в черное, но не все. Видимо, королева Гертруда умела выбирать, кого призвать, а кого оставить по ту сторону пепельных троп. В отличие от Эйтеля. Покойник без рук, судя по форме, некогда бывший гвардейцем, хрипя, тянулся к медленно оседающей в обморок девице. Ее кавалер храбро размахивал перед ним где-то подобранным канделябром, пытаясь защитить девушку. Другая неприглядно выглядевшая пепельная уже схватила за волосы ближайшую к себе даму и, судя по крикам несчастной, намеревалась вырвать их с корнем. Какой-то полуразложившийся старик кружил в немом танце плачущую девушку. Один из бывших слуг королевы перетек поближе к епископу и впился зубами в его щеку. Священник завопил, пытаясь отбиться от существа, которое словно целовало его, только из-под алых губ катились ручейки крови.

Началась давка, суматоха.

– Пепельные, повинуйтесь! – крикнул Эйтель.

Ничего не изменилось, и он повернулся к Сюзанн, которая с ужасом глядела на красный перстень королевы, оставшийся у нее в руке. Снять его, едва державшийся на пальце, оказалось куда легче, чем учил когда-то ухажер Беатрикс. Нельзя было отдавать его Эйтелю, нельзя передавать его приказы нечисти, но их нужно, нужно остановить!

– Сюзанн! – требовательно крикнул король.

И тогда она поняла, что выбора нет. На ее пальце перстень болтался еще сильнее, чем на мизинце Эйтеля, но она бы не успела достать и примерить кольцо, скрытое серебряным гербовым медальоном. Зал словно укрыло плотным, но холодным одеялом тумана.

– Я… я приказываю вам уйти! – срывая голос, крикнула Сюзанн. – Оставьте этих людей, убирайтесь!

– Как прикажете, – прошелестело рядом, и краем глаза Сюзанн увидела знакомую широкополую шляпу. Кримхильда!

Туман рассеялся, кое-где слышались судорожные всхлипы, стоны, причитания и плач. А вместо Кримхильды рядом оказался Эйтель.

– Маленькая тварь, что ты делаешь?! Я не приказывал им уходить!

– Я… я спасаю ваших подданных, ваше величество…

Сюзанн трясло, будто в ознобе. Ей ужасно хотелось избавиться от жуткого кольца и туфелек, но не отдавать же их Эйтелю?

– Я. Приказал. Другое.

Король схватил Сюзанн за горло, хотя со стороны это могло выглядеть, как жест любви.

– Ты уже забыла, что на кону? Мои приказы пепельным должны передаваться дословно!

Сюзанн придушенно пискнула и вцепилась в перстень, стараясь удержать его на пальце, и это не укрылось от Эйтеля. Он отпустил ее горло и удивленно воззрился на свою руку.

– Ты… украла перстень Гертруды?

Сюзанн замерла, не в силах придумать хоть что-нибудь в свое оправдание. Мысли метались в голове перепуганными курицами.

– Только прикажи, – шепнул на ухо сквозняк, – и от него не останется ничего.

– Нет! – непонятно кому крикнула Сюзанн.

– Отдай мне мой перстень! – холодно приказал Эйтель.

Тем временем люди в зале зашевелились. Кто-то приходил в себя, епископ негромко стонал, сидя на полу и зажимая рукой алые ручейки крови из прокушенной щеки. Кто-то бросился к двери, завязалась схватка с гвардейцами. Сюзанн заметила мелькнувшее в толпе бледное и сосредоточенное лицо Агаты, а следом испуганное – Анастасии. Беатрикс с ними не было. Но это короткое отвлечение внимания стало для Сюзанн роковым. Молодой король больно схватил ее за руку выше локтя и попытался выкрутить запястье, чтобы снять перстень. Она вскрикнула и попробовала вывернуться, но Эйтель молча и сосредоточенно выкручивал ее руку так, что из глаз брызнули слезы. И когда перстень практически выскользнул из онемевшей руки, что-то с силой дернуло короля, отрывая от несостоявшейся невесты.

Сюзанн от рывка тоже бросило на мраморный пол, а подняв глаза, она с ужасом увидела, как в шею Эйтеля зубами впилась Кримхильда. К нему на помощь бросились гвардейцы, прежде сдерживавшие напуганную толпу, но одного из них схватил за ноги лежавший у подножия трона Хайлсбронн, который по-прежнему был мертв, но странно и ломано двигал руками, а другому наперерез спустился бледный худой мужчина в черном одеянии пепельного. В зале снова закричали. Сюзанн попыталась нашарить перстень трясущимися пальцами – она должна, должна остановить их! – но тот выскользнул из ее рук и, звеня, покатился под ноги толпе.

«Медальон!» – вспомнила Сюзанн. Там тоже был перстень! Но то ли при падении, то ли еще раньше, когда его сжимал Эйтель, застежка повредилась и теперь не желала открываться. Чуть не сорвав ноготь, Сюзанн с ужасом поняла, что сама осталась беззащитной перед жуткими выходцами с пепельных троп.

Эйтель хрипел и бился в неожиданно сильных руках бывшей камеристки королевы. Кровь заливала его белоснежные одежды и сверкающие ордена. А сбоку и снизу к его руке уже льнул другой пепельный, в котором Сюзанн с ужасом узнала бывшего короля. В нелепой ночной сорочке, рваной и испятнанной кровью, синюшно-белый, с рыбьими глазами мертвеца, он незаметно подполз к пасынку. Какое-то мгновение казалось, что отец проявляет к сыну нежность, но вдруг он так же, как Кримхильда, впился зубами в руку Эйтеля. Портьера за тронным возвышением зашевелилась, и оттуда показались новые пепельные. Сюзанн наконец поняла, что ничем не сможет помочь юному королю, и рывком поднялась на ноги. Туфельки на ногах источали черный туман, но вряд ли они защитят нынешнюю владелицу так же хорошо, как перстень.

Что-то вдруг застучало по ступеням: кажется, это был ее желудевый талисман. Даже он покинул несчастную невесту мертвого короля. Сбегая следом за своим оберегом, Сюзанн поняла, что дверь из бального зала по-прежнему закрыта, хотя ее продолжает штурмовать обезумевшая толпа. И в тот момент, когда она замешкалась, пытаясь придумать, как выбраться, на ее плечо легла чья-то белая как мел рука.

Сюзанн всхлипнула и обернулась. В пустых глазах королевы Гертруды стыл холод. Погребальное платье – идеально черное, с россыпью темно-фиолетовых драгоценных камней – стройнило ее рыхлую фигуру, будто она все еще властвовала и повелевала живыми. Но волосы, собранные в высокую прическу, смялись и напоминали теперь жухлую траву на осеннем поле. Королева тянулась к живой плоти с таким вожделением, что казалось, вот-вот обнимет девушку. Но эти объятия станут смертным приговором, как стали для Эйтеля, уже осевшего бесформенной грудой под копошащимися над ним пепельными. Сюзанн рванулась, освобождаясь из крепкой хватки бывшей королевы и отчаянно оглядываясь в поисках пути к спасению. Быть может, камин? Огромный и пустой, расположенный чуть справа от тронного возвышения, он мог оказаться для нее выходом. Ведь все обитатели пепельных троп пируют сейчас среди живых. Все еще живых.

Сюзанн метнулась в сторону камина, отпрянув от королевы Гертруды, которая не обладала прытью живых, однако была неотвратима, как сама смерть. И в этот момент в глубине старого замка что-то затрещало, загрохотало. Посыпалась каменная крошка, обвалилась часть лепнины с потолка. С громким звоном лопнули витражные окна. Зал затрясся, словно он был коробочкой, которую держал в руках огромный непоседливый малыш-великан. Все, кто еще был на ногах, попадали. Где-то, задребезжав, рухнула люстра, накрыв собой двух пепельных и кого-то из живых. Крики стали слышнее. Королева качнулась и неуклюже повалилась на пол, но и это ее не остановило, она продолжала подбираться к Сюзанн на четвереньках. От тряски со столов попадали канделябры и вазы с цветами, но острые осколки не заботили пепельную. А в щели и окна дворца вдруг начал прорываться лес.

Змеились по стенам корни и лианы, ветви прямо на глазах вырастали до гигантских размеров, устилая пол опадающей рыже-золотой листвой. Мох и луговые цветы проросли в щелях каменных плит. А из самой середины, пробив пол, поднимался могучий дуб. Если верить в чудеса, можно было подумать, что он пророс из потерянного Сюзанн желудя. Впрочем, не верить тоже не получалось: ни один росток не становился деревом так скоро.

Порыв холодного ветра прокатился по залу, и Сюзанн вдруг поняла, что едва ли по-настоящему дышала до этого. Горькая прелая свежесть осени разбила душную, пахнущую кровью и умирающими цветами пелену. В сердце вдруг поселились легкость и вера в то, что все будет хорошо. Сюзанн нащупала рядом с собой один из упавших канделябров и улыбнулась прямо в перекошенное жаждой крови лицо королевы.

– Покойтесь с миром, ваше величество!

Она размахнулась и с силой опустила на голову мертвой Гертруды тяжелый подсвечник. Что-то мерзко хрустнуло, голова королевы откинулась назад и безвольно повисла. В этот момент снова затрещало, только теперь это были массивные деревянные створы запертой двери в зал. Их проломили ветви могучего дуба и корни молодой поросли. Люди с криками отхлынули от двери, но ничего больше не пробивалось сквозь нее, и гости, чуть не оставшиеся в замке навсегда, устремились наружу. Путь оказался свободен.

Не став дожидаться, пока королева вновь обретет равновесие и последует за избранной ею жертвой – вряд ли исчадие пепельных троп можно было убить, – Сюзанн кинулась к открывшимся дверям. В коридоре растерянная стража пыталась усмирить пепельных, которые последовали за людьми. Какой-то бледный высокий вонем с ярко-красными царапинами через правую щеку пытался руководить спасением оставшихся в живых, но Сюзанн сейчас это мало волновало. Она больше ни секунды не желала задерживаться в замке, принадлежавшем мертвецам.

Как и в прошлый раз, до Иенталя ей удалось добраться, вцепившись сведенными судорогой руками в заднюю стенку чьей-то кареты. Сюзанн не чувствовала холода, не обращала внимания на беспокойные взгляды удивленных неразберихой горожан, не слышала окриков знакомых. Лишь однажды, увидев Мици, дочку старого отцовского егеря, крикнула ей, чтобы она и ее семья спрятались и всю ночь топили камин. Сказать больше Сюзанн не могла, потому что торопилась добраться домой, предупредить добрую Русвиту и забрать приготовленный в дорогу узелок, но надеялась, что Мици послушается ее и передаст прочим знакомым.

Мачехе более незачем было удерживать непокорную падчерицу, и препятствий с ее стороны не предвиделось. Ведь Штеннены мертвы, женой короля Сюзанн так и не стала, да и разве кто-то признал ее как невесту? О! Она благодарила Бога и великий Лес, что этого не случилось, но больше и радоваться-то было нечему. Столько людей погибло сегодня и сколько погибнет еще! Райна осиротела. Быть может, кто-то сумеет подхватить кровавую корону, но какую жатву соберет к тому времени многоголовая неуступчивая жадность? А мертвецы замка Вайдверк? Вернутся ли они на пепельные тропы, не начнут ли тревожить прочих людей? И сколько лет самой Сюзанн будут сниться жуткие белые лица, вымазанные черной кровью? Ответа на эти вопросы не находилось в ее мятущейся душе, но больше всего девушку заботила сейчас лишь судьба одного человека – Вальдера Иллерстрома. Старые копи! Эйтель говорил, что именно там нашли кинжал ее отца!

К дому Сюзанн добралась уже в ранних сумерках. Поместье стояло тихое, словно затаилось, пытаясь стать незаметнее, надеясь, что нынешние беды обойдут его стороной. Кое-где в окнах тускло светил огонек свечи, но и только. В темной кухне стыл недавно потухший очаг, значит, Русвита ушла в город. Быть может, в лавку к мяснику, где теперь слушает сплетни его жены, ловя тревожные вести из замка? Что ж, тогда она будет предупреждена.

Сюзанн кинулась в свою комнату. Она не желала видеться ни с Агатой, ни с кем-то из сестер. От камина в гостиной, виляя хвостом, вышла Кнаббер и потыкалась длинным костистым носом в руку юной хозяйки.

– Хорошая девочка, – с грустью погладила ее Сюзанн. – Прости, что не могу как следует тебя приласкать.

Комната, серая в осенних сумерках и покинутая, осталась нетронутой со вчерашнего дня. Лишь куда-то исчезло роскошное платье, брошенное Сюзанн на кровать, да пожитки, видимо, спрятали обратно в сундук. «Или забрали?» – с каким-то затаенным страхом промелькнуло в мыслях. Но узел, связанный вчера, и правда лишь небрежно кинули в сундук.

Сюзанн подхватила их и только тут вдруг осознала, что она все еще в пепельных туфельках королевы. Их следовало снять. И, если бы на то имелось время, сжечь. Но времени не было, а значит, избавиться от них она не успеет. Только спрятать. Например, под ту половицу, что скрывала когда-то отцовский дневник.

В тот момент, когда Сюзанн уже собиралась снять левую туфельку, дверь скрипнула, и девушка чуть не вскрикнула от испуга. Но это была всего лишь Анастасия. Бледная, словно увидела мертвеца, хотя так оно и было сегодня во дворце, она судорожно обнимала подушку. Лицо Аны исказила гримаса неприязни.

– Что ты хотела, сестрица? – холодно спросила Сюзанн.

– Ты… – Анастасия захлебнулась обвинением, но быстро исправилась, вернув в голос уверенность: – Ты что натворила, безмозглая курица?! Из-за тебя… ты разрушила мою судьбу! Отобрала у меня принца, а теперь его по твоей вине убили!

Сюзанн взглянула на сводную сестру с огромной усталостью. Ей не было дела до детских обид Анастасии. Не теперь. Но та стояла в дверях, и, чтобы не драться с ней за право выйти из комнаты, Сюзанн примирительно произнесла:

– Прости. Я не хотела этого. Его высо… Эйтель захотел повелевать тем, чем повелевать нельзя, потому что оно непредсказуемо и опасно. Я виновна лишь в том, что не смогла его защитить.

Анастасия поморщилась, будто от кислого.

– Ты всегда была такой! Самоуверенной, эгоистичной! Ты хотела свободы – она у тебя была, захотела попасть во дворец – пожалуйста! Очаровать принца – он у твоих ног! Даже матушка… Все – ты, все – тебе! И только я, послушная дочь, вышколенная до безупречности, снова осталась ни с чем. Даже Беа, глупая распутная Беа уехала со своим дураком Штизелем! Я видела, как он сажал ее в свою карету после того кошмара, что мы пережили в замке. Не удивлюсь, если он сделает ее своей женушкой и они нарожают таких же тупых детишек! Но ты лишила меня всего!

– Ана, – спокойно и осторожно, как маленькому бешеному зверьку, сказала Сюзанн. – Принц не любил бы тебя. Он не любил и меня, ему нужна была только власть. Власть над кем-то. Надо мной, пепельными, страной. Ты счастлива, что избежала этого.

– Ложь! – вскрикнула Анастасия, и в ее голосе было столько боли и гнева, что Сюзанн отшатнулась. – Ты лжешь, чтобы я отпустила тебя, маленькая хитрая тварь!

Она сделала шаг вперед и вдруг метнулась к сводной сестре. Повалила ее на кровать и с неожиданной силой зажала лицо подушкой. Изумленная Сюзанн не успела вывернуться и лишь беспомощно колотила руками куда придется. Сердце стучало у самых висков, воздуха начинало не хватать, а плотная ткань облепила рот и нос, не давая вздохнуть. Сюзанн попыталась ударить Анастасию коленом, но та стояла слишком близко к голове. Кровь пульсировала в ушах, перед глазами поплыли цветные пятна. Сюзанн с ужасающе кристальной ясностью поняла, что умирает. Она в последний раз дернулась, но сил больше не хватало: руки и ноги сделались ватными, будто онемели. Легкие разрывались от удушья. Сознание путалось.

Но внезапно все прекратилось. Подушка больше не давила на лицо, и Сюзанн смогла повернуть голову и сделать спасительный, раздирающий горло глоток воздуха. Какая-то тихая возня в комнате заставила ее открыть глаза, перед которыми все еще плавали цветные мушки. Анастасия, хрипя, оседала на пол, в ее груди, будто сгнивший пестик кроваво-красного цветка, торчала знакомая черная рукоять, а над девушкой, улыбаясь алыми губами, нависла Кримхильда.

– В этих туфельках, – произнесла мертвая камеристка, – ты почти одна из нас. И, на твое счастье, я все еще не против оказать тебе услугу.

– Услугу?! – в ужасе воскликнула Сюзанн. Она не могла отвести взгляда от мертвой Анастасии, уже осевшей на пол. – Вы убили мою сестру!

– И спасла тебя. Разве я не заслужила благодарности? Не так-то легко выйти с пепельных троп к живым, а через дверь ты меня бы уже не впустила.

– Ты… ты могла бы просто ее оттащить, отбросить, напугать, но не убивать! – Сюзанн почувствовала в голосе высокие истерические нотки.

– Могла бы, – спокойно согласилась Кримхильда. – Но не захотела. Ты ведь обронила это, – она протянула на ладони багровый перстень королевы Гертруды. – А без него я могу следовать собственным пожеланиям, а не чужим.

Сюзанн скорее почувствовала, чем поняла, что она не в безопасности. Да, нож все еще торчал в груди Аны, глядящей в потолок невидящими глазами, но в замке она видела, что пепельным не нужно оружие, чтобы убивать. Сюзанн судорожно нашарила медальон, все еще висевший у нее на шее.

– У меня… есть еще один перстень!

– Отчего же ты не воспользовалась им в замке, госпожа?

– Я… – Сюзанн в голову вдруг пришла странная мысль: – Мне он не нужен! – Она лихорадочно отцепила застежку и протянула медальон Кримхильде. – Забери его, и, прошу вас, оставьте людей! Не причиняйте им больше вреда!

Та не двинулась с места, продолжая белозубо улыбаться кроваво-красными губами.

– Тогда что тебе нужно?! – Голос осип и не хотел слушаться хозяйку.

Кримхильда улыбнулась еще шире, и от этого стало жутко, как никогда.

– Я пришла за тобой, – наконец обронила она. – Ведь на тебе все еще эти туфли. Ты побывала на пепельных тропах, и они приняли тебя, тебя слушается перстень и защищает Лес. Ты можешь стать лучшей из пепельных. Ты можешь стать пепельной королевой, а мне будет в радость оставаться подле тебя.

– Н-нет, – хрипло выдохнула Сюзанн. – Я жива! Я не собираюсь ходить тропами мертвых. Вот, возьми, я просто забыла их снять… – Сюзанн попыталась стащить туфли, но они будто приклеились. Она тянула изо всех сил, но подошвы горели, словно с них сдирали кожу, и волны жути накатывали на Сюзанн обжигающим ознобом.

Кримхильда улыбнулась шире, но в этот момент далекая мелодия флейты разорвала тишину. Том! Он единственный в этом мире, не считая пропавшего отца, кто еще оставался у Сюзанн. Пусть она поругалась с ним, пусть прогнала, но он обязательно поможет. Как бы он ни был обижен, она это знала. К тому же какая-то ее часть, далекая, зыбкая и спрятанная глубоко за сердцем, знала, что разросшийся в замке лес – дело его рук.

И он совсем недалеко.

– Нет! – Сюзанн твердо взглянула на Кримхильду. – Нет, я не стану пепельной королевой, даже если мне придется снять эти туфли вместе с ногами.

Она вскочила и, будто кошка, спасающая свою жизнь, метнулась к двери. Кримхильда не успела, а может, не пожелала схватить ее, но Сюзанн знала, что пепельная следует за ней попятам. Девушка выскочила в коридор, чуть не запнувшись о низкий порожек, который никогда не мешал ей обычно, и, обернувшись, похолодела, увидев, что Кримхильда спокойно вышла из комнаты.

И тут из дальнего конца коридора раздалось глухое ворчание. Кнаббер! Милая старушка Кнаббер, учуяв нежить, рычала, вздыбив шерсть на загривке. Сюзанн не успела спуститься, как борзая кинулась к пепельной, захлебываясь озлобленным лаем. Увы, навредить Кримхильде она не могла, разве что задержать.

– Что за шум? – выглянула из кухни Агата, более бледная, чем обычно. Ее мечты рухнули, и она еще даже не знала, что потеряла старшую дочь, на которую возлагала столько надежд. – Сюзанн?..

Мачеха в растерянности умолкла. Что она могла сказать падчерице, которую сама отправила на заклание? Сюзанн кольнула непрошенная жалость к этой немолодой одинокой женщине. Ведь у нее не было Томаса.

– Если вам дорога жизнь, – скороговоркой произнесла девушка, – уходите из дома немедленно. Уезжайте к Беатрикс! Те, кто убил Эйтеля, уже здесь, и…

– Анастасия! – в глазах Агаты полыхнул ужас.

Сюзанн покачала головой, чувствуя неподдельную боль в сердце.

– Простите, матушка. Ей не помочь. Но вы еще можете…

Послышался визг, и Кнаббер затихла.

– Русвита! Предупредите ее, если увидите, прошу вас! – еще сильнее заспешила Сюзанн. – Пусть не возвращается из Иенталя, а лучше уезжает к сестре в деревню! А теперь уходите!

Быть может, мачеха и не поверила бы ей, но на верхней площадке лестницы показалась Кримхильда. Судя по глазам, Агата узнала ее: сложно было не узнать ту, что впилась зубами в горло кронпринца, объявившего себя королем.

– Уходите! – крикнула Сюзанн. – Она пришла за мной и за мной последует!

Но Агата, бледная как смерть, вдруг выпрямилась, плотнее запахнув темную шаль, и шагнула навстречу пепельной.

– Теперь я понимаю, что глупее всех была именно я, – хрипло произнесла она, глядя на Кримхильду, но видя за ней что-то свое, незримое даже для пепельной. – Раньше я много раз бежала, спасаясь сама и спасая дочерей. Теперь одна из них взяла свою судьбу в собственные руки, а другой больше нет. Значит, и мне незачем задерживаться здесь.

Агата взяла с комода медный подсвечник с горящими в нем огарками, взглянула на него, будто оценивая.

– Местные портные обдирают почище иного ростовщика – серебра у меня не осталось, но что-то подсказывает мне, что огня ты и тебе подобные не любят.

Кримхильда улыбнулась, ничего не предпринимая, но Сюзанн вдруг ощутила холодок. Что-то задвигалось в тенях, встопорщило обои и потекло ржавым туманом от камина. Мертвая камеристка была здесь не одна.

– Агата! – крикнула Сюзанн в отчаянной попытке спасти хотя бы ее.

Та обернулась и властно, однако слишком спокойно произнесла:

– Уходи! Ты никогда мне не нравилась, своевольное, глупое дитя. Уходи в милые твоему сердцу леса, поля, болота! Куда угодно, лишь бы подальше отсюда! Прочь!

– Но…

Агата больше не произнесла ни слова и не слушала падчерицу. Она поднесла свечные огарки к старому гобелену, висевшему здесь, сколько себя помнила Сюзанн. Ткань занялась, тлея и потрескивая. Через минуту занялись и обои, за ними балки, деревянные рамы и ступени. Стена пламени и чада отрезала живых от Кримхильды. Впрочем, довольно было моргнуть, и та исчезла, будто лишь привиделась.

Мачеха бросила бесполезный теперь подсвечник и повернулась к Сюзанн. Она хотела что-то сказать, кивнула в сторону выхода, но прямо из стены вдруг высунулась иссиня-белая рука, сжав горло Агаты. Та захрипела, пытаясь освободиться, и Сюзанн, недолго думая, схватила стоявшую под лестницей метлу и что есть силы ударила по мертвой длани. Пепельные не чувствуют боли, но удар оказался так силен, что запястье хрустнуло и безвольно обвисло.

– Скорее! – схватила Агату за руку Сюзанн.

И мачеха повиновалась. Она впервые не властвовала, а подчинялась. Но в тот момент, когда Сюзанн уже чуяла свежий ночной ветер, позади с треском и грохотом что-то обрушилось, вырвав ослабевшую ладонь женщины из ее руки.

– Агата! – крикнула Сюзанн, повернувшись.

Но сперва увидела лишь чадащий огонь, с треском пожирающий упавшую балку. Сюзанн почувствовала, как из глаз полились горячие слезы, горло сдавило. Она не любила мачеху, но та была частью прошлого спокойного мира, прошлого, от которого и так почти ничего не осталось.

Вдруг по ту сторону пламени что-то зашевелилось. «Пепельные?» – мелькнуло у Сюзанн. Но, потрепанная и покрытая сажей, еще живая, с пола поднялась Агата. Она бросила невидящий взгляд на Сюзанн, а затем спокойно, словно собиралась вздремнуть после обеда, отправилась в гостиную. Там она села в кресло и открыла молитвослов.

Сюзанн поняла: звать и кричать бессмысленно, она не сдвинется с места. Да и куда бежать? Пути к спасению отрезаны, на окнах декоративная, но крепкая решетка. Сюзанн и сама уже задыхалась и кашляла от удушливой гари. Можно было добраться до Иенталя и привести подмогу, но огонь так быстро пожирал дом изнутри, что к тому времени мачеха уже будет мертва, а от усадьбы Иллерстром останутся одни головешки.

Сюзанн почувствовала, как что-то режет ей ладонь: там все еще был зажат медальон с перстнем короля Горста, который она стиснула так сильно, что твердые грани оставили темные следы на коже. Достать кольцо, вернуться в замок, чтобы загнать всех пепельных на их тропы? Но не этого ли хотела от нее Кримхильда? Нет! Пусть этот перстень сгинет, больше не оказавшись в руках кого-то вроде Эйтеля! Сюзанн размахнулась и бросила медальон в самое сердце пожара, после чего просто повернулась и кинулась вон из родного поместья в стылую ночь позднего сентября.

Она бежала, задыхаясь и захлебываясь слезами, словно за тонкую нитку, держась за негромкую мелодию, лившуюся со знакомого с детства луга.

«Томас! Том!» – стучало в висках.

Инстинктивно, словно дитя, которое в страхе и беспомощности ищет спасения у матери, веря в ее всемогущество, она бросилась к другу, не думая, как именно он ей поможет. Она просто знала, что поможет. Главное – добраться, добежать до него. Что-то шептало в стылом воздухе, страх и холод бросали тело в озноб. Пожухлая трава, гибкая от росы, хлестала по ногам не так щедро, как летом, но то и дело путалась в подоле. Сюзанн мечтала, что пока она бежит, злополучные туфельки свалятся с нее и останутся лежать где-то среди высохшего ковыля на мерзлой земле. Но, как назло, те сидели на ногах, словно приклеенные.

Направление было известно ей с детства, так что потеряться Сюзанн не боялась. Но в темноте не увидишь ни колдобин, ни ям, а запнуться или потянуть лодыжку сейчас было бы совсем некстати, поэтому невольно она сдерживала бег. Один раз Сюзанн оглянулась. Где-то во тьме ярко светился огонь, пожирающий усадьбу. Там сейчас погибала нелюбимая мачеха, там были пепельные и мертвая Анастасия, но сердце защемило от тоски по уюту, знакомому с детства.

Сюзанн почувствовала горячие слезы на глазах и щеках. Она могла лишь надеяться, что Русвита не вернется сегодня из Иенталя, заночевав, как она порой это делала, у родных. Пусть это и не спасет ее от боли и печали, по крайней мере она не бросится в огонь в попытке спасти кого-то из Иллерстромов.

Миновав мельницу и запруду, Сюзанн смогла чуть отдышаться. Мелодия все так же звала ее за собой, но она ужасно устала. Быть может, лечь на землю и немного поспать? Сюзанн встряхнулась – нет! Спать здесь нельзя. Надо найти друга!

Когда она оказалась на знакомой полянке, на небо царственно взошел месяц. Он окрашивал все вокруг в золоченое серебро, пряча в чернильных лесных тенях древние тайны. Светящиеся космы тумана беззвучно плыли над жухлой травой, и пахло первыми морозами, прелью и покоем.

Сюзанн только сейчас заметила, что мелодия оборвалась. Том – темная фигура, подсвеченная лунным сиянием, – стоял перед ней. На секунду Сюзанн испугалась, что это не он. Что ночь сыграла злую шутку, и это за ней пришел кто-то из пепельных. Но фигура шагнула ближе и оказалась все тем же Томасом с его вьющимися светлыми волосами, похожими на медовый летний полдень, изменчивыми добрыми глазами и теплой улыбкой.

– Том! – выдохнула она и кинулась ему навстречу.

Как и прежде, сильные теплые руки обхватили ее, успокаивая, отгораживая от бед и страхов. И слезы, очищающие, горячие, горькие, промочили теплую рубаху на его груди.

– Томас, помоги, прошу тебя! – Сюзанн с усилием отстранилась, вспомнив вдруг. – Там Агата… дом горит…

Он задумчиво посмотрел на нее, словно разглядывая что-то новое, а потом погладил по волосам и с грустью покачал головой:

– Прости, осинка, но уже поздно, ни я, ни ты ничем не сможем помочь.

На секунду Сюзанн вновь накрыли горечь и негодование на друга:

– Откуда ты знаешь?! Я… я была там всего несколько минут назад…

– Дым, – он кивнул в сторону поместья, и, обернувшись, Сюзанн тоже увидела косматые и плотные, пепельно-серые в лунном свете клубы. – Или она уже покинула дом, или огонь довершил начатое. Я видел такое не раз. Когда такой дым, спасать уже некого, осинка.

Сперва Сюзанн стояла, оглушенная свалившимися на нее бедами, а потом почувствовала, как дрожат плечи и ноги и просто вновь уткнулась лбом в твердую грудь Тома.

– Теперь я поняла, о чем ты говорил мне всегда. О пепельных, об их тропах. Как же я была глупа, что не послушала твоего совета! Столько людей теперь мертвы!.. Столько людей!

– Они погибли бы и без того. Распри, безвластье, войны, даже если бы королевич не призвал пепельных, этой стране еще предстоит пережить много печали. Такое уже бывало на моем долгом веку.

Она не спросила, откуда Том узнал об Эйтеле. Сквозь его слова на миг проступило нечто древнее, то, что люди некогда звали Видар[27], а может, Кернунн[28]. При звуках чьего имени лес начинал шуметь сильнее, а птицы и звери в почтении замирали. Нет! Сюзанн тряхнула головой, отгоняя наваждение. Нет, это ее Томас! Славный, добрый, родной Томас.

– Но я еще и пепельных привела, как будто этого мало, – тихо призналась она.

– Это была не ты, – отрезал Том.

Ноги озябли, и только тут Сюзанн вдруг сообразила, что стоит на мерзлой земле в одних чулках. Проклятые туфельки потерялись где-то среди умирающего разнотравья, пока она бежала сюда. Как это случилось и когда? Она почему-то не заметила, а память не сохранила этого момента. Может, и к лучшему. И, удивительное дело, хотя осень уже укрывала по ночам изморозью поля, ей не было холодно, как должно было быть, только зябко, словно она встала из теплой постели на выстывший пол.

– Может и так, но что мне теперь делать?! Я не смогла найти отца, и пепельные идут за мной по пятам. Их нужно вернуть в мир мертвых, но перстень, которым повелевала ими королева, теперь в их руках, а другой я оставила в пожаре.

– Люди сделают это сами. Огнем и забвением. А отец… что ж, я могу отвести тебя к нему, осинка.

– Правда?! – Сюзанн отстранилась, чтобы видеть его лицо. – Ты не лжешь? Где ты видел его? В старых штольнях?

– Туда… – он слегка запнулся, будто стараясь совладать с дрогнувшим голосом, – я тебя не поведу. Слишком глубоко, слишком темно и слишком больно.

– Но почему… почему же раньше ты мне об этом не говорил?! – Ей и без того было сейчас больно. И сладко от предвкушения встречи.

– Раньше я не смог бы отвести тебя к нему… Увы, теперь могу.

– Увы? Почему ты печалишься об этом, Том?

– Не теперь, пусть миг покоя продлится как можно дольше.

– Отец?! Что с ним?!

– Не грусти, осинка, теперь с ним все хорошо.

От голоса Тома, спокойного и сильного, Сюзанн сделалось тепло. Тревога свернулась рыжим котом у очага и будто уснула.

Стылый ночной воздух больше не тревожил ее, темный лес не пугал, потому что рядом широким смелым шагом шел Томас. Он бы понес Сюзанн на руках, но она отказалась, не желая обременять его сверх необходимого, ведь непонятно было, сколько им придется пройти, а ноги, казалось, больше совсем не мерзли, и даже колкие камни и хвоя лесных троп не вредили им.

И робкая радость была неполной лишь потому, что Сюзанн еще не увидела отца. Она рассказывала Тому о своих злоключениях в замке, о страшных пепельных и не менее страшных живых. О слепой зависти, убившей Анастасию, и о совершенно нелепой, неожиданной храбрости ее матери. О том, что могла бы спасти или хотя бы остаться подле, но страх, боль и вина утекали в невидимую брешь, стоило рассказать другу о них. Оставались лишь покой и тишина, словно в предрассветный час в сердце лета.

А когда вокруг них и впрямь забрезжил серый рассвет, Сюзанн с удивлением поняла, что они шли всю ночь, но ни усталости, ни ссадин на ногах от долгого пути босиком не ощущалось.

– Том, куда мы идем?

– Уже совсем рядом, – улыбнулся он. – Когда-то это место считалось проклятым у людей, и оттого дороги сюда заросли, а тропы забылись, но теперь здесь царят покой и радость нынешних обитателей.

– Каких? – удивилась она, подумав о людях, которые могли бы жить в такой глуши.

– Кроликов, малиновок, енотов и белок, порой сюда заходят лисы и косули, а следом – волки. Но не бойся, нас они не тронут.

Сюзанн рассмеялась, сама удивившись тому, каким легким был этот смех после пережитого ужаса.

– Ах вот о каких обитателях ты говоришь! А я уж решила, что тут живут люди. Но это и хорошо, что я ошиблась: не хочу никаких людей. Только ты и отец!

Постепенно тонкий подлесок утонул в дымной кисее, туман поднимался от земли к верхушкам деревьев, скрывая порой целых хвойных гигантов. Но это не пугало, как на тропах пепельных, где серое марево стояло недвижимой мертвой стеной. Здесь зыбкое царство было недолгим: вскоре первые солнечные лучи вызолотили макушки лесных исполинов, а на лысых взгорках превратили туманное море в волшебную светящуюся дымку. Лес пробуждался птичьим гомоном, шелестом ветра и свежестью вдруг затосковавшей по лету осени. И верилось, как никогда, что теперь все обязательно будет хорошо.

В очередном распадке мимо Сюзанн с Томом, смешно порыкивая и косолапя, пробежала пара медвежат. Их страшная бурая мать настороженно глянула на девушку черными глазами-бусинами, но секунду спустя отвела взгляд и неторопливо скрылась в старом ельнике.

– Я даже не успела испугаться, – удивленно рассмеялась Сюзанн.

– Конечно, ведь ты со мной, а я друг всем лесным обитателям.

Они обошли по кромке спящее лесное озеро с черной и гладкой, словно стекло, поверхностью, на которой застыли красные и золотые листья. Сюзанн почудилось, что из глубины на нее кто-то смотрит, но взгляд этот скорее интриговал, чем тревожил, ведь рядом был Том. После пришлось преодолеть бурелом, и наконец их взорам открылась большая поляна, бывшая некогда опушкой леса. Там и тут торчали древние замшелые пни, но молодая поросль не спешила занимать свободное пространство, и солнечные лучи окрашивали мрачную древнюю башню, высившуюся прямо в середине, в зелень и охру. Она торчала здесь, как единственный уцелевший гнилой зуб во рту нищего. Каменная, давно поросшая лишайниками, вьюнком и диким плющом, с черными бойницами узких окон и провалившейся крышей, похожей на старую островерхую шляпу, лихо сдвинутую хозяином-пропойцей набок. Когда-то, возможно, она внушала трепет и казалась обителью темных сил, но сейчас, осиротев и одряхлев, башня не способна была напугать, пожалуй, и ребенка. По крайней мере, птицы и белки, судя по гнездам и мелькающим тут и там сереющим к зиме шкуркам, облюбовали ее довольно давно. А там, где процветает жизнь, нет места страху.

Но ни следа человеческого присутствия не читалось в древнем каменном сооружении.

– Отец здесь? – тихо и с надеждой спросила Сюзанн.

– Иди, – просто кивнул ей Томас.

– А ты разве не пойдешь со мной? Я познакомила бы тебя с ним. Ты наверняка ему понравишься! Ведь я столько о тебе говорила.

– Я поднимусь к вам чуть позднее. А пока вам стоит побыть вдвоем.

Она кивнула, хотя мечталось, чтобы рядом были оба любящих ее мужчины. Но ведь скоро так и будет. Сперва медленно, а потом все быстрее, Сюзанн поднялась на взгорок, где доживала свой век древняя башня. Травы здесь дольше сопротивлялись осени, но и они успели кое-где пожелтеть, а вот фиолетовые звездочки чертополоха все так же гордо высились над жухлыми собратьями.

Тяжелая, заржавевшая дверь башни, которую, казалось, теперь уже никому не открыть – так вросли в порог мох и трава, – вдруг протяжно заскрипела и отворилась, пропахав в дерне широкую коричневую колею. На порог ступил человек, при виде которого у Сюзанн из глаз брызнули слезы. Вальдер Иллерстром был таким же, каким она помнила его: смеющиеся карие глаза, высокий лоб, темные, чуть вьющиеся волосы и борода, широкая грудь, перетянутая охотничьей перевязью, и сильные руки, которые так часто подбрасывали маленькую дочь к потолку. Это был он, но в то же время что-то было не так. Словно… Сюзанн пригляделась. Словно отец стал на несколько лет моложе. Исчезли седые пряди, ушли глубокие морщины. Но как такое возможно?

– Батюшка? – Она остановилась, не дойдя нескольких шагов, хотя еще пару секунд назад собиралась кинуться в родные объятия.

– Сюзанн, синичка моя! Узнаешь ли ты меня? – он улыбнулся широко, весело, как раньше, только в глазах спряталась осенняя тоска.

От сердца отлегло и не осталось ни тени сомнения. Сюзанн кинулась в родные объятия, захлебываясь слезами. Он был теплым и реальным – не призраком, не ледяным порождением пепельных троп. Слезы пропитывали грубый лен его рубахи под егерской кожаной курткой, от отца пахло лесом, дымом костра и потом.

Она взахлеб рассказывала о том, что произошло с ней, с ними всеми за эти дни.

Отец то хмыкал в бороду, то мрачнел, но не перебивал любимую дочь, лишь гладил по волосам.

– Скажи, – вдруг остановила она свой сбивчивый рассказ, – ты ведь не бросил нас? Ведь это неправда – то, что говорила королева Гертруда?

Вальдер вздохнул и, взяв дочь за плечи, чуть отстранил ее от себя.

– Прости, синичка, я корю себя до сих пор, и, наверное, это то, что заставило меня прийти на зов твоего… Томаса. Нет-нет, я не собирался исчезнуть из вашей жизни совсем. Увы, у судьбы и власть имущих были другие планы. Но я хотел лишь добраться до старого канцлера моего… кхм, Горста.

– Я знаю, что ты бастард, отец.

– Ах да! И правда. Прости, что это свалилось на твои худые плечики, синичка. Я надеялся, что лишь передам ему сведения и вернусь к вам, но… – он развел руками и пожал плечами, будто желая сказать: «И вот так я оказался здесь». – Мне жаль Райну, которую теперь захлестнет кровавая война за престол, но сделать, увы, больше ничего не могу. Я могу лишь извиниться перед тобой, Агатой и девочками… Если, конечно, они захотят меня увидеть.

– Агата и Анастасия мертвы, – охрипшим голосом произнесла Сюзанн. – Их убили пепельные слуги Гертруды, которые шли за мной по пятам.

На долю секунды лицо Вальдера преобразилось в маску боли и скорби, но он быстро справился с собой.

– Страшная весть, – тихо произнес он. – Но в этом нет твоей вины, синичка. Я узнал о пепельных лишь недавно и не желал бы встречи с ними никому из смертных. Но как это произошло? Расскажи, чтобы я мог их оплакать.

Сюзанн поймала себя на мысли, что ей не хочется говорить отцу о смертях сводной сестры и мачехи. По крайней мере, хотелось повернуть все так, чтобы ее вина казалась не столь очевидной. Однако Сюзанн не смела приукрасить или приуменьшить. С тяжелым сердцем и слезами на глазах ей пришлось вновь оживить страшные события прошлого вечера, казавшиеся теперь почти сном. Особенно в ярких лучах теплого утреннего солнца, среди суетливой жизни лесных обитателей, готовившихся впасть на зиму в спячку или собиравших припасы.

– Бедная девочка, – покачал головой Вальдер, и Сюзанн вдруг с горечью поняла, что это он не про нее. – Анастасия так хотела получить одобрение матери, что готова была пойти на что угодно. Рано ли, поздно, это все равно погубило бы ее, но даже когда я понял это, я не смел вмешаться, потому что слишком уважал Агату. Быть может, зря.

Уважал? Сюзанн уколола непрошенная ревность: отец сожалел не о родной дочери, которую чуть не убили, а о падчерице, которая покушалась на ее жизнь, и тепло отзывался о женщине, хладнокровно убившей первого мужа и готовой пожертвовать любым из детей, лишь бы приблизиться к власти.

– Но она убийца! – вырвалось прежде, чем Сюзанн успела себя остановить. – Агата сама рассказала мне, что подсыпала яд первому мужу!

– Я знаю эту историю, – грустно улыбнулся Вальдер.

– И ничего не сделал?! Не отдал городским властям? Не попробовал расторгнуть брак? – Сюзанн отстранилась и даже отступила на шаг.

– Это сложно понять, синичка, но все же попробую тебе объяснить. Когда меня представили будущей жене, я всем существом своим противился новому браку, потому что люблю Авелин до сих пор. Твоя мама – моя единственная любовь, но она ушла слишком скоро, а королевскому лесничему не годится оставлять поместье без хозяйки. Но Агата, говорило мне какое-то нечеловеческое чутье, и сама была раненым зверем, не желавшим нарушать свое уединение. Именно это, а не любовь, как думал тогда покойный Горст, заставило меня согласиться. Я понял, что Агата не станет претендовать на место в моем сердце, но ошибся. Только это не было ее волей. Ее холодная рассудительность в делах, решимость помочь в управлении поместьем и незаметно подставить плечо в тяжелые моменты, уважение к границам моего горя и моих спальни с кабинетом, готовность принять тебя и если не полюбить, то по крайней мере дать тебе свободу. Все это в итоге сблизило нас, сделало если не супругами в полном смысле этого слова, то добрыми союзниками. И однажды она решилась мне признаться, а после сказала, что никогда не сделала бы этого, достанься ей такой муж, как я, но… Еще она сказала, что готова к любому моему решению, только просит, чтобы о ее дочерях позаботились как следует, если ее не станет. И тогда… может, я поступил и неправильно, но я обнял ее и заверил, что не страшусь прошлого, что здесь, в этом доме, ей не придется больше бороться за свою жизнь и жизни своих детей. С тех пор Агата всегда была мне преданной женой, а я старался быть добрым мужем.

Сюзанн слушала исповедь отца и понимала, что сейчас рушится привычный уклад ее мира, чувствовала разверзшуюся пропасть, куда теперь с грохотом падало все, что она знала и считала незыблемым. Как она могла всего этого не знать? И как в Агате уживались эти две женщины – добрая смиренная жена и холодная расчетливая мать?

– Она… она хотела выдать меня за Эйтеля против моей воли! Разве это свобода, о которой ты говоришь?!

– Мы все ошибаемся, Сюзанн, – серьезно глянул на нее отец. – Я – полагая, что, если оставлю вас на время, вы будете в безопасности; Агата – в том, каким видела счастье для всех своих дочерей и какими способами порой это доносила; а ты – считая, что мир делится лишь на белое и черное. Это свойственно юности, но это не так.

Сюзанн почувствовала, что плачет, и с горечью выпалила:

– Я думала, ты всегда будешь на моей стороне!

– Он и так на твоей стороне. – Тяжелая теплая ладонь легла на плечо Сюзанн – это бесшумно подошел к ней сзади Том. – Но он говорит тебе о том, что у него на сердце. Они не умеют лгать.

Сказанное не сразу достигло ее понимания, а когда это все же произошло, Сюзанн вскинулась:

– Они? Кто «они»? Почему ты так говоришь о моем отце?

Все былые страхи и подозрения вновь обрушились на нее.

Вальдер протянул руку, останавливая Тома.

– Я сам… можно? – поколебавшись, добавил он, хотя отродясь Сюзанн не слышала от отца, чтобы он просил у кого-то дозволения, если то был не королевских кровей человек.

Томас, однако, воспринял это как должное. Кивнул и вновь отступил на шаг.

– Синичка. – Вот теперь слова явно давались Вальдеру с трудом. – Я не вернулся к вам потому… что умер.

Какая-то тонкая, до предела натянутая ниточка внутри Сюзанн порвалась и обрушила за собой целый мир, висевший над бездной. Она всхлипнула и закрыла рукой рот в страхе, что кто-то услышит это проявление мгновенной слабости.

– Прости меня, моя родная. Я не знал, что за мной охотятся еще и гвардейцы Эйтеля. Они нагнали меня у старых штолен и просто пристрелили, а потом скинули тело в шахту…

Она больше была не в силах это слушать. Слишком больно и одиноко стало Сюзанн в этот миг.

– Нет! Нет, прекрати. Перестань!!! – вырвалось у нее. И крик унесся, блуждая меж сосен, куда-то в лесной сумрак. – Я не верю тебе. Вот же ты, стоишь тут, передо мной. Настоящий, теплый. Я видела пепельных – они холоднее льда. А духи и вовсе бесплотны. Ты не умертвие и не дух, значит, ты просто лжешь мне, потому что… потому что, наверное, больше не любишь!

Это были жестокие слова, и Сюзанн видела, как побледнел от них отец, но ведь и ей было невыносимо больно. Жгучие слезы разъедали глаза, лились горячим серебром по щекам, высаливали губы.

– Это я сделал его таким, – вновь вступил в разговор Томас. – Для тебя. Прости, Сюзанн, но это так. Вальдера Иллерстрома больше нет. Тот, кто стоит здесь, – лишь отголосок, память, если хочешь, душа, которую я окликнул у самой грани, привел сюда и воплотил ради тебя.

– Воплотил? – Рыдания кривили ее рот, и Сюзанн понимала, что выглядит сейчас, как безутешное дитя, но ей было все равно. – Кто ты, Томас? Зачем ты делаешь это со мной? Чем я оскорбила тебя, чтобы так жестоко мне мстить?! Неужели тот поцелуй?..

Он наклонился и привлек ее к себе, а она не могла, не хотела отстраниться, потому что так тепло и уютно было в его объятиях, словно в детстве – в отцовских. И чудилось: весь лес, от самой малой травинки до сосен-исполинов, от маленького дрозда до огромного бурого медведя, обнимает и баюкает ее, забирая горе, впитывая его мхами, землей, унося подземными водами к морям и рекам.

Он заговорил, и с ним заговорили ветер в кронах деревьев, шорох опадающих листьев и журчание лесного ручья:

– Я древнее Райны, я видел, как лес этот пробивал себе дорогу к свету из земли, я и есть этот лес. И не только этот. Твой поцелуй не мог оскорбить меня, Сюзанн, но я не мог и ответить на него, ведь я не человек. А ты была скорее человеком. Мне пришлось отпустить Авелин к ее судьбе, и, хотя твоя мать оставалась частью леса, ее дитя, дитя, рожденное от смертного, которого она полюбила, принадлежало миру людей. Но я все равно приглядывал за тобой.

– Там… там в замке… это был ты? – всхлипнула Сюзанн, не отрывая мокрого лица от его груди.

– Не совсем. То был желудь, что я когда-то тебе дал, и твоя связь с Лесом.

– Вот почему Кримхильда говорила о том, что я могу быть королевой для пепельных…

Она почти против воли повернулась к отцу, все еще стоявшему у башни. Теперь казалось, горе сделало его немощнее и старше. Нет, она была несправедлива к нему – к тому, кто потерял так много.

– Папа, – выдохнула она одними губами, но он услышал и подошел. – Прости, папа, я говорила злые слова. Я люблю тебя и знаю, что ты тоже любил меня.

Сказав это, она ощутила глубокий, как небо, мир внутри себя.

– И люблю, синичка, – грустно произнес он, касаясь ее мокрой щеки. – Мне пора, но я буду приглядывать за тобой оттуда… где бы это «там» ни было.

Она прижала его ладонь к своей щеке, не желая отпускать. Но последние слова Вальдера Иллерстрома утонули в шелесте ветра, кинувшего на поляну охапку рыжих листьев. А когда они опали, у старой башни остались лишь Сюзанн и Том.

– Том, – подняла она на него взгляд. – Я все еще могу так тебя называть?

Он кивнул, светло улыбнувшись, и провел по ее спутанным волосам теплой рукой.

– Скажи, Том, я сама все еще жива? Или, как отец, осталась лежать где-то у мельничной запруды?

На сей раз, прежде чем с усилием кивнуть, он помедлил.

– Ты… все еще можешь вернуться в мир людей, осинка. И лишь тебе выбирать, остаться здесь или прожить обычную человеческую жизнь, уехав подальше от Иенталя и его страшных тайн.

– Остаться здесь, – тихим эхом повторила она, словно пробуя эти слова на вкус. – Но разве… разве я не исчезну, как отец?

– Ты дитя Леса, ты всегда была его частью и останешься, когда земная твоя жизнь завершится. И потому тебе решать, быть подле меня отныне или вернуться к тем, кто, быть может, тоскует о тебе, как тосковала ты сама.

– Быть может, обо мне поплачет моя добрая Русвита, но я не родня ей. Томас, – она заглянула в его глаза, сейчас темно-карие с вишневыми искрами, – а ты… хочешь ли ты сам, чтобы я осталась рядом с тобой?

Вместо ответа он наклонился, и Сюзанн почувствовала на губах почти забытый вкус шалфея и хвои, только сейчас он был со сладкой примесью меда.

Лето в Иентале одиннадцатилетний Йохан Штизель не любил. Оно отрывало его от приятелей, привычных забав и любимого дома. Много лет назад у матушки здесь было поместье, но потом оно сгорело, и пока шли тяжбы о наследовании, жить приходилось в арендованном городском домишке – ветхом и маленьком. Единственной радостью было то, что магистр Фрайтброг с его наставлениями и скучнейшей грамматикой оставался в Бреннене. Впрочем, Агата то и дело заставляла брата садиться за штудии или учить псалмы. Старшая сестрица воображала себя взрослой, хотя ей и было-то всего четырнадцать. Вот выйдет скоро замуж и не будет больше ему указывать, а он станет бароном Штизелем и однажды начнет управлять владениями родителей. Хотя от местной лесной глуши он бы лучше отказался – продал кому-нибудь за бесценок, например.

После двух войн и мора, прокатившихся по этому краю, в здешнем медвежьем углу жили только егеря да бедствующие неграмотные горожане, что не так уж отличались от туповатых крестьян, рывшихся в земле, словно кроты. Йоханн как-то пробовал подружиться с иентальскими мальчишками, но те едва ли понимали и половину из того, что говорил «ученый столичный господинчик», а их грубоватые забавы и вовсе отбили всякую охоту водиться с ними. Единственное, что его заинтересовало, – это здешняя байка о проклятом замке, куда местные мальчишки ходили проверять юную удаль, да то пугались каких-то голосов и странных теней, то и вовсе пропадали где-то в лесу. Но замок этот стоял неблизко, и дорога туда заросла – требовалось снарядить настоящую экспедицию и что-то наплести матушке по поводу столь долгого отсутствия, а это, пожалуй, было самым сложным пунктом плана. Поэтому бóльшую часть времени Йохан торчал на конюшне у Ганса, которого матушка неизменно брала с собой в поездки, не доверяя прочим конюхам, или шатался по окрестностям следом за Аной и ее нянькой. Ганс, крепкий коренастый малый с руками, похожими на два молота, всегда умел рассмешить юного господина и травил байки о солдатской молодости, которые обязательно начинались со слов: «Когда я был вот чуть старше, чем вы сейчас, господин барон…» Йохану льстило такое взрослое обращение, а фантазия рука об руку с памятью конюха уводили его далеко на запыленные дороги и кровавые поля сражений.

Семилетняя же Анастасия была куда менее интересной спутницей, не говоря уже о ее няньке, глуховатой дебелой Вилде, но с ними он мог исследовать окрестности, не раздражая матушку тем, что бродит где-то в одиночестве. От Вилды он все равно убегал, пока она задремывала в тени на каком-нибудь лугу, чувствуя себя бесстрашным, самостоятельным и уже окончательно взрослым. Ана могла бы, конечно, пожаловаться матери, но она жила в мире своих детских грез, плела венки и говорила с воображаемыми друзьями, называя их то гномами, то феями, а то и троллями. А потому редко замечала отсутствие брата.

Но в этот знойный, плавивший воздух полдень сбежала сама Анастасия. Посетив местную церквушку, когда-то, видно, бывшую богатой и обласканной вниманием монарших особ, матушка приказала Гансу послать мальчишку за землемерами. Она объявила семейству, что пришло время поехать в имение, где когда-то она жила с матерью, сестрами и приемным отцом. И Йохан впервые задумался, что она могла застать те времена, когда Иенталь еще был полноценным городом, а замок не стал проклятым.

– С вашего позволения, матушка, я хотела бы закончить шитье чепца сегодня, – заявила Агата, а Йохан скривился и показал старшей сестрице язык, который та, правда, не заметила. Он-то знал, что остается она не ради чепца, а ради письма одному юному ландскнехту, чей полк квартировался во Фрайтброге и за которого мать никогда бы не согласилась ее выдать. Но которому служанка Агатиной подружки регулярно доставляла записки.

Скорее всего, знала это и матушка, но она смотрела на увлечения старшей дочери сквозь пальцы, зная, что, когда придет время, выбора у той все равно не будет. Вот и теперь она близоруко сощурилась, глядя на дочь сверху вниз.

– Что ж, дорогая, будь по-твоему. Йохан, идем.

В городском домишке делать все равно было нечего, а посмотреть на развалины старой усадьбы хотелось, раз уж в жуткий замок не попасть, поэтому он не стал высказывать недовольства и сетовать на привилегии Агаты. Старая коляска, скрипя рессорами, доставила их к тому, что некогда было подъездной дорожкой. Теперь вся она заросла травой, а кое-где и молодыми деревцами, и вела к остову старого и, как показалось Йохану, совсем небольшого дома. Каменные стены носили следы давнего пожара, крыша обрушилась, а окна слепо глядели на прибывших темными провалами.

Ана тут же уткнулась няньке в фартук и расхныкалась, что боится. Дурочка! Чего тут бояться-то?

– Вилда, отведите детей на луг. Там, за мельницей, был чудный луг, где можно поесть и поиграть, а мы с господином Листтигом пока посмотрим земельные карты.

Если госпожа Штизель и испытывала какую-то ностальгию по тому месту, где прожила столько лет в детстве, она этого никак не показала. Господин Листтиг – землемер, приехавший из самого Тельна, – меланхолично жевал один из своих вислых усов и, казалось, вовсе не проявлял интереса к происходящему.

– Я могу остаться здесь, матушка! – попробовал заартачиться Йохан. – На что мне скучный луг? Здесь куда интереснее!

– Не может быть и речи! – отрезала та.

Ганс, приехавший с ними на хозяйской лошадке и теперь пустивший ее пощипать траву, ободряюще подмигнул Йохану, но это не развеяло мрачного настроения юного Штизеля.

Вилда деловито достала из коляски корзину со снедью и взяла Ану за ручку. Йохан не сомневался, что и его бы постигла та же участь, если бы он не поспешил уйти вперед с гордым и независимым видом. Поесть он, конечно, любил: Вилда готовила хорошо, да и здешние сыры и хлеб даже после мора и войн были вкусны, но вот сидеть на лугу вместе со старой нянькой и малолетней сестрицей – этому противилось все его существо.

Так и получилось, что пока Йохан, воображая, будто перед ним солдаты вражеской армии, молотил палкой по зарослям какой-то травы, поднявшейся выше его пояса, Вилда уснула, пригревшись под полуденным солнцем, а маленькая Анастасия куда-то ушла. Он обнаружил это, вернувшись попить холодного молока из кувшина. Сперва Йохан решил, что Ана просто ушла к маме, но потом заметил обрывок небесно-голубой ленточки с чепчика Анастасии на колючем кусте дикого шиповника.

Йохана обдало жаром. Если Ана ушла в лес, это могло закончиться очень плохо. Он хотел было разбудить Вилду, но, когда представил, как та причитает и, схватив его за руку, тащит за собой к матушке, чтобы не потерять еще одного Штизеля, желание это пропало. Искать Анастасию придется самому.

– Вот дуреха! – сквозь зубы ругался Йохан, продираясь через подлесок. – Найду – взгрею!

Терпко пахло сосной и землей, жужжащее кровожадное комарье доводило до бешенства, а рубаха прилипла к телу, распаренному солнцем, бегом и борьбой с ветками молодняка. Йохан был напуган и зол. А еще совершенно точно знал, что лично оттаскает сестру за косы, когда отыщет. Он понятия не имел, куда идти, но ярость гнала вперед, и он шел не разбирая дороги.

Постепенно стало темнее и прохладнее, солнце больше не пекло спину, хотя комарье все так же зудело вокруг. Йохану начало казаться, что он уже проходил в этих местах: здесь подозрительно знакомая тонкая сосенка, согнутая дугой, там ручей меж двух замшелых валунов, из которого он в прошлый раз выпил две пригоршни вкусной ледяной воды. Очень некстати вспомнились жуткие истории о лесных чертях, заводящих путников в самые дебри на погибель. Что-то хрустнуло в темном подлеске справа, вдалеке закричала неизвестная птица, и вновь настала тишина, гулкая и ломкая, какая бывает только в лесу, словно занавес, прячущая что-то. То ли потаенную маленькую жизнь, то ли скрытую до поры опасность, а то ли и вовсе темное враждебное ведовство. Йохан перекрестился дрожащими пальцами и принялся читать про себя молитву. На третий раз стало чуть легче, но теперь он с ужасающей ясностью понял, что не знает, куда идти. Злость, что вела его прежде, испарилась. Лес огромен, Анастасия слишком мала, а одинокий мальчишка не сможет спасти ни себя, ни сестру. Какой же глупой показалась ему теперь его детская гордость, не позволившая разбудить Вилду на сонном лугу! Он был бы сейчас с матушкой, сытый, в тепле и безопасности. А Ана… Глупую девчонку искали бы взрослые.

Йохан почувствовал, как на глазах закипают горячие слезы. Нет! Нельзя! Он мужчина, он должен держаться! И не показывать этому чертову лесу страх и беспомощность. Быть может, нужно просто покричать, подумалось ему, и тогда кто-нибудь да услышит: или взрослые, что наверняка уже ищут их, или Ана… Вместе с глупой сестрой было бы уже не так страшно, как одному. Йохан представил, как она сидит где-то под корнями дерева и горько плачет от страха, и тут же преисполнился решимостью. Верно! Он найдет сестрицу и утешит, и тогда они что-нибудь придумают и как-то выберутся из леса.

Йохан принялся выкрикивать имя сестры, потом няньки, Ганса и снова Анастасии. Он шел, как ему казалось, обратно по своим следам и все звал и звал. Звал, пока не охрип, а когда охрип и отчаялся, ему вдруг почудилось, что он слышит чьи-то голоса. В густеющем сумраке, падая и спотыкаясь, он выбрел на полянку, поросшую по краям тонкими светлыми осинами. То ли ему мерещилось, то ли и правда ее освещали витающие в воздухе зеленые светлячки. Йохан никогда такого не видел и постарался не думать, что это какое-то колдовство, потому что на поляне сидела взрослая женщина, вернее, девушка. Она была юна, немногим старше Агаты, но ее мягкие золотистые волосы были забраны наверх, как это часто делают замужние женщины. А перед ней стояла и с тихой улыбкой лепетала что-то Анастасия.

– А… Ана, – хриплым шепотом вытолкнул из пересохшего горла Йохан.

Но странным образом его услышали. Девушка подняла на него взгляд, Анастасия обернулась и радостно ойкнула.

– Йохан! Иди к нам! Тетя Сюзанн такая добрая! И с ней так интересно.

– Это твой братец? – спросила девушка у Аны.

– Да! Йохан, ну что ты стоишь? Иди сюда!

– Ему нельзя к нам, – покачала головой Сюзанн. Затем она обратилась к мальчику: – Прости, дорогой мой, я не могу тебя отвести: мои тропы не для тебя. Но я попрошу господина моего показать тебе путь. К ночи ты уже будешь дома.

– Мне? – сипло каркнул Йохан. – А как же Ана? Я не могу вернуться без нее.

В красивых зеленых глазах Сюзанн мелькнула тень.

– Ты не можешь вернуться с ней. Прости, не в моих силах вернуть ее вам, но ты можешь возвратиться сам и не приумножать горе матери. Какой бы ветреной ни была Беатрикс в молодости, она любит вас. Это видно.

– Откуда… ты знаешь матушку?

– Когда-то нас с ней называли сестрами, но это было очень давно.

Сестрами?! Йохан вспомнил свою мать – плотно сбитую морщинистую женщину с сединой в волосах. Должно быть, эта Сюзанн только родилась, когда матушка уехала с отцом из этой глуши. Но у кого? Ведь и бабушка, и ее второй муж погибли в то же время, а о других родственниках матушка никогда не говорила. Он окончательно запутался в своих мыслях, и без того тяжелых и сонных от долгого блуждания по лесу, и потому спросил то, что занимало его больше прочего:

– Почему Ана не может пойти со мной? Вы ее не пустите?

Сюзанн вздохнула, и с нею, казалось, вздохнул сам лес:

– Если бы на то была моя воля, она уже давно отправилась бы к матушке, но, увы, я не властна над тем, что разделяет тело и душу.

Йохан почувствовал вязкий муторный страх.

– Вы… вы говорите о…

Она приложила палец к губам, кивнув на безмятежно игравшую с болотным огоньком сестру, и страшное слово, несказанное, повисло между ними холодным туманом.

– Но я же вижу ее, она говорит, и… – Йохан вновь почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, но просто вытер их грязным рукавом. Так делать было нельзя: матушка запрещала, но сейчас ему стало все равно.

– Так уж устроил мой добрый господин, что единожды, еще не уйдя далеко, душа может проститься с любимыми в этом лесу.

– Но как… почему?!

– Нога, застрявшая в корнях, неудачное падение, холод… много ли надо хрупкому дитя?

Она и сама была грустна, эта Сюзанн, словно вспоминала о душах, с которыми когда-то прощалась здесь. А Йохану стало вдруг очень больно, как будто что-то выжигали в его сердце каленым железным клеймом. Грудь внезапно сделалась тесной, и захотелось выкрикнуть этот сгусток боли, мешавший дышать. Но мальчик просто стоял и плакал, не в силах принять, что у него больше нет сестры по имени Анастасия, хотя вот же она стоит перед ним, только руку протянуть.

Сюзанн вдруг поднялась.

– Торопись! – велела она жестким голосом. – Господин мой зажег для тебя тропу, но защитить от всего, что таит в себе ночной лес, он не сможет, потому что не властвует над живыми. Передай матери, что я позабочусь о девочке. Ей будет легко и светло уходить.

Йохан бросил последний тоскливый взгляд на Анастасию. Та подняла белокурую головку и улыбнулась:

– Пока, братик. Сюзанн говорит, мы еще зайдем попрощаться.

– Зайдете? К-как? Куда?..

Ему не ответили. Поляна вдруг покрылась густым туманом, за которым уже не различить было ни Сюзанн, ни Анастасию, ни даже стволы деревьев на той стороне поляны. Зато у ног Йохана зажглись бледно-зеленым светом какие-то грибы. Присмотревшись, он заметил, что тропинка уводила в чащу, и понял, что это его последний шанс выбраться к людям. Поэтому он просто развернулся и побежал вдоль светящейся вереницы грибов.

Спустя час грязный, измотанный, голодный и еле живой Йохан оказался у мельничной запруды. Он был так рад ее видеть, что заплакал и закричал одновременно. Его услышали. Где-то замелькали факелы, раздались возгласы, и уже через пару минут крепкие руки Ганса укутывали мальчика в одеяло.

Все дальнейшее слилось в горячечный бред с редкими проблесками сознания. Но когда Йохан вдруг очнулся, ему показалось, что он просто лег вчера спать, а теперь раннее утро и вот-вот войдет Вилда. Солнце ласково согревало его руку и пятнало ярко-желтым кровать в маленьком домике в Иентале. Но шло время, а Вилды не было. Вместо нее, казалось, через год, тихо зашла Агата. Зашла и застыла с тазом и тряпкой в руках. Глаза ее заблестели подступающими слезами.

– Йохан! – пискнула она. – Ты очнулся! Мама!..

– Не зови маму, – хрипло, будто неделю не пил или болел грудной жабой, как кузен Анселл, попросил Йохан. – Сперва скажи, что произошло.

– Но она очень печалится, ей нужна хоть одна хорошая весть…

– После, – каркнул Йохан. – Дай пить и скажи, что было.

Он и сам не понял, как у него получилось приказать старшей сестре так, что она не посмела ослушаться. Подала ему чашку с водой, стоявшую на полу, и принялась вполголоса делиться тем, что знала. Ану так и не нашли. Подходили к концу уже третьи сутки, как она пропала, и надежды уже не оставалось. Ганс все время был на поисках вместе со здешними егерями, Вилду матушка рассчитала и прогнала за то, что из-за ее небрежения пропали дети.

– Ты наш маленький герой! Ведь ты отправился искать Ану и сам едва не пропал. Ведь так все было?

Агата посмотрела на него, будто моля, чтобы Йохан согласился.

– Я… я не герой. Я не решился разбудить Вилду. Побоялся, что она отправит меня к матушке. И я не спас Анастасию.

– Ничего, ты же был один и ты пока еще не такой большой и сильный, как Ганс, – с неожиданной нежностью произнесла Агата, и у Йохана ком встал в горле. Ведь ему нужно было сказать, что Аны больше нет. А еще, что он видел ее там, на поляне, и даже не попытался увести… Или все это было сном?

– Агата… – тихо и вновь хрипло произнес он. – Анастасия… она… ее…

Его прервали громкие голоса у конюшен.

– Что там такое? – нахмурилась Агата. Она встала и подошла к окну, которое как раз выходило на задворки. И вскрикнула, прижав руку к губам.

Когда бледная сестра повернулась к Йохану, он уже знал, что произошло. Они нашли тело. Пустую оболочку, которая без самой Анастасии, оставшейся на той поляне с тетей Сюзанн, не имела никакого смысла. А в углу комнаты ему вдруг почудились два тонких силуэта, будто сияющих в лучах радостного летнего солнца. Ана махнула ему рукой, обхватила за талию старшую сестру, которая даже не почувствовала этого, потом вложила ладошку в руку грустно улыбавшейся Сюзанн, и обе они истаяли, рассыпались пляшущими в свете пылинками.

Он так и не смог рассказать кому-то о том, что видел в Иентальском бору. И так никогда и не осмелился продать матушкино поместье. Став взрослым, Йохан Штизель установил на лугу у мельницы памятный камень, где приказал резчику выбить имена всех родных, которые умерли здесь до него и уже при нем. Говорят, иногда у этого камня видят золотоволосую девушку. Когда одну, а когда об руку с высоким кудрявым мужчиной. Говорят, иногда в окрестностях разливается темно-серый туман, спускаясь от давно разрушенного замка, и тогда лишь этот камень, прозванный Камнем Златовласки, как маяк, может вывести путника, заплутавшего в лесу. Он и еще мелодия свирели, но ее слышат лишь те, кто все еще верит в троллей, живущих под древним каменным мостом.

От нем. Wilderer – браконьер. Здесь и далее прим. автора.

Немецкая пословица «Воспитаешь себе ворона, он тебе глаза выклюет».

В германском фольклоре: русалка, водяной дух, который заманивает людей в воду.

Очень широкие сборчатые штаны, которые состояли из продольных лент, перевязанных в нескольких местах и закрепленных у пояса и колен. Между лентами делались напуски из ткани. Контрабандисты использовали эти необъятные штаны для доставки дорогих тканей через границу.

Немецкий и австрийский десерт из сладкого дрожжевого теста, обжаренный во фритюре, похожий на пончик без отверстия. Он традиционно наполняется вареньем или кремом, а затем посыпается сахарной пудрой. Крапфены часто готовят на карнавал и в новогодние праздники.

Раскаивающиеся, покаянные (от латин. poenitens).

От нем. Vornehm – благородный, знатный.

Текстильное изделие, предназначенное для украшения одежды, мебели, драпировок: тесьма, бахрома, лента, шнур, кисть, галун и др.

Идиоматическое выражение, во многих европейских языках соответствующее русскому выражению «белая ворона».

Официальный вероучительный документ какой-либо христианской конфессии, излагающий основы веры в простой, часто вопросно-ответной форме.

От нем. Kürbis – «тыква».

Недлинная мужская верхняя одежда, популярная в Германии в XV–XVI вв., позволявшая видеть заложенный в мелкую складку ворот рубашки.

Немецкая теплая мужская одежда на меху с большим воротником.

От искаженного лат. exotica creatura, «экзотическое создание».

Придворный танец в умеренном темпе, распространенный в Европе в XV–XVI вв. Также собирательный термин для всех медленных придворных танцев без прыжков.

Энергичный прыжковый европейский средневековый танец.

Старинный французский народный круговой танец с медленными, грациозными движениями.

Парный танец, распространенный в Европе в XV–XVI вв., при исполнении которого мужчина выполняет элемент поддержки и вертит в воздухе танцующую с ним женщину.

Торжественный медленный танец, распространенный в Европе в XVI в.

Сеть мелких трещин на слое лака или красочного слоя произведения живописи. Возникает со временем из-за естественного старения материалов, колебаний температуры или влажности.

Декоративная решетка на окнах.

Тканое декоративное панно, настенный гобелен, в данном случае – натянутый на жесткий каркас.

Развитая система наследственного землевладения, связанная с вассалитетом. Рыцарь или барон получал от короля или герцога землю (феод) в обмен на клятву верности и службу.

В раннефеодальной Германии и нормандской Англии лицо, ведавшее поступлениями в казну и дворцовым имуществом; ключник.

Немецкое выражение, соответствующее русскому «Из огня да в полымя».

Верхняя короткая распашная одежда с пышным коротким рукавом, по краям отделанная мехом, похожая на русскую душегрею.

В скандинавской мифологии бог мщения и безмолвия, сын Одина и великанши Грид, являлся олицетворением девственного леса и неиссякаемых природных сил.

«Рогатый бог», кельтское божество, предположительно бог леса.