Деметриос кивнул.

Император же едва заметно улыбнулся. Не мытьем, так катаньем он искал способы вернуть украденные и выведенные деньги обратно в Константинополь. Пусть и не в виде живых средств.

Будут халтурить и хитрить.

И обязательно придумают, как обойти или хотя бы частично выполнить предписание. Да и опасно это все — давать в руки аристократам такую силу. Но он не переживал. Цель-то иная…

Часа через три, когда совещание, наконец, завершилось — ушли все, кроме Лукаса. Он как сидел, так и остался. Молчаливый. Погруженный в собственные мысли.

— А вы отчего сидите? — спросил Константин у него, проводив взглядом последнего посетителя.

— Хотел с вами поговорить, если позволите. Наедине.

— Конечно. О чем же?

— Вы верите в Бога?

— Что, простите? — удивился Константин. Для этих лет вопрос прозвучал до крайности странно. В эти годы верили все. Просто по-разному, из-за чего и собачились.

— Прошу понять меня правильно, но… вы так рьяно не любите монахов. Почему?

— Любить или не любить монахов — личное дело каждого. — пожал плечами император.

— Они молятся за нас.

— Большое им спасибо, конечно. Но зачем им для молитвы столько земли?

Лукас промолчал, поджав губы, император же продолжил:

— Я не против монашества. Я против ТАКОГО монашества. На Халкидонском и Втором Никейском Вселенских соборах они описаны, в сущности, как миряне, которые приняли строгий обет смирения и послушания. Там же их поставили под строгий пригляд епископа. Понимаете? А теперь ответьте мне, с какой стати они взялись поучать и духовенство, и мирские власти? Кто им дал такое право? И почему они ставят себя выше всех? Ну и самое важное — как так получилось, что у них СТОЛЬКО земли?

— На все воля Господа.

— Не стоит перекладывать на Всевышнего ошибки людей. Есть мнение, что нам дарована свобода воли и мы сами можем натворить всякого, в том числе и непотребного. Или вы думаете, что люди суть безвольные болванчики, которых несет по волнам судьбы и провидения? Ну тогда это что угодно, кроме христианства, потому как грех лишается смысла, ибо он превращается из нашего поступка в волю небес.

— Как вы все перекрутили… — покачал головой Лукас.

— Я просто стараюсь быть честным. И не хочу ошибки людей возлагать на Бога. Это не только глупо, но и несправедливо. То, что монашество из частной, узкой духовной практики превратилось в… это — наша и только наша вина.

— Я не могу принять ваших слов. — серьезно и даже нахмурившись произнес Нотарас.

— Не принимайте. Но sapienti sat, как говорили древние.

— Древние язычники.

— «Умному достаточно». Где здесь не только язычество? Или вы полагаете, что христианин не должен быть умным?

Лукас поджал губы, а потом, после небольшой паузы поинтересовался:

— А почему вы не ищите благословения?

— Я исправно хожу в церковь, молюсь, исповедуюсь и причащаюсь. Регулярно беседую со своим духовником, патриархом и рядом иных иерархов.

— Я не об этом. — покачал головой Лукас.

— Я не собираюсь просить благословения у тех, кто служит нашим врагам, если вы хотели узнать это.

— Они служат Богу!

— Простите, но я не верю. Они умиротворяют тылы османов и смущают наши. Да и вообще — их дела ведут церковь к погибели, а с ней и веру.

— Церковь Христова вечна!

— В Царствии небесном, то есть, в имматериуме — да. А на земле она вполне себе материальна и конечна. Поглядите на Магриб, Египет и Левант. С тех земель ушла христианская держава. За ней и церковь, а с ней и вера. Да, там еще остались верующие, но сущие крупицы. Или вы можете показать мне толпы христиан на Пасху в тех краях? Что молчите? Будьте честны хотя бы с самим собой. Дух первичен, но здесь — материальный мир. Телесный. Не забывайте об этом. Ибо кесарю кесарево, а божье Богу.

— Страшные вещи вы говорите, — покачал головой Лукас.

— Правда, она всегда такая. Колкая, неудобная и неприятная.

— Правда? Пусть так… хотя… неважно. Куда важнее иное: как далеко вы пойдете?

— Нет. Не так вы спрашиваете.

— Что? — напрягся Лукас. — Почему?

— Вопрос не в том, как далеко мы пойдем, а в том, насколько крепка наша вера, чтобы зайти так далеко, как потребуется…

[1] Дмитрий здесь нарочито на другой манер, чтобы отличать от Деметриоса Метохитеса по имени.

— Итак. — продолжил император, махнув рукой. — Перед вами добровольцы, набранные мною со дна города. Они разделены на группы по десять человек произвольным образом — по жребию. После чего они семь дней подряд почти весь световой день они упражнялись в назначенном им виде оружия. Эти стреляли из английского лука, эти — из турецкого, эти — кидали дротики руками, эти — петлей, эти — палкой, эти — орудовали пращей, эти — фустибалом, а эти — плюмбату осваивали. Итого восемь групп. Там — мишени. — указал он рукой.

И начались испытания.

Долгие.

Мучительно долгие.

Император гонял этих бедолаг, которым, впрочем, все время тренировки он оплачивал и кормил за свой счет. Посему они не возражали. Всяко лучше, чем корабли в порту разгружать, ворочая неподъемными тюками и амфорами.

Итальянский конгломерат тоже поставлял продовольствие — то самое просо, ибо хранится лучше всего[1]. Но заметно меньше. Основным товаром, идущим от него, стали ткани, в первую очередь — сукно. Напрямую, конечно, оно не влияло на оборону города, но у Константина имелся интерес, и они его удовлетворили.

Другим важным источником стали мечи.

Простые, обычные мечи, максимально распространенные в те годы. Только не вообще, а конкретного типа. Те самые, которые веками позже Эварт Оакшот окрестит XV типом. Константин их описал функционально, задав размеры и форму клинка. Вот их по арсеналам и искали, благо, далеко не новинка.

Дальше шли арбалеты.

Тоже весьма представительно. Но тут уже очень пестро и разнообразно. Как таковых критериев император не выставлял, поэтому ему скидывая кто на что горазд.

Бомбарды.

Их тоже привезли. Но не те здоровенные, что ломают стены, а маленькие по местным меркам. В сущности, даже не гаубицы, а мортиры на деревянных колодах, прилаженных для настильной стрельбы. Как вы понимаете — очень недалеко. И, разумеется, вся дюжина поделок оказалась разного калибра и иных размеров.

Красота?

Ну… дареному коню в зубы не смотрят.

Порох еще привезли и арбалетных болтов, ну и доспехи. Мало, конечно, но и их «нарисовали», где-то около пары сотен латных комплектов разной степени укомплектованности.

Другим подарком Италии стало осаждение части Черноморского транзита. А именно экспортной меди с Балкан, Закавказья и северной Анатолии, хорошего делового железа из Самокова, что в Болгарии и свинца из Трапезунда. Много. Прям реально много. Благо, что при закупке у производителя этот металл стоил дешево, а передать императору можно было оценив уже по рыночной цене.

Кроме того, итальянцы позволили нанять с дюжину разных специалистов в своих землях. Инженеров и архитекторов. А также предоставили около трехсот книг самого разного толка, но не богословских, а прикладного характера.

Французы поставляли твердые сыры, пригодные для долгого хранения, вина, что было само по себе той еще насмешкой. Однако товар важный, ходовой. Поэтому Константин носом не водил.

Самым ценным «подарком» французов стали наемники.

Старые, опытные наемники, прошедшие приличный кусок Столетней войны. А у них сейчас имелся определенный кризис. Война подходила к концу, и куда девать этих «прекрасных людей» было решительно непонятно.

У англичан, как слушал император, они почти вернулись домой, и там все пошло вразнос. И скоро, как ходили слухи, там должно было шарахнуть. Все ж таки толпы неприкаянных вооруженных мужчин, которые ничего не умеют, кроме как воевать, убивать и грабить — головная боль чрезвычайной важности.

У французов ситуация была схожая.

Константину, впрочем, толпы наемников были не только не по карману, но и не нужны. По крайней мере, сейчас. А вот опытные и матерые ребята в качестве инструкторов — очень даже. Их и прибыло. Десятка три. И мечники, и арбалетчики, и даже двое латников на двуручном мече…

Кроме того, Франция выделила деньги.

Вот так просто и бесхитростно — оформив их как церковный сбор на ремонт обветшавшей Святой Софии. Разной монетой, но в пересчете порядка двадцати тысяч дукатов.

Ну и свинец.

Прямо целых два корабля привезли «для нужд водопровода», чего получилось раз в тридцать больше, чем совокупно притащили мамлюки. Но логика была понятна — обеспечение города водой. Поэтому французская корона тупо закупила свинец в самом крупном центре его производства в те годы — на юго-западе Пиренейского полуострова. И закрыла этим все потребности… ну, по ее мнению.

— Вы говорили, что мы можем удовлетворить ваше любопытство, — наконец, произнес брат Бартоломью, оторвав свой взгляд от перстня.

— Я ищу людей, которые смогут построить мне… личную яхту, — чуть усмехнулся Константин.

— Яхту? — выгнул бровь брат Франциско.

— Несколько одинаковых личных яхт. Мне, супруге и ряду высшим сановникам. А мастеров нет. И взять их неоткуда. Итальянцы очень уж болезненно реагируют на это наше желание.

— Даже на то, чтобы вы обзавелись личной яхтой?

— Большой, крепкой и готовой держать удар личной яхтой. Я, знаете ли, опасаюсь пиратов, — едва заметно усмехнулся император.

Томарцы понятливо вернули улыбку.

Итальянцы к этому времени уже достаточно давно конкурировали с выходцами с Пиренеев. Обычно с Арагоном, но это невольно отражалось на настроении и Кастилии, и даже Португалии. Ну и, разумеется, на томарцах, которые и без того имели к итальянцам, пусть и через Папу, немало вопросов.

— Собственно, мне интересно, можно ли у вашего инфанта одолжить на время людей для постройки этих кораблей. Все-таки жить в таком городе и иметь… хм… даже пяти-шести крупных и хорошо вооруженных яхт… — развел Константин руками.

— Наш инфант едва ли сможет одолжить людей. Их не так много, и все они крепко заняты. Берберские пираты очень опасны и многочисленны, вызывая немало бед.

— Это… прискорбно.

— Но мы отказываем. — поспешно добавил брат Бартоломью. — В нашем деле нельзя опускать руки и нужно искать возможности.

— Истинно так, — кивнул император максимально серьезно.

— Государыня, — произнес Дмитрий Палеолог, едва заметно обозначив поклон.

Анна вежливо ему улыбнулась.

Ровно.

Аккуратно.

Что еще больше деспота восточной Мореи разозлило. Он рассчитывал немного спровоцировать молодую императрицу. Но она не реагировала.

Вообще.

Уделив ему минимум внимания. После чего обратилась к морейским аристократам, что прибыли в Мистры. Уважаемых аристократов. А здесь собрались многие старые рода с очень большой историей. Например, здесь были и Кантакузины, и Ласкарины, и ветка Комнинов. Вот с ними-то Анна и любезничала.

А Дмитрий мрачно наблюдал.

Умная и красивая молодая женщина приковывала к себе внимание.

Слушала.

Задавала уместные вопросы.

Но самым злым… самым болезненным для деспота были ее ремарки о том, как дела велись при Константине? Или предложение посоветоваться с ее мужем, который, быть может, он сможет им помочь.

Но не навязчиво и не везде.

А тонко и точечно.

Более того, кое-где она и сама предлагала встречные решения. Например, она рассказала, что Константин сейчас занимается организацией ткацких мастерских в столице. И ему можно напрямую продавать шерсть куда выше, чем венецианским купцам, если найти, на каких кораблях ее перевозить.

Выгода?

Еще какая! Вон какие лица у аристократов, которые буквально обступили.

В самом Бытие не было сказано, из чего Бог создал небо и землю. Да и позже в иных текстах в лучшем случае оказывалось, что он творил «видимое из невидимого». Из-за чего идея Фомы Аквинского о сотворении из ничего получалась допущением без доказательств. Более того, никак не закрепленная на Вселенских соборах. Поэтому Константин предложил эту идею отклонить, найдя полное понимание у Плифона, ибо она прямо противоречила философии платонизма и стоицизма, которые были ему близки.

— Доброго здоровьица, — послышался знакомый голос кумы.

Мужчина обернулся и улыбнулся.

Она.

Каждый раз, когда он сюда заходил, появлялась эта женщина. Словно кто-то ее предупреждал. Так-то ему, конечно, было стыдно, что не каждый свой визит в город заходил в гости. Но далеко не всегда он мог выделить столько времени…

— Опять бежишь куда-то? — с укоризной спросила кума.

— Сама же знаешь. Я порой в городе даже не ночую.

— Ох-ох-ох… суета сует, — покачала она головой. — А толк-то есть от всей этой беготни?

— Как не быть? Есть, конечно.

— А какой?

— Все-то тебе расскажи, — улыбнулся Георгий.

— Я же сгорю от любопытства.

— Не могу.

— Как так? — ахнула кума и уперла руки в боке: — Ты мне не доверяешь, да? Думаешь, что я все разболтают?

— Ну что ты? Что ты? — попытался он ее успокоить.

— Сколько раз я покрывала тебя, не говоря мужу, что видела тебя⁈ А? Он бы не простил тебе такое презрение нами!

— Да какое презрение⁈ Я же просто не успевал!

— Это ты ему будешь рассказывать при встрече. Сегодня же пойду и все расскажу. Не думала я, что ты такой… — махнула она рукой и с трудом удержалась от того, чтобы плюнуть под ноги прямо в храме. После чего пошла на выход.

Георгий несколько секунд поколебался.

Чуть побледнел, понимая, какой скандал по семье поднимется. И что его отец, много раз наставлявший не брезговать, и заходить к близким людям, дабы поддерживать связи и живое общение… Он, вероятно, не поймет и не простит. Через что может такое наворотить…

— Постой! — воскликнул Георгий, срываясь за кумой следом.

— Что тебе надо от бедной женщины, незнакомец? — с постным видом спросила она.

— Ну ты чего⁈

— Не думала я, что ты обо мне такого плохого мнения.

— Это же не моя тайна! Не моя!

— Ну и живи с ней. Чего ко мне привязался? Я лучше к мужу пойду. Нам есть о чем потолковать.

— Погоди, — тихо произнес Георгий, придержав ее за плечо.

Огляделся.

— Пойдем, — сказал он и буквально потащил куму за плечо в сторонку. Туда, где не было никого.

Остановились.

Она постно на него смотрела, не выказывая никакого интереса или заинтересованности.

— Это тайна императора! — прошептал он ей на ухо. — Если проболтаешься — нас всех убьют.

— Во что же ты ввязался? — обеспокоенно спросила она. — Да и неужто император так лютовать станет?

— Зачем император? Генуэзцы.

— Пойдем.

— Куда?

— Домой пойдем. Если дело такое опасное — с мужем надо поговорить.

— Ты, верно, шутишь⁈ Как я к тебе пойду?

— Ты не можешь навестить кума? — усмехнулась она. — Что кривишься? А про твою старую забывчивость я промолчу.

— Это опасно. Вы можете оказаться под ударом.

— У меня в лавке напротив сидит старый должник. Он мальчика и присылает, когда ты приходишь. Будь уверен, кто хотел — наши встречи видел. И такие они еще опаснее. Словно мы тут о чем-то шепчемся.

— Но…

— Пошли-пошли. Ты и так нас, мерзавец, подставил. А мы ни сном, ни духом…

— Государь, — произнес часовой, войдя в большой штабной шатер.

— Слушаю.

— Прибыли переговорщики из Мистры.

— Зови.

Все ушли из тронного зала.

Все, кроме Фомы, который как стоял на своем месте перед троном, так и остался стоять, переваривая произошедшее.

За спиной раздались шаги.

Тихие, но не крадущиеся. Он повернулся и увидел Джованни Джустиниани, который жевал травинку и осматривался.

— Мы потеряли тебя. — произнес он.

Фома хотел было шагнуть, но чуть отпрянул от лужи крови, в которую чуть не вступил.

— Вот только не говори, что ты не рад.

— Смерти брата?

— Который бы убил тебя без всякого сожаления. И не так быстро, а может, даже и в подвале помучил. Или ты сомневаешься в нем?

— Чего теперь говорить об этом? — прошептал Фома, не отводя взгляда от крови.

— Тебе все еще нравится сербский смысл именования вашего рода по матери? — с едва заметной усмешкой поинтересовался Джованни. — На мой взгляд все, что только что произошло отлично укладывается в образ дракона.

Фома промолчал.

— Сам подумай. Что сделал Дмитрий? Поставил своего брата в отчаянное положение. Он бы выиграл, если бы выступил не против этого мрачного золотого дракона. Который сумел правильно дипломатически все оформить и нанести Дмитрию поражение до того, как ступил на землю Мореи.

— А я? Я ведь не такой…

— Да ладно⁈ Серьезно⁈ А кто хотел под шумок присвоить имущество брата?

— Я не хотел!

— Да вы все одинаковы, — махнул рукой Джованни. — Просто в тебе нет той воли и остроты ума. Но даже так ты, совершенно не задумываясь, пытаешься хитрить и мудрствовать.

Фома хмуро зыркнул на генуэзца.

— И мой тебе совет — не надо. Мой род уже обжегся. Просто воспринимай брата как золотого дракона, которого не переиграть и который за все спросит и ничего не простит: ни хорошего, ни плохого. Так будет проще и легче.

— А кто ты? Если мы с братом драконы, то какому чудовищу соответствуешь ты?

— Когда-то я думал, что я лев. Но теперь я понимаю — скорее волк. Морской волк, если хочешь…

— Государь, — после долгой и сложной паузы спросил Лукас, стараясь переключиться на новую, менее болезненную тему. — А для чего наш Деметриос сидит в Морее все это время? Разве Фома сам дела не поставит?

— А вы ничего не слышали о том, что он там делает? — немного удивился Константин.

— Только очень странные слухи. Дескать, он собрал собрание архонтов и начал с ними советоваться о налогах. Зачем-то. Они, разумеется, начали плакаться. Как будто в такой ситуации могли быть иное их поведение.

— Именно так.

— Что? Так было задумано?

— Конечно, — улыбнулся Константин. — На это и расчет?

— Но в чем?

— Перед нашим эпархом стоит важная задача — провести налоговую реформу. Но не в приказном порядке, а так, чтобы они сами захотели. Для чего он это представление и разыгрывает, позволяя им самим дезавуировать и дискредитировать имеющиеся налоги и сборы как бесполезные и не работающие.

— Хм…

— Заметь — сами. Это очень важно. Я им не навязываю, я им предлагаю взглянуть на то, что сложилось, и подумать.

— А если они откажутся что-то менять?

— Население Пелопоннеса около ста тридцати тысяч человек. Совокупно. Десятая их часть живет в городах, изрядно оскудевших со времен былых. Но так мерить сложно. У нас получается где-то две тысячи триста городских домохозяйств и порядка двадцати одной тысячи сельских.

— Мне сложно понять — много это или мало, — чуть подумав, произнес Лукас.

— Мало. Пелопоннес в запустении.

— А почему вы зовете его не Морея?

— Мне нравится старое название, — вежливо ответил император. — Так вот. В регионе этом у нас двуполье с обычной урожайностью. В обработке у нас около ста тысяч стрем[1]. Что дает довольно прилично товарной пшеницы и ячменя. Где-то в районе девяноста тысяч и двухсот тридцати тысяч кентарий[2].

Лукас кивнул, внимательно слушая.

Император же чуть поморщился. Местные меры его порой дико раздражали. «Две восемьсот» и «семь четыреста» тонн, если на обычный, привычный лад. Но… но… но…

— И это, — продолжил Константин, — внешний товар — то зерно, которое можно вывозить за пределы полуострова без последствий.

— Это зерно практически полностью покрывает наши внутренние потребности в столице.

— Верно. И вместо того, чтобы его закупать его у своих мы поддерживаем чужих производителей. Но идем дальше. Кроме зерна Пелопоннес славен оливками. Мои сведения показывают, что вывоз за пределы полуострова оливкового масла в районе трехсот тысяч кентарий. С вином ситуация еще лучше — свыше четырехсот тысяч[3].

— Это много. — серьезно кивнул Лукас.

— А там еще шерсть. Где-то тринадцати-четырнадцати тысяч кентарий[4] на вывоз идет. Если же оценить общий товарный вывоз с полуострова, то получается где-то в районе семисот — восьмисот тысяч дукатов. Ежегодно. Понимаете? А сколько с них получается снять налогами и сборами?

Мегадука нахмурился и помрачнел.

— Даже если брать с товарного вывоза двадцатую долю, то у нас чистым прибытком порядка тридцати пяти — сорока тысяч дукатов должно получаться. Плюс внутренние налоги. На деле же… все очень скверно. Вы и сами это отлично знаете, так как вы мне их росписи привезли.

— Врут?

— Вряд ли. У них же нет аппарата чиновников для сбора налогов по старинке. Как они их соберут? А в портах… там еще хуже. Венецианцы господствуют безраздельно и монопольно. Из-за чего они диктуют цены на закупку, сильно их занижая. Да еще и с этого не платя пошлин, ибо освобождены от них.

— Венецианцы будут держаться за свои привилегии насмерть. Едва ли стоит их отменять. — серьезно произнес Лукас. — Вплоть до объявления войны.

— Поэтому мы пойдем другим путем, — улыбнулся Константин. — Для начала Деметриос предложит архонтам отменить все уже действующие на территории полуострова налоги и сборы. Полностью. Дабы никакие хвосты не тянулись из прошлого.

— Там ведь столько всего накопилось… — покачал мегадука головой.

— Вот по этой причине и надо все рубить одним ударом. Как Гордеев узел. А потом вводить новые налоги. Первым будет единый земельный налог — в виде двадцатой доли от урожая либо монетой, либо продуктом по установленным тарифам.

— Вы же говорите, что собирать у них нет людей.

— Поэтому на каждых сто дворов люди должны избрать старосту из числа грамотных. Он налогов не платит, пока избран. Ежели шалить станет — поменяют. Но не чаще раза в год. Староста и должен вести учет хозяйств и земель, проводя их обмер после засева вместе с настоятелем ближайшего храма.

— Хитрить будут.

— Будут. Поэтому задача архонтов собирать комиссию из своих людей и представителей епископа, да выборочно навещать те или иные старосты. Проверяя за ними. Не все. Не массово. А так, чтобы держать в напряжении и не давать шалить слишком сильно.

— Урожай же каждый год разный. Неужто по осени все взвешивать?

— Зачем? Выбираем десять домохозяйств в разных уголках полуострова и ведем в них строгий учет. Взвешивая все. По итогам пяти лет считаем среднюю урожайность, от которого выставляем тарифы. После чего выбираем десять новых хозяйств. Держа на контроле старые хозяйства, проверяя, что они не пришли в запустении за следующий период. А то могут хитрить, истощая земли.

— Хм… хм… И все же — как они будут платить?

— После весны старосты подают местным архонтам росписи. Те их выборочно проверяют за лето. Осенью же селяне сами свозят товары к местам сбора. Ну или оплачиваются архонту монетой.

— А дальше? Все у архонтов остается?

— Половину налога забирает себе архонт, что его собирал. Из оставшейся половины три пятых идут деспоту, с остальное — мне, в центральную казну.

— Звучит, конечно, интересно. Но как будет сделано… — покачал головой Лукас. — Лично я не верю в сознательность крестьян. Обязательно постараются обмануть.

— Или архонты. Они ведь тоже далеки от кристальной честности. Поэтому нужны выборочные проверки. Внезапные. В самых неожиданных местах.

— Очень они станут раздражать эти проверки.

— Все имеет свою цену. Этот земельный налог существенно улучшит доходы архонтов и деспота. Просто за счет упорядочивания и прозрачности. Воровать станет сложнее. И операции по сбору налогов перестанут походить на грабежи населения.

— А с горожан как налоги брать? Они же ничего не растят на земле. А с пастухов?

— Это уже второй налог — ремесленный. Он оплачивается через ежегодную покупку патента. Их будет десяток по пять для торговцев и ремесленников. Оценка категории идет по количеству работников. Ну и косвенно — через количество мастерских или лавок. Эти патенты также усредненно оцениваются из расчета двадцатой доли годовой прибыли в своей категории.

— С такими же проверочными хозяйствами?

— Да, именно. И с таким же распределением сборов. И да — сам патент можно оплачивать в рассрочку — разбивая всю сумму на ежемесячные платежи.

Лукас задумался, явно что-то прикидывая.

Константин же, выдержав небольшую паузу, продолжил:

— Третьим ключевым станет военный налогом, в виде выставления одного молодого мужчины на службу с каждых двадцати хозяйств. По жребию. Оставшиеся же девятнадцать хозяйств платят за него ежегодное держание в виде десяти модий пшеницы, двадцати пяти модий ячменя, восьми хус оливкового масла и шестидесяти хус вина[5]. Чего должно быть достаточно для пропитания этого служивого в течение года. Эта нагрузка делится между хозяйствами равномерно.

— Девширме?

— Намного древнее. Такая практика действовала еще во времена императоров Северов в глубокой древности.

— Будут хитрить, выставляя стариков и увечных.

— Не будут. Требования строгие. Им должен быть мужчина не моложе пятнадцати лет, но и не старше двадцати одного года. Физически и душевно здоровый, знающий греческий язык. Выставляется он по выбытию, но не чаще раза в пять лет.

— Это будет сложно.

— Сложно. Поэтому не возбраняется привлекать людей со стороны, чтобы они шли служить от этой малой общины. Каждому старосте по пять их вменяется держать приглядывая. И не допускать, чтобы хозяйства оставались без мужчин.

— И куда этих служивых?

— Под руку деспоту сразу. Где-то около тысячи бойцов должен выходить. С бесплатным содержанием.

Нотарас кивнул, принимая, и на автомате спросил:

— А еще? Какие еще налоги?

— Да все. — улыбнулся Константин. — Мостовые сборы будут заменены повинностью по содержанию, закрепляя каждый мост за своим городом или селом. Ярморочный налог я хочу заменить сбором «за чистоту и порядок». В размере двадцатой доли от всего товара, который привезли и выставили на торг. Таможенные сборы — тоже.

— Таможенные сборы? Как это? Тоже двадцатую долю от товара брать будете?

— Нет. Это едва ли возможно. Нет. Я просто введу пять категорий кораблей[6] и буду взымать с них плату за простой в порту. Защита, поддержание порядка и чистоты. Не символическую, но тяжелую.

— Венецианцы будут недовольны.

— Чем? Я их таможенных льгот не лишаю.

— Вы просто отменяете таможенные сборы и вводите новые, на которые у них льгот нету.

— Порт нужно содержать на какие-то деньги. Разве нет? Тем более что эти сервисные сбору будут небольшими.

— Но на деле это все влечет за собой расходы. Для них.

— Их основной интерес здесь — в Константинополе. Как и доходы. Так что те расходы едва станут значимым раздражением.

— Ну… Не знаю. Может быть, повременим с портовыми сборами? Вы ведь понимаете, что это не только и не столько нагрузка на венецианцев, сколько снятие почти что всяких сборов с генуэзцев. Это очень сильно разозлит Венецию.

— Они сами доят эту корову?

— Если так можно выразиться.

— Интересно… вы думаете, что их это спровоцирует на решительные действия?

— Вы и так их разозлили немало своим производством шелковых тканей. А тут еще вся эта история в Морее. Войну они могут и не начать, а вот наводнить пиратами Эгейское море могут. Толпами пиратов, парализовав там всякую торговлю.

— Хорошо. Я сегодня же напишу Деметриосу, чтобы порты обходил стороной пока. Но… вы уж намекните кому надо в Венеции, что все стоит денег.

— Разумеется.

[1] Стрема — это 0,1 га.

[2] Кентарий в районе 32 кг (это сотня местных фунтов).

[3] «Порядка 300 тысяч кентарий» — здесь имеется в виду в районе 9 тысяч тонн. «Свыше 400 тысяч» — порядка 12 тысяч тонн.

[4] Здесь речь идет о 416–448 тонн шерсти.

[5] 10 модий пшений (70 кг), 25 модий ячменя (150 кг), 8 хус оливкового масла (24 л) и 60 хус вина (180 л).

[6] Пять категория кораблей: малый, средний и большой торговый корабль, промысловый корабль, военный корабль.

У самого входа размещалось ядро производства — прокатные валки.

Небольшие.

Кованые.

С закаленным кольцом, надетым поверх, словно обод. Собранные на окованной дубовой рамке.

И таких четыре штуки — под разную ширину проката: от ленты до небольших листиков. От центрального ворота, который крутили быки, шел вал, с которого жестко отбирался крутящий момент строго через шестеренку только на один из прокатных валов. Так что параллельно работать они не могли. Но это и не требовалось. Вон — в печи разогревали прутки делового железа разного. И катали. Тот фасон, который требовался.

Быстро катали, на горячую-то.

Прямо вот на глазах Лукаса и превратили кусок делового железа в отличную полосу. Со стабильной шириной и толщиной.

— Невероятно! — ахнул он, осматривая изделие.

— Позавчера только все удалось запустить.

— А… а зачем?

— А ты дальше глянь. Видишь те ножницы по металлу, вмурованные в массивные пеньки? На них заготовки режут. Раз-раз и готово. Дальше вон там — на точильном круге края подравнивая.

— Здесь эти заготовки выгибают?

— Именно. По этим шаблонам. Их просто гнут и осаждают. На горячую, а кое-что и без них.

— А тут что?

— А тут отверстия пробивают под заклепки. Прикладывают шаблон и по нему винтовым прессом их вырезают. Вон. Видите? Дзыньк и готово. Всяко лучше сидеть и ждать, когда те отверстия насверлят.

— И сборка.

— Предварительная. В таком виде изделия томят в ящике с углем и закаляют. После чего уже мягкими заклепками собирают.

Лукас подошел и взял со стеллажа готовый шлем и примерил.

— Маловат… ей-ей маловат. — фыркнул он.

— Подвеска в четыре лепестка. Она позволяет регулировать то, на какую глубину опускается шлем. А эти подбородочные ремни затрудняют утрату шлема.

— Не хлипковат?

— Против османов — за глаза.

— Ну… — покачал головой Нотарас. — Напоминают они мне что-то.

— Сборная капалина, если по-современному. А так — старинный римский гребневый шлем[1], к которому я приделал поля…

Подошли.

— Кто⁈ — спросил Константин.

— Я… — подавленно прошептал Николаос.

— Что⁈ Как⁈

— Не спал долго. Оступился. Упал. Уронил масляную лампу на тюк с шелком. Едва выбежать успел. Ушибло вон, — указал он на голову, где красовалась здоровая такая шишка.

Император поиграл желваками.

Поглядел на горящий склад. И тихо спросил:

— Много?

— К счастью, нет. Я позавчера почти все отгрузил. Дукатов на пятьсот. Не больше.

— Пострадавшие есть?

— Только я, — понуро произнес Скиар. — Но мне поделом.

— Ты уверен, что виноват ты? Что это не атака?

— Абсолютно, Государь. Я просто очень устал. Ноги не держат.

— Папа будет очень недоволен, — не то спрашивая, не то утверждая, произнес Иоанн, кивая на отпечатанное им «Евангелие».

— Разумеется. Но что он сможет предъявить в качестве обвинения? Мы взяли каноничный текст Вульгаты и напечатали его.

— Без сокращений.

— Так и в старых списках Вульгаты их нет. Это позднее новшество.

— Разве этого недостаточно?

— Очень сложно обвинять в том, что кто-то соблюдал максимальную точность при копировании книги. — усмехнулся император. — Такое даже сформулировать — уже курам на смех.

— А эти пробелы между словами?

— Так, нам просто не жалко бумаги для Евангелия, не то, что этим скрягам. — еще язвительнее заметил Константин.

— Он может просто запретить.

— А основание? Мы ведь сделаем ход конем и отправим часть тиража в университеты в качестве дара. И попросим проверить их соответствие старинной Вульгате. Вполне обычная юридическая процедура — сверка текстов документов. Не так ли?

— Папа будет в бешенстве.

— Мы не золотой дукат, чтобы всем нравиться, — пожал плечами Константин. — Впрочем, ему мы тоже пошлем подарок. Копий сто или двести. Уверен, что он найдет им применение. И быть может, даже заинтересуется сотрудничеством. Те же часословы и молитвословы нужны очень большими тиражами, как и псалтырь.

— А патриарх? — осторожно спросил Гуттенберг. — Как он отреагирует?

— А что патриарх? — выгнул бровь Константин.

— Его разве не заденет тот факт, что первой книгой вы напечатали «Евангелие» на латыни?

— О! Он это даже одобрил.

— Да? Но почему?

— Чтобы не обострять отношения с нашими монастырями. Ведь книги — это одна из важных статей доходов монастырей. Рукописное «Евангелие» стоит от восьми до пятнадцати дукатов. В среднем. Если не увлекаться с украшениями. А эта в какую цену нам обошлась?

— Чуть меньше половины дуката.

— Вот! — назидательно поднял император палец. — Мы можем себе позволить продавать себе эти книги по цене в четыре дуката за штуку с огромным наваром. Да даже за дукат. Это же попросту нанесет сокрушительный удар по монастырским скрипториям.

— А… — хотел было что-то спросить Иоанн, но явно не решился.

— Да, — ответил на незаданный вопрос Константин. — Я все равно буду печатать книги на греческом. Но сначала нужно сделать так, чтобы наше это дело самоокупалось. Вот мы делаем сейчас партию в пять тысяч копий. Из-за такого количества совокупные затраты на работу где-то две с половиной тысяч дукатов. Еще восемьсот дукатов ушло на оборудование мастерской и обучение персонала. А какая будет прибыль? Если отпускать по четыре дуката, то больше шестнадцати тысяч дукатов.

— Невероятно! — покачал головой Гуттенберг.

— Монастырские скриптории же недополучат с этого тиража… хм… от сорока до семидесяти пяти тысяч дукатов оборота. Что не только сильный удар по их казне, но и по рабочим местам. Очень много писцов окажется попросту невостребованными.

— Только из-за этого? Из-за желания не обострять со своими монастырями?

— Патриарх — да. Я — нет. Латинский мир пять тысяч копий переварит, не сильно заметив. А вот с книгами на греческом — проблемы. Все скукожилось. И я не уверен, что и пятьсот копий разойдутся. Да, я буду книги на греческом издавать. Позже. Много. За счет прибылей. Мы просто не можем себе позволить работать в убыток. Хотя, конечно, для империи нужно издать многие сотни книг. Нанося удар по монастырским скрипториям и темноте населения империума… особенно его образованной части, его аристократов…

— Меня убьют, — грустно произнес Иоанн.

— Здесь, на территории дворца — едва ли.

— Выйду за ворота и все… конец.

— У всего есть своя цена. Да и… если переждать острую фазу, особой беды уже не будет.

— Ваши слова да в Богу в уши.

— Если ты так боишься, то зачем решился на все это?

— Это, — потряс он книгой, — моя жизнь. Просто… я осознал, что изобрел… и что меня почти наверняка не только будут стараться убить, но и как бы не придали анафеме.

— Прорвемся, — оскалился Константин. — Еще поглядим, кто кого анафеме предаст…

— Господин, — угодливо поклонившись, произнес ждавший его тут человек. Знакомый лицом, но не именем. Запятовал.

— Как звать?

— Антонио, господин.

— И как у вас тут дела, Антонио? Тихо все?

— Не могу знать, господин, — потупился встречающий.

Байло подошел.

Поднял лицо Антонио за подбородок и елейным голосом произнес:

— Хочешь своих хозяев выгородить? Похвально. Но я велю с тебя шкуру живьем снять, если ты не ответишь на мой вопрос?

— А если отвечу — они ее снимут. — нервно поведя плечом, произнес Антонио.

— Хороший ответ, — хмыкнул байло, хлопнул этого человека по плечу. — Веди.

И зашагал за ним следом по улочкам Монемвасии — по важному, а то, как бы и не ключевому порту Мореи. Формально он находился под управлением Римской империи. Но на деле все в нем контролировалось венецианцами.

Именно здесь производили одно из лучших и самых дорогих вин Средиземноморья. Выступая заодно важными торговыми воротами, через которые выкачивались ресурсы полуострова.

Имелись и другие.

Но это — считай ядро влияния Венеции. Отсюда они управляли неформально деспотатом. Диктуя свои условия, пользуясь, в сущности, монопольными полномочиями по вывозу товаров. Например, занижая закупочные цены. Местным ведь все равно некуда было деваться — или продавать им, или не продавать никому…

— Руины, — произнес император. — Кругом одни руины. Это знак и укор нам.

Все промолчали. А что тут сказать? Битый, заросший камень был красноречивее любого оправдания.

— Здесь, в руинах старого Сената, на виду Константина Великого, — махнул он рукой в сторону статуи на колоне, — я объявляю наше заседание открытым. Первым. Впервые за многие века. Именно по этой причин я попросил вас так одеться — ибо властью, данной мне Всевышним, я объявляю вас сенаторами.

И снова тишина.

Лишь люди посмотрели на него странно.

Хотя эмоции внутри у них бурлили. И весьма неоднозначные. Этим новоявленным сенаторам было до крайности не по себе. Особенно патриарху, которого император также возвел в этот новый ранг.

Все это выглядело… люди не могли «КАК». Словно они пришли на кладбище и пытаются оживить кусок прошлого.

— Вот так. Нас взвесили, обмерили и описали, — хмыкнул один из богатых османских купцов.

— Едва нам стоило отказывать ему, если все это делают. Зачем нам лишнее подозрение?

— С его слов… с его слов. Мы ведь на самом деле даже не знаем, работает ли он в порту или обычный проходимец.

— Вон, поглядите, — тихо буркнул один из османов, указав рукой вслед ушедшей четверке.

Те дошли до какого-то здания с вывеской. Вошли в него, но вдвоем, оставив стражников снаружи.

— Выглядит как какое-то присутственное место.

— Мамлюк плывет, — произнес кто-то из команды.

Все обернулись на него, а потом туда, куда он указал рукой.

И верно — торговец шел не то из Сирии, не то из Египта. Порой их было не разобрать.

И о чудо! Из того домика, как чертик из табакерки, вынырнул тот же самый сотрудник с мальчиком. И решительно зашагал к тому причалу, куда метил мамлюкский торговец. А следом ринулась и пара стражников, которых особенно не приглашали, но, видимо, в этом среди прочего заключалась их служба.

— Наверное, это все же работники порта.

— Быть может… Пойдемте прогуляемся.

Часа три спустя.

— Рад вас видеть, — улыбнулся Константин, глядя на входящего байло Венеции, представляющего интересы торговой республики в империи.

— И я вас, — с явным недовольством процедил он. — Хотя здоровье меня подводит. Я с трудом добрался до вас. Этот вопрос точно нельзя было решить без моего участия?

— Вы сами сможете ответить на этот вопрос, — произнес император, кивнув на столик у окна.

Там лежала какая-то тетрадь, старая на вид.

— Что это? — не приближаясь к ней, поинтересовался байло.

— Неужели вас не поставили в известность? — холодно усмехнулся император.

— Я… я слышал о каких-то опасных документах. Не более. — после долгой паузы нехотя ответил он.

— Это часть ведомости, составленной Салах ад-Дину, в которой отчитываются перед ним о закупки рабов для разных работ. В основном строительных.

— И что в ней такого?

— Ничего. — максимально благожелательно произнес император. — Просто там перечислены некоторые итальянские дома, которые продавали агарянам христианских паломников. В рабство. И больше половины списка — это венецианские дома.

— Кхм… — поперхнулся байло и стал поправлять одежду на шее. Видимо, душно стало.

— Как забавно… они вам не сказали…

— Я… я… мне просто сказали, чтобы я вас не провоцировал. И все. Без пояснения.

— Видимо, опасались утечек. Вы ведь понимаете, что я не просто так принимаю вас без лишних ушей, не так ли?

— Понимаю и благодарен. — поклонился байло.

— Но… вы знаете, документ этот на арабском языке. И я не уверен в точности перевода. Поэтому мне все больше и больше хочется отправить эту тетрадь в Болонь с просьбой — помочь перевести. А то вдруг я по глупости своей и необразованности ввожу вас в заблуждение? Вдруг — это просто тетрадь с арабскими стихами?

— Кхм-кхм, — снова закашлялся байло. — Это совершенно излишне.

— Возможно. Я, надеюсь, с гонцами все в порядке, и они просто заблудились?

— Не понимаю, о чем вы говорите. Какие гонцы? — на голубом глазу произнес байло. Хотя капелька пота у виска и общее выражение лица его выдали.

— Даже так? Возможно, вы и правы. И у Фридриха Габсбурга куда лучше знатоки арабского языка, чем в Болони. Да и хороший торговый порт ему не помешает. Вы, к слову, не можете ничего посоветовать такого для укрепления Австрии?

Байло скосился на тетрадь.

Нервно.

И вытер пот, проступивший на его лбу весьма обильно.

В целом же все, что настоятель видел, дичайшим образом диссонировало с его воспоминаниями. Тогда дела обстояли иначе. Не дворцовый комплекс, а руины с немногочисленными людьми. Праздными. Никто ничем особо не занимался. А к покоям императора порою приходилось идти мимо бурьяна…

Анна удалилась.

Нехотя.

Ее явно подмывало проговорить все эти угрозы. В том числе и потому, что ситуация казалась совсем безвыходной. И не только ей. Эпарх и отец считали аналогично…

— И что там? — спросил Лукас.

— Он удивительно спокоен. — тихо буркнула она. — Не понимаю.

Особенно рисковала Венеция, которая традиционно уже выступала если не клиентом Святого престола, то его верным подельником. Да, порой между ними искрило. Но в целом за делами этой островной республики то и дело мелькала тиара епископа Вечного города. И не просто так, а за интерес.

Материальный интерес.

И в неоднозначной торговле с исламским востоком. Выгодной, но идеологически спорной.

И в масштабной работорговле, в том числе и рабами-христианами, которых открыто продавали на рынках Венеции.

И в каскаде заморских военных экспансий, начиная с организации вторжения Гийома Нормандского в Англию в 1066 году. Ведь именно ее обычно считали «репетицией» Крестовых походов, как слышал Константин. Там, в будущем.

И в организации переворота 1185 года, направленного на свержения дома Комнинов в Римской империи. А также военного вторжения 1204 года в Константинополь. Обычно про это не говорили, но император тут, на месте, сумел поднять старые документы и только диву давался от того, насколько масштабно была поставлена работа по выделке тканей в RomaNova. Всякой-разной. Фактически к XII веку Константинополь был главной ткацкой фабрикой макрорегиона, подавляя конкурирующие центры по всему Средиземноморью.

Как?

Так за счет организации производства. Изучение документов привели Константина к выводу о том, что Византия в середине XII века находилась в полушаге от мануфактур. Или даже шагнула в эту эпоху. Что и стало экономической причиной переворота и вторжения.

— Кстати, милая, все мерзкие эти слухи спали? — перебил жену император.

— О госпитале и обо мне? Да.

— И когда? — обратился Константин к эпарху.

— Через день после того, как Мехмед пришел на Святую гору, к нам перестали приходить злобные болтуны. Новые. А старых мы мало–помалу отлавливаем.

— Значит, на анатомический театр более всяких наговоров не идет?

— Пока — да. Кроме того, у нас на каждом вскрытии присутствует представитель патриарха, который подписывает акт.

— Да? Это прямо отрадно слышать. Я рад, что вы, все-таки убедили, его это сделать.

— Я ему выписал из Венеции десяток работников толковых. — произнес Лукас Нотарас. — Они сейчас крышу Святой Софии ремонтируют за счет города. Ну да вы знаете. Я же с вами согласовывал закупку меди.

— Славно-славно, — покивал Константин. — Раз так, то нам нужно расширить практику вскрытий.

Сказал, но краем глаза поглядывал на настоятеля и его реакцию.

— Расширить? — с некоторым удивлением переспросила Анна. — Но зачем?

— Нам нужно привлечь привлекать не только медиков, но и художников со скульпторами. Кроме того, я думаю, нам потребно начать делать замеры толщин разных мягких тканей на лице покойных.

— А это еще ради чего? — подал голос настоятель.

— Чтобы можно было по голому черепу восстановить внешность покойного. — ответил Константин.

— А как это возможно?

— Кто знает? — пожал плечами император. — Но попробовать нужно. Способ-то простой, хоть и требует большой усидчивости и методичности.

— Я думаю, что настоятель спрашивал об ином, — подал голос командующий. — Ему интересно, как вы мыслите прием.

— Прием чего? Замеров или последующего использования?

— Замеров. — твердо произнес настоятель.

— Снимаем посмертную маску с покойного. Гипсовую. Потом моем лицо и делаем промеры тканей мерной иглой. Как сплошные, так и детальные. Например, отдельных мышц. Дальше очищаем череп. Делаем с него слепок и передаем его в хранилище. Когда же мы накопим хотя бы тысячу замеров — сведем сведения эти в единый атлас. И передавая его скульпторам вместе с теми слепками черепов, будем смотреть на то, что у их получится, сравнивая с посмертными масками.

— Ужасно, это просто ужасно, — покачал головой Лукас.

— Едва ли какие-нибудь родственники согласятся на такое надругательство над их покойниками. — весомо произнес настоятель и все присутствующие закивали.

— Совершенно, верно. Поэтому такие опыты надо ставить на бродягах и преступниках.

Чуть помолчали.

Подумали.

Было видно, что предложение сенату не нравилось, но и возражать особенно никто не хотел. Настоятель Ватопеда был не в том положении, чтобы пытаться что-то навязывать.

— А лицо мамы мы сможем так восстановить? — наконец спросила императрица, подавшись в сторону мужа.

— Если моя догадка окажется верной, то да. Но я бы не стал с этим спешить и брался за нее только после того, как у нас начнут получаться хорошие результаты.

— А то я совсем забыла уже, как выглядела мама, — вдруг как-то потупившись, прошептала императрица.

— Согласен, — кивнул Константин улыбнувшись. — Это очень благая миссия.

Лукас Нотарас же нахмурился. Он тоже уже не помнил, как выглядела его жена. Вон сколько лет прошло. Впрочем, погрузиться в свои рефлексии ему не дал Константин, выдав:

— Ну и великих людей прошлого стоило бы так обмерить, если сохранились их кости. В ветхие годы наши предки делали бюсты многим, а потом прекратили.

А потом, чтобы переключил беседу на другие вопросы. А то что-то сенаторов это все стало тяготить и напрягать, судя по считываемым эмоциям.

— Милая, а у вас ведут журнал?

— Что? Какой журнал? — словно выныривая из какой-то своей глубины, переспросила она.

— Ну, это такие тетради, в которых записывают, что именно с больным делают при лечении.

— Зачем это?

— Как зачем? Если завести такую практику и подробно описывать чем лечили, как и с каким результатом — можно накопить много крайне важных сведений. На которых потом уже учить молодых медиков. И делать это куда лучше выйдет, чем обычным образом. Не так ли?

— Возможно, — кивнула Анна, записав что-то себе на листок…

В целом Мурад до сих пор сохранял ясность ума и немалую мудрость. Но… фоном с этим становились все сильнее головные боли и периоды пассивности. Он ведь не просто так в 1444 году отдал престол сыну[1]. Здоровье уже не позволяло нормально все тянуть. И если бы Мехмед не напортачил, то в 1446 году элиты не уговорили бы Мурада вернуться.

Сколько он еще протянет?

Бог весть.

Константин точно помнил, что в 1453 году султаном, без всяких сомнений, был Мехмед. А вот когда он им стал — загадка. Просто в памяти не сохранилось. Оттого и держал руку на пульсе. Ибо для него каждый вздох старого султана откладывал осаду города.

Мурад так же, как и Константин, мыслил весьма рационально и прогнозировал обширные восстания христиан. Потому и терпел Афон с его играми.

А сынок просто разбил иллюзии.

Всех вокруг.

Включая Константина. Слишком уж он увлекся образом мудрого, умного и осторожного Мурада, позабыв о нервном и излишне решительном Мехмеде. А сынок, в отличие от отца, предельно остро и болезненно реагировал на усиление Константинополя. Для него это все выглядело словно красная тряпка. Личный вызов. Особенно теперь, после того как его решительные действия принесли огромные земельные угодья в казну султана…

— Копья. — скомандовал старший, видя это обстоятельства.

И сам быстро поднимая оброненное оружие, вручил бойцам, которые стояли в круге. Не все. Пятеро из двадцати лежали среди павших.

Но…

Но…

Но…

Эти бродяги ходили кругами, кричали и угрожали. Явно накручивая себя для нового натиска. Ну и, заодно накапливаясь.

Он тогда их принял в кабинете.

Один, потому что ни Лукас, ни Деметриос не смогли поучаствовать по разным причинам. Вполне, надо сказать, объективным. Хотя, как ему казалось, они попросту испугались играть в такую игру.

На текущем этапе император уже перелопатил почти весь актуальный корпус научных материалов, которых удалось достать. Прикладных. То есть, связанных с инженерным делом, горным, медициной, архитектурой и химией или, если быть точным, алхимией. Ну и математикой с геометрией.

Не вообще все, включая античный корпус.

Нет.

Просто то, что бытовало в Италии и арабском мире относительно свободно.

Вот… и был он этими материалами совершенно неудовлетворен. И не то чтобы он являлся каким-то особым апологетом науки и прогресса. Нет. В прошлой своей жизни Константин редко решал такого рода задачи. Просто… слишком много откровенной дичи и бессистемности видел. Первое порождало ошибочные пути и пустую трату ресурсов, а второе — распад целостной картины со схожими последствиями.

Вот и начал «прикармливать» материалами из будущего. Крепко думая о том, как и что можно ввести в практику так, чтобы не сломать ситуацию. И удержать общую атмосферу знаний в плоскости хоть какой-то соотнесенности с античными традициями.

Наверное.

Потому как порой он думал о разумности более решительных шагов. Можно даже сказать — радикальных, вроде «нахождения древних рукописей» с куда более крепкими и монументальными знаниями. Они все, конечно, укладывались в школьный и вузовский курс, в среднем, но для эпохи выглядели безгранично диссонансно или резонансно — тут с какой позиции поглядеть. Адепты высокой духовности, конечно же, воспримут их как боль и яд из-за удара по картине мира, в то время как гуманисты Ренессанса — будто бы новое техно-евангелие, открывающее перед людьми новые горизонты.

Знания…

Император просто не знал, сколько их можно влить, не сломав перегруженные контуры управления обществом. Религиозные, к слову. Ибо других пока не имелось, и выстраивать их придется многими десятилетиями, если не веками…

— Братья и сестры! — громогласно произнес Константин, вклиниваясь в паузу проповеди, когда патриарх замолчал ненадолго, собираясь с мыслями. — Владыко говорит очень правильные вещи. Но, как я слышал, это послание породило много сомнений в душах и сердцах прихожан.

— Сомнения губительны, — осторожно произнес патриарх.

— Без всякого сомнения, — поклонившись сказал Константин. — Именно поэтому я прошу разъяснить людям эти кощунственные обвинения. Чтобы ни у кого более не рождалось сомнений. Ибо ваше простое порицание злые языки могут подать как страх разоблачения. Вы сможете ответить на те пакостные вопросы? Или быть может уважаемый протос это сделает?

— Я с радостью уступлю ему право слова, — поспешно произнес патриарх и выдохнув, отступил назад, пуская протоса к кафедре.

Тот немного помедлил.

Едва заметно поморщился.

И выступил к ней, вопросительно поглядев на императора.

— Прекрасно. Тогда первый вопрос из того ужасного списка. На каком Вселенском Соборе монашество было утверждено как часть тела Церкви? И на каком оно введено с описанием его прав и задач?

— На Халкидонском и Втором Никейском. — с довольно большой паузой ответил глава Святой горы.

— Возможно тут какая-то ошибка, — осторожно возразил Константин. — Но на Халкидонском Соборе сказано, что монастыри может учреждать епископ, которому они и подчиняются, а также то, как себя вести в монастырях и что за нарушение порядка — отлучение. А Второй Никейский Собор прямо ограничивал лишь переход из монастыря в монастырь. Но там не сказано ни кто такой монах, ни зачем вообще монашество и какое место занимает в церкви. Я специально освежил их в памяти недавно. Сами понимаете — жуткое кощунство. И мне хотелось найти подходящее возражение. Ведь все важные, фундаментальные устроения церкви обязаны быть отражены в решениях Вселенских соборов. Не так ли? В каких же отражены эти?

Протос заиграл желваками.

Почему?

Потому что ответа у него не было. Монашество развивалось как параллельная вселенная, по отношению к имперской мирской церкви. Зародилось как частная практика в Леванте и не имело какой-то особой значимости. Поначалу. А потом так получилось, что уже и не нуждалась в регламентации и оформлении юридическом.

Но это — полбеды.

Куда острее его задело то, что Константин прямо указал иерархию подчинения. Крайне невыгодную для сложившейся традиции, в которой именно монашеский путь считался самым значимым и авторитетным.

— Ну да ладно. Бог с ним. — выдержав театральную паузу, продолжил Константин, видя, что протос буксует с ответом, не в силах его подобрать. — А что вы ответите на второй вопрос? Разве Христос или его апостолы были монахами? Ведь они жили в миру среди людей помогая страждущим, страдали за правое дело и боролись с несправедливостью.

— Все так, — ответил протос. — Христос и апостолы не были монахами. Но монашеский обет строгости и воздержания призван приблизить нас к Христу через уход от страстей.

— Все-так, все-так, — покивал Константин. — А почему ни Христос, ни его апостолы, ни отцы церкви не уходили от страстей?

— Они уходили, Государь, — степенно ответил протос. — Не бегством из мира, а подвигом над собой: постом, бдением, молитвой, нестяжанием и отсечением воли.

— А почему так не поступают монахи? Неужели их вера так слаба, что им нужно прятаться от людей за высокие стены?

— Государь, это не слабость, а мера. Кто в миру — спасается в миру, а кто берет на себя строгий обет, дабы молитва его звучала громче, тому надобно отсекать все лишнее, чтобы не расплескать волю.

— Мне донесли, что злые языки уже шепчут, будто монахи таким образом ставят себя выше Иисуса. Дескать, он в мирских делах жил, молясь как обычный человек за людей. Монахи же сим брезгуют.

— На то они и злые языки, чтобы болтать всякие гадости. — несколько нервно ответил протос.

— Все слышали? — громогласно спросил Константин, обращаясь к толпе. — Вот! То-то же! Пойдем дальше. Четвертый вопрос из того кощунственного листка. У Матфея сказано «по плодам их, узнаете их», а у Луки, что «от дурного дерева не будет добрых плодов».

— И аминь, Государь. — сдержанно произнес протос. — Это именно так.

— Я не могу спрашивать за все монашество. Это было бы несправедливо. Поэтому спрошу за Афон, протос которого передо мной. Вы — крупнейший православный землевладелец в ойкумене. Ни один православный правитель не сравнится, да и, пожалуй, почти никакой латинский. Вам принадлежат обширные пашни, виноградники и оливковые рощи. В ваших руках мельницы и иные ремесленные заведения. Вы освобождены от всяких налогов в наших землях. А ваши доходы многократно превышают те, которыми располагала державная казна последние полвека уж точно. Расскажите людям о делах благих, что совершили монахи. И пусть они более не ропщут, будто все это впустую.

Протос замер с каменным лицом.

Имущественная рамка, которую обрисовал император была чудовищной и невозможной для оправдания. Поэтому он решил уклониться:

— Государь, возможно вам неизвестно, но султан своей злой волей лишил нас всех земель в Румелии. Ныне под нашей рукой не осталось ничего… только бесплотные земли Святой горы. А мы сами вынуждены жить на милостыню.

— Это мне известно. Но это произошло совсем недавно. Месяц или около того. А что ранее? Нет, конечно, лично мне ответ не нужен. Я верю вам. Но люди. — сделал он широкий жест. — Будет скверно, если они станут роптать и болтать. Расскажите им сколько пленников и христианских рабов вы выкупили за минувший год? Скольких голодающих накормили? Сколько путников приютили? Скольких больных излечили? Скольких обучили грамоте или ремеслу? Сколько пожертвовали на защиту столичного города и Мореи? Или на какие иные дела, что очевидно для всех добрые и светлые. Это очень важно… очень. Ибо надо бить четкостью и ясностью по всем этим грязным наветам. Так что дерзайте! Я уверен, что ваш ответ укрепит веру наших людей!

— Государь, вы спрашиваете так, будто милость измеряется счетом, как зерно в амфоре, — еще более нервно ответил протос. — Мы не ведем торговых книг на слезы и делаем добро так, как и учило нас Евангелие — тайно.

— Вы слышите⁈ — вновь громогласно спросил Константин. — Тайно! Все тайно! Чтобы никто не узнал! И не болтайте дурного! Стало быть, тут и на пятый вопрос ответ. Ибо не только молитвой, но и секретными добрыми делами стоят монахи за нас с вами. — а потом повернулся к протосу и добавил. — Но вообще жаль… жаль… может быть в книгах хозяйственных можно поглядеть? А то ведь найдутся злые языки, которые станут болтать, будто вы все выдумываете.

— Жаждущие злословия всегда найдутся. — пожал плечами протос, хотя было видно — спокойствие он сохраняет с трудом.

— Собаки лают, караван идет. — произнес Константин, сделав неуловимый, но явный акцент на первом слове, словно бы подчеркивая статус тех, кто пытается что-то спросить с монастырей. — Да-да. Это очень мудрый совет. А теперь шестой вопрос. О том, что в Евангелие прямо сказано, что епископ должен быть мужем одной жены, управлять домом, воспитывать детей и судить споры?

— Целибат епископов утвержден на Трулльском соборе.

— Да. Без всякого сомнения. — кивнул Константин. — Но как соотнести решение этого Поместного собора с прямым указанием Святого Писания? Разъясните, будьте любезны, дабы убрать тревогу людей.

— Государь, в словах апостола Павла смысл не в том, чтобы обязательно взять жену епископу, а в том, чтобы не быть двоеженцем и человеком распутным. Иными словами «быть мужем одной жены» по нраву: верным и непорочным, а не по формальному наличию брака. Оттого и было это истолковано, как требование особой чистоты.

— Дословно в первом послании Тимофею сказано: «δεῖ οὖν τὸν ἐπίσκοπον ἀνεπίλημπτον εἶναι, μιᾶς γυναικὸς ἄνδρα», что прямо означает, что безупречному епископу надлежит быть мужем одной жены. — произнес Константин. — Это можно и так трактовать, но возникает вопрос, отчего это не сказано прямо? Хотя там, в послании, много стихов подряд перечисляются качества доброго епископа. Тут и не пьяница, и не убийца, и не сварливый, и не корыстолюбивый, и не сребролюбивый и прочее. А также указывается прямо среди качеств, что он хорошо управляющий домом своим и детей содержащий в послушании. А далее и про жену его говорится, дабы разными добрыми качествами обладали. Какой смысл все это особенно перечислять, притом прямо, если подразумевалось иное?

— Толкование Святого Писания сложное дело, Государь. — осторожно произнес протос. — На Соборе решили, что правильно так.

— Все слышали? На Поместном Соборе решили, что епископ должен быть не только хорошо управлять домом, держать детей в послушании и жену с добрым нравом иметь, но и хранить целибат!

Глаз протоса задергался. Но он сдержался, что заметили уже все стоящие поблизости. По толпе же пробежали смешки.

— И седьмой вопрос того кощунственного списка. Там вопрошали: разве тот, кто добровольно ушел от мира и его страстей, может судить тех, кто остался в мире?

Протос промолчал, с ненавистью глядя на императора.

— Ясно… — произнес Константин и поклонился. — Благодарю. Ваши ответы, я уверен, укрепили прихожан в вере Христовой.

— Продолжаем сбор войск, — прохрипел Мехмед. — Все остается как есть. Выяснить — правда это или нет.

— Слушаю, Повелитель! — произнес великий визирь.