Рисунки: Валиуллин Руслан

Обложка: Шестакова Варвара

Редактор: Шестакова Варвара

Корректор: Хромова Нина

Все началось с того, что сестра моя родилась раньше меня на целую минуту. Кто бы мог предположить, что именно эта минута станет роковой. Такая минута дорогого стоила. Она была не из этих часов, которые сейчас висели на стене и тикали, она жила по законам другого времени, где эта минута давала сестре право быть главной среди нас двоих, потому что мы с сестрой были близняшками. Ближе у нас не было никого, но именно эта минута делала сестру старшей. Теперь ее слово – решающее, а мое не стоило ничего. Только близнецы могут понять мою печаль – у тебя почетное второе место на всю жизнь. Был один плюс в этой истории – спрос за все наши шалости начинался с Альбины, как со старшей: она «не уследила, не проконтролировала, не надела шапку».

Я настолько к этому привыкла, что ждала, пока сначала она сделает, а потом уже я. У нее было право первого хода. Белые начинают, черные ждут своего: она в маму – блондинка, я в папу – шатенка. Вот такие вот шахматы. Кстати, в шахматы я играла лучше Альбинки, но что с того? «Поздравляю! Ты все равно вторая». Мне казалось, что даже влюбиться первой должна была она. Я терпеливо ждала, а, впрочем, куда мне торопиться – впереди была целая жизнь. А когда у тебя есть старшая сестра, то вообще торопиться уже некуда, потому что она везде должна быть первой. Иногда, по мелочам, я, конечно, нарушала этот порядок. Вот и сегодня за стол первой села я, потом уже прибежала Альбинка. Запах свежего хлеба сводил с ума не хуже первой школьной любви: если краюшку намазать деревенской сметаной, которую только что сделала мама, да сверху – янтарным медом, то получается пирожное – пальчики оближешь. Их действительно надо было облизывать постоянно, потому что мед все время норовил сбежать. Я откусила свой бутерброд и закрыла глаза от удовольствия, язык мой сошел с ума от радости, и возьми да ляпни:

– Мама, Альбина влюбилась, – сообщила я весело, наслаждаясь своим нехитрым пирожным. Кто меня дернул за язык, может быть, этот самый деревенский «наполеон». Обычно я секретов не выдавала, но тут с языка сорвалось. Ему бывало скучно и хотелось эту скуку чем-то разбавить. Чай был для этого слишком горяч, он дымился в чашке на столе. Рядом стоял большой блестящий самовар. Он был главным за столом, после папы, конечно. Самовар всегда пытался смотреть на нас серьезно, но от этого становилось еще смешнее. Это помогало в те дни, когда настроения не было совсем. Стоило только подойти и внимательно посмотреть на самовар, как из лица сразу получалась рожа. Вот и сейчас я видела в самоваре вытянутое отражение всех нас, словно мы баловались чаем в королевстве кривых зеркал. Вытянутые лица всегда выражают удивление. В общем, самовар был удивлен, а мы нет.

– В кого? – не удивилась мать.

Альбина все время в кого-то влюблялась, иногда даже по несколько раз за неделю, поэтому было неудивительно.

Я закрыла ладонью свой рот. Наступила минутная тишина, стал слышен ход часов, которые висели на стене.

– В Джонни Деппа. – Альбинке ничего не оставалось сделать, как признаться.

– Уф. Я уж испугалась.

– Почему?

– Ну, мало ли в кого ты можешь влюбиться.

– А в Джонни Деппа можно?

– Можно, – вздохнула мать и налила себе чаю.

– Этот хотя бы не такой старый, как твой бывший, – рассмеялась я.

– Ты про кого?

– Я про Бельмондо. Помнишь? Ты даже начала тогда учить французский. Нашла в кого влюбляться.

– Молчала бы уже, сама-то втюрилась в Марата.

– Ничего я не втюрилась, – глотнула я чай и обожгла губы.

– Он тебе нравится? – спросила Альбинка маму.

– Кто? Марат или Джонни Депп?

– Ну как их можно сравнивать?

– Он веселый, если ты про Джонни Деппа, – вышла она из-за стола, достала из холодильника яйца, положила их в кастрюлю с водой и поставила на плиту. Мама никогда не могла сидеть долго спокойно – так, чтобы не спеша выпить чаю. Это не ее. Ей обязательно надо было что-то делать. Готовить обед, мыть посуду или прогонять через сепаратор молоко. Ни минуты покоя. Ее жизнь должна была постоянно приносить пользу.

– Еще он красивый и смелый. Вот Марат точно смешной, лопоухий такой, особенно после стрижки.

– Ничего он не лопоухий! Можно подумать, Джонни Депп лучше. Тату налепил себе по всему телу, теперь как альбом с марками.

– И нос у него такой, как у орла. Как вы будете целоваться, ума не приложу, – мстила мне Альбинка.

– Тебе просто нечего приложить, – улыбнулась я. – У тебя мед на платье капнул.

– Где? – начала искать мед на своем белом в синий горошек платье Альбинка. С некоторых пор мы носили разные платья, чтобы Айрат не называл нас инкубаторскими. Только инкубатора хватало и без этого в остальных вещах. Родители, покупая их нам, всё умножали на два.

– Врешь, небось.

– Нет, опять все пчелы твои будут, – указала я рукой на живую янтарную брошку, которая красиво застыла на синем хлопке.

– Вы что, уже целуетесь? – стояла над кипящими в воде яйцами мама. Слышно было, как яйца стучались в кастрюле.

– Нет, какой там. Марат еще даже не в курсе, что Алина на него глаз положила, – подобрала Альбинка ложкой большую каплю меда, которая лениво застыла на ее платье, сделав несколько шагов. Задумалась.

– Мне – всмятку… – сказала я маме и сердито посмотрела на сестру, представив, как желток стекает по ее довольному лицу.

– А мне вкрутую, – добавила Альбинка. Она была крута, ее боялись даже мальчики, потому что ответить на любое внимание она могла резко – острой коленкой или тяжелой ладонью.

– Ты же всегда всмятку любила, – удивилась мама, доставая из кипятка яйца. Несколько тех, что хотели стать крутыми, она оставила кипеть.

– А она мне назло, – доела я свой бутерброд.

Это была обычная утренняя перепалка, разминка перед учебным днем. В этом году мы ходили во вторую смену. И это хорошо, иначе вставать пришлось бы бог знает во сколько рано, потому что школа находилась в райцентре, а до него еще три кэмэ. Надо было очень любить учебу, чтобы ходить так далеко. Мы любили ее, как могли. Обычно в школу ездили на автобусе, изредка нас подвозил папа. Но сегодня он давно уже уехал на работу, иначе мы бы так себя за столом не вели. Сидели бы ниже травы и слушали бы только его чувство юмора. В нашем доме все любили шутить, поэтому обсуждать свою личную жизнь с папой было взрывоопасно.

Дни в деревне, как и дома, были похожи один на другой: рассветы, закаты, утки, гуси, пчелы, между делом – подготовить уроки, потом вечером встретить корову и барашков из стада, всех напоить, накормить и спать уложить. Школа тоже была средняя. Никакого разнообразия. Посреди деревни шла широкая улица с крашеной лавочкой у каждого дома. Там только семечки, сплетни и слухи. Люди обсуждали людей. Но мы не сдавались, чтобы не погрязнуть в этой рутине, и сами себе придумывали приключения. Яйца всмятку сменяли яйца вкрутую и наоборот. Впрочем, самые большие страсти разгорались к вечеру. Потому что к вечеру все перегревались и необходимо было выпустить пар.

– Смешные вы, – поставила мама на стол тарелку, полную белых яиц. – Прямо как твой Джонни Депп. Он же в комедиях играет?

– В основном.

– Мы же вместе смотрели как-то «Пираты Карибского моря».

– Сказочка для деток, – не унималась я.

– Зато он там все трюки сам делал, – защищалась Альбина. Она взяла из миски яйцо и крутанула его на столе, будто оно должно было подтвердить ее слова. Яйцо завертелось в белом танце. Я посмотрела на это вращение, и снова меня кто-то дернул за язык:

– Это яйцо крутится вокруг нас или мы вокруг него?

– В смысле?

– Что первично: курица или яйцо?

– На завтрак яйцо, а на обед можно и курицу, – вмешалась мама.

– То есть вначале было яйцо? – удивилась собственной находке на вечный вопрос я. – Но тогда может ли мир крутиться вокруг яйца?

– Может, если это яйцо гусиное, – улыбнулась Альбинка, и мы за ней, как по команде, будто все вместе были родом из этого яйца. Мы все вспомнили одну до чертиков смешную историю, которую я, пожалуй, оставлю на десерт, а то, если начну ее рассказывать сейчас, мы так и не покормим уток.

– Допустим, гусиное яйцо и есть центр вселенной… Что тогда? – спросила я с улыбкой Альбину. Крутанула его, отвлеклась, выпустила, и оно покатилось по столу, с треском шмякнулось на пол.

– Вот так, разобьешь такое – хоть кайся потом, хоть молись. Яйцо, как иная цивилизация, – появляется ярко, исчезает внезапно.

– Чего?

– Лови цыпленка!.. Вон, побежал-побежал!.. – засмеялась Альбинка. Я нагнулась, подняла яйцо и начала счищать скорлупу.

– Потом сиди выстраивай модель его существования по скорлупкам, – продолжила сестра. Она любила ляпнуть что-нибудь заумное: заучит, а потом как выскажет. Прямо хоть стой, хоть падай. Мы с мамой привыкли, поэтому упало только яйцо.

– Хватит уже умничать!..

– Оставишь ли ты след на этой земле или мечты будут так же разбиты, как это яйцо?

Здесь мы с мамой с удивлением и с восхищением посмотрели на Альбинку.

– Не надо на меня так смотреть, я еще ничего такого великого не сделала в этой жизни, – взяла она яйцо, которое тоже замерло на столе в недоумении, и хлопнула легонько им об стол.

– Это было жестоко.

– Что именно?

– А ведь из него мог вылететь воробей, Джек Воробей, – пыталась я хоть чем-то ответить сестре. У нас постоянно шло соревнование. Быстрее, дальше, смешнее.

– Оставь моего Джонни Деппа в покое.

– Хорошо, что он далеко… – Мама тоже вышла из гипноза. – Он же в Голливуде живет…

– В Голливуд к нему поедешь? – продолжала я чистить яйцо.

– И поеду, а ты сиди тут в деревне со своим Маратом.

– Ты уже рассказала Джонни Деппу о своих далеких планах?

– Ага, прямо в кинотеатре, – улыбнулась Альбина. Она никогда не обижалась на слова, поэтому все шуточки от нее отскакивали, как от стены горох. И прямо на ее платье. Белое в синий горошек.

– А я-то думаю, зачем ты в первый ряд билеты купила, – не унималась я.

– Не волнуйся, я ему напишу письмо.

– Ему надо на английском писать, а у нас в школе немецкий, – заметила я.

– Выучу! Я уже знаю несколько слов, – сделала себе тоже хлеб со сметаной и с медом Альбина.

– Какие?

– «Hello» и «goodbye»!

– Для большой любви, в принципе, достаточно.

– Смейся, смейся. Я слышу в твоем смехе зависть, – осадила меня Альбинка.

– Ты прямо стихами заговорила.

– А мне кажется, он уже женат, – налила себе мама еще чаю из чайника с голубой росписью. Они, конечно, отличались от реальности, но маму это нисколько не смущало.

– Ну и что? Разведется, – ляпнула я.

– Он уже развелся, – уточнила Альбинка.

– Неужели из-за тебя?

– А ты думала?

– Как у вас все быстро, – поставила рядом с нашими шутками свою шутку мама. Мы не могли без юмора. Он научил нас не только шутить, но самое главное – не обижаться.

– А что, вон Рахим-абый развелся, а потом женился на тете Фаузие. («Абый» – это добавочка к имени, когда речь шла о старшем брате, или дяде, или любом взрослом человеке).

– Нашла, с кем сравнивать. Где Рахим, а где Джонни Депп.

– Где?

– В Караганде.

– Мне кажется, Рахим моложе Джонни Деппа, – напомнила я.

– Сердцу не прикажешь, – вздохнула Альбина. – Он же такой классный, – закатила она глаза, – хотя и взрослый.

– Ты прикалываешься? – раскусила я Альбинку.

– Понимаю, я тоже в детстве была влюблена в одного актера, – взяла мама сваренное яйцо из тарелки, где оставалось еще несколько таких.

– Давай биться! – схватила я еще одно яйцо.

– Ну, давай!.. Бей! – подставила мама край яичка.

Я ударила и посмотрела на скорлупу своего. Та треснула, и яйцо сразу стало грустным.

– Твоя взяла…. А что дальше, мама? – начала я его чистить, отделяя скорлупку за скорлупкой.

– Я даже в Москву к нему хотела поехать, – вспоминала она…

– И что? – заинтересовалась. Мне всегда было интересно, что делала мама в детстве. Как оно было устроено. Правда, проникнуть в мамино прошлое, закрытое на все замки, было непросто. Мама не очень любила рассказывать о своих детских приключениях. Даже не знаю, что на нее сегодня нашло.

– Ничего, – посмотрела она нас.

– Папа перехватил, – пошутила я.

– Ты ему хоть написала? – спросила Альбинка.

– Зачем? – нехотя ответила мама.

– Ну так, просто.

– Да, – призналась она.

– И что?

– Так и не отправила.

– А где письмо?

– Откуда я знаю. Это было так давно, – облегченно улыбнулась мама.

– Вот бы почитать, – мечтательно посмотрела на маму Альбинка.

– А к нему поехать не хотела? – добавила я.

– Куда? У меня даже мысли такой не было, – спрятала глаза мама. – Зато я посмотрела все фильмы с его участием, мне этого было достаточно.

– Платоническая любовь, – заключила я, посолила и откусила яйцо.

– Какая? – переспросила меня Альбинка.

– Папопическая, – пробубнила я полным ртом.

– Ничего не понимаю. Говори нормально.

– Я и рю, папопическая.

– Папопическая?

– Сама ты папопическая, – брызнула я смехом и желтком.

– Хватит на меня плеваться, – смахнула мои яичные крошки со своего лица Альбинка.

– Платоническая, – сказала за меня мама.

– Что это значит, «платоническая»? – посмотрела на меня Альбина. А мне все еще было смешно.

– Алина, сейчас подавишься, – строго улыбнулась мне мать.

– Когда одна любит, а другой понятия не имеет об этом, – разжевала я желток, и во рту наступила желтая сухость, что сразу захотелось запить. Я схватила чашку и сделала спасительный глоток.

– Ну, не совсем так, но в моем случае так и было, – кивнула мама.

– Я больше люблю всмятку. Мама, в следующий раз вари все всмятку.

– Так не надо было сразу все яйцо в рот запихивать.

– Сердцу не прикажешь, – пошутила я.

Мы все засмеялись, и от этого смеха в доме стало еще теплее.

– А что за актер?

– Ты его все равно не знаешь. Точно не Джонни Депп.

– А папа ревновал?

– Я тогда папу еще в глаза не видела.

– У папы тогда была платоническая любовь к маме, – рассмеялась я.

– Мы еще не были знакомы. И вообще, рано вам еще обо всем об этом думать. У вас еще утки не кормлены.

– Ха-ха, насмешила! – заржала я. – Слышала, Альбинка? Уток покормишь, потом о любви поговорим.

– Сердцу не прикажешь, – вздохнула Альбина, и мы улыбнулись.

– Прикажешь-прикажешь, еще как прикажешь.

– А у вас с папой кто кому приказал? – не хотела уходить из теплого гнезда Альбина.

– Что приказал?

– Влюбиться.

– Это была любовь с первого взгляда.

– Вот и у меня с первого.

– Это пройдет.

– У вас с папой тоже прошла?

– Кто прошла? – не слышала мать мою болтовню за работой сепаратора.

– Любовь.

– Да, только они успели перед этим пожениться, – как всегда, вставила свое решающее слово я и рассмеялась собственной шутке. Я вообще любила посмеяться. Иногда меня это бесило – да, меня бесили собственные шутки – я не знаю, как так получалось: вот не хочешь говорить, а оно вырывается из меня, словно кто-то другой за меня это говорит, хоть рот рукой затыкай. Но сейчас шутка оказалась заразной, и я тоже рассмеялась.

– Хватит болтать, идите уже за Мартой, скоро стадо спустится… Чтобы не убежала, как в прошлый раз. В двенадцать ночи молоко доила.

– Мама, когда ты уже научишь меня доить Марту? – вдруг вырвалось у меня опять.

– Ты думаешь, это легко?

– А что сложного?

– Там же надо постоянно следить, чтобы Марта ногой ведро с молоком не опрокинула. Она, знаешь, как брыкается иногда.

– Альбинка будет ногу корове держать.

– Щас.

– Представляю, – вздохнула мама.

– Это примерно как Альбинка во сне?

– Я не брыкаюсь, с чего ты взяла.

– Марта может еще и хвостом махнуть, мало не покажется, – поправила свои волосы мама. В них уже появились седина, но в светлых волосах это было почти незаметно, да и она никогда не стеснялась их.

– Значит, мне еще повезло, что у Альбинки хвоста нет. Хотя я не уверена, – рассмеялась я, а за мной мама.

– Ты за это ответишь.

– Я про Дамира, который все время за тобой таскается.

– Не завидуй.

– Договорились, только ты больше не брыкайся.

– Да не брыкаюсь я.

– Ага, у меня и так все ноги в синяках от твоих пинков.

– Меньше надо в футбол с пацанами играть.

– Еще как брыкаешься. Скажи, мама.

– Ну, не знаю… Мне кажется, вы еще в животе начали в футбол играть. Но это были только цветочки, а когда родились, вообще спать не давали: как начнете с обеих сторон меня пихать. Особенно Альбина.

– Это ей Джонни Депп, наверное, снился, – пошутила я.

– Зависть – плохое чувство.

– С каких это пор ты такая чувствительная?

– С тех пор, как тебя увидела.

– Это тоже была любовь с первого взгляда.

– Разбежалась, – захотела обидеться Альбинка, которая никогда не обижалась на слова.

– Я помню, как ты девять месяцев смотрела только на меня.

– А я-то думала, что за дура на меня пялится, – отбивалась Альбинка, как могла. – Потом думаю, чего обижаться, она же моя сестра, тем более младшая.

– Зато Альбина засыпала раньше всех, – пыталась вставить свои пять копеек мама, будто хотела быстрее пройти турникет в метро, бросив в щель теплую затроганную своими пальцами монету, и уехать подальше от этих дикарок. Она вдруг вспомнила, как первый раз оказалась в Москве, в метро, в толпе, и почувствовала себя настолько одинокой, что скорым временем бросилась обратно в деревню, так и не сдав всех вступительных экзаменов.

– Она и сейчас раньше засыпает. Это потому что у нее над кроватью ничего нет, а у меня шкаф, на который вечно что-то навалено. Все время мерещится что-то. Какие-то тени и шепот. Кажется, что вещи шепчутся и бухтят.

– Малышка, это театр теней. Все дети через это проходят, – усмехнулась Альбинка. – Так ты поэтому ко мне переползаешь по ночам? – улыбнулась Альбина. – И брыкаешься.

– Да ладно, ты не брыкаешься… Можно подумать, что одеяло само утром на пол сваливается.

– Да хватит вам уже!.. Как старые бабки, ей-богу!.. Утки умрут с голоду, пока вы тут спорите!.. А вам еще за Мартой идти.

– Надо просто уток за Мартой отправить, пусть окружают ее и гонят домой.

– Кря-кря-крясиво, ничего не скажешь… юмор из тебя так и прет.

– Ладно, пошли!.. Хорош мать мучить, у нее и без нас проблем хватает, – посмотрела я на сестру. Та улыбнулась. Это означало, что все в порядке, без обид, но при случае отвечу так, что не обижайся.

– Ты еще маленькая, ничего не понимаешь и боишься теней.

– Это ты ничего не понимаешь. Я просто не хочу по кустам потом Марту искать, – дернула я Альбину. Она молча согласилась, и мы, выбежав из дома, рванули к месту, куда пастух пригонял стадо. Там, в закате рыжего солнца, утомленный долгим днем, уже топтался народ, ожидая свою горячо любимую скотину. Старики и старухи медленно смотрели вдаль, откуда должно было скоро вылиться на широкую дорогу молочное стадо – будто все ждали, когда привезут парное молоко. А молоко везли коровами. И пока люди скучали: медленно здоровались, затевая неспешный разговор, сетовали на жизнь, делились последними новостями и сплетнями.

Мне вдруг представился большой молоковоз с цистерной, и люди стоят в очереди за парным молочком, а на розливе – дядя Ришат.

На самом деле все ждали дядю Ришата. Ришат-абый был добрым, дети его любили. В кармане у него всегда были для них конфеты. Да и сам он был похож на большого ребенка – такой же веселый и озорной: не человек, а анекдот, человек-представление – всегда приносил с собой праздник. Если Ришат пришел, значит, будет шоу. Наверное, не в каждой деревне был свой такой весельчак, а в нашей, по крайней мере, жил. Позитива в нем было через край, хватало на всю деревню – даже пустой стакан для него был наполовину полным. Что бы ни случилось, он для каждого встречного носил с собой улыбку и острую, как бритва, шутку. Люди только и делали, что обсуждали его выходки. Но сегодня Ришата не было, пришла его жена, тетя Фируза.

– Как дела, Фируза?

– Якши… Хорошо…. А у тебя?

– Шулай да. – Что означало «так себе».

– Что, семечки кончились?

– Нет, Ришата нет, без него скучно, – вздохнула за всю деревню Земфира-апа. («Апа» – это уважительная добавочка, которая могла означать тетю или старшую сестру).

– Зато мне с ним, знаешь, как весело?

– Представляю… Сейчас встретила Алию… Вон она идет вся раскрашенная, будто на танцы пришла… Спрашиваю:

– Ты замуж собираешься или нет?

– А что?

– Да ничего. Ходишь вся свободная такая… Бесит.

– Это точно, бесит. Вот замуж выйдет, сразу краска-то и сойдет.

– А где твой? Придет? – ловко закидывала Фируза себе в рот по семечке и щелкала, как белка орешки, только шелуха успевала вылетать. Будто маленькая фабрика по очистке семечек, что хотела перевыполнить план. Иногда шелуха прилипала к губе и сбивалась в одну большую гирлянду, которая потом отваливалась сама.

– Дома остался. Говорит, не нужна мне корова. Молочные продукты вредны, и вообще он теперь вегетарианец.

– Кара син аны! (Ишь ты!) – замедлилась Земфира-апа.

– Серьезно? Так и сказал?

– Вегетарианец? Кит аннан? (В самом деле?)

– Да, даже сметану перестал есть.

– Наверное, с похмелья?

– Нет. Он теперь ЗОЖ.

– ЗОЖ? А это что за зверь? – перестала на минуту грызть семечки тетя Земфира.

– Здоровый образ жизни. Он даже пить бросил.

– Давно?

– Вчера.

– Вчера просто магазин не работал.

– Нет. Я его таким трезвым никогда не видела.

– Кара син! Влюбился, что ли?

– В кого?

– В тебя. В кого же еще.

– Иди ты.

– Действительно, зачем тебе вегетарианец. Травы не напасешься, – пошутила тетя Земфира, которая тоже была остра на язык. – Тогда ему надо пастухом идти, можно хоть целый день траву есть с коровами, – крякнула от удовольствия собственной шутке она. – А вечером молоко доить будешь, – понесло Земфиру так, что она с трудом выдавливала из себя слова сквозь смех.

Вокруг этой беседы собрался народ. Все слушали и не решались вступить в разговор, а только молча улыбались.

– А я что говорю, – усмехнулась Фируза. – Вчера он целый день капусту жевал.

– Вот козел. Знаю я таких. У меня зятек тоже вегетарианец, дочка нашла на свою голову городского. Говорила я ей, за деревенского парня выходить надо. Городские – они же ненормальные. Так он, когда приезжал, знаешь, как на мясо накидывался?! Говорит, в гостях ему можно. Как ему доверять? Здесь он один, там другой…

– И что? Развелись?

– Нет, нормальным стал. Я ему тогда сказала: не надо мне портить дочь и внуков. Либо ты мясо начинаешь есть, либо буду кормить тебя одной травой. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду?..

– Нет.

– А он понял. Потом явился уже здоровый. Так что вся эта диета – это ненадолго, ты не переживай.

– Из-за Ришата?

– Ага. Даже не думай.

– Ладно, не буду.

– Семечки будешь?

– Сама жарила?

– Да, а кто еще? – насыпала она семечек в протянутую руку тети Фирузы.

– Вкусные…

– Да, главное – их не пережарить.

– Мелкие только, но вкусные.

– Ага, мелковаты. Раньше были крупнее, – извинялась Земфира-апа.

– Раньше и стадо было крупнее.

– Да-а, были времена. А сколько времени-то?

– Шесть.

– Пэтэщ! (Вот те на!) Стадо уже спустилось, что ли?

– Нет, видишь – все ждут. Нас слушают.

– Кара син! Хватит здесь уши греть!.. Делать нечего, что ли, больше? Кыш, кыш отсюда, – махнула она на всех рукой и рассмеялась. Народ заржал в ответ.

– Да, чувствую себя как на сцене вместо Ришата. Он вчера тоже семечек домой притащил, целый мешок, на всю зиму хватит. Только я еще не успела пожарить.

– Откуда?

– Не знаю, говорит председатель дал за отличную работу.

– Кара син! Это за то, что трактор утопил, или за то, что мост сломал?

– Не знаю. Говорят, теперь вместо старого новый построят большой и разводной, как в Ленинграде.

– Пэтэщ! Прямо как в Ленинграде? Ну, Ришат, ну, дает!.. Я думала, его в тюрьму посадят за такое, а он еще и премию получил.

Деревня замахала головами в знак согласия. Не хватало только аплодисментов и криков «браво!..». Это нам все мама рассказала. Она в тот вечер встречала Марту из стада.

Мама – «эни», как называли мы ее и как называют всех мам у нас, всегда была строга, но по-своему добра и справедлива. Да и имя у нее было красивое – Ландыш. Если мама оказалась белым красивым цветком, который встречался редко и прятался в тени от случайных взглядов, то папа был тем самым хулиганом, который сорвал этот цветок, занесенный в Красную книгу, но не для того, чтобы продать его на углу, а чтобы поставить дома следить за хозяйством. Правда, цветок больше бегал, чем стоял, потому что мама по своему характеру была непоседой. Ее можно было любить за одно это имя. Именно поэтому цветы ей папа дарил редко – как он сам говорил: «Ни один цветок не может сравниться с красотой Ландыша…» На самом деле в деревне не принято было дарить цветы, так же как и отмечать дни рождения. Поэтому дети росли быстро – не замечая своего возраста, здесь они раньше становились взрослыми. И все постоянно что-то делали, пусть даже дела эти были бестолковыми, главное, чтобы никто не сидел без дела. И мы с Альбинкой, в основном из-за того, что было много домашней скотины, чувствовали ответственность за тех, кого приручили родители. Мама давала нам взрослые задания.

Наш отец – «эти» – и ее муж Рауф тоже был справедлив, но надо заметить, что его справедливость была куда более сурова, чем мамина. На чем держалось наше уважение, непонятно… Скорее всего – на громких воспитательных междометиях, которые вы скоро узнаете, и чувстве вины после них. Все родители любят поорать, а все потому, что их глушили в детстве. Сначала копят в себе всю жизнь, затем раздают под горячую руку. Получишь такое, потом ходи думай, терзайся. Поэтому первым правилом счастливого детства было – «не попадаться под руку, не попадаться по пустякам, не попадаться в любом случае, даже случайно». К счастью, смекалка нас не подводила. Жизнь научила выпутываться из ситуаций, а главное – туда не попадать. Как говорила моя мама: «Нет никакого жизненного опыта, есть только набор граблей. Взяли каждая грабли и вперед – окучивать картошку. Это и будет ваш опыт».

Ее любимое слово было «Пэтэщ!», что означало «Блиин!» Выражало досаду и тупик. Это негодование из уст матери для нас звучало как призыв к действию где-то между концом света и началом тьмы.

К примеру, если в доме вырубалось электричество, а это приравнивалось к временному концу света, особенно когда по телику шел любимый сериал, тут же по дому разлеталось громкое полное напряжения «Пэтэщ!..». Это была наивысшая точка кипения. Впрочем, существовало еще несколько междометий по шкале Ландыша – еще и так называли ее мы с сестрой. Любое неловкое движение мама выражала так: «Мэне син!.. (Вот те раз!..), Кара син!.. (или попросту – керосин) – так называлась мамина реакция, при которой она могла легко воспламениться, и тогда пиши пропало – вот-вот грянет «Пэтэщ!». Ни тебе блинчиков, ни оладушек, а сплошные «вымой полы, покорми уток, полей помидоры, сделай уроки…». Слова родителей – это законы, по которым мы жили. И все это в тот самый момент, когда хочется просто гулять, мечтать и наслаждаться теплым ветром свободы.

– Понухай, – не дала мне насладиться этим ветром Альфиюшка, наша младшая сестра. Она стояла в майке и колготках с обязательной дыркой на большом пальце правой ноги, который предательски выглядывал наружу. На правой ноге у нее пальцы явно росли быстрее.

– Что это? – защекотало у меня в носу неприятным запахом. Моя мысль сморщила нос.

– Мазь. Понухай!..

– Да не «понухай», а «понюхай»!.. Сколько раз тебе говорить? – посмотрела я на сестру.

– Ну, понухай!..

Я хотела разозлиться на то, что меня оторвали от собственной мысли, но это настойчивое «понухай» невольно вызывало улыбку. «Улыбку вызывали? Это я», – растянулась она на моем лице.

– Какая мазь? – усилием воли я пыталась дописать последнее предложение.

– Вишневая.

– Дай еще раз понюхать.

– На! – с готовностью протянула ладошку Альфия.

– Вишневая? – еще раз понюхала ее пальчик и закашлялась.

– Да.

– Фу! А пахнет какими-то козявками. Иди помой скорее. Ты где ее нашла?

Альфия понюхала свой палец.

– Может, испортилась?

– А что с пальцем? Его так раздуло… – Только сейчас я внимательно посмотрела на палец сестренки, который из мизинца превратился в большой. – Ой!.. Наверное, от этой мази. У тебя аллергия на нее. Точно! Пошли быстрее смоем.

– Да нет, меня пчела укусила.

– Ты хочешь сказать, что пчела прилетела на это вонючее варенье?

– Да нет. Пчела просто укусила.

– Пчелы просто так не кусаются. Ей тоже запах не понравился. Кому такое может понравиться.

– А что случилось? – подошла Альбина.

– Понухай, – протянула свою руку Альбинке Альфиюшка.

– Что это? – спросила я Альбинку.

– Мазь Вишневского, – спокойно ответила она.

– Это ее так специально назвали, чтобы покупали лучше? – усмехнулась я.

– Нормально пахнет.

– Скажи еще вишней… Я бы назвала ее мазь Козявкина.

– Козявкина, – повторила Альфиюшка и рассмеялась.

– Заходишь такой в аптеку:

– Дайте мне мазь Козявкина.

– У нас такой нету, но можем наковырять.

– Тогда наковыряйте нам баночку… – продолжала я. Альбинка тоже не выдержала и рассмеялась.

– Это мы мигом, сейчас еще одного продавца только позову…

– Ну, хватит уже!.. – прослезилась от смеха Альбинка.

– А мы вам хотели до краев наполнить. Ну, хватит, так хватит. Забирайте свои козявки. Мажьте три раза в день, и ни одна пчела больше вас не тронет, – вернулась я к своему сочинению.

Мысли зажужжали в моей голове, словно пчелы. Пчелы действительно были наше всё. Потому что в огороде у папы стояла пасека. И они чувствовали себя здесь как у себя дома. Делали что хотели. А мы их, конечно, боялись. Потому что невозможно было спокойно пройти по двору летом. Пчелы все время норовили докопаться до тебя: «Кто ты? Откуда? Куда идешь? Зачем?» И каждый твой ответ их нервировал еще больше – «на, получи!». Оставалось либо бежать на всех парах в дом, либо принять удар. Как бы странно ни звучало, но пчелы жалили безжалостно, мы к этому привыкли и старались не обращать внимания. Вы тоже привыкнете, я вас уверяю.

Вы когда-нибудь жили в деревне, на берегу реки? По глазам вижу, что вы вообще в деревне не бывали. И, скорее всего, никогда не пасли на лугу коров, не доили их и не пили парного молока. Эх, жаль… Но с кем не бывает. Всему этому я вас скоро научу. Для начала лучше запомнить, что здесь к имени тех, кто старше тебя, добавляют уважительное «абый» для мужчин и «апа» – для женщин, а для совсем старых соответственно – «бабай» и «эби». Или я это уже говорила?

При слове «аул» вы наверняка представите деревню, которая расположена высоко в горах, на самых скалах, где царят суровые обычаи, и кругом одни долгожители. Я вас разочарую, наша деревня – это тоже аул, но находится в степи, среди пологих холмов и волей реки разбита на две половины, на два клана: одна половина – это семейство Камали, вторая – Вали. Прямо как в истории про Ромео и Джульетту, где спорили Монтекки и Капулетти. Мы с сестрой так их прозвали. Они вечно что-то делили и выясняли: то ссорились, то мирились, то женились, то разводились. Берега этих разборок разделяла, как и людей, река Кизил, что означало «красная» – из-за своих красных обрывистых берегов, словно рана на поверхности земли. Река и уносила все печали и невзгоды. Посмотришь на нее – потянулись проблемы к выходу, искупаешься – вышли все. Всех деревенских разделяла эта река и соединял один каменный мост. Люди в деревне простые: то враждуют, как не в себя, то мирятся, как никогда, то женятся, как в первый раз, то разводятся, как в последний, хотя мост так и не стал разводным.

Этот мост однажды был разрушен землетрясением. И пока его собирали заново, два семейства очень скучали друг по другу.

Про скалы, землетрясения и развалины я, конечно, придумала – это больше про характер местных людей, а в природе родного края все гораздо спокойнее, ровнее и степеннее. Виновата степь. Как я уже говорила, деревня наша расположилась в степи, меж холмов, в устье реки, берега которой действительно соединял мост, и он, безусловно, не вывозил такого напряжения сторон. Вот и сегодня Ришат-абый решил на груженом тракторе по нему на спор с закрытыми глазами проехать. На берегу собрался народ – он не мог пропустить такого зрелища. Не успели зрители как следует занять свои места, как оно началось. Трактор зарычал, встал на дыбы и, пустив дым, рванул вниз к мосту. Все случилось за секунды: Ришат взял разгон, но на самой середине у прицепа лопнуло колесо, сцепка не выдержала, и радостный трактор вылетел на самый край моста. Мост начал проваливаться под трактором, который вместе с водителем погрузился в воду и начал медленно тонуть. Все произошло как в замедленной съемке. На секунду показалось, что трактористу конец, но что может случиться с Ришатом? Он и не из таких передряг выходил сухим из воды. Скинув с глаз повязку, он крутил руль и пытался спасти тонущий агрегат.

С берега кричали:

– Прыгай!.. Прыгай!..

А он бодро отвечал:

– Нет, капитан последний покидает мостик. – Ришат-абый, конечно, знал, что здесь не так глубоко, чтобы утонуть, можно было и покривляться.

– Утонешь, дурень, прыгай!..

– Капитану лучше утонуть, чем бросить судно. Если что, назовите мост моим именем, – как в воду глядел Ришат-абый.

– Прыгай, дуралей, прыгай! Утонешь, – кричала ему взволнованно жена. Она бегала по берегу с палкой и не знала, как ему помочь.

– Поклянись, что будешь любить меня до самого гроба!

– Клянусь! Прыгай, идиот!

– И не будешь звать меня идиотом… – идиотски улыбался он ей из кабины.

– Не буду!.. Прыгай, придурок!

– И придурком звать не будешь?

– Да, прыгай уже, идиот!

– Не дождешься, – показал он фигу.

– Да чтоб ты утонул, придурок!.. Да чтоб ты провалился вместе с трактором твоим, чтоб говорить тебе только с рыбами!.. – не выдержала тетя Фируза.

Народ ржал, как не в себя. С одной стороны, трагедия, с другой – комик Ришат. Этот парень не мог без сцены, он всегда носил ее с собой. Доставал в самом непредвиденном месте. Главное, что была публика, а он, как всякий актер, нуждался в аплодисментах.

Трактор заглох и достал дно, он медленно садился в ил. Вода уже залила кабину, и Ришат успел ловко выбраться на крышу и стоял на ней в мокрых штанах и рубашке.

– Что сказала? Я не слышу, дорогая!..

– Только вернись, только вернись домой!.. Ты у меня такое услышишь, ты у меня получишь!..

– Не вернусь, погибну смертью храбрых.

– Только попробуй, идиот!

– Ты же только что говорила, что не будешь называть меня идиотом. Как тебе верить?

И здесь трактор перестал тонуть. Встал на якорь. Ришат радостно станцевал на крыше кабины чечетку.

– Я тебя так люблю, что козлиным горохом кормлю, – спел он жене свою любимую частушку, потом снял с себя штаны и начал их выжимать. Он стоял в одних трусах и весело улыбался сельчанам. Все смеялись, кроме Фирузы.

– Что? Со страху штаны намокли? Идиот, – перестала бегать по берегу обессилевшая жена. Ее волнения прошли, но гнев остался.

– Не называй меня идиотом, дорогая.

– Идиот!.. Ах ты, вредитель! Ты что там делаешь? – выскочил на ходу из подъехавшего уазика председатель колхоза. Маленький, толстенький, лысый и потный. Всё, как в фильмах про вредных председателей.

– Да вот, трактор с моста в воду нырнул, выходить не хочет, скотина. Говорил я ему, не прыгай, а он вот – полюбуйтесь! Ах ты, шайтан!.. – взял Ришат ветку, которую прибило к кабине течением, и начал хлестать им кабину.

– Ах ты, скотина!.. плыви сюда!..

– А я что говорю ему – плыви к берегу, а он ни в какую. Вот ведь скотина упрямая…

– Ах ты!.. – не нашел председатель подходящего слова, чтобы выразить свое негодование. А скорее всего – произнес что-то мерзкое про себя. – Долго еще будешь комедию ломать, – бегал весь красный по берегу председатель, не зная, чем ему достать до Ришата.

– Слышал? – обратился Ришат-абый к трактору. – Хватит комедию ломать. Вон все смеются над тобою. Только один не смеется. Лучше надо ломаться, лучше. А то председатель тебе не поверит, – посмотрел серьезно Ришат-абый на трактор.

– Ришат, ты зачем технику утопил? Ты за это ответишь! – наконец нашел он, чем достать тракториста. Затем поднял с земли камень и бросил его в трактор. Камень попал в стекло кабины. Оно треснуло, а трактор погрустнел и стал похож на Линара из класса, у которого одна линза на очках разбита. Смотришь на него, и сразу хочется пожалеть и купить ему новые очки.

– А вот это зря… непедагогично. Зря вы так, товарищ председатель. Теперь он точно никуда не пойдет. Я его знаю, – усмехнулся Ришат.

– Негодяй, – побежал председатель на мост, где стоял одиноко прицеп. – Я тебе покажу, как технику ломать!

– Да можно, конечно, за хвост попробовать, но, думаю, что вряд ли это поможет. Обида у него на вас страшная. Вы же ему лоб разбили.

Народ на берегу угорал от смеха. Все ржали, как ненормальные, над Ришатом, но еще больше над председателем.

– Ах ты, дерьмо!

– Это не я, это мост – дерьмо. Где новый мост? Ты себе и дом уже успел построить, а моста все нет. Где деньги, спрашивается?

– Ах ты, коровья лепешка! Ты что такое несешь? Лучше бы ты утонул!..

– Такое не тонет, – веселил Ришат народ, собравшийся на берегу.

– Вытаскивай теперь сам трактор, – махнул председатель рукой. Вылезай как хочешь. К утру не вытащишь – в тюрьму сядешь у меня!

– Вместе сядем. Я молчать не буду, – осмелел Ришат.

Он почувствовал, что взял быка за рога. Надел выжатые штаны, нашел там зажигалку, сел на крышу трактора.

– Кара син!.. Ишь ты!.. Горит… – щелкнул он зажигалкой и добыл огонь. Ришат достал сигаретку из-за уха, подул на нее и прикурил.

– Смотри, председатель, даже сигареты не промокли. Рубашка промокла, а сигареты нет. Кара син аны!.. Ничего себе!.. – затянулся он и начал пускать в сторону товарища председателя кольца из дыма. Тот махнул рукой еще раз, сел в уазик и уехал подальше от стыда.

– Сухари сушить поехал, – прокомментировал Ришат. – Только что клялся меня в тюрьму посадить, а сам уехал. Как ему верить? Никуда я не поплыву, я лучше здесь сидеть буду. Жаль, удочки нет, вечером самый клев. Жена, принеси мне удочку, рыбы на ужин наловлю.

Ришат чувствовал себя на сцене. В нем жил великий актер-комик. Мы с Альбинкой живот надорвали. Я так никогда не смеялась.

– Щас, разбежалась! Я тебе такую удочку принесу!.. – не знала, как наказать своего мужа тетя Фируза. – Будешь трактор свой на нее ловить!..

В этот момент в деревню спустилось стадо, все побежали искать свой скот, чтобы отогнать домой, и про трактор сразу забыли. Будто в зале закончилось кино, и все разошлись.

Мы с Альбинкой тоже нашли свою Марту и барашков и погнали домой. По дороге мы строили догадки: как же Ришат-абый выберется сухим из воды? В этом деле он был большой талант. Все ему, конечно, в итоге сходило с рук, так что ни у кого не было сомнений, что Ришат-абый что-нибудь придумает.

– Он, как Мюнхгаузен, вытащит себя за волосы из реки.

– Ага, вместе с трактором.

– Трактор тебе не лошадь.

– Но и Ришат-абый не Мюнхгаузен.

– Нет, он круче.

На следующий день трактор вытащили, Ришат-абый вместе с другими колхозниками пытались как-то подлатать мост, но ездить по нему было опасно. И это стало минутой славы для Ришат-абыя, потому что имя его не сходило с уст: все только его и поливали, да еще председателя, который построил себе дом, а мост построить не смог. В итоге ему самому пришлось ехать в райцентр выбивать средства на капитальный ремонт. Между районами шла битва за урожай, а эта дорога была стратегической, потому что вела к самому току, куда свозили убранное зерно. Поэтому деньги нашлись. Так нам объяснил папа.

– Мам, мы сегодня с Альбинкой по новому мосту обратно шли.

– Кара син! А что, доделали его уже? Там же только машинам можно было.

– Ну да.

– Ну и как?

– Прямо как в сказке, помнишь? Там тоже Ивану царь приказал мост за ночь через речку построить.

– Не за ночь, конечно, но хорошо, что построили. Я думала, еще долго придется по висячему мосту за хлебом ходить. Такой крюк, – посмотрела на нас мама, оторвав взгляд от спиц. Руки ее сейчас жили своей жизнью. Они вязали варежки на зиму. В свободное время мама обязательно что-нибудь вязала, то варежки, то носки, то шарф или даже свитер. Спицы только сверкали в ее руках. Пальцы ловко считали петли, создавая тепло. Даже глядя на эту полуварежку, уже становилась тепло. Шерстяная нитка тянулась к маминым ногам, там лежал клубок, за которым охотилась кошка. Но сейчас она дремала на печке, подслушивая наши сплетни.

– Ришат-абый, конечно, не Иван-дурачок, но тоже везунчик, – добавила Альбинка.

– С Ришатом по-другому не бывает. Он точно не дурак. Если бы не Ришат, когда бы еще мы мост новый увидели… – усмехнулась мать.

– Теперь ему памятник поставят? – пошутила я.

– Конечно, жди! Но мост в народе уже все зовут Ришатовским.

– Ну, хотя бы грамоту вручат за рацпредложение?

– Смеешься? Зато, говорят, мешок семечек дал ему сам председатель.

– Жаль… А то у меня родилась идея памятника… Ришат-абый сидит на крыше трактора на середине реки в позе лотоса, – вдруг вставила свою мысль Альбина.

– Почему лотоса?

– Как настоящий йог. Он же теперь йогом стал. И все время сидит в позе лотоса.

– Вечно он что-нибудь придумает, – усмехнулась мама.

– Лотос – это же цветок? – спросила я.

– Да, цветок. А ты думала?

– Я просто подумала, почему поза лотоса есть, а позы Ландыша нет. Мама, как ты считаешь?

– Раз, два, три, – пошутила мама.

– Ну, честно, мам.

– Есть, есть, когда я в огороде на грядке… Тружусь, не разгибая спины. Это и есть поза Ландыша.

– Мама, тебе надо больше отдыхать.

– Отдохнешь тут с вами, – вытянула она нитку из-под своей ноги, где тут же закружился клубок.

– Тут не надо, тут неинтересно, отдыхать надо на море.

– Надо, но как? Когда столько дел…

– Бросать дела.

– Куда их бросишь?

– В печку.

– Да, хорошо, что напомнили… Завтра надо будет дрожжи купить, чтобы хлеб поставить. Вот вам и отдых.

– Ты все время только о работе думаешь. Не жалеешь себя совсем, – посмотрела я на маму.

– Да все так живут.

– Неужели никто не хочет съездить на море?

– Хотят, но где взять столько денег? Короче, моря нет, но есть море дел.

– А я всегда мечтаю о море, а пока мое море – это диван, – вздохнула я.

– А я просто жду каникул, – добавила Альбинка.

– Учеба только началась, а уже устали? – посмотрела на нас мать, встала и убрала вязание на печку. Варежка была почти готова.

– Еще как.

– Идите тогда кур покормите.

– Спасибо, мамочка, – усмехнулась я.

– Ну, а что? Мне еще Марту доить. Сделайте и вы доброе дело. Считайте, что это те же уроки! Вы же их делаете?

– Делаем. Но это только ради тебя и ради папы. Так что это не считается. Мы же для вас стараемся.

– Чтобы вы были довольны, – добавила Альбина. – Но вы никогда не бываете довольны.

– Нет, вы учитесь для себя, – достала мама ведро для молока и взяла с вешалки полотенце.

– Это то же самое, что сказать, что ты работаешь для себя.

– А что бы вы делали без учебы?

– Так мы бы ничего не делали. Лежали бы на диване и смотрели кино.

– В этом вы настоящие таланты.

– Да, мы способные. А вот ты нет, – заявила Альбинка. Она соорудила себе хлеб со сметаной и откусила.

– Ты же вскочишь через пять минут и скажешь, что тебе надо срочно что-то сделать, иначе мир перевернется – Марта начнет давать сразу сметану, Ришат-абый принесет жене букет лотосов, а папа купит тебе путевку на Черное море.

– Только в самом кошмарном сне.

– Да. Поэтому ты вскакиваешь и начинаешь что-то делать, иначе начнется. Ты даже сидишь как на иголках.

– Так ты никогда не сможешь отдохнуть, мама. Даже на море ездить не надо, – с удовольствием уплетала свой бутер Альбинка.

– Что вы знаете о море… – посмотрела она в окно, будто оно находилось там. За окном уже темнело.

– Ничего не знаем… может, расскажешь нам про море? – пытались мы развести маму на воспоминания, где она могла рассказать о своем детстве. Потому что всем взрослым кажется, что сейчас у детей все есть, не то что в их детстве, – там не было ничего. Слушая их, можно было подумать, что они все детство только и делали, что помогали своим родителям. Прямо с утра вставали и помогали, и помогали, и что не было у них ни догонялок, ни качелей, ни пряток, а только бесконечный труд на пользу семьи и общества. Верилось, честно говоря, тоже с трудом.

– Я сама там еще не была. Съездить на море было из области фантастики – все равно что слетать на Луну. У нас со всей деревни только один человек на море был. Старший брат вашего отца – Риф, он служил на флоте. Только он мог рассказать про море. Мы слушали его открыв рот. А потом он женился, переехал в город, и море стало дальше. Теперь он приезжал к нам в гости со всей семьей. В эти дни море снова становилось ближе.

– А что изменилось? Мне кажется, что оно для нас ближе не стало.

– Ну, теперь вы его хотя бы по телевизору можете посмотреть.

– Просто отлично. Включили телевизор, искупались и пошли в школу.

– Ну вам же папа обещал.

– Три года ждем его обещаний.

– Три года?.. Я вон всю жизнь жду…

– Мама, откуда у тебя столько терпения?

– Все проблемы из детства, – улыбнулась мать. – Нас так учили. Говорили, что надо потерпеть, потом будет легче.

– Стало? – уточнила Альбинка, вытерев рот от крошек ладонью.

– Как видите.

– А что, у вас были уроки терпения? – пошутила Альбинка.

Мама посмотрела на дочь с недоумением.

– Тупой какой-то вопрос, – посмотрела я на сестру.

– Почему тупой?

– Мне кажется, все уроки про терпение. Сидишь и ждешь, когда же этот урок закончится, смотришь на часы, а время тянется, как резина.

– У нас даже часов не было, – посмотрела на настенные часы мама. Ей не сиделось, у нее были дела, и она уже нервничала.

– Зато времени было полно.

– Откуда?.. Надо же было все время по хозяйству родителям помогать.

– Это мы уже слышали сто раз. Мама, ты же про море обещала рассказать.

– Как я могу рассказывать о том, чего не видела?

– Придется про море спросить у дяди Рифа, когда приедет, или у дяди Ришата.

– Думаешь, он видел море? – спросила меня Альбинка, накручивая мою прядь волос на свой палец.

– Нет, но он же может его придумать. Ему море увидеть – раз плюнуть, – прикалывалась я. – И хватит мне уже волосы накручивать жирными руками!

– Чистые у меня руки.

– Да где – чистые? Ты только что бутерброд съела.

– По-твоему – он не чистый был?

– По-моему, я сказала, хватит уже крутить мне голову, – вытащила я свою прядь из Альбинкиного плена.

– Это чтобы ты умнее была.

– Себе накрути.

– Я уже умная.

– Ну, конечно… Вчера полночи математику решала.

– Девочка, ты забыла, кто в этом доме «решала»? – рассмеялась Альбинка, сделала из руки пистолет и выстрелила из него в меня. Потом дунула на воображаемое дуло.

– Мое сердце убито, – театрально воскликнула я и демонстративно приложила руки к собственной груди.

– Разбито, а не убито.

Мать смотрела на этот спектакль с умилением. Она снова присела на стул.

– В общем, что я хотела сказать: хватит уже из себя старшую строить, – посмотрела я на сестру.

– Это только, чтобы строить тебя, малолетка, – рассмеялась она. Я тоже рассмеялась вместе с ней. В этот момент я была очень счастлива, что у меня есть такая классная старшая сестра.

– Не смешно, – продолжала она. Старшим всегда труднее, потому что они первые. Это тебе все легко дается. Вот почему по ночам меня мучает бессонница. И вообще, я не люблю торопиться… Мне дня не хватает, чтобы настроиться и привести в порядок мысли.

– Понимаю, твои мозги надо сначала завести, а это не так-то просто. Примерно, как папа зимой машину заводит по три часа. Чем старше мозги, тем дольше их нужно прогревать.

– По крайней мере, они у меня есть, – сменила милость на гнев Альбинка. Я знала, что если она начинала нервно расправлять свою толстую косу, значит настроение ее меняется.

– Скажи спасибо Гудвину.

– А это еще кто? – спросила мама.

– Она с ним сидит и списывает иногда.

– Рафис, что ли? – уточнила мама.

– Ни у кого я не списываю, – отбивалась Альбинка.

– Ладно. Не заводись, – отпрянула я от ноги Альбинки, которая попыталась меня пнуть. – Все равно не достанешь.

– Да хватит вам уже, – вмешалась мама, закрыв меня от Альбинки.

– Достану, еще как достану, – снова попыталась она дотянуться до меня ногой.

– Даже не надейся, – продолжала я дразнить сестру за спиной мамы.

– Смейся, смейся, уеду в Индию, будешь знать!

– И что ты там будешь делать? – хихикнула я.

– Вот именно, что ничего. Я знаю, что в Индии есть люди, которые могут силой мысли доставать предметы. Вот научусь так же, – мечтательно вспомнила Альбинка.

– Я поняла. И достанешь нас всех, – рассмеялись мы вместе с мамой.

– Смогу достать все, что захочу, – снова бросила свою ногу в мою сторону Альбинка и достала.

– Вот завелась! Хватит думать ногами… Ты еще не прогрелась для этого, – поймала я ее ногу и засмеялась еще громче.

– Сейчас я тебе покажу!.. – освободила свою ногу Альбинка, готовая наброситься снова. Я опять спряталась за маму. – А ты про левитацию слышала?

– Что это?

– Когда человек может по воздуху передвигаться.

– По воздуху? Это как? – начала остывать Альбинка. Она быстро вспыхивала и так же быстро гасла, становясь доброй и покладистой.

– Не знаю, но это тоже в Индии.

– Теперь я еще больше хочу туда.

– Ты еще в Голливуд к Джонни Деппу не съездила, – усмехнулась я.

– Вот я и полечу. Прямо представляю себя птицей. Вся деревня машет мне рукой, я парю, поднимаюсь все выше к облакам.

– Не, не надо над деревней, пацаны начнут камнями кидать.

– Да… нет у нас культуры воздухоплавания, – вздохнула Альбинка.

– Чего?

– Воздухоплавания, – повторила Альбинка.

– Да, у нас только землекопания.

– Землеройства, – добавила она.

– Вот и я говорю: рожденный ползать, летать не может.

– Вообще-то это Горький сказал, – уточнила Альбинка.

– Не Горький, а Островский, – не сдавалась я.

– Давай поспорим.

– Давай.

– На что? – посмотрела на меня испытующе Альбинка.

– На килограмм конфет.

– Ты мне уже три килограмма проспорила, – напомнила я ей.

– Какие три килограмма? – возмутилась она.

– Шоколадные.

– Это ты мне тогда проспорила. Мам, ты помнишь, она же мне тогда проспорила, – обратилась Альбинка к нашему главному судье.

– Ладно, хватит уже умничать, мне еще Марту доить, – не выдержала мать нашей пустой болтовни.

– Горький, – не сдавалась Альбинка.

– Островский.

– Мама, ну скажи ты ей, что это Горький.

– Островский!.. – не унималась я.

– Хватит уже спорить, страшно вас тут оставлять одних, передеретесь еще, – двинулась мама к входной двери. Скинула тапки и надела галоши.

– Ладно, сеанс левитации закончен, идем на посадку.

– Горький.

– Мир? – протянула я руку сестре.

– Мир.

– Ну наконец-то. Теперь вы тут мирно приберитесь, как следует. Воду горячую для посуды я погрела, в кастрюле возьмите.

– Когда уже у нас, как у всех нормальных людей, будет водопровод и горячая вода?..

– Когда вы будете нормальными, – пошутила мама.

– А мы что, ненормальные?

– А что – нормальные?.. Спорите, как две бабки на базаре.

– Нормально мы спорим.

– Это потому что мы – паранормальные, – добавила я.

– Вот-вот. Разве нормальный человек может влюбиться в Джонни Деппа.

– Ты сама нас такими родила. Кстати, я разлюбила Джонни Деппа. Так что мы уже разошлись.

– Поздравляю. Жаль, а я уже думала, что бы надеть в Париж.

– Надеть? – посмотрели мы с Альбинкой с удивлением на мать.

С тех пор, как она вышла на работу, что-то изменилось в ее сознании, оно вышло за рамки личного хозяйства и пыталось жить по-другому. Широко, свободно, молодо, легко.

– Иногда мне кажется, я была создана, чтобы сидеть на тихой улочке Парижа, пить кофе с круассаном и листать журнал, на обложке которого я сама.

– Мама, ты чего?

– А что?

– Он же в Голливуде живет, – трезво оценила ситуацию Альбинка. Она всегда в мечтах была самая трезвая. Не любила выходить далеко за рамки. Ей больше нравилось стоять на земле, чем витать в облаках.

– Размечталась?.. – все еще недоумевала я.

– А что я – не женщина? Мне и помечтать нельзя? Вы думаете, что родители такие олухи, которые должны все время пахать и света белого не видеть?.. что у них остальные желания не работают?.. что они не люди, а обслуживающий персонал?.. что у них не может быть своей личной жизни, кроме работы по дому?.. Кара син!

– Мама, ты чего?.. Можно, конечно. Но это так необычно. Это точно – ты?

– Не волнуйся, я никуда от меня делась.

– Чувствую, у нас еще долго не будет водопровода, – заставила я всех рассмеяться.

– Так вот мы, значит, в кого? – осенило Альбинку.

– В кого?

– По ходу, мы тут все ненормальные, – хихикнула Альбинка. Она все время тихонько хихикала, будто немного стеснялась своего чувства юмора и хранила его где-то шкафу, доставая по особому случаю.

– Как говорит моя начальница, когда хочет похвалиться своей должностью: вышла я как-то из себя, а обратно уже не хочу, – вспомнила мама о своей работе.

– Почему не хочешь?

– Потому что там сарай, а в нем корова, которую надо доить. Вся жизнь упирается в корову, словно в карту мира, с континентами.

– А я все время думала, что мне это напоминает. Точно, Марта – она же ходячая карта мира, – поправила свою косу Альбинка.

– А я думаю, что мне напоминает пятно на ее правом боку.

– Что?

– Австралию.

– Кара син! – многозначительно посмотрела на меня мама.

– Да, я тоже хочу посмотреть. Можно я с тобой, мама? Научишь меня доить…

– Тоже захотелось путешествий? – рассмеялась мама.

– Нет, я давно уже хочу научиться доить, – вдруг опять вырвалось из меня. На самом деле, я не была уверена, что хотела этого так сильно.

– Ну, пошли.

– Точно. А я думаю, что мне напоминает пятно на ее правом боку, – вспомнила я, что узнаю ее из тысячи таких же коров лишь по одному узору на ее шкуре. Ни у одной ничего похожего не было.

– А кто будет порядок наводить?

– Вон, Альфиюшка пусть наводит.

– Ты смеешься? Она же еще маленькая, – вздохнула мать.

– Ну и что, сидит целыми днями только мультики смотрит.

Альфиюшка, услышав свое имя, сразу прибежала.

– Понухай, – подошла она к сестре и протянула ей фигу.

Тут рассмеялась даже мама. Она редко смеялась, потому что все время говорила, что ей не до смеха.

– Это ты ее научила? – улыбаясь отодвинула Альбина от себя фигу.

– Ну это, чтобы ты на нее не гнала.

– Ладно, пошли вместе, а то мы никогда не выйдем и останемся без сметаны.

– Вот бы Марта сразу сливки давала.

– Лучше сгущенку.

– Ага, вареную.

– Я так давно не ела вареную сгущенку. Мама, давай сделаем?

– Сделаем, сделаем, сначала надо Марту подоить.

– Так ты нас научишь?

– Научу, научу.

– Ура! – закричали мы хором, еще не зная, какую пользу это потом принесет самой Марте.

Через минуту мы уже были у сарая, где нас ждала Марта. Она мирно жевала сено, которое лежало у нее под ногами. Это ее успокаивало. Она обняла нас своими большими глазами. Мама погладила ее по животу. Марта ответила одним длинным гудком.

Мама ловко села на маленький стульчик, поставив его рядом с Мартой.

– Сначала протираем вымя теплой водой, вот так… куском чистой простыни. Потом вытираем насухо, – показывала мама, как что надо делать. Я слушала и отмахивалась от мошек, которых была здесь тьма. Мама не обращала на них внимание.

– Хвост коровы лучше прижать к ее ноге, чтобы она вам не залепила случайно. И за ногой ее следите, чтобы ведро не опрокинула. Сколько раз со мной это было.

– Сколько? – снова спросил за меня мой язык.

– Тебе в литрах? – поправила меня Альбина, чувствуя замешательство мамы.

– А что я такого сказала?

– Ты же сюда слушать пришла, а не говорить.

Мама уже начала доить.

– Следите за моими пальцами. Первое молоко не надо выдавливать в чистое ведро.

– Почему?

– Первое не очень чистое. И главное – не торопитесь и не делайте корове больно, а то…

– А то у нее включится нога, – засмеялась я.

– Ну да, – улыбнулась серьезно мать. – Вот так вот берете сосок и тяните книзу, выдавливая молоко. И так все соски по очереди. Привыкнете – быстрее дело пойдет.

– Ого, как у тебя ловко получается, мама.

Тонкие белые струи бились о дно ведра и рождали музыку. Поначалу ведро звенело, но потом, когда дно закрылось молоком, струя стала врезаться в белую гладь, звук стал более плотным и глухим. Над молоком возникло облако пены.

– Просто Марта у нас смирная. До этого была Мирка, такая стерва.

– Коровы тоже стервами бывают?

– Еще как… У каждой свой характер. Мирку надо было все время уговаривать.

– Прямо как Альбинка, – рассмеялась я.

– Мирка любила внимание, чтобы ей что-то на ушко шепнули, погладили, вкусненькое принесли.

– Точно я, – заулыбалась Альбина.

– Теперь ваша очередь. Кто первый?

– Мама, не сыпь мне соль на рану, – пошутила я.

– А что? Ну, кто первый, Алина?

– Ты всегда учила меня уступать место старшим.

– Называется, почувствуй себя старухой, – села на стульчик к корове Альбина. Она демонстративно помахала рукой перед своим носом, отгоняя запах и мошек.

– На минуту раньше родилась, теперь чувствуй все время себя взрослой.

– А, ты об этом, – улыбнулась мать.

– Да, я хорошая, я всегда уступаю старшим.

– Не надо врать.

– Хватит жаловаться, давай показывай, чему научилась, – подбодрила я сестру.

– Непривычно как-то, – выдавила первые струи в ведро Альбинка.

– Альбина, мягче, не надо так сильно тянуть.

– Что, не выучила урок?.. Так и скажи, что не выучила!.. Завтра придешь с родителями и с коровой, – рассмеялась я.

– Марта! – еле увернулась Альбина от хвоста.

– Хватит ржать, лучше хвост ей попридержи.

Дальше у Альбинки дело пошло веселее. Потом мы поменялись. Альбинка взяла хвост Марты.

Я села на стул и почувствовала волну тепла, прижала ухо к большому животу Марты.

– Что слышно? – спросила Альбина.

– Молочные реки, кисельные берега.

Поначалу было непривычно. Руки быстро уставали. И еще мошки. Лезли прямо в глаза. Не пчелы, конечно, но тоже ничего хорошего. Мы постоянно переглядывались с Альбинкой, посылая друг другу неоднозначные сигналы «…зачем нам это было нужно?».

– Ну что, тяжелое это занятие корову доить? – спросила мама, глядя, как мы стараемся.

– Да нет, легкотня. Я теперь каждый вечер могу за тебя доить, – снова сорвался мой язык.

– А утром, в шесть утра, сможешь? – усмехнулась мать.

– Конечно, мы можем и раньше встать, если нужно.

Альбинка глянула на меня сурово и покрутила пальцем у виска, ничего не сказала, но мать и без того прекрасно поняла:

– Это только в телевизоре все так красиво: чистые, добрые коровы, красочный закат… Ни тебе мошек, ни комаров, и песня красивая по лугам стелется.

– Ничего, привыкнем… Мы с Альбиной по очереди будем доить.

Альбина снова посмотрела на меня недоуменно и постучала по своей голове кулачком: «…совсем ку-ку?».

– Ну-ну, посмотрим, – улыбнулась мать. – Это вам не семечки на скамейке грызть.

– Ага, романтика.

– Романтики прямо через край.

– А долго еще доить? Полведра уже есть.

– Долго.

– Еще столько же? – с досадой вздохнула Альбинка. На улице стало совсем темно и тихо, как на наших лицах, только редкие собаки напоминали, что мы в деревне, и нечего пенять на судьбу: разве что на луну, которая скоро появится на небе.

– Еще полстолько же. А ведь раньше Марта по ведру давала.

– Не одна я старею, – пошутила неожиданно Альбина.

– Да, десять годков ей уже.

– Нашли старуху, – заступилась я за Марту.

– Ладно, хватит на сегодня. Пить будете парное?

– Не, я такое не очень люблю. Запаха не переношу, теплой коровой пахнет. Бе.

– Ну ты сказанешь!.. Мне тоже прямо пить расхотелось.

– Значит, Альфиюшка будет за вас расти.

– Пускай, мы уже выросли свое.

– Ага, поумнеть осталось. Берите ведро и домой.

– Мама, мы самые умные близняшки на планете, – взялись мы за дужку ведра по разные стороны и понесли молоко домой.

– Вот-вот, у вас одна голова на двоих. Куда Алина, туда и Альбина. Даже ошибки вы делаете одни и те же. Так классная ваша говорит. Давайте-ка я лучше сама понесу, а то разольете мне тут все молоко.

– Она классная… Не, не бойся!.. Не разольем.

– Если бы мы делали разные ошибки, их было бы в два раза больше, мама.

– Кара син… Об этом я не подумала. У меня только одна корова.

– Это потому что у тебя одна голова. А было бы две, как у нас, ты могла бы думать каждой по очереди, без перерывов.

В этот момент Альбинка споткнулась и потянула ведро за собой. Благо я устояла, и пролилось не так много.

– Пэтэщ!.. – мама схватилась за сердце.

– Темно уже просто, – оправдывалась Альбина.

– Вот видишь, мама, – две головы все-таки лучше, – помогала я сестре сгладить вину.

– Лучше свои галоши надевать, а не папины. – С укором посмотрела на Альбинкины ноги мама.

– А я уже представила молочные реки и кисельные берега, – мечтательно улыбнулась я. Я знала одно железное правило: если что-то натворил, надо улыбаться. Очень трудно ругать того, кто улыбается.

– Альбина, ты поэтому папины галоши надела?

– Нет, просто их удобнее надевать, шнурков нет, накинул и пошел. А папины так вообще.

– Ха-ха!.. Представляю!.. Галоши со шнурками!.. – рассмеялась я.

Галоши со шнурками заставила рассмеяться всех.

– Хватит уже!.. А то я тоже спотыкаться начну, – простила нас мама.

Там, где жили мы, степь да степь кругом. Горы тоже были, пологие и лысые. Если забраться на такую лысую гору, то можно легко убедиться в том, что у степи действительно нет ни начала, ни конца. В доказательство этого уравнения с одним неизвестным – бесконечные зеленые луга и мягкие покатые холмы, а на них английский газон – кажется, его кто-то аккуратно постриг газонокосилкой, пока все занимались делами. Ты стоишь посередине и чувствуешь себя тем самым неизвестным – все дороги открыты, но неизвестно, какая твоя. Только ветер знает, он все знает про тебя и про этого газонокосильщика и все время пытается рассказать. Но нам некогда слушать одну и ту же песню, нам хочется написать свою. Мы спускаемся с холма по полю… Нам его порывы не понять… Самое большее, на что мы способны, это любоваться, и когда ветер забавы ради волнует ковыль, это напоминает волнение моря. Травы волнуются за всех по привычке – так же, как и родители волнуются за нас, когда нет никаких причин. Именно таким я себе его представляла и очень хотела увидеть настоящее море, наблюдая, как маленькие коровки плавают в зеленом безбрежном океане. Я узнаю нашу Марту: у нее два белых пятна на одном боку и Австралия на другом – ни с кем не спутаешь; она всегда немного в стороне от стада, ищет тень и траву послаще. Она не любила толпу. Именно поэтому Марту частенько приходилось искать и находить в самых неожиданных кустах.

– Слышишь?

– Ветер?

– Нет, музыку слышишь?

– А, это Ришат-абый на курае играет на том берегу. (Курай – это флейта из полого стебля растения и название самого растения.)

– На курае? Я думала, он только кривляться умеет.

– Встанет на край обрыва и играет, а музыка по реке разносится.

– Как красиво…

– Что?

– Музыка красивая, – лежала я на густой траве, жевала травинку и смотрела на облака.

– Не знаю, ветер дует примерно с тем же успехом – ему даже курай не нужен… Не вижу разницы…

– Здесь надо слушать. В этом все волшебство!.. Я бы тоже так хотела.

– Ты про все так говоришь.

– Да, хочется все и сразу, но что-то мешает.

– Что?

– Как обычно. Все и сразу.

– Ладно, хватит мечтать, – поднялась с травы Альбинка, – пошли домой!.. Нам еще гусей своих найти надо.

– Пошли, – нехотя поднялась и я, пытаясь услышать курай, но ветер унес его песню в другую сторону. Я стала искать ее взглядом среди полей и лугов, но тщетно – только стадо вдали.

– Видишь Марту? – спрашиваю Альбинку, показывая рукой на стадо.

– Где?

– Вон в том море… Видишь, как оно волнуется?

– Это ковыль.

– Красиво, правда?

– Ничего особенного. Трава как трава.

– Неужели в тебе нет ни капли романтики? – вздохнула я с улыбкой.

– Нет, ни капли, все испарилось. Пить хочется теперь.

– Ничего ты не понимаешь в природе.

– У меня по природоведению пять, между прочим.

– Ты серьезно? Опять списала?

– Почему списала?

– Ты же ничего не понимаешь, – убегаю я от Альбинки по мягкой сочной траве.

– Я не понимаю? – гонится она за мной.

– А кто же еще? – убегаю я от нее все дальше, а сестра пытается меня догнать, но я бегаю быстрее. – Ты даже море здесь не видишь.

– Да где оно? Нет здесь никакого моря!

– Есть. Мы же сейчас в нем с тобой купаемся, представь.

– Вот еще, – вдруг исчезла сестра в высокой траве.

– Я же говорю, что это – море, и оно глубокое, – останавливаюсь я и смеюсь. Ожидая, когда сестра покажет свою голову. Она вот-вот должна высунуться из-за высокой травы густой шевелюрой пшеничного цвета. Но ее нет. Только ветер радуется тишине.

– Альбинка, ты где?..

Сестра не ответила мне.

– Альбина, – поспешила я к ней на помощь. Когда я подбежала, сестра лежала на спине и не дышала.

– Что с тобой? – прильнула я к ее груди. Лицо сестры было бледное, но мое, мне кажется, еще бледнее. Передо мной пролетела вся ее жизнь.

– Да что с тобой?! Ты чем-то ударилась?!

Она молчала.

– Да ответь ты мне!.. – начала я ее трясти.

Потом встала обессиленная и посмотрела вокруг. Степь да степь кругом и больше никого. Птицы пели, кузнечики стрекотали, мир не менялся и вел себя как обычно. Полное равнодушие. Мне же хотелось кричать и плакать одновременно. В этот момент я тоже не понимала природу. Я стала судорожно вспоминать, как делать искусственное дыхание. Сделав глубокий вдох, открыла рот Альбинке и выдохнула в ее толстые губы. Они были очень розовые. Я такого розового не видела даже у фламинго. Потом я надавила несколько раз двумя руками на грудь Альбинки. Не зная ни одной молитвы, я молилась, чтобы она открыла глаза. «Предлагала мне няняй (бабушка) выучить молитву, а я, дура, не захотела. Теперь наверху мои причитания вряд ли услышат. Ничего не слышно, повторите на нашем языке». Потом я снова вдохнула порцию воздуха в Альбинку. Губы ее начали бледнеть, и я вместе с ними тоже. В этот момент только два чувства во мне боролись, чувство страха и чувство беспомощности, пока не появилось третье.

– Вставай!.. – дала я пощечину Альбинке с такой силой, что у меня загорелась ладонь.

Она вдруг открыла глаза.

– Дура, что ли? Ты чего дерешься?

– А ты чего падаешь на ровном месте?

– А что, падать нельзя?

– Ну, не так же низко!.. Как же ты меня напугала! – обняла я Альбинку. – Ты серьезно упала или притворялась? – посмотрела в ее глаза.

– А ты? – потерла она щеку.

– Я думала, что ты без сознания.

– Поэтому можно меня бить?!

– Ну, я не принц, чтобы поцелуями лечить, – радовалась я, что меня там услышали.

– Да, целуешься ты так себе.

– Откуда ты знаешь?

– От верблюда, – вытерла рукавом платья свои губы Альбинка. – Все губы в твоих поцелуях.

– Так ты притворялась?

– Так ты же сама кричала, что это океан. Считай, что я тонула, а ты меня спасла, – рассмеялась сестра.

В этот момент вдали раздался гром. Только сейчас мы заметили, что небо начала накрывать огромная туча. Ветер стал сильнее, а волны на полях уже не такие добрые, как прежде. В воздухе запахло дождем.

– Побежали домой уже, а то не успеем!

– Мы и так не успеем, – на всех парах устремились мы к дороге, которая вела к дому.

– Надо хотя бы спуститься вниз, наверху все молнии. В прошлом году, помнишь, корову тети Зухры убило молнией здесь.

– Прямо здесь? – ужаснулась я. В этот момент рядом сверкнула молния. Мы, как по команде, рванули вниз с холма прямо по полю.

– Да, ела себе травку, никого не трогала, а тут молния, как шарахнет.

Подтверждая слова сестры, сзади грянул гром, мы даже пригнулись от неожиданности.

– Бежим быстрее, – рванули мы еще быстрее, подгоняемые страхом. Сверкнула еще одна молния, и гром раскатился по всему небу.

– Блин, нам же еще гусей надо с пруда забрать, – со страху вспомнила я.

– Потом! Им дождь как с гуся вода.

– Мама нас убьет.

– Лучше мама, чем молния. Бежим скорее. Сейчас ливанет, – включила страшную сестру Альбинка.

Теплый летний ливень настиг нас у самого дома. За пару минут мы успели промокнуть до нитки. Возле дома мы уже перешли на шаг. Гроза прошла, а на небе тут же появилась радуга. Мокрые, но счастливые мы взялись за руки и закружились под дождем. После страха нас накрыло весельем. Через несколько минут мы ворвались домой, где меня и Альбинку встретила мама.

– Кара син!.. Шагом марш переодеваться. Не хватало еще только заболеть летом. Картошку кто будет окучивать?

– Мама, мы думали ты за нас переживаешь, а ты за картошку, – пошли мы в свою комнату переодеться.

– Я за всех переживаю. Делать мне больше нечего.

– Это миссия, – крикнула я из спальни.

– Что?

– Я говорю у тебя такая миссия – за всех переживать.

– А вас хоть что-нибудь волнует?

После этого в доме повисла пауза: мы с сестрой посмотрели друг на друга – стая гусей пронеслась перед нами. Вскоре вернулись на кухню, потому что жутко хотели есть, а в доме так вкусно пахло едой. Мы виновато сели за стол.

– Ничего вас не волнует, кроме еды, – поставила нам на стол по тарелке с супом мама. Облако от наваристых щей сорвало нам башку.

– Да… Ты нас убьешь!..

– Делать мне больше нечего…

– Мам…

– А?

– Гуси остались на пруду, – спрятались мы за тарелками, поедая щи.

– Да, вы что, забыли про гусей? – грозно посмотрела она на нас.

– Это все дождь. Мы думали, что успеем.

– Думали… Гуси умнее вас – сами пришли, уже в птичнике сидят.

Вот так мама переживала за нас в общественно полезном ключе. Мы были не против, понимая, что за этими переживания стояла большая любовь, к которой мы прижимались при любой опасности.

– Какие умные, – вздохнула я. – Неужели это те самые?

– Да. Те самые, – улыбнулась мать, вспомнив эту гусиную историю.

– Я купила яйца… Чур, руками не трогать! Через две недели из них вылупятся цыплята.

– Живые цыплята? – спросила Альфия.

– А какие еще? Конечно, живые, – ответили ей сестры в унисон. Они не так часто отвечали хором, поэтому все рассмеялись, кроме Альфии.

– И у меня будет свой живой цыпленок?

– Да.

– Ура! – запрыгала Альфия. – Можно его как-нибудь назвать?

– Ну, конечно.

– Назови его Желток.

– Почему это Желток?

– Они же желтые рождаются.

– Не все.

– Как не все?

– А вот так, – ответила Альбина. Она сделала важный вид, будто ей всегда все было виднее.

– Желтые.

– Нет, разные бывают. Вот увидишь.

– Давай поспорим, что желтые?!

– Давай.

– На что спорим?

– На просто так.

– На просто так я не хочу. Давай на твою заколку с цветами?

– Ну, хорошо… Но если ты проиграешь, ты отдашь мне свою пятицветную ручку.

– Ладно. Альфия, разбивай, – пожали друг другу руки сестры.

– Ну, вы придурошные, – разбила спор Альфия своей маленькой ручкой.

Мать разложила яйца в гнезде, где их должна была высидеть рыжая несушка. Она, как добрая мачеха, усыновила и удочерила всех: с деловым видом подошла к задаче, села на яйца и, прикрыв их своими пестрыми крыльями, стала охранять.

Мы каждое утро, а иногда и вечером, забегали к ней посмотреть, как там цыплята, но те даже не думали вылезать.

– Мам, а чего они не выходят?

– Скоро, скоро, – отвечала сначала мать. – Не знаю, я сама уже жду не дождусь. Может, опаздывают, – ответила она на тот же вопрос через неделю. – У нас всё нет. Хотя мы в один день с Зинурой-аби купили яйца… У нее уже вылупились и бегают.

– Кто бегает, мама? Яйца? Ты сказала яйца бегают.

– Лови их! – закричала весело Альбинка.

– Кого? – высунулась из спальни Альфия.

– От Зинуры яйца сбежали.

– Да ну вас!.. Идите уже за Мартой, хватит ерунду болтать…

* * *

На следующий день мы специально пошли к дому Зинуры, чтобы удостовериться. И действительно увидели, как Зинура кормит своих цыплят во дворе.

– Щип-щип-щип… Цып-цып-цып… – стояла она над большой бумажной коробкой и сыпала туда пшенку.

– Можно нам посмотреть? – зашли мы к ней во двор.

– Конечно!.. Проходите. Вот пшено – можете покормить… Только много не кидайте…

Цыплята сидели в большой коробке желтенькие, пушистые, с большими глазами. Они постоянно шевелились, махали маленькими крылышками, важно, с писком, подбирая их под себя. Это было похоже на желтую пшенную кашу, которая кипела и пищала.

– Какой мягкий, – взяла я одного цыпленка на руки.

– Ты чего? Положи обратно, сейчас Зинура увидит – руки нам оторвет.

– Обе? – пошутила я.

– Обе! Две.

– Зачем ей столько? – продолжала фантазировать я.

– Коллекционировать будет.

– Ну, ты скажешь.

– Хватит болтать, клади обратно, – скомандовала сестра.

– Вот бы нам таких же! – положила обратно я в коробку цыпленка.

– Да будут, будут.

– Когда будут? Даже мама уже не верит, – спросила я сестру, как старшую, которая должна все знать.

– Может, яйца просроченные? – незаметно сзади подкралась к нам Зинура-апа.

– Надо будет проверить, – понятия не имела я, как это сделать.

– Ну как вам мои цыплята? – улыбалась нам Зинура-апа.

– Красивые.

– Да, у меня наседка в сарае еще с десяток высиживает. Скоро еще столько же вылупится. Вот будет здесь веселье, – словно издевалась над нами тетя Зинура.

– А у нас что-то все нет и нет, – грустно ответила я. И мы двинулись к калитке.

– Странно… Мы же вместе покупали с вашей мамой. Может, яйца замерзли?.. Может, надо другие купить?.. – проводила нас до ворот Зинура.

– Сама ты замерзла, дура старая, – ответила зло Альбина, когда мы уже шли по дороге к дому. Ей вдруг стало жалко мать, которая днем и ночью переживала за своих цыплят и в сердцах говорила: «…Ну хоть сама высиживай!..»

– Да ладно тебе… Она реально старая. Очки видела у нее какие? Я таких толстых линз никогда не встречала. Говорят, через них можно как в телескоп на звезды смотреть.

– Вот бы нам такие. Я бы все отдала, чтобы в них посмотреть, – усмехнулась Альбинка.

– Лучше не надо, мне очки не пойдут, я точно знаю… И в школе будут дразнить!

– Это точно. Этим только дай повод – сразу на всю жизнь очкариком станешь.

– Бедный Линар, – вспомнила я Линара, нашего одноклассника.

– Да пусть сама их носит, курица слепая…

– Да хватит тебе. Лучше скажи, что с яйцами делать будем? – посмотрела я на Альбинку.

– Откуда же я знаю. Остается теперь ждать.

– Кажется, я придумала. Нужен только фонарик, – остановилась я.

– Что, фонариком будешь яйца просвечивать, чтобы цыплята сами на свет вышли?

– Дура, что ли? У меня есть идея получше. Ты со мной? – протянула я сестре ладошку.

– А куда ты без меня!.. Я же старшая, – звучно ударила она своей ладонью по моей. Хлопок получился что надо. Это значило, что мой план должен был сработать.

– Блин, ты можешь идти тише? – продиралась я сквозь ночь, ведя за собой сестру. Она боялась темноты, а я нет. То есть я тоже боялась, но любопытство было сильнее. Темень стояла глухой стеной, с нее отовсюду таращилась на нас опасность.

– Нет.

– Говорила тебе, галоши надевай, а не туфли. Мы же не на дискотеку идем.

– А я что? Только галоши не мои, мамины.

– Еще лучше. Ты бы еще папины надела.

– Какие нашла, те и надела.

– Смотри не потеряй, если что – снимай и беги босиком.

– Не потеряю.

– Хорошо еще, что у Зинуры собаки нет.

– Да, вовремя она сбежала. А-то бы нам конец.

– Говорят, ее волки загрызли, – сказала я, но тут же пожалела.

– Не, я дальше не пойду, – вдруг встала Альбинка.

– Ты прикалываешься?

– Мне страшно.

– Начинается. Да не бойся ты, нет здесь никаких волков. Это все сплетни, – не могла я поверить своих ушам, что Альбинка такая трусиха.

– Чё, поверила, что ли? Мне просто в галошу что-то попало, – встала Альбинка на одну ногу, сняла с другой галошу и начала вытряхивать.

– Я так и подумала.

– Да нет, ты поверила, – надела галошу на ногу Альбинка Она была мастер спорта по розыгрышам.

– Да, вот такая я доверчивая.

– Куда же тогда пропала собака, интересно знать?

– В другую деревню убежала. Подальше от Зинуры, – предположила я. – А ты сама захотела бы с этой бабкой жить?

– Я бы тоже, наверное, сбежала.

Мы привыкли к темноте и двигались уже увереннее и быстрее. Холодный свет луны не предвещал ничего хорошего. Он гнал нас на преступление века.

– Ну, вот. А собака чем хуже? – хихикнула она.

– Ну ты сравнила – родную сестру с собакой.

– Ты права, собаки лучше людей. Здесь не поспоришь, – добавила Альбинка со знанием дела.

– Очень смешно…

– Ничего ты не понимаешь. Я поднимаю твой моральный дух.

– Ты думаешь, я боюсь? – оторвала я взгляд от дороги, подняла голову и увидела дом тети Зинуры.

– А то нет!..

Наконец луна, словно большой прожектор, осветила сарай Зинуры. Он стоял недалеко от ее дома, тяжелый, мрачный и полный тайн. Мы остановились у самого входа.

– Может, через окно? У этого сарая дверь скрипучая. Спалимся, – решила я обойти свой страх через окно.

– Ты откуда знаешь?

– У всех сараев двери скрипучие. Я не знаю ни одного сарая, где не скрипела бы дверь.

Чувство вины за испуг не покидало меня, а даже наоборот – переполняло до самых краев. Того и гляди – выплеснется, и тогда я брошу все и побегу со всех ног к нашему дому, подальше от преступления. Но мы были в связке с Альбинкой с самого рождения, в одной упряжке – я не могла ее подвести, тем более показать ей, что я чего-то боюсь. Тогда бы уже чувство вины резко превратилось в чувство стыда. Между виной и стыдом я, конечно, выбираю вину. Ее хотя бы можно искупить, а вот со стыдом сложнее: получай потом, как предатель, глаза, полные горьких усмешек. Именно это работало, как предохранитель, и не позволяло нам не соскочить с безумия в самый напряженный момент.

– Да не боись!.. Не спалимся. Дай сюда фонарик.

– Говорю тебе, спалимся, – настаивала я на своем.

– Давай лучше через окно… Кажется, оно открыто.

Мы подошли к окну. Я вытянулась во все свои метр сорок и толкнула фрамугу, та тихо отъехала внутрь.

– Смотри. Здесь в стене есть дыра, – поставила я ногу в углубление, приподнялась и посветила внутрь сарая фонариком.

– Видно что? – спросила Альбинка.

– Да, белый глаз.

– Какой глаз? – я вздрогнула.

– Белый-белый и смотрит на меня.

– Кто там? – прижалась к мне Альбина.

– Это Зинура. Она в сарае спит и караулит нас.

– Уже не спит.

– Спит.

– С открытыми глазами, что ли?

– Что, страшно?

– С чего ты взяла? – поежилась Альбинка. Счет у нас теперь был «1:1».

– Ты вся дрожишь.

– Это от холода. Чей глаз-то?

– Барана. Прикинь, он спит с открытыми глазами.

– Да ну…

– Сама посмотри.

В глубине сарая спали овцы. Одна из них подняла голову.

– Это не баран, это овца.

– Сама ты овца.

– Она у них на шухере. Кажется, проснулась. Сейчас заблеет, и нам конец.

– Будем считать, что она спит.

– До скольких? – пошутила я. С этого момента страх прошел, и мне стало дико смешно. Я зажал своими руками рот.

– Хорошо, а…

– Ладно, держи, – передала я фонарик Альбине. – Свети сюда. – Я полезла в окно.

– Тебе помочь?

– Да. Давай поднимай мой моральный дух, – снова прыснула смехом я.

– Ты опять?.. – стала поднимать меня сзади Альбинка.

– Щекотно же!.. – заржала я тихонько.

– Погоди… Ставь ногу в дыру… Во!..

Я сунула ногу в стену, оттолкнулась и юркнула в окно.

– Как ты? – спросила меня из-за стены Альбинка.

– Классно, вляпалась во что-то мягкое и теплое.

– С тобой по-другому не бывает.

– А где курятник? – втиснулась в окно Альбинка.

– Он дальше, за дверью. Давай, прыгай!.. Я тебя страхую…

– Вау!.. Здесь высоко… – не решалась Альбина. – Я не хочу вляпаться…

– Не боись, я пошутила. Здесь одно сено. Ну?.. Что ты зависла?

– Пытаюсь тебе поверить.

– Прыгай, говорю! – приказывала я.

Альбина прыгнула в темноту, я решила ее подстраховать, и мы вместе упали в сено. Нам стало так смешно, что страх окончательно пропал, и нам обеим пришлось заткнуть себе рты руками, чтобы не рассмеяться по полной.

– Пошли в курятник… Только там – тихо! Иначе куры нас склюют, – сказала я, когда мы немного успокоились.

– Блин, кажется я потеряла одну галошу, – вскрикнула Альбина.

– Ты все время куда-нибудь вляпываешься, – усмехнулась я, вернув ей должок. – А галоши-то мамины… Не хватало еще здесь оставить…

– Посвети, я ничего не вижу…

– Иди на запах…

– Больно надо!.. Просто здесь ничего не видно, – оправдывалась Альбина. – Вот она! – накинула голошу на ногу сестра. – Как будто другая…

– А ты понухай, – рассмешила я ее.

– Думаешь, наши по-другому пахнут?

– Да, теперь мама нас по запаху вычислит, – улыбнулась я.

– Скажешь тоже… Стелька еще, как назло, вылетела.

– Ну ты наследила!..

– Всё!.. Нашла! Пошли быстрее в курятник, – побежала впереди меня Альбинка.

Внутри сарая было темно и прохладно, пахло сеном и навозом. Мы прошли через овечек в соседнюю дверь, где на насестах спали куры.

– Как они только не падают? – спросила я.

– Левитация, – вспомнила Альбина.

– Да-а… Нам есть чему поучиться.

– Думаешь попробовать?

– Я уже пробовала, – вспомнила я еще одну смешную историю.

– Ну и как? Уснула?

– Упала, – улыбалась я в темноте.

– Жаль.

– Чего жаль?

– Жаль, что я не видела, – рассмеялась Альбинка.

– Тише… не смешно.

– Я просто представила, как ты сидишь на жердочке. Просто умора.

– Тише ты, всех разбудишь, – приложила я указательный палец к губам. Будто Альбинка могла это видеть.

– Не похоже. Смотри, куры как под гипнозом, – разглядывала Альбинка кур. Казалось, что они притворяются спящими.

– Это пока петух не проснется.

– Значит, это он их загипнотизировал! – показала светом фонарика на петуха сестра.

– Ага. Главное, чтобы он не проснулся. А то как начнет кукарекать, – усмехнулась я.

– Представляю этот переполох в курятнике.

– Да, классный фильм. А вот и наседка. Давай сюда яйца.

– Ты мне или наседке? – снова пошутила Альбинка и достала из своего рюкзачка коробку с яйцами.

– Давай не надо, – посмотрела я строго на сестру. Глаза наши уже привыкли к темноте и Альбинка по моему взгляду поняла, что уже достала меня.

– Это ты хорошо придумала, коробку из-под яиц из холодильника взять… Все целые, – открыла я коробку.

– Надо было и яйца из холодильника брать… Чего ты смеешься?

– Представляю Там половина фабричных, с печатями. Нас бы спалили.

– Ага, из них уже точно ничего бы не родилось, – рассуждала Альбинка. Она всегда трезво оценивала ситуацию. Даже в этой темноте.

– А вдруг? – представила я.

– Я бы очень удивилась.

– Все бы удивились, даже дядя Ришат.

Курица слушала нас и смотрела непонимающими глазами, наблюдая, как я вытаскиваю из-под нее яйца и складываю в коробку, а взамен отдаю другие.

– Она думает, что это сон.

– Ага, будет утром, что петуху рассказать.

– Все? Яйца…

– Ага. Все, – закрыла я коробку. – Курицу брать?

– Ха-ха! У нас своя такая же есть.

– Может, наша наседка не так сидит, – подумала я вслух.

– Ага, оставляет детишек одна, а сама уходит на дискотеку с подружками.

– Хватит меня смешить, – сложила я коробку с яйцами в рюкзак.

– Тогда надо было курицу менять, а не яйца.

– Хватит мечтать, – тихо произнесла свою любимую фразу Альбина.

– Давай, курочка, высиди себе цыпляток, у тебя получится.

– Валим. А то куры просыпаются уже.

Те действительно начали выражать недовольство своим «ко-ко, ко-ко» и даже «ко-ко-ко».

– Да… Бежим обратно…

Альбина закинула свой рюкзак на плечи, и скоро мы были снова у окна.

– Жесть… слишком высоко, – приложилась я к стене. – И дыры тут нет… Давай обратно пойдем через дверь?

– Давай. Иди за мной… только тихо… корову разбудишь.

– Хорошо хоть, не быка, – рассмеялась Альбина.

Корова спала в углу, глубоко дыша. Мы тихо прошли рядом и оказались у самой двери. Альбина попыталась ее открыть, но та была заперта снаружи.

– Вот те раз!.. Закрыта!..

– Что делать? – вновь испуг охватил Альбину. – Капец нам теперь!.. Я прямо представляю, как утром нас здесь застукает Зинура и будет рассматривать через свои очки, как в микроскоп. А потом как закричит на всю деревню.

– Хватит мечтать, – ответила я фразой сестры. – Выйдем через окно.

– Как?! Как мы выйдем? – заверещала Альбина и села на сено. – Нам конец.

– Подожди, надо найти лестницу.

– Откуда здесь лестница?

– Значит, стул. Точно! Здесь должен быть стульчик!.. Зинура же доит свою корову? Значит, должен быть стул или табуретка, – начала шарить я лучом фонаря по сараю. – Вон она, – увидела я впереди табуретку.

Наконец мы выбрались из сарая и оказались на воле. Мы бежали домой без оглядки!..

– Блин, нас по стулу точно засекут, он же под окном будет стоять.

– Ну, подумаешь… Может его овца принесла?!

– Ага, хотела выбраться погулять, – остановилась я.

– Ты чего? – пришлось притормозить и Альбинке.

– Надо вернуться и поставить стул на место.

– С ума сошла?

– Да, иначе нас точно спалят.

– Я не пойду.

– Ладно, тогда жди здесь.

– А дверь?

– Что дверь?

– Она же скрипит.

– Я осторожно… скажу ей, чтобы не скрипела, – пошутила я.

– Надо было сразу через дверь идти, – вздохнула осуждающе Альбина.

– «Надо было… надо было…» Откуда я знала? Ладно, ты идешь или нет?

– Пошли.

Мы вернулись обратно, убрали палку, которой была подперта дверь сарая, потом поставили на место стул. Снова закрыли сарай, как было. На небе уже светало. В это время закукарекал петух.

– Вот сумасшедший. Чего так рано?

– Сигнализация сработала, – смеялась я на ходу.

– Чего ты ржешь? Сейчас уже мать проснется, пойдет яйца проверять. Она теперь каждое утро первым делом в сарай бежит цыплят считать.

– Точняк. Надо быстрее, – понеслись мы по дороге домой. Подбежали сзади двора сразу к сараю, подложили соседские яйца своей наседке, которая уже проснулась в недоумении и не знала, как петуху рассказать о пропаже. Понимая, что ей влетит:

– Ну что? Проворонила, старая курица?

– Нет, не проворонила. Прошляпила.

– Я так и знал! – закукарекает петух.

– Да, успокойся ты. Чего раскукарекался, – поднимет она в доказательство крыло, а там яйца.

– Значит, приснилось.

– Ух!.. Успели, – я вздохнула уже лежа в кровати.

– Ага, как в страшном сне.

– Вы где были? – вдруг спросила нас Альфия, приподнявшись в кроватке.

– Нигде, спи, это тебе приснилось.

– Я так и подумала, – легла она обратно.

Свежий хлеб – это особая тема! Самая вкусная, самая теплая!.. Аромат хлеба, который пекли в райцентре, распространялся далеко за его пределы – никто не знал точно, когда его привезут, и ориентировались на свой нюх. Самый длинный нюх был у Мухтары-апа (тетя Мухта́ра, даже если она нам совсем не тетя) – она узнавала о привозе хлеба раньше всех. Хорошо, что больше пяти батонов в руки не давали, иначе она бы скупила все. Тетя Мухтара шла довольная с полной сеткой хлеба по деревне, и этот запах проникал в каждый дом; даже не надо было спрашивать, но она все равно кричала на всю деревню: «Хлеб привезли! В магазин привезли свежий хлеб!», а другие уже кричали соседям – так работало наше радио-сарафан, как мы его называли. Все, как ужаленные, бежали в магазин, чтобы успеть. Самым нерасторопным оставался только ржаной. Он тоже был вкусный, но почему-то белый был особенно хорош со сметаной и с медом. Его божественная хрустящая корочка могла свести с ума своим запахом и вкусом любого. Однажды мы с Альбинкой объели все корочки, от хлеба осталась только середина. Родители посмотрели на нас с укором – они явно были не в восторге: мы поняли, что они тоже любили корочки – при виде такого хлеба даже взрослые становятся немного детьми. Теплый хлеб делает людей добрее. Вы не представляете насколько он был вкусным: вы съедаете один батон целиком – вот настолько он был прекрасен.

В тот день мы тоже побежали с мамой в магазин, чтобы взять на троих пятнадцать батонов. Целое состояние. В магазине было людно и весело. Место, где люди могли поспорить, посмеяться и обменяться свежими сплетнями.

Там мы встретили тетю Зинуру. Зинура-апа была большая, поэтому ходила медленно, тяжело дышала, обдавая всех теплым кислым воздухом, и всегда опиралась на свою палку. Стоило только ее увидеть вдали, как она сразу становилась на сто килограммов ближе… Мы поздоровались, после чего она долго смотрела на нас выжидающе, потом купила свой хлеб и ушла. Мы вышли из магазина минут через пять, а она нас ждет. Подошла и говорит:

– Решила вас подождать, чтобы обратно вместе идти.

– Девочки, это ваше? – показала она заколку от волос, в которой мы сразу узнали Альбинину безделушку.

– Нет, – помотали мы головой.

– Это же твоя, Альбина. Не узнаешь? А мы ее обыскались, – не могла понять мама, откуда в руках Зинуры заколка дочери.

– Где ты ее нашла?

– В своем сарае.

– В сарае? Ничего не понимаю.

– Я сама не понимаю. Только сегодня утром у моей наседки вылупился гусенок. Кажется, ты гусиных яиц десяток купила в тот день, когда мы вместе за яйцами ездили, но откуда один у меня. И цыплят на одного меньше. Потом я поняла, чьи это проделки, – строго посмотрела Зинура на нас сквозь свои толстые линзы.

«Как она в них смогла отличить гусенка от цыпленка?.. Дура старая…», – читалось в моих глазах.

«Ага», – согласилась со мной молча Альбинка.

«Какого лешего ты не сказала мне про заколку? Мы бы за ней вернулись».

«Я только дома засекла потерю. Мне не хотелось возвращаться туда в третий раз».

«Спалила!..» – посмотрела я сурово на Альбину.

«А сама-то, сама!.. Не смогла отличить куриное яйцо от гусиного! Оно же больше в два раза!..»

«Откуда мне было знать?.. Я в яйцах не разбираюсь – какие лежали под наседкой, те и взяла».

«Ладно, один-один».

Мы с сестрой частенько переходили на ментальную связь, когда вслух говорить было нельзя – особенно это помогало нам в школе. Я еще расскажу эту смешную историю.

Обычно люди, когда говорят, что понимают друг друга без слов, понятия не имеют, о чем они говорят. Максимум – они понимают друг друга с полуслова, но это совсем не то. Я думаю, что мы с сестрой научились так общаться еще в животе у мамы. Остальные же там сидели в одиночестве. Думаю, поэтому у многих с коммуникацией проблемы. Как говорит наш философ Ханиф-абый, «…люди сделаны из одиночества еще в утробе, потом уже, выйдя в свет, мы пробуем всех на вкус, пытаясь понять, с кем одиночество вкуснее».

Золотые слова, но это явно было не про нас с Альбинкой. Сегодня мы были сделаны из хлеба. Потому что, не отходя от кассы, уже отломили себе по краюшке и радостно уплетали лакомство.

– Я не знала, что они у тебя такие воровки, – перешла тем временем на обвинения Зинура. Она явно пыталась испортить нам аппетит.

– Кто?! Мы?! – закипела я. – Как вы можете такое говорить, Зинура-апа?!

– Как думаю, так и говорю, – посмотрела она строго на нас с Альбиной в свои окуляры. Сейчас она напоминала мне очковую кобру, готовую прыгнуть и сделать свой смертельный укус. Но не тут-то было. Я достала из рюкзака коробку с яйцами и стала обороняться. Первое же яйцо полетело прямо в очки Зинуры – оно красиво разбилось, и желток закрыл ей весь белый свет.

– Ах вы!.. – размахнулась она своей авоськой хлеба на нас. – Отдавайте мне мои яйца.

– Нужны нам твои яйца!.. Забирай!.. – полетело в нее второе яйцо и залепило второй глаз.

– Я ничего не вижу, – затрепетала Зинура.

Мне сразу же стало и смешно, и жалко ее.

– Где правда? Может, ты мне расскажешь? – спросила она у мамы.

– Ты чего? Хорош, яйцами кидаться, – толкнула меня Альбина.

Я выключила фантазию, и та вернула на место очки Зинуры, уже чистые.

– Ты уж прости их, Зинура. Они же хотели как лучше, – извинялась за нас мама.

– Да ладно, зайдешь потом за цыплятками, если твои так и не вылупятся, и гусенка заберешь.

– Не, себе оставь, на память.

– Ладно, будет что вспомнить и посмеяться. Зайдете потом посмотреть на вашего гуся все вместе.

– Я не знаю, – растерянно посмотрела на нас мама, особенно на Альбинку…

Мы спрятались за хлеб, продолжая пережевывать случившееся. Кусали его хрустящую корочку, которая взрывалась удовольствием во рту.

– Я прямо видела, как желтое пятно стекает по стеклу. Такая злость меня взяла, когда нас воровками обозвали. Меня так еще никто не называл, – взяла я маму за руку с одной стороны, а Альбина – с другой. Так мы и шли, давая чистосердечные признания. – А потом вдруг вся добренькая такая стала, когда ты ей гуся подарила.

– Надеюсь, мне больше не придется за вас краснеть, – посмотрела мама со всей строгостью на Альбину.

– Ну… мы просто видели, как ты переживаешь, что эти проклятые цыплята у тебя никак не вылупляются, а у Зинуры уже щебечут вовсю, – начала выдавливать из себя слова Альбина, словно из тюбика, в котором заканчивалась зубная паста.

– И? – посмотрела уже на меня мама.

– Мы решили, что у нас что-то не так с курицей, и решили поменять.

– Ну вы даете!.. Как вы вообще до этого додумались? Почему мне не сказали?

– Ты пошла бы с нами? – я робко посмотрела на маму. Мама улыбнулась и обняла нас. И мы сразу стали маленькими цыплятами, которые укрылись под ее крыльями от злой вороны.

– Вставайте уже!.. Хватит спать, – встала над нами мама.

– А чего так рано?.. Сегодня же выходной, – открыли нас глаза.

– Надо.

– Что случилось?

– Пчелы роятся.

– Делать им больше нечего, – вздохнула Альбина.

– Хватит болтать!.. Встали быстренько и пошли.

– Куда?

– Сажать их будем.

– А завтрак?

– После покушаете. Алина, Альбина, я кому сказала? Берите ведра, пошли на улицу.

– Опять будем делать дождь? – рассмеялась Альбина.

– Да, будем делать дождь, – торопила нас мать.

– Может, лучше зонтики взять? Как Вини-Пух, помнишь? – спросила меня Альбина.

– Помню, но, судя по мультику, это не сработало.

– Везет Альфиюшке – спит себе спокойненько…

– Да, хорошо быть маленькой.

На улице звенела жара, сумасшедшие пчелы носились как ненормальные в воздухе. Все жужжало. А пчелы гоняли в реактивной панике туда-сюда, нарезая воздух, как будто у них случился пожар, а они пытались его заштриховать.

Мы зашли в сад и поставили пустые ведра у колодца. Он находился рядом с пасекой. По традиции мы с Альбинкой нагнулись и, посмотрев вниз, поздоровались: «Кто спасет нас от пчелы?» Звук полетел на самое дно, но, ударившись о воду, отскочил гулко обратно. Колодец мрачно ответил нам «Ы». Так мы вызывали таинственного Ы, который должен был оберегать нас, пока мы были в саду. Но это работало не всегда, а может, этот Ы работал спустя рукава.

– Не тяните резину… давайте по ведру, и вперед. – Мы набрали из колодца воды. Мать дала нам по венику.

– Вот так вот, макайте и брызгайте вверх.

– Да знаем мы, знаем!.. Ты думаешь, сегодня они нам поверят? – спросила я.

– Не уверена, – ответила Альбина.

– Поверят-поверят, – усмехнулась мать.

– Помнишь, прошлым летом мы не смогли их обмануть?.. Рой улетел куда-то в лес.

– Значит, плохо махали.

– Ничего себе – плохо!.. У меня рука чуть не отвалилась…

– Ладно, прикрутим обратно, если что. Я пошла на крышу, буду поливать из шланга.

– Я тоже на крышу хочу, как пожарник.

– Ага, иди… Может, тебе потом медаль дадут за «тушение пчел»!.. – рассмеялась Альбинка.

Мы начали махать мокрыми вениками, пытаясь достать до пчел, чтобы заставить этот рой совершить посадку где-нибудь рядом.

Скоро нам надоело делать дождь, и мы начали баловаться и махать мокрыми вениками друг на друга. А пчелы тем временем все не унимались.

– Ты хочешь, чтоб этот рой мне на голову сел?

– Ага, с тебя легче будет собирать, – брызгала на меня моя сестра водой.

– Вот так ты любишь свою сестру?! – ответила я ей тоже. Скоро мы стали совсем мокрые.

– Смотри, прямо над тобой кружатся. Говорила тебе мама не брать ее духи. Теперь пчелы на тебя, как на мед, летят. – В этот момент одна пчела действительно спикировала прямо Альбине на щеку.

– Вот зараза, она меня ужалила, – закричала сестра и начала бить себя по щеке, бросила веник и побежала в дом, пчелы рванули за ней.

– Что? Ужалила?! – крикнула нам мать с крыши дома, где она пыталась затушить этот пчелиный пожар из шланга.

– Ага, Альбинке, как всегда, досталось.

– Говорила я ей, не надо было мед перед выходом есть.

– Да она всего ложку, – заступилась я за сестру.

– Ты пчелам это скажи. Ладно, намочи полотенце водой, пусть подержит.

– Хорошо, – забежала я в дом.

Альбинка стояла у зеркала и философствовала, рассматривая укус:

– Как ты думаешь, распухнет до завтра или нет?

– До свадьбы заживет. Болит?

– Еще как. Надо было маску надеть.

– Ага, или голову дома оставить.

– Ты прямо как наша училка: «Лучше бы ты голову дома оставила», – спародировала важный голос нашей классной Альбина.

– На, подержи, – дала я ей мокрое полотенце.

– Кажется уже припухает. Блин, завтра же фото класса.

– Да, повезло так повезло. Но может? еще не распухнет. Надо заклинание сказать.

– Да не работает твое заклинание. Помнишь, как в прошлый раз у тебя щеку раздуло?

– Да скажи, чего тебе, трудно? Только сначала закрой глаза и думай о пчеле, которая тебя укусила.

– Думаешь, она от этого станет добрее?

– Нет, она тебя простит, и яд перестанет действовать.

Альбина вздохнула и закрыла глаза:

– Трубли-крубли-трам-теус-теус-бар-матеус-люки-боки-цваки-кись-шишка-с-щеки удались.

– О, смотри! Кажется, уменьшается, – успокаивала я сестру.

– Да конечно… – посмотрела на свою цветущую щеку в зеркало Альбина.

– Это потому что ты не веришь.

– Зато ты слишком доверчивая, – изучала Альбинка свой заплывший глаз. Теперь он сильно отличался от второго, будто из разных комплектов. Взгляд стал хитрым, с прищуром.

– С чего ты взяла?

– Ну, ты же веришь во всякие потусторонние силы.

– А что делать, если поэтусторонние не помогают, – вздохнула я. – Может, позавтракаем для начала?

– Давай.

– Мед будешь? – рассмеялась я.

– Ага, прямо разбежалась. Я теперь его неделю есть не смогу, три дня точно.

В этот момент дверь скрипнула. Этот скрип был чем-то родным и знакомым до боли, словно некий пароль – пришли свои – это была мама. Она разрумянилась и вспотела, волосы ее взбились, в общем, красивая, как всегда.

– Ну как? – спросили мы ее хором. – Посадка прошла успешно?

– Да, сели на яблоню в саду. Сейчас папа приедет, пойдем собирать.

– Когда он еще приедет? Они улетят, пока он вернется.

– Я ему звонила. Он сказал, что должен успеть дотемна.

– Пока он приедет, они еще куда-нибудь улетят.

– Я вот тоже думаю, может, мы сами? – посмотрела на нас мама.

– В смысле? Кто будет пчел собирать?

– Мы сами соберем.

– У меня медотвод, – разглядывала свой заплывающий глаз Альбина.

– Мёдотвод, – сразу пришло мне в голову.

– Ну, ты!.. Где твое сочувствие, мёдсестра? – огрызнулась Альбинка.

– Я тебе говорила – сетку надевай. А ты…

– А что я?

«Прическу не хочу портить», – изобразила я ее ответ.

«Ну, конечно. А то Дамирка подумает: “Опять лохматая в кино пришла? Зачем мне такая?”».

– А теперь что? – еле сдерживала я смех.

– Что?

– Подумает: «Она еще и дерется…»

– Ага, в бокс записалась – могу и огреть, чуть что не так. Хватит ржать!.. Тебя это тоже касается.

– Да ладно тебе, в первый раз, что ли? – посмотрела внимательно на Альбину мама. – До свадьбы заживет.

– Какой свадьбы?

– С Дамиром, – покачала я головой с такой уверенностью, будто меня туда уже пригласили.

– Кстати, что за Дамир? Это тети Розы сын? – заинтересовалась мама, будто тоже хотела на эту свадьбу.

– Да какая разница.

– А он симпатичный, не то что этот твой Джонни Депп, – улыбнулась мама. – Хороший мальчик.

– Посмотрим. Было бы только чем, – пыталась я развеселить сестру. – Это будет ваша первая проверка чувств.

– Хватит уже бред всякий нести, – огрызнулась сестра.

– Молчу.

– Ладно. Папы нам, похоже, не дождаться, придется самим пчел собирать, – снова мама не находила себе места. Внутренние пчелы не давали покоя.

Папа был очень занятым, он все время пропадал на работе – даже когда дома, он все равно был на работе. Мы его почти не видели, потому что, когда мы вставали, он уже был на работе, а когда ложились – он еще был на работе. Иногда работа не отпускала его даже по выходным, но если он оставался дома, то занимался пчелами – надевал свою сетку от пчел и пропадал на пасеке. Он любил пчел, и поэтому они его не кусали. Видимо, они его тоже любили, а нас ревновали к нему и не давали проходу. Может быть, пчелы были одной из причин, почему папа полюбил маму. Ее бесконечно творческий характер напоминал ему улей с пчелами, которые то зло кусали, защищая свое личное пространство, то угощали бескорыстно медом, признаваясь в любви.

– Альбина, ты не помнишь, где у нас ложки деревянные?

– Не знаю. А… С ними Альфиюшка играла, у нее надо спросить. А тебе зачем?

– Пчел собирать, – ответила мама.

– Если бы я сама не видела, никогда бы не поверила, что пчел собирают ложками.

– Альфия.

– А?

– Где ложки?

– Какие ложки?

– Деревянные.

– Не знаю.

– Альфия.

– А?

– Ложки давай.

– Опять суп? Я не буду, – вышла из спальни, постукивая ложками, Альфиюшка.

– Нет, пчелы. Сегодня пчел будем есть, – серьезно ответила я.

– Да?

– Да.

– Они же кусаются, – испуганно посмотрела Альфия. Ее большие голубые глаза вышли из орбит, пытаясь понять непонятное. Рыжие волосы зашевелились.

– Нет, мы их посолим.

– Может, не надо?.. – с интересом посмотрела она на Альбинкино лицо.

– Хватит уже, – перебила меня мама. – Не слушай их. Рой собирать будем. Ты разве не помнишь? Мы их всегда ложками собирали.

– Не, не помню, – протянула она маме ложки и села рядом за стол, где лежал еще не законченный рисунок с карандашами.

– А почему пчелы так любят цветы? – спросила меня Альфиюшка, вернувшись к рисунку. Она старательно выводила цветок в тетради.

– Они там мед собирают.

– Не мед, а нектар. Потом из него делают мед, – поправила Альбинка.

– А цветочные феи? – посадила фею с крылышками на цветок Альфиюшка.

– Что, феи?

– Почему пчелы их не кусают?

– Может, и кусают.

– Не кусают.

– Откуда ты знаешь?

– Не кусают, не кусают, – завелась Альфиюшка.

– Хорошо, не кусают, – успокоила я ее, а то она могла сорваться, зареветь и испортить настроение всем. Сиди потом, успокаивай. Жди, пока она к маме подойдет, чтобы именно та прижала ее к себе, вытерла слезы, поцеловала и обняла. Таков был ритуал.

«Неужели мы тоже такими были?» – посмотрела я на Альбинку.

«Нет, конечно, мы были другими», – посмотрела она на меня опухшей щекой.

«Но не настолько», – улыбнулась я ее щеке.

– А цветочные эльфы? – дальше рисовала свой мир Альфия.

– Что?

– Ты их видела?

– Ни разу.

– Я тоже. Они, наверное, маленькие совсем.

– Наверное.

– Они такие хорошенькие.

– Они такие, – улыбалась я, представляя цветочных эльфов. В моем мире они были с большими острыми ушами, а на их кончиках – цветочный нектар. Они собирали его ушами.

– А вдруг пчелы сами отнимают нектар у цветочных эльфов? – спросила серьезно Альбина.

– Ты это серьезно?

– Ну конечно. От этого они такие маленькие и скоро исчезнут совсем.

– Практически исчезающий вид, – усмехнулась я.

– Эльф цветочный уже занесен в Красную книгу.

– А где эта красная книга?

– У мамы спроси?

– Мама, у нас есть красная книга?

– Почему именно красная?

– Там эльфы живут.

– Опять они над тобой смеются!.. Сейчас мы их наругаем…

– Да, смеются, – готова была снова расплакаться Альфия. Она искала повод.

– Они сами ничего не знают, поэтому смеются. Девочки, не спорьте, если не знаете… Сказки надо читать, там все написано.

Потом мама подошла ко мне и сказала на ушко:

– Хватит спорить. Если она сейчас разревется, сами будете успокаивать.

– Да… мы с мамой тоже эти сказки читали, просто забыли уже… Цветочные эльфы действительно есть, только их давно никто не видел.

– Я тоже их не помню.

– Ну да, они же не кусаются. А то бы запомнила, – рассмеялась я, глядя на Альбину. Она становилась все смешнее.

– Запомнила – не запомнила, кто бы говорил!.. Ты сама даже стихотворение запомнить не можешь, – вступилась за сестру Альбина. Она всегда была верхом справедливости и правосудия.

– Только не рассказывай маме… – взмолилась я.

– А можно я тоже с вами пойду?

– Нет, дома останешься.

– Тогда я к Земфирке пойду!..

– Иди, – ответила быстро мать.

– Нет, обязательно расскажу. Она такая забавная, – зловеще улыбнулась сестра.

– А что за история? – услышала мама.

– О, только не это, Альбина!..

– Ничего особенного, мама.

– Я тебя умоляю, давай не надо, – взмолилась я.

– Обожаю это твое «давай не надо». Это ты у нашего физика стырила? Он так обычно говорит.

– Ага, когда кто-нибудь начинает ему парить мозг у доски.

– Ладно, живи пока… Только при одном условии…

– Каком? – снова не могла я посмотреть на Альбинку без улыбки.

– Поднимите мне ве-е-ки-и… – протянула она ко мне руки, пародируя Вия.

– А я думаю, на кого ты стала похожа?.. Реально страшно… – попятилась я.

– Ладно. Мама-то где? Мы идем или не идем?.. – смилилась Альбинка.

– Ну, вы идете? – позвала мама из коридора.

– Уже идем, – двинулась я вслед за Альбинкой.

– Нате, сетки наденьте, – протянула нам их мама.

– Ну как? – спросила я Альбинку, натянув сетку на голову.

– Как в скафандре.

– Ага, первый пчелокосмонавт выходит в открытый космос.

– Жуткие жужжащие инопланетяне атаковали нашу планету. Только героический подвиг Альбины помог нам справиться с этой бедой. Ценой собственного взгляда ей удалось поймать всех орков.

– Вы из всего сделаете спектакль, – улыбнулась мать. – Уток покормили?..

– А где Альфия? – спросила Альбина, намазывая кусок хлеба сметаной, а сверху медом. – Она только что здесь была… – Прозрачный и тягучий мед переливался на солнце.

– Она же к соседке пошла играть, – ответила мама, разливая чай.

– Соскучилась? Понухай, – протянула я свой медовый палец Альбине.

– Да иди ты!.. – рассмеялась она.

– Когда она уже научится правильно говорить?

– Тогда станет не смешно.

– Значит, это ты ее научила? – спросила я Альбинку.

– Нет, мне кажется, это она из какого-то мультика взяла.

– Какого? Я таких не помню. Даже если был какой-то мультик, вряд ли «понухай» там могло быть. Я бы запомнила.

– Да нет, – вмешалась в рассуждения мама, – это пошло после того, как Альфиюшку укусила в палец пчела. Помните?

– Точно! Бедный пальчик!.. Он стал таким большим, как из другого комплекта.

– Взрослым, – добавила я.

– Ей всегда везет.

– Ты про свой глаз?

– Я тебе говорила: не смотри пчелам в глаза, они этого не любят.

– Хорош издеваться над укушенными!..

Тогда ее палец так распух, что маме пришлось намазать его мазью Вишневского, которая жутко пахла. Не сказать, что противно, но очень агрессивно. Как лающая собака, когда она бросается, и ты знаешь, что она не укусит, но лай ее раздражает.

– Помните, тогда у нас еще были гости, а она стала подходить ко всем со своим пальцем, совать в нос и предлагать всем понюхать.

– «Понухай!»… Точно. Она и мне то же самое сказала.

Альфиюшка тогда быстро смекнула, что это смешно. И даже после того, как отек спал и палец вернулся в прежнюю форму, она все равно продолжала подходить ко всем с той же просьбой, просто понимая, что это смешно. А это действительно было очень смешно. Потом этот трюк вошел у нее в обязательную программу: она показывала нам пальчик, а мы ржали, как ненормальные.

– Покажи вам палец, а вам уже смешно.

– Конечно. Само слово смешное получилось – «понухай». Есть в нем что-то нелепое. Ты, мама, кстати, тоже смеялась, и даже папа смеялся.

– Он смеялся громче всех. Я никогда не видела, чтобы он смеялся так от души!..

– Альфиюшка – это что-то… Артистка! – добавила мама себе чаю в чашку. Самовар отражал наше отличное настроение, как комната кривых зеркал.

– Да, везет кому-то… Выспалась, поела, пошла играть. Вот это жизнь, вот это я понимаю…

– Хоть бы понухать такую, – пошутила я.

– Завтра надо будет сарай почистить. Понухаете, – подхватила мою шутку мать.

– Одни?

– Нет, с лопатами.

– Навоз?

– Вдвоем?

– А с кем? С Альфией, что ли?

– Ну да, понятно… Актрисе не до наших земных проблем, – заметила Альбина, сосредоточенно намазывая хлеб сначала сметаной, а потом медом. Деревенская сметана в корне отличалась от городской, она была густая, как сливочный крем и цвета утреннего солнца.

Я не знаю, сколько мы могли съесть за день этих сладких пирожных. Но нам необходимо было это топливо, чтобы быть в тонусе.

– Кара син!.. Ты же говорила, что мед видеть не можешь, – разбила я неловкую паузу.

В деревне так было принято: вечная добрая ирония над близкими, ни минуты покоя, нельзя было расслабляться – шуточки-прибауточки… Одним словом, кухня здесь была острая. В этом деревня кардинально отличалась от города. Здесь не только чувство выражали юмором, но даже сочувствие.

– Скоро точно не смогу, – посмотрела Альбина заплывающим глазом на меня.

– Ты говорила, дня три как минимум не будешь его есть.

– Так уже, наверное, прошло.

– С таким глазом – день за два, – пошутила я.

– А то! Ты в курсе, что у нас завтра общее фото класса?

– Пэтэщ!.. – воскликнула мать.

– А я и забыла, – воскликнула я.

– А я сразу вспомнила, как только пчела меня укусила.

– У тебя реально глаз поплыл… Ты теперь как звезда после пластики стала. Иди в зеркало посмотри!.. – не знала я, чем помочь сестре.

Одна щека на лице Альбинки вздулась так, что стала закрывать глаз.

– Может, скажем в классе, что ты пластику сделала?

– Не смешно.

– Ну, прости… Я не специально, – обняла я сестру. Вдруг мне стало ее страшно жалко.

– Кара син?! – мама повернула Альбину к свету. – Как сильно распухло!.. У меня есть мазь, сейчас помажем.

– Какая мазь? Понухай? Давай не надо, мам. Мазь Вишневского терпеть не могу.

– Нет. Бодяга… Все снимает, как рукой.

– Ты уверена? – не сразу сдалась Альбина. – Хорошо, я только образ свой запомню, пока не сняло.

– Кара син!.. – скопировала она маму. – Ха-ха-ха!.. – раздался истеричный смех Альбинки. – Просто Винни-Пух какой-то!.. Уже представляю завтра веселые лица одноклассников. Особенно будут ржать Айрат с Маратом.

– Пусть только попробуют, – грозно заявила я.

– Чувствую, что мое лицо завтра не поместится на фото. Я испорчу всем классную фотографию.

– Как испортишь? – не поверила мама.

– Альбом закрываться не будет.

– А-а-а, я уже испугалась, – улыбнулась мать.

– Мама, ты все время чего-то боишься.

– А как же?.. Иначе – какая я мама?

– Ты – лучшая, – подняла я ладошку с призывом «дай пять» навстречу Альбинкиной. Ладошки звонко хлопнули.

– Само собой. Может, до завтра еще пройдет, – достала мать спасительную мазь из аптечки. Аптечкой мы называли полку возле умывальника, где лежали всякие лекарства. – Давай я тебе помажу.

– Мам, можно я сама?..

– Можно, – протянула она Альбине тюбик. – Вы уроки сделали на завтра?

– Да, – ответили мы хором.

– Серьезно?

– Ну, у меня только литература осталась, – ответила Альбина.

– Да тебя с таким видом не спросят.

– Ты думаешь? – открыла и понюхала тюбик Альбинка.

– Скажешь, что у тебя аллергия на стихи…

– Эта пахнет не лучше, – поморщила она нос.

– Да? Дай понухать, – подошла я к Альбинке. – Фу! Настоящая бодяга. Из чего они это делают?

– Из водорослей, – услышала меня мама.

– Тебя завтра точно не спросят, а если спросят, то пожалеют, – подтвердила я и помахала перед своим носом ладонью, разгоняя воздух.

– Да, редкая гадость. Но что делать? Искусство требует жертв, – вздохнула, размазывая мазь по распухшей щеке, Альбинка.

– Дело не только в этой бодяге. Посмотри на себя еще раз. Представь, если ты выйдешь к доске, там просто все лягут от смеха и будут лежать, пока не прозвенит звонок, – представила я.

– Неужели так смешно?

– Если ты выйдешь к доске, урок будет сорван, я тебе обещаю. Я представила этот цирк, мне уже смешно стало, – держала я рот рукой, чтобы не прыснуть. – Впервые на сцене Альбина со своей дрессированной щекой.

– Ладно, уговорила, – ответила Альбина. – Может, вообще в школу не ходить?

– Эй, мы так не договаривались. Тем более фотографирование.

– А что наденете для фото? – спросила мама.

– Как обычно.

– Платье в горошек?

– Какой горошек, мама? Парадную форму.

– Шучу… Просто вспомнила, как вы бегали в одинаковых платьях.

– Ага, до сих пор не понимаю, почему близнецов одевают одинаково.

– Чтобы не спорили, у кого платье лучше. Помню, вы даже из-за гороха подрались.

– Какого гороха?

– Горошины на платье делили: Алинке казалось, что у нее меньше, чем у тебя.

– Ей всегда не хватало.

– Эй!.. Полегче там!.. – слушала я внимательно Альбинку. – Ты забыла, кто у кого списывал?!

– Я не про уроки.

– А про что?

– Помнишь, как папа говорил: «Алине много не надо, ей нужно все», – рассмеялась Альбинка, и лицо ее стало еще комичней.

– Нет.

– Ты тогда ложку в бочке с медом утопила и решили ее достать. У тебя рука по плечо в меде была, – посмотрела она на мою руку своим хитрым взглядом.

– А, это? Помню… Никогда в жизни я столько меда не ела.

– Да-а… Мы вместе потом твою руку объедали.

– А ложку так и не нашли, – добавила мама.

– Ты просто ее не достала, хотя доставать ты мастер. Такая зануда иногда бываешь.

– Кто бы говорил, – огрызнулась я.

– Ну, все… Хватит, – вставила свое веское мама. – Раз уроков нет, тогда наведите порядок в своей комнате, а то там черт ногу сломит.

– Мама, почему все родители одинаковые? Всегда заставляют детей делать уроки или наводить порядок.

– А если не заставляют?

– Тогда это не родители.

– В общем, вы меня слышали. А я пойду ловушку с пчелами в баню отнесу… Там прохладно, там им хорошо будет.

– Лишь бы они из бани улей не сделали.

– Да, мам, ты там осторожнее с ними… Не зли их, не говори им, что это баня. Мне кажется, у нас живут самые злые пчелы в мире, – добавила Альбинка.

– Это точно. Летом невозможно по двору пройти, обязательно какая-нибудь прицепится. Какого шайтана?.. Лети ты по своим делам!.. Нет, обязательно надо в волосы мои залететь, чтобы там шухеру навести. Прямо как Дамир из класса – его просто не обойти.

– Это который Альбинкин жених?

– Ага.

– А что, к тебе тоже пристает?

– Да он ко всем лезет, ко мне особенно, – согласилась Альбинка со мной.

– Просто ты ему больше всех нравишься, наверное, – улыбнулась мама.

– А-а… Именно поэтому надо дергать меня за косу, ставить подножки и прятать мою ручку.

– Это знаки внимания.

– Папа тоже к тебе так подкатывал? – спросила я маму.

– Нет, папа подкатил сразу на мотоцикле.

– Вот видишь. Серьезные люди ерундой не занимаются.

– Конечно… У него с собой улей с пчелами был на случай форс-мажора.

– Да, мам?

– Нет, он никогда не носил с собой оружие, – рассмеялась она.

– Хорошая шутка. А вот Дамир всегда с собой носит.

– Что? – встревожилась мать.

– Вчера он мне в портфель лягушку подкинул.

– Влюбился, – вздохнула мать.

– Точно – больной. Поцеловал бы эту лягушку сам, и была бы у него своя принцесса.

– Это он все еще тебя ревнует к Бельмондо, – рассмеялась я. – Французы те еще лягушатники, – со знанием дела покачала я головой. – Он же не знает, что ты уже с другим.

– Мне кажется, ты его переоцениваешь. Просто поймал по пути лягушку и решил напомнить о себе.

– Я бы на твоем месте рассказала ему про Джонни Деппа.

– Чтобы в следующий раз я нашла в портфеле дохлого воробья?! Нетушки, спасибо!

– А может быть, шоколадку с «Шоколадной фабрики».

– Здесь ты его точно переоцениваешь. А тебе кто нравится больше – Айрат или Дамир?

– Никто не нравится, оба дураки, только один – двоечник, а другой – отличник.

– А куда ты лягушку дела?

– Никуда… Так и живет у меня в портфеле.

– Фу-у… Ты серьезно?

– Нет, конечно. Я ее выпустила после урока.

– Она целый урок сидела у тебя в портфеле? У тебя же там бутерброды…

– А ты хотела, чтобы я ее выпустила в класс? Там бы такой цирк начался… Ей бы пришлось научиться летать, чтобы смыться.

– А чего ты мне раньше не рассказала?.. А бутерброды?.. Хорошо, что я не знала, – сглотнула я брезгливо.

– Смыться? Что за слова такие? – спросила строго мама.

– Нормальные слова.

– Мама, ты отстаешь от жизни.

– Да, я давно уже отстала. Как это у вас там говориться – не догоняю.

Мы закатились смехом. Мама смеялась редко, но здесь не удержалась и она. Ландыш позволила себе расслабиться, когда знакомо скрипнула дверь. Вернулся папа. Как всегда – бодрый и героический. Готовый в любую минуту сразиться с драконом.

– Ну что, не ждали? – пошутил он, как обычно.

– Садись ужинать, – ждала его жена. Она знала, что настроение в доме зависело от ее золотых рук. Все решала вкусная еда. Мама умела готовить, в том числе себя, знала, что сказать и как, чтобы вечер обошелся без лишнего напряжения. Одним словом, когда отец приходил домой, за столом всегда стоял букет Ландыша.

– Ой, какая ты красивая стала, – улыбнулся папа, увидев Альбину.

– Глаз не оторвать, – ответила хмуро Альбина и легла на кровать.

– Я ей бодягой помазала, думаю, что пройдет до завтра, но вряд ли. А завтра к ним еще фотограф придет делать классные снимки.

– Классные будут снимки, – постарался папа поднять нам настроение. Но настроение подниматься не хотело – так и валялось вместе с Альбинкой на кровати.

– Альбина, щас мы им отомстим – они за все заплатят, – улыбнулся он дочери. – Ну что, пойдем собирать урожай? – затем посмотрел на маму.

– Ты есть не хочешь?

– Да нет, некогда… Пойдем, пока пчелы не передумали, а то еще куда-нибудь улетят за границу.

– У них визы нет, – пошутила я.

– Откуда ты знаешь про визы?

– Ну, папа! Думаешь, мы тут совсем ку-ку? Мы же новости смотрим…

– Девочки-то наши выросли, пока я работал, – улыбнулся отец.

– Ага, не заметишь, как сами разлетятся, – вздохнула мать.

– Заметишь. Разлетятся, как пчелки, – ответил ей папа. – Ну, так мы идем?

– Да, я уже собрала всех.

– Кара син!.. Когда ты успела? – посмотрел он на мать с любовью.

– А так, между делом. В бане они… Пошли покажу. У тебя есть пустой улей, чтобы их заселить?

– Посмотрим.

– У тебя любимое слово «посмотрим».

– Ярый… Ладно… Поглядим… – хитро улыбнулся папа.

И они пошли вместе проведать своих беглянок.

В доме стало тихо и пусто, а я так и не поняла: хорошо родителям будет без нас или не очень, весело или грустно. В любом случае не хотелось забегать далеко, тем более улетать, я вообще не очень люблю бегать, тем более далеко.

Я взяла на руки кошку. Кошка – лучшее средство успокаивать нервы. В этом была ее великая миссия. Да, я не рассказывала: у нас еще была кошка. Ее звали Мурка. Она очень любила мурлыкать, а иногда орать. Бывает, встанет у двери и как начнет орать. Откроешь ей дверь, она посмотрит туда, в холодную пустоту, и вернется обратно: «Не, не хочу, закройте». Мурка обычно ничего не делала и лежала на печке. Она любила быть на высоте, с высоты вид лучше. Смотрела на нас, как мы суетимся вокруг да около, и поглядывала на свою пустую миску – жизнь для нее имела смысл, только когда в кормушке появлялась еда. Потом, правда, прибавилось еще пять смыслов. Вот так, глядя на нашу скучную жизнь, Мурка решила добавить всем радости и родила сразу пять котят.

– Девочка!.. Да, вы… Что вы бочком встали? Вы могли бы повернуться ко мне лицом? – выстраивал наш класс фотограф. Класс никак не лез в кадр.

– Могу, – повернулась Альбина.

– Ого!.. Что это у вас с лицом?

Я смотрела на него одним глазом и молчала. Лень было отвечать. Не хотелось говорить про пчел, которые роятся, а потом еще могут и укусить, вообще не люблю оправдываться. Нужна была веская причина.

– Просто мы с сестрой подрались.

Я посмотрела на Альбинку вопросительно и засмеялась в ладонь.

– Из-за чего?

– Из-за одного парня. – Здесь я заржала уже не на шутку.

Весь класс посмотрел сначала на Марата, потом на Дамира.

– И что?

– Ну, всё. Кто меня теперь такую полюбит.

Вслед за Альбиной заржал весь класс. Стройные ряды опять разъехались, и пришлось нашей классной строить нас заново.

– Ничего они не подрались, – шутит она.

– Да-а… шутит она… На самом деле она не хочет говорить правду!.. Это сибирская язва, – серьезно сказал из толпы Айрат. Душа нашего класса. У него был непререкаемый авторитет.

– Шутить изволите? – настраивал свой аппарат фотограф. Выглядел он элегантно, как на старинной фотографии, в пиджаке и с бабочкой. Он долго выстраивал фокус, чтобы все попали в кадр.

– Нет, я на полном серьезе. Язва у нее. Стадо пасла и заразилась…

– Полноте вам, – отпирался от шутки фотограф. Было в его языке что-то старомодное. И сам он был весь как из прошлого. Шляпа, усы, клетчатый пиджак и роза в лацкане.

– Так мне повернуться к вам? – спросила Альбинка. Весь класс рассмеялся. Затем Айрат тоже встал в профиль, его подхватили другие. Весь класс встал в профиль.

– Ну я так совершенно не могу работать… – посмотрел мастер на училку.

– Айрат!.. – крикнула она.

– А что я? Чуть что – сразу Айрат!..

– Командуй!..

– Ладно.

Он повернул голову и посмотрел прямо в объектив. Все последовали его примеру.

– А мне тоже повернуться?

– Нет. Всем, кроме вас, девушка, – устало произнес фотограф.

– Не понравилась, – заметил кто-то из класса. Все заржали.

На фотографии Альбина так и проявилась в профиль, что сделало общий снимок даже более оригинальным. Будто все смотрели на будущее в одну сторону, а она шла по жизни своим собственным курсом. Впрочем, так оно и было на самом деле. Только Альбина знала, чего она хочет, а когда не знала, она спрашивала меня.

– Куда в выходные пойдем?

– Дома будем, к нем же дядя Риф и тетя Минирайхана приезжают.

На самом деле тетю звали Райха́на, потому что, как она рассказывала, когда она родилась, на лице у нее было родимое пятно. А «минь» – означает «родинка». Существовало поверье, что если перед именем поставить это слово, то произойдет чудо. В итоге приставка осталась, а родинка исчезла. В паспорте ее так и записали – Минирайха́на. И она действительно была миниатюрной и очень красивой. А красивым людям так легко было называть красивыми других:

– Как вы выросли!.. Стали настоящими красавицами!.. И у каждой своя красота…

Никто нам прежде так много не говорил, что мы красивы, а может быть, не говорили и вовсе: потому что было не принято, потому что надо было сначала сделать все дела, а когда их переделаешь, от твоей красоты остается только «пшик». Ведь когда ты слишком красива, вроде как и работой тебя грузить станет не с руки. Так мы и росли в жестких рукавицах, голодные до красивых слов в свой адрес. На наш адрес поступали только письма с планами работ на ближайшую пятилетку: надо сделать то, надо сделать это, надо сделать что-нибудь, потому что организм, как техника, не должен простаивать без дела. А наш был должен всегда, и это чувство вечного долга сначала заняло место рядом с остальными чувствами, а теперь пыталось даже этими чувствами руководить. Мы с Альбинкой боролись как могли, иногда у нас даже получалось. Борьба за любовь к самим себе делала нас сильными – сильными настолько, что частенько хотелось быть слабыми.

– Ура, ура! – запрыгала Альбинка. – Мы снова станем красивыми.

– С ума сошла?

– Ага. А Альберт тоже приедет?

– В прошлый раз обещал.

– Было бы здорово!.. Хоть бы он привез мое любимое овсяное печенье…

– И конфеты!

– И побольше!

– И шоколадные!

– «Мишка на Севере»!

– «Красная шапочка»!

Мы взялись за руки и закружились. Много ли надо для счастья? Нет, достаточно, чтобы приехал Альберт. Мы знали, что дядя Риф, это папа Альберта, с нашим папой сразу пойдут на рыбалку, мама с тетей Минирайханой будут печь пироги, а Альберт останется нам не съеденье. Он будет кружить нас по очереди, пока руки его не отвалятся, а затем мы возьмем их и пойдем покажем Альберту нашу кошку, которая родила сразу пять котят. Они такие забавные. Мы будем гонять их по всему дому, сделав из куска бумаги и нитки настоящих мышек. Нам такое веселье позволяли только с гостями. Хоть бы они приехали.

– Пап, пап!

– Что, Альбина?

Никто не узнавал нас так по голосу, как он. Наверное, у него был идеальный слух. От него трудно было что-то утаить.

– Можешь меня укрыть? А то Алина уже уснула, а я не могу.

– Сейчас, иду.

В темноте Альбина заметила силуэт отца, она узнала бы его из тысячи. Она даже знала, какие половицы скрипнут, когда он пойдет. И вообще по половицам она могла узнать, кто идет. У каждого был свой скрип, только у мамы не было, наверное, она была легче всех. Как с любовью шутил наш сосед Заки-абый: «…женщина легкого поведения, но с трудной судьбой. Завидую… Повезло тебе с женой, Рафис… Вот у меня все наоборот…».

Отец подошел и взял в руки одеяло, расправил, накрыл меня, потом подошел к Альбинке. На самом деле, я не спала, я все время представляла, что в выходные приедут гости и будет весело. И это счастливое будущее не давало мне уснуть.

– Как твоя щека? – спросил он Альбину.

– Нормально. Сегодня нас фоткали в школе.

– И что?

– Было очень смешно!.. Хочешь, расскажу?

– Давай лучше завтра, а то не выспишься.

– Ладно… Пап, я давно хотела у тебя спросить, почему пчелы такие злые?

– Это люди злые, а пчелы – нет: просто они на работе и не любят, когда на их пути кто-то слоняется без дела.

– Их это начинает бесить?

– Ну да. Особенно, когда люди забирают у пчел мед – они лишь защищаются.

– Но я же не злая?

– Ты – нет, ты просто под руку попалась.

– А люди? Почему они злые?

– Потому что их кусают пчелы, – усмехнулся он коротко, чтобы не вступать в долгие дискуссии «почему люди злые?»… Мало ли у кого какая причина.

– Круговорот воды в природе. Мы недавно проходили в школе.

– Точно.

– Ты хочешь сказать…

– Нет, я не про тебя, конечно. А где ты видела злых людей?

– Они надо мной сегодня смеялись в школе.

– Из-за твоего лица?

– Ну да… Не надо было мне в школу ходить…

– Ну, что ты такое говоришь?.. У тебя уже все проходит.

– Сначала мне тоже было смешно, потому что всем было смешно, но потом… Видел бы ты эти злорадные морды, – захлюпала носом Альбина. Никогда я не слышала, чтобы она плакала. Она – кремень. Ну, слышала, конечно, но чтобы из-за одноклассников – никогда.

– Кто именно?

– Я не могу тебе сказать.

– Почему?

– Никто не любит крыс.

– А при чем здесь это?

– Ну, вот, ты начинаешь злиться.

– Нет, что ты.

– Вот и не спрашивай. Я тебе сама расскажу, если будет надо.

– Точно расскажешь?

– Даже не сомневайся. Так что не злись. А вот пчелы, интересно, бывают добрые?

– Ну, конечно… Кавказские пчелы очень добрые, – прикрывал отец одеялом Альбинку, удивляясь ее взрослым суждениям и надеясь, что она скоро успокоится и, наконец, уснет.

– Они не кусаются?

– Почти нет.

– А почему они такие добрые?

– Наверное, потому что живут у моря.

– Я бы тоже хотела жить у моря…

– Чтобы пчелы не кусали? – улыбнулся отец. Альбина в темноте комнаты не видела его улыбки, но почувствовала.

– Чтобы купаться каждый день. Я никогда не видела моря, хотя оно мне часто снится. Я просыпаюсь и думаю, как может сниться то, чего я никогда не видела? Я так хочу увидеть море… Хотя бы одним глазком, – со сладостной грустью произнесла Альбина.

– Спи, обязательно увидишь – даже двумя! – поцеловал дочку папа.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Ладно, я пошутила.

– Почему?

– Лучше не верить, чтобы не заставлять обманывать.

– Это кто такое сказал?

– Это Алинка так говорит.

– Ладно, спи.

Отец посидел еще несколько минут на краю кровати, дождавшись, пока Альбинке начнет сниться море. Потом медленно встал и исчез в темноте.

– Я бы тоже хотела, чтобы он меня так укрыл и поцеловал… Посадить что ли, на щеку пчелу? – пошутила я, после того как Альбинка рассказала мне, как отец пришел ее укладывать. Я-то знала, но не стала себя выдавать. Мы с сестрой всегда делились самым сокровенным, и это было в порядке вещей. Хотя о каком порядке я говорю?.. Это у Альбинки всегда все было по полочкам, а у меня – вечный творческий беспорядок. Может, он и был моим порядком. Пытаться в себе что-то исправить – все равно что поменять черту характера. Была черта, а стал пунктир. Чтобы потом все говорили: «…что-то она слабохарактерная у вас…».

– Дура, что ли? – вырвала меня из очереди моих мыслей Альбина. – Чтобы мы еще и опухшие вместе ходили? Слишком много чести для завистников!..

– Да, этого наши одноклассники точно не переживут… Умрут от смеха.

– «Полный синхрон», – скажет наш математик.

– …И нальет себе полный стакан!..

– Не, кружку, – поправила я Альбинку.

– Почему кружку?

– Не знаю… Он всегда пьет из кружки… Может, Пушкина любит?

– А Пушкин что, из кружки пил? – усомнилась Альбинка.

– Ну да! Ты уже не помнишь? «Где же кружка?..»

– Ну да. «Подружка есть, а кружки нет – нехорошо», – скажет учительница по литре.

– Ну, конечно… У нее юмора не хватит!.. Она начнет повторять любимое: «Вообще у каждого классика был свой философский вопрос: кем быть? что делать? кто виноват? и быть или не быть? И только у Пушкина все гениальное – просто: “Где же кружка?..”». Но я лично думаю, что это для рифмы. Если бы рядом была не подружка, а братан, то возник бы стакан.

– Тебе надо литру вместо нее вести!.. Реально… – посмотрела на меня восхищенными глазами Альбина.

– Значит, ты реально уверена, что дело в подружке?

– Конечно, поэтому она тебе четверку за четверть поставила.

– Вы всё еще здесь?! – вдруг оборвала нашу дискуссию мама. – Я же просила утят покормить!

– Покормим. Только сначала ответь как-нибудь, пожалуйста, сегодня, срочно, чистосердечно на один вопрос!

– Хватит паясничать. Какой вопрос?

– Мама, как ты думаешь, что первично – подружка или кружка?

– Отстаньте, а! Опять вы со своими приколами!

– Тогда мы пошли в клуб?

– Нет, сначала покормите утят. В амбаре возьмите зерно и воду им поставьте. Ну, что я вас буду учить – вы сами все знаете.

– Вообще-то это Пушкин интересовался. Великий русский поэт.

– Ему же утят не надо было кормить, – добавила Альбина.

– Ему – нет, а нам – надо. Шагом марш в птичник! – скомандовала мама.

Утром мы проснулись от шума сепаратора. Мама делала из молока сметану, которая тоненько, желтоватой струйкой вытекала из аппарата.

– Выспались? – встретила нас мама на кухне.

– Нет. Твой сепаратор шумит, как реактивный самолет!.. Только Альфия может под него спать.

– Теперь я знаю, чем вас надо в школу будить, – улыбалась мать, доливая молоко в сепаратор.

– Нет, чтобы какую-нибудь музыку приятную играть. Долго еще? – засунула палец под струйку сметаны Альбинка и облизнула его.

– Десять литров.

– А в часах это сколько?

– Минут сорок.

– О-о-о, так долго… Альбина, пошли спать на сеновал, там тихо.

– Не, там трава колючая.

– Может, в саду в беседке?

– Ага, а пчелы?

– Да, кстати, сегодня вечером будем мед гнать. Так что далеко не убегайте.

– Ну, вот. Неужели нет чего-нибудь поинтереснее в нашей убогой провинции?!

– Что ты сказала?

– Это не я, это Гоголь интересуется, – завернула я.

– Из интересного еще: скоро наша очередь будет стадо пасти.

– Еще лучше! – окончательно проснулась Альбина. – А сколько дней?

– Четыре, как обычно.

– Это сколько в литрах? – сонно добавила я.

– Сейчас узнаете. Шагом марш умываться.

Сполоснув лицо и почистив наспех зубы, мы вернулись сразу за стол. Здесь уютно пахло свежим хлебом и сметаной.

– Бли-и-ин… такая жара стоит… Мама, мы же там сдохнем от жары!..

– Что за слова такие?! – возмутилась мама.

– Я хотела сказать «от скуки», – исправилась я.

– Может, сходим после завтрака искупаемся? – вдруг осенило сестру.

– Я же сказала, далеко не уходить…

– Ладно, делать нечего… Пошли на сеновал. Ты почитаешь мне стихи?..

– Какие стихи? – удивилась мама.

– Алина пишет стихи, ты не знала?

– Нет. Уже не пишу. Я уже разлюбила.

– В смысле? – Альбина взяла хлеб, макнула его в свежую сметану и откусила.

– Он мне больше не нравится.

– Кто не нравится? Ничего не понимаю, – стала набирать в чайник воду мама.

– А… Пнятно. Нет вдохновеня… – жевала вместе с булкой слова Альбина.

– Закрывай рот. Хватит не меня крошками плеваться, – недовольно смахнула я с лица крошки.

– Я с тобой делюсь, глупая!

– О-о!.. Благодарю за щедрость, но я не настолько голодна.

– Э-э, кто здесь сметану ворует? – увидела мама, когда Альбина решила повторить маневр с хлебом.

– Ну вот, мама, ты не успела. Коротка жизнь поэта, – ушла от темы Альбина.

– Ладно, хоть пожениться не успели, – пошутила мама.

– Мама, ты жжешь!.. Ты тоже стихи папе писала?

– Нет.

– А он тебе?

– Да… Знаете песню про Ландыши? Это все, что он мне написал однажды.

– А что за песня? – вдруг поверили девочки хором.

– Вы, наверное, не знаете, там еще слова такие: «Ландыши, Ландыши».

– Вот это любовь!

– Во множественном числе!.. – добавила я.

– Я уже не понимаю, когда вы шутите, а когда нет.

– А ты это про песню серьезно? – спросила я и взяла в руки хлеб.

– Нет, конечно, разве с вами когда-нибудь поговоришь серьезно?!

– Не, с нами так нельзя.

– Поэтому я вам серьезно говорю, чтобы к обеду были дома. И утят не забудьте покормить.

– Да, конечно. Только они уже давно не утята…

– Вот и хорошо, что выросли. А то эти хищники не дают расслабиться, – отогнала мама полотенцем назойливую муху, которая хотела присесть на чашку со сметаной.

– Ты про ворон?

– Ну да.

– Нет, мы их в обиду не дадим!

– Вот и сметанка готова, – выключила сепаратор мама и начала его разбирать. – Завтракать будете?

– Да, конечно! – закричали девочки.

Мы лежали с Альбинкой в постели и пытались заснуть. В ночной тишине слышно было, как сопит Альфия и бабочка бьется в стекло.

– Не могу уснуть.

– Посчитай слонов.

– Я уже, знаешь, сколько насчитала?

– Сколько?

– Целое стадо! А ты?

– А я верблюдов.

– И что?

– Тоже не помогает. Когда я выхожу за сотню, я прямо вижу, как их всё больше становится и они идут цепочкой через пустыню… Целый караван… Жара стоит страшная!.. Когда такая жара, невозможно уснуть. Не люблю я жару…

– Так ты вылези из-под одеяла.

– Я уже вылезала, там холодно.

– Тебе не угодить…

– Ты видела когда-нибудь живых верблюдов?

– Если не считать тебя, то нет.

– Ах ты, зараза!..

– Да-а… Сейчас как заражу!.. – накинула я одеяло на Альбинку.

– Хоть бы одного живого верблюда увидеть…

– Ну, это только в зоопарке или в цирке.

– Цирк я не люблю… Особенно клоунов… Они все время падают, как дураки, пытаются всех рассмешить… Как будто это смешно.

– Вот откуда эта привычка смеяться над теми, кто упал?..

– Давай рассказывать, чего мы не любим!..

– Давай…

– Твоя очередь. Ты чего не любишь?

– Не люблю, когда не могу уснуть – ненавижу!.. Я даже готова, чтобы мне приснилось что-нибудь страшное, лишь бы уснуть… Еще не люблю немецкий.

– Почему?

– Не люблю, когда заставляют. А мама все время твердит: «Учи языки…» Я сказала кошке «мяу», а она не поняла и ушла. Что толку их учить, все равно никто ничего не понимает.

– А я не люблю Минигульку.

– Знаю, потому она твоему Марату все время глазки строит.

– Ага, и никак не может построить.

– Просто они у нее слишком маленькие.

– Не люблю ее и ее прическу с худым хвостом.

– Да нормальный у нее хвост.

– Ага – крысиный!.. Эта крыса живет теперь в его сердце.

– Просто твой Марат – дурак.

– Может быть.

– А я не люблю чистить зубы вечером.

– Почему?

– Не знаю… Лень. Пока зубы почистишь, уже весь сон пройдет. Прямо как сейчас.

– А я сегодня не чистила, но все равно не уснуть. Только это между нами.

– Зубному это скажи.

– Точно! Не люблю зубы лечить!.. Воротит от одного запаха.

– Это от страха.

– Тогда я ненавижу с сестрой по душам говорить, – рассмеялась Альбинка.

– Ой-ей-ей! Да мы с тобой только этим и занимаемся.

– Даже пока были в животе у мамы…

– Это точно. Вот Альфиюшке не с кем было там поговорить…

– Поэтому она разговаривает и играет сама с собой, даже без игрушек.

– Ага, вчера она в семью играла резинками от волос.

– В смысле?

– Ну, большая резинка – это мама, средняя – я, а маленькая – ты.

– А почему я маленькая?

– Так ты же младше меня.

– Подумаешь, на минуту позже родилась!.. Ненавижу ее тоже.

– Особенно, когда этой минуты не хватает, чтобы не опоздать на урок… Не люблю опаздывать.

– Не люблю окучивать картошку и собирать, и сажать ее тоже не люблю. Вообще не люблю все, что связано с картошкой.

– А жареную тоже не любишь?

– Ну, ты сравнила! Жареная – это другое. Это вообще не картошка, это – наслаждение. Прямо запахло в носу. Веришь?

– Нет.

– Понухай.

– Хорош Альфиюшку включать.

Мы засмеялись, а Альфиюшка, наверное, улыбнулась во сне.

– Она прикольная.

– Да, жаль только, что уже научилась говорить букву «ю». Скучно стало. А так хочется услышать от сестренки старое доброе «понухай».

– А я еще не люблю пенки в молоке.

– Бе-е, гадость страшная. Зачем ты их вспомнила?! Теперь я вообще уснуть не смогу.

– Особенно, когда она прилипнет к небу, а ты не знаешь, как содрать и куда выплюнуть…

– Ну, хватит уже… Я вот свитер не люблю, потому что через голову надо надевать. А он еще такой колючий. Сидишь потом как на иголках лохматая и злая.

– Ты разрежь его, пришей пуговицы и сделай из него кофточку, – рассмеялась сестра.

– Долго думала? Ты, наверное, так и сделала!..

– Нет, я на него пятно чернил посадила, чтобы больше не носить, – поделились она опытом.

– Я тоже посадила, а оно не растет.

– Плохо поливала, – рассмеялась она. – У тебя теперь только один вариант – ждать пока ты вырастешь сама.

– Не люблю стоматологический кабинет. Особенно запах этот по школе, когда он приезжает.

– А я не боюсь зубы лечить, – щелкнула зубами Альбинка. Зубы у нее были большие и белые, как у мамы. – Даже без анестезии могу.

– Это же так неприятно и больно!..

– Нет, ни капельки.

– Просто ты бесчувственная, – поставила я свой диагноз.

– Я?! – возмутилась Альбина. – Знала бы ты, как я ненавижу, когда мама с папой ссорятся!..

– Да, я тоже боюсь, что они разведутся. Пожалуй, больше, чем зубного врача.

– Нашла, чего боятся… Они никогда не разведутся!.. – начала тянуть на себя одеяло Альбина.

– А так ругаются иногда, как будто разведутся, – не отдавала я одеяло и тянула на себя.

– У них же дети и еще корова, – размышляла Альбинка.

– Ну и что?

– А то. Делить сложно, – не отпускала одеяло сестра.

– Ты с кем останешься, если что?

– Я с мамой.

– Я тоже с мамой, – представляла я, как сложно будет жить с папой. Возможно, поэтому мы с Альбинкой всегда делили маму между собой. Тянули ее, каждая на свою сторону, не понимая еще, что мама – это не только одеяло, а целое явление, мама – это неделимая мера любви. Она – величина космическая, вечная, добрая, целая планета, которая крутится по своей орбите вокруг нас лишь бы нам было тепло.

– И Альфиюшка с мамой, потому что маленькая еще.

– А папа – с коровой, – сделала вывод я.

– Зачем ему корова? Он даже доить не умеет.

– Так ты думаешь, они из-за коровы развестись не могут? – насторожилась я.

– А то!..

– Вот почему они решили от нее избавиться…

– Как избавиться?

– Как обычно. Я сама слышала от мамы: «…эта Марта так мало молока дает!..» – заставила я поежиться Альбинку.

– Можно подумать, что если они разведутся, то она больше будет давать.

– Я же тебе говорю, что вряд ли они разведутся, – обрадовалась я, что до Альбинки дошло, но огорчилась из-за Марты. И эта горечь была куда сильнее.

– Убедила. А я кашу не люблю еще, особенно манку, когда она с комочками.

– Фу, лучше уж пенка, чем комочки, – все еще переживала я за Марту.

– Ну, не знаю. Пенка – бе, комочки – тоже. Я теряюсь, надо будет проверить опытным путем.

– Точно, давай только завтра, а то если мы дальше будем вспоминать, что мы не любим, мы так вообще не уснем. Скажи луше, что ты любишь, – предложила я Альбинке поменять пластинку.

– Ну, маму, папу, тебя… Альфию.

– Ну, спасибо, я тоже тебя люблю. Давай без родственников. Я люблю мороженое. Клубничное или пломбир. В принципе, любое, – накидала я сестре примеров.

– А я люблю море. Я там, правда, ни разу не была, но очень люблю. Оно такое большое, соленое и теплое.

– Прямо захотелось искупаться.

– Да, сходим завтра на пруд, – сразу представила я наш пруд, где мы обычно проводим время летом, если мама отпускает. Там на небольшом пляже обязательно кто-нибудь есть, там не соскучишься. Кроме прочих есть еще небольшая вышка, с которой можно прыгать в воду бомбочкой, рыбкой или солдатиком.

– Завтра нам картошку окучивать. Целое поле.

– Опять картошка?!. Она же уже была!.. Сколько ни говори о любимых вещах, все равно вернешься к тому, что бесит, – быстренько спустил кто-то воду из пруда, да так ловко, что там выросла картошка.

– Взрослеем, что ли?

– В смысле?

– Взрослые все время ворчат о том, что им не нравится, – усмехнулась Альбинка.

– Папа бесит маму, мама бесит папу, а потом у них рождаются бесята, которые бесят всех, – рассуждала я вслух.

– Мы?

– Ты.

– Бесишь ты меня!.. – рассмеялась я, выдернула у Альбинки одеяло и нырнула под него.

– Не люблю вставать утром в школу, – перестала бороться сестра.

– Да-а, это хуже, чем окучивать картошку, пенки и комочки. На, – вернула я ей законную половину одеяла.

– Фпасибо! Ну что, а теперь фпать?

– Фпать.

– Эй, это моя каша!..

– Твоя-твоя… Я тебе комочки вытаскиваю, – ответила я и вытащила свою ложку из тарелки сестры.

– Отдай! Это же моя каша!.. – завопила Альфия.

– Ты что, будешь их есть?

– Да, – ответила Альфия.

– Ну, ты даешь!..

– Есть комочек, – показала я ложку с кашей Альбине. – Пенку я тебе сейчас сделаю, – достала я молоко из холодильника, налила в железную кружку и поставила на огонь.

– Готово.

– Смертельный номер, – я положила на вторую ложку теплую молочную пенку. – Исполяет Альбина Валиуллина.

Альфия забыла про манку и недоуменно наблюдала за нами.

Альбина взяла ложку с пенкой, положила себе в рот, зажмурила глаза и начала жевать.

– Ну и гадость…

– На, – подала я ей ложку с большим жирным комком манки.

Альбина заглотила ложку и начала жевать комок.

– Ну и как?

– Ничего хуже не пробовала.

Она взяла ложку меда и положила в рот.

– Уф…

– Что скажешь?

– У меня до сих пор комок в горле.

– Я так и знала, что манка хуже. На, запей, – набрала я из ведра половник холодной воды.

Альбина сделала два холодных глотка.

Альфия придвинула к себе кашу и начала там искать комочки.

– Давай ешь!.. Хватит уже ковыряться!..

– Не хочу, – отодвинула Альфия тарелку.

– Наша школа, – улыбнулась Альбина. – Сейчас сделаю тебе «наполеон». «Наполеоном» у нас назывался кусок хлеба, намазанный сметаной, а сверху еще медом.

Ночь накрыла деревню, а мама – меня одеялом. За окном только одинокая луна охраняла покой на земле. Она недовольно смотрела на бабочку, которая отчаянно билась в стекло. Обычная бессонница. И нет никакой возможности заснуть, а завтра вставать так рано, и от одной этой мысли сразу начинает чесаться нога или рука, или хочется пить, или появляются какие-то странные звуки, которые гонят в темноте сон подальше от меня. Я смотрю на Альбинку, которая давно уже спит. У нее всегда было хорошо со сном, впрочем, как и аппетитом. Она никогда не брала в голову ничего лишнего. И даже в самые драматичные моменты не забывала о своем комфорте. Вспомнилась история, когда мы поздним вечером вместе несли молоко для спасения Марты и свежий хлеб из магазина, купленный по пути. (Здесь я немного забежала вперед, потому что торопилась, ведь нашей корове Марте грозила смертельная опасность. Скоро я обязательно расскажу, зачем нам нужно было это молоко). На нашем пути оказалась большая лужа. Я предлагала обойти, Альбинка была против, как старшая сестра, настояла, и мы решили пойти напрямую. Мы еще не знали, что лужа была не простая, а с ледяным дном. В итоге она прошла, а я поскользнулась и упала на спину, одежда моя сразу же намокла, и я, как легла на спину, так и лежала. Смотрела на звезды и думала: «Хорошо, что молоко несла Альбинка, а то “прощай, Марта”», пыталась подняться, но не было таких сил, а перевернуться, значило утонуть. Я только перебирала по ледяному дну ногами. Снова пыталась подняться и тут же проскальзывала ногами, поэтому быстро выбилась из сил. Мне казалось, что вешу килограммов сто… Может, так и было – я ощущала себя космонавтом в мокром скафандре, собравшимся лететь в далекий космос. Лужа держала меня, она не пускала меня туда, к звездам, которые поблескивали сверху. Я ощутила силу земного притяжения в полной мере. Альбинка бегала по берегу лужи, что-то кричала и пыталась мне помочь. Как назло, на улице ни одной собаки – в это время все смотрели по телику «Дикого ангела».

– Только не вздумай заходить в лужу, а то ляжем вместе, лучше беги домой, вылей молоко в ведро и скажи родителям, пусть идут сюда меня вытаскивать.

– Ладно. Ты точно здесь не утонешь?

– Нет, я буду ждать, – смотрела я на звезды. Альбина, как ни странно, послушала меня: она быстро согласилась, как будто даже с радостью, и рванула домой вместе с молоком.

Я лежала посреди холодного океана и пыталась сосредоточиться на звездах, отплыть подальше от мрачных мыслей. Звезды горели ярче обычного и посылали мне сигналы. Передо мной открылся Млечный Путь. Надо было соблюдать знаки зодиака, чтобы выбраться отсюда. Я старалась собрать из звезд созвездия, но кроме Большой Медведицы не смогла собрать из них ничего. Зато она была большая и добрая, и даже как-то меня грела. Она внушала доверие. Раз она медведица, наверняка, у нее были медвежата. Я пыталась их разглядеть. В это время в голове крутились красивые названия созвездий Стрелец, Скорпион, Весы… Мы с Альбинкой были Козерогами. И мама называла нас упрямыми козами неслучайно. Я изучала этот вопрос, когда готовила школьный доклад по знакам зодиака и знала, что Козерог ассоциируется с козой Амалфеей, которая вскормила своим молоком бога Зевса на острове Крит. Сколько ни пыталась я найти на небе своего Козерога, не было никаких шансов – слишком мало походили созвездия на свои названия, и кроме Малой Медведицы и Ориона, не могла найти больше ничего. Какой художник их составлял? Руки бы ему оторвать.

Я наизусть знала все сильные качества Козерогов. Это рождало во мне веру, что Альбинка уже скоро прибежит за мной вместе с родителями. Порой мне казалось, что слышатся их шаги и голос Альбинки. Ведь ответственность – еще одна сильная сторона Козерога. Я верила в свою сестру – Козероги были упрямы и терпеливы. Сейчас мне было холодно и одиноко, но я упрямо терпела. «Козероги – отличные организаторы, – читала я строчки в своем докладе. – Им всегда под силу решить любую жизненную задачу. Они способны контролировать эмоции, несмотря на внутренние переживания». Внутри меня было пусто. В этот момент вспомнила, что жутко голодна. Очень хотелось что-нибудь пожевать. «Козероги славятся высоким самообладанием. Они не боятся работы». Работа боялась нас. Здесь мы с Альбинкой начинали расходиться. Как замечали родители, характеры у нас были разные. Я делала домашку за час, она могла просидеть три. Альбинка, как истинный Козерог, не любила пустые разговоры, я, напротив, обожала поболтать. Альбинке нравилось доводить все до идеала, у меня не было на это времени. Я была лидером, Альбинка, хоть и была старшей, любила находиться в тени, она не любила жару. Хотя сейчас моя репутация, как лидера, была знатно подмочена и вряд ли могла кого-то вдохновить и повести за собой. Разве что Альбинка хотела нырнуть за мной. «Козероги любят строить планы и выполняют все, что задумано» – но сегодня что-то явно пошло не по плану. Стройматериалы оказались не те. «Козероги умеют хранить тайны». В этот момент мне даже в голову не приходило, насколько Альбинка способна хранить тайну. «Козероги невероятно терпеливы. Они будут до последнего ждать подходящего момента» – сейчас это обо мне, как никогда… Я ждала подходящего момента, но никто не подходил. «Козероги верят в семью и близких» – сейчас только это позволяло мне держаться на плаву. «Козероги любят учиться» – здесь я точно обошла Альбинку: она училась на отлично, но в этом не было большой любви, я же училась хорошо, но по любви. «У Козерогов отличное чувство юмора» – если бы у меня его не было, я бы давно утонула, но не у всех этого чувства было достаточно. Вообще-то то, что я сказала Альбинке «беги», это была шутка, но она поверила и побежала. Я вспомнила слова своей училки по литре: «…Если у вас нет чувства юмора, то и с остальными – беда». Неужели Альбинка ничего не чувствует ко мне, что могла бросить здесь одну.

В этот момент я услышала чьи-то шаги.

– Кара син!.. Алина!.. Это ты?

– Да.

– Ты что тут делаешь?

– Тону.

– Ты серьезно.

– Нет, я на звезды смотрю. Сара-аби, вы не знаете, где находится созвездие Козерога?

– Да ты бредишь!.. Подожди, я тебя сейчас вытащу, – зашла она в лужу.

– Осторожно, Сара-аби… Здесь очень скользко…

– У меня есть палка. – Она подловила меня крючком своей клюшки и подтянула к берегу. Потом выволокла.

– Да ты совсем ледяная! – схватила она меня за руку.

– У меня еще хлеб был, – вспомнила я про сумку, которая осталась в луже.

– Какой хлеб?

– Вкусный.

– Не вижу я никакого хлеба.

– Рыбы, наверное, съели, – бредила я.

– Давай, вставай!.. Надо встать, доченька… – поставила она меня на ноги. – Снимай куртку, – Сара-аби помогла сбросить мой скафандр, сняла с себя тужурку и надела на меня. – Вот так… Идти можешь?

– Могу.

– Пошли. Вся мокрая… Пойдем быстрее, согреешься!.. Ты же вся – ледышка!..

– А куртка?

– Никуда не денется, я заберу ее на обратном пути. А где Альбинка? Вы же всегда вместе?

– Она за родителями побежала. Сейчас мы их встретим, – твердила я холодными губами, и от этого они становились еще тверже. Мне казалось, что это говорю вообще не я. Я шла и не чувствовала ни ног, ни тела, только одну руку, которую Сара-аби сунула себе под рубашку. Думаю, это было как холодную жабу положить себе на живот. Моя земноводная рука начала потихоньку приходить в себя после вечной мерзлоты. Так женщина пыталась передать мне свое тепло. В моих сапогах хлюпала вода, и я начала чувствовать, как на пальцах ног начинают расти перепонки.

Скоро нас встретил на пороге Джек. Он пролаял три раза – свои. На его лице читалось недоумение и желание помочь: «Что так поздно? Все давно уже чай пьют».

И действительно, все пили чай и смотрели кино.

Альбинка, закутанная в теплый свитер, сидела на диване, в руке у нее исчезал большой кусок хлеба с маслом и медом. Она бровью не повела, увидев нас, потому что кино было интереснее.

– Пэтэщ! – вскрикнула мать, увидев подобие меня, и начала быстро раздевать. – Да ты холодная, как ледышка, – бегала она вокруг, потом достала из нашей аптечки скипидар, положила меня на кровать и начала растирать. Ледышка начала оттаивать. Скоро мне стало совсем жарко. Мама еще укутала меня в одеяло. Все это время я не могла поверить, что Козероги могут быть очень теплыми и заботливыми, просто не всегда показывают это открыто. Только когда кино закончилось, Альбина подошла ко мне как ни в чем не бывало и прошептала на ухо:

– Я все успела: молоко долила в ведро, так что мама не заметила.

– Молодец, – сидела я уже задумчиво с горячей кружкой чая, который мне сделала мама. Она долго благодарила Сару-аби за мое чудесное спасение и сунула ей баночку меда с собой.

Я, конечно, сдавать сестру не стала, сказала маме, что заходила к Айрату помочь ему с математикой, поэтому Альбинка вернулась домой раньше. Когда я сочиняла историю для мамы, спасая сестру, мне захотелось добавить к качествам Козерога то, что он, Козерог, великодушен: он прощает, понимая, что люди могут ошибаться, ему некогда заниматься мелочами, ему интересны сложные задачи, в которых он находит лучшую версию себя.

– Ма-ма… Ма-ма… – разрывала я медленно своим шепотом ночь, пока мне поправляли одеяло чьи-то руки. Я знала, что это она. Больше просто некому меня так любить. – Ты слышишь?..

– Что? – ответил мне недовольный голос.

– Звук какой-то странный…

Я услышала, как мама открыла глаза.

– Это ночная бабочка бьется в окно.

– Капустница?

– Наверное.

– Бедненькая… Ей негде ночевать. Может, пустим?

– С ума сошла?! Не хватало нам тут только ночных бабочек…

– Мама, а что правда: из гусеницы будет куколка, из куколки будет бабочка?

– Правда. Вы разве это не проходили в школе? Или ты просто-напросто время тянешь?.. Закрывай глаза и спи…

– А из бабочки что будет?

– Из бабочки только тараканы в голове.

– Серьезно? А что такое «бабочки в животе»?

– Ты это откуда взяла?

– Из книги.

– Рано тебе еще такое знать.

– Почему рано?

– Потому что поздно уже и пора спать. Ты зубы почистила?

– Да.

– Точно?

– Ну, почти.

– Что значит «почти»?

– Ну, я хотела, а потом забыла.

– А Альбина?

– Она уже спит. Разбудить? Вдруг она притворяется?

Альбина закрыла глаза и притворилась спящей.

– Пусть спит, и ты спи. Завтра рано вставать.

– Почему рано?

– Потому что завтра будем окучивать картошку.

– Теперь я точно не усну…

– Уснешь, уснешь… Глаза закрой для начала.

– Я закрыла… Все равно не могу уснуть. У меня щи в животе до сих пор булькают.

– Не знаю, зачем вторую тарелку ела.

– А зачем ты так вкусно сварила?

– Попробуй лечь на живот.

– Я вот думаю… Если я буду спать на животе, я придавлю всех бабочек?

– На бок ложись и спи. Нет там у тебя никаких бабочек.

– Почему нет?

– После щей в животе не может быть никаких бабочек.

– А капустницы?

– Капустницы тоже спят давно, – начала уже сердиться мать.

– Да… Не стучит больше…

– Видишь, даже бабочка уже уснула, а ты еще нет. – Та действительно перестала барабанить в стекло.

– А почему нет бабочек-картошниц?

– Каких еще картошниц?

– Ну, капустницы есть, а картошниц нет.

– Потому что морковниц тоже нет. Всё. Спи, – поцеловала она меня и ушла.

В комнате наступила полная тишина. Сквозь окно пробивался лунный свет. Я посмотрела наверх, где жили тени. Те тоже спали. Там тоже была полная тишина. Полная луна, полная тишина. «Отчего они такие полные? Чем питаются? Вероятно, нашими сладкими снами. Пошла кормить», – улыбнулась я про себя и закрыла глаза. Наступила полная тьма…

На следующий день прямо с утра уже палило солнце.

– Шапки наденьте!

– Есть! Что я говорила?! С тебя шоколадка!.. – толкнула я весело Альбинку.

– Что смешного? Ну, не шапки… Кепку или косынку, – посмотрела на нас строго мама. Мы не могли сдержать смех. Особенно я, потому что Альбинка проспорила мне шоколадку.

– Жарко же сегдня… Чтобы не напекло… – не могла понять нашего юмора мама.

– Просто мы поспорили, скажешь ты свою коронную фразу или нет…

– На воду тоже спорили? Воды с собой тоже возьмите, чтобы домой не бегать. Можете взять с собой айран. Он в холодильнике, а мотыги в сарае.

– А они куда? – вышла из спальни Альфия, которая только что проснулась. Она подошла к матери и уткнулась ей в ногу.

– Картошку окучивать.

– А зачем ее окучивать? – обняла она ногу матери.

– Чтобы лучше росла.

– А можно меня тоже? Я тоже хочу лучше расти!

Теперь даже маме стало смешно. Она озарила комнату своей редкой улыбкой.

– Еще не нашелся тот, кто будет ее окучивать, – сказала я в полтона Альбине, но сестренка услышала.

– Он даже еще не родился.

– А когда найдется? – встревоженно услышала Альфия.

– Когда вырастешь, – ответила Альбина.

– Ничего не понимаю… – в недоумении посмотрела на маму Альфия. – Вы хотите, чтобы я все время была маленькой? – заныла она.

– Да нет… Я хочу, чтобы ты пока еще побыла маленькой. Тебя еще можно брать на руки…. Потом ты вырастешь, и всё, – обняла мама ее.

– Ну ты же заведешь еще одну? – вдруг нашла выход Альфия.

Мама не знала, что ответить.

– Я тебе помогу ее воспитывать, – продолжала мечтать Альфия.

Мама снова рассмеялась:

– Я уж представила. Вот когда ты научишься есть кашу без уговоров, собирать за собой игрушки, вовремя засыпать, вот тогда и поговорим.

– А еще кормить уток, выгуливать гусей, пасти коров, – рассмеялась я. – Вот тогда и поговорим еще раз.

– Хватит уже ее еще заводить!.. Альфия!.. Вы сейчас уйдете, а мне потом слушать ее нытье.

– Альфия, не слушай нас!.. – рассмеялась Альбинка.

– Да, не слушай ты их. И марш умываться, – решила, что надо заканчивать этот разговор, мама. – А вы что встали? – посмотрела она на нас. – Вам что, особое предложение нужно? Кругом, шагом марш! Давайте, давайте!.. Раньше начнете – раньше закончите.

– Ага – раньше… Ты смеешься, мама? Этому полю конца краю нету. Если я умру на поле, прошу там меня и похоронить!..

– Ты только обещаешь, – усмехнулась сестра.

– Просто из жалости к тебе.

– Какой жалости?

– Тебе же одной придется тогда полоть… Еще картошка вымахает….

– От твоей компании? Не смеши.

– Ничего ты не понимаешь! Это же удобрение!..

– Нет, ты не настолько добрая.

– Да, но со смертью все становятся добренькими. Так Зинура говорит.

– Значит, тебе еще жить да жить! Хорош из себя обморока корчить.

– Альбина!

– Что?

– Что вы такое говорите? – смотрела на нас мама с ухмылкой.

– Мама, это разминка просто.

– Что за страдания? В прошлом году вы за два дня управились.

– Вот именно!.. Два дня на эту ерунду потратили. Я себе такие мозоли натерла, что руки еще месяц горели.

– Как горели? – переспросила Альфия, которая успела уже умыться.

– Как спички. Все время загорались в самый неподходящий момент. Я могла плиту без спичек поджигать.

– Хватит ребенка пугать, пошли, – потянула меня за рукав Альбина.

Мы нехотя вышли из дома, зашли в сарай и выбрали себе по мотыге.

– Интересно, сколько рук держало эту мотыгу?

– Страшно представить! Смотри, как ручка блестит… Будто лаком покрыли.

– Лучше эту возьми, она легче, – дала мне Альбинка инструмент.

Мы, как заправские колхозницы, кинули мотыги себе на плечо и двинулись к полю с таким видом, будто именно там должна была произойти великая битва за урожай. Поле находилось прямо за домом, до него идти минут пять по высокой траве, в которой все давно проснулись и стрекотали кто на что горазд.

– Вот у кого надо учиться работать, – остановилась я у большого муравейника. – Раздать бы им всем по мотыге, и делу конец.

– Иди договорись, если такая умная, – подошла поближе к живой пирамиде Альбинка и без энтузиазма посмотрела на муравьев, которые безнадежно куда-то спешили.

– Это мы сверху. Вот ты побежала с мотыгой, – показала я пальцем на муравья, который тащил тростинку.

– А вот ты.

– Где?

– Да вот же, бежишь за мной.

– Вот так в суете и проходит жизнь.

Сверху все это напоминало будни большого мегаполиса. Все шевелилось, переливалось и двигалось.

– Москва… – вздохнула я.

– Или Нью-Йорк…

– Почему Нью-Йорк?

– Пошли, картошка фри!..

– Сама ты картошка!

– Сама, сама, – повторила я на автомате. – Почему она до сих пор не может окучиваться сама?.. Двадцатый век, а грабли те же.

– Двадцать первый.

– Тем более. Надо что-то придумать.

До калитки надо было еще идти, но мы решили пойти напрямки и скоро лениво перевалились через нехитрый забор, которым было огорожено поле.

– Какое огромное… – повязала на голову платок Альбина.

– По-моему, оно стало еще больше.

– Видимо, здесь хорошо растет не только картошка.

– Еще бы. Раз картошка растет в земле, значит, и поле дожно увеличиваться.

– Еще бы… Мы его каждый год окучиваем.

– Ну, что, давай с разных сторон начнем и будем встречаться на каждой грядке посередине?

– Давай. Но через сколько дней встретимся, интересно?.. – пошутила я.

– Ну, если ты тормозить не будешь, то минут через двадцать.

– Я уже притормаживаю, – нехотя ударила я несколько раз мотыгой о землю, убив сорняк.

– Вот тебе! Вот тебе! Получай!.. – заводила себя я, разрубив еще несколько стеблей лебеды.

– Да ладно тебе… Как будто в первый раз… И аккуратнее там, по ноге себе не заедь, как тогда… А то мне потом все поле полоть!..

Я махнула рукой, и мы разошлись по разным сторонам поля. Мы шли нога в ногу и всякий раз встречались ровно посередине. Черпали мотыгой рыхлую сухую землю, чтобы прикрыть ею картофельные клубни.

Становилось уже жарко и хотелось бросить все и прилечь. В этот момент что-то блеснуло в земле. Монетка!..

– Альбинка, смотри, что я нашла!.. – радостно закричала я, бросив мотыгу.

– Что? – подбежала ко мне сестра.

– Три копейки… Еще царские…

– Серьезно?

– Да, смотри!..

На моей ладони лежала старая и почерневшая монета. Я плюнула на нее и попыталась ее оттереть, но видно стало только контур двуглавого орла и год – «1854». …Тысяча восемьсот пятьдесят четвертый!

– Ого! Сокровища! Серебряная?

– Нет, медная… Интересно, что на нее можно было купить тогда?

– Корову или коня и перепахать все поле.

– Представляешь, кто-то окучивал здесь картошку в прошлом веке, – пошутила я.

– А вдруг ее здесь кто-то зарыл, и это только часть клада, а все самое ценное лежит где-то рядом, – начала рьяно рыть мотыгой землю Альбина.

– Да, мне всегда хотелось найти клад. Еще бабушка рассказывала, что на этом месте жили какие-то богачи, и ходили легенды, что они попрятали в этом поле свое золото, когда началась революция.

– Ага, а медью сверху присыпали, – рассмеялась Альбинка.

– Ну что ты смеешься?

– Прямо поле чудес, – работала мотыгой Альбина. Она была очень целеустремленной, и деньги ее мало интересовали. В ней никогда не было никакой корысти. Ей важно было сделать дело, будь то уроки или домашние дела.

Меня же, напротив, охватил азарт, и скоро мы нашли еще две монеты по три копейки, а дальше клад иссяк, и пошла пустая земля.

* * *

– Ну что, есть что-нибудь? – встретились мы снова на середине поля с Альбиной.

– Нет, кроме пробки от бутылки – ничего. А у тебя?

– Я нашла одну копейку 1978 года.

– Не густо. Наверное мама потеряла в молодости.

– Надо будет отдать, – мы рассмеялись и выпили айрана, который заранее приготовила нам мама. В поле всегда все брали с собой айран. Это прямо традиция. Холодненький айран на жаре возрождал внутри жизнь.

– Да, но у нас еще больше половины поля впереди.

– Вот именно. У меня уже сил нет. То есть силы-то есть, нет силы воли, чтобы окучивать. Я как на поле посмотрю, у меня руки опускаются.

– Может, на помощь кого позвать? Айрата с Маратом?

– Нашла дураков!.. Так они и прибежали!.. Делать им больше нечего… Лежат на диване и мечтают, когда же мы их позовем картошку полоть.

– У меня есть план.

– Как ты хочешь их сюда затащить?

Я показала Альбинке свою монету.

– Поняла?

– Думаешь, клюнут?

– Не знаю… А вдруг?

После обеда мы пошли за мост, на другую сторону деревни и нашли там Айрата с Маратом. Они копались в своих мопедах. Мы попросили их подвезти нас до дома и, пока они ломались, совершенно случайно рассказали им про наше богатство.

Глаза у мальчиков загорелись. Через несколько минут мы уже мчались на двух мопедах сквозь деревню. Противный визг моторчиков разгонял кур и гусей. На душе было по-летнему весело. Ветер трепал мои волосы, играя с локонами.

– Кара син, молодежь!.. – только успел крикнуть дядя Ришат, переходя дорогу перед нашим носом. – Даешь, молодежь!.. – не знал он, что еще добавить, с завистью посмотрев нам вслед. Я помахал ему рукой.

Скоро мы уже были на нашем поле. Правда, когда ребята увидели объем работы, их пыл немного остыл.

– Вы серьезно здесь что-то нашли или прикалываетесь? – спросил Айрат.

– Да, серьезно. Вот же монеты – сами посмотрите, – я показала все найденные монеты.

– Ну, такой мелочи у меня дома тоже полно…

– Но здесь же есть где-то клад, – осенило Альбину, когда она почувствовала, что наш план вот-вот сорвется.

– Какой клад?

– На этом месте жил какой-то богатый помещик. Говорят, он именно на этом поле закопал все свое богатство, когда началась революция.

– Здесь? – посмотрел с недоверием Марат.

– Да. Где-то здесь.

– А почему его до сих пор никто не нашел? – удивился Айрат.

– Ну, находили понемногу, то где-то здесь, то где-то там.

– Где-то, но где?

– Придется все поле перепахать, – схватился за мотыгу Айрат. – Вдруг мы первыми клад найдем?

– В прошлом году здесь мой папа нашел серебряный рубль, – выдумывала я на ходу.

– Рубль?

– Да.

– Ладно, давай попробуем… Вдруг и вправду что-то найдем… Я себе тогда новый мопед куплю, – посмотрел на Марата Айрат.

– А я – мотоцикл!..

– Размечтался… Мотоцикл!.. Давай окучивай, не отвлекайся!..

Мальчики пахали как одержимые. Мы ходили рядом с ними и пытались их поддержать. Потом нам надоело. Мы сказали, что нам надо корову из стада привести. Хотя до стада было еще пара часов. Пока мальчики копались, мы сходили с Альбинкой на пруд – искупаться. Плавали там в прохладной воде и радовались, как же здорово мы все придумали.

– Интересно, на каком месте до них дойдет, что нет там никакого клада?

– Хоть бы так и не дошло.

– Ты недооцениваешь Айрата.

– Он сам себя недооценивает.

– Просто, когда перед глазами стоит новенький мотоцикл и смотрит на тебя, трудно сосредоточиться.

Солнце уже склонилось над горизонтом, готовое спрятаться совсем, когда мы, накупавшись, шли обратно.

– Мне кажется, они нас раскусили.

– Почему?

– Не знаю… Предчувствие… – представила пустое поле, на котором вместо мальчиков нас ждут две мотыги.

– Значит, завтра целый день еще придется пахать, – вглядывалась в даль Альбинка.

– А может, и больше… Мне кажется, они побросали мотыги и поехали девчонок катать на своих драндулетах.

Каково же было наше удивление по возвращении, когда мы увидели, что почти весь огород был вскопан, а мальчики и не думали останавливаться.

– Ну, как дела, следопыты? Нашли клад? – спросила я. – Хоть что-нибудь?.. – старалась сделать серьезное лицо она.

– А вы где пропали? – посмотрел на нас Марат.

– Корову из стада надо было пригнать домой.

– А… Понятно.

– Чего вы молчите, как партизаны?

– Ладно, рассказывай ты, – пробурчал Айрат.

– Да чего рассказывать?.. – достал он из кармана два серебряных рубля и еще немного медных монет.

– Вот это да!.. – вскрикнули мы с Альбинкой вместе и стали разглядывать сокровища.

– Николай Первый на одном, а на втором – Александр Первый. Их бы отмыть получше.

– Ага. Мы сначала уже подумали, что здесь шайтана нет и вы нас просто надули, хотели уже все бросить, но тут Айрат нашел рубль, а потом сразу я тоже откопал свой. В общем, не зря мы здесь пахали.

– Эх, сюда бы экскаватор, можно было бы и клад найти, – вздохнул Айрат. – Целый сундук.

– Придется с дядей Ришатом делить. Больше ни у кого трактора нет.

– Только не с ним.

– Да, он сразу проболтается.

– А деньги пропьет, и нам потом за него отвечать.

– Ладно, поехали, нам еще надо свою скотину собрать, – почесал голову Айрат.

– Поехали пацанам покажем, – довольные, засобирались мальчики домой.

– С ума сошел?! – отрезал Айрат.

– Да шучу, шучу.

– Вас не поймешь, в любом случае не говорите своим друзьям, что здесь нашли, а то они нам тут всю картошку попортят.

– Что мы, дураки, что ли?.. – оправдывался Марат.

«Мы думали, что да», – усмехнулась я сама про себя.

В поле уже стало прохладно и быстро опускалась темнота. Птицы замолкли, и мы тоже шли молча, сбивая росу с влажной травы. Я держала в ладони найденную медную мелочь.

– Понухай, – сунула мне в нос свою ладонь сестра, пытаясь поднять мое настроение.

– Сама нюхай! Железо как железо, – отвела я ее руку. Конечно, мне надо было ответит «сама нухай», но не хватило настроения, которое опять болталось где-то под ногами.

– Ну, чего ты?

– Да ничего, ведь могло пахнуть серебром.

– А ты знаешь, как пахнет серебро? – улыбнулась Альбинка.

– Спросишь у Марата.

– Да ладно тебе. Тебе жалко, что не мы нашли клад?

– Немного.

– Зато они нам все поле окучили, – улыбнулась Альбина.

– Ага!

– Ну, давай размораживайся!.. Ну, хочешь, пойдем еще покопаемся, вдруг что найдем?.. – толкнула она меня концом мотыги сзади.

– Лучше на пруд.

– Точняк! И завтра можно будет снова на пруд пойти, – обрадовалась Альбинка, что я начала оттаивать.

– Будем маме рассказывать?

– Ну да. А чего такого? Расскажем, конечно. По сути – это же их клад. Посмотрим, какая у нее реакция на серебро!..

– Вы что, прямо все поле успели окучить?

– Да.

– Не может быть!..

– Может, мама, может. Просто нам Айрат с Маратом помогли.

– Кара син!.. С какого перепугу?

– Ну, мы сначала нашли там пару монет, и у нас возникла идея. Короче, мы им сказали, что здесь где-то зарыт клад.

– Дайте монетки посмотреть, – вышла из спальни Альфия.

– Завтра покажем. Спи давай…

– Завтра, завтра… Почему детям все время «завтра»? – не хотела она уходить.

– Потому что. Спи давай!..

– Я пить хочу.

– Алина, дай ей попить, – попросила мать, сидя на диване с вязанием.

– Мама, а когда ты маленькая была, динозавры еще были?

– Чего? – рассмеялись мы, а мама чуть не упала с дивана, просто легла на него, давай смеяться.

– Динозавры…

– Конечно, были, – рассмеялись мы еще сильнее.

– Да ну вас!.. Пойду фпать, – пошла обратно сестра.

– А воду?.. пить будешь?.. – поставила я стакан на стол.

– Не хочу, фпать хочу. Мама, я тебя люблю, – крикнула уже из спальни Альфия.

– А нас?

Альфия не ответила.

– Нас любишь? – повторила я.

– И вас, – добавила она.

– Я тебя тоже люблю, – все еще улыбалась мать.

– Мы тоже тебя любим, наш динозаврик, фпи, – добавила я.

– Ну, и как мальчики, нашли там клад? – спросила мама, отдышавшись.

– Да, два серебряных рубля и немного медных монет.

– Ого, – удивилась мама. – Надо же!.. Надо будет папе рассказать, когда вернется…

– Мы сами обалдели. Жаль, что больше окучивать нечего.

– Я найду вам работу, не волнуйтесь…

– Не, лучше клад нам найди, мама!..

Мама с папой лежали в кровати перед телевизором и перешептывались в темноте:

– Ты что там и рублей еще накидал? Я не знала, что у нас есть серебряные рубли…

– Какие рубли?

– Царские. Ты же сам говорил, что сюрпризы девочкам в поле оставишь.

– Откуда? Я только несколько медных монет закинул на поле. Так они их нашли?

– А рубли?

– Да не кидал я туда никаких рублей!..

– А серебряных?

– Я похож на Буратино?

– Есть немного, – смотрела в экран Ландыш. – Значит, это правда…

– Что – правда?

– Значит, дедушка не шутил. Помнишь, он рассказывал, что здесь до революции жил помещик?.. В этом поле точно есть клад.

– Ладно, будем осенью собирать с тобой картошку, проверим.

– Ну и жара, – скулила Альбинка.

Мы шли по бесконечному полю. Стадо медленно спускалось к реке. Я собирала букетик из цветов, а Альбинка шла впереди с большим черным кнутом, перекинутым через плечо. Его длинная плеть бежала за нами по земле.

– Не скули, нам еще три дня продержаться, – наступила я на кончик плети. Кнут выпал из рук Альбинки от неожиданности.

– Скукота страшная… Хоть бы Айрат с Маратом приехали, что ли?.. – подняла сестра кнут и начала мотать его вокруг себя.

– А они обещали? – увернулась я. – Эй, полегче там… Девушка с кнутом, я к вам обращаюсь!..

– Нет.

– Блин, овцы опять куда-то собрались! Ни шайтана не хотят на месте стоять.

– Стоять!.. – крикнула она им зычно и заправски щелкнула кнутом. Овцы вздрогнули, подняли головы и посмотрели на меня.

– Им тоже жарко.

– Тоже скучно, ты хочешь сказать?

– Не думаю. Они же постоянно жуют, у них мыслительный процесс.

– Почему же нам тогда так скучно?

– Среди овец всегда скучно.

– На кого ты намекаешь?

– Я не намекаю.

– Намекаешь, – повторила Альбинка.

– Я не намекаю. Я говорю прямым текстом.

– Ах ты, зараза!.. – погналась Альбинка за мной размахивая плеткой.

– Ладно, среди баранов – тебя устроит?.. – убегала от нее по пастбищу я, разгоняя своим резким бегом овец. Те решили, что я гонюсь за ними. Овцы, сбитые в кучу жарой, не хотели никуда бежать, только недовольно блеяли и с ленивой тревогой поглядывали на девочек.

– Смотри, наша Марта опять к реке собралась.

– Как она уже надоела.

– Беги, догоняй ее…

– Твоя очередь!..

– Нет, твоя! Я за ней очередь не занимала…

– В прошлый раз я бегала, теперь ты!

– Пока ты споришь, она уже реку перейдет… Потом мы ее долго будем ловить, – показывала на корову Альбинка.

– Там глубоко, не перейдет…

– А если утонет?

– Если бы ты видела, как она плавает!

– Отец с меня спросит, когда приедет, – побледнела Альбинка. Она живо представила сердитого отца, убитую горем мать и Альфиюшку, которой нечего мазать на хлеб.

– А сметана есть?

– Нет, – ответят ей хором все и посмотрят на Альбинку с презрением.

– Чего он так долго? Обещал еще час назад быть.

– Хватит уже торговаться, давай догонять корову, – рванула Альбинка с места.

– Подожди! Побежали вместе! – крикнула я ей вдогонку и побежала в сторону Марты.

Мы догнали Марту у самой реки, когда она уже почуяла близкую воду. Корова смотрела на нас своими большими пьяными от жары глазами. Глаза хотели пить.

– Марта, а ну-ка пошла отсюда!.. – погнала я ее к остальному стаду.

Марта не сдавалась, ведь вода была так близко.

– Пока не попьет – не послушается.

– Ладно, пусть выпьет, – спустились мы с ней к реке. Берег был рыхлый и наши ноги проваливались в ил, оставляя следы, которые быстро заполнялись водой.

– Лишь бы не потерять кеды, как прошлый раз…

– Да, это была умора…

– Тебе смешно, а я без кед осталась.

– Принц твой не пришел, принц твой самый лу-у-у-у-учший, – спела в стиле «Иванушек» Альбинка. – Почувствовала себя Золушкой?

– Ты сегодня прямо в ударе…

– Говорила я тебе, босиком иди!

– Хватит подслушивать!.. Иди уже, пей! Только в реку не заходи, – сказала я Марте.

Марта словно услышала и рванула напрямки с берега в воду. Берег был довольно крутым, и он начал осыпаться под тяжестью Марты так, что она буквально скатилась к воде. Потом положила голову в воду и начала жадно втягивать воду.

– Она сейчас всю реку выпьет!.. Видишь, как надувается? – пошутила я.

– Лишь бы не уплыла, как прошлый раз.

– Нет, здесь мелко.

– Еще хуже… Попрется на другой берег…

– Слышишь, Марта?! Далеко не заплывай!.. – крикнула на Марту Альбина.

Неожиданно с другой стороны мирно спустилась к реке еще одна корова. Она посмотрела на нас, затем подошла к берегу, положила свою морду на воду и начала жадно ее глотать, даже не глотать, а всасывать, как насос.

– Вот как надо культурно подходить к водопою.

– Это чья?

– Откуда мне знать… может, бабки Зинуры… Да, точно ее.

– А как ее зовут?

– Бабку?

– Да, Зинуру, – рассмеялась я. – Я про корову спрашиваю. Как корову зовут?

– Ты меня еще фамилию спроси и пробег.

– Пробег?! Ну ты сказанешь!.. – Зорька ее зовут! Точно! Вспомнила!

– Вот это воспитание.

– Да, плохо мы тебя воспитали, Марта… Учись у Зорьки, – посмотрела я с укором на Марту.

Марта крутанула ушами и пропустила мои слова мимо своих. Я смотрела за ней. Ей было не до нас. Губы Марты причмокивали от наслаждения, большие глотки утоляли жажду, заливая внутренний пожар. Будто в воду опустили мощный насос, который качал воду с огромным желанием.

– Вот это насос! Кажется, она сейчас всю реку выпьет.

– Да, сейчас пересохнет… Эх, искупаться бы, пока она все не выпила…

– Не вздумай! Здесь ил, можно по уши завязнуть.

– Да, Марта уже по колено. Сейчас напьется, как мы ее будем вытаскивать?

– Давай выходи уже, Марта. Хватит пить!

Марта не слушалась и продолжала втягивать воду. Ее большая голова только покачивала рогами, отгоняя наши громкие команды и надоедливых мух.

– Вот настырная, – махала на нее плеткой Альбина.

– Ты так можешь ее еще глубже загнать.

– Что будем делать?

– Ждать, пока не напьется.

Корова не слушалась.

Чем мы ей только ни грозили, и кнутом, и пряником, и криками, и уговорами, – все бесполезно. Она не двигалась, хотя пить уже перестала, просто стояла и смотрела на нас, не понимая, чего мы от нее хотим. Потом она промычала своим раскатистым голосом.

– Сейчас сюда все стадо примчится…

– Вот это будет веселье…

– Папа нас убьет!..

– Где он сам? Уже давно должен был приехать.

– Что, не слушается? – не услышали мы, как он тихо подъехал на мотоцикле.

– Папа приеха-а-ал!.. – закричала Альбина, будто это было видно только ей. Она с облегчением бросилась к нему, побросав всю ответственность.

– Нет, не хочет выходить.

– У вас там все стадо разбежалось, пока вы тут с Мартой…

– Так она не хочет выходить. Чем мы ее только не пугали. Может, она застряла?

– Марта, живо домой! – посигналил ей отец.

Наконец Зорька так же культурно еще раз посмотрела на нас и вдруг медленно пошла обратно. Она промычала что-то Марте и стала подниматься по берегу. И только после этого Марта последовала ее примеру и вышла из воды.

– Видели? – спросил папа.

– Да-а, – переглянулись мы с Альбинкой. – Зорька поняла, что с папой лучше не шутить, – шепнула я Альбинке.

– Ага, только после этого начала выбираться из реки.

– Нежно надо с ней. Не кнутом, а пряником, – чувствовал себя победителем папа.

– А ты что, пряники купил?

– Купил, купил.

– Ура! – начали карабкаться мы на берег.

Отец дал нам по прянику, усадил на свой мотоцикл и повез к стаду.

Мы сидели впереди, в объятиях отцовских рук, которые держали руль мотоцикла. Горячий ветер дул в наши довольные лица. Внутри было сладко от пряника, и нас переполняло такое понятное счастье. Впереди показалась Марта. Папа сбросил газ, чтобы не обогнать ее.

В середине дня мы отогнали стадо к реке и дали всем напиться воды, потом загнали их в тень прибрежных деревьев, где коровы и овцы могли отдохнуть. Они, довольные, разлеглись на траве. Мы тоже сели пообедать. Достали хлеб, яйца, сметану, зеленый лук, огурцы, помидоры и казы – конскую колбасу. Заправили полные баки и разлеглись в тени не хуже наших коров. Только отцу не отдыхалось: он сказал, что ему надо отъехать по делам и что он скоро вернется.

Мы с Альбинкой сидели на высоком берегу реки, свесив ноги, хотя папа нам это запрещал, потому что берег мог обвалиться в любой момент. А мы этого только и ждали, но момент все не наступал. Там внизу протекала река. Течение ее было настолько медленным, что, глядя на него, можно было уснуть.

– Знаю я это «скоро». Три часа теперь ждать, пока он приедет. Сдохнешь тут от скуки вместе с коровами.

– Ладно, не кисни… Помянем стаканом айрана, – подняла я кружку холодного напитка.

– Да ну тебя!.. – встала, отошла от берега Альбинка и взяла в руки кнут, размахнулась и попыталась им заправски щелкнуть, как это делал отец. В итоге плеть взвилась высоко в небо, сделала странную петлю и обвила Альбинку с ног до головы, на десерт щелкнув ее больно по лбу.

– Блин!.. Больно-то как!

– Оставь кнут в покое, это не твое, – рассмеялась я, тоже встала и пошла освобождать сестру.

– Тебе смешно? Ты бы знала, как больно! – освободилась Альбинка из плена плетки сама.

– Хватит уже ныть. Я удочку взяла. Может, порыбачим, пока коровы отдыхают?

– Ну, давай.

Я достала из рюкзака снасть, смотанную на деревяшку: леску с поплавком, грузилом и крючком.

– Найди палку, пока я разложу леску.

– Какую?

– Ну, метра два-три.

– Как тебе эта?

– Короткая. Мы же не коров гонять будем…

– Такая подойдет? – нашла Альбина длинную палку.

– Не, слишком много сучков.

– А эта?

– Прямо дубина. Нам ее придется вдвоем держать.

– Тебе не угодить, – таскала ко мне палки Альбина.

– Коряги какие-то, а не удочки.

– Можно подумать, у нас здесь кастинг на главную роль… – снова полезла в кусты Альбина. – А эта? – Она нашла большую ветку от ивы.

– Да, в самый раз.

Я привязала снасть к палке. Глянула на стадо, которое лежало в тени ложбины. Коровы жевали свое, им не было дела до наших дел. Барашки сбились в кучу и напоминали одну большую черно-белую овцу.

– Пошли, пока все спят.

Мы взяли кусок хлеба из корзинки с едой и спустились к реке.

– Давай здесь, под кустом. Рыба обычно под кустами прячется.

– Почему под кустами?

– В кустики ходят.

– Смеешься?

– Шучу. В такую жару все любят тень, они тоже любят тень.

– Юмор для трехлетних.

– А тебе сколько? – рассмеялась я.

– В любом случае – я старше тебя.

– Ладно, не злись. Там букашки всякие с веток падают, они только этого и ждут. Это папа рассказывал. Ты разве не помнишь?.. Он здесь в прошлый раз поймал целую щуку. Давай, насаживай.

– Ладно, только я первая ловлю. Кто старший, тот и первый, – заявила Альбина.

– Кто страшный, тот и первый, – передразнила ее я.

– Завидки берут…

– Нет, пытаюсь давить на тебя психологически.

– Хватит уже своего Карягу читать.

– Не Каряга, а Карнеги.

– Да знаю я. Лучше на рыбу дави, пусть клюет.

Мне было все равно. Я, конечно, знала, что уступлю Альбинке, но без спора – никогда. Не в моих правилах. Наконец Альбина взмахнула удочкой, и поплавок упал на воду прямо под куст. Мы стали ждать, когда рыба клюнет. Это особое наслаждение – смотреть на поплавок и ждать, когда же тот вздрогнет, начнет танцевать и скоро потонет. Вот тогда и надо тянуть. Здесь главное – не прозевать. В мечтах все так и было, но только поплавок пока никак не хотел шевелиться и спокойно лежал на воде.

– Что-то не клюет…

– Да, в такую жару никто не хочет есть.

– Может, на черный хлеб попробуем?

– Он же черный – рыба его совсем не увидит.

Мы прождали еще несколько минут, потом попробовали поменять глубину, потом белый хлеб на черный, потом на сыр. Тишина.

– Может, на червя надо попробовать?

– У тебя есть черви? – спросила Альбина.

– Нет, только тараканы… в голове. По крайней мере, так говорит мама.

– Очень смешно.

– А что, нет?

– Нет. Ты куда?

– Пойду копать червей.

– Да нет здесь никаких червей.

Я нашла палку, отошла от берега и начала копать землю под прибрежным деревом.

– Ну что, нашла?

– Да, есть червяк. Жирный такой.

– Тащи его сюда, – сняла хлеб с крючка Альбина.

– Нет, такой не пойдет, нужен красный.

– Где я тебе возьму красного?.. За этого скажи спасибо…

– Папа всегда только красных на рыбалку берет.

– А ты поругай его.

– Кого?

– Червя.

– Зачем?

– Чтобы покраснел.

– А, – я не поняла. – Здесь было смешно.

– Ладно, давай на этого попробуем, раз других нет.

– Ну, насаживай… – Я протянула червя Альбинке.

– Сама насаживай. Мне его жалко.

– Так и скажи, что боишься.

– Не боюсь я ничего!.. Можно подумать, я червей не видела раньше?

Я держала в руке червя, он извивался, как змей, которому нечем было укусить.

– Ты же старшая, вот и насаживай.

Альбина поморщилась, потом нехотя взяла у меня червяка. Он кривлялся, как мог.

– Бе-е!.. Какой же он холодный и склизкий!..

– А как ты раньше это делала?

– Раньше мы с папой рыбачили.

Наконец Альбина справилась с заданием. Она размахнулась и закинула снасть в воду.

– Держи, я пойду руки помою, – передала она мне удочку.

– Клюет?

– Нет.

– Ну, вот, теперь мне его жалко, – смотрела она на поплавок, – мало мы над ним издевались, сейчас его еще рыба съест.

– Ты его убила!.. гореть тебе за это в аду!..

– Что ты такое говоришь, ты же червя первая нашла? Жил себе червь, сидел в земле, никого не трогал. Детей воспитывал. Короче, заморили червячка.

– Хватит навязывать чувство вины.

– Это после Карнеги ты стала такая умная?

– Он называет это скрытой агрессией. Сначала обвиняешь, а потом нападаешь.

– Больно надо было мне на тебя нападать.

– Это подсознательно происходит.

– Что происходит?

– Смотри, клюет!

– Да, точно!..

– Подожди, не тяни сразу…

– Я знаю.

Поплавок начал танцевать: он ходил по воде туда-сюда, потом резко пошел под куст.

– Тяни!.. Дергай!.. – закричала шепотом сестра.

Я дернула что есть сил. Удочка согнулась в дугу и вместе с леской взметнулась вверх. Вслед за ней из воды выскочила рыба. Я потянула так сильно, что вся эта компания полетела не ко мне, а в кусты. Рыба повисла на ветке ивы и дергалась у самой воды. Мы смотрели на нее как завороженные. Потом стали дергать за удочку, но ива не хотела отдавать рыбу.

– Так мы совсем леску оторвем.

– Что будем делать?

– Подождем, пока высушится рыбка, потом съедим.

– Это моя первая рыба.

– Моя тоже.

– Она не твоя, я же ее поймала, – ответила я Альбине.

– Еще пока не поймала. Еще в процессе.

– Ладно. Дай, я попробую, – перехватила у меня удочку Альбина.

– Да хватит уже дергать удочку, сейчас рыба сорвется.

В этот момент вода под рыбкой закипела, и из нее выскочила другая, огромная, она проглотила маленькую и тоже повисла на ветке.

– Ты видела это?! Какая здоровая! – радостно испугалась я.

– Это щука, – деловито сказала Альбинка. – Это первая моя щука, – посмотрела она на меня восторженно и радостно одновременно. Потом добавила: – Наша щука.

– Что делать-то? – запрыгала я от радости. – Она же сейчас сорвется.

– Папу ждать.

– Блин, когда же он наконец приедет? – причитала Альбинка.

– Скоро, – рассмеялась я.

– Ага, как всегда.

Щука дергалась, дергалась, пока леска не съехала ниже, и рыба не оказалась в воде.

– Все – сорвалась… – расстроилась сестричка.

– Да нет, просто добралась до воды. Там будет ждать нашего папу.

– Что вы тут сидите?! У вас уже все стадо разбежалось, – услышали мы за спиной голос отца. Он стоял над обрывом и смотрел на нас сверху.

– Да ты посмотри, кого мы поймали, – хором указали наши с Альбинкой руки на кусты в воде.

– Кого?

– Па, мы щуку поймали!..

– Щуку? – не поверил он.

– Да, она там, под водой…

– Под водой их много, – все еще не верил он нам.

– Да нет, ты не понял. В общем… – сбивчиво рассказали мы эту историю. В подтверждение кусты резко зашевелились.

– Ну, вы даете! Сейчас спущусь. Посмотрим, что за штука, что за щука, – прыгнул он с берега прямо в песок, который доставил его вниз, к нам. Скоро он был рядом. – Вы уверены, что это щука? – всматривался он в реку.

– Видишь, как ветки качаются.

– Ладно. Придется самому плыть, – начал он раздеваться не спеша.

– Быстрее папа! Уйдет же!..

Через минуту отец уже был по колено в воде, он выбирал из воды леску и двигался в сторону кустов.

– Ого, большая!.. – крикнул он нам, зайдя в воду по грудь. Скоро он вытащил на берег настоящую речную акулу. Пятнистая щука била хвостом о берег и шевелила челюстями, будто хотела что-то сказать.

– Это я ее поймала!..

– Вообще-то, червяк был мой… – не хотела уступать я.

– Да тихо вы, – успокоил нас отец, когда вышел. Мы с восхищением смотрели на огромную рыбу. Щука огрызалась и хватала воздух. Отец положил ее в мешок.

– Па, она же задохнется…

– Ярый (ладно), – нехотя набрал он в мешок воды и положил туда рыбу. Щука яростно забила хвостом, раздавая пощечины полиэтилену.

– Она еще больше стала, – смотрела я на щуку через мешок. Она успокаивала сама себя плавниками, разглаживая ими воду. Ей там было тесно.

– Это я поймала!

– Нет, я! – не хотелось мне сдавать позиции.

Так мы и спорили всю дорогу, пока не пригнали стадо обратно в деревню и не вернулись домой. Все это время мешок со щукой лежал в коляске отцовского мотоцикла, а мы то и дело бегали посмотреть, жива ли она.

– Представляешь, я сегодня голыми руками щуку из реки вытащил!.. – достал мешок с рыбой отец и показал маме.

– Это мой червяк был! – закричала я.

– А я удочку закинула!..

– Ничего не понимаю… – смотрела мама на нас и на нашу рыбу. Будто ее слово было решающим. Потерпевшая молчала как рыба.

– Красивая, – сказала мать, глядя на рыбу, которая двигала хвостом и плавниками.

– Она хочет пить, – сказала Альфия. – Вон как рот открывает…

– Надо ее срочно положить в свежую воду.

– Давайте ее в бочку во дворе пустим?!

– Зачем? – не поняла мать. – Это вы с папой решайте. Я только могу сделать из нее уху.

– Я ее есть не буду.

– Я тоже, – повторила я вслед за Альбинкой. Все посмотрели на папу.

– По моему велению, по моему хотению, пусть плавает в бочке, – вынес свой приговор папа.

– Ура! – закричала мы с Альбинкой.

– Как в сказке!.. Она будет исполнять наши желания, – загадочно обрадовалась Альфия.

– Ага, будем по очереди к ней ходить. Чур, я первая! – крикнула Альбина.

– Ну, давай, говори.

– Чтобы завтра нас с Алиной отпустили на танцы.

– Кара син… – усмехнулся папа, глядя на маму. – Идите, кто вас держит!..

– Надо же, работает, – посмотрела Альбина в глубину бочки. Щука затаилась на дне, и ее не было видно.

– Так, теперь моя очередь… Чтобы мне на день рождения подарили золотые сережки!..

– Подождите… я буду записывать, – улыбнулся папа. – Похоже, за щуку сегодня буду я.

– А тебе чего, Альфиюшка?

– Я не знаю, чего хочу. Мовоженое.

– И все?

– Вазукваски, пивожные и…

– Одно желание, а не сборник задач, – пошутил папа. Мороженое, разукраски и пирожные. Записал. Ладно пошли домой.

– А я? – посмотрела мама на папу.

– Ты тоже хочешь что-то загадать?

– А что?

– Я не думал, что у тебя есть желания, – не подумав, ляпнул папа.

– Что за дискриминация? Я тебе кто здесь – кухарка, уборщица или дура, которая на все согласна и у которой нет никаких желаний?!

– Я знаю мамино заветное желание, – решила я спасать папу. – Мама хочет сидеть на улочке Парижа, пить кофе и листать журнал, в котором на обложке она сама.

– Сдала так сдала, – произнесла Альбина. – Сейчас что-то будет…

– Чего? – не понял папа.

– Ничего! Что слышал! Так щуке своей и передай! – перекинула мама полотенце, которое теребила, через плечо и решительно двинулась к дому.

– Ладно, тогда я хочу… нет, я просто требую, чтобы мы с женой больше никогда не ссорились! – закричал он громко.

– Ах ты, хулиган! – остановилась мама.

– Знаю, знаю…

– Ах ты, хитрюга! – бросилась на папу с полотенцем мама.

– Знаю, знаю… – побежал он от нее в дом.

– Ах ты, злодей!.. – догнала она его у самой двери.

– Знаю, знаю!.. Хватит признаваться мне в любви, – подхватил он маму на руки и занес в дом.

«Что это было?» – посмотрела я на Альбинку.

«Это любовь», – собрала она сердечко из своих пальцев.

Мы остались на улице, где небо уже начало зажигать звезды. Альфиюшка зевнула.

– Фпать? – спросила я ее.

– Фпать. А то завтра рано вставать.

– Куда?

– Маме буду помогать.

– Пошли фпать, помощница наша, – рассмеялись мы с Альбинкой, обняли сестренку и пошли домой.

Из-за конопушек, которые появились у Альфиюшки летом, она казалась еще счастливее и солнечнее. Конопатая, как форель. Из-за чего папа так и звал ее – «рыбка». Часто брал ее на руки и сажал к себе на колени. Нам с Альбинкой казалось, что папа любит Альфию больше всех. По крайней мере, нас он так точно никогда не называл.

– Это потому, что она маленькая еще, – утешала меня Альбинка, как старшая сестра.

– Знаю, это называется низкая самооценка.

– Опять двоек нахватала? – рассмеялась, пытаясь прибодрить, старшая сестра.

– Да, ты права, потому что она маленькая, – не утешалась я. В душе я, конечно, понимала, что, наверное, так и есть, но конкуренция не давала мне покоя. Три сестры – это карма. Даже Чехова раньше времени пришлось прочесть, чтобы ничего не понять еще больше. Жили-жили три сестры, хотели-хотели уехать, да так и не уехали никуда. Наверное, он хотел сказать, вот что будет, если никуда не уехать. Это треугольник был похож на наш, где все трое то ругаются, то мирятся, то каждая стоит в своем углу. Но всех троих объединяет одно желание – когда-нибудь уехать. Так вот почему у Чехова они никуда не смогли уехать. Желание должно объединять, а не разъединять. Мы-то с Альбинкой были одного возраста, нам легче было договориться, и мы давно решили уехать в один город. И никакие Мараты, Айраты, Бельмондо и Джонни Деппы нам не помешают. Чтобы быть всегда рядом, чего бы нам это ни стоило.

– Зато она вырастет и ей будет сложнее.

– Да, будет сложнее.

– На лицо ошибки в воспитании.

– Выключи уже своего Карнеги. Посмотри… На лице у нее веснушки, за это папа зовет ее рыбкой. Он говорит, что веснушки, как у форели.

– У форели?

– Да, рыба такая.

– Да знаю я. Я бы не хотела, чтобы меня называли рыбой.

– А как бы ты хотела?

– Ну, не знаю… зайкой хотя бы.

– А какая разница?

– Да никакой. Он нас все равно пчелками всегда называл.

– Может, пожужжим?

– Думаю, лучше уж пчелой быть, чем рыбой, – возразила я Альбинке.

– А чем лучше?

– Пчела может летать.

– А рыба плавать.

– Плавать я и так умею.

– Пчела может укусить.

– А рыба?

– Только промолчать.

– Теперь я понимаю, почему он маму тоже рыбкой иногда называет, – улыбнулась я и погладила кошку, которая легла мне на живот. Мурка любила перед сном прибегать ко мне в кровать, чтобы я погладила ее, а потом она ложилась спать у меня в ногах. Именно в моих ногах. Я чувствовала в этом великое притяжение. Альбинку это жутко бесило, она сетовала на то, что мои ноги лучше пахнут, в смысле сильнее. Нет, не так: она говорила, что мои ноги лучше воняют. Она умела оскорбить так, чтобы не было обидно. Угощала такими вот аскорбинками, но те были сладкие. Мы даже пытались нюхать ноги друг друга, но большой разницы лично я не находила. А Мурка вот нашла, поэтому сейчас легла в моих ногах.

– Пчела может еще жужжать.

– О, это мы умеем, и это всех бесит, не только папу. Вот ее главное оружие – любого выведет из себя, – начала я жужжать. Мурка не поверила и посмотрела на меня как на дуру.

– Иди меда поешь, а то тебе даже кошка не верит, – усмехнулась Альбинка. Так себе у тебя получается.

Эта дурацкая привычка жужжать зародилась у нас с детства, дядя Ришат научил. Он говорил, что так йоги борются с грустью. Теперь, когда нас посещали тяжелые мысли, мы садились вместе и жужжали. И это жужжание и вправду поднимало настроение. Не знаю, как это работало, но это работало. Мы жужжали, глядя друг на друга, и от этого нам становилось тепло и весело. Сидели и жужжали, все громче и громче, вроде забавной игры, в которую, кроме нас, никто не хотел играть, только Альфиюшка иногда пыталась нам подражать. Жужжали до тех пор, пока кто-нибудь первой не сорвется на смех.

– Пожужжим? – спросила Альбинка.

– Давай, только еще немного поспорим, а потом пожужжим.

– Ну, вообще, это мама придумала нас пчелами называть, потому что мы кусали ее, – согласилась она.

– Кусали? – посмотрела я на сестру недоверчиво.

– Ну да, когда она нас кормила грудью.

– Я не помню, – не хотела я с ней спорить на этот счет.

– Я тоже не помню.

– Зачем тогда болтать, раз не помнишь.

– Мама сама говорила, – оправдывалась Альбинка. – Хорош уже спорить. Давай лучше пожужжим! Ты мне и так в прошлый раз Горького проиграла, – настаивала я.

– Может, завтра тогда? А то сейчас как начнем жужжать, всех разбудим, – не было у меня никакого настроения шуметь.

– Хорошо, как хочешь. Точнее сказать, как не хочешь.

– Тогда фпать? – накрылась одеялом я.

– Да, давай фпать, – выключила Альбинка светильник.

Не успела я добраться до своих баранов, как вдруг услышала:

– Понухай, – сунула Альфиюшка сонной Альбине под нос свои пальцы.

– Что это?

– А чем пахнет?

– Откуда я знаю… Медом? Фу, они у тебя липкие, – вытерла она свой нос.

– Каким медом?

– Цветочным.

– Нет, липовым, поэтому они липкие.

– Мне кажется, цветочным, – снова понюхала пальцы сестры Альбина. – Иди спроси у Алины.

– Понухай, – обратилась она ко мне.

– Ап-чхи!.. – чихнула я, и на пальцах Альфиюшки повисла прозрачная влага.

– Бе-е!.. – закричала Альфиюшка, глядя на свою руку. – Мама, мама! Она на меня чихнула!..

– Кто?

– Алина!

– Кара син! Спите уже!.. Завтра рано вставать…

– Если хочешь знать, ей начихать не только на тебя, – громко пошутила Альбинка. Я ее всегда любила за эту прямоту.

– Хватит уже! – не выдержала мать.

– Да она сама мне пальцы в нос сунула. У меня же насморк. Пусть салфетку мне принесет.

– Лучше научили бы чему-нибудь хорошему.

– Чему?

– Читать или в шашки играть.

– А что хорошего в этом чтении? Целую кучу дали на лето читать.

– Ну, и читай… Неужели так неинтересно?

– Я же говорю: ей на все начихать, – улыбалась сама себе Альбинка.

– Можно подумать, ты уже много прочла?

– Точно больше тебя.

– На, – сунула мне в нос салфетку Альфиюшка.

– Зур рахмат, – поблагодарила я ее. Это означало «большое спасибо» – оно явно было больше, чем салфетка. – Скукоту какую-то задали читать. Сначала скукоту напишут, потом не знают, куда это деть. Нате, читайте! Делать нам больше нечего… А нам есть что делать…

– Есть, есть – завтра дел полно. Спите уже!..

– Как спалось? – спросила мама. – Не выспалась?

– Да, долго не могла заснуть, а потом снилась какая-то скукота.

– Вам всё – скукота, – заявила с кухни мать. – Идите тогда уток покормите, пока я завтрак готовлю. Потом надо будет еще гусей отогнать на пруд.

– На пруд? В такую даль…

– Да, там травка сейчас сладкая-сладкая.

– Сколько ложек сахара?

– Не знаю, – улыбнулась мать. – Хочешь попробовать? Тебе все равно кисло будет.

– Почему это?

– Ты же сладкоежка.

– Хватит вешать на меня ярлыки!..

– Что за ярлыки? Хватит читать этого Карнеги, читай лучше школьную программу.

– Кто сказал, что она лучше?

– В школе плохому не научат.

– Там все учат только хорошему. А я хочу быть личностью многосторонней.

– И в чем проблема?

– А где же мне тогда плохому учиться? – улыбнулась я.

– Кара син… Лучше скажи, что вам задали на лето? – начала выходить из себя мама.

– Тургенева… «Отцы и дети».

– Вот и делай, что говорят.

– А Карнеги говорит, что делать надо, как душа велит.

– И что она велит?

– Позавтракать и идти на речку купаться, а вечером – в кино.

– Пэтэщ!.. А кто маме будет помогать?

– А что мы не помогаем, что ли?

– Вот и я говорю, идите уток покормите.

– Базарова тоже заставляли делать то, что он не хотел, а чем все закончилось?

– Я тебя не заставляю, я тебе рекомендую. А то отец будет недоволен.

– Что здесь за споры с утра? – вышла Альбинка.

– Обсуждаем Тургенева: «Отцы и дети кормят уток»…

– Делать вам больше нечего.

– Да, скукота.

– Интересно, как Тургенев в деревне со скукотой боролся?

– Он на охоту ходил.

– На охоту? Он же вроде любил природу?

– Да, до смерти любил! – заставила я всех улыбнуться.

– Родители такие молодцы: сами воспитывают – сами ржут над нами. Потом говорят: «О, смотри-ка, что получилось!..»

– Нет, над тобой.

– Я что, я такая смешная?

– А что, нет, что ли? – улыбалась Альбинка, когда мы уже зашли в загон с утками.

– И чем я так смешна?

– Ты всему веришь.

– Да ты не лучше! Не веришь – у Джека спроси, – воткнула я свои ладони в толстую шерсть Джека, который все утро ждал, пока вы выйдем, поэтому весело бросился нам навстречу. Он всегда был рад нас видеть. Откуда у собак столько радости? Ночью ее разбуди, будет радоваться. – Джек, она лучше, чем я? – продолжала я гладить.

– Нет, не лучше, но с некоторых пор я перестала им верить, – ответила мне за него Альбина.

– Ну, конечно. Лучше у нас только Альфиюшка.

– Хватит уже завидовать. А где утки? – заглянула в сарай Альбинка. Я тоже зашла в птичник, там было прохладно и пусто.

– Не знаю. Наверное, они на пруд пошли.

– Сами? Делают, что хотят.

– А ты хотела, чтобы они разрешения попросили? Заходит такая утка-староста в дом: «Мать, мы тут на пруд решили сходить, помыться там, то да се. Еду нам туда велите подать. Обедать там будем…» А мать им: «Хорошо, только ласты не забудьте и мыло возьмите».

– Нет, – рассмеялась Альбинка, – она им скажет: «Только вы там тоже ощипайте кого-нибудь и пришлите с яблоками к обеду…»

– Это было жестоко, правда, Джек? – снова потрепала я собаку. Она не отставала от нас. – Где утки, Джек? Ищи…

– Утки, гуси, барашки… как это все надоело, – посмотрела с грустью на пустой сарай Альбина. – Эх, хорошо, наверное, в городе жить. Не надо никого кормить, выгонять, загонять, молоко доить не надо, все есть в магазине… – Она подошла к куску соли, который лежал в углу, и пнула его. Он не сдвинулся с места. Эта соль служила для Марты леденцом. Она вылизывала его с большим удовольствием.

– Вот-вот, полижи леденец, пока Марты нет, это успокаивает, – заметила я. – Марта вон какая спокойная.

Но Альбина не унималась:

– И в школу идешь как человек, по асфальту. Только у нас грязи по колено, без галош – никуда. Уеду… Как вырасту, точно уеду.

– В городе тоже в сменке ходят.

– С чего ты взяла? Там же асфальт. Он чистый, на нем даже сидеть можно.

– Да, но в школу все равно сменка нужна.

– Атавизмы.

– Что?

– Это из зоологии термин.

– При чем здесь зоология?

– При том, что городские понятия не имеют, что такое жить в деревне, они даже корову ни разу не видели в лицо.

– Где ты видела у коровы лицо?

– А как еще сказать?

– Морда.

– Морда лица, – заржали мы в пустоте сарая, как кобылицы.

– А у Марты тоже морда?

– Нет, у нее лицо. Хотя какая разница?.. Ее все равно зарежут, – со знанием дела ответила мне сестра.

– Марту?

– Да. Вот увидишь.

– Никому не отдам. А когда?

– Осенью или зимой. Ей уже восемь, молока стала меньше давать. Я сама слышала, как родители об этом говорили.

– Надо спасать Марту, – вырвалось из меня.

– Да тихо ты!..

– Да, надо быть тише. Здесь кругом прослушки.

– Где? – начала осматриваться сестра.

– Вон, – указала я на паутинку, в сплетении которой сидел большой паук.

– Да ну тебя, – отмахнулась сестра.

– Видишь, все слова ловит.

– Я тебе говорю, надо Марту спасать, а ты все шутишь.

– Надо, а как?

– У меня есть план. У тебя сколько денег есть? – спросила Альбинка.

– Два рубля с копейками.

– У меня три.

– И что? На эти деньги корову не выкупишь.

– И не надо. Будем покупать парное молоко у тети Зинуры и подливать в наше.

– У нашей соседки? С ума сошла. Она нас сразу сдаст.

– А мы ей скажем, что это секрет.

– Насмешила. Завтра все будут знать. У нее язык как помело. Проболтается. И прощай, Марта.

– Ладно, тогда пойдем к Флюре-аби. «Аби» называли всех старушек, даже самых чудаковатых.

– Ты про Флюру-ягу, которая возле речки живет? Так дети между собой называли эту бабку, хотя она вряд ли заслужила такое прозвище, просто жила одна, на отшибе, и этого было достаточно. Ее одиночество порождало в деревне разные слухи, а дом ее был окутан тайной.

– Жесть… в такую даль каждый день ходить? – вздохнула Альбина.

– Ничего, не сломаешься. Она же нелюдимая, она точно никому не расскажет, да и соседей у нее нет, никто к ней не ходит.

– А она нам продаст?

– Она же молоко свое в магазин носит на продажу.

– Да?

– Точно. Зуб даю, – отметила я ногтем свой передний зуб.

– И кто-то берет?

– Что? Зуб?

– Да нет. Кому нужен твой зуб? Молоко!

– Не знаю.

– Оно же наверняка заколдованное.

– Да ладно тебе.

– Да… Ты видела ее глаза? Она же насквозь просвечивает. Думаешь, зря ее Флюорографией называют? Я думала, это потому, что она сглаз может снять.

– Хорошо, хоть не скальп, – усмехнулась я.

Флюру в деревне побаивались: жила она сама по себе, была дважды замужем, но так никого и не родила. И оба мужа пропали при очень загадочных обстоятельствах: то ли ушли, то ли исчезли…

– Ладно, завтра сходим, – услышали мы лай Джека.

– А, вот они где, – увидели мы уток возле корыта с дождевой водой.

– Утки, слушай мою команду! – крикнула на них я. – Шагом марш на обед!

Утки подняли головы и с непониманием посмотрели на меня.

– Они тебя не понимают, – еле сдерживалась от смеха Альбинка. – Нужен перевод.

– Ты утиный знаешь?

– Нет.

– Я тоже не знаю. Джек! Может, ты знаешь?

Джек знал: услышав свое имя, он кинулся на дичь и погнал ее в птичник. Мы побежали завтракать.

Надо заметить, что слов на ветер мы не бросали и довольно быстро установили контакт с Флюрой-аби. Старушка оказалась не такой уж грозной, как ее рисовали, а совсем наоборот – на редкость гостеприимна, даже угостила нас чаем. Чай, правда, мне показался странным. Он был холодный, сладкий и похож на пепси-колу без газа.

– Это точно чай? – пыталась я распробовать варево из кружки.

– Да, только холодный.

– А мне, кажется, пепси. Попробуй, – дала я свою кружку Альбине.

– Точно. А у меня чай.

– Да, обычный чай, – глотнула я у Альбинки.

– Чудеса… Вроде из одного чайника… – взяла я чайник, понюхала.

– Здесь тоже обычный чай, как у тебя, – налила я себе еще. Отхлебнула.

– А сейчас – пепси, – протянула я кружку Альбинке.

– Лишь бы молоко нормальное было для Марты. А то можно все испортить.

– Магия. Не зря про нее говорили, – все еще нюхала я кружку.

– Чаю еще хотите? – спросила нас Флюра-аби, когда вернулась с ведром молока.

– Нет, спасибо, мы пойдем, наверное. Нам пора. Будем к вам приходить через день.

– Ладно, пейте молоко на здоровье, оно у меня очень хорошее. Моя Зойка – волшебница. Сейчас за банкой схожу, – снова вышла бабуля.

– Видишь, что говорит?.. Корова тоже волшебница.

– Была не была, будь что будет, – допила я свою пепси-колу, потому что жутко хотелось пить, и посмотрела на дно. Там было какое-то темное пятно, поскребла ложкой. Понюхала.

– Понухай, – улыбаясь, протянула я Альбинке чашку. – Вот в чем магия.

– Мыло?

– Видимо, когда бабуля чашки мыла, оно прилипло.

– А ты – «пепси-кола, пепси-кола»!.. – рассмеялась Альбинка.

– Какого шайтана?! Как будто генеральную сделала у себя во рту. – Теперь мне еще сильнее захотелось это чем-нибудь запить, но, кроме молока, ничего не было. А молоко нужно было Марте. И она тут же промычала передо мной, я увидела ее большие добрые глаза.

По дороге домой мы смеялись на пепси-колой, которую варит Флюра-аби. Мы снова отыграли свои мысли назад, еще раз убедились что людям свойственно создавать себе не только кумиров, но и злодеев. А с бабулей договорились, что теперь придем за молоком послезавтра.

– Альбинка вчера всю ночь бредила. Все твердила про Марту, что ее надо спасать. Все повторяла: «…молоко, молоко, молоко…». Какое молоко? Ничего не поняла, – расставляла чашки на столе мама.

– Может, она молока хотела? – спросил ее отец, очищая яйцо. Он посолил его и откусил половину.

– Я тоже так подумала. Я ей молока подогрела с медом, она вроде выпила, потом успокоилась. Вспотела вся, но зато температура хоть спала до тридцати семи, – налила она горячего чаю себе и мужу.

– Но в школу сегодня пусть не ходит, – обжегся чаем папа. Он всегда так делал. Будто ритуал: надо было обязательно глотнуть горяченный чай и причмокнув, следом набрать в рот воздуха, чтобы остудить губы и сделать протяжное «а-а-а».

– Да какая ей школа? Я думаю, пару дней дома посидит.

– Ярый… Пусть дома отдохнет.

– И надо что-то с Мартой делать. Мне же на работу выходить, я уже не смогу ее доить – по времени не выходит. Да и молока меньше стало у нее.

– Так не молодая она уже.

– Вот-вот. Надо подумать о замене.

– Да ты прямо говори.

– Не могу, язык не поворачивается.

– А сметана из ее молока очень вкусная. Ни у кого такой нет, – взял полную ложку сметаны отец и положил себе в рот, потом закусил ее медом.

– Да, и сливки замечательные. Все, кто пробовал, очень хвалят.

– Надо будет подумать, – сделал большой глоток чая отец и снова обжегся.

– Мама, мы будем ее доить по очереди, – выбежала я на кухню в одной сорочке. – А что, у нас же получается?

– С ума сошли? Каждый день? Это вам не уток кормить. Там каждый раз подход нужен.

– Да знаем мы, как подходить, ну, точнее – ты же нам показывала.

– Ну, не знаю. Я за это не ручаюсь… Если папа разрешит. Мне-то только легче будет.

– Ярый… Ладно… Классные у меня девчонки, ничего не боятся. Даже коров, – улыбнулся папа. У папы на все было это волшебное слово «ярый», которое переводилось как «ладно». Оно означало «не хочу в это вникать, вы тут сами как-нибудь разберитесь, в принципе, я на все согласен».

Он снова звучно заправился горячим чаем и посмотрел на мать. Она отвела глаза, как отводит невеста под венцом, зная, что все равно скажет «да». Нельзя было нарушать традиций.

– Молоко пей.

– Да выпила уже столько… – лежала Альбина вся мокрая от пота, завернутая в платок.

– Сколько?

– Я, кажется, начинаю понимать Марту… Когда ее вечером распирает от молока… Когда она идет еле-еле, переваливаясь с боку на бок…

– А ты с медом пила?

– Ну, конечно, и с медом, и с маслом. А-а-а…

– Что?

– Пчелы гонятся за Мартой!..

– Да ну тебя, больная!.. Ладно, я пошла к Флюре-яге.

– Нет, уже лучше!.. Мы же вместе собирались к ней за молоком!.. Видеть его не могу… – посмотрела на кружку на столе Альбина.

– Вот и лежи! Ты же больная совсем – куда ты пойдешь?

– А Марта? Ее же зарежут, – прошептала мне на ухо Альбина.

– Я схожу сама.

– Одна? – схватила она меня за руку.

– Ну да.

– Ты уверена?

– Ну, конечно.

– Нет, я с тобой…

– Да лежи! Куда ты? Болей на здоровье!..

– Да сколько можно?

– Сколько нужно. Говорила тебе мама, шапку надень и сапоги. Теперь давай лечись. Таблетку выпила?

– И не одну. Мама уже достала из кладовки боеприпасы: банки, горчичники и соль в мешочках.

– Да, тебе не позавидуешь. Ненавижу банки!.. Ходишь потом как леопард…

– Лишь бы в больницу не положили, как в прошлый раз.

– О, да! Кстати, мама поставила вариться картошку. Понимаешь, о чем я?

– Нет, ненавижу ингалляции. Надо скорее уснуть, а то еще над горячей картошкой дышать заставят.

– Да. Давай, я скоро буду.

– Слушай, а может, я с тобой все-таки?

– Я сама схожу, и хватит об этом, – поставила я точку в споре. Честно говоря, я не очень хотела в такую погоду идти к черту на кулички за банкой парного молока, еще и отдавать деньги – я их так долго копила. – Скоро приду, – ответила я сестре, вышла из спальни в коридор и накинула куртку.

– Куда ты собралась, Алина? На дворе бог знает что!..

– Да, гремит. Мне надо уроки Айрату помочь сделать. Он сам просил.

– Пятэщ! Так поздно?

– Еще только восемь.

– Кара син! Никуда ты не пойдешь в такую погоду. Хватит! Одна уже сходила вчера. Вся мокрая пришла. У сестры температура под сорок, ты тоже хочешь слечь? Что я тогда с вами тут делать буду? Я и так места себе не нахожу…

– Мама, сядь, посиди, я тебе чай сварила. Я быстро.

– Посидишь тут с вами. Уже поседела. Ладно, иди, раз обещала… Только быстро! Одна нога здесь, другая тоже здесь, – согласилась мама.

– Ну как? – встретила меня Альбинка.

– Да никак? Куда-то Флюра-яга пропала? Я пришла, она не открывает.

– Надо было подождать.

– Я замерзла ждать.

– Ну, может, в гости пошла. Просто не было ее дома.

– В прошлый раз она все на здоровье жаловалась.

– В деревне все жалуются.

– А вдруг она умерла?

– Кто?

– Тетя Флюра.

– Как умерла? – продолжала читать книгу Альбинка. Иногда она пыталась делать два дела сразу, получалось так себе. Было впечатление, что разговариваешь с инопланетянином, который не очень хотел вникать в земные проблемы.

– Ну как люди умирают…

– Да расскажи мне, как?

– Откуда я знаю. Долго. Некоторые всю свою жизнь. Ходят и умирают. Вот Айсылу-аби, сколько ее помню, все время ходит и умирает.

– Ну и что?

– А то!.. Устают от жизни, приходит к ним смерть с косой и говорит: «Пошли. Хватит тут косить под живого», – пыталась я шуткой оторвать Альбинку от книги.

– А почему она все время везде с косой? – спросила Альбинка, продолжая глядеть в текст. Иногда она посматривала на меня, чтобы убедиться, что я тоже ее слушаю.

– Ну, а чем же ей на том свете сено косить? Да оторвись ты от книги!..

– Не могу. Мне пересказ надо подготовить. Ты говори, говори, я слушаю. А кому там сено косить?

– Кому-кому? Коровам.

– Ты думаешь, на том свете есть коровы? – усомнилась Альбинка.

– Ну, конечно, они ведь тоже умирают. Чем их там кормить? Сеном.

– Ну да. Ты это сама придумала? – перелистнула она страницу.

– Нет, так – в голову пришло.

– И что, по-твоему, мумию с косой увидели, и все-все прямо так послушно за ней и идут?

– Нет, конечно. Кто-то прячется, кто-то убегает…

– Куда?

– В парк. Теперь тебе понятно, почему все городские бегают по утрам?

– Почему?

– От смерти бегут. Бег же полезен для здоровья.

– А почему по утрам? Она что, утром приходит?

– Ага, надо пораньше встать, выйти из дома, пока она не явилась, и бежать от нее без оглядки, – улыбалась я.

– А почему на машине нельзя? – поддерживала игру Альбинка.

– Потому что бесполезно.

– Почему бесполезно?

– Пользы нет для здоровья.

– А, понятно. А деревенские почему не бегают?

– Ленивые потому что, и сильно зависят от соседей.

– Плевала я на соседей, – приложила она пальцы к своему языку, чтобы потом перелистнуть страницу.

– Иди, пробегись по деревне. Я посмотрю, как ты будешь отбиваться от взглядов, сплетен, насмешек и собак.

– Нет, ну все же, может, нам тоже бегать начать?

– Нам-то зачем? Она только за стариками приходит.

– Выходит, на том свете одни старики?

– Ага. И все сено косят, а бабки коров доят, – рассмеялась я.

– Да ну тебя, я с тобой серьезно, а тебе лишь бы посмеяться.

– Ты серьезно? Я думала ты шутишь так классно. Думала, у тебя чувство юмора проснулось.

– Я посмотрю завтра, как оно у тебя проснется и будет тебя пинать утром, чтобы ты школу не проспала, – положила закладку на страницу и закрыла книгу Альбинка.

– Да, давай фпать, а то завтра не проснемся.

– Не проснемся? Почему не проснемся? – посмотрела на меня сестра. – Ты опять шутишь?

– Не, я на полном серьезе.

– Теперь я точно заснуть не смогу.

– Сможешь. Только глаза закрой. Закрыла?

– Да. Теперь считай барашков: представь, что у тебя большое стадо, огромное стадо, а тебе всех надо пересчитать… «Один, два, три, четыре, пять барашков, шесть барашков, семь барашков…» Жара, солнце, а ты считаешь дальше: «…восемь барашков, девять, десять…» А потом говоришь: «Да пошли они все, спать хочу!..», ложишься в тень и сладко засыпаешь. Поняла?

Альбина не ответила, она уже сладко сопела во сне, пересчитывая барашков.

– Черт, теперь мне не уснуть, – закрыла я глаза. Я увидела там Альбинку, и мы вместе начали считать ее барашков. Мне тоже приснилось лето – как мы с мамой бегаем по полю за красивой бабочкой, потом, обессиленные, падаем под дерево и там, в высокой траве, слушаем ветер и смотрим, как плывут облака сквозь лето. Вдали пасется Марта.

Она медленно подняла голову и посмотрела на мир большими красивыми глазами, в этих глазах отражалось одно – как же ей наскучило жевать одно и то же. Хотелось какого-то разнообразия – хотя бы узнать, что же там за горизонтом, как там живут коровы, что жуют. Она медленно зевнула, протяжно промычала, словно пароход, отходящий от пристани, затем махнула хвостом, звякнула колокольчиком и поплыла – ее доброе пятнистое тело двинулось дальше по росе к заспанному солнцу, влача свой взгляд по ухабам пейзажа. Она шла спокойно, не обращая внимания на то, что где-то громко деревенские псы лаем полоскали горло. Просто заливались, как больные. Словно зеленая вода, об Марту терлась высокая трава, скидывая искрящееся в масле солнца влажное белье росы.

Она уже прошла несколько сотен метров. Где-то вдали на холме одиноко паслась коза. Как приятно иногда выйти из стада. Пастух дремал в тени, он не заметил того, что Марта ушла. Только барашки блеяли свое: «Бе-бе-безумная. Куда ты, опомнись. Бе-бе-бедняжка. Пропадешь. Бе-бе-без денег, без работы, без дома…» Остальные коровы тоже остались в стойле, они разлеглись на земле, они переживали. Жевали траву и переживали за свое, своими большими ушами отгоняя назойливых мух.

Легкий ветерок уносил в дремоту меня все дальше. Где-то вдалеке пропел петух. Марта промычала ему в ответ два раза, и поздоровалась, и попрощалась.

Сверху все те же облака, все то же солнце. И вечное жужжание насекомых. Ветка над головой, а там паук, и Марта бедная, она запуталась вся в паутине. Звон колокольчика на ее шее звал на помощь. Мне снился какой-то дурацкий длинный сон. Сквозь него я вспомнила о том, что надо спасать корову.

Я проснулась, но не открываю глаз. Кругом звенят кузнечики, букашки и стрекозы. Вдруг протяжно, громко на всю деревню, скрипнула уборная, вышел человек наружу. Вся деревня знала, что это Кыян-бабай (дедушка Кыян). Мы его звали между собой Кыяр-бабай, что означало «дедушка-огурец». Кыяр-бабай! Он действительно был похож на огурец, потому что ходил с зеленой бородой – наверное, красил. Никто не мог сказать зачем, все только догадывались – скорее всего, он хотел привлечь внимание. Все старики хотят внимания…

Дверь его туалета скрипела на всю деревню. И все знали, куда ходил Кыяр-бабай. Я не открываю глаз, но вижу, как Кыяр-бабай закинул облегченно взгляд на небо, штаны поправил, почесал затылок, вспомнив про другие нужды, прошел весь двор, присел к коту, который грелся на крыльце, воткнул свою большую руку в его пушистый мех. Кот прогнулся и лег на спинку, чтобы ему погладили живот.

С этим пронзительным скрипом я сразу вспомнила еще одну веселую историю, но сегодня рассказывать не буду, а то нарушу всю драматургию. Я проснулась и долго смотрела в небо сквозь уходящий сон.

Рядом я услышала чье-то теплое дыхание, меня чуть не засосало в это сопло. Я открыла глаза. Лошадка, лошадь, огромный конь, шевелил ушами прямо очень рядом, большими черными губами мирно он щипал зеленую траву. Большой лиловый глаз как отдельный мир, вселенная, которая внезапно подошла, на самом деле гигантский красный конь, на весь мой взгляд. Он загородил большое солнце. Конь глянул на меня, поднял голову, потряс ею и вдруг заржал так громко, что я чуть не подскочила от неожиданности. Этот ржач был похож на смех дяди Ришата, но, как ни странно, он не был таким заразным и добрым, может, зубы тому виной? Они были огромны и неприветливы, если не сказать, ужасны, как у дяди Мухтара. Желтые от табака. Никогда не видела я их так близко. Нечеловеческий какой-то смех. Только добрые глаза горели. Кто мог так насмешить коня, как не я? Возможно, травинки, которые щекотали нос, но тогда бы он просто чихнул: вот тут меня бы точно унесло неизвестно куда – на другой берег, а может быть, даже в другую страну… Значит, его насмешила я, больше не было поводов. Неужели я настолько смешна? Конь улыбнулся насколько смог, затем махнул красиво гривой, поклонился и двинулся вперед. Скоро только хвост закрасил все впечатление о нем. Возможно, никакого коня и не было, и все это мне только снилось. Тем лучше, нечего бояться.

– Ты чего храпишь? – толкнула меня Альбинка.

– Сама ты храпишь.

– Да я тебе точно говорю: ты храпела!.. Конечно, не так громко, как папа, но все же.

– У меня был сон во сне.

– Это как?

– Мне приснилось, что я проснулась и помню сон из другого сна.

– А попроще можно?

– Короче… Мне Марта приснилась.

– И что?

– Она по небу ходила и попала в паутину.

– Почему по небу?

– Чтобы не нашли, она просто взяла и сбежала.

– Куда? На небо?

– На волю.

– А паутина что значит?

– Ей угрожает опасность. Ее надо отпустить. Понимаешь?

– Нет.

– Сколько бы она ни давала молока, ее все равно рано или поздно почикают.

– Откуда ты знаешь?

– Мне Марат сказал.

– А он-то откуда знает?

– У него отец работает на свиноферме.

– А при чем здесь коровы?

– При том.

– Ты меня сейчас прямо убедила, – рассмеялась Альбина.

– Ничего смешного.

– Ну, и как ты ее собираешься спасать?

– Отгоним ее подальше после стада и отпустим в лес.

– Чтобы ее там волки съели. Это и будет – на небо, – снова рассмеялась Альбинка. Сегодня она явно была в настроении.

– А куда еще?

– Не знаю. Может, лучше в старый сарай Талгат-абыя? Они уже давно уехали, теперь у них и сарай и дом – пустые.

– А чем кормить будем?

– Чем, чем… Сеном. Травы накосим.

– Представляю, как обрадуются родители, когда Марта исчезнет.

– А что делать?

– Потом их придется утешать.

– Да уж. А нам что делать?

– Не знаю. Пожужжим?

– Давай! Тогда оставим этот вариант на крайний случай. Пусть будет.

Альбинка зажужжала, весело глядя на меня. …И я полетела за ней.

– Кажется, приехали… Теперь ее точно почикают…

– Кого? – посмотрела на меня Альфия.

– Думай, Алина, думай, – говорила я себе, пока Альфиюшка не отвлекла меня от моих мыслей.

Она подкралась незаметно и начала с главного:

– Понухай.

– Что еще? – схватила я ее руку, которую она протянула.

– Понухай. Чем пахнет?

– Опять шоколад из шкафа стащила? – обняла я сестренку, пытаясь себя хоть чем-то утешить.

– Нет.

– Где ты этому научилась? Где? – не могла я сдержать улыбку после этого заразного «понухай».

– Чему? – не понимала сестра, пытаясь что-то достать своей маленькой теплой ладошкой из кармана кофты.

– Приходить в трудные моменты и поднимать настроение?

– В мультиках.

– Кара син, – улыбнулась я.

– Я тебе тоже принесла, – достала она из кармана шоколадную конфету.

– «Мишка на Севере»? Мои любимые!.. Откуда у тебя?

– Азат подарил.

– Какой Азат?

– Мальчик из садика.

– Хороший мальчик, – взяла я конфету. – Наверное, влюбился?

– Да нет, – засмущалась Альфия. – Мы с ним дружим.

– Друзья – это прекрасно, – развернула я конфету и сунула себе в рот, и едва раскусила, как тут же у меня щелкнул в голове новый план. Шоколадно-вафельный вкус закружил голову.

– Молодец, Альфиюшка, – обняла я ее еще крепче.

– Я знаю.

– Я не понимаю, – снова мама, снова папа, снова утро, снова чай, снова сметана, снова мед. – Смотри, – показала она ведро с молоком.

– Что?

– У них на два литра больше выходит, – закрыла она марлей ведро и задвинула его под стол.

– В смысле? – глотнул, причмокнув, горячего чаю отец и выдохнул свое фирменное «а-а-а».

– В прямом.

– Как так?

– Сама не понимаю.

– Трава стала сочнее… – заключил отец.

– Да, наверное, сочнее после дождей.

– Вчера как шарахнуло, а потом так ливануло, я думал, что не доеду, – закусил он чай медом.

– Да, я еле белье успела собрать.

– А мы говорили, что ей на пенсию пора.

– Но она же не такая старая еще, – налила себе в блюдце горячий чай мама, поставила на четыре пальца, подула как следует и сделала глоток, обязательно причмокнув.

– Не стареют душой ветераны.

– Чего? – макнула она в чай кусочек рафинада и закусила им.

– Песня такая была.

– Да. Старая-старая, а сколько молока стала давать, – смотрела мама на чашку с молоком.

– Никто не хочет умирать.

– Может, оставим пока?

– Посмотрим. А что мы потом с ней будем делать?

– Посмотрим.

– Что посмотрим?

– Что, что? Телевизор, наверное. Я говорю, дети так привязались к Марте. Я даже не знаю, как они это переживут.

– Ярый… Весной поглядим, – выступила испарина на задумчивом лице отца и капля пота уже планировала себе тропинку по морщине прямо через переносицу. В этом рельефе прослеживалась строгость. С таким характером не всем планам суждено было сбыться. Отец вытер пот со лба.

– А коровы-то не было во дворе… Может, она ее продала? – озадачила я своим вопросом Альбинку.

– Как продала? – отвлеклась Альбинка от книги. Положила между страниц закладку и убрала в сторону. Она всегда сохраняла спокойствие: у нее всегда все должно было лежать по своим местам, даже когда это казалось неуместно.

– Вот так. Старая стала, доить сложно, а молоко есть в магазине, вот и продала.

– Приехали… Что делать будем?

– Не знаю. Сама голову ломаю, – схватила я Мурку, которая подошла ко мне, будто знала, что надо делать.

– У кого теперь молоко покупать?

– В магазине, – положила я Мурку себе на живот и стала гладить.

– Спалимся сразу.

– Мурка, может ты знаешь? – начала я тискать кошку.

– Не смешно. И хватит уже мучить кошку. Ты можешь быть серьезнее? – строго посмотрела на меня Альбина.

– Да, – мягко сбросила я кошку на пол. – Скажем родителям, что наша Марта теперь сразу в пакетах молоко дает, и сметану, и творог.

– Тебе бы только сказки сочинять.

– Да ладно тебе. Мы что-нибудь придумаем, – смотрела я на хвост, который Мурка задрала в потолок. Она всегда так делала, когда хотела показать свою важность. Хвост медленно подошел к закрытой двери. Неожиданно дверь сама открылась.

«Выход всегда есть! Главное – найти дверь», – осенило меня. Пусть даже эту дверь открыла мама с другой стороны.

Альбинка проболталась в школе кому-то по секрету, что мы Марту спасаем. И тут началось! На следующий день все пришли с банками парного молока. Впору было открывать пункт по приему парного молока. После уроков все как по команде остались в классе.

– Нам столько не надо. Куда мы его денем? Давайте составим график, кто когда приходит с молоком, – закричала Альбина и достала листок. – Так, подходим и записываемся.

– А с этим что будем делать? – я посмотрела на парту, которая была заставлена банками с молоком. Была даже одна трехлитровая.

– Сметану, – пошутил Айрат.

Все засмеялись.

– Нужен сепаратор, – я задумчиво почесала голову.

– Кто-нибудь принес сепаратор? – крикнул на весь класс Айрат. Весь класс снова заржал.

– Завтра чтобы принесли.

Одноклассники снова взорвались смехом.

– Тише, тише!.. Мы не на базаре…

– Возьмите молоко, мы поможем вам дотащить, – посмотрел Айрат на Альбину, как на старшую.

– Куда нам столько? Что мы маме скажем? Марта на рекорд вчера пошла? Еле остановили?.. Нам хватит одной трехлитровки. Чье это молоко?

– Айгулькино.

– Спасибо, Айгуля! Банку завтра принесем. Остальные пусть разбирают свое молоко. Мы вообще столько не просили.

– С вами не поймешь – то надо, то не надо…

– Не, я обратно его не потащу.

– Я тоже, – заворчали одноклассники.

– Ну, тогда пейте прямо здесь, – предложил Айрат. – За здоровье Марты, – поднял он литровую банку со стола и начал пить большими глотками. Все наблюдали за ним с чувством легкой неприязни.

– Кто следующий? – вытер рукавом усы Айрат.

– Я вообще молоко не пью, тем более – парное.

– Я тоже… Айрат, а слабо за меня выпить?

– И за меня.

– Я вам что, молокозавод? Или сепаратор? Чтобы потом из меня сметана пошла?

Волна смеха прокатилась по классу.

– Так дело не пойдет.

– Может… продадим? – предложил кто-то.

– Кому? Давай – тебе. Купишь?

– Не, мне не надо, да и денег у меня нет.

– Вот и помолчи тогда, бизнесмен.

– Ладно, короче… Каждый берет свою банку и делает с ней что хочет. Я график составил – все по алфавиту. Будем носить по литру. Значит, сегодня Алибасова Айгуль отличилась, принесла сразу три литра. Трижды герой нашей фермы. А завтра уже тройками: Вали Риф, Гайнуллина Светлана, Камали Роберт, ну, и так далее по списку, понятно?

– Ясно, а с этим что делать? Может, еще кому корову спасти надо, или теленка, или козу, или кошку. Давайте директору школы подарим.

– Это будет похоже на взятку.

– Ага. Сразу все отличниками станем!.. – рассмеялся Айрат. Мы уже привыкли к его шуточкам. Знали: если слово взял Айрат, то можно уже начинать смеяться.

– Но идея неплохая. Скажем, что сегодня всемирный день молока.

– Ильдар Ахметович, мы тут с классом решили учредить всемирный день молока, – включил диалог с директором Айрат.

– Вы решили за меня? Да? – посмотрит он на нас так кисло, что скиснет молоко. – А сметаны, а творога? Не хотите?

– Мы же от чистого сердца!

– Молоко? От сердца? Не верю.

– Да, не пойдет. К тому же, возможно, у него аллергия на молоко, как у моей бабушки, – согласился кто-то.

– Дело не в бабушке и не в молоке – у него на нас аллергия.

Весь класс снова заржал после шутки Айрата.

– Лучше в столовку отнести или в живой уголок.

– В живом уголке только черепахи да рыбки остались…

– А в столовой без справки от санэпидемстанции точно не возьмут, – возразил Марат.

– Откуда ты знаешь?

– У него папа на свиноферме работает.

– А при чем здесь молоко?

– При том.

– Кстати, молоко уже не такое уж и парное, – понюхал одну из банок Айрат.

– Я все равно пить не буду.

– Я тоже.

– Это мы еще посмотрим. Ждите меня здесь. – выбежал из класса Айрат, его уходящий галоп слышен был в коридорах пустой школы. Занятия давно закончились, все классы разбежались по домам – все, кроме нашего.

Класс застыл в ожидании. Я тоже. Сложила руки на парте и положила на них голову. Взгяд мой уперся в стену, откуда на меня, выходя за рамки, смотрели Пушкин, Карим и Тукай. Все они с любопытством повернули головы в одну сторону – в сторону двери, будто тоже хотели понять: «Что задумал этот мальчишка?» Я закрыла глаза, но не успела уснуть. Через несколько минут Айрат ворвался в класс: в руках три батона хрустящего хлеба. Не надо было никаких слов, чтобы понять, насколько хлеб был свежий – он источал душистый теплый аромат самой вкусной в мире еды. Может быть, только я была такая голодная, но мне кажется, что всем захотелось надломить хрустящую краюшку и почувствовать этот волшебный вкус.

– Айрат, откуда ты это взял?

– Откуда, откуда… Из магазина. Там свежий хлеб привезли, еще горячий, – начал он разламывать хлеб на тысячи удовольствий. Чудесный запах разбил всем носы. У всех потекли слюни и заурчали животы.

– Налетай, братва!.. Только не драться!.. Всем хватит. Запивайте молоком.

Через минуту все с довольными лицами жевали теплый ароматный хлеб. Через две – стали разбирать свое молоко. Через пять – банки из-под молока были пусты. Через десять минут все начали расходиться.

– Как ты догадался? – спросили я Айрата, когда шли домой из школы.

– Меня так в детстве бабушка научила молоко пить. Я вообще терпеть его не мог.

– Марта тебя не забудет.

– А ты?.. – посмотрел он на меня, как теленок, своими большими глазами.