Дедушка писателя по линии матери был московским купцом, но получил дворянство в награду за крупное пожертвование в пользу ополчения во время Отечественной войны 1812 года.

Лев Николаевич Толстой – один из наиболее известных русских писателей и мыслителей и величайших в мире писателей‐романистов. Творчество Льва Толстого ознаменовало новый этап в русском и мировом реализме, выступив мостом между классическим романом XIX века и литературой XX века. Лев Толстой оказал сильное влияние на эволюцию европейского гуманизма, а также на развитие реалистических традиций в мировой литературе. Наиболее известны такие произведения Толстого, как романы «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение»; автобиографическая трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность»; повести «Казаки», «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната», «Отец Сергий», «Хаджи-Мурат»; цикл очерков «Севастопольские рассказы».

Будущий знаменитый писатель Салтыков-Щедрин появился на свет в январе 1826 года. Только разгромлены декабристы, и вот рождается тот, кому суждено обрести известность в качестве одного из непримиримых критиков крепостного права, помещичьего произвола и других темных сторон тогдашней отечественной жизни.

Но ребенок, конечно, еще ничего не знает об этом. Его рождение и крещение было зафиксировано в метрической книге церкви Преображения села Спас-Угол Калязинского уезда Тверской губернии таким образом: «За 1826 год под № 2, села Спасского, у г. Коллежского советника и Кавалера Евграфа Васильева Салтыкова жена Ольга Михайлова родила сына Михаила января 15, которого молитвовал и крестил того же месяца 17 числа священник Иван Яковлев со причетники; восприемником ему был московский мещанин Дмитрий Михайлов».

Странное название села, где произошло и было задокументировано прибавление в семействе Салтыковых, объясняется тем, что оно находится на стыке нескольких губерний – Тверской, Московской, Ярославской и Владимирской, там, где они углами упираются друг в друга. Сейчас село Спас-Угол относится к Московской области. Это была родовая усадьба семьи Салтыковых, но главный дом не уцелел, он сгорел вскоре после Октябрьской революции. Правда, церковь, когда-то выстроенная на деньги бабушки писателя, сохранилась. На исходе советской эпохи в церкви был открыт музей, посвященный Салтыкову-Щедрину и его роману «Пошехонская старина». Около церкви находится фамильный некрополь, где похоронены бабушка и дедушка, отец и братья Михаила Евграфовича. В 2019 году музей был переведен в новое, специально выстроенное здание.

Местность, окружавшая усадьбу, во времена Российской империи называлась Пошехонье, от названия реки Шехонь (Щексна). Здесь были хорошие пойменные луга, поэтому Пошехонье славилось своим молочным промыслом. Правда, Салтыков-Щедрин, обращаясь к воспоминаниям детства, рассуждает преимущественно о бескрайних окрестных болотах, порождавших летом тучи комаров и других летающих кровопийц. «Равнина, покрытая хвойным лесом и болотами, – таков был общий вид нашего захолустья. Всякий сколько-нибудь предусмотрительный помещик-абориген захватил столько земли, что не в состоянии был ее обработать, несмотря на крайнюю растяжимость крепостного труда. Леса горели, гнили на корню и загромождались валежником и буреломом; болота заражали окрестность миазмами, дороги не просыхали в самые сильные летние жары; деревни ютились около самых помещичьих усадьб, а особняком проскакивали редко на расстоянии пяти-шести верст друг от друга… Но на болота никто еще не простирал алчной руки, и они тянулись без перерыва на многие десятки верст. Зимой по ним пролагали дороги, а летом объезжали, что удлиняло расстояния почти вдвое. А так как, несмотря на объезды, все-таки приходилось захватить хоть краешек болота, то в таких местах настилались бесконечные мостовники, память о которых не изгладилась во мне и доднесь. В самое жаркое лето воздух был насыщен влажными испарениями и наполнен тучами насекомых, которые не давали покою ни людям, ни скотине» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

«По разным сохранившимся документам известно, что наследственное поместье Салтыковых, или вотчина, – салтыковское дворянское гнездо – образовалось здесь, среди буреломных лесов и невылазной топи, в этой глухомани срединной России, не позже XVI века» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин). На этих болотах, в отличие, например, от костромских, практически не происходило знаковых исторических событий. Правда, сам Калязинский уезд мог в этом смысле похвастаться тем, что по нему протекает река Жабня (тогда она впадала в Волгу, а сейчас – в Угличское водохранилище), на берегу которой 28 августа 1609 года случилась битва под Калязином. Тогда русские войска под командованием Михаила Скопина-Шуйского разбили там армию польско-литовских сторонников Лжедмитрия II, возглавляемую гетманом Яном Сапегой. И во время этого сражения часть передового отряда противника была загнана русскими как раз в одно из ближайших болот.

Предки писателя носили фамилию Сатыковы, однако предприняли массу усилий, чтобы зваться Салтыковыми и числиться отпрысками соответствующего боярского рода, что им в итоге и удалось. Дед писателя Василий Богданович Салтыков служил в Петербурге, в чине поручика лейб-гвардии Семеновского полка, принял участие в заговоре против Петра III. Известна «челобитная только что оставленного Петром III семеновского капитан-поручика Василия Салтыкова. Из нее следует, что заранее предупрежденный о «прибытии» Екатерины офицер ночью обходил слободы Измайловского и Семеновского полков – «не учинитца ли где какого препятствия» предстоящей операции (переворот 28.06.1762), – и первым поприветствовал беглую императрицу от имени своего полка» (Курукин И.В. Эпоха «дворских бурь»: Очерки политической истории послепетровской России, 1725–1762 гг.). Василий Богданович был за это награжден новой императрицей Екатериной II и повышен до капитана.

Но вскоре он вышел в отставку, женился на Надежде Ивановне Нечаевой, купеческой дочке (по одним сведениям, из Москвы, но по другим – из Рыбинска), и окончательно поселился в родовом гнезде. В этом браке родилось четыре дочери (Анна, Мария, Александра, Елизавета) и единственный сын Евграф. Именно Евграф Васильевич в будущем станет отцом Михаила Салтыкова-Щедрина.

«Помещичьи усадьбы того времени (я говорю о помещиках средней руки) не отличались ни изяществом, ни удобствами. Обыкновенно они устраивались среди деревни, чтоб было сподручнее наблюдать за крестьянами; сверх того место для постройки выбиралось непременно в лощинке, чтоб было теплее зимой. Дома почти у всех были одного типа: одноэтажные, продолговатые, на манер длинных комодов; ни стены, ни крыши не красились, окна имели старинную форму, при которой нижние рамы поднимались вверх и подпирались подставками. В шести-семи комнатах такого четырехугольника, с колеблющимися полами и нештукатуреными стенами, ютилась дворянская семья, иногда очень многочисленная, с целым штатом дворовых людей, преимущественно девок, и с наезжавшими, от времени до времени, гостями» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Эти слова были написаны много позже того, как дед писателя поселился в своей захолустной усадьбе. Но и в начале ХХ века поэт и прозаик Валерий Брюсов будет так же характеризовать традиционную жизнь своих героев из московского купечества в 1860-х годах и их представления о правильном устройстве дома: «искали прежде всего – тепла, потом – покойности и лишь на третьем и не всегда – чистоты». А вот соседи семейства Салтыковых: «Не о красоте, не о комфорте и даже не о просторе тогда думали, а о том, чтоб иметь теплый угол и в нем достаточную степень сытости».

Колоритные зарисовки Брюсова, написавшего повесть «Обручение Даши», опираясь на историю собственной семьи, по сравнению с "Пошехонской стариной". Хотя именно бытовые детали на удивление созвучны. Большая степень витальности объясняется, видимо, тем, что дед Брюсова по отцовской линии был крепостным у помещицы Федосьи Алалыкиной, чьи владения располагались в Костромской губернии, но в 1850-х годах он сумел выкупиться на волю, переехать в Москву и стать процветающим купцом. Налицо и проявление энергии, и восхождение по социальной лестнице. Дворянское сословие, которое так остро и порой беспощадно описывал Салтыков-Щедрин, напротив, стагнирует, а скоро начнет стремительно сходить с исторической сцены.

Салтыковские дворяне из числа ближних и дальних соседей его семьи – такие, как он их потом опишет, – часто демонстрируют жестокость не как вспышки ярости, а как повседневную привычку. И к крепостным, особенно дворовым людям, которые всегда под рукой у господ, и к собственным родственникам, особенно если есть что припомнить и за какие прошлые обиды отомстить. Но нет и тени размаха, хоть слегка способного уравновесить крепостнические безобразия, – лихих подвигов на какой-то из прошлых войн, головокружительных, пусть и скандальных, романов, прекрасных усадебных дворцов и парков.

«Задумавши строиться, ставили продолговатый сруб вроде казарм, разделяли его внутри перегородками на каморки, проконопачивали стены мхом, покрывали тесовой крышей и в этом неприхотливом помещении ютились, как могли. Под влиянием атмосферических изменений сруб рассыхался и темнел, крыша пропускала течь. В окна дуло; сырость проникала беспрепятственно всюду; полы ходили ходуном, потолки покрывались пятнами, и дом, за отсутствием ремонта, врастал в землю и ветшал. На зиму стены окутывали соломой, которую прикрепляли жердями; но это плохо защищало от холода, так что зимой приходилось топить и утром и на ночь» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Вместо парка была в лучшем случае роща недалеко от дома, иногда с парой расчищенных просек, призванных изображать аллеи, а перед домом – несколько клумб со скудным набором неприхотливых растений, которые и в наши дни растут у самых равнодушных по цветочной части дачников: «барская спесь» (иначе зорька, а по науке лихнис), «царские кудри» – полудикая живучая лилия с небольшими лиловыми цветками. «О парках и садах не было и в помине; впереди дома раскидывался крохотный палисадник, обсаженный стрижеными акациями и наполненный, по части цветов, барскою спесью, царскими кудрями и буро-желтыми бураками. Сбоку, поближе к скотным дворам, выкапывался небольшой пруд, который служил скотским водопоем и поражал своей неопрятностью и вонью. Сзади дома устраивался незатейливый огород с ягодными кустами и наиболее ценными овощами: репой, русскими бобами, сахарным горохом и проч., которые, еще на моей памяти, подавались в небогатых домах после обеда в виде десерта» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Зимой соседи, особенно те, что с дочерями на выданье, старались выехать в Москву, чтобы найти для девушек женихов получше. Везло не всем, неудачницам приходилось возвращаться и радоваться, если хоть из соседей кто-то посватается. Вспоминаются безжалостные строки одного из предтеч Салтыкова-Щедрина, литературного критика «неистового» Виссариона Белинского о провинциальных дворянских девицах: «Дома ходит она неряхою, с непричесанною головою, в запачканном, узеньком и коротком платьишке линючего ситца, в стоптанных башмаках, в грязных, спустившихся чулках: в деревне ведь кто же нас видит, кроме дворни, – а для нее стоит ли рядиться? Но лишь вдоль дороги завиделся экипаж, обещающий неожиданных гостей, – наша невеста подымает руки и долго держит их над головою, крича впопыхах: гости едут, гости едут! От этого руки из красных делаются белыми: затея сельской остроты! Затем весь дом в смятении: маменька и дочка умываются, причесываются, обуваются и на грязное белье надевают шерстяные или шелковые платья, пять лет тому назад сшитые. О чистоте белья заботиться смешно: ведь белье под платьем, и его никто не видит, а рядиться – известное дело – надо для других, а не для себя».

Но в глуши Калязинского уезда усадьбы и владения были настолько маленькими, что в гости там не ездили, а ходили пешком буквально через дорогу. «Во все стороны от нашей усадьбы было разбросано достаточное количество дворянских гнезд, и в некоторых из них, отдельными подгнездками, ютилось по нескольку помещичьих семей. Это были семьи по преимуществу захудалые, и потому около них замечалось особенное крепостное оживление. Часто четыре-пять мелкопоместных усадьб стояли обок или через дорогу; поэтому круговое посещение соседей соседями вошло почти в ежедневный обиход. Появилось раздолье, хлебосольство, веселая жизнь. Каждый день где-нибудь гости, а где гости – там вино, песни, угощенье. На все это требовались ежели не деньги, то даровой припас. Поэтому, ради удовлетворения целям раздолья, неустанно выжимался последний мужицкий сок, и мужики, разумеется, не сидели сложа руки, а кишели как муравьи в окрестных полях» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Охотой баловались многие, даже псарни держали, но всё из-за того же, что усадьбы теснились друг к другу, а поля часто шли чересполосицей, эта забава регулярно оборачивалась скандалом между соседями. Традиционная тема обличительной литературы – разгульная барская охота и потоптанные крестьянские поля – оборачивалась нелепостью, крошечные полюшки помещики постоянно топтали друг другу.

Чересполосица была такой, что владения походили на лоскутное одеяло. Салтыков-Щедрин описывает большое село с деревнями, купленное его матерью, уточняя, что она купила поначалу только часть. Когда-то имение было поделено между несколькими наследниками, потом части дарились, перепродавались и прочее… У села в тот момент было минимум три владельца. И они периодически по новой делили между собой поля, прочие угодья и крестьян. Каждый хотел себе побольше крестьян зажиточных, разобравшись с ними, начинали делить середняков и в последнюю очередь бедных. Та же история происходила и с землей. «Были местности, где в одном селе скучивалось до пяти-шести господских усадеб, и вследствие этого существовала бестолковейшая чересполосица. Но споры между совладельцами возникали редко. Во-первых, всякий отлично знал свой клочок, а во-вторых, опыт доказывал, что ссоры между такими близкими соседями невыгодны: порождают бесконечные дрязги и мешают общежитию. А так как последнее составляло единственный ресурс, который сколько-нибудь смягчал скуку, неразлучную с безвыездным житьем в захолустье, то благоразумное большинство предпочитало смотреть сквозь пальцы на земельную неурядицу, лишь бы не ссориться. Поэтому и вопрос о размежевании чересполосных владений, несмотря на настояния начальства, оставался нетронутым: все знали, что как только приступлено будет к его практическому осуществлению – общей свалки не миновать» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Но потом находился кто-то жадный, нахальный или просто любитель сутяжничества. Он начинал разборки, где чье, и вскоре кипела вся округа. «Спор о клочке в несколько десятков квадратных сажен переходил в личную ссору, а наконец и в открытую вражду. Вражда обострялась, делалась неумолимою. Бывали случаи, что соседи-односельцы, все поголовно, не только не посещали друг друга, но избегали встреч на улице и даже в церкви устраивали взаимные скандалы» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

На ружейную охоту тамошние дворяне не ходили. Был во времена детства будущего сатирика только один крестьянин, который стрелял уток и снабжал ими всю округу. Но утка – это же не барская дичь, как традиционно считалось…

Оказалась в окрестностях Малиновца (не совсем вымышленного, деревня с таким названием находилась недалеко от Спас-Угла) только одна помещичья усадьба, похожая на то, что воображает современный читатель при этих словах. «Она стояла на высоком берегу реки Перлы, и из большого каменного господского дома, утопавшего в зелени обширного парка, открывался единственный в нашем захолустье красивый вид на поёмные луга и на дальние села. Владелец этой усадьбы (называлась она, как и следует, «Отрадой») был выродившийся и совсем расслабленный представитель старинного барского рода… Об отраднинских цветниках, оранжереях и прочей роскоши ходили между обитателями нашего захолустья почти фантастические рассказы. Были там пруды с каскадами, гротами и чугунными мостами, были беседки с гипсовыми статуями, был конский завод с манежем и обширным обгороженным кругом, на котором происходили скачки и бега, был свой театр, оркестр, певчие» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Хозяин «Отрады» женился на какой-то ничем не знаменитой актрисе – вроде бы француженке по имени Селина, хотя в то время чуть не все актрисы и модистки были с иностранными именами, даже если на самом деле происходили из самых что ни на есть отечественных краев. Но как бы то ни было жили они хорошо и мирно. После кончины мужа бывшая актриса унаследовала имение и продолжила свою мирную жизнь. Завела то ли нового мужа, то ли любовника, с которым и жила постоянно. Любила изысканно покушать. При этом пользовалась уважением и даже любовью крестьян, поскольку считалось, что живет эта пара действительно «по-дворянски». А что это значило в их понимании? «Не шильничали, сами по грибы в лес не ходили, а другим собирать в своих лесах не препятствовали. И на деньги были чивы, за все платили без торга; принесут им лукошко ягод или грибов, спросят двугривенный – слова не скажут, отдадут, точно двугривенный и не деньги. А девке так и ленту, сверх того, подарят. И когда объявлено было крестьянское освобождение, то и с уставной грамотой Селина первая в уезде покончила, без жалоб, без гвалта, без судоговорения: что следует, отдала, да и себя не обидела. Дворовых тоже не забыла: молодых распустила, не выжидая срока, старикам – выстроила избы, отвела огороды и назначила пенсию» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Вот человеческое отношение к крестьянам в той округе точно было редкостью, Салтыков-Щедрин от всей негодующей души подробно описывал всевозможные, в большинстве случаев откровенно отвратительные «мистерии крепостного права», указывая, что мелкопоместные господа, будучи сами невеликого достатка, именно поэтому пытались выжать из подневольных людей все соки. У помещиков могло и чая не водиться, и денег едва-едва: «Ограничивались исключительно своим, некупленным. Денежных издержек требовала только одежда, водка и в редких случаях бакалейные товары. В некоторых помещичьих семьях (даже не из самых бедных) и чай пили только по большим праздникам, а о виноградном вине совсем было не слышно» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина). Но именно у таких крестьяне трудились на барщине всю неделю без отдыха (хотя барщину ограничил тремя днями в неделю еще император Павел I), а ночью им приходилось обрабатывать свой надел. По словам писателя, крестьяне мелкопоместных господ всегда выделялись худобой, замученным видом и робостью.

Причем никаких новшеств, позволяющих снимать урожаи побольше, у таких помещиков чаще всего не водилось. Не было даже истовой страсти к хозяйству как к собственному делу. Хозяйствовали по старинке, как заведено, лишь бы хватало пропитания и были основания ощущать себя господами. И многочисленные примеры жестокости были часто порождены именно этой жаждой приподняться, ощутить себя выше подневольных людей. Впрочем, и на себе подобных помещики, которые могли похвастаться хоть немного большим достатком, чем другие, по обычаю Пошехонья смотрели откровенно свысока и не упускали случая подчеркнуть это неравенство.

В таком окружении появился на свет Михаил Евграфович Салтыков, пока еще не Щедрин, и прошли его ранние годы.

Д. Афанасьев. Дом, где родился Михаил Евграфович (имение в селе Спас-Угол). 1900-е

Первые уроки подрастающий Миша получил без принуждения. Он просто сидел в той же классной комнате, где под присмотром гувернантки обучались его братья и сестры. Память у него оказалась отменная, он многое схватывал буквально на лету. А поскольку он был еще слишком мал, то и жестокие воспитательные меры, почему-то считавшиеся верным способом пробудить в детях жажду знаний, к нему не применялись. Так, на слух, практически самостоятельно будущий сатирик выучил основы французского и немецкого языков настолько, что даже мог на них изъясняться.

Много лет спустя писатель припомнит ту пугающую обстановку, которая царила в доме, когда даже кусок сахара к чаю становился поводом для унижения, и запечатлеет ее в свой прозе. «Дети собрались в столовой, разместились на определенных местах и пьют чай. Перед каждым стоит чашка жидкого чая, предварительно подслащенного и подбеленного снятым молоком, и тоненький ломоть белого хлеба. Разумеется, у любимчиков и чай послаще, и молоко погуще. За столом председательствует гувернантка, Марья Андреевна, и уже спозаранку выискивает, кого бы ей наказать.

– У меня, Марья Андреевна, совсем сахару нет, – объявляет Степка-балбес, несмотря на то, что вперед знает, что голос его будет голосом, вопиющим в пустыне.

– В таком случае оставайся совсем без чаю, – холодно отрезывает Марья Андреевна.

– Да вы попробуйте! вы не за тем к нам наняты, чтоб оставлять без чая, а за тем, чтоб выслушивать нас! – протестует Степан сквозь слезы.

– А! так я «нанята»! еще грубить смеет!.. без чаю!

– Без чаю да без чаю! только вы и знаете! А я вот возьму да и выпью!

– Не смеешь! Если б ты попросил прощения, я, может быть, простила бы, а теперь… без чаю!

Степан отодвигает чашку и смиряется.

– Позвольте хоть хлеб съесть! – просит он.

– Хлеб… можешь!

Таким образом, день только что начался, а жертва уж найдена.

Выпивши чай, дети скрываются в классную и садятся за ученье. Им и в летние жары не дается отдыха» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Дальше, судя по всему, было не лучше. В набросках к циклу «Пошехонские рассказы» у Салтыкова-Щедрина сохранилась такая зарисовка: «…смутные впечатления о детском плаче, почти без перерыва раздававшемся, по преимуществу, за классным столом… Страшно подумать, что, несмотря на обилие детей, наш дом в неклассные часы погружался в такую тишину, как будто все в нем вымерло. Зато во время классов поднимались неумолкающие стоны, сопровождаемые ударами линейкой по рукам, шлепками по голове, оплеухами…»

В прозе Салтыков-Щедрин описывает количество и возрастное соотношение своих братьев и сестер несколько иначе, чем это было в реальности. «Как начали ученье старшие братья и сестры – я не помню. В то время, когда наша домашняя школа была уже в полном ходу, между мною и непосредственно предшествовавшей мне сестрой было разницы четыре года, так что волей-неволей пришлось воспитывать меня особо. Дети в нашей семье разделялись на три группы. Старшие брат и сестра составляли первую группу и были уже отданы в казенные заведения. Вторую группу составляли два брата и три сестры-погодки, и хотя старшему брату, Степану, было уже четырнадцать лет в то время, когда сестре Софье минуло только девять, но и первый и последняя учились у одних и тех же гувернанток. Несомненно, что предметы преподавания были у них разные, но как ухитрялись согласовать эту разноголосицу за одним и тем же классным столом – решительно не понимаю». На самом деле Михаил был шестым ребенком, а погодками были все пятеро старших.

О склонности матери делить детей на любимых и «постылых» писатель будет вспоминать постоянно. В «Пошехонской старине» любимчиком назван старший брат, именуемый там Гришей, хотя на самом деле, как уже рассказывалось, любимым сыном был, судя по всему, сам Миша. «Брат Степан был чем-то вроде изгоя в нашем обществе. С ним не только обращались сурово, но даже не торопились отдать в заведение (старшего брата отдали в московский университетский пансион по двенадцатому году), чтоб не платить лишних денег за его воспитание. К счастью, у него были отличные способности, так что когда матушка наконец решилась везти его в Москву, то он выдержал экзамен в четвертый класс того же пансиона. С ним вместе отдали в один из московских институтов и двух сестер постарше: Верочку и Любочку.

Затем, через год, тем же порядком исчезли из дома Григорий и Софья. Осталась дома третья группа, или, собственно говоря, двое одиночек: я да младший брат Николай, который был совсем еще мал и на которого матушка, с отъездом Гриши, перенесла всю свою нежность».

В упомянутых выше набросках к «Пошехонским рассказам» писатель изображает тогдашнюю участь младшего брата (его и зовут иначе): «Мой младший брат <Сергей> несколько раз сбирался удавиться. Он был на три года моложе меня, но учился, ради экономии, вместе со мною, и от него требовали того же, что и от меня. И так как он не мог выполнить этих требований, то били, били его без конца…»

В самой «Пошехонской старине» атмосфера все же не так безнадежна, иногда обходится без придирок: «Бьет семь часов. Детей оделили лакомством; Василию Порфирычу тоже поставили на чайный стол давешний персик и немножко малины на блюдечке. В столовой кипит самовар; начинается чаепитие тем же порядком, как и утром, с тою разницей, что при этом присутствуют и барин с барыней. Анна Павловна осведомляется, хорошо ли учились дети.

– Сегодня у нас счастливый день выдался, – аттестует Марья Андреевна, – даже Степан Васильевич – и тот хорошо уроки отвечал».

А как красочно описано великое счастье законным образом увильнуть от уроков и отправиться вместе с матушкой наблюдать за сбором фруктов!

«– Ну, что, Марья Андреевна, как сегодня у вас Гриша? – спрашивает она, входя в класс.

Дети шумно отодвигают табуретки и наперерыв друг перед другом спешат подойти к маменькиной ручке.

– Сегодня мы похвастаться не можем, – жеманится Марья Андреевна, – из катехизиса – слабо, а из «Поэзии» [Был особый предмет преподавания, «Поэзией» называемый. (Прим. М.Е. Салтыкова-Щедрина.)] – даже очень…

– Ну, вот видишь, а я иду в оранжереи и тебя хотела взять. А теперь…

– О нет! – поправляется Марья Андреевна, видя, что аттестация ее не понравилась Анне Павловне, – я надеюсь, что мы исправимся. Гриша! ведь к вечеру скажешь мне свой урок из «Поэзии»?

– Скажу-с, – весь красный и с глазами, полными слез, бормочет Гриша.

– В таком случае можешь отправиться с мамашей.

Гриша бросает на мамашу умоляющий взгляд.

– Что ж, ежели Марья Андреевна… встань и поцелуй у нее ручку! скажи: merci, Марья Андреевна, что вы так милостивы… вот так.

И через две минуты балбесы и постылые уже видят в окно, как Гриша, подскакивая на одной ножке, спешит за маменькой через красный двор в обетованную землю».

Общения с крестьянскими детьми практически не было, как и регулярных прогулок на природе, о чем уже сказано раньше. Но, судя по всему, иногда в качестве награды за хорошее поведение совершалась прогулка в деревню. Тоже как некое поучительное и воспитательное действо. Мол, радуйтесь своему привилегированному положению и слушайтесь своих старших… Но среди братьев и сестер рассказчика в «Пошехонской старине» нет встречавшегося в произведениях других авторов сострадания детей, пусть и дворянского происхождения, но чистых душой, к подневольным людям. Практически нет, хотя Салтыков-Щедрин на склоне лет утверждал, что эпизод с наказанной крестьянской девочкой, за которую он заступился в гостях у тетки, был на самом деле.

Но в целом отпрыски барыни целиком на ее стороне. «Дети не сочувствуют мужичку и признают за ним только право терпеть обиду, а не роптать на нее. Напротив, поступки мамаши, по отношению к крестьянам, встречают их безусловное одобрение. Они называют ее «молодцом», говорят, что у ней «губа не дура» и что, если бы не она, сидели бы они теперь при отцовских трехстах шестидесяти душах. Даже голос постылого «балбеса» сливается в общем хвалебном хоре – до такой степени все поражены цифрою три тысячи душ, которыми теперь владеют Затрапезные».

Рассуждения о крепостных душах возникают только как свидетельство растущего благосостояния и деловой хватки: «– Вот теперь вы правильно рассуждаете, – одобряет детей Марья Андреевна, – я и маменьке про ваши добрые чувства расскажу. Ваша маменька – мученица. Папенька у вас старый, ничего не делает, а она с утра до вечера об вас думает, чтоб вам лучше было, чтоб будущее ваше было обеспечено. И, может быть, скоро бог увенчает ее старания новым успехом. Я слышала, что продается Никитское, и маменька уже начала по этому поводу переговоры.

Известие это производит фурор. Дети прыгают, бьют в ладоши, визжат.

– Ведь в Никитском-то с деревнями пятьсот душ! – восклицает Степан. – Ай да мамахен!

– Четыреста восемьдесят три, – поправляет брата Гриша, которому уже нечто известно об этих переговорах, но который, покуда, еще никому не выдавал своего секрета».

Когда Мише исполнилось шесть лет, маменька решила, что пора ему начать систематическое обучение. Для этого ради все той же экономии был призван крепостной «богомаз», то есть иконописец по имени Павел. Ему потом в «Пошехонской старине» Салтыков-Щедрин припишет трагическую историю женитьбы на городской девушке, которая даже не подумала, что, выходя за крепостного, и сама теряет свободу…

Но вот, после специально отслуженного по такому важному поводу молебна, началась постоянная учеба, которая поначалу давалась сравнительно легко. «Мишенька так же послушен и учится азбуке…» – писала о нем старшая сестра. Впрочем, она же потом станет для братишки домашним репетитором перед поступлением его в Дворянский институт и будет себя вести при этом ничуть не лучше, чем та гувернантка, описанная в «Пошехонской старине». Словно вымещая на мальчике собственные былые обиды, девушка не скупилась на рукоприкладство. Потом Михаил напишет: «дралась с таким увлечением, как будто за что-то мстила».

Иконописец Павел был тих и безобиден. Вот только научить он мог немногому, хотя, скорее всего, очень старался угодить хозяйке. «Павел явился в класс приодетый: в желтом фризовом сюртуке и в белом галстуке на шее. В руках у него была азбука и красная «указка». Учил он меня по-старинному: «азами». На первой странице «азы» были напечатаны крупным шрифтом, и каждая буква была снабжена соответствующей картинкой: Аз – арбуз, Буки – барин, Веди – Вавило, и т. д. На следующих страницах буквы были напечатаны все более и более мелким шрифтом; за буквами следовали склады, одногласные, двугласные, трехгласные, потом слова и наконец целые изречения нравоучительного свойства. Этим азбука оканчивалась, а вместе с ней оканчивалась и Павлова «наука». Азбуку я усвоил быстро; отчетливо произносил склады даже в таком роде, как мря, нря, цря, чря и т. д., а недели через три уже бойко читал нравоучения… Весь этот день я был радостен и горд. Не сидел, по обыкновению, притаившись в углу, а бегал по комнатам и громко выкрикивал: «мря, нря, цря, чря!» За обедом матушка давала мне лакомые куски, отец погладил по голове, а тетеньки-сестрицы, гостившие в то время у нас, подарили целую тарелку с яблоками, турецкими рожками и пряниками. Обыкновенно, они делывали это только в дни именин».

Правда, потом оказалось, что Павел не может научить письму – он сам умел писать только те слова и фразы, которые требовались в его иконописном ремесле. С гражданским письмом они были слабо связаны. Конечно, матушка рассказчика «Пошехонской старины» была разочарована. «Тем не менее, как женщина изобретательная, она нашлась и тут. Вспомнила, что от старших детей остались книжки, тетрадки, а в том числе и прописи, и немедленно перебрала весь учебный хлам. Отыскав прописи, она сама разлиновала тетрадку и, усадив меня за стол в смежной комнате с своей спальней, указала, насколько могла, как следует держать в руках перо.

– Видишь, вот палки… с них и копируй! Сначала по палкам выучись, а потом и дальше пойдешь, – сказала она, уходя.

Я помню, что этот первый опыт писания самоучкой был очень для меня мучителен. Перо вертелось между пальцами, а по временам и вовсе выскользало из них; чернил зачерпывалось больше, чем нужно; не прошло четверти часа, как разлинованная четвертушка уже была усеяна кляксами; даже верхняя часть моего тела как-то неестественно выгнулась от напряжения… Целый час я проработал таким образом, стараясь утвердить пальцы и вывести хоть что-нибудь похожее на палку, изображенную в лежавшей передо мною прописи; но пальцы от чрезмерных усилий все меньше и меньше овладевали пером. Наконец матушка вышла из своего убежища, взглянула на мою работу и, сверх ожидания, не рассердилась, а только сказала:

– Вот так огород нагородил! Ну, ничего, и всегда так начинают. Вот она, палочка-то! кажется, мудрено ли ее черкнуть, а выходит, что привычка да и привычка нужна! Главное, старайся не тискать перо между пальцами, держи руку вольно, да и сам сиди вольнее, не изгибайся. Ну, ничего, ничего, не конфузься! Бог милостив! ступай побегай!

Недели с три каждый день я, не разгибая спины, мучился часа по два сряду, покуда наконец не достиг кой-каких результатов. Перо вертелось уже не так сильно; рука почти не ерзала по столу; клякс становилось меньше; ряд палок уже не представлял собою расшатавшейся изгороди, а шел довольно ровно. Словом сказать, я уже начал мечтать о копировании палок с закругленными концами».

Но дальше все равно требовался наставник, которым стал священник из соседнего села. «Плата за ученье была условлена в таком размере: деньгами восемь рублей в месяц, да два пуда муки, да в дни уроков обедать за господским столом».

Единой для всех школьной программы в те времена, естественно, не было, однако традиция домашнего обучения дворянских детей существовала, и она была сходной во всех концах Российской империи. «Отец Василий следовал в обучении той же методе, как и все педагоги того времени. В конце урока он задавал две-три странички из Ветхого завета, два-три параграфа из краткой русской грамматики и, по приезде через день, «спрашивал» заданное. Толковать приходилось только арифметические правила. Оказалось, впрочем, что я многое уже знал, прислушиваясь, в классные часы, к ученью старших братьев и сестер, а молитвы и заповеди с малолетства заставляли меня учить наизусть. Поэтому двух часов, в продолжение которых, по условию, батюшка должен был «просидеть» со мною, было даже чересчур много, так что последний час обыкновенно посвящался разговорам».

Рассказчик, в котором проступают черты самого автора, – иногда близко к документальности, иногда отступая от автобиографии в область совсем уж художественной литературы, – вспоминает, как ему было интересно расспрашивать священника о том, как устроена его деятельность. Причем не столько в духовно-философской области, сколько в делах практических. «Преимущественно шли расспросы о том, сколько у отца Василия в приходе душ, деревень, как последние называются, сколько он получает за требы, за славление в Рождество Христово, на святой и в престольные праздники, часто ли служат сорокоусты, как делятся доходы между священником, дьяконом и причетниками, и т. п. Почему все это меня интересовало, объяснить не могу, но, вероятно, тут оказывало свое действие общее скопидомческое направление семьи. Отец Василий был доволен своим приходом: он получал с него до пятисот рублей в год и, кроме того, обработывал свою часть церковной земли. На эти средства в то время можно было прожить хорошо, тем больше, что у него было всего двое детей сыновей, из которых старший уже кончал курс в семинарии. Но были в уезде и лучшие приходы, и он не без зависти указывал мне на них.

– Вон у Николы-на-Вопле, отец Семен одних свадеб до пятидесяти в прошлом году повенчал. Сочти-ко, ежели по пяти рублей за свадьбу, сколько тут денег будет! Приход у него тысяча двести душ в одном клину, да всё экономические. Народ исправный, вольный; да и земли у причта, кроме указной, жертвованной много; озеро рыбное есть, щуки вот экие водятся. Волостной голова, писарь, сельский старшина – всё приятели. Это чтоб он сам в поле с сохой выехал – ни в жизнь никогда! Шепнет старшине накануне, а на другой день к вечеру готово. Разве что по чарочке обнесет, так и вино у него не купленное, а откупщиково положение, потому у Николы кабак. Конечно, иной раз и он с косой позабавиться выйдет, два-три прокоса сделает, для примера, да и домой. А сверх того пчел водит, лошадьми торгует, деньги под проценты дает. В прошлом году пятую дочь замуж выдал, одними деньгами пятьсот рублей в приданое дал, да корову, да разного тряпья женского. Да в губернию съездил, там рублей двести истряс, чтоб зятя в город в священники определили. Вот он, отец Семен, как живет!»

На возражение, что у отца Василия есть целых восемь помещичьих семейств в приходе, тот немедленно отвечает, что от них особых денег не дождешься. Мол, даже маменька рассказчика, хоть она и слывет очень богатой, особо не расщедрится – так, двугривенный за всенощную. И это при том, что священнику приходится самому пахать или косить, а потом еще вот такую полноценную службу для помещицы служить, хотя от усталости ноги уже едва держат…

«На одном из подобных собеседований нас застала однажды матушка и порядочно-таки рассердилась на отца Василия. Но когда последний объяснил, что я уж почти всю науку произошел, а вслед затем неожиданно предложил, не угодно ли, мол, по-латыни немножко барчука подучить, то гнев ее смягчился.

– Ах, вот это бесподобно! – воскликнула она, – по программе хоть в приготовительный класс и не требуется, а все-таки…

– А мы его в первый класс подготовим; пожалуй, и в других предметах дальше пойдем. Например, дроби и все такое…

– Бесподобно! бесподобно!»

Насколько это художественное описание в поздней прозе близко к реальности настоящего детства в Спас-Угле? Конечно, основной опорой в творчестве Салтыкова-Щедрина были собственные впечатления. Хотя он сам всегда оговаривался, что дополнял реальные воспоминания художественным вымыслом. Но стиль образования в домах небогатых провинциальных дворян был примерно один и тот же. Менялись только имена домашних учителей, в роли которых часто выступали сельские дьячки или священники. Нанять отдельного учителя и тем более нескольких из города в этой среде мало кто мог себе позволить, а главное – мало кто стремился. Иногда обучение детей брал на себя отец семейства.

Но вот старательность и прилежность, которые Салтыков-Щедрин приписал своему герою – рассказчику, от имени которого ведется повествование в «Пошехонской старине», вполне соотносятся с чертами характера самого автора. В Дворянском институте он окажется в числе первых учеников. Так что, скорее всего, описание занятий со священником близко к автобиографическому. «Отец Василий надеялся на меня и, нужно сказать правду, не ошибся в своих ожиданиях. Я действительно был прилежен. Кроме урочных занятий, которые мне почти никаких усилий не стоили, я, по собственному почину, перечитывал оставшиеся после старших детей учебники и скоро почти знал наизусть «Краткую всеобщую историю» Кайданова, «Краткую географию» Иванского и проч. Даже в синтаксис заглядывал и не чуждался риторики. Все это, конечно, усвоивалось мною беспорядочно, без всякой системы, тем не менее запас фактов накоплялся, и я не раз удивлял родителей, рассказывая за обедом такие исторические эпизоды, о которых они и понятия не имели. Только арифметика давалась плохо, потому что тут я сам себе помочь не мог, а отец Василий по части дробей тоже был не особенно силен. Зато латынь пошла отлично, и я через три-четыре недели так отчетливо склонял «mensa», что отец Василий в восторге хлопал меня по лбу ладонью и восклицал:

– Башка!

Замечу здесь мимоходом: несмотря на обилие книг и тетрадей, которые я перечитал, я не имел ни малейшего понятия о существовании русской литературы. По части русского языка у нас были только учебники, то есть грамматика, синтаксис и риторика. Ни хрестоматии, ни даже басен Крылова не существовало, так что я, в буквальном смысле слова, почти до самого поступления в казенное заведение не знал ни одного русского стиха, кроме тех немногих обрывков, без начала и конца, которые были помещены в учебнике риторики, в качестве примеров фигур и тропов…»

Но вот пришло время и для казенного учебного заведения. Таковым оказался Дворянский институт в Москве.

3 мая 1838 года Михаил Салтыков и Иван Павлов прибыли в Царское Село, были устроены на ночлег и на другой день представлялись директору лицея генералу Ф.Г. Гольтгоеру. Затем прибывшим дали несколько дней на подготовку к вступительным экзаменам в лицей. Их Салтыков сдал настолько успешно, что по полученным баллам его могли зачислить сразу во второй класс. Но этого сделано не было – из-за его юного возраста: ученикам второго класса должно было быть не менее 14 с половиной лет, а Михаилу Салтыкову не было и тринадцати. Через несколько дней, 21 июня, получив от директора лицея результаты вступительных экзаменов, великий князь Михаил Павлович «повелеть соизволил» бывших воспитанников Московского дворянского института Ивана Павлова и Михаила Салтыкова принять в лицей, причем Павлова (благодаря его более старшему возрасту!) определили во второй класс, а Салтыкова – в первый. После этого Михаил Салтыков отправился на короткие летние каникулы в родной Спас-Угол, а в августе уже вернулся обратно в Царское Село, где ему теперь предстояло жить и учиться до 1844 года.

Сам лицей был расположен в одном из красивейших пригородов Санкт-Петербурга – Царском Селе, летней императорской резиденции, во флигеле Екатерининского дворца. Салтыков не раз с гордостью вспоминал, что в этот лицей, в это самое здание, в 1811 году был привезен другой москвич, тогда почти его ровесник, – юный Пушкин, который занимался в тех же классах, ходил по этим же аллеям и по берегам чистых зеркальных прудов, писал здесь свои ранние стихи и устраивал забавы, за которые его неоднократно наказывали. И сейчас в столице, в Москве и в других городах и сельских усадьбах ходили переписанные от руки, неразрешенные, полные слез и боли яростные лермонтовские строки – «На смерть поэта».

Но А.С. Пушкин учился на самом первом легендарном курсе, при императоре Александре I, а в момент поступления Михаила Салтыкова порядки изменились. О том, как изменился лицей с пушкинских времен при новом императоре, рассказано в записках директора «старого», пушкинского лицея, Егора Антоновича Энгельгардта: «Спальни в верхнем коридоре уничтожаются; там будет большая общая казарма, в коей кровати будут стоять открыто, одна возле другой; наши древние лакированные рукомойники – вон; вместо них два огромных медных самовара с кранами для общего омовения; комоды – прочь, а платье – в общем арсенале и пр., и пр. Может быть, это все гораздо лучше прежнего, но прежнее было, право, хорошо. Жаль, что бедный лицей должен так изменить всю свою физиономию; за оною неизбежно последует и перемена нравственная. Уже от домовых отпусков уничтожится эта прекрасная связь наших лицейских, для коих в продолжение шести лет весь мир заключался в стенах лицея и которые в продолжение шести лет были неразлучными товарищами; оттого между ними неразрушимая связь, дружба, оттого привязанность к лицею. Кадеты, оставя с радостью корпус, не знают уже более ни его, ни тамошных товарищей…» Были отняты прежние отдельные, для каждого лицеиста, комнаты, отменялись «отпуски» в праздники в Санкт-Петербург по домам, усиливался и так настырный контроль за времяпровождением учащихся, проводились обыски их личных вещей. Вводились суровые наказания за малейшие провинности.

Новым директором лицея, назначенным в 1824 году, стал генерал-майор (впоследствии произведенный в генерал-лейтенанты) Федор Григорьевич Гольтгоер. До этого он занимал пост директора кадетского корпуса, так называемого Дворянского полка. Гольтгоер был казенный служака и плохой педагог, принесший в лицей (который должен был готовить элиту империи, в том числе – интеллектуальную) обычаи и порядки этого специального военного учебного заведения. В лицее наводили порядок самыми жестокими способами: от применения телесных наказаний до угрозы отчисления и дальнейшей солдатчины (Николай I любил отдавать нелояльных с его точки зрения студентов в солдаты для их дальнейшего перевоспитания). По словам Егора Антоновича Энгельгардта, Гольтгоер о воспитании имел столько же понятия, как и о кавалерийском маневре. Спустя десятилетия один из бывших лицеистов написал воспоминания о лицее и о самом Гольтгоере: «Мы мало знали его: всегда холодный и строгий, он нисколько не сближался с воспитанниками», которые поэтому «не питали к нему особого расположения, а только боялись его и подчас подсмеивались над его не совсем чистым русским выговором и незнакомством с проходимым в лицее курсом наук. Генерал был силен только в арифметике, но этого нам казалось мало…»

Но помимо начальственного гнета, с которым он сталкивался и в институте, Михаилу Салтыкову пришлось столкнуться с презрительным отношением многих товарищей. И дело было не только в нем самом (хотя его характер и манеры совсем не были идеальными), а в том, что рядом учились подростки из богатых и знатных семей, которые презирали Салтыкова и ему подобных как непородистого бедняка, «казеннокоштного» воспитанника, который им не ровня. Эти «детишки», «своекоштные» аристократы, постоянно и нарочно щеголяли своим дорогим бельем и мундирами от лучших портных, в том числе пошитыми за границей, престижными блестящими «выездами» с великолепными породистыми лошадьми, обедами и тайными кутежами (что было строжайше запрещено!) в лучших ресторанах и кондитерских во время «отпусков» в столицу, кругом великосветских знакомств и теми неявными привилегиями, которыми они пользовались у начальства, которое на праздники получало подарки от их родителей и к тому же не хотело иметь с представителями этих родов конфликты из-за шалостей их детей. Таких привилегий у Салтыкова и ему подобных «бедняков» не было.

Сам писатель не раз в своих произведениях вспоминал свое «низшее положение». Например, в «Господах ташкентцах» он так писал о неявных лицейских порядках: «Увы!.. в «заведении» уже есть «свои» аристократы и «свои» плебеи, и эта демаркационная черта не исчезнет в стенах его, но отзовется и дальше, когда и те и другие выступят на широкую дорогу жизни». В другом своем произведении – незаконченном сатирическом романе «В больнице для умалишенных» – унылая действительность лицеиста-«плебея» показана в кошмарном сновидении героя: «Мне снятся годы ранней юности, тяжелые годы, проведенные под сению «заведения». То было прекраснейшее, образцовое заведение, в котором почти исключительно воспитывались генеральские, шталмейстерские и егермейстерские дети, вполне сознававшие высокое положение, которое занимают в обществе их отцы… Как ловко сидели на них ««собственные» мундиры и курточки! как полны были их несессеры всякого рода туалетными принадлежностями! Как щедро платили они дядькам! с какою непринужденностью бросали деньги на пирожки и другие сласти! с какой грацией шаркали ножкой перед воспитателями и учителями!.. У меня не было ни собственного мундира, ни собственной шинели с бобровым воротником. В казенной куртке, в холодной казенной шинельке, влачил я жалкое существование, умываясь казенным мылом и причесываясь казенною гребенкою. Вид у меня был унылый, тусклый, не выражавший беспечного доверия к начальству, не обещавший в будущем ничего рыцарского. Я не умел ни шаркнуть ножкой, как юноша, в котором сидит уже в зародыше камер-юнкер, ни перелететь через зал, по вызову начальства, в той устремленной позе, которая служит первым признаком детской благовоспитанности и готовности. Я не давал дядькам на водку и не накупал пирожков. Я ел казенную говядину под красным соусом и казенные «суконные» пироги с черникой, от которых товарищи мои брезгливо отворачивались, оставляя их на съеденье дядькам и сторожам. Первое время я даже оставался по праздникам в «заведении», тоскливо слоняясь по залам его и предаваясь загадочным думам о товарищах, которые в это время мчались на лихачах по Невскому и приучались в кофейнях пить коньяк… я был пятном на светлом фоне общей воспитательной картины, и не только я сам, но, по-видимому, и начальство «заведения» сознавало это. Меня наказывали охотнее, чем других; меня оставляли без обеда с полным сознанием достигнуть не мнимого, а действительного лишения. Даже при разборе так называемых «историй», случавшихся в «заведении», меня ставили как-то особняком. «Сознайтесь, благородные молодые люди!» – говорил директор товариществу; и затем, когда «благородные молодые люди» не сознавались, то, обращаясь ко мне, присовокуплял: «Ну, а тебя нечего и спрашивать!» Если же по временам воспитатели и относились с сожалением к моей заброшенности, то я совершенно ясно читал в этих жалеющих глазах: жаль его, а все-таки было бы лучше, если б в нашем прекрасном «заведении» не было этого «пятна»!»

Такова была трагическая память о юности, на которую пришлось столько невзгод и переживаний. Михаил Салтыков не хотел пресмыкаться перед чванливыми отпрысками, которые лично не представляли собой ничего ни особенного, ни путного. Но дерзко ответить им он тоже не мог: при любом конфликте, скандале, каким бы он правым ни был, все равно его бы сделали виноватым, исключили, и он бы не мог нигде дальше учиться и не мог поступить на государственную службу. Это было бы страшнейшим шоком для его родных.

Какой же выход из создавшегося положения выбрал Салтыков? Он не конфликтовал, старался уединяться, по возможности скрываться куда-нибудь в незаметный угол с книжкой в руках, или вдохновленно сочинял там стихотворения. Этим он занимался еще Московском дворянском институте, но тогда это были наивные юношеские попытки, в основном – подражательные. Ведь, по словам выпускника этого учебного заведения Н.В. Сушкова, и учителя, и воспитанники «кропали стихи или громоздили высокопарную прозу», с которой, по сложившейся традиции, выступали на торжественных мероприятиях.

А вот в лицее к литературе относились более серьезно: здесь уже десятилетия существовала неофициальная негласная традиция поисков на каждом очередном курсе «наследника» Пушкина, продолжателя его литературных традиций. Но при этом в лицее поддерживалась суровая дисциплина, свойственная скорее военным заведениям, и поэтому большая часть произведений, написанных лицеистами, имела этакий «официальный дух».

Михаил Салтыков не просто писал стихи и не только мечтал, но уже с первого класса, «в годы детской незрелости», по его же словам, занялся «усиленною стихотворною деятельностью» и хотел стать поэтическим наследником Пушкина, что Михаилу поначалу даже казалось возможным. Первое его стихотворение, «Лира», было опубликовано в 1841 году в журнале «Библиотека для чтения» (№ 3), когда Михаилу исполнилось пятнадцать лет. И он с гордостью, которая не была понята, написал об этом матери. «Лира» была обращена к «бряцающему на лире» Державину и «любезному сыну Феба» Пушкину, и в этом стихотворении, как потом отмечал сам Салтыков, еще сохранялись какие-то отзвуки московских «дмитриевских» настроений.

Вскоре, в декабре 1843 года, узнав от знакомых о новом лицейском поэте, издатель основанного Пушкиным журнала «Современник» П.А. Плетнев приехал в лицей и, лично познакомившись с Салтыковым, выбрал еще несколько его стихотворений для публикации в своем журнале. Как гордился Михаил, когда целых восемь его стихотворений в своем журнале (журнале, начало изданию которого положил сам Пушкин!) было напечатано Плетневым!

Сам Михаил не просто любил творчество великого поэта Пушкина, но и, учась в лицее, постоянно подражал кумиру во всем, причем как в хорошем, так и в плохом. Михаил Салтыков отлично учился, был прилежен и вежлив с учителями и начальством, не хамил им, писал стихи и уже печатался, хорошо декламировал стихи, активно участвовал в разных лицейских театральных постановках, причем преимущественно – в главных ролях. Но при этом Михаил Салтыков вовсе не старался подружиться со сверстниками, бывал жадноват (что вполне объяснимо и отчасти оправданно), дерзил незнатным и небогатым соученикам, не был отзывчивым, втихую поигрывал в карты и даже курил табак! И кстати, по существовавшей в лицее неформальной традиции, он даже удостоился своеобразного титула «продолжателя Пушкина», что льстило его тщеславию. Но, как оказалось, настоящим продолжателем великого поэта ему не быть.

Это Михаил Салтыков понял сам и, уже покинув лицей, не стал продолжать свои поэтические «эксперименты», а вернее будет сказать – питать надежды, что из него получится великий поэт. Как писал спустя годы сам Салтыков, трезво оценивая свое поэтическое прошлое: «Я безразлично пародировал и Лермонтова и Бенедиктова; на манер первого, скорбел о будущности, ожидавшей наше «пустое и жалкое поколение»; на манер второго – писал послания «К Даме, Очаровавшей Меня Своими Глазами». Смерть Пушкина была еще у всех в свежей памяти, и поэты того времени никак не могли поделить между собою наследства его. Во мне родилась самонадеянная мысль, вместе с Тимофеевым и Бернетом <весьма посредственные поэты того времени>, завладеть хоть одним клочком этого наследства. Чтоб достигнуть этого, я писал стихи, так сказать, запоем, каждый день задавая себе новую тему и во что бы то ни стало выполняя ее». За эту свою страсть к стихотворству, как и за чтение недозволенных книжек, претерпевал Салтыков «многие гонения, так что должен был укрывать свои стихотворные детища в сапоге, дабы не подвергнуть их хищничеству господ воспитателей, не имевших большого сочувствия к словесным упражнениям».

В чем же была слабость его стихотворений, которые можно прочесть в салтыковских собраниях сочинений, но уже по большей части забытых еще при жизни Салтыкова? Которые он сам, кстати, и не хотел отдельно перепечатывать. Как он сам сознавал (и тогдашние литературные критики, которых было немного, с ним были согласны), это были лишь юношеские подражательные стихотворения, в которых отразились чувства одиночества, ненужности, своей бесполезности. В те годы подобные стихи печатались в «Библиотеке для чтения», «Современнике» и других журналах.

Это было время отсутствия великих поэтов – на смену погибшим Пушкину и Лермонтову не появилось никого. К тому же и резко сузилось число поэтических тем, которые можно было считать дозволенными к печати. Николаевская цензура во всем искала зловещий подтекст и злоумышления против верховной власти и царствующего порядка.

Почему же стихи Салтыкова тогда печатали? В них были искры настоящего таланта, правда, не поэтического, и не было – по меркам тех смутных лет – навязчивой графомании, излишнего самодовольства. Да, это было описание вполне искренних чувств слегка еще романтического юноши.

Мстислав Валерианович Добужинский. «Город в николаевское время». Картины по русской истории. 1908

Еще один приятель Салтыкова – Михаил Петрашевский (иначе Буташевич-Петрашевский) – начиная с 1845 года по пятницам устраивал вечера, на которых обсуждались философские и социальные вопросы. Он окончил лицей на несколько лет раньше, а потом поступил на юридический факультет Петербургского университета, который благополучно окончил в 1841 году, после чего начал службу в Министерстве иностранных дел в качестве переводчика. Условия жизненного старта у Петрашевского были заметно лучше, чем у его провинциального тезки. Отец – действительный статский советник, известный военный врач, в свое время именно он оказывал помощь генерал-губернатору Милорадовичу, смертельно раненному декабристом Каховским. Мать Михаила Петрашевского приходилась дочерью Дмитрию Фалееву, потомственному дворянину, занимавшему с 1803 по 1806 год должность московского городского головы, то есть руководителя городской управы, главного в городе органа исполнительной власти.

Основной темой обсуждения на этих «пятницах» у Петрашевского были идеи утопического социализма, которые выдвигал французский философ Шарль Фурье. Также обсуждались пути пробуждения сознания у широких народных масс и подготовка к грядущей революции. Среди участников кружка Петрашевского был еще один будущий знаменитый писатель – Федор Достоевский.

Михаил Салтыков был увлечен этими идеями. «В России – впрочем, не столько в России, сколько специально в Петербурге – мы существовали лишь фактически, или, как в то время говорилось, имели «образ жизни». Ходили на службу, в соответствующие канцелярии, писали письма к родителям, питались в ресторанах, а чаще всего в кухмистерских, собирались друг у друга для собеседований и т. д. Но духовно мы жили во Франции… Мы не могли без сладостного трепета помыслить о «великих принципах 1789 года» и обо всем, что оттуда проистекало…» (Михаил Салтыков-Щедрин. За рубежом)

Петрашевский был известен и своими эпатажными выходками, которые, по мнению его поклонников, были предназначены для того, чтобы будоражить общество и власть. О нем буквально ходили анекдоты, вроде того, что Петрашевский явился на службу в Казанском соборе, будучи одет в дамское платье. При этом свою наружность бородатый Петрашевский вовсе не скрывал. Если это не легенда, а реальный случай, то поступок получился даже не скандальный, а откровенно непотребный. Окружающие дали знать полиции, прибывший квартальный надзиратель вежливо обратился к виновнику переполоха, мол, милостивый государь, вы же переодетый мужчина… Петрашевский в свою очередь закричал, что квартальный – переодетая женщина, а потом сбежал, пока не схватили.

Конечно, из-за подобных историй, равно как и из-за привычки Петрашевского встречать своих гостей в рваном халате и с нечесаными волосами, многие отказывались воспринимать его всерьез. А то и считали откровенным неадекватом, что совсем не удивительно. Тем не менее на его «пятницы» приходили молодые образованные люди, которые интересовались новейшими общественными идеями и жаждали их обсуждать. Салтыков несколько лет спустя будет вспоминать эпатажного философа почти восторженными словами: «Помню я и долгие зимние вечера, и наши дружеские, скромные беседы, заходившие далеко за полночь. Как легко жилось в это время, какая глубокая вера в будущее, какое единодушие надежд и мысли оживляло всех нас!»

Хотя в то самое время он достаточно быстро отдалился от Петрашевского, создав вместе с критиком Валерьяном Майковым и экономистом Владимиром Милютиным (братом Николая Милютина, будущего разработчика Крестьянской реформы) собственный кружок.

Петрашевский был горячим сторонником выдвинутой Фурье идеи фаланстеров, то есть коммун, считая, что именно они позволят преобразовать российскую деревню. Потом на следствии по делу его кружка он будет говорить: «Я желал – полной и совершенной реформы быта общественного, фаланстер считал ключом, пробным камнем таковой реформы. Да, я желал… хотел, чтобы и другие разделяли мою уверенность – если хотите, детскую, утопистскую, никогда не злую, всегда добрую, – что придет пора, когда для счастливого человечества слова: нищета, страдание, горесть, принуждение, наказание, несправедливость, порок и преступление – утратят свое удручительное значение и что будут лишь – подобно остовам допотопных времен – напоминанием о предшествовавших эпохах бедствия и общественного неустройства; всё в обществе и природе придет в стройную гармонию – труда тяжкого, удручительного не будет, всякий акт жизни человеческой будет актом наслаждения – и что эпоха всеобщего блаженства настанет!..»

Вполне возможно, что это увлечение идеей фаланстеров было одной из причин, по которой Салтыков покинул его кружок. У Михаила Евграфовича вряд ли были иллюзии на тему, что такое тогдашняя деревня, сколь много там не только невежества, но и темных низменных страстей, и это равно касалось и угнетенных, и угнетателей.

Как известно, Петрашевский попытался создать такой утопический фаланстер в реальности – в 1847 году. Но окрестные крестьяне попросту сожгли здание его коммуны.

«Идеи о неисчерпаемом богатстве возможностей и способностей человека, его «страстей», о гармоническом развитии и сочетании этих страстей, о привлекательном труде-радости, о доступности жизненных благ для всех людей – все эти идеи, положенные в основу вдохновляющего человеческого единения, всеобщей ассоциации, были поистине гениальным открытием Фурье, началом новой эпохи: так они с увлечением и воспринимались русскими утопистами. Но расчеты и выкладки, будто бы непреложно доказывавшие, что именно в такой форме, в таком, четко регламентированном и до мелочей предусмотренном порядке – в общине-фаланстере – только и возможно будущее бытие человечества, не могли не вызывать скептической усмешки у молодого Салтыкова» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин).

По свидетельству современников он сам больше склонялся к идеям еще одного утописта Анри Сен-Симона. Того самого, который проповедовал будущий «золотой век», который можно создать, опираясь на братскую любовь всех людей друг к другу и их взаимную поддержку: «Первые христиане создали основу всеобщей морали, провозгласив и в хижиинах, и в дворцах божественный принцип: все люди должны видеть друг в друге братьев, должны любить и помогать друг другу. Они придумали учение, согласное с этим принципом, но это учение получило у них абстрактный характер, и на вашу долю выпадает честь организовать светскую власть в согласии с этой божественной аксиомой».

Но главное – наблюдая за происходящим, Салтыков начал работу над своей первой повестью «Противоречия». Там просматриваются характерные потом для всего его творчества мотивы – описана семья, похожая на его собственную, один из героев много говорит о необходимости изменить мир, но сам не способен даже собственную жизнь как-то подправить, отговариваясь уже пережитыми неудачами. В итоге он повергает в глубочайшее разочарование девушку, которую сам же и увлек своими рассуждениями о возможности перемен. «Да ведь мы не в золотом веке живем, Татьяна Игнатьевна, хоть золотой век и впереди нас, как говорит один из любимейших писателей ваших… тем не менее он все-таки впереди, и бог знает, близко ли это впереди! Зачем думать о будущем? Вот прекрасно! Да ведь вы никогда не жили в настоящем-то свете, бедное дитя мое, а я вот столько лет уж бьюсь, как рыба об лед, об эту гранитную скалу, называемую жизнью, и до сих пор еще не понимаю ее, до сих пор не могу устроиться в ней!.. И вы думаете, что правильное развитие любви возможно в таком положении вещей, что любовь найдет в себе самой столько силы и жизни, что устоит под неумолимым бичом действительности? Не думать о будущем! да ведь я есть хочу, Татьяна Игнатьевна!» Он представлял себе идеальный мир где-то далеко, в воображении, но живых людей рядом с собой так и не научился замечать и ценить…

В повести «Противоречия» есть образ «женщины-кулака», который впоследствии так или иначе будет проявляться в других произведениях Салтыкова-Щедрина. Очевидно, он навеян реальными чертами характера и поведения его матери. Повесть «Противоречия» была опубликована в журнале «Отечественные записки» в 1847 году.

За ней последовала вторая повесть под названием «Запутанное дело». Здесь тоже ясно видны автобиографические мотивы – сын провинциального небогатого дворянина приезжает в столицу в надежде устроиться там. Но не так это просто. «Сунулся было Иван Самойлыч к нужному человеку местечка попросить, да нужный человек наотрез сказал, что места все заняты; сунулся он было и по коммерческой части, в контору купеческую, а там всё цифры да цифры, в глазах рябит, голову ломит; пробовал было и стихи писать – да остроумия нет! От природы ли голова его была так скупо устроена, или обстоятельства кой-какие ее сплюснули и стиснули, но оказывалось, что одна только сфера деятельности и была для него возможною – сфера механического переписыванья, перебеливанья, – да и там уж народ кишмя кишит, яблоку упасть некуда, все занято, все отдано, и всякий зубами за свое держится… Словом, вся жизнь господина Мичулина, с самого его въезда в Петербург, была рядом мучительных попыток и исканий, и всё без результата… А отцовские деньги всё уходили да уходили, а желудок просил есть по-прежнему, да и кровь-то еще молода и тепла в жилах… просто ни на что не похоже!»

Еще, как и в «Противоречиях», ясно прочитывалась характерная для всей русской литературы того времени тема «маленького человека». У него есть чувства и стремления, но нет удачи. Или не хватает энергичности, чтобы преодолеть невезение. Бедняга Мичулин тщетно ждет и пытается искать счастья, подобно гоголевскому Акакию Акакиевичу, простужается на ледяном петербургском ветру и умирает. А ведь хороший в общем-то был человек… Здесь заметно влияние гоголевской «Шинели», из которой, согласно знаменитой фразе критика Эжена Вогюэ (часто приписываемой Достоевскому), вышла вся русская литература второй половины XIX века.

«Запутанное дело» было опубликовано в журнале «Отечественные записки» в марте 1848 года. И вскоре над головой автора стремительно начали сгущаться тучи.

Он мог бы заподозрить неладное, когда журнал «Современник» отказался печатать «Запутанное дело». Объяснение было такое – мол, у нас это цензура точно не пропустит. Но в «Отечественных записках» все прошло гладко. Казалось бы, «Салтыков, разумеется, не мог знать, что в те дни, когда эта книжка находилась на рассмотрении цензоров, за неделю до публикации повести, начальник III отделения и шеф жандармов граф А.Ф. Орлов представил Николаю I «всеподданнейший доклад» «О журналах «Современник» и «Отечественные записки»», где в испуге перед явно назревавшим во Франции революционным взрывом, перед угрозой падения французской монархии предлагал, так сказать, привести «к общему знаменателю» эти издания, позволявшие себе «вредное направление». Император на этом документе начертал: «Необходимо составить особый комитет, чтобы рассмотреть, правильно ли действует цензура и издаваемые журналы соблюдают ли данные каждому программы. Комитету донести мне с доказательствами, где найдет какие упущения цензуры и ее начальства и которые журналы и в чем вышли из своей программы». Этот особый секретный комитет под председательством князя Меншикова (так называемый меншиковский комитет) немедля приступил к «ревизии русской литературы» (по позднейшему выражению Салтыкова)» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин).

Комитет, о котором писал император, действительно был вскоре создан. Официально он именовался «Комитет для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений», а в разговорах получивший название «Бутурлинский комитет» по имени первого председателя – сенатора Дмитрия Бутурлина. Некоторым литераторам это принесло большие неприятности. Уже весной 1848 года Михаил Салтыков был сослан в Вятку. В 1849 году из-за конфликта с Комитетом ушел в отставку министр народного просвещения граф Сергей Уваров. В 1852 году Иван Тургенев был выслан в свое имение Спасское-Лутовиново – причиной стал его некролог о Николае Гоголе. Среди запрещенных произведений оказались пьеса Александра Островского «Свои люди – сочтемся» и ряд номеров различных журналов. Комитет был упразднен вскоре после смерти императора Николая I, с подачи последнего председателя – барона Модеста Корфа (однокашника Пушкина по лицею), имевшего когда-то прямое отношение и к его созданию.

Впрочем, возможно, скандал вокруг двух повестей и последующая высылка в Вятку спасли Михаила Салтыкова от более тяжелых последствий, если вспомнить разгром кружка петрашевцев в 1849 году, смертный приговор 21 участнику (в том числе Федору Достоевскому) и объявленную в последний момент замену смерти каторгой. Хотя допрошен по этому делу он был:

«С 1846 г. был у Петрашевского не более двух или трех раз, и что происходило у него на сборищах с того времени, как я перестал посещать их, не знаю и не интересовался никогда узнавать… Конечно, у меня были заблуждения, но заблуждения эти были скорее результатом юношеского увлечения и неопытности, нежели обдуманным желанием распространять вред» (из показаний Михаила Салтыкова по делу петрашевцев. 24–25 сентября 1849 года).

Допрос, а точнее дача письменных показаний, произошел уже в Вятке. «24 сентября, в 6 часов пополудни, в квартиру Салтыкова явились чиновник губернского правления коллежский асессор Кабалеров и жандармский штаб-офицер полковник Андреев и предложили ему ответить на «вопросные пункты», сформулированные следственной комиссией и «весьма секретно» препровожденные вятскому губернатору Леонтием Васильевичем Дубельтом» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин). Сотрудничество и сколь-нибудь серьезное общение с Петрашевским будущий знаменитый писатель отрицал. Сообщал, что да, пытались создать общими усилиями библиотеку, но все собранные в складчину деньги Петрашевский забрал себе и отчитываться не желал, выписывал какие-то непонятные брошюры. Поэтому он, Салтыков, и перестал с ним общаться, а еще потому, что Петрашевский постоянно был склонен к «диким выходкам» и провоцированию скандалов в общественных местах.

Среди множества гипотез, связанных с не всегда и полностью объяснимыми перипетиями салтыковской биографии, есть одна более чем спорная и нелестная, утверждающая, что Салтыков слишком легко отделался после суровейшего разгрома кружка петрашевцев (поначалу приговоренных к смертной казни) потому, что сам был тайным агентом Третьего отделения. Не наказать Салтыкова, как и всех, так или иначе причастных к петрашевцам, было нельзя – это вызвало бы у знакомых, оставшихся на свободе, слишком большие подозрения. Наказали символически и еще раньше, чем произошел разгром кружка, – переводом в провинцию, без лишения чинов и прав. А потом, уже при следующем императоре, когда начались сокращения и перемены в соответствующих спецслужбах, от услуг Салтыкова и вовсе отказались, и тут-то он «распоясался» и припомнил старые счеты.

Но никаких достоверных подтверждений этой гипотезы нет. Зато известно, какое немалое число у Салтыкова было недоброжелателей, готовых его опорочить и унизить, сделать равным себе или даже ниже. Ему слишком многие мелкие люди завидовали – вице-губернатор, высокопоставленный (пусть и провинциальный) чиновник, известный писатель и издатель. Как герои Салтыкова-Щедрина могли его любить и уважать? Ну никак! Наверняка при его жизни количество посвященных ему сплетен составляло не менее нескольких десятков. Но вряд ли его самого это волновало, скорее смешило. И становилось сюжетами и эпизодами его новых книг.

Михаил Салтыков-Щедрин. 1850-е

Накануне Рождества Михаил Салтыков покинул Вятку и помчался в Ермолино – имение, где жила мать, куда и прибыл на четвертый день пути. Конечно, он был рад обретенной свободе, и матушка-помещица при всех сложностях внутрисемейных отношений не могла не разделить эту радость. Она писала старшему сыну Дмитрию: «Михайла полон счастием, что и описать не могу. Да устроит его господь. Не оставьте, мои друзья, его вашим приветливым радушием и на первый раз приютите пока у себя, до устройства. Я знаю вашу любовь к нему, что он найдет в вас себе истинную отраду и теплую любовь братскую. Он уже поотвык от петербургской жизни, она ему будет совершенно новым вступлением».

Действительно, ни в Петербурге, ни в Москве Михаил не был почти восемь лет, а за это время много изменилось. Впоследствии он так будет вспоминать свои первые московские впечатления: «…добравшись до Москвы, я сразу нюхнул свежего воздуха. Несмотря на то, что у меня совсем не было там знакомых или же предстояло разыскивать их, я понял, что Москва уже не прежняя. На Никольской появилось Чижовское подворье, на Софийке – ломакинский дом с зеркальными окнами. По Ильинке, Варварке и вообще в Китай-городе проезду от ломовых извозчиков не было – всё благовонные товары везли: стало быть, потребность явилась… Наслушался того, что ушам не верил… Говорили смело, решительно, не опасаясь, что за такие речи пригласят к генерал-губернатору. В заключение, железный путь от Москвы до Петербурга был уже открыт».

В имении матери недавний ссыльный пробыл очень недолго – он спешил отправиться во Владимир к своей нареченной. Маман была очень недовольна, что ее так скоро покинули ради какой-то барышни, тем более что практических соображений, понятных ей, в этом не было. Вот если бы речь шла о богатой невесте с большим приданым, тогда помещица поняла бы. Но до нее уже дошла информация, что Лиза – фактически бесприданница.

Михаил уехал во Владимир и там в гостях у семейства Болтиных встретил Новый год. Дальше отношения с матерью начали стремительно ухудшаться. Она окончательно осознала ситуацию с приданым, точнее с его отсутствием, и стала категорически против этого брака.

Но 6 июня 1856 года Михаил и Лиза обвенчались в Москве в Крестовоздвиженской церкви на Воздвиженке недалеко от Арбатских ворот и дома дедушки, где Михаил бывал в детстве. Из родственников жениха на свадьбе был только младший брат Илья. Ольга Михайловна демонстративно поехала в это самое время в Петербург к старшему сыну Дмитрию. Конечно, Михаил был обижен, и когда он после этого приехал в столицу, случился большой семейный скандал. По итогам его мать и старший брат выступили против Михаила единым фронтом. Подробности не особо известны, письмо матери, где все это изложено, не сохранилось.

Похоже, что мать и старший сын договорились сильно урезать, если не отменить совсем, материальное содержание, которое получал от семьи Михаил. После смерти отца он отказался от своей доли наследства, рассчитывая взамен на необходимую финансовую помощь. Переписка не сохранилась, но известно, что Михаил был в шоке. Он еще пытался помириться, сообщая Дмитрию: «Лиза моя сделалась больна по поводу получения мною письма от маменьки. Содержание этого письма таково, что оно и меня с ног сшибло».

Семейные отношения оказались хуже некуда, да и в собственной только что созданной семье все шло не так чудесно, как мечталось Михаилу. А вот карьерные и литературные события, напротив, развивались вполне обнадеживающе.

Вскоре после возвращения из Вятки Михаил Салтыков был принят министром внутренних дел Ланским, который уже ему так помог. От нового назначения в провинцию, даже с солидным повышением, он отказался, просил причислить его к министерству. Министр согласился, император одобрил. Непосредственным начальником Салтыкова стал Николай Милютин. Тут же ему было дано и поручение, по его позднейшим собственным словам, Салтыков получил первое задание, о котором потом рассказывал так: «…составить исторический обзор того, что было пожертвовано после войны 1812 года на помощь пострадавшему населению, как велики были бедствия населения и что сделано было в пользу пострадавшим… как велики были нужды в населении, пострадавшем после войны 1853–1855 годов, что было пожертвовано на помощь пострадавшим, – эта работа вела к определению того, что должно было сделать для пострадавших во время войны 1853–1855 годов».

Также сразу после возвращения Михаил Салтыков возобновил общение с давним приятелем, беллетристом и критиком Александром Васильевичем Дружининым. Когда-то, еще до ссылки Салтыкова, они вместе служили. Теперь Дружинин вышел в отставку и вращался в литературных кругах. «Почти восемь лет приятели не виделись и об очень многом могли рассказать друг другу. Между изумительными вещами, о которых говорилось в часы этой встречи, было, конечно, не только сообщение Салтыкова о своей женитьбе (это записал Дружинин), но наверняка и решительное намерение Салтыкова вернуться в литературу, и вернуться с новым, еще никому не ведомым богатейшим жизненным содержанием. Дружинин, давно уже уволившийся со службы, был своим человеком в литературных кругах и кружках Петербурга, состоял в дружеских или приятельских отношениях со многими – Тургеневым, Некрасовым, Львом Толстым, Григоровичем, Островским, П.В. Анненковым, В.П. Боткиным. Выйдя в отставку, он с головой ушел в литературный «быт», на рубеже сороковых и пятидесятых годов поневоле замкнувшийся в узкой среде чисто литературных забот и интересов. Дружинин «варился» в котле журнальной жизни, великолепно знал ее обстоятельства и перипетии, превосходно ориентировался в сложных и подчас весьма тонких взаимоотношениях разных кружков, журнальных редакций, литературных деятелей – во всем этом ежедневном быте писательской среды. И предметом частых и оживленных бесед многоопытного Дружинина с новичком в литературных кругах Салтыковым были, конечно, и все эти обстоятельства, и этот быт» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин).

И вот летом 1856 года в журнале «Русский вестник» началась публикация сочинения некоего «надворного советника Н. Щедрина» под названием «Губернские очерки». С этого момента и появился не просто чиновник Михаил Салтыков, а знаменитый писатель Михаил Салтыков-Щедрин. Да, как человек на службе, он предпочел воспользоваться псевдонимом. Тем не менее слава обрушилась на него практически мгновенно. Язвительный и наблюдательный, он развернул перед читателями такую панораму типажей, что публика, обрадованная либеральными послаблениями нового царствования, вознесла его на вершину успеха.

Действительно, судите сами, сколь красочны были эти зарисовки: «Жил у нас в уезде купчина, миллионщик, фабрику имел кумачную, большие дела вел. Ну, хоть что хочешь, нет нам от него прибыли, да и только! так держит ухо востро, что на-поди. Разве только иногда чайком попотчует да бутылочку холодненького разопьет с нами – вот и вся корысть. Думали мы, думали, как бы нам этого подлеца купчишку на дело натравить – не идет, да и все тут, даже зло взяло. А купец видит это, смеяться не смеется, а так, равнодушествует, будто не замечает.

Что же бы вы думали? Едем мы однажды с Иваном Петровичем на следствие: мертвое тело нашли неподалеку от фабрики. Едем мы это мимо фабрики и разговариваем меж себя, что вот подлец, дескать, ни на какую штуку не лезет. Смотрю я, однако, мой Иван Петрович задумался, и как я в него веру большую имел, так и думаю: выдумает он что-нибудь, право выдумает. Ну, и выдумал. На другой день, сидим мы это утром и опохмеляемся.

– А что, – говорит, – дашь половину, коли купец тебе тысячи две отвалит?

– Да что ты, Иван Петрович, в уме ли? две тысячи!

– А вот увидишь; садись и пиши: „Свиногорскому первой гильдии купцу Платону Степанову Троекурову. Ведение. По показаниям таких-то и таких-то поселян (валяй больше), вышепоименованное мертвое тело, по подозрению в насильственном убитии, с таковыми же признаками бесчеловечных побоев, и притом рукою некоего злодея, в предшедшую пред сим ночь, скрылось в фабричном вашем пруде. А посему благоволите в оный для обыска допустить“.

– Да помилуй, Иван Петрович, ведь тело-то в шалаше на дороге лежит!

– Уж делай, что говорят.

Да только засвистал свою любимую „При дороженьке стояла“, а как был чувствителен и не мог эту песню без слез слышать, то и прослезился немного. После я узнал, что он и впрямь велел сотским тело-то на время в овраг куда-то спрятать.

Прочитал борода наше ведение, да так и обомлел. А между тем и мы следом на двор. Встречает нас, бледный весь.

– Не угодно ли, мол, чаю откушать?

– Какой, брат, тут чай! – говорит Иван Петрович, – тут нечего чаю, а ты пруд спущать вели.

– Помилуйте, отцы родные, за что разорять хотите!

– Как разорять! видишь, следствие приехали делать, указ есть.

Слово за словом, купец видит, что шутки тут плохие, хоть и впрямь пруд спущай, заплатил три тысячи, ну, и дело покончили. После мы по пруду-то маленько поездили, крючьями в воде потыкали, и тела, разумеется, никакого не нашли…»

Современный читатель найдет в этих текстах и разные приемы борьбы с коррупцией, которые пытались применить в то время. Но метить деньги невидимыми чернилами, чтобы потом в ультрафиолетовом свете на них сияло слово «взятка», еще не научились. А в простом состязании хитрых умов алчный персонаж мог и выйти победителем.