Рок.

Фатум.

Судьба.

Три имени для одного конвоира. Какого места он заслуживает в мире – этой безостановочной цепной реакции событий, нанизанных на ось времени? В мире, который мы для удобства называем «реальностью». От вращения электрона в атоме сквозь законы физики до гравитационного балета галактик, и дальше, в туманности явлений, перед которыми меркнут и наука, и сон. Всё, чего мы не понимаем, мы называем тайной или чудом, потому что признаться в собственном невежестве – это слишком. Проще обожествить пустоту и поклоняться ей.

Но если время – это тюремщик, ведущий нас по коридору причин и следствий к единственной, известной лишь ему двери, то в будущем его ещё нет. Оно пока не пришло туда, оставляя любой энергии пространство для выбора, будь то направление, точка приложения усилий или шаг вперёд.

Человек измерил всё вокруг выданным ему инструментом познания, и он придумал себе числа. Посчитал реальность – начал диктовать ей свои условия, бросать вызов стихиям, болезням, расстояниям и даже самой смерти.

Он решил, что имеет право не только играть по правилам, но и менять их, и это было его первой попыткой догнать судьбу и заглянуть ей в карты.

Но что такое судьба? Череда случайностей или выверенный до мелочей план неизвестного архитектора? Просто взаимодействие атомов или просчитанный до нанометра проект? Есть ли у неё цель, или она – просто статистический шум вечности? И можно ли разгадать её главную загадку – завтра? Но, что главное – можно ли, вооружившись всего-то мозгом, не просто понять её, а сесть за стол переговоров?..

Всех изобретённых чисел мира не хватит, чтобы посчитать, сколько раз человек подступался к шифру этой загадки или старался её избежать. Иной раз говорят, что от судьбы не уйдёшь. Говорят, что эта, единственная партия проиграна ещё до того, как сдали карты.

Но что, если догнать судьбу, перевернуть стол и потребовать пересдачи?

* * *

… Основательно побитый временем двухместный аэрокар плавно спускался сквозь стратосферу Джангалы на автопилоте. Где-то наверху, на стационарной орбите висел наш транспортный челнок, а внизу разрастался и густо клубился сероватым вспененным молоком грозовой фронт. Вокруг, насколько хватало глаз, мерцал ярко-голубой кокон разреженных верхних слоёв атмосферы, погружая небо над нами в ультрамарин…

Я нанесла на мизинец бирюзовый электролитический лак и удовлетворённо полюбовалась результатом. Мехапротез руки, сверкающий титаном, заиграл новыми красками, тонкий слой бирюзы на механических пальцах сиял под лучами солнца, и я протянула ладонь, ловя отражение той, кем стала. Той, кто может разбить череп или нежно поправить цветок в вазе, даже не переключая режим работы. Оружие с маникюром. Сапёр, который сам и есть бомба.

— Как тебе цвет? — обратилась я к Марку, который развалился на месте пилота, будто весь мир принадлежал только ему. — Огонь, правда? Прямо как циконийский супер-океан.

— Тебе нездоровится? — спросил тот, задрав бровь. — Я начинаю беспокоиться. Сегодня маникюр, завтра – туфли на шпильке, а послезавтра ты вставишь себе силикон и укатишь в закат с каким-нибудь киберпринцем. Я знал, что общество денежных мешков тебя испортит, но чтобы настолько… Три дня на лайнере не прошли бесследно.

— Вы со стариком всё равно с меня живой не слезете, — фыркнула я. — А так хоть протезы будут повеселее… И вообще, знал бы ты, как мне надоело таскать на себе это бренное тело… Я столько времени трачу на ерунду – пища, сон, туалет… По утрам постоянная разбитость, да ещё этот дурацкий нейр опять глючит…

— Ты только на третий десяток пошла, а уже брюзжишь, как старуха, — усмехнулся Марк. — Даже наш дед в свои полторы сотни лет чувствует себя бодряком. Ну или хорошо притворяется. В отличие от тебя.

— Я обязательно дождусь, когда твой мозг заспиртуют в кастрюле с нейроприводами, и пройдусь по извилинам наждачкой, — парировала я. — Посмотрим, как ты тогда запоёшь.

— Твоя разбитость от того, что сидишь допоздна, — бросил Марк с лёгкой укоризной. — Да и вообще, ты с собой не в ладах. Если б ты уважала своё тело, как Ваня – свою консервную банку, ты забыла бы о том, что такое недосып…

Снова в затылке нестерпимо шипел нейронный интерфейс, будто старая радиола ловила сигнал из другого мира. Небольшая мембрана суперкомпьютера, что прячется под кожей и взаимодействует с телом на нервном уровне… Интернет тела… Угораздило же связаться, блин… Эти глюки преследовали меня ещё с тех времён, когда Такасима сбросил прошивку на заводскую, затерев рекламные импринтинги. Ну а теперь фонит чуть ли не через день…

Если встречу того, кто придумал транслировать рекламу в сны – обязательно отвинчу ему башку…

— Глядя твою косматую, заспанную физиономию по утрам, — продолжал Марк, не отрывая взгляд от линии горизонта, — я прекрасно понимаю твоё желание переселиться в механическое шасси. Но, Лиз, законы Конфедерации не спрашивают, чего ты хочешь. Пятьдесят процентов аугментаций – это предел. И дальше ты уже не человек. Со всеми вытекающими.

— Да и пусть, — буркнула я. — Я уже полжизни на этой границе, как кошка на заборе. Сканеры и менты смотрят на меня как на гранату без чеки – знают, что вот-вот рванёт, но не знают, когда. Пусть смотрят и считают, сколько там того мяса осталось.

Да, я храбрилась, но, впрочем, после последнего сома-сканирования решила свести к минимуму выходы из корабля. Только по делу. Только на очередное дело…

— Мясо, между прочим, тебя кормит, поит и иногда даже спасает. — Марк повернулся, и в отражении его «хамелеонов» вспыхнул бирюзовый блеск моего маникюра. — Но да, с тобой никогда не соскучишься. Горькая ты пилюля…

Тем временем до точки прибытия оставались считанные километры. Я мысленно собирала воедино разрозненные кусочки информации о планете, над которой оказалась впервые в жизни.

— Ладно, давай к делу. Что там внизу-то? — спросила я Марка, переводя тему. — Про местные дикие нравы не врут? Общины с шерифами, частные охранные конторы, вооружённые грузовые караваны – прямо Дикий Запад какой-то…

— Любой фронтир выглядит именно так. Закон здесь подкрепляется не трёхтомным сводом правил, а увесистым стволом, — наставительно сообщил Марк. — Там, внизу даже случаются стрелковые дуэли.

— Что, прямо так и гремят шпорами по главной улице в чапсах и шляпах и разряжают друг в друга Кольты? — Я живо представила себе пустынную улочку промеж деревянных домов, чёрный зёв салуна, едва покачивающий дверьми, и перекати-поле, степенно проплывающее между стрелка͐ми. — В поединке есть только одна задача – не дать противнику выстрелить в ответ. Никто в здравом уме не станет ждать, пока в тебя разрядят обойму, и предпочтёт стрелять из укрытия. Или со спины.

— Поэтому лично я в дуэли играться не намерен, — кивнул Марк. — В нашей паре моя задача думать, а твоя – стрелять со спины.

Ещё раз придирчиво оглядев бирюзовые отсветы на механических пальцах, я сообщила:

— Значит, правило одно. Палец на спуске, ушки на макушке. Я не собираюсь тут ставить рекорды по долгожительству. Зайдём, заберём побрякушку – и дёру. Поделим куш – и я выхожу. Выкуплю себе аэростат где-нибудь над Венерой, выкину нейрофон в туманность и буду любоваться золотыми облаками, пока кости не разложатся в песок. А вы со стариком – катитесь колбаской, и можете оставить себе мой оружейный шкаф со всем содержимым. Только не открывайте без перчаток. Некоторые игрушки кусаются.

Вылив на Марка накопившуюся желчь, я уставилась вперёд, за обтекатель, где над облачным покрывалом наконец показался далёкий диск диспетчерского узла. Марк поднял бровь, поглядел на меня поверх солнцезащитных «хамелеонов», но промолчал. Он знал: когда я начинала говорить так – спорить бесполезно. Словно пытаться остановить ураган, размахивая флажком. А ещё он знал, что стоит ему применить немного своего обаяния – я растаю, словно лёд на солнцепёке…

Уже в который раз по ногам побежал зябкий холодок – из-под сиденья снова задувало.

— Опять откуда-то снизу сифонит. — Я наклонилась и принялась вглядываться в тёмный пол под ногами. — Чувствуешь? Машина разваливается прямо на ходу.

— Чувствую только твою паранойю, — устало ответил Марк. — «Шинзенги» цела, исправна и полностью герметична. Дед её две недели назад перебирал и проверял с компрессором.

— Да нет же, поддувает. Откуда-то из-под сиденья, вот же, где-то здесь.

Я шарила рукой понизу, пытаясь уловить, откуда в салон затягивает холодок. Ощущения были притуплёнными и слабыми – мехапротез не мог передать все тактильные оттенки и нюансы, доступные настоящей, живой коже.

— Хорошо, вернёмся – попрошу старика ещё раз всё проверить, — проговорил Марк тоном усталого родителя, пообещавшего капризному ребёнку купить игрушку – лишь бы только тот успокоился…

После долгого спуска мы, наконец, приближались к цели. Вдали, пронзая кучевые облака, вырастал высокий шпиль Музея – уродливый и величественный, как ржавый нож, воткнутый в кремовый торт. На верхушке его мерцали россыпи разноцветных сигнальных огней и топорщились в разные стороны навигационные антенны причудливых форм. Чуть пониже, поверх округлой макушки станции, торчащей над самой каймой серой грозовой громады, медленно вращался плоский «блин» пункта управления воздушным движением. Вокруг шпиля сновали точечки челноков и глайдеров, издалека похожие на плодовых мушек, суетящихся вокруг спелого фрукта.

Из динамиков салона грянул голос диспетчера:

— Гражданский «Шинзенги Моторс», номер четыреста, частота семь-семь-сто один. Вы входите в воздушное пространство Музейного комплекса. Согласно правилам безопасности, подтвердите передачу управления для автоматической швартовки.

— Передачу подтверждаю, забирайте, — лениво отозвался Марк и нажал несколько кнопок на приборной панели.

— Швартовочный док номер сорок два, — удовлетворённо сообщил голос. — Приготовьтесь к проверке. Мягкой посадки…

— Что ещё за проверка? — напряглась я.

— Наркотики, взрывчатка… Ничего особенного. — Марк легкомысленно махнул рукой. — Здешние воротилы не особо разоряются на автоматику. В основном закупают простейшие системы, да и те – пользованные, с Земли. Так что это будет лёгкой прогулкой…

Навигатор просчитывал маршрут, принимая команды от автоматики Музея, и наш планер мягко нырнул в облака, следуя вдоль рассчитанной компьютером глиссады. Когда машина шла на автопилоте, мне всегда становилось не по себе, ведь мы отдавали свои жизни на откуп механизмам. А если что-то пойдёт не так – и наперерез выскочит другой челнок, или, чего хуже, тяжёлый грузовой корабль? В плотном облачном слое среагировать не успеешь – даже ахнуть. А ведь сейчас мы спускались прямиком на досмотр. «Лёгкая прогулка», сказал Марк… Именно в такие моменты начинались совсем не лёгкие проблемы.

* * *

Планете дали имя «Джангала», «джунгли» на древнем санскрите, что в переводе означало «невозделанные земли». И имя, данное в надежде, стало пророчеством. Этот изумрудный ад давно манил человечество, задыхавшееся на Земле, но путь сюда оказался долог. Джангала, затерянная на краю Сектора, стала его шестой, младшей, дикарской дочерью, которую колонизировали в спешке, предпочитая более сговорчивые миры.

Колонизация едва ползла. Планета душила пришельцев: её атмосфера была сладковатым ядом, а респиратор выдавал каждый вдох как одолжение. Миллионы гектаров кишащих живностью непролазных болот под беспощадными ливнями стали вызовом человеческому высокомерию, а вот пионерам этого мира пришлось по-настоящему горько.

Джунгли за считанные дни пожирали поляны, выжженные под робкие, словно первые весенние проталины, поселения. Жилые модули тонули в трясине или опутывались лианами, как добыча. Воздух гудел от туч насекомых, чьи тошнотворные миазмы и переносимый бактериальный арсенал делали каждый неосторожный глоток пищи лотереей с выигрышем в виде мучительного забега к ближайшему ватерклозету.

Но именно эта смертоносная красота стала магнитом для учёных. Биологи и ботаники стекались сюда, словно алхимики, нашедшие рецепт золота. Энтомологи охотились за хитиновыми сокровищами, орнитологи – за птицами, чьи переливающиеся всеми цветами перья были воплощённым безумием природы. Генетики же в стерильных лабораториях вскрывали тайны доисторических тварей с их алмазной бронёй иммунитета.

Следом за наукой пришли и дельцы, почуявшие золотую жилу, и завернули ад в глянцевую обёртку. Джангала постепенно превращалась в гигантский парк развлечений для скучающих миллиардеров.

Продавалось всё. Впечатления, острые ощущения и даже сам воздух, разлитый по баллонам с брендовой символикой. Заплати – и тебе устроят адреналиновое сафари по джунглям в поисках зубастого рипера-невидимки или охоту за бабочками, чья цена измерялась целыми состояниями. Жаждущие новых забав богачи привезли с собой звонкие деньги и ненасытный спрос на недостающие удобства.

И тогда родилось решение. Корпорация «Вэйтлесс Дайнамикс» быстро сориентировалась в ситуации, набрала подрядчиков, и авиастроители развернули кипучую деятельность по сооружению парящих платформ. Бесконечным серебряным ручьём с Земли через Врата пошли караваны транспортников, под завязку гружёных астат-водородными двигателями большой тяги, топливом и гигантскими газовыми аэростатами, и вскоре в средних слоях атмосферы повисла целая дюжина исполинских летающих городов.

Здесь, наверху, было прохладно, но по-земному комфортно. Не было ни удушающей концентрации углекислоты, ни надоедливого гнуса, да и проливных дождей можно было избежать, подняв платформу чуть выше сплошного одеяла хмари.

Предложение рождало спрос, и вскоре орбитальные платформы стали пользоваться бешеным, лихорадочным ажиотажем – они обрастали, как коралловый риф, модульным жильём, магазинчиками и мелкими производствами, а снизу их подпирала всё более мощная подушка из аэростатов и движков…

И сейчас мы приближались к самой массивной платформе – суетливому полуторакилометровому муравейнику, который был витриной планеты и её пульсирующим сердцем. Здесь продавали всё – безделушки с местной символикой, одежду из дыхательных мембран, сдавали сияющие хромом гостиничные номера для избалованных туристов, а в ресторанах подавали инопланетные деликатесы, завезённые со всех уголков Сектора. Это место было дальнемагистральным хабом, через который проходили все жизненные соки маршрутов, идущих на Джангалу, с неё и через неё.

Цены за аренду площадей были запредельными, грабительскими – позволить себе поселиться здесь или открыть бизнес могли только толстосумы из влиятельных корпораций. Остальным же, кому не повезло оторваться от тины и воспарить в облака, приходилось сражаться в зелёном аду внизу, где Джангала по-прежнему правила бал.

* * *

Тем временем наш планер, словно крот, прогрыз туннель в мокрой туче и теперь медленно дрейфовал к огромному швартовочному шлюзу. Титановый бок Музея, плавно закругляясь, скрывался в стороне, а слева и справа от нас сквозь ливень проступали ряды очерченных яркими сигнальными огнями проёмов.

Кипело броуновское движение – внутрь станции всасывало глайдеры и небольшие грузовички, словно кит заглатывал планктон; наружу выплёвывало челноки и коробки грузовых дронов – юркие, мокрые, тут же исчезающие в молочной мгле.

Автоматика взяла нас за шкирку и поставила в очередь к одному из шлюзов, а из тучи над нами низвергался проливной дождь. Струи воды стекали по стёклам, и яркое голубое небо, из которого мы несколько минут назад рухнули сюда, теперь казалось выдумкой. Затылок пульсировал в такт дождю – как медный барабан, настроенный на боль. Из шлюза в стороне медленно и неуклюже выбирался толстяк в сине-белой рубахе – десяток двигателей держали его в воздухе, как десяток крепких друзей-подпорок. Борт медленно проплыл мимо, и я прочитала большие белые буквы: «Почта России».

— Вот и она, вездесущая, — пробурчала я, протирая запотевшее стекло. — Даже сюда своё корыто дотащили. «Диэйчэл» и «Амазон» уже давно куда-то делись, а эта всё летает и летает. Весь Сектор захомутала.

— И давненько. — Марк щёлкнул ногтем по приборной панели. — Скупали конкурентов пачками, а кого не купили – прихлопнули. Департамент Обороны накачивает их деньжищами, которые тебе, Лизуня, даже не снились. Вояки их гоняют туда-сюда, как почтовых голубей, только грузы у них зачастую – не письма, а пули, порох и всякая токсичная гадость… Такие вот «голуби» целыми стаями над Каптейном кружили, пока шла война…

— Забавно, — я прищурилась. — Страны уже давным-давно нет, а они до сих пор называются «Почтой России».

— Узнаваемость бренда, Лиза – это главное. Когда-то над этой компанией смеялись, про неё сочиняли анекдоты. Кто теперь об этом вспомнит?.. Как-то там было у одного из древних мудрецов… Сначала над тобой смеются, потом на тебя злятся, затем ты побеждаешь.

— Махатма Ганди, — вспомнила я.

— Да, он самый! — Марк многозначительно поднял вверх палец. — Страны давно уже нет, а имя осталось, и если тебе нужно быстро и качественно перевезти большую партию груза – к кому ты обратишься в первую очередь? Правильно! К тем, про кого сочинили больше всего анекдотов!

Наконец, грузовая махина скрылась в густой дымке, путь был свободен, и наш аэрокар вплыл внутрь. Стену дождя словно отсекло огромным ножом, и через несколько секунд глайдер коснулся металла демпферами на потёртом пузе. Двери поднялись, и Марк проворно спрыгнул на палубу. Я же натянула на мехапротезы чёрные кожаные перчатки, чтобы не «светить» лишний раз биотитан, и выбралась следом. К нам тут же подкрался регистрационный автобот и вежливо попросил документы. Пока Марк проходил сканирование и демонстрировал наши заготовки, я огляделась по сторонам.

Мы находились в ярко освещённом, высоченном ангаре-великане, который плавно загибался и по параболе уходил куда-то за пределы видимости. Перед операцией Марк внимательно изучал чертежи летающего комплекса, в котором ранее нам бывать не доводилось, и всё твердил, как заведённый, про швартовочное полукольцо. Я оценивала масштабы этого сооружения – сюда легко могла уместиться целая флотилия.

Жизнь кипела и бурлила. Сновали роботы-погрузчики с тюками, сумками и коробками, прибывали и отправлялись в путь челноки, а в воздухе царила какофония – смесь голосов, механического перестука, лязга, шуршания материи, гула двигателей. И всё это под аккомпанемент порывистых завываний свободно гуляющего по открытой местности ветра. Чуть поодаль, в ожидании посадки на свой рейс, перетаптывалась группка дорого и элегантно одетых людей, похожих на чёрно-белых пингвинов. Под передней стойкой большого блестящего лайнера, формой напоминавшего плавно закруглённую сигару, стояли двое пилотов в лётной форме и горячо спорили, яростно размахивая руками…

Автобот закончил формальности с Марком, подкатился ко мне и механическим голосом попросил:

— Мадам, пожалуйста, не двигайтесь. Я провожу сканирование и проверку наличия запрещённых предметов. Взрывчатые вещества, оружие, наркотики…

— Да хоть обсмотрись, кусок железа. Стволы, наркоту и взрывчатку я оставила дома.

Робот проигнорировал мой сарказм, закончил процедуру и заученно прожужжал:

— Спасибо за проявленное терпение. Хорошего дня!

— И тебе не хворать, — проворчала я, а робот укатил дальше, к прибывшему на соседнюю посадочную платформу обшарпанному грузовичку…

Ну что ж, мы прибыли. Теперь предстояло разведать обстановку и проработать детали плана действий – и, самое главное, не накосячить. Без пристального внимания к деталям вся операция полетит коту под хвост.

Я уверенно направилась в сторону выхода из ангара, а Марк последовал за мной. В конце широкой галереи сверкала дюжина лифтов, а оттуда навстречу нам ковыляла группа пожилых туристов – точно стайка утят, следующих за гидом, как за мамой-уткой. Я невольно улыбнулась. Завидев меня, впрочем, туристы несколько притихли – мой мрачноватый образ резко контрастировал с чопорным и опрятным внешним видом посетителей станции. Взгляд исподлобья, кожаная куртка, перчатки, чёрная же футболка, серые потёртые джинсы и военные ботинки вызывали у них подспудное чувство тревоги – как есть, уголовница. Старательно отводя взгляды, с деланным безразличием они просеменили мимо…

Помнится, ещё на корабле дядя Ваня высказал одну из своих «гениальных» идей: почему бы нам с Марком не мимикрировать и не притвориться богачами, переодевшись в соответствующие наряды? Благо, был ведь уже опыт на арктическом лайнере. Через пару минут красавчик Марк уже крутился возле зеркала в костюме-тройке, а я, завидев старика с алым вечерним платьем в манипуляторах, покрутила пальцем у виска…

Интересно, как бы эти интеллигентного вида туристы смотрели на меня сейчас, будь я в роскошном вечернем наряде? Наверное, как на гранату в кружевах. Слишком нарядно для ходячего оружейного склада – протезы военного образца вызывали вопросы и без лишнего внимания…

— Значит, всё началось с исследовательского комплекса? — спросила я у Марка, проводив взглядом пожилых туристов.

— Да, когда здесь нашли рукотворные руины, посуду, украшения, но не обнаружили никаких останков, тогда и началась вся эта суета. Но стоило найти «Книгу судьбы»…

— Ещё один «бесценный» кусок металла, — хмыкнула я. — Дюжина пластин, которые показывают узоры тому, кто на них смотрит. И шепчут на ушко. Идеальный подарок для параноика с толстым кошельком.

— Учёные несколько лет бьются, а перевести так ничего и не смогли, — Марк понизил голос, будто боялся, что нас подслушают. — Ничего не фотографируется, ничего не сканируется. Всё, что они смогли – так это внести новый элемент в таблицу Менделеева.

— Устали возиться с безделушкой и решили сделать из неё аттракцион?

— Культурная коллегия Сектора быстро смекнула, что на этом можно заработать, — усмехнулся Марк. — И исследовательский комплекс превратили в музей, который стягивает на себя туристов и учёных со всей Конфедерации, как мух… Здесь куча находок с поверхности, а главный гвоздь программы – именно «Книга судьбы». Она здесь всего на три дня, пока длится экспозиция…

Поднявшись на лифте, мы вывалились в зал, где свет бил в глаза, будто кто-то поймал солнце и подвесил его под потолок. Витрины сверкали, переливаясь радужными чешуйками и красками, по потолку скакала голографическая реклама, как стая ярких рыбок. Шум стоял городской: тысяча голосов, топот сотен ног, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то уже жевал, а кто-то только искал фудкорт. Люди горстками и поодиночке бродили по залу, спешили по своим делам и закупались в магазинах сувенирами перед предстоящей поездкой. По залу сновали роботы-уборщики, до блеска вылизывая пол, в котором окружающую суету передразнивали зеркальные отражения, что двоились, троились, превращая мир вокруг в живой калейдоскоп.

Я отыскала взглядом пилон в центре зала с огромной, усеянной условными обозначениями картой, и потянула Марка за рукав.

— Так… Магазины, туалет, гостиница, спа… — Я водила пальцем по схеме, будто по карте сокровищ. — Вот бы счас в спа, на хороший массаж… Представь – горячие камни, масло сандала и никаких нейрошумов, — мечтательно протянула я, но тут же одёрнула себя. — Ладно, фантазии. Вот он, главный вход в Музей, в самом центре комплекса. Значит, нам туда.

Я махнула рукой в сторону эскалаторов, исчезавших где-то вверху.

— А может, сначала жракнем? — с надеждой в голосе спросил Марк.

— Ты же на корабле перед самым вылетом две тарелки заложил! — в недоумении воскликнула я. — Сколько можно? Такими темпами тебя раздует, как парус, и нам с дедом придётся выкинуть тебя в вакуум. Балласт!

— Ладно тебе, не бухти… У меня метаболизм – как у гоночного двигателя. — Он похлопал себя по животу. — Жгу себя, чтобы светить тебе, сестрёнка. Горю, а не толстею… И скорее ты перестанешь пролазить в дверь, чем я наберу лишний килограмм.

— Дело прежде всего, Марик. — Я выставила затянутый в кожу кулак перед его лицом. — Чревоугодием будешь заниматься потом.

— Ты же знаешь, что я своего не упущу. — Он широко улыбнулся и попытался приобнять меня за талию.

Ловко увернувшись, я невозмутимо сообщила:

— Сейчас оглядимся на месте, а дальше будем действовать по плану. Шашки в машине?

— В багажнике, под экраном, как всегда.

— Линзы?

Марк молча указал пальцем на глаз.

— Тогда вперёд. — С этими словами я двинулась в сторону эскалатора. — Понюхаем, чем их вентиляция пахнет.

По лабиринтам заполненных людьми коридоров мы наконец добрались до центрального атриума станции. До отказа заполненный богато одетыми людьми, предбанник Музея был монументален – по бокам арочного входа нас встречали две огромные каменные статуи воинов – на головы их были нахлобучены подобия бургиньотов, в руках сверкали трезубцы, рельефные латы покрывали тело. Такими, по мнению скульптора, могли быть покинувшие свой дом обитатели Джангалы…

Что за бред? Аляповатый китч, смесь экипировок из всех исторических эпох Земли. Но кто я, чтобы спорить с деятелями искусства, особенно когда сильные мира сего ходят мимо результата их трудов с открытыми ртами? Лишь бы деньги несли…

Откуда-то сверху раздалась мягкая трель – наши посетительские абонементы, купленные за баснословные деньги, были отсканированы и подтверждены, и наконец мы оказались в главном зале.

Куполообразная макушка Музея торчала прямо сквозь облака, и через прозрачный потолок в огромный неф струился рассеянный свет местного светила, а на чёрно-фиолетовом небе едва проступали тусклые точечки далёких звезд. Стены были увешаны художественными фресками, изображающими предполагаемый быт и архитектуру цивилизации, которая когда-то владела этой планетой. И снова здесь – безудержная фантазия пост-авангардистов-самоучек. Холст. Масло. Пластик, подделка под красное дерево и неон.

Чуть сбоку широкая резная каменная лестница полукругом уходила на открытую смотровую площадку – оттуда веяло холодом несмотря на тепловой экран, отделяющий лестницу от остального помещения.

У дальней же стены, под каменным обзорным балконом, накрытая стеклянным коробом, покоилась она – «Книга судьбы», выставленная на самом видном месте. Издали казалось, что по позолоте плывут чёрные пятна, рисуя причудливые узоры. На миг почудилось, что эти узоры клубятся, как снежные вихри от тонущей во льдах Кенгено… Галлюцинация. Сбой нейроинтерфейса. Определённо сбой.

По сторонам от артефакта стояли двое охранников и скучающе разглядывали посетителей, намеренно отводя глаза от артефакта. Полусонный взгляд одного из них на секунду задержался на мне и скользнул дальше.

— Лиза, что видишь? — спросил Марк.

— Наши тридцать миллиардов, светящиеся в позолоте, — прошептала я, не отводя взгляда от «Книги». — Они здесь. Только руку протяни.

— Теперь нужно сделать так, чтобы эту нашу руку не откусили…

Я мысленно включила сигма-сканер, и мир накрылся зелёной вуалью изображения с тактических линз. Теперь я видела то, что было скрыто от взора – под самым потолком весь периметр выставочного зала был усеян скрытыми автоматическими турелями. Лазерная сетка паутиной покрывала купол с «Книгой» внутри. За неприметной дверью скрывалось сторожевое помещение с дюжиной вооружённых охранников, которые по первому сигналу были готовы появиться, словно черти из табакерки.

— Вижу турели под потолком, шесть штук, — буркнула я. — Охрана на расслабоне, но если чихнуть – легко превратится в град пуль. За скрытой дверкой за колоннадой – взвод бойцов… «Лёгкая прогулка», ты говорил?

— Тихо, не буди эхо, — пробормотал Марк. — Похоже, здесь уже институтские постарались под выставку.

Переть в лоб и просто вынести «Книгу» вряд ли получится. Как и предполагалось изначально, лучше будет устроить искусственное задымление, вызвав панику. Вентиляция… Вот и узкая решётка в настенном углублении ярусом выше. Вторая, третья…

Я изучала обстановку, а Марк тем временем, гармонично вписываясь в окружающий бомонд, неспешно обошёл зал и поднялся на балкон. Сделав несколько шагов, облокотился на перила прямо над «Книгой». Он переводил взгляд с одной фрески на другую, с нарочито умным видом разглядывая изображения, однако я знала – сейчас посредством его глаз наш пожилой координатор, оставшийся на корабле, прощупывает систему охраны, считывает параметры и прикидывает, как долго сеть музея будет бороться с вирусом, который перегрузит и отключит систему датчиков и сенсоров в зале…

На самом краю зрения – тень. Инстинкты взвыли сиреной раньше сознания, зрачки расширились – я почувствовала это физически, – а биомеханика ног уже швырнула меня в сторону прежде, чем мозг сообразил: что-то огромное летит сверху прямиком в купол.

Грянул металлический гром, и свод с лязгом и грохотом протаранила груда железа, обрушиваясь прямо туда, где я только что стояла. Обнаружив себя возле стены, я прикрыла лицо рукой – купол над залом превратился в осколочный дождь из стекла и армированных прутьев.

Ножом в ухо завизжала сирена, загрохотали под потолком крупнокалиберные пулемёты. Люди – муравьи посреди топочущего стада бизонов – кинулись врассыпную.

Секунду спустя я бессильно смотрела, как к выставленному напоказ артефакту уверенно шагает трёхметровый боевой робот, чьи конечности-пулемётные грозди, раскинутые в стороны, поливали потолок ураганным огнём, а суставы выгибались под нечеловеческими углами. Кузнечик-убийца, механический бог войны, сошедший с чертежей безумца, не замечал никого – ни людей, ни охранников, застывших с открытыми ртами. Он шёл на «книгу». Лишь от бронекупола робота с искрами отскакивали пули, рикошетами выбивая звонкую крошку из мраморных стен.

Бьющее по ушам эхо канонады затихало по мере того, как пулеметы под потолком один за другим выходили из строя. Мне же только и оставалось наблюдать, как бот подступил к реликвии и одним ударом стальной лапы сочно расколотил стеклянный колпак. Манипулятор, словно жало, выстрелил из его чрева, впился в пластину «Книги» и спрятал её под броню, словно простую сувенирную ложку, затянув следом, будто на невидимых ниточках, остальные секции.

Развернувшись, он всё так же невозмутимо зашагал в сторону лестницы к смотровой площадке. Из охранного помещения уже вырвались полдюжины бойцов – рассредоточиваясь по залу, они полосовали пространство нефа залпами магнитных винтовок. По корпусу машины с треском разливались молнии электрических разрядов, но бот не обращал на это никакого внимания.

Я – вдоль стены, гуськом, в сторону лестницы. Робот прорвался сквозь тепловой экран и, с хрустом ломая каменные ступени, поднимался наверх, на тяжёлый басовитый гул. Я в несколько прыжков добралась до ступеней и стала восходить следом, пока навстречу с ужасом в круглых глазах бежали обалдевшие посетители Музея.

Механизм тем временем добрался до края площадки, а сверху уже спускался источник гула – древний пузатый транспортник без опознавательных знаков с откинутой грузовой рампой, словно с высунутым языком. Реактивное пламя со́пел срывало с пола площадки металлические листы и сдувало их прочь, в сторону. Рампа корабля грохнулась о твёрдую поверхность, робот тяжело прошагал по ней и скрылся в тёмных недрах машины. Грузовик же, накренившись, неловко развернулся, с лязгом срезал трапом кусок площадки, с рёвом обдав всё вокруг реактивной струёй. Жар полыхнул в лицо с расстояния в добрую сотню метров, и гулкий хлопок рассёк воздух. Неизвестный корабль на форсаже рванул прочь…

Рядом появился запыхавшийся Марк. Его некогда великолепный коричневый костюм-тройка был покрыт пылью, а кое-где – разодран.

— Ну что, Лизонька, — протянул он, почёсывая затылок. — Как тебе представление? Несколько грубовато, но с размахом. Ребята-то не церемонятся. Есть чему поучиться, а? — Он легонько пихнул меня локтем в бок.

Скрипя зубами от злости, я стояла и бессильно наблюдала, как наша «Книга» и тридцать миллиардов, помахав на прощанье крылом, убывали в неизвестном направлении…

* * *

… Ни юридически, ни фактически дядя Ваня уже не был человеком. Постепенно заменяя части своего тела нелицензионными механизмами, он превратился в странную помесь промышленного робота и кофеварки. От человека у него остались лишь мозг и корешок позвоночного столба, погружённые в жидкость внутри жёсткого металлического каркаса, – командный центр для всей этой сложной архитектуры, к которому он подключал всё новые и новые модули.

Ваня был скромен, и так и называл себя – «мозг команды». Он отвечал за информационное сопровождение нашей деятельности, добывал разведданные и вторгался в любые доступные сети, чтобы зачистить наши следы, ввести в заблуждение систему охраны или вовремя подбросить какую-нибудь «утку» для отвлечения внимания. Помимо прочего, он был отличным врачом и мастером по приготовлению горячих напитков.

После вызванного его внешним видом оцепенения, которое неизменно испытывал новый, незнакомый с ним человек, его природная доброта и покладистость сразу же располагали к себе. Он умел создать вокруг себя какую-то лёгкую домашнюю атмосферу, подогревая непринуждённую беседу этакой дедушкиной заботой – вежливо предлагал присесть в мягкое старомодное кресло; походя угощал бодрящим напитком, вынимая откуда-то из недр своего стального брюха керамическую кружку, полную душистого янтарного чая, в котором утлыми лодочками плавали редкие чаи́нки. Он по-доброму шутил и частенько, к месту и не очень сыпал анекдотами.

Биологический возраст Вани давно уже перевалил за сотню лет, а его единственным местом обитания был наш «Виатор» – из-за изобилия имплантов ему запрещалось появляться на поверхности планет, и корабль уже давным-давно стал его настоящим домом. Деда это не беспокоило. Напротив – он извлёк из этого множество плюсов, умудрившись превратить старое списанное грузовое судно в настоящую обитель комфорта и уюта. Коридоры и каюты были устланы безумно дорогими киносурианскими коврами с замысловатым рисунком, коих старик собрал целую коллекцию; в жилых отсеках тут и там в прикрученных к полу «умных горшках» обитали цветы, кактусы и кустики, собранные по всему Сектору.

Живость характера и любовь к жизни толкали дядю Ваню осваивать одно хобби за другим – от вязания он переходил к изготовлению плюшевых игрушек, от собирания многосложных трёхмерных паззлов из тысяч кусочков – к покорению высот кулинарии, от живописи – к изготовлению деревянных фигурок. Полдюжины механических манипуляторов могли дать фору любой самой умелой паре рук, а материалы и ингредиенты, которые он заказывал через сеть, ему доставляли прямо на корабль курьерские службы.

Дядя Ваня явно получал удовольствие от такой странной жизни, по которой он передвигался с помощью пары прорезиненных гусеничных траков, питаясь глюкозным коктейлем и энергией корабельных батарей.

И лишь одно оставалось под глухой завесой молчания – его прошлое. О нём он не говорил никогда, словно за той дверью не было ничего, кроме глухой каменной стены…

* * *

Откидная дверь глайдера была поднята. Свесив ногу наружу, я полулежала в водительском кресле и крутила верньер допотопной спутниковой рации, вслушиваясь в шорох и гул атмосферных помех. Марка не было – он, кое-как отряхнувшись от пыли после происшествия, ушёл-таки набивать брюхо. Марка хлебом не корми – лучше накорми его каким-нибудь деликатесом. Казалось, он поставил целью своей жизни попробовать вообще все возможные и существующие блюда…

Снаружи, в почти бесконечном пространстве ангара, вид на который открывался отсюда, из парковочной ниши, с утроенной силой кипела необычайная суета. Сразу после происшествия, спохватившись, явилась планетарная полиция со всего полушария. Тяжёлые голубые фургоны один за другим прибывали на станцию, исторгая из своего чрева десятки полицейских. В синих мундирах, перетянутых ремнями, в галифе и белых касках они с важным видом расхаживали туда-сюда по летающей станции, проверяя документы у случайных прохожих, допрашивая охрану и в целом создавая видимость бурной деятельности. Смысл в их присутствии после перестрелки стремился к нулю. Скорее, они просто воспользовались случаем сбежать с душной поверхности Джангалы хотя бы на время. Их можно было понять.

Из радиоприёмника послышалось:

… Дорога, вдаль идущая, –

Наш первый шаг в грядущее.

И звёзд, и земли целина…

— Ну наконец-то! — воскликнула я и в нетерпении щёлкнула тумблером, сменив радиорежим на передачу.

— Дед, как слышно? У нас тут небольшая накладочка вышла. Кто-то вломился в Музей с боевым ботом и прямо у нас из-под носа увёл артефакт. С крыши его забрал тяжёлый «крыс» то ли восьмой, то ли девятой линейки – в суете не смогла разобрать. Опознавательных знаков не было…

Сквозь шипение искажённый помехами и модулятором дребезжащий голос Вани прошелестел:

— У меня все ходы записаны. Этот незваный гость ускакал на тёмную сторону Джангалы, где его минут пять назад подобрал большой военный «Голиаф» Конфедерации. «Голиаф» махнул крылом и был таков – до сих пор висят квантовые возмущения от гиперпрыжка. В радиусе тысячи километров на поверхности повыбивало всю электронику – слишком низко он висел… Ты бы знала, что сейчас творится в эфире… — Некое подобие добродушного смеха донеслось из динамика. — Происшествие невиданного масштаба для этой дыры. Все на ушах, носятся и не знают, что делать…

Я переваривала полученную информацию. Матрёшка, значит? «Книга» в роботе, робот в грузовике, грузовик в флагманском линкоре Конфедерации, – а линкор сейчас летит через гипер, и его след стынет с каждой секундой. Даже дяде Ване понадобятся месяцы, чтобы расшифровать траекторию его прыжка.

По всему выходило, что музейную реликвию похитили военные. И не просто похитили, а использовали для этого военный «Голиаф» с единственным прототипом прыжкового двигателя. Не слишком ли много чести для какого-то музейного экспоната? История была крайне странной, и одно никак не вязалось с другим. Я молчала, а Ваня тем временем продолжал:

— Ты только не нагружайся раньше времени. У меня кое-что интересное есть – мы с Надей тут посмотрели-поглядели записи полётов, да и высмотрели точку взлёта грузовичка с планеты… Он вчера спустился в джунгли и простоял там почти полсуток. Сейчас, Лизонька, скидываю тебе координаты… Посмотрите там с Марком, что к чему, может и найдётся какая зацепка. А я пока посижу с данными голиафова прыжка. Возможно, нарою чего…

— Спасибо, деда, — ответила я. — Свистну тебе, когда надо будет водичку кипятить.

Я отключила приемник…

Дядя Ваня, техник старой закалки, давно научился использовать прогресс против его же создателей. Пока официальные каналы связи строились на лазерных пучках до гиперврат, а в открытом космосе полагались на веер светоимпульсов, он оснастил «Виатор» парой спутников-ретрансляторов и поставил на глайдер допотопную на вид рацию с триодным усилением и глухим шифрованием. Этот анахронизм был нашим главным козырем – он пробивался сквозь помехи от астрономических тел и был невидим для тех, кто искал современные цифровые следы.

У радиотрансляций был только один недостаток – ограниченный радиус действия. Уже за стратосферой сигнал начинал теряться, а когда высоте стационарной орбиты переставало хватать и микроспутников, приходилось переходить на светоимпульсы…

Однако, помимо дяди Вани торчали в эфире и другие радиолюбители, поэтому фирменным отличием Ваниных частот вещания была трансляция в эфир старинных песен, которые он называл «советскими». Некоторые звучали наивно, некоторые – глуповато, но они все без исключения были воодушевляющими. Они буквально хватали за шкирку и поднимали с дивана на подвиги. Что-то в них было не от мира сего, как будто бы и не люди их писали вовсе, а какие-то сверхсущества, свободные от человеческих пороков…

Мои размышления прервали двое полицейских, которые, подбоченясь, направлялись к глайдеру. Один из них встал поодаль и, важно расставив ноги, осматривался по сторонам, а второй подошёл, коротко приложил руку к козырьку шлема и произнёс дежурную фразу:

— Младший шериф Уиллард, спецполиция Джангалы. Мэм, можно увидеть ваши документы?

— Конечно, офицер, сейчас, — спохватилась я. — Где-то они у меня тут…

Я похлопала себя по карманам, и вдруг в макушку молнией ударило осознание – я ведь так и не забрала паспорт у Марка! Легонько нажав пальцем под скулой, я включила коммуникатор. Сплошные помехи – похоже, они решили заглушить на станции все частоты. Это было совсем погано и несвоевременно. Я не могла связаться с Марком, а он – со мной.

— Кажется, мой друг прихватил с собой мои документы, — сказала я с наигранной беззаботностью. — Можем подождать – он недалеко, минут через пять будет.

— Боюсь, это невозможно, — возразил полицейский. — Вам придётся пройти с нами в отделение.

Я закатила глаза – этого ещё не хватало… Как обычно, меня подвело презрение к бюрократии. «Носи документы с собой!» – каждый раз заклинаю я себя и каждый раз пренебрегаю собственным дельным советом…

Заперев транспорт, в сопровождении полицейских я покинула парковочную нишу, и мы направились в глубь станции. Петляющие коридоры привели нас в местный «околоток», полный важно суетящихся копов. Они выходили и заходили, приводя с собой и уводя каких-то уборщиков, официантов, туристов и даже грязных бомжей – оказывается, бездомные способны пробраться даже в места вроде этого. Мельком среди задержанных я заприметила пару опрятных джентльменов, которые активно жестикулировали и взволнованно втолковывали одному из непреклонных офицеров что-то про торговлю акциями, совещание с собственниками и грозящую сорваться посадку на межпланетный чартер. Из-за соседней двери слышались надсадные крики – не стесняясь в выражениях, кого-то распекал начальственный голос из селектора.

Миновав коридор, мы очутились крошечной комнатушке. Следом за мной вошёл полицейский – ещё один. Совсем молодой юноша – румяный, будто его только что сдёрнули с рекламы молока. Он запер за собой дверь и жестом указал мне на металлический стул. Я села и улыбнулась самой невинной улыбкой, которую смогла выдать. В руках копа словно из ниоткуда возник синий планшет, а сам он опустился напротив меня и снял каску, обнажая взъерошенную светлую шевелюру.

— Младший инспектор Николс, — представился он, и голос его сорвался на полтона выше, чем ему, должно быть, хотелось. — А вы… — Включив устройство, он принялся сосредоточенно зачитывать с экрана, будто боялся, что данные сбегут, пока он не договорит: — Волкова Елизавета Александровна, две тысячи сто двадцать четвёртого года рождения. Место рождения – планета Кенгено Икс, Симерийская окружная больница… Ага… Модификации – сорок процентов тела. Так… В тридцать девятом найдена у ворот интерната имени Каниди на Каптейне-4 с памятью, как у новорождённой… Здесь пробел… Через несколько месяцев вас усыновил Алехандро Сантино… Да уж… А дальше – сплошные пометки. Мелкое хулиганство, кражи, нарушение общественного порядка, нанесение телесных повреждений…

— Все долги погашены, я чиста как стёклышко, — сообщила я и откинулась в кресле. — Но, если хочется зря потратить время, ищите дальше.

— Май тридцать девятого… В интернат вы попали не сразу после Большого Исхода с Кенгено? Нет, не сразу… Между Исходом и спасением – дыра в двадцать пять дней… — Он с любопытством посмотрел на меня поверх планшета. — Кстати, мой дядя там пропал – работал в спасательной службе, когда всё случилось. Они даже улететь не смогли – на всех просто не хватило кораблей. Так и забились в здании местной ратуши в ожидании помощи, которая не пришла… Как вы через это прошли?

— Неужели нельзя просто проверить документы? — устало вздохнула я. — Зачем всё это? Для чего рвать старое?

— Живых с Кенгено можно по пальцам пересчитать, — пробормотал он, и в этот момент он был не инспектор, а мальчик, который всю жизнь хранил старую форму дяди. — Не каждый день встретишь человека, выжившего в Большом Исходе.

Я выдохнула сквозь зубы:

— Ну что ж, младший инспектор Николс, раз уж вы настаиваете… Только без обид, если история окажется не для ваших ушей…

… Небольшая планета Кенгено в системе Луман-11 была почти сестрой-близнецом Земли. В её воздушном одеянии, как и у прародины, точно так же царил азот, а щедрая доля кислорода делала каждый вдох пьянящим нектаром, и лёгкое головокружение с непривычки было смехотворно малой платой за столь бесценный дар Вселенной.

Три суперконтинента покоились в ласковых объятиях неглубоких океанов, а мощное магнитное поле, словно невидимый щит, оберегало этот мир от ионизирующего гнева местной звезды. Планета купалась в золотом сиянии Лумана, не ведая бурь. Низкие, но протяжённые горные цепи служили смирительной рубашкой для стихий, делая ураганы редкими гостями. Местная жизнь не поражала буйством красок или агрессией, а климат был застывшей в совершенстве мелодией – ось Кенгено, в отличие от земной, не знала наклона. Всё это создавало идиллию тихого рая, и именно здесь расцвела первая экзоколония.

После торжественного запуска первых Врат сюда хлынула живая лавина переселенцев. Всего за три десятилетия цивилизация разрослась до невероятных масштабов, и рост «новой Земли» сдерживали лишь два фактора – естественные берега рождаемости и узкие врата межзвёздного маршрута. Вслед за этой волной в поисках новизны последовала и моя семья, обменяв Поволжье на обещание рая. Год спустя на свет появилась я. А к моменту «Великого Исхода» население Кенгено перевалило за полмиллиарда. Последняя вершина на графике его численности…

Мне тогда как раз стукнуло пятнадцать. Наш светлый дощатый дом стоял на рубеже двух миров – спокойного поля и дремлющего леса, словно специально для отца, который, будучи прирождённым отшельником, любил природу куда больше людей. Мы жили в стороне от шумных трасс, и лето было бесконечным пиром, сходящим прямиком с грядки, а зима – временем, согретым мамиными вареньями. Летом, закатанным в банки.

Мой брат Юрий, социальная бабочка в нашей семье, при первой же возможности сбежал в большой город. А я осталась.

Моим миром были хрустальная вода, воздух, прозрачный как стекло, и перекличка лесных ронж с полевыми коростелями. Я училась в сельской русскоязычной школе, и каждое утро на просёлочной дороге появлялся большой оранжевый автобус, верный металлический конь, чтобы унести меня в обитель знаний и к вечеру бережно вернуть обратно. Жизнь текла неспешно, ленивой и полноводной рекой унося день за днём…

* * *

Светило и пригревало солнышко, разливая по школьному двору волны мягкого белого тепла. На дворе стоял конец мая, и неумолимо приближались летние каникулы. Сидя за партой возле окна, сквозь стекло я задумчиво смотрела на ветвистый живительный дуб, возвышавшийся посреди школьного двора. Этот гигант стоял тут, сколько я себя помнила, вместо желудей ежегодно сбрасывал с себя белёсые горькие плоды, формой походившие на земные каштаны. Местные старожилы перетирали их в порошок и использовали для заживления ран и ссадин, поэтому дерево в народе прозвали без затей – дуб живительный…

Я считала часы до каникул, поэтому монолог учительницы пролетал мимо ушей. К тому же, это был урок литературы – довольно бесполезное времяпрепровождение, где мы пытались пересказать своими словами прочтённое дома, а учительница хвалила нас, когда мы попадали в смысл прочитанного, заложенный в методички школьной программой, и отчитывала, если наше понимание не совпадало с учебником…

Я обожала читать и делала это постоянно – в школьном автобусе, за едой, на крыльце дома, лёжа в высокой луговой траве. У меня был читательский билет в местную библиотеку, где все работники знали меня в лицо, но уроки литературы я не любила. Какой смысл в оценке интерпретаций? Идея, заложенная автором, может никогда не совпасть с тем, что извлёк из книги читатель, а если речь идёт о произведениях, написанных десятки и сотни лет назад – то шансы на совпадение вообще стремились к нулю. Нет – конечно, существуют вечные ценности и явления: любовь, добро, зло, верность, предательство, – но для каждого человека измерение этих ценностей происходит по собственным эталонам…

Что-то прилетело в затылок, прерывая мои размышления, и я встрепенулась. Через ряд на меня, сияя как масленый блин, глазел конопатый Руперт, а в проходе валялся скомканный листок бумаги. Училка отвернулась к доске, а я наклонилась и подняла комок. Интересно, что задумал рыжий? Наверное, опять потащит меня в лазертаг после уроков… Вообще-то, мне нравилось носиться между укрытий наперевес с лазерным пистолетом, отстреливая Руперта, Мишку и Эдварда из параллельного класса, но заниматься этим по три раза в неделю уже утомляло.

Я развернула бумажный комок и прочла: «Папа сказал, что я могу взять кого-нибудь с собой на Землю на каникулы. Волкова, полетели!».

Земля! Шесть с половиной световых лет от Кенгено. С точки зрения межзвёздных перелётов – не так уж и далеко, но перед каждым путешественником неизменно вставал выбор: либо ты тратишь несколько лет в камере криосна, и за эти годы может случиться что угодно – война, эпидемия, смерть близкого человека… Каково это – отправиться в двадцатилетнюю поездку на каникулы? И что скажут мама с папой? Мне сложно было представить такое, ведь я прожила намного меньше… Либо ты тратишь баснословную сумму на коммерческий гиперпрыжок в лайнере, и тогда время путешествия сокращалось до часов. Утешало лишь то, что обратный перелёт в родную систему обходился во много раз дешевле. Наверное, на Земле не очень-то хотели видеть пришлых с других планет Сектора, зато улететь к чёрту на куличики было проще простого. Но такую роскошь могли себе позволить только очень состоятельные люди. Руперта я знала давно – его родители были побогаче моих, но чтобы настолько…

Снаружи, за стеклом резко громыхнул жестяной подоконник, вздёрнутый порывом ветра. Я вздрогнула от неожиданности и выглянула в окно – ветви векового древа трепались на ветру, а сам дуб довольно заметно качало из стороны в сторону. По школьному двору неслись клубы пыли. Слева, из-за угла школы наползала чёрная зловещая туча, закрывая собой бело-синее небо. Отсюда, из-за стекла, я видела, как на фоне этой тучи мелькали молниеносные кляксы птиц – все они летели по ветру. Казалось, они спасаются бегством от тёмной громады, постепенно растекавшейся по синеве. Вот уже желтоватый Луман скрылся в черноте, нырнул в неё, словно в прорубь, и мир мгновенно погрузился в полумрак.

В окно теперь таращилась не только я. Мои одноклассники молча и встревоженно всматривались сквозь стекло в недобрую хмарь.

— Дети, я, конечно, понимаю, что всё это очень красиво и завораживающе. — Мария Семёновна постучала указкой по столу. — Я бы сказала даже, что погода за окном под стать теме нашего урока. Нам осталось разобрать «Сказку о живой царевне и о семи богатырях» – и я отпущу вас на заслуженный отдых… Айрин, скажи нам, как королевич обращался к Ветру?

— Ветер, ветер, ты могуч! — с чувством продекламировала отличница Айрин. — Ты гоняешь стаи туч!

— Совершенно верно! Давайте вернемся к разбору. Откройте учебник на странице сто девять. Лиза, расскажи нам, какова мораль этой сказки?

— Мораль, — протянула я, с трудом отрывая взгляд от окна. — Как и у любой сказки Пушкина, мораль в том, что доброта и честность всегда побеждают зло.

— Верно, — кивнула учительница. — А ещё?

— А ещё в том, что на пути к цели нельзя сдаваться. Нужно всегда идти вперёд, что бы ни случилось, и…

Я не успела договорить – резко, без стука распахнулась дверь. На пороге класса стоял директор школы Борис Иванович.

— Мария Семёновна, выйдите пожалуйста на минутку, нам нужно переговорить, — сказал он и скрылся в коридоре.

Класс проводил учительницу недоумёнными взглядами, и когда дверь за ней закрылась, дети принялись тревожно перешёптываться. Поглядывая в окошко, Захар вслух вспомнил научно-популярные передачи про стихийные бедствия – смерчи, торнадо, ураганы, – и гомон усилился. Все уже забыли про Пушкина и его живую – в зачем-то переименованном оригинале мёртвую – царевну, а мною же овладело волнующее ощущение – я никогда ещё не наблюдала стихийное бедствие.

В здешних широтах ураганы не фиксировались ни разу – лишь далеко в океане иногда образовывались разрушительные циклоны, но вся их мощь иссякала на побережье. Тектонические разломы были где-то далеко, атмосферные фронты здесь тоже не сталкивались, закручиваясь в ураганы, поэтому жили мы тихо и спокойно – даже скучно.

Дверь распахнулась снова. Вернулась Мария Семёновна и скомандовала:

— Внимание, дети! Собираем вещи, а затем спокойно, организованным строем собираемся в коридоре. У нас сегодня тренировка по ОБЖ, будем отрабатывать эвакуацию из здания.

Класс зашевелился, зашуршала бумага, заскрипели по старому паркету стулья. Вынув из ранца телефон, я взглянула на экран – связи не было. Быстро упаковав учебники и тетрадки, я втиснулась в зазор между Викой и Пашкой, и наша нестройная процессия гуськом высыпала в коридор. С этой стороны здания сквозь окна я видела, как небо полностью заволокла угольная туча с прожилками. По стёклам горстями сыпала мелкая шуршащая крошка – то ли снежок, то ли крупинки града вперемежку с летящим песком.

Организовавшись в колонну, мы под предводительством Марии Семёновны быстрым шагом спустились на первый этаж. Прямо напротив выхода на площадке, окружённой с трёх сторон стенами школы, нас уже ожидали три школьных автобуса. Они покачивались на ветру и как будто ссутулились; некогда яркие борта апельсинового оттенка поблёкли и выцвели, а рядом с машинами, придерживая кепки, кучно сгрудились водители и что-то обсуждали. Порывы ветра трепали их костюмы, и отсюда они были похожи на замёрзших чёрных грачей.

Холл был полон галдящих детей – все остальные классы уже вывели из кабинетов, и теперь ученики, гомоня и балагуря, тонкой струйкой сочились на улицу через распахнутые двойные двери. Придерживая друг друга и цепляясь за высокие бока автобусов на сильном ветру, они один за другим исчезали в машинах. Откуда-то справа раздался взволнованный приглушенный голос Марии Семёновны:

… — Борис Иванович, мне кажется, вы совершаете ошибку. Их же сдует по дороге – вы посмотрите, какой там ураган поднимается. Если случится происшествие, комиссия с нас живых не слезет…

— Я всё понимаю, но у меня нет другого выбора. Анатолий с метеостанции выразился предельно ясно – остались считанные часы. — Директор постучал пальцем по стеклу своего старомодного наручного хронометра. — Мне плевать, что скажет комиссия, и я скорее прислушаюсь к словам племянника, чем оставлю детей тут. Я не хочу, чтобы эта школа стала для них ловушкой. Нельзя, понимаете? Нельзя тут оставаться…

Словно почувствовав на себе взгляд моих широко распахнутых глаз, они разом обернулись. Борис Иванович аккуратно взял Марию Семёновну под локоток и повёл куда-то в сторону, их тихий разговор растворился в общем гаме. Услышанное накрепко засело у меня в голове.

Будто бы в подтверждение смутного чувства тревоги, которое разгоралось в груди, за окном на боковую стену школы с треском повалилось сломавшееся дерево. В разные стороны полетели ветки, а по асфальту зазвенели осколки разбитого окна на втором этаже. Тут же образовался сквозняк и с гулом понёсся через всё здание к открытым дверям. Былая организованность испарилась, и оставшиеся в холле ученики, подгоняемые ветром, заторопились наружу, расталкивая друг друга. Из-за голов одноклассников я слышала голос директора:

— Спокойно, не спешим, все успеют выйти! Не напирай, Кондратьев! Не напирай, пропусти одноклассницу!..

Наш класс выходил последним. Я как завороженная смотрела наружу, где за металлической оградой возле будки охранника порывы ветра обрывали ветви белолиповой рощи и беспощадно трепали стриженый кустарник. Я словно кожей чувствовала треск древесины, было страшно выходить наружу. В голове роились вопросы. Куда нас повезут? И как же там мама с папой? А Юра? Я снова взглянула на мобильный телефон – связи не было. Знают ли они, что происходит?

Меня уже начинала бить нервная дрожь, когда я почувствовала, как кто-то схватил меня за локоть. Я обернулась и увидела рыжее лицо Руперта. С деланной беззаботностью в голосе он сказал:

— Лиз, всё будет пучком, я тебе точно говорю! Это же просто ураган! Я помню, мне лет десять было, я тогда жил на берегу Унакойды. Вот почти такой же шторм разыгрался! — В голосе его слышалось восхищение, словно он предвкушал поездку на каком-то аттракционе. — Тогда аж крышу с дома сорвало! Папа неделю возился, разгребая завалы во дворе! Вот это была настоящая стихия! А это разве шторм? Так, лёгкий ветерок. Переживём!..

Мы с Рупертом выбрались из школы самыми последними, и тут же когтистыми лапами меня схватил леденящий колючий вихрь. Острые крупицы снега хлёстко били по лицу. Щурясь на ветру, из клубов поднимаемой пыли навстречу нам показался Родион – водитель нашего автобуса. Он помог нам добраться до раздвижных дверей и втолкнул внутрь. Двигатель уже работал, урча и похрапывая, словно огромное доброе животное, а мы пробрались между рядами и заняли места на возвышении в хвосте автобуса.

Вокруг стоял возбуждённый галдёж, машина раскачивалась от порывов ветра. Слева, за стеклом с мест уже трогались другие автобусы, тучными неуклюжими гиппопотамами растворяясь в недоброй мгле и теряя очертания. В дверях показалась Мария Семёновна, заняла свободное место возле двери, а следом внутрь вскочил Родион – его седые волосы были взъерошены. Сорванную с головы кепку ураганный ветер уже швырял где-то по двору.

— Ну, поехали! — скомандовал шофёр, плюхнулся на водительское сиденье и включил передачу.

Тронулись. Я обернулась, провожая взглядом двухэтажное здание родной школы. Сердце подсказывало, что мне уже не суждено сюда вернуться, и через минуту занесённый оборванными ветками двор остался позади, скрылся в вихре растревоженных листьев. Автобус в составе колонны вырулил на шоссе – движение было предусмотрительно перекрыто красно-голубыми полицейскими автомобилями, – и наша процессия под ударами шквального ветра в сопровождении дорожной полиции направилась в сторону районного центра. На дорожном указателе значилось: «Симерия, 20 км» …

* * *

Родион крутил верньер радиоприёмника, пытаясь поймать хоть какую-нибудь трансляцию, но кроме шипения помех из динамика ничего слышно не было. В сердцах сплюнув, водитель бросил эту затею и сосредоточился на дороге.

За окошком неторопливо плыли поля, которые хмурое тёмно-серое небо уже обильно посыпа͐ло мелким снежком. Безжалостный ветер горстями с размаху швырял его в стекло, пытаясь ворваться сюда, в автобус. Ощутимо похолодало, меня знобило, и это было неудивительно – температура градусов с двадцати за считанный час опустилась ниже нуля, на что явно не была рассчитана наша школьная форма.

Водитель включил печку, и теперь она жужжала откуда-то из-под сидений, приятно согревая ноги. Тёплый воздух поднимался вверх, поэтому стекло запотевало, и приходилось раз в несколько секунд протирать его ладонью – я боялась оторвать взгляд от гнущихся кустов и постепенно белеющих пашень, будто от меня что-то зависело.

Позади нашей колонны выстроилась длинная, насколько хватало глаз, очередь из автомобилей. Обогнать нас никто не пытался – только один раз несколько больших чёрных машин так же в сопровождении полиции с включёнными мигалками пронеслись вперёд по встречной полосе. Встречное же движение отсутствовало напрочь.

Через какое-то время мы въехали в черту города, и колонна ощутимо замедлилась. Снаружи, сквозь круговерть проступали силуэты многоэтажных домов. Почти во всех окнах горел свет – на улице было уже достаточно темно, хотя время едва перевалило через три часа дня. По присыпанному снегом пешеходному тротуару туда-сюда спешили люди, одетые кто во что горазд. Осенние куртки, джемперы, свитера, а то и просто рубашки в несколько слоёв пестрили красками на фоне снежных наносов. Некоторые люди были налегке, другие тащили за собой по наметённым сугробам сумки с поклажей – ручные и на колёсиках, – и все они были застигнуты стихией врасплох…

Неожиданно печка затихла, и шофёр раздосадованно буркнул:

— Ну отлично, теперь ещё и печка накрылась! Осталось только тут заглохнуть для полного счастья…

Я повернулась к сидящему рядом Руперту:

— Рупи, я мельком слышала разговор Семёновны с Борис-Иванычем. Он сказал, что у нас остались считанные часы, поэтому нас нужно было скорее увозить из школы. Ты же видишь, что это бегство, правда? — Я выглянула в окно, где ветер гонял над тротуаром снежное коловращение. — Меня всё это до жути пугает. Телефоны не работают. Все едут в одну сторону, а в обратную – никого. Это натуральное бегство.

— Бегство? Но куда? — Брови на хмуром конопатом лице сошлись над переносицей.

— Не куда, Рупи, а откуда… С планеты. В Симерии ведь аэропорт и космопорт. Вот все туда и едут.

— Мне кажется, ты права. От чего бы нас ни спасали, это должно быть очень серьёзно… Бррр… — Руперт поёжился. — Холодно-то как… Смотри-ка, стекло потихоньку инеем покрывается. Вот, Лиза, возьми. — С этими словами он расстегнул рюкзак, достал оттуда свитер и протянул мне. — Мама всё время боится, что я опять простужусь, поэтому заставляет меня таскать его с собой. Мне-то хоть бы что, а тебе он точно пригодится.

— Спасибо, Рупи. Твой свитер очень кстати, у меня уже пальцы замерзают…

Я натянула на себя мягкий пуловер и спрятала ладони в шерстяные рукава. Рупи тем временем с придыханием пробормотал:

— А может, нас отвезут на Землю? Было бы здорово!

— Я не хочу на Землю. Я хочу домой, к родителям, — сказала я и выглянула в окно. Словно черепаха, наш автобус медленно и уныло полз через утопающий в сугробах город. Спереди вдруг раздался возбуждённый юношеский вскрик:

— Родион Палыч, радио! Сделайте погромче!

Через помехи доносились обрывки мужского голоса, который с явным трудом сохранял профессиональную выдержку. Голос вещал:

… — поглощает свет и глушит все типы электронных сигналов. Сотовая связь не … … … объявлена всеобщая эвакуация. Воздушные войска мобилизованы и в данный момент предпринимают все возможные усилия, чтобы … … … отстоит от планеты на тысячу двести пятьдесят … … … рекомендовано выбирать южные маршруты…

Все вокруг застыли и слушали радиоприёмник. Вскоре передача оборвалась и началась заново – видимо, кто-то поставил в эфир запись на повторе. Из трансляции следовало, что массивная чёрная сфера нависла над северным полюсом Кенгено и каким-то образом стремительно разрушала атмосферу планеты, что вызвало почти мгновенное похолодание. Было в этой трансляции что-то про военных, которые вот-вот дадут отпор неопознанному объекту, про то, что именно сейчас важно избегать паники, но я уже не слушала.

Мне вдруг стало нехорошо, замутило и закружилась голова – возникшая в воображении картинка лишала остатков сил. Я чувствовала себя загнанной в ловушку, из которой нет выхода…

Внезапно откуда-то извне раздался приглушённый удар, а следом – громкий хлопок. Наш автобус резко остановился, и меня кинуло вперёд, в сиденья предпоследнего ряда. Ярким сполохом оранжевое зарево осветило улицу, и спереди загремел могучий трехэтажный мат Родиона Павловича. Мои одноклассники повскакивали с мест и через заиндевевшие окна принялись высматривать, что же там такое произошло. Слева внизу мелькнула замыкавшая колонну полицейская машина – визжа сиреной, она обогнула наш автобус и скрылась впереди. Донёсся взволнованный голос:

— Вот это авария! Смотрите, как полыхнуло… Скорость-то была приличная!

С возвышения в задней части автобуса сквозь мглу, окутавшую улицу, я видела за лобовым стеклом взметавшиеся к небу языки пламени – аккурат на перекрёстке метрах в ста впереди грузовик, шедший наперерез потоку, протаранил бензовоз. Видимо, отчаявшийся водитель вышел на встречную полосу, не рассчитал скорость и не справился с управлением на скользкой дороге. От удара цистерна раскололась надвое и полыхнула, и теперь горящее топливо разливалось по перекрёстку, отрезая нам путь вперёд. Встречная полоса уже была перекрыта полицейской машиной, а рядом с огромным гудящим костром суетились чёрные силуэты.

— Детки, пристегните ремни! — зычно скомандовал Родион. — Чтобы не остаться тут навсегда, придётся немного срезать околицами…

Никаких ремней, конечно же, не было, поэтому я просто вцепилась в переднее сиденье. Автобус скользнул вперёд, дёрнулся, а потом с пронзительным жужжанием коробки передач стал сдавать назад прямо по тротуару, набирая скорость и протяжным гудком распугивая редких пешеходов. Словно заправский автогонщик, водитель вывел тяжёлую машину на пересечение с переулком, юзом оттормозился и, выкрутив руль, повёл автобус дворами. За покрытыми инеем окнами мелькали заборы, заснеженные помойки и припорошенные снегом припаркованные легковушки. Откуда-то из щелей задувал морозный воздух, и меня трясло от холода, однако мы хотя бы двигались, чего нельзя было сказать о тех, кто остался позади.

Родион был самым пожилым из школьных шофёров – и самым опытным. Он всегда ездил по правилам, полжизни проработав водителем-дальнобойщиком, поэтому был безжалостен к тем, кто подреза́л его автобус или пытался обогнать в неположенном месте, во весь голос распекая нарушителя злобным многоэтажным матом. При всём этом он очень любил детей, относился к ним как к своим собственным внукам и ужасно краснел, когда осознавал вдруг, что его матюги и проклятия в адрес очередного лихача, застыв в молчании, только что слышал полный автобус ребятишек…

Сейчас лицо его, которое я видела в установленном в начале прохода большом зеркале заднего вида, было каменным и не выражало никаких эмоций. Он молча и сосредоточенно крутил руль, а автобус прыгал на неровностях, пробирался какими-то неведомыми волчьими тропами, протискиваясь там, где проедет не каждая легковушка.

Время летело незаметно, и вскоре за лобовым стеклом снова показалась широкая дорога. Мы вынырнули из переулка и уткнулись в автомобильную пробку, но на этот раз – почти у самой цели нашей поездки. Шоссе упиралось в железную ограду и сворачивало в сторону, а прямо за забором начиналась территория космопорта. Вдалеке виднелся терминал и взлётная полоса, а чуть сбоку сквозь снежную пургу с трудом можно было различить подсвеченные пламенем дюз силуэты космолётов, которые один за другим отделялись от площадки и медленно уплывали вверх, за низкий облачный покров.

Над проходом, между сиденьями всплывали облачка пара от горячего дыхания. Кто-то из учеников зашёлся в тяжёлом простуженном кашле. Родион нажал на клаксон, автобус протяжно заревел, но ни одна из стоящих в пробке машин не сдвинулась с места – было просто некуда. Подождав с полминуты, шофёр воскликнул:

— Правила, предписания… Да кому, к чёрту, нужны эти правила?! А ну, посторонись!

Автобус пополз вперёд, протискиваясь в промежуток между двумя легковушками. Справа о борт тяжёлой машины пронзительно заскрежетал металл. Поворот руля – и наш автобус на встречной полосе. Ещё один поворот, металлический лязг, душевный матерок Родиона – и мы уже несёмся вдоль ограды по ухабам занесённой снегом просёлочной дороги в противоположную сторону от шоссе, ведущего к главному терминалу. Стуча зубами от озноба, я благодарила небеса за то, что нас вёз именно Родион. Я точно знала – с ним у нас всё будет хорошо. «Пучком», как любил выражаться Руперт.

Вскоре впереди показались ворота служебного въезда на обширную территорию космопорта, возле которого уже стояли несколько машин – похоже, внутрь никого не пускали. Ворота были закрыты, и охраны видно не было – мороз загнал караульных внутрь небольшого КПП у ворот. Так и оказалось – при нашем приближении из будки вышел человек в летней форме – одна куртка поверх другой, – замахал руками и, ёжась от холода, направился к автобусу. Родион остановил машину и, не глуша мотор, выбрался наружу. Он что-то объяснял охраннику, указывая рукой то в сторону ворот, то на автобус. Спустя пару минут он вернулся, тяжело приземлился в водительское кресло, обернулся к Марии Семёновне и пробормотал:

— Хрена с два. Не пускают никого до особого распоряжения. Сказали – если мы не хотим ждать, можем попытать счастья в главном терминале. Очень смешная шутка, я оценил…

— Родион Павлович, я уже ног не чувствую, — простонала учительница. — Может, нам и правда стоит поехать к главному входу?

— Маша, ты посмотри во-о-он туда, — он ткнул пальцем вперед, за ограду. — Никто не садится на полосу и не взлетает с неё. Видишь хоть один самолёт у терминала? Я тоже не вижу – все уже улетели. А космолёты – видишь? Они тоже улетают. И когда они улетят, мы с тобой, Мария Семёновна, останемся здесь замерзать. — Родион постучал по дисплею наружного термометра. — Минус сорок четыре… Меня такой исход совершенно не устраивает. А тебя, Маша? Тоже нет? То-то же. Давай-ка, цепляйся покрепче. Ждать не будем – будем действовать. Дети, держитесь, мы идем на таран!

Родион сдал назад, переключил передачу и ударил по газам. Меня вжало в сиденье, и я инстинктивно зажмурилась. Сквозь рёв двигателя раздался звонкий удар о металл, хлопнула разбившаяся фара, автобус тряхнуло, и через секунду громоздкая машина мчалась по территории лётного поля, набирая скорость и разметая в разные стороны снежные наносы. Я посмотрела назад и увидела остальные автомобили. Стоявшие до этого возле ворот, они ринулись следом – водители не преминули воспользоваться открывшейся дорогой, а охранники выбежали из КПП, прыгали и размахивали руками. На них уже никто не обращал внимания – все сосредоточились на собственном спасении…

Впереди уже почти ничего не было видно – даже здание терминала скрылось за плотной снежной завесой. Автобус натужно ревел двигателем, зарываясь в снег, и в какой-то момент мы полностью остановились. Родион чертыхнулся и попытался сдать назад. Машина не сдвинулась с места, колёса буксовали, а двигатель молотил вхолостую.

— Хорошо сидим! — задорно крикнул Родион Павлович. — Не думал я, что когда-нибудь посажу эту птицу на брюхо!

— М-может, т-толкнём? — дрожащими от холода губами предложил один из мальчишек спереди.

— Куда толкнём, малой? — воскликнул Родион, всплеснув руками. — Тут вон снега уже по бампер! Можем попробовать дойти, визуально так до площадки метров триста… Но, чёрт подери, отсюда уже ничего не видно, и если идти – то только наощупь, да по сугробам… Ну, ребятки, совершим марш-бросок по снежку?

Молчание было ему ответом. Родион крякнул, снял потёртый пиджак и накинул его на плечи Марии Семёновне, оставшись в клетчатой рубашке. Нажал кнопку открытия дверей. Схваченный изморозью механизм со скрипом поддался, впуская внутрь обжигающий ветер и казавшийся совсем близким басовитый рокот ракетных двигателей.

Шофёр спрыгнул в снег, погрузившись по колено, и принялся помогать выходящим школьникам. Я выбралась предпоследней, за мной в мороз выпрыгнул Рупи. От холодного пронзающего насквозь ветра руки и ноги почти моментально отнялись, а Родион прокричал:

— Ребята, давайте на звук, я сразу за вами!

Как во сне, я пробиралась через сугробы, держа Руперта за руку. Кажется, тело отключило восприятие окружающей действительности, и из внешних раздражителей остались только этот мерный гул и холодная ладонь друга – ледяная, как всё вокруг. Руки и ноги двигались сами собой, в лицо бил снег, намерзая ледяными катышками на ресницах, и не осталось ничего – только тупое и упрямое желание дойти куда-нибудь. Идти вперёд, двигаться, пока есть силы, сбежать, улететь, выбраться в тепло – куда угодно из этого сковывающего мороза. В бушующей снежной пурге тёмные силуэты идущих впереди одноклассников один за другим таяли, словно сахар в воде.

Гул усиливался и словно бы становился ближе. Белые жгучие вихри клубились вокруг, но я продолжала упорно шагать вперёд. Внезапно снежную пелену разорвала ослепительная вспышка, что-то затрещало почти над самым ухом. Глотком свежего воздуха меня обдала волна жара, окутала, будто тёплым махровым пледом – короткий, обманчивый миг лета посреди ледяного ада… И я разжала ладонь.

А затем свет стал уходить вверх, унося с собой оглушающий треск, стремительно забирая тепло и оставляя лишь колючие стальные иглы, впивавшиеся в кожу – везде и сразу. Отдаляясь, треск превратился в гул, и, стихая, постепенно исчез, растворился в вое метели…

Отчаянно щуря вымерзшие глаза, я оглянулась по сторонам. Никого и ничего не было видно – Руперт тоже исчез, и остался лишь вой метели. Я была один на один с безжалостным ледяным ветром. Тут же заявило о себе онемевшее от холода тело, промерзая всё глубже, до самых внутренних органов. В голове вертелся круговорот обрывочных мыслей:

«Последний корабль улетел… Как же там Рупи без своего свитера… Где сейчас мама с папой… Я потерялась в пурге… Меня не найдут… Я тут замёрзну… Насмерть…»

Нечеловеческим усилием я взяла себя в руки и продолжила прорываться через сугробы в ту сторону, откуда только что с треском взлетел пассажирский звездолёт. Снега стало ощутимо меньше – видимо, я стояла на самой стартовой площадке, а наносы разметало при взлёте. Где-то впереди был терминал воздушной гавани – я не видела его, но чувствовала, что он там.

Я пересекла площадку и, преодолев ещё добрую сотню метров сугробов, упёрлась в закрытые грузовые ворота. Выдающийся вперёд второй этаж терминала, лежащий своим весом на квадратных колоннах, нависал надо мной тенью, и мне показалось, что здесь не так уж много снега. Измотанная ветром, я уже слишком устала, чтобы двигаться. Сил почти не было, поэтому я забилась в самый уголок, села и обхватила колени руками. На щеках намерзали ледяные дорожки от слёз – от пронзительной мысли, что это конец…

Время застыло, я неумолимо погружалась в сон, и холодно уже не было. На самой границе сновидения что-то произошло – я внезапно почувствовала прикосновение. Подняв голову, с трудом разлепила глаза и узрела тёмный размытый силуэт. Раздался скрежещущий голос, будто острый бумажный лист резал кожу:

— Не смей мне тут засыпать! Вставай, быстро! А ну, подъём! Ох, совсем уже расслабилась, я смотрю. Ну-ка…

Невидимая сила подняла меня вверх. Я не сопротивлялась – всё происходящее казалось страшным сном. Дом, школа, автобус, знакомые лица – этого всего на самом деле не было, всё это мне приснилось, и сейчас сон закончится. Мой последний сон.

Я плыла в белом снежном пространстве, а тело легонько покалывали триллионы крошечных иголок – одновременно и абсолютно везде. Неожиданно снег исчез, и почти сразу сквозь закрытые веки в глаза ударил обжигающий свет. Спустя какие-то мгновения я лежала на твёрдой поверхности. Сквозь покалывание в конечностях подступала боль. Сначала медленная и робкая, она постепенно и неумолимо усиливалась, иголки погружались в тело всё глубже и чаще.

Тем временем странно искажённый голос по-стариковски хлопотал:

— Ох, дорогая моя, как же я раньше-то тебя не заметил… Вот же древняя железяка… Послушай-ка сюда… Слышишь? Я тебе сделаю укольчик, и больно совсем не будет, но иного выхода нет – мне придётся удалить отмирающие ткани… Надюша, заводи стартовые, мы уходим отсюда!

Сразу отовсюду раздался женский механический голос:

— Есть зажигание. Включаю подъёмные двигатели… Температура за бортом: минус шестьдесят три градуса по Цельсию. Прогноз на дальнейшее снижение. Влажность воздуха: девяносто пять процентов.

Что-то хлопнуло, и помещение наполнилось нарастающим гулом. Вместе с болью в теле ко мне постепенно возвращалось сознание, и я открыла глаза. Тёмная нечеловеческая фигура возвышалась сверху, заслоняя свет, и я пробормотала:

— Отмирающие ткани… Какие ещё ткани?

— Как тебя зовут, девочка? — скрежетнул голос.

— Лиза… Где я? Что происходит? Кто вы?

— Я – дядя Ваня, а это наш с тобой корабль. И сейчас мы покидаем эту несчастную планету. — Из модулятора словно бы раздался тяжёлый вздох. — Боюсь тебя огорчить, дочка, но тебе придётся попрощаться с ладошками и ступнями. У меня тут нет возможности их спасти, а к тому времени, как мы доберёмся до ближайшей больницы, ты погибнешь от некроза тканей. Но ты не переживай, мы обязательно что-нибудь придумаем!

Будто бы демонстрируя, что он может придумать, силуэт дяди Вани, словно паук, ощетинился полудюжиной манипуляторов. Жужжа приводами, они сгибались и разгибались многочисленными механическими суставами. Захваты, клещи, циркулярная пила, шприц, штыри, с треском выдавшие электрическую дугу…

Зрелище чудовищного механического паука добило меня окончательно, остатки сил улетучились с порывистым выдохом, и я провалилась во тьму…

… Порой память – это старый шрам с застрявшим под ним осколком. Стоит дотронуться – и боль вспыхивает с новой силой. Перед глазами ещё стояло конопатое лицо добряка Рупи, в голове гуляло эхо его идиотской шутки про «каникулы на Земле, где даже гравитация мягче». Я вновь почти чувствовала, как пальцы немеют от холода, разжимаются… и целая жизнь исчезает в снежном аду у взлётной полосы, будто её стёрли ластиком.

«Быть может, он остался бы жив, если бы я держала до последнего?.. Глупый, детский вопрос, на который взрослые знают ответ. Выживают не те, кто держит. Выживают те, кто вовремя отпускает и не оглядывается. Он умер потому, что держал меня. А я выжила – потому что отпустила. Я научилась».

— Помню взлётную полосу, последний корабль, а дальше – темнота, — бросила я, чувствуя, как пепел воспоминаний оседает на языке.

Про «Виатор», про старика и чудесное спасение – молчок. Пусть эта нить остаётся в темноте, невидимая для посторонних. Инспектор Николс замер не мигая, будто я – экран, на котором внезапно пропал сигнал. Потом встрепенулся и сообщил:

— Кстати, мой дядя Фред, который там остался… Однажды он вынес из пожара семерых человек! Просто шёл мимо. И пока не спас всех, не успокоился. Пожарные опоздали на вызов, а он сел через дорогу, на бордюр, да так и сидел, глядя, как догорает дом… И тогда я для себя решил: если в мире есть такие люди в форме – значит, я тоже должен её носить. Вот и устроился в полицию…

— Инспектор, — перебила я его. — Ваша техника допроса напоминает попытку задушить человека плюшевым мишкой. Слишком много сочувствия, слишком мало смысла. Я здесь не для перекрёстной исповеди.

Он смутился и вспыхнул, словно спичка, щёки его зарделись. Похоже, в академии его учили «устанавливать контакт», но не научили – как. И тому, что это работает не со всеми.

— Простите, но я… Я впервые вижу живого человека… после Исхода. Просто… весь Сектор до сих пор строит догадки, что это было. Чёрный шар. Атмосфера, которую вытянуло, как воду из стакана через соломинку… Там ведь до сих пор на дорогах машины с мёртвыми людьми внутри. Замороженными, как в бутылках…

«Ещё один любитель космических ужастиков», — пронеслось у меня в голове, и я вызвала проекцию часов на линзу. Тридцать шесть минут. И где чёртов Марк? Заталкивает в глотку трёхслойный бутерброд?

… — Снежно-ледяной памятник цивилизации в натуральную величину, — растекался мыслью по древу младший инспектор Николас. — А потом к названию планеты добавили «Икс». «Кенгено Икс»… Какая злая ирония – вот так на целом мире поставили жирный крест… Хороший первый контакт, ничего не скажешь…

— И вы думаете, что это пришельцы? — поинтересовалась я. — Может, это просто Вселенная решила, что мы ей надоели?

Он отвернулся, поглаживая пальцами экран, будто пытался стереть сам факт трагедии.

— У меня нет полномочий отпускать вас без въездного стикера, — пробормотал он, бросив на меня виноватый взгляд. — К тому же… не каждый день разговариваешь с призраком.

Я спросила:

— Офицер, может, вы мне тогда анекдот расскажете, разрядите обстановку? Раз у нас пошло общение на отвлечённые темы.

«Впрочем, вся ситуация – уже идеальный анекдот. Пока этот мальчик в форме играет в сочувствие, тридцать миллиардов улетают вдаль. История моей жизни – драма в трёх актах, где финальный – всегда фарс с участием идиота».

— Да-да, конечно, простите… В смысле, нет, я не это имел в виду, — он заёрзал. — Нам нужен ваш въездной документ, который оформлялся при прибытии на станцию, это простая формальность. Но без неё я не могу вас отпустить, поэтому мне приходится тянуть время. Здесь сейчас очень нервозная атмосфера…

Он бросил на меня робкий взгляд и молча уткнулся в планшет, а я вновь сверилась с часами. Я знала, что у полиции на меня ничего нет – старик тщательно зачищал все наши следы из систем после каждого дела. Но это знание не грело, и я просто ждала, когда копу надоест тратить своё и моё время – или когда Марк вернётся из едальни к запертому глайдеру и побежит меня искать.

— Вы были в системах Глизе, Каптейна, Мю Льва… — он читал с планшета, будто заклинание. — Что привело вас сюда, в наш… тихий уголок?

«Тихий уголок, где боевой робот только что разнёс орбитальный музей… Вот и понеслась бюрократическая карусель», — подумала я. — «Сейчас будет: «ой, какая путешественница!», потом «ой, какие протезы!»… Поторгуемся ещё часок, пока клерк в соседней комнате с пончиком во рту тычет в экран, проверяя одну из моих легенд, которую старик слепил за полчаса».

— Охота за сувенирами, — честно призналась я и сделала вид, что рассматриваю свои протезы. — Я собираю уникальные впечатления. А тут такой эксклюзив – артефакт внеземной цивилизации. Жаль, его уже увели. Прямо из-под носа.

«Где ты, Марк? Ещё сорок минут этой мыльной оперы – и я начну ломать эту комнату… Ей богу, может, намекнуть ему о том, что пора бы уже предъявить обвинение?»

Николс поглядел на мои блестящие титаном мехапротезы и невпопад заметил:

— Не понимаю… Почему именно хром, а не синтетика? Руки смотрелись бы, как настоящие.

«А вот и он – ритуальный вопрос к инопланетянке. Следом будет про то, чувствую ли я прикосновения. Чувствую ли боль».

— Хром – это игрушки для бедняков. Синткожа – горит и мёрзнет. А карбид биотитана… — я медленно повернула запястье, и свет скользнул по поверхности, подчёркивая безупречные, нечеловеческие линии, — … не боится кислоты и глупых вопросов. И делает свою работу безупречно. Хотите посмотреть?

Улыбка сползла с моего лица, оставив лишь пустоту и холод. Я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза, пока он не отвёл взгляд. Медленно, почти нежно положила ладонь на алюминиевую кромку стола – и перестала сдерживать то, что всегда сдерживала. Пальцы тихо, без единого лишнего звука вошли в металл, как нож в тёплый воск – он просто расплылся, будто пластилин, оставляя два ровных углубления. Провела ладонью по краю, будто счищая несуществующую металлическую стружку.

В глазах младшего инспектора на мгновение мелькнул не просто страх – прозрение. Он увидел инструмент и человека, для которого разница между плотью и сталью стёрлась навсегда. А я закинула ногу на ногу и спокойно положила руки на колени. И тут же спохватилась. «Если они сейчас начнут копать в сторону моих мехапротезов, я влипну по самые уши… Их происхождение было тайной даже для меня, но любая тайна имеет предел прочности».

Но волновалась я зря – юный Николс всё таращился на смятый угол стола, затаив дыхание, и в глазах его теперь восхищение боролось с ужасом. Он, было, открыл рот, чтобы задать следующий дурацкий вопрос, но в этот момент позади него распахнулась дверь.

На пороге стоял старший офицер. Он жестом поманил белобрысого салагу наружу, и они вышли, а через минуту возвратились уже втроём – в дверном проёме из-за плеча инспектора Николса виднелась довольная физиономия Марка. В зубах – зубочистка, в глазах – торжество.

— Прошу прощения за потраченное время, мэм, — сказал офицер. — Нашёлся ваш друг, все документы в порядке. Вы можете идти.

Отсалютовав и смущённо краснея, младший инспектор освободил дорогу, а я покинула комнату для допросов и в сопровождении Марка направилась к выходу. Не сбавляя шаг, он наклонился ко мне и вполголоса произнёс:

— Лизонька, ты бы знала, какие у них тут морепродукты! Криль в соусе! Рагу не едят – ему поют оды! Это то, ради чего стоило родиться…

Я закипала. «Значит, пока меня мариновали в комнате с плюшевым следователем, ты, скотина, предавался гастрономической лирике? Может, ещё сырные биточки заказал, а на десерт взял пирожное с карамелью? За столиком с видом на ангар. Я ведь знаю – ты такое любишь».

Оказавшись за поворотом, вне поля зрения полиции, я схватила Марка за локоть, впиваясь пальцами так, что ткань пиджака хрустнула. Притянула его так близко, что встретилась с ним нос к носу. Былой лоск с него сдуло как ветром, зубочистка выпала изо рта – но ироничные искры в его глазах никуда не делись. Они были частью его – как скелет.

— Сорок семь минут, Марк, — выдавила я леденящим голосом. — Пока ты слагал поэмы своему рагу, наша добыча уже прошла пару десятков парсеков. Возможно, ты только что сожрал самое дорогое рагу в истории – и, надеюсь, оно того стоило… Так что вот тебе ультиматум: либо ты переходишь на трёхразовое питание, либо в следующий раз тебя будут кормить через зонд – и это будет не криль. Понятно?

Он улыбнулся, ввергая меня в ступор – той самой улыбкой, с которой дарят цветы перед расстрелом. Или продают последний билет на спасательный шаттл. Затем достал из-за спины светлый, промасленный бумажный пакет. И ткнул им в меня в грудь.

— Когда ты попробуешь этого жареного палтуса, — сказал он с непоколебимой уверенностью, — ты забудешь обо всём на свете и по-настоящему меня поймёшь. Это я тебе гарантирую.

— Я и так тебя прекрасно понимаю, — тихо ответила я. — Ты просто боишься почувствовать голод.

Он замер на секунду. А затем, как ни в чём не бывало, сказал:

— Насчёт корабля… можешь расслабиться – мы его уже не найдём.

Закатив глаза, я покачала головой, вырвала из рук Марка хрустящий пакет и направилась в сторону ангара. Марк шёл рядом – с виду вальяжно, насвистывая какой-то мотивчик, но я чувствовала в его движениях собранность хищника, который уже учуял добычу…

* * *

Оказавшись в кресле пилота, Марк щёлкнул тумблером, и кокпит ожил: вспыхнули приборы, как внутренности проснувшегося дракона. Несколькими командами он передал управление автоматике станции и запросил разрешение на вылет.

— Пока ты просиживала штаны в участке, — повернулся он ко мне, — я просочился к кофе-машине и наткнулся на пару майоров. Они что-то шептали про «реликвию» и «флот, который уже в пути»… Ты чувствуешь запах? Это уже не криль, а жжёный металл. Кому-то с этой реликвией отдавили хвост, поэтому часов через восемь сюда сгонят половину флота. А нам нужно найти игрока, который сделал первый ход – и сделать это за шесть.

— Военные? — хмыкнула я. — Те самые, что отключили электричество на целом полушарии, чтобы доказать: «мы быстрее света»?

— Это были не военные, — покачал головой Марк, — Военным нужен не рекорд, а голова того, кто угнал линкор, чтобы украсть музейную побрякушку.

— Угнать… линкор? — Я присвистнула, но в душе что-то ёкнуло от чужого, безумного размаха. — Вот это я понимаю – стиль. А у нас – вот этот вот глайдер, полпакета палтуса и старик на подхвате… Здесь главное не надорваться, соревнуясь с флотом из двухсот кораблей.

— Бегают пусть другие, — беспечно отмахнулся Марк. — А у нас есть зацепка – место приземления шаттла наших воришек. Попробуем узнать, что к чему, и поработаем в поле, пока дед пытается расшифровать траекторию гипера… Если нам, конечно, дадут разрешение на вылет. Чего они там копаются?

Он напряжённо вглядывался в приборную панель, а я уже представляла, как машину обступают доблестные полицейские с оружием наготове… Вспыхнула зелёная лампочка – нас поставили в очередь на вылет. Аэрокар подпрыгнул и воспарил над полом на высоте полуметра, а у меня вырвался вздох облегчения.

— Давай-ка, Лиз, вводи маршрут, — распорядился Марк.

Я внесла в навигатор координаты, полученные от дяди Вани. Мимо проплывала громада ангара с суетящимися погрузчиками, тут и там мелькали белые полицейские каски. Хотелось есть, и я поблагодарила Марка – конечно же, не вслух, а мысленно, – за то, что он позаботился обо мне, прихватив закуску.

Выудив из пакета кусочек, я бросила его в рот. Нежность. Изумительный, дымчато-пряный аромат. Желудок рычал, требуя продолжения, и я, словно в трансе, отломила ещё… Потом ещё… Я вдруг поняла, что в жизни ничего вкуснее не ела, и с набитым ртом буркнула:

— Что ни говори, Марк… а ты знаешь толк в еде.

Он обернулся и улыбнулся той самой, опасной улыбкой.

— Это, дорогая, не единственное, в чём я знаю толк.

Глайдер выскользнул из ангара, и тут же, без прелюдий, по стеклу ударил ливень. Через мгновение нас уже окружала плотная стена облаков, которую челнок, набирая скорость, разреза͐л, словно нож – масло…

* * *

Планер вынырнул из тучи, и исторгающий воду грозовой фронт оказался прямо над головой. Внизу расстилалась зелень – не лес, а единый, живой организм из тысячи оттенков – от ядовитой юкки до лаймового, от болотной оливы до ледяного ментола. Я прильнула лбом к холодному стеклу и наслаждалась красками. По зелёному колышущемуся морю тут и там, извиваясь змеями, ползли бурые речушки и ручейки. Это был не пейзаж – это была амнезия. Мир, который забыл, что в нём могут жить люди.

«Зелёное море… Готова поспорить, в его глубинах утонул не один скелет», — подумала я. — «И далеко не все – местные».

— Смотри, — прошептала я. — Планета будто дышит. И переваривает… всё, что в неё попадает.

Марк с чувством, громогласно продекламировал, заставив меня непроизвольно вздрогнуть:

— Я удаляюсь от морей в гостеприимные дубровы, земля мне кажется верней, и жалок мне рыбак суровый – живёт на утлом он челне, игралище слепой пучины, а я в надёжной тишине внимаю шум ручья долины…

— Марк… цитирует Пушкина? — прыснула я. — Ты что, под дверью туалета станции стихи подслушал? Может, сейчас и до Вивальди на расстроенной гитаре дойдём, минуя все стадии идиотизма?

— Это не я. — Он махнул рукой, и жест был не в сторону леса, а поверх него – будто он отдавал честь. — Это – он. Лес. Готов поспорить, ты тоже никогда не видела такой… цельности. Ни единой прогалины. Ни одной уступки. А деревья-то какие вымахали!

Даже с такой высоты зелёные исполины казались огромными. Они переплетались ветвями верхушек, будто многочисленными руками держась друг за друга, и выстилали плотный ковёр, надёжно укрывавший от посторонних бурную лесную жизнь. Тьма, в которой, неровен час, и драконы водятся. С трудом оторвав взгляд от проплывающих под нами просторов, я заметила:

— Навигатор ругается. Дороги отсутствуют, ноль поселений, торжество природы как оно есть. Идеальное место. А главное, людей нет – иначе бы уже продавали билеты на сафари плюс обед.

— Да, после трущоб, заводов и пыли родного Пироса такое буйство красок способно выжечь глаза… Знаешь, этот лес похож на стриптизёршу. Смотреть – одно удовольствие, но лучше не трогать. А то подойдёт какой-нибудь чешуйчатый вышибала, ну и дальше – по сценарию… Ах ты ж!

Словно в подтверждение, глайдер накрыло тенью величиной с ангар. Машина вильнула, бросая меня на стекло, воздух в кабине дрогнул, и я увидела это.

Сквозь обтекатель прямо мне в душу пристально глядел чёрный, обсидиановый глаз размером с ладонь. Без злобы, без голода – но с холодным любопытством существа, которое смотрит на букашку, что дерзнула забраться слишком высоко. Мощный горбатый клюв, стальное многослойное оперение – и стремительное бордовое тело на четырёх многометровых размашистых крыльях широким виражом пронеслось, словно шторм, прямо перед нами. Через секунду птица нырнула вниз и исчезла из виду, а Марк постучал по приборной панели ладонью и с едва заметной дрожью в голосе затараторил:

— Повезло, что не напала, припугнула только, а ведь могла и глайдер перевернуть – вон какая махина крылатая… Акустический отпугиватель ей, что «фу» мокрому тигру… Сейчас бы шваркнула нас вниз, а потом искали бы наши обломки по веткам…

Я всматривалась в зелёное море, над которым, едва не касаясь ветвей, от нас отдалялся величественный силуэт хищного джангалийского паяро. Птица накренилась, уходя ещё ниже, к самым деревьям, и её мудрый чёрный взгляд на миг вновь встретился с моим. Кажется, я поняла этот безмолвный урок: «Ты не хищник. Ты – гость. Не злоупотребляй гостеприимством».

А я вдруг с отвратительной, фотографической чёткостью увидела будущее – чучело этого великана в музее, пыльное, с тусклым стеклянным взглядом. И рядом – табличка: «Последний экземпляр. Добыт в таком-то году». Не «истреблён». «Добыт». Как трофей.

— Мы их тоже перебьём? — спросила я.

Вопрос мой был адресован не Марку, а вечной человеческой привычке превращать чудо в сувенир. К механизму, который я ощущала и в себе – каждый раз, сжимая кулак.

— Что? — Марк непонимающе уставился на меня.

— Мы, люди. Мы и их истребим, да? Как скатов, зубров, тигров, белых медведей… Из этих гигантов будут делать чучела, перья пускать на карнавальные костюмы, а из клювов – вытачивать какие-нибудь пресс-папье или… подставки для туалетных ёршиков.

— Тебя опять потянуло на гуманистическую философию? — отозвался Марк. — Не переживай, эта планета сумеет за себя постоять. Судя по тому, что сейчас на ней откапывают, ей уже приходилось делать это в прошлом. Кстати, пока не забыл… — Он перегнулся через сиденье назад, вытащил пару «ледянок» и протянул одну из них мне. — Вот, сразу бери её с собой. А то вдруг мне опять поесть захочется…

Встретив мой горящий взгляд, он засмеялся и замахал руками:

— Шучу-шучу, только не надо на меня так смотреть! Дырку проглядишь.

— Марк, ещё немного – и я сброшу тебя за борт…

Автопилот исправно работал, двигатели пели свою размеренную колыбельную. Я машинально вертела в руках «ледянку» – респиратор, насыщающий дыхательную смесь кислородом, из-за чего она становилась холодной как лёд – дышать такой смесью с непривычки было тяжело, но возможно.

Под глайдером проплывало живое, безразличное море джунглей, по обтекателю отбивал дробь бесконечной партии дождь, и усталость – та самая, что копится не в мышцах, а в промежутках между мыслями – накатила тяжёлой волной. Я откинула спинку сиденья, легла на бок, спиной к Марку, и стала разглядывать низкие сизые тучи и причудливые дорожки на стекле от бегущих наискось капель дождя. Мимолётные иероглифы нашего странного пути. Через некоторое время глаза закрылись сами собой…

* * *

… — Эй, соня, подъём! Приехали!

Марк трепал меня за плечо, и я открыла глаза. Как всегда, после короткого сна в неудобной позе, лицо горело, а голова – будто налита вязким, застывающим чугуном. Отлепившись от кожаного подлокотника, я привстала и поморщилась:

— Ох… Сколько мы летели?

Над обтекателем темнели сплетённые кроны деревьев, обвитых вьюнами и лианами.

— Минут сорок… Я немножко покружился над этими дикими местами, и, оказывается, мы здесь не одни, что не может не радовать. Тут рядышком просека пробита. А у нас теперь есть возможность прогуляться и подышать свежим воздухом.

Я оглядела место посадки через стеклопластик. Это была не просто поляна – это была рана. Два дерева-гиганта, вывернутые с корнями, лежали в стороне, обнажив бледные, похожие на спутанные нервы корни. Земля почернела и спеклась, как кожа после ожога. Торчащие обугленные остовы кустов напоминали скелеты тех, кто не успел сбежать. Здесь не просто садились – здесь выжигали плацдарм. А потом взлетали. Те, для кого чужой мир был лишь препятствием на пути к добыче.

Достав из-под сиденья кобуру с пистолетом, я защёлкнула её на бедре. Натянула «ледянку» вслед за Марком, подняла дверь и выпрыгнула наружу. Воздух был душным и жарким, недостаток кислорода в нём чувствовался даже кожей, и тело сразу будто потяжелело раза в полтора. Наверху, под кронами деревьев скрипели ветви, а в лесной чаще что-то клекотало, стрекотало и шипело. Тотчас вокруг меня принялся водоворотом кружить разноцветный гнус размером с монету.

Несмотря на духоту, по спине побежал холодный пот. Это был не страх перед конкретной угрозой – но страх самой планеты. Её дыхание, густое и влажное, обволакивало, как предупреждение: «Ты здесь еда». Воображение, отточенное годами в подворотнях и на тёмных орбитах, услужливо рисовало оскаленные пасти, капающие слюной и жёлтые, голодные глаза в чаще. Я резко обернулась. Ничего. Только лес.

— Марк, в какой, говоришь, стороне просека? — спросила я, отчаянно отмахиваясь от насекомых.

— Давай за мной и держи ушки на макушке. — Напарник решил проявить инициативу и направился прямиком в лес.

Мысленно приободряя себя, я обогнула поваленное дерево и, аккуратно переступая через расстилавшиеся по земле вьюны, устремилась следом за Марком. Несколько десятков шагов вывели нас на просеку, пропаханную двумя бороздами гусеничных следов. Колея уходила в обе стороны, скрываясь в зарослях.

Я на миг закрыла глаза, попытавшись отфильтровать шум. Какофония стрёкота, шипения и клёкота распадалась на отдельные голоса. Это был не хаос – это был разговор. И мы в него не были посвящены.

Когда кружившие вокруг мошки набрались смелости и принялись пристраиваться у меня на шее, я раскидала с себя всю эту братию, повернула влево и уверенно зашагала вперёд по колее. Марк следовал позади, и я знала – случись что, он не подведёт. Ну… или его сожрут первым.

Бугристые стволы циклопических деревьев, обвитые лианами, вздымались ввысь, а понизу, в полумраке, цвели разнообразные кустарники от мала до велика с листьями самых разных форм – круглыми, плоскими, вытянутыми, зубчатыми, покрытыми иглами. В красках недостатка тоже не было – тут и там желтели и краснели ягоды, обрамлённые лепестками, а в стороне от дороги меж стволов бледнело голубоватое свечение. Было не разобрать, цветы это, плоды, или неведомые светляки.

Никто не выпрыгивал на нас из-за деревьев, в тёмных зарослях кустарника не блестели кровожадные глаза, а клёкот и стрёкот, что раздавались из чащи, не приближались. Ощущение угрозы, возникшее поначалу, ушло на задний план, и я старалась двигаться плавно и спокойно, не подпуская мошку слишком близко и одновременно экономя силы – влажная и жаркая атмосфера давила сверху, а респиратор облегчал существование лишь отчасти.

Тем временем лесные звуки поутихли, а впереди меж деревьев засеребрились силуэты металлических сооружений. Мы сошли с колеи и аккуратно пробирались вдоль неё сквозь кустарник, стараясь издавать как можно меньше шума. Ветви так и норовили зацепиться за одежду, а вокруг назойливо нарезал круги большой лиловый жук. Получив пару раз ладонью наотмашь, он неуклюже развернулся и обиженно скрылся в зарослях.

Мы незаметно подобрались к небольшой полянке, на которой стояли пара жилых модулей на метровых сваях. Чуть в отдалении, слегка накренившись на ухабе, кабиной в сторону чащи был кое-как брошен огромный геологический вездеход с открытым двигательным отсеком, в котором, погрузившись по пояс, копошился человек в грязном ярко-оранжевом комбинезоне. Кроме него вокруг никого не было – даже насекомые куда-то испарились.

Выждав минуту, мы с Марком молча переглянулись и направились к человеку. Незнакомец глухо насвистывал сквозь респиратор какую-то мелодию и, похоже, даже не предполагал, что здесь может быть кто-то помимо него. Мы подошли вплотную, и Марк демонстративно прокашлялся.

— Едрить твою налево! — от неожиданности человек подпрыгнул и со звоном ударился головой о ржавую крышку.

Металлический лист сорвался с крепления и придавил мужчину – тот принялся чертыхаться и вертеться, пытаясь выбраться из двигательного отсека. Марк приподнял крышку, освобождая незадачливого механика. Выпучив глаза, чумазый техник бросал взгляд то на него, то на меня, то на торчащую из моей кобуры рукоятку пистолета.

— Вы чего так подкрадываетесь?! — воскликнул он наконец, потирая ушибленную голову, и в его голосе была не злость, а испуг человека, который слишком долго был один в месте, где каждый шорох – угроза.

Я же оглядывалась по сторонам на случай, если кто-то решит в свою очередь подкрасться к нам. Старая привычка – никогда не считать место безопасным.

— Мы пришли с миром. — Марк миролюбиво поднял ладони. — И будем признательны, если вы ответите на пару вопросов. Я – старший следователь межпланетной полиции Сектора, Марк Сантино. — Марк достал из внутреннего кармана куртки фальшивое удостоверение. — С кем имею честь?

Механик несколько секунд всматривался в карточку, хмуря брови. Удостоверение было хорошей театральной бутафорией – но рассчитанной на то, что его не будут проверять, а примут на веру. Проделывать такой трюк с кем попало не следовало.

— Свенсон, разнорабочий археологической бригады, — пробурчал механик. — Давайте по-быстрому, у меня много работы.

— Хорошо, — с важным видом кивнул Марк. — Детектив Стилл, будьте добры… — Выудив записную книжку, он протянул её мне. Я приготовилась делать записи, а Марк снова повернулся к механику: — У нас есть информация о том, что в окрестностях недавно приземлялся объявленный в розыск корабль.

— Было дело, садился тут один…

— Вы видели кого-нибудь из его экипажа? Они вступали с вами в контакт?

— Ну, с десяток их было. — Свенсон стянул промасленную рукавицу, утёр пот со лба и понизил голос, хотя вокруг, кроме леса, никого не было. — Не экипаж. Десант. Сели на своём челноке в полукилометре отсюда. Здоровенные такие, в экзоскелетах, все увешаны оружием до макушки, и с ними главный – в бежевой форме.

— Что вы можете о них сказать? Кто это были, как выглядели, что спрашивали?

— Загнали нас в бытовку, приставили охрану, взяли профессора Мэттлока и уехали вместе с ним на площадку. Часа через четыре вернулись, выпустили нас и улетели… С профессором поговорите, может он чего расскажет. С нами он об этом говорить не хочет, отмахивается, мол, ерунда, ничего страшного… А глаза – как будто с войны вернулся. Его, наверное, чуть до инфаркта не довели…

— А где сам профессор Мэттлок? — спросила я, с серьёзным видом рисуя нелепую рожицу в блокнотике.

— На площадке. Если хотите, можете подождать, они уже обратно едут.

— Мы никуда не спешим, — сказал Марк. — У вас тут есть что-нибудь горячительное? Чай, кофе?

— Пошли… — Свенсон направился в сторону ближайшего модуля, прихрамывая на одну ногу.

Поднявшись по металлической лесенке, он открыл дверь и сделал приглашающий жест.

Мы миновали тамбур и застыли на пороге. Контраст был ошеломляющим. После сырого, враждебного величия леса – эта искусственная, выстраданная ностальгия. Стены, обитые потемневшей от времени сосной, пахли не лесом, а мебельным лаком и тоской по Земле. Пейзажи в рамках – земные озёра, горы, берёзовые рощи. Два дивана, протёртые до дыр, словно они принимали на себя тяжесть всех бесконечных вечеров вдали от дома. И над самодельным столиком – абсурдная, прекрасная хрустальная люстра из разномастных осколков роскоши. Это была не комната – но акт сопротивления. Сопротивления забытью, тому, чтобы стать частью этого зелёного ада. А в дальней стене ютилась неприметная дверка в соседнее помещение.

— Располагайтесь, — буркнул механик. — Чайник на тумбочке, печенье в ней же. Остальное сами найдёте, не ресторан. А мне работать надо. И так с вами со всеми уже целый день потерял…

Недовольно бормоча что-то себе под нос, он захлопнул за собой дверь и удалился в сторону сломанного вездехода. Тут же где-то сверху, обнаружив присутствие человека, засвистел нагнетатель кислорода и мерно загудел кондиционер. Я с облегчением сбросила с себя респиратор, подошла к тумбочке, выбрала пару кружек почище из стоявших на ней, кинула в них по таблетке растворимого кофе. Щёлкнула чайником, в котором моментально вскипела вода. Разлив горячую жидкость по кружкам, я присела с одной из них на скрипнувший диван.

— Как думаешь, Марк, дед что-нибудь найдёт?

— Не знаю, Лиз. — Он пожал плечами. — Одно ведь дело влезть в транспортную сеть и посмотреть, из каких врат они вышли. Совсем другое – найти иглу, которую выбросили в стог сена размером с галактику. Он может быть в любом из миллиона астероидных поясов, в любой тени любой луны… Мы охотимся за призраком. А призраки находят тебя сами, когда решают, что настало время.

Марк замолчал и теперь задумчиво вглядывался в покачивающиеся за толстым слоем плексигласа кроны деревьев, периодически отхлёбывая коричневую жижу из кружки. Я достала планшет и вызвала глобальную поисковую систему, чтобы навести справки о профессоре Мэттлоке.

Маститый учёный, регулярный участник конференций, уважаемый и известный в узких научных кругах человек. Почиванию на лаврах доктор археологических наук Рональд Джеймс Мэттлок предпочитал работу «в поле», а общению с людьми – раскопки и изучение архивов. Дедушке было уже далеко за восемьдесят, но он был бодр и энергичен, и дома, на Земле, вовсе не бывал уже много лет – задолго даже до того, как начался археологический бум на Джангале. Я листала фотографии Мэттлока – вот он рядом с какой-то облезлой скульптурой, здесь он стоит возле подиума перед десятком микрофонов с седобородым благородным лицом, а вот тут – с микроскопом изучает осколок древней миски…

Снаружи, приближаясь, доносился рёв и свист двигателя – археологи возвращались в свой временный лагерь. Я свернула проекцию и подошла к окну. Изрыгая из себя жирный дым, по поляне грохотал огромный гусеничный вездеход – точно такой же, как и тот, что стоял на приколе. Медленно подкатив вплотную к своему металлическому собрату, он выпустил густой чёрный клуб дыма и остановился. Боковая дверь распахнулась, и из чрева машины высыпали полдюжины крепких мужиков в оранжевых комбинезонах и респираторах – я мельком удивилась тому, как ловко все они поместились в такую скромную кабинку.

Самым последним вышел худощавый старичок – с осторожной, почти церемониальной грацией, будто каждый его шаг был археологическим открытием. На нём был нелепый пробковый шлем – реликвия древней эпохи. Этот шлем был не защитой от солнца, а доспехами. Доспехами учёного, который вышел на войну со временем, вооружённый только кисточкой и любопытством.

Мэттлок аккуратно спустился с вездехода – и возле него уже стоял давешний перепачканный маслом механик, жестом указывая в нашу сторону. Профессор покивал механику, увидел меня в окне и неспешно заковылял к жилому модулю. Археологи разбрелись кто куда – пара человек пошли с механиком к сломанному вездеходу, один вытащил из машины бензопилу и зашагал в сторону чащи, а остальные, бросая сквозь стекло на незваных гостей настороженные взгляды, отправились в соседний металлический барак.

Лязгнула входная дверь, и на пороге появилось светило археологии. Стряхнув с себя пыль чужой планеты вместе с «ледянкой», он обнажил под пробковым шлемом благородную седину. Улыбнулся одними губами и протянул руку:

— Профессор Мэттлок, к вашим услугам. Добро пожаловать в мой храм тишины. В такое неспокойное время наша встреча – либо большая удача, либо большое несчастье. Кто вы, и чем я могу быть вам полезен?

Марк поднялся и пожал бледную сухощавую ладонь – аккуратно, будто старый пергамент.

— Детектив Марк Сантино, а это – офицер Элизабет Стилл.

— Здравствуйте, очень приятно, — поздоровалась я.

Профессор скользнул взглядом по мне – и машинально уставился на блестящий металл мехапротеза, шевеля аккуратной козлиной бородкой. Секундой позже он вышел из задумчивости:

— Прекрасно… Всегда очень рад видеть людей, проявляющих интерес к моей работе. — Он пристально посмотрел мне в глаза – заглянул, казалось, глубоко-глубоко в самую чащу души, а затем направился в сторону деревянной дверки. — Удостоверения можете убрать, в этом нет необходимости. Я догадываюсь, зачем вы здесь. Давайте поговорим в моём кабинете.

Он отпер дверь и вошёл в небольшую тёмную комнату. Стены помещения представляли собой одну большую библиотеку. От разноцветных потёртых корешков рябило в глазах. Профессор был учёным старой закалки, ценителем и предпочитал бумажные носители информации электронным устройствам. Посреди кабинета царил большой дубовый стол со старомодной лампой. В углу стоял столик поменьше, на котором одиноко возвышалась прямоугольная коробка, накрытая плотным покрывалом. Профессор неспешно обогнул стол, опустился в кресло и жестом предложил нам занять два стула напротив.

— Итак, я слушаю вас. Но предупреждаю: время у меня здесь течёт по-другому. Секунды тут измеряются не хронометром, а перевёрнутыми страницами. А годы – слоем пыли на книжных корешках.

Марк не стал тянуть:

— Профессор, расскажите о людях, которые посетили вас вчера. Кто они?

— О людях… Пятнадцать вооружённых бойцов в броне, в которой не представляются, прибыли сюда, словно метеорит, упавший в тихий пруд. Все высокие, как на подбор. — Взгляд профессора стал таким, будто они сейчас стоят перед ним. — С ними был офицер. Внешность выдавала в нём закаленного вояку, на лице его был шрам. Действовали предельно быстро и собранно, поэтому ни у кого из нас не возникло даже мысли о том, чтобы оказывать сопротивление. — Профессор поправил очки на носу. — В конце концов, мы же учёные, а не солдаты… Кто они такие – не имею ни малейшего представления. Форма совершенно незнакомая.

— А что они хотели?

— Они просили меня показать место, где мы с мальчишками откопали несколько «страниц» неделю назад.

— Страниц? — повторила я, позабыв о блокноте с каракулями, который до сих пор для виду держала в руке.

— Да, «страниц», так я их называю. — Мэттлок сцепил руки перед собой и опёрся на столешницу. — Эти пластинки по своему виду очень похожи на золото. Во всяком случае, мы сначала так подумали, но впоследствии выяснилось, что это новый, сверхтяжёлый элемент. Стоит поднести одну пластинку к другой – и их как будто соединяет некое подобие магнитного поля. Они остаются в сантиметре друг от друга, но при этом не проявляют магнетических свойств. Ну а про ползущие по их поверхности узоры вы наверняка знаете, журналисты про это «чудо» кричали на всю галактику… Чуду не нужны крики, ему нужна тишина…

— Но зачем им нужно было место раскопок? — вопросил Марк. — Неужели вооружённые боевики пытались найти там что-то ещё?

— Вчерашние гости вывезли меня на площадку, где мы, так сказать, аккуратно расчёсываем пепел времени. Потребовали информацию – где, на какой глубине мы откопали «страницы». С собой у них было огромное количество дорогостоящей аппаратуры. Они битых пять часов ходили по развалинам и что-то замеряли, просвечивали, прощупывали… Видимо, да, искали то, что мы ещё не нашли. Но они не преуспели, доставили меня обратно в лагерь, собрались и улетели.

— Расскажите, пожалуйста, подробнее о вашей находке, — попросила я. — Чем может быть эта «Книга судьбы»?

Таинственная находка, как мне теперь казалось, была не просто очередной безделушкой, которую нам заказали выкрасть для анонимной коллекции. В этой вещи скрывалось нечто большее.

— Однозначно, это – артефакт исчезнувшей цивилизации, — заявил профессор. — Но для чего он служит, нам ещё только предстоит узнать… Видите ли, эта планета полна следов деятельности, рукотворных предметов, пусть и примитивных – орудий труда, посуды, каменных строений, простейшего оружия. Следы здешней цивилизации примерно соответствуют неолиту человечества. Однако, самое странное заключается в том, что за всё время раскопок не было найдено ни одного не то, что скелета, а даже любой, самой малой части гуманоидных останков.

Повисло молчание. Журналистские расследования о пропавшей цивилизации пару лет будоражили весь Сектор, но информационный напор был столь высок, что теперь эта тема вызывала скорее раздражение, нежели интерес. Сотни статей, миллион гипотез и досужие разговоры превратили невероятный факт в обыденность. Люди немного поудивлялись, не нашли быстрого и простого ответа и вернулись к своим обычным делам.

— Помню, какой шум стоял, — заметила я. — Но эта загадка стала одной из тех неразрешимых головоломок, которые принимают просто как факт. А вы что думаете по поводу исчезнувшей цивилизации? Почему нет ни костей, ни пепла, ни имени?

Я чувствовала, как воздух становится старше – будто мы дышали пылью, десятилетиями оседавшей на бумаге. Профессор поднял три морщинистых пальца, показывая варианты.

— Логичных версий лично у меня три – либо все разумные представители данного вида прибрали свои захоронения и теперь прячутся от нас где-то в недрах Джангалы… Спят, пока мы не вырастем. — Профессор загибал морщинистые пальцы. — Либо все они давно мертвы, а тела без следа разложились в здешней почве – мы ещё до конца не знаем, насколько активны здесь микроорганизмы. Может статься, что кости местная микрофлора перемалывает столь же бодро, как и мягкие ткани… Либо они попросту покинули эту планету. Как они это сделали, обладая технологиями каменного века? Куда они отправились? Почему мы не встречаем каких-либо проявлений разума, кроме древних каменных руин и предметов быта? Это вопросы, которые боятся ответов.

В углу под тёмным покрывалом что-то закурлыкало. Я вздрогнула от неожиданности, а рука инстинктивно потянулась к кобуре. Мэттлок улыбнулся улыбкой архивариуса, нашедшего потерянную главу.

— Не пугайтесь, уважаемые детективы. Это всего лишь ещё одна загадка Джангалы…

Он встал, проковылял через комнату к столу и аккуратно стянул покрывало с металлической клетки. Внутри находилось существо размером с небольшую собаку, собранное из колец, будто изрядно перекормленная гусеница. Зеленовато-коричневое тело, состоящее из нескольких сегментов, да десяток ножек, двумя из которых оно держалось за прутки клети, прильнув к металлу и поводя усиками, торчащими из мохнатой головы. Оно с интересом разглядывало нас парой огромных бездонных светло-синих глаз, которые, казалось, не отражали свет – они впускали его вовнутрь, в немыслимую глубину.

И когда его взгляд остановился на мне, я вдруг почувствовала… присутствие. Мягкое, древнее, бесконечно чужое. Оно не тронуло мыслей – оно, казалось, ощупывало моё бытие во времени – как течение ощупывает камень на дне.

Меня вдруг скрутило, и я почувствовала, как пресловутый палтус пытается вырваться на свободу – не от отвращения, а от потери ориентации во времени и пространстве. С трудом подавив рвотный позыв, я смотрела на это странное явление природы, которое, чуть наклонив голову, переводило взгляд с меня на Марка и обратно. Тихий клёкот и стрёкот раздавался откуда-то из его чрева – очень похожий на тот, что сопровождал нас, пока мы пробирались через джунгли к лагерю археологов, – а я была не в силах оторвать взгляд от голубых с переливами овальных блюдец, которые таращились на меня из-за прутьев.

Профессор прервал моё оцепенение:

— Прошу знакомиться, это – Томас. Совершенно безобидный представитель разумного вида magnus multipedae, — произнёс он, будто благословлял. — Питается листьями и травой, излюбленное лакомство – сладкие коренья. И, между прочим, каким-то образом отгоняет насекомых. Вы заметили, что в лагере их нет?

— Да, это довольно необычно для здешних непроходимых лесов… Оно не кусается? — опасливо спросила я.

— Нет, он совершенно безобиден! — по-отечески усмехнулся профессор. — Обычно они сторонятся людей и прячутся под землёй, чувствуя их присутствие задолго до того, как те появятся на виду. Именно по этой причине за прошедшие годы мало кому удалось запечатлеть это прекрасное создание. Если не ошибаюсь, существуют всего три фотографии, сделанные с помощью дистанционных камер. Уж о том, чтобы поймать это существо, речи не идёт… Что касается Томаса – он не убежал. Я нашёл его на поляне у кромки леса. Либо слишком умён, либо слишком одинок. Он был измождён и искусан. Возможно, своими же собратьями. Смею предположить, что он выполз к нам в поисках помощи. Я его приютил и выходил, а он прижился в нашей небольшой компании, отказавшись возвращаться в естественную среду обитания…

Мэттлок открыл дверцу клетки, и существо, изгибаясь сегментами своего тела, выползло на столик. Профессор осторожно подхватил его на руки, неспешно вернулся к нам и присел в кожаное кресло. Существо он положил на столешницу прямо передо мной, и оно потянуло ко мне свои усики. Я нерешительно протянула руку навстречу, и внезапно с головой окунулась в бурный водоворот памяти…

… Интернат имени Ивана Каниди – школьного учителя, погибшего от рук террористов в позапрошлом веке, – был переполнен детьми войны, сиротами, чьих родителей погубили мародёры или просто стёрла с лица планеты бесконечная гражданская война, которая раздирала эту планету на части уже долгие годы.

Ансамбль серых обшарпанных зданий был окружён не просто забором – это был периметр высотой в три метра с колючей проволокой, вышками с прожекторами и пулемётными гнёздами. Если когда-то интернат и был учебным заведением, теперь он превратился в концлагерь с лицензией на спасение детей. Его единственным отличием от тюрьмы было то, что в тюрьме содержались преступники, от которых ограждали окружающий мир, тогда как в интернате от окружающего мира оберегали «человеческий ресурс». Банды головорезов сновали по окрестным болотам, не гнушаясь ничем – ни торговлей людьми, ни детским трудом, ни другими «развлечениями», и потому места͐ вроде этого были для них лакомыми кусками.

Интернат Каниди исключением не был, переживая регулярные налёты боевиков со стрельбой, поэтому планетарное правительство платило частным охранным компаниям за охрану «будущего человечества» – детей. А на деле…

На деле все воспитанники, от мала до велика, просыпались в семь, и после жидкой похлёбки стройными шеренгами отправлялись работать до самого вечера с перерывом на обед. Малыши, от пяти лет, шли на плантации. Те, кто постарше, работали на лесозаготовках, обжигали кирпичи, шили одежду и готовили еду. «Добрые взрослые» защищали детишек, а дети взамен должны были платить – и они исправно платили своим детством. Цикл замкнулся – детей спасали от рабства, чтобы тут же превратить в государственных рабов. Ирония была настолько чудовищной, что её уже никто не замечал – она стала воздухом, которым дышали все…

* * *

Жёсткий матрас, серый потолок в потёках, тусклый свет лампы. Я была единственной пациенткой в лазарете, и тишина давила сильнее любой повязки. Обезболивающее, которое мне вкололи в обед, переставало действовать, и знакомая, вязкая боль в незаживающих местах, где протезы вгрызались в тело, нарастала, заволакивала и тысячей цепких рук тянула куда-то вниз. Я зажмурилась, и перед глазами поплыли багровые круги.

— Дурнеет? — раздался голос с хрипотцой со стороны… С какой стороны? Сложно было сориентироваться в потном дурмане, доверху набитом мокрой ватой. Так я себя ощущала.

Я медленно отвела голову к окну. Долговязый силуэт стоял, упёршись лбом в стекло.

— Потерпи, так будет недолго, протезы уже приживаются, и тело скоро привыкнет. Всё ж лучше так, чем ползать на культях или оказаться в канаве, правда же?

Медбрат Отто выдохнул дым в форточку, затушил окурок о подоконник и щелчком отправил его вслед за струёй дыма. Подошёл к моей койке и сипло сообщил:

— Я сейчас сваливаю до утра. Ну что, надо тебе чего? — Он понизил голос до шёпота. — Могу кольнуть ещё разок, только Хадсону – ни полслова, а то он меня прибьёт.

— Да, — просипела я в полубреду, голос почти не слушался. — Сделай укол… Мне нужно обратно в океан, к рыбам… А то я эту ночь не вытяну…

Даже показалось, что я только подумала это, и слова застряли где-то внутри – но Отто кивнул.

— Счас вернусь, — бросил он и вышел в коридор, притворив за собой дверь.

За окном в высокой траве шуршал дождь, по жестяному подоконнику изредка молотили крупные капли. На улице стояла комендантская тьма, и все должны были находиться в жилых помещениях, кроме нескольких человек, которые несли вечернее дежурство по лазарету и столовой. С трудом пробившись в палату сквозь пыльное окно, в потолок упёрся и тут же исчез луч фонаря – охрана делала вечерний обход территории.

Вернулся Отто со шприцем. Игла вошла в плечо коротким укусом, Отто надавил на поршень, а следом пришла волна. Тёплая, тягучая, она смывала боль, что точила кости изнутри, как ржавая пила. Культи перестали быть искалеченными пнями плоти – они стали лёгкими, невесомыми, почти родными. Эйфория накатывала, ширилась в размерах, заполняла собой бренное тело и каждую его клеточку – фентанил начинал действовать. Он был словно машина времени, возвращавшая меня в тело до катастрофы. В тело, где можно было просто быть, не превозмогая каждую секунду.

— Спасибо, Отто… — Я неуклюже провела протезом по его руке, ощущая лишь благодарность – глухую, животную. — Ты… настоящий друг.

— Да ладно тебе, — произнёс дрожащий в полутьме силуэт, словно мираж. — Ты просто… как вода сейчас. Растечёшься и уснёшь. Только, слышишь, доктору ни слова. Ясно?

— Я… и есть вода… — прошептала я, чувствуя, как границы «я» тают вместе с болью. — Вода, которой не больно…

— Мне бежать. — Силуэт бесшумно взорвался радугой и распался на составляющие.

— До… завтра? — с трудом выдавила я, чувствуя, как веки наливаются свинцом.

— До завтра.

Наступила тишина, и я осталась в одиночестве. Сквозь опиумный туман в голову медленно поползли мысли, будто подводные растения – спокойные, неторопливые, удивительно ясные, насколько это было вообще возможно.

Всё произошедшее за последнюю неделю напоминало дурной сон. Мне сказали, что нашли меня у ворот интерната без сознания, с туго замотанными бинтом культями, накачанную наркотиками. Мне оставалось только верить, потому что я не помнила почти ничего – даже собственное имя мне удалось воплотить в памяти только на второй день пребывания в лазарете.

Лёжа на койке, целыми днями я видела только этот серый потолок и облезлые стены. Однообразные до жути, дни и ночи сливались в один потный мучительный комок стыда, боли и смертельной тоски. Ходить я не могла – грубые протезы, которые вживил мне местный главврач Николас Хадсон, ещё не прижились. Да что там ходить – я не могла даже обеспечить свои самые простейшие нужды, а свежие раны давали о себе знать чуть ли не по любому поводу – стоило мне неловко повернуться, неудобно лечь, или даже случись тучам собраться за грязным окошком.

Через какое-то время в память начали возвращаться обрывки событий будто бы столетней давности. По этим кусочкам я восстанавливала картину собственного прошлого – счастливого и радужного, – в котором я жила с родителями в домике у леса, делала уроки, выгуливала собаку и беззаботно играла в догонялки с одноклассниками… Как их звали? Я не могла вспомнить имён, но оттиски лиц проявлялись в воспоминаниях, как на старой фотоплёнке. Лица, которые заставляли сердце непроизвольно сжиматься от боли. Мама, папа, брат…

Они остались где-то там, в прошлой жизни, безнадежно далёкие и опустошительно родные.

На третью неделю я вспомнила всё. Точно такой же душной ночью картина сложилась – и тогда я дала себе клятву. Не вслух, а внутри, выцарапала её глубокими бороздами на стенах своего сознания: я найду причину происшедшего. Я обязана выяснить, кто и зачем стёр с лица Вселенной мой мир, пусть даже на это уйдёт вся жизнь.

Масштаб явления не давал даже подступиться к решению этой задачи, но она необъяснимо поддерживала меня, заставляла открывать глаза по утрам и ждать чего-то на крошечном островке напряжённой тишины посреди высоких стен с колючей проволокой. Теперь этот островок стал моим новым миром…

… Миром, полным ярких красок и запаха цветов. Я бежала босиком по траве с синей атласной лентой в руке, а за мной с громким задорным лаем нёсся Джей, мой верный мохнатый сенбернар. Я спотыкаюсь о кочку и падаю в зелёное море, а собака скачет вокруг и пытается зубами ухватить яркую ленточку. Его любимая игра – «забери игрушку» – что может быть лучше, чем показать хозяйке, что у тебя сильные зубы и мощные лапы? Что ты можешь защитить и её, и себя от всех опасностей Вселенной! Я крепко обняла Джея; зажмурившись, прижалась к нему щекой и безмятежно расхохоталась. Тут, посреди высокой сочной травы я была по-настоящему счастлива!..

Ощущение тёплой шерсти под ладонями, языка, лизнувшего щёку, тяжёлого доверчивого тела, привалившегося сбоку – исчезло. Мгновенно – как будто киноплёнку прервали на самом счастливом кадре. А я уже шарила перед собой руками, пытаясь ухватиться за пустоту. Я открыла глаза. Вместо голубого неба надо мной нависал низкий потолок, покрытый жёлтыми потёками, как гноящимися шрамами, а рядом с койкой стоял доктор Хадсон в белом халате и нелепой шапочке. Его ночной двойник – с раздувшимся лицом, с глазами-щёлочками и тонким безгубым ртом.

Его рука – холодная и сухая, как у трупа – впилась в моё запястье, я попыталась вырваться из его цепкой хватки, но ничего не вышло – тугие ремни, словно тисками, сдавливали руки и ноги. В ладони доктора Хадсона блеснула щербатая хирургическая пила. Он широко осклабился, обнажив оскал, в котором блестели острые, тонкие лезвия.

— Пора доделать, — прошипел он, словно шелест сухих листьев. — Закончить работу…

И сделал резкое движение. Я дёрнулась и взвыла – звериным, нечеловеческим воплем, который вырвался из самой глубины души:

— НЕТ! НЕ РУКУ! ПОЖАЛУЙСТА, ТОЛЬКО НЕ РУКУ ОПЯТЬ!!!

Собственный крик вырвал меня из сна и вбил обратно в реальность.

Я лежала, задыхаясь, сердце колотилось так, будто пыталось выпрыгнуть через горло, а крупные капли пота струились по лбу и стекали на подушку, оставляя на ней тёмные пятна. В душной палате никого не было – лишь эхо моего выкрика звенело, отражаясь от стен… Кошмар закончился. А реальность – нет. Вот что такое истинная беспомощность: когда твой самый страшный сон – это лишь эхо того, что с тобой уже сделали. И ты просыпаешься не от кошмара, а в его продолжении…

Конечности ныли тупой болью, за окошком разлился влажный серый туман, поднятый недавним рассветом. Начинался новый день. Проснись и пой…

Нет, так больше нельзя жить! Мне нужно было уйти отсюда. Уйти во что бы то ни стало – или наконец умереть!

Я с трудом приподнялась и села на койку, свесив чужеродные придатки, которые теперь были моими ногами. Осторожно спустила тяжёлый и холодный протез на пол. Предмет. Чужой, враждебный. Я собрала всю волю в тот сгусток отчаяния и ярости, что клокотал внутри – и попыталась перенести на протез свой вес…

Боль была не просто болью – это был слепящий взрыв от фантомной стопы до живого бедра, будто кости наживую перемалывали в пыль. Но я не уступала. Я стояла на этих металлических обломках, впившихся в плоть. Слёзы текли ручьями, а из горла вырвался немой рык – звук зверя, загнанного в угол и решившего умереть, но не сдаться.

Я сделала шаг. Всего один. И мир тут же погас, не выдержав этого акта неповиновения…

— Лиза! Ты куда это собралась?! На марафон? — Голос Отто проник в сознание сквозь пелену агонии, его руки подхватили меня и с трудом взгромоздили на ненавистный матрас. — Тебе ещё рано ходить, осложнения начнутся!

— Не трогай! — мой голос был хриплым, чужим. — Не… не трогай…

Я впилась механическими пальцами в простыню. Не для опоры, а чтобы разорвать. Чтобы уничтожить эту тряпку, эту койку, комнату, всю эту чёртову реальность…

— Не могу… — прошипела я, глядя на него уже не с отчаянием, а с холодной, кристаллизовавшейся яростью. — Слышишь? Не могу я больше тут лежать! Мне нужно выйти! Не «хочется»… Нужно! Я не могу лежать и ждать, пока тело сгниёт на этом матрасе!

— Выйти? На этих железках?! Да ты и до двери не доползёшь!

— Целый месяц, Отто! Целый месяц в этой палате, в этой самой кровати… — Мой голос сорвался, я протянула к нему проклятую железяку, пытаясь ухватить его за ворот белого халата, но не смогла. — Это не жизнь! Я не могу без посторонней помощи вставить в ухо транслятор! Я даже в туалет не могу пойти! Эта долбанная утка… — Взгляд метнулся в угол, на ненавистное полотенце, под которым лежало столь же ненавистное судно. — Ты должен помочь мне выйти! А иначе я… я…

Он покачал головой:

— Лиза…

Пошарив вокруг глазами в поисках чего-нибудь острого, смертоносного, чем можно угрожать, я ничего не нашла и выдохнула:

— Я вот этой штукой разобью стекло… и выпрыгну вниз. Или… вскроюсь осколком! Это не угроза, Отто. Это… это последняя просьба… Я просто… больше не могу.

Отто молча подошёл к окну, распахнул створку и закурил. С улицы доносились зычные крики – шло утреннее построение перед началом рабочей смены. Он выпустил струйку дыма в прохладный воздух.

— Выбора у меня, выходит, нет? — наконец произнёс он, глядя куда-то вдаль. — Ладно, с сегодняшнего дня начинаем упражнения. Только не жди чудес. Я не специалист…

* * *

Шли долгие дни. Каждое утро нового дня начиналось со скрипа двери – это Отто, щуплый семнадцатилетний паренёк, входил в палату. Отто, чьё дежурство по больнице теперь сменилось работой на лесопилке, вставал раньше всех и бежал ко мне в палату с припрятанной прошлым вечером частью собственного пайка. Под его чутким присмотром я давилась двумя порциями каши, пока он торопливо рассказывал последние новости, а затем медленно и мучительно бродила по коридору на алюминиевых костылях туда и обратно, садилась, вставала, открывала и закрывала дверь, брала в «руки» чашку, пользовалась ложкой, карандашом и зубной щёткой…

Преодолевая боль, я заново училась ходить и пользоваться руками, а Отто был моим верным спутником на этом сложном пути.

Через пару часов он столь же стремительно бежал в столовую на общий завтрак, а оттуда – на построение, чтобы затем отправиться на лесозаготовки, а я оставалась в лазарете, безнадёжно стараясь ухватить эту дурацкую щётку механическими пальцами – раз за разом. Ничего не получалось, я плакала, стонала и кричала от бессилия, но у меня не было другого выхода – нужно было пытаться. Я вытирала слёзы и пыталась, и со временем стало получаться.

Временами, очень редко, со мной работал доктор Хадсон – апатичный, циничный и вечно щетинистый хирург, словно уставший бог в бесконечном аду. Кроме него настоящих врачей в интернате не было, поэтому у него была почти неограниченная власть, и он мог позволить себе практически всё. Впрочем, на какую-то личную выгоду, на людей, да и на всё вокруг ему было по большому счёту плевать. По-моему, он просто обречённо тянул свою лямку, покорившись судьбе.

Сам он с пациентами почти не общался, предпочитая сбрасывать рутинную работу на подчинённых санитаров из воспитанников, которых ему в сменном порядке отряжало руководство интерната. Вмешивался только в крайних случаях – когда жизнь воспитанника была под угрозой или нужно было провести операцию. А частенько его и вовсе не было на территории – на него был спрос снаружи, за стенами, куда он регулярно убывал под охраной…

Вскоре я уже самостоятельно ходила с костылями, и наконец начала выбираться на улицу. Путь со второго этажа лазарета мне давался минут за десять. Обратно же я карабкалась чуть ли не полчаса. Но оно того стоило – как же радостно было наконец выйти на улицу, рухнуть на грубую самодельную лавку возле гравийной дорожки и вдохнуть свежий, хоть и слегка закопчённый воздух! Спешащие по делам ребята и патрулирующие территорию охранники поглядывали на меня со смесью опаски, интереса и жалости, и это меня жутко раздражало. Я чувствовала себя неполноценной под этими взглядами, но мне ничего не оставалось, кроме как упорно работать…

* * *

Спустя несколько недель в одно редкое солнечное утро дверь в палату приоткрылась, в дверном проёме возникла небритая всклокоченная голова доктора Хадсона и сообщила:

— Лиза, тебе пора выписываться. Мы тебя подлатали, выкормили, поставили на ноги – настало время начать приносить пользу. Сегодня найдём тебе спальное местечко вместе со всеми, а завтра утром пойдёшь в швейный цех. Умеешь шить, да?

— Никогда этим не занималась, вообще-то…

— Придётся научиться… — Заметив, как я разглядываю протезы, он попытался меня успокоить: — Да ты не дрейфь, машинку дадут. Всё, бывай, я убежал.

Голова исчезла, дверь захлопнулась, а я осталась наедине с мыслями…

У ребят здесь была настоящая иерархия наподобие тюремной – я узнала об этом от Отто. Триста человек были разделены на две части – девочки и мальчики жили в разных бараках. В мужском бараке царила настоящая дедовщина – старшие и сильные, сбившись в небольшую стайку, «управляли» теми, кто был послабее, и всячески над ними издевались. Девочки же поделились на несколько групп по возрастам, которые хоть и не враждовали в открытую, но были не прочь напакостить друг другу исподтишка.

Мне предстояло спуститься в этот мир с его неписаными законами. Быть новенькой – это приговор, а уж новенькой на костылях… Сердце сжималось от тревоги, но радовало одно – я была не одинока здесь, у меня был верный друг – Отто. Мы почти не виделись с тех пор, как я встала на костыли, но иногда, вечером или утром, он забегал, чтобы узнать, как у меня дела и рассказать про свои, и эти минуты были глотком воздуха в затхлом больничном существовании…

В тот же день ближе к полудню ко мне в палату явились пара моих ровесниц в застиранных рабочих комбинезонах.

— Привет, Лиза, — сказала одна из них, с двумя русыми косичками. — Тебя переселяют к нам в корпус. Я Мария, а это – Дженни. Собирайся и пойдём, нам на обед ещё надо успеть. Манатки твои я возьму, а с остальным Дженни поможет.

Чернявая Дженни молча двинулась в мою сторону, чтобы помочь встать, но я резко дёрнулась и, ухватившись за костыли, поднялась сама. Пока я ковыляла по лестнице, цепляясь за перила, девочки нетерпеливо перетаптывались внизу.

— Ну сколько можно? — Мария постучала ногой по ступеньке, и звук эхом разнёсся по лестничной клетке. — У нас обед через десять минут, а потом смена. Хочешь, чтобы нас за опоздание на лесопилку лишили пайка? Мы же до вечера тут простоим!

— Не надо помощи, — выдавила я сквозь зубы, чувствуя, как дрожат от напряжения руки. — Я… сама.

— Ноги есть, ходить могу, — передразнила Дженни шёпотом.

Снизу донёсся сдавленный смешок:

— Ага, особенно на этих костылях. Мечта спринтера.

Кто-то из них фыркнул, а я сделала вид, что ничего не услышала – не потому, что простила, а потому, что запомнила. Каждое слово, тональность – я отложила всё это в ту же тёмную кладовую сознания, где уже лежала клятва найти виновных в гибели Кенгено. Теперь там появилась новая полка – для мелкой, бытовой жестокости. И там было много места для обиды…

Барак встретил нас длинным коридором, уставленным безликими дверями. За каждой из них была своя маленькая жизнь, свои секреты и распри. Я слышала гул голосов, смеха, чьих-то ссор.

Мое жильё было на первом этаже, в самом конце коридора. Внутри ждали три кровати, застеленные казённым бельём, и одна из них была моей. На колченогой тумбочке лежало моё скудное богатство: пара комплектов одежды, включая тот, в котором меня подобрали у ворот несколько месяцев назад, зубная щётка да полтюбика пасты. Хозяйки двух других коек отсутствовали – видимо, обедали в столовой. Есть не хотелось, а тело ныло тупой, выматывающей болью после долгого путешествия через территорию интерната, так что я свалилась на жёсткий матрас, свернулась калачиком, прижавшись лбом к прохладной стене, и почти сразу заснула…

… Я утопала в одеяле из стекловаты, всплывала из него к поверхности, оно триллионом микроскопических крючков цеплялось за нервные окончания. Сознание возвращалось обрывками, как сигнал, проступающий сквозь радиопомехи. Будто из поролоновой толщи, раздался голос:

— Держите её на боку, мистер Сантино, не хватало ещё, чтобы она язык проглотила!

«Мэттлок… Но где он? И почему всё тело – как один сплошной ожог?!»

— Ещё раз увижу этого червяка… — откуда-то издалека доносился хриплый голос Марка. — В его интересах окуклиться, отрастить крылья и улететь, пока я его не прихлопнул! Лиз, ты мне только не вздумай снова отдавать концы!

— Вот, это должно помочь, — сказал Мэттлок, и носоглотку обжёг едкий нашатырь.

Мир дёрнулся и с грохотом ввалился обратно в сознание: сначала рёв Марка, потом ослепительный свет люстры, а затем – ощущения в собственном теле, горячем и ватном.

— Кажется, прошло… Да она вся горит! Профессор, неси воды скорее!

По лбу струился пот, а глаза как будто засыпало колючим песком. Я с трудом разлепила веки и сквозь ослепительно яркий свет увидела, как Марк мечется по крошечной, обитой деревом комнатке жилого модуля туда-обратно. Я лежала на одном из диванов – видимо, меня туда водрузили, пока я была без сознания.

— Марк, хватит кружить… — Голос мой звучал словно снаружи, из-за двери, я даже не узнала его. — Что-то меня поднакрыло, но вроде уже легче… Нормально всё, просто устала… Кажется.

Я сказала это больше себе, чем ему, проверяя – могу ли я ещё врать. Да, могу. Значит, жива. Марк с размаху зацепил головой низко висящую люстру, мигом оказался рядом и принялся заглядывать мне в лицо.

— Чёрт возьми, Лиз, ты меня в гроб вгонишь! Этот… уродец до тебя своим усиком дотянулся – и тебя будто током шарахнуло… Я уж думал – всё, конец… la muerta allegado, приехали.

Входная дверь с треском распахнулась, и в тесном помещении появился профессор Мэттлок с походной флягой цвета хаки.

— Вот, мисс Волкова, попейте. Это хорошая вещь, помогает прийти в себя. И, как недавно выяснил Свенсон, особенно хорошо – при похмелье.

Старый археолог явно испытывал облегчение – сегодня возиться с чьими-то останками уже не придётся. Припав к горлышку, я жадно глотала солоноватую прохладную жидкость, пока фляга не опустела.

— Что это было, профессор? — спросила я, наконец переведя дыхание.

— Телепатический контакт. — Мэттлок поправил очки на носу. — Мой первый опыт прошёл куда мягче, а ваш был похож на… короткое замыкание. Я и предположить не мог о подобной реакции. Надеюсь, это разовая реакция на установление связи…

— До ближайшего врача несколько тысяч километров, — заметил Марк. — Ты вспомни об этом в следующий раз, Лиз, когда опять решишь хватать всё руками.

— Это моя вина, — сказал Рональд Мэттлок. — Простите, мне следовало предупредить вас, но я просто не успел… И давайте держать это в тайне. Вам ведь без особой разницы, больше одной тайной или меньше? Я же, в свою очередь, сохраню в тайне тот факт, что вы вовсе не из полиции.

Мы с Марком переглянулись. Конечно… Он ведь чуть раньше назвал мою настоящую фамилию, чему никто из нас значения не придал. Незаданный вопрос повис у меня на языке, а Мэттлок продолжал:

— Не стоит так удивляться. Я знаю, кто вы, уважаемые гости. Томас мне рассказал. — Профессор кивнул в сторону прикрытой двери своего кабинета. — И я знаю, зачем вы здесь… Как рассказал, вы спрашиваете? Дело в том, что регулярное… Кхм… Общение с этим существом избавляет от необходимости физического контакта. Я могу обмениваться с Томасом мыслями, а он, в свою очередь, помогает мне понять, что скрыто в чужих головах. И даже больше… Как это происходит – я сам до конца не понимаю. Он просто рисует в моём воображении картинки, образы.

— И вы не боитесь нам это рассказывать? — спросила я наконец. — В мире миллионы людей, которые разберут вас и Томаса на запчасти, чтобы завладеть таким могуществом.

— Да, но на случай, если вы захотите оглушить меня и бросить в багажник, у меня заготовлены пара сюрпризов. — Он пожал плечами. — К тому же я успел изучить вас. Ваши принципы, ценности, и даже то, что вы будете делать дальше.

— Чушь, — фыркнула я, окончательно приходя в себя. — Докажите.

— Легко, — кивнул профессор. — Сейчас, мисс Волкова, вы вспоминаете свой последний контракт перед «переходом» из одной преступной группы в другую. Вспоминаете, как грузили жертву в багажник. Как он смотрел на вас единственным глазом… Да, сто тридцать тысяч – это большие деньги… Вы до сих пор спрашиваете себя: «А если бы я знала про девчонку?». Ответа нет. А теперь… — Он задумался, взгляд его обратился внутрь. — Я вижу двадцать девять насечек на лезвии. Тридцатую вы так и не нанесли. Было нечем.

Я смотрела на него, ощущая, как холодеет внутри. Старик, словно книгу, читал мысли, галопом и наперегонки несущиеся у меня в голове.

— Простите за бестактность, мисс Волкова, но иных доказательств вы бы не приняли, — с лёгкой виной в голосе сказал профессор, повернулся к Марку, и в уголках его глаз собрались лучики-морщинки – от странной, отеческой грусти. — Подумать только, тридцать два имени, мистер Сантино. Хотя… Джуди вы запомнили не под номером. Она оставила о вас не воспоминания, а вопрос. Тот самый, что привёл её в монастырь. И, как ни парадоксально, ей вы помогли. Дали повод собраться заново, но уже из других кусочков.

— Профессор, — заговорил зардевшийся Марк. — Кто ваш информатор? Откуда такие подробности?

Мэттлок молча махнул в сторону дверки кабинета и пожал плечами. Марк просипел:

— Я так полагаю, секретов у нас больше не осталось?

Археолог промолчал и по-отечески улыбнулся. Марк выдохнул. Его взгляд метнулся ко мне в поисках поддержки, а затем упёрся в Мэттлока.

— Значит, договор. Поможем друг другу и найдём эти «страницы». А мы… мы вам верим. Пока что… Присоединяйтесь к нам.

— Самый рациональный путь – это вызвать полицию, но полиция здесь бессильна. — Рональд Мэттлок задумчиво взглянул сквозь окно бытовки на темнеющий лес. — Вы хотите заполучить артефакт, а я хочу понять, что это такое. Разница в глаголе, но здесь… вектор у нас общий. Так что я в деле.

— Отлично! — Марк просиял. — С чего начнём?

— С обещания. Вы не отдадите «Книгу» тем, кто вас нанял.

— Вы предлагаете нам кинуть заказчика? — удивилась я. — Нам обещали невероятные деньги за эту вещь. И мы с радостью возьмём вас в долю.

— Мне не нужны деньги. И, поверьте, вам они тоже станут без надобности. Об этом, впрочем, вы вскоре узнаете сами. — Взгляд профессора на секунду стал тревожным и пронзительным, но тут же снова оживился. — У меня нет уверенности, что нам удастся выследить похитителей, и уж тем более – силой отобрать у них артефакт, поэтому начнём мы с Земли. Дело в том, что в тропосфере Джангалы были выставлены только пять страниц из двенадцати. Остальные отправились военным спецрейсом на Землю, в Новосибирский Исследовательский Институт Внеземных Проявлений. Информация об этом, конечно же, отсутствует в открытом доступе, но мне кажется, похитители её уже знают. Или скоро узнают. Так что нам нужно их опередить.

— Значит, в Сибирь… Одно из немногих мест, где зимой ещё можно увидеть снег. В таком случае, не будем медлить. — Марк поднялся с дивана и хлопнул в ладоши. — Лиз, ты как?

— Жива, здорова и бодра. Профессор, что это был за эликсир?

— Местная дождевая вода, — улыбнулся Мэттлок. — Самая обыкновенная.

Мне всё больше нравился этот живой интеллигентный старичок, но в голове рождался целый рой вопросов. Я пыталась понять, как в столь пожилом человеке уживаются структурированный научный подход и склонность к авантюрам. Его даже не пришлось уговаривать, и более того – я была убеждена, что он всё знал заранее и просто ждал, когда мы прилетим в его лагерь. Так легко и просто вступив в группу, он тут же навязал нам свою игру – и я, признаться, уже готова была перейти на его сторону, кинуть заказчика и пуститься во все тяжкие.

— Молодые люди, прошу вас, — оживившись, скомандовал профессор, — возьмите в моём кабинете под столом большую сумку, клетку с Томасом, и отнесите в свой транспорт. Я дам ребятам напутствие и догоню вас… Да, и пожалуйста, не надо на меня так смотреть. Я знал, что вы прилетите, и подготовился.

С этими словами он вышел за дверь. Марк поцокал языком и задумчиво протянул:

— Мне одному кажется, что нас только что обвели вокруг пальца, как несмышлёных малышей? У этого милого дедушки явно далеко идущие планы, а мы для него – разменные пешки.

Я поднялась, с хрустом потянулась.

— Да по сравнению с ним мы и есть настоящие дети. Но я не чувствую угрозы, Марк. — Внутреннее чутьё, мой верный страж, молчало. Дед был обезоруживающе откровенен. — Я ему верю, — заключила я.

— Это-то меня и настораживает больше всего…

— Слушай, пока что наши цели совпадают, так что давай поможем друг другу. Но на всякий случай будем держать ухо востро. Если дедушка окажется с двойным дном, в худшем случае мы просто выбросим его в открытый космос. — Последняя фраза отдалась внутри меня тянущим ощущением потревоженной совести – почему-то было стыдно даже думать о таком. — И… Томаса понесёшь ты. Мне на сегодня хватило с ним общения.

— Трусиха! — Марк, ухмыльнувшись, легонько ткнул меня локтем в бок.

— Кто бы говорил. Я видела, как ты волосы на себе рвал, наматывая круги по комнате. Боялся меня потерять, признавайся?

— Да не пори ерунды. Я спокоен, как скала. Тем более за тебя, железная «мисс Волкова».

Лицо его приобрело комичную серьёзность, он решительно прошагал через помещение, распахнул дверь и скрылся в кабинете. Через секунду появился с сумкой в одной руке и клеткой в другой, уложил поклажу на пол, надел респиратор, взял одну лишь сумку и вышел.

Чертыхнувшись про себя, я натянула «ледянку» и подняла за металлическую ручку забранную покрывалом клетку, которая оказалась на удивление лёгкой. Неприятные ощущения испарились без следа, и я чувствовала спокойствие и умиротворение, которые были редкими гостями в моей душе в последние годы.

На улице начинало темнеть, время близилось к вечеру. Заходящее где-то за завесой облаков солнце придавало окружающему воздуху лёгкий малахитовый оттенок, который ещё сильнее подчёркивал буйство зелени местных растений и исполинских деревьев. Позади вездехода натужно жужжала бензопила. На улице никого не было – археологи, по всей видимости, собрались в большом бараке, через окно которого я могла разглядеть ярко освещённую щуплую спину профессора Мэттлока, раздающего какие-то указания. Марк нетерпеливо переминался с ноги на ногу на краю поляны.

— Ты идёшь? Шевелись давай, а то в этой тьме запросто заблудиться…

* * *

Мы вернулись к глайдеру, где Марк с тихим ворчанием принялся втискивать в багажник сумку профессора, а я тем временем вышла на связь с кораблём.

— Итак, какие у вас новости? — почти мгновенно отозвался дядя Ваня.

— Мы летим на Землю, — отчеканила я. — Ставь чайник, нас будет трое.

— Принято. Конец связи.

Марк, закончив борьбу с сумкой и багажником, выглянул из-за крышки и скептически покосился на клетку, одиноко стоявшую у пассажирской двери.

— Боюсь, мы вчетвером в салон не влезем, — протянул он. — Разве что ты этого червяка на коленки посадишь, а, Лизунь?

— Не проблема, — я пожала плечами. — А Мэттлока к себе на колени посадишь ты. Покатаетесь в обнимку, как старые друзья.

— Э-э-э… Думаю, мы как-нибудь ужмёмся, сейчас только вспомню, как здесь всё устроено…

Марк нырнул в салон, где принялся крутить допотопные ручки регулировки сидений, шумно двигая их по полозьям и вполголоса матерясь:

… — Ну кто так конструирует?!

Было уже совсем темно, лес стоял чёрной бурлящей стеной, исторгая странные, нереальные звуки, но вскоре в чаще замелькали лучи фонарей. Через полминуты на поляну высыпала группа археологов с профессором во главе.

— Итак, молодые люди, мы готовы отправиться в маленькое путешествие? Отлично. — Он обернулся к молчаливым и угрюмым коллегам, застывшим в ожидании. — Как только добьёте площадку – можете собираться домой, в заслуженный отпуск. Все находки – сразу прямиком в бюро на учёт. Полицию отправляйте ко мне на личную почту, адрес должен быть у Астрид. И, Семёнов, — он строго посмотрел на могучего бородача. — Поскольку ты за старшего, следи, чтобы Парсонс не устроил повторение того… водопойного инцидента. А то провалится опять в какую-нибудь яму с помоями…

— Без проблем, батя, — пробасил бугай Семёнов через респиратор. — Если что, мы его вместе с портянками в машинке постираем.

— Эй, это всего-то один раз было! — обиженно прокозлил из темноты Парсонс. — Вы всю жизнь мне тот случай будете вспоминать?!

— Легко смыть грязь, Эдвард, но чтобы смыть шлейф собственных свершений, нужно изрядно постараться. — Мэттлок шумно вздохнул. — Ладно, ребята, бывайте, обниматься не будем – запылимся. Копать и откопать!

— Найти и перепрятать! — нестройным хором продолжили забавный профессиональный «пароль-отзыв» хмурые лохматые археологи.

Они развернулись и, сверкая лучами фонарей, приглушённо бубня и посмеиваясь над незадачливым Парсонсом, скрылись среди деревьев. Тем временем Марк превратил сиденья глайдера в подобие широкого дивана, где мы втроём – я, Марк и профессор, – устроились по принципу «в тесноте, да не в обиде».

Умели же раньше делать технику! Просторный салон Шинзенги позволял устроиться с немыслимым для современных моделей комфортом – даром, что двухместный. А человеку небольшого роста можно было лечь поперёк и даже не поджимать ноги…

Клетку мы оставили на поляне, а своего странного питомца Мэттлок держал теперь на коленях. Гусеница свернулась рогаликом и, казалось, спала.

— Томас ушёл в себя, распереживался, видно, — тихонько сообщил профессор, прочитав, очевидно, мои мысли. — Такой стресс, такой стресс, как я его понимаю…

— Это будет для него неплохим уроком, — заметила я. — Прежде чем лазить в чужие головы, неплохо бы научиться стучаться…

* * *

Ночь вступила в свои права. Автопилот держал курс на «Виатор», висящий на верхней границе термосферы. Тихо и успокаивающе бормоча что-то, старик поглаживал Томаса, Марк дремал на водительском месте, а я смотрела в окно. Пара тусклых лампочек на приборной панели подсвечивали моё отражение на фоне чёрной непроглядной бездны леса под нами, а где-то вдалеке, почти у самого горизонта угадывались россыпи огней далёкого города…

Мы покидали планету, а я размышляла о том, как живут люди в этом городке. Насколько он велик, чем заняты его жители, и как местные условия сказываются на их быте. Бешеный спрос на лесорубов и трактористов, кислородный нагнетатель и бытовой огнемёт в каждом доме, а по местному телевидению – шутейки про брюки, заправленные в носки, реклама противогазов, аэрозолей против гусеницы-переростка и семян гигантской капусты.

Поселите людей в аду – они вытопчут поляну, построят паб и начнут жаловаться на погоду. Наше величайшее проклятие и спасение – это умение приспосабливаться, лишённое цели. Мы могли бы всё, но при этом не можем почти ничего. Лишь на краю пропасти – да и то ненадолго – удаётся сплотить критическую массу людей для созидания. Так родилась термоядерная энергия и «Большая экспедиция». Не благодаря мечте, а из-за всеобщего страха перед неминуемым концом. А потом – снова врозь…

Облачный покров ушёл куда-то вниз, и небо разверзлось россыпью чужих созвездий. Здесь, на галактической плоскости у самого рукава Стрельца звёзд было уже так много, что космос не был иссиня-чёрным, как в более отдалённых от центра тихих системах, а, казалось, светился ровным, едва уловимым золотистым светом, словно старинная парча. Стоило сделать крошечный шаг, сдвиг в глубь галактики – и разница в освещении уже щекотала зрачки.

Вновь уловив мои мысли, профессор негромко, почти для себя произнёс:

— В самом центре Млечного Пути настолько ярко, что самые стойкие светофильтры ослепнут. Когда-то, будучи мальчишкой, я смотрел на небо и мечтал вырваться за пределы атмосферы, на просторы. Увидеть новые миры своими глазами. Я хотел почувствовать эти потоки энергии, я думал, что приобщусь к какой-то великой и священной тайне. Но какой смысл в откровении, если не с кем разделить это чудо?

— Неужели вы одиноки, профессор? — вполголоса спросила я. — Столько людей вокруг вас, тянутся к вам, пытаются стать ближе… Эти здоровенные мужики в засаленных комбинезонах – они глядят на вас снизу вверх, как дети на отца.

— О, это так, — кивнул он, и в его глазах мелькнула тёплая искорка. — Но вот смотрю я сквозь стекло на эту вечную красоту и думаю – вот бы показать её внукам. Только вот внуков у меня нет и никогда не будет.

— Иногда приходится выбирать, как оставить о себе память в веках, — осторожно заметила я. — О нас может напоминать рождённый нами человек. А могут – наши поступки. Или воспоминания людей, которые мы оставили в других сердцах…

— Вы имеете в виду, Лиза, как часто о вас вспоминают вообще, как часто при этом – с хорошей стороны, и в вашу ли пользу это соотношение?

— Вы человек науки, вам положено выводить формулы и высчитывать соотношения, — сказала я, провожая взглядом растворявшиеся внизу редкие огни Джангалы. — И у вас это блестяще получается, я успела про вас почитать. Но я немного не о том. Вы выбрали карьеру учёного, посвятили ей жизнь и оставили память в веках. Это ничуть не хуже продолжения рода.

Он снисходительно усмехнулся.

— А вот здесь мне выбора не оставили. — Наступила пауза, густая и звенящая. — У меня была огромная семья. Целая вселенная. Четверо планет-детей, трое спутников-внуков… Все они, включая мою жену, отправились в круиз вдоль Африки. Помню, как супруга уговаривала меня, жаловалась, что детям будет скучно без дедушки… Да и я сам давно хотел куда-нибудь вырваться, только времени не было, работы невпроворот… Они должны были приземлиться в Лиссабоне и сесть на круизное судно, но при заходе на посадку лайнер разбился. Что-то с двигателями… Почти пятьсот человек – и вся моя вселенная среди них…

— Простите… — вырвалось у меня, хоть я и понимала – это бессмысленно. Мне было неловко, хотя он сам начал этот разговор.

— Я тогда на Марсе на ферме под куполом копался… — Мэттлок глядел куда-то в пустоту, его голос стал плоским, отстранённым. — Ко мне подошёл бригадир, положил на плечо тяжёлую, как гиря, руку и сказал: «Вашей семьи больше нет». В тот момент я… отпустил лопату, а вечером и вовсе ушёл из колонии. Больше не смог закапывать. А потом подался в археологи – и стал откапывать… Всё ищу в земле что-то. Может быть, их и ищу… Не знаю, но с тех пор нахожу хоть крупицу покоя только на работе, на раскопках. На работе, которая спасла мне жизнь… Археология – это ведь не поиск прошлого. Это бегство от настоящего, которое умерло.

— Зачем вы мне это рассказываете? — хрипло прошептала я.

— Потому что я знаю вашу историю, мисс Волкова. И знаю, что в этой машине вы единственная, кто меня поймёт. История за историю – это честный обмен.

И тогда нахлынула волна. Запах отцовского одеколона, смешанный с машинным маслом. Мамины руки, перевязывающие ссадину на коленке. Смех брата, когда он впервые поднял меня на закорках… Всё, что я годами замуровывала в бетонный бункер под табличкой «ДО».

Я зажмурилась, но было поздно. Слёзы прожигали путь по щекам, горячие и беззвучные.

— Потерять всё… — выдавила я, глядя в чёрное стекло, где отражалось моё искажённое лицо. — Это не жизнь повисает в воздухе. Это ты сам становишься этим воздухом – пустым, прозрачным. И тогда любое движение – это просто инерция. Привычка быть телом, когда внутри – лишь вакуум…

… Соседки по комнате оказались моими ровесницами. Они были нормальными девочками, и мы, если и не подружились, то очень хорошо ладили. Бойкая саркастичная Вера и тихая молчаливая Аня отлично дополняли друг друга, а меня они приняли в свою компанию с пониманием. Мехапротезы плохо справлялись с тонкой работой, но Вера научила меня заплетать Ане косы даже с этими железяками. Это стало нашим маленьким и бесценным ритуалом.

Мы вместе работали на швейной мануфактуре, поэтому в нелёгком деле привыкания к постоянному присутствию среди людей они были мне мощным подспорьем. Мы часами могли обсуждать, какую причудливую причёску сплести завтра, кто переломал цветные карандаши Айрин – а карандаши тут ценились на вес золота, – и до каких пор Дженни будет позволять Дафне отбирать у себя половину обеда. Любимый цвет, воздыхающий мальчишка, мультфильм, который транслировали в главном корпусе накануне перед отбоем – с Верой и Аней я могла поговорить о чём угодно…

Застенчивая Аня частенько становилась жертвой издевательств и насмешек соседок по корпусу. Старшие девочки-задиры таскали её за волосы и отбирали у неё вещи, поэтому мы с Верой считали своим долгом присматривать за ней, а несколько раз в отсутствие Веры мне даже приходилось заступаться за подругу. Протезы были увесистые, билась я отчаянно и не помня себя, поэтому на моём счету за эти месяцы были три выбитых зуба и столько же разбитых носов.

Постепенно я научилась пользоваться протезами. Механические кисти позволяли работать даже с иголкой – главное сжимать её покрепче, фиксируя в машинке винтом иглодержателя, – а передвигалась я, используя обычный костыль под локоть. Часто свободное время мы проводили вместе с Отто, гуляя по территории и болтая о том о сём. Я привыкла к простому быту интерната, в котором двадцативосьмичасовые каптейнские сутки сменялись следующими, словно бы припаиваясь к монотонной череде дней, сливая их в одну монолитную массу, в непрерывное дыхание живого организма – днём вдох, ночью выдох…

Грузовики, до отказа набитые детским трудом, периодически прорывались во внешний мир через главные ворота. Машины прибывали через ворота в сопровождении охраны и пару часов стояли на площадке за складом, где ребята-грузчики из старших наполняли их тюками и паллетами.

Иногда мы с Отто, как два лесных зверька, пробирались через бурелом вдоль стены периметра и залегали в кустах на небольшом холмике, откуда была видна вся площадка. Мы наблюдали за погрузкой, считали ящики и прикидывали, сколько и чего увезут на этот раз. Но самое интересное начиналось, когда из фургонов доставали коробки с «гуманитаркой». Иногда из своего убежища мы видели, как пацаны в отсутствие охраны вскрывали ящики и рассовывали по карманам какие-то бутылки и упаковки. Частенько охрана не просто не закрывала на это глаза, а сама участвовала в дележе…

— Смотри-ка, сигареты привезли, — тихонько пробормотал Отто, вглядываясь в тень у складских ворот. — Сейчас Маккейн с шакалами свою долю отгрызут, а потом будут младшим менять на «услуги».

— Какие ещё услуги? — не отводя глаз от распахнутых дверей прицепа, спросила я.

— Да какие угодно! — Он горько усмехнулся. — Чтобы в цеху за них отпахали, завтрак свой отдали… Раздобыли для них что-нибудь или «ушками» поработали. Вон тот крысёнок Бруно, мой бывший сосед по комнате… — Отто негодующе сплюнул в траву. — Мы вместе с ним вместе сюда попали, а теперь он вечно возле них трётся на побегушках… Слил им, что у меня есть музыкальный плеер, а потом и вовсе стащил его и отдал Маккейну за пачку. А тот мне в глаза: «Ничего не знаю, я его купил»!

— Бруно же тощий совсем, его бьют все, кому не лень. — Я вспомнила тщедушного паренька, чьё лицо и вправду было похожим на вытянутую крысиную мордочку. — Может быть, он просто так выживает? По мере сил?

— Выживать за счёт других – великое достижение… Неужели ему самому не противно? Должны же быть какие-то представления о чести. — В голосе Отто звучала не злоба, а растерянность, словно он только что обнаружил, что таблица умножения перестала работать. — Мы ведь тут все товарищи по несчастью. Зачем ещё сильнее гадить друг другу?

— Как это «зачем»? — Я исподволь поразилась тому, какая в нём живёт детская наивность – та самая, которую я успела подрастерять за эти месяцы. — Чтобы самому не быть на дне. Прибьёшься к сильным – и вот ты уже лучше других, не последний. Встанешь кому-то на горло и ещё приподнимешься. А то, что твой комфорт оплачен чужой болью… Ну, знаешь, чужая голова – чужие проблемы. Вот Бруно, наверное, так и рассуждает: «лучше буду сволочью, зато при власти». Раньше каждый так и норовил ему затрещину отвесить, а теперь – только его «дружки».

— Нельзя так, Лизка. Зла и так слишком много. Я же к нему хорошо относился, ни разу руку на него не поднял, а он…

— А он принял это за слабость, — холодно резюмировала я. — Что, думаешь, можно своим благородством перешибить глубинную человеческую суть?

— Не знаю. — Отто почесал затылок. — Но что же теперь, даже не пытаться, что ли?

Тем временем грузчики захлопнули створки фургона, щёлкнули задвижкой и потянулись в сторону склада.

День стоял ясный и обманчиво мирный. Местное солнце Каптейн, редкое явление по меркам здешних дождливых мест, припекало макушку, лёгкий ветерок колыхал траву, а невдалеке тарахтел невидимый сверчок-пылеглот. Навалилась внезапная тишина, и мне вдруг показалось, что мы с Отто, сбежав сегодня с обеда, остались одни в этом целом забытом богом мире. Я заворожённо следила, как движется скула Отто, пока он жуёт травинку. Вверх, вниз, вбок… Вверх, вниз…

Он поймал мой взгляд и повернулся.

— А ведь здесь, если подумать, не так уж плохо, правда? — спросил он вдруг, и в его голосе пробилась робкая надежда. — И за стеной уже давно перестали стрелять. Может, скоро и нас выпустят?

— А куда? — после паузы спросила я. — Там, снаружи – чужой и неизвестный мир, о котором мы ничего не знаем. Ты готов к тому, что тебя там ждёт?

— Нет, — честно признался он. — Но я буду готов, когда придёт время.

— Если оно придёт, — безжалостно добавила я. — Но нас там никто не будет ждать. Мы там будем сами по себе. Одни.

— Да хватит тебе хоронить нас раньше времени! — всплеснул руками Отто. — Нас и тут никто не ждал, но мы здесь, мы вместе, и мы тоже строим этот мир, каждый день привносим в него что-нибудь.

— Ага, строим. — Я горько усмехнулась. — Привносим в него вручную сшитые рукавицы и свитера… А где-то этим занимаются роботы на огромных фабриках и заводах…

— Чёрт, Лизка, я совсем тут с тобой заболтался! — Отто хлопнул себя по лбу. — Это у тебя сегодня выходной, а мне бежать пора, там без меня конвейер стоит, меня живьём съедят!

— Ну давай, беги тогда, — кивнула я. — Не пропадай.

Треща кустами, он скрылся у меня за спиной, и я осталась одна. Сонное и жаркое послеобеденное время тягуче наваливалось сверху, поэтому я решила вернуться в барак. Пробравшись вдоль стены до корпуса, я почувствовала на себе чей-то взгляд, обернулась наверх и встретилась глазами с охранником на вышке. Он неодобрительно покачал головой, но тут же демонстративно отвернулся, делая вид, что высматривает что-то за периметром. Мне вдруг стало неловко, как будто я подглядывала за каким-то интимным занятием. Об этих складских делах, впрочем, знали почти все. Таков был порядок вещей, и никто не собирался его менять.

* * *

Добравшись до своей комнаты, я услышала за дверью приглушённый шёпот и сдержанные взрывы смеха. Ручка не поддалась – было заперто. Я постучалась, и звуки прекратились.

— Кто там? — спросил голос Веры.

— Свои, — сказала я. — Открывай.

Через несколько секунд замок щёлкнул, дверь распахнулась, и Вера, завёрнутая в простыню с видом античной статуи, ехидно поинтересовалась:

— Ну что, как ваша тайная вечеря с Отто?

Только теперь я разглядела, что её волосы были окрашены цветом спелой сливы.

— Отлично, как всегда, — ответила я, не подавая виду. — А вы тут чего разошлись?

— Оцени наш креатив! — Вера с гордостью кивнула в сторону Ани, которая расчёсывала огненно-рыжие кудри.

Казалось, её голова – это костёр, вспыхнувший в серой комнате. Засмущавшись, Аня покраснела, улыбнулась и принялась орудовать расчёской с удвоенным усердием. Я проследовала к своей койке и плюхнулась на матрас. Вера, встретив мой скептический взгляд на фиолетовое недоразумение на её голове, тоже смутилась, и, чтобы прервать повисшее молчание, перевела тему:

— Ань, помнишь Серёжку, что за мной по пятам бегал? Всё ухаживал. Ещё до всей этой… — Вера неопределённо махнула рукой, — … эпопеи.

Аня кивнула.

— Так вот, позвал он меня как-то в парк. — Вера мечтательно закатила глаза, переносясь в прошлое – она была уже не здесь, а где-то в своём собственном мире. — Гуляем, бродим по дорожкам, а к нам прибивается пушистый комочек. Такой милый пёсик. Я его погладила, мы пошли дальше, а он за нами и увязался. Ну бежит и бежит, мне что, жалко, что ли? И вот мы с Серёгой останавливаемся в тенистой аллее… Целуемся. — Она заговорщицки понизила голос. — А эта предательская зверюга подкралась и облила мне все джинсы! Представляешь?! Я в шоке, а этот придурок стоит и ржёт: «Смотри-ка, обссыкалась, а теперь всё на собачку валишь? Не стыдно?» Ну, я ему в бубен дала и пошла домой. Он потом целую неделю ко мне ходил и цветы таскал.

— Простила? — спросила Аня.

— Простила, — с достоинством ответила Вера. — А через пару дней послала куда подальше… — Она вдруг повернулась ко мне. — Лиз, а у тебя-то сколько мальчиков было?

— Ну… — Я почувствовала, как горит лицо. — Два. Или три. Но ничего серьёзного, так – встречались только… — Голос внезапно сорвался. — Думаю, они все тогда замёрзли.

Я отвернулась к окну, за котором солнце заливало облезлый интернатский двор обманчиво-тёплым светом. Вера подошла и тихо присела рядом, приобняв меня за плечи.

— Не грусти. Они теперь в лучшем мире.

— Если он, конечно, есть, — произнесла я бесцветным голосом. — В чём я лично не уверена.

— Конечно, есть! — сказала Аня с непоколебимой уверенностью.

— Докажи! — парировала Вера.

Аня на мгновение задумалась, собрав свои огненные кудри в пучок.

— Если мы чего-то не видим, это не значит, что его нет. — Она просветлённо посмотрела на нас. — Ты же не станешь утверждать, что за внешними стенами ничего нет? Хотя мы этого и не видим… — Она замолчала, а затем лицо её озарила новая мысль. — Хотя… Есть теория о том, что всё вокруг нас – это только плод нашего воображения. Но тогда нет ни тебя… — Аня ткнула в Веру пальцем, — … ни тебя. — Палец указал на меня. — Есть только я, и это я вас обеих придумала!

— Чего? — Вера приподняла бровь, замерла на секунду, а затем с воплем набросилась на подружу. — А это – тоже твоё воображение?!

Она безжалостно щекотала Аню, и комната наполнилась таким искренним заразительным хохотом, что я не удержалась – и сама не заметила, как заулыбалась впервые за долгие-долгие месяцы…

* * *

Аня обычно жила в своём, причудливом мире собственных мыслей. Иногда она могла вдруг выдать что-то вроде: «А вы не думали, что тени – это просто тёмные версии нас, которые устали притворяться?» Вера же, хмуря брови и скрестив руки, обычно парировала: «Опять за своё? Говори на человеческом, а то я не пойму – ты чушь несёшь или гениальность».

Но и сама Вера была настоящей волшебницей слов, кладезем смешных историй и душой компании, способной разговорить даже стену. Её истории были похожи на яркие лоскуты, из которых она шила целые миры. Так мы и просидели в комнате, болтая обо всём на свете, перебирая воспоминания, словно старое бабушкино одеяло – потрёпанное, но такое родное и тёплое.

Когда на мир за окном начал опускаться вечер, вместе с сумерками в сердце снова заползла знакомая тоска. И я вдруг с острой болью вспомнила, как давно не держала в руках книгу. Не чувствовала шершавости бумаги под пальцами, не вдыхала её запах. С первым теперь были проблемы, но запахи… Запахи я чувствовать ещё не разучилась, и потому мысль о книге стала притягательной вдвойне.

Здесь, в интернате, литература мне не попадалась – ни одна из девчонок не была замечена мною за чтением, а где взять книги – я не имела ни малейшего понятия.

… — Вера, — позвала я, прерывая очередную её историю. — Ты случайно не знаешь, где я могу раздобыть что-нибудь почитать?

— Ну ты скажешь тоже! Тебе заняться что ли нечем? — фыркнула та. — Мультиков по вечерам мало? Ишь ты, книги читать… Да ладно, шучу я, — успокаивающе произнесла она, увидев моё выражение лица. — Просто нам тут как-то не до чтения. Библиотека была, но год назад её прикрыли, а книги заперли в подвале под главным корпусом.

— Потому что знание – опасная сила, — тихо, словно делая научное открытие, произнесла Аня. — Вообще-то, я знаю кое-кого, кто знает кое-кого, кто может раздобыть что угодно, в том числе и книги. Ну, или почти что угодно.

— Познакомишь? — с надеждой в голосе спросила я.

— Завтра, — кивнула Аня. — Или тебе что, нужно прямо сейчас?

В ответ кивнула уже я. Мне почему-то ужасно захотелось увидеть бумагу, насладиться её запахом, ощутить её прикосновение к коже, подержать в руках… В руках… Машинально взглянув на протез, я сглотнула.

— Лучше бы сейчас. Завтра опять работать…

— Хорошо. Но что бы ни случилось, никому не говори, что это я тебе рассказала.

— Я унесу эту тайну с собой в могилу! — торжественно поклялась я.

* * *

Аня проводила меня до выхода из барака, проинструктировав на ходу, а затем скрылась в темноте коридора. Комендантский час вот-вот должен был начаться, поэтому мне следовало поспешить, чтобы не наткнуться на патруль с риском загреметь на ночь в одиночный карцер. Я аккуратно выглянула из-за угла побитой временем кирпичной стены – от корпуса мальчишек меня отделяло метров сто. Вокруг никого не было видно, и лишь со стороны плантации доносились голоса – кто-то вскрикивал, вопли смешивались с многоголосым хохотом и звонкими шлепками.

Чувствуя себя настоящей шпионкой, я торопливо пересекла открытое пространство, добралась до стены и прилипла к собственной тени. Как раз вовремя – из дверного проёма показался дежурный охранник в серой форме. Он вышел на дорожку, пошарил в карманах, щёлкнул зажигалкой и закурил. Тусклый огонёк выхватил из полутьмы его упитанное щетинистое лицо. Достав мобильный телефон, он принялся сосредоточенно водить пальцем по экрану, и сквозь ночь поплыли приглушённые звуки какой-то игры.

Стараясь не шуршать травой, я пробралась вдоль здания к искомому окошку на первом этаже, из которого струился робкий неяркий свет свечи – тёплый, живой, так не похожий на унылые люминесцентные лампы интерната. На облупленном потолке играли отсветы, а изнутри слышались приглушённые голоса.

Присев под самым окном, я тщетно пыталась различить слова. Наконец, выждав некоторое время и набравшись смелости, схватила маленький камешек и швырнула его в стекло. Отрывистый стук – и голоса стихли. Тишина повисла плотной завесой. Выждав ещё немного, я бросила камень побольше.

За окном мелькнула тень, створка со скрипом приоткрылась, образовывая щель, и кто-то ядовито прошипел:

— Кого азазел таскает по ночам, балкон дир ин коп?!

Каким-то необъяснимым чутьём я сразу поняла, что это он. Тот самый, кто мне нужен. Оглядевшись по сторонам, я произнесла кодовую фразу:

— Горит борода у соседа – свою намочи!

Последовала пауза, такая густая, что её можно было резать ножом. Створка со скрипом приоткрылась, и следом показалась круглая, как месяц, физиономия Кацмана, местного счетовода, который целыми днями безвылазно сидел в складской конторке.

— Ну? — коротко бросил он, озираясь. — Говори быстрее, у меня тут не салон красоты.

— Мне нужны книги, — выпалила я.

— Ты с ума сошла?! — Он аж поперхнулся от возмущения. — Никогда этого вслух не произноси, особенно слова «мне нужны»! Особенно ночью! Особенно здесь! — Он вытер платком вспотевший лоб. — Уж я-то знаю, что тебе по-настоящему нужно – немного ума в эту пустую головушку. Сейчас начнётся комендантский час, так что беги-ка ты обратно, иначе у нас обоих такой гембель начнётся, что мама не горюй! Все наши дела завтра обсудим. Барур? Ясно?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Придёшь в конторку, охране скажешь, что тебе нужна… инвентаризация остатков сырья. Понятно? Ин-вен-та-ри-за-ци-я. А теперь – марш отсюда! Шалом алейхем и хороших снов, какие там ещё бывают…

Окно захлопнулось, словно рот на замок. Мне ничего не оставалось, кроме как, пригибаясь, пуститься обратно ни с чем. Остаток вечера я провела на кровати, уставившись в потолок и ощущая, как под рёбрами ноет странная смесь разочарования и надежды. Завтра. Всё решится завтра…

* * *

… Облокотившись на стену возле входа на склад, я переводила дух. Каких-то десять минут назад я впопыхах впихивала в себя обед, а теперь примчалась сюда с единственной целью – успеть выторговать у Кацмана пару книг до того, как начнётся вторая смена в мануфактуре. У дверей, перекрыв собой полсвета, восседал амбал Маккейн, глядя на меня сверху вниз.

— Мне… к Кацману, — выдохнула я, стараясь не ловить воздух ртом. — В шейном цеху путаница с остатками полотна. Нужно сверить данные.

— И никого поздоровее не нашлось? — Вечно полупьяный Маккейн брезгливо сплюнул на землю и посторонился, освобождая дорогу. — Валяй, только быстро, а то опоздаешь на работу. Начальство узнает.

Прошмыгнув внутрь, я быстро прошла по коридору, пахнущему пылью и старым деревом, и очутилась в маленьком кабинете. В самом углу за столом, похожим на островок в море папок и бумажных гор, восседал Наум Кацман. Перед ним лежала распахнутая конторская книга, а его пальцы с проступающей синевой жилок медленно, с нажимом выводили в ней аккуратные циферки. Глаза его не отрывались от допотопного калькулятора. При моём появлении он прервал своё гипнотическое действо и поднял взгляд уставших красных глаз.

— Закрой дверь, — велел он. Я послушалась и аккуратно прикрыла дверь. — Так это ты – вчерашний заяц под моим окном? Кто тебя ко мне подослал? Проверяющие из администрации?

— Да никакая это не проверка! — возмущённо воскликнула я. — Неужели мир сошёл с ума настолько, что обычное чтение стало вдруг преступлением?!

— Ах, дитя моё. — Он снял очки и устало потёр переносицу. — Может быть, где-то в большом мире всё иначе, но здесь это не поощряется. Всё, что отвлекает от работы – подозрительно. Поэтому мы с тобой будем умными девочками и мальчиками и не станем нарушать правила. Как и возвращаться к этому разговору. Фаршейен зик? — нарочито громко спросил Кацман, накарябал что-то на уголке желтоватого листа и косо оторвал его. Затем поднял овальное короткостриженое лицо, небрежно бросил скомканный клочок бумаги на край стола и продолжил: — Никаких книг, просто делай то, что делают все. А теперь оставь меня. Работы – как грязи после дождя.

Я некоторое время смотрела то на Кацмана, то на комок бумаги, а счетовод уже погрузился в расчёты, позабыв о моём присутствии. Неуверенно сунув клочок в карман, я попятилась к двери. Выбравшись на улицу, я украдкой развернула листок и прочла:

«3 ампулы фентанила. 9 вечера, дальняя стена склада, белый кирпич» …

* * *

Единственным местом, где я могла достать фентанил, был лазарет, но требовался веский повод, чтобы туда попасть. На ужине, в то время как Вера и Аня с аппетитом уплетали свои порции, я обдумывала план. План, в котором мне отчаянно требовалась сообщница.

— Вера, мне нужна твоя помощь! — прошептала я, наклонившись к ней так близко, что наши головы почти соприкоснулись.

Она оторвалась от макарон, и глаза её блеснули любопытством.

— Всё, что угодно, лишь бы от этой тоски подальше, — прошептала она в ответ. — Что задумала?

— Поможешь мне с небольшим спектаклем? Нужно взять кое-что в лазарете, в приёмной Хадсона. А ты должна отвлечь внимание старшего смены.

— А с нас шкуру не снимут, если спалимся? — с неуверенностью в голосе спросила Вера.

Было видно, как в ней борется природный авантюризм и опасение за своё благополучие.

— Если всё сделаем правильно, никто ничего не узнает. Перед пересменкой остаётся только один дежурный, поэтому будет легко…

Я изложила Вере замысел, и её авантюризм одержал полную и безоговорочную победу. После ужина мы выбрались на свежий вечерний воздух и направились в сторону больницы. До условленного часа оставалось около тридцати минут…

В ответ на робкий стук в дверь кабинета раздался голос:

— Войдите!

Постаравшись придать своему лицу выражение трагичности и страдальческой муки, я открыла дверь. За столом сидела Эшли из старшей группы. Я проковыляла внутрь помещения, плюхнулась на кушетку и застонала:

— Всё невыносимо болит… Ноги, руки… Кажется, они сейчас отвалятся… Не могу ходить, такое чувство, будто всё горит и замерзает одновременно!

Дежурная поднялась из-за стола, подошла и аккуратно взяла меня за руку. Я застонала пуще прежнего, Эшли с неуверенным видом принялась заглядывать мне в лицо.

— Сильно болит? Где?

— Везде… Мне бы обезболить как-то, чтобы я могла добраться до своей комнаты…

Бросив неуверенный взгляд через плечо, она пробормотала:

— Доктор только завтра будет…

Я причитала и стонала пуще прежнего, и наконец Эшли сдалась.

— Ладно, я дам тебе анальгин и позову Артура, он на втором этаже. Он тебя проводит. Потерпи немного, хорошо?

С этими словами она подошла к шкафчику, достала из кармана связку ключей и щёлкнула замком. В этот самый момент дверь с треском распахнулась, и показалась вторая актриса погорелого театра – Вера. Схватившись за живот, она с душераздирающим воплем сползла по косяку на пол, а Эшли ойкнула и бросилась помогать моей подруге подняться на ноги. Секунду спустя она уже сидела возле Веры и лихорадочно её ощупывала.

— Живот! Мой бедный живот! Режет! — выла Вера, закатывая глаза так искусно, что я едва не поверила сама.

В два шага оказавшись у открытого шкафчика, я пошарила взглядом по неровным рядам пузырьков и ампул. Наконец, разглядев в полутьме стеклянные капсулы знакомой формы, я бросила взгляд на Эшли, неуклюже сгребла в платок целую пригоршню ампул и так же стремительно метнулась к кушетке…

Пока я лежала в лазарете, я хорошо запомнила, как выглядят ампулы с анальгетиком, но в полутьме и спешке подписи было не разобрать, и оставалось лишь надеяться, что я не ошиблась.

Через секунду по комнате разлетелся звон стекла, в разные стороны брызнули мелкие осколки разбившейся о плитку пола ампулы. Вера сбавила накал трагичности, Эшли помогла ей подняться, не обратив внимания на выпавший из шкафчика пузырёк, и усадила на кушетку рядом со мной. Деланно удивившись, я воскликнула:

— Верочка, ты же прекрасно знаешь о своей аллергии на рыбу! Зачем ты её ела?!

— Я думала… Думала, что от хорошо прожаренной ничего не будет, — картинно кряхтя, отвечала подруга.

Хрустнуло под подошвами мягких тапочек разбитое стекло, Эшли ойкнула и вздохнула:

— Вот незадача, Хадсон меня теперь прибьёт…

Она сгребла осколки совком и высыпала в ведро, а затем принялась копошиться в содержимом шкафа. Вскоре она вернулась к нам, выдала по паре разноцветных таблеток и дала их запить. Мы немного посидели, Вере почти сразу «стало лучше», и она сама вызвалась проводить меня до нашей комнаты.

Поблагодарив Эшли, мы откланялись и покинули лазарет. В полутьме Вера подмигнула мне и отправилась в сторону корпуса, а у меня ещё оставалось незавершённое дело. В отдалении галдели дети – младшая группа стайкой галчат вприпрыжку неслась смотреть мультфильмы, а это означало, что времени почти совсем не оставалось.

Тёмными тропинками я добралась до условного места, кое-как разыскала в стене кирпич с пятном побелки, вытащила его за уголок и оставила в нише платок с завёрнутым в него фентанилом. Ампул, хоть и вовсе без подписей, я насчитала целых семь, поэтому моё задание оказалось перевыполненным…

Через какое-то время я уже сидела на своей кровати. Аня с Верой удалились на мультсеанс, а я с волнительным нетерпением ожидала, что же будет дальше. Сдержит ли Кацман своё слово? Стоил ли того мой риск? Ведь если бы Эшли поймала меня с поличным – дело, скорее всего, кончилось бы неделей карцера. Я предвкушала тот момент, когда смогу хоть ненадолго, но окунуться в другой мир, подальше отсюда. В мир фантазий – туда, где я могу быть кем угодно, прожить чужую жизнь от начала и до конца, хотя бы поставив на паузу свою собственную.

За размышлениями время летело незаметно, за окном совсем стемнело, и вскоре в вечернем сумраке кто-то коротко свистнул. Я встрепенулась, подошла к стеклу и выглянула наружу. В темени улицы ничего не было видно, а прямо перед глазами, на внешнем подоконнике лежала пара избитых временем томиков. Сердце моё заколотилось в предвкушении, я открыла окно и жадно схватила книги – одной оказался «Принц и нищий» Марка Твена, а у другой не было обложки и доброй трети листов – лишь понятно было, что это сборник стихов. Ну что ж, это тоже очень хорошо!

* * *

Накануне я засиделась допоздна, но это нисколько не навредило моему романтическому настроению. Я порхала. Мой разум, так долго голодавший, наконец получил свою пищу – строки, рифмы, целые миры, уместившиеся в потрёпанном томике. В общем гомоне и суете утренней столовой я подлетела к столу мальчишек и дёрнула Отто за рукав:

— Приходи сегодня после смены. За прачечной. Я буду ждать.

Оторопевший юноша уставился на меня и попытался что-то сказать, но я уже уплывала между рядов в сторону девочек. Начинался день, полный сладостного предвкушения – я наконец-то набралась смелости пригласить Отто на свидание, и теперь с нетерпением его ждала…

В цеху день летел незаметно, стежок за стежком шли ровными рядами, закройщица не успевала подкладывать материал, и я наслаждалась жизнью. Удивительно – как мало нужно человеку для счастья, но ещё более удивительным было то, что найти это счастье можно даже в детском интернате посреди войны в перерывах между ежедневным рутинным трудом…

В глухом углу огороженной территории, за корпусом прачечной, притаившись в кустах, я ждала своего друга. Над трёхметровой оградой догорало зарево уходящего дня, а я прижимала к груди драгоценный сборник стихов. В отдалении послышались приближающиеся шаги, вскоре зашуршала трава, громогласно затрещали кусты, и передо мной возник лохматый, запыхавшийся Отто.

— Фу-ух… Пронесло, ни одного патруля, пока добежал. — Он улыбнулся, и в его глазах отразилось то же закатное небо. — А помнишь, как они раньше по ночам с фонарями шлялись? Словно призраки.

— Может, война и правда кончается, — прошептала я. — Может, скоро мы выйдем наружу, и эти стены останутся лишь в воспоминаниях.

— Очень на это надеюсь.

Отто присел рядом, и его плечо коснулось моего. Покопался в кармане и чиркнул зажигалкой. Тут же противно завоняло сигаретным табаком, но мне было всё равно – я вовсю наслаждалась моментом. Сквозь плывущее над головой облако сизого табачного дыма мне загадочно подмигивали проступавшие на небосклоне звёзды. Казалось, они знали что-то очень важное для меня, и стоило мне только спросить, как они тут же поведают свою тайну.

Я достала коротенькую восковую свечку – ещё одно своё маленькое сокровище – и вставила её в одну из извилистых трещин в бетоне. Отто понял без слов, наклонился и бережно прикоснулся к фитилю кончиком сигареты. Робкий огонёк ожил, затанцевал, отбрасывая на стену наши колеблющиеся тени. В его свете мы были не двумя интернатскими подкидышами, а великанами, владеющими целым миром – этим крошечным уголком Вселенной, где были только я и мой друг.

Я открыла книгу. Страницы пахли пылью, временем и обещаниями.

— Мальчик с девочкой дружил… — начала я, и голос прозвучал незнакомо, тихо и звонко одновременно, — мальчик дружбой дорожил. Как товарищ, как знакомый, как приятель, он не раз провожал её до дома, до калитки в поздний час. Очень часто с нею вместе он ходил на стадион, и о ней, как о невесте никогда не думал он…

— И… что ты хочешь этим сказать? — настороженно прервал меня Отто.

— Этот стих будто про нас написан, — улыбнулась я, глядя на него исподтишка.

— Его ведь сочинил человек, Лиз. Про людей. — Он потёр затылок. — Это к любому можно примерить. А я… Я пока не готов о таком думать. О женитьбе… и прочем.

— Да я тоже, — выдохнула я, и внутри что-то ёкнуло, словно маленький шарик, наполненный светом, лопнул, оставляя после себя горчинку. — Это просто стихи.

Я понимала умом, что огорчаться глупо, но почувствовала себя отверженной, ведь мне, кажется, нравился Отто. Удивительно – как одна короткая и незначительная фраза способна в корне изменить настроение. Отряхнувшись от набегающих мыслей, я перелистнула несколько страниц и открыла первую попавшуюся:

— На дверях висел замок. Взаперти сидел щенок. Все ушли до одного – в доме заперли его. Мы оставили Трезора без присмотра, без надзора…

— Дай-ка мне. — Отто мягко забрал у меня книгу. — Нас учили в школе русскому, второму языку Конфедерации, но читаю я по-русски не очень…

— А говоришь отлично, совсем без акцента, — заметила я. — Совсем за русского сошёл бы.

— Были хорошие учителя… Вот, отличный стих. — Отто нахмурился, вглядываясь в строки при тусклом свете, и начал читать, тщательно выговаривая каждое слово: — Последние лучи заката лежат на поле сжатой ржи. Дремотой розовой объята трава некошеной межи. Ни ветерка, ни крика птицы! Над рощей – красный диск луны, и замирает песня жницы среди вечерней тишины…

Я машинально подняла голову – яркие огни звёзд всё так же подмигивали нам, но было уже темно, и нечему было развеять тьму, кроме нашей свечки – у Каптейна не было луны. Из шести планет Сектора естественными спутниками обладали только три – притом, Циконии с её двумя лунами повезло больше остальных, – и я вдруг поразилась тому, как причудливо распоряжается судьба – написанные на Земле много веков назад стихи пронеслись через время и пространство, чтобы оказаться тут, в световых годах от своей родины. И теперь при свете свечи из разодранной книги их втихомолку читают друг другу пара ребятишек.

Каково это – исчезнуть, но оставить вечный, чёткий след в истории? Поэт умер, но слово его живёт спустя века, и будет жить дальше, передаваться из уст в уста, из поколения в поколение, явно или тайком…

Свеча горела, и мы читали по очереди. Сначала я, потом он, потом снова я… Я слушала его голос, немного напряжённый, но такой тёплый, и боялась дышать, чтобы не спугнуть это хрупкое мгновение. Ведь стоит только неловко пошевелиться – и оно уйдёт безвозвратно, растворится во времени, потеряется в его бурном потоке…

И оно ушло, растворилось – свеча в последний раз вспыхнула и потухла, оставив во тьме скрюченный огрызок фитиля, торчащий из лужицы воска.

А потом мы сидели в наступившей темноте плечом к плечу и смотрели в небо, устланное чужими созвездиями.

— Как думаешь, что там, за стеной? — тихо спросил Отто.

— Не знаю. Может, леса, в которых мы будем гулять. Или города, где никто не будет нас знать. Где мы сможем быть… просто собой.

— А я хочу увидеть океан, — прошептал он. — Я думаю, он точно пахнет настоящей свободой…

Мы мечтали вслух о будущем – том самом, что непременно ждёт нас за этими стенами. Каким оно будет и что принесёт? Если бы только можно было краешком глаза заглянуть вперёд и узнать свою судьбу…

Я не ведала, сколько прошло времени, но вокруг было тихо – лишь пара сверчков о чём-то спорили в зарослях вереса возле забора. Мы с Отто дождались, пока стемнеет окончательно, а потом бесшумно, украдкой вернулись к корпусам и разошлись в разные стороны. Где-то в душе, в самой её сердцевине, тихо горела свечка, даря свет и спокойствие…

… Впереди и вверху показался серебристый бок «Виатора». Его силуэт напоминал пчелу, поджавшую под себя лапки. Два выпученных «глаза» обтекателей венчали «голову» кабины, позади которой пристроился жилой отсек на четыре каюты. Корма представляла из себя большой грузовой модуль с ангаром внутри, атмосферные крылья были убраны в корпус, а титановые гермошторы окон – подняты. Уже отсюда можно было разглядеть тусклый желтоватый свет, проникавший в безвоздушное пространство через толстые прямоугольные ферропластовые окна, забранные изнутри совершенно дико смотревшимися плотными бирюзовыми шторами.

В борту «Виатора» приоткрылись пара небольших пазов, и маневровые сопла дали короткий импульс для корректировки орбиты. Наш глайдер обогнул корабль и оказался прямо напротив шлюза в его корме, а из динамика раздался нетерпеливый голос дяди Вани:

— Ну, наконец-то вы добрались! Осторожно, двери открываются…

Радио пискнуло и замолчало, а в блестящем корпусе «Виатора» проступила щель. Брызнул наружу яркий свет, медленно пополз вбок цилиндрический переходник, открывая перед нами почти белоснежные стены атмосферного шлюза. «Шинзенги» вплыла внутрь и мягко приземлилась на брюхо, а переходный отсек с гулом двинулся в обратном направлении. Щелчок… И ещё полторы минуты свиста нагнетателей, заполняющих камеру кислородом.

Я перегнулась через Мэттлока и пихнула в бок храпящего Марка.

— Где это мы? — Он встрепенулся и принялся осоловело оглядываться по сторонам. — А, ну да…

— Слышь, соня, ты кнопочку-то нажми.

— Да, точно, точно… Что-то меня сморило…

Марк отключил автопилот, погасил приборы и поднял двери. Я выбралась из глайдера, с хрустом потянулась и направилась из шлюза в грузовой отсек. Мэттлок с Томасом на руках выкарабкался с пассажирского сиденья и, осматриваясь по сторонам, засеменил следом за мной. Ангар освещался немногочисленными газовыми лампами, вдоль стен крепились всяческие инструменты, металлические баллоны, аккумуляторы и запасные детали корабля, а в углу сиротливо примостился громоздкий дизельный генератор.

А вот и моя любимица у стенки – забранный брезентовым полотном трофейный гравицикл «Хускварна». Проходя через просторное помещение, я проводила взглядом свою прелесть. Из-под полотна таинственно выглядывал матово-чёрный изгиб одного из тяговых двигателей.

По правде сказать, я была без ума от этой штуки, которая досталась мне совершенно случайно. Лучшее, что могло со мной случиться – это полёт тёплым вечером до ближайшей реки, где я могла искупаться в полном одиночестве, а на обратном пути с высоты птичьего полёта проводить местное светило за горизонт, пока ветер бьёт в лицо и развевает волосы. Рекам летней стороны Земли, разумеется, равных не было…

Дверь в жилой модуль с мягким жужжанием поднялась, и нам навстречу, шурша прорезиненными траками, выкатился дядя Ваня.

— А вот и мои блудные птенцы! — радостно заскрипел он динамиком. — Лиза, Марк… И, если не ошибаюсь, сам профессор Рональд Мэттлок! Для меня честь! — Подкатываясь всё ближе, он протянул вперёд один из манипуляторов, пока Мэттлок стоял, разинув рот, и обескураженно смотрел на чудо кибернетики. — Я наслышан о вас. Буквально зачитывался вашей работой о ксенобиологических артефактах цивилизации Кел-Та. У меня даже есть в памяти её цифровая копия! Тяговый локомотив археологии, добрая сотня публикаций, научные степени и звания… А это у вас на руках что такое? Собачку с собой привезли?

Мэттлок стоял с лицом человека, который только что увидел, как его бульдог сел за рояль и заиграл Рахманинова. Придя в себя, он деликатно пожал манипулятор дяди Вани.

— Благодарю вас за радушный приём, Иван… Как вас по отчеству?

— О, бросьте церемонии, Рональд, — всплеснул щупальцами старик. — Зовите меня по имени. Мы с вами почти ровесники! Ну, если округлить до ближайшего столетия… Я ненамного старше вас… А это что у вас такое милое? На собачку не похоже, на кошечку тоже…

— Это Томас, — представил он своё сокровище. — Предлагаю считать его моим… питомцем. Целая вселенная в одном существе.

Дядя Ваня захохотал, и уже слегка освоившийся Мэттлок робко улыбнулся в ответ. Он так и продолжал держать на руках свернувшуюся гусеницу-переростка. Вспомнив о том, что беспокоило меня каждый раз, когда нам приходилось пользоваться планером, я упёрла руки в боки и приняла грозный вид:

— Дед, найди уже эту треклятую дыру в боку машины! Или мне придётся самой лазить в ней с паяльной лампой? В этой древней рухляди околеть можно, да и вообще, давно пора сдать её в утиль!

Я решила дать себе наконец твёрдое обещание – либо он заделает дыру, либо я окончательно выгребу ложкой из консервной банки его старые мозги.

— На какие шиши, простите, юная леди? — проскрежетал дядя Ваня. — Где я тебе достану «отстреленный» от сети глайдер, да к тому же новый? Тут бы помощь Кардана не помешала, но ты же помнишь, как закончилась последняя наша встреча… Ладно, не смотри на меня так, поищу я твою брешь. И в очередной раз не найду, потому что никакой бреши там нет. Но я обещаю проверить ещё раз… — Немного помедлив, Ваня скомандовал: — Надюша, компенсаторы заряжены?

Глубокий женский голос, механический, но чем-то отдалённо напоминающий живой, раздался из репродуктора:

— Гравикомпенсаторы полностью заряжены. «Виатор» готов к манёвру.

— Тогда включай их и бери курс к Воротам. И доложи общую обстановку. Что-то, кажется, сильно фонит здесь, у Джангалы. Почище, чем старый корабельный кинетический процессор…

Двигатели заработали, и я ощутила мягкий удар по ногам – компенсаторы погасили резкий толчок, и корабль начал набирать скорость.

— Маршрут к Вратам построен, — сообщил компьютер. — Расчётное время прибытия к Переходу: шесть часов и двадцать одна минута. Докладываю статус: местная звёздная активность в норме. Радиационный фон немного повышен – пятьдесят четыре микрозиверт в час: остатки джета от аккреционного диска после взрыва сверхновой в туманности Орёл. Опасность облучения отсутствует, все системы работают в штатном режиме. Приятного полёта.

— Спасибо, милая, — с почти человеческой нежностью в механическом голосе ответил дядя Ваня. Затем изменившимся голосом обратился к гостю: — Ну, Рональд, пойдёмте, я устрою вам небольшую экскурсию по кораблю. Уверен, моя коллекция процессоров вас заинтересует…

С этими словами он приобнял Мэттлока манипулятором и увлёк его в глубь жилого модуля, оставив нас с Марком наедине. Смачно зевнув, тот почесал пузо сквозь майку и пробубнил:

— Надо бы подкрепиться… Чем-нибудь этаким, сытным… Может, тем самым супом из питательной пасты с ароматом курицы?

— Марк, что же ты за человек-то такой…

Я поднесла ладонь к лицу, покачала головой и устало направилась в свою каюту – мне хотелось поскорее смыть с себя душную и потную Джангалу и согреться после подъёма сквозь её ледяную стратосферу…

Я ничего не имела против японской «Шинзенги». Наша машина была хоть и видавшей виды, но эта лошадь ещё могла послужить. Однако, она была моей ровесницей, и мне не хотелось однажды остаться без кислорода в заглохшей консервной банке между небом и землёй. Но помочь нам относительно дёшево мог только один человек – механик-отшельник Кардан…

Груз запчастей, который мы полгода назад контрабандой доставили нашему хорошему знакомому Кардану на Цереру-1, оказался бракованным. Не весь груз, но самое важное – полсотни бортовых компьютеров, вся партия. Предъявить претензии продавцу было уже невозможно – лицензиаты «Крайслера» нагрянули к нему домой со спецназом по чьей-то наводке.

Дядя Ваня же, зачистив все следы, залёг на дно для всех – в том числе для Кардана, за которым на тот момент уже шло наблюдение. Все транспортные вопросы теперь приходилось решать на стороне, в результате чего мы лишились дешёвого техобслуживания и, что ещё хуже, надёжного выхода на краденные и перепрошитые планеры…

Позади меня с шелестом опустилась дверь в каюту, и я наконец-то осталась наедине с собой. Сложив кобуру с пистолетом на столик и скинув ботинки, я подошла к панорамному окну и облегчённо разделась. Под нами, постепенно отдаляясь, проплывал округлый бок зелёной планеты. Когда он скрылся из виду где-то под днищем «Виатора», я была обнажена.

Всё это время, обнаружив присутствие человека, корабль любезно подогревал пол каюты. После промозглого глайдера биотитановые ступни приятно окутывались теплом – в мозг поступали сигналы от электрофизиологических терморецепторов на подошвах. Мне нравились эти ощущения.

И мельком я в очередной раз восхитилась тем, насколько далеко человек зашёл в деле постановки технологий себе на службу. Мехапротезы были оборудованы всем набором рецепторов, почти полностью взаимодействуя с центральной нервной системой, и идеально отзывались на входящие сигналы ювелирными движениями суставов и пальцев. Имелась даже имитация боли – ровно в той степени, чтобы сообщить мозгу об опасности, но при этом оставить сознание в полной ясности…

Я смотрела на себя в зеркало в полный рост в углу каюты и мягко поводила блестящими, чуть прохладными графеновыми пальцами по титановым бёдрам. Мощные сервоприводы, заменявшие мышцы ног, тёмной матовой синевой проглядывали меж титановых вставок, на которых едва поблёскивало тусклое свечение космического пространства по ту сторону окна.

Вдоволь налюбовавшись биомеханикой, я прошла в душ и встала под струю воды. Блаженство разливалось по телу, пока едва тёплая жидкость смывала с меня сегодняшний день, и я долго стояла и никак не могла собраться с силами, чтобы выйти. Выключив наконец воду, которая ушла на рециркуляцию, я вернулась в каюту, облачилась в чистое бельё и решила заняться механической работой…

Одна из стен каюты представляла собой гардероб. Я распахнула его, сдвинула в сторону одежду и коснулась скрытого сенсорного модуля в дальнем углу. Датчик опознал меня, и створка тайного оружейного шкафа откатилась в глубь паза в стене. Лампочка внутри отделения загорелась мягким голубоватым светом, выхватывая из темноты металлические ложементы с оружием и полки с экипировкой. Разрядив пистолет, взятый с собой на дело, я уложила его на место. Мне нравилось, когда в оружейной царил полный порядок.

Взгляд мой неспешно перемещался от одной смертоносной игрушки к другой. Автоматический карабин цвета матового хаки выделялся своими рублеными линиями и слившимся с ним в убийственном дуэте подствольным гранатомётом. Рядом, из полутьмы оружейного шкафа хищно щерился полуавтоматический дробовик. В задумчивости я коснулась сложенного приклада и кинула взор на свою любимицу – снайперский рельсотрон в разложенном виде. Длинный ствол из спаренных сверхпроводящих электродов стоял в отдельном ложементе, переливаясь индукционными модулями…

В нишах покоились аккуратно сложенные обоймы для карабина, пистолета и дробовика с разнообразными патронами – бронебойными, разрывными, электромагнитными и даже со смещённым центром, – и небольшие плоские магазины со стальными шариками, которые магнитная винтовка разгоняла до почти трёх километров в секунду. Заряженные сменные энергоячейки, набор для чистки, пара универсальных визоров, кинетический бронежилет, пояс постановки помех, капсулы с боевыми стимуляторами…

Моя коллекция, бережно собранная в различных уголках Сектора. Нелегальный арсенал, вызывавший болезненный трепет в груди. Моя страсть, которой я почти ни с кем не могла поделиться. А с теми, с кем могла – не хотела…

Я взяла интерфейс для калибровки, прихватила шлем боевой симуляции и вышла в середину комнаты. Секундой позже я уже была в подземном бункере, а перед глазами побежали буквы: «Уничтожить отряд. Освободить заложников». Я превратилась в инстинкты, а отточенные за годы тренировок рефлексы работали практически без моего участия… Хоть со стороны могло показаться, что я просто стою на месте, это было не так – мозг воспринимал виртуальную среду, как реальность, принимая сигналы от раздражителей и реагируя в ответ – прямо в нейроинтерфейс…

Через некоторое время, когда задача была выполнена, а пленник – спасён, я отключила симуляцию, вернула шлем на место и достала автоматический дробовик. Отработанными движениями разобрала его на составляющие, смазала, собрала воедино и, усевшись прямо на кровати, принялась за рекалибровку. Оружие вскоре могло понадобиться, поэтому оно должно быть в полной готовности. После того, как я управилась с системой наведения, приоритезации и проверила модуль взаимодействия с нейром, закрепила оружие в ложементе, заперла оружейный шкаф и отправилась на прогулку по палубе корабля.

Уже в коридоре я услышала дружный хохот пары глоток – механической и живой. Неспешно прогулявшись в сторону источника смеха, в кают-компании я обнаружила дядю Ваню и профессора Мэттлока. Они о чём-то оживленно беседовали, разыгрывая партию в шахматы.

… — Нет, Рональд, я категорически не согласен с такой постановкой вопроса… Вопреки… Благодаря… Это всё не то. Человечество просто принесло очередную жертву божеству прогресса, если угодно. Я бы сравнил это с реактивным двигателем – когда из сопел вырываются сотни тысяч и миллионы человеческих жизней и толкают вперёд науку и технологии. Улавливаешь аналогию? Вспомни… Первая Мировая – наручные часы, бумажные носовые платки, кварцевые лампы, нержавейка…

— Застёжка-молния, — робко вставил профессор и добавил: — Конь на E3…

— Да, молния! Системы связи, наконец. Вторая Мировая – реактивный двигатель, компьютер, ядерная энергия…

— Пенициллин. Да, я понимаю, к чему вы клоните, Иван, но посмотрите шире. Вся вторая половина двадцатого века и первая четверть двадцать первого – это движение вперёд. Почти восемьдесят лет без больших войн! Миниатюризация, троичные вычисления, а потом и Луна, наконец…

— Шах, дорогой мой! — триумфально прощёлкал дядя Ваня. — Нет, Рональд, Луна была уже после начала Большого Передела, как и троичный компьютер. А потом – скатывание Европы в хаос, китайско-американский конфликт, Водная война… Человек неспособен к развитию без войны, так уж он устроен… Биологический код.

Я прислонилась к дверному косяку, скрестив руки, наблюдая за этим дуэтом мыслителей. Дядя Ваня заметил меня первым.

— Лизонька! Что ты там стоишь, как цапля в камышах? Не стесняйся, присоединяйся к нашему интеллектуальному бою без правил! Хочешь кофейку? У меня рецептик новый, ко̀пи лювак с корицей. Секундочку… Так о чём мы?.. Ах, да! Где было человечество до начала Водной Войны? Топталось на месте, сжимая в потных лапках смартфон с десятью камерами, вот где!.. Вот и кофе. Держи, солнце моё…

В корпусе дяди Вани открылся небольшой лючок, и комнату наполнил крепкий пряный аромат. Дядя Ваня, не отвлекаясь от доски, манипулятором достал из лючка кружку и протянул в мою сторону. Я подошла, устроилась на диване рядом с профессором напротив дяди Вани, приняла дымящуюся чашку и, склонившись над ней, стала потихоньку дуть на горячую жидкость. Профессор поправил очки на носу, сделал ход и возразил:

— Не могу согласиться, Иван. Вы уже забыли, как русские освоили управляемый термоядерный синтез ещё до того, как вступили в Третью Мировую? И это при том, что они вышли из ИТЭР.

— Русские – это осаждённая крепость, — как нечто само собой разумеющееся, буднично констатировал старик. — Они всегда в состоянии войны, тихой или явной.

— Но проект «Преодоление» в итоге состоялся именно благодаря заделам мирного времени.

Дядя Ваня усмехнулся:

— Ну конечно, состоялся… Не мирного, а послевоенного – сперва надо было закидать друг друга бомбами. По-другому у нас, у людей, почему-то технологический уклад не сменяется, и в этом ты меня не переубедишь… Вам мат, профессор археологии.

— Иван, вы мухлюете? Я точно помню, что эта ладья стояла не здесь…

— Да что вы, как я могу? Руки-то, вот они! — Дядя Ваня с жужжанием поднял все свои манипуляторы и покрутил ими в воздухе.

Гул, отдающийся в корпус корабля, усилился – двигатели заработали на реверс. А это значит, что мы прошли ровно половину пути до цели. Неожиданно из коридора раздался витиеватый трёхэтажный мат. Чертыхаясь, появился Марк и с порога заявил:

— Сеньор Мэттлок, ваш червяк по коридору ползает без привязи! Я об него чуть не споткнулся! В следующий раз – обязательно наступлю!

— Ох, беда, я же дверь не запер… Лиза, можно, пожалуйста?

— Да, конечно… — Я привстала, пропуская профессора.

Археолог побрёл в коридор, бормоча что-то себе под нос, а Марк в трениках и растянутой майке – после сна, очевидно, – босиком прошлёпал к синтезатору пищи и, почёсывая взлохмаченную шевелюру, принялся нажимать на кнопки.

Когда профессор вернулся, а Марк устроился с порцией пюре и горстью сосисок, игра возобновилась. Под непринуждённую беседу о вреде переедания, элитных сортах алкоголя и предпочтительных местах для пляжного отдыха Мэттлок взял над Ваней реванш и сравнял счёт.

— Это же классический эндшпиль Ласкера! — всплеснул манипуляторами дядя Ваня. — Рональд, вы, оказывается, тёмная лошадка! Небось, противников дешёвыми сигарами одурманиваете?

— Увы, сигар с собой не вожу, и над Силезией я не летал, но и у вас на корабле мраморных лестниц не видать, — заговорщически подмигнул профессор.

— Наконец-то, Рональд! — вскричал дядя Ваня. — Наконец я встретил родственную душу, с которой можно обсудить тонкую иронию Ильфа и Петрова!..

Третий бой был сыгран вничью, и на доске остались два короля. У меня сложилось стойкое ощущение, что Мэттлок полностью контролировал ситуацию, поддаваясь там, где нужно, и просчитывая любое намерение дяди Вани. Сам дед, скорее всего, тоже о чём-то догадывался, но виду не подавал. Сыграв третью и самую долгую партию в ничью и отложив шахматы в сторону, старики принялись горячо рассуждать на тему преходящей писательской славы, короткого века знаменитых авторов и их непростой судьбы. О том, как всенародная любовь с лёгкой руки правящей верхушки перечёркивается, а книги изымаются и отправляются под замо͐к, а то и в костёр. В памяти почему-то всплыло круглое лицо счетовода Кацмана и горы конторских книг, которыми он обкладывался в своей каморке…

От пользы и недостатков государственной цензуры старики перешли к преимуществам одного политического строя над другим, а я по большей части молчала, попивая кофе, отчаявшись уже уследить за потоком сознания пенсионеров. Время плавно и едва заметно текло ленивой рекой…

* * *

Резко и неожиданно из репродукторов раздался механический голос Надюши:

— Внимание экипажу! Расчётное время прибытия к точке: десять минут. Членам команды – занять свои места.

— Ну что, дети, двигаем в рубку? — радостно воскликнул дядя Ваня. — Профессор, сейчас вам выпадет уникальная возможность насладиться видом гиперпространственной калитки прямо из кабины!

С этими словами он развернул корпус и покатился к выходу из кают-компании. Марк отправился к себе, чтобы проверить снаряжение, а мы с профессором последовали за дядей Ваней и, миновав длинный коридор, оказались на корабельном мостике. Три глубоких сиденья возвышались посреди кабины, на штурвальных колонках в полумраке светились сенсорные дисплеи. На широкой панели под обтекателем перемигивались разноцветными лампочками приборы.

Рассечённое надвое огромное панорамное окно открывало вид на космический театр. В центре сцены, на фоне золотистого свечения окружающих туманностей, висели два гигантских объекта. Голубоватый овал гиперпространственных Врат оттенял собой огненно-красный шар Омеги Волос Вероники – звезды, вокруг которой со скоростью сто тридцать тысяч километров в час обращалась Джангала. Отсюда обе громадины казались одного размера – с грецкий орех, но это была оптическая иллюзия – врата отстояли от звезды на расстоянии почти сорока миллионов километров и были «подвешены» над условным северным полюсом Омеги, питаясь энергией напрямую от звезды. Сейчас наш корабль «доруливал» маневровыми двигателями, чтобы разместиться на линии входа во Врата, параллельной диску вращения планет вокруг звезды.

Вопреки ожиданиям поток громоздких грузовых кораблей был невелик – сказывались выходные дни на Земле, под ритмы которой традиционно подстраивались другие планеты Сектора. Зато пассажирские чартеры, переполненные туристами выходного дня, не знали отдыха – и шли они преимущественно на Циконию.

Все шесть Врат в шести звёздных системах Сектора с самого своего возведения работали одинаково. На выход корабли выпускались каждые две минуты, и каждый корабль, проходящий сквозь врата, пропадал из нашего четырёхмерного пространства до того момента, когда габариты выхода позволят безопасно вписать в конструкцию все машины из «переданной» порции, исключая столкновение. Одну порцию каждые сто двадцать секунд. В зависимости от очереди ожидание могло составлять часы, и никто не знал, где всё это время пропадают исчезнувшие в гиперпространстве суда, но для экипажа переход происходил мгновенно…

Всполохи корабельного защитного поля радужными разводами прокатывались за толстым стеклом, и я мысленно поблагодарила предусмотрительного дядю Ваню, который в одиночку держал все системы «Виатора» в идеальном состоянии. Сейчас температура за бортом составляла шесть сотен градусов, и я почти физически ощущала напряжение от того, что меня от неё отделяет всего лишь пара метров.

Тишину нарушил голос Надюши:

— Постановка на вектор входа произведена… Сопряжение с координатором Врат произведено. Место в очереди: тридцать девять. Время до входа: тринадцать минут… Корректировка курса произведена. Отклонений – нет. Угрозы столкновения – нет.

В воцарившемся снова спокойствии под ровное гудение двигателя Мэттлок неподвижно стоял и глядел вперёд, в овал Врат. Он непроизвольно вцепился руками в спинку сиденья, костяшки его пальцев побелели. Сквозь полупрозрачную навигационную проекцию я напряжённо оглядывала пространство по бокам, приготовившись, если что, схватить штурвал для экстренного манёвра.

Чуть правее и впереди показался ребристый грязно-серый бок межзвёздного тягача с огромным белым числом «07» почти во весь борт. Он двигался немного быстрее нас, и вслед за ним на пространство справа наплывал контур громадного орбитального грузового модуля, который был больше тягача в несколько раз. Интересно, что везут? Груз редкозёмов? А может быть, наливное топливо? Вполне могло быть, ведь на Земле уже почти исчерпали нефть, но отказаться от двигателей внутреннего сгорания полностью так и не смогли. И эта машина, определённо, будет проходить через Врата в одиночку – уж слишком жирная…

Семёрка – счастливое число. Я не очень-то верила в символы, но во мне мерцала робкая надежда, что на этот раз у нас всё получится, и уж вторую часть артефакта мы точно не упустим. Главное – не терять время, действовать быстро, решительно и нагло.

— Внимание экипажу, — сообщила Надюша. — «Виатор» определён в седьмой цикл. Время до входа: десять минут…

Два на семь – итого четырнадцать минут. Когда мы появимся на той стороне, Вселенная станет как минимум на четырнадцать минут старше нас.

Впереди полыхнула вспышка – с той стороны овального пузыря появилось звено звездолётов, прибывших из других систем. Сложно представить, насколько ярким был этот всполох, если даже после того, как корабельный защитный экран отфильтровал и приглушил свет, у меня рябило в глазах. Я зажмурилась несколько раз – перед глазами, постепенно растворяясь, плыли белые точки…

Через считанные минуты мы преодолеем расстояние и время и окажемся за многие парсеки отсюда – странная разношёрстная компания в поисках наживы. А может быть, не только наживы, но чего-то большего? Я покосилась на Мэттлока, которому недавно открылась, словно старому знакомому. Стоило ли рассказывать ему о сокровенном? Почему я вдруг решила довериться человеку, которого вижу в первый раз в жизни? Эмоции, обстановка, а может быть, он напоминал дедушку, которого мне так не хватало? Профессор вдруг тихо произнёс:

— Не волнуйтесь, Лиза, ваша история в надёжных руках.

В этот момент у меня похолодело внутри – никак не могу привыкнуть к тому, что он читает мои мысли. А старик скрипуче продолжал:

— Сейчас вы чувствуете ветер обстоятельств, ощущаете его присутствие. Тот самый ветер, который несёт наше утлое судно по жизненному пути, кидает из стороны в сторону. Если бы мы были полноправными владельцами своей жизни, сами могли выстраивать её по своему усмотрению… Так ведь не можем, лишь обстоятельства толкают нас к переменам. Судьба, если угодно.

Судьба… О ней говорил мне старый хитрый телепат, который заранее предвидел наше появление и уже наверняка просчитал всё на сотню ходов вперёд. В его руках было его собственное будущее, которое он мог лепить на ходу, сверяясь с будущим мира в поисках нужного ему результата.

— Я не верю в судьбу, профессор, — возразила я. — Единственная судьба, которая у нас есть – это та, что мы творим самостоятельно. Вы же сами приняли решение отправиться с нами. Не судьба или обстоятельства, а лично вы.

— Ничего этого не было бы, если бы вы не прилетели. И вы бы не прилетели, если бы не налёт на музей. И далее, и далее, до самого сотворения мира через взлёты и падения, радость, боль и ошибки…

— Кстати, об ошибках – я ошиблась тогда и перепутала ампулы. — Я вспомнила наш недавний разговор о событиях в интернате, пока мы коротали время, поднимаясь сквозь атмосферу Джангалы. — Не знаю, что было в тех ампулах, которые я украла в лазарете, но это было точно не то, что нужно. Об этом стало известно только через два дня, зато Хадсон сразу понял, что его регулярно обносят. Понял это по осколкам разбитого пузырька с хлоридом натрия в мусорном ведре, из-за чего и решил провести ревизию.

— И это привело к последствиям, — произнёс профессор будто бы себе самому.

— Не могло не привести, — кивнула я. — Я оказалась далеко не первой, но сразу после меня все седативные спрятали в главный корпус под замок. А доступ к нему остался только у Хадсона и Травиани… — На меня вновь накатывали пенные волны воспоминаний. — Знаете, профессор, всё это заставило меня принять жестокость как неизбежность. Пока есть болевые клетки, будет и жестокость. Но она не напрасна только в одном случае – когда ею наводится справедливость.

— А что есть справедливость, если уж на то пошло? — Мэттлок вздохнул. — Ответы будут своими собственными для каждого, лично полученными от судьбы…

Врата приближались. Трудно было прикинуть их размер, но они поражали воображение. Угольно-чёрный овал механизма заполняла ярко-голубая переливчатая пелена, а по всему диаметру конструкции торчали зеркальные панели, непонятного назначения короба, цилиндры, сложные переплетения металлоконструкций. Целые пучки маневровых двигателей выводили причудливые узоры на фоне тьмы межзвёздного пространства, словно гирлянды на новогодней ёлке.

И сейчас, как и перед каждым гиперпрыжком, я прокручивала в памяти сценки, ситуации из прошлого, подспудно опасаясь, что этот прыжок станет последним, что туннель схлопнется, и нас разорвёт в клочья, разотрёт в пыль бешеными энергиями, которые царили там, под нашим трёхмерным пространством. Или того хуже – мы просто исчезнем в вечном нигде. Кажется, я где-то читала о том, что больше половины людей, которые хоть раз воспользовались переходом, подспудно боятся исчезнуть всю свою оставшуюся жизнь. Для этого придумали даже научный термин и занесли его в список фобий…

Когда махина надвинулась и заслонила собою весь мир, я закрыла глаза. Голос Надюши, бортового компьютера, произнёс:

— До перехода осталось: четыре… три… две… одна. Переход.

Сквозь закрытые веки в глаза ударил яркий белый свет…

После ужина на интернат незаметно опустился вечер. Я осталась в комнате за чтением «Принца и нищего», бережно вынутого из-под матраса, а девочки ушли в главный корпус смотреть какой-то мультфильм. Было тихо – только трещали цикады под окном, и где-то в отдалении неразборчиво вскрикивал телевизор.

«… — Разве у них по одному только платью?

— Ах, ваша милость, да на что же им больше? Ведь не два же у них тела у каждой…»

Страница с шелестом перевернулась, и вдруг в окно постучали. Я вздрогнула так, что книга чуть не выпала из рук, а сердце застучало где-то в горле.

— Лизка, это я! — донёсся снаружи сдавленный, прерывистый полушёпот Отто. — Открывай скорее!

Спотыкаясь, я подбежала к окну и отодвинула щеколду. Отто перелез через подоконник, бухнулся на пол, притушил лампу и оттянул меня в сторону от окна окутанной в полумрак комнаты. Я слышала, как он переводил дыхание, и почти физически чувствовала его волнение.

— Что случилось, Отто? Ты сам не свой…

Его пальцы, холодные и мокрые, впились мне в плечи.

— Слушай, Лиз, тут такое… Нехорошие дела творятся… — Он дышал так, словно пробежал километр. — Я шёл со смены, решил сделать крюк за складом, а возле площадки ненароком услышал разговор Маккейна и его дружков. Я затаился за углом, а они трепались о том, что директор Травиани послезавтра собирается заключить какое-то соглашение с бандитами и впустить их внутрь.

Внутри похолодело.

— Ты в этом уверен? Может, послышалось? Может, это просто сплетни?

— Да чтоб мне провалиться, если это сплетни! — Отто хлопнул себя ладонями по коленям. — Я не мог ошибиться! Я каждое слово расслышал! Они всё прорабатывают – кто и где будет…

— А мы?.. Что будет с нами? — Мой голос прозвучал тише шёпота.

— Я не знаю, Лизка. Но по рассказам, эти мародёры не щадят никого. И охрана… На них рассчитывать тоже нельзя. Они наверняка в доле – ведь почти всем известно, как они растаскивают то, что привозят в грузовиках. И они тут все просто за деньги работают. С чего бы им противиться? Тем более за хорошую мзду…

— Надо предупредить всех! — вырвалось у меня, и я сама испугалась громкости своих слов. — Лагерь в большой опасности. Поднимем тревогу, и пусть все знают!

— Ты с ума сошла?! — Он схватил меня за запястье. — Тогда поднимется паника. Нас всех просто запрут в бараках, как скот, а если узнают, что это мы с тобой её подняли… Нет, никому нельзя рассказывать. Но надо что-то делать… Чёрт, что делать?..

Я лихорадочно соображала. Мысли метались, как мухи в газовой камере. Кого можно привлечь на свою сторону? Кому можно доверять? Разве что…

— Как думаешь, доктор Хадсон с ними заодно? — рискнула я предположить. — Он вроде хороший…

— Не знаю. — Отто с силой провёл рукой по лицу. — Завтра… Завтра попробуем прощупать почву, а сейчас… — Он посмотрел на дверь, прислушиваясь. — Мне пора. И помни – никому ни слова!

Я лишь кивнула, слова застряли в горле. Блеснув глазами в темноте, Отто добрался до окна, бесшумно скользнул обратно в ночь и исчез во мраке. Через некоторое время затихшие было цикады снова запели свои протяжные песни.

Я осталась сидеть в темноте, обхватив колени, и смотрела в чёрный квадрат окна. Когда в коридоре послышались шаги Веры и Ани, я быстро юркнула в постель и сделала вид, что сплю. Они вошли на цыпочках в комнату, бесшумно улеглись в свои кровати, и в комнате стало тихо. А я лежала с широко открытыми глазами, слушая, как в ночи пели цикады, будто ничего и не случилось.

* * *

Утро. Я вскочила с постели, наскоро умылась ледяной водой и, пропустив завтрак, почти бегом направилась в лазарет. Надо было успеть до начала смены, пока коридоры были полны суетой, а потом успеть в цех, не вызывая подозрений. Нужно было действовать – доктор Хадсон казался мне единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться. Тем, кто может изменить ход событий.

В лазарет вчера поступили несколько ребят с переутомлением и тепловым ударом после работ под открытым солнцем, и им требовался уход. К счастью, доктор оказался в своём кабинете – он как раз раздавал указания подопечным.

… — Влажный компресс на лоб каждые полчаса. И воды – понемногу, понятно? Чтобы не было интоксикации. Всё ясно?

— Так точно, доктор, — нестройным хором отозвались ребята.

— Свободны.

Мимо прошли дежурные по лазарету в больничных халатах – два мальчика и девочка из старшей группы – и направились к лестнице на второй этаж. Доктор разбирался с бумагами на столе.

— Извините, доктор Хадсон, есть минутка? — спросила я.

Не отрываясь от бумаг, он протянул:

— А, это ты, воровская душа. Кажется, я запретил тебе появляться в моём кабинете. Или нет? Не припоминаю…

Голос его звучал устало, но без злобы. Решимость боролась во мне со стыдом и желанием скрыться прочь с его глаз, но наконец я переборола себя и отчеканила:

— Да, запретили. Но я сейчас кое-что расскажу… Вы должны мне поверить. И пообещайте, что никому не расскажете.

— Кому это «никому»? — Он наконец посмотрел на меня, и в его воспалённых глазах я увидела не раздражение, а усталость. — О чём речь? Давай ближе к сути, я спешу. У меня приём в полевом госпитале через час.

Я сделала глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и выпалила:

— Директор хочет сдать интернат бандитам. Завтра. Наверное.

— Что за вздор? — Рука его непроизвольно сжалась, сминая бумагу. — Откуда такие фантазии?

— Старшие ребята обсуждали это между собой. И… Я случайно услышала их разговор. Готовится что-то нехорошее.

— Я советую тебе не забивать голову ерундой, — вздохнув, пробормотал врач. — Возвращайся к своим делам.

— Почему вы мне не верите?

— Потому что этого не может быть! — отрезал Хадсон. — Никто на такое не пойдёт, и тем более – Травиани. Он, конечно, жулик, но не самоубийца. За одну только мысль об этом Комендатура сделает из него решето.

— А если я не фантазирую? — Голос мой дрогнул. — Что тогда? Что будет с нами?

Хадсон замер, потирая переносицу. В тишине было слышно, как за окном каркает птица.

— Если даже предположить, что ты права… — Он произнёс это слово с невероятным усилием. — Здесь должны быть замешаны очень большие деньги или власть. Травиани, конечно, жадный и ушлый тип, но не до такой же степени, чтобы так рисковать собой без гарантий… Кстати, а почему ты пришла именно ко мне? Не боишься, что я тебя сдам? Особенно после твоего фокуса с лекарствами.

Я покачала головой, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Вы… вы же врач и давали клятву. Не навредить… Вы производите впечатление порядочного человека. — При этих словах он едва заметно хмыкнул. — А ещё – мне больше не к кому обратиться. Охрана, старшие ребята… Кажется, они все кормятся с рук директора, и я никому не могу верить.

Хадсон тяжело вздохнул и поджал губы, обдумывая услышанное.

— Слушай меня внимательно. Мой тебе совет – не нагнетай обстановку и не носись наперевес с этими идеями. Никаких разговоров, намёков, ни с кем, понимаешь? Сейчас я должен уехать, меня ждут в полевом госпитале. Вернусь, скорее всего, завтра к вечеру, поэтому у тебя будет время подумать над своими фантазиями.

Хадсон открыл ящик стола, вытащил оттуда серую папку, щёлкнул замком, подобрал ключи со столешницы и жестом предложил мне покинуть кабинет.

— А теперь иди. У тебя смена через десять минут.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как гнев и отчаяние сжимают горло. Он вышел следом, запер дверь, решительным шагом проследовал в дверной проём центрального выхода под солнечные лучи и скрылся за углом.

Стоя в пустом коридоре, я ощущала беспомощность. Что мне оставалось? Догнать его, кричать и бить его на виду у всего интерната? Чушь, конечно… Что же можно предпринять?

И вдруг краем глаза я заметила движение в стороне. Повернув голову, я встретилась взглядом с одной из дежурных по лазарету. Эвелин из старшей группы стояла у самой лестницы на второй этаж, облокотившись спиной на поручень и скрестив руки, и сверлила меня тяжёлым, изучающим взглядом из-под бровей.

По спине побежали мурашки. Неужели она всё слышала? Неужели она тоже замешана во всём этом? Стараясь унять дрожь в коленях, я проковыляла наружу. Завтрак был безнадёжно упущен, поэтому я отправилась прямо в цех. Почти бегом. Туда, где были другие люди, где гул машин и голосов мог заглушить навязчивую мысль: а что, если мы уже обречены?

* * *

… — Волкова!

Я вздрогнула и обернулась, а девичий щебет вокруг затих. Со стороны входа ко мне шёл высокий плотный Маккейн в сопровождении пары ребят помладше.

— Тебя хочет видеть директор. Пошли, мы тебя отведём.

Аня и Вера молча провожали меня непонимающими взглядами, пока я в сопровождении ребят ковыляла к выходу. Остальные девочки делали вид, что ничего не замечают, старательно проделывая очередную строчку в полотне…

Было жарко, время близилось к полудню. Корпус администрации и охраны располагался ближе к въездным воротам. Перед ним на небольшой площадке на высоком флагштоке ветер трепал флаг Комендатуры Каптейна – сине-красное полотнище с бараньей головой анфас.

Проследовав через площадь, мы вошли внутрь здания. Чистые, пахнущие полиролью коридоры были увешаны картинами и заставлены огромными горшками с зеленью. После наших бараков с их скрипучими нарами и вечным запахом щей это место напоминало дворец из старых книг. Прежде я здесь не была, поэтому, пока мы шли по светлым коридорам с высокими потолками, с интересом разглядывала полотна, пытаясь отвлечься от дурных мыслей, скопом лезущих в голову. Визит к директору не сулил ничего хорошего. Я почти наверняка знала, что это прямо связано с моим утренним разговором, который кроме Хадсона слышала только Эвелин. Значит, она тоже состоит в группе заговорщиков. Одна из них…

Наконец, мы подошли к резной дубовой двери – ко входу в логово зверя. Маккейн постучал, заглянул в щель и фальшиво-почтительно произнёс:

— Господин директор, Волкова пришла.

— Спасибо, Гарри, пусть войдёт.

Маккейн распахнул передо мной дверь, и я вошла в кабинет директора. Приглушённый тяжёлыми шторами свет падал на огромный роскошный стол с пресс-папье и аккуратной стопкой книг и журналов. Красивые пейзажи в огромных рамах висели на стенах, а в углу возвышалось двухметровое чучело какого-то дикого животного, скалящее белые клыки.

Толстый и низкорослый директор Травиани – столь же показушно роскошный, как и его кабинет – стоял у окна, заложив руки за спину. Он повернулся ко мне, изобразив на одутловатом лице некое подобие улыбки, и вслед за этим – изящным жестом предложил мне сесть в кожаное кресло напротив стола:

— Прошу, садитесь, юная леди.

Я покорно опустилась в кресло и почувствовала, как мягкая кожа пытается поглотить меня. Травиани неспешно обошёл стол, буравя меня маленькими глазками-щёлками, а я ждала, что будет дальше.

— Могу я звать вас Лизой? — начал он приторным голосом.

Я пожала плечами. Меня терзали недобрые предчувствия, хотелось поскорее уйти отсюда.

— Прекрасно. Вы не случайно оказались здесь, Лиза, и я буду предельно откровенен с вами. Мне донесли… Сообщили, что вы распространяете всяческие… слухи, которые могут навредить атмосфере нашего воспитательного учреждения. Вполне понимаю – молодость, впечатлительность. Вполне допускаю, что вы ослышались или приняли чьё-то враньё за чистую монету. С кем не бывает, правда же?

Я вновь не ответила. Травиани подошёл к столу и грузно приземлился в свое кресло.

— Я знаю, Лиза, как вы попали к нам. Я сам похлопотал – не забесплатно, конечно, – о том, чтобы вас не выкинули в ближайшую канаву, а вернули вам возможность ходить… Полноценно жить… Я наслышан о вас и о том, как вы боретесь с… Кхм… неудобствами. Вы – очень целеустремлённый человек. Вы – боец, и вы мне нравитесь даже несмотря на свой недавний проступок.

Похвала этого человека не сулила ничего хорошего. Меня внутренне передернуло, но я старалась не подавать виду. «Похлопотал». Значит, купил?

— Спасибо, господин директор, — наконец выдавила я. — Только… Я пытаюсь понять, к чему вы клоните.

— Скажу прямо. Я хочу, чтобы вы возглавили швейный цех.

В кабинете повисла тишина. Я не верила своим ушам.

— Но почему именно я?

— Вас уважают и побаиваются, а это – главные атрибуты лидера. Его должны уважать и бояться. Я уверен, что мы с вами составим прекрасный тандем. На благо интерната, разумеется…

Его маленькие поросячьи глазки поблёскивали в полумраке, а губы были растянуты ухмылкой. Я вдруг ощутила волну брезгливой ярости, нахлынувшую на меня. Щёки пылали огнём. Он что, считает меня круглой дурой?! Притворство, страх, осторожность – всё это моментально испарилось.

— Господин директор, я понимаю – вы бизнесмен, — чеканя слова, процедила я. — И задача ваша – минимизировать риски, правда ведь? Но давайте начистоту. Я месяцами копошилась где-то там, в своём бараке, и вдруг наступает сегодняшний день. Даже семилетний ребёнок может сопоставить это ваше предложение с доносом на меня. Вы хотите меня купить. Почему? Потому, что я опасна. Почему я опасна? Потому, что эти так называемые слухи – вовсе не слухи, а правда. Не так ли?

Меня трясло от нервного возбуждения, и я уже начинала жалеть о том, что сказала, но отступать было некуда. Улыбку сдуло с лица директора, и теперь он молчал и громко сопел. Наконец, он прошипел, словно змея:

— Как ты думаешь, девочка, благодаря кому здесь последние недели царит тишина, а? Ты слышишь стрельбу по ночам? Нет! Вы все спите спокойно только благодаря мне! Я договорился с мятежниками, и мы теперь мирно сосуществуем!

— Да, они не нападают, но что взамен? — спросила я. — Поставки? Так ведь ими дело не ограничится, да? Вы же хотите сдать им всех нас? Аппетит приходит во время еды, а эти люди, наверное, очень-очень голодные…

Шумно выдохнув, Травиани вскочил и отвернулся к окну. Плечи его, пришедшие было в движение, замерли, и уже спокойным голосом он сообщил:

— Я не заключаю невыгодных сделок. Вот увидишь, все от этого только выиграют. А тебе, пожалуй, стоит отдохнуть в одиночестве.

— Что, решили меня в клетку посадить?

— Изолировать от остальных. Для твоего же блага.

Дверь кабинета распахнулась, на пороге возник Гарри Маккейн с прихлебателями. С некоторым усилием я поднялась и, горделиво расправив плечи, заковыляла к выходу. Внутри всё пылало, я чувствовала странный, иррациональный задор, ведь я знала, что в этой схватке правда – на моей стороне. И Травиани тоже это знал…

Полуподвал главного корпуса, в который мы просто спустились на четыре пролёта вниз по широкой резной лестнице, встретил меня запахом плесени. Меня провели сквозь узкий коридор мимо полудюжины железных дверей к самой последней. За ней открылись серые стены крохотного помещения с серой низкой кроватью и облупленным жестяным ведром в углу. Сверху, из-под самого потолка, через узкое окошко в камеру пробивался единственный лучик уличного света.

Гарри, дохнув перегаром, втолкнул меня внутрь и буркнул:

— Обеда не будет. Насчёт ужина подумаем вечером.

Дверь с лязгом захлопнулась, и я осталась одна взаперти. Былой задор куда-то испарился, а стены начали смыкаться вокруг. Воздуха стало не хватать, в глазах потемнело, и я опустилась на топчан, с трудом переводя дыхание. Сколько меня тут будут держать? И ведь никто не знает, где я, девчонки до сих пор на смене. Вечером они, конечно, хватятся, но кто же пойдёт меня искать по темноте?

Какой же всё-таки подлец этот директор… Настоящий делец, готовый обустроить собственное будущее на руинах чужих жизней. Всё схвачено, всё под контролем, а под ним – настоящая пирамида. Интересно, что он пообещал своим помощникам? Участие в дележе добычи? Может быть, рабов? А может, раздольную свободную жизнь бок о бок с разбойниками? Держу пари, многие были бы не прочь покинуть это прекрасное место хоть тушкой, хоть чучелом…

* * *

Время в карцере текло по-особенному – густо и вязко, как смола. Чтобы не удариться в панику, я перебирала в памяти обрывки школьных знаний. Теорема Пифагора, квадратные уравнения, второй закон Ньютона – во тьме и тишине всё это очень отчетливо всплывало в мозгу, будто я только что вышла из школы с полным учебников рюкзаком, хотя с тех пор, как я в последний раз села в раскачивающийся на ветру школьный автобус, казалось, прошло три с половиной вечности…

Незаметно за окошком потемнело, и под потолком загорелась тусклая лампочка, отбрасывая на стены уродливые тени. Беззвучная рука открыла лючок у основания двери и поставила поднос с похлёбкой и огрызком хлеба. Есть не хотелось, но я заставила себя поужинать – хоть какое-то разнообразие и движение, ритуал, напоминающий о нормальной жизни. Вернув поднос на место, я устроилась на продавленном топчане настолько удобно, насколько это было вообще возможно.

Я лежала и глядела в никуда. Не знаю, сколько прошло времени, но сна не было ни в одном глазу, а ночь давно уже опустилась над интернатом…

И вдруг – шорох снаружи. За окошком мелькнула тень. Ещё до того, как скрипнула рама, я уже знала, кто это.

— Лиза, ты тут? — раздался приглушённый шёпот, который я узнала бы из тысячи.

— Здесь, — сорвалось с губ, пока я поднималась с матраса. — Слушай, как ты меня нашёл?

— Сказали, — неопределённо ответил мой друг. — В лагере есть и хорошие люди, здесь не только сволочи. Я тебя вытащить пришёл… Стаскивай простыню и кидай мне.

Я послушно сдёрнула простыню с матраса, скомкала и бросила её вверх. Отто ловко поймал ком, на полминуты исчез из поля зрения, и вниз спустилась туго свитая импровизированная верёвка.

— Сможешь ухватиться?

— Попробую…

Спущенный конец простыни я намотала на протез, взялась за полотно обеими кистями и прошептала:

— Тащи…

Отто потащил, а я, молясь, чтобы ничего не оторвалось, упёрлась коленями в стену. Напряжение отозвалось острой болью в руках и ногах, и два метра этой скручивающей боли показались мне почти бесконечным восхождением на вертикальную Голгофу.

Наконец, Отто ухватил меня под руки и, пыхтя, вытащил через узкую щель окна. Будь я чуть крупнее – наверняка застряла бы, но мне повезло, и, оказавшись снаружи, в прилегающих к зданию зарослях кустов, я жадно вдохнула воздух свободы. Тело ныло и дрожало, как после многокилометрового марафона. Отто вытер пот со лба.

— Фух, ну ты и тяжё…

В горячем поцелуе я прижалась к его губам. Оторопев, он не смел пошевелиться, а я, закрыв глаза, с упоением ласкала губы своего спасителя и гладила его лицо металлом кисти. Как бы мне хотелось кожей ощутить сейчас это прикосновение!

Наконец, опомнившись, я отпрянула и прошептала:

— Надо бежать, пока нас кто-нибудь не заметил!

— Аг-га, пошли. — От волнения Отто начал забавно заикаться. — Я тебя п-провожу…

Оглядевшись и убедившись, что поблизости никого нет, мы выбрались из кустов и гуськом, перебежками от тени к тени пробрались к девичьему корпусу. По счастью, окно в мою комнату было приоткрыто. Под ним я заключила Отто в объятия и ещё раз прильнула к его губам. Первый его шок прошёл, и в этот раз он ответил взаимностью.

— Ты мой герой, — прошептала я, чувствуя, как щёки пылают огнём от волнения.

— Да брось, любой бы на моём месте поступил так же. Они хотели утром втихую вывезти тебя куда-то наружу, за ворота. Думаю, ты знаешь, что это значит… Слушай, мне пора, скоро рассветёт.

— Хорошо, мне тоже надо поспать. Очень устала…

Я разомкнула объятия. Отто помог мне взобраться на подоконник и скрылся в темноте – бесшумно, как всегда. Я закрыла окно на щеколду, быстро скинула с себя рабочую робу и с головой нырнула под одеяло. Вера спросонья едва разборчиво пробормотала:

— Любовнички… Язычком ему в ушко позвонила?

Я не ответила, затаив дыхание.

Лежала не шелохнувшись, вслушиваясь в каждый шорох за окном. Мне казалось, что вот-вот застучат где-то снаружи тяжёлые башмаки, загремят ботинки по дощатому полу, и властная рука забарабанит в дверь, но было тихо. Если моё отсутствие в камере и было замечено, они вполне могли решить, что лезть среди ночи в корпус к девочкам – не самая хорошая идея. Снаружи уже начинало светать, и я наконец решилась прикрыть глаза…

* * *

Меня разбудил гомон детских голосов где-то в отдалении. Было уже светло, но в комнате я была одна. Похоже, девочки не стали меня будить, полагая, что я всю ночь гуляла с Отто. Я быстро оделась и вышла, улица встретила меня тёплым ветерком и необычайно жарким солнцем. Здесь царило необыкновенное оживление – ребята и девчонки группками кучковались возле ведущих в мальчишечий корпус дверей, которые преграждала пара охранников интерната.

Мною овладело нехорошее предчувствие. Подойдя поближе, я услышала обрывки тихого разговора:

… — Да кто знает… Может, он кому-то насолил, мало ли. У них же постоянные разборки из-за сигарет, девочек… Да и за слово неосторожное друг друга лупят только так…

Мне вдруг стало жутко тоскливо, а на плечи словно уселась огромная холодная жаба уныния. Я точно знала, что все события последних дней – это звенья одной цепи, и с каждой минутой, с каждым новым звеном становилось всё хуже. Холодный страх шевелился внутри, а я раз за разом повторяла про себя:

«Лишь бы он был в порядке, только бы с ним всё было хорошо…»

Я так и стояла там, не решаясь подойти поближе и спросить, что случилось, когда охранники расступились, и в дверях показались дежурные по лазарету с носилками. На носилках без движения лежало полностью укрытое простынёй тело. Гомон смолк, в полной тишине дежурные пронесли носилки мимо застывших детей, медленно удаляясь в сторону серого медкорпуса.

Сердце бешено колотилось, жаба на плечах становилась всё тяжелее. Ещё чуть-чуть – и я упаду на асфальт, раздавленная бесформенной холодной массой. Откуда-то появилась заплаканная Аня и молча обняла меня, прижавшись лицом к моим волосам. И в этот момент я всё поняла…

Я вырвалась из Аниных объятий и убежала в заросли за корпус. Слёзы ручьями лились из глаз, хотелось умереть, и я до боли сжимала кистями рук плечи, бока, бёдра – лишь бы боль физическая затмила собой всё вокруг. Не знаю, сколько я просидела так, привалившись к стене и уткнувшись лицом в колени, но через некоторое время рядом со мной бесшумно села Вера.

— Его задушили подушкой, — сказала она. — Подозревают соседей по комнате, их увели в карцер под конвоем… Знаешь, это ведь не самая худшая смерть. Может, он и не мучился почти…

Мне вдруг захотелось ее ударить, но я продолжала сидеть без движения, сдавливая побелевшие предплечья протезами кистей.

— Я понимаю, как тебе хреново сейчас. — Вера коснулась моего плеча. — Но ты жива, твоя-то жизнь продолжается. И я жива, и Анюта. Нам надо держаться вместе, и всё будет хорошо!

— Да что будет хорошо-то?! — горько воскликнула я. — Что вы можете сделать?! Вы даже не знаете, что происходит! И если хочешь знать, Отто погиб из-за меня!

— Не говори ерунды! Даже если тебя к нему кто-то приревновал, ты просто не можешь быть виновата…

Какая же ты глупая… Что с тебя взять? Святая простота… Я подняла голову и посмотрела на неё. Она вздохнула:

— Ох, милая моя, на тебе лица нет… Дай я тебя вытру… — И, достав откуда-то платок, принялась обтирать мне щёки.

— Он велел мне никому не рассказывать, но, наверное, это уже не имеет значения, — пробормотала я. — Сегодня, может быть, ночью, директор впустит сюда мародёров. Вчера меня заперли в карцере, а рано утром Отто меня оттуда вызволил. Если бы не он, не знаю, где я была бы сейчас…

Вера сделалась очень серьёзной, помолчала некоторое время, переваривая информацию, а потом встала, отряхнулась и заявила:

— Лиз, отсиживаться здесь смысла нет. Нужно вставать и действовать. Вспомни, через что ты уже прошла, и пусть это придаст тебе сил. Пойдём, лучшее лекарство для тебя сейчас – это работа…

Она протянула руку и помогла мне подняться…

Про меня, кажется, все забыли, а может быть, решили не трогать от греха подальше, и только Гарри Маккейн, сидевший с сигаретой в зубах на крыльце главного корпуса, сверлил меня взглядом красных глаз над тёмными синеватыми мешками, пока я понуро брела в цех, чтобы там отдаться делу. На душе было пусто, и мною овладевало тупое безразличие, но где-то в глубине сознания пульсировала единственная мысль, которая тонкой нитью связывала меня воедино и не давала развалиться на части – нужно было дождаться приезда доктора Хадсона и встретиться с ним, пока не поздно.

У самого цеха, вспомнив недобрый взгляд Маккейна и то, как за мной пришли вчера, я решила свернуть и добраться до лазарета, чтобы переждать в кустах под его стенами до возвращения доктора. На территории было безлюдно и, кажется, меня никто не заметил. Затаившись под окном кабинета доктора Хадсона, я слышала, как кто-то выкрикивал моё имя, но не отзывалась. Похоже, старшие обходили лагерь, пытаясь меня найти. Путь назад был надёжно отрезан. Небо постепенно затягивали привычные тучи, а мелкая морось покрывала влагой кусты и дорожки. Было промозгло и зябко, но я так и просидела почти весь день на одном месте, не шелохнувшись…

* * *

Хадсон вернулся, как и обещал, когда солнце уже клонилось к горизонту и окрашивало завесу облаков в багровые тона. Едва дверь его кабинета с противным скрипом приоткрылась, я встрепенулась в своём убежище и быстро, как могла, прижимаясь к стенам, обогнула здание. Заглянув за угол, убедилась, что возле входа в лазарет никого нет, шмыгнула внутрь и в несколько шагов оказалась в кабинете доктора.

— Доктор! — Голос сорвался на хриплый шёпот, я вцепилась в косяк, чтобы не упасть. — Они убили его… Отто…

Хадсон поднял на меня глаза. В них не было ни удивления, ни гнева – лишь тяжёлая, знакомая усталость.

— Я знаю, — бесцветным голосом ответил он. — Очень жаль, отличный был парень…

— Это из-за меня! — вырвалось у меня, и ком застрял в горле. — Он сначала рассказал мне, а потом помог выбраться из карцера. А сегодня ночью… Сегодня ночью они откроют лагерь бандитам, и тогда всё пропало… У директора с ними давний сговор…

— Я знаю, Лиза, знаю… Прикрой, пожалуйста, дверь. И говори тише, тебя могут услышать… Снова.

— Что? В смысле, вы знаете? — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

Хадсон опустился на стул.

— Я знаю, что Травиани давно вышел на контакт с местной крупной бандой. В обмен на продукцию они гарантировали безопасность интернату и маршрутам поставок.

Во рту появился горький привкус.

— Так вы договорились с врагом? Но это же… Это предательство.

— Это выживание, девочка. — Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было оправданий. — Не исключено, что эти договорённости сохранили множество жизней, а то и весь интернат.

Горькая правда щипала глаза, и я воскликнула:

— Но то, что готовится сейчас, намного страшнее выживания! Это распродажа! Он хочет сдать им весь лагерь, вместе с нами! Сдать нас, как скот! И они… Они же убили Отто! — Голос вновь задрожал, и я с ненавистью сглотнула слёзы.

— Мне очень жаль, — тихо сказал Хадсон, — но его уже не вернуть.

— Ну сделайте же что-нибудь! — Я почти кричала, пытаясь сжать кулаки. — Вы можете! Поговорите с охраной, хоть с кем-нибудь!

Он протер ладонями усталые глаза.

— Хорошо, я поговорю с начальником охраны. Он – правильный человек. Убийство – это уже перебор. — Он встал. — А ты оставайся здесь. Не включай свет и веди себя тихо. Потом… Потом что-нибудь придумаем, а пока я закрою тебя снаружи.

Я лишь кивнула, беззвучно опустившись на кушетку в углу. Хадсон вышел, замок щёлкнул, и я осталась наедине с чувством опасности. Где-то там, снаружи, меня, наверное, всё ещё искали – но уже без особого рвения. Я уже не представляла угрозы, я была никем – просто обессиленной раздавленной девчонкой. События развивались стремительно, словно лавина, и повлиять на них я уже не могла. Или могла? В конце концов, даже песчинка может стать началом оползня… В любом случае, мне следовало попробовать как-то подготовиться на случай, если придётся защищать себя…

Я вскочила и принялась обыскивать ящики стола в поисках хоть какого-то подобия оружия. Верхний ящик стола был заперт. Какие-то бумаги в нижнем ящике, подписанные пузырьки с лекарствами в шкафу, коробка с бинтами в тумбочке, небольшой скальпель… Скальпель! Я кое-как замотала его несколькими слоями найденного тут же бинта и спрятала в карман робы, затем вернулась на кушетку и замерла в ожидании. Я чувствовала холодок в желудке, а тело трясло мелкой дрожью. Чувство опасности усиливалось, но мне придавало уверенности твёрдое лезвие, которое я ощущала под слоем ткани…

Доктор Хадсон вернулся довольно скоро, запер дверь изнутри, подошёл и присел рядом со мной на кушетку. В его блестящих глазах читалось волнение и какая-то неуловимая нотка безумия. А может, он был пьян? В лицо мне пахнуло лёгким перегаром.

— Ты оказалась права, он договорился впустить сюда настоящих отморозков, — заплетающимся языком проговорил доктор. — Охрана в курсе происходящего, но не все согласны с таким раскладом. Травиани непреклонен, Симмонс не смог его переубедить, поэтому они решили помешать его планам, захватить КПП и силой заставить его передумать. Это должно случиться во время вечернего мультфильма, когда будет происходить смена караула.

— Очень надеюсь, что они справятся, — бесцветно сказала я.

— Должны справиться… Чёрт, ума не приложу, как я на это подписался, но… У нас совсем не осталось времени… В общем, Симмонс и его отчаянные ребята в меньшинстве, поэтому подельников Травиани надо будет отвлечь… — Переведя дыхание, он сунул руку в карман и достал небольшой тёмный цилиндр. Взвесив его в руке, заговорщически продолжил: — Они дали мне светошумовую гранату. Где-то в полдесятого я взорву её за корпусами. Шум будет что надо… Дьявол, я и сам до конца не верю в этот план…

— Я пойду с вами, — твёрдо сказала я, взяв его за руку. Он опустил глаза и машинально уставился на железную кисть.

— Это исключено. Тебя ищут, и если найдут…

— Если найдут… Или если ваш план провалится, то в любом случае – хуже мне уже не будет.

— Пожалуй, ты права… Отчаянная ты девчонка… Я не смогу держать тебя взаперти, но имей в виду – с того момента, как мы выйдем отсюда, ты сама за себя в ответе.

— А когда было иначе?

Задребезжало стекло – в оконную раму гулко ударил докатившийся откуда-то издалека раскат грома…

* * *

В назначенный час, когда было уже темно, мы выбрались из лазарета и направились в сторону от ворот, за мальчишеский корпус. Хадсон шёл впереди, я старалась не отставать. Пробираясь под самыми окнами, я вдруг услышала сверху громкий хохот. На втором этаже горел свет, окно было открыто, и я отчётливо услышала голос Маккейна:

… — Что буду делать я? Выйду на свободу отсюда вместе с этими ребятами! Понимаешь, вот это – настоящая свобода! Брать, что хочешь, трахнуть любую девку, которую захочется! И никто мне не указ! Ну, за свободу!

Раздался приглушённый стук стекла об стекло. Я буквально окаменела под окном, превратившись в слух. Доктор тоже остановился в метре и теперь, вопросительно задрав брови, глядел на меня. Тем временем заговорил другой голос:

— А я Дженни себе заберу. Как только всё это закончится, она уже не сможет так просто меня отшить. Заберу по праву сильного!

— Трофей, да?

— Точно, трофей. Кто сильнее – тот и прав… Слушай, Гарри, у тебя же ещё оставался дозняк после вчерашнего? Может, разбодяжим на двоих?

— Эй! — обиженно тявкнул третий голос.

— Ну, на троих…

— Нет уж, это последний. Падла Кацман меня с запасом прокатил, а из-за этой сучки я вынужден колоть заначку. Ох, я бы её прямо там, в карцере… Если бы только главный разрешил… Ну, хотя бы на ушастом отыгрался.

Внутри меня что-то щёлкнуло. Прошло ещё несколько секунд, и второй голос сказал:

— Как ни крути, всё-таки мне жаль этого лопуха Отто. Он был неплохим парнем так-то, всё в благородство играл…

— Да с чего вдруг жаль-то? — отозвался Маккейн. — Он – поганый нюхач! Был крысой и закончил, как крыса. Я не задумываясь удавил бы его ещё раз…

Сознание стало кристальным, абсолютно ясным, внутри меня будто заработала какая-то программа, и я, придвинувшись к доктору, ловко выхватила гранату, которую он зачем-то всю дорогу держал в руке. Хадсон выпученными глазами смотрел на меня и отрицательно мотал головой, и где-то в глубине души я мимолётом удивилась, насколько легко справлялась теперь с протезами. Сжав губы, я развернулась и вдоль стены направилась обратно – ко входу в корпус.

Я чувствовала невероятный прилив энергии, кровь закипала и бурлила в жилах. Ничто было не в силах остановить меня, и я уверенным шагом стучащих по деревянному полу протезов проследовала к лестнице на второй этаж. Пока я шла по длинному коридору, в сторону от меня шарахнулись пара ребят и, ускоряя шаг, скрылись где-то за спиной.

… Дверь. Ещё дверь. Ещё одна… Здесь. Внутри помещения гоготали, а из щели под дверью бил яркий свет. Я аккуратно распрямила усики гранаты, вытащила чеку и, прижав скобу к цилиндру левой рукой, зажмурилась и сделала глубокий вдох. Подняв протез правой руки, постучала в дверь, открыла глаза. С той стороны затихли, бас Маккейна произнёс:

— Кто это ещё, на хрен, припёрся?

Дверь распахнулась. Гарри Маккейн возвышался надо мной, а лицо его расплывалось в самодовольной ухмылке.

— Ба, да вы посмотрите, кто к нам пожаловал! А мы тебя уже обыскались! Ну заходи, выпьешь с нами…

— Сейчас, милый, — почти шёпотом произнесла я. — Только паразитов вытравлю…

Легонько взмахнув рукой, я разжала протез, и металлический цилиндр, отскочив от паркета, покатился в центр комнаты. Рывок в сторону – я прислонилась спиной к стене и, зажмурившись и открыв рот, прижала руки к голове. Из помещения раздалось:

— Мля, да это же…

Оглушительный хлопок со стекольным звоном сотряс помещение, уши ватой забил свистящий гул, а из дверного проёма брызнули пластиковые осколки. Вслед за взрывом из комнаты последовал утробный рёв. Пора!

Путаясь в ткани, я нащупала твëрдую ручку скальпеля, резким движением сорвала с него обмотку и вошла в помещение.

Внутри столбом стояла пыль, по полу была разлита пенная лужа с плавающими в ней рыбьими ошмётками, а прямо посреди комнаты, сидя на заду и схватившись за голову, корчился Гарри Маккейн. Двое его приятелей стонали и хрипели на кроватях, между ними стоял столик с закусками. Сквозь гул в ушах я слышала трёхэтажный мат. Мною овладело дикое возбуждение, руки дрожали – вот он, мой счастливый шанс! Отто, ты будешь отмщён!

От всей души размахнувшись, я что было сил пнула Маккейна в челюсть протезом ноги. Хрустнуло, и здоровяк повалился навзничь. Рухнув на колени рядом с ним, я дёрнула кверху голову вопящего что-то Гарри и со всего размаху всадила скальпель ему прямо в горло. Брызнуло красное. Ещё удар, и ещё, и ещё… Это тебе за Отто, за моего друга, тварь!

ЧАВК-ЧАВК-ЧАВК! — звуки заполняли мою черепную коробку до самых краёв, переливались через край. Я вошла в раж и била его острым лезвием, а он лежал на полу и даже не пытался защититься, булькая кровавыми пузырями из пробитой гортани. Я не могла остановиться, брызги горячей крови с каждым ударом орошали металл протезов, робу и лицо…

… Из бесконечного кровавого безумия меня выдернул последний предсмертный хрип Маккейна. Издав какой-то неестественный свистящий звук, он испустил дух. Будто бы очнувшись ото сна, я услышала топот ботинок где-то в коридоре, швырнула скальпель на пол, в три прыжка оказалась у окна и, оттолкнувшись от столика, сиганула вниз. Кувырок, примятая трава, хруст осколков выбитого стекла – и привычный уху транслятор летит куда-то в темноту…

Больно не было, адреналин ослеплял меня, я вскочила и увидела прямо перед собой доктора Хадсона. Он вцепился в свои взъерошенные волосы и ошарашенно смотрел на меня круглыми, как блюдца, глазами.

— Liza, are you fuckin’ insane?!

— Доктор, нам некогда! Бежим отсюда!

Не было времени копаться в траве в поисках переводчика, поэтому мы быстро обогнули здание. Выглянув из-за угла, я заметила, как со стороны ворот ко входу в корпус трусцой бежала охрана. Когда они скрылись из виду, я устремилась к воротам, а Хадсон, тяжело дыша, последовал за мной. Добравшись до ворот, я увидела нескольких охранников в полной экипировке. Пара человек стояли на крыше КПП, ещё двое внизу при виде нас подняли стволы, и зычный голос скомандовал:

— Halt! Who goes there?!

— Hudson here! — крикнул доктор. — The runaway's with me, she's been hunted!

Из дверей КПП вышел начальник охраны Симмонс.

— Holy hell, doc… It's not the best time to bring visitors. The whole camp will be here at any moment… Gosh, girl, what happened to you?! — Он всплеснул руками. — You're covered in blood! Are you hurt?

— Я в порядке! — воскликнула я, поглядывая назад. — Но мне нужно уходить из лагеря!

— Where are you off to?! It's pitch darkness there… Besides, there will be very hot here, next to the gate. You should get back to your room. Right now.

Хадсон заговорил:

— Eric, she doesn't belong here anymore… In the end, she will be safer on the outside.

— Goddamn, what am I doing… — пробормотал Симмонс. Крикнул вполоборота, глядя куда-то поверх наших голов: — Open the gate, Igor, let the girl out!

Механические ворота с лязгом шевельнулись, образуя небольшой зазор. Я выпалила:

— Спасибо большое!

— Do not thank me, thank him. — Он указал на угрюмого Хадсона. — You'd better be going, we've got company…

Симмонс взял автомат наизготовку и передёрнул затвор, а я проследила за его взглядом – сквозь полумрак от корпусов в нашу сторону шагала дюжина вертухаев. Протискиваясь в щель ворот, я в последний раз обернулась и посмотрела на спины Симмонса в бронежилете и стоявшего рядом с ним доктора Хадсона, уперевшего руки в бока. Его серая рубашка с коротким рукавом выделялась в ночном мраке, а силуэты позади них были уже совсем близко.

Я покинула периметр интерната, и ворота со скрежетом задвинулись в паз. Мне вдруг стало невыносимо одиноко, я была совершенно крошечной здесь, за стеной. Обернувшись на дорогу, исчезающую во тьме где-то за лучом прожектора, я услышала зычный голос Симмонса:

… — Gentlemen! I know what you're up to, and it's my duty to stop you!..

Не дожидаясь дальнейшего развития событий, я торопливо заковыляла прочь от ворот. Когда глаза привыкли к темноте, я начала различать дорогу, уходящую в лесную чащу, и клочья тумана, стелющиеся в низинах по бокам от насыпи. Адреналин сходил на нет, а его место, всё моё тело постепенно занимала вяжущая боль.

За спиной раздался выстрел, и я вздрогнула. Оглянулась и увидела далёкие ворота и луч прожектора, освещавший небольшой кусок дороги. Оглушительной канонадой застрекотали автоматы и одиночные выстрелы, и через полминуты всё стихло. Со стороны леса, приближаясь, доносился гул многочисленных двигателей, а меж деревьев мелькали лучи фар.

Оскальзываясь и спотыкаясь, я быстро спустилась с дороги, прошла несколько десятков метров, а когда насыпь скрылась из виду, привалилась к дереву и тихо заплакала…

… — Полагаете, у меня был выбор, профессор?

В тихой полутьме коридора по лицу Рональда Мэттлока пробежала тень.

— Выбор есть всегда. — Он немного помедлил, взвешивая слова. — Но, к сожалению, бывает так, что, избавляя этот мир ото зла, мы сами впитываем зло в свою душу. Понимаете, если где-то убыло, то где-то обязательно прибыло. Второй закон Ньютона.

— Вы говорили о судьбе, — вспомнила я. — Наличие судьбы означает, что все мои решения уже просчитаны наперёд, дорожка проложена, и мне с неё не свернуть. Так какой тут может быть выбор?

— В каждый момент времени вы делаете тот или иной выбор, Лиза, чем и определяете свою дальнейшую судьбу здесь и сейчас. Но вы же не станете оспаривать наличие обстоятельств?

Я не ответила. Если твоя совесть чиста – значит ты не существуешь. Правильного выбора нет, есть только выбор между бо͐льшим и меньшим злом. Не обмани, не укради, не убей… Люди придумали себе систему сдержек, чтобы было легче выбирать меньшее зло, и сдержки эти работают только тогда, когда всё в порядке. Но стоит только внешнему давлению усилиться – их задвигают в дальний угол вместе с совестью, честью, чувством справедливости. Разнится только порог нажима, после которого тонкая корочка идеалов и принципов покроется трещинами, словно мутный ледок после утренних заморозков…

* * *

Я колотила грушу, подвешенную к металлическому рейлингу в грузовом отсеке, и прокручивала в голове разговор с профессором. «…Избавляя этот мир от зла, мы впитываем его в свою душу…» Что чувствует загнанный в угол зверь? В какой момент его страх превращается во всепоглощающую ненависть, а отчаяние – в холодный расчёт? Всё зависело лишь от силы удара, который тебе нанесут. И если удар будет силён, а ты выстоишь – уничтожь обидчика или, по крайней мере, сделай так, чтобы он всю оставшуюся жизнь жалел о содеянном.

Удар левой… Левой… Правой… Отскок и ногой с разворота… Хлопки эхом разносились по ангару, груша мерно покачивалась, а на тактические линзы проецировались четырёхзначные числа силы удара. «1125 кг» … «1012 кг» … «1191 кг» …

Врата остались далеко позади. Вышедшие из них вместе с нами корабли разошлись разными курсами в неведомые края, словно горсть невесомых перьев, сброшенных с сотого этажа. Мы же неслись к Земле – старой, доброй, непредсказуемой Земле. Дядя Ваня, наполовину втиснутый в распахнутый салон глайдера, электрически ворчал что-то про «необъяснимые утечки». Рядом с ним стоял профессор с руками в карманах поношенного пиджака, робко заглядывая внутрь открытого капота. Томас тут же, на полу, увлечённо копошился в миске, не гнушаясь человеческой пищей из синтезатора.

— Иван, почему вы назвали корабль именем «Надюша»? — спросил профессор, разглядывая сложную систему сервоприводов двигателя.

— Моя покойная супруга… Мы с ней душа к душе прожили почти шестьдесят лет. Потом она тихо во сне ушла, а я остался. И однажды, в особенно трудную минуту назвал корабельный компьютер её именем. Так и повелось…

— Да, все когда-то уходят, — с отрешённым спокойствием в голосе пробормотал Мэттлок. — Но вы, Иван, решили задержаться в этом мире подольше, правда ведь?

— Всё так, — кивнул механизм. — Я очень любознательный человек, и мне чертовски интересно, чем вся эта история закончится.

— Боюсь, вас ждёт разочарование. — Профессор грустно улыбнулся. — История не собирается заканчиваться в ближайшие пять миллиардов лет. И даже со всеми возможными модификациями…

— Внимание! — Механический голос «Надюши» прервал профессора. — Направленный входящий лазерный сигнал с Земли. Экипажу – проследовать к интеркому для принятия вызова.

Я уже знала, кто звонил, и по спине пробежал холодок. Не подав виду, я кивнула дяде Ване, который повернул механическую голову и вопросительно взирал на меня глазком камеры, и направилась в свою каюту. Оказавшись в помещении, подскочила к плазменной панели монитора и ответила на вызов:

— Лиза. Слушаю.

— Здравствуй, Елизавета, — раздался тихий вкрадчивый голос – изображения на экране не было. — Как продвигается наше общее дело?

— Мы упустили объект в Музее. Нас опередили буквально на пару минут…

— Да, я в курсе. — В голосе собеседника послышался металл. — И это меня крайне печалит. Насколько я понимаю, вы переходите ко второму этапу?

— Второй этап?

Металл сменился раздражением:

— Дорогая моя, после единицы обычно следует двойка. Второй этап вашей операции, который стал теперь основным, ведь вы бездарно профукали первый. Семь пластин на Земле.

— Но когда вы собирались нам рассказать о них?

— Что и когда говорить вам – я буду решать самостоятельно. А от вас мне нужен результат! Если результата не будет, мне придётся поручить второй этап другим специалистам, как я теперь сделал это с первым. Надеюсь, ты понимаешь, что это будет означать для вас?

Я скрипнула зубами. Голос продолжал уже спокойнее:

— Не дайте себя опередить. Преследователи уже наступают вам на пятки, поэтому ждать подмогу некогда. Единственное, что я могу сделать – это дать информацию… Лиза, я знаю – ваша команда очень способная, ваша репутация и месяцы вашего сотрудничества с моими друзьями это подтверждают. Но это больше не тайная операция, вам нужно действовать решительно, быстро, и выложиться по максимуму, потому что от этой работы зависит всё. Абсолютно всё поставлено на кон! Мы не можем проиграть. Ясно?

— Мы не подведём, — решительно ответила я. — Кстати, не знаете, кто они? Те, кто нас опередил.

— По моим данным, это оперативная группа Росса.

— Росс? — Я нахмурилась. — Но Ваня засёк «Голиаф» Конфедерации. Откуда он мог у них взяться? Их всего-то три штуки на весь флот…

— Это не мог быть «Голиаф». Единственный действующий корабль с экспериментальной прыжковой установкой на момент инцидента на Джангале был за много парсеков оттуда, а второй всё ещё стоит на стапеле на лунной орбите. Это была очень умелая маскировка, не иначе. — В голосе незнакомца снова зазвучала сталь. — Ставки запредельно высоки, Лиза. Они не должны заполучить «Книгу» целиком, потому что в этом случае мы её больше никогда не увидим. И последствия будут катастрофическими.

Похоже, заказчик знал намного больше, чем я могла себе представить. Слишком много. Мною овладевало любопытство.

— Можете дать больше подробностей? — рискнула я поинтересоваться.

— Их не будет, они вам ни к чему. Всё, как всегда. Сосредоточьтесь на поставленной задаче и не забивайте себе голову лишними деталями. Жду результата. Конец связи.

Интерком умолк. В памяти начали всплывать фрагменты воспоминаний, слухов, домыслов и публикаций из прессы. Я присела возле монитора и открыла электронный архив, который долгие годы по крупицам собирал дядя Ваня. Значит, Росс…

* * *

Наиболее соответствующий критериям запроса документ назывался: «Хроники Великого сжатия. Эссе доктора Зиновьева А., участника проекта «Преодоление»».

Открыв его, я приступила к чтению.

«… Первый тревожный звоночек раздался в начале тридцатых годов прошлого века, когда геологи выдали среднесрочный прогноз, согласно которому к середине столетия Земля иссякнет. Невозобновляемые ресурсы Земли по большей части истощатся, а все теоретические и сколь-нибудь значимые запасы к тому моменту будут уже разведаны и вычерпаны. Уже тогда нефть можно было добыть лишь глубоко под землёй – близкие к поверхности месторождения были выработаны, а некогда богатые страны Ближнего Востока превратились в комок сцепившихся друг с другом голодных змей. Кто мог такое предположить во времена, когда можно было палку в песок воткнуть – и оттуда брызнет жирный чёрный фонтан?

На совещаниях это называли «вызовом», а в кулуарах – началом конца.

Некоторые коллеги, впрочем, успокаивали – всё не так уж плохо, у нас полно возможностей. Люди же приспосабливались, возвращаясь к угольной энергетике и продвигая «зелёные» технологии. Ветряки и солнечные коллекторы сделались совершенно обыденным делом; обязательным атрибутом каждого коттеджа стали фотопанели на крыше; люди массово пересаживались на электротранспорт, взвинчивая до небес темпы добычи редкоземельных металлов в нищих африканских странах. Одновременно с этим атомщики ведущих мировых держав получали всё новые и новые заказы, и это время стало золотым веком ядерной энергетики, её вторым расцветом. И безумной гонкой за ураном…»

Оторвавшись от чтения, я быстро заварила себе кофе и поставила рядом горячую чашку.

«… Человечество росло, и численность его увеличивалась за счёт беднейших стран мира, которым требовалось всё больше питьевой и технической воды для сельского хозяйства, что вкупе с новыми ГЭС, выраставшими поперёк рек, словно грибы после дождя, вызывало дефицит пресной воды в жарких районах планеты, очень неудачно наложившийся на энергетический кризис.

В какой-то момент люди побежали с насиженных мест. Они просто собирали вещи и уходили – с юга на север. Целые караваны пересекали разраставшиеся пустыни, чтобы осесть хоть где-то, где не нужно было бы ежедневно лихорадочно соображать о том, где же достать живительной влаги для себя и своей семьи. Государства пытались закрыть границы и даже расстреливать людей десятками для острастки остальных беженцев, но с людьми, которым нечего терять, это не работало. Особенно, когда людей этих – сотни тысяч.

Границы африканских, а потом и ближневосточных стран сминались и рвались, как мокрый картон. Те, кому повезло пересечь Сахару, озолотили контрабандистов, наводнивших Средиземное море, а жителям одряхлевшей Европы приходилось учиться жить со своими новыми соседями, любезно переправленными по воде с южного побережья. Старые беженцы – свидетели последствий колониальной политики, – искавшие более сытой жизни, с трудом уживались с новыми, которых несла на север волна отчаяния. Сбывались самые худшие опасения демографов, и баланс населения стремительно смещался в пользу многодетных малообразованных, если не сказать диких, мигрантов.

Огромной России удалось несколько сгладить великое переселение народов – она стала ведущим экспортёром воды и энергии, но беженцы из Передней и Южной Азии естественным образом выдавливали обитателей Средней Азии, которые в свою очередь массово переселялись на Русскую равнину. Сибирской водой снабжалась добрая половина континента Евразия, а природным газом – вся Европа и страны Индокитая. Русские атомщики, не покладая рук, ударными темпами сооружали десятки атомных станций по всему миру.

Ставшие к тому моменту национал-социалистической однопартийной республикой, США в удобный момент вытащили из пыли доктрину Монро и самоизолировались на американских континентах, запустив целую серию захватнических войн за ресурсы стран Латинской Америки…»

Отрывки чужого эссе оживали в моём воображении. Мир менялся до неузнаваемости, и теперь, кажется, я прекрасно понимала смысл древнего китайского пожелания «всего плохого»: пожить в эпоху перемен…

«… К 2040 году США и Китай – основные участники лунной гонки – обустраивают собственные вахтовые лунные поселения. Россия, выбывшая из престижного соревнования, концентрируется на создании прорывных двигательных технологий, считая освоение Луны отвлекающим ресурсы и не оправдывающим себя проектом. Была поставлена амбициозная цель – поиск нового дома для человечества с отработкой технологий на марсианском полигоне.

Тем временем, из-за варварской эксплуатации остатков пахотных земель и использования токсичных удобрений разрастание пустынь ускорялось, а в Африке те, кто по каким-то причинам не сбежал, массово умирали от эпидемий, голода и жажды. Казалось, природа уже подписала человечеству смертный приговор, который люди за предыдущие десятилетия составили своими же руками…»

А вот и Первая Водная Война. Не искра, а факел, брошенный в бензобак…

«… В середине 2041 года начались боестолкновения между Аравией и Ираном, которые положили начало разрушению субэкваториальных государств. В течение десятка лет войнами «все против всех» заполыхали Южная Америка, север Африки, Ближний Восток и юг Европы. Постепенно государственные образования в этих регионах фрагментировались на враждующие друг с другом анклавы. Государства распадались, границы анклавов менялись почти еженедельно, и единственной задачей людей на этих территориях стало выживание. Миграционные потоки усиливались, росла радикализация людей, а преступность в странах, оказавшихся под натиском миграции, галопировала.

На излёте 40-х годов, когда по Европе распространялась Римская Желудочная Чума, первоисточник которой так никогда и не был определён, Россия заперла границы и приостановила транспортное сообщение с внешним миром. Осознавая всю пагубность ситуации, её руководство объявило старт проекту «Преодоление», пригласив в него все передовые страны. Смешно было рассчитывать на то, что ситуацию спасут пара лунных поселений да дюжина космических станций, которые к тому моменту болтались на орбите планеты, ведь задача перед людьми стояла нетривиальная – найти альтернативу своей родине, Земле.

На космические разработки были брошены все силы – цивилизованная часть планеты буквально обросла современными промышленными моногородами и научными комплексами, которые работали во всех направлениях, потенциально связанных с освоением дальнего космоса. Материаловедение, энергетика, системы жизнеобеспечения, робототехника, криотехнологии, селекция… В многоэтажных подземных комплексах учёные трудились над двигателями, основанными на новых физических принципах…»

Могут же, когда захотят, подумала я, не заметив, как кружка кофе, стоявшая на столике рядом, опустела.

«… За последующие три года, объединив усилия, Россия, Китай, Евросоюз, Объединённая Корея и Япония реализовали проект по созданию полноценных автономных баз на Луне и Марсе, модернизировав уже существующие китайский и русский проекты. Сети подземных жилых модулей приняли постоянных жителей, гидропонные фермы обеспечивали их едой, посадочные площадки принимали всё новые и новые грузы, а на тренировочных базах готовились терраинвенторы – будущие покорители далёких миров.

Это был лишь робкий шаг за последнюю на тот момент границу – границу земной атмосферы, однако человечество получило надежду. Орбитальные телескопы сканировали Млечный Путь сектор за сектором, спутники-разведчики отправлялись в дальние рейсы, а по мере обнаружения потенциально пригодных для обитания планет группы добровольцев в состоянии искусственного сна уходили в «путешествие в один конец» на специально оборудованных кораблях. Вероятно, многие ко дню сегодняшнему уже погибли или умерли своей смертью, а кое-кто из них до сих пор летит в полной темноте и тишине в невообразимо далёкую неизвестность по заложенному когда-то в корабельный компьютер маршруту…

Вся эта титаническая работа принесла результаты – русские довели до ума полный термоядерный цикл в миниатюрных устройствах, что позволило создать двигатель колоссальной мощности с почти неограниченным запасом хода. В серию пошли электромагнитные движки для задач маневрирования. Значительно упростились технологии производства сверхпрочных металлов и пластиков. На орбиту были выведены корабельные верфи, и налажена конвейерная сборка космических аппаратов…»

А что же у нас тогда было на другом конце земного шара? Поглядим…

«… В 2056 году в США из-за огромной социальной напряжённости разгорается противостояние, прозванное впоследствии Великой Гражданской Войной. Тяжеловооружённое партизанское подполье ведёт войну на уничтожение с полицией и нацгвардией. Экономика терпит чудовищный ущерб, а снабжение экспедиционных войск вдали от родных земель фактически останавливается. На этом фоне в зарубежных подразделениях, разбросанных по всему западному полушарию, зреет недовольство. Лишившись регулярного подвоза еды, средств гигиены и лекарств, полуголодные оборванные солдаты массово отказываются подчиняться приказам, берут в плен либо убивают командный состав, и отправляются домой.

Группа инициативных офицеров среднего звена берёт процесс в свои руки, и в результате двойного военного переворота руководство страны переходит к хунте, которая объявляет бессрочное военное положение. Гражданское противостояние ценой огромных жертв удаётся задавить, однако недостаток ресурсов и опустынивание земель вынуждает нищее, но вооружённое до зубов государство на крайние меры – на войну за Арктику, мировую кладовую ресурсов, которой на тот момент единолично распоряжалась Россия. Начинаются спешные военные приготовления на Аляске и в Европе, военная хунта рассчитывает на перевес в живой силе и средствах её доставки. Россия, в свою очередь, наблюдая за стягивающимися войсками, до последнего призывает американцев к благоразумию, используя все международные площадки…

В назначенный день началось полномасштабное наступление войск наспех сколоченной коалиции во главе с США и Британским Халифатом – который не был бы собой, если бы своей «антидипломатией» не поджёг в пороховую бочку, которой стал мир к тому моменту. Поначалу быстрое продвижение в глубь Дальнего Востока и к Москве постепенно увязало в болотах, лесах и оборонительных траншеях. Вскоре «союзники» утратили превосходство в авиации и в автоматических системах, а ещё через некоторое время в войну вступил Китай, развернувший против агрессора второй фронт – всю мощь своего тихоокеанского флота.

Окончилось всё вполне предсказуемо – после непродолжительных, но масштабных боестолкновений американцы потеряли инициативу, завязли в тяжёлых боях и применили бомбардировщики и подводные лодки с ядерным оружием на борту. Русские системы регистрации ракетного нападения сработали как часы, и в воздух воспарили десятки баллистических ракет. В стороне от конфликта не остались и другие ядерные державы – Британский Халифат, Индия, Пакистан, Палестина…»

Вот так начинался конец. Я живо представила себе, чем были заняты головы современников тех событий…

«… В ходе Третьей Мировой Войны и в последующие несколько лет была уничтожена половина населения Земли. Атомным бомбардировкам подверглись самые густонаселённые районы мира, промышленные кластеры и военные базы на перекрёстках сухопутных и морских маршрутов.

Из-за очагов радиоактивного заражения многие торговые пути были прерваны, а беднейшие страны лишились возможности закупать продовольствие и питьевую воду из стран-доноров, которые сконцентрировались на собственном выживании. Голод, болезни, мародёрство и гражданские конфликты с новой силой разгорелись по всему Глобальному Югу на долгие годы вперёд.

США, потеряв оба побережья, развалились на три десятка небольших государств и занялись, наконец, своими внутриамериканскими делами. На территории России более всего досталось Черноземью и Дальнему Востоку. Московская же агломерация, будучи прикрыта самым совершенным в мире противоракетным щитом, осталась почти невредимой – лишь тяжёлая коричневая пыль и частые радиоактивные осадки напоминали жителям столицы о войне ещё долгие годы…

В ходе войны в Евразии родилось огромное Евразийское Содружество, вобравшее в себя Россию, Китай и многие другие государства континента, осознавшие необходимость тесного сотрудничества в этот непростой для человечества период.

Несмотря на все трудности, всё это время разбросанные по холодной Сибири подземные моногорода, превратившиеся в неприступные крепости, исправно работали на космос, тяжёлые корабли выводили на орбиту грузы, на нетронутых войной космических верфях печатались узлы и элементы, собираясь в гигантские космические суда.

В назначенный час с орбиты планеты в далёкое путешествие по намеченному маршруту отправились сорок тысяч терраинвенторов на флотилии из полусотни кораблей. Лучшие умы Евразии – учёные, военные, агрономы, инженеры – буквально «собрали вещи» и целым флотом последовали в направлении одной из перспективных экзопланет, положив начало массовой межзвёздной экспансии.

Добровольцев было не счесть, но выбор пал лишь на каждого тысячного. Вполне вероятно, многие из желавших покинуть родные места пришли к выводу, что делить один дом с homo sapiens, которые довели Землю до ручки, им не с руки. Для кого-то детская мечта об освоении космоса наконец стала реальностью. Кое-кто утолял извечную человеческую тягу к новым открытиям, а кому-то просто хотелось сбежать от проблем.

Так или иначе, все они дали торжественную клятву не оставлять в беде свою порядком истерзанную большую Родину, попрощались с близкими и погрузились в анабиоз. Если и существует понятие коллективного разума – первые терраинвенторы по праву могли считаться таковым…»

Улетели, но обещали вернуться, подумала я. Кажется, не таким должно было быть их возвращение. Или это были не они?

«… Через тридцать лет, обосновавшись на отдалённой планете у звезды Росс-154, они вышли на связь с большой Родиной, а ещё через десять лет, в 2099 году – появились воочию из подпространственного туннеля между орбитами Марса и Юпитера. На гигантском межзвёздном тягаче они привезли с собой модульные гиперврата, собрав и установив их над плоскостью вращения Солнечной Системы. За время своего отсутствия Большая Экспедиция изрядно отдалилась от людей Земли, превратившись в закрытую коммуну, доступ в которую извне был заказан. Никто не бывал на Россе-154, никто не знал, что там происходит, однако россы согласились помочь землянам в деле развития и колонизации соседних пригодных для жизни планет…

Человечество вошло в новый, двадцать второй век, с новой надеждой и новыми стремлениями. С появлением гиперпереходов расстояния между мирами невообразимо ужались, была налажена торговля ресурсами в обмен на технологии россов, которые принципиально имели дело только со своими бывшими соотечественниками из Содружества.

Само собой, полученные евразийцами знания в области материаловедения, биоинженерии, энергетики и в других областях науки, стали достоянием всего человечества. Широкое распространение получили технологии печати металлов и астат-водородные двигатели вертикальной тяги, прозванные в народе «антигравами». Наномедицина потянула вверх среднюю продолжительности жизни, а промышленное протезирование расцвело махровым цветом.

Сильно прореженный род людской, получив в своё распоряжение невиданные доселе возможности и освободившись наконец от земных оков, начал экспансию. Созданная Межпланетная Конфедерация стала расти как на дрожжах, осваивая одну за другой открываемые космическими телескопами планеты, и с помощью новых друзей обзавелась сетью гиперпереходов, принципы работы которых были известны только на очень закрытом Россе-154 и хранились в строжайшем секрете…

Через два десятилетия – на тот момент в составе Конфедерации значилось уже пять планет, а возле дикой Джангалы как раз завершилось строительство Врат, – россы совершили ещё один технологический прорыв и оказались способны перемещать свой «дом» если и не в любую точку галактики, то как минимум – на очень значительные расстояния. И почти сразу после этого они с чувством выполненного долга вместе со своей планетой исчезли, оставив своих нерадивых братьев по разуму в недоумении разводить руками.

Экспансия приостановилась. Ближайшие планеты земной группы в относительной доступности, которых, как оказалось, достаточно немало – целых пять, – стремительно осваивались на базе любезно предоставленной Россом сети переходов, но диаметр обитаемого сектора застыл на величине в примерно шестьдесят световых лет – земляне в это время находились где-то на полпути к освоению технологии гиперпрыжков. С новым же витком досветовых путешествий очередная волна кораблей-ковчегов отправилась к холодным звёздам, чтобы через десятилетия создать в чужих враждебных мирах скромные форпосты человечества…

Первое время после исчезновения Росса-154 в Конфедерации бушевала настоящая «охота на ведьм». Любой взрыв на производстве, теракт, локальную войну, засор в канализации или упавший маслом вниз бутерброд объясняли происками «отшельников» – просто потому, что было выгодно списывать на них любую беду. Шпионы Росса спецслужбам Сектора мерещились повсюду, и на разных планетах под трибунал по подозрениям и ложным доносам пошли десятки тысяч невинных людей, но это ни к чему не привело. Никаких доказательств, документов – ничего, что указывало бы на связь людей, попавших в опалу, с Россом. Если даже Конфедерация и была наводнена шпионами, они никак себя не проявляли. Постепенно истерия сошла на нет, члены Конфедерации забыли про Росс, расслабились и принялись за привычные занятия – раздел сфер влияния на шести осваиваемых планетах, делёж ресурсов, денег и власти…»

Я окончила чтение и попыталась представить, что же стало с этим доктором Зиновьевым А. Где он теперь? Жив ли? Впрочем, это к делу не относилось.

По всему выходило, что сейчас, спустя три десятилетия, будто снег на голову, на нас сваливается нечто, замаскированное под гигантский военный линкор «Голиаф» с автономным прыжковым устройством. Вот тебе и «охота на ведьм»…

Открывшиеся обстоятельства складывались в тревожную картину. «Книга судьбы»… Неужели это и стало причиной их возвращения? Это не безделушка для коллекции – теперь это было очевидно. Но что это? Лекарство от всех болезней? Возможность предсказать будущее? Или, быть может, совершенное оружие? Что из себя представляла эта «Книга», которая сподвигла старых приятелей шумно возвратиться в Конфедерацию через столько лет? И главное – чем стала наша миссия теперь?

Я вернулась в грузовой отсек, где на меня с расспросами налетели Марк и дядя Ваня. Вежливый профессор Мэттлок изображал равнодушие, но было заметно, что он крайне заинтересован моими мыслями. Кратко передав суть разговора с заказчиком, я оставила коллег в раздумьях и отправилась готовиться к высадке. До Земли оставалось каких-нибудь полчаса полёта, и нужно было разработать план действий…

* * *

Земля, колыбель человечества, закругляясь к горизонту, сверкала бирюзой как ни в чём не бывало – будто не было на её измученном теле ран, нанесённых человечеством с тех пор, как неандерталец высек камнем первую искру. Она жила своей жизнью – тектонические плиты двигались, порождая землетрясения и извержения вулканов, атмосферные фронты ползли над поверхностью, смывая с её тела накопившуюся грязь и поселения людей, а длинные жизненные циклы шара – от потепления к похолоданию и обратно – всё так же неумолимо перемалывали обитателей планеты и перекраивали целые биомы.

С момента рождения Земли прошло четыре с половиной миллиарда лет. Прямоходящий человек гостил здесь сравнительно недавно – всего каких-нибудь четверть миллиона. За последние несколько веков он успел заполнить собою планету и столь же успешно очистить от себя её добрую половину, однако это нисколько не помешало естественному ходу событий – территории, пересохшие, выжженные некогда бомбардировками и заражённые радиацией в ходе Великой Войны, уже обживали новые виды растений и животных – пусть пока довольно робко, но с каждым днём всё уверенней.

Ничто не могло остановить ход времени – локомотива постоянных и непредсказуемых изменений, движения – как от жизни к смерти, так и от смерти к новой жизни…

* * *

Наш корабль висел в двух километрах над пересечениями воздушных трасс, по которым неслись сотни аэромобилей. Движение было оживлённым – стоял конец земного декабря, завлекая всех и каждого в водоворот предновогодней суеты. Под трассами, прямо над Новосибирском – одним из научных центров Евразийского Содружества – сгустилась плотная облачная завеса, исторгавшая из себя снег, поэтому оптический телескоп «Виатора» не мог дать картинку городского рельефа. Оставались данные инфракрасного и ультразвукового сканеров, которые худо-бедно давали представление об архитектурном ансамбле и примерном расположении цели.

Бескрайняя Сибирь встречала нас по-своему – как встречала авантюристов-исследователей, пилигримов и инженеров-строителей десятки и сотни лет назад. Снегом, ветром и холодом.

Чертежи здания Института Внеземных Проявлений и подземных коммуникаций под городом несколько минут назад любезно прислал заказчик, поэтому наша задача облегчалась. Марк предложил спланировать в город на глайдере, оставить его в неприметном месте в промышленном районе и, спустившись в канализацию, пробраться прямо под Институт. Точный маршрут был построен, чертежи – загружены в наши нейроинтерфейсы, и нам теперь оставалось только выйти в поле и сделать дело…

… Прижавшись к шершавому дереву и замерев испуганным зверем, я стояла по колено в прохладной болотной жиже. Я прислушивалась к бешенному галопу собственного сердца и выжидала. Малейшее движение – и меня тут же заметят, загонят в топь или поймают, и что тогда будет – известно одной лишь судьбе. Сверкали отблески фар, отражаясь в лужах, бросая блики на сырую осоку в топкой почве. В сторону ворот с рёвом одна за другой катились машины. Рёв двигателей сливался в какофонию, но какие-то глубинные механизмы взвинченного разума досчитали до шести, пока заболоченный подлесок вновь не исчез во тьме.

Аккуратно выглянув из-за дерева, я увидела хорошо освещённые ворота интерната и стоявшие перед ними машины – четыре грузовика и пару джипов. Колыхнулся брезент, и на дорогу высыпали шумные тени. Они галдели, отрывисто гоготали, хрипло выкрикивали что-то на чужом, незнакомом мне языке. Они ни от кого не прятались, будучи здесь хозяевами. Было похоже, что они приехали поразвлечься, и всё их существо излучало предвкушение какого-то праздника.

В лучах фар мелькали панамки и береты, штаны и куртки – камуфляжные и просто грязные; военные разгрузки, бушлаты и кожанки, военные ботинки и кроссовки… Какой-то разношёрстный сброд, схожий только в одном – все они были до зубов увешаны бряцающим и позвякивающим оружием.

Невозмутимо и буднично ворота с дребезгом откатились в сторону, и грузовики с джипами, чадя выхлопом, один за другим скрылись в темноте. Через минуту последний головорез, закинув на плечо автомат, оглядел трясину вдоль обочины, протопал внутрь периметра, и створ ворот захлопнулся.

Там, в интернате, всё ещё оставались мои друзья, но я не могла вернуться. Меня разрывало изнутри, хотелось грызть землю и биться головой о дерево, но сквозь лихорадочное возбуждение я осознавала – вернуться сейчас означало самоубийство. Вера, Аня, я вас не брошу! Доктор, надеюсь, вы в порядке… Обещаю, я вернусь…

* * *

Тело работало на автомате, и сейчас оно было заточено лишь под одну программу – бежать. Сознание отключилось, предоставив полную свободу рефлексам. Шаг, другой, споткнуться, подставить руки, подняться, не чувствуя ушибов… Внутри, как заезженная пластинка, повторялась лишь одна фраза: «Вера, Аня, я вернусь!»

Почти наощупь я пробиралась сквозь примятую сорную траву меж двух неровных колей, по щиколотку заполненных водой. Всё время казалось, что за мной гонятся. Сказывалось напряжение последних дней, а в теле бушевал адреналин, но, поминутно оглядываясь назад, я видела только непроглядно-чёрный туннель укрытой ветвями просеки.

В какой-то момент, услыхав гул мотора позади себя, я соскочила в овраг и затаилась в кустах – и вовремя. По дороге в сторону от лагеря пронёсся огромный чёрный седан, который почти всегда был припаркован у входа в главный корпус. Машина директора…

Седан исчез среди деревьев, и всё стихло. Только раскатистое эхо отдалённых редких выстрелов доносилось откуда-то издалека. Потеряв счёт времени, я продиралась сквозь колючие кусты вдоль тёмной лесной просеки. Шаг, другой, ещё, и ещё…

Вскоре начало светать, и я уже могла различать путь. Я в исступлении отмеряла шаги, пока лесная колея не вывела меня на потрескавшуюся от старости бетонную дорогу. После долгого монотонного пути я наконец остановилась, чтобы решить, в какую сторону повернуть, и в этот момент пришёл шок. Сбивающей с ног волной отвращения накрыл он меня, придавил сверху запоздалым осознанием – я впервые в жизни убила человека. Каким бы он там ни был – он был живой до того, как я искромсала его горло скальпелем. Теперь он лежит там, в луже собственной крови, с застывшей предсмертной гримасой на лице. Он больше никогда не будет двигаться, говорить, думать. Его жизнь погасла навсегда и бесповоротно.

Я машинально опустила взгляд. Всё было в крови – протезы, руки, роба. Кровь высохла, превратившись в бледно-багряную корку, пропитав собой ткань, въевшись в неё намертво. Всё было испачкано чужой кровью, а воздух вокруг был тяжёлым, налитым чугуном, и невыносимо разил железом. Мышцы мои гудели, горло саднило, лихорадочный озноб охватывал меня от макушки и стремился вниз, вниз, к самым коленям. С ужасом я почувствовала, как по бёдрам потекло что-то тёплое, и тело вовсе перестало меня слушаться. Как подкошенная, я рухнула на землю, только и успев выставить перед собой протезы рук…

* * *

… Едва ощутимый запах аммиака, мерный гул и лёгкая тряска первыми предвестниками пробуждения ворвались в моё сознание. Следом за ними сосущий голод и обжигающая жажда напомнили о том, что я всё ещё была жива. Открыв глаза и оглядевшись, я обнаружила себя полулежащей на пассажирском сиденье старенького грузовичка, поскрипывающего рессорами на неровностях дороги. Рядом, на водительском сиденье, седой мужичок почтительного возраста в клетчатой рубашке и плоской кепке сосредоточенно крутил руль. Увидев, что я очнулась, он повернулся ко мне и заговорил на тарабарском:

— Hvordan har du det? Vågnede op? Vent, ingen pludselige bevægelser er nødvendige, nu… — Откуда-то снизу он достал бутылку с водой и протянул мне. — Hold det, drik det.

Прильнув к горлышку бутылки, я жадно глотала тёплую воду. Поперхнулась, закашлялась, и вода полилась за воротник. Ещё пара глотков – и бутыль опустела, а я перевела дух и прохрипела:

— Спасибо… Я ничего не поняла… Куда мы едем?

— Der er heller ikke nogen netværksmodulator? Et øjeblik, — сказал мужчина, дотронулся до виска, замер на несколько секунд, словно задумался, и на чистейшем русском сказал: — Не думал, что мне когда-нибудь понадобится нейродольметчер… Сын подарил дорогую и бесполезную игрушку, а вот поди ж ты… Ты русская? Откуда ты?

— Я из интерната неподалёку, — ответила я и прильнула к окну.

Снаружи мелькали деревья, плотной стеной обступая дорогу. Память предательски подводила, вызывая панический страх и чувство тревоги. Как я здесь оказалась? Почему я здесь?!

— Куда мы едем?! — выпалила я и принялась шарить по двери в поисках ручки.

— Как это куда?! — Старик удивлённо посмотрел на меня. — В Сайрен! Не от хорошей жизни измождённые дети в окровавленной одежде валяются на дороге. Ты, прости меня пожалуйста, ещё и обмочилась. Я отвезу тебя в больницу, пусть они тебя осмотрят, а дальше уже решают, что с тобой делать.

Опустив глаза, я оглядела измазанную в крови и чернозёме рабочую робу и наконец вспомнила – там, позади, остались мои друзья!

— Нет-нет-нет, не надо в больницу, это не моя кровь! — замахала я руками. — Нет, мне нужна полиция или военные. Кто-нибудь, кто сможет помочь освободить друзей. Они попали в беду, их держат в заточении!

— А чья это тогда кровь?.. Нет, не говори, я не хочу ничего знать! — Он замотал головой, — Я просто вожу стройматериалы. Если вдруг кто спросит – лучше, чтобы мне было нечего сказать… Тут недалеко есть полевой лагерь. Я, конечно, могу сделать крюк, но тебе бы по-хорошему…

— Везите меня туда! — взволнованно выкрикнула я.

— Хорошо, — с явной неохотой согласился шофёр. — Но я с тобой не пойду. Не хватало мне ещё в эту треклятую бойню вписаться. Терпеть не могу ни одних, ни других. Комендатура все соки высасывает, мятежники нож к горлу ставят и… Я высажу тебя метров за триста. Сама дойдёшь?

— Обязательно дойду!

* * *

Через полчаса мы были на месте. Поблагодарив сердобольного водителя и попрощавшись, я выбралась из кабины на пыльную дорогу и побрела под горку в сторону окружённой забором россыпи армейских тентов, стоящих в низине. Грузовик развернулся, поднял на прощание клуб сизого дыма и скрылся за изгибом холма.

Меня завидели издалека – от будки со шлагбаумом навстречу уже шли три человека в тёмно-зелёной военной форме с оружием наизготовку. Приблизившись, один из них – видимо, старший по званию – нахмурил густые чернявые брови и спросил:

— Quien eres y qué haces aquí? Estás herido?

Со вздохом я развела руками. Командир скривился, обернулся к стоявшему рядом бойцу и с раздражением в голосе приказал:

— Dame ese neurointérprete!

Боец вынул откуда-то небольшой светлый предмет и передал его командиру, а тот протянул его мне. На раскрытой ладони лежало овальное бежевое устройство, похожее на пластиковую пуговицу. Взяв электронный переводчик, я кое-как вставила его в ухо.

— Кто ты, и что тут делаешь? — спросил офицер. — Ты ранена?

— Это не моя кровь, — в очередной раз устало повторила я. — Меня зовут Лиза. Я сбежала из интерната Каниди. Прошлой ночью его захватили бандиты. Там остались мои друзья… Помогите, прошу вас.

Офицер обернулся к высокому смуглому бойцу:

— Это километрах в тридцати отсюда, в лесу? Там ещё такой высокий забор…

— Так точно, полковник, бывший трудовой лагерь на тринадцатой отметке. Туда ведёт грунтовка от шоссе.

— И что, никаких сообщений и донесений по поводу этого интерната? — ещё сильнее нахмурился офицер.

— Полная тишина, сеньор полковник.

Командир вновь обратился ко мне:

— Можешь сказать, сколько их было? Чем вооружены?

— Несколько машин. — Я вызвала в памяти ночную сцену у ворот. — Четыре грузовика и два джипа. Человек двадцать минимум. И охрана… Наша охрана, скорее всего, с ними заодно, так что не меньше тридцати.

— Понятно. Значит, надо брать, пока след не остыл. — Офицер упëр руки в боки, и его скулы напряглись. — Сантино, свяжись со штабом и передай информацию. Пусть поднимают вертушку, через два часа я хочу видеть её здесь… Пошли, девочка, тебе нужно переодеться и отдохнуть.

— Я не могу отдыхать, пока моим друзьям грозит опасность! — вырвалось у меня.

— В таком случае, тебе хотя бы нужно поесть, — сказал полковник тоном, не терпящим возражений. — Транслятор оставь себе – спишем, как потерянный… Штельмахер, организуй комплект формы и белья!

— Есть! — ответил третий боец и взялся за рацию.

Офицер аккуратно взял меня под локоть и повёл вниз по склону холма. С какой-то решительной злостью в голосе он чеканил слова:

— Мы этих тварей полгода по лесам гоняем. Банда местная, скрываются на болотах и передвигаются только им одним известными тропами. Воруют скот, убивают местных жителей, мародёрствуют, устраивают засады на армейских. Я по пять человек в неделю теряю вместе с оружием, а разведка только ушами хлопает… Недавно эти черти совсем обнаглели, разбили целый конвой и вооружились до зубов. В открытую беспределят, никого не стесняясь… — Он на мгновение остановился и посмотрел на меня. — Если твоя информация нам действительно поможет их прижать, я в долгу не останусь…

Лагерь приходил в движение, словно пробуждаясь ото сна. У тентов Сантино зычным голосом раздавал приказы личному составу, солдаты проверяли экипировку и оружие, щёлкая затворами. В воздухе витало предвкушение боя – то самое тягучее ожидание, так знакомое солдату.

В одной из палаток, из которой командир чуть ли не пинками выгнал бойцов, я наскоро умылась из пластиковой бочки с водой и переоделась в полученную военную форму – всё было велико, ветровка висела на мне мешком, а безразмерные штаны не сваливались лишь благодаря ремню, застёгнутому на последнюю дырку. Снаружи кто-то вручил мне миску с кашей, которую я поедала, сидя в офицерском джипе. Невзрачная серая каша показалась мне вершиной кулинарии – последние пару дней я почти не ела и ужасно вымоталась. Меня нечеловечески тянуло спать, хотелось забиться в тёмный угол и целую неделю не видеть белого света, но сон был непозволительной роскошью. Я должна была убедиться в том, что солдаты сделают всё правильно, а мои друзья будут спасены.

Ревели многочисленные двигатели, полные бойцов грузовики один за другим выкатывались из лагеря. Вся подготовка заняла не больше десяти минут – похоже, военные были замотивированы на результат не меньше моего…

* * *

Светило давно перевалило через полдень, и небо постепенно заволакивали набухающие влагой тучи. Позади огромного колёсного броневика, чадившего выхлопом, полз офицерский внедорожник, в котором нас было четверо – водитель и полковник спереди, и ещё один офицер вместе со мной на заднем сиденье. Сзади тащились три грузовика, полные солдат, а замыкал колонну ещё один броневик. Колонна нарочито медленно и неторопливо двигалась сквозь непролазные болота по извилистой бетонной дороге, и это путешествие казалось мне вечностью. Каждый мускул напрягался на грани спазма, сердце отчаянно бежало где-то далеко впереди колонны. Стоит дать ему шанс – и оно тут же выскочит и скроется между деревьев…

Я то проваливалась в полудрёму, то выныривала из неё, но через какое-то время мы наконец-то добрались до уже знакомого поворота. Один из броневиков военные развернули поперёк дороги, организовав блокпост, и тут же выпустили разведывательные дроны, с жужжанием скрывшиеся за деревьями. Вторая бронемашина поползла по колее, возглавляя нашу колонну, черепашьим семейством тащившуюся следом. Где-то сверху уже стрекотал подоспевший вертолёт, то приближаясь, то отдаляясь, а из рации доносился разбавленный помехами гомон переговоров:

… — Третий квадрат… Вижу грузовик у обочины, рядом никого. Брошен. Продолжаю поиски…

… — Листва мешает, нужно будет отправить группу. У меня заряда на двадцать минут. Попробую углубиться ещё на километр…

До ворот оставались считанные десятки метров, и между деревьев я уже могла разглядеть высокий бетонный забор. Угловая вышка была пуста, привычного часового и след простыл. Полковник сделал водителю знак остановиться и скомандовал в рацию:

— Визуально чисто, но не расслабляемся. Первая группа, аккуратно заходим внутрь. Вторая – берите подступы и внешний периметр. «Буревестник», что у тебя?

Сквозь стрёкот и шум из динамика раздался голос:

— Внизу движения не видно! Людей нет, машин тоже, территория пустая, инфрасканер ничего не показывает! Приём!

— Плохо… Ладно, не расслабляемся. Вперёд!

Джип дёрнулся и замер, а солдаты, спешившись из машин, сгрудились позади броневика с оружием наизготовку и прижались к его высокой корме, словно утята к маме-утке в холодный промозглый день. Часть отряда расходилась цепью по волглой низине и по насыпи дороги. Ожидание изнуряло меня, лишало последних сил. Отсюда я видела распахнутые настежь ворота, за которыми раскинулся бетонный плац. Признаков движения не было, и я больше не могла сидеть здесь, в укрытии. Распахнув дверь, я спрыгнула на дорогу.

— Девочка, ты куда рванула?! — окрикнул меня полковник, но я уже стремительно шагала сквозь оседающую пыль, поднятую броневиком.

Вот бронемашина, поводя стволом, медленно вкатилась в створ ворот. Следом в широком проёме скрылись вооружённые бойцы. Никто не стрелял. Не было слышно криков – лишь отражался от бетонных стен мерный гул чадящего на холостом ходу бронетранспортёра.

Наконец, ворота прямо передо мной. Вот на этом месте стоял доктор Хадсон вместе с начальником охраны Симмонсом. Вход в охранную будку… Окно разбито, а прямо перед настежь открытой дверью в луже крови с грязью смешались осколки стекла. От вида крови у меня похолодело внутри, хотя буквально несколько часов назад я была залита ею с ног до головы.

Дальше, дальше, вперёд… Посреди плаца лежал одинокий серый кроссовок. Почти бегом бросилась я в сторону жилых корпусов. Кое-где мокрая трава была примята множеством ног, а через весь двор тянулись в сторону прачечной пара извилистых следов от массивных колёс.

Вот и корпус для мальчиков… Дверь распахнута, тёмный дверной проём встретил меня непривычной тишиной. Я поднялась по ступеням и пошла по длинному, скрытому в полумраке коридору. Некоторые двери были распахнуты настежь, но внутри никого не было, всё здание тоже как будто вымерло. Вот на полу валяется скомканная простыня, а в углу – какие-то серые тряпки. А здесь на тумбочке лежит пачка недоеденного печенья и чьи-то очки…

Почему никого нет? Нет, это всё не то! Они все не могли так просто взять и исчезнуть!

Ноги сами вынесли меня на улицу. Территорию настороженно обходили военные, заглядывая под каждый куст, а я тем временем побежала в сторону девичьего корпуса. Поворот дорожки, кусты, и вот оно – крыльцо и отделяющие меня от входа несколько ступенек. Преодолев подъём, я изо всех сил толкнула дверь…

Дыхание перехватило, в желудке зашевелился огромный чёрный червь ужаса. Мой разум отказывался верить в то, что увидели глаза, я вросла в пол, не в силах пошевелиться. Позади, простучав набойками по бетону и хрустнув мелким гравием под сапогами, остановился загорелый офицер Сантино и навис тенью рядом со мной.

— Санта Мария, — только и вымолвил он сипло.

Вдоль стен длинного коридора аккуратно, с какой-то маниакальной тщательностью были уложены тела, накрытые белоснежными простынями. Кое-где на белых простынях кляксами темнели багряные пятна. В воздухе стоял железистый запах крови, она потёками и волочащимися следами покрывала напольный кафель.

«Это всё происходит не со мной, с кем-то другим… С кем-то другим… На дверях висел замок, взаперти сидел щенок… Чёртов детский стишок, проваливай, сейчас не время! Всё это не со мной, не со мной, это не я… Их не убили, они не могут быть мертвы! Только не их!»

Ноги волочились сами собой, я медленно брела вперёд, как заколдованная.

«Мне нужно знать… Знать, здесь ли они…»

— Я с тобой. Я тут, рядом, — раздался из тяжёлого затхлого полумрака сдавленный голос Марка Сантино. Пиликнул коммуникатор. — Быстро медиков сюда. Двухэтажка слева, в глубине территории…

В голове безумным, бесконечным волчком крутились строчки из детского стишка:

«На дверях висел замок, взаперти сидел щенок…»

И вновь, и вновь, по кругу…

Я неровно шагала по этому коридору смерти, опуская взгляд то влево, то вправо, и слышала, как офицер Сантино идёт следом. В звенящей тишине наши шаги отдавались громом в ушах. Морок наваливался, душил солёным ароматом молодой смерти… Присев у первого попавшегося тела, я приподняла простыню. Бруно с разбитой головой…

«На дверях висел замок…»

Следующее тело – бледная Эшли с неестественно вывернутой шеей…

«Взаперти сидел щенок…»

Лежащий на животе Кацман, подогнувший под себя ноги…

«Все ушли, и одного…»

Посиневшая лицом Эвелин с фиолетовыми следами пальцев на шее…

«В доме заперли его…»

Я стянула очередную простыню и рефлекторно зажала рот рукой. Аня в разодранной кофте с кровавой раной в животе… Рыжие волосы слиплись, пропитавшись багрянцем, а взгляд больших глаз был устремлён куда-то в потолок. Мёртвые глаза гипнотизировали, манили, в них я видела девятый вал эмоций и чувств, которые захлестнули последние мгновения перед тем, как её дыхание прервалось. Они навеки отбились слепком в голубой радужке – животный страх, дикая боль, чудовищное облегчение… Облегчение жизни, освобождённой смертью…

Кто-то взял меня за плечо, и голос Марка тихо произнёс:

— Пойдём отсюда. Не нужно нам тут находиться.

Я с нечеловеческим усилием оторвала взгляд от Анны и повернулась в сторону обрамлённого телами коридора, который тянулся далеко-далеко, исчезал где-то в чёрной бесконечности, как голодная разинутая пасть ненасытного чудовища.

— Вера и доктор, — выдавила я из себя. — Я должна знать…

И я двинулась вперёд. Покатилось во все стороны эхо оглушительного грохота едва слышных шагов, и сильная ладонь вновь легла на моё плечо.

— Нет, ты не должна. Ты больше ничего им не должна, ты ничем не сможешь им помочь.

Я попыталась вырваться, не получилось – он крепко держал меня. Развернул к себе, взял за плечи и встряхнул.

— Смотри только на меня, не смотри на них, — приказал он, пронзая меня взглядом бездонных карих глаз.

Я послушно глядела на него снизу-вверх. Его лицо плыло, распадаясь на странные узоры, будто он был под водой – взор мой был затуманен влажной пеленой. Офицер мягко, но крепко приобнял меня за плечи, прижал к себе и вывел из корпуса на улицу. С громогласным шелестом и постукиванием карабинов, пряжек, кармашков и креплений мимо нас проследовали и скрылись в дверном проёме солдаты с наплечными сумками.

Марк Сантино аккуратно усадил меня на ступени и присел рядом. Я отсутствующим взором смотрела в серо-зелёный ком пластилиновой пустоты – я не могла закрыть глаза, потому что если я это сделаю, коридор вернётся. На то, чтобы разрыдаться, не было сил. Их больше не осталось ни на что.

Набухавшая сверху сизая туча наконец прохудилась, и по зелёной траве зашелестели первые капли дождя, застучали по гравию, забарабанили по моим грязным волосам. Может быть, этот дождь будет оплакивать погибших друзей вместо меня?

— За что их всех? — пробормотала я. — Чем они провинились, что мир им так отомстил?

— Это не мир, Лиза, — сказал Марк. — Это сделали люди…

— Почему они такие? — прошептала я в пустоту.

— Да кто ж его знает… Вырастают вот в это.

— Из чего?

— Из невинных младенцев.

Обессиленно привалившись к плечу офицера Сантино, я закрыла глаза – усталость наконец взяла верх над страхом. Взаперти сидит щенок, на дверях висит замок…

… Снежная пелена закручивалась вихрями, создавая неповторимый белый хоровод. Крупные снежинки, сбиваясь в стаи, слепили и дезориентировали, пробуждая навязчивые воспоминания. Глайдер стремительно спускался сквозь циклон, а из-под сиденья привычно поддувало. Воздушные трассы остались над нами, а где-то внизу на многие километры простирался занесённый пургой город, сдавшийся на милость победившей стихии.

Облачённая в матово-чёрный боевой комбинезон, я сидела на пассажирском сиденье и заряжала второй магазин для дробовика. Картечь, разрывной, картечь, разрывной… Волосы были заплетены в хвост, устрашающая тактическая маска – поднята на лоб, а кобура с пистолетом – привычно пристёгнута к бедру. Меж моих коленей покоился оскаленный дробовик, с нетерпением ожидавший своего часа. Часа, когда он наконец сможет высказаться о наболевшем.

Неестественно напряжённый Марк крепко держал штурвал и вглядывался в белизну за обтекателем. Чувство необъяснимой тревоги одолевало и меня, примешиваясь к обыденно ноющему в затылке нейроинтерфейсу. Едва заметно зудел над ухом неуловимый комар сомнений, что-то казалось неправильным, и подспудно я чувствовала, что теряю контроль над ситуацией. Впереди нас ждала неизвестность. Наскоро составленный план операции не выдерживал критики – не было ни прикрытия, не считая «Виатора» в десяти километрах над головой; ни обстоятельного плана на случай, если что-то пойдёт не так. Надеяться мы могли только на себя, и всё, чем мы располагали – это эффект неожиданности…

— В последнее время я часто вспоминаю Каптейн, — нарушила я висящее тягостное молчание. — Как думаешь, могло ли всё случиться по-другому? Без всех этих убийств и насилия. Мне иногда кажется, что эти болота высосали из меня душу.

Защёлкнув магазин в дробовик, я принялась накручивать длинный толстый пламегаситель на конец ствола.

— Не знаю, Лиз, — задумчиво отреагировал Марк, не отрывая взгляда от приборов. — Не мы начинаем войны. Мы в них лишь участвуем, как заложники, и все войны кончаются без нашего ведома. На любой войне есть неизбежные жертвы – даже если это война твоя личная. Можно ли было спустить тварям с рук такие зверства? Я бы не смог, моя война после такого не кончилась бы. Так что, вернувшись туда и отомстив, ты поступила правильно. Я в этом уверен.

— Люди – странные существа, — сказала я, разглядывая белую круговерть за стеклом. —Думаешь, что дальше уже некуда. Что гаже уже и не придумать… Ан нет, люди вдруг снова находят, чем удивить.

— Я предпочитаю не думать про Каптейн, — поморщился мой напарник. — Те времена нелегко мне дались. Я потерял много отличных боевых товарищей и веру в людей.

— Но было ведь там у тебя и что-то хорошее? — с надеждой в голосе спросила я. — Дружба, боевое братство, твоя карьера…

— Которую я послал к чёртовой матери.

— А ещё наша встреча. — Я взглянула на него.

— Да, наша встреча, — кивнул он, и едва заметная улыбка пробежала по его губам. — Если бы не воля случая, не знаю, что бы ты нашла, кроме собственной погибели на этих проклятых болотах… Я иногда прокручиваю в памяти тот момент – когда захожу следом за тобой в этот мёртвый затхлый корпус…

Он прервался и сглотнул. Я очень редко видела его таким – подавленным, будто мигом постаревшим на несколько лет. Я протянула обтянутый черной материей мехапротез и взяла его ладонь в свою.

— Вспомни лучше пляж на Маджи Хаи – тот, что так вовремя вышел из-под воды. — Я мечтательно закатила глаза, словно пытаясь передать ему вызванное в памяти видение. — Белый песок под ногами, разноцветные кораллы, голубую воду… Крабораков, которых мы ловили под камнями, а потом отпускали…

— Но это всё было после, — вновь улыбнулся он. — А помнишь, как мы с тобой поехали автостопом по Пиросу? Папа меня после этого чуть не убил. Волновался за нас, бегал по соседям. А я, дурень, просто забыл взять с собой телефон.

— Знаешь, Марк, я очень рада, что ты заменил мне старшего брата, — сказала я. — Не уверена, стоило ли оно твоей карьеры, но я очень это ценю. Далеко не каждый может принять в свою жизнь совершенно постороннего человека и взять за него ответственность…

— Ты была совсем девчонкой, к тому же в трудной ситуации. — Он пожал плечами, глядя в белизну за стеклом. — Выбора у меня не было. Особенно, если учесть, что я на двенадцать лет старше тебя. Ещё немного – и ты сгодилась бы мне в дочери…

— И если учесть, что ты меня постоянно подкалываешь, злишь и бесишь. Тебе ведь это нравится, признайся.

— Конечно! — согласно кивнул он. — Именно для этого я и забрал тебя с собой на Пирос.

— Ну да, ну да, — покачала я головой, вспомнив обрывки его по-детски наивных сочинений. — И, наверное, поэтому ты писал мне в соседнюю комнату письма с признаниями в любви, а потом рвал их и выкидывал. Чтобы меня позлить.

Округлив глаза, он посмотрел на меня.

— Да, я всё знаю, — просто сказала я. — Тебе нужно было их сжигать, а не выбрасывать в мусорное ведро. Но я ни о чем не жалею, и тебе не советую. Мы же, в конце концов, повзрослели и притёрлись, нашли гармонию в виде деловых отношений, правда ведь?

Он не ответил. И я вдруг почувствовала то, что, наверное, постоянно чувствовал он – близость человека, с которым тебя связывают годы, проведённые вместе. Которого вожделеешь и любишь, но молчишь. Ни словом, ни делом стараешься не подавать виду, чтобы не разрушить что-то важное. Вы не вместе – только рядом, как брат и сестра. Ведь если перейти эту черту, вы уже не сможете работать друг с другом. Спокойную и профессиональную сосредоточенность вытеснят эмоции, переживания, а душу захлестнут волнение и страх за ставшего слишком близким человека. Нашим преимуществом было то, что мы не заплывали за эти буйки, но, похоже, этому постепенно приходил конец…

— Триста метров до входа в коллектор, — моментально переключившись, стальным голосом отчеканил Марк. — Готовься, на всё про всё у нас полчаса…

Казалось, эта часть города застыла без движения – за стеклом проплывали унылые стены многочисленных складов, корпусов и заборов, посеребрённые снежными заносами. Площадки и стоянки были покрыты сугробами, тут и там виднелись впавшие в зимнюю спячку грузовики, трактора и погрузчики. И никого, ни единой живой души – один лишь мечущийся ветер, пойманный в ловушку из кирпича и бетона.

Глайдер замедлился и стал снижаться. Через полминуты мы плавно приземлились возле забора из сетки-рабицы прямо над широким бетонным жёлобом ливнёвки, тут же впадающей в поросшую кустами, заваленную ржавым строительным мусором низину. Сточная канава скрывалась за поворотом и уползала куда-то в глубь промзоны, а внизу, в паре метров от нас зияла круглая зарешёченная труба водостока. Поднимая лёгкое облачко тёплого пара, она источала из себя зловонную воду цвета меди, скромным ручейком исчезавшую в замусоренном овраге.

— Лиз, принимай живую карту, — скомандовал Марк и заглушил двигатель.

— Пошла интеграция…

— Надеюсь, ты не боишься крыс? — ехидно спросил напарник. — У меня ощущение, что они здесь довольно крупные.

Я промолчала. Тактические линзы накладывали на сетчатку глаза схему коммуникаций, и передо мной предстала объёмная сетка подземных туннелей, ведущих под самое сердце Института. Я повела взглядом из стороны в сторону, оценивая масштаб скрытых сооружений – целый город под городом, уходящий на многоэтажную глубину, в котором можно было легко заблудиться. Хорошо, что нам не нужно было спускаться слишком глубоко…

— Ребятки, у меня хорошие новости, — неожиданно резко из коммуникатора затрещал голос дяди Вани. — В околоземном пространстве появились несколько неопознанных кораблей – скорее всего, это ваши старые приятели. Местная полиция поднята по тревоге и суетится, как разворошённый муравейник, а в эфире – интенсивные переговоры. Я больше не могу тут оставаться. Сдвигаюсь на юг, чтобы не попасть под раздачу. А вы не теряйте время зря, воспользуйтесь ситуацией!

— Принято, деда, — отрапортовала я. — Используем эффект неожиданности, пока вояки встречают гостей.

— Были полчаса, да сплыли, — скорбно пробормотал Марк.

Достав из бардачка крошечную капсулу с «Персистенсом» – боевым стимулятором, – я закатала штанину и опрокинула содержимое капсулы в резервуар в голени. Опустила на лицо маску, откинула дверь и с дробовиком наперевес спрыгнула вниз, тут же погрузившись в густой снег почти по колено. В несколько шагов оказавшись у решётки, выдернула её из пазов и с грохотом сбросила вниз, на бетон. Марк, уже стоявший рядом с карабином в руках и с походной сумкой на плече, пригнулся и скрылся в коллекторе. Включив инфракрасный визор, я последовала за ним…

Всё оказалось не так уж плохо. Воды – всего по щиколотку, а маска позволяла без особых неудобств переносить гниловатый запах ржавой воды. Стены покрывали коричневые потёки и сгустки какой-то ослизлой массы. То и дело из-под ног, отчаянно пища, разбегались потревоженные незваными гостями жирные крысы. Во тьме ответвлений что-то булькало и печально вздыхало, от этого места мне становилось не по себе, но оружие в руках придавало уверенности. Вскоре по петляющим коридорам вдоль стен с отверстиями, источавшими воду, мы добрались до ржавой лестницы, уходящей вверх по вертикальному отводу. Карта сообщала о том, что Институт находится прямо над нами. С сочным щелчком я передёрнула затвор дробовика, и эхо быстро проглотил шум воды.

— Давай, Лиза, я за тобой, — вполголоса скомандовал Марк.

Я стала подниматься по металлическим ступеням, предательски стонавшим под моим весом. Через пяток метров подъёма меня ждал квадратный люк – слава Вселенной, незапертый. Приложив некоторое усилие, я со скрипом откинула тяжёлый стальной лист и выбралась наружу. Тёмное техническое помещение встретило меня парой мерцающих лампочек под потолком и нестройным ансамблем гудящих генераторов, журчащих труб и щёлкающих реле в электрощитах. Оглядевшись, я протянула руку и помогла Марку выбраться следом за мной.

Итак, мы здесь. Нижний ярус, подвал, минус третий этаж. Согласно схеме, лабораторное хранилище располагалось на минус втором этаже под поверхностью. Единственная дверь, ведущая из технического помещения в коридор, была заперта, и чтобы не терять время, мысленным напряжением я активировала кинетический усилитель, наполнивший помещение едва различимым свистом ультразвука. Удар сжатым в кулак мехапротезом – и хилый замок лопнул, как пластиковый стаканчик на морозе, а дверь с грохотом распахнулась.

С оружием наизготовку Марк выдвинулся в тёмный коридор, я последовала за ним. Через несколько метров мы оказались возле узкой лестницы, ведущей наверх. Десяток шагов по ступеням, металлическая дверь с небольшим помутневшим окошком. Марк осторожно глянул сквозь него и негромко чертыхнулся:

— Гадство какое… Стоят курят, двое. Бесшумно войти уже не получится, а ждать, пока уйдут, не с руки. Не удивлюсь, если там дальше будет больше людей.

Включив сигма-сканер, я повела взглядом вдоль стен и потолка. Впереди виднелись несколько сигнатур, но основная движуха происходила наверху, на первом этаже. Похоже, штатной охране было придано усиление – я насчитала десяток человек.

— Они уже вовсю готовятся, — заметила я. — Нам особо выбирать не приходится, времени совсем мало.

— Ладно. Заходим, а там по обстоятельствам. Раз… Два…

Марк вышиб дверь ногой и поднял ствол автомата. Курившие у стены лаборанты в белых халатах обернулись и изумлённо уставились на нас, словно увидели домового.

— Не дёргайтесь, и тогда все останутся целы! — рявкнул Марк и наставил оружие на толстяка в очках. — Нам нужна «Книга судьбы». Ты пойдёшь с нами и отведёшь нас в хранилище.

Из раскрытого рта учёного выпала сигарета и с фонтанчиком искр отскочила от пола.

— К-какая книга? — вопросил толстяк, задирая руки к потолку.

— Металлические пластинки, найденные на Джангале. Я знаю, что они где-то здесь, и ты отведёшь нас к ним прямо сейчас. Иначе мне придётся что-нибудь тебе сломать.

— Я п-понял, не надо н-насилия, — проблеял лаборант и засеменил по коридору. — Идёмте, нам туда…

Жестом указав второму курильщику следовать за коллегой, я замкнула шествие. Петляющий коридор был пуст и безлюден – похоже, бо͐льшая часть персонала уже отправилась на предпраздничный выходной, что было как нельзя кстати. Очередной поворот вывел нас прямо в просторный зал, посреди которого за ярко освещёнными столами троица учёных проводила какие-то изыскания. На многочисленных поверхностях были разложены исчерченные бумаги, расставлены электронные микроскопы, мерцали мониторы и объёмные голограммы с таблицами, графиками и странными формами – работа кипела полным ходом. В противоположной стене высилась массивная железная дверь с панелью кодового замка и лицевым сканером рядом. Я вышла в центр помещения под изумлённые и обескураженные взоры и скомандовала:

— Всем оставаться на своих местах! Ведите себя тихо и спокойно, и никто не пострадает! Кто знает код от хранилища?

— Я руководитель отдела. — Из-за стола поднялся седовласый профессор. — Только я могу открыть эту дверь. Что вам там нужно?

В его голосе не чувствовалось страха – скорее досада оттого, что кто-то посмел помешать его важным исследованиям.

— Мы заберём артефакт – «Книгу судьбы», — сказала я.

— Книга, говорите? — Он засмеялся. В тяжёлой тишине этот дребезжащий смех казался совершенно неуместным, и я на мгновение даже растерялась. — Ох уж эти журналистские штампы и броские заголовки… «Книга судьбы перепишет историю человечества…» «Находка тысячелетия изменит мир навсегда…» Зачем она вам, варвары двадцать второго века? Что вы собираетесь с ней делать? Гвозди ею заколачивать или бить друг друга по пустым головам?

Время поджимало, и я уже начинала закипать.

— Уважаемый, открывайте хранилище! Нам некогда вести светскую беседу, мы можем заняться этим позже, в более спокойной обстановке. А сейчас – вперёд!

— А что, если я откажусь? — В голосе учёного зазвучала надменность.

— Из этого не выйдет ничего хорошего. — Я покрепче перехватила оружие.

Тотчас же стоявший ближе всех к выходу лаборант сорвался с места и устремился к дверному проёму. Моментально среагировав, я щёлкнула предохранителем, вскинула дробовик и нажала на спуск. Раздался глухой хлопок, и горсть раскалённой дроби со свистом изрешетила голень беглеца. Тот громко обрушился на пол и истошно закричал. Ну зачем ты так, идиот? Я же предупреждала…

— Есть ещё кто-то, кто не понял всю серьёзность ситуации?! Профессор, открывайте хранилище, следующий патрон – разрывной! — прикрикнула я и наставила ствол на лаборантку за соседним столом.

Трясясь от страха, девушка тихо зарыдала. Секундная борьба отразилась в глазах пожилого учёного, лицо его брезгливо скривилось.

— Будьте вы прокляты, головорезы! — прошипел старик и засеменил к железной двери.

Марк уже стоял рядом, поводя стволом из стороны в сторону. Обстановка была накалена до предела, звенящую струной тишину нарушал лишь раненый лаборант, который рыдал и корчился, размазывая по полу кровавые следы. Я стояла над ним, прямо напротив выхода, и переводила взгляд с одного заложника на другого. Набрав код на панели, учёный поднёс лицо к считывающему устройству, и в двери что-то щёлкнуло.

— После вас, профессор. — Марк легонько ткнул его стволом в бок.

Старик толкнул массивную дверь, и она бесшумно откатилась в сторону. Вместе с Марком они скрылись в дверном проёме, а я попыталась вызвать дядю Ваню. В ответ – густая, звенящая тишина. Глушилка. И нас уже ждут – сигма-сканер показывал движение, силуэты наверху, на первом этаже здания активно перемещались. Наше присутствие больше не было секретом.

Всё тот же десяток целей. Подкрепления не было видно – либо оно было только на подходе, либо защитники лаборатории были уверены в своих силах. Впрочем, я уже отчетливо представляла себе, как полиция окружает здание, снайперы занимают соседние постройки, а на углах прилегающих улиц организуются блокпосты…

— Где ещё одна?! — раздался приглушённый выкрик Марка из хранилища. — Должно быть семь!

— Её здесь нет, — невозмутимо продребезжал пожилой учёный.

Марк вышел из хранилища – наплечная сумка его приобрела отчётливые очертания прямоугольной формы. Направив оружие на ближайшего лаборанта, он стальным голосом спросил:

— Где седьмая пластина?

— Она наверху, в кабинете спектроскопии, — промямлил грамотей в очках и затрясся, как загнанный в угол заяц. — На четвёртом эт-таже, т-третья дверь по левую сторону.

Не обращая уже внимания на учёных, Марк в сердцах пнул ближайший стол и вышел из помещения. Я последовала за ним, но в коридоре остановилась – созрела идея.

— Марк, нам нужно разделиться. Я пойду наверх, заберу пластинку – и сразу за тобой, а ты возвращайся к глайдеру.

— Четвёртый этаж. Вряд ли тебе дадут возможность просто так выйти через подвал, — задумчиво пробормотал Марк.

— Я попробую. Я буду очень быстрой.

— Тогда… пойдём по резервному варианту. Помнишь его?

— Да, ты заберёшь меня из переулка между восточной стеной корпуса и забором.

— Так точно, — кивнул он. — Береги себя, киса.

Он на секунду мягко прижал мою голову к себе, а затем бесшумно скрылся за углом коридора, ведущего вниз, в технические помещения. Я мельком бросила взгляд в дверной проём – учёные, собравшись вокруг раненого коллеги, уже оказывали ему первую помощь. Встретившись глазами с пожилым профессором, я услышала его тихое, но отчётливое:

— Пусть она вам поперёк горла встанет, нелюди…

Сканер показывал, что меня уже ждут двумя этажами выше. Вперёд!

Включив интеграцию оружия с линзами и пояс маскировки, я миновала пару грузовых лифтов и через двойную дверь выскочила к капитальной лестнице. Лестничный пролёт… Второй… Цокольный ярус… Третий пролёт…

А вот и первый этаж. Пояс исправно работал, наводя помехи в радиусе нескольких метров и скрывая меня со всех локаторов. Моя же экипировка при этом исправно работала, давая мне преимущество, которым я не преминула воспользоваться.

Сорвав с жилета осколочную гранату, я швырнула её над последними ступенями прямо в коридор – туда, где маячили красноватые пятна засевших по бокам прохода бойцов отряда полиции. Следом полетела дымовая. Раздались два громких хлопка, откуда-то из моментально разлившейся по коридору дымовой завесы зазвучали крики.

Теперь наверх! Я рысью преодолела первый этаж, а внизу затрещали автоматные очереди, выбивая из стен пыль и осколки штукатурки там, где я только что проскочила.

Здание Института было пятиэтажным, возвышаясь над окружающими его складскими постройками, и просматривалось практически насквозь, поэтому светиться в его окнах лишний раз не стоило.

Бегом, бегом! Третий этаж… Снаружи, из-за толстых стен приближался мерный свистящий гул. Сигнатуры внизу пришли в движение и теперь приближались – бойцы бросились в погоню.

Четвёртый этаж… По коридору – влево. Я отсчитала третью дверь и с хрустом вышибла её всем своим весом. Продолговатый кабинет, уставленный столами с оборудованием, встретил меня жужжанием приборов. В самом углу почти до потолка возвышалась массивная исследовательская установка, а рядом, внутри стеклянного короба в воздухе парила золотистая пластина. Не церемонясь, я разбила короб и просто сунула пластинку под жилет.

И в эту же секунду погасло освещение. Время истекало, снизу поджимали опера. Теперь мне оставалось лишь выбираться на крышу, как на господствующую высоту, и надеяться, что Марк не подведёт с глайдером. Включив ночной визор, я рысью устремилась сквозь коридор к другой лестнице в противоположной части здания.

К лестнице я добежала как раз вовремя – заходящие с двух сторон бойцы были буквально пролётом ниже. Сделав пару выстрелов для острастки, я устремилась вверх и, преодолев последние ступени, очутилась на пятом этаже.

Источник гула был теперь надо мной – прямо над крышей, и вдруг меня осенило – это же полицейский гравилёт, и он наверняка сейчас выбрасывает на кровлю подкрепление! Так и есть – сканер показывал многочисленные цели, которые, словно леденцы из конфетного автомата, выпадали на крышу и рассредоточивались по всей её поверхности.

Фойе представляло собой перекрёсток из трёх длинных коридоров, каждый из которых упирался в большой прямоугольник окна – бледная монотонная зимняя пелена роняла рассеянный свет сквозь стекло на кафельный пол. Судя по плану, лестниц на крышу было две – и обе сейчас были отрезаны полицией. Я была окружена со всех сторон, и кольцо вокруг меня сжималось с каждой секундой.

В кровь хлынул адреналин, следом эндоскелет впрыснул «Персистенс», разгоняя сердце, а мною овладевал охотничий задор. Отсутствие освещения было только на руку. Что ж, вот теперь я готова. Поиграем в прятки-догонялки…

Нырнув в ближайший проём, я прижалась к дверному косяку. Тотчас же из коридора раздался грохот и звон стекла – полицейские брали штурмом здание, заходя через окна. Высунувшись на мгновение из проёма, я увидела силуэт на фоне разбитого окна, навскидку прицелилась и нажала на спуск. Автодробовик глухо выплюнул короткую очередь, в противоположном конце коридора снаряд пришёлся прямо в грудь закованного в броню бойца и разорвался на множество осколков, отбросив его назад, к окну.

Я сорвалась с места. Загрохотал автомат, и там, где я только что стояла, встречным огнём из дверного косяка выбило деревянные щепки. Пронесшись сквозь уставленную угловатыми столами и картотечными шкафами комнату, я на мгновение затаилась в углу.

Три красноватых мутных пятна гуськом пробирались в полуметре от меня, прямо за тонкой перегородкой. Едва слышно засвистел кинетический усилитель. Мощный удар ноги – и стенка разлетается в труху, а оружие в моих руках исполняет смертельный танец. Вместе с кусками перегородки на пол летит боец, следом – второй. Третий же инстинктивно рухнул на пол, а я, ввалившись в большой селекторный зал, с прыжка обрушиваю кулак на его шлем. Что-то хрустнуло, шлем дал трещину, а боец сполз по стене.

Сорвав с жилета пару гранат, швыряю их назад, в дыру в стене – под ноги идущим по пятам преследователям. Затем резво пересекаю зал и натыкаюсь на закрытую дверь в центральный коридор. Сзади громыхнул парный взрыв, задорно зазвенело бьющееся стекло, осыпаясь на пол.

Восточная стена здания, где мы условились встретиться с Марком, где-то за этим коридором, и мне предстояло миновать два кабинета и три перегородки.

— Марк, как слышишь?! — спросила я у коммуникатора.

Тишина в ответ – только басовитый гул гравилёта перемещается где-то над крышей. Прямо сквозь дверь всадив два заряда в неосторожное бордовое пятно, вдоль стены я пробралась в самый угол зала и затаилась за шкафом. Вояки не стреляли – кажется, они были в замешательстве, и мне необходимо было этим воспользоваться, чтобы обойти окружение по дуге…

С грохотом изрешечённая дверь справа от меня влетела внутрь зала – и по полу прямо мне под ноги закатился металлический предмет. На одних рефлексах я молниеносно пробиваю тонкую стенку и вываливаюсь в коридор. Перекат, упор – вскинув оружие, я зажимаю спуск. Веер огня и картечи летит вдоль галереи, сметая бойцов, которые запоздало приготовились штурмовать селекторный зал. Справа, по комбинезону стегануло осколками стекла, строительной пылью и ударной волной от разорвавшейся гранаты.

Вскакиваю, на бегу выщёлкиваю пустой магазин и скрываюсь за ближайшей дверью слева. Заряжаю вторую. Под действием стимулятора секунды тянутся, как сгущённое молоко, и превращаются в минуты. В коридоре слышался приближающийся топот ботинок – боец совершает оплошность, я хватаю возникший в проёме ствол автомата, что было сил дёргаю вбок и выстреливаю ногой в живот противнику. Тот складывается пополам, стоящий следом за ним получает заряд дроби в грудь, а я разворачиваюсь и несусь к противоположной стене, скрываюсь за углом и перевожу дыхание.

Торец здания! Лишь панорамные окна в серо-белое небо отделяют меня от места встречи.

— Марк, приём! Где ты?!

Эфир молчал, и сквозь боевую эйфорию стало пробиваться чувство тревоги. Он уже должен был добраться до глайдера. Или я ошиблась в расчётах?

Гул гравилёта приблизился и усилился, смешиваясь с потрескиванием статики, а тусклое свечение дребезжащего панорамного окна заслонила тень. Сверху вслед за пульсирующими синеватыми сполохами астат-водородников наплыл чёрный бок тяжёлой летающей машины. Сдвижная дверь была распахнута, а из темноты десантного отсека, оскалившись полудюжиной стволов, прямо на меня смотрел миниган. Сердце ушло в пятки, и почти физически я почувствовала, как на гребне адреналиновой волны мои зрачки расширяются до размеров теннисного мяча.

Миниган! Только этого мне не хватало!

Стволы начинают раскручиваться, а я делаю рывок вперёд, прямо за капитальную колонну, рассекающую панорамное окно на две части. В то же мгновение оглушительный треск разрезал воздух, помещение заполнил вихрь из осколков стекла, деревянной стружки и обрывков бумаги. Противоположная стена, порванная лавиной свинца, разваливалась, разлеталась на крупные куски, которые подхватывал и уносил куда-то в тёмные недра этажа стальной ураган. Внутрь, сквозь разлетающееся вдребезги окно, торжествующе завывая, ворвалась снежная пурга.

Слившись с бетонной стеной, я сжалась в комок и выжидала. Пули градом отстукивали трель по бетонной колонне, огонь сместился влево и внезапно оборвался – гравилёт, кренясь в пурге, ушёл на круг и скрылся из виду. Получив короткую передышку, я вскочила и молнией помчалась в смежное помещение.

С другой стороны комнаты вдруг распахнулась дверь, и на пороге возник боец. Набрав скорость, я уже летела по дуге в его сторону, а он, едва успев вскинуть автомат, выдал длинную очередь от бедра. Пули свистели почти над самым ухом, а я, в три прыжка оказавшись рядом с ним, с разворота выстрелила ногой куда-то в область его головы. Автомат со стуком грохнулся на пол, а боевик полетел обратно в дверной проём.

— Валите её уже! — надсадно проревел голос за стеной. — Хорош цацкаться, давай прям сквозь стену!!!

Оскальзываясь на груде изорванных миниганом кусков перегородки и осколков стекла, я отскакиваю за большой стол – и тут же в помещение влетает граната, а вслед за ней над моей головой яростно заверещали пули, уничтожая стены, шкафы и оборудование, которые ещё не были уничтожены.

Сейчас рванёт! Прикрываю уши ладонями – и в метре от меня, прямо за столбцом выдвижных ящиков воздух взрезал оглушительный хлопок.

В ушах свистело, белые клочки бумаги неторопливо планировали откуда-то сверху, смешиваясь с пушистыми снежинками. В тишине вокруг меня летали разноцветные куски пластика, мимо проплывали зеленоватые осколки керамической кружки. Завороженно проводив россыпь осколков взглядом, я изо всех сил зажмурилась и тряхнула головой, и меня моментально накрыла волна звуков – треск автоматов, гул двигателей, звон стекла…

Боли не было – кажется, осколки гранаты ушли в потолок и застряли в забитых макулатурой ящиках, но такими темпами мне недолго осталось…

Бросаю взгляд вправо – к панорамному окну вновь приближается гравилёт, делая повторный заход. Самое время уходить отсюда – сейчас или никогда!

Сорвав с жилета последние две гранаты, я понизу отправила их под стол в сторону двери, уложила ствол дробовика на столешницу и широким веером, не глядя, высадила остаток магазина. Поток свинца с той стороны на секунду прекратился, а я, оттолкнувшись от ножки стола, начинаю разбег и замечаю – пилот допустил ошибку, чересчур приблизившись к окнам. Двойной хлопок позади, толчок ударной волны в спину, и вот он – мой шанс! Прыжок на подоконник, рывок из последних сил!..

Дробовик отдаляется, падает вниз с высоты пятого этажа, а я, пролетев добрые метра три, хватаюсь обеими руками за порог раздвижной двери. Тут же делаю резкий выброс и, ухватившись за треногу пулемёта, забрасываю себя внутрь.

Боец, путаясь в экипировке, судорожно попытался достать пистолет, но я быстрее – его запястье уже сжимает моя рука. Свист кинетики, хруст ломающихся костей, сдавленный крик – и я рывком выдёргиваю стрелка из летающей машины, отправляя его следом за дробовиком. Гравилёт, зависнув на мгновение, стал набирать высоту, а мой шальной разум огненной стрелой пронзила задорная мысль – теперь охотник и дичь поменялись местами!

Заняв место неудачливого стрелка, я зажала спуск. Как только машина поравнялась с крышей, усеянной вооружёнными бойцами, блок стволов достиг нужного ритма, и система подачи взвыла, жадно заглатывая патроны – не лентой, а стальной рекой, текущей в раскалённую глотку. Миниган с треском исторг огненный факел, обескураженные боевики заметались по крыше в поисках укрытия, а пилот, осознав наконец происходящее, рванул штурвал в сторону.

Гравилёт накренился, крыша исчезла из виду, и мимо поплыли заводские постройки, поглощённые воющей пургой. Мельком я заметила возле Института несколько тяжёлых бронемашин и целую роту полицейских – они один за другим исчезали в черноте входной группы…

— Марк, как слышно? — выкрикнула я в коммуникатор. — Приём! Отзовись!

Сквозь шипение помех донёсся взволнованный голос напарника:

— Лиза, слава Вселенной, ты в порядке! Меня тут прижали на выходе из коллектора, я не могу подобраться к машине!

Из коммуникатора слышались отрывистые автоматные очереди, но у меня отлегло. Жив, не погиб, не бросил меня! Я почувствовала прилив сил, и теперь надо было выручать Марка.

— Держись там, помощь на подходе!

Где-то в заволоченных непогодой небесах захлопало, хлёсткие звуковые удары отскакивали от стен складов и пакгаузов, пробиваясь даже сквозь вой пурги и гул антигравов. Звуки принадлежали корабельному оружию – над нами разворачивалось воздушное сражение. Похоже, я чертовски вовремя покинула Институт!

Схватившись за поручни, в одну секунду я преодолела пару метров, отделявших меня от двери в кабину пилотов, и вышибла её ногой. Молодой парень, лет двадцати от роду, ошарашенно завертел головой и закричал:

— Пожалуйста, не убивай! Я сдаюсь!

— Поворачивай левее, к коллектору, и всё у тебя будет хорошо! — скомандовала я. — Давай только без резких движений, договорились?

Пурга наполнялась звуками – хлопки позади меня разбавлял натужный гул корабельных двигателей. Гравилёт по широкой дуге приближался к бетонной ливнёвке, исчезающей в захламлённой низине, и я уже могла разглядеть полицейский броневик. Рядом с ним затаились несколько бойцов – периодически они высовывались и вяло постреливали в сторону трубы. Ещё пяток вооружённых людей вдоль бетонного скоса подбирались к чёрному круглому отверстию.

— Солдатик, давай боком к ним, и зависни метрах в пятидесяти! — крикнула я.

— Я не могу! Они же мои сослуживцы! — Совсем зелёный боец, похоже, даже в безвыходной ситуации оставался верен воинскому долгу.

— Всё с ними будет нормально, обещаю. Делай, как я говорю, или мне придётся и тебя сбросить вниз!

Пилот нехотя послушался, а бойцы по эту сторону броневика уже глядели в нашу сторону. Однако, они, похоже, ещё не были в курсе всей ситуации.

— Марк, готовься на выход к глайдеру, я прикрою! — скомандовала я. — Через десять секунд!

— Принял!

Делать нечего, обещания нужно выполнять…

Я вернулась за миниган, взяла на прицел башню бронетранспортёра и зажала гашетку. Пулемёт затрещал, приятная вибрация пошла по всему телу, а башня заискрила градом рикошетящих от неё пуль. Бойцы штурмовой группы, оказавшись на открытом месте под огнём, забыли обо всём и кинулись врассыпную кто куда – за броню, мимо коллектора в кусты, в яму с хламом, а один из них заскочил прямо к Марку, внутрь трубы.

Убедившись, что на линии огня никого не было, я водила стволом влево-вправо, поливая свинцом броневик, ливнёвку, кусты. Бетонная крошка летела во все стороны, в воздух взметались фонтаны снега, а я чувствовала глупую, детскую радость, будто получила в свои руки долгожданную, вожделенную игрушку.

Через мгновение из коллектора выскочил Марк с сумкой наперевес и, бегло отстреливаясь от оперативников, принялся взбираться по пологому склону наверх, к глайдеру. Несколько мгновений – и машина, поднимая тучу снега, взмыла над бетонным жёлобом. Очень вовремя система подачи всхлипнула вхолостую – бункер опустел, и блок стволов тщетно замолотил воздух.

— Жми, пилот, улетаем отсюда! — что было сил закричала я.

Меня дёрнуло в сторону, а по корпусу застучали пули – бойцы внизу, наконец, пришли в себя. Спустя минуту аэрокар прорвался сквозь снежный вихрь и поравнялся с гравилётом. Через прозрачный обтекатель Марк беззаботно махал мне рукой, а коммуникатор игриво протянул:

— Эй, красотка, хорошая погодка! Не желаешь прокатиться?

— Марк, да ты шутник, — усмехнулась я. — Мы с тобой налажали по полной! И особенно ты, мой дорогой. Единственное, что я пока ещё не сделала – так это не сменила тебе мокрый подгузник!

— Да-да, я знаю, если бы не ты, и всё такое… — Раздражённо проворчал Марк. — Ты, конечно, супергерой – но только пока у тебя есть наркота. И вот тебе информация к размышлению. Сейчас нас будут искать с собаками, и на этом пузатике ты далеко не улетишь! Давай ко мне – и дёру!

Я бросила взгляд на хищный миниган и вздохнула. Повернулась в сторону кабины:

— Парень, держи ровнее и не дёргай штурвал!

Молодой пилот уже вышел из кабины и теперь держался за поручни, покачиваясь и силясь перекричать шум ветра:

— Машина на автопилоте! Я с вами! Если вернусь – мне только одна дорога – под трибунал!

— Прости, но ты всё же вернёшься, — ответила я. — Живым и здоровым, в отличие от многих других!

Откидная дверь глайдера поднялась, я кинула последний взгляд на застывшего в дверном проёме пилота и перепрыгнула через бездонную снежную пропасть. Створка за мной опустилась, планер ушёл в сторону и стал набирать высоту, пока мальчишка-пилот провожал нас обречённым взглядом. Через несколько секунд гравилёт скрылся в белой пурге…

… Босыми ногами я стояла на влажном кафельном полу. Холодный затхлый воздух пробирал до костей – на мне была лишь шёлковая ночная рубашка. Ржавая решётка густой паутиной армированных прутьев преграждала проход, а за ней в невообразимой дали таял единственный источник света в этом мрачном месте – белый прямоугольник дверного проёма. Я схватилась обеими руками за решётку и дёрнула раз, другой, третий… Решётка была непоколебима. Длинный коридор с высоким потолком всасывал в себя робкий свет, со всех сторон обступала тьма. Почти наощупь я прокралась вдоль решётки, проводя руками по щербатой арматуре в поисках какой-нибудь зацепки, чего угодно – большого отверстия, в которое могла бы пролезть, или шатающегося прута…

Ничего. Сплошная решётка незыблема, и на ту сторону не попасть. Резко обернувшись, я чуть не провалилась во тьму коридора, исчезающего впереди, и меня тут же пробрал озноб. Прижавшись спиной к ржавым прутьям, я напряжённо вслушивалась в тишину. Её нарушало лишь учащённое биение моего собственного сердца. Путь назад был отрезан, а впереди ждала непроглядная тьма. И мне вдруг показалось, что я была здесь раньше…

Тяжёлый метроном сердца отсчитывал удар за ударом, пока я собиралась с силами, и наконец мне удалось преодолеть оцепенение. Отпустив спасительную решётку, я стала робкими шагами продвигаться вперёд. Ничего не было видно, и я выставила руки прямо перед собой. Глаза постепенно привыкали к темноте, и теперь я могла различить по сторонам призрачные тёмно-серые стены…

С негромким шлепком босой ногой я наступила в какую-то жидкость, и стало вдруг не по себе. Жидкость была тёплой, вязкой, зыбкой; сквозь звенящую тишину до меня начинали доноситься едва различимые звуки, будто где-то едва слышно скрипели несмазанные металлические петли… Нет, это плач… Чей? Плач младенца… Это было похоже на плач крохи нескольких месяцев от роду, но я не могла определить направление – он как будто доносился сразу со всех сторон…

Поднимаю ступню, покрытую липкой массой, и, стараясь унять дрожь в коленях, делаю ещё несколько шагов. Шлепки эхом разносятся по коридору, обе ноги вязнут в едва тёплой массе, покрывающей пол сантиметровым слоем. Становится словно бы светлее, и через секунду я понимаю, почему. Вдоль стен коридора лежат продолговатые, накрытые белыми простынями тюки. Ровные ряды белёсых мешков, едва различимых во тьме.

Это они, они вернулись за мной!

Вскрикнув, оборачиваюсь, чтобы убежать, и с размаху натыкаюсь прямо на массивную решётку. Она что, преследует меня?! С той стороны – всё та же всепоглощающая тьма, светлого дверного проёма больше нет, но я судорожно хватаю и в отчаянии дёргаю металлические прутья. Лязг дрожащего металла оглушает, ошеломляет, но эха нет – коридор глотает его прямо так, не жуя. Сзади раздаётся тихий, задумчивый голос:

… — Нет ни меня, ни тебя… Мы теперь плод чьего-то воображения…

Оборачиваюсь и в ужасе закрываю руками рот, подавившись собственным криком. В паре метров, не касаясь земли, в воздухе висит рыжеволосая Аня. Тело её испускает слабое свечение, голова безвольно свешена на бок, а в животе зияет чёрная рана. Из-под разодранной окровавленной кофточки на слой жижи на бетонном полу с глухим стуком капает кровь. Девочка поднимает голову, улыбается мне одними губами и, поманив за собой рукой, мягко разворачивается и плывёт прочь, едва подсвечивая лежащие вдоль стен накрытые белыми простынями недвижимые тела.

Я должна идти. Я ни о чём не думаю – ведь если думать, можно тут же сойти с ума. Я просто должна идти, и я иду вслед за ней, шлёпая босыми ногами по полу, покрытому ровным слоем крови, мимо аккуратно уложенных тел – лишь бы не оставаться здесь, в темноте.

За монотонными шагами вслед за призраком я теряю ощущение времени, как вдруг Аня растворяется в воздухе, а руки мои натыкаются на влажную каменную стену. Обернувшись, я вновь вижу прямо перед собой всё ту же решётку, которая отрезала меня от тёмного, устланного мертвецами коридора в тридцатисантиметровом клочке пространства. С той стороны решётки стояла Вера и глядела на меня грустными-грустными глазами. На ней – рабочая роба, волосы заплетены в небрежный хвост. Вера, ты ведь жива, правда?!

— Верочка, я что-нибудь придумаю!

Просовываю руку сквозь прутья решётки, чтобы коснуться подруги, но никак не могу до неё дотянуться.

— Нет, ты ничего не придумаешь. — Она снисходительно улыбается и качает головой. — Не смогла тогда, не сможешь и сейчас.

— Я смогу, я исправлю всё! — Меня накрывает волна отчаяния, слёзы выступают на глазах. — Только дайте мне вернуться назад!

— Ты же знаешь, что ничего невозможно вернуть, — сказала Вера. — Время движется только в одну сторону.

Силуэт её задрожал, покрылся рябью, словно осенняя лужа на холодном ветру. Вера начала таять, и через секунду последние клочья серого тумана растворились в воздухе.

— Я подвела вас всех! Подвела! — Не в силах больше держаться на ногах, я сползла по решётке на колени – прямо в кровавую лужу. — Простите меня! Если можете, простите!

Тело сотрясали рыдания, а коридор наполнялся шёпотом многочисленных голосов, раздающихся из-под белой материи. Всё громче, громче…

— Заверши начатое…

— Сделай это…

— Мы ждём тебя…

— Заверши…

— Иди вслед за нами…

— Мы встретимся на другой стороне…

Открыв глаза, застланные влажной пеленой, я увидела прямо перед собой в луже крови свёрток пропитанной алым материи. Машинально взяла его, взвесила в руке. Всхлипнув, прошептала:

— Я всех вас подвела… Я должна была быть с вами, но вместо этого пыталась всех позабыть…

Дрожащими руками я размотала лезвие ржавого скальпеля, зажмурилась, и, отведя его в сторону, с силой дёрнула на себя…

* * *

Вскочив, я ошалело таращусь в пустоту. Сердце бешено колотится, скомканное одеяло лежит в стороне, а глаза обжигает едкая соль. Провожу рукой по животу – крови нет… Снова этот сон. В который уже раз этот ненавистный сон, в котором я проживала ночь за ночью – каждый раз будто впервые…

Я полулежала на небольшой кровати в комнате, раскрашенной в приятные пастельные тона. Справа от меня дышало свежим ветерком чуть приоткрытое окно, утренняя прохлада щекотала кожу. За стеклом сквозь ветви акации проглядывало ярко-голубое с белизною небо. В отдалении щебетали птицы.

Свесив вниз металлические протезы ног, я тяжело вздохнула. Ночные кошмары преследовали меня с тех самых пор, как Марк демобилизовался «по семейным обстоятельствам», и нас с ним отправили на транспортном корабле домой – на его родной Пирос. Сколько времени прошло с тех пор? Да, что-то около двух с половиной лет. Эти месяцы я провела за разбитой партой в местной поселковой гимназии, и несколько недель назад после серии экзаменов отгремел выпускной вечер. С того самого момента и началась моя взрослая жизнь.

Обучение в гимназии далось с трудом – будучи объектом насмешек и издевательств однокашников, я осознала, что выход у меня только один – давать жестокий отпор. Любое неосторожно сказанное в мою сторону слово – и я срывалась и беспощадно избивала обидчика, колотила изо всех сил, невзирая на боль. Несколько раз я оказывалась на грани исключения, и каждый раз дяде Алехандро приходилось сглаживать конфликты. С местным шефом полиции мы были знакомы лично – я была частой гостьей в участке. Довольно скоро в школе меня стали бояться и просто обходили стороной. Я была совершенно одна, и меня это устраивало.

Когда я окончила выпускной класс, гимназия со вздохом облегчения распрощалась со мной. Продолжать же обучение я уже не могла – все три местных высших училища отклонили мою кандидатуру с обтекаемыми формулировками, но было понятно – никто не хотел связываться с проблемным подростком. Не помогло даже вмешательство дяди Алехандро, которого очень многие знали и уважали.

У меня не было ни прошлого – оно осталось на Кенгено, ни настоящего – оно было украдено Каптейном, ни будущего – оно теперь заволакивалось серым туманом…

Дом был пуст. Марк рано утром ушёл на службу, а дядя Алехандро на своём небольшом комбайне трудился в поле – я слышала мерный гул двигателя в отдалении. Моя очередь доить корову и заниматься курятником была вчера – мы по очереди работали по хозяйству, – поэтому сегодня я смогла поспать подольше. Переборов себя, я встала с кровати, вытерла мокрые глаза, надела летнее платье, причесалась и, заправив постель, спустилась на кухню.

На столе меня дожидались уже остывшие тосты с яйцом и кружка свежего молока. Неспешно поглощая скромный завтрак, я обдумывала, как провести сегодняшний день. Друзей у меня не было, поэтому некому было звонить. В голову приходили довольно банальные вещи – прогулка на свежем воздухе, рыбалка в местной наполовину пересохшей речке, убийство времени за компьютером… Поход на дневной киносеанс или посещение библиотеки заняли бы больше времени – ведь тогда нужно будет ковылять к выезду на трассу и ловить там попутку или автобус до небольшого городка Олинала, который располагался в трёх десятках километров к востоку…

Сам Пирос представлял из себя небольшую и чрезвычайно жаркую планету, которая была покрыта преимущественно выгоревшими степями, а ближе к экватору пустыни сменялись лавовыми полями. Цивилизация здесь разлеглась на достаточно узкой северной полоске степей, рассечённой несколькими пересоленными морями и пронизанной неравномерным рисунком мелких рек, где температура была более-менее комфортной для проживания.

Окраины пустынь круглосуточно патрулировались пограничными дронами, и там, в песках обитали существа, которых побоялся бы сам дьявол. Хитрые хищники, они до поры скрывались в толще земли, чтобы одним махом затянуть вниз нерадивого путника, поэтому самые отчаянные кочевники Пироса предпочитали уходить на север, на каменистые предполярные взгорья, покрытые мхами и лишайниками. Тем не менее, места хватало всем, сто тридцать миллионов человек жили в согласии друг с другом, и планета довольно стабильно развивалась, постепенно покрываясь сетью автодорог…

Я взглянула на бумажный календарь, кнопкой приколотый к стене у окна. Сегодня было тридцать седьмое число одного из самых длинных месяцев. Каждый раз, посмотрев на часы или на календарь, я будто заново привыкала к течению местного времени…

Сутки на Пиросе длились чуть более двадцати одного часа, а год – четыре сотни дней, поэтому часто возникала путаница в том, каким образом считать время – по-земному или по-местному. Бюрократия Конфедерации была дотошной и строго придерживалась формальной буквы закона – вплоть до того, что в местных паспортах у каждого стояло две даты рождения – по летоисчислению Земли и Пироса. Местное же самоуправление опиралось на локальное время, что часто приводило к проволóчкам, конфликтам с «центром» и денежным взысканиям…

На богатой полезными ископаемыми планете была хорошо развита тяжёлая промышленность, но небольшой пасторальный городок Олинала располагался сильно южнее и восточнее самых загрязнённых столичных мест.

Дядя Алехандро долго шёл к тому, чтобы покинуть большой город, и однажды ему наконец удалось сменить тесный коммунальный модуль на собственный домик с концессионным участком земли. Двухэтажный дом Алехандро выстроил вплотную к роще акации и, будучи фермером, имел в своём распоряжении огромное поле, с которого обязан был дважды в год сдавать правительству львиную долю урожая. Весь излишек он оставлял себе, приторговывая на рынке овощами и поставляя муку в частные пекарни.

Постепенно в хозяйстве появились куры, пара свиней и корова. Алехандро разжился двумя беспилотными комбайнами и автомукомольней, но сам он всё так же любил крутить баранку трактора – боялся, как он выражался, «потерять хватку». Странным и непривычным казалось мне соседство подсобного хозяйства и высоких технологий, но таков был Пирос – словно зеркальное отражение Земли позапрошлого века…

Дядя Алехандро всегда был в поле, сколько я себя помнила. Я часто наблюдала, как он работает без устали, и мне казалось невероятным, что этот человек, прибывший на Пирос с первой волной переселенцев, до сих пор помнит Землю. Не ту, что в рекламных проспектах, а ту, израненную Большой Войной, которая на долгие десятилетия оставила рубцы на колыбели человечества, отразилась и в тех, кто решил начать жизнь в новом мире с чистого листа.

У всех местных стариков в глазах, словно прямо из глубин души, тускло светилось нечто невыразимо печальное, будто горечь вины за то, что они причастны к большой беде. Словно стыд за соплеменников, словно в их силах было предотвратить эту беду, но они этого не сделали. И, будто пытаясь свою вину загладить, они старались жить ради других. Дядя Алехандро был добрым и чутким человеком, не оставался в стороне от чужих проблем и старался каждому помочь делом и словом…

Это место неуловимо напоминало мне дом, который точно так же был удалён от больших поселений, располагал к сельскому образу жизни и овевался вольным степным ветром. Первое время было тяжело, приступы ностальгии одолевали, и я целыми днями пропадала в поле, чтобы сесть среди травы и невысокого кустарника и поплакать в одиночестве – я очень скучала по родителям, брату, собаке, школьным и интернатским друзьям. Со временем, впрочем, становилось легче, ведь я изо всех сил старалась забыть о прошлом и жить дальше. Только частые ночные кошмары острой иглой пронзали сознание, заставляя просыпаться в холодном поту в поисках себя…

Пока я допивала молоко, урчание трактора снаружи приблизилось, мотор чихнул пару раз и затих, а через полминуты входная дверь отворилась, и на пороге появился дядя Алехандро. Загорелый и высокий, он был облачён в клетчатую рубашку, потёртые джинсы и пыльные ботинки. Повесив свою соломенную шляпу на крючок, он тяжело прошагал к раковине, налил себе полный стакан воды, выцедил его до дна, сел напротив, откинувшись на стуле, и улыбнулся своей широкой доброй улыбкой.

— Проснулась, соня? Я за утро уже десяток гектар собрал, пока ты бока отлёживала…

— Дядя Алехандро… — Погружённая в свои мысли, я отрешённо взглянула в окно. — Вы когда-нибудь задумывались над смыслом жизни? Зачем мы живём?

— Умеешь же ты спросить, — хмыкнул он. — Ну кто же о нём не задумывался, дочь? Наверное, все. Но эти размышления никогда ни к чему не приводят.

— Почему? Какой смысл жить без смысла?

Алехандро прокашлялся и заговорил:

— Три человека ворочали камни. Одного из них спросили: «Что ты делаешь?» Он вытер пот со лба и ответил: «Что, не видно? Я вкалываю!» У второго человека спросили: «А ты что делаешь?» Он закатал рукава и деловито сказал: «Деньги зарабатываю». Спросили у третьего: «А что делаешь ты?» Он посмотрел вверх, в небо и сказал: «Храм строю…»

Дядя Алехандро замолчал и глядел мне в глаза, будто выжидая, когда до меня дойдёт смысл сказанного. Я тихо обронила:

— А потом налетит ураган, и от храма ничего не останется.

— Ураган – это то, на что ты не можешь повлиять, — просто пожал плечами он. — Так стоит ли опускать руки из-за того, что твой храм разрушен стихией? В нашем мире столько непреодолимых сил… Землетрясения, извержения, солнечные ветры, взрывы сверхновых… Но мы, сбитые с ног, каждый раз находим в себе силы подняться и идти дальше. А иначе зачем всё это тогда? — Он обвёл воздух руками.

— Вот и я не знаю, зачем. Время украдёт у нас всё, если этого не успеют сделать другие… Люди.

— Украдёт, конечно. — Он машинально поправил на пальце тусклое золотое колечко. — Куда ж деваться… Но ведь мы сюда не просто так пришли, верно? Цель есть даже у таких букашек, как мы, люди. Даже если мы об этой цели понятия не имеем. — Он стукнул ладонью по столу. — Вот, что я тебе скажу. Лучшее лекарство от ненужных мыслей – это работа. Когда ты занята делом, на самокопание не остаётся ни времени, ни желания, да и результат – вот он, перед тобой… Вот он – смысл жизни-то. Кстати, о результате… Я вот на минутку заскочил воды попить, да с тобой заболтался…

— Конечно, идите, дядя Алехандро. Спасибо, что подразогнали тучи.

— А ты, если что, не стесняйся, делись наболевшим. Мы же тут все и живём рядом, чтобы друг друга поддерживать и помогать.

Он встал из-за стола и направился к двери. Я провожала его взглядом, зная уже, как проведу сегодняшний день. Я найду работу!

Приободрившись, я поднялась в свою комнату, взяла с тумбочки глиняную копилку-барашка и, аккуратно сняв донышко, вытряхнула содержимое на деревянную поверхность. Отсчитав нужную сумму, бросила монеты в карман и сунула в ухо нейротранслятор. Вообще-то, за те месяцы, что я провела на Пиросе, я неплохо овладела разговорным испанским, которым пользовалось большинство жителей провинции, но мало ли что…

Наконец, я выпорхнула из дома. Ползущее в сторону зенита светило пригревало, тёплый ветерок ласкал лицо, за углом дядя Алехандро с треском завёл мотор своего трактора. Бодро и жизнерадостно поскрипывал деревянный ветряк, лопасти его вращались, а колесо указывало на юго-восток, в направлении Олиналы. Улыбнувшись ветряку, я полной грудью вдохнула свежий ветер жизни, прекрасной в своей простоте, и зашагала по грунтовке вдоль невысокого деревянного забора, за которым колосилась сочная жёлтая пшеница.

На перекрёстке долго ждать не пришлось – буквально через несколько минут из-за холма выполз большой зелёный автобус. Я вскинула руку, и водитель остановил машину. В салоне я насчитала полдюжины пассажиров – в это время дня большинство людей уже были на работе или в школе – очередной учебный год только начался. Расплатившись, я прошла между рядов, заняла свободное место и прильнула к окну. Вокруг, насколько хватало глаз, жёлтым морем колосилась пшеница, и только где-то вдали возвышалась одинокая рощица деревьев, обрамлявшая наш дом, прочь от которого, поднимая пыль, следом за трактором дяди Алехандро полз старенький беспилотный комбайн.

Автобус мягко тронулся, а я глазела в окно на проплывающие мимо поля. Тут и там лежали большие стога сена, а из-за зарослей кукурузы и пшеницы в небо вьющимися лентами вздымались столбики пыли – жатва была в самом разгаре…

* * *

Спустя сонные полчаса однообразные поля остались позади, за стеклом поползли небольшие домики, мотель, мост через речку, желтоватая роща и снова домики…

Бирюзовым пятном мелькнул большой прямоугольный указатель, и мы въехали в Олиналу. Её городской ландшафт пестрил красками – невысокие, максимум двухэтажные домики здесь красили кто во что горазд. Оттенки всех цветов били в глаза – от ярко-жёлтого до ядовито-пурпурного, от белоснежного до тёмно-коричневого – не создавая при этом аляповатости и вдоль улиц плавно переходя из одной цветовой гаммы в другую. Жизнь в городке с населением чуть за пять тысяч текла неспешно и размеренно, людей в это время дня на улице практически не было…

Автобус степенно причалил к остановке рядом с центральной площадью, дверь со свистом отворилась, и пассажиры потянулись к выходу. Дождавшись, пока все выйдут, я покинула салон последней. Машина стояла с открытыми дверьми в ожидании обратного рейса, словно старый пёс, высунувший язык на жаре, а я размышляла, куда бы мне пойти первым делом.

В стороне шумел фонтан, брызги свежести разносило по площади, откуда-то раздавались весёлые детские крики. Сердце трепыхалось в груди – я наконец ощущала радость жизни. Выбрав направление и бодро зашагав вдоль улицы, я твёрдо решила заглядывать во все лавчонки, которые встретятся на пути. Редкие встречные прохожие с настороженностью поглядывали на меня, обходя по дуге, а то и переходя на другую сторону улицы, но я старалась не обращать на это внимание – слухи и сплетни, которыми полнился городок, не испортят моего настроения…

Впереди показался угол пекарни. Пройдя мимо яркого витражного окна, я звякнула колокольчиком входной двери и очутилась внутри. В прохладном помещении приятно пахло душистым свежим хлебом, за стойкой никого не было, а в глубине технического закутка в белом халате и колпаке возле печи трудился хлебник, насвистывая какую-то мелодию. Я подошла к стойке и застыла в вежливом ожидании. Увлечённый своим делом, пекарь ловко орудовал лопаткой, заготовки исчезали в жерле раскалённой печи, а свежие румяные булки выскакивали наружу, готовые занять своё место на полке. Наконец пекарь обернулся, увидел меня и поинтересовался:

— Что угодно, девушка? Хлеба, печенья, конфет? Есть свежайшие утренние пирожные и сдобы. — Он широким жестом указал на витрину.

— Спасибо, но я ищу работу. Вам не нужен помощник?

Он поглядел на мои протезы, помялся пару секунд и, почесывая затылок, протянул:

— Рабочих рук хватает… Вот вторая печь бы не помешала, тогда бы, может быть, и люди понадобились. А так нет, прости… Будешь что-нибудь покупать?

— Нет, спасибо. — Я развернулась и вышла на улицу.

Сотня шагов вдоль тротуара привела меня к парикмахерской, увенчанной яркой розово-фиолетовой вывеской. Я толкнула дверь, и мне навстречу, резиново улыбаясь, тут же выплыла крашенная в блондинку немолодая полная женщина. Из-за её спины показалась вторая парикмахерша, помоложе. Всё так же фальшиво улыбаясь одними губами, старшая смерила меня взглядом и вопросила:

— Будете краситься или подровняем чёлку, юная особа?

— Вообще-то, мне нужна работа, — сказала я. — Вы не обращайте внимания на протезы – я хорошо с ними управляюсь.

Улыбка сползла с лица волосничей, она тут же повернулась в сторону своей коллеги и приглушённо пробормотала:

— Синтия, это же та разбойница, которая твоего малыша избила?

— Она самая. — Вторая переменилась в лице и, глядя исподлобья, грозно вопросила: — Ты же Волкова, падчерица Сантино? Ты знаешь, девочка, что мой сын теперь носит протез вместо нижней челюсти?

Я попыталась вспомнить, о ком речь, но не смогла, хоть и была уверена, что её сыночек попал под раздачу за дело. Я никогда не начинала драку первой.

— Он хороший, добрый мальчик! — Распаляясь, женщина тем временем стала надвигаться на меня. — А ты превратила его жизнь в ад! Неужели ты думаешь, что тех крох, что мы получаем, хватит ему на хороший протез?!

— Я не понимаю, о ком речь, — смутилась я и начала отступать назад.

— Да неужели?! — Женщина упёрла руки в бока. — Так ты, значит, постоянно этим промышляешь, и уже не помнишь своих жертв?! Имя Винсент Лопес тебе о чём-нибудь говорит?

Лопес… Да, я вспомнила…

На дворе стояло начало тёплой зимы, если вообще можно было назвать зимой сотню дней, когда ночная температура опускается до пятнадцати по Цельсию. Темнело в это время года довольно быстро – по большей части из-за висящих над регионом плотных туч.

Я вышла из гимназии после продлёнки – большинство детей уже давно были дома, а мне нужно было дождаться Марка, который обещал меня забрать после службы с прилегающей к учебному заведению улочки. Пересекая пустое футбольное поле по пути к выходу со школьного двора, я увидела группу ребят, которые что-то обсуждали и громко ржали на той стороне поля, возле турников. Стайку хулиганов возглавлял Винсент Лопес – задиристый паренёк из параллельного класса с очень крупным телосложением. Винсент не давал прохода более слабым одноклассникам, унижал и частенько бил их, поэтому его либо боялись, либо пресмыкались перед ним. Вот и сейчас вокруг него крутилась стая заискивающих шакалов.

У родителей Винсента была собака – охранный доберман, которого Винсент периодически выгуливал, и теперь тот, подёргивая обрубком хвоста, копошился в траве чуть в отдалении. Завидев меня, ребята перестали галдеть, а жирдяй Винсент свистом подозвал к себе собаку. Затем, очевидно, чтобы было слышно и мне, громко проквакал:

— А давайте-ка устроим охоту, а, ребят?

Компания одобрительно загугукала, а толстяк указал пальцем в мою сторону:

— Посмотрим, как калека будет улепётывать от Энцо! Спорим, что у неё нет шансов? Энцо, давай, мальчик! Взять её!

Собака сорвалась с места и кинулась в мою сторону. Считанные секунды на то, чтобы среагировать – я сбросила рюкзак на траву и вырвала оттуда пенал, из которого посыпались ручки и карандаши. Дрожащим протезом сжала синюю ручку, поднялась, и в тот же момент подоспевшая собака совершила прыжок. Я успела лишь выставить перед собой металлический протез руки, а пёс вцепился в него и стал бешено дергать головой, так и норовя сорвать механизм с кости.

Ребята улюлюкали и орали, а меня вдруг охватило то самое ощущение – когда время замедляется, всё вокруг становится неважным, теряет очертания. Остаётесь только вы двое – ты и он, и исход может быть только один – смертельный. Время почти остановилось.

Я холодно прицелилась, взяла размах и, вложив в удар все силы, вонзила сжатую в кулаке ручку собаке прямо в основание носа. Конец ручки с хрустом вышел из её нижней челюсти, прыснула кровь, доберман отпустил мой протез и, истошно завывая, принялся хаотично метаться и наматывать беспорядочные круги по полю. Сделав пяток кругов, животное упало, кувыркнулось пару раз в траве и затихло…

Пока я дрожащими руками собирала канцелярские принадлежности и укладывала их в рюкзак, стояла гробовая тишина. Я ушла, провожаемая ошарашенными взглядами малолетних шакалов. Никто из них не последовал за мной, но мне нужна была справедливость. Через три дня я подкараулила Винсента на выходе из мужского туалета и предварительно выкраденной из спортзала килограммовой гантелей превратила его лицо в кровавую кашу. И пока я била его, я видела не его толстую морду, теперь начисто лишённую самодовольного выражения, а перекошенную ужасом физиономию Гарри Маккейна…

Парикмахерши нависали надо мной и чего-то ждали, осуждающе сверля глазами.

— Знаете, — тихо произнесла я. — Я иногда жалею, что меня тогда оттащили, и я не успела добить вашего выродка.

— Да как ты смеешь, тварь?! — Женщина налетела на меня, осыпая неумелыми ударами наотмашь. — Мой любимый сыночек! Ты поганая мразь, террористка!

Я же поспешила ретироваться и выскочила на улицу. Вслед мне неслись злобные проклятия и брань, но это ничуть не испортило настроения – наоборот, я чувствовала удовлетворение и подъём…

* * *

За день я обошла весь городок, побывав в страховой компании, на мойке машин, в гостинице, салоне связи, медицинском центре… Везде я получала отказ в той или иной форме. Наверное, всё дело было в протезах. Впрочем, было больше похоже на то, что моя слава далеко опережала меня, и никто не хотел брать на работу столь одиозного персонажа…

Перекусывая булкой, купленной в той самой пекарне, с которой я начала свои мытарства, я сидела теперь на краю фонтана на площади и ждала автобус. Тело гудело от долгой ходьбы, а звезда Мю Льва скрылась за белое двухэтажное здание мэрии, неумолимо склоняясь к закату. Мой позитивный настрой медленно таял, уступая место привычной уже мрачной пустоте. Позади раздавался заливистый ребячий хохот вперемежку с ритмичным скрипом, и я обернулась – в догорающее небо на качелях взмывали девочка и мальчик, оба лет десяти от роду. Вверх и вниз, вперёд и назад…

И вдруг меня пронзила стальная, беспощадная ясность: я больше не ребёнок. Дети на качелях были по-настоящему счастливы – так, как могут быть счастливы только дети. Дома их ждут любящие мама и папа, горячий ужин и игрушки, а завтра они отправятся в школу и будут носиться по коридорам, строить друг другу рожицы и галдеть без перерыва. Никто не отберёт у них самое сокровенное, самое искреннее время жизни – детство…

Когда я была маленькой, я верила в доброту. Каждый Новый Год ассоциировался не с приближением конца, а с Дедом Морозом. День Рождения знаменовал собой яркий праздник, и каждый день я просыпалась в ожидании какого-то доброго чуда – будь то красивая птичка, севшая на подоконник, грибной дождь, а то и просто голубое небо над головой. Я защищала деревья от мальчишек-хулиганов, которые по ним лазали, норовя обломать ветви, а по приходу весны бережно выпускала на волю выбравшихся из оконных рам сонных мух.

Душа была чиста. Но всё изменилось.

Сложно сказать, в какой момент – с убийством ли мерзавца Маккейна, или с осознанием того, что все мои друзья погибли, а я не смогла этому помешать. Внутри на месте души зияла чёрная пустота, источавшая холод. Жизнь как будто превратилась в неинтересный уже фильм, который хотелось промотать до конца, поставить на полку и никогда больше о нём не вспоминать. А то и просто выключить на середине…

Прибыл дочиста вылизанный, сияющий сочной зеленью автобус, и я среди прочих пассажиров заняла место у окна. Рядом никто не садился, будто сторонясь искалеченных души и тела, а я меланхолично глядела в окно на облитые багрянцем заходящего солнца верхушки деревьев. Автобус тронулся, и за стеклом поползли низкие домики.

Краем глаза заметив движение сбоку от себя, я обернулась. На соседнем месте уже сидела благовидная худощавая старушка в очках и с палочкой. В салоне было полно свободных мест, но ей зачем-то понадобилось сесть именно рядом со мной.

— Не возражаешь, внучка? — тихо поинтересовалась старушка, поправив седую шевелюру.

— Не возражаю, но и восторга не испытываю, — честно сказала я и отвернулась обратно к окну.

— Как тебя зовут?

— Лиза, — буркнула я.

Опять ко мне начинают лезть с расспросами? Оставили бы уже меня все в покое…

— Я вижу, Лиза, тебе нелегко пришлось сегодня. Тяжёлый выдался день?

— Бывало и похуже, — вздохнула я.

Кажется, она от меня так просто не отстанет.

— У меня тоже день не очень. Вот, ездила справки собирать. Внучок мой тяжело болен, а родители его непутёвые по притонам шляются. Алкоголики, всю свою жизнь пропили, и ребёнка своего бросили, ну а я… Как же я его оставлю?

Я посмотрела на неё. Она сидела, сгорбившись, и тряпочкой протирала свои очки. Я не нашла ничего лучше, чем выпалить какую-то банальщину:

— В этом мире чересчур много глупости и зла.

Неожиданно подсознание выудило из памяти небольшой холмик, покрытый высокой травой, и серьёзное лицо Отто рядом с моим.

«…Нельзя так, Лизка. Зла и так слишком много…»

— Да, внученька, чересчур… Ты прости, что я пристаю, просто нужно было поделиться с кем-то, выговориться, а это всегда проще незнакомому человеку. Самое-то обидное, что я уже ничего с этим поделать не могу. — Голос её был слаб и дрожал. — Нет ни сил повлиять, ни возможности изменить что-то… Старость – она ведь не про ревматизм и склероз. Она про беспомощность…

— Ничего, бабуля, когда-нибудь всё это закончится, — сказала я, и вдруг осознала, что здесь и сейчас это звучит кошмарно.

— Для меня – уже довольно скоро, — согласно кивнула женщина, ничуть не смутившись. — А вот у тебя вся жизнь впереди. Тебе нужно распорядиться ею так, чтобы можно было потом оглянуться и увидеть, что всё не зря.

— Как раз сегодня я об этой самой жизни размышляла. И так получилось, что она меня выбросила на обочину.

— Тогда выбирайся с обочины, вставай и иди дальше. Найди своё дело, которое разожжёт в тебе огонь жизни…

Я промолчала. Слишком часто звучат эти вечные вопросы, навязшие на зубах. И каждый норовит влезть со своим универсальным рецептом спасения, будучи сам по ноздри в жиже. И каждый, безусловно, прав, но точка зрения – это всего лишь точка, не дотягивающая даже до угла. Чего уж говорить о том, чтобы охватить взором всю картину…

Моя остановка приближалась, и я, поддавшись неожиданному порыву, спросила:

— А как зовут вас?

— Долорес Бланк, — ответила старушка, и бледная улыбка тронула её губы. — Но можешь звать меня просто Долорес.

— Спасибо вам на добром слове, Долорес. Надеюсь, у вас всё наладится…

Я вышла на своей остановке. Мю Льва только что нырнула за горизонт. В темнеющем небе над головой, гонимая ветром, с отрывистыми криками неслась стая птиц. Провожая их взглядом, я брела по просёлочной дороге в сторону дома, и где-то посреди пути меня нагнал небольшой белый пикап. Поравнявшись, машина снизила скорость, а из окна высунулся Марк в своей полицейской фуражке, сдвинутой на затылок.

— Привет, сестрёнка! — жизнерадостно воскликнул он. — Видок у тебя, будто от самой Олиналы пешком чапала. Давай, прыгай в машину.

Я понуро обошла внедорожник, влезла на сиденье и хлопнула дверью. Джип тронулся, а Марк участливо поинтересовался:

— Откуда ты такая мрачная? Что-то случилось?

— Ни хрена не случилось, Марк. Я просто пыталась найти работу, и ничего не вышло. Обошла весь город, но везде одно и то же. Они будто сговорились…

— Люди боятся тебя, это правда. — Он постучал ладонью по оплётке руля. — Помнишь, что ты учудила с тем жирдяем? Он до сих пор не восстановился, так и ест через трубочку. Сделать нормальную челюсть здесь стоит бешеных денег. Не то, что на Земле. Папе повезло, что на него повесили рассрочку, а то пришлось бы дом продавать.

— Погоди, какую рассрочку? — опешила я. — Почему вы мне об этом не сказали?!

— Отец просил не говорить, чтобы тебя не расстраивать. А ведь могли бы на эти деньги на Циконию слетать. — Марк мечтательно закатил глаза.

— Этот жирный урод сам виноват! — выпалила я. — И хоть где-то восторжествовала справедливость!

— Так ты у нас, оказывается, борец за справедливость? — Он снисходительно улыбнулся. — Вот, что движет тобой, когда ты крошишь морды увесистыми железяками?

Я промолчала. Оказывается, всё это время за мои проделки отдувались родные люди, а я об этом ни сном, ни духом… Машину потряхивало на неровностях, мелкие камешки хрустели под покрышками. Марк тем временем продолжал:

— Тебя боятся, и это плохо. Но, может, это из недостатка можно превратить в преимущество?

— Да о чем ты говоришь? — фыркнула я. — С ненормальной калекой просто не хотят связываться.

Он помолчал, явно обдумывая что-то, и наконец проговорил:

— Завтра после моей службы мы поедем в город, и я познакомлю тебя с кое-какими людьми. Думаю, вы сможете найти общий язык, а у них для тебя найдётся работа.

— Кто они? — нахмурилась я. — И что за работа?

— Это не совсем законная работа… Вернее, совсем даже незаконная, но за неё платят, и, как бы странно это ни звучало, она приносит общественную пользу.

— Криминал? — Я замотала головой. — Нет, Марк, я не хочу становиться преступницей…

Скрипнули тормоза, и джип остановился напротив крыльца. Лампочка над входной дверью светилась ярко-жёлтым светом, о стеклянный фонарь легонько постукивала неизменная вечерняя мошкара. Раз за разом отскакивая от стекла, мотыльки беспорядочно вились вокруг и снова шли в тщетную лобовую атаку. Какая нелепая и бесполезная жизнь…

Марк протянул руку и мягко взял меня за плечо.

— Лиза, ты уже преступница… Забыла?

— Но я…

Ни следа улыбки не осталось на его лице, он смотрел мне прямо в глаза.

— Пойми, убив человека, ты переступила грань. Возврата нет. Это останется с тобой навсегда. Поверь, я знаю, что это такое… Но ты не переживай сильно, с этим можно научиться жить. И это можно обернуть себе на пользу.

— И что я должна буду делать? — Какая-то отчаянная надежда вспыхнула во мне.

— Пока не забивай себе голову – всё это будет завтра, а сейчас пойдём домой. Я помираю как есть хочу. И о нашем с тобой разговоре отцу – ни слова!

Марк запер пикап, и мы прошли в дом. Дядя Алехандро, как обычно приветливый, словно не видел нас целый месяц, уже накрыл на стол. За неспешной беседой на отвлечённые темы мы приняли пищу и разбрелись по своим комнатам…

Я лежала в кровати, глядя в потолок и обдумывая сегодняшний день. Изгой, которого общество отторгает от себя, обречён либо пропа́сть, либо прибиться к изнанке, к тёмной стороне этого общества. Осознавая, что среди обывателей я всегда буду белой вороной, я теперь довольно отчётливо видела дальнейший жизненный путь. Нет, я не могла отстроить свой храм, о котором утром говорил Алехандро. Его руины надёжно похоронили под собой людей, которые были мне дороги – Отто, Веру, Аню, доктора Хадсона… Разбирать завалы я больше не могла, да уже и не хотела…

Но теперь я знала, к чему приложить усилия. Я должна была разрушить жизни тех, кто разрушил мой храм – найти всех до единого, кто так или иначе был причастен к событиям в интернате Каниди, и превратить их существование в кошмар. Я была готова дать себе ещё одну клятву, но, в отличие от уже полузабытой гигантской сферы, что уничтожила мой мир, людей вполне можно было отыскать.

Ледяное пламя мести разгоралось в моей груди. Я с нетерпением ждала завтрашнего вечера, ждала встречи, которая станет топливом для этого пламени, чтобы извлечь из неё максимальную пользу и начать движение к своей новой цели…

… — Дядя Ваня, отзовись! — крикнула я в коммуникатор.

Мы только что миновали широкую дамбу, усеянную мостовыми кранами. Глайдер нёсся в метре над поверхностью ледяного покрова необъятного водохранилища, вздымая позади себя кипенный вихрь. Погода не подкачала – метель колотила по обшивке, лезла в микроскопические щели, завывала прямо в салоне, а порывы ветра швыряли машину, так и норовя опрокинуть её набок. Видимость стремилась к нулю, Марк выжимал из двигателей максимум, а я переключала частоты, пытаясь поймать наш канал. Наконец приёмник ответил:

— Припорошило вас снежком-то, поди? Как успехи с «Книгой»? Стоит оно потенциального пожизненного срока?

— Она тут. — Я машинально положила руку на сумку меж сидений. — Но пришлось немного пободаться. На нас спустили всех собак, так что забирай-ка ты нас побыстрее… Кстати, где вы сейчас?

— Примерно… километрах в двухстах к югу от города. Я выйду вам наперерез, где водоём сужается в речное устье, оттуда уйдём на юг. Отбейтесь пока от преследователей. Конец связи.

Коммуникатор замолк, а я проворчала:

— Отбейтесь, говорил он…

Кинула взгляд на приборную панель, где по сенсорному дисплею поверх карты местности медленно ползли точки – наш глайдер располагался в самом центре композиции, сдвигаясь на юго-запад, а с северо-востока к нему довольно бодро приближались три отметки покрупнее. У нас была небольшая фора, но она стремительно таяла.

— Нет, это дохлый номер, — проронил Марк. — Полтора километра – и продолжает сокращаться. На нашем ведре против гвардейских «Бульдогов» мы гонку вряд ли выиграем.

— Значит, будем отбиваться.

Я пошарила за спиной – предусмотрительно взятый на вылазку рельсотрон лежал там, где я его оставила – прямо за сиденьем. Тяжёлый чёрный кожух электромагнитной винтовки оказался у меня в руках, я выудила длинный ствол и принялась за сборку оружия. Разгонный блок со щелчком встал на место, разъёмы пары силовых кабелей вошли в пазы. Ствольная коробка приняла в себя обойму со стальными шариками, щёлкнул тумблер питания, и едва заметный свист заряжающихся конденсаторов утонул в шелесте набегающих порывов ветра.

Через несколько секунд индикатор заряда заполнился до максимума.

— Держи ровнее, Марик, — пробормотала я. — Сейчас будет сквознячок…

Места в салоне планера едва хватило, чтобы развернуться с массивной пушкой наперевес. Надвинув тактическую маску на глаза, я вскарабкалась на сиденье и стала всматриваться в белую круговерть позади нас. Сканер не мог дать хороший фокус, то и дело теряя смодулированные силуэты боевых машин преследователей, но я смогла зацепиться за примерное положение и траектории движения военных гравилётов – они не маневрировали, очевидно, не ожидая от нас никаких сюрпризов.

— Тысяча метров! — выпалил Марк.

Я аккуратно приопустила рукоять двери, створку снаружи ухватила невидимая сила, и в образовавшуюся щель ледяной ветер тут же принялся наносить колючую снежную крупу. Просунув ствол в просвет, упёрла приклад в плечо и прильнула к прицелу. Захват сканера метался, выискивая цель. Наконец, секундная фокусировка – лёгкое движение стволом на упреждение, и палец сгибается на курке. Хлопок пневматического ускорителя – и разогнанный рельсами снаряд срывается в белизну. Отдача вдавливает приклад в плечо. Несколько секунд зарядки конденсаторов – и снова выстрел. И ещё…

— Семьсот метров! Как там у тебя?

Молчу, не отвечаю. Неясно, сколько раз и куда я попала – по сути, это была стрельба вслепую, – но сканер показывал смещение силуэтов с оси движения, и теперь их было два – один из бронелётов, судя по всему, выбыл из гонки, ушёл вверх, и расстояние между нами перестало сокращаться. Сквозь свист ветра я услышала выкрик Марка:

— Лиз, они берут нас в клещи!

— Вижу я, не ори… Были бы понаглее – давно бы уже смяли. В полиции одна молодёжь…

— Думаю, ты просто не успела их как следует разозлить, — парировал Марк.

— Что мне ещё сделать, чтобы разозлить их как следует? — процедила я. — Ядерную бомбу на город сбросить?

Медленно отклоняюсь влево, ведя на кончике ствола обходящий нас гравилёт – его силуэт уже вполне различим среди помех. Куда-то в середину проёма… Огонь, огонь! Рельсотрон хлопал, отправляя в полёт увесистые шарики.

— Двести метров! — сообщил Марк. — Справа по ходу движения!

Разворачиваюсь и вижу чёрный силуэт массивной машины, проступающий через белоснежную завесу. Делаю выстрел и слышу резкие хлопки ответного огня с той стороны. В бок глайдера стучат одиночные пули. Рефлекторно прижимаю приклад рельсотрона к плечу в ожидании зарядки конденсаторов с одной только мыслью: «Лишь бы не миниган!» Ещё несколько шариков отправляются в тусклое красноватое пятно, и огонь прекращается – похоже, стрелок выбыл из игры.

А с той стороны, из-за вцепившегося в штурвал Марка и слоя стеклопластика к нам стремительно приближался второй гравилёт. В темноте грузового отсека засверкали вспышки, тяжёлая махина резво подскочила и оказалась почти перед глазами. Треснуло стекло, Марк вскрикнул, прикрыв лицо рукой, и дёрнул штурвал на себя. Меня вжало в сиденье, а «Шинзенги» с гулом устремилась почти отвесно вверх.

— С-сука, попали в меня… — Марк, шипя, держался за бок.

Волевым усилием он выровнял глайдер, который теперь ощутимо болтало. Сквозь пулевые отверстия в борту свистел ветер, по всей машине шла вибрация… Неужели двигатель повредили? Мы так долго не протянем! Дядя Ваня, где же ты, беса тебе под ребро?!

Выругавшись в голос, я включила рацию:

— Дед, ты долго там будешь копаться, как жук в навозе?! Нас расстреливают в упор! Сейчас на таран пойдут!

Жужжа и свистя, коммуникатор сообщил:

— Я на подходе, держитесь! Одна минута.

Подняв дверь, я наполовину высунулась в пургу, пытаясь разглядеть гравилёт внизу. Он поднимался вслед за нами, и ещё пяток моих выстрелов не дали никакого эффекта. Неожиданно, резко нарастая и забивая собой пространство, воздух наполнил громогласный рокот. Позади расплылась гигантская крылатая тень, и, заслонив собой небо, пронеслась прямо над головой. В салоне с утроенной силой забушевала снежная заверть, у меня заложило уши, и я едва не вывалилась наружу, вытянутая цепкой морозной лапой. Дверь хлопнула, радио задребезжало:

— Ловлю вас, запрыгивайте в переходный шлюз!

Аэрокар трясся и дрожал, один из двигателей громко чихнул и отключился, и машина стала заваливаться набок, теряя скорость. Марк, вцепившись в штурвал обеими руками, рычал:

— Давай, железка несчастная, жми!

По днищу звонко постукивало – барабанили пули.

— Дед, не успеваем за тобой! — закричала я в селектор. — Сбавь скорость!

— Та-а-ак, одну секундочку, — невозмутимо ответил динамик.

Снежный вихрь впереди расступился в стороны, и прямо на нас выскочила огромная серая полусфера грузового отсека с распахнутым шлюзом. Марк, бешено крутя штурвал, пустил машину наискосок, пытаясь попасть в спасительный прямоугольник шлюза, а я стиснула зубы и зажмурилась в ожидании неизбежной катастрофы. Глайдер, грохоча, шваркнулся об угол проёма – антиграв слева с лязгом сорвался и полетел куда-то вниз. Меня швырнуло на приборную панель. Машина, вращаясь, пропахала брюхом металлический пол, грянулась о противоположную стену… и замерла.

Из динамика раздался отчётливый голос дяди Вани:

— Держитесь крепче, детки, мы уходим!

— Марк, ты как?! — воскликнула я.

— Лёгкое, — коротко прохрипел тот.

— Ваня, тащи оксопрепарат! — заорала я в комм.

Поворотная камера шлюза поползла вбок, отделяя нас от воющей метели. Корабль ощутимо накренился и стал набирать высоту, а глайдер со скрежетом потащило по полу в обратную сторону. Марк болезненно застонал, я упёрлась руками и ногами, во что только можно. По помещению раскатился удар – и наконец всё стихло.

«Виатор» выровнялся, где-то снаружи натужно гудели двигатели, унося нас от погони. Я стянула тактическую маску, швырнула её на приборную панель и с шумом выдохнула.

— Когда-нибудь старый хрыч всех нас угробит, — прохрипел Марк.

Я глянула на него – он был бледен как мел, куртка под прижатой к боку белой ладонью набухла красным.

— Ты как там, держишься?

— Хрен его знает… Крови натекло…

Проворно выскочив наружу, я обогнула разбитую машину, рывком подняла водительскую дверь и принялась бережно, как могла, вытаскивать сводного брата. Стянула с него куртку и, скомкав её, прижала к пробитому бронежилету. Охая, он опёрся на моё плечо, и мы побрели внутрь корабля, оставляя на полу россыпи бордовых капель. В грузовой отсек вкатился дядя Ваня, ноги Марка тут же подкосились, он попытался что-то сказать, но лишь закашлялся – и на губах выступила розовая пена. Обмяк – сполз на пол. Старик, не теряя времени, подкатил к нам, воткнул в живот Марка шприц с синей жидкостью, подхватил моего друга многочисленными манипуляторами, развернулся и был таков.

Профессор Мэттлок уже стоял рядом.

— Лиза, с вами, надеюсь, всё в порядке? — взволнованно поинтересовался он. — Вы не ранены?

— Нет, профессор, спасибо за заботу. Меня сейчас гораздо больше волнует Марк.

Сердце моё заходилось под действием боевого коктейля. Я пыталась отогнать плохие мысли подальше – дядя Ваня был хорошим врачом, но… Чёрт, но никаких «но»!

— Мне срочно надо сбавить обороты, — одними губами прошептала я и заковыляла в сторону кают-компании.

Как была, в боевой выкладке прошагала к минибару, оставляя на красочном ковре мокрые следы, достала первую попавшуюся бутылку и, сорвав пробку, припала прямо к горлышку. Обжигающая жидкость хлынула в горло. Я сделала несколько глотков, стукнула бутылью об стол и плюхнулась на ближайший диванчик.

Голова была ватная, всё тело гудело. За стеклом смотрового окна неслась пурга – «Виатор» на форсаже атмосферных двигателей направлялся куда-то на юг. У нас была небольшая передышка, но выходить за пределы циклона стало бы сейчас громким криком в тёмной комнате – мы оказались бы как на ладони.

Я встала, прошагала в свою каюту, опустилась за монитор и набрала на коммуникаторе привычный номер: пять нулей, две двойки, семь, четыре, семь. Один гудок – и звонок сбросился, как и должно быть. Сейчас перезвонят…

Вдруг накатила дикая усталость. Застыв и пристально слушая собственное сбивчивое сердцебиение, я поняла – с боевыми коктейлями пора заканчивать. И чем быстрее – тем лучше.

Робкой трелью входящий вызов вплыл в помещение. Неизвестный номер. Нажав на кнопку, я отчеканила:

— Она у нас. Что дальше?

На той стороне елейный голос с воодушевлением промурлыкал:

— Я знал, что на вас можно рассчитывать. Но есть небольшая проблемка – вас ищут, и в район операции в данный момент стягиваются высотные патрули. Удивительное дело – над этой областью утром почему-то образовалось окно в графике патрулирования. И непогода так кстати… Впрочем, это лирика. Сейчас всё идёт к тому, что посыплются головы. А когда головы под ударом, в стороне не останется никто. Вам необходимо залечь на дно, и чем глубже – тем лучше.

— Хорошо, мы что-нибудь придумаем. — Я уже прокручивала в голове стремительный вираж в сторону Луны под многочисленными софитами средств наблюдения.

— Вы большие выдумщики, — прервал мои фантазии голос, — но сейчас будет вот что – вы заглушите все приборы, засядете где-нибудь в горном массиве и будете ждать дальнейших инструкций по защищённой почте.

— Пожалуй, так будет даже лучше.

Я не стала возражать – решение было разумным.

— И ещё кое-что. Россы прошли на бреющем над Институтом и теперь спешно покидают орбиту Земли. Видимо, они уже в курсе, что остались с носом. А в Содружестве объявлен режим чрезвычайной ситуации. Скоро местные запрягут, станут искать и их, и вас, и ни для кого не секрет, кого они найдут намного быстрее.

— Хорошо. Затеряемся на время. Никаких исходящих, работаем только на приём с окном в шесть часов с этого момента.

— До связи.

Динамик пиликнул, и воцарилась тишина.

— Надюша! — громко и отчётливо позвала я. — Где мы находимся?

— Евразийское Содружество, Республика Алтай, Катунский горный хребет, — отрапортовал механический голос. — Высота над уровнем моря: три тысячи двести метров, направление движения…

— Достаточно. Гаси всю вспомогательную электронику – транспондер, ретранслятор, приёмопередатчики. Полное радиомолчание. Найди укромное место для посадки и снижайся. После приземления – ничего не включать. Только климат-контроль.

— Будет сделано, Лиза…

Спешно покинув каюту, я направилась в лазарет. Дядя Ваня орудовал манипуляторами над Марком, обрабатывая две алые раны в его левом боку. Марк лежал с закрытыми глазами – бледный, словно сама смерть. Грудь его слабо вздымалась и опадала.

— Как он? — негромко спросила я.

Не отрываясь от процесса, дядя Ваня прожужжал:

— Хорошо, что сразу сделал инъекцию, а то не довёз бы. Два осколка в лёгком, много крови потерял, но жить будет – бронежилет спас. Вошли неглубоко. Пневмоторакс уже снял, сейчас заканчиваю с дренажом. И надо влить гемодинамику… Кстати, принеси, пожалуйста, термос. Там, в холодильнике, на нижней полке.

Старик неопределённо махнул манипулятором, а я распахнула дверцу холодильной камеры. Из освещённой полости повеяло холодком, и лёгкая дымка поползла над полом. Выудив серый металлический цилиндр на свет, я хлопнула дверцей и вернулась к операционному столу.

— Спасибо, Лизуня. — Дядя Ваня принял из моих рук ёмкость. — Тебе нужно отдохнуть, я позабочусь о нём.

— Ладно, деда. Но помни – я слежу за тобой…

Хлопнув его по металлическому боку, я понуро побрела в свою каюту, сбросила с себя экипировку, выудила наконец из утомлённых глаз тактические линзы и завалилась на кровать. Тело гудело, готовое хладнокровно выполнять отточенные движения, а разум мой, настигнутый встречной волной, жаждал отдыха. Меня почти сразу сморила какая-то тягучая полудрёма – даже не сон…

* * *

… Стояла жара, беспощадное белое солнце выжигало покрытую трещинами почву, из которой тут и там робко пробивались сухие корявые ростки мёртвой растительности. Я полулежала в сиденье кабриолета, забросив ноги на лобовое стекло, а Марк одной рукой расслабленно вёл машину по абсолютно пустому, прямому как палка шоссе. На нём была пёстрая гавайская рубашка, на носу темнели солнцезащитные очки, а волосы его трепал южный ветер. Он повернулся и сквозь свист и шум прокричал:

— Как думаешь, до заката доберёмся?!

— Конечно, доберёмся! Разве было когда-нибудь, чтобы мы не успевали?! — Я понятия не имела, куда мы едем и куда должны добраться, но это было неважно – ведь мы всегда справлялись. Справимся и на этот раз.

— Один момент, мне надо отлить, — сказал Марк и заворочался, а кабриолет замедлил ход.

— Мог бы и молча всё это сделать, — фыркнула я. — Я надеюсь, ты хотя бы отойдёшь за куст?

— А зачем? Ты хоть наконец мужчину увидишь, в первый-то раз в жизни, — сострил он. — Что естественно – то не безобразно!

Машина, поднимая пыль, сползла на обочину и остановилась. Марк, не открывая дверь, ловко выпрыгнул наружу и взбежал на высокий придорожный холм. Приложив руку ко лбу, он несколько секунд всматривался вдаль, словно заправский морской волк на палубе корабля, после чего скрылся за насыпью.

В уходящем вдаль полотне дороги, словно в зеркале, отражался знойный, вибрирующий в причудливом ритме воздух. Он плыл, извивался и перетекал из одной формы в другую, подобно восточной красавице из старых сказок. Зрелище было завораживающим, и я не могла оторвать взгляд от вечного движения этого горячего духа пустыни, от обжигающего дыхания её песков.

Шли тягостные минуты, а Марка всё не было. За это время можно было дойти до самых лавовых полей и вернуться… Он что там, присесть решил?

Покинув машину, я стала взбираться на холм, на кромке которого пару минут назад стоял Марк. На вершине я остановилась. Передо мной открылся раскалённый оранжевый океан, раскинувшийся в бесконечность – покрытая волнами дюн голая пустыня без единого признака жизни. Вдоль барханов ветер без устали гнал песок, подбрасывая его в небо и закручивая в пылевые вихри, убегающие прочь, за горизонт. Марка не было.

— Марк! — позвала я. — Хватит прятаться!

По песку пробежала рябь, в лицо повеяло прохладой. Никто не отозвался. Бездонное одиночество сдавило сердце тисками, я набрала в воздух лёгкие и что было силы закричала:

— Марк! НЕ УХОДИ!

* * *

— Не уходи… — прошептала я и открыла глаза.

Было темно и тихо, корабль покоился на месте, и только тускло горела синеватая лампочка ночника. Я взглянула на часы – стояло раннее земное утро. Голова раскалывалась, как это обычно бывало на следующий день после «Персистенса» – и это только начало. Порой окончательно прийти в себя я могла лишь через неделю.

Я наскоро оделась и вышла в коридор, чтобы проверить раненого. Заглянув в приоткрытую дверь, я увидела его. Заметно порозовевший, он сопел теперь в койке, накрытый одеялом из серой овчины. От сердца отлегло, я вернулась в свою каюту и наконец позволила себе принять душ.

Мимолётный взгляд в окно выхватил заснеженные деревья и непролазные сугробы. Судя по всему, Надюша всё-таки нашла неплохое место, где и спрятала корабль…

Горячая вода расслабляла, смывая свинцовую тяжесть с уставшего тела. Наверное, нет ничего лучше, чем просто постоять под потоком нежной, ласковой воды… А потом, конечно же, съесть что-нибудь, чтобы порадовать желудок. Я вспомнила принесённый Марком со станции жареный палтус, бесконечно далёкий и столь же бесконечно вкусный – таким он казался мне сейчас, когда живот ворчал, требуя себе занятие…

В кают-компании одинокий профессор Мэттлок, сидя у окна, вглядывался в раскинувшуюся по ту сторону ферропластика гладь озера. Будто кристальное зеркало, оно было обрамлено оправой щербатых, почти отвесных гор. Обернувшись ко мне, археолог улыбнулся.

— Какое великолепие, Лиза, вы только поглядите! Никогда не думал, что окажусь в столь красивом месте!

— Не потому ли оно такое красивое, что сюда не ступала нога человека?

Я прошла к синтезатору пищи и выбрала блюдо. Пожужжав, механизм выплюнул тарелку с овощным рагу и синтезированным рыбным стейком, и желудок тут же нетерпеливо заворочался внутри. Я присела напротив профессора.

— Я думаю, — заметил тот, — что за эти сотни лет на матушке-Земле не осталось места, где бы человек не побывал.

— Профессор, есть очевидный способ узнать, где нога человека всё же ступала, — сказала я, подув на горячее. — Если вы видите кучу мусора – значит, здесь были люди. Мусор – это наш главный признак, наш след в мироздании. А здесь мусора нет. Значит, и людей никогда не было.

— А что, в сущности, есть мусор? — Он взглянул на меня, уплетающую за обе щёки. — Любое живое существо оставляет следы жизнедеятельности, будь то сломанные ветки, остатки еды или грязь. Отличие наше от животных только в том, что человек в своей жизнедеятельности достиг более высокой степени переработки материалов, поэтому вместо, например, рыбьих костей или заброшенных гнёзд оставляет глянцевые обёртки, кострища и масляные пятна.

Слушая профессора, я увлечённо поглощала завтрак. Желудок наконец получил возможность поработать, а я, проглотив очередной кусок, заметила:

— Не соглашусь. Вы смешиваете естественное, природное с искусственным, наносным. Брошенный рыбий скелет – это не продукт переработки. Он не наносит вреда, со временем он будет поглощён почвой и растворится без следа. А масляное пятно убьёт всё живое вокруг и оставит выжженную землю.

— А вы знали, Лиза, что за последние сто лет появилось множество новых микроорганизмов? — Мэттлок поднял вверх морщинистый палец. — Уже давно известны такие, которые за считанные месяцы перерабатывают пластик, нефтяные разливы и другие, казалось бы, «вечные» отходы. Природа сама приспосабливается к людям, как когда-то люди приспособились к природе. Это – самый настоящий симбиоз.

Мне было чем возразить – про бескрайние полигоны и захоронения отходов, которые останутся на тысячелетия, про разорительные вырубки лесов, про животных, лишённых дома, вымерших и просто истреблённых людьми, но рот мой был занят. Мэттлок ещё раз мягко по-отечески улыбнулся – очевидно, прочëл мои мысли, – и в задумчивости отвернулся к окну…

На пороге показался выпуклый медный цилиндр, зажатый в манипуляторах, а следом в кают-компанию вплыл дядя Ваня. Мы с профессором вопросительно уставились на киборга, и Мэттлок восторженно воскликнул:

— Иван, да это же… самовар?!

— Он самый! — радостно отреагировал дядя Ваня. — Я всё ждал подходящего случая, чтобы пустить его в дело, и наконец дождался! — Подкатившись, старик водрузил блестящий пузатый самовар на стол. — Вы тут о природе да о погоде, а погода, доложу я вам, как раз располагает к хорошему чаепитию… Кстати, Лиза, о твоей извечной проблеме сосуществования человека и природы давно уже высказались умные люди. Порешили на том, что все беды начались, когда человек отделил себя от природы и сделал её простым объектом своей воли.

— Фейербах, если не ошибаюсь? — уточнил профессор.

— И не только он. Мы же с вами понимаем, что если бы люди, слившись в гармонии со своей Матушкой, до сих пор носили шкуры и охотились с палкой, то не было бы никакого прогресса. И мы бы сейчас не сидели здесь, в тепле, предаваясь благам цивилизации. Так что я предлагаю компромисс – в знак уважения к динозаврам сегодня мы не будем жечь ископаемое топливо и чадить углекислотой. Вместо этого вернёмся к истокам!

И, повернувшись ко мне, он вкрадчиво промолвил:

— Лизонька, дорогая, сделай доброе дело – сходи в лесок за сосновыми шишками.

— Сосновые шишки? — Я в недоумении уставилась на него.

— Да, такие круглые, коричневые, чешуйчатые, их ни с чем не спутаешь. Валяются себе, понимаешь, под деревом…

Я раздраженно прервала его:

— Прекращай, я знаю, что такое шишки.

— Отлично! — Тут же забыв обо мне, он перевёл взгляд на профессора. — Ну как вам, Рональд, родная Земля? Поди, не были на ней бессчётное количество лет?

— Да… Лет уже, наверное, тридцать, — закивал Мэттлок. — И, знаете, не особо-то и скучал, но в такое прекрасное место и не надеялся попасть…

Прикончив завтрак, я поднялась. Оставив праздно болтающих стариков, добралась до своей каюты, сдвинула в сторону дверцу гардероба и стала прикидывать, как лучше одеться. За бортом стояла мягкая зима, термометр показывал минус десять, и я подобрала одежду под стать. Без оружия, впрочем, я чувствовала себя неуютно, поэтому сняла с крючка кобуру с пистолетом и привычно пристегнула к бедру. Вот теперь можно и прогуляться…

Трап со свистом опустился, и передо мной предстала волшебная картина – в небо вздымались вековые ели, а с высоты медленно спускались крупные снежинки. Где-то недалеко журчал ручей, воздух был недвижим, стоял полный штиль. Ввысь уходил щербатый горный склон, а в стороне, за кормой корабля, из-за деревьев проглядывало озерцо. Под исполинскими елями, стоявшими почти вплотную к космолёту, наносов практически не было – при посадке сугробы разметало в стороны, а напа́давший за прошедшие сутки снег нависал сверху, на разлапистых ветвях.

Я спустилась с трапа и ощутила твёрдую поверхность под ногами. Сияющий снежок поскрипывал и хрустел, словно наливное зелёное яблоко под зубами. Отойдя десяток шагов от корабля под тень широких атмосферных крыльев, я решила прогуляться в сторону ручья. Журчание раздавалось откуда-то спереди, из-за холма.

Медленно, вдыхая полной грудью свежий горный воздух, я поднималась вверх по склону. Над головой пели невидимые птицы, а по моей душе разливалось спокойствие. Все проблемы и суета остались позади, в корабле, и я проникалась первозданной, первобытной красотой этого места, впитывала телом холодные хвойные ароматы, пропускала сквозь себя ненавязчивую какофонию звуков жизни.

Взобравшись на холм, я наткнулась на небольшой ручеёк, который бежал мимо, вниз по ущелью. Чуть впереди поток влаги, переваливаясь через невысокие каменные пороги, поднимал в воздух дисперсную водяную пыль. Я взглянула вверх – уходящая в небо горная гряда, покрытая снежными шапками, искрилась на солнце, которое хитро проглядывало меж низколетящих белых холодных облаков. Отсюда открывался вид на почти идеальный овал озера, сияющий чистой голубизной, которую периодически тревожила лёгкая рябь. В низине, между мной и озерцом, едва заметно покачивая присыпанными снегом крыльями, на брюхе лежал наш корабль…

Вспомнив, зачем я здесь, я принялась оглядываться в поисках сосны. На той стороне ручья, за ёлками, я заприметила светло-коричневый ствол искомого дерева и пошла вдоль водотока в поисках переправы. Перескочив наконец по камням через поток воды, я принялась раскапывать снег вокруг дерева. Добыча не заставила себя долго ждать – бурые сосновые шишки глядели на меня из-под белого покрова. Достав полиэтиленовый пакетик, я набрала целый ворох и собралась было возвращаться, как вдруг сзади раздался хруст сломанной ветки.

Я обернулась – из-за ручья, стоя вполоборота, маленькими чёрными глазами прямо на меня смотрел огромный мохнатый медведь. Сердце в груди забарабанило, а я, стараясь не делать резких движений, медленно опустила пакет на снег и поднялась в полный рост.

Медведь, тряхнув загривком, сделал несколько тяжёлых шагов навстречу, и я заприметила пару тёмных медвежат, робко выглядывающих из-за её спины. Медведица с выводком? Стараясь сдерживать дрожь в голосе, я успокаивающе промурлыкала:

— Тише, мои хорошие, тише… Я вас не обижу. Давайте мирно разойдёмся, ладно?

Медведица встала на задние лапы – добрых два метра с холкой, а то и больше – и громогласно заревела. Я медленно опустила руку к бедру, пальцы нашли застёжку кобуры.

— Не надо, — сказала я, касаясь пальцем рукоятки оружия. — Стой там, а лучше иди своей дорогой.

Животное грузно опустилось на все четыре лапы и с места ринулось в мою сторону, в одну секунду покрыв четверть расстояния между нами. Я молниеносно выдернула пистолет и выпалила куда-то поверх головы медведицы.

Та опешила, споткнулась, прокатилась по инерции на заду ещё метр, а затем развернулась и дала стрекача. Где-то сверху затрепыхались многочисленные крылья перепуганных птиц, а эхо парного выстрела гулко покатилось по поверхности озера, отскакивая от горных склонов. Медвежата припали к земле и торопливо засеменили вслед за мамой.

Перескочив через ручей, зверь дождался малышей и, в последний раз оглянувшись на меня, скрылся за холмом. Я ещё немного постояла, переводя дух, после чего подобрала пакет с шишками и отправилась обратно к кораблю…

На пороге меня встретил дядя Ваня, с ходу вопросив:

— Кто стрелял?

— Я. Медведей отпугивала. — Проходя мимо, я сунула ему пакет шишек, и направилась в жилой модуль.

— Медведей? — Дядя Ваня покатился следом. — В это время года?

— Медведицу с выводком. Вылезли будто из ниоткуда.

— Голодные, видать. Мамка прокорм ищет, таская малышню за собой, вот и бродят неприкаянные, когда остальные уже давно спят.

Добравшись до кают-компании, я присела возле позолоченного самовара напротив профессора. Тот сервировал стол, раскладывая угощение – сухофрукты, плюшки, мармелад. Дядя Ваня был запасливым и имел закуски на любой случай при том, что сам он уже давно позабыл, что это такое – вкусно и по-человечески поесть.

— А где же шляется папа-медведь? — задумчиво проронила я. — Наверное, за другой медведицей решил приударить?

— Зимой-то? — отреагировал дядя Ваня. — Скорее, забыл обо всём и давно дрыхнет, с осени нажравшись… Надюша, включай вытяжку и вырубай противопожарную систему!

Дядя Ваня со скрипом отворил небольшой лючок у основания самовара, засыпал туда шишек и плазменной горелкой на одном из манипуляторов разжёг огонь. Из трубы тут же пошёл дымок, приятно запахло костром. Мэттлок в предвкушении потирал руки, я наслаждалась запахом горящей хвои, а дядя Ваня, дождавшись момента, разлил по чашкам ароматный душистый чай. Настроение тут же поползло в горку, и мне вдруг захотелось напрямую спросить Мэттлока о том, что беспокоило меня с тех пор, как мы с ним познакомились.

— Профессор, а вы правда умеете… — Что-то вдруг помешало мне, забило горло, невидимая сила оборвала фразу на половине, а профессор Мэттлок, отхлебнув из блюдца, заговорил:

— Слуга обращается к лорду: «Сэр, осмелюсь доложить, что на кухне некоторым образом возник пожар». Хозяин дома неспешно отложил «Таймс» и сказал: «Сообщите это леди. Вы же знаете, Робинс, что я не занимаюсь домашним хозяйством».

— Нет, ну вы посмотрите на него, какой хитрец! — Дядя Ваня всплеснул манипуляторами. — Анекдот неплох, и я тебе на него отвечу тысячей других, однако тебе попытались задать вопрос. Лиза, спрашивай. Рональд, давай без этих твоих фокусов! Выкладывай карты на стол!

— Я лишь… — Дар речи наконец вернулся ко мне. — Я всего лишь хотела спросить – вы умеете читать мысли, профессор? Это же не шутки?

— Простите, неловко вышло. — Мэттлок тяжело вздохнул. — Да, умею. Но не все, а только самые сильные, обременяющие, поглощающие разум. Те, от которых не отмахнуться. Те, которые вы проговариваете.

— И воздействовать на разум вы тоже умеете? — спросила я.

— Совсем немного, — ответил он, и уголки его губ опустились. — Этой премудрости я ещё до конца не обучен. Так же, как и предвиденью будущего – здесь я полагаюсь исключительно на Томаса.

— Рональд, меня всё подмывает тебя спросить, — проскрежетал дядя Ваня. — Что нас ждёт?

— Мне известно немногое, но и этого я вам не скажу, — отрезал Мэттлок. — Не спрашивайте меня о том, что ещё не построено.

— Рональд, право слово! — разгорячённо проскрипел дядя Ваня. — Я тебе уже говорил, и снова повторю – с твоим даром мы горы свернём!

— Предвидение будущего – это не дар, а проклятие. — Профессор снял очки и потёр морщинистую переносицу. — Я иногда жалею о том, что позволил себе вступить в контакт с Томасом. Чтобы потерять покой, достаточно научиться читать мысли. Гораздо сложнее после этого научиться их не читать… В вашу голову, Лиза, я просто боюсь заглядывать. — Он повернулся ко мне. — Однако вы искренне беспокоитесь за своего сводного брата, а это характеризует вас как светлого человека.

— А что насчёт меня? — поинтересовался дядя Ваня.

— А вы, старый плут, теперь хотите сдать меня Корпусу на опыты и получить денег, — просто сказал он. — Поймите, друзья мои. Всё сверхъестественное требует к себе чрезвычайной осторожности. Поэтому я предлагаю вернуться к тихой и непринуждённой беседе, чтобы не портить предсказаниями и сокровенными помыслами этот светлый день. В противном случае я буду вынужден покинуть ваше общество.

Мэттлок чопорно отхлебнул из чашки, давая понять, что он совершенно серьёзен, и разговор на эту тему закончен. Дядя Ваня, казалось, пыхтел от негодования, но вскоре сдался:

— Ну что ж, Рональд, в таком случае, мне есть чем ответить на твой хвалёный английский юмор! Вот тебе немного русского. В автобус заходит мужик с недопитой поллитрой водки. Плюхается на сиденье и как будто силится что-то вспомнить. Тут к нему обращается кондуктор: «Мужчина, за проезд». Лицо мужика моментально светлеет, он вскидывает руку и восклицает: «Точно! Ну, за проезд!»

Профессор прокашлялся и подхватил знамя:

— Два джентльмена разговаривают после званого обеда. «Скажите, сэр, почему сегодня во время трапезы вы постоянно целовали руку даме, что сидела от вас слева?» «Видите ли, сэр, мне забыли положить салфетку…»

Дядя Ваня парировал:

— «Привет, Сёма. У тебя есть тысяча до зарплаты?» «Да, спасибо, Изя. Можешь за меня не волноваться!» …

Войдя в раж, два старика продолжали идиотничать, а я допила свой чай, встала из-за стола и отправилась в комнату к Марку. Вслед доносилось:

— «Мама, а правда, что я получился нечаянно?» «Сынок, буду откровенна: не очень-то ты и получился» …

Марк уже сидел на своей кровати и увлечённо читал что-то с экрана планшета. Грудь и живот его были перебинтованы.

— Ну, как ты? — участливо поинтересовалась я, присаживаясь рядом. — Болит?

— Да пустяки, просто царапина. — Он оторвал взгляд от экрана и широко улыбнулся. — Дед меня заделал на пятёрку и накачал регенератами. Завтра уже буду как новенький.

— Ходить-то можешь? Пойдём, чайку́ попьём из самовара? — предложила я.

— А пойдём!

Охнув, он поднялся с кровати и сунул ноги в тапки. Я решила ничего не говорить ему про откровения Мэттлока – хватит с него и пережитого ранения. Мы добрались до кают-компании, где разбушевавшиеся пенсионеры громогласно хохотали в две глотки, вагонами отсыпая похабные анекдоты.

Остаток дня пролетел незаметно. По итогу я надорвала живот со смеху, а Марк наконец начал приходить в себя после ранения…

* * *

Когда начало темнеть, я вышла на прогулку. Свежий горный воздух так и манил к себе, я никак не могла им надышаться и всё пыталась сделать это впрок, ведь кто знает, когда ещё доведётся побывать в таком прекрасном месте?

Далеко от корабля я решила не отходить, чтобы вновь не наткнуться на хозяев леса. Сидя на поваленном дереве у самого берега, я смотрела на водную гладь и думала, каково это – нести настоящую, неподдельную ответственность за тех, кто полностью зависит от тебя?

Достоевский однажды сказал: «Каждый человек несёт ответственность перед всеми людьми за всех людей и за всё». Многие, неверно истолковывая эту мысль, пытались взвалить на свои плечи судьбы мира, но всегда это оборачивалось трагедией. Непомерная ноша размывала то, на первый взгляд, малое, из чего на самом деле складывается ответственность за всех и всё – поруку за тех, кто рядом. От тебя зависит только благополучие близких, и если ты эту ношу с себя не снимешь, не переложишь на других, в благополучие всего мира будет заложен ещё один надёжный кирпич.

Ноша эта, впрочем, порой может привести к совершенно безрадостному выбору – убить или погибнуть. Сегодня я видела этот выбор в голодных глазах медведицы – желание прокормить малышей чуть не погубило её. А если бы я не взяла с собой оружие – наверняка погубило бы меня. Что же сейчас она делает, и что с ней будет завтра? Сыты ли её медвежата, и как они встретят день грядущий?

И какой же груз лежит на плечах старого археолога, который опрометчиво приоткрыл дверь в чуждые человеку миры – во внутренние миры окружающих его людей? Прав был царь Соломон – кто умножает познания, умножает скорбь.

В кронах деревьев шумел ветер, мудрый, но не приносящий ответов на вопросы…

Я посидела у кромки озера ещё с полчаса и вернулась в корабль. На минуту вышла в эфир, поймав сигнал спутника, и проверила почту – вестей от заказчика не было, – после чего приняла душ и устроилась у окна, глядя в чёрное звёздное небо. Над кораблём сгустилась бездонная ночь…

… Я сидела в чёрном кожаном кресле в центре просторной гостиной на девятом этаже единственного девятиэтажного здания Олиналы и ждала появления человека, который должен был дать мне работу. Рядом, в таком же кресле, заметно нервничая, сидел Марк и задумчиво грыз ногти.

Полчаса назад в этот зал апартаментов класса люкс нас пустил молчаливый дворецкий, тихо растворившись затем в бесконечных коридорах здания. В углу тикали старинные вычурные часы с маятником. Ожидание затягивалось.

— А если он не придёт? — негромко спросила я.

— Тогда он бы не согласился встретиться.

— Ну, всякое бывает, могли же у него планы поменяться… Может, пойдём отсюда?

— Ещё чего! — возмутился Марк. — Мне больших трудов стоило выбить эту встречу, так что будь добра, потерпи.

Тик-так… Тик-так… Я встала и подошла к широкому панорамному окну. Будто заводные игрушки, далеко внизу по освещённым улочкам ползли редкие машины, а линию горизонта озаряли алые всполохи уходящего дня. С каждой минутой этот визит всё более казался мне неудачной затеей.

— Мы могли бы помогать дяде Алехандро с фермой и неплохо жить. Как считаешь, Марк?

— Мы и так ему помогаем, — всплеснул руками он, — но я тебя уверяю – как только это из помощи превратится в твою работу, ты завоешь от тоски… Слушай, я понимаю твою нерешительность, но отступать уже некуда и незачем. Давай уж доведём это дело до конца…

За дверью раздался мерный стук металлических набоек по паркету, и внутри словно сжалась пружина. Я обернулась. Вот-вот, уже сейчас… Дверь открылась, в помещение тенью скользнул давешний дворецкий, пропуская высокого и немолодого уже мужчину в строгом сером костюме с аккуратной тёмной, начинавшей седеть шевелюрой. Дворецкий исчез, а мужчина, приветливо улыбнувшись, бархатным баритоном произнёс:

— Марк, приветствую. Елизавета, очень рад вас видеть. Прошу прощения за задержку, нужно было уладить кое-какие дела. Прошу вас, располагайтесь поудобнее.

Процокав дорогими матово-чёрными туфлями через зал, он устроился на диванчике напротив нас и уложил ногу на ногу. Пока я усаживалась в привычное уже кресло, он внимательно разглядывал меня острыми, пронзительными глазами – такими же серыми, как его костюм. Переведя взгляд на Марка, в продолжение какого-то уже состоявшегося ранее разговора он сообщил:

— Рамон дал рекомендацию, но я всё же спрошу при всех. Марк, ты уверен, что у нас не будет проблем?

Тот замотал головой и протянул:

— Не-е-ет, конечно же нет! Она абсолютно надёжный человек, и я доверяю ей больше, чем себе самому… Нет, себе я, конечно, тоже доверяю, но не до такой степени.

— Что ж, рад слышать… Елизавета, вас уже посвятили в подробности?

— Нет, я ничего не знаю, — развела я протезами. — Кроме того, что мы сейчас проводим… собеседование, что ли…

Незнакомец кивнул головой и начал без предисловий:

— Я наслышан о вашем нелёгком прошлом и о… порогах, через которые вам довелось переступить. Поэтому считаю, что вы справитесь. — Он сцепил руки и подался вперёд. — Суть в следующем… Случаются ситуации, когда хорошие люди попадают в беду по вине плохих. Но на плохих людей не всегда получается найти законную управу, а в некоторых случаях правосудие и вовсе бессильно. Ведь система многосложных законов что дышло – куда повернул, туда и вышло. Само собой, не без помощи высокооплачиваемых специалистов, давно уже обменявших честь и совесть на диплом юриста… Именно для таких ситуаций нам нужен человек, который станет ночной совой, вестником смерти. Которого не остановят его принципы, библейские установки и разного рода предубеждения.

— Вы хотите, чтобы я… выполняла работу вместо полиции? — Я старалась не подавать виду, но внутри всё сжалось. Произнесённое слово «смерть» отскакивало от стенок разума, словно волейбольный мяч, не желая быть схваченным и переваренным, обдуманным.

— Нет. Полиция будет делать свою работу, а мы – свою. Буду честен – у тебя в рукаве целый ворох козырей: миловидное личико, мнимая беззащитность, умение убивать и титаническое упорство… Если, конечно, Марк не преувеличил твои таланты.

Я смотрела в пол, на лакированные паркетные доски. Умение убивать… Когда Марк предложил мне встречу с будущим работодателем, я ожидала чего угодно – попрошайничество, воровство, подделку документов, взломы сейфов, кражи… Но наёмный убийца? Нет, наверное, это слишком даже для меня…

Я подняла взгляд на незнакомца. Он очень серьёзно смотрел прямо мне в глаза. Он ждал ответа – и принять мог только один единственный.

— А если я откажусь? — тихо поинтересовалась я.

— Боюсь, в этом случае не получится сделать вид, что этого разговора не было.

— Значит, без вариантов?

— Альтернативы есть, но все они ведут в никуда.

Человек выжидающе смотрел на меня. Вот она – моя дорожка, выстланная красным кирпичом ещё до того, как я вошла в этот зал. Мне осталось лишь сделать шаг вперёд. Неуверенность боролась во мне со страхом навсегда остаться на обочине жизни. О более мрачных вариантах не хотелось даже думать.

В памяти вдруг всплыл треск ночных сверчков и железный створ ворот. Сквозь щель я видела серую спину доктора Хадсона, стоявшего, уперев руки в бока. Ворота задвинулись, отделяя меня от него и остальных моих друзей, отсекая от меня ещё один кусок жизни…

— Я согласна, — твёрдо сказала я.

— Превосходно, — удовлетворённо заключил незнакомец и поднялся. — Я уверен, что вместе мы сможем принести пользу обществу и друг другу. Позвольте, я вас провожу.

Мы покинули помещение. На пороге апартаментов мужчина пожал руку Марку и мне, ничуть не смутившись металла, заменившего мне кожу, после чего сообщил:

— Моё имя – Альберт. Лиза, если тебе нужна будет помощь, не стесняйся обращаться напрямую ко мне. Завтра за тобой приедет мой человек, и вы начнёте подготовку к работе…

* * *

Пикап мчался по шоссе на восток, в сторону дома.

— И давно полиция сотрудничает с убийцами? — спросила я, повернувшись к Марку.

— Не знаю, меня самого посвятили в эти дела только с полгода назад, — пожал плечами он. — Мы закрываем и отдаём им самые безнадёжные дела – олигархов, судей, политиков с обширными связями. На моей памяти было два подобных случая – когда грохнули педофила Фернандеса, прошлого мэра Ла Кахеты… И олигарха-промышленника Ривьеру, страстного любителя рейдерских захватов.

Я фыркнула.

— Насколько же жалкой должна быть полиция, чтобы кто-то делал работу за неё?

Марк холодно процедил:

— Ты, видимо, ещё мала, если не понимаешь, что богатые и влиятельные люди составляют законы под себя. И подчиняться им – задача наша с тобой, а не их. А для простых работяг, которые выходят на улицы защищать своих детей и отстаивать свои права, у них есть полицейские дубинки и слезоточивый газ. Уж поверь, я знаю, о чём говорю…

Я не стала спорить. Мир был достаточно несправедлив, и реакция людей на эту несправедливость могла быть самой разнообразной, но кто я такая, чтобы быть судьёй и судить? Первый шаг на дорожку, устланную красным кирпичом, был сделан. Теперь – только вперёд. К топору палача…

* * *

Следующим утром я проснулась пораньше, привела себя в порядок, позавтракала, села в потёртое кресло-качалку на веранде и стала ждать. Прохладный утренний ветерок играл подолом платья, птицы пели, радуясь новому дню, а небо затягивала белёсая дымка – ветер принёс смог от северных заводов. Через несколько минут скрипнула дверь, и на пороге дома появился Марк в синей форме – как всегда, подтянутый, собранный и ухоженный.

— Ждешь?

— А ты не видишь? — нахмурилась я.

— Правильно, жди. И не дрейфь, всё будет нормально. Ты справишься. А ещё… тебе дадут руки и ноги. — Я машинально посмотрела на неказистые протезы, сложенные на коленях, а он добавил: — Я знаю, чего тебе стоило свыкнуться с тем, что у тебя есть.

Подмигнув мне, он ссыпался вниз по ступеням и прыгнул в свой пикап. Двигатель взревел, машина сдала задом, вывернула на грунтовку и, поскрипывая рессорами, стала удаляться в сторону шоссе. Я провожала машину взглядом, а издалека в сторону дома уже приближался, поднимая пыль, другой автомобиль. Белый пикап и большой чёрный внедорожник разминулись, и через минуту незнакомый джип подкатил к крыльцу.

Опустилось тонированное стекло, и крепкий лысый амбал, затянутый в чёрный деловой костюм, пробасил:

— Ты Лиза?

Я утвердительно кивнула.

— Я от Альберта. Садись, нам пора ехать.

Я поднялась, проковыляла к машине и, взобравшись на пассажирское сиденье, хлопнула дверью.

— Меня зовут Рамон, — представился незнакомец. — Я буду тебя обучать, но сначала нам нужно заменить это… — Он кивнул в сторону моих протезов. — На что-нибудь более подходящее.

— В смысле, заменить? — насторожилась я. — Отрезать и пришить новые?

— Да. С этими клешнями ты не сможешь выполнять поставленные задачи, поэтому сейчас мы отправляемся в Ла Кахету на операцию. Всё уже подготовлено. Тебя ждут…

Чтобы попасть в столицу, нужно было преодолеть тысячу с лишним километров. Да ещё сразу вспомнились недели реабилитации, мучительная боль при любом движении, даже при переносе точки опоры. Мне что, нужно будет заново учиться ходить? Снова?!

Я застонала:

— Блин, ну только не это опять…

— Когда всё закончится, ты не узнаешь сама себя, — невозмутимо сообщил Рамон и завёл двигатель.

Республиканский аэропорт, с которого региональным рейсом мы отбудем в столицу, находился в сотне километров к северу, так что у меня было достаточно времени, чтобы, сидя на пассажирском сиденье, предвкусить дальнейшие недели мучений. Но раз уж я встала на дорогу красного кирпича, назад пути не было…

* * *

Столица Соноры – одной из двадцати двух провинций густонаселённого междуморья Пироса, – была молода, как и вся местная цивилизация, но её жители гордо именовали себя новыми конкистадорами и не признавали за собой статуса резидентов колонии. Здесь свои собственные праздники давно уже вытеснили памятные даты Земли. Пиросиане забыли о том, что существует Новый Год, принципиально игнорировали натужный Всемирный День Гендерного Многообразия, зато раз в полгода, с интервалом в двести пятнадцать дней, с широким размахом отмечали День Первого и Второго Урожаев и каждый месяц устраивали сиесту. День Рождения местные для простоты тоже отмечали дважды в год, рассудив, что лучше чаще, чем реже, и просто отсчитывали нужное количество дней от начала года, прибавляя ещё полгода, чтобы получить вторую дату.

Короткий день и длинный год заставляли переселенцев из Солнечной системы приспосабливаться, перенастраивать свои биологические часы и полностью менять образ жизни. Люди не стали тратить меньше времени на сон – вместо этого они сократили себе рабочий день. И с каждым годом Земля и Пирос отдалялись друг от друга, буквально разъезжаясь в разные стороны по временной шкале. Земля убегала вперёд, а Пирос и не думал догонять – его устраивал неспешный быт большой деревни…

После долгих поездок на автомобиле и не менее долгого полёта на самолёте Ла Кахета встретила нас опрятными улицами и аккуратными белыми пятиэтажками. Магазинчиков и ларьков, в отличие от маленькой Олиналы, вдоль тротуаров не было совсем – вся торговля была загнана городской администрацией в огромные торговые центры, что, наверное, было довольно неудобно. Людям приходилось учиться планированию и закупаться впрок, чтобы не тащиться через полгорода за любой мелочью. Но такая политика давала свои плоды – в городе царила чистота, а мелкая уличная преступность за неимением кормовой базы съёжилась до минимальных значений за последние несколько лет.

Гордостью города была республиканская больница имени Хосе Эрнандеса – героического врача-эпидемиолога из мифологии далёкой Земли, которого по дурацкой случайности сбила машина, когда он возвращался из аптеки, закупив на свои собственные деньги лекарств для очередной своей тяжело больной пациентки. Лечение в этой больнице было крайне дорогим, но если ты могла это себе позволить – тобой занимались самые лучшие и ответственные специалисты. Я – не могла…

Мы вновь ехали сквозь город, а я с заднего сиденья пялилась по сторонам, разглядывая дома, уличные фонари и проезжающие мимо машины. Город жил своей жизнью, цвёл и сиял чистотой. По тротуарам прогуливались семьи с колясками, влюблённые молодые парочки и пожилые люди. Мимо проплыл засаженный деревьями парк и ансамбль фонтанов, бьющих бирюзовыми лучами в небо. Вскоре мне в глаза бросилась большая группа людей с плакатами, одетых в рабочие спецовки. Кое-кто держал в руках каски, кто-то сидел на тротуаре, а вокруг постепенно собиралась разреженная толпа зевак. На здании напротив красовалась вывеска: «Департамент экономической интеграции». С плакатов в глаза бросались надписи:

«Ты нужен шефу, а он тебе – нет!»

«Звонит будильник! Первое унижение за день!»

«Мы требуем и просим! Но лишь пока!»

«Снимите Землю с наших плеч!»

Я повернулась к молчавшему всю дорогу Рамону и спросила:

— А кто это? И чего они хотят?

— Заводчане бастуют. Хотят известно, чего – справедливости и денег. Не знаю, как у вас в хозяйстве, а наёмным рабочим сейчас нелегко.

Я вспомнила сетования дяди Алехандро на обязательные концессионные отчисления. Метрополия изымала львиную долю урожая, к тому же наше поле было собственностью Конфедерации, сданной в аренду агрокорпорации, у которой его в свою очередь взял в концессию на много лет дядя Алехандро. И только после истечения срока аренды он мог попытаться его выкупить – если, конечно, к тому моменту будет жив, и у него хватит денег.

— Не только наёмным, сейчас всем нелегко, — пробормотала я.

— Корпорации гребут под себя и закручивают гайки. Всегда так было, жадность капиталиста не знает границ, — сказал Рамон. — Здесь люди ещё как-то держатся друг за друга, пытаются отстаивать свои права в профсоюзах, а на Земле крупный капитал давно уже всех заткнул за пояс…

Вскоре над нами нависла громада больницы, возвышавшейся на добрый десяток этажей, и Рамон закатил джип на подземную парковку. В холле он оформил какие-то документы, а затем приветливая медсестра провела нас через лабиринт сияющих белизной коридоров и открыла дверь в операционную. В блестящем чистотой помещении нас уже ждали трое трансплантологов и пара медсестёр в халатах и медицинских шапочках, а в углу недвижимо возвышался большой робот-хирург со множеством манипуляторов.

— Меня ждут дела в Олинале, — сказал Рамон, повернувшись ко мне. — Тебя прооперируют и поместят в палату на отдых. Обо всём договорено, за всё заплачено. Если что-то понадобится – обращайся к медсестре.

Рамон вышел через раздвижную дверь. Самый пожилой из докторов сделал шаг вперёд и вежливо предложил:

— Пожалуйста, все ценные вещи передайте сестре. Разденьтесь вот за этой ширмой и укладывайтесь на операционный стол.

Я послушалась, и уже через минуту лежала на столешнице, совершенно обнажённая. В полутьме надо мной нависала огромная круглая хирургическая лампа. Вокруг стояли люди в белом, и мне было ужасно неловко. Я пыталась успокоить себя мыслью о том, что им всё это уже вполне привычно, но не особенно получалось.

— Раскиньте, пожалуйста, руки в стороны… Вот в эти ложементы. И раздвиньте ноги…

На плечах защёлкнулись зажимы. Откуда-то справа послышался лёгкий металлический перезвон и гул резиновых колесиков, катившихся по кафелю. Я рефлекторно сглотнула, а бархатный женский голос успокаивающе произнёс:

— Не волнуйтесь, мы дадим вам общий наркоз. Вы ничего не почувствуете.

В поле зрения появилась рука в резиновой перчатке с дыхательной маской. Я закрыла глаза.

— Считайте вслух от десяти до одного, — мягко попросила женщина.

Многочисленными белыми огнями вспыхнула яркая лампа. Я начала считать, и голос мой отдалялся и таял в пространстве.

— Десять… Девять… Восемь…

Чёрная мгла окутала паутиной сознание, заволокла его, и мир вокруг перестал существовать…

* * *

В чём заключается суть человека? Он всегда стремился расширять горизонты своих возможностей – будь то физические горизонты высоты, глубины, дальности или физиологические ограничения – силы, скорости, ловкости. Подводники покоряли бездны океанов, шахматисты сражались с совершенным искусственным интеллектом, а спортсмены своими телами творили доселе невозможное – дух соперничества на протяжении всей истории питал человека, неумолимо толкая его вперёд и вверх. Даже если вокруг никого не было – человек находил способ побороться сам с собой и неизменно рос.

Когда человек научился эффективно модифицировать своё тело, ему открылось новое поле возможностей. Свои слабости можно было превратить в преимущества, попросту заменив часть тела на искусственный аналог. Отказала печень? Вставь новую! Слабые руки не справляются со штангой? К чёрту их, механические – к вашим услугам. Работаешь на высокотоксичном производстве? Вот тебе новый токсирезистентный кожный покров. Лишь бы денег хватило…

Одновременно с этим возникла необходимость контроля таких изменений, и в первую очередь она коснулась спорта – той самой сферы, в которой наиболее ярко проявлялся дух соперничества. Допинг-контроля было уже недостаточно – какой смысл брать анализ крови у мехмода, чьи печень и почки заменены мощными искусственными механизмами, идеально адсорбирующими все чуждые примеси в крови? Как понять, кто жмёт сейчас штангу – честный спортсмен, потративший годы жизни на то, чтобы добраться до арены, или биомод, нарастивший мышцы синтетикой?

В Конфедерации был разработан свод правил и законов, касающихся изменения своего тела – общим для всего человечества было правило пятидесяти процентов. Наполовину изменённый человек – уже не человек. И отношение к тем, кто перестал быть людьми, хоть и разнилось от планеты к планете, от региона к региону, было примерно одинаковым – поражение в правах, контроль за передвижением и необходимость постоянно отмечаться в органах правопорядка. А то и полный запрет на нахождение под линией Ка͐рмана.

Люди боялись модификатов, которые всё менее походили на самих людей – и это было естественно…

* * *

… Я медленно подняла тяжёлые веки. Слабость и тянущая боль сковали тело, но, похоже, всё было позади – надо мной белели резные наличники потолка палаты. Свет был приглушён, рядом никого не было. Накрытая белой простынёй, я полулежала в механизированной койке, в подлокотнике которой переливался огоньками целый ряд разноцветных кнопок управления. На столе стояла ваза с цветами и лежала пара книг. Наклонив голову, я прочла на корешках:

Гандил и Делавье. «Анатомия боя». А. и Б. Стругацкие, «Полдень, XXII век».

Кто их тут оставил? Весьма странный набор…

Палата была одноместная, и я мельком подумала – сколько же денег стоит такой больничный уход? Мне, наверное, за всю жизнь столько не заработать… Почувствовав отсутствие привычного наушника транслятора, я принялась шарить взглядом по столику с вазой и книгами. Сделала движение рукой, плечо тут же отдалось дикой болью, и я, сжав зубы, с трудом сдержала крик. Попыталась повернуться на бок и не смогла. Не могу двигаться, опять это долбанное бессилие!

И снова, снова… Я даже в туалет толком не смогу сходить! Беспомощно застонав, я почувствовала, как из глаз сами собой покатились слёзы. Так я и лежала с глазами на мокром месте, не в силах их вытереть, пока не открылась дверь и не вошла медсестра, услужливо поинтересовавшись:

— Лиза, вам что-нибудь нужно?

— Да, — прогундосила я. — Вытрите мне лицо, пожалуйста…

Она подошла и обтёрла меня салфеткой, проверила все жизненные показатели и скрылась за дверью, пообещав, впрочем, вскоре вернуться.

Я лежала и глядела в потолок, и вдруг меня осенило – я услышала медсестру на чистейшем русском, а транслятора-то в ухе нет! Тут же проснулись новые ощущения в затылке, я почувствовала какой-то инородный предмет. Больно не было, но мне явно что-то вживили. Неужели нейроинтерфейс?! Встроенный прямо в мозг вспомогательный компьютер с множеством функций, о котором я лишь читала в сети…

Прошло несколько часов без движения. Спать я не могла и не хотела, а медсёстры, которые периодически заходили меня проведать, все, как одна, повторяли, что мне нужен отдых. Наконец, я собрала всё мужество, которое имела, и попыталась пошевелить рукой. Под покрывалом началось движение. Вскоре, сквозь боль в плече, мне удалось согнуть локоть, покрывало сползло, и передо мною предстала моя новая конечность. Анатомически идеальная, она тускло поблёскивала серебристым металлом. В суставах между элементами проглядывали синеватые искусственные мышечные приводы.

Как заворожённая, я бесшумно сгибала и разгибала пальцы, любуясь изяществом конструкции и восхищаясь тем, как механика без малейших задержек повторяет тени моих намерений. Я уже не помнила, каково это – иметь полноценные руки, и вот забытые ощущения вновь возвращались ко мне…

Где-то через час дверь палаты отворилась, и на пороге возник Рамон.

— Ты проснулась? Очень хорошо. Как тебе твоё новое тело?

— Это просто нечто! — воскликнула я, чуть ли не захлёбываясь от радости. — И ноги такие же?

— Да. Правда, доктора́ откусили намного больше, чем оставалось, чтобы замена оказалась полноценной. Предплечья, бицепсы, бёдра…

Моё бедное, несчастное тело… Была ли я готова к такому? Протезирование давно и прочно вошло в мир, я много раз видела на экранах людей, лишившихся руки или ноги, но протезы дали им возможность жить полноценной жизнью после несчастного случая. Моё же тело с каждой операцией всё менее походило на человеческое. Неужели скоро я стану киборгом? Неужели когда-то мой мозг просто заменит компьютер, и я превращусь в набор нулей и единиц?

Рамон, прочитав эмоции на моём лице, поспешил меня успокоить:

— Зато теперь, когда будешь кататься на роликах, тебе не надо будет беспокоиться о щитках.

— А нейроинтерфейс? Как им пользоваться?

— Сейчас в нём активны только переводчик и сопряжение с биомеханикой. Примерно за сутки он вместе с мозгом сформирует все необходимые нейронные связи, по мере этого остальные функции будут подключаться автоматически. Ты это точно не пропустишь. И да, первое правило: отключить принудительное обновление прошивки. Тебе же не нужны рекламные пуши?

— Мне в голову будут транслировать рекламу?! — воскликнула я. — Почему сразу не предупредили?

— Не переживай, это всего лишь полминуты мелькания брендов, проплативших эфир, да и те гонят, пока ты спишь. Но базовая прошивка чиста, как слеза. Главное – не обновлять её по официальным каналам со всяким корпоративным мусором. Впрочем, даже если обновишь – никто не мешает тебе спать в железном экранированном контейнере.

Рамон усмехнулся – впервые я увидела улыбку на его лице.

— Так. Значит, не обновлять прошивку, — сказала я, мысленно загибая палец. — Ещё правила будут?

— Второе правило: не пользоваться общественными сетями. Да и вообще, лучше не пользоваться глобальной сетью. Происхождение твоих протезов отследить не смогут, но к чему Большому Брату знать о тебе хоть что-то? Ты всё это время была безымянной тенью, ею и оставайся.

— Всё это… наверное, безумно дорого стоит? — Я не отрывала взгляда от своей новой руки.

Рамон посерьёзнел и поправил галстук.

— Ты права, — пробасил он. — Это передовые технологии, последнее слово военной кибернетики и материаловедения. И да, это аванс. Очень щедрый аванс, который тебе придётся отработать. Осваивайся со своим новым телом. С завтрашнего дня начнётся реабилитация, а через неделю мы с тобой отправимся домой и приступим к тренировкам…

… Мне не спалось. Чтобы развеяться и убить время, я прошла ещё один раунд боевой симуляции, после чего выбралась в коридор. Из каюты дяди Вани раздавались незнакомые голоса, через дверной проём на протянувшийся вдоль коридора пёстрый ковёр падали мерцающие отсветы голопроектора. Заинтересовавшись, я подошла поближе и заглянула внутрь.

Дядя Ваня монументально расположился посреди комнаты, профессор Мэттлок сидел подле него в мягком кресле. Напротив дальней стены торчащим из потолка излучателем на полкомнаты выводилась объёмная проекция какого-то старинного фильма. Я тихо подкралась, аккуратно присела на подлокотник кресла рядом с Мэттлоком и присоединилась к просмотру.

Сцена была в разгаре. Женщина со свечой в руке растерянно отступала в темноту, а человек в очках и смешном старомодном парике недоумённо воскликнул:

… — И ты не нашёл ничего лучше, чем сказать это на суде?

Взволнованный длинноволосый усач в белой рубахе и жилете беспокойно метался по комнате, словно загнанный в угол зверь, и силился объяснить что-то окружающим:

— Ну причём здесь суд? Мне было важно сообщить об этом людям, и я это сделал… Ну, куда же деться от фактов? Ну не идиоты же мы, чтобы отказываться от лишнего дня в году! Томас! Ты доволен, что у нас появилось тридцать второе мая?

Пожилой Томас поморщился и покачал головой:

— Вообще-то не очень, господин барон… Первого июня мне платят жалованье.

Барон застыл, будто поражённый молнией, и с горькой улыбкой, полной разочарования, пробормотал:

— Ты не понял… Вы рады новому дню? — повернувшись к играющим неподалёку в карты работягам, вопросил он.

— Смотря на что падает. Если на воскресенье, то это обидно. А если на понедельник? Ну зачем нам два понедельника?..

Я хмыкнула. Мне нравились фильмы двухвековой давности, которые иногда ставил дядя Ваня – особенно в трёхмерной обработке. У старика была целая фильмотека, и меня всегда удивляло – откуда он их достаёт? Неужели подобные вещи остались ещё где-нибудь, кроме запечатанных и отключённых за ненадобностью казённых цифровых архивов?

Внезапно я услышала шёпот в собственной голове:

«Соприкосновение… Оно нужно тебе…»

Какое соприкосновение? Опять шутки Мэттлока?

«Оно ждёт тебя… Иди к нему…»

Я украдкой посмотрела на профессора – он был увлечён просмотром фильма и, казалось, не замечал ничего вокруг. Дядя Ваня вопросительно повернул в мою сторону механическую голову, а харизматичный голографический усач тем временем прошагал через комнату и обратился к своей обескураженной спутнице:

… — А ты, Марта? Ну ты-то понимаешь, что я прав?

Заплаканная девушка остановилась на полпути к выходу из комнаты.

— Извини, Карл. У меня всё перепуталось в голове. Наверное, ты прав. Я плохо разбираюсь в расчётах. Но нас уже не обвенчают – это я поняла. Я ухожу. Не сердись, милый. Я устала…

«Иди к нему… Томас…»

Томас? Я наконец поняла: мой собственный голос в голове выражал мысли, которые думала не я. Это был Томас – и он звал меня. Джангалийская гусеница вступила со мной в контакт! Я легонько тронула Рональда Мэттлока за плечо:

— Профессор, я могу зайти в вашу каюту?

— Да-да, конечно, там открыто, — рассеянно ответил археолог, не отрываясь от просмотра.

Я бесшумно поднялась и направилась в каюту Мэттлока. Дверь отворилась, и среди скромного быта профессора я увидела Томаса, который расположился прямо в изголовье кровати. Существо выжидало, не отрывая от меня взгляда своих синих блюдец.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — спросила я.

Оно слегка наклонило голову, по омутам глаз пробежала рябь.

— Я не понимаю, — развела я руками.

«Соприкосновение… Нужно соприкосновение…»

Приподнявшись на паре рядов задних лапок, оно подалось в мою сторону. Соприкосновение, значит? Надо просто дотронуться до него? Как в прошлый раз. Надеюсь, профессор прав, и в этот раз я не проглочу собственный язык в эпилептическом припадке…

Я аккуратно присела на кровать, с опаской протянула руку к гусенице, навстречу выпущенному в мою сторону желтоватому усику, и зажмурилась, готовясь снова потерять сознание. Уж в этот раз я буду готова к любому повороту событий и хотя бы отключусь прямо на кровати. Усик и рука неумолимо сближались…

Непроглядная тьма обжигающе полыхнула прямо в закрытые глаза…

* * *

Тело стало лёгким, невесомым, а вокруг воцарилась совершенная, идеальная тишина. Собравшись с духом, я досчитала до пяти и разомкнула веки.

Синее ночное небо было щедро усыпано целыми горстями чужих созвездий. Неподвижные, как застывшее дыхание, продолговатые шлейфы туманностей протягивались вдоль небосклона, источая нежно-голубое сияние, а далеко-далеко внизу расстилалась бескрайняя бордово-изумрудная гладь. Она изгибалась, сводилась аркой вслед за искривлением поверхности планеты, уходя за горизонт, а между небом и землёй, неторопливо и вальяжно вращаясь, прямо в воздухе парили огромные пурпурные обломки острых скал.

Я стояла на одном из таких обломков, утопая босыми ногами в синем ворсистом мху. Поверхность планеты отсюда казалась недосягаемой, какой-то призрачной, а воздух был безвкусным и бесцветным. Нет, не так. Воздуха просто не было, потому что я не дышала. Тут же накатила паническая волна, и мне огромного труда стоило осознать, что я нахожусь во сне. Я ущипнула себя. Ничего не произошло. Похоже, это даже не мой сон…

Чуть поодаль резвилась пара небольших странных зверушек. Почему-то они напоминали мне собачек какой-то комнатной породы, однако у них не было ушей, вместо двух задних лап была всего одна, а вся мордочка представляла собой один большой чёрный фасеточный глаз. Они гонялись друг за другом по полянке, меж торчащих из мха цвета индиго длинных извивающихся стеблей с огоньками на концах, словно светящихся улиточьих глаз.

Меня обдало порывом ветра – и пришёл звук. Он хлынул со всех сторон – протяжно запели далёкие туманности; низко заговорил ветер; забавно повизгивали и похрюкивали зверушки, нарезая круги вокруг меня; и мимо, почти на расстоянии вытянутой руки с утробным гулом проплыло огромное скатоподобное существо с длинным хвостом. Крылья создания медленно поднимались и опадали, оно удалялось вниз, к поверхности планеты.

Спокойствие и безмятежность царили в этом чуждом и далёком месте.

Стоило лишь мне об этом подумать, как зверушки бросились наутёк и скрылись меж пурпурных сталактитов, а на скалу медленно наползла зловещая тень. Я подняла голову и оторопела.

Прямо надо мной расплывалось гигантское чёрное пятно – настолько чёрное, что не отражало вообще ничего, полностью поглощая любой свет. Закругляясь, пятно нависало и заслоняло собой почти всё небо, и я почему-то уже точно знала, что будет дальше.

Прямо в центре этой бездны заалела кроваво-красная язва. Медленно раскрываясь, чёрная сфера обнажила горящее багряное жерло в брюхе, в которое пылающими извивающимися нитями со всех сторон потянулись всполохи атмосферы, распадающейся на составляющие.

Зрелище завораживало и лишало воли. Я стояла, запрокинув голову вверх, к километровому вулканическому жерлу, и не смела шелохнуться.

Земля под ногами дрожала, воздух наполнялся басовитым треском, а тело захлестнула волна холода. Красные всполохи над головой закручивались в темнеющий смерч. Возникшая будто из ниоткуда, чёрная туча стремительно расширялась, клубилась электрическими вихрями и опускалась вниз.

«Это было, и это будет…» — оглушительно прошептал Голос в моей голове, и осколки звёздного небосвода окончательно скрылись во мгле.

Стремительный чад, вздуваясь и проглатывая всё вокруг, накрыл меня с головой…

Я стояла в узеньком коридоре. Сбоку от меня – закрытая раздвижная дверь, за которой теплилась жизнь, а с другой стороны – треплются на ветру лёгкие занавески на прямоугольном окне. Мир вокруг шатался и ходил ходуном, за стеклом беспорядочно мелькали тени – слева направо, слева направо…

«Не дай помешать…»

Спереди, прямо сквозь дверь в крошечный вагонный тамбур на меня быстро надвигалась аспидная чернота, кромешный непроглядный мрак.

Я выставила перед собой руки, меня сбил с ног стремительно несущийся вихрь, и…

* * *

Я сидела на кровати профессора Мэттлока, а рядом, приподнявшись на задних ножках, стоял Томас. Сердце бешено колотилось, по лицу ручьями струился пот. Существо слегка, будто вопросительно, наклонило голову – излюбленная его поза, так напоминавшая человеческую.

Не говоря ни слова, я вскочила и пулей вылетела в коридор. Будто обухом, в голову ударили воспоминания – страшная радиотрансляция, замерзающий школьный автобус… Рука Отто в моей ладони – и я разжимаю ладонь… Десятки фотографий заслоняющего звёзды угольно-чёрного пятна, несколько лет назад облетевшие весь мир… Голова закружилась, и мне пришлось облокотиться на стену.

Что это было? Предостережение? Предупреждение? Мне предстоит встретиться с тем, что погубило мой мир? Но что делать с этой встречей? Как подступиться к мести, так поспешно взятой на себя несколько лет назад, подзабытой, и теперь вновь всплывшей, словно набухшее тело утопленника? Это же просто невозможно…

Я стояла, пытаясь отдышаться, а сквозь туман в голове из каюты дяди Вани доносились крики.

… — Томас! Ты принёс то, что я просил?!

— Да, господин барон! Вот он!

— Этот сухой? Проверенный?!

— Да уж, рванёт так рванёт!

— Прощайте, господа. Сейчас я улечу, и мы вряд ли увидимся. Но когда я вернусь в следующий раз, вас уже не будет. Дело в том, что время на небе и на Земле летит неодинаково. Там мгновения, тут века. Всё относительно… Впрочем, это долго объяснять…

Кое-как очухавшись от наваждения, я сделала несколько осторожных шагов по коридору и остановилась у приоткрытой двери в каюту Марка. Мне срочно нужно было поделиться с ним впечатлениями от увиденного.

Марк сидел на своей кровати спиной ко входу, свет был приглушён, а на жидком кристалле монитора была изображена молодая женщина. С кем это он по видеосвязи болтает? Собравшись было позвать Марка, я замерла и вслушалась в тихую беседу.

… — А вчера Арчи снова сбежал с поводка, просто выскользнул… Хорошо, что это случилось в подъезде, а то нам пришлось бы по всему городу за ним гоняться!

Марк тихо произнёс, вторя своему голосу из колонок:

— Кому же понравится, если его посадят на поводок?

Ага, значит, это запись. Одна из его старых подружек?.. Девушка усмехнулась:

— Да уж. Вы, мужчины, чересчур свободолюбивые, вам на месте не сидится. — Она сделала паузу, в голосе зазвучало сожаление: — А ведь всё могло быть совсем иначе… Кстати, вот и… Мария из своей комнаты спустилась… Мэри, хочешь поговорить с папой? Иди сюда скорее…

Откуда-то сбоку появилась девчушка лет четырёх, нехотя взгромоздилась девушке на колени и принялась хмуро теребить косичку. Марк протянул руку к экрану и коснулся изображения, а его голос в колонках с наигранным весельем воскликнул:

— Здравствуй, дочь! Как ты поживаешь? Хорошо себя ведёшь, не расстраиваешь маму?

Девушка гладила малышку по волосам, робко улыбаясь. Мэри очень серьезными карими глазами взглянула с той стороны прямо сквозь экран и сказала:

— Дядя, я вас совсем не знаю… У меня уже есть папа, зачем же мне второй? И вообще, мама, ты ведь мне запрещаешь разговаривать с незнакомыми людьми!

Женщина прижала её голову к себе:

— Ну зачем ты так, Мэри…

Девочка вырвалась и убежала куда-то за границу видимости. Марк шумно вздохнул.

— Прости, Марк… Тебя слишком долго не было рядом, она успела вырасти… Без тебя…

Почувствовав моё присутствие, мой сводный брат обернулся. Увидел меня, выключил экран и понурился, глядя в пол. Отвечая на мой немой вопрос, сдавленно произнёс:

— Это единственный разговор с ними, который у меня сохранился. Пересматриваю иногда.

Я оторвалась от дверного косяка, закрыла за собой дверь, бесшумно прошла в комнату и присела на кровать рядом.

— Как много, оказывается, я о тебе не знаю, Марк, — тихо произнесла я. — Почему ты скрывал, что у тебя есть дочка?

— Я плохой отец. Вернее, даже не отец вовсе, а так… — Он горько усмехнулся. — Что бы ты обо мне подумала, если бы узнала, что от мимолётной связи у меня появилась дочь, а я вместо того, чтобы принять ответственность за семью, улетел в дальние края? Нет, я, конечно, поначалу посылал им деньги, но она вскоре отказалась от передач – у неё появилась своя полноценная семья… Я опоздал. Теперь у меня осталось только вот это. — Он мотнул головой в сторону чёрного экрана.

— Но они же счастливы, — осторожно попыталась я утешить его. — Разве это не главное? Неужто ты ни капельки не рад за них? Сам же посуди. Даже перелётные птицы улетают и возвращаются в одно и то же место. А мы? Какая тут семья, если постоянно мотаешься по всей Галактике? Да и к тому же, если подумать, у тебя тоже есть семья – это мы.

Я мягко коснулась его щеки, а он поднял на меня глаза – влажные, беззащитные, в которых плавилась вся его броня, вся привычная ирония. В этих карих глубинах я увидела мальчишку, который сам потерялся в этом мире и теперь боялся даже дышать, чтобы не расплакаться.

Сердце сжалось так, будто в него вцепилась ледяная рука. Я никогда не видела его таким – раздавленным, несчастным, обнажённым. И я обняла его, втянула в себя запах его кожи, волос и чего-то неуловимо мужского, прижавшись виском к его небритой щеке. Колючая щетина царапала кожу, и это было единственным, что казалось реальным в твёрдым в этом шатком мире.

— Ты не один, — прошептала я. — Слышишь? У тебя есть мы. У тебя есть я.

Он не выдержал. Глухой, сдавленный всхлип вырвался из его груди, и всё его тело содрогнулось в моих объятиях. Страшно и непривычно было видеть его таким. Страшно было от видений, наваждения из каюты Мэттлока, от чёрной сферы, пожирающей миры, которая теперь жила и во мне. Все эти страхи умножал синдром отмены – организм выводил «Персистенс», который, словно миксер, в очередной раз беспощадно перемолол мой гормональный фон в кипящую кашу.

И в сердце этого хаоса, этого урагана из страха, ломки, боли и леденящей пустоты, родилось не желание, а потребность. Животная, первобытная, огненная. Потребность почувствовать себя в безопасности. Не в крепости, не за баррикадой, а в живом тепле.

Хотелось схватить Марка, вцепиться в него и утащить с собой куда-то глубоко-глубоко, в пещеру, под землю, в самое нутро корабля, куда никогда не доберутся ледяные ветра вселенских угроз, призраки прошлого и адская ломка. Хотелось не просто чувствовать его кожу – хотелось впитать его дыхание, его жизнь, стук его сердца, чтобы они заглушили стук моего собственного, бешеного и испуганного. Не думать. Не анализировать. Просто быть. Исчезнуть в другом человеке.

Все барьеры, все годы осторожных «брата и сестры», все негласные договорённости рухнули в одно мгновение, сметённые волной отчаяния.

Я взяла его лицо в ладони – сильные, резкие черты, теперь такие мягкие и покорные. Кончиком пальца я поймала обжигающую слезу, скатившуюся по его щеке. И я прикоснулась губами к его губам. Нежно, почти робко, как будто боялась разбить стеклянную фигурку, в которую он вдруг превратился.

Что-то вспыхнуло между нами в эту секунду – щёлкнуло невидимой искрой, электрическим разрядом, прожигающим пространство между нами. И он ответил. Не сразу, не робко. Он ответил с внезапной, отчаянной жадностью, как человек, нашедший в пустыне вожделенный источник. Его руки – большие, сильные – сгребли меня за талию, прижали к себе так плотно, что рёбра заныли, а дыхание перехватило. В этом объятии не было ничего братского. В нём была вся накопленная годами тоска, вся невысказанная нежность и яростная потребность в спасении.

«Дура, ты совершаешь ошибку!» — отчаянно забилось где-то на самом дне сознания, будто последний свет рассудка.

Но мне было уже всё равно – рассудок утонул в этом шторме. Мне и родному мне человеку было плохо, больно и одиноко. А ближе, чем Марк, у меня во всей вселенной никого не было. И в этой темноте мы искали спасения не в словах, а в молчаливом, грешном и единственно возможном прикосновении…

* * *

… Разгорячённые и обессилевшие, мы лежали на кровати. Он смотрел в потолок с отрешённостью человека, пережившего землетрясение. Я, устроившись головой у него на груди и перекинув через него мехапротез руки, наблюдала сквозь окно, как первые лучи солнца золотят заснеженные вершины, и размышляла о том, что теперь будет.

Я позволила себе минутную слабость, и это неизбежно скажется на наших дальнейших отношениях. Меня никогда не беспокоили загулы Марка, когда он пропадал на пару дней с очередной пута͐ной или пытался склеить новую неприступную стерву из спортивного интереса, но теперь… Я представила, как буду ревновать его к каждой встречной-поперечной юбке – и это при том, что мы будто бы ничем друг другу не обязаны. Переспали и забыли, да?

— Марк, — голос прозвучал глухо и бесцветно. — Ты будешь мне изменять?

Он поперхнулся и закашлялся, чуть не спихнув меня с кровати. Пришёл в себя и воскликнул:

— Но мы же ещё не женаты! Или я пропустил момент, когда мы бежали в загс?

— Но мы же… встречаемся, да? — настаивала я. — Нельзя же просто так взять и вычеркнуть эту ночь из жизни.

— Ты же первая меня поцеловала! — возмутился он.

— Мне стало тебя жалко, я хотела тебя утешить, — сообщила я. — Не думала, что это зайдёт настолько далеко…

Конечно, я лукавила, ведь в первую очередь мне было страшно за себя, и только потом жаль его самого. Он приподнялся на локте, и в его глазах мелькнуло что-то… Обида?

— О, великолепно! Ты, значит, просто занималась благотворительностью? Обезоруживающая откровенность… Тут мне стоило бы оскорбиться, но почему-то не получается.

— Не потому ли, что кровь от головы отлила?

— Вполне возможно, — легко согласился он. — Но, чёрт возьми, это же было здорово, правда? Давай только не раздувать из этого вселенскую драму. Займёмся своими обычными делами, а там уж оно само как-нибудь утрясётся…

Ага, конечно, утрясётся. Я уже жалела о содеянном, однако… мне и вправду понравилось, и в целом у меня теперь было приподнятое настроение. Марк действительно знал толк не только в еде.

— Ладно, хватит уже валяться, а то всё самое интересное проспим. — Я соскользнула с кровати, потянулась и, провожаемая его сыто-похотливым взглядом, принялась одеваться. — Хочу оглядеться на местности и посмотреть, что за посёлок за этими горами…

А картинка за стеклом была словно из сказочного сна. Сна? Чёрт, а ведь я совсем забыла, почему вообще очутилась здесь, в каюте Марка.

— Слушай, Марк… — начала я, подбирая слова. — Вчера ночью, перед тем как я пришла к тебе, меня позвал Томас. Не спрашивай, как – я сама до конца не поняла. Но он показал мне картину – какой-то невероятный мир, ставший жертвой этого чёрного… я даже не знаю, чего. Того, что уничтожило мой мир.

Насмешливое выражение будто сдуло с лица Марка.

— Червяк решил показать тебе видения из прошлого? И с чего бы это?

— Это ты у меня спрашиваешь? — фыркнула я. — Оно толком ничего не может объяснить, но вот показать умеет, в этом ему не откажешь… Картинка была очень убедительная, совсем живая. И теперь у меня такое чувство, будто что-то плохое должно произойти.

— У тебя всегда такое чувство, — отмахнулся Марк.

— Теперь – по-настоящему. Он сказал: «Это было, и это будет». То, что забрало у меня дом, вернётся. Но я не знаю, что с этим делать.

— И теперь ты вспомнила данную себе клятву?

Я кивнула, глядя в окно.

— И потом было что-то ещё. Какой-то коридор, несущийся сквозь тьму…

— Ты понимаешь, что всё это означает?

— Могу лишь предположить, что он знает наперёд о том, что эта штука появится вновь. И он хочет, чтобы я была готова.

— Загадки, кругом загадки… Кстати, о загадках… — Марк присел на кровати. — А ведь мы так и оставили артефакт в разбитой тачке, словно какой-то мусор.

— И правда, было как-то не до этого, — спохватилась я. — Пойду проверю, не утащили ли его медведи…

Выбравшись в коридор, я направилась в сторону грузового отсека. Из кают-компании слышались голоса стариков. Дядя Ваня жужжал:

… — Горинско-захаровский Мюнхгаузен – это, прежде всего, художник романтическо-модернистского склада! Он создаёт невероятную субъективную реальность! Которая, первоначально шокируя, в конечном счёте становится правдой!

Мэттлок раздраженно возражал:

— Да о какой правде речь?! Наоборот – показан кризис идеи правды, когда в обществе утверждается убеждённость в том, что поиски правды бесплодны и разрушительны, что сама правда, если она явится миру, непременно обманет ожидания правдоискателей и принесёт больше бед, чем комфортная ложь!

— Кажется, Рональд, я начинаю понимать тебя и твои замалчивания! Комфортная ложь – вот, что ты готов дать нам вместо правды!

— Не нужно инсинуаций – я не собираюсь вам врать! Но будущее – это не прогноз погоды, его нельзя так просто взять и предсказать!..

Голоса позади меня стихли, и я очутилась в грузовом отсеке. В ангаре пятен крови не было – их, очевидно, смыл небольшой робот-уборщик, стоявший сейчас в углу помещения. А в переходном шлюзе всё так и осталось, как было позавчера вечером, когда мы с грохотом влетели сюда на глайдере. Похоже, дядя Ваня оставил уборку шлюза на нашей с Марком совести. Сами нагадили – сами убирайте. Что ж, это было бы справедливо, если бы не опасный манёвр самого деда, в результате которого нас чуть не размазало о корму корабля.

Спорить и препираться желания не было, поэтому я вернулась в грузовой отсек и решила воспользоваться подвесным краном. С жужжанием механизм подкатился к шлюзу по рейлингам, идущим крест-накрест под потолком отделения. Отмотав лебёдку, я кое-как закрепила её на искорёженном корпусе планера и включила минимальную скорость смотки. Со сводящим зубы скрежетом машина поползла по металлическому полу и встала поперёк шлюза. С трудом мне удалось приподнять её и развернуть вокруг своей оси, и наконец аэрокар свободно повис на тросе.

Оттащив в боковую часть отсека, я спустила его на стоявший тут же стапель и присвистнула. Зрелище было душераздирающим – днище «Шинзенги» было испещрено пулевыми отверстиями, из четырёх двигателей на месте были лишь три, и только один не имел видимых следов повреждений. Машинка хорошо послужила, но, кажется, её жизненный путь подошёл к концу…

Я вскарабкалась на стапель и, приоткрыв дверь, заглянула внутрь салона. Сумка с «Книгой» была на месте. Открыла баул, чтобы проверить его содержимое. Сверху лежала брошенная мною в спешке пластина с четвёртого этажа исследовательского комплекса. Остальные шесть пластинок, будто связанные невидимыми нитями, висели друг от друга в воздухе на расстоянии сантиметра в идеальном параллелизме. По их поверхности плыли, появляясь и исчезая, зыбкие тени, похожие на чернильные пятна.

Я взяла седьмую, развернула её вертикально, и она тут же, выскользнув из моих пальцев, затянулась меж двух других пластин, которые расступились, уступая ей место в своих рядах. Что за причудливая вещь… И как ею пользоваться?

Я аккуратно поводила пальцами по металлу, но ничего не произошло. Коснулась поверхности. Подержалась за неё с полминуты – ничего. Ну что ж, видимо, эта загадка так и останется неразгаданной… Нужно было найти для артефакта безопасное место, и на этом всё. Пусть обо всём остальном голова болит у заказчика – а мне нужно просто получить гонорар…

Я вернулась в свою каюту, открыла гардероб, сдвинула фальшпанель оружейного отсека и аккуратно положила туда сумку. Пора было собираться на разведку. Я оделась, как следует утеплившись, вытянула из дальнего угла гардероба мотоциклетные перчатки и мотошлем устрашающего вида. Взяла из тумбочки одну из платёжных карт на чужое имя с небольшой суммой на счету.

— Куда-то собралась? — раздался голос Марка с порога каюты.

Привалившись к двери, он лениво почёсывал пузо сквозь бинты.

— Да, надо проветриться, не могу больше сидеть взаперти.

— Это правильно. Если будешь пробегать мимо магазина, захвати мне пива и чипсов, а? Я так соскучился по алкоголю и какой-нибудь жирной холестериновой гадости – сил нет…

Я направилась на выход, намереваясь отпихнуть Марка с дороги, но тот снова ловко увернулся. Бросила вполоборота:

— На дворе утро стоит, какое тебе нафиг пиво? Иди-ка лучше зарядку сделай…

Я не успела дойти до ангара, как навстречу мне выкатил дядя Ваня и с ехидцей в голосе поинтересовался:

— А ты, Лизонька, знаешь, какой сегодня день?

— Нет, деда, — вздохнула я. — Поведай же мне скорее, я просто сгораю от нетерпения…

— Сегодня на Земле тридцать первое декабря. А это значит, что близится новогодняя ночь. Какая новогодняя ночь без шампанского и фейерверков? — Он оглядел меня с ног до головы и продолжил: – А поскольку ты, очевидно, собираешься на прогулку – привези-ка бутылочку игристого! И ещё что-нибудь, чтобы создать праздник. Я в тебя верю!

— Лети не знаю – куда, принеси не знаю – что… Тоже мне, нашли курьера, — проворчала я, исподлобья оглядев обступивших меня Марка и Ваню. — Ладно, что-нибудь поищу. И да, деда, проверь почту, а то я забыла…

Обогнув дядю Ваню, я проследовала в ангар. Здесь, в самом тёмном углу под покрывалом затаился зверь. Он ждал меня последние несколько дней, и наконец дождался.

Я отстегнула крепёжные тросы и откинула тяжёлое покрывало. Гравицикл «Хускварна» блестел воронёно-чёрным, по боку плыли тусклые блики от желтоватого света ламп. Массивный радиатор ощетинился под вилкой, два мощных прожектора и обтекатель блестели отполированным пластиком, в котором можно было разглядеть собственное отражение.

Я взобралась на чудовище, включила зажигание и, убедившись, что аккумулятор полностью заряжен, запустила двигатели. Машина слегка подпрыгнула и повисла в десятке сантиметров над полом. Я подвигала рулём – вперёд, назад, влево, вправо, на себя, от себя… Четыре круглых астат-водородных движка, способные вращаться в трёх плоскостях, поворачивались в такт движениям штурвала и с равномерным свистом выбрасывали из себя синеватый поток заряженных частиц.

Всё в порядке, можно было лететь. Впорхнув в переходный шлюз, я скомандовала:

— Надюша, выпускай меня!

Шлюз жалобно лязгнул и стал медленно поворачиваться, открывая передо мной искрящийся заснеженный склон. Внутрь «Виатора» тут же понесло позёмку, задул холодный ветер, ощупывая и облизывая новое для себя место. Я аккуратно потянула акселератор, и гравицикл медленно выплыл наружу.

Убедившись, что шлюз закрылся, я направила машину вниз, к озеру. Гравицикл понёсся над самой поверхностью, шумно разбрасывая в стороны каскады весёлых брызг. На другой стороне озерца у самого берега я дёрнула штурвал на себя, и «Хускварна» взмыла в ясное безоблачное небо…

Вокруг задорно свистел ветер, наивно полагая, что завладел мною и моей жизнью. Я неслась на высоте птичьего полёта и разглядывала горные цепи, беспредельно простиравшиеся к горизонту далеко внизу. Им не было конца, тут и там между ними в небо подскакивали острые пики и пологие навершия; робко прятались рытвины и расщелины.

Перья облаков стали ближе, до них уже можно было дотянуться рукой. Ветер подхватывал и отпускал машину в тщетных попытках унести меня вслед кучёвкам, плывущим в неведомые края. Мне же, как в самый первый раз, хотелось кричать от восторга, от нахлынувшего чувства свободы, ни с чем не сравнимого ощущения свободного полёта…

Через несколько минут внизу показался посёлок, зажатый в ущелье меж двух заснеженных склонов. Я сделала пару кругов над тремя десятками современных термопластовых жилых домиков быстрой сборки, кучковавшихся вдоль речушки, бегущей по ущелью и скрывавшейся за боком крутого горного склона. Отсюда, сверху, было видно снегоходы и внедорожники, припаркованные возле домиков.

В самом центре посёлка, словно новогодний алтарь, возвышалась царская ель с гигантской алой звездой на макушке, увешанная блестящими разноцветными шарами. Рядом два домика портили идиллию кричащими неоновыми вывесками: «ГОСТИНИЦА» и «МАГАЗИН».

На торце магазина вдоль стены под узким продолговатым навесом, ни к чему не пристёгнутые и не привязанные, стояли лыжи – десятки пар самых разнообразных размеров. Палки располагались тут же, и я мельком удивилась – неужели это настолько глухое место, что можно вот так оставлять на улице лыжи, не опасаясь за их сохранность? Тут же, рядом на стене висела табличка: «Ботинки внутри». Теперь вроде бы становилось понятно – без ботинок от лыж не было проку. Впрочем, когда это останавливало человека с хорошо развитым хватательным рефлексом?

Это место излучало беззаботность, я сочла его вполне безопасным, поэтому взяла курс на снижение. Оставив гравицикл у торца магазина, прямо напротив лыжехранилища, сняла шлем и вошла внутрь. Под потолком помещения на ниточках висели вырезанные из бумаги снежинки, а окно было украшено гирляндой. На полках было всего понемногу – еда, хозтовары, имелся даже крошечный отдел с верхней одеждой. В уголке бубнил радиоприёмник. Крепкий лысый мужчина в камуфляжном ватнике и с солидной седеющей бородой встретил меня широкой улыбкой.

— С наступающим, незнакомка! Какими судьбами в нашем тихом краю? Приехали на отдых?

— И вас с наступающим, дорогой мой человек, — ответила я, изучая уставленные всякой всячиной стеллажи. — Я тут проездом по работе, решила вот заскочить за покупками. Мне нужны: бутылка шампанского… — Я загибала пальцы, шаря глазами по полкам. — Пачка бенгальских огней, две бутылки пива, пачка чипсов – самых дешёвых и мерзких, какие только у вас есть… И кое-что для женской гигиены…

Продавец ходил вдоль стеллажей, выуживая с полок нужные мне предметы, а слух мой зацепился за что-то. Из радиоприёмника вещал голос:

… — Несмотря на то, что Командование Космических войск отрицает саботаж, источники сообщают, что в рядах высшего состава происходят задержания. В частности, генерал Долгополов взят под домашний арест, в отношении него начато служебное расследование. Напомню: два дня назад Новосибирск стал ареной боевых действий. Звено неизвестных кораблей вторглось в воздушное пространство Содружества, которое оказалось совершенно неприкрытым. Летательные аппараты достигли поверхности и обстреляли промзону, но достаточно быстро покинули атмосферу планеты и скрылись от сил орбитального патрулирования. Информации о жертвах и разрушениях нет, однако район до сих пор оцеплен спецслужбами. Налётчики идентифицированы как россы, которые много лет назад вышли из состава Конфедерации, загадочным образом пропали вместе с отдалённой колонией и с тех пор не объявлялись… От себя замечу: спокойные времена закончились ещё несколько лет назад, с Великим Исходом, но это, похоже, никого ничему не научило. Надеюсь, хотя бы сейчас Конфедерация начнёт по-настоящему вкладываться в оборону нашего воздушного пространства от террористов…

— Вам пакет нужен? — спросил продавец.

Я утвердительно кивнула головой.

— С одной стороны хорошо, что мы тут, на Земле все так задружились, — сказал мужчина, комментируя радиотрансляцию. — Но без врага армия превращается в сброд, который только и может, что выполнять грязную работёнку по найму для продажных политиканов.

— Это всё же лучше, чем закидывать друг друга ядерными бомбами, — заметила я.

— А где гарантия, что россы не закидают нас самих? Если вспомнить, как старательно из них лепили образ врага, я вообще удивлён, что они не стёрли Новосиб с лица земли.

— Они просто хотели что-то забрать, — сказала я. — Но не успели.

Продавец хмыкнул. Переваривая услышанное, я задумчиво глядела в окно на проходящую мимо группу людей, закутанных в тёплую одежду. Впереди бежали и шумно галдели дети, взрослые позади о чём-то беседовали. Чуть отстав, следом за группой прошёл идеально прилизанный холёный мужчина без шапки. Из-под дорогого полушубка виднелся аккуратный воротничок пиджака, выглаженные брюки и лакированные туфли дико смотрелись в этих заснеженных краях – совсем как неоновые вывески.

Мужчина тараторил что-то в воздух невидимому собеседнику, активно размахивая рукой – очевидно, общался по нейрофону. Я не смогла даже приблизительно определить его возраст – вид у него был измождённый, а из-под внешнего лоска проглядывало нервное истощение и какой-то торопливый страх. Когда-то я успела изучить этот страх, свойственный взаимозаменяемым винтикам больших корпоративных машин. Страх, который иногда перебивал даже боязнь смерти…

Кажется, очень многие люди разучились по-настоящему отдыхать, жизнь для них превратилась в бесконечную череду дедлайнов. Сроки, сроки, сроки… Нескончаемый бег по кругу, словно белка в колесе, без какой-либо возможности остановиться и оглянуться – просто потому, что уже не умеешь. Интересно – а я всё ещё умею или тоже разучилась?

Через несколько секунд люди скрылись из виду, а меня вдруг осенило, и я обратилась к продавцу:

— Мобильные телефоны продаёте?

— Да, есть простенькие, сенсорные.

— Регистрировать не нужно?

— Нет, это предоплаченные номера, всё в комплекте. — Мужчина хитро улыбнулся. — Берёте и звоните.

Лучшим вариантом связи в этих горах мне виделся мобильник. Выходить в сеть с нейра было нельзя, а случись что – мой боевой коммуникатор не пробьётся сквозь сопки и вершины, чего не скажешь о надёжной спутниковой связи.

Я огляделась по сторонам, заприметила в уголке тёплый пуховик и с разрешения хозяина магазина переоделась. Пуховик сидел идеально, и я решила отправиться на корабль прямо в нём.

Расплатившись, я свалила купленное барахло и старую куртку в пакет, вернулась к гравициклу и заперла покупки в багажнике. Рядом с летучей машиной уже стояли мальчишки и возбуждённо гутарили, тыча пальцами в её узлы и агрегаты. Завидев меня, они притихли и сделали вид, что разглядывают что-то под ногами.

В отдалении шумела вода, ласковое солнце пригревало, и я чувствовала его тепло сквозь стоявший лёгкий морозец. Я решила прогуляться по посёлку, но он был настолько мал, что мне хватило пяти минут, чтобы обойти обе его улочки и вернуться к магазину. Мимо с рёвом пронеслись несколько снегоходов и скрылись выше по течению реки, а я снова зашла внутрь и в ответ на вопросительный взгляд продавца поинтересовалась:

— Как здесь с транспортом?

— Да практически никак, — усмехнулся он. — Сюда вообще редко кто добирается, потому что мы живём в отдалении от больших дорог. Идеальное место отдыха для тех, кто в курсе о его существовании. И одно из немногих, где ещё бывает нормальная зима.

— А откуда всё это? — Я обвела взглядом прилавки. — Продукты ведь вам кто-то привозит?

— Да, у нас есть аэрофургон, раз в неделю забираем поставку с маглева – севернее проходит магистраль Шанхай-Хельсинки.

— Насколько севернее? У вас блю-арк есть? Дадите координаты? — засыпала я продавца вопросами.

— Сразу видно старую школу. — Мужчина взглянул на меня с уважением. — Включайте, сейчас передам…

Я активировала функцию беспроводного приёма данных. Старая технология работала крайне медленно и на очень небольшом расстоянии, поэтому многие мехи предпочитали вместо этого модуля устанавливать в нейроинтерфейс что-то другое – например, чип сопряжения с сетью вещей. Однако, я давно уже выработала привычку находиться в офлайн-режиме и не светиться в Системе лишний раз, поэтому модуль этот сохранила, даже несмотря на то, что пользоваться им доводилось очень редко.

По моей просьбе бородач без лишних вопросов выгрузил подробнейшую карту местности и расписание поездов, и теперь я имела полное представление о том, где мы находимся. Поблагодарив продавца, вышла из магазина и взобралась на гравицикл. Под завистливые взгляды мальчишек и напряжённые – людей постарше, завела двигатели, сделала небольшой круг над посёлком, а затем потянула на себя руль и взмыла ввысь, в направлении корабля…

… — Слишком медленно! Давай ещё!

Рамон в стойке стоял напротив меня, готовясь отразить удар. Он явно сдерживал себя, словно сжатая стальная пружина. Дай только волю – пружина разожмётся, и тогда лучше не попадаться ей на пути. Я делаю движение – и моментально оказываюсь на земле. Рамон, словно тигр вокруг добычи, нетерпеливо обходит меня и кричит:

— Полный шаг, подшаг к ноге и бедром докручиваешь! Поехали заново!

Вскакиваю, делаю выпад, он молниеносным движением уворачивается и оказывается позади меня.

— Доворачивай бедро! Таз – бедро – и докручивай!

Ещё один выпад – он отбивает мой удар, и я снова лечу на усыпанную опавшей хвоей землю. Протянув руку, Рамон помог мне встать и уже совершенно изменившимся, спокойным голосом произнёс:

— Отдохни пять минут, потом продолжим.

Я села на пенёк и жадно припала к горлышку полупустой бутылки с водой. Пот струился по телу ручьями, дыхание было тяжёлым и порывистым, от жары кружилась голова. Болело всё тело. Каждая мышца, каждый сустав горели огнём. Кроме механических рук и ног – они не знали ни боли, ни усталости, оставаясь безразличными к агонии плоти. Только они всегда, в каждую секунду были готовы к любому повороту событий…

С того момента, как я вышла из больницы, прошло почти четыре месяца. Шесть дней в неделю каждое утро я исчезала из дома и появлялась только под вечер. Преодолевая боль, я целыми днями бегала, прыгала, подтягивалась, отжималась и метала снаряды, обучая своё биологическое тело гармонии с механикой и приводя себя в надлежащую форму. Иногда на несколько дней мы уезжали далеко на север, в обширный подлесок, где Рамон, не щадя ни меня, ни себя, гонял меня по заброшенному лесному полигону и натаскивал в боевых искусствах различных стилей.

Не привязываясь к какому-то конкретному, что-то он давал из карате, что-то – из муай-тай, но его излюбленным стилем был русский армейский рукопашный бой, и вся эта сборная солянка была замешана на глубокой философии карате. Сегодня я, если можно так сказать, отдыхала – дни, когда мы практиковали карате сразу после десятикилометрового забега, были сравнительно лёгкими.

Рамон, несмотря на свою весьма плотную комплекцию, был быстрым и очень гибким. Движения его были хлёсткие и едва заметные глазу, и поймать его мне удавалось очень редко… Он возник из-за дерева, как будто из ниоткуда, и встал напротив меня.

— Ты пойми, противник не даст тебе времени сообразить. Тебе нужно не сцепиться с ним, а нейтрализовать максимально быстро. Раз – и он выключен! Если атака не удалась сразу – выходишь из зоны контакта. Отдышалась?

Грудь до сих пор сдавливала нехватка кислорода, но я кивнула и поднялась, прошла несколько шагов и встала в стойку.

— Теперь – атака-двойка, — зычно скомандовал наставник. — Подставляешь руки, голова защищена. Левой, правой и назад. Поехали!

Подскакиваю, левой, правой, Рамон отбивает оба удара, резко даёт мне ногой под колено – и я снова повержена. К горлу вдруг подступил ком от обиды и злости, а наставник оглушительно заорал над самым ухом:

— Двигайся! После атаки – полноценный машинальный рывок назад! Голову не забывай прикрывать!

Зажмурившись, я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы подавить рефлекторное желание сбежать. Рамон всё это время терпеливо выжидал. Наконец, я вернулась на позицию, хрустнула лопатками и вновь встала в стойку…

* * *

… Прислонившись спиной к облицованной камнем стене, я сидела на небольшом раскладном стульчике в пяти метрах от входа в первоклассный отель в самом центре Ла Кахеты, за многие сотни километров от родного дома. Вновь далёкая столица, где я когда-то получила аванс – возможность двигаться, – обступала меня со всех сторон. На мне была старая коричневая хламида, грязные рваные кроссовки и стёртые в заплатках джинсы. В металлических пальцах я сжимала бумажный стаканчик из-под кофе и понуро глядела вниз, на брусчатку, на фоне которой мелькали начищенные ботинки, туфли на высоком каблуке, сапоги, ботильоны, спортивные кроссовки…

Люди сновали туда-сюда, деловито спеша по своим делам. Изредка в стаканчик с лёгким звоном падала очередная монетка. Сегодня было негусто, но на кофе мне уже хватало.

В десятке метров от входа был припаркован огромный чёрный лимузин, позади него стояли два больших внедорожника сопровождения. Рядом с машинами с ноги на ногу переминался крепкий охранник в костюме, чёрных очках и с коммуникатором за ухом. Ещё двое стояли у самого входа в гостиницу.

Я встала, сложила стульчик и прислонила его к облицовке. Согбившись, медленно поковыляла в сторону входа в здание, где возле двери застыл пожилой молчаливый консьерж в сине-бордовом мундире. Я подняла на него жалобный взгляд больших влажных глаз из-под капюшона, с еле слышным позвякиванием тряхнула стаканчиком и тихо спросила:

— Можно мне к кофемашине? Знобит… Согреться очень хочется…

Оба охранника пристально смотрели прямо на меня, а лицо консьержа брезгливо искривилось. Было видно, как борется в нём желание прогнать попрошайку с сочувствием к калеке. Второе победило, он повернулся к мордоворотам и произнёс:

— Всё нормально, эта побирушка тут уже две недели околачивается, — и следом уже мне с явным недовольством в голосе: — Давай, только быстро. Тебе нельзя показываться на глаза уважаемым людям.

— Спасибо большое, вы очень добрый человек…

— Всё, иди, не мельтеши тут.

Я проковыляла в светлый вестибюль гостиницы. За стойкой пухлая и разодетая, словно попугай, женщина-администратор молча встретила меня неодобрительным взглядом из-под бровей. Уже отлично знакомая мне бежевая кофемашина стояла за углом, в самом начале коридора, куда я и направилась – нарочито медленно, подволакивая ногу. Высыпав мелочь в механическую ладонь, я стояла возле аппарата и считала монетки, краем глаза украдкой поглядывая в сторону. Вот охранник, обходивший коридор, потерял ко мне интерес, развернулся и зашагал в обратном направлении. Пора!

Я сделала резкий рывок к стене и в три прыжка оказалась в небольшом техническом закутке, где уборщица обычно оставляла свою утварь на время мойки полов. Прижавшись к стене, я выжидала. Мерные шаги приблизились, и в метре мимо меня прошёл охранник. Покинув тёмную нишу, я почти бесшумно прокралась в конец коридора, откуда только что в противоположную сторону проследовал телохранитель. За мгновение до того, как он, дойдя до фойе, обернулся, я уже прикрывала за собой дверь в колодец с технической лестницей.

Цель была на пятом этаже, в номере-люкс, и теперь мой путь лежал наверх. Через тридцать секунд я оказалась напротив металлической двери с цифрой «5» и перевела дух. Значит, вторая дверь направо… Аккуратно высунувшись в дверную щель, я выглянула в коридор и увидела двоих крупных охранников по обеим сторонам от входа в искомый номер.

Прямо напротив, в небольшой нише тусклым металлом серела дверь с жёлтым треугольным значком высокого напряжения. Щитовая. Я нащупала в кармане заранее заготовленный ключ и стала выжидать момент. Один телохранитель повернул голову в противоположную сторону, а второй в это время чесал нос. Сейчас!

Стремительным броском бесшумно пересекаю два метра коридора и затаиваюсь в нише, затем достаю ключ и отпираю замок. Тёмное помещение встретило меня гулом распределительного шкафа. В углу стоял стол, на котором были свалены какие-то коробки, обрывки проводов и прочий мусор. Я подошла к щитку в поисках нужного мне рубильника с подписью «коридор». Наконец, нашла его и дёрнула вниз, после чего вернулась к двери и прислушалась. С той стороны донеслось:

— Что за хрень? Первый пост на связи. В коридоре свет погас, выясняем… Значит, только у нас… Карло, сходи, глянь автоматы, может вырубило чего.

— Момент…

Я вновь затаилась. Шаги приблизились, дверь распахнулась, в комнатку вошёл амбал и принялся, почёсывая бритый затылок, разглядывать огоньки на электрощите. Прикрыв дверь, делаю два шага вперёд, и со всего размаху рублю ладонью куда-то в район шеи. Бугай сразу обмяк – удар пришёлся прямиком по сонной артерии. Теперь нужно действовать максимально быстро!

Срываю со стены небольшой огнетушитель и выхожу в коридор. Делаю широкий замах, и в этот момент второй охранник, стоящий возле двери, поворачивается в мою сторону и тянется к кобуре, но уже поздно – огнетушитель с гулким звоном прилетает ему прямо в лоб. Амбал валится на пол, словно мешок картошки, а я подхожу к двери и замираю – с той стороны доносятся приглушённые женские стоны. Похоже, моя цель развлекается как может, в меру своей скудной фантазии.

Удар ноги – и дверь с хрустом распахивается внутрь. Из глубины помещения раздаётся яростный надрывный вопль:

— Какого хера?! Вы с ума сошли, бараны безголовые?! Я вас всех на завод отправлю!

Я сбросила хламиду на пол и стремительно прошагала сквозь прихожую, оказавшись в огромном зале, посреди которого стояла роскошная кровать. Голый, бледный и обрюзгший сенатор стоял передо мной, а с его дряблого лица, покрытого красными пятнами, медленно сползал злобный оскал, сменяясь выражением растерянности. Неоднократно я видела это лицо на фотографиях, сидя за столом в кухне и изучая жертву – пытаясь понять, кто этот человек, что из себя представляет, и каким был его путь к вершине общества. Одетый с иголочки, в роскошном костюме, самодовольный и властный на фотографиях, сейчас он был гол и жалок, словно крот, который рыл очередной подкоп к моркови, но угодил в прозрачную пластиковую ловушку, из которой уже не мог выбраться.

На кровати в скомканных простынях лежала голая молодая девушка с кляпом во рту, связанная по рукам и ногам. Спина её была испещрена красными рубцами от хлыста, который валялся тут же, рядом, среди других причудливых игрушек. Сенатор дрожащим голосом вопросил:

— К-кто ты? И что тебе н-нужно?

— Я пришла за тобой, — мрачно ответила я. — Прощайся с жизнью.

— Подожди! — Он выставил перед собой тощие руки с розовыми торчащими костяшками и замахал ими в воздухе. — Подожди, давай договоримся! У меня много денег! Очень много! Я могу обеспечить тебе всю жи…

Короткий, мощный удар кулаком в солнечное сплетение – и старик, с остановившимся сердцем, бесформенным тюфяком сползает на пол. Девушка на кровати глухо заверещала сквозь кляп и задёргалась, тщетно пытаясь освободиться. Бросив на неё мимолётный взгляд, я подошла к окну, сдвинула в сторону массивную фрамугу и встала на подоконник. Впереди зеленела Ларма – широкая и мелководная река, которая, извиваясь змеёй, исчезала в дымке за горизонтом. А где-то там внизу, на дне пятиэтажной бездны под самым окном меня уже ждал открытый грузовик с наполненным пустой картонной тарой кузовом. Сердце заколотилось с утроенной силой – мне предстояло прыгнуть и попасть точно в кузов. Метр вперёд или назад – и я приземлюсь на асфальт с не вполне понятным исходом.

Я прикрыла глаза. В лицо дул ветер, а я глубоко дышала, стараясь унять нервную дрожь в теле. Внизу завёлся и взревел двигатель, а сзади, из коридора послышался топот ног. Ну, была не была… Делаю шаг вперёд и лечу, зажмурившись и размахивая руками, пытаясь сохранить положение в пространстве.

Хлопок – и я погружаюсь в перину из картона и бумаги. Грузовик тут же срывается с места, уносясь подальше отсюда, а меня начинает наполнять чувство удовлетворения – сегодня этот мир стал ещё немного чище…

* * *

… Давно переодевшись и смыв грим, уже который час я тряслась на пассажирском сиденье в пикапе Марка, и наконец впереди показался знакомый поворот. На свалку возле окраины Олиналы опускался вечер, было тихо и безлюдно. Марк крутанул руль, и наше долгое путешествие сквозь Сонору ещё на несколько метров приблизилось к завершению.

Огромный промышленный пресс, уставший за день, слоновьей тенью отдыхал в тупике, а вокруг, посреди груд металлического хлама были как попало брошены пара погрузчиков, пневматический резчик и какие-то закопчённые машинные внутренности.

Вскоре вдали показались два суетливых луча автомобильных фар, и к нам подкатил чёрный внедорожник. Он остановился, фары его потухли, с водительского сиденья выбрался тёмный силуэт и двинулся в нашу сторону. Мы с Марком вышли из машины и пошли навстречу. Пако, немногословный подручный Рамона, с чёрной сумкой в руках, пробурчал:

— Здесь миллион двести тысяч, как и договаривались.

Марк принял из его рук увесистый баул и направился к пикапу. Постояв в нерешительности, я двинулась следом. Последние недели меня мучил вопрос, который я хотела задать Альберту, но я никак не могла встретиться с ним лично. По рабочим вопросам я общалась только с Рамоном, а деньги нам передавали через подручных.

Загудел двигатель, зашуршал песок под колёсами, и в воздух поднялся столб пыли. Хлопнув дверью, я задумчиво проводила взглядом красные габаритные огни чёрного джипа и спросила:

— Слушай, Марк, а откуда берутся деньги, которые мы получаем? Суммы немаленькие, а Альберт и люди, которые стоят за ним, наверное, получают и того больше?

— Хочешь знать, как это работает? — хмыкнул Марк. — Настоящие политики, Лиза, умеют извлекать выгоду из любой ситуации. Сегодня в отеле ты убила сенатора-садиста, а завтра утром на бирже акции этого отеля уйдут в крутое пике. Их подешёвке скупит человек, который заранее предупреждён и знает всё, что ему нужно знать. Второй человек в сенате продвинется выше по карьерной лестнице, заняв место почившего сенатора. А третий человек в парламенте выдвинет законопроект о дополнительном финансировании муниципальной полиции, чтобы она могла предотвращать такие случаи в будущем. Все довольны и считают денежки. Ты – в том числе…

Я молчала. Где-то на грани сознания всегда пряталась мысль о том, что я лишь пешка в чужой игре, но сейчас это стало очевидно и настолько выпукло, что на душе вдруг стало очень гадко. Я почувствовала себя использованной и вспомнила связанную исполосованную девушку, лежавшую на кровати. Она ведь тоже получала деньги за свою работу, и её тоже используют в своих грязных играх. Где же та тонкая грань, что пролегала между нами?

— Поехали домой, Марк, — попросила я. — Я дико соскучилась по дому за эти дни…

— Да и я устал с дороги… Задница уже отваливается.

Марк повернул ключ зажигания, и машина неторопливо поползла по направлению к шоссе, которое наконец приведёт нас к вожделенному дому…

* * *

Белые мягкие мотыльки колотились о лампу, висящую над верандой. В окнах было темно, дядя Алехандро уже спал, и мы с Марком расположились на кухне, чтобы предаться позднему ужину, а после – пересчитать гонорар. Аккуратные плотные свёртки купюр ложились на стол и шуршали, похрустывали в наших руках. Свеженапечатанные деньги всегда пахли как-то по-особому, и запах этот был соткан не только из типографской краски и бумаги – в нём чувствовались дорогие вина, роскошные шубы, увлекательные путешествия, участок с домом возле леса… Это был запах возможностей.

Когда вся сумма была дважды посчитана и уложена обратно в сумку, я устало прикрыла лицо руками и пробормотала:

— Никогда даже представить себе не могла, что увижу столько денег… Что мы будем делать с ними?

— Свою долю я прогоню через прачечную и, наверное, куплю новый дом. И автосервис. Или не автосервис, а что-нибудь ещё, — пожал плечами Марк.

— То есть, проще говоря, ты тоже не знаешь, куда их девать.

— Да, не знаю. Но с ними мне спокойнее. Я всегда уверен, что есть запас на чёрный день, и нам не придётся стоять с протянутой рукой, если вдруг всё полетит к чертям. А теперь пошли, нужно их спрятать.

Поднявшись из-за стола, он подхватил сумку и вышел на улицу. Я прихватила на веранде лопату, и мы направились к роще акации. Там, возле самого массивного, пожилого, медленно умирающего дерева мы укрывали кровно заработанное. Большой деревянный ящик, вкопанный в сухой грунт под кустом, был накрыт крышкой и присыпан толстым слоем земли, которую сейчас осторожно, стараясь не повредить крышку, остриём лопаты откидывал в сторону Марк.

Вот серая доска выглянула из-под песка. Доски, словно старые половицы в давно заброшенном доме, открывались взору одна за другой, и вскоре Марк присел на колени возле ящика и принялся руками смахивать землю с деревянной поверхности.

Сверху на нас смотрели любопытные звёзды, тишину нарушали лишь редкие дуновения тёплого ночного ветра. Я сидела рядом, на торчащей из земли толстой змеистой петле корня, и перед моим взором вдруг предстало кладбище. Обычное, аккуратное кладбище с мраморными крестами, но не эта, старая его часть. Мой разум двигался дальше, в низину, которая день за днём заполнялась крестами и холмиками, поглощалась растущим погостом.

Свежая могила, ожидавшая своего вечного квартиранта, была уже выкопана и источала холод, а деревянный ящик, в котором человек обретёт покой, прибудет на катафалке с минуты на минуту. Этот ящик тоже сделан из дерева, и он – словно зеркальное отражение того, который откопал сейчас Марк. Вот, загребая свёртки ладонями, Марк кладёт в ящик заработанные деньги – те самые, которые нам заплатили за то, чтобы в свой последний ящик лёг человек…

Неожиданно в темноте беспокойно запрыгал луч фонарика. Я соскочила с корня и спряталась за массивным стволом дерева. Отсвет мелькнул по лицу Марка, тот чертыхнулся и бросил в ящик сумку прямо так, с оставшимися в ней разноцветными свёртками. Со скрежетом надвинул щербатую крышку.

— Кто тут шарит по ночам?! — раздался грозный голос дяди Алехандро. — А ну, покажись!

— Это я, пап. — Марк встал, прикрывая лицо от яркой полосы света, шарившей по его лицу. — Мы тут с Лизой.

Чуть прихрамывая, мой отчим подошёл ближе. В одной руке он держал фонарь, а в другой – верное охотничье ружьё. Одет он был в пижаму и свои домашние тапочки, покрытые степной пылью, лицо сонное, заспанное, брови нахмурены в недоумении, а рот – чуть приоткрыт. Бросив в нас с Марком по тяжёлому взгляду, он опустил глаза и увидел крышку ящика с разрытой вокруг землёй. Махнул в его сторону ружьём:

— Это что?

— Это… Мы собирались тебе сказать, но всё как-то момента подходящего не было… — Марк мялся, поглядывая на меня в поисках поддержки, но я молчала. Наконец, он отыскал нужное слово и выпалил: — Это наши сбережения.

— Что за сбережения? Покажи, что там внутри.

Зацепив носком ботинка, Марк сдвинул крышку в сторону. Туго перетянутые цветные свёртки, едва посыпанные песком, беспорядочной кучей проступили на фоне яркого света звёзд. Казалось, ночные светила нарочно старались поярче осветить этот сундук с сокровищами – блестящие защитные полоски так и искрились на новеньких купюрах.

— Тут же целое состояние! — воскликнул дядя Алехандро, в глазах его сверкнули было, но тут же потухли искры.

Он строго посмотрел сыну в глаза. Ростом он был чуть ниже Марка, стоявшего, к тому же, на возвышении, но сейчас Марк казался маленьким и жалким, а его отец – большим и суровым великаном.

— Где вы их взяли? — вопросил он.

— Заработали.

— Что это за работа? Неужели за честную работу могут столько платить? Что вы делаете? Это взяточничество? Воровство? Отвечай, сын! — потребовал дядя Алехандро. — Мне нужно знать!

Марк молча отвернулся лицом к полю и взялся руками за голову – то ли не находил правильных слов, то ли не мог позволить себе сказать правду. Дядя Алехандро вопросительно повернулся ко мне. Я не стала врать и увиливать и просто сказала:

— Мы убиваем людей.

Секунду он смотрел на меня. Его глаза, всегда такие добрые, теперь были полны тьмы, будто он увидел не меня, а какое-то страшное чудовище, притаившееся в моей тени. В его коротком взгляде пронеслись ужас, отвращение, разочарование, безнадёжная тоска… Покачав головой, он выключил фонарь и произнёс совершенно потухшим, бесцветным голосом:

— Моё сердце разрывается, и мне стыдно. Мне больше некого винить, кроме себя.

— Папа, да почему?! — воскликнул Марк. — Мы уже взрослые люди, и сами отвечаем за свои решения! Мы, по сути, очищаем этот мир от злодеев! Если бы ты хоть одного из них узнал получше…

— Некого, — будто не слыша Марка, продолжал дядя Алехандро. — Это я не смог дать вам всё, что должен был. И я чувствую вину за то, во что вы, мои дети, превратились…

Я нервно теребила подол платья, не зная, куда деться. От страшной правды мой отчим старел прямо на глазах.

— Не переживайте, я не сдам вас в полицию, — тускло произнёс он. — Ведь полиция уже здесь. Вот она, передо мной…

Он мимолётно взглянул на Марка, развернулся и понуро заковылял в сторону дома.

— Папа! — воскликнул Марк. — Всё не так, как ты думаешь! Мы делаем этот мир лучше!

Его силуэт становился всё меньше, и до нас донеслось тихое, едва различимое:

— А эти грязные деньги, пахнущие смертью… Они не принесут счастья…

… Лучи пополуденного солнца серебрились в заснеженных шапках, укрывавших острые горные пики. Лёгкие утренние перья облаков растворились без следа, небо было чистым и ясным, и я наслаждалась полётом, вдыхая полной грудью морозный воздух через фильтр шлема. Смягчая нервные импульсы, терморецепторы рук кричали мозгу об ощутимо отрицательной температуре воздуха, но меня это совсем не беспокоило – я чувствовала себя неуязвимой на этой высоте.

Далеко внизу показался едва различимый, присыпанный снегом силуэт «Виатора». Он сливался с местностью и отсюда был похож на занесённую лесную поляну необычной формы – одну из многих сотен таких же полян, скрытых меж горных хребтов, у кристальных озёр и вдоль юрких речушек…

Спустившись вниз, я аккуратно закатила гравицикл в раскрывшийся шлюз и погасила двигатели. Насвистывая одну из тех забавных бравурных мелодий, которые любил дядя Ваня, вытащила из багажника пакет с покупками и прошагала в кают-компанию. Дядя Ваня, профессор и Марк сидели за столом. На одной ноге я сделала изящный оборот вокруг своей оси и поинтересовалась:

— Как вам моя обновка? Пуховичок отличный, в нём не холодно и не жарко, а ровно так, как нужно!

Мою беззаботность встретила гробовая тишина.

— Лиза, мы как раз ждали тебя, — проигнорировав мою реплику, прожужжал Ваня. — Присаживайся, нам нужно кое-что обсудить.

Я кинула пакет на диван, устроилась на одном из свободных мест, стукнула об стол пару смартфонов и восхищённо ткнула в них пальцем.

— Видали? Вон чего нашла – вернулась старинная мода на сенсорные телефоны. Тут, в горах, это лучший способ связи, а эти номера – предоплаченные и анонимные, так что нужно очень постараться, чтобы вычислить нас.

Дядя Ваня, не обратив никакого внимания на телефоны, сообщил:

— Мы получили послание от заказчика. Посмотри и скажи нам, что ты об этом думаешь.

Он вытянул откуда-то планшет и положил его передо мной. «Вы отлично поработали! Жду в ответном письме ваши координаты, после чего вышлю группу вам на подмогу». Вроде ничего необычного.

— Вроде ничего необычного, — пожала я плечами. — Кратко и по делу.

— Отлично. — Дядя Ваня постучал манипулятором по столу. — А теперь давай поразмыслим. Мы сидим здесь, без связи, придавленные к земле флотскими поисковиками. Как только мы взлетим – нас либо посадят и возьмут на абордаж, либо ликвидируют на месте, и заказчику об этом известно. Никто в здравом уме не станет объявлять войну Конфедерации ради того, чтобы вытащить нас отсюда, а значит, та группа, которую к нам хотят прислать «на подмогу», в лучшем случае просто заберёт артефакт, оставив нас здесь, а в худшем… В худшем – и чего похуже.

— Деда, откуда такой пессимизм? — вопросила я.

— А вот откуда. Наш заказчик работает на «Базис», крупную организацию в верхах – если угодно, тайное правительство… Не спрашивай, я успел навести справки. Если тебе, Лиза, что-то неизвестно, это не значит, что об этом не знают другие. И тот самый номер, который ты используешь для связи – пять нулей, две двойки, семь, четыре, семь… Даже ребёнок разгадал бы этот ребус!

Я попыталась вызвать перед глазами привычную цифровую панель. Не получилось, я схватила один из купленных телефонов и вывела панель набора на экран. И в голове что-то щёлкнуло. Это было так очевидно, что приводило в смятение. Последние пять цифр легко складывались в слово «basis». И почему я раньше не обратила на это внимание? Может, потому что это было уж чересчур выпукло и очевидно?

Дядя Ваня тем временем продолжал:

— «Базис» десятилетиями держит руку на пульсе всей Конфедерации, вмешиваясь в экономические и политические процессы там, где нужно, с помощью финансовых корпораций, общественных институтов, управляемых правительств… Экономические кризисы, перевороты, спецоперации… Перечень методов можно долго продолжать. Эти люди не станут играть в бирюльки, и, если учесть, что мы навели много шороху и в определённой степени скомпрометировали себя, мы для них теперь – токсичный актив.

— Да, засветились конкретно. — Я подняла брови и вздохнула. — И что теперь будет?

— Ту часть «Книги», что мы упустили, ищет боевой отряд «Интегры», с которой у «Базиса» с недавних пор очень плодотворные и взаимовыгодные отношения. Моё предположение следующее: как только заказчик узнает, где мы находимся, эта самая «Интегра» пришлёт к нам гостей за второй частью…

Воцарилась тишина. Я много слышала про «Интегру», но встречаться с её представителями не доводилось. Этот высокотехнологичный преступный синдикат был признан террористической организацией номер один на уровне Конфедерации. Он принимал на себя ответственность за самые масштабные и кровавые теракты от Везена до Кассиопеи – взрыв орбитальной платформы над Циконией в системе Глизе-832, унёсший жизни двадцати тысяч человек… Столкновение межзвёздного круизного лайнера «Полярис» с грузовиком, полным горной породы – ещё двенадцать тысяч… Крушение автоматического газодобытчика над Юпитером – жертв нет, за исключением вахты синтетиков, но ущерб оказался настолько велик, что «Система-Ресурс» просто отказалась вешать второй добытчик на орбиту…

Список был обширным, и с периодичностью в несколько месяцев новостные ленты неизменно вспыхивали очередной крупномасштабной трагедией.

— Ну ты и нагнал страху, дядя Ваня, — нарушила я тягостное молчание.

— Девочка моя, если бы я из раза в раз не предполагал самое худшее, меня бы давно уже не было в живых.

Я легонько стукнула ладонью по столу.

— Тут неподалёку я заприметила тихий посёлок, где мы сможем переждать, если что-то пойдёт не так…

Обычно молчаливый профессор Мэттлок интеллигентно прокашлялся.

— Предлагаю не сдавать им сразу все наши козыри. Можем дать ему координаты корабля. Мы с Иваном останемся здесь, а вы с Марком возьмёте «Книгу» и отправитесь в посёлок. Связь, как Лиза верно подметила, будем держать по мобильному телефону. Если что-то пойдёт не так, мы дадим вам знать, и у вас будет некоторый запас времени…

Дядя Ваня прожужжал:

— Возражения есть?

— Может, поднимем нашу посудину и рванём куда-нибудь в сторону Марса? — с надеждой в голосе спросил Марк.

— «Виатор» выдержит только одно ракетное попадание, — заметил дядя Ваня. — Есть план получше?

— Получше у меня нет, — вздохнул Марк.

— Ладно. Рональд, твоя позиция по поводу предсказаний остаётся неизменной? Ничего не хочешь нам рассказать?

Профессор молча помотал головой. Вид у него был сосредоточенный и даже несколько виноватый – он явно что-то знал. Дядя Ваня словно бы вздохнул и распорядился:

— Лиза, передавай координаты заказчику, и начинайте собираться в дорогу…

* * *

… Сапоги, боевой комбинезон, пуховик поверх, чтобы не привлекать к себе чересчур пристального внимания… Брать с собой тяжёлое оружие было нельзя, поэтому я решила захватить только мой верный пистолет. Поддельные документы, пара платёжных карточек… Марк уже почти оправился от ранения и выглядел вполне бодро. Похоже, он не собирался отказываться от праздника, и в сумку рядом с «Книгой» уложил две коричневых стеклянных бутылки с пойлом и упаковку хрустящей гадости, купленные мною утром…

Я сидела верхом на ховербайке, а Марк копался, упаковывая вещи в небольшой багажник. Дядя Ваня стоял рядом. Профессор взволнованно переминался с ноги на ногу. Наконец Марк, управившись, взобрался на гравицикл и обхватил меня сзади за талию.

— Ну что, едем?

Я включила двигатели. Мэттлок напутствовал нам вслед:

— Держите телефон при себе!

Я кивнула в ответ и вывела ховербайк наружу…

По уже знакомому маршруту мы летели в сторону посёлка, а Марк молчал и прижимался ко мне сзади – похоже, ему было не по себе на такой высоте, да ещё под морозным ветром и открытым небом. Его можно было понять: одно моё неловкое движение – и полетим вниз на скалы с двухсотметровой высоты…

Посёлок встретил нас оживлёнными улочками. Внизу на снежном фоне мелькали яркие куртки всех цветов и оттенков. Кто-то катался на лыжах, между домиков дети играли в снежки и таскали туда-сюда огромные комья, складывая их в две могучие крепости, а чуть в отдалении несколько снегоходов бороздили снежную целину.

После подвешенной атмосферы корабля мы будто попали в другой мир – лёгкий и беззаботный, ожидающий большого праздника. Я невольно вспомнила себя в детстве – как ждала волшебную ночь, которая бывает только раз в году, и как долго и волнующе тянулся предшествующий ей день. Новогодняя суета затягивала в себя, как чёрная дыра, и даже самый нелюдимый и мрачный человек мог в этот день прочувствовать атмосферу праздника.

Оглядевшись сверху в поисках знакомой вывески, я снизилась и приземлила гравицикл за углом гостиницы. Марк слез и, оказавшись на твёрдой земле, облегчённо вздохнул. Я стянула с головы шлем и попросила:

— Марик, сходи внутрь и сними номер на пару дней. Я скоро приду.

— Ага. Только аккуратнее – здесь зона боевых действий. — Он мотнул головой в сторону резвившихся ребятишек. — Если дети примутся лепить из тебя снежную бабу, кричи громче…

Марк исчез за углом, а я, оседлав гравицикл, скрестила руки и размышляла, что делать дальше. В этой глуши надолго оставаться было нельзя, а в случае заварушки нам вообще следовало бежать без оглядки как можно дальше. В памяти вдруг всплыло ночное видение – чёрная вспышка, узкий коридор и прямоугольные окна. Тамбур прямо передо мной и мечущиеся лёгкие занавески, за которыми мелькает ночная тьма. Это была дикая, какая-то средневековая мысль, но получалось, что Томас дал мне предзнаменование, и теперь я со всё большей отчётливостью понимала, что нужно делать дальше. План в голове формировался, и я направилась ко входу в уже знакомый магазин.

Хлопнула дверь, бумажные снежинки колыхнулись под потолком, и лысый бородач приветливо протянул:

— И снова вы. Созрели для лыжной прогулки?

— В некотором роде да. Пришла к вам смазывать лыжи, — усмехнулась я. — Мне нужно заказать билеты на поезд. Разрешите воспользоваться терминалом?

— И моей добротой? Пользуйтесь, конечно. — Он подошёл к прилавку, приподнял перегородку и сделал приглашающий жест. — А что мешает сделать это онлайн с нейра?

— Поломался модуль, не обессудьте.

Я прошла к дисплею, вызвала поиск и разыскала онлайн-покупку билетов.

— Поломался, говорите? Ну-ну… — Бородач хмыкнул, отвернулся к стеллажу и принялся передвигать предметы, наводя порядок.

По всему выходило, что ближайший поезд пройдёт через Горно-Алтайск, расположенный почти в двухстах километрах к северу, ровно в десять вечера. Он шёл транзитом, и вопрос о том, как на него попасть, оставался открытым. Тем не менее, у нас должны быть билеты, чтобы не было проблем с полицией. Свободных мест было много – мало кому улыбалась перспектива встретить праздник в пути, зато следующий рейс на утро первого января был забит почти до отказа.

Лёгким касанием я вызвала карту с отмеченным на ней маршрутом поезда. Южный отрезок бежал сквозь монгольские пустоши и терялся где-то в Китае, в конце концов упираясь в океан. В противоположном направлении жёлтая нить трансконтинентального маршрута, извиваясь, тянулась на запад, а через почти три тысячи километров сквозь Содружество загибалась к северо-западу в районе городка под названием Саратов, после чего следовала в направлении Балтийского моря.

Я достала карточку и положила её на стол. Запад или восток? Повернувшись к продавцу, спросила:

— У вас есть монета?

— Держите. — Достав из кармана, он протянул мне небольшую серебристую монетку.

Орёл или решка. Запад или восток. Я закрыла глаза и взмахнула рукой, отправляя монетку в воздух. Стук металла о стойку, лёгкий звон и металлическая вибрация в воздухе… Вереница крошечных планеток, озарённая восходящей звездой, сверкнула в лучах солнца. Монета лежала гербом Конфедерации кверху, волею случая определяя нашу дальнейшую судьбу. Я просмотрела список остановок, и внутри похолодело: ближайшая минутная остановка – в городе Павлодар. А это ещё шестьсот километров на восток.

Единственный вариант – это ловить поезд на полустанке любой ценой. Оплатив два билета до конечной – Хельсинки, я потратила почти всё, что оставалось на счёте. Лучше иметь такой план отхода, чем никакого…

— Спасибо, — поблагодарила я продавца, выходя из-за стойки. — Вы мне очень помогли…

* * *

Крошечный холл гостиницы встретил меня перезвоном россыпи дверных колокольчиков. Над стойкой тут же возник администратор – молодой парень в расстёгнутом пуховике, под которым чернела футболка с надписью «AC/DC» во всю грудь. Он вежливо улыбнулся и произнёс:

— Простите, но мест нет… А, вы, должно быть, Элизабет Стилл? Ваш спутник предупредил, что вы придёте. Номер одиннадцать, последняя комната направо, пожалуйста.

Он указал рукой, я кивнула и прошла по узкому коридору, пахнущему сырым деревом и чистящим средством. Вот и одиннадцатый. Я вошла без стука, а Марк с порога сообщил:

— Повезло, успел ухватить последний свободный номер. Ну, располагайся… Конура, конечно, но с пивом покатит.

— Надолго тут не задержимся. — Я огляделась. — Взяла билеты на вечерний трансконтинентальный экспресс. Есть только одна проблемка – нужно будет как-то его остановить. Иначе придётся делать крюк в полтысячи километров.

Номер гостиницы состоял всего из одной комнаты с огромной двуспальной кроватью, занимавшей почти всё пространство, нишей гардероба в стене и дверью в санузел. Окно было забрано тяжёлыми шторами, и в комнате царил полумрак. Было тепло – радиаторы работали как надо, и я скинула куртку, оставшись в обтягивающем комбинезоне. Присела на кровать рядом с Марком.

— Как же я ненавижу просто сидеть и ждать, — вздохнул тот.

— Не в первый раз мы этим занимаемся, Марк.

— А может… — Он протянул руку и положил её мне на бедро. — Скоротаем время, так сказать?

— Сейчас неподходящий момент. — Я сбросила его ладонь, встала и подошла к окну. — Нам надо быть готовыми к отъезду. Даже если они придут нескоро, мы должны быть подальше отсюда, когда это случится.

— Хорошо. Сядем на поезд, а дальше что?

— Дальше, дальше… Может, отправимся к нашему… К Ваниному старому знакомому в Мирный? Попросим помочь с деньгами и перелётом к Пиросу, а там уже свои люди. Можно будет дать отпор.

— Сомневаюсь, что «Фуэрца дель Камбио» станет воевать с «Интегрой», — скептически протянул Марк. — Они скорее просто сдадут нас, у них своих проблем хватает. Альберт, насколько я знаю, сейчас в большой политике, и лишняя заварушка с потерями в боевом крыле ему совсем не нужна.

Я заложила руки за спину и зашагала вдоль окна. Вперёд-взад, вперёд-взад… Нужен был не план отступления, а выход. Настоящий. Я никак не могла его найти и видела лишь сужающиеся стены ловушки. Марк угрюмо следовал взглядом за моими метаниями и наконец спросил:

— А может, отдадим им эту чёртову штуку? Контракт мы всё равно выполнили лишь частично, а всей «Книги» нам и так не видать. Ну, попросим только часть гонорара – может, процентов пятнадцать.

— С тобой и разговаривать никто не станет, — хмыкнула я. — Они заберут артефакт и просто закатают нас в асфальт. Что уж говорить о деньгах… Сейчас речь идёт уже не о деньгах, а о выживании.

— В таком случае, давай решать проблемы по мере их поступления. По плану – вечерний поезд. Ставлю будильник на отъезд… — Марк поводил пальцем по своему сенсорному браслету и поднял глаза. — Вот так. А чтобы ожидание не было столь томительным, предлагаю по пивку.

Он достал из пакета пару бутылок и ловким движением сорвал пробку с одной из них. Воздух тут же наполнился запахом душистого солода. Я засомневалась, стоит ли сейчас выпивать, но рассудила, что одна бутылка пива большого вреда не принесёт, а, может быть, хотя бы позволит отвлечься от тягостных мыслей. Я вернулась к кровати, включила лампу и приняла из рук Марка прохладный запотевший сосуд…

* * *

Мы сидели рядом на заправленной кровати в жёлтом свете лампы и коротали время, вспоминая былое. Поджав под себя ногу, я вращала в руках полупустую бутылку. Я не спешила, растягивая удовольствие, но напиток уже выдохся и давно потерял вкус.

— Знаешь, Марк, они все умоляют о пощаде, — сказала я. — Все до единого. Такие серьёзные, крутые головорезы, главари банд и миллионеры, все как один воют фальцетом и просят прощения сами даже не зная за что, когда выдёргиваешь им пальцы. Сустав за суставом. Я специально считала – самый стойкий сломался после девятого, а ведь их, суставов, ещё столько было впереди…

— Ну и кровожадная же ты, зараза, — с каким-то странным восхищением в голосе заметил Марк.

— Возможно… Но мне ничуть не было их жалко, потому что я была права. Не так что ли? Правда была за мной. Хоть и очень жестокая правда… — Немного помолчав, я встретила внимательный взгляд тёмных глаз и спросила: — Марк, почему ты решил сорваться следом за мной? Ты ведь в полиции метил в старшие офицеры, когда я улетела.

— Да, самый молодой действующий полковник, — мечтательно протянул он. — Но какой в этом смысл? Когда умер папа, меня с Пиросом уже ничто не связывало. Я не мог тянуть ферму и такой большой дом в одиночку, да и не хотел. Не моё это. А если жить где-то, кроме родного дома – то какая разница, где? На том же Пиросе, или на Каптейне, или на Земле? Дом – он ведь не там, где здание построено, а там, где родные тебе люди.

— Рак не щадит никого, — прошептала я, вспоминая сгорбленный силуэт дяди Алехандро, удалявшийся в сторону дома, в ночную тьму. — Но он же мог пройти курс нанотерапии и прооперироваться, в конце концов! Почему не стал?

— Своих средств ему не хватало, но он всё время отказывался от помощи, не хотел, чтобы его лечили на мои деньги. Называл их кровавыми… Но какая разница, как они были заработаны, если они помогли бы ему выздороветь?!

— Нужно было закапывать их подальше. Хотя бы на границе поля.

— Нужно было. Но кто же знал… — Поставив пустую бутылку на тумбочку, Марк продолжал: — Он всегда был упорным, говорил: что отмеряно судьбой, тому не противься. Я его спрашивал – как же ты можешь знать, что тебе отмеряно, если не хочешь лечиться? А он отвечал: что я скажу твоей матери, когда встречусь с ней? Что меня вылечили на деньги, полученные за чью-то смерть?

— Видимо, так ему было спокойнее.

— Так ему было проще совладать со своей совестью. Не говорил я ему этого, конечно, потому что знал – наш спор не окончился бы ничем хорошим… — Марк опустил голову. — Но, знаешь, он ведь именно после той ночи заболел раком, я в этом уверен. Как раз через месяц его биопсия дала положительный результат.

Снова то самое выражение лица, которое я видела вчера в его каюте. Потухший взгляд, влажные глаза, сквозь которые сквозило разъедающее чувство вины. Снова захотелось стиснуть его в объятиях, и я тихо произнесла:

— Нет, Марк, это всего лишь совпадение. Так бывает, очень часто бывает. И тогда мы берём на себя слишком много… — Неожиданно шальная мысль пришла мне в голову. — Слушай, пойдём в снежки поиграем, а?

Марк оживился, в его карих глазах снова вспыхнул робкий огонёк. Идея явно пришлась ему по душе.

— Погнали. Спорим, я тебя сделаю?

— Даже не надейся. И, Марк… — Я мягко коснулась его руки. — Помни про время. Следующий поезд только утром. Если мы не успеем на этот маглев, шансов догнать его уже не будет.

Марк ногой задвинул сумку под кровать. Я накинула куртку, схватила со стола мобильник и сунула его в карман, мы вышли и заперли за собой дверь. На улице уже темнело – зимний день только-только пошёл на увеличение, и солнце в это время года заходило рано. Вся импровизированная площадь с огромной ёлкой в центре сверкала и переливалась разноцветными огнями. Звонко смеялись дети. Дальше по улице кто-то жёг бенгальский огонь, играла музыка, из-за модульных домов тянуло ароматным шашлыком.

Схватив с земли пригоршню снега, я слепила снежок и с размаху пустила его Марку прямо в лоб. Тот обиженно айкнул и дал ответный залп. Разгорячившись, мы метали друг в друга снаряды, а через пару минут к нам присоединились несколько ребятишек, и в пылу боя я забыла обо всём на свете.

Словно ребёнок, я резвилась в снегу, каталась в нём, чувствуя свежесть сквозь ткань. Холодный комок за шиворотом, хруст снега под коленями, собственный смех, звонкий и настоящий… Я задорно кричала и хохотала, отправляя в полёт снежок за снежком. В дуэли с Марком я одержала уверенную победу, после чего попала под артобстрел юных бойцов вражеской крепости. Вскоре, повалившись спиной на белое покрывало, я таращилась в чистое звёздное небо и болтала руками и ногами, рисуя снежного ангела…

Резко раздался пронзительный телефонный звонок. Я села в сугробе, вынула из кармана мобильник и приняла вызов. С той стороны донёсся взволнованный голос профессора Мэттлока:

— Лиза, они уже здесь! Они пытаются вскрыть шлюз, я не знаю, сколько он продержится, но Иван был прав – они тут не для того, чтобы нас спасти! Вам надо выбираться. Вы должны найти одного человека, моего друга…

Из трубки доносились гулкие металлически удары. Резко выдернутая из беззаботного детства, я пролепетала:

— Но как же…

— Нет времени! Его зовут Владимир Агапов, профессор астрофизики, Москва. Найдите его, он вам поможет…

— Но…

— Я отключаюсь! Поспешите!

Связь оборвалась. Сердце бешено забилось, и я взглянула на часы – время без десяти семь. Марк выставил будильник на восемь, так что мы наверняка успеем, если выдвинемся прямо сейчас. Уворачиваясь от снежков, Марк радостно хохотал где-то за снежной крепостью.

— Марк, быстрее сюда! — позвала я.

Собранный и подтянутый, он уже стоял рядом.

— Иди в номер и хватай сумку, мы улетаем. Они пришли на корабль.

Марк сорвался с места и скрылся в полумраке. Я вернулась к ховербайку и положила руку на блестящий бок летающей машины. Нам предстояло преодолеть почти двести километров по холоду, и я тихо попросила, обратившись к чёрному зверю:

— Дружище, ты меня никогда не подводил, не подведи и теперь. Я в тебя верю всей душой.

В отдалении ребятня восстанавливала порушенную крепость, рядом постепенно вырастал огромный снеговик. Из-за угла появился Марк с сумкой на плече, а я оседлала байк и надела шлем.

— Ну что, Марк, готов к ночным покатушкам?

— Ох-х, там наверху ведь ещё холоднее, чем здесь, да? — спросил он, упаковывая сумку в багажник.

— Да, намного. Там нас подстерегает ночной ветер, — сказала я и опустила забрало шлема. Мир окутало зелёное свечение фасеточных линз, и я завела двигатели.

На площади шумели люди и мелькали горящие бенгальские огни, откуда-то доносилась новогодняя песня, а ховербайк неторопливо набирал высоту. Один из маленьких тёмных силуэтов возле снеговика махал рукой нам вслед…

… Пустую и безлюдную строительную площадку давным-давно забросили. В углу огромной грудой были беспорядочно свалены бетонные блоки, в стороне ржавел разобранный до костей грузовик, а в самом центре на широких рельсах дремал гигантский жёлтый облезлый кран. Его стрела с безвольно висящим тросом едва покачивалась на ветру, нависая над полусгнившим складским корпусом, который так и не достроили за ненадобностью – фабрика микропроцессоров, которую здесь возвели почти сразу после третьей волны переселенцев, довольно скоро была скуплена на корню одной из межпланетных корпораций и обанкрочена. Теперь эта корпорация монополизировала весь рынок микроэлектроники на Пиросе и давила любое местное начинание в отрасли импортом, взятками, а то и обычным рэкетом…

Я остановила чёрный безликий седан посреди площадки, выбралась из-за руля и открыла багажник. Заметно вздрогнув, из багажника на меня смотрел человек. С животным страхом смотрел единственным широко раскрытым глазом – второй заплыл синеватым кровоподтёком. Человек силился что-то сказать, но его рот был надёжно перемотан тряпкой, служившей кляпом, руки – скованы магнитными наручниками, а некогда белая накрахмаленная рубашка – разодрана и испачкана в крови.

— Узнаёшь это место? — негромко спросила я.

Мужчина пробежался непонимающим взглядом единственного глаза по мне, затем – по тёмному каркасу здания, возвышавшегося позади меня.

— Хотя куда тебе… Для вас ведь это всего лишь цифры в отчётах…

Схватив за шиворот, я выволокла его наружу и вынула из-за пояса пистолет.

— Пошёл. Вон туда, в ворота.

Мужчина послушно захромал в указанном направлении, а я последовала за ним. Он не сопротивлялся, будучи уверенным, что достаточно лишь оттянуть время, но он не знал о том, что об этом знаю я. Вторая цель должна была прибыть сюда где-то через полчаса, поэтому у меня была уйма времени, ведь я уже проделала основную часть подготовительных работ.

Сквозь распахнутый створ ворот мы вошли в полумрак просторного помещения. Здесь всё было в точно таком же упадке, как снаружи – сваленные по углам кучи металлолома, запах ржавчины и тлена. Остановив мужчину, я освободила его руки, он обернулся.

— Теперь садись у колонны, руки за спину, — махнула я пистолетом в сторону дальнего угла ангара.

Почёсывая запястья, под прицелом он прошагал к колонне и остановился в смиренном ожидании. Заломив его руки, я приковала их к стальной опорной свае. Молча, без всякого сопротивления, он сполз на пол и сел на пыльный бетон. Я стянула с него кляп, и он тут же проникновенно затараторил:

— Я понимаю, сейчас тяжело… Я не осуждаю тебя за похищение, всем нужны деньги. Мой брат заплатит выкуп, можешь не сомневаться. Столько, сколько нужно!

— Деньги-деньги-деньги… Все вы лопочете одно и то же… Пытаетесь откупиться. — Я усмехнулась, достала из-за пазухи небольшую коробочку и спросила: — Кроме очередного финансового предложения у тебя есть что сказать на прощание?

— На прощание? — Мужчина был обескуражен, взгляд его метался по моему лицу. — П-почему на прощание?

— Потому что примерно через двадцать минут ты будешь мёртв.

— Ты не сможешь этого сделать. Ты же хороший человек, я по глазам вижу!

— Ошибаешься, — устало возразила я. — Ты совсем меня не знаешь.

— Почему ты хочешь меня убить? Зачем это тебе?

— Ты работаешь на «Ти энд Ти», возглавляешь пресс-службу.

— Д-да, но какое отношение это имеет к тебе?

— Твоя компания задушила эту фабрику, не дав ничего взамен. Тут работали шесть тысяч человек, и все они отправились на улицу.

— Но это же всего лишь бизнес… Заводы закрываются, это часто происходит. Нерентабельные производства исчезают, открываются новые…

Он явно не осознавал, о чём речь. Просто не был способен. Такие люди – богатые, лощёные, обласканные судьбой, – не знают иной жизни. Они должны самолично опуститься на самое дно, чтобы увидеть, каково там.

— Из этих шести тысяч человек четыреста не смогли найти работу и обеспечивать семью, — произнесла я, вспоминая вводную контракта. — Трое из них свели счёты с жизнью. У одного из них от туберкулёза умер маленький сын. Туберкулёз – в двадцать втором веке! Можешь себе такое представить?

— Но это же всего лишь бизнес, — снова повторил он дрогнувшим голосом. — Я же не виноват в этом! Не я принимал решение!

— Ты не принимал, но ты участвуешь во всей этой огромной схеме. А вот твой брат – он это решение исполнял. Его лицензиаты-крючкотворы пришли сюда с вооружёнными наёмниками и закрыли предприятие.

— Но я ничего об этом не знал! Тогда почему я должен страдать?! Я же всего лишь отвечаю за связи с общественностью!

— Потому, что ты – приманка, — объяснила я. — Через четверть часа твой брат будет здесь, и всё закончится. Для него это будет быстро и почти безболезненно, можешь не волноваться. А что касается лично тебя – ты вообще ничего не почувствуешь.

С этими словами я открыла футляр и достала небольшой шприц с мутной белёсой жидкостью.

— Ты не можешь так поступить… У меня есть семья, дети! — Пленник замотал головой, на его лбу выступила испарина. — Ты же тоже живой человек, у тебя же тоже есть семья, да? У тебя есть дети? Есть брат?

Холодная волна пробежала по спине. Я резко обернулась к нему.

— У меня был брат. А теперь завали.

— Ну вот! Мы же с тобой похожи! Представь, что бы он почувствовал, если бы твоя жизнь оказалась под угрозой…

Я уже жалела о том, что дала ему возможность говорить. Нельзя их слушать. Зачем я стала это делать? Перед лицом смерти они все изворачиваются, превращаются в змей, вьющихся на горячей сковороде. Набор стандартный: сначала они угрожают – эту стадию мы с моим пленником прошли, когда я запихивала его в багажник, – потом пытаются подкупить, а дальше начинают давить на жалость, на родственные чувства.

Я обошла сваю кругом, воткнула в руку пленника иглу и вдавила поршень. Клерк продолжал дёргаться и просить, обещать и увещевать, и я снова заткнула его белозубый рот кляпом, присела рядом на корточки и сказала:

— Сейчас ты уснёшь. Только потому, что ты должен быть жив, иначе твоя биометрия подаст сигнал на пульт, и вместо твоего дорогого брата-близнеца сюда нагрянет межпланетный спецназ.

Нечленораздельно мыча, он пытался бороться со всё слабеющими веками, силился их поднять, но через несколько секунд глаза его сомкнулись, и он обмяк. Я взглянула на часы и обвела взглядом помещение. Нет, лучше поставить камеру снаружи, и для этого отлично подойдёт кран, стоящий как раз напротив.

Я вышла из ангара, обогнула машину, в которой на пассажирском сиденье полулежал труп телохранителя с отверстием в области сердца, и, встав у массивного основания крана, примерилась взглядом ко входу в тёмный гараж. Чуть повыше… Вот на этой опоре, на высоте метра. Отлично, то, что надо! Достав из кармана небольшую «пуговицу» видеокамеры, прилепила её магнитом к ржавому пятну. Можно идти, здесь меня больше ничего не держало.

Я взобралась на прилежащий холм и шла, считая шаги и огибая жухлые кусты. Овраг, снова холм… Я отдалялась от заброшенного завода, вспоминая панический страх, заполнявший единственный глаз пленника. «Ты же тоже живой человек, у тебя же тоже есть семья, да? У тебя есть дети? Есть брат?»

Юрка… А ведь я забыла тебя, пытаясь выбросить из памяти ещё раньше, чем всё остальное, что связывало меня с домом. Я уже не помнила лиц из прошлого – так давно всё это случилось, так хотелось больше туда не возвращаться, но вот лицо брата всплывало в памяти совершенно отчётливо…

Юра стоял у двери, а рядом с ним на полу лежала тяжёлая сумка. Он улыбался – три месяца назад он успешно закончил школу и поступил в престижное училище, и теперь ему оставалось лишь перешагнуть порог, чтобы отправиться в дальнюю дорогу – практически на другой конец Симерии.

Мама обняла его на прощанье, а отец пожал руку и дал ему какое-то напутствие. Я не разобрала слов – отсюда, с самого верха лестницы, где я пряталась в полумраке, их не было слышно. Рослый восемнадцатилетний Юрка посмотрел на меня, улыбнулся по-доброму – так, как умел только он, – и раскинул руки, призывая меня в свои объятия.

Я вскочила и убежала в свою комнату, хлопнув дверью так, что задребезжало стекло, а за обоями посыпалась штукатурка. Все свои восемь лет жизни – целую вечность, – я провела рядом с этим человеком, и теперь он уезжал. Просто собрал чемодан и исчезал где-то, бросая меня одну! Теперь он не будет таскать меня с собой на рыбалку, мы не будем вместе ловить жуков в сумерках, не пойдём в лесной поход. Он не будет рассказывать мне о мире вокруг, не будет носить меня на плечах и вертеть в воздухе – только он умел делать всё это так, что я чувствовала себя пушинкой в космической невесомости, хохоча от радости. А теперь не будет ничего.

— Ненавижу! Я тебя ненавижу, Юрка! Я больше никогда не хочу тебя видеть! — глухо кричала я в залитую слезами подушку, пока он шёл по тропинке в сторону ожидавшего его такси…

Впоследствии раз в полгода он приезжал, мы общались и проводили время вместе, но что-то важное уже было сломано, оставлено в прошлом, выброшено за ненадобностью в бездну времени, будто позабытая детская игрушка…

Воспоминание прервал коммуникатор и голосом Марка сообщил:

— Лиза, минутная готовность. Колонна на подходе.

— У меня всё готово, остался финальный штрих, — ответила я и вынула маленькую «таблетку» с переключателем и парой кнопок.

Вызвала на сетчатку глаза изображение с камеры на подъёмном кране. Несмотря на расстояние в километр, а то и побольше, качество картинки было идеальным – я сделала правильный выбор, не оставив камеру внутри железного склада. Посреди площадки стояла брошенная представительская машина с парой отверстий в лобовом стекле и распахнутым багажником.

Некоторое время ничего не происходило, но вскоре слева выскочил большой чёрный джип и лихо подрулил прямо к распахнутым воротам склада. За первой машиной показалась вторая, затем третья. Из автомобилей высыпали и принялись рассредоточиваться по территории люди в чёрном, в полной выкладке и с автоматами. Шлемы, наколенники, военные ботинки. Отточенные движения, слаженные перемещения…

Боевой отряд службы безопасности межпланетной корпорации занимал территорию завода, на который их привела встроенная в тело моего пленника биометрическая метка. Он всегда был у них на виду, они всё время знали, где он находится. В тот момент, когда я, притворившись бродяжкой, вышла на середину дороги и остановила машину, вышибла мозги шофёру, продырявила сердце телохранителю и упаковала клиента в багажник, спецотряд быстрого реагирования начал готовиться к выдвижению. Они были уверены, что это обычное похищение, убеждены в собственном огневом превосходстве, знали, что смогут обойтись без привлечения полиции, и ожидали, что вся операция, включая время, которое потребуется для того, чтобы добраться с базы до завода, займёт не более часа. Они были правы, только мне всё это было известно заранее…

Пока бойцы стаскивали на землю из брошенной машины тело охранника, прочёсывали пустой периметр и ангар, в кадре остановился огромный представительский броневик. Массивная задняя дверь, покрытая бронепластинами, распахнулась, мужчина в тёмно-синем деловом костюме спрыгнул на землю и в окружении сжатых, словно пружина, телохранителей стремительно направился внутрь ангара. Как и предполагалось, он совершил ошибку – кровные узы очень сильны и даже самых холодных и расчётливых людей способны выбить из колеи. Тем более, когда речь идёт о брате-близнеце. Краем глаза в окне броневика я увидела какое-то движение, мелькнуло белое пятно. Вдруг мужчине навстречу, размахивая руками, выскочил боец. Тот на секунду замешкался и повернул назад, телохранители прижались ближе к нему.

Ждать больше нельзя! Щёлкаю рычажком на таблетке и вдавливаю кнопку, и тотчас же изображение пропадает с сетчатки. Землю подо мной тряхнуло, а через несколько секунд раздался гулкий, хлёсткий хлопок, словно прямо у меня над ухом лопнул воздушный шарик. Воздух стремительно понёс звук дальше, а со стороны завода в небо взметнулся огненный столб, закручиваясь, добела раскаляя оборванные каркасы прилегающих построек, сжигая сухие кусты на расстоянии сотен метров вокруг.

Я вскочила на ноги и что было сил побежала в противоположном направлении. Когда дроны экстренных служб будут здесь, мне нужно быть за много километров отсюда. Ноги мои двигались сами собой, увлекая меня через подлесок, сквозь кусты и бурелом, поверх оврагов и канав. Со стороны могло показаться, что я сошла с ума, увидев призрака, и теперь стремительно улепётывала без оглядки, но вокруг никого не было – никаких свидетелей…

Время текло незаметно, я монотонно перебирала ногами и руками, пока наконец в нос не ударил накопившийся во рту железистый привкус крови, как это всегда бывает от быстрого и долгого бега. Остановившись, я согнулась и принялась глубоко и тяжело дышать. Я покрыла километров пятнадцать, не меньше – и теперь мне оставалось понять, где я нахожусь, чтобы добраться до места встречи с Марком…

* * *

Что-то не давало покоя, одолевало, долбило в темя беспокойным дятлом, но я не могла понять, что. Сонное серое небо, затянутое дымкой, проплывало за стеклом. Автомобильное радио квакало и заикалось – Марк тыкал в сенсор приёмника, переключая частоты.

— Не понимаю, Марк, зачем было кончать их обоих одновременно? — спросила я. — Да ещё и таким образом. Ведь всё это дело с заводом провернул старший. Младший вообще не при делах.

— Не спрашивай. Вообще, меньше спрашиваешь – крепче спишь. — Марк перестал мучить сенсор и сосредоточился на дороге. — Так захотел заказчик, это было в условиях сделки, вот и всё. Мы сделали всё ровно так, как было нужно.

Что-то было неправильно. Но что?

— Он говорил, что у него семья, дети, — задумчиво пробормотала я. — А у старшего есть семья? Я, наверное, прослушала…

— Жены нет, разведён, — сразу же ответил Марк, видно, досконально изучивший биографию жертвы. — Есть дочь. Твоего возраста, кстати.

То белое пятно в джипе… Подсознание достроило картину, и я вспомнила чью-то обнажённую по локоть руку. Белая изящная ладонь, которая мелькнула за тонированным стеклом лишь на секунду, лишь на краткий момент, но этого хватило, чтобы мозг её заметил и аккуратно уложил в память… Мне вдруг стало нехорошо, в глазах поплыло, и я схватилась за пластиковую ручку над дверью.

— Марк, тормозни, пожалуйста. Мне… надо выйти.

Беспокойно оглянувшись на меня, Марк замедлил ход и остановил машину. Открыв дверь, я вывалилась на обочину. Ноги, даром что биомеханические, не слушались меня, навалилась тошнота и слабость…

Я опустилась на четвереньки в пыль. Тело выкручивало спазмами, из горла вырывалась едкая, голодная желчь, а тело разбивала крупная дрожь. Мир поплыл, в ушах стоял звон, заглушавший всё, и с горечью всё то немногое, что я съела с утра, покидало мой желудок. Каждая конвульсия, каждая судорога была расплатой. Рядом тут же очутился Марк с бутылкой воды, помог мне подняться и бережно прислонил к машине. Закрыв глаза, я пыталась отдышаться, и раз за разом перед глазами вспыхивала эта белая ладонь.

Я убила невинного человека. Я почти наверняка была уверена, что его дочь погибла в этом огненно-стальном аду – там вокруг было заложено столько сферитопласта, что любой броневик превратился бы в гору расплавленного металла. Высокопоставленные корпораты, наёмники, пресс-секретари, исполнители и советники… Они тоже были людьми, однако они также были и частью преступной схемы. Но безвинная девчонка, которую по своей дурости или самонадеянности на такую операцию взял отец?

— Лиз, что с тобой?! — Голос Марка звучал издалека, отражаясь эхом в гулкой черепной коробке. — Тебе нужна помощь? Может, поедем к нашему доктору в Ильвес?

— Нет, не нужно, — попыталась я отмахнуться. — Поехали лучше домой. Домой, только домой…

* * *

… Бледная и обессилевшая, я мешком валялась на кровати, а Дядя Алехандро взволнованно хлопотал вокруг. Холодный компресс на лоб, настойка реполины в кувшине на тумбе, мелко нарезанный портакал на тарелке… Алехандро то впархивал в комнату, чтобы в третий раз за десять минут проверить, как я себя чувствую, то исчезал внизу, его шаги по лестнице вверх-вниз раскатисто отдавались в моей голове. Наконец, он утомился, сел рядом со мной на кровати и сказал:

— Лиза, Лиза… Я чувствую, что это не болезнь. Это беда, которую вы сами на себя накликали в поисках богатства. Вы заблудились.

«Боже, только не нотации. Пожалуйста, только не сейчас», — мысленно умоляла я.

Дядя Алехандро тем временем тихо и задумчиво произнёс:

— Знаешь, я когда-то не понимал этого, но в какой-то момент понял. Озарение случилось. Счастье – оно словно лёгкий мотылёк. Пока ты гонишься за ним, пытаешься его поймать, оно ускользает, улетает всё выше и выше, пока не скроется совсем. Но стоит только забыть о нём, отвлечься на другие вещи, оглянуться вокруг – как оно прилетит и тихо сядет тебе на плечо. Однажды и ты это поймёшь…

Он ласково провёл по моим волосам большой грубой ладонью, поднялся и тихо вышел из комнаты, а я прикрыла глаза…

* * *

Я летела над ночным мегаполисом. Рядом с неоновыми огнями, меж высоток, под мостами над водной гладью, взмывала ввысь и спускалась к самой земле на бреющем полёте, к самой воде широкой реки, заключённой в бетон…

Брезжил рассвет, небо светлело, а ветер бил мне в лицо. Я была всемогуща, а всё внизу, что выхватывали из тьмы фонари автострад и зажжённые окна домов, было крошечным, незначительным, как детальки конструктора, вываленные на пол из старой облезлой коробки. Лишь круговерть света имела значение – вверх и вниз, как качели, в стороны и назад, яркие красные, жёлтые, пурпурные всполохи, стены многоэтажек, опоры мостов и мачты радиовышек, несущиеся мимо…

Над парком, тёмная лесная громада которого была расчерчена светлыми дорожками фонарей, я стала забавляться – спускалась вниз и чёрной тенью проносилась прямо перед мамочками с колясками, рвала с верхушек деревьев листья и швыряла их сверху на головы гуляющих компаний…

Это было легко и приятно, но потом я задумалась над смыслом. Ворон живёт сто лет, но каков смысл этой долгой жизни? Появиться на свет, опериться, несколько лет учиться летать, и всё ради чего?

— И ради чего всё это? — задала я вопрос невидимому собеседнику.

Мы стояли бок о бок с ним возле открытого кафе. Утреннее солнце ещё робко, но всё уверенней осыпало нас моросью косых розовых лучей. Собеседник не ответил. Несмотря на ранний час, часть столиков в курортном кафе была уже занята, какие-то люди в праздной летней одежде сидели и двигали ртами – жевали, говорили, целовались, сосали через трубочки коктейли…

Полная решимости, я вошла на террасу, сидящие люди смерили меня, очередную посетительницу, секундным безразличным взглядом, и их челюсти снова пришли в движение.

Отсюда открывался умопомрачительный вид на большую воду – голубая бесконечная гладь, тут и там вздымавшиеся острые рёбра прибрежных скал, неровная коса, увенчанная одиноким маяком, выдававшаяся в море, как будто город вцепился бледной костлявой лапой в убегающий океан, не желая с ним расставания…

Столики, столики, низкий кирпичный парапет, который можно было просто перешагнуть, да полтора десятка метров жухлой жёлтой травы – вот всё, что отделяло меня от стометровой отвесной скалы, о которую внизу с шорохом разбивались невидимые отсюда волны.

И я побежала – стремительно, напрягая мышцы спины, на которой своего часа ждали сложенные крылья. Прыжок через парапет – под ногами мелькает твёрдый камень. Некогда удивляться тому, что на нём, превозмогая всё, растет трава. Позади – удивлённый вздох десятков глоток, дюжины разинутых ртов, которые наконец-то перестали суетиться.

Я чувствую крылья, они расправляются и бьются о встречный ветер. Ещё мгновение, ещё один рывок – и под ногами ничего нет, – есть только барашки волн, вечно облизывающих скалу далеко-далеко внизу. Мощь трёхметровых крыльев безгранична, с каждым движением мышц они поднимаются и опускаются, разгоняя меня над волнами.

Маяк приближается, я делаю вираж, огибая его, и наконец чувствую сердцем солёный ветер и свободу. Внизу голубое, сверху синее – краски вечности…

Но с каждым взмахом пьянящее чувство свободы сменялось свинцовой тяжестью. Крылья, ещё недавно такие лёгкие, наливались невыносимой усталостью, приходилось напрягаться, я пыталась набрать высоту, но не могла. Секунды стремительного полёта – и высокие, гонимые далёкими штормами волны всё ближе.

«Не смотри вниз, не смотри…» — твердила я себе, глядя вниз.

Мир развернулся, сбоку мелькнул белый столп маяка, снова впереди – скала, каждый мой мускул напряжён и просит пощады, но я должна была вернуться на сушу или спланировать в воду, а там уж как-нибудь выберусь…

Зачем? Чтобы снова отправиться в рабство повседневности?

Короткий миг выбора – вниз или в сторону; серая скала, вырастающая перед взором, затмевающая собой всё… Я выбираю свободу! Сизый неровный камень стремительно заслонил собою всё. Хрусткий удар…

* * *

… И я открыла глаза. Ещё один удар – кажется, кто-то стучал по дереву. Внизу раздался ещё более настойчивый стук во входную дверь, а следом – ворчливый голос дяди Алехандро:

— Иду, иду! Кого это к нам принесло в столь ранний час…

Скрипнули плохо смазанные петли.

— Доброе утро, — вкрадчиво и вежливо произнёс знакомый голос. — Прошу прощения, что так рано, но мне нужно увидеть Лизавету. Она у себя?

Секундная пауза.

— Она спит.

— Ничего, я готов подождать.

— Подождать… Ну, присядьте вот здесь. Она отдыхает наверху, я её позову, если уже проснулась.

Шаркающие шаги по деревянным ступеням. Я вышла из комнаты навстречу дяде Алехандро, а он прильнул к моему уху и взволнованным полушёпотом сообщил:

— Там к тебе какие-то люди. Сердцем чую – бандиты! У тебя неприятности? Полицию вызвать?

— Не надо, спасибо большое, всё будет хорошо. — Я мягко коснулась морщинистой руки дяди Алехандро. — Я разберусь.

Спустившись вниз, я увидела Альберта – как всегда строгого и опрятного, – который вполоборота сидел на стуле в холле, положив ногу на ногу. Завидев меня, он улыбнулся и поднялся навстречу.

— Здравствуй, Лизавета. Прости, что прямо к тебе домой… Разговор есть, пойдём прогуляемся.

— Здравствуй, Альберт. Я безуспешно пыталась встретиться с тобой, а в итоге ты сам пришёл.

— До меня дошли вести. — Он со скрипом приоткрыл входную дверь. — Хорошие, и, как это часто бывает, вместе с ними пришли и плохие.

Я всё ещё чувствовала слабость, но с большим удовольствием вышла на веранду. На улице было ветрено, свежий прохладный пассат тут же подхватил меня под локти, словно хотел помочь удержаться, устоять на ногах. Альберт вышел следом за мной, а на верхней ступени, прислонившись к деревянной крылечной подпорке, стоял Рамон.

— Привет, совёнок. — Он приветливо улыбнулся. — Рад видеть тебя.

У крыльца стоял чёрный джип, за рулём сидел немногословный Пако с сигаретой в зубах и отрешённо глядел на бескрайнее поле пшеницы, волнами качающейся на ветру. Альберт взял меня под локоток и отвёл в сторону от двери.

— Ты молодец, Лиза, — вполголоса сказал он. — Я редко кому такое говорю, но вы с Марком за эти месяцы проделали огромную работу и оказали мне не одну неоценимую услугу. Марк сказал, что ты заболела. Надеюсь, ничего серьёзного? Если нужно, я определю тебя к лучшим врачам. Только скажи.

— Спасибо, мне уже намного лучше, — тихо ответила я. — Но мне нужен отпуск, я не чувствую в себе силы продолжать.

— Это одна из причин, по которой я пришёл к тебе. — Альберт достал из кармана изящный портсигар и выудил сигарету. Секундная вспышка плазменной зажигалки – и клуб дыма, выпущенный на волю, тут же снёс, смахнул порыв ветра. Альберт серьёзно посмотрел на меня и продолжил: — Мне стало известно, что у тебя какие-то давние счёты с некоторыми людьми на Каптейне. А кровная месть – дело святое… А сейчас всё как-то так совпало… Есть человек, который доставит тебя туда. Рамон хорошо поработал с тобой, так что ты вполне способна за себя постоять.

— Спасибо! Это отличная новость! И очень вовремя – я уже чувствую, как начинаю перегорать. Ты ведь, наверное, знаешь, что двигало мною всё это время…

Я воспрянула духом – покрытая пылью времени цель вновь вырастала на горизонте, придавая силы для движения вперёд.

— Да, я всё о тебе знаю. Но не думай, что месть – это твоё жизненное предназначение. Ты будешь нужна мне здесь, когда всё закончится. — Альберт выпустил ещё один клуб дыма. — А за перелёт придётся отдать кругленькую сумму, сама понимаешь…

— Это нестрашно, я успела накопить за это время.

— В таком случае, завтра к десяти утра тебя будут ждать у въезда на южный карьер. Не опаздывай.

— Альберт, ещё кое-что…

Меня осенило. Всё, что я делала до сих пор, приносило лишь смерть и горе. Мне отчаянно захотелось сделать в этой жизни хоть что-то чистое, что-то хорошее, и я вспомнила разговор в автобусе и одинокую беспомощную старушку, которая когда-то дала моей жизни направление. Альберт вопросительно поднял бровь, и я сказала:

— Есть одна пожилая женщина… Я знаю только имя, но ты сможешь её найти. Все деньги, которые у меня остались, передай ей, хорошо? Её зовут Долорес Бланк.

— Долорес Бланк, — кивнул Альберт.

Борясь с порывом броситься ему на шею, я протянула руку. Альберт галантно пожал её, развернулся и направился в сторону машины. Повернувшись к Рамону, я выпрямилась и выполнила сэнсэй-ни рэй. Тот снова тепло улыбнулся и поклонился в ответ.

— Задай им там жару, Лиза, — напутствовал он. — Пусть и на Каптейне слагают легенды о «Фурии из Олиналы».

Спустившись по ступеням, они сели в джип, и тот с рёвом устремился прочь. Я же, окрылённая, побежала наверх, в свою комнату. Мне предстояло собраться в дорогу, и я решила не откладывать это на вечер…

* * *

Меловой карьер был окружён пустырями – редкие низкорослые рощи вокруг вырубили под расширение добычи, но этого так и не случилось. Более того – сейчас карьер простаивал, наполняясь мутной дождевой водой, а всю технику отсюда давно вывезли. То ли нашли более подходящее место для добычи, то ли добыча стала экономически невыгодной.

Ещё с подъездной дороги я увидела космолёт, который стоял на гребне холма, чуть накренившись, и блестел на солнце. Я восхищённо разглядывала сияющий борт с многочисленными неровностями, техническими лючками и люками, задраенными прямоугольными иллюминаторами, пока Марк аккуратно вёл машину, стараясь не увязнуть колёсами в жидкой, раскисшей после ночного ливня почве.

— Я полечу с тобой, — заявил он.

— Нет, Марк, это моя война. Я очень ценю нашу с тобой дружбу и всё то, что ты для меня делаешь, но ты нужен здесь, — сказала я, положив ладонь ему на предплечье. — Дядя Алехандро без тебя не справится.

Вперив взгляд в дорогу, Марк был хмур, как туча. Мы подъезжали к месту назначения. Корабль нависал сверху массивными размашистыми крыльями. Марк припарковался прямо под одним из них, в тени, и я выбралась наружу. Оглядевшись по сторонам, я не заметила никакого движения вокруг – корабль стоял недвижимо, словно был брошен здесь. Степной ветер подвывал, осторожно ощупывая, пробуя на вкус и на вес стальную махину, и, убедившись в том, что поднять её ему не под силу, разочарованно летел дальше.

Мне уже показалось было, что мы приехали слишком рано или вообще не туда, как вдруг раздалось жужжание, и прямо передо мной вверх поднялся сдвижной люк. Наружу выполз автоматический трап, и вновь воцарилась тишина. Из корабля никто не вышел. Я неуверенно обернулась к Марку – тот стоял, сунув руки в карманы, и выглядел каким-то растерянным.

— Марик, мне пора, — сказала я.

— Ага… Ну, иди сюда скорее, сестрёнка…

Он заключил меня в объятия и, похоже, совсем не хотел отпускать. Он держал меня и держал, а я тихонько похлопывала его по спине. Вспомнив, что хотела сказать, я напутствовала:

— Марк, присмотри за дядей Алехандро. Что-то он сдал в последнее время… И не бери у бурёнки больше пяти литров в день, а то потом удой падает…

— Лиза, как управишься – сразу домой! — Он отпустил меня, достал из кузова пикапа коричневый рюкзак и протянул мне. — Мы будем тебя ждать!

— Хорошо. Договорились.

Я набросила рюкзак на плечо, развернулась и стала подниматься в тёмный зёв входного люка. На самом верху, оглянувшись, увидела, как Марк машет мне рукой. На моих глазах выступили слёзы, и я помахала ему в ответ. Лестница поднялась, дверь трапа лязгнула, отрезая меня от Марка, и замерла в пазе. Позади послышался шелест и какие-то механические звуки. Я резко обернулась – из бокового прохода выехало нечто на гусеницах и, повернув ко мне корпус, утыканный манипуляторами, прошелестело из динамиков старческим голосом:

— Ну, здравствуй, Лиза, давно не виделись…

Меня словно ударило молнией. Из глубин памяти вынырнули воспоминания о Кенгено, пустой заснеженной посадочной полосе и последнем корабле, который ушёл в небо прямо из-под носа. Холодный угол терминала, и этот скрипучий голос: «Не смей мне тут засыпать!»

— Дядя Ваня?!

— Он самый, дочка, он самый. Воистину, пути Господни неисповедимы.

В глазах потемнело. Голос мой, неожиданно для самой себя, стал тихим и опасным:

— Скажи мне одну вещь, старый хрыч, пока я не вырвала твои конечности и не запихала их в твоё жестяное брюхо – почему ты бросил меня там, на Каптейне?

— Я надеюсь, ты простишь меня за это. — Механизм развёл руками-манипуляторами. — Ничего личного – просто я был там проездом, а возиться с девочкой-калекой мне было совсем не с руки. Поэтому я выбрал место поспокойнее, дал на лапу кому надо и оставил тебя под присмотром хороших людей.

— Хороших людей?! — Мои кулаки рефлекторно сжимались и разжимались.

— Не думал я, что всё выйдет так, как вышло. — Дядя Ваня откатился чуть назад. — Но теперь-то мы с тобой воздадим за это кому следует, правда ведь? Не кипятись, родная. Пойдём, лучше выпьем чаю с печеньем… Надюша, накинь маскировочное поле, и взлетаем! Курс на Врата!..

… Машина исправно работала, покачиваясь и ныряя в воздушные ямы, а я каждые несколько секунд взволнованно поглядывала на индикатор заряда – аккумулятор быстро разряжался на холоде и теперь показывал минимум. Лететь оставалось считанные минуты, и я мысленно повторяла: «Тяни, друг, тяни. Я в тебя верю… Тяни…»

На высоте лютый мороз кусал тело прямо сквозь одежду, стальной ветер бился в обтекатель шлема, и мне казалось, что Марк примёрз ко мне – настолько плотно он прижимался, сидя позади без единого движения.

Слева, из-за горизонта поднималась круглая Луна. Огромная и иссиня-белая, словно бледное лицо покойника, она пристально следила за гравициклом – маленькой чёрной точкой, рассекающей ясное ночное небо. Внизу расстилались бескрайние горные цепи, искрились посеребрённые луной пруды и озерца, отражали и рассеивали лунные блики сонные снежные поля.

Мы летели на свет, желтоватым облачным заревом поднимавшийся из ущелья. Там, далеко впереди, сквозь облако прорывались яркие разноцветные сполохи салютов, бесшумных с этой высоты, и вскоре за очередной невысокой горной грядой показались огни. Рассыпанный по долине посёлок замер, застыл в ожидании Нового Года, а на улицах его тут и там перемигивались вспышки фейерверков. Люди гуляли. Люди с нетерпением ожидали чуда, из года в год так и не происходившего, но это не мешало людям верить и ждать…

Вдоль кромки посёлка протянулись две бетонные платформы с короткими крытыми навесами и скреплявшим их надземным переходом. Два магнитных жёлоба, запертые меж тускло освещённых продолговатых площадок, тёмными лентами исчезали во тьме. Умоляюще глядя на мигающий индикатор заряда, я устремила гравицикл вниз, к станции. Машина мягко спланировала, и мы приземлились возле небольшой двухэтажной башенки у торца платформы. Я сняла шлем и слезла с ховербайка, а дрожащий от холода Марк воскликнул:

— Никогда! Никогда больше не поеду в Содружество! Такая зима – не для людей…

Он переминался с ноги на ногу, прыгал, скакал и махал руками, пытаясь согреться, а я тем временем сверилась с часами на тактической линзе.

— Поезд будет здесь через двадцать минут. Думай, голова, думай… Как нам попасть внутрь?

— Как-как, догоним его на твоём драконе и возьмём на абордаж. Если не околеем, конечно.

— Это бред, — фыркнула я. — Поезд как минимум мониторят, а если с «Интегрой» на хвосте мы сцепимся ещё и с полицией…

— Но у нас же есть билеты.

— Они не дают право на взлом и незаконное проникновение. Не говоря уже о том, что заряда батареи едва хватит, чтобы завести движки. Какие тут гонки? Думай, думай…

Рядом возвышалась башенка, в небольшом оконце на втором этаже горел робкий свет. Это же диспетчерский пункт! В десяток прыжков взобравшись по серпантинной лестнице, я постучала в аккуратную деревянную дверь. С той стороны донёсся раздражённый голос:

— Михална, опять ты что ли?! Входи, открыто!

Я толкнула дверь. Внутри, забросив ноги на контрольную панель, в кресле лениво развалился мужичок преклонных лет. Жёлтый жилет висел на спинке кресла, в углу мерцал жидкий кристалл плоского телевизора, а мужчина держал в руке банку пива. Увидев меня, он спохватился, поставил банку на пол, протёр глаза и спросил:

— Тебе чего?

— Мне нужно попасть на транзитный поезд. Билеты есть.

— Так чего не села там, где положено?

— Я опоздала, пришлось догонять на другом транспорте. Удалось опередить его немного, и теперь мне нужна ваша помощь.

— Опередить маглев? — Он потёр затылок. — Тебя что, с самолёта сюда сбросили? Хватит мне зачёсывать. Иди по своим делам и не мешай работать!

— Это вопрос жизни и смерти. Я не могу уйти, я должна попасть на поезд.

— Я не могу тебе ничем помочь. — Он снова взял банку пива и отвернулся к телевизору.

Закипая, я размышляла, не затолкать ли ему эту банку в глотку, но пришла к выводу, что этим делу только навредишь. Вздохнув, сунула руку в карман, достала брелок и положила его на широкую приборную панель перед мужчиной. Диспетчер поднял на меня вопросительный взгляд.

— Там, внизу стоит гравицикл, — сказала я. — Теперь он ваш. Нужно только зарядить батарею.

Скрипнуло кресло. Мужчина молча поднялся, приоткрыл дверь и выглянул наружу.

— Не шутишь?

— Мне не до шуток, — твёрдо ответила я.

Вернувшись за пульт, диспетчер набрал код, вывел на дисплей карту, что-то проверил в графике на мониторе и взял лежащую тут же гарнитуру.

— Двенадцатый скорый, вызывает Горно-Алтайск, приём… Пароль: «северный олень сбросил рога»… Слушай, двенадцатый, нужна экстренная остановка. Очень важный пассажир… Очень-очень, с самого верха… Опоздунья – не то слово… Да, билет есть… Спасибо. С Наступающим!

Повернувшись ко мне, он сообщил:

— У тебя будет двадцать секунд на посадку.

— Благодарю. Если что – вы меня не видели, и мы вас не знаем.

— Мне всё равно. Занимайтесь своими делами, — отмахнулся он и вернулся к просмотру, тут же забыв и обо мне, и о лежащем рядом с ним ключом от «Хускварны»…

* * *

Со стороны тёмных гор, едва выхваченных лунным светом из ночного мрака, неспешно приближаясь и переваливаясь по покатым склонам, раздавался нарастающий электрический гул. Мы стояли на совершенно пустой платформе. Из низины, где расположился посёлок, доносились крики, в небо взметались искрящиеся фонтанчики фейерверков. Я беспокойно оглядывалась на горы и посматривала в небо – не появятся ли в ночном небе огни преследователей.

Словно из ниоткуда показался луч прожектора, прошивающий темноту на многие сотни метров вперёд, и на высоте полуметра от земли из тьмы выплыла гладкая округлая морда головного вагона скорого поезда. Мимо, над нашими головами, замедляясь, поплыли лощёные кремовые бока со светящимися изнутри окнами. Наконец, поезд остановился, со свистом приспустился, а дверь ближайшего вагона гостеприимно отворилась.

Выдвинулся трап, и на платформу вышел проводник с каменным лицом. Сверив данные электронных билетов с нашими фальшивыми удостоверениями оперативных работников, он опасливо покосился на пристёгнутую к моему бедру кобуру, затем протянул было руку, чтобы взять сумку у Марка.

— Спасибо, я сам, — отстранился тот.

Мы забрались в вагон, кондуктор поднялся следом, задраил дверь, после чего приглашающим жестом указал в сторону коридора:

— Купе номер восемь, предпоследнее. Проходите, пожалуйста. Вам чай принести?

— Нет, спасибо, — отрезал Марк. — Лучше скажите, есть у вас тут вагон-ресторан?

— Да, через один по ходу движения.

— Спасибо большое…

Коридор. Тот самый, из последнего видения! Эти же лёгкие занавески мерно покачивались на окнах, за которыми набирали скорость наряженные снегом ели. Одна за другой отсчитывались одинаковые сдвижные двери. Томас показал мне именно это место, сомнений быть не может – а значит, мы на правильном пути.

Купе было довольно просторным. На четыре места мы с Марком были в нём единственными обитателями, да и в вагоне царила тишина. Лишь из противоположного конца узкого коридора раздавался чей-то неразборчивый диалог и детские вскрики – похоже, кроме нашего занято было ещё буквально одно-два купе. Я присела у окна, глядя вниз, на безмятежный посёлок. Люди пускают салюты, открывают шампанское, жгут бенгальские свечи, садятся за накрытый стол с родными. Одни мы в темноте бежим куда-то, совершенно уже непонятно зачем…

Поезд мягко тронулся и начал набирать скорость. Интересно, как там дядя Ваня и профессор Мэттлок? Надеюсь, они живы… Телефон я сломала и выбросила ещё у гостиницы, но мне непреодолимо хотелось услышать их голоса. И ещё сильнее мне хотелось задать Мэттлоку один единственный вопрос: «Что нас ждёт?»

Марк уже забросил сумку наверх, в багажное отделение, и сидел напротив меня, провожая взглядом горное поселение.

— Лиз, пойдём в ресторан? — предложил он. — Честно – я уже не помню, когда мы последний раз были в ресторане. Хоть в каком-нибудь, самом захолустном. Да и есть очень хочется…

Нужно было отвлечься, к тому же желудок и правда напоминал о себе, поэтому я согласилась, и мы, заперев купе, направились в сторону головы состава. Пара пьяненьких вечерних пассажиров, встретившихся нам в коридоре, опасливо уступили дорогу – наш вид резко контрастировал с атмосферой праздника, царившей в воздухе…

* * *

Мы сидели с Марком за уютным столиком светло-коричневого дерева, а за окном неслись тёмные силуэты холмов, тая в снежной кутерьме, которую поезд поднимал, проносясь над магнитным жёлобом. Я отставила в сторону пустую тарелку из-под говяжьего жарко́го и теперь наслаждалась бокалом красного вина, бутылку которого за дополнительную плату нам выдал услужливый бармен.

— А ведь раньше поезда ходили по железным рельсам, — задумчиво сказала я. — Мне кажется, было что-то такое в перестуке колёс. Что-то тёплое, родное. Сложно объяснить…

— Я фнаю, фто это было, — промямлил Марк, прожёвывая очередной кусок. — Это была стабильность. Тутух-тутух… Всю дорогу одно и то же, никаких неожиданностей. Для тех, кто ценит надёжность и стабильность, лучшего звукового фона и не найти…

— Кое-где до сих пор используются старые железные дороги, например, в Индии, — вспомнила я факт из электронной энциклопедии. — Надо будет однажды прокатиться, я ведь никогда так не путешествовала. Я даже в маглев села впервые в жизни…

Через некоторое время ощутимо нетрезвый Марк, в одиночку выпивший вторую бутыль вина почти целиком, доедал салат. На установленной под потолком плазменной панели бесшумно раскрывали рот и скакали какие-то эстрадные певцы, похожие на павлинов в своих причудливых сверкающих нарядах. Все улыбались, хлопали в ладоши и веселились – в общем, изо всех сил создавали имитацию банкета и развлекали благодарных зрителей как могли. Вытерев рот салфеткой, Марк заплетающимся языком пробормотал:

— Лизка, прости меня, дурака, за то, что я раньше не сказал…

— Что не сказал?

— Ну, что я тебя люблю. Не только как сестру, понимаешь?

— Марик, ты просто выпил лишнего, вот тебя и понесло. На вот, закуси… — Я пододвинула к нему тарелку с сыром.

— Не-е-ет, нет, нет. Я почти трезв. И я хочу, чтобы ты знала – когда мы выберемся из этой передряги, я сделаю тебе предложение!

Я покосилась на бармена. Тот украдкой поглядывал на нас с хорошо спрятанной улыбкой на губах, и мне вдруг стало неловко.

— Марк, давай не сейчас, а? Ты меня ставишь в дурацкое положение.

— Прости, я знаю, — пьяно улыбнулся он и со звоном уронил на пол вилку. — И ты наверняка мне откажешь, но я всё равно тебя люблю. Ты такая классная…

Я покачала головой и уставилась в окно.

— Заведём детей, — мечтал Марк, — Троих. Мальчика и двух девочек. Построим домик где-нибудь в глуши…

— Заведём, — фыркнула я. — Это тебе не домашние животные, Марк. Это огромная ответственность. И если уж ты решаешься на этот шаг, нужно всегда быть с ними рядом.

Со стороны раздался хорошо поставленный голос, и я обернулась. Бармен включил звук на видеопанели, с которой прямо на нас смотрел немолодой уже мужчина приятной наружности в строгом костюме и произносил новогоднюю речь. Вечно живая традиция – председатель Правления Конфедерации заранее записывал обращение к гражданам, которое потом силами искусственного интеллекта перерабатывалось в языковые адаптации и транслировалось по всем каналам в каждый телевизор – на том языке, который установлен в настройках конкретного прибора.

Главный человек в Конфедерации неизменно, из года в год желал процветания, успехов в работе и счастья в личной жизни всем людям, их родственникам и детям. Приятно было услышать тёплые слова, но после энного раза это уже, наверное, несколько приедалось. На экране тем временем показались гигантские часы, отмерявшие секунды до начала следующего года. Марк спохватился и неожиданно ловко разлил остатки вина по бокалам – поровну.

— С Наступающим тебя, Марк! — Я подняла бокал. — Пусть это звучит банально, но я рада, что ты рядом, и очень хочу, чтобы Новый Год унёс все наши треволнения с собой… И я очень надеюсь, что дядя Ваня и профессор сейчас живы, здоровы, и их жизни ничего не угрожает.

— Ну, будем!

Легонько звякнули бокалы. Залпом допив вино, Марк едва разборчиво промямлил:

— Что-то я уже плыву. Пойдём, киса, проводишь меня до купе? Мне надо вздремнуть, устал я за сегодня.

— Эх, Марик, Марик… Новогодняя ночь только началась, а ты уже нажрался в кашу…

Мы встали и, провожаемые хитрым прищуром бармена, вышли из ресторана. Добравшись до нашего купе, я сгрузила тело на койку, а сама вышла в коридор и встала напротив окна.

Скрипнула дверь в тамбур, я повернула голову и увидела седобородого старика в красной шубе и шапке. Он держал в одной руке посох, а в другой – увесистый мешок. Мир вокруг шатался и ходил ходуном, за окном мелькали тени, а спереди, прямо из крошечного тамбура вместо ряженого Деда Мороза на меня быстро надвигалась угольная чернота… Я моргнула, и наваждение исчезло. Поравнявшись со мной, ряженый пробасил:

— С Новым Годом, девушка!

— И вас так же, — одними губами прошептала я в ответ, цепенея во власти странного наваждения.

— С новым счастьем! — Мимо прошла Снегурочка в голубой шубе, а Дед уже отодвинул створку купе в противоположном конце вагона и загремел:

— Здравствуйте, дети! Хорошо ли вы вели себя в прошлом году?!

— Да!!! — раздался из купе возбуждённый ребячий гомон.

Снегурочка с Дедом Морозом скрылись внутри, а я, усмехнувшись про себя, вернулась к созерцанию ночного мрака. Снова скрипнула дверь. Вот же людям не спится, подумала я, и, повернувшись, увидела, как со стороны тамбура уверенными шагами ко мне приближается затянутая в облегающий угольно-чёрный костюм точёная женская фигура. Лицо фигуры в боевом облачении было полностью скрыто тактической маской.

Я успела машинально встать в стойку, и тут же молниеносный взмах длинного кинжала рассёк воздух прямо перед моим лицом. Я рефлекторно отскочила назад. Места для манёвра не было – с двух сторон меня ограничивали стены. Сделав удачный выпад, я выбила из её рук кинжал, и тот со звоном упал в проходе. Она бросается вперёд – я делаю встречный подкат. Ухватив её за руку, упираюсь ногой в живот и швыряю её через себя. Послышался звонкий удар, стало темнее, и сверху на меня посыпались осколки стекла от разбитой лампы, а она, ловко извернувшись, уже стояла на ногах. Засвистели кинетические усилители.

Она надвигалась на меня, осыпая почти незаметными глазу ударами, которые я едва успевала отбивать. Секундное замешательство – и я тут же пропускаю мощную атаку с ноги в живот. Отлетев назад, к предбаннику коридора, с размаху бьюсь позвоночником о ручку двери в тамбур – перед глазами тут же рассыпаются звёзды, и меня складывает пополам. Дура, идиотка, не надо было пить! Где твоя реакция?! Ещё и чёртов отходняк от «Персистенса»! Нужно было взять с собою дозу…

— Эй, ты, чучело! А ну, сюда! — раздался крик Марка, и по барабанным перепонкам забили оглушительные выстрелы, а в противоположном конце вагона кто-то истошно завизжал.

Разогнувшись, вижу, как моя противница прикрывает рукой лицо. Пули, попадая в её тело в упор, со свистом высекали искры, она стремительно подняла с пола продолговатый кинжал и сделала резкое движение. Коротко вскрикнул Марк, через секунду существо уже неумолимо надвигалось на меня, и я поняла – это не человек. Передо мной киборг, стопроцентный механик, полностью модифицировавший своё тело.

Я открыла дверь в тамбур и стала пятиться в узкое помещение. Спустя мгновение я вновь отбиваю атаку кинжалом, и мы сцепляемся в клинче. Назад! Вырвавшись и увернувшись от клинка, я молниеносно выхватила свой пистолет и практически в упор высадила в чёрную грудь полдюжины пуль.

Узкое помещение заполнил грохот и свист – одна из пуль срикошетила прямо в стекло, тут же покрывшееся трещинами от перепада давления. Вновь секундное промедление – и я получаю резкий и неожиданный удар в низ живота, отправляясь на пол тамбура. Пистолет, стуча по полу, летит куда-то в угол, а помещение заполняет яростный вой ветра, рвущегося сквозь простреленное стекло.

Боль, взорвавшаяся где-то в желудке, была невыносимой – от неё заложило уши. Обнаружив себя на четвереньках, я сплюнула на железный пол сгусток крови и подняла голову. Киборг стоял надо мной, сжатый в чёрном кулаке окровавленный кинжал наливался белым свечением. Короткий замах, хлёсткое движение сверху вниз – и я лишь успеваю выставить руку, чтобы защититься. Звон и нечеловеческий скрежет доверху заполнили тамбур, переливаясь через его края. Яркая вспышка боли на мгновение затмила сознание, и эндоскелет моментально отключил все рецепторы, чтобы не перегрузить мозг.

Я видела свою конечность, отрубленную по локоть. Будто в замедленной съёмке, она плыла по воздуху в сторону, а из руки бессмысленно и нелепо брызнули какие-то жилы и провода. Два оплавленных обрубка биотитановых костей торчали наружу, испуская горячий пар на холодном воздухе…

Возвышаясь надо мной, неспешным движением существо сняло маску и обнажило симпатичное лицо молодой девушки с большими тёмными глазами. Я смотрела в это лицо сквозь красную болезненную пелену, и оно казалось мне чудовищно знакомым. Эти чёрные короткие волосы, чуть курносый нос… «Ох, милая моя, на тебе лица нет…»

— Вера, — побелевшими губами прошептала я.

Вера опустилась рядом со мной на одно колено и отчеканила:

— Я и не надеялась увидеть тебя вновь. Столько времени прошло… Ты ведь тогда сбежала, оставив нас на растерзание бандитам, и мы даже не успели попрощаться.

— Я хотела привести помощь, но… Было уже поздно…

— Возможно, ты и хотела, хотя мне в это слабо верится. Впрочем, они убили не всех. Кое-кому повезло выжить. — Взгляд её на мгновение стал отрешённым, она как будто что-то вспомнила. — Знала бы ты, через что мне пришлось пройти… Однако, теперь всё позади, и я нашла своё место в жизни.

— «Интегра»? — Я поморщилась от пронзительной боли. — Во что они превратили тебя? Ты стала машиной смерти…

— Как и ты. Неужели ты ещё не поняла этого, наивная дурочка? Мы с тобой всё это время шли параллельными путями, и теперь наши дороги пересеклись. — Она улыбнулась одними губами, тёмные неморгающие глаза оставались совершенно неподвижными. — Ты останешься здесь, а я пойду дальше… Мне нужно закончить начатое…

Замах – и я, приготовившись к гибели, зажмурилась. Кинжал с силой вонзился в мою уцелевшую механическую ладонь, пригвоздив руку к полу. Вспышка яростной боли – и я на мгновение теряю сознание. Растянувшись на грязном металлическом полу, я слышала, как дверь открылась. Вера вышла из тамбура внутрь вагона, послышались хлопки. Вьюговей свирепо выл, заметая небольшое помещение тамбура мелким снежком.

Она заберёт «Книгу»! Я должна помешать ей!

Нужно было сняться с уже потухшего плазменного кинжала, и я, кое-как извернувшись, поджала под себя ноги. Кинетический усилитель включился со второго раза, и я что было сил ударила по торчащей из ладони рукояти. С третьего удара железка переломилась и со звоном отлетела в сторону.

Стиснув зубы, со скрежетом я сняла ладонь с кремниевого лезвия. Полностью перебитые средний и безымянный пальцы безвольно болтались, но оставшиеся три я ещё могла сжать в кулак. Доползла до пистолета в углу, как раненый зверь до логова, и, с трудом совладав с дрожью, сунула его в кобуру. Попыталась встать, облокотившись о холодную стену. Тело выкрутил спазматический кашель, и рот моментально наполнился тёплой, солоноватой медью. Судорожно отплёвываясь, я кое-как разогнулась, ощущая, как мир плывёт на волнах боли.

В глазах сгущалась чёрная пелена, сквозь которую я должна была пробиться. Остановить её… Во что бы то ни стало…

В полумраке коридора никого не было – лишь призрачно мерцала, повиснув на проводе, сорванная с потолка лампа, отбрасывая на стены пляшущие тени. Дверь в наше купе была распахнута настежь. Я вошла внутрь, и сердце просто остановилось.

На койке полусидел Марк, а лицо его было не разбито – оно было стёрто, превращено в кровавую маску, с которой лишь тёмные впадины глаз смотрели в никуда. От подбородка через всю грудь зиял глубокий, поперечный разрез, из которого на его колени стекала тёмная, почти чёрная в этом тусклом свете река. В сломанной руке, из которой сквозь куртку торчала окровавленная кость, он всё ещё сжимал пистолет. Ствол едва дымился, как эхо последнего выдоха.

Я рухнула на колени рядом с Марком, не чувствуя удара о пол. Коснулась его плеча – под курткой тело было тёплым, совсем живым. Из глаз, против воли, хлынули слёзы, горячие и бесполезные.

— Марк, пожалуйста, живи, — прошептала я, и голос мой был чужим, детским. — Я сейчас… Я кого-нибудь позову…

Но кого?! Кто в этом стальном гробу, несущемся сквозь ночную пустоту, мог помочь?! Марк шевельнул губами. Изо рта вырвался не звук, а хриплый, клокочущий выдох, и на губах его выступили алые пузыри.

— Я… попал… ранил… — едва слышно хрипел он – и каждый слог был для него мукой. — Сейчас… Догоним… Отдышусь только…

Он издал влажный, свистящий звук, и последний пузырь лопнул, оставляя на губах кровавую росу. Его грудь с шумом опала, как сдувшийся мех – и больше не поднялась. Всё затихло.

— Марк! Не уходи! — крикнула я, но крик застрял в горле, превратившись в хрип.

Он не ответил. Он был недвижим, а я, обессиленная, стала бить его по колену своей единственной целой рукой – тупо, методично, будто отбивая ритм, который должен пробудить его сердце. Его тело безвольно дёргалось в такт этим глухим ударам, как марионетка.

— Слышишь?! Не смей уходить! — умоляла я, уже не веря, что меня кто-то слышит. — Не умирай, сволочь ты такая! Не оставляй меня одну!

Но он ушёл, ушёл… Это был факт, твёрдый и неоспоримый, как камень в груди. Он ушёл и больше не вернётся! Как же так?! Взаперти сидит щенок, на дверях висит замок… Все ушли до одного, в доме заперли его… Все ушли, и Марк ушёл… Прямо как в том сне, от которого я проснулась в холодном поту…

Я уткнулась лицом в его колени, в мокрую от крови ткань, и замерла. Сидела, уставившись в одну точку на грязном полу, и слушала лишь собственное дыхание – хриплое, порывистое, звук гибнущего от голода зверя в брошенной клетке. И тогда внутри что-то треснуло, совсем тихо, как ломается тонкая льдинка. Что-то окончательное.

Кое-как ухватившись за столик, я поднялась на ноги. Мир качнулся. Взглянула на Марка в последний раз – на эту неподвижную, изуродованную статую того, кто был мне братом, другом, якорем. Вышла в коридор.

Сделала несколько неровных шагов в сторону тамбура и остановилась, будто упёрлась в невидимую стену. Тудух-тудух… Тудух-тудух… Ритмичный стук колёс заполнял тишину… Да нет же, каких колёс в маглеве… Это било моё собственное сердце, отчаянно и глухо, отдаваясь в висках похоронным маршем.

Непослушными пальцами я вытащила пистолет из кобуры, почувствовав знакомую тяжесть. Приставила холодный, круглый ствол к виску. Металл был ледяным, почти обжигающим. Большой палец сам щёлкнул предохранителем.

Я стояла так, пошатываясь в такт движению вагона, и за стеклом, как плёнка старого немого кино, проплывали белые, безжизненные холмы. А в голове, против воли, замерцали клочки воспоминаний. Лазурное море, в котором мы с Марком хохотали, как дети. Добрые, усталые глаза дяди Алехандро. Чистый горный ручей с водой, которая напоминала мне, что я жива. Белые снежки, летящие в морозном воздухе. Отто рядом со мной в желтоватой траве. Пряный, острый запах одеколона в каюте Марка, когда он обнимал меня вчера…

Взаперти сидит щенок, на дверях висит замок… Пора выпустить его. Выпустить наконец на волю.

Я что было силы зажмурилась, сминая последний, предательский кадр, и надавила на спусковой крючок…