Тишина была прежде всего.

Она царствовала в пустоте, простиравшейся между рождением и гибелью миров. Она была свидетельницей того, как разрывались зародыши реальностей, выплёскивая в небытие реки первозданного огня. В этом хаосе, в кипящем котле материи и антиматерии рождались силы, что сшивают ткань мироздания, и частицы – кирпичики грядущих галактик.

И всё это происходило в полном молчании.

Первый атом водорода, хрупкое дитя остывающей Вселенной, возник беззвучно. Первые звёзды, могучие титаны, зажигали свои термоядерные печи в величественной, безмолвной пустоте. Они были огромны и прожорливы, им нужно было так много водорода, что планетам вокруг них просто не оставалось места. Они жили быстро, умирали ярко и разбрасывали по космосу пепел, из которого должны были родиться миры.

И всё это – под аккомпанемент абсолютной, всепоглощающей тишины.

Следом за ними пришли другие. Те, что научились использовать не только водород, но и углерод, азот, кислород – тяжёлый пепел первых. Их пламя горело тише, но дольше, они были меньше, но терпеливее – и у них были планеты. Потому что они не просто сжигали себя, но катализировали жизнь.

Звук – лишь локальная случайность. Мимолётный сбой в безмолвии, порождённый стечением триллионов обстоятельств. Мы, рождённые в мире вибраций, настолько срослись с ними, что, оглохнув, теряем почву под ногами. Но даже в полной глухоте мы слышим эхо собственного тела – стук сердца, шум крови в висках.

А по ту сторону бытия – вновь царит та самая, изначальная тишина. Та, что была до начала и будет после конца. Я знала это. Как знала и другое – что где-то в самой гуще этой тишины, упрямо и глухо, продолжает биться моё сердце. Оно, необъяснимо черпая силы из ниоткуда, всё ещё сжималось и разжималось, проталкивая сквозь меня жизнь. Оно наотрез отказывалось сдаваться.

* * *

… — Джей, мой хороший, — прошептала я, прижимаясь к косматой собачьей голове. — Как же я обожаю наши с тобой прогулки…

Сколько мы здесь? Миг? День? Тысячелетие? Время стекало с нас, как вода в эпицентре дождя, оставляя лишь ощущение вечного «сейчас». Я не могла надышаться этим воздухом, этим покоем. Не было больше кошмаров. Не было пауков, подвалов, ржавых решёток, страшных химер и чудовищ. Всё это растаяло без следа, потому что со мной был Джей.

Белым мохнатым изваянием лежал он рядом, высунув алый язык, и наблюдал за феньком на том берегу. Длинноухая лисица припала к воде, утоляя жажду, но её тёмные глаза-бусинки были прикованы к нам. Готовая в любой миг сорваться с места и исчезнуть в зарослях.

Я знала дорогу наизусть: от дома на край поля, нырнуть в тёмный, бесконечный лес, обогнуть кусты скумпии… И вот он – изгиб ручья, заросший сочной травой, где вода лениво увлекала вниз по течению опавшие листья и юрких водяных паучков…

Я лежала на животе, беззаботно болтая ногами в воздухе, и в который раз пыталась одолеть «Маленького Принца». Но буквы на пожелтевших страницах сегодня плыли, сливаясь в серые пятна, и я лишь делала вид, что читаю, водя пальцем по строчкам, смысл которых утекал, как вода сквозь пальцы. Джей внимательным и зорким стражем надёжно оберегал меня от всех опасностей этого мира.

Сзади затрещали кусты. Я знала, что она придёт – как всегда, когда мои мысли слишком долго кружились вокруг того болота. Она приходила сюда – к чистой воде, что текла назло былому. Каждый раз садилась на берег, свешивала ноги, и вода стягивала с грубых башмаков бурую болотную ряску, унося душные видения.

Зашелестела трава, и рядом со мной, скрестив ноги, присела Элизабет Стилл, одетая, как обычно, в свои привычные пыльные полусапоги, джинсы и куртку с меховым воротом. Она подкидывала в воздух и сноровисто ловила красноватую шишку дерева гинкго.

— Всё ещё валяешься здесь? — задумчиво спросила она. — Никак не решишься? То там, то тут, бродишь неприкаянная. Дома-то, наверное, уже обед остыл…

— Слушай, Элли, ты прости, — выдавила я. — У меня ничего не вышло. Я не смогла…

— Оставь это, Волкова, мы с тобой и так всё понимаем. Т-с-с… Посмотри… — Элизабет указала пальцем на лисичку, которая оторвалась от воды и, глядя на нас, застыла статуей. — Фенёк вышел к нам. Не впервые – я уже видала его раза три или четыре. Они с твоим псом подружились бы. Джей, кажется, уже освоился с такой компанией.

Она потрепала пса за загривок.

— Лис может остаться здесь жить, если его не спугнуть, — тихо сказала я.

Украдкой взглянув на длинноухую лисицу, которая лежала, вытянув вперёд лапки, до мельчайших подробностей копируя позу Джея, я вновь вспомнила о том, что собиралась сказать.

— Элли… — снова начала я.

Она положила ладонь на моё запястье – точно так же, как на краю того болота.

— Прекрати это, — твёрдо и уверенно приказала она полицейским тоном. — Вины нет. Есть только факт: ты дала слово не забывать меня – и сдержала его. В нашем ремесле это дороже любой индульгенции. Не превращай память в самоистязание. Это непрофессионально.

Я не ответила и машинально уткнулась в книгу, чтобы сбежать в текст.

«… Лис замолчал и долго смотрел на Маленького Принца. Потом сказал:

— Пожалуйста… Приручи меня!

— Я бы рад, — ответил Маленький Принц, — но у меня так мало времени. Мне ещё надо найти друзей и узнать разные вещи.

— Узнать можно только те вещи, которые приручишь, — сказал Лис. — У людей уже не хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и потому люди больше не имеют друзей. Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!

— А что для этого надо делать? — спросил Маленький Принц.

— Надо запастись терпеньем, — ответил Лис. — Сперва сядь вон там, поодаль, на траву – вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга. Но ты с каждым днём садись немножко ближе…»

Я подняла глаза. Противоположный берег был пуст, фенька и след простыл. И Элли исчезла, лишь на траве лежала бордовая шишка гинкго. Нераскрывшаяся. Скоро тепло заставит её распахнуться, выпустив семена. Прорастут ли они? Или утонут? Или, быть может, уплывут с этим ручьём далеко-далеко, в мёртвые пески?

Я захлопнула книгу, так и не дойдя до любимого места. Что ж, может, в следующий круг… Поднялась и пошла в сторону дома, ощущая, как сегодня пахнет на этом берегу – не только травой, но и лёгкой, едва уловимой горечью полыни, которой раньше не было.

Сень деревьев укрывала своей тенью, я упивалась утренней прохладой и разглядывала тонкие, искрящиеся на солнце паутинки в золотых брызгах света, что пробивались сквозь листву. Огромный кремовый пёс, высунув длинный язык, вальяжно семенил рядом.

Вскоре деревья расступились, разворачивая предо мной жёлтое колосящееся поле до горизонта, в котором тонул маленький белый домик. Птица вспорхнула из колосьев – и Джей с заливистым лаем ринулся в погоню, с треском и шумом протаптывая во ржи тропу. Улыбнувшись его собачьей беззаботности, я пошла следом, проводя ладонью по колосьям, щекотавшим кожу. В который уже раз…

— Вот и ты, Лизка! — будто из воздуха возник мой одноклассник Руперт. Веснушки на его рябом лице так и прыгали на солнце. — А я по тебе скучал. Давненько мы с тобой в лазертаг не ходили.

— Рупи! — обрадовалась я, будто мы не виделись целую вечность. — Слушай, ты тогда… с лётного поля выбрался? Правда же?

Он с досадой махнул рукой и дёрнул горсть колосьев. Жёлтые стрелки брызнули в стороны, подхваченные ветром.

— Какое там. Я там и остался. С Марией Семёновной, у забора… Замёрзли. Глупо, да? А ведь мы с тобой так и не слетали на Землю. Билеты зазря пропали.

— Жаль, — прошептала я, и знакомый холодок вины снова сжал горло. Облако набежало на солнце. — Я всё-таки надеялась, кто-то спасся, кроме меня… А на Земле… Мне там не понравилось. Счастливых людей там очень мало. Все боятся всего. Даже себя.

— Так они же люди. — Руперт усмехнулся. — Вечно блуждают в собственных лабиринтах.

— А в городах – так и подавно. — В памяти всплыл мегаполис, поглотивший километры снега.

— Там больше стен, — заметил одноклассник с таким видом, будто сделал открытие. — И поэтому тупиков больше.

— А я в одном заблудилась, а потом всю жизнь боялась, что выхода нет. Потому что лабиринт – это я сама. С миллионами зеркал.

— Всё это неважно, когда есть куда вернуться. — он кивнул на дом.

Над крышей таяла облачная пелена – подвластная моему настроению.

— Сегодня тоже пройдёшь мимо? — спросил одноклассник. — Не войдёшь?

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Я совсем не помню лиц родителей. Помню только ледяные маски и очень боюсь увидеть их вновь. Боюсь, что они теперь навсегда изо льда.

Ответом мне был лишь ветер, бегущий по шафрановому полю, да лай Джея вдали. А дом был совсем рядом, и я пошла вперёд, раздвигая заросли пшеницы, протаптывая робкую тропинку, которая тут же затягивалась за спиной. Сквозь открытое окно доносились звон посуды и беззаботные, неразборчивые голоса.

Колосья расступились, и передо мной выросла белоснежная дощатая стена. А на лавочке у крыльца, растянувшись на ней, словно кот, грелся на солнце Марк.

— Ты говорила, что выхода нет, — лениво бросил он, не открывая глаз. — Ошибаешься, Лиз. Выход есть. Последний. Тот самый порог, через который ты, хочешь-не хочешь, но переступишь в своём последнем сне. Уж поверь мне. Как ты ни нарезай круги вокруг…

Я села рядом с ним, коснулась его тёплой загорелой щеки. В груди что-то сжалось, стало тяжело дышать.

— Так давно это было, целую вечность назад… Мне без тебя так одиноко. Как будто… кусок души вырвали.

— Это тебе кажется, Лизуня. — Он мягко хлопнул меня по коленке. — В твоей горячей душе есть место для всех. И поэтому мы здесь, с тобой, и пробудем с тобой ровно до тех пор, пока ты не решишься выбрать. Ну а вечность… Говорят, недолгая разлука идёт на пользу.

— Последнее, что я помню… твоё разбитое лицо. Рука… кость торчит… — Слёзы хлынули ручьём. — И кровь. Всюду кровь…

Марк молча притянул меня к себе. От его тёмной рубашки пахло лесным орехом и сиренью.

— Тише, родная, — приговаривал он. — Это всё уже неважно, всё позади. Осталось в прошлой жизни.

Я утонула в его объятиях. А когда открыла глаза – его уже не было. Лишь ветерок в колосьях да пронзительный крик одинокой птицы из недосягаемой вышины.

Поднявшись со скамьи, я взялась за потёртые деревянные перила и ступила на лестницу. Пять ступеней до порога дома. Всего пять. И я никак не решалась их преодолеть – в который уже раз. В сотый? Тысячный? Сколько кругов я сделала по этому полю? Сколько раз отдалялась от дома к совершенно пустынной дороге или уходила в лес, чтобы посидеть у ручья?

Впрочем, я и сама не заметила, как стояла уже на середине лестницы, и мне оставалось сделать всего два шага – и теперь я не отступлюсь и не сбегу, как раньше…

… — Состояние крайне тяжёлое, — донеслось сверху небесно-голубое эхо электрических помех.

Я обернулась. Бескрайнее пшеничное поле было пустым, бегущие по нему пшеничные волны вселяли спокойствие и безмятежность. Они текли слева направо, одна за другой. Размеренно. Вечно – всегда, пока длится это бесконечное лето…

… — У молодого организма огромный запас прочности, но, честно сказать, я удивлён, что она до сих пор жива. — Эхо бежало откуда-то из-за невидимой и непреодолимой межи. — Полный разрыв лёгкого и печени… Второе кровоизлияние в мозг – здесь не до шуток.

— В каком смысле – второе?

— Вы не знали? Довольно свежая огнестрельная рана головы. По касательной. Кость раздроблена, гематома повредила мягкие ткани, но всё это скрыли умелой пластикой.

— Господи… — бархатный голос неба дрогнул. — Она мне не говорила… И что теперь будет?

— Трудно сказать, София. Хирурги Конфедерации, конечно, постарались на славу, но такое даром не проходит. Мы подлатали её, как могли, однако неясно, когда можно будет снять с аппарата. И можно ли будет вообще… Чтобы вы понимали – вегетативное состояние такого рода невозможно прервать принудительно – очень велик риск фатального исхода. Теперь всё зависит только от неё. Она сейчас на перепутье, и нам остаётся лишь уповать на то, что она найдёт в себе силы вернуться самостоятельно…

… Один только страх последнего кошмара удерживал меня здесь, на крыльце. Зыбкий, холодный страх увидеть смёрзшиеся маски вместо лиц.

Дом нависал сверху молочными стенами, сквозь приоткрытое окно я слышала беззаботный разговор родителей и звон посуды. Я снова слышала разговор – и снова не могла разобрать слов. Казалось – ещё чуть-чуть, ещё капельку напрячь слух, и я смогу услышать, о чём они говорят. Но нет, не получается, звук был приглушённым, будто они говорили в подушку. Или в ледяную корку.

Постояв на середине лестницы, я вновь спустилась и уселась на пыльную нижнюю ступеньку. Холодный червяк страха елозил внутри, тревожно копошился, но понемногу успокаивался, и я для себя решила, что спешить некуда – впереди яркими красками разворачивалось бесконечно длинное лето. Моё собственное лето. Целыми днями можно носиться с Джеем в полях, ловить сачком бабочек, гулять по лесу в поисках грибов и ягод, ходить к ручью и читать любимые книги…

Но больше всего хотелось дождаться темноты, взобраться на крышу по приставной лесенке, лечь на остывшую черепицу и просто смотреть вверх, на звёзды. Я могла часами лежать на голом колючем шифере, представляя себе огромные, невообразимых размеров горячие шары, чей свет, преодолевая века и триллионы километров, мчался прямо ко мне для того, чтобы именно я в эту самую минуту увидела его. Свет для меня. В эту тихую, нарушаемую лишь стрёкотом сверчков ночь…

— Спасибо тебе, Лиз, что не дала умереть в одиночестве, — сказал Рамон – крепкий, молодой, в самом расцвете сил.

Он сидел на подоконнике распахнутого чердачного окна, свесив ноги, и тоже смотрел ввысь, на мерцающие искорки далёких звёзд. Бритая наголо, его голова отражала робкий желтоватый отсвет из чердака.

— А ведь я был удачливее того парня, Джона, — он усмехнулся одними губами. — Каково ему было превращаться в чудовище? Одному в этой тюремной камере, без надежды, без друга рядом…

— Я не могла иначе. Ты же мой друг. — Призрак вины коснулся моего плеча. — Но я не успела… освободить тебя до того, как это случилось…

— Я редко тебя хвалил. Считал, что это размягчает, — ровно, без оправданий, сказал мой наставник – уже юный двадцатипятилетний парень с серьёзным лицом. — Возможно, я ошибался. Ты – настоящий боец. Но знаешь, в чём была твоя самая большая победа?

Я пожала плечами.

— Ты не сбежала, когда во мне проснулось оно, — твёрдо сказал он – уже отрок лет семнадцати, жилистый и спортивный. — Ты могла отвернуться. Могла запереть дверь. Могла убить меня смертельной дозой снотворного… Нет. Ты вошла в клетку, чтобы быть со мной до конца. Быть со мной даже тогда, когда меня уже не стало. Это больше, чем просто долг…

Для него мягкость была слабостью, непозволительной роскошью. Он проявил её лишь однажды – глядя в лицо неминуемой гибели.

— Я просто оказалась рядом, — ответила я. — Так совпало, Рамон, это не заслуга.

— А теперь скажи мне – что за трусость заставляет тебя бежать от своего долга? От того, кто ждёт тебя там?.. Она ведь ждёт.

— Она?

— Да, — кивнул черноволосый школьник Рамон Гальярдо. — Ждёт тебя там, далеко. Но это другое ожидание, изматывающее, беспощадное. Такое, когда надежда сменяется отчаянием, а отчаяние – надеждой…

Я вспомнила Софи. Представила, как она, не зная сна, целыми днями сидит у моей койки под писк аппаратов.

— И так до бесконечности, — слегка картавя, с неестественной серьёзностью сказал смуглый карапуз лет пяти. — Пока душа не истлеет от этого ожидания. Это её ожидание – последний шанс. Твой и её. А ты здесь валяешься в пшенице, играя в вечную девочку с собакой. Это недостойно бойца.

Милая Софи, я знаю, ты меня поймёшь. Примешь любой мой выбор. Но ты так устала… Потерпи. Скоро всё кончится.

… — Помнишь Игнасио? — голос Софи прорезал звёздный мрак. — Он открыл школу единоборств. Для потерянных людей. Там у него всякие бедолаги, наркоманы, бездомные… Они бросают дрянь и становятся людьми. Открыл школу после твоей… расправы над теми… Подумать только – я же тогда перепугалась до смерти, а он вдохновился, как какой-то мальчишка. Ты вдохновила идеалиста. А мне… мне не хватает такой простой веры. Жаль, ответить ему не могу. Связь тут односторонняя…

Ритмично пиликал прибор. Тяжело дышала машина, наполняя лёгкие кислородом и избавляя их от углекислого газа. Софи немного помолчала, а затем продолжила:

— Папа писал. Ждёт меня домой. Говорит, неважно, кого я выберу. Важно, что я его дочь. — Она вновь замолчала. — Слушай, а может, ну её, эту космическую романтику? Осядем с тобой где-нибудь в тихом уголке, переберёмся к берегу океана… Где нет воя этих чёртовых кораблей…

… Голос растворился в искрящемся ночном небе. Я сидела на скамейке у крыльца с раскрытой книгой и дочитывала последние страницы под рассеянным светом из оконца. Дочитаю и пойду домой. Дочитаю и пойду…

«… — Вот мы и пришли. Дай мне сделать ещё шаг одному.

И он сел на песок, потому что ему стало страшно.

Потом он сказал:

— Знаешь... Моя роза... Я за неё в ответе. А она такая слабая! И такая простодушная. У неё только и есть что четыре жалких шипа, больше ей нечем защищаться от мира.

Я тоже сел, потому что у меня подкосились ноги. Он сказал:

— Ну… Вот и всё…»

… — Лиза, как думаешь, что сильнее – смерть или любовь? — раздался над самым ухом голос, вырывая меня со страниц книги, и я подняла взгляд.

Рядом на скамейке сидел Отто, добрый интернатский товарищ. На нём была тёмно-синяя рабочая роба, а на коленях он держал белую подушку. Самую обычную подушку, набитую перьями. Внимательно глядя на меня, он ждал ответа.

— Смерть, — выдохнула я. — Она всё меняет. Всё, что было важно, становится прахом. Она забрала всех, и я ничего не смогла сделать.

— Но ведь смерть – это просто прекращение жизни. — Отто потёр затылок, словно помогая себе сформулировать мысль. — Какая сила в том, что что-то было, а потом вдруг перестало быть? Вот любовь – огромная мощь. Она творит шедевры, любые сложности ей нипочём… Мы ведь не исчезаем, пока нас кто-то любит, даже если нас настигла смерть…

— Может, ты и прав, Отто, но я знаю только смерть, — сказала я. — Я так хорошо изучила её, узнала со всех сторон, прониклась ею. А моя любовь к смерти делает её… абсолютной, — выдохнула я последнее слово, и дыхание смерти, ледяное облачко пара поплыло над ночным пшеничным полем.

— Значит, ты хочешь к ней? — спросил мой друг. — К своей любви?

— Пожалуй, так, — согласилась я. — Не могу же я вечно бегать от неё. Однажды придётся шагнуть ей навстречу.

Чувство упокоения сливалось воедино с гнетущим ощущением неизбежности. Бесконечные, озарённые то ярким солнцем, то незнакомыми звёздами поля и рощи вокруг дома были пустынны – только шумел одинокий ветер среди колосьев. Здесь, среди своих старых воспоминаний я никого больше не встретила и никогда не повстречаю. Этот мир был пуст. Он был только моим. И единственным местом, где я ещё не побывала, оставался дом. Но когда-то всё равно придётся вернуться туда – и увидеть лица.

Я не видела, но точно знала – за тонкой дверью, у обеденного стола сидят мама с папой и о чём-то беседуют. Рядом с третьим, пустующим местом стоит ещё одна полная супа тарелка, а под столом, подложив лапы под морду, разлёгся Джей. Вот он поднял голову и высунул смешно подрагивающий язык. Он смотрит на дверь и ждёт – он знает, что я здесь. Как все собаки в мире, он чувствует хозяйку задолго до того, как она покажется на глаза. Джей терпеливо ждал. Мой дом ждал.

— Мне пора, Отто.

Я закрыла недочитанную книгу, встала и взялась за деревянные перила…

… — Лиза, — шелестело небо, и голос был сиплым от бессонницы. — Всё те же цифры на экранах. А я держу твою руку. Холодную. Думала, от тепла моей ладони она согреется, но нет… Но я ведь знаю – ты всё чувствуешь. И лоб совсем сухой… Должна же быть в этом мире хоть капля справедливости… Хоть капля… — Небо всхлипнуло, голос ветра дрогнул. — Ладно. Я… я отойду. Минут на двадцать. Они сказали, что нужно спать. А то я уже и тень свою перестаю замечать… Я вернусь. Обязательно…

Ветер прокатил по полю бескрайнюю тёмную волну и стих.

Я готова. Наконец, я готова, что бы там ни было, что бы меня ни ждало. Я буду отогревать их лица своим дыханием. Целую вечность, если потребуется.

Третья ступень, четвёртая, пятая… Деревянный порог был прямо передо мной…

— Парадокс, — проскрипел за спиной голос Мэттлока, будто шорох переворачиваемых страниц. — Ты тянешься к мёртвым из любви к ним, но боишься вернуться к живым из страха перед жизнью. Так что же сильнее в итоге, Лиза? Сила, которая влечёт тебя вперёд, или та, что держит на месте? Любовь… или смерть?

— Я не знаю, — ответила я. — И не хочу знать. Единственное, чего я хочу – это наконец вернуться домой и встретиться с родителями, какими бы они ни были.

— С родителями… — пробормотал старый археолог. — Тебе не интересно, почему мы все – тут, снаружи, а они – ни разу не вышли?

Я обернулась. У крыльца стояли все мои воспоминания. Слегка сгорбился седой профессор в своём старомодном костюме, в пробковом шлеме, с тросточкой на запястье. Марк, сунув руки в карманы, стоял с напряжённым ожиданием на щетинистом лице. Элизабет Стилл в пилотской куртке с меховым воротом держала на руках младенца, укутанного в белоснежные пелёнки. Стояли бок о бок рыжий Руперт и высокий сухощавый Отто, чем-то неуловимо похожие друг на друга, словно братья. Все они – даже кроха Рамон в смешном чепчике и с соской во рту – внимательно смотрели на меня.

— Я знаю, почему. — Я обвела взглядом эту большую и странную семью, которая сопровождала меня всю вечность в золотистом пшеничном поле, пока я наматывала круги вокруг дома. — Мама с папой остались дома и ждали меня, но тогда я не пришла, и они замёрзли. И они до сих пор ждут. Теперь я наконец свободна и могу встретиться с ними.

— Ты уверена, что знаешь, что за этой дверью? — спросил Марк.

— Мой дом, что же ещё?! — воскликнула я. — Моя семья!

Повернувшись к двери, я сделала шаг и потянулась к бронзовой рукояти.

— Прежде, чем ты откроешь эту дверь, ты должна дать себе правильный ответ, — тихо, но настойчиво сказал Мэттлок. — Сначала – ответ. И только потом – вопрос, потому что, задав его, обратной дороги нет.

— Я не хочу, профессор! Пожалуйста! — взмолилась я. — Я устала! Устала от вопросов и ответов! Я просто хочу, чтобы всё кончилось!

— Лиза, ещё не поздно всё исправить, — сказал Марк.

— Что?! Что я могу исправить?! — голос сорвался на крик, отчаяние забилось в груди. — Я ничего не исправлю, я всё потеряла! Я никого из вас не смогла спасти, вы все умерли и теперь бродите за мной по пятам! Я любила и до сих пор люблю вас всей душой, но я не могу так больше! Оставьте меня наконец в покое!

— Зачем ты так? — тускло обронила Элизабет Стилл. — Неужели ты ещё не поняла? Мы живы, пока ты нас помнишь.

— И что с той памятью, когда всё исчезнет?! — воскликнула я. — Когда исчезнет сама память?!

Ладонь легла на рукоять. Они там, внутри, за дверью. Улыбаются. Джей в нетерпении колотит по полу хвостом. Ведь так? Они же действительно там?

… — Я помню твои… Нет, не последние… Твои слова – ты сказала, что любишь меня, — шептала ночная тишина голосом Софи, роняя на спелые колосья солёные капли дождя. — Ты так долго молчала… Я уже не надеялась, но ты всё-таки сказала это…

Разве я говорила, что люблю тебя? Та, что это сказала, была безнадёжно далеко от меня. Нас связывала не любовь, а гравитация – но я больше ничего не вешу…

И в этот момент реальность дрогнула. Сквозь бархат вечного лета, сквозь шелест пшеницы прорвался звук. Не здесь, а там, вдали – я услышала её слезу. Горячую каплю – как она упала и разбилась на коже щеки невозмутимого, безмятежного, словно у покойницы, лица. И этот чужой, живой жар обжёг заледеневшую душу.

По волнам поля с глухим стуком барабанил дождь, но капля была всего одна.

… — А я… я не могу без тебя, — выдохнула она. — Я исчезаю…

… Что-то жарко и больно разорвалось в груди, тысячей молний сверкнуло страшное осмысление: вернувшись домой, я останусь там навсегда. Дом – это конец, лёд, вечный сон без сновидений. И я больше никогда, никогда, никогда не почувствую эту рвущую душу на части боль, что зовётся жизнью. И не увижу ту, чья боль стала моей.

… Где-то снаружи, далеко-далеко, в тишине, нарушаемой лишь писком и дыханием аппарата, она сжимала мою руку в своих, и сквозь онемение до меня доходил отчаянный, живой жар её пальцев. Она словно чувствовала близость моего выбора и впивалась в мою ладонь, будто пыталась удержать меня от падения в пропасть своими хрупкими ногтями.

— Ты стала единственным миром, в котором я могу существовать, — шептала Софи. — Это ужасно… Но без тебя меня не станет…

… Если я отпущу её руку, она провалится в нашу общую бездну и разобьётся… И я поняла, что не могу её оставить, даже если это убьёт нас обеих, ведь её падение стало и моим. Разжав ладонь на медной ручке, я в безотчётном порыве развернулась, соскочила с крыльца и побежала. Во весь опор.

— Вот он, ответ! — прокатилось эхом по полю. — Не в прошлом, а в будущем! Не в покое, а в движении!

Я бежала. Спотыкалась, падала и снова бежала. Прочь от дома-ловушки, дальше и дальше, а вокруг палящим пламенем разгоралась пшеница. И сквозь гул огня – едва слышно – прозвучал голос Марка:

— Беги, Лиза. Живи. Это и есть твоя месть.

Жёлтые колосья взрывались факелами, жар прожигал кожу, треск огня глушил весь трясущийся и дрожащий мир, и в его сердцевине был только один звук – её голос. «Я исчезаю…» А я бежала сквозь пламя и боль и думала только об одном: «Не отпускай, Софи. Я иду… Иду…»

А на пороге дома, в самом сердце пожирающего всё пламени, стояла моя тень – та, что решила остаться. И её губы беззвучно повторяли знакомую, убаюкивающую мантру в такт моему безумному бегу: «Дочитаю… и пойду… Дочитаю… и пойду…»

… Меня – моё сознание, тело, душу – выдернуло из сладкого вакуума и швырнуло обратно в свинцовый саркофаг плоти. Пришло ощущение – не боль, а её полная, унизительная противоположность. Ледяной воздух ободрал горло, которое пыталось крикнуть, но выдало лишь сиплый, обдирающий хрип. В глаза ударил слепящий свет, а мир вокруг продолжал мелко дрожать, словно саму Вселенную знобило. Мучительно, постепенно размыкала я веки, мелкими порциями пропуская обжигающие с непривычки вспышки света.

Рядом никого не было. Тело пронизывал ритмичный, едва различимый вибрирующий гул, нарушаемый мерным и монотонным писком приборов.

Где я? Почему всё дрожит и трясётся? Белый потолок… Сколько раз я видела его? Он словно преследовал меня, шёл по пятам, и стоило только проявить слабость – он разворачивался над головой и загораживал собою всё…

— Где… я… — едва слышно выдавила я, и голос прозвучал чужим, хриплым шёпотом.

— Вы вышли из комы, — констатировал чей-то голос, и передо мной возникло прозрачное, бледное, острое лицо, спроецированное прямо на стене. Безразличные, сканирующие глаза пожилой женщины буравили меня. — Вы находитесь дома, на стационаре. Если вам что-то понадобится, умный дом управляется мысленно, всё интуитивно. Интерфейсная метка у вас на левом виске… Если понадобится уход, вы можете вызвать дежурную медсестру. Я или моя сменщица придём в течение пяти минут. Настоятельно прошу не покидать кровать без санкции медперсонала и дождаться обхода… И да, по поводу тряски – не обращайте внимания, здесь всегда так. Землетрясение скоро закончится. У вас, возможно, есть вопросы?

Вопросы… Какие тут вопросы? Прийти бы в себя…

Я отрицательно мотнула головой. Лицо исчезло, а его место на стене заняли разноцветные узоры, плывущие сквозь пустоту – бессмысленный цифровой калейдоскоп для успокоения буйных психов. В воздухе царила приятная смесь синтетических запахов – неопределённый освежитель воздуха, чистая постель, озоновая прохлада. Сбоку от меня мерно пищал аппарат, из которого под простыню уходила дренажная трубка. Я попыталась набрать полную грудь воздуха, и не смогла – внутри что-то клокотало и хлюпало, словно в лёгких ворочался студенистый, чуждый ком.

Организм самовольничал. С некоторым усилием я приподнялась на кровати и огляделась вокруг. Округлая комната в светлых тонах источала футуристический блеск, стена плавно загибалась и переходила в потолок. Кровать, на которой я возлежала, занимала уютную нишу вдоль одной из стен, а больше в помещении кроме медицинского аппарата не было никакой мебели – лишь по стенам бесцельно переливались абстрактные проекции, бессмысленно плыли прозрачные мыльные пузыри, в гипнотическом танце вращались ленты Мёбиуса, наперегонки сквозь молочно-белое пространство ползали геометрические фигуры, заставляя кружиться и без того ватную голову…

Вибрация постепенно стихала, гул превращался в шёпот, и через минуту землетрясение сошло на нет – как и обещала медсестра. Только сейчас, пошевелив сухим, липнущим к нёбу языком, я почувствовала, как сильно пересохло во рту. Огляделась в поисках воды, попыталась привстать, но ничего не вышло – мышцы тела ослабли от долгого пребывания без движения.

Как же хочется пить… Послышалось тихое жужжание, и в стене, расползаясь в стороны, образовалось отверстие. Оттуда высунулся суставчатый манипулятор и потянулся сквозь комнату прямо ко мне. К самому лицу приблизился оконечник трубки. Мне оставалось лишь дотянуться до него губами, и прохладная жидкость тут же устремилась вниз по пищеводу. Я пила и никак не могла напиться. Несколько жадных глотков – и горло начало саднить, я поперхнулась и закашлялась, разбрызгивая воду на белоснежную простыню.

Узоры на стене передо мной растворились, и вспыхнуло полупрозрачное голографическое полотно, на котором гигантскими чёрными буквами было написано:

«Аккуратнее, не подавись. Ты мне ещё пригодишься».

Что за идиотские шутки… Кто это у нас тут такой юморист? Я небрежно отпихнула оконечник, который с тихим жужжанием деликатно убрался обратно в стену. Огляделась, но никого не увидела. Надпись на полотне сменилась:

«Можешь не искать. Я на кухне, в биоконтейнере. Скажи-ка мне что-нибудь».

Я тупо таращилась на импровизированный экран. Слова рассыпались, исчезли, и буквы принялись выстраиваться в новый порядок:

«Ты что, окончательно голову отбила? Не узнаёшь старика?»

— Дядя Ваня? — глухо спросила я и недоумённо нахмурилась. — Что ты тут делаешь?

«Сторожу твой сон, что ж ещё? Отбиваю от ретивых принцев, которые тут ошиваются в попытках поцеловать спящую царевну».

— Каких ещё принцев? О чём ты? Как вообще ты тут оказался?

«Где твоё чувство юмора? Видать, хорошо тебя приложило… Ты ведь сама меня отыскала в пылу заварушки и притащила на корабль».

Точно. Кажется, я что-то вспоминала. Нечто мутное, бесформенное, будто чужой устный пересказ старинного фильма. Яростный вой ветра, стрельба, борьба и звенящие по железному полу ампулы и пузырьки. А ещё боль. Адская, нечеловеческая боль в животе…

Я машинально коснулась себя под простынёй, провела рукой по животу. Ощущение было чужим, непривычным – тёплым и пульсирующим. И боли не было. Некоторое время я таращилась на простыню и пыталась понять, откуда эти странные, новые ощущения. Кажется, придётся заново осваиваться даже с собственным телом…

— Значит, ты так и сидишь в своём ящике? — спросила я всё ещё хриплым голосом, оглядывая пустую комнату. — И как тебе там, в этой банке?

«Не жалуюсь, — загорелась надпись. — Переноску вовремя заряжают и заправляют глюкозой, регулярно обновляют кровезаменитель, поэтому мне вполне комфортно. К тому же, у меня здесь в каждому углу глаза и уши. Мне дали доступ к паре камер, но ты же понимаешь – где доступ к паре, там доступ ко всем…»

Я рефлекторно стрельнула глазами в угол. Там, под потолком тускло светился красный диод камеры – полуслепой электронный зрачок, в который он смотрел своим сознанием. Дед, как невидимый паук, вновь сплёл паутину в центре этой стерильной банки. Старый плут даже без тела умудрялся проникать везде, где был хоть какой-то интерфейс.

Мне, впрочем, тоже нужно было постепенно осваиваться в окружающем пространстве. Вспомнив слова медсестры про мысленное управление палатой, я подумала:

«Поднять изголовье кровати».

С тихим жужжанием подголовник пополз вверх, и я приняла полусидячее положение. В голове вертелась уйма вопросов к старику, и я собралась было задать один из них. Но… Неосторожный вдох – и рвущий лёгкие кашель сдавил грудную клетку. Заходясь в приступе, я судорожно хватала ртом воздух.

«Неважно выглядишь, — заметил дядя Ваня. — Почти как я, только я хотя бы не перхаю, словно чахоточный».

— Не скажи, дед, — отдышавшись, слабо парировала я. — Меня по крайней мере ещё не разбил Альцгеймер… Но я ничего не помню, только какие-то обрывки, кусочки… Я уже почти готова списать это на начинающийся склероз… Где я нахожусь? Мы на Земле?

«Ты на Ковчеге, Лизонька. На том самом Россе, о котором сложили так много легенд и страшилок».

— И давно мы здесь?

«Сейчас двадцать седьмое февраля две тысячи сто сорок пятого… Месяц с небольшим ты провалялась в коме. Они уже успели проводить в последний путь твою бессмертную душу и готовились отключать от аппарата бренное тело. Не думали, что выберешься, а вот поди ж ты…»

Месяц… Целый месяц вычеркнут. Я выпала из жизни, всё пропустила… Всё? А что, собственно? Мир рассыпался на осколки? Кажется, что нет. Скорее, всё вокруг привычно крутится и вертится, и моё отсутствие никем не замечено. Люди плачут, смеются, рождаются и умирают. Бедные беднеют, богатые – богатеют, а планеты вертятся на своих осях и накручивают обороты вокруг звёзд.

Вот только какова моя роль во всём этом? Из фрагментов воспоминаний постепенно собиралась цепь событий, последним звеном которой было лицо моей Софи в кровавом мареве. Мой ангел пытался меня спасти, и ей это удалось… Милая Софи, где же ты сейчас?

И где «Книга судьбы», за которой я так долго гналась?

Я попыталась отделить от кровати одеревеневшие ноги, но они не слушались – вросли в матрас свинцовой тяжестью. Мехапротезы, обычно послушные, замерли мёртвым грузом. Спустя пару минут безуспешных попыток покинуть ложе стена беззвучно расползлась в стороны, и в помещение через разверзшийся прямоугольник вошла худощавая и неестественно высокая седовласая женщина с узким и добрым лицом. Белоснежной скульптурой возвышаясь надо мной, она участливо спросила:

— Как вы себя чувствуете? Ничего не болит?

— Всё на месте, всё в порядке. Даже та кошмарная рана… — Я вновь дотронулась до бока. — Её нет. Я полностью здорова. Если честно, я уже хочу куда-нибудь уйти, вот только тело не со мной, кажется, не согласно.

— После месяца в горизонтальном положении это нормально. Вам нужны постепенные нагрузки, — сообщила женщина, нажала пальцем на миниатюрный браслет, и в центре комнаты вспучилась объёмная голографическая проекция.

В воздухе плавал безликий человеческий силуэт, лежащий в пустоте, выброшенный в космический вакуум. Бархатная тьма растворялась, таяла, словно обведённого по контуру человека просвечивали насквозь яркой натриевой лампой. В недрах силуэта пульсировали разноцветные органы, светились изнутри переплетения тканей, разворачиваясь перед глазами слой за слоем, будто капуста, обнажаясь, сбрасывала с себя многочисленные листья.

Я впивалась взглядом в призрачный контур в поисках знакомых изъянов. Мозг отказывался складывать картинку. И вдруг… меня словно обухом по голове огрело – точно срубленные топором, заменённые пустотой, у силуэта отсутствовали ноги и одна рука, но вот вторая-то рука была на месте! По ней бежали алые плети сосудов и серебристые пучки нервных волокон, завершаясь пятью пальцами.

Под простынёй и на голограмме пальцы, послушные мысли, согнулись и разогнулись.

— Это… моя? — выдохнула я хрипло.

— Да, ваша, — улыбнулась медсестра. — Самая настоящая, живая рука. Один из ваших протезов полностью вышел из строя, поэтому мы приняли решение воспроизвести конечность на матриксе и сделали реимплантацию.

— И сколько я теперь вам должна?

Я не отрывала взгляда от проекции, словно сделай я это – и собственное тело превратится в чужой и незнакомый кусок железа.

— Нисколько, — отрезала женщина. — Наше общество преодолело товарно-денежные отношения, поэтому единственное, что от вас требуется – это посильное участие в его развитии.

Картина переливалась, тело приближалось и поворачивалось, подставляя под внимательный взор медсестры малейшие изгибы, дрожащие лёгкие, стучащее сердце – я чувствовала каждое его сокращение внутри этой странной голографической куклы, сливаясь с ней едином жизненном ритме. Я силилась согнуть локоть – и он согнулся. Мягкая, будто пористая, простыня, послушная движению, сползла вниз.

Рука была незнакомой. Бледная, совершенная, пугающе хрупкая, словно от антикварной фарфоровой куклы в полный рост. Медленно, боясь сломать, я поворачивала её, заворожённо следя, как под тончайшим полотном кожи шевелятся связки, проступают синеватые ручьи вен, отливают розовым ногти.

Рука… Настоящая, живая, моя собственная. В которой каждый мускул, каждая крошечная косточка принадлежали мне!

Голографическое тело пропало, а его место заняли разнообразные цифры и графики. С полминуты медсестра молча разглядывала всевозможные показатели, а затем сообщила:

— Я передам доктору, что вы в сознании.

Свернув изображение, она приподняла простыню и аккуратно вынула дренажную трубку у меня из-под ребра – и тут же на коже словно закрылся глаз, скрывая свежее отверстие от трубки. Медсестра проследила за моим взглядом и сообщила:

— Не трогайте это место пару дней, органический клапан затянется и сам заживит кожу.

Поморщившись от болезненных ощущений, я спросила:

— Где я нахожусь? Чей это дом? Мой?

— Вы дома у Софии Толедо, а я обеспечиваю уход по месту жительства.

— А где она сама? — вопросила я, рефлекторно оглядываясь по сторонам.

— Госпожа Толедо долгое время дежурила у вашей кровати, но несколько дней назад отбыла в поездку, — ответила женщина, сцепив руки. — Когда она вернётся, ей будет очень отрадно узнать, что вы очнулись.

— В какую ещё поездку?

— Я не владею информацией, вопрос не по адресу, — прохладно ответила медсестра. — Итак, если верить данным диагностики, вы в полном порядке. Сегодня отдохните, а завтра мы начнём реабилитацию. Приходите в себя, осваивайтесь, не буду вам мешать.

Вежливо кивнув головой, медсестра покинула помещение, оставляя меня наедине с собой. Я лежала, не в силах оторвать взгляд от живой руки. Шевелила запястьем, водила пальцами по шелковистой простыне. Это была не симуляция или очередной протез. Настоящая кожа отвечала ощущением на прикосновение к ткани, пластику, собственному лицу. Я утопала в этих первородных ощущениях. Пальцы жадно скользили по шершавому пластику, гладкому металлу, прохладной простыне. Мир заново открывался через прикосновения, и я исследовала его, словно слепой, прозревший после долгих лет темноты…

Я вновь мысленно попросила воды, а когда вдоволь напилась из манипулятора, вылезшего из отверстия в стене, напротив развернулась проекция, и в воздухе, словно мыльные пузыри, начали проявляться буквы:

«Ты и есть можешь так же – не вставая с кровати. Настоящая страна-Нехочухия, большинство землян обзавидовались бы… Внутренние стены домов здесь из каких-то электропроводимых биополимеров с изменением жёсткости и вязкости, и ещё чего-то… Очень занятные технологии».

Я машинально провела пальцами по простыне, привыкая к новым ощущениям. В животе заурчало.

«Проголодалась?» — тут же отреагировал дядя Ваня. — «Скажи «хочу есть», откроется меню».

«Хочу есть», — подумала я, и на стене развернулось полотно с картинками. Ровно девять позиций. Три каши, два супа, овощи, котлеты, компот. Всё выглядело… обычно. Слишком обычно для мира, построенного на камнях за сотню световых лет от Земли.

— А где тут написано, из чего сделано? — спросила я, вглядываясь в обозначения.

«А какая разница?» — удивился старик. — «Вкус один. Котлета по-киевски, например, из клонированной курицы. Котлета по-московски – из клонированной говядины. Всё из биореакторов. Ни одной животины не погубили, а вкус… Не знаю, какой вкус, но в столовой за добавкой стоят… Кстати, прямо сейчас».

Я заказала себе тарелку супа – сил жевать всё равно не было.

«На Земле до сих пор за натуральное мясо дерутся, но жрут саранчу – дешевле. Здесь бы над ними посмеялись».

— Почему? — спросила я.

«Потому что мясо – оно мясо и есть. Белок, аминокислоты, вкус… Разница только в цене и в том, зарезали ли хоть одну корову. Коровы – они же тоже, знаешь ли, жить хотят».

В стене открылось отверстие, и манипулятор потянул ко мне дымящуюся тарелку.

— Дед, где Софи? — вспомнила я, аккуратно принимая блюдо и устанавливая его на услужливо выдвинувшуюся из кровати подставку. — В какую поездку она укатила?

«Твоя подруга сидела тут днями и ночами. Она слишком истощилась и извела себя, чтобы продолжать ждать. Неделю назад напросилась в штурмовой отряд, и её забрали куда-то в Сектор. Им там, похоже, есть чем заняться, так что для неё это будет хорошей терапией. Всё лучше, чем сидеть рядом с овощем и ждать у моря погоды».

Не дождалась. Разминулись на мгновение – я сделала шаг в жизнь, а она – в мясорубку. И внутри что-то сорвалось с цепи. Не желание даже, а голод. Звериный, рвущий внутренности спазм – увидеть её, вдохнуть её запах, вцепиться пальцами в её живое тело и никогда не отпускать. СЕЙЧАС ЖЕ.

Но её не было.

Пустота обрушилась обвалом, похоронив под собой хрупкий восторг от новой руки. Где она? В какой дыре? Кто посмел её отпустить? Мысль о каком-то отряде, о командире, который отдавал ей приказы, вызвала прилив такой беспредметной ярости, что новая, живая ладонь непроизвольно сжалась в кулак, и под тонкой кожей заныли ещё неокрепшие кости.

Наружу рвался крик, и я зажмурилась, чтобы задавить его. Под веками запрыгали кровавые блики. Глубокий вдох – и в лёгких снова что-то захрипело.

«Нет. Не сейчас. Ты не имеешь права на слабость. Слабость убьёт. Сперва – выжить, а уже потом – ждать».

Я снова была одна. Совершенно одна в этой стерильной комнате, под недремлющим оком камеры, через которую на меня таращился дед. Вдобавок мне снова, в который уже раз предстояло пройти сквозь мучительное восстановление – ещё со времён интерната я помнила, каких усилий стоило преодоление собственной немощи.

Отгоняя подальше тёмные мысли, я спросила Ваню:

— Расскажешь, что с тобой приключилось после Алтая?

По развернувшемся вновь полотну поползли буквы:

«Представь себе на минутку, каково это – ослепнуть, оглохнуть и лишиться всех остальных чувств. Выключиться из мира… Когда меня взяли на корабле, для меня наступила ночь. Бесконечная, вечная, чёрная ночь, но это была не смерть – я всё ещё мог думать. Поначалу… был только ужас. Абсолютный. Я бился в этой пустоте, как мотылёк в банке. Где я? Жив ли? Мозг, лишённый внешних импульсов, начал пожирать сам себя. Я чувствовал, как трещит рассудок, я буквально колотился воображаемой головой о воображаемую стенку. Не было даже пульса, который мог бы дать ритм… А когда устал, начал вспоминать стихи, сказки, рассказы, фильмы – всё, что когда-либо читал или смотрел… Вспоминал прочитанное, увиденное. К моему удивлению, это было неожиданно легко и приятно – мне ничто не мешало, не отвлекали никакие внешние ощущения… Затем наступила тишина. Не пустота – тишина. Я сдался и перестроился. Я отключился от «там» и погрузился в «здесь». И понеслось… Отключённый от внешнего мира, я сочинял рассказы, которые никто не прочтёт, видел картины, которые никто не увидит. Я был богом собственного, идеального мира. И даже придумал религию. Без грехов, без паствы… Только я и мои догматы».

Текст остановился. Дядя Ваня закончил словоизвержение.

— Когда порадуешь выступлением в местном литературном кружке? — полушутливо спросила я.

«Не дождёшься. Я творю в стол, исключительно для себя… Так вот, о чём это я? Да… Потом интегровцы стали подключать меня к компьютеру, чтобы побеседовать. Давали насладиться какой-никакой, а компанией. Особо не наседали, потому как я человек пожилой, у меня с сердцем плохо, к тому же я теперь апогей беспомощности. Но поговорить я люблю, поэтому рассказывал им всё подряд – всё, что они и без меня знали. Где сели на меня, там и слезли, а потом опять выключили, и я вернулся к уже привычному одиночеству. А всплыл на поверхность только здесь, в этом самом доме».

— А чем окончилась история с артефактом? Тебе удалось что-нибудь выяснить?

«Сними-ка таблеточку с головы», — приказал дядя Ваня.

Я послушалась, отлепила похожее на монету устройство от виска и положила на подлокотник рядом с собой.

«Я выключил запись, так что у нас с тобой есть минутка для откровенного разговора. Есть кое-что, что я не могу держать при себе – мало ли, что может случиться. Но и доверять здесь я могу только тебе. Держи ухо востро, внучка. Это не просто болтовня… Перед тем, как террористы вскрыли корабельный шлюз, старина Рональд бормотал что-то малопонятное. Про «шанс всё исправить», про «про ключ, который будет у одинокой сущности». Ключ к «Книге». Запоминай, говорит… Сар’ит Ракт’а… «Красная река» на санскрите. Вот и всё, что у меня есть».

— И зачем мне это? — пожала я плечами.

«На случай, если тебе удастся добраться».

— Прямо поэзия… Или бред сумасшедшего, — скептически заметила я. — «Красная река»… И где, интересно, сия география находится? На звёздной карте или в голове у Мэттлока?

«Вот ты это и выяснишь. Похоже, он сам до конца не понимал, что это означало… Мэттлок сбивчиво тараторил, а потом скрылся в своей каюте, и больше я его не видел. Что было дальше – ты уже знаешь… А теперь цыц – я подключаю комнату обратно к системе… Теперь твоя очередь рассказывать – что с тобой приключилось в моё отсутствие? Софию я уже допросил с пристрастием, но хотелось бы услышать твою версию».

— Что со мной случилось… — протянула я.

Сколько времени прошло, сколько всего за это время произошло… Весь рассказ занял бы целую вечность, поэтому я скупо ограничилась парой фраз:

— Я побывала в Москве, потаскалась по Пиросу, оставила там Рамона и последние иллюзии об Альберте. Теперь и Врата возле Пироса закрыты, так что дороги туда больше нет. А Марк… Его убила Вера, — выдавила я, и её имя обожгло горло, словно кислота.

«Вера во что? Насколько я знаю, его убили террористы».

— Да не во что, а девочка, которая жила со мной в одной комнате в каптейнском интернате. Я тебе рассказывала о ней… Мир очень маленький, как оказалось. — Я вздохнула и закрыла глаза. — Сегодня вы подруги, а завтра она вступает в «Интегру» и раз за разом пытается тебя убить. Кстати, я нашла тебя на том же астероиде, что и её – Альберт дал наводку. — Я машинально повела затёкшими плечами. — Ума не приложу, откуда у него была информация, но если бы не он… Чёрт… Если бы не он, Мэттлок бы выжил. А его тоже больше нет – он невероятно странным образом появился в самый последний момент, чтобы спасти нас от гибели, а нашу затею – от провала.

«Очень жаль. Хорошие люди уходят слишком рано», — появились и растаяли в воздухе буквы.

Дядя Ваня молчал, стена была пуста, и эта тишина была красноречивее любых слов. Он смотрел на меня – я чувствовала этот взгляд через объектив камеры – и, возможно, в его цифровом аду рождалась новая притча о предательстве и смерти…

Дохлебав наконец тарелку супа, я вернула её комнате. Время ползло неторопливой улиткой, я смотрела в точку, а потом вспомнила про лежащую рядом со мной «таблетку», нацепила её на висок и мысленно попросила перечислить доступные функции умного дома.

Постепенно осваиваясь, я игралась с цветовым оформлением комнаты – освещение менялось с белого на аквамарин, с желтоватого на угольно-чёрный, призывно-розовый уступал место сдержанно-бежевому. На просьбу включить телевизор голографическое полотно нарисовало фигуру пожилого мужчины в пиджаке и брюках, который стоял у старомодной зелёной школьной доски, испещрённой формулами. В углу значилась надпись: «6-й класс, Теория Поля».

… — Благодаря существованию интервала, который одинаков во всех системах координат, — с научным оживлением вещал мужчина, — мы можем сформулировать, что суть Теории Относительности заключается в следующем: пространство и время образуют вместе неразделимый четырёхмерный континуум, в котором мерой расстояния между событиями служит квадрат интервала…

Мысленное усилие – и на голограмме цветастая компания забавных животных поскакала по дороге, напевая:

… — Играть во все игры нельзя одному – ни мне, ни тебе, никому-никому! Ведь столько на свете весёлых друзей, весёлых друзей…

Ещё один мысленный приказ – и в полутьме роскошно обставленных апартаментов возле камина появились двое мужчин. Сидя в кресле и покуривая трубку, один из них хриплым голосом заметил:

… — Ватсон, люди вообще очень ненаблюдательны.

— Все погружены в себя, — ответил второй таким тоном, словно нарочно проиллюстрировал свою мысль.

— Да. Но и о себе люди очень мало знают. Вот вы, например, Ватсон… Вы можете сказать, сколько ступенек на лестнице у нас в прихожей?..

Я отключила экран и погасила свет. В темноте, на стене, тут же проступили буквы:

«Зря. Отменное кино, тебе стоит посмотреть. В Конфедерации такого уже не найти».

Я мысленно приказала открыть окно в комнате – и округлая стена сбоку от меня лопнула и расползлась в стороны, обнажая скошенный прямоугольник лилового полотна за толстым стеклом. За стеклом висело мертвенное, лиловое полотно. Ни облачка, ни птицы, ни малейшей ряби – стёртая до однородности пустота, как экран выключенного терминала. Даже не небо. Сиреневый саван, натянутый над миром. Я смотрела в него, и внутри поднималась тихая ярость к этой безупречной, лживой статике. В её идеальности не было места даже для туч – только вечный, давящий, гламурный полумрак…

Лёжа на боку в полутьме, я упивалась собственным бессилием – и нарождающейся ненавистью к этому безупречному узилищу. Взгляд прилип к лиловому прямоугольнику, сознание то утекало в чёрную яму забытья, то выныривало обратно в это же место и время. А само время потеряло смысл. Минуты растягивались в резиновые часы, часы спрессовывались в липкий, бесформенный ком, и я так и не смогла дождаться смены этой вечной сирени за окном на обещанную тьму.

Даже ночь здесь оказалась ненастоящей. И единственным, что вносило разнообразие в моё возлежание в роскошной чистой койке – это периодические мелкие потряхивания да лёгкие толчки откуда-то снизу, из-под пола, будто кто-то огромный и неповоротливый ворочался в каменных недрах планеты. Словно я лежала на спине спящего великана, который вот-вот проснётся.

Наконец, сознание не выдержало, и я сорвалась в тёмный, беспокойный сон. Там не было картинок – только ощущения. Скользкие, ржавые стены коридоров, которые сжимались, словно тиски. И та самая дверь – облезлая, с прогнившей сердцевиной, за которой, – я это точно знала, – затаилось и поджидало что-то ужасное. Нечто, что уже видело меня однажды…

Деликатная трель выдернула меня из пучин дрёмы. Сбоку мерцал всё тот же лиловый прямоугольник. Снова раздался звук соловьиного напева, и на стене напротив сложились слова:

«Это дверной звонок. Там к тебе твои новые приятели пожаловали. Выглядишь, конечно, как после загула с пришельцами, но, думаю, они уже привыкли».

По мысленному велению дверь в дом открылась, и где-то внизу зазвучали приглушённые голоса. По лестнице приближались шаги – тяжёлые, уверенные и более лёгкие, размеренные. Через минуту стена растворилась, и в комнату вошли двое – Василий и профессор Агапов лучезарно улыбались.

— А вот и моя давняя слушательница, — сказал профессор, и его глаза зажглись за стёклами очков. — Здравствуйте, Лизавета. Видеть вас в сознании, а не в роли украшения интерьера – истинное удовольствие.

— С пробуждением, соня! — воскликнул Василий, широко ухмыляясь. — Что, надоело поди валяться, как султан турецкий? Как насчёт прогуляться, размять косточки?

— Если поможете мне сбежать из заточения, я буду только рада, — ответила я, с трудом скрывая улыбку. — А то я тут уже начала с потолком разговаривать.

— С потолком? — Вася притворно нахмурился. — Это ещё ничего. Вот наш общий знакомый в ящике обычно с розетками беседует. Говорит, у них более заряженные разговоры. — Он ловко выудил из-за спины пару странных приспособлений. — Держи, принцесса на горошине. С шагающими костылями всяко сподручнее будет, чем ползти, как гусеница.

С помощью друзей я выбралась из кровати, отметив про себя очень низкую силу притяжения – голова ощутимо закружилась, а тело было совершенно лёгким, будто набитым поролоном.

— Только не улети, а то потом по всему дому будем тебя ловить, как перо, — пошутил Василий, придерживая меня.

Перемещения давались с трудом, но причудливые устройства вмиг взяли на себя всю нагрузку, а мне только и оставалось, что направлять их лёгкими движениями рук. Агапов заботливо накинул мне на плечи полушубок из синтетического меха, по телу пробежали щекотные статические разряды.

— Гулять долго не будем, — сообщил Василий, внезапно посерьёзнев. — Медсестра, та, что с лицом налогового инспектора, велела тебя не перегружать. Через час будет завтрак, а потом они начнут восстановление… Хотя, глядя на тебя, я бы не сказал, что нужно прям так уж сильно стараться…

Неужто уже наступил завтрашний день? Но ночи не было – я совершенно точно это знала. Я чувствовала себя потерянной. Ощущение времени, кажется, исчезло окончательно – я не понимала, сколько прошло минут или часов с момента пробуждения.

В сопровождении друзей я покинула помещение и оказалась в коридоре с единственной дверью. Домик был двухэтажным, чистым и уютным, а на первом этаже располагались ещё две двери – итого, четыре квартиры. Внизу, у самого выхода стоял вазон с причудливым лазурно-синим фикусом внутри, а к стене была примагничена голографическая доска с бегущими по ней объявлениями на моём родном русском языке:

«Преподаватель диалектики по Гегелю, набор в группу от пяти лет…», «Мастер-фломастер…», «Продаю серьёзный свадебный мужской костюм…», «Собутыльник на час…», «Расскажу шутку, которую сам придумал…», «Маяковские чтения в артистическом подвале, историко-голографическая реплика…», «Интерактивные миры Рязанова, Данелии и Захарова: полное присутствие…».

И новые объявления, адреса, номера… Жизнь на Ковчеге кипела во всех её проявлениях, сплетая далёкое прошлое с настоящим, и будто бы открещиваясь от прошлого недавнего, земного, в котором всю общественную жизнь заместила собою агрессивная, корпоративная клиповая реклама. Прошлого, в котором уже давно не было места Маяковскому и Рязанову…

— «Собутыльник на час», — прочёл вслух Василий, замедляя шаг. — А ведь идея неплохая. Володь, слышишь? Можно дело своё открыть. Я – как опытный потребитель, а ты – как философ, ведущий беседы. Излей душу, реши проблемы.

— Боюсь, Василий, здесь твой бизнес-план сочтут рецидивом мрачного капиталистического прошлого, — усмехнулся в ответ Агапов. — Хотя сама по себе потребность в душевной беседе, вне сомнений, никуда не делась…

Широкая пешеходная улочка, мощёная разноцветными гранитными блоками, укрывалась под прозрачным сводчатым потолком и по широкой дуге уходила прочь, скрываясь за поворотом. С обеих сторон в улочку словно бы врастали белоснежные юрты. Однотипные двухэтажные полусферы с чернеющими прямоугольниками окон двумя шеренгами исчезали вдали.

Над головой висело яркое аметистовое небо, сгущавшееся до черноты в зените, как синяк, а по бокам, меж белоснежных юрт вырастали иссиня-чёрные зубастые стены скал – обветренные, обкусанные временем и непостижимыми геологическими процессами, вызывающие подспудный страх своей неестественной, злобной остротой.

— Часто вы ко мне в гости заходили, пока я валялась мешком? — спросила я, оглядывая неуловимо изменившихся друзей – они то ли стали меньше ростом, то ли постарели.

— Получасовые визиты строго раз в земные сутки, — махнул рукой бывший капитан «Разведчика-13». — Мы раз в недельку захаживали, но, если уж откровенно – мне твоя палата после третьего визита поперёк горла встала. Тесно, скучно, прибор этот в тишине тоску навевает… Так что когда мне позвонили и сдёрнули с рабочего места, мы с Володей решили вытащить тебя на природу несмотря на всяческие запреты. Хоть посмотришь на живых людей.

Было зябко, по галерее гулял ветер. Редкие, укутанные в три слоя, чересчур долговязые и молчаливые прохожие с настороженностью поглядывали на нас, пока мы двигались по коридору.

— Знаешь, Вася, — тихо сказала я, — они на нас смотрят так, будто мы – сбежавшие из вивария экспонаты.

— А ты думала, тут с красной дорожкой и шампанским встречать будут? — фыркнул он. — Ты тут чужак, Лиз. Со всеми вытекающими. И я, кстати, тоже. Но я хоть картошку для них ращу, а ты пока что – просто красивая, но бесполезная биомасса.

Над головой и под ногами чёрные продолговатые панели рассыпа͐ли электрическую пыль, которая тут же стягивалась в голограммы. Указатели и стрелки, схемы и предупреждения – все они будто ждали нашего появления, возникая из ниоткуда.

Вдоль стеклянных стен возникали полупрозрачные существа. Атлеты, космонавты, звери и живые растения – они то стояли у дверей юрт, то двигались рядом. Они смотрели на меня, подмигивали и улыбались. Вытяни руку – и коснёшься протянутой лапы диковинного зверя. Почти коснёшься – рука пройдёт насквозь, окунувшись в едва заметную электрическую прохладу.

Где-то далеко впереди слышался детский смех – несколько детишек прыгали вокруг двух голографических белых медведей, которые кружились, взявшись за лапы. Такие настоящие, почти живые – но едва пропускающие льющийся отовсюду свет, отчего сразу становилось понятно – это миражи…

За очередной белой юртой выросла рекреационная зона. Спрятанная в скалистой низине и укрытая высоким яйцевидным куполом, под нами разворачивалась большая поляна, покрытая невероятным травяным ковром цвета морской волны. Тут и там из ковра торчали кусты и деревья – низкие, крючковатые, усеянные пучками синей листвы. Казалось, листочки жались и льнули друг к другу, пытаясь согреться.

Сквозь тёплую вуаль воздушной завесы мы проследовали внутрь и очутились в огромном пространстве. Посреди покрытой морозным инеем бирюзовой травы мостились каменные дорожки, по саду гуляли длинные, будто растянутые огромным шринкером люди; их тени, падающие на бирюзовую траву, были и вовсе неестественно вытянуты. Вдоль тропок стояли монументальные садовые скамьи на ажурных ножках, странные, ни на что не похожие мраморные скульптуры и разноцветные ненавязчивые фонари. А снаружи, за стеной купола открывался вид на горную гряду цветом чернее базальта, с высокими щербатыми пиками острее ножей.

В холодном воздухе царил аметистовый полумрак, и было непонятно, утро сейчас или вечер.

— Сколько сейчас времени? — вопросила я.

Василий опустил взгляд на браслет.

— Полдесятого утра. А что?

— Я совсем потерялась в этих вечных сиреневых сумерках…

— Ты освоишься, — заверил он. — Тут очень долгие сутки, и время считается не так, как мы привыкли. Я вот, к примеру, ориентируюсь по рабочему графику. Сейчас полтора часа, как моя смена закончилась.

— Значит, вы здесь уже и на работу устроились? — протянула я. — И как, хорошо платят?

— Вообще не платят, — флегматично пожал плечами Вася. — Работаю за еду и крышу над головой. Почти как в армии, только паёк получше.

— А какой тогда смысл работать?

— Вот и я сразу так же подумал, — усмехнулся он, — но виду не подал. Мы, люди, не привыкли к такому. Нам стимул подавай – да такой, чтобы звенящий был, шуршащий. Чтобы можно было в руках его повертеть да под подушку спрятать.

— Деньги не дураки придумали, тут не поспоришь, — согласилась я.

— Изначальный смысл денег люди извратили до неузнаваемости, — подал голос Агапов. — Когда-то деньги были средством обмена в обществе с сильно ограниченным производством, но в конце концов стали инструментом угнетения одних другими. Поэтому здесь мы решили пока отложить денежный вопрос в сторону. Пока что есть более насущные дела.

— Например, строительство коммунизма? — спросила я, и в голосе прозвучала усталая усмешка. Профессор улыбнулся:

— Скорее, эквитизма – общества, основанного на принципах справедливости.

— Справедливости не бывает, — отрезала я, и в голосе зазвучал знакомый металл. — Это утешение для слабых. Придуманный умственный наркотик, чтобы не сойти с ума от беспорядка мира.

— Интересный диагноз, — парировал Агапов, и в его взгляде зажёгся хитрый огонёк. — Тогда как назвать то, что раз за разом гнало вас по дождливому Каптейну? Если не жажда справедливости – то неутолимая жажда чего?

Откуда-то повеяло холодком, и я зябко поёжилась – неподвижный морозный воздух сдвинулся и пробрал до костей. Оглянулась. Вокруг нас, словно циркулем, было очерчено пустое пространство метров десяти – никто не подходил, все сторонились нашей маленькой компании.

— Я была юна и глупа, — проговорила я, и голос мой прозвучал тише, но острее. — И перепутала справедливость с жаждой. С жаждой сделать больно, как было больно мне. Мир не стал чище, а я лишь добавила в него ещё одну порцию грязи и погубила того, кто по-настоящему хотел очистить его. Вывод один, профессор: справедливость – это красивая ширма, за которой удобно прятать любые цели. А вы? Неужели вы верите, что её можно «построить», как этот город на камнях?

— Да. — Агапов утвердительно кивнул, не моргнув глазом. — И я рассчитываю в этом преуспеть. Ведь это мой дом, а дома даже ширмы служат благой цели – сохранить тепло.

— Вот как? — удивилась я. — Мне казалось, ваш дом – Земля.

— В каком-то смысле да, но я оттуда съехал почти полувека назад. Главную задачу моя экспедиция выполнила, и мне больше не нужно мотаться по Сектору, — сказал он и как-то виновато пожал плечами. — К тому же, перелёты даются мне уже не так легко, как раньше. Конечно, я буду скучать по земным студентам, по их горящим – а порой безнадёжно сонным – глазам. Но кости ломит уже не по-земному, Лизавета. Пора уже встретить старость, и сделать это здесь, в цитадели прогресса… Постепенно передам свою Группу Внешней Разведки, так сказать, «по наследству». А когда уйду на покой, у меня будет уйма времени – вот тогда-то, может, ещё и сгожусь на четвёртую докторскую…

Мы неторопливо следовали по каменистой тропке. Тёмной костлявой лапой ко мне подался жухлый бирюзовый куст, и я вытянула руку – новую, живую, настоящую, – чтобы сорвать один из редких листочков. Жёсткий, словно наждачная бумага, он был острым, подобным лезвию ножа.

«Таким листочком при желании можно убить», — мельком подумала я. — «Достаточно полоснуть по сонной артерии».

За водянистой стеной купола разворачивалась тёмная долина, на которой ровными шеренгами выстроились многоярусные зиккураты. Между ними протягивались тонкие перешейки проходов, а под их прозрачными сводами всеми оттенками и полутонами искрилась бирюза. На вершинах зиккуратов мерцали красные сигнальные огни. Долину опоясывали всё те же чёрные бритвы скал, глотавшие мертвенно-прозрачный свет невидимого отсюда солнца.

— Там, снаружи, жизни нет? — спросила я.

— Это сложный вопрос, — уклончиво ответил профессор Агапов. — Скажем так: на поверхности планеты жизнь в нашем привычном, земном понимании почти отсутствует – там только четыре вида растений и три вида млекопитающих, которых мы когда-то выпустили наружу, и которые смогли адаптироваться. Но постепенно всё изменится – процесс терраформирования набирает силу, и в атмосфере всё больше кислорода. Двадцать пять лет назад здесь была голая каменная пустыня, а теперь кое-где уже прорастают брошенные нами семена новой жизни. Терраформирование – очень небыстрый и энергоёмкий процесс…

— Что означает жизнь «в нашем привычном земном понимании»? — Я уцепилась за его мимолётную фразу, в которой таилось что-то зловещее. — Есть ещё какое-то понимание?

— Мы здесь гости, — расплывчато сказал Агапов. — И нас терпят, пока мы не нарушаем правила пребывания. Давайте оставим этот вопрос на потом.

Владимир Алексеевич огляделся по сторонам, а я обдумывала сказанное. «Гости». «Терпят». Слишком знакомые слова. Так говорят о пришельцах или… о паразитах.

Василий ткнул пальцем в прозрачную перегородку и нарушил повисшее молчание:

— Теперь ночью можно выходить наружу, а раньше только в подземельях и ютились. Правда, Владимир? — Агапов молча кивнул, а Василий сделал широкий жест: — Диагональные фермы под открытым небом – это уже совсем не так плохо, как было раньше, когда планета буквально выжигалась радиацией. У нас тут есть всё для жизни – даже свежие фрукты и овощи. Мелковаты, конечно, кисловаты, но вполне съедобные и почти не фонят.

— Я видела нечто подобное на Марсе, — сказала я. — Там тоже все живут под куполами.

— В отличие от Марса, здесь нет матушки-Земли под боком, — заметил профессор Агапов, потирая подбородок. — Так что приходится обходиться самостоятельно, но, надо сказать, у местных жителей это отлично получается…

— Это всё, конечно, безумно интересно, но лучше скажите мне, что будет дальше? — попросила я. — Для меня Росс всегда был какой-то легендой, и я никогда не предполагала, что попаду сюда. И сейчас я точно так же не понимаю, зачем я здесь, и что мне теперь делать.

— Вашей основной задачей было выследить «Книгу судьбы», и вы эту задачу выполнили, — сказал Агапов. — Сбором артефакта сейчас активно занята группа Горячева. Вашу эстафету подхватила София Толедо, а у вас наконец появился шанс отдохнуть и прийти в себя после последних событий.

— Я не смогу отдыхать, пока моя подруга подвергает себя опасности, — заявила я.

— София в надёжной команде. Посвятите себя созиданию, Лиза. — Владимир Агапов снисходительно улыбнулся. — Здесь для этого есть все возможности…

«Созиданию». От этого сладкого, липкого, словно сироп слова, произнесённого с такой спокойной, отеческой уверенностью, внутри всё оборвалось. Так говорят с капризным ребёнком, которого нужно отвлечь яркой игрушкой от ножа за витринным стеклом.

— Вы меня не поняли. — Голос мой дрогнул, но я тут же собралась. — Я не смогу «созидать», зная, что Софи рискует вместо меня. Я не для этого… — «Я не для этого выжила», – хотела сказать я, но остановилась. — Я не для этого прошла весь этот путь, чтобы теперь вязать носки в раю для пенсионеров…

Пол под ногами вновь задрожал, заставив чай в моей кружке поблёскивать мелкой рябью. Я инстинктивно вцепилась в столешницу. Вцепилась живой рукой – и это осознание, знакомое и чуждое одновременно, отвлекло на секунду от гулкой вибрации, что растворялась в гудении вентиляции.

— Тридцать лет — это достаточно долго, чтобы привыкнуть к ним, — пожал плечами Агапов, буднично отхлёбывая из своей кружки. Он даже не прервал глоток, когда стакан завибрировал в его руке. — Свои издержки, конечно, есть во всём… Приходится быть аккуратными при планировании и бурении скважин, чтобы не вторгнуться в один из их туннелей. Такое, к сожалению, случается. Колония теряет по полсотни буровых автоматов ежегодно…

— Теряет? — эхом повторила я.

— Мы натыкаемся на туннели.

— Чьи туннели?

— На их туннели, — просто ответил Агапов. — Вермидов.

— Вермидов? Это всё похоже на большую пороховую бочку, — заметила я, наблюдая, как вода в моей чашке колышется мелкой, нервной рябью. — Только мы сидим не на ней, а внутри. И кто-то уже поджёг фитиль. Просто он очень длинный.

В этот момент на стене кухни, рядом с проекцией, проступили аккуратные, будто выведенные пером, буквы:

«А мы, как я погляжу, сидим на её крышке и уминаем пряники. Продолжайте, продолжайте, я записываю».

Василий фыркнул, а Агапов лишь покачал головой.

— Я вот только одного не поняла до конца, — продолжила я. — Почему первую экспедицию снарядили именно сюда? Помимо того, что эта планета относительно недалеко. Это же голый каменный шар! Тот же Каптейн был на три парсека ближе. Я уже не говорю про Луман!.. Где логика? Да и как вы вообще смогли здесь выжить?

Агапов медленно поставил кружку. Обвёл нас с Василием внимательным взглядом, задержав его на мне чуть дольше, и наконец кивнул, словно разрешил себе что-то.

— Дом, — негромко произнёс он, — включи проекцию на стену и приготовься к синхронизации с нейросетью.

Стена напротив мгновенно превратилась в матовую, мерцающую поверхность, готовую к приёму изображения. Профессор на секунду прикрыл глаза, проводя пальцем по виску. В глубине его зрачков замерцали изумрудные блики, словно на дне тёмного озера вспыхнули сигнальные огни.

— Я вам покажу правду, Елизавета, — сказал он, открывая глаза. — Ту, о которой мы стараемся не кричать на всю колонию. Я знаю, что вам можно доверять – поэтому попросил одного из моих сотрудников подготовить для вас краткую историческую справку. Он, надо отдать ему должное, подошёл к делу творчески. — Агапов усмехнулся, поправляя очки. — Василий её уже видел. А вам… стоит ощутить это на собственной шкуре. Не просто статистику – но масштаб нашей ловушки.

На экране вспыхнули буквы.

«Звезда Росс-154 – красный карлик – с самого начала космической разведки транзитным методом подавала большие надежды. Возле неё, на самом краю обитаемой зоны, была обнаружена планета, которая по всем данным была пригодной для жизни. Путь туда был неблизким, но самым коротким среди маршрутов к потенциально пригодным для человека мирам. Большая Евразийская Экспедиция, отправленная вскоре после Третьей Мировой Войны, должна была положить начало экспансии человечества. Тридцать лет межзвёздный караван прокладывал себе путь в неизвестность. Сорок тысяч человек, бо́льшая часть которых пребывала в анабиозе, неслись навстречу судьбе по заданному курсу…»

— Тридцать лет… — выдохнула я, и у меня похолодело внутри. — Это же целая жизнь в пустоте.

— С криогелем вместо крови, — заметил Агапов и вдруг поёжился. Впервые за всё время, которое я его знала.

Текст сменился изображением. Теперь на экране бушевала ярость звезды – красного карлика. Ослепительные вспышки вырывались с его поверхности, протуберанцы выстреливали в черноту пространства, а графики радиационного фона зашкаливали до критических отметок. Я машинально отвела взгляд, будто вспышки могли ослепить и через экран.

«По мере того, как в ходе полёта экспедицией уточнялись параметры целевой звёздной системы, стало ясно – исходные данные были фундаментально неверны. Характер звезды был вздорным и непростым, но к этому мы были готовы. Катастрофой стало исчезновение атмосферы, которая, согласно всем земным расчётам, должна была окутывать планету. Человек в скафандре на открытой местности почти мгновенно рисковал получить дозу облучения, близкую к смертельной. Разворачиваться было поздно. Было принято решение сделать всё возможное, чтобы подготовиться к холодному приёму в пункте назначения…»

— Это не просто кто-то накосячил, — мрачно констатировал Василий, с силой отодвигая тарелку. Затем с головой ушёл в ритуал закручивания толстой, душистой самокрутки. — И не накосячили даже специально. Это… Поясни ей, Володь. У меня только матом получится…

Агапов тяжело вздохнул, снял очки и принялся медленно протирать линзы очков, глядя в пустоту.

— Ошибка, — начал он, — это когда неверно истолковали данные. Диверсия – это когда данные подменили. Но здесь… Здесь было нечто хуже ошибки или диверсии. — Его голос упал почти до шёпота, будто он боялся, что стены услышат. — Реальность растворялась. Данные… разлагались по мере нашего приближения, будто сам факт нашего наблюдения убивал планету.

Он снова надел очки и взгляд его стал острым, научным.

— Представьте. Вы тридцать лет летите к мечте. К новому дому. Каждый день сверяетесь, изучаете телеметрию – и видите, как ваш будущий дом растворяется на глазах… Все доклады, все телескопные наблюдения, вся радиометрия и данные транзитного метода указывали на стабильную, зрелую планету с биосигнатурами в атмосфере. Умеренный радиационный фон, приемлемая гравитация – идеальный кандидат. И вот, по мере приближения экспедиции, телеметрия начала… деградировать. Правда буквально убегала от нас.

— Это как? — нахмурилась я.

— Данные собирались постоянно, всю экспедицию. Через десять лет после старта, судя по показателям, атмосфера практически испарилась. Температурные кривые проседали. Словно кто-то стирал с планеты её жизнепригодность прямо по мере нашего приближения. За три десятилетия полёта она превратилась из «зелёного» кандидата в этот вот голый камень. Не новый дом, а голый труп мира, облучаемый радиацией. И… самое чудовищное – мы ничего не могли с этим сделать. Это чувство полной беспомощности перед лицом немыслимого – и оно не забывается.

— Но как? — не удержалась я. — Может, это тот… Жнец? Чёрный шар?

— Исключено, — тихо сказал Агапов. — Планета была такой миллионы лет. Мы в этом убедились, ступив на её поверхность и взяв пробы. Уж поверьте, Елизавета, проб было взято много…

— Быть такого не может! — фыркнула я.

— Изменилась информация, — сказал наконец Василий.

Всё это время он с серьёзным взглядом сидел с незажжённой самокруткой в руках. Кажется, он настолько погрузился в мысли, что забыл прикурить.

— Информация не может меняться сама! — выпалила я.

— Может. — Профессор улыбнулся одними губами. — Если рассматривать информацию не как набор данных, а как субстрат. Физический… Знаю, звучит странно. Позже мы вывели теорию. К сожалению, саму технологию воспроизвести не удалось, но это… поле работает до сих пор. И с планет Сектора нас до самого перемещения видели именно райским садом. Уверен, что было бы видно и сейчас, будь мы в досягаемости хоть одного способа наблюдения. А мы даже не знали, как объяснить им, что на самом деле пытаемся обживать глыбу…

— Подождите, — пробормотала я, пытаясь усвоить услышанное. — Но если реальное положение вещей видно только здесь, а по мере отдаления…

— Да, вы всё верно понимаете. — Агапов покивал и сцепил руки. — Казалось бы, источников такого искажения должно было быть много. На Земле, на Каптейне-4, на Пиросе… Но всё обстоит ровно наоборот… Мы назвали это «информационное антиизлучение» или «ноосферный антиветер». Гипотетическое поле, способное влиять на саму структуру знаний. Это… словно вирус, который заражает не компьютеры, а сами факты. Это не просто кто-то или что-то, запускающее невидимые лучи. Это эпицентр псевдоизлучения, которое по всем физическим законам является антиизлучением – зоной отсутствия излучения. Где мы видим правду в то время, как наблюдателям за пределами этой сферы кажется совсем иное.

Я молчала, переваривая. Это был не враг, которого можно атаковать. Не заговор, который можно раскрыть. Это была болезнь самой реальности – ложь, вплетённая не в отчёты, а в сам факт существования планеты. Тихий, всепроникающий яд для разума, хуже любого оружия – потому что оружие убивает, а это… заставляет сомневаться в собственном прошлом. Во всём, что ты когда-либо видел и знал.

— Представьте себе чёрную дыру, — продолжал Агапов, и в его голосе зазвучали лекторские нотки. — Только поглощает она не свет, а… отсутствие объективности. Искажает не пространство-время, а сам факт. Мы находимся внутри её горизонта событий. А снаружи… Там будто бы видят красивую голограмму, которая проецируется везде, всюду – как объективный факт. Наши собственные записи и данные наблюдений попросту не бьются с тем, что замеряют там, снаружи.

— Ты сидишь, читаешь, сравниваешь одно и то же, — вставил Василий, — но одно такое, а другое – сякое.

Он наконец зажёг свою самокрутку, и дым заструился тяжёлыми кольцами.

«Вот и думай после этого, где тут реальность, а где – мозговые волны какого-нибудь космического спрута», — подумала я.

— Такое вот фундаментальное свойство места. — Агапов посмотрел на меня поверх очков. — Будто сама реальность только здесь… не-искажена. Как знать, сколько таких «коконов» пересекаются в пространстве, и что ещё от нас прячут? А главное – зачем…

Он отхлебнул чаю, давая мне осознать масштаб явления.

— Именно поэтому я утверждаю: нас привели сюда. Целенаправленно. Как муравьёв – на чужой пир. Или, быть может, как лабораторных мышей.

Следующим слайдом экран сообщил:

«По мере того, как в ходе полёта экспедицией уточнялись параметры целевой звёздной системы, стало ясно – исходные данные были фундаментально неверны…»

Стало ясно… Стало ясно, что туман бывает не только из частиц вещества. Не верь глазам своим. Ни глазам, ни чему-либо ещё…

Агапов сделал лёгкий жест рукой. На экране возникла схема – летели сквозь пространство сцепленные в гигантское кольцо корабли, а внутри них, как в муравейнике, кипела жизнь: люди в белых халатах склонились над микроскопами, в оранжереях пробивались первые ростки.

«Во власти постоянного ускорения массивные корабли класса «Алоксилон» жались друг к другу, сцепляясь в огромные, летящие сквозь пустоту города. Люди не сидели сложа руки – в корабельных лабораториях учёные активно работали над перспективными проектами, закладывая технологический фундамент будущей цивилизации. Модификация ДНК и культивация сверхвыносливых видов растений; новый тип энергии; проработка плана по терраформированию планеты, которая была намного менее дружелюбной, чем ожидалось…»

В этот момент Агапов слегка вздрогнул, его взгляд на секунду стал отсутствующим, ушёл внутрь. Он поднял палец усталым, извиняющимся жестом.

— Простите, служебный вызов. Дежурный звонит. — Он на несколько секунд замолк, слушая невидимого собеседника, его взгляд сфокусировался на пустоте, в которой он видел что-то, что было недоступно нам. Затем тихо ответил: — Да, я понял. Перенаправьте отчёт на меня, я ознакомлюсь после летучки. И скажите Ткаченко, чтобы не торопился с выводами по стабилизатору шестого движителя – там нужны дополнительные тесты. Спасибо.

Он моргнул, возвращаясь к нам, и с лёгкой улыбкой провёл рукой по вискам.

— Должность обязывает быть на связи постоянно. Всегда что-то ломается, требует решений… Прошу прощения за небольшое отвлечение. Продолжим…

«Причудливое сообщество, сплочённое общей целью, строго по плану сближалось с новым домом. Огромные, неповоротливые корабли расходились в стороны, сбрасывая к поверхности десятки исследовательских дронов. Разумный выход был только один – поглубже зарыться в землю, чтобы обезопасить колонию от спорадической звёздной сверхактивности… Планета оказалась чрезвычайно богата ледниками и подземными минералами. Однако самые невероятные открытия затмили любые ожидания.»

— Что за открытия такие? — я непроизвольно наклонилась вперёд.

В ответ на стене возникла тёмная, подсвеченная прожекторами пещера. В её центре на груде острых, облупленных зубцов покоился исполинский пористый шар.

«Первый Объект был обнаружен в глубинной подземной пещере. Гигантская, метров десяти в поперечнике каменная сфера, испещрённая бессчётными червоточинами, покоилась на возвышении. В этом месте царила ужасающая, звенящая тишина. Звук шагов, голоса, гул оборудования – всё поглощалось в прямой видимости Объекта без следа. Люди хватались за горло, проверяя, не отказали ли их голосовые связки… Учёные, забыв обо всём, обставили «Сферу Тишины» многочисленными приборами, приёмниками и акустическими датчиками, однако долгие недели наблюдений не принесли никаких результатов. Пока физики ломали головы, к поверхности спускались десятки транспортных челноков, подготавливая посадочные площадки. Ковчеги один за другим начинали снижение…»

— Гигантские «Алоксилоны»… — пробормотал Василий, выпустив струйку дыма и глядя в потолок. — Сажали их, как чёрных китов на берег. Должно быть, зрелище было жуткое.

Дальше пошла хроника обустройства: горные работы, прокладка дорог среди скал, люди в тяжёлых скафандрах, возводящие жилые модули в подземных кавернах…

«Работа кипела. Алмазные буры вгрызались в твёрдые скалы, пробивая проходы к обширным пустотам под поверхностью. Непредсказуемые вспышки буйного светила можно было предугадать всего за считанные минуты до их начала, и списки погибших от радиации росли быстрее, чем карты новых туннелей… Просторные каверны осваивались и обрастали модульным жильём. Проходчики с каждым днём углублялись в разветвлённые сети пещер, обнаруживая новые «Сферы Тишины» – на момент полного переселения колонии под землю их числилось уже полдюжины самых разных размеров. Сколько таких сфер таили в себе недра всей планеты – оставалось лишь гадать…»

— И всё это время вы жили в страхе перед радиацией и этими шарами, — констатировала я.

Агапов вздохнул, снял очки и начал протирать их краем пиджака.

— Мы выживали, — поправил он мягко. — А потом нашли нечто, что всё изменило. — Он снова провёл рукой в воздухе.

«Изучая лона округлых, вымерзших проходов «третьего» яруса, руководитель изысканий пришёл к шокирующему выводу: эти пещеры имеют искусственное происхождение. Плавные изгибы овальных каменных коридоров и почти идеально ровные края – туннели походили на давно заброшенные норы существ невообразимых размеров. Вероятно, схожих с червями. Началась подготовка к отражению возможной угрозы. Геологи подрывали и баррикадировали туннели и обставляли завалы охранными системами. Долгие месяцы колония жила в страхе, но любой страх, как известно, сходит на нет, если его источник так и не являет себя воочию. Было тихо, и, постепенно успокоившись, все вернулись к планомерной работе…»

— Страх сошёл на нет... — я фыркнула, отхлёбывая свой уже остывающий чай. — Легко сказать.

— Легко-не легко, самое интересное дальше, — хрипло сказал Василий, вдавливая окурок в пепельницу.

Изображение сменилось видом с воздуха. Картина во всю стену была столь реалистичной, что у меня перехватило дыхание.

С высоты птичьего полёта открывалась циклопическая картина: гигантский карьер изо льда, уходящий в глубь планеты на сотни и сотни метров. Серебрящиеся слои расчерчивались идеально ровными спиралями выработок, напоминая срез гигантского дерева. По его уступам, словно муравьи, сновали огромные самосвалы. Всё это состояло изо льда. Один сплошной лёд, который даже не мог провалиться – потому что под ним тоже был лёд.

«В ходе изысканий группа буровиков обнаружила радиоволновую активность, исходящую с самого дна промёрзшего озера, названного «воронкой Новикова». Вся имевшаяся на тот момент роботизированная мощь была брошена на раскопки заледеневшего водоёма. В итоге бур упёрся в иссиня-чёрную поверхность неизвестного рукотворного устройства. Двухсотметровое кольцо из невообразимой комбинации сплавов идеально опоясывало каменное дно. Иноземная конструкция лишила сна и покоя всю колонию. Руководящий совет разделился во мнениях – половина членов настаивали на том, чтобы запечатать находку. Другая – ратовала за подключение устройства. Первый Администратор колонии Кирилл Разумов встал на сторону авантюристов…»

— Знание, скрытое под вечной мерзлотой, — почти выдохнул Агапов. — Споры были… жаркими.

В голосе его звучало давнее эхо тех разговоров.

— И ведь всегда найдётся тот, кто захочет сунуть нос в дуло заряженного ружья, — философски хмыкнул Василий, разминая затёкшие плечи. — Из чистого любопытства.

Агапов покачал головой, но на этот раз ответил, глядя на экран:

— Иногда это единственный способ сделать шаг вперёд.

«В назначенный час в аппаратном зале энергоцентра колонии собралось всё руководство. До финальной команды оставались считанные секунды, и в этот момент посреди зала появился продолговатый светящийся силуэт. Он возник буквально из ниоткуда и повис под потолком, распространяя вокруг себя статическое электричество. Разумов первым вступил в контакт… Если точнее – первым и единственным. Администратор медленно, будто против воли, протянул руку. В момент прикосновения пальцы его просветились насквозь. Около минуты он стоял неподвижно, после чего силуэт бесшумно растворился, а Разумов дрожащим голосом приказал отменить запуск и убыл в неизвестном направлении…»

— И исчез, — прошептала я.

— Вы уже знакомились с этой информацией? — удивился Агапов.

— Нет, просто предположила.

— Он вышел через наружный шлюз одного из туннелей, — кивнул профессор. — И больше его никто не видел. Остался лишь пустой скафандр. Поисковая экспедиция вернулась ни с чем.

Тем временем по экрану снова побежали слова.

«Через непродолжительное время на главный коммуникационный узел поступил радиосигнал из-под земли, с недосягаемой глубины. Некий «Посредник» – в котором присутствующие по стилю общения распознали Кирилла Разумова – без предисловий приступил к передаче информации… В пересылаемых данных воспроизводились сложнейшие электронные схемы и чертежи, комбинации сплавов, химические формулы. Складывалось ощущение, что он сидел где-то внизу и просто перекачивал кем-то любезно предоставленные данные, но там, внизу никого не было. По крайней мере, об этом говорили датчики – на что, по понятным причинам, полагаться было нельзя. Сигнал падал в приёмники, игнорируя все известные законы распространения волн, будто источник был не в недрах, а в соседней комнате… Сама геология вряд ли позволила бы разместить внутри планеты высокоразвитую цивилизацию, которая проявила себя лишь однажды – когда в рубке управления появилось нечто…»

— Значит, под нами живёт кто-то разумный, — заключила я.

— Возможно. Но наши данные… Да-да, я знаю, Лизавета. — Он развёл руками. — Все данные говорят об обратном. Но, как бы там ни было, полученная информация позволила добиться стабильного кваркового синтеза и построить на этом принципе электростанцию. Полученной энергии хватает, чтобы поддерживать стабильный магнитный купол радиусом в четыреста километров.

— Значит, радиация вам больше не страшна? — решила уточнить я. — И вы смогли выйти на поверхность, — заключила я.

— В том числе. А потом нам дали игрушку покрупнее. — Агапов перелистнул, и на экране возникло иссиня-чёрное, похожее на гигантское кольцо из закаменевшего базальта, врезанное в самое дно ледяной выработки, буквально облепленное приборами и стоящими вокруг людьми в скафандрах. Чуть поодаль расположились, ощетинившись, многоствольные оружейные системы, готовые к применению.

«В определённый момент «посредник» передал сообщение, гласившее, что люди наконец готовы использовать «аэрон» – находку на дне «воронки». Кольцо было запитано, и учёные узрели пульсирующую белоснежную мембрану – первый в истории человечества гиперпространственный туннель. Три недели мы вместе с системами охраны дежурили у мерцающей плёнки, пахнущей холодом. Оттуда не было никаких сигналов, абсолютная тишина. Поэтому было решено приступить к активным действиям…»

— Отправили дрона на тросе, с оптическим кабелем, — сказал Агапов, поглядывая в пустую чашку с чаем. — По кабелю информация не проходила, картинки мы не видели. А трос… Как бы вам сказать, он разматывался, но не сматывался. И когда за него потянули слишком сильно, он просто лопнул. Срезанная порталом половина осталась у нас, половина – там, на другой стороне… Вызвались добровольцы. Илюша Воронцов и Чан Ю. Толковые специалисты, хорошие люди… — Профессор вздохнул, но тут же просветлел.

«Возвращения добровольцев так и не дождались. В портал уходили и другие, но никто не возвращался. И тогда «посредник» снова вышел на связь. Его сообщение было кратким: «Это не дверь. Это – зеркало. Чтобы увидеть отражение, нужно сперва создать оригинал». Год лучшие умы бились над этой фразой. Пока один из инженеров, Карен Ширинян, не предложил безумную идею: что, если воссоздать второе такое же кольцо? Но зеркально повторить его конструкцию?»

— Его просвечивали рентгеном, на ходу составляя схему, — сказал Агапов. — Все узлы, все агрегаты… И это при том, что их назначение не было известно… Но все вместе они работали как телепортатор. Нужно было просто повысить напряжение до миллиарда вольт… И с зеркальной копией это сработало. Когда второе кольцо активировали в ста километрах от первого, между ними открылся… коридор. Туннель в самой ткани реальности. И камень, брошенный в одно кольцо, вылетал из другого.

Агапов сделал паузу, и в его глазах вспыхнула та самая искра учёного, который увидел чудо.

— Но это было лишь начало. «Посредник» продолжал передавать данные – уже не просто чертежи, а фундаментальные принципы. Физику квантовой запутанности в масштабах и приближении, которые мы и представить не могли. Математику многомерных пространств… Мы не просто копировали. Мы начали понимать.

На экране замелькали схемы, формулы, трёхмерные модели.

«Огромные объёмы данных, оставшиеся от «духа Разумова», перерабатывались долгие годы, вырастая в осязаемые проекты. Мы научились не просто создавать пары связанных врат – мы строили звёздную систему навигации, способную вычислять координаты в гиперпространстве. Создали ловушку для тёмной энергии и научились преобразовывать её в полезную работу. Но технологическим венцом стал гиперзвёздный движитель…»

Изображение сменилось величественной картиной – в огромном сборочном цеху под недосягаемым потолком возвышался корпус космического корабля. Подвешенное на гигантских кранах, в его сердцевину погружали титаническое устройство, похожее на… чёрное графитовое сердце. Именно такая ассоциация у меня возникла.

— Это уже не было зеркальной копией. — Голос Агапова звенел от гордости. — Это был наш ответ. Наш собственный дизайн. Мы взяли принцип – и переосмыслили его. Наши врата не требовали пары – они создавали коридор между собой и любой точкой пространства. Наш двигатель не просто перемещал корабль – он практически «подтягивал» пункт назначения к кораблю. Теоретически мы могли отправиться куда угодно, но сперва нужно было решать насущные задачи. А их накопилось много…

— Да, это вам не обезьянничать, — одобрительно хмыкнул Василий. — Человек всегда может лучше.

— Именно, — кивнул Агапов. — И когда первый гиперзвёздный тягач «Следопыт» сошёл со стапелей, мы перестали быть пленниками и стали хозяевами пространства…

Василий вдруг поднялся с табурета.

— Кому ещё чаю? — Он взял со стола чайник и понёс к умному крану. — У нас тут, Лиза, вода особая, из ледниковой жилы. Фильтрованная, конечно, но вкус… совсем другой. И чай на ней – как в сказке.

Пока он возился, на экране возникла новая запись. Кадры с камер наблюдения обозревали огромный сборочный ангар, и посреди него – первый «Следопыт», готовящийся к испытаниям. Инженеры в защитных костюмах суетились вокруг, проверяя последние системы.

«Момент первого тестового прожига подъёмных двигателей стал историческим. Но никто не ожидал, что прямо под куполом верфи, в сотне метров от корабля, беззвучно откроется пульсирующий серостью пространственный разлом…»

— И что же? — не удержалась я, забыв про чай.

Агапов усмехнулся, глядя на экран:

— А из разлома появился наш старый знакомец… Созерцающий. Сияющий многометровый силуэт, от которого слезились глаза и вибрировали кости. Мы уже начали забывать о нём, но… он просто взял и появился.

Люди на экране застыли, обступив гигантскую колонну света напротив корабля.

— Мы это определили как телепатический сеанс. Он… — Агапов подбирал слово. — Он попросил вызвать тогдашнего Первого Администратора – Ивана Илларионова. Тот, само собой примчался в считанные минуты.

Василий вернулся с дымящимся чайником и поставил на стол жестяную коробку с причудливыми пряниками.

— Попробуй, Лиз. Местные кондитеры делают – зашатаешься. На Земле такого не найдёшь.

Я машинально взяла пряник, не отрывая глаз от экрана, где Илларионов медленно подходил к светящемуся силуэту. Постоял рядом некоторое время, а потом развернулся и пошёл в сторону бокового туннеля. Скрылся в нём. Силуэт также исчез, а группа коллег бросилась следом за человеком в коридор.

— И что же он?.. — начала я.

— Точно как Разумов когда-то, — Агапов сделал многозначительную паузу.

— Растворился в воздухе, — прошептала я.

— Буквально, — кивнул Агапов. — Камера в туннеле в момент исчезновения показала его, одного. А через секунду – никого. Но странно вот, что… Датчики движения фиксировали его присутствие ещё некоторое время, будто он не исчез, а… стал невидимкой. Затем мы обыскали все туннели в радиусе километра. Никаких следов.

Василий налил свежего чая. Аромат действительно был особенным — чистым, с лёгкой минеральной ноткой.

— А на следующий день штаб колонии получил двоичное послание, из которого следовало: планета под звездой Росс-154 должна оставаться в тени для остального человечества. Никаких чужаков ни на поверхности, ни в атмосфере, ни где бы то ни было в радиусе нескольких световых лет.

— То есть вас… изолировали? — уточнила я.

— Добровольно-принудительно, — вздохнул Агапов. — Шутить с неведомой силой никто не хотел, поэтому разработали инструкции, нарушение которых каралось смертью. Жестоко, но необходимо.

Тем временем на экране «Следопыт» уже отрывался от стартовой площадки. Пространство под двигателями было похоже на водную поверхность – оно переливалось, но не горело. Это был взлёт – и двигала его не реактивная сила, а что-то другое.

— Но ваш корабль же улетел? — не поняла я.

— Улетел, — подтвердил профессор. — Спустя несколько месяцев. С колоссальным запасом тёмной энергии для первого прыжка, которую накопил на орбите Росса. Прямиком к Земле.

Изображение сменилось архивными земными новостями. Нарезка кадров выхватывала дёрганые репортажи, бегущих по улицам людей, сверкающие полицейские сирены и заголовки: «Неизвестный объект у Юпитера!», «Пришельцы?», «Экстренное совещание глав государств» …

«Когда в пустоте под эклиптикой Солнца мощнейшая вспышка вспорола тьму, выбрасывая из-под пространства неизвестный космический корабль, человечество оказалось не готово. Все давно позабыли об экспедиции, десятилетия назад затерявшейся в космосе – даже отправленные после обустройства колонии радиотрансляции были всё ещё где-то в своём многолетнем пути к Земле…»

— Представляешь? — Василий хмыкнул, закуривая. — Человечество тридцать лет ничего о них не слышало. Решили, что пришельцы.

— Военные корабли и высотные перехватчики занимали позиции вокруг Земли, — улыбнулся Агапов. — Полчаса паники. Пока мы не отправили простое сообщение: «Братья-люди, мы вернулись с Росса-154».

Забытые блудные сыновья возвратились в отчий дом…

— И как вас встретили? — поинтересовалась я, отламывая кусочек пряника. Он действительно был необычным – сладкий, но будто только что сорванный с хвойного дерева.

— С трудом находили общий язык, — покачал головой Агапов. — Десятилетия раздельной жизни… Мы стали другими, однако договорились о главном. О возведении целой сети гиперврат. «Следопыт» целый квартал копил энергию для прыжка домой, а потом столько же – обратно к Земле. Четыре года понадобилось, чтобы перебросить все элементы первого «зеркала» …

— Энергии – колоссальные объёмы, — вставил Василий. — Но когда они собрали первые Врата и «запитали» их от Солнца – всё пошло быстрее.

— И как же из одной пары врат выросла целая Конфедерация? — спросила я, с трудом представляя себе такой прыжок. — Одно дело – прыгнуть до Земли, и совсем другое – опутать сетью целый кусок галактики.

Агапов оживился, его пальцы повели в воздухе сложный танец, перематывая запись.

— Кусок – это вы, конечно, перегнули… — в его голосе снова зазвенела та самая учёная гордость. — Скорее, мы бросили в галактику единственный камень. Но от него пошла рябь. Первые Врата, собранные у Земли, стали нашим плацдармом. Мы решили не ждать, пока «Следопыт» снова накопит заряд. Нет. Мы использовали их же, чтобы перебросить компоненты для вторых, более мощных и крупных Врат. Магистральных.

На экране в безвоздушной темноте, рядом с первым скромным «зеркалом» собирался гигантский сияющий обод. Тот самый, который я видела много раз, когда мы стояли в очереди на прыжок. Множество кораблей-буксиров, словно деловые бобры, сооружающие плотину, стыковали массивные секции.

— К первому инженерному кораблю-доставщику с гипердвигателем подключился второй – изрядно модернизированный грузовик «Первопроходец», — пояснил Агапов. — Выбрали ближайшую звезду хоть с каким-то намёком на обитаемую планету, и ею оказался Луман. Врата возле Кенгено были собраны уже вдвое быстрее.

Я молча кивнула, сжимая пальцы. Горький комок подкатил к горлу при воспоминании о зелёных полях родной планеты.

— С каждым новым миром открывались новые возможности, — мечтательно протянул Агапов.

Я смотрела на экран, где одно за другим возникали новые поселения людей среди звёзд, и чувствовала, как кружится голова от масштаба. Знакомые пески Пироса, ковёр зелени на Каптейне-4, моя далёкая родина Кенгено…

— И всё это время… хозяева планеты просто наблюдали за вами? — спросила я.

— Периодически являлись, — Агапов снял очки. — Раз в несколько лет появлялся столп света и забирал очередного руководителя. Делал его «посредником». Рутина, в некотором роде. Даже к столь необычным вещам привыкаешь довольно быстро… Но однажды наступил день, который изменил всё.

Экран погас. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции. Пряник вдруг показался мне безвкусным, и я поняла – самое главное только начинается. На стене вновь замерцали слова.

«Шли долгие годы благополучного сотрудничества. Конфедерация и Росс существовали отдельно, что не мешало заниматься большим общим проектом по созданию сети. Но однажды «Первопроходец» возвращался с правительственной делегацией Сектора на борту – первый визит землян за всю историю. Древние инструкции были позабыты, и когда буксир выходил на глиссаду, в небе над колонией было зафиксировано необычное оптическое явление…»

На экране над каменистой равниной красноватое небо разошлось рваной дырой, из которой хлынула чернильная тьма, почти сразу захлестнувшая камеру.

— И на борту началась резня, — выдохнул Агапов. — Это был не просто психический шторм. Это было… вскрытие. Нечто вскрыло их сознание, как консервную банку, вытряхнуло всё, что было внутри, и за считанные секунды свело с ума половину экипажа. А у остальных – тех, кто находился на поверхности, осталась лишь одна, чужая мысль. Очень простая: «Общность не вняла предупреждению. Пришла пора уходить». А дальше…

Агапов запнулся. Кажется, он выбирал формулировки.

— «Первопроходец» развернулся и на полном ходу врезался в плато. Без реверса. Как будто кто-то взял ёлочную игрушку и швырнул её на асфальт… Сферы Тишины пробудились – все разом, загудели стройным хором низкочастотной вибрации. И под землёй проснулись хозяева этого места…

Агапов умолк, уставившись в пустоту. Изображение на стене задрожало, и мне чудилось, что пол под ногами отозвался дрожью в такт. Камеру трясло так, будто сам оператор был в предсмертных судорогах.

Подземный туннель. Яркий прожектор на треноге, направленный во тьму – а из темноты на прожектор неслось нечто. Гигантское, стремительное тело, будто высеченное из мрака и гранита. Оно не бежало, не ползло – оно бурило реальность, и туннель будто заново возникал за ним, а не предшествовал ему.

Изображение потухло, затем вновь появилось – та же запись, но уже в замедленной съёмке. Длинное, вибрирующее тело, похожее на гигантский, размером с самосвал, бур. Оно не просто двигалось – оно «проедало» себе путь, кроша камни в пыль. Только в замедленной съёмке я заметила едва заметный силуэт человека перед прожектором. Он в беспомощности выставил руки вперёд – и буквально взорвался от удара огромной махины за секунду до того, как изображение погасло. Лопнул багровым туманом и клочьями комбинезона.

— Мы назвали их Стражами, — тихо произнёс профессор. — Они – закон этого места. Наказание за наше любопытство. Они не трогают колонию, пока мы не нарушаем правила, но сильно сильно затрудняют буровые работы.

— Ладно черви, — махнул рукой Василий. — Ты про главный фокус лучше расскажи.

Агапов тяжело вздохнул, снял очки и долго смотрел в стёкла, будто ища в них ответ.

— Лизавета, — наконец сказал он, взглянув на меня. — Что бы вы почувствовали, если бы однажды, проснувшись, обнаружили, что за окном – не ваш двор, а… океан? Другой континент?

— Я бы, наверное, удивилась.

— Именно так, — кивнул Агапов. — Росс-154, скажем так… был переставлен. Как фигура на шахматной доске. В один миг.

— Бред, — вырвалось у меня. — Так не бывает.

— Я бы сказал то же самое, но… — Агапов развёл руками. — Каким образом? Ответа нет. Всю планету просто взяли из одного места – и повесили в другое.

Я замерла, глядя на него – будто от физического удара. Всё, что я считала незыблемым – законы физики, масштабы, саму логику мироздания – только что вывернули наизнанку одним предложением. Оказалось, что гравитация – это всего лишь чья-то привычка.

Василий отпил из дымящейся кружки, его лицо было невозмутимо-каменным. Агапов встал и подошёл к экрану, на котором растянулась звёздная карта с обозначениями. Мю Льва, Луман, Каптейн…

— Были здесь… — Агапов указал рукой на пустоту недалеко от Земли. — А оказались – вон там. — Палец его указывал куда-то под потолок, где в метре от скученных подписей стояла одинокая отметка: «Ковчег».

— Сто десять световых лет, — отчеканил профессор, возвращаясь за стол. — Другая звёздная система.

В наступившей гробовой тишине на стене медленно проплыла новая строка:

«ДЯДЯ ВАНЯ: пожалуй, я больше не буду жаловаться на тряску».

Я невольно улыбнулась. Его абсурдный комментарий был единственным, что хоть как-то разбавляло сюрреалистичность услышанного.

— Это был идеальный, безупречный манёвр, — восхищался Агапов. — Планета изменила местоположение, скорость движения, и ювелирно села на орбиту парной звезды. Неизменной осталась лишь скорость вращения.

— Вот так просто? — хмыкнула я.

— Вот так просто, — с абсолютно серьёзным видом ответил Агапов. — Год удлинился вчетверо, и наш «Ковчег» теперь балансирует на «качелях» с Отцом. Так мы его прозвали. Это очень быстро вращающийся пульсар, от которого нас прикрывает Мать – белый гигант… После этого никто уже не забывал про инструкции. Вся внешняя деятельность свелась к проекту «Опека» – тихому и незаметному присмотру за Конфедерацией силами агентурной сети. Технология двустороннего гиперперехода позволяла нам наведываться к землянам, держа их подальше отсюда…

Профессор медленно, будто кости у него стали свинцовыми, поднялся со стула. Изображение погасло, вернув экрану вид обычной белой стены. В маленькой кухне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь равномерным гудением вентиляции и тяжёлым дыханием Василия.

— Вот и вся история, Елизавета, — тихо сказал он, глядя куда-то мимо нас. — Мы построили свой дом на обломках чужой цивилизации, получили технологии из рук неведомой силы, едва не погубили всё и были за это наказаны. Теперь мы здесь смотрители. А там, в Секторе, мы призраки. — Он вздохнул и посмотрел на меня. — Сейчас в колонии, в тридцати купольных городах, проживает что-то около двухсот тысяч человек и девять миллионов роботов. Военные занимаются своими делами на севере. Температура ночью достигает минус девяноста, зато уровень радиации относительно щадящий, так что в некоторых отношениях стало проще.

— А люди? — спросила я. — Как думаете, меня здесь примут за свою?

— Этого я не обещаю. Здесь очень прямые, конкретные, в чём-то даже суровые люди. И они сторонятся чужаков. Но если вы сможете принести пользу этому миру, как знать – может быть, станете одной из них. — Профессор взглянул на часы. — А теперь прошу меня простить. Мне пора на летучку по корректировке…

— Корректировке? — переспросила я.

— Движения планеты, — буднично ответил он. — В строго определённое временно́е окно с периодичностью в сутки движение планеты корректируется каскадом плазменных двигательных установок на экваторе. Мы ускоряем вращение и уменьшаем радиус орбиты. Постепенно приближаемся к земным условиям… Теплиц становится недостаточно, орбитальных фокусирующих зеркал – тоже, и мы выходим на предел численности населения. Впереди ещё много работы, Елизавета. Дом требует обустройства…

— Вы что же, разгоняете планету? — брови мои непроизвольно поползли вверх. — О таком могуществе землянам остаётся только мечтать…

— Мы кое-что умеем, но мы далеко не всемогущи, — усмехнулся профессор. — Слухи сильно преувеличены. Там, снаружи думают, что это мы переместили планету. Пускай думают. — Он хитро подмигнул, словно мальчишка, и поднялся со стула. — Всего хорошего и, надеюсь, до скорой встречи. Приходите в форму.

Владимир Агапов пожал руку Василию и вышел из крошечной кухоньки. Входная дверь растворилась белоснежной мембраной, профессор скрылся в коридоре, и стена сомкнулась за его спиной.

Василий закурил и осведомился:

— Что думаешь?

— Не знаю даже, что и думать. Теперь, выходит, это наш новый дом?

— Получается, так. — Вася пожал плечами. — Здесь вообще-то неплохо. Спокойно. К тряске ты быстро привыкнешь. Зато чего тут нет – так это ненужной суеты. И рекламы нет, никто никому не пытается что-то впарить…

— Нет рекламы, нет денег. — Я стала загибать пальцы на живой руке – делала это с удовольствием, медленно, наслаждаясь каждым микродвижением. — Нет преступности, жадности, зла… Наконец кому-то удалось построить идеальное общество.

— Нет, Лиз, — вздохнул Василий. — Здесь всё совсем не идеально. Тут нет шоколада. Нормального такого, земного. Не растут здесь какао-бобы, не прижились.

— Они построили свой рай на краю пропасти, — повторила я. — И это – не про отсутствие шоколада.

— А что, быть может, именно в этом всё и дело? — Василий задумчиво почесал затылок. — Человек закаляется и становится лучше, когда ему трудно. Когда над ним висит какой-то меч – будь это внутренний цензор, какой-нибудь страх упасть в собственных глазах, моральный компас или ещё чего… Внешние факторы работают ещё лучше – даже если такой фактор находится глубоко под землёй и не показывается на глаза. Главное, чтобы он периодически напоминал о себе.

Идеальное общество…

Стена над столом мерцала, выдавая очередное сообщение старика, заточённого в контейнере:

«Идеальное общество – это когда нет ни начальников, ни подчинённых, а есть одни советчики. И все они советуют тебе работать забесплатно».

А я подумала: кто же нужен идеальному обществу? Учитель, врач, пекарь, художник… А что я умею, кроме как калечить людей? Ведь я вижу прохожего – и машинально ищу уязвимые места: сонная артерия, солнечное сплетение, пах… Все мои таланты – это мстить, но что я могу в мире, где некому мстить? Что я дам этому «раю»? Свои руки, которые помнят вес пистолета лучше, чем вес испечённого хлеба?

Василий что-то говорил про баклажаны, но я уже не слушала. Я смотрела на свою руку – новую, живую, хрупкую.

… — Мне нечего тут делать, — сказала я тихо, почти себе под нос.

— Что? — встрепенулся мой друг.

— Ты можешь посадить дерево, — голос мой звучал плоско, без эмоций. — Агапов может вычислять орбиты. Даже Ваня в своей банке может сочинять притчи. А я… Я лишний винтик. Больше того – я винтик от разобранной гильотины, но в раю для гильотины нет работы. Мой профиль – это находить слабые точки и давить на них, пока не хрустнет. Какой прок от этого здесь?

— Тоже мне, удивила, — заметил Вася и откинулся на белоснежном пластиковом стуле. — У беспокойных людей вроде тебя вечное шило в заднице. Таким, как ты, нигде нет места – потому что ты в этом уверилась. И я знал, что ты, встав с постели, будешь порываться сбежать… Может, у тебя уже есть идея, куда и на чём? А то отсюда, вообще-то, не на чем улететь.

Я задумчиво потёрла подбородок.

— Мы могли бы использовать твоего «Разведчика», — неуверенно обронила я. — Он ведь здесь? Они забрали его с астероида?

— Какое там! — Он махнул рукой. — «Разведчика» я сдал «Системе». Еле успел к отлёту этих чертей, а то так бы и остался дома. Теперь, правда, и сам не знаю, зачем увязался за вами. Моча мне тогда в голову ударила… Улететь на «Разведчике», — хохотнул он чуть погодя. — За сто световых лет у нас на нём гальюн переполнится.

— И что мне теперь делать? — спросила я, почувствовав вдруг какую-то отрешённость, оторванность от мира.

Легко отворачиваться от всего и всех, когда привычное окружение рядом – только руку протяни. Совсем другое дело, когда мир отвернулся от тебя самой. «Особенно, когда рядом нет единственного человека, который придаёт всему смысл», — подумала я, глядя на третий, пустой стул. Почти физически я чувствовала её отсутствие, словно фантомную боль в ампутированной конечности.

— Если ты о работе, не переживай – мы тебя куда-нибудь пристроим, — заверил Василий. — Завтра со своим старшим поговорю, что-нибудь придумаем.

— А ты кем здесь трудишься, кстати? — удосужилась поинтересоваться я наконец.

— Садовником работаю. — Он просиял и потёр ладони. — Я здесь намного ближе к своей мечте, чем когда-либо! Узнай узкоглазый Шен об этом, он бы, наверное, под землю от зависти провалился!

Как мало нужно некоторым для счастья, подумала я. Странный человек передо мной обладает спецподготовкой, всегда собран, готов к любому повороту событий и никогда не задаёт вопросы. Под этими добрыми глазами, простыми чертами лица и щуплой фигурой скрывается настоящая машина для убийств, способная за минуту обезвредить взвод. А мечтает он о том, чтобы его баклажаны не поели слизни… Чёрт подери, я ведь, оказывается, ничего не знаю о нём, кроме того, что его мечта – торчать в огороде кверху задницей от зари до заката. Я даже фамилию его не знаю! Для меня он всегда был просто Василием.

А какая мечта у меня? До конца своей жизни выпалывать сорняки и поливать баклажаны совершенно не улыбалось. Это – не моя мечта. Моей мечтой было сбежать с Софией куда глаза глядят, но её рядом нет, а мой путь к нормальной жизни пролегал ещё через добрый десяток сеансов реабилитации, из которых я несколько часов назад с трудом пережила первый. Да и то, скорее всего, я себя обманываю, и никакой мечты у меня нет и быть не может…

— Скажи, Василий, а где Софи? Агапов говорил что-то про какого-то Горячева и его группу, — припомнила я слова профессора. — Она примкнула к военным?

— София – беспокойная душа, прямо как ты. — Вася залпом допил свой чай и крякнул. — На месте ей сидеть невмоготу, вот и подалась в рейд. Благо, на камне она себя показала бойцом – за минуту освоилась с роботом, вытащила попавших в окружение ребят, а потом и тебя с того света достала.

— И когда она вернётся?

— Без понятия, — пожал плечами Вася. — Меня не посвящали.

Вот и выходит, что я отсиживаюсь здесь, в относительной безопасности, а она… Она снова там. В неизвестности, и я даже не знаю, жива ли.

Ну что ж, переждём. Шаг за шагом, минута за минутой – вперёд. Двигаться, даже если эта дорога ведёт в никуда. Ждать. Ориентира не было. Была лишь спасительная верёвка, сброшенная в пустоту – и где-то там, в кромешной тьме, на той стороне, держалась Софи. Она не упадёт, пока я держу. А я… всё ещё не разжала пальцы…

Девятое марта две тысячи сто сорок пятого. Мой второй визит под этот купол. И впервые – не как инвалид на прогулке, а как сотрудник. Цифра в табеле. Единица полезной биомассы. И эту иллюзию тут же попытался испортить тридцатисантиметровый металлический шар. С небрежно намалёванной на боку четвёркой, он перемигивался всеми огнями и выл пронзительной сиреной – так, что закладывало уши, вышибая из памяти все наставления Василия перед сменой.

— У меня башка сейчас взорвётся! — взвыла я, отчаянно тряся оглушающий кошмар на вытянутых руках. — Вася! Он не вырубается!

Я тыкала в кнопку, пока подушечка живого пальца не заныла тупой болью – новое, раздражающее ощущение. А бот лишь звенел пуще. Старый рефлекс – найти слабое место, вскрыть, обезвредить – упирался в гладкую, бесшовную поверхность. Вращая в руках округлую железяку, я боролась с желанием разбить её о бетонный пол. Не со злости, а из профессиональной привычки: то, что не сотрудничает, должно быть нейтрализовано…

Вася неделю натаскивал меня на решение типовых задач в своей теплице, а потом ещё неделю закреплял материал ежедневными экзаменами за кухонным столом. Но всё началось с первого же обхода: робот, этот идиот, словно мотылёк, колотился о стену купола, испуская непередаваемый, сводящий с ума шум. Поэтому мне пришлось хватать его и нести сюда, в техничку…

В сердцах я грохнула верещащую железяку об заваленный инструментами стол и рванулась наружу, под купол – прямо в грудь Василию. Он одним махом оказался у стола, сноровисто поднял контролёра, хлопнул ладонью по его боку, и в сторону откинулась крышечка, под которой засеребрились провода-потроха. Спустя секунду мерцающие на круглой бестелесной голове огоньки потухли, робот замолчал – и воцарилась звенящая тишина.

— Ты меня в одно ухо впустила, в другое выпустила, — раздражённо проворчал Василий. — Я же говорил: перед ресетом – только через док-станцию. Иначе не будет отметки о возвращении.

— Этот, кажется, вообще забыл, где станция, — обличающе указала я пальцем на робота. — Он тыкался в запертую дверь… И вообще, ты сказал следить за порядком – я и слежу. Поймала его и принесла сюда.

— Поймала она его и принесла, — буркнул он. — Надо аккуратно работать, а не тяп-ляп. Тут техника…

— Да что ты с ними возишься? Семь бед – один ресет. — Я пожала плечами. — Их на складах небось немеряно лежит, а ты им тут чуть ли не колыбельную поёшь. Или делаешь это втайне, пока никто не видит?

— Вожусь потому, что так надо! Машины – они как дети и есть, — наставительно поднял палец Василий. — Пусть и неживые. Но если ты хорошо относишься к машинам, они отплатят взаимностью. Будут так же относиться к тебе, служить верой и правдой.

— Что-то у меня большие сомнения на этот счёт. — прищурилась я. — Сколько, говоришь, контролёров ты за эту неделю перепрошил? Двадцать или тридцать?

— Сколько-сколько? Погоди, надо поднять журнал. — Голографический браслет на запястье у Васи пиликнул, и в воздухе замерцала полупрозрачная зеленоватая таблица. — Семнадцать.

— Почти два десятка слетевших поведенческих алгоритмов только за неделю. И один контролёр вообще пропал бесследно – аккурат, когда я в первый раз гостила у тебя на работе. — Я начертила в воздухе узор рукой, словно взмахнула волшебной палочкой фокусника. — У тебя тут полный бардак. Раз уж мы теперь работаем вместе, может, ты наконец меня послушаешь и запросишь ревизию оборудования второй линией?

— Раньше такого не было. — Вася задумчиво чесал затылок. — Наверное, пульсар разыгрался. Такое бывает иногда, из-за этого боты с катушек слетают.

— Пульсар выглядывал дней десять назад. То есть, полтора местных. Будь это он – тогда и у сборщиков были бы проблемы, притом ежемесячно. — Я пожала плечами. — И на других участках тоже. Но клинит только контролёров – и только здесь.

— Ну, значит, эт твоё влияние, — пробормотал Василий и заковылял к выходу из технички.

«Фактор Волковой», вспомнила я и обречённо вздохнула.

Выбравшись следом за другом под купол, я замерла в ожидании. Старшим в нашей паре был он, а я – новоиспечённый подмастерье. Сменщики во время передачи вообще сделали вид, что не заметили меня – для них я была бесплотным призраком…

Было очень легко, но до сих пор непривычно двигаться в условиях сниженной гравитации. Спустя двое местных суток после выхода с больничного я уже без посторонней помощи передвигалась на своих двоих, а утром и вечером по земному времени по полчаса крутилась в центрифуге и занималась на тренажёрах, стараясь вернуть мышцам тела былую форму. Организм на удивление быстро восстанавливался, так что я уже вполне ощущала в себе силы для новых свершений.

Тёплый воздух гудел, словно на огромной пасеке – в высоте, точно пчёлы, неспешно летали шары-контролёры, анализируя обстановку в теплице, то спускаясь к растениям, то поднимаясь ввысь. Дроны деловито курсировали над головой, присматривая за температурным режимом, влажностью и ходом созревания растений, обменивались данными с сервером, который регулировал на клумбах подачу воды и яркость фитоламп, а когда было необходимо – отправлял на линию сборщиков.

Сами сборщики стояли тут же – дюжина кургузых гусеничных роботов с круглыми ухватами и сетчатыми корзинами, словно собаки на привязи, терпеливо торчали на подзарядке. Где-то в поле работали ещё три, добирая созревшие грублоки – сизо-лазурные гибриды груш, яблок и слив – жёсткие, пресные, но с приятным мятным привкусом. Рядом возвышался большой, наполненный фруктами охлаждённый контейнер, который вскоре должны будут забрать в переработку.

Василий задумчиво скользил взглядом по ровным, уходящим вдаль рядам голубоватых кустов с овощами и низкорослых деревьев, лицо его расплывалось в тёплой улыбке, приобретая какую-то пьяную отрешённость.

— Да, заткнул я за пояс Шена с его огородиком, — вполголоса промурчал он.

— Что? — спросила я.

— Вон, говорю, какое раздолье! Триумф автоматизации садоводства. И как я раньше не додумался на даче такое сделать?

— Ты опять о своём, — фыркнула я. — Этот твой Сяодан, наверное, к тебе по ночам является. Достаёт свой светящийся цветок и давай дразнить да вертеть им у тебя перед носом. Так и этак… — Встретив взгляд Василия из-под вздёрнутой брови, я демонстративно прокашлялась. — В общем… Давай к делу – надо что-то предпринять. Если так дальше пойдёт, однажды все боты крякнут, и мы окажемся вообще без контролёров. Тогда будем сами по грядкам бегать и показатели снимать.

Василий поднял голову – туда, где белый столб титанического опорного пилона с тремя рядами док-станций у основания, сплошь увешанный датчиками и антеннами, исчезал под сводом стометрового купола. Над полупрозрачным стеклом в серо-персиковом небе уже несколько часов кряду серебрились едва различимые сполохи всё никак не наступающего рассвета. Белыми мерцающими нитями они были продеты сквозь небесное полотно.

— В общем, так, — протянул Василий, взглянул на голографический наруч и цокнул языком. — Я сейчас перезапущу всю сетку для верности, а ты пока заканчивай со своим пациентом. Нужно его перепрошить, а потом прогнать по периметру для уточнения карты. Передадим смену в относительном порядке, а там уже пусть другие ковыряются.

— Так точно, начальник. — Я взяла под козырёк и скрипнула дверью в техничку, где меня смиренно ждала успокоенная железяка.

Значит, заметаем проблему под ковёр.

Рухнув на табурет, я сунула штекер настроечного модуля в разъём. Щелчок – и микробатарея ядра покинула гнездо. Щелчок – прошивка сброшена. Ещё пара касаний, и кусок железа на столе начал жадно заглатывать информацию. Своё место заняли драйверы и карта фермы, замигали лампочки, заелозили лопатки двигателей – машинка ушла на самодиагностику.

На мониторе зарябило, и россыпь огоньков вспыхнула вновь – яркий сгусток в центре, а по краям, словно рой светлячков, замерцали жёлтые точки. Контролёры вновь «нащупали» центральный узел и дружно вернулись в сеть.

Пиликнул условным сигналом робот на столе. Дождавшись, пока я отключу его от провода и поставлю на попа͐, он весело воспарил над стальным столом, разбрасывая вокруг себя синеватое свечение тонко зудящего антиграва.

— Ну, давай проверим, как ты сориентируешься на местности, — пробормотала я, выискивая нужного бота на схеме.

Нажатие на матовую прохладную поверхность сенсора – и команда на визуальный облёт отправилась боту. Следующим заданием – возврат на док-станцию.

Словно бы подпрыгнув в воздухе, робот аккуратно облетел техничку и завис напротив закрытой двери, как пёс в ожидании прогулки. Я любезно распахнула створ, робот выплыл наружу и по восходящей спирали принялся огибать центральный пилон. Вот он взлетел под самый купол, а с той стороны пилона раздался голос Василия:

— Лиз, ты не помнишь, у нас там не завалялись целые релюшки для сборщика? Оно, конечно, не очень сподручно мастерить шасси из говна и палок, но за неимением палок совсем тоскливо становится.

— Проверь в куче, — бросила я в ответ, не отрывая взгляда от петляющего в воздухе контролёра. — Мне некогда – надо приглядеть за пациентом.

Василий шумно вздохнул. Уже почти месяц он ковырялся в подотчётном железе, сооружая хоть какое-то средство передвижения для дяди Вани. Перекапывая ворохи механического мусора, сваленного в огромную кучу за пилоном, что-то он разбирал и перебирал, что-то перепаивал, и постепенно в уголке под навесом вырастала причудливая гусеничная машина…

Контролёр спикировал вниз и выписал медленный полукруг, словно выбирая, в какую сторону ему двинуться. Словно пёс, учуявший чужой след. «Куда же ты намылился?» — промелькнуло у меня в голове. Наконец, он избрал направление – к дальней кромке купола – и поплыл вперёд. Я устремилась следом, ловя его взглядом в рое таких же шаров, резво проносившихся мимо.

Ускоряя шаг, я шла вперёд меж двух грядок и отдалялась от опорного пилона, а круглая машинка набирала скорость – она словно играла со мной в догонялки, приближаясь к кромке купола, в сторону запертых подъёмных ворот. Через несколько секунд бот вновь завис прямо перед воротами, решая, в какую сторону свернуть.

А над воротами тем временем вспыхнули красно-жёлтые огни, створка отделилась от верхушки проёма и медленно поползла вниз, убираясь в землю. Понизу, по ногам дохнуло холодком. Судя по времени, прибыла транспортная машина, чтобы забрать контейнер. Ёмкость с урожаем была заполнена едва ли на две трети – показатели буксовали.

Но меня волновало вовсе не это.

Я застыла, наблюдая за контролёром. С замиранием сердца, в оцепенении я смотрела, как мой контролёр деликатно протиснулся в расширяющуюся щель и растворился в бледном предрассветном небе. Как будто ждал этого.

«Куда, блядь?!» — мелькнула плоская мысль.

Рефлекс сработал быстрее осознанной мысли – я схватилась за запястье, чтобы перехватить управление и дёрнуть бота назад – но браслета на руке не было. В этот момент всё сложилось в идеальную, ужасающую картину. Ту, за которой следует провал испытательного срока и увольнение.

— ВАСИЛИЙ! — заорала я и ринулась в обратном направлении. — Дай браслет, пока этот урод не сбежал насовсем!

Вася тут же сообразил, что к чему, и уже издалека принялся меня распекать:

— Тетеря, пока ты здесь, твоя управляйка всегда должна быть на руке! Где ты её посеяла?!

— Нет времени! — Я уже была рядом с садоводом, и в мою протянутую ладонь лёг крошечный многофункциональный компьютер на ремешке. — Мой в техничке поищи, а мне пора бежать!

В распахнутые ворота, впуская за собой волну леденящей стужи, закатилась открытая пустая платформа-транспортёр. На её корме, свесив ноги, сидел, словно снежный король, наш бригадир – долговязый Мирослав Каштанов. Его высокая фигура была укутана в толстые слои одежды, покрытые инеем, а с усов свисали крошечные сосульки. Он размотал толстый и длинный шарф, снял защитные очки, и прозрачные, насмешливые глаза на раскрасневшемся от мороза лице встретились с моими.

— Любовь бежит от тех, кто гонится за нею, — невозмутимо бросил он.

— Ты его выпустил! — ответила я, огибая погрузчик и подскакивая к шкафу со снаряжением возле закрывавшихся грузовых ворот. — Тебя тут вообще быть не должно! Я ловлю, а ты выпускаешь!

— Знаю, знаю, — легко согласился Каштанов, отдаляясь. — У меня обход сегодня, и я решил начать с вас. Если поймаешь мячик – считай, что прошла боевое крещение. И три выходных в придачу! Идёт?!

В его словах была не шутка, а ставка. Испытание. И я, как дура, уже её приняла…

Если… Вот только насколько далеко он улетит без подзарядки? Голодисплей развернулся над запястьем, и я увидела маленькую точку, неторопливо ползущую прочь от теплицы.

Я распахнула створку шкафа и впопыхах влезла в шерстяной тулуп. Маска на лицо, капюшон на голову – и мир сжался до залапанного смотрового стекла. Тёплые рукавицы щёлкнули магнитными застёжками на запястьях. Снаружи было минус семьдесят, и даже сквозь гермозатворы проникала стужа. Термокомбинезон работал на пределе, но обещание автоподогрева в тулупе было единственной мыслью, дававшей смелости шагнуть наружу.

Хлопо͐к ладонью по кнопке – и небольшая дверца рядом с воротами отъехала в сторону, открыв взгляду мёртвую, стылую пустошь. Пейзаж напоминал серо-фиолетовую каменную шагрень, безнадёжную и колючую. После искусственного лета в теплице воздух застыл таким густым, ледяным молоком, что, казалось, его можно резать ножом.

Маленькая точка на голопроекции мерцала где-то впереди, за неровностью – и она отдалялась. Я кинула взгляд на парковочную площадку – та была пуста. Уедь сменщики чуть попозже, можно было бы воспользоваться глайдером, но теперь, похоже, придётся догонять пешком.

Значит, туда! Пока далеко не улетел.

Я рванула с места, перейдя на неуклюжую трусцу. Камни под ногами скрежетали, будто чьи-то замёрзшие кости. Каждый острый край норовил предательски впиться в подошву, угрожая равновесию, а первый же подъём в гору разжёг огнём натруженные вчерашней пробежкой мышцы пресса и бёдер. Дышать через маску стало тяжело, пар от дыхания застилал стекло.

«Вперёд, вперёд, наверх, чёрт возьми!» — стучало в висках. Зубчатая кромка холма приближалась, высота поддалась, и через секунду я замерла на каменистом гребне…

Под ногами разложилась чёрно-фиолетовая каменистая равнина, рассечённая широкими, ленивыми рифтами. Меж щербатых увалов из камней торчали редчайшие, облезлые от холода и радиации кустики. Пейзаж угловатыми полосками резали на части серебристые плети труб оросительной системы, петляли проторённые большими промышленными машинами колеи, а между колеями, словно наполовину вкопанные в землю гигантские яйца, торчали купола.

Круглые и продолговатые, высокие и низкие, они вспучивались бледными полупрозрачными призраками посреди казавшихся вечными сумерек, а внутри них кипела жизнь – синели и голубели диковинные растения, едва заметными тенями ползали угловатые силуэты роботов. Людей видно не было – в царстве машин они стали вспомогательными, второстепенными.

Я на секунду застыла, обозревая окрестности.

От одного из куполов отделилось чёрное пятно гружёной грузовой платформы и поползло вдоль горной гряды, аккуратно протискиваясь под хрупкими трубами, чтобы вскоре нырнуть в жерло туннеля, обрамлённое сияющим нагромождением ярких огней.

А правее, далеко позади низкого и длинного купола, похожего на вытянутый черепаший панцирь, с линии горизонта ввысь уходило дрожащее марево. Постепенно краснеющий горизонт извивался от жара, и чем выше поднималась эта фата-моргана, тем гуще становился воздух, тем заметнее были облачка пара, лениво расползавшиеся в стороны и тающие в остром, как нож, небе, готовом взорваться рассветным светом Матери-звезды…

Там, впереди плавили подземные льды. Огромные раскалённые вольфрамовые стержни впивались в толщу вечной мерзлоты, пробуждали жидкость от крепкого сна в миллионы лет, решая сразу две задачи – насыщая атмосферу паром и вытягивая воду наверх, чтобы разнести по обширной сети надземных труб и напитать влагой многочисленные теплицы. Через необъятную сеть пещер и пещерок, в которые едва ли можно было протиснуться, гигантские каверны, как чудовищные бани по-чёрному, источали из себя в холодную атмосферу горячий водяной пар…

«Чёрт, я что, сплю на ходу?!» — спохватилась я. — «Он же сейчас сбежит!»

Точка на голограмме почти пропала из зоны покрытия браслета – она тускло мерцала где-то впереди. Напрягая взгляд, я пыталась разглядеть серебристую искру на фоне тёмных камней. Вот она! Убегает – да как резво…

И я рванула вниз. Камни уходили из-под ног, я скакала по валунам, проваливалась в рытвины, один раз, другой – кубарем, с градом щебня – летела вниз по осыпям. Тулуп трещал синтволокнами, рвался о наждачную крошку, но мне было плевать. «Я должна догнать сбежавшего бота!» Телеметрия показывала заряд минут на десять, поэтому нужно было просто не отставать, чтобы не потерять сигнал…

На горизонте в мареве показался едва размытый ослепительно-белый серп – прозванная Матерью звезда, укрывавшая Ковчег от электромагнитного гнева сурового Отца, наконец показалась из-за горы. Небо вспыхнуло и моментально окрасилось ровным нежно-лососевым оттенком, словно кто-то щёлкнул огромным выключателем в тёмной комнате.

И в этом ослепительном свете я оступилась. Мать-звезда скрылась за косогором – нога моя соскользнула с предательского валуна – и я лечу кубарем вниз, на острые камни. Сгруппировалась в падении – и всё равно отхватила удар в бок. Острая, знакомая боль – мой старый друг – прошила копьём, словно шрам на животе снова разошёлся…

Я лежала, свернувшись калачиком, и рычала сквозь стиснутые зубы, вжимаясь в камни. Оправилась. Ощупала маску – пластиковый визор не пострадал, фильтр работал. Поднялась, отряхнулась и поплелась к чёрной щели в скале. Вперёд – потому что отступать было уже некуда. Судя по высоте, контролёр ушёл именно туда, в щель. Расстояние до метки увеличивалось, но точка на плоскости перестала отдаляться, а значит робот, вероятнее всего, спускался сквозь пористую литосферу.

Дело приобретало опасный оборот.

Спуск под землю? Я ещё ни разу… Где-то внизу толща была изрыта ходами, где, словно гигантские кроты, прорывались неведомые существа. Перед глазами восставали кошмары: круглая, перемалывающая породу пасть, алмазные резцы, скрежещущие так, что кровь из ушей течёт…

А на браслете шёл обратный отсчёт. Четыре с небольшим минуты. Четыре минуты, отделявшие меня от дополнительных выходных. Я смогла бы побродить, погулять в парке, почитать книгу, а то и посмотреть по местным каналам шахматный турнир или древние, словно мир, мультфильмы про странную команду шарообразных зверят, путешествующих по Вселенной…

Из пяти каналов планетарной сети вещания развлекательными были два – и их, в принципе, хватало. То, что здесь показывали, оставляло пищу для размышлений и было «медленными углеводами» по сравнению с клиповой нарезкой контента на Земле, чьё качество однозначно говорило: творцы старого человечества творят для олигофренов. И про самих себя…

Но больше всего мне хотелось выспаться – я никак не могла привыкнуть к разгоравшемуся дню, который будет тянуться почти семьдесят земных часов. Пройдёт смена – и на дворе всё ещё будет день. Через «не могу» ляжешь спать, проснёшься – за окном по-прежнему светло. Завтракаешь, обедаешь, ужинаешь – вечер даже и не думает приближаться, а впереди, через считанные часы, уже поджидает следующая смена. Бесконечный день. Я металась между сном и бодрствованием, как муха в стеклянной банке – видя цель, но разбиваясь о невидимую преграду…

«Ну ладно, держись, мелкий гад! Я иду за тобой!»

Три десятка шагов – и я у чёрного зёва в бугристом камне. Нора. Сужающаяся, тёмная. И шальная мысль: «А ведь бот не случайно залез в эту “кроличью нору”… И зачем мне туда лезть? Что там внизу? Вернуться-то ещё не поздно».

А на браслете – две минуты до разрядки батареи. За эти три минуты он не должен уйти далеко…

Я вползла в чёрную темень. Из зёва пахнуло влажным теплом, и донёсся низкий, вибрирующий гул – словно спящий великан глубоко и мерно дышал. Нащупав сквозь рукавицу крошечную кнопку, я включила фонарик на браслете. Метнулась из-под самых ног каменная полёвка – далёкий потомок выпущенных когда-то на волю мышей, за годы эволюции изрядно усохший в размерах… Они научились согреваться в пещерах, но чем они тут питаются? Обкусывают именуемые кустами голые прутья, редко торчащие среди камней? А, может, грызут сами камни?

Луч фонаря выхватывал из кромешной тьмы острые угловатые стены узкого извилистого прохода. Аккуратно цепляясь рукавицами за грубый камень и сгибаясь в три погибели, я двигалась вниз. Выбраться без снаряжения обратно я уже вряд смогла бы, но азарт тянул меня всё дальше. По мере продвижения становилось теплее, и в какой-то момент маска стала запотевать от поднимавшегося снизу плотного пара. Сигнал бота был слабым, но точка остановилась где-то впереди, метрах в ста.

Проход окончился небольшой пещерой, где я смогла наконец перевести дух. Гулким эхом отдавались мои шаги в туннеле, а сердце замирало – из тьмы, за границей света фонарика раздавались какие-то охи, стоны и клацанье. Визор маски запотевал, покрываясь тёплым конденсатом, и я ежесекундно протирала его рукавом тулупа, в котором уже взопрела. На ощупь двигалась я вперёд, мелкими шажками, чтобы ненароком не свалиться в случайную яму.

Поворот туннеля… Ответвление… Направо. Десять метров, растянувшиеся на километр – и ещё одно ответвление. Снова направо… Изгиб… Правило правой руки – это единственное, на что я могла положиться, чтобы не заплутать во тьме и не остаться здесь навсегда. А сигнал тем временем приближался. До цели – тридцать метров…

Земля под ногами задрожала. Сначала мелко, едва ощутимо, потом всё сильнее и сильнее, пока наконец не заходила ходуном. Схватившись за стену, я прильнула к шершавому камню и зажмурилась – в попытке «увидеть» звуком. Что же это там такое?

Распалённое воображение рисовало существ одно страшнее другого, а пещеру заполнял гул – каменная симфония, встречающая солиста этой партии.

Солист шёл – я подошвами ботинок чувствовала, как где-то внизу с чудовищной силой трутся друг о друга каменные плиты, стёсываются и шлифуются, превращаясь в два плотно подогнанных друг к другу элемента, словно цилиндр и поршень в моторе. Оно шлифовало свой туннель, будто исполинский абразив, что точил камень изнутри. На голову сыпалась пыль, а гул перешагнул через какую-то невидимую отметку и стал стихать. Существо прошло подо мной и теперь отдалялось…

Когда я наконец выдохнула, с меня сходила десятая вода. Сбросив тулуп, я осталась в одном комбинезоне, снова протёрла визор и взглянула на проекцию, висящую над браслетом. Сигнал пропал – лишь последнее расположение контролёра робкой точкой помигивало внизу. Значит, всё-таки сел…

Пещера сделала резкий поворот и по спирали устремилась вниз. Проклиная влажное марево, залеплявшее лицевой щиток маски, я почти вслепую пробиралась по лазу… И вдруг – камень под ногой треснул, подломился, будто корка снежного наста… и я полетела во тьму, инстинктивно сжимаясь в комок. Удар. Тело отозвалось глухим стоном, в ушах зазвенело, а сквозь этот звон хрустнуло – сухо, отрывисто. Это был визор маски. Перед глазами поползла извилистая трещина, разделяя мир пополам.

Я вскочила на ноги, забыв о боли, и лихорадочно шарила фонариком по сторонам. Высмотреть опасность, выцелить её в этой чёрной, обжигающей мгле! Но ориентиров не было. Один лишь пар, плотный, как вата, и чьё-то незримое присутствие.

Всё было скрыто жарким водяным туманом, и сразу со всех сторон на меня сыпался равномерным шепчущим конфетти шум, гул, шелест, как будто вокруг закипали сотни чайников и шуршали тысячи конфетных обёрток… Где вы, мои выходные?! Точки на проекции видно не было, как, собственно, и саму проекцию – она скрывалась в жарком дыхании пещеры.

Окутанная горячим паром, я поднялась на ноги, несколько раз с силой зажмурилась и огляделась по сторонам – не видно ни зги.

Как теперь отсюда выбираться? Зачем я попёрлась сюда, для чего погналась за этой дурацкой железякой?! И на кой чёрт мне сдались выходные, если я даже ещё работать не начала толком? Чтобы валяться в постели или опять бродить, не замечая всех этих странных чужих людей, по полупустой крытой галерее меж одинаковых белых юрт? Бродить кругами, пытаясь скрыться от наваждения, от воспоминаний об ощущении спокойствия, в котором я утонула, окружённая родными людьми возле отчего дома…

А ведь клиническая смерть, которая снова рассекла жизнь на «до» и «после», тянула к себе и была такой манящей и желанной, что я не знала, куда себя деть. Медленно и мучительно умирая внутри, я наматывала километры по мощёным дорожкам в одиночестве, в ожидании, когда эта острая горечь возвращения отхлынет. Просто бродила в ожидании той, с кем могла поделиться самым сокровенным. В ожидании Софи, которая вернула меня обратно в этот мир – и исчезла.

Её не было рядом уже вечность, но она должна была вернуться – скоро, со дня на день. И когда это случится, я украду для нас лишний день. Выпрошу, выбью, выгрызу эти выходные…

Я шла на звук. Сквозь пар, что обжигал лицо, пропитывая комбинезон до нитки. Тьма нехотя отползала от немощного луча, уступая лишь настолько, чтобы я могла сделать следующий шаг, и когда нога моя зависла над чёрным провалом пустоты, я застыла.

Я замерла на самом краю обрыва – а под подошвой ботинка, далеко внизу клокотала вода.

Гигантскую каверну топило в кипятке и пару͐ бурлящее озеро – один из исполинских сообщающихся сосудов этой бесконечной сети разветвлённых пещер. В сотнях метров отсюда в одну из таких заполненных водой каверн был погружён рукотворный автоматический кипятильник чудовищных размеров. Освобождённый жаром термоядерной реакции пар поднимался наверх, под дырявый свод полости. С почти недостижимой вышины падал робкий рассеянный свет, которого хватало только для того, чтобы явить передо мной беспросветную серость…

Стянув с лица маску, я смотрела вниз, в сизый танцующий туман и медленно, полной грудью вдыхала обжигающий воздух, освобождённый из вековых льдов. Пар шипел, присвистывал, что-то шептал мне сотнями сиплых голосов, будто ракушка, прижатая к уху, в которой слышался не шум океана, а тихий смех всех, кого я потеряла.

Один шаг. Всего один – и я полечу в раскалённую бездну. Сколько до воды? Пять секунд? Десять? Хватит ли времени, чтобы осознать, каково это – свариться в кипятке заживо? Одно было очевидно – это будут не самые приятные ощущения. Оставалось лишь шагнуть, чтобы в этом убедиться. Шагнуть вперёд… Давай же, шагни… Всего разок…

— Оставаясь в одиночестве, ты становишься опасной для себя самой, — раздался приглушённый голос из-за моего плеча, и тут же слабый отсвет браслета потух, оставляя меня в полнейшей тьме.

Я резко обернулась.

В паре метров, на границе видимости стоял серый продолговатый силуэт. Инстинкт сработал быстрее мысли – запястье согнулось в чётком, отработанном движении, посылая сигнал в несуществующий резонатор. Ожидая знакомого щелчка и выскочившей из предплечья призмы… Но лишь заныли сухожилия в живой руке. Я с детским удивлением не обнаружила сияющий луч – вместо него под промокшим слоем перегретого комбинезона до боли сжался живой, беззащитный кулак. Как бы сейчас резак пригодился…

— Человеческое тело такое уязвимое, — шелестяще усмехнулся голос из тьмы. — Надо отдать должное мягкотелым любителям куполов – они недаром разоружили тебя, странница.

— Кто ты? — выдавила я из себя, отступая от края и двигаясь в полутьму, по дуге вокруг силуэта, стараясь не выпускать его из поля зрения.

— Гонец. Роль довольно непривычная для меня, но что уж поделать. — Странный механический смешок раздался из-под маски. — Мы давно наблюдаем за тобой и ищем встречи, и наконец нам удалось её устроить.

— Устроить? — переспросила я, а разум озарила догадка. — Так это ты заманил меня сюда с помощью дрона?

Теперь понятно, почему спятивший контролёр целенаправленно ломился в пещеру – он был под внешним управлением. Сюда же, наверное, отправился и тот, что исчез на прошлой неделе…

— Пропажа бота неделю назад – тоже твоих рук дело? — спросила я, уже уверенная в ответе. — Как раз, когда мне тут всё показывали…

— Я полагал, что всё это сильно затянется, но у меня наконец-то получилось.

Серая хламида шевельнулась, в чёрной руке блеснуло небольшое устройство, похожее на пульт управления.

— Что тебе нужно? — Я оценивала ситуацию, выжидая момент для нападения – как всегда, я должна была бить первой.

— Не бойся, я не собираюсь причинять тебе вред. Я бы не пришёл, если бы мой, скажем так, протеже не захотел увидеть тебя.

— Какой ещё «протеже»? — Я сделала шаг в сторону, напрягая глаза и пытаясь высмотреть его подельников, но, похоже, он был один. — И почему нельзя было встретиться наверху, при свете дня? Зачем эти сложности?

— Поверхностные… — Вновь механический смешок. — Они так верят в свою утопию… Зачем пугать их тенью от того, на чём эта утопия построена?

— Давай сделаем вот как, — предложила я. — Я найду железяку, ты покажешь мне выход наружу, и я уйду. Мне не хочется лезть в чужие дела… Да и без выходных, в крайнем случае, преспокойно обойдусь, благо устать от работы я ещё не успела.

— Я не могу тебя отпустить, — холодно отрезал силуэт.

Я пыталась рассмотреть незнакомца. Высокий, больше двух метров ростом, как и все здешние обитатели, он был с ног до головы укутан в бесцветную хламиду. Руки скрывались под полотном, из-под капюшона торчала дыхательная маска всё лицо. Над ней вместо глаз тлели два немигающих тусклых пятнышка, словно застывшие в воздухе жёлтые светлячки.

— И что теперь будет? — спросила я.

— Распряжение, — глухо прошелестел незнакомец и шевельнулся. — Смена состояния. Но ты можешь назвать это сном, так тебе будет привычнее.

— Стой, где стоишь! Не смей приближаться ко мне! — выкрикнула я, собирая тело в стойку, чтобы дать отпор. Секундой позже пришло беспамятство, а тело моё растворилось в мокром тумане…

* * *

Я стояла возле огромного каменного шара, изрытого круглыми отверстиями, и рука моя судорожно хваталась за шершавую поверхность, за воздух, за всё вокруг. Пальцы немели от напряжения. Над головой, в бесконечной вышине чернели своды огромной каверны. Тишина была абсолютной, вакуумной. Я не слышала даже своего дыхания, а стальной леденящий воздух обжигал лёгкие.

Призрак незнакомого ранее ощущения возник в голове, призывая к жизни животный страх неизвестности. Что-то происходило вокруг, в полной тишине и непоколебимости.

«Углеродная сущность вернулась в оболочку», — подумала тишина прямо внутри моей головы. — «Я буду говорить с тобой на твоём языке, чтобы ты понимала меня».

— Кто ты? — спросила я у пустоты.

В глубине каверны зажёгся свет. Не вспыхнул, а зародился, будто первая искра в космической тьме. Робким дрожащим огоньком он озарил темноту. Разгораясь, распаляясь, он вырастал и приобретал очертания, отдалённо похожие на человеческие. По спине побежали зябкие мурашки. Рядом не было никого, я была один на один со странным существом, намерений которого не знала.

«Впрочем, видала я существ и пострашнее», — мысленно попыталась я себя успокоить.

«Слишком привычные для углеродной сущности формы вызывают всплески энергии, поэтому я принял эту. Ваш вид зовёт меня Созерцающим».

«Почему я здесь?» — промыслила я. — «Тебе что-то нужно от меня?»

«Почувствовать. Изучить. Запомнить. Углеродная сущность идёт издалека. Она тоже хранит в себе загадку, но слепо тянется к вечности. Я хочу узнать, почему».

Силуэт приближался, и свет заливал пещеру. Я вжалась в каменную сферу, зажмурившись, но свет проникал сквозь веки. Блики не исчезли – напротив, они бежали всё быстрее, смазываясь, превращаясь в бешеный круговорот цветов, на воздушной карусели унося меня ввысь, сквозь потолок каверны. Меня вырвало вверх, сквозь свод, в бешеный водоворот цвета и света – ещё более яркого, красного, как кровь, бегущая по артериям…

«Теперь я знаю, что сокрыто в этой углеродной сущности», — мерцал источник свечения. — «Две жизни вместе и порознь. Вторая сторона одной медали… Сейчас ты узришь мои смыслы и постигнутые масштабы, но лишь крупицу – потому что целое извне постичь не дано».

Годы, по кирпичикам сложенные из дней, склеивались в десятилетия. Одна к другой декады выстилали тропу длинною в век, крохотным отрезком ложащуюся на нить тысячелетий. Множились и множились годы – условные обозначения, придуманные крошечными, полубезумными от страха людьми для того, чтобы познать собственную ничтожность и огромность всего окружающего, и при этом не сойти с ума…

Вспыхнуло осознание. Каменная планета, которая когда-то вращалась вокруг злобной красной звезды, выжигавшей всё окрест себя, повисла в бархатной пустоте. Она была лишь игровой фигуркой на бесконечном поле Познания. Одна из многих, она просто оказалась на пути в Вечность.

Я понимала. Не умом, но каждой клеткой бытия я постигала суть этого явления – знание прорастало даже через кожу новой руки, оставляя на ней мурашки-иероглифы.

Любопытство, общее для всего живого, толкало странников мира вперёд, от того бесконечно далёкого места, где они зародились и окрепли, прошли через взлёты и падения и однажды вышли за пределы самих себя. Странников больше не стало. Возник Он – единый и бесконечно множественный, словно энергетический мицелий, расползающийся под тканью пространства. В его силах – быть нигде и везде одновременно, где он хоть раз побывал. В его силах – созерцать всё, скрываясь от пугливых белковых и кремниевых существ, остающихся позади, и одной лишь мыслью менять саму структуру бытия…

Знания – собранные, усвоенные, переработанные, – преумножались и дополнялись ежесекундно, полыхая электрическими разрядами вдоль нитей растянутой над миром энергетической паутины Любопытства. У сверхразума не было предела – было лишь стремление. Желание бесконечно познавать Вселенную, доказать и опровергнуть каждый её закон, возвысить и низвергнуть всех, кто способен двигаться, нести изменения сквозь время…

Очередной занятной находкой среди бесчисленного множества гравитационных формаций стала планета возле жёлтой звезды. Третья по счёту, она нежилась в умеренных потоках света, подогревая на своей поверхности биологический бульон, состоящий из целого сонмища ингредиентов – живых сущностей.

Можно было оставить нетронутым, нераспечатанным, понаблюдать за ходом развития крошечной замкнутой системы, но Любопытство решило вмешаться – лишь один раз. Это было занятно, из этого обязательно получилось бы что-то интересное. Миллиарды лет молекулярного танца, увенчанные хрупким цветком разума, и их муравьиная целеустремлённость заслуживали награды. Жеста. И Любопытство решило поделиться крупицей собранных знаний.

Инверсия реальности повела отчаянную попытку землян спастись и основать колонию за пределами своего мира. Гравитация правды указала тем, кто желал ступить на неизведанную землю первыми, место, где от Древних остался забытый след. Одна из многочисленных дверей, найденных безмолвным Любопытством, которое самим своим присутствием исказило не координаты, а ткань пространства, в которой эти координаты существуют.

Общность хрупких недолговечных существ получила шанс к выживанию, однако рано или поздно, но неизбежно они будут стёрты с лица Вселенной. Вопрос заключался лишь в том, насколько долго проработают их инстинкты выживания, и что или кого создадут они себе на смену – будет это новый собеседник или же радиоактивная пыль…

И тогда Любопытство поглотило и меня. Невидимая мембрана лопнула, и я провалилась в бесконечный информационный океан. Вокруг трещали, слетались и отскакивали друг от друга бесчисленные голубые искры нервных импульсов. Обрушился на разум девятый вал информации – смывая границы «я», растворяя меня в этом безумном, божественном потоке. Обрывки собственных и чуждых мыслей мельтешили ураганом, и мой разум, словно мечущиеся глаза, едва успевал выхватить из потока один образ из миллиона. Линии времени пересекали бесконечные хронологические полотна, вспыхивали разноцветные пейзажи с чужими звёздами над горизонтами, жизнь множилась во всём её разнообразии, порождая на свет удивительных созданий…

Видения оборвались резко, как срезанная посреди фильма киноплёнка. Меня сбросило с высоты звёздных орбит обратно, в немую пустоту пещеры, и тишина после того галактического гула была физической болью. Дрожащий силуэт терял яркость, расслаивался, превращался в белёсое бесформенное облако, в недрах которого пробегали торопливые синие молнии. И я поняла – он не просто рассматривал меня, ошеломлённую и застывшую. Он сканировал саму ткань моего «я», швы между воспоминаниями, рубцы на душе.

В оглушительной тишине вновь возник электрический шёпот:

«Теперь сущность знает, кто я. Любознательность. Вечный поиск и созерцание, сотканные из энергии. Теперь я знаю, кто ты, и мне давно известны чужие следы, что я читаю в тебе. Отпечатки», — промолчала тишина, и силуэт загорелся ярче. — «Следы тех, кого я держу на границе моих миров. Оттиски борьбы и фантомные шрамы… Я уже видел тех, кто подчинился им, не было им числа. Но раньше они были далеко. Теперь они в пограничье – и общность людей стала их пищей».

— Кто это – они? — только и выдавила я из себя, смутно догадываясь, о ком говорил мой собеседник.

«Они – Ненасытность. Вечный поиск и поглощение более слабых, податливых. Они нашли новую общность и заполняют её своими порождениями. Но они совершили ошибку, ведь общность людей способна к непредсказуемым изменениям».

По силуэту скользнула рябь, и я каким-то чувством… Нет, не шестым – у этого чувства не было номера, его просто не могло быть у человека, – я отчётливо поняла – это был смех.

Существо передо мной насмехалось над ночными кошмарами, что сейчас в человеческом обличии разгуливали среди нас, внедрялись во все властные структуры, словно чёрные, пульсирующие узлы в энергетической сети Конфедерации. Один – в недрах ГСБ. Другой – в совете директоров «Системы-Ресурс». Третий брал под контроль военно-биологические программы… Ближе, ближе к рычагам управления человечеством, которые скрывались там, где длинные пальцы шарили во тьме, подчиняя своей воле конкретных людей…

«Зачем они пришли? Неужели только затем, чтобы питаться людьми?»

«Живое всегда движется», — ответствовал аморфный силуэт. — «Порождения Ненасытных предсказуемы и идут по своему пути, с которого им не свернуть. Они созданы, чтобы готовить почву для своих голодных хозяев».

— Они готовят вторжение в Сектор, — прошептала я, выискивая образы в электрических вспышках, что полыхали в мозгу, и находя их.

«Вторжение… Слияние… Охота… Это умозрительные конструкты». — По пещере пробежал ветер, и я впервые почувствовала ощущение на коже – озноб. — «Человек получит свой шанс на выживание. Но сумеет ли он им воспользоваться?».

«Зачем я здесь?» — мысленно спросила я.

«Любопытство. Я удовлетворил его и понял то, что попало в твою сущность извне. Это необычно. Из этого может что-то получиться, но ты мнишь себя слишком слабой, чтобы что-то изменить, ведь твой век скоротечен».

— Я пытаюсь понять, о чём говоришь, но едва получается, — пробормотала я.

«Последнее. Ты – следуешь своей дорогой вдоль кромки Пустоты. Шагай осторожно… Пузырь готов схлопнуться, и твоё восприятие вернётся к своей скорости. Не ищи логики – это не ваша физика. Это – правила моего наблюдения…»

… Мир перекосился и рухнул. Удар о камни вышиб из меня воздух, щекой я почувствовала лёд, который въедался в кожу. Свет. Ослепительная, безжалостная белизна неба резанула по сетчатке.

Что… Где я?! Это что, был сон? Глюки? Нет же, я вся продрогла до костей…

Где-то в центре черепа эхом отзывалось ощущение бесшумного взрыва, после которого все мысли, все воспоминания – свои и чужие – взметнулись вверх белым вихрем, а затем рухнули обратно в беспорядочной груде. Я ощущала отдельные обрывки – запах аммиачной атмосферы чужой планеты; тактильное воспоминание о шести щупальцах; звук пения кристаллических деревьев; память жаберного дыхания…

Это были не мысли – но шрамы на восприятии, оставленные прикосновением к чужому разуму.

Я моргнула – и на внутренней стороне век полыхнула карта чужих созвездий. Ещё раз – и в висках отразилась чудовищная гравитация чужого мира. Детали отслаивались, как чужая кожа, оставляя под собой сырую, больную память, идущую трещинами. И было понятно – меня вскрыли, заглянули внутрь и бросили, не зашивая. И теперь из незашитых ран сочились осколки вселенных…

Кто я? Лиза Волкова. А ещё? Наблюдатель спиральных туманностей. Свидетель гибели звезды в системе Тэта Киля…

… Это не я. Это – не я…

С тихим стоном я отстранила чужое знание, как отодвигают в сторону трофейный шлем, только что снятый с головы. Собрала себя по косточкам. По знакомым шрамам, по боли в боку, по имени «Софи», которое было якорем в этом потоке чужой информации. И только тогда – собравшись в грубую, но узнаваемую копию самой себя, я открыла глаза по-настоящему.

Руки сами, помимо воли, прижимали к груди металлический шарик. Комбинезон стоял колом, промокший и промёрзший насквозь, и хрустел, как ледяной панцирь. Контролёр выпал из разъятых пальцев, глухо стукнулся о камень и замер, будто обычная железяка. А я, с трудом оторвав голову ото льда, приподнялась на локте и с диким недоумением огляделась.

Никакой пещеры. Никакого кипящего озера. Только камни, лёд и бесконечное лиловое небо. В двадцати метрах от меня к небесам тянулся белоснежный купол плантации, возле которого – небрежно брошены два невзрачных тёмных кирпича казённых глайдеров. В этот момент дверь в подножии купола распахнулась, и на пороге возник Василий.

— ЖИВАЯ?! — Он не крикнул, а взревел со смесью ярости, паники и дикого облегчения. Он бежал ко мне, спотыкаясь о камни. — Где ты шлялась, скотина?! Мы тебя за неделю похоронить успели! Одна куртка от тебя осталась и место, где пропала биометрия!

— Какую неделю? — фыркнула я, но внутри что-то ёкнуло. — Меня не было полчаса, от силы!

— Неделя! — рявкнул Василий. — Семь дней! Сто шестьдесят восемь часов! Мы впотьмах в этих пещерах все ноги сбили! Думали, ты провалилась в плавильный котёл или тебя… сожрал кто.

— Да подожди ты, — мой голос сорвался на хриплый шёпот. — Меня не было… Мне казалось, меня не было полчаса…

Я попыталась встать, но мышцы отозвались слабостью – как будто я месяц пролежала в постели. Схватилась за голову, пытаясь удержаться в реальности, которая накатывала тёмной, густой волной. Прислушалась к ощущениям в желудке – уж он-то точно дал бы о себе знать после недельной голодовки… Ничего. Но… ногти на живой руке отросли. Совсем чуть-чуть, но заметно. Я отчётливо видела аккуратную белую линию у каждого основания – за полчаса так не бывает.

Рядом уже стояли Василий, бригадир и пара сменщиков – молчаливые исполины, на две головы выше моего друга, рядом с которыми он казался подростком. Схватив под локти, мужчины чуть ли не внесли меня через дверь под купол, где я, тут же завёрнутая в многослойную тёплую ткань, застучала зубами от промозглого холода.

— Семь земных дней, Лиза! — повторил Василий голосом, полным и злости, и отчаяния. — Колись, где ты таскалась?!

Он оглядывал меня – лицо, на котором обнажились скулы. Комбинезон, висящий мешком на похудевшем теле.

— И за каким чёртом туда сунулась вообще? — добавил Каштанов – и в его взгляде читалось не только недоумение, но и… одобрение?

— Ты сказал – три выходных, если поймаю. — Я указала пальцем на лежащий рядом шар, на котором поблёскивали замёрзшие ледяные дорожки. — А ещё ты сказал, что здесь ценят пользу. Так вот, я не хочу быть бесполезной биомассой, которая боится собственной тени. Я нашла сбежавшее имущество, и я его возвращаю. Это – моя польза…

Моя польза. Мой шанс доказать, что я не просто кусок мяса, вытащенный с того света. Что я ещё хоть на что-то годна, кроме как лежать и смотреть в лиловое небо.

— Не, ну ты на неё посмотри! Прогуляла целую неделю, да ещё хватает наглости просить выходные! — Нахмурившись, Каштанов почесал затылок и пробормотал: — Между тем, с меня безопасники все шкуры содрали, а снаряжённая экспедиция ищет тебя до сих пор!

Как и подавляющее большинство местных обитателей, местные обитатели нас несколько сторонились, общаясь только по рабочим вопросам. Исключением из правил был бригадир Каштанов, с которым мы как-то сразу нашли общий язык…

— И почему ты вся мокрая? — спросил он, словно заметил это только сейчас. — Ты в подземные резервуары лазила?!

— Парилка у вас там что надо, — как ни в чём не бывало ткнула я пальцем вниз, в камень под ногами. — Баня по-чёрному…

Но неделя… Куда делась моя неделя? Провалилась в чёрную дыру в моей голове? Или её у меня… отобрали?

— Слушай, вы меня разыграть решили, чтобы выходные не давать?! — спросила я уже без тени иронии – шутка либо затянулась, либо вовсе не была шуткой.

— Неделя, — отчеканил бригадир. — Тебя ищут с того самого момента, как ты испарилась с радаров.

— Ну… тогда давай я переоденусь и просто пойду работать, — сказала я и вразвалочку, не вылезая из тёплого одеяла, засеменила к двери в раздевалку.

— Ну уж нет, — заявил Каштанов. — Василий, возьми отгул и отвези её домой, ребята здесь за всем присмотрят. Пусть придёт в себя, а я буду думать, что с ней делать.

— Обещаю, я больше никуда не полезу, — честно призналась я. — Готова искупить вину кровью.

— Лучше иди переоденься. — Голос Василия смягчился. Он нажал кнопку на браслете, и один из глайдеров снаружи ожил и загудел. — Минут через десять салон прогреется. И полетим… домой…

* * *

Автоматизированная теплица осталась позади, а под нами проплывали лысые скалы. Будто шампиньоны, из них вспухали купола – редкие, разрозненные, сцепленные серыми колеями в извилистых ложбинах. Под кромкой горизонта постепенно вырастал город по имени «Пушкин-второй».

Белели несколько светлых кругов, словно нарисованные белым пунктиром – жилые «кольца». Тут и там к ним примыкали продолговатые пузыри рекреационных зон, а в самом центре расползшегося по камням города застыла серая, словно сложенная из детских кубиков, конструкция, вмещавшая в себе излучатель магнитного купола, теплоцентраль, узлы водо- и теплоснабжения, кондиционирования и чёрт знает, чего ещё, необходимого для жизни…

— Слушай, пока мы не долетели, — сказал Василий, и я, погружённая в себя, вздрогнула. — Может расскажешь мне, где ты болталась целую неделю?

Рассказать всю правду? Там делов было на полчаса – по крайней мере, если меня не подводили ощущения. А они, определённо, подводили, потому что часы с календарём на приборной панели подтверждали правоту ребят. И ногти…

Я нутром чувствовала, что о встречах с таинственным незнакомцем и с Любопытством лучше не распространяться. Тем более, что остального я не помнила, а в том, что помнила – ежесекундно сомневалась. Впрочем, было понятно, что я «засветилась». Будучи гостьей на Ковчеге, я наверняка была под ещё более тщательным наблюдением, чем аборигены – однако, если меня безуспешно искали уже неделю, я не знала, что и думать.

— Я же сказала – под землёй. — Голос прозвучал тише, чем я хотела. — Всё, что помню – камни и пар. А неделя… Наверное, просто отключилась. Ударилась головой… Не знаю. Потом очнулась и выбралась.

— Лиз… — Василий тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся его усталость. — Я, может, и старый, но не слепой. За идиота-то меня не держи.

Щёлкнула зажигалка. Он затянулся и выпустил клуб сизого дыма. Кабина тут же окуталась им, почти бесцветно запахло местным табаком, бирюзовые листья которого Вася доставал через Каштанова.

— Ладно. — Он сделал паузу, выдохнув в потолок. — Твои тайны при тебе. Но раз уж ты решила податься в спелеологи, я тебе кое-что расскажу… Помнишь войнушку на апатитовом руднике Пин Вэлли на севере Индии? Там ещё в стародавние времена был национальный парк, пока его не вырубили под корень. — Он выжидающе уставился на меня, не дождался реакции и вновь обратил взор вперёд, на надвигавшиеся «кольца» «Пушкина-второго». — Хотя, тебя ещё на свете тогда не было… В общем, это был последний настоящий профсоюз горняков на Земле. Они хорошенько закусились с владельцами шахты. Сначала их хотели тихо-мирно выпнуть с работы, заменив более покладистыми неграми, но они не согласились и упёрлись рогом. Оцепили территорию, вооружились, прогнали охранку и решили отстаивать свои права…

— Дай-ка угадаю, — прервала его я. — Ты там был. Тебя, «миротворца», послали, чтобы перебить их.

— Три батальона, шесть сотен ребят, — невозмутимо сказал он, пропустив едкое замечание мимо ушей. — Мы с ними пытались по-хорошему – всё ж таки люди, как никак, но трёхдневные переговоры ни к чему не привели. Начался штурм, во время которого почти две тысячи рабочих отступили в шахты и устроили нам небольшую партизанскую войну. С ловушками и засадами – всё как положено. Сотня километров туннелей – и они там, в этих катакомбах, чувствовали себя как дома. Откатившись, мы взяли шахту в осаду, и задача стояла простая – уморить их голодом и заставить сдаться.

— Обычно в таких случаях пускают газ…

— Мы же не звери, Лиз. Наш командир до последнего упирался и шёл на компромисс, за что его потом судили, как предателя интересов корпорации. В итоге отделался за свою «мягкотелость» относительно легко, ушёл на пенсию – связи помогли… Ну так вот, осада длилась две недели. А потом как-то сразу стало уж очень тихо – подозрительно. Мы потихоньку пошли вниз по шахтам, метр за метром. И что ты думаешь?

— Споры с корпорациями всегда заканчиваются одинаково – горой трупов, — пробормотала я, отмахиваясь от клубов дыма, затуманивших тесную кабину.

— А вот и нет! Они исчезли! — Вася всплеснул руками, роняя на приборную панель пепел с сигаретного огарка. — Все до единого. Как сквозь землю провалились – в прямом смысле… И я не вру, не смотри на меня так. Никаких потайных ходов мы не нашли. Всё облазили, не было их вовсе!

— Лабораторию ты, я так понимаю, тоже тогда всю облазил, — не преминула я ткнуть Василия в больное. — Но я здесь причём? Что ты хочешь мне этой историей сказать?

— Этих людей больше никто и никогда не видел, — негромко сказал Вася, прикуривая новую самокрутку от окурка. — А доношу я до тебя простую мысль…

Взгляд его стал твёрдым, почти отцовским.

— Твоё исчезновение станет концом ровно для одного человека. И это не я. Так что, сделай одолжение, посиди смирно, хотя бы пока Софья не вернётся. Ради неё.

Он был прав. Я нашла новый обрыв, с которого смотрела вниз. И новую причину – в лице живого человека, который тянулся ко мне – чтобы отступить от края.

До военного космодрома, приютившего «Арку͐ду», было несколько сот километров скальной породы. Весь путь – один единственный выстрел сверхзвукового снаряда по пневмотуннелю, наглухо отрезанному от мира. Гражданским там делать было нечего – станцией заправляли военные, а воздушное пространство над полем и далеко за его пределами патрулировали и глушили направленными помехами. «Аркуда» – военный корабль, который несколько недель назад штурмом брал Асканий, – буквально час назад села на поверхность планеты.

Мы с Василием ждали прибытия экипажа на верхнем ярусе станции, на другом краю пневмолинии. Внизу, на платформе, отрезанной от ложбины путепровода высоким ограждением, толпились другие ожидающие. В самой середине продолговатого вестибюля станции, прямо над небольшой стайкой разноголосо щебечущих и переминающихся с ноги на ногу женщин и детей свисал потрёпанный, цветастый плакат, пахнущий типографской краской и патриотизмом: «К звёздам упрямо и смело! Нет героизму предела!» Двое мужчин – совсем низенький старик, прибывший на Ковчег, очевидно, уже зрелым мужчиной, и рослый, худощавый, словно жердь, юнец – явно чувствовали себя среди женщин и детей не в своей тарелке…

Воспоминание о встрече с Созерцающим сидело во мне, как заноза. Недельный провал, который для меня длился мгновение. Два местных дня прошло с тех пор, а я всё таскала в себе эти ослепительные вспышки, словно осколки, прораставшие новыми смыслами.

Первичный шок давно прошёл, сменившись тягучим, навязчивым размышлением. Мысли накатывались из ниоткуда, собираясь в узор, словно проявленная фотография – медленно, неровно, но неотвратимо. Крошечными фрагментами эти клочки склеивались друг с другом, постепенно образуя целостную картину.

Эта встреча не была случайной. И она точно была не ради утоления любопытства, а скорее – вовсе даже не для этого. Созерцающий хотел мне что-то показать, что-то сказать – а всё остальное скрыл за завесой. Однако, и этого хватило, чтобы понять: он давно играет в игры межзвёздного масштаба. И в этих процессах были замешаны такие силы, о существовании которых даже догадываться было страшно, и с какого-то момента – раньше, чем я попала сюда – я оказалась втянута в эти события. С какого? С кражи «Книги» над Джангалой? Или раньше?

Память, подточенная комой, подводила. Каптейн, эти твари в костюмах… Два года назад? Три? Детали расплывались. Но одно я знала точно – всё это происходит прямо сейчас. Пока я брожу по коридорам чужого мира и копошусь в теплице под куполом…

— Вася, — тихо позвала я, решив начать издалека. — А что, если я скажу тебе, что мы не одиноки во Вселенной? И я сейчас не про Созерцающего, который жил тут задолго до людей.

Василий всхохотнул, и снизу бледными пятнами на звук обернулись несколько овальных лиц.

— Тоже мне, новость! Я где-то вычитал, что за последние три десятка лет в Секторе открыли – держись крепче – семьдесят два миллиона видов живых существ! От микробов до болотных горилл о четырёх руках.

— Я не о животных. Я про разумную форму жизни, враждебную человеку. То чучело, что ты подстрелил на пирсе…

Мой друг оторвался от разглядывания висящего под потолком панно с изображённой на нём стремительной ракетой на алом фоне и уставился на меня.

— Какого ещё чучела? — Его брови поползли вверх. — Это ты про того кургузого рыбака, что стоял столбом посреди всего того бардака?

— Рыбака? — Я почувствовала, как пальцы руки холодеют. — Вася, он был под два метра ростом. В чёрном костюме и очках. Худой, как жердь.

Он смотрел на меня с искренним непониманием.

— Лиза, ты вообще о чём? Рост метра полтора, заляпанный комбинезон, и лицо… Ну, обычное. Типическое такое. — Он скорчил нелепую гримасу, попытавшись изобразить типическое лицо. — Таких в любой портовой забегаловке дюжина.

— Значит, ты видел то, что тебе хотели показать, — пробормотала я. — Это было нечто другое, не человек даже. Оно влезло к тебе в голову и нарисовало картинку. Самого обычного человека. И если бы картинка сошлась… Если бы ты не выстрелил, мы с Софи сейчас были бы мертвы.

Я смотрела на него в упор.

— Так как ты догадался? Почему выстрелил именно в него? Оперативники казались куда опаснее.

— Да хрен его разберёт. — Он потёр подбородок. — Помню, подумал: стоит, понимаешь, мудило посреди ада… Спокойный такой, будто голубей кормит. А вокруг – свист, грохот, пули летают. Я и подумал: «раз уж такому везёт, что ни одна пуля не зацепила, надо помочь судьбе». Ну и пальнул. Чтоб не выделывался. — Указательный палец Василия непроизвольно дёрнулся, будто он нажал на спуск. — Человек, не человек – тогда как-то, знаешь ли, не до такой мелочи было… Ноги бы унести.

— Чтоб ты знал – этот выстрел спас нам всем жизнь. Этих притворщиков зовут Эмиссарами, — впервые произнесла я это слово. — А я, кажется, вижу их такими, какие они есть. Их настоящие лица. Эмиссары…

Словно шарик, я покатала это слово на языке. Странное слово, зловещее. Холодное и липкое. Впрочем, только так я могла наречь тот образ, что уже пару дней крутился в моей голове вместе с остальными вызревающими мыслями и картинками. За две бессонные ночи, проведённые в раздумьях, я не успела осмыслить и тысячной доли того, что за минуту показал мне Созерцающий. Бесконечные, бессчётные миры, неведомые растения и животные под непредставимыми небесами – всему этого не хватало слов для описания…

— Эмиссары? — Василий подозрительно прищурился. — Откуда ты такие слова берёшь?

— Не спрашивай, — попросила я, глядя в лиловое марево за стеклом. — Я просто знаю это… Я видела их лица, настоящие. Они не люди. Они скорее… агенты другой цивилизации. Что-то вроде паразитов, которые встраиваются в систему и подчиняют её изнутри. Работают тут и там, протягивают свои щупальца везде, где только можно – в правительства, в научные проекты, даже в торговлю людьми…

— А-а, понятно! — Василий понизил голос до конспирологического и огляделся по сторонам. — Теория заговора. За двадцать лет службы я чего только не наслушался… От «рептилоидов в политбюро» до «чипированной воды в канализации». У всех только одна беда – нулевые доказательства… Дай-ка угадаю. Они уже среди нас? Готовят вторжение? Пьют наше пиво и соблазняют наших женщин?

Он выпучил на меня глаза, полные горящих задорных искр – в ожидании истерики или опровержений, но я молчала. Ага, ага… Долбанный юморист.

— Плевать, — буркнула я, но Вася уже наклонился ко мне, дыша в ухо запахом табака и крепкого одеколона.

— Такое с серьёзным видом не говорят, — прогудел он. — Этим уже никого не удивишь, а вот в дурку загреметь можно запросто… Тем более, что мы, людишки, подспудно каждый день ждём вторжения. Мы к нему настолько морально готовы, что, когда это случится, никто ничего не заметит. Все продолжат залипать в своих гаджетах и смотреть фильмы про… Про очередное вторжение пришельцев, да.

— Так ты мне всё-таки веришь? — Я с сомнением покосилась на него. — Сама-то себе не особо верю, но, знаешь ли, приходится, чтобы не спятить.

— Дело не в этом. — Василий сбросил с себя остатки иронии. — Допустим, они уже здесь. Допустим, я видел одного из них и даже не увидел. Что это меняет? Для меня, Лиз? Я садовник на чужой планете, у меня – ни войск, ни полномочий. Только ты… — Он запнулся, подбирая правильное слово. — … Дружба. И желание хоть как-то обустроить спокойную жизнь. Допустим, теперь я знаю. Что дальше? Предлагаешь мне начать крестовый поход?

Его вопрос был не издёвкой. Это была горькая, усталая проверка на вшивость – он ждал, не сорвусь ли я в манию преследования.

— Я предлагаю тебе поверить, — тихо сказала я. — Я просто вижу их иначе. И логического объяснения у меня нет.

Василий долго смотрел на меня, а потом кивнул – долго и тяжело.

— Ладно. Почему, собственно, нет? Помимо Земли существует целое сонмище обитаемых планет. Почему бы на одной из них не завестись разумной цивилизации? Благо, за примерами далеко ходить не надо…

— Предположим, что где-то в галактике совпали все условия для возникновения разумной формы жизни, — рассуждала я, пытаясь проверить на прочность то, что знала – я очень хотела, чтобы теория о «вторжении» рассыпалась в прах. — Предположим даже, что их жизненный цикл совпал с нашим – они, к примеру, не вымерли миллиард лет назад, а технологическое развитие позволяет им путешествовать меж звёзд. Но как они оказались так близко? Как попали в наш Сектор? Ведь в одной только нашей галактике звёзд не счесть, а вероятность возникновения жизни чудовищно мала в принципе!

— Слушай, космос давно уже стал проходным двором, все летают туда-сюда, как на машинах по шоссе. — Василий похлопал себя по карманам в поисках сигарет, потом вспомнил, что курить можно только в специально отведённых для этого местах, а станция таковым не была, и повернулся ко мне: — Вот, что мне известно: первое – вокруг Земли, как оказалось, целая куча пригодных для жизни планет, на которых что-то растёт, летает и ползает – притом очень активно. Где-то биомы разнообразные, где-то не очень… Второе – существуют технологии, которые позволяют сильно расширить скоростной предел.

Он замолчал, а я спросила:

— А третье?

— Третье – нет ничего невозможного. Поэтому, раз ты уверена в том, что говоришь – я тебе верю. Но ты мне скажи, зачем тебе всем этим забивать себе голову? Ты ведь никак не сможешь на это повлиять. А если попытаешься – чего доброго, какое-нибудь сверхсущество тебя расплющит, как козявку…

— Помнишь историю о Великой Тьме, что рассказывал Агапов?

— Ну? — заинтересовался Вася. — Как по мне, больше на легенду какую-то похоже.

— «Первопроходец» был уничтожен Созерцающим, чтобы оградить свою личную чашку Петри от Эмиссаров. Это было пресечением попытки инфильтрации. Поэтому здесь, на Ковчеге, мы в безопасности, и никакие чудовища сюда не доберутся, но есть одно маленькое «но».

— Которое?

— Это не мой дом, — заключила я. — Мой дом – это Сектор, каким бы он ни был. Он очень далеко отсюда, и они уже почти готовы прибрать его к своим рукам.

Я вдруг поймала себя на мысли, что словосочетание «мой дом» в связке с Землёй и её окрестностями стало для меня совершенно естественным. Когда это вдруг место, где я всегда чувствовала себя чужой, стал моим домом? Вероятно, в тот момент, когда я открыла глаза в триллионах километрах от чужой земли здесь, на ещё более чужой земле…

— Вот чёрт… — Василий потёр переносицу. — Теперь и мне обратно в деревню захотелось. Как представлю, что они там мой домик кверху дном переворачивают… Тьфу на тебя, задурила мне всю голову!

Снизу в лицо дохнуло прохладой, пахнущей сталью и технической смазкой. Зашелестел ветер, нарастая до оглушительного гула, который отзывался вибрацией в металле под ладонями. И тут же, разрезая этот шум, из репродукторов прозвучал бесстрастный голос, раскатываясь эхом:

— Скоростной пневмопоезд прибывает на второй путь. Всем встречающим – отойти от края платформы!

Толпа внизу заметно оживилась, загалдели дети, защебетали на разные лады женщины. Пневмокапсула приближалась, холодная заверть принялась трепать длинные платья женщин, копаться в волосах рослых ребят и девчонок. Спустя полминуты, выдавливая из туннеля гулкую воздушную пробку, на платформу почти бесшумно вкатилась вереница обтекаемых цилиндров.

Василий уже спускался на эскалаторе вниз, а я предпочла остаться сверху, подальше от толпы. Сердце колотилось где-то в горле. Всё внутри сжалось в тугой, болезненный комок, ведь ещё миг – и я увижу её. Я впилась взглядом в шов между дверями, приготовившись ловить в потоке чужих лиц единственное, родное.

Все мысли куда-то улетучились, и я задержала дыхание. Целая вечность прошла с тех пор, как я видела над собой ангела. Целая жизнь минула с тех пор…

Двери вагонов разъехались в стороны. Появились первые люди в парадной форме – в идеально выглаженных синих мундирах со сверкающими знаками отличия и звёздами на погонах. Подтянутые, уверенные в движениях, с объёмными рюкзаками на плечах, они улыбались. Внизу нарастал радостный гомон, а бойцы побросали поклажу и тут же оказались в плену у родных.

Дети и женщины обступали мужчин, заглядывали им в лица, трогали их за руки, что-то говорили. Объятия, поцелуи, потрёпывания детей по головам. Словно встреча победителей, вернувшихся с войны – думаю, это было недалеко от истины.

Старик и юнец взволнованно встречали единственную женщину в форме… Нет, не единственную. Вторая женщина, совсем маленькая, словно ребёнок на фоне рослых великанов, появилась в дверях капсулы одной из последних.

— Софи! — крикнула я, и её имя было последним воздухом в моих лёгких.

Она подняла голову, и лицо её озарилось улыбкой, осветилось изнутри – и тут же улыбка исчезла, сменяясь чем-то другим. Не радостью, а глубоким, животным облегчением, будто всю дорогу она несла неподъёмный груз и только сейчас позволила себе поставить его на землю.

Словно птица, она порхнула в сторону эскалатора. Василий принял из её рук рюкзак, и несколько секунд спустя я вжималась в неё, вдыхая до боли знакомый, божественный и страшный аромат её духов, смешанный с запахом грозы и чем-то техническим. А её объятия были стальными, как тиски, выжимающие из меня последние капли жизни, чтобы доказать, что она ещё есть. Мы стискивали друг друга так, что у нас обеих ныли рёбра. Пальцы моей механической руки впивались в прохладную ткань её мундира, а другая, новая, живая, ощупывала шёлк её волос.

Я проверяла: жива? Цела? Моя? Я боялась, что, если разожму объятия – она рассыплется пеплом. Или… отойдёт на шаг, и между нами окажется та самая пропасть, которую мы заглушали друг в друге – и это будет ещё страшнее. А если не разожму, то мы обе задохнёмся – и тогда мне будет всё равно.

— Живая, — тихо прошептала она и прижалась к моей щеке.

— Как же я скучала по тебе, — пробормотала я. — Если я тебя сейчас отпущу, ты не исчезнешь?

— Нет уж, хватит с меня разлук. И… прости меня, пожалуйста. — Хватка её чуть ослабла, и она зарылась мне в волосы. — Я ведь потеряла веру. Я думала, что ты уже не вернёшься обратно.

— Меня так просто не возьмёшь! — с напускной удалью фыркнула я. — Многие пытались. Зубы пообломали.

Пообломали… Если бы не Софи и «Анкилон» под её управлением, я бы дрейфовала, холодная, по орбите Юпитера до конца времён. Мы обе это понимали – и обе промолчали, замерев в объятиях друг друга…

Воссоединившиеся семьи поднимались по эскалатору и шли мимо. Один из великанов задержался и подошёл к нам. Его лицо, наискось рассечённое шрамом, казалось мне смутно знакомым. Он едва заметно кивнул мне, глянул на Софи сверху вниз и хорошо поставленным командирским басом заявил:

— Младший сержант Толедо, жду тебя завтра вечером на сходку. Не забудь перед этим как следует поужинать.

— Entendido, camaradacoronel, — задорно сверкнув глазами, отчеканила она на родном испанском. — Могу привести с собой друзей?

— Приводи кого хочешь, места всем хватит.

Две девочки, мальчик-подросток и высокая белокурая женщина мягко, но настойчиво увлекли полковника в сторону выхода со станции. Софи провожала его каким-то горящим, полным восхищения взглядом, затем повернулась ко мне. Улыбка на её лице была усталой, и мне показалось даже, что возле глаз появились отчётливые морщинки.

Внизу, в опустевшем вестибюле, остались лишь трое: старик, юноша да женщина в форме. Они стояли, прижавшись друг к другу, а старик, не стыдясь, вытирал платком глаза.

— Софи, что с ними? — тихо спросила я. — Здесь все радуются, а они…

— Агата потеряла сестру-близняшку, — так же тихо ответила Софи. — При штурме Гиппарха. Агнию срезала лазерная ловушка, прямо на её глазах. Лучше не вспоминать… За эти пять недель я всякого насмотрелась.

— Пять недель? Мне показалось, что прошла целая жизнь, — пробормотала я.

Василий, стоявший рядом, прокашлялся и подал голос:

— Девчонки, я всё понимаю – вы долго не виделись, и всё такое. Но хорош уже тискаться, и пошли домой. Я голоден, как волк…

* * *

Мы сидели в тесном кругу на втором этаже полимерной юрты. Стены, плавно загибаясь кверху, образовывали купол, давящий на темя. Сквозь единственное окно, устремлённое в небо, лились холодные пурпурные сумерки, и от этого капсула нашего уюта казалась ещё более хрупкой и одинокой.

Чашки вновь были наполнены до краёв, а на кухонном столе в полупустой банке вальяжно плавал выращенный Василием чайный гриб, разбрызгивая деликатные изумрудные блики по стенам и лицам. В углу, подключённый к розетке, громоздился контейнер с дядей Ваней внутри.

Я впивалась взглядом в каждую чёрточку лица Софи. Искала свою Софи в этом солдате с взглядом, сквозь который сквозила странная пустота, и мне казалось, что та девушка, что осталась у моей больничной койки, умерла там, в звёздном вихре. Передо мной сидела её сестра-близнец – такая же, но выточенная из другого, более тёмного дерева. Или я сама, за месяц под этим лиловым зеркалом, разучилась видеть людей?

… — Работать с «Анкилонами» учат полгода, — увлечённо вещала Софи. — После этого положена сдача нормативов. А у меня как-то всё само вышло – стащила с тела оператора интерфейс, за минуту разобралась, что к чему, раз-раз – и в дамки… Стресс, наверное. — Она перевела задумчивый взгляд на меня. — Один из роботов как раз стоял за углом в режиме охраны, прикрывая тыл группы, вот я им немного и попользовалась. Помогла ребятам выйти, а потом нутром почуяла, что тебе нужна помощь. Часто ведь тишина – это верный признак беды…

«И еле успела», — подумала я. — «Ещё бы чуть-чуть – и всё».

Лицо её приобрело отрешённость, она задумчиво изучала колыхавшийся в сосуде чайный гриб, который, казалось, тоже смотрел на неё.

— Софья вообще держалась молодцом, — сказал Василий, покивав мне. — Всю аптечку извела, пока с того света тебя тащила. А я только и успел движки включить, как что-то там рвануло, в глубине камня, и швартовочный узел завалился вниз. Чуть нас с собой не утянул… Потом мы экстренно пристали к «Аркуде» – а там уже военные медики, оборудование, все пироги… Они Софочку от тебя чуть ли не волоком оттаскивали. Вот, что значит дружба.

— Когда всё кончилось, командир замолвил за меня словечко, и меня определили в операторы. Как раз одна позиция освободилась… — София вдруг встрепенулась, полезла за пазуху, достала смятую, сложенную вчетверо карточку и протянула мне. — Вот, я её держала у себя. Знаю, она дорога͐ тебе, как память.

Со знакомой фотографии на меня глядели едва знакомые лица – Алехандро, Марк и я сама.

— Оставь её у себя, — попросила я. — Я разучилась смотреть в эти лица. Вижу только то, как они закончились. А я… я на этой фотке ещё не знала, сколько раз мне придётся их хоронить.

— Хорошо, — легко согласилась Софи и убрала карточку обратно.

Я провела по руке Софи свой новой, чужой ещё ладонью. Кожа к коже. Тепло к теплу. Но контраст, который я чувствовала когда-то, приобрёл теперь иную форму. Живое, пульсирующее тепло под моими пальцами – и леденящая пустота, что манила к себе где-то за спиной.

Та пустота, где уже не больно.

— Не знаю, что бы я без тебя делала, — выдохнула я, и эта правда комом встала в горле. — Я почти умерла, Софи… И лучшая часть меня – та, что не умела убивать, – она осталась там. Ей там покойно. Она зовёт. А я здесь – с пустотой вместо неё… И с тобой. С твоими руками, которые не дают откликнуться на её зов.

— Эй, ты куда это собралась? — Василий хмуро посмотрел на меня. — Не торопись-ка на тот свет. Ты туда уже заглядывала – видели, обшарпано, ничего интересного. — Он отхлебнул из чашки. — Живыми ещё повоюем.

— Там, во тьме, я видела странные сны, — бормотала я, — встречала всех своих друзей. Казалось, я прожила там всю свою жизнь. Там прошёл какой-то месяц, а здесь… я будто и не живу вовсе, а коротаю время…

Подумать только, целый месяц. А что я вообще здесь делаю? И что будет дальше? И где, в конце концов, пропадала Софи? Очнувшись от нахлынувших воспоминаний, я спросила:

— Слушай, а где ты была?

— На задании, — сказала она ровно, голосом младшего сержанта Толедо, но её пальцы нервно обвились вокруг чашки. — Всё, что могу сказать. С полковника Матвеева за разглашение три шкуры сдерут, а с меня – все четыре.

— Серьёзно? — разочарованно протянула я. — Даже от нас будешь секреты хранить?

Софи замерла. Палец нервно прошёлся по краю чашки, взгляд упёрся в пол. Она боролась не с запретом, а с собой – с той частью себя, которую до сих пор пыталась оставить там, на боевом корабле.

— Чёрт с ним, — выдохнула она вдруг – негромко, будто сбрасывала с себя груз. — Ты имеешь право знать. Тем более, что из-за этого артефакта… — она не договорила, оборвав себя на полуслове, но я всё поняла. — «Книга». На Аскании была только часть, а остальное пришлось собирать по кусочкам. «Интегра» раскидала «страницы» по своим базам, но на Аскании у нас появился… хороший «язык», так что дело пошло бодрее. Немного попетляли по ложному следу, но в итоге собрали все двенадцать элементов. Надеюсь, теперь всех, наконец, оставят с этим в покое.

«Собрали». Одно слово, в котором Марк, Мэттлок, Рамон, полжизни дяди Вани, моё тело и мой рассудок – всё это плата за груду какого-то древнего хлама.

— Хотелось бы и мне, чтобы вся эта история наконец разрешилась, — пробормотала я.

Название «Анкилон» отзывалось во мне глухим эхом. Перед глазами поплыл зал музея на Джангале, и я снова почувствовала тот момент. Не леденящий ужас, нет. Его отсутствие – и реакцию автоматики, которая спасла мне жизнь.

— Знаешь, а я с твоим «Анкилоном» уже пересекалась, — сказала я. — В музее над Джангалой. Когда эта махина летит на тебя сверху, вся жизнь действительно проносится перед глазами. Он тогда чуть не раздавил меня, устроил погром и умыкнул часть артефакта… Кстати, Софи, зачем этим роботам оператор? Компьютерные алгоритмы могут работать вообще без вмешательства людей.

Софи отхлебнула из чашки и ответила:

— У всех боевых единиц штатный компьютер работает на полную мощность, но только его защитные алгоритмы – машина уходит от опасности, от прямой угрозы, и отвечает огнём, если другие способы противодействия не сработали.

— Получается, их не используют как роботов в полном смысле этого слова? Конфедераты, например, не гнушаются посылать целые рои в свободную охоту.

Перед мысленным взором возник гудящий истребитель, светлым пятном плывущий сквозь визор подзорной трубы. Окно заброшенного гаража и шорох материи рядом – моя тёзка доставала бинокль…

— «Анкилоны» однажды использовали в автономном режиме – и тогда погибло много людей. — Софи нахмурилась. — Непозволительно много. От такого способа ведения боевых действий отказались по этическим соображениям. Если вкратце – человек всегда должен контролировать военного робота, потому что робот этот самим своим существованием нарушает первый закон робототехники Азимова. Был когда-то такой писатель…

— Странные у вас принципы, — я покачала головой. — В бою все средства хороши, разве нет? Когда или ты или тебя… Это как приходить на дуэль с пулемётом, но стрелять только холостыми.

Лицо Софи застыло.

— Ты не понимаешь. — Её голос дрогнул. — Я видела, что «Анкилон» делает с людьми. На Гиппархе… боевиков просто разрывало на куски. Разбирало… на компоненты… Кости, мясо, ткань… — Она посмотрела на свои руки. — Управлять им – это как… держать за руку бога-психопата. Эта мощь… она пьянит, даёт чувство вседозволенности. А потом трезвеешь – и понимаешь, что это твои пальцы на рычагах. Именно поэтому ему нужен человек. Живой свидетель. Чтобы кто-то помнил, как выглядит разорванная на части жизнь. Даже… даже если этот «кто-то» теперь я.

Софи замолчала, уставившись в чашку, и в этой тишине я вдруг отчётливо увидела нас. Две боли, взявшиеся за руки на самом краю пропасти, только не для того, чтобы отойти от неё, а чтобы не сорваться вниз поодиночке. Она шагнула в тень, убив других. Ну а я – едва не убив себя. Наша связь была прочнее и страшнее любой здоровой любви – словно плохо сросшиеся кости после перелома. Может, в этом и есть оно – то, что её неуловимо состарило? Убийство себе подобного? И теперь мы обе носили на себе шрамы, которые не давали нам распасться, но и не позволяли дышать полной грудью.

В повисшем молчании я вспоминала наши похождения, а затем всплыли из глубин памяти слова дяди Вани про некий ключ к «Книге судьбы» – к тому, что вело нас за собой всё это время. Мне казалось важным обсудить это с Софи, рассказать про позавчерашнюю встречу с пришельцем и его откровения, услышать её мнение, а может быть, и вместе подумать, что делать дальше.

— Софи, я должна тебе кое-что рассказать, — выдохнула я, чувствуя, как тайна давит на грудь. — Я встречалась с аборигеном…

Рука Софи резко дёрнулась, и чашка с лязгом ударилась о блюдце. И только потом – её взгляд. Острый, обжигающий, дикий. Ледяная игла вошла мне между лопаток.

«Молчи», — выстрелили её глаза. Мгновенный, будто отточенный в бою, рефлекс: палец – на губах, взгляд – вдоль стен, к потолку, а затем – вновь на меня. — «Стены имеют уши, а в друзьях сидят чужие души».

Василий, не меняя выражения лица, тут же встряхнул головой, громко зевнул и потянулся так, что у него хрустнули суставы.

— Ох, засиделись! — громко, явно через край, объявил он. — Ваня, не спи там! Вернись, я всё прощу!

На белоснежной стене прямо над столом проявилась мерцающая надпись – дядя Ваня, всё это время молчавший и погружённый в какие-то свои размышления, подал голос:

«Я здесь. Чего хотел?»

— Я уже почти собрал тебе драндулет, — лениво свесив руку со спинки стула, сообщил Василий. — Осталось только пару проводов припаять и с Каштановым договориться. Как назовём твой болид? Есть идеи?

«Например, “Спасибо, что на ходу”. Или “Если что-то отвалится, вернуть по такому-то адресу”».

— Нет, это слишком длинно. — Вася хмыкнул, оценив иронию. — Как насчёт «Уходящий в точку»? Прилепим тебе на передок наклейку «А НУ, ПРИЖАЛСЯ ВПРАВО», поставим клаксон – и будешь рассекать по галерее, распугивая прохожих.

«Хорошая идея», — отозвался Ваня. — «Буду заезжать под твои окна после смены и скрашивать душевным гудком твой безмятежный сон».

— Ну, здрасте в шляпу! — наигранно оскорбился Василий. — И чего ради я стараюсь? Я ему транспорт мастерю, а он грозится лишить меня заслуженного сна… Неблагодарная ты скотина, Ваня, вот что.

— Лиз, как насчёт подышать свежим воздухом? — вполголоса предложила Софи.

Мне хотелось остаться с ней наедине, побыть рядом, обсудить наболевшее, поэтому я была счастлива такому предложению.

— С удовольствием. Куда пойдём?

— На улицу. Я знаю одно место, где нас никто не достанет, — сказала она и встала из-за стола. Движения её стали резкими, как у солдата, поднимающегося по тревоге.

* * *

… Неприметный служебный выход из купола рекреационной зоны остался позади, и над нами развернулась бездна гиацинтового неба. Она окрашивала острые скалы в ядовито-ледяные тона, подчёркивая каждую щель, каждый осколок. Мы с Софи шли по неровному подъёму, и под ногами сухо, по-кладбищенски, хрустели камни. Ни ветерка, ни шороха – только наша тяжёлая поступь.

— Знаешь, что меня тут по-настоящему пугает? — начала я, внимательно глядя под ноги. — Не скалы и не холод, а люди. Они как… отлаженные механизмы. Идеальные винтики. Идут по галерее – ни смеха, ни сплетен, ни даже взгляда исподтишка. Один сплошной, безразличный сквозняк. Хоть бы плюнули в спину, что ли. Было бы хоть какое-то подтверждение, что я живая… Они даже почти не моргают, ты же заметила? Здесь на людей, а не на роботов похожи считанные единицы. Хотя бы Каштанов – правильный дядька, с юмором…

— Я думаю, — сказала Софи, — дело в том, что они здесь привыкли ощущать себя частью большого механизма. Им не на кого надеяться, кроме самих себя. Вокруг суровая и опасная реальность, и преодолеть её можно только сообща, и лишь полностью мобилизовавшись. Прочь эмоции – они только мешают. Как сжатые пружины, эти люди готовы в любой момент распрямиться. Потому что космос не прощает безалаберности.

— Космос вообще не предназначен для людей, — заметила я. — Адские холода, радиация, невообразимые расстояния…

— Но люди всё-таки научились ладить с космосом, выживать и приспосабливаться, — возразила она, и я почти физически ощутила, как она воспряла духом, окрылённая этой вселяющей надежду мыслью, и даже ускорила шаг. — Того и глядишь, скоро мы начнём обуздывать сами звёзды.

Тропка впереди сужалась и выводила нас на склон, а из-за ближайшего холма проступали неровные гребни гор, подёрнутые морозным воздухом, словно тонкой, едва различимой стеклянной плёнкой.

— Мы ничего не смогли бы без всего этого. — Я обвела взглядом пространство вокруг.

— Без чего?

— Без посторонней помощи… Агапов показывал тебе кино про колонизацию этой планеты?

— Показывал, — кивнула Софи. — Неплохой видеоряд. Особенно про вермидов.

— Вот, — продолжала я. — То, что сделали участники Экспедиции – это, конечно, нечеловеческий подвиг. Я до сих пор не понимаю, как они выжили, но им это удалось. Однако только благодаря чужой, посторонней помощи у человечества появился шанс на развитие. Без этого оно было обречено на исчезновение. На загнивание. Его сюда привели буквально за руку.

— Агапов рассказывал мне о Созерцающем, — сказала подруга. — Будь я религиозна, я бы приняла его за бога, который наконец-то воочию явился людям. Но его помощь была лишь подспорьем. Главное, что люди сами смогли адаптироваться к здешним условиям. Нет ничего, что могло бы сломить стремление человека идти вперёд…

— Ничего, кроме страха, — перебила я, и голос прозвучал резче, чем хотелось. — И кроме удобной лжи… Неужели ты не видишь, что здесь всё пропитано страхом? Бог идёт в комплекте с чертями и карами, и с тех пор, как разбился «Первопроходец», внизу, под землёй поселился ужас, который держит всех здешних обитателей на коротком поводке.

— Есть простое правило – не лезть под землю. Если его соблюдать, всё будет хорошо.

Я остановилась, заставив её обернуться.

— Всё это чушь, Софи. Я была под землёй и говорила с этим… Созерцающим.

Она замерла, словно получив обухом по голове. Глаза стали круглыми, почти испуганными.

— Ты… что? — Она отступила на шаг, озираясь, будто пришелец мог появиться прямо из-за скалы. — А как же гигантские черви? Они же там повсюду…

— Так называемые Стражи? Не было там никаких Стражей. Как по мне – это всё байки для того, чтобы скрыть от людей правду. А правда в том, что там, внизу живут люди.

— Каким образом?!

— А вот таким. Человек угнал садового бота, чтобы выманить меня из теплицы и заманить под землю. Он сказал, что не очень-то ладит с теми, кто живёт на поверхности, и что Созерцающий – это его, так сказать, работодатель. Или хозяин.

— Если мне не изменяет память, последний раз Созерцающего видели лет десять назад, — произнесла Софи. — И тебе вот так просто удалось его увидеть? Заливаешь…

— Я когда-нибудь врала тебе?

— Не припоминаю.

— Слушай, я видела его – вот как тебя сейчас. И общалась с ним. Не могу объяснить, как, но я отчётливо поняла – ему плевать на людей, и они для него нечто вроде забавных насекомых в стеклянном домике… Сила, которая способна перемещать планеты, никогда не признает нас равными себе. И будет в этом права.

Мы выбрались на гребень холма. Метрах в ста под нами по широкой, усеянной острыми валунами пустоши тянулся вдаль прямоугольный короб с коммуникациями. Неестественно прямой и ровной линией он уходил вдаль и упирался в метано-фреоновый завод, который чадил вхолостую, наполняя атмосферу лёгким газом. Эта махина тоже была частью проекта по изменению планеты – метан должен был подниматься вверх и удерживать тепло возле поверхности.

— Здесь всегда ясно, — сказала вдруг моя подруга. — Удивительно. Ни дождей, ни снега – лишь мороз и кристально-чистое небо.

— Здесь всегда одинаково, — поправила я её. — Ни дождей, ни снега, и жизни нет. Стерильный мороз и мертвенная, кристальная чистота. Я… никогда, честно говоря, не думала, что задохнусь от тоски по обыкновенному дождю. По шумным, грязным, живым улицам, где на тебя смотрят, а не сканируют.

— По ливню, — подхватила Софи, с тихой улыбкой взглянув на меня. — По настоящему потопу, который смывает все маски… Когда-то и над этими камнями будут плыть облака. Нужно только время.

Густые столбы сизого дыма поднимались ввысь, упирались в невидимый потолок и расплывались гигантскими зонтиками, медленно тая и растворяясь на морозе. Шляпки белых, серых и чёрных облачных «грибов» вспухали в белом небе то тут, то там, вызывая какой-то внутренний трепет. Было отчётливо видно, что идёт работа – кропотливая, чудовищно затратная, немыслимых масштабов работа по видоизменению планеты – и она не прекращается ни на миг.

— И о чём же вы общались? — спросила Софи и аккуратно присела на камни, скрестив ноги. — С этим Созерцающим.

— Наш Сектор оказался меж двух миров – на границе ареалов обитания двух намного более развитых цивилизаций, — ответила я, удивившись, насколько легко даются эти слова – словно я годами проживала всё это, пропускала сквозь себя. — Эта граница теперь пролегает прямо по человечеству – с этой стороны Ковчег, его обитатели и Созерцающий, а с другой – Конфедерация и долговязые Эмиссары в деловых костюмах. Диверсанты. Вирус. Они уже внутри всех систем.

Софи нахмурилась. В её глазах мелькнула вспышка раздражения, почти злости.

— Лиза, остановись. Ты себя со стороны слышишь? «Вирус», «меж двух миров»… Эмиссар – это… то чувство на пирсе? И в лесу… — Её брови сошлись, она погружалась в часть разума, которую сама от себя скрывала до поры. — Та… штука, от которой хотелось бежать, не оглядываясь? Да. Жуткое было ощущение, до сих пор помню. Но ты сейчас говоришь о войне цивилизаций. Это звучит, как горячечный бред, уж прости…

Она отвернулась, сжав кулаки, и её плечи напряглись.

— Я всё это помню, — устало проговорила я – не было желания бороться и доказывать что-то. — Я таким и поделиться-то могу с двумя людьми, и ты – в их числе. Думаешь, я буду тебе врать? Или, может быть, я сошла с ума? Тогда скажи мне в лицо. Скажи: «Волкова, ты сумасшедшая», и я больше не буду лезть к тебе со всем этим.

Я ждала. А она молчала, и в глазах её читалась неуверенность – ей было сложно поверить в столь избитый сюжет, но ведь и она всё это чувствовала тогда, вместе со мной. Её привычная картина мира трещала по швам.

— А кого ты видела? — спросила я, не отрывая от неё взгляда. — Тогда, на пирсе, когда мы улетали. Я помню, ты сидела в лодке спиной к берегу. Но когда забралась в корабль, ты же видела? Кого ты видела? Глазами. Конкретно.

Софи моргнула, сбитая с толку.

— Видела? Ну… рыбака. Местного пьяницу, наверное. В рваном комбинезоне, весь в грязи. Он просто стоял… Почему ты спрашиваешь?

— Потому что на пирсе не было рыбаков, — сказала я очень тихо, почти беззвучно. — Была стрельба. Спецназ, полиция. Ни один трезвый человек туда бы не полез, а пьяный – и подавно.

— Но я же… Я видела его, — её голос дрогнул от нарастающей когнитивной диссоциации. — Рыбака. Он стоял…

— Ты видела картинку, — перебила я, — которую вложили тебе в голову. А вот чувствовала ты – то самое, что и есть «эмиссар». Это и было его настоящее… лицо. Вася увидел ту же картину – рыбака. Но он профессионал. Он увидел странность – человека в эпицентре ада, который ведёт себя не так. И он выстрелил в странность… Только это и спасло нам жизнь. А я… я видела то, что вы чувствовали. Долговязого, в деловом костюме. Без глаз.

Я сделала паузу, давая ей это осознать.

— Какой вывод? Простой, Софи. Либо я одна сошла с ума, и мне мерещатся кошмары. Либо… он влез в головы вам обоим и нарисовал одну и ту же удобную картинку, а моё восприятие он изменить не смог. Почему? Не знаю.

— Значит, это он притворился рыбаком? — спросила она – с наигранным удивлением. — Он самый?

Она просто отказывалась мне верить – выстроенная в её голове картина попросту не предусматривала существование пришельцев-телепатов.

— Софи, ты же помнишь, как за нами гнались, — не успокаивалась я. — Как мы бежали из того переулка. Как я говорила о том, что он настраивается на страх. Ведь тогда ты мне верила?

— Да, — выдохнула она.

— А что изменилось с тех пор?

Она некоторое время молчала.

— Я никогда не видела его вживую, — тихо сказала она. — Я просто… чувствовала что-то у себя в голове. Наверное, за эти долгие полтора месяца я просто забыла эти ощущения.

— А вот я до сих пор помню.

— Хорошо, Лиз, хорошо. — Она медленно выдохнула, и в её голосе появились нотки усталой, профессиональной мягкости, с которой говорят с детьми или больными. — Давай примем за факт, что ты всё это видела. Но Созерцающий… Причём здесь ты? Почему он решил поговорить именно с тобой?

В её тоне не было любопытства. Была попытка навести мосты, вернуться в область, где можно задавать рациональные вопросы. «Лечить» меня через логику. Она не верила в Эмиссаров и в Созерцающего, но верила в то, что её подруга пережила нечто реальное и травмирующее, и теперь нуждается в помощи – даже если эта помощь заключалась лишь в том, чтобы слушать.

Эта тихая, рациональная жалость была в тысячу раз страшнее, чем если бы она назвала меня сумасшедшей. Ну что ж, пусть так. Я всё равно не отступлюсь.

— Может, это как-то связано с тем, что я вижу их, настоящих, — я развела руками. — Но я теперь, кажется, его любимая игрушка. Муравей, которого поднял с земли гигантский палец и посадил в отдельную банку – чтобы наблюдать, как долго я буду метаться по стеклу. Он ведёт какую-то свою игру.

— Как ты это поняла? — усмехнулась подруга одними губами. — Что вообще ты знаешь об образе мысли инопланетных существ?

— Ровным счётом ничего, но это – пока. По всему выходит, есть тут и россы, которые покинули местное сообщество и ушли вниз – а значит, они поняли что-то, что до поры недоступно остальным.

— Я слышала про отшельников. — Голос Софи стал тише. — Матвеев обмолвился как-то. Говорили, они конкретно поругались с колонией и ушли. Сначала были стычки, а потом затихло. Официально – все погибли от голода. Но если ты и вправду видела одного из них…

Она не договорила, но её взгляд закончил мысль:

«Значит, руководство Ковчега лжёт. И мы сидим на пороховой бочке».

В её глазах больше не было жалости. Был холодный, расчётливый азарт. Не вера в мои «сказки», а интерес к реальному заговору, в который я могла случайно ткнуть пальцем.

Над нашими головами, заходя на посадку, с гулом и треском пролетел грузовой глайдер и скрылся за ближайшим куполом. А органы чувств подсказывали, что что-то неуловимо изменилось. Кажется, менялось освещение вокруг нас – тёмные скалы и даже сам воздух приобретали пурпурный оттенок.

Я посмотрела вверх, на огромное фиолетовое небо. Цвет его становился резче, темнее. Я почти видела, как в вышине, вдоль кромки слабой атмосферы Ковчега бегут знойные сполохи заряженных радиацией ветров – так бывало, когда Отец выглядывал из-за белой Матери-звезды и на несколько часов окунал Ковчег в плотные потоки ионизирующего излучения.

— Назад, под купол, — распорядилась Софи, решительно хватая меня за руку.

— А почему они ушли? — спросила я, последовав за ней. — Отшельники эти…

— Были какие-то разногласия сразу после крушения «Первопроходца». Всё довольно туманно. — Софи ускоряла шаг, поглядывая на браслет. — Насколько я поняла, руководящий состав разделился во мнениях, как дальше жить. Отшельники хотели полностью изолировать Ковчег от остального Сектора, но большинство решило создать проект «Опека», чтобы не сжигать мосты. Спорили настолько горячо, что дошло до кровопролития, и потому, чтобы не усугублять, решили разойтись…

Воздух вокруг нас будто запищал, наполнившись невидимыми раскалёнными иглами. Резкая боль вбила себя в глазные яблоки – смотреть на скалы стало невозможно, словно в упор на сварку. И тут же, разрезая этот жужжащий кошмар, взвыла сирена в браслете. На дисплее замигал красный треугольник, крича о превышении дозы в десятки раз.

— Этот мир совсем не такой, каким хочет казаться, — пробормотала я, ускоряя шаг. — У него тоже есть свои секреты, свои застарелые раны, готовые вспыхнуть в любую минуту. Он скрытный, не говоря уже о том, что здесь без защиты в два счёта обуглишься под ультрафиолетом или заледенеешь. Или сначала превратишься в ледышку, а потом обуглишься… Не думала, что когда-нибудь скажу это – но я хочу домой.

— Теперь у тебя есть повод вернуться. Кто-то же должен спасти мир от вторжения.

В глазах Софи под стеклом маски мелькнула задорная искра – напускная, но отчаянная попытка подбодрить.

— Спасать миры – не по моей части, — горько усмехнулась я. — Я мастер по части мести и разрушения. Всё, к чему я прикасаюсь, летит в тартарары. Марк, «Виатор», Рамон… Я не спаситель, Софи. Я – бледный всадник. Или сама беда…

Небольшая дверь в основании купола открылась, впуская нас внутрь.

Выглядывая из-за белого шара, следующие несколько часов фиолетовый Отец будет прицельно бить излучением по Ковчегу из-за плеча Матери. Находиться в такое время на открытой местности, пусть даже вне прямой видимости звезды, становилось небезопасно, поэтому нужно было поспешить и вернуться обратно в городок. Снова в клетку. Под искусственное небо куполов, в золотую, стерильную, прозрачную клеть, затянутую саваном недружелюбного лилового неба…

* * *

… Софи вошла в спальню следом за мной, мембрана двери схлопнулась за её спиной с тихим звуком, и воздух тут же потяжелел, насыщаясь тем самым божественным и страшным ароматом её духов с примесью ягод, что выбивал почву из-под ног. Мы стояли в полутьме, в метре друг от друга, замерев, не зная, что делать, и в наступившей тишине звук закрывающейся двери всё ещё висел в воздухе.

Точка невозврата была пройдена нами в тишине, по-отдельности, пока мы шли по стеклянной галерее. Теперь я жаждала её прикосновений; ран, которые она могла мне нанести. Я слишком долго была одна. Меня слишком давно не касались…

А Софи смотрела на меня – без тоски, без нежности, но с холодным вызовом. «Ну что», — говорил её взгляд. — «Докажи, что ты живая. Докажи мне… и себе».

— Твои духи… — само вырвалось из моих уст, и голос был чужим, неестественным. — Они как нервно-паралитический газ. Я не могу дышать…

Накативший вдруг приступ слабости заставил меня прислониться лбом к холодной полимерной стене. Сейчас… Несколько вдохов – и я приду в себя. Вдох… Выдох… Вдох…

Софи молча подошла сзади, и её пальцы – не холодные, но обжигающие, – впились в мои виски. Затем медленно поползли вниз, по волосам, к воротнику куртки, под него. Потянув в стороны, она с треском разорвала молнию, и руки её легли мне на груди. Это была не ласка – прикосновение походило на ритуал разоружения. На демонтаж моей последней линии обороны.

— Я так долго не была с тобой, — прошептала Софи, погружаясь лицом в мои волосы, и её губы коснулись уха. — Два месяца я ждала. Два месяца была «младшим сержантом Толедо», а сейчас я хочу быть собой. Той, кем с тобой стала.

В словах её не было тоски – был один лишь только голод. Голод зверя, вернувшегося в родную клетку.

— Если за нами следят… — в последний раз попыталась я сбежать от неминуемого.

— Да наплевать! — она резко развернула меня к себе, и в глазах её я увидела не отчаяние, что было там раньше – в них был блеск стали, тронутой ржавчиной. — Я отстреляла весь свой запас человечности там, на Гиппархе… Помоги мне. — Она произнесла это не как просьбу, а как пароль – кодовую фразу к нашему общему аду. — Ты помнишь, как это было? Я хочу тебя… так же. Заполни пустоту. Заставь меня забыть и забудь сама! Я хочу чувствовать запах твоей кожи, а не горелой плоти… Хочу, чтобы губы болели от твоих укусов. Не от холода… Помоги мне стать ничем – как тогда…

Её горячие руки жадно ласкали меня под одеждой, а я не могла сопротивляться – напротив, я ответила вызовом. Притянула её к себе – грубо, с силой – и мои губы нашли её шею. Не для ласки, а для того, чтобы оставить след. Я впилась зубами в ключицу – до той острой, ясной боли, что вышибает мысли и оставляет животный сигнал: «ЖИВА».

Софи вздрогнула. Она не отстранилась – напротив, она вжалась в меня, и из неё вырвался глухой, подавленный стон облегчения. Не «больно» – но «наконец-то». Её пальцы вцепились мне в волосы, прижимая сильнее, будто она боялась, что я отстранюсь.

— Да, — прошипела она прямо мне в ухо, и её дыхание обожгло кожу. — Вот так. Не жалей…

И я не жалела.

Наши губы встретились снова – для поцелуя, для взаимного удушения. Мы вдыхали друг друга, а я уже и не думала сопротивляться. Я сдалась, позволила волне накрыть себя с головой, позволила телу вновь взять верх над израненным разумом.

Мы рухнули на кровать, не раздеваясь, и это было сродни падению в раскалённый песок. Наши объятия были неестественны, словно сцепление двух сломанных механизмов – как попытка впитать друг друга через ткань, через кожу, через боль и ярость. Пальцы мои впивались в плечи Софи, оставляя красные ссадины и полосы на смуглой коже, и каждый её ответный укус был тихим, отчаянным «спасибо». За то, что я не притворяюсь. За то, что даю ей ту самую, честную, солёную кровь вместо лживых слов утешения.

А её слёзы, которые она не скрывала, были не признанием слабости, а последним отголоском той, кем она была раньше. Мы хоронили их, прошлых нас, здесь, на этих мокрых простынях, под аккомпанемент сдавленных стонов.

Она вскрывала меня, как аптечку на поле боя, а я дарила ей лекарство от кошмаров, впиваясь в её плоть. Её лёгкая губная помада, наша общая кровь и наша слюна смешивались в солёную пасту. Моя кожа горела от всё новых её царапин, и из наших глаз катились слёзы – растворяясь, стираясь на ней.

— Ты любишь меня? — выдохнула она, и в её голосе не было надежды, как в прошлый раз. Теперь это был последний вопрос перед казнью.

— Я ненавижу этот мир, — прошипела я, впиваясь вновь кровоточащими губами в её шею, чувствуя под кожей учащённый пульс. — Он отнял у меня всё и дал тебя. Такую же испорченную, как я. Такую же… мёртвую внутри.

— Испорченную? — злой смешок вырвался из её уст – короткий, как щелчок предохранителя. — Мы не испорчены. Мы закалены, а закаляют только в огне… Ты же видела, во что этот мир превращает тех, кто слаб. Но мы с тобой… Мы как два разбитых зеркала, стоящие напротив. Мы ещё видим отражения друг в друге.

— Отражения чего, Софи? — прошептала я, целуя её в солёные губы, размазывая по ним кровь. — Призраков? Этот мир дал нам друг друга только для того, чтобы потом отнять. Это – его последняя шутка.

— Но это пока не случилось, — сдавленно прохрипела она, вновь схватив меня за волосы, притягивая ближе к себе, больнее. — Значит, мир не всесилен. Значит, мы смогли в нём что-то ухватить… Украсть друг у друга последние отблески – те, что ещё теплятся в глубине осколков…

Мир погружался во тьму, оставляя нам лишь стоны, больше похожие на предсмертные хрипы, и поцелуи, что были укусами затравленных зверей. Мы не любили друг друга – мы пожирали. Пытались в последний раз, до того, как ветер времени сорвёт нас с этого шаткого пирса, ощутить, что мы ещё хоть что-то чувствуем. Что боль наша – единственное, что осталось настоящим, а тела – ещё тёплые. И кто-то в этой бездне просто держит.

Прикасается…

Её пальцы, горячие и хрупкие, вдруг впились в мою механическую ладонь – и Софи силой притянула её к своей шее. Совсем как тогда, в прошлой жизни, в холодном шлюзе – но теперь в её глазах не было страха. Была дикая, молящая надежда – то ли на смерть, то ли на забвение в моём железном захвате.

Я замерла. Снова сервоприводы запястья ждали команды, готовые сомкнуться. Снова я могла дать ей то, чего она, казалось, просила – стать её палачом, удобным, безличным инструментом. Я уже рисовала в голове этот процесс вплоть до миллисекунды – лёгкий хруст хряща, спазм мышц, прекращение подачи кислорода…

И… вместо этого я отказалась. От самой себя. От рефлекса, въевшегося в мышцы плеч и кости, сросшиеся с металлом. Медленно, с почти нечеловеческим усилием, оторвала мехапротез от её кожи и отвела в сторону – прочь, за пределы нашей кровати, за границы нашего хрупкого, кровавого, пылающего мира. А потом – прижала к её горлу другую руку – живую, тёплую, слабую.

— Этой, — прошептала я дрожащим голосом. — Если уж ты не можешь иначе… то этой… Я сделаю это… если ты решишь. Одно слово…

Я больше не хотела быть машиной смерти. Я хотела просто касаться. Хотела, чтобы её последним – или первым – по-настоящему человеческим ощущением на нежной, хрупкой шее стало тепло моей кожи, а не холод стали. Чтобы в её памяти – если она выживет после всего – остался отпечаток живых пальцев, а не рифлёного захвата.

Она закрыла глаза. И беззвучно, одними губами произнесла:

— Да.

Я надавила. Пальцы сжимались, и она чувствовала. Мышцы на её шее напряглись, под тонкой кожей проявилась артерия, и в ту же секунду её пальцы обхватили запястье. Не чтобы оторвать – чтобы удержать. Чтобы я чувствовала кожей каждый удар сердца, каждый вдох, каждое её содрогание, и знала – она здесь. Она сделала выбор.

Сонные артерии под пальцами сократились ещё раз, попытались вновь – и не сумели. А я замерла. Секунда. Толчок в барьер. Две. Тычок в непроницаемую стену, ещё один. Три… Жизнь пыталась пробиться – и не могла. Четыре… Пять… Её дыхание сбилось, веки дрогнули… Шесть… Я чувствовала, как замедляется пульс под моей живой рукой… Семь… И в этом замедлении была не агония, а пугающее принятие… Восемь… Девять… Она не боролась – она ждала… Десять… Она ещё сильнее прижала мою руку к себе, чтобы я чувствовала, как она уходит… Одиннадцать… Как я ухожу вместе с ней… Двенадцать… В пальцах, в мышцах что-то дрогнуло – то, что я считала давно мёртвым… Тринадцать… И я отпустила, сделав выбор – на этот раз свой.

Она открыла глаза, и в них не было ни страха, ни мольбы – лишь изумление. Она ждала холодной стали, но получила дрожащее тело. Ждала конца – а получила прикосновение.

— Лиза… — выдохнула она облегчение и благодарность, словно я только что выпустила её из клетки…

Я прижималась щекой к её влажной груди, слушая, как бьётся жизнь внутри – та самая жизнь, что мы с ней отнимали у других. Она целовала шрам на моём боку, обжигая, словно пламенем… Моя живая рука была единственным инструментом, которым я познавала крошечный мир, пылающий жаром двух тел… А потом мы зализывали друг другу раны на губах, на лице, на теле, что сами же и наносили. Это было жестоко, стыдно, и отказаться от этого было невозможно, как нельзя палачу отказать в последней просьбе приговорённого…

Когда всё кончилось тёплой, напряжённой волной, захлестнувшей нас обеих, в комнате повисла звенящая тишина, густая и липкая, как кровь. Мы лежали на мокрых простынях – два выпотрошенных тела, – прислушиваясь к отголоскам собственного уничтожения… и освобождения…

Софи прильнула к моим губам – и я впервые почувствовала не жадность и отчаяние, а нежность и тепло, к которым потянулась изо всех сил. Невыносимую, простую нежность истощения. Ласку двух тел, выжатых досуха, в которых больше не осталось ни ярости, ни страха – только соль на коже и это тихое, чудовищное тепло.

Так мы замерли, без единого звука и дыхания, и этот вечный поцелуй был похож на прощание. Сквозь знакомую и желанную боль от укусов, сквозь соль на губах и языках мы запоздало расставались с собой – с теми, кто остался на той стороне мира, в тесном закутке возле выхода из корабля…

* * *

Встреча со смертью меняет. Ты делаешь шаг с твёрдой почвы на шаткий пирс, и ветер времени бьёт в спину, подгоняя вперёд. Назад пути уже нет. Остаётся лишь выбрать – стоять на месте, всматриваясь в туман над водой в поисках ответов на вопросы, которые некому задать, или идти вперёд, к обрыву, под которым колышется чёрная вода. В той воде я видела своё отражение – искажённое рябью, состоящее из страхов и призраков. Я была готова шагнуть вниз, рухнуть в кипящую бездну и раствориться в ней. Но я не могла, пока со мной была Софи…

Лёжа в кровати, я не сразу открыла глаза. Я вспомнила, как мы мёрзли ночью, и как сдвинули две кровати в одну. А потом вспомнила то, что было перед этим. Тело хранило на себе каждое прикосновение – и жажду, и ярость, и ту окончательную, всеразрушающую нежность. Божественный и страшный аромат теперь был частью меня, въевшись в кожу. На израненных губах остался привкус её крови, тела и духов, а на душе – тяжёлый, липкий осадок. Как после боя, в котором не было победителей – только двое поверженных, освобождённых от необходимости сражаться дальше…

Я протянула руку, пошарила рядом с собой и нащупала тёплое, мягкое. Оно шевельнулось под моей живой ладонью, и почти над самым ухом раздалось сонное мурлыканье:

— Лиз… Ты чего так рано?

— Софи, — произнесла я, — а вдруг ты мне всего лишь снишься? Вдруг я сейчас открою глаза, а тебя нет? Я цепенею при мысли о том, что ты исчезнешь, как только я проснусь.

— Я здесь, — ответила она, и моей щеки коснулся бархат её пальцев. Они пахли мной.

— Пожалуйста, не исчезай, — попросила я, и это прозвучало молитвой, вырванной из самой глубины обожжённой души.

— Я никуда не денусь, пока ты держишь меня за руку. — Она сказала это со странным, леденящим спокойствием, будто констатировала закон физики.

«А если разожму?» — подумала я. — «Останется ли от тебя хоть что-то, кроме запаха и вкуса на губах?»

— Знаешь, куда бы нас ни бросило, мы будем падать навстречу, — тихо продолжала она. — Такая вот у нас гравитация… Я не дам тебе исчезнуть. И не исчезну, пока есть ты. Моё «я» теперь имеет смысл только как отражение в твоих глазах. Исчезни ты – и я стану эхом без голоса.

Я открыла глаза. Софи улыбалась и гладила меня по волосам. Её слова растворялись в воздухе, как соль в тёплой воде, и, казалось, оставляли на поверхности разума лёгкий налёт странного понимания. Где-то в глубине себя я чувствовала: она не просто говорит. Она отмыкает слои – один за другим. Простые, но проржавевшие замки восприятия.

Её пальцы всё так же перебирали мои волосы, но теперь это касание казалось частью диалога, тише слов. Тише эха. И в этой тишине между нами, под неслышный щелчок последнего замка, и родился мой вопрос. Он вырвался наружу тихо, как выдох, который я больше не могла удерживать.

— И всё же, — сказала я, — если мы с тобой похожи – и мы всего лишь эхо, почему всё внутри так громко? Почему память о боли не вымывается из нас даже за века? Почему достаточно одного взгляда, одного слова – и шрамы внутри человека снова вспыхивают, будто рвутся заново?

Софи смотрела в пустоту перед собой, будто в ней отражалось больше, чем можно было увидеть. А может, слушала не меня, а кого-то другого, кто говорил с ней сквозь толщу времени. Сквозь тишину и эту искусственную зарю за окном, похожую на ржавчину.

— Потому что одиночное заключение, — прошептала она наконец, — всегда сопровождается эхом. Даже если ты – единственный заключённый.

Мы молчали, и мир в комнате тоже замер, словно дожидаясь, в каком направлении мы сделаем следующий шаг.

Затем неожиданно Софи села на кровати, с хрустом потянулась, щёлкнула пальцами и приказала:

— Включить дневной вид из окна и телевизор!

Тут же прямоугольник в стене сделался ярче, озаряя комнату приторно-белым сиянием очередного искусственного дня. На соседней стене возник профессор в пиджаке на фоне зелёной доски и бесшумно задвигал губами – вновь шла трансляция какого-то курса.

А снаружи, за стенами до сих пор была долгая ночь. Ещё одна долгая ночь в бесконечной череде таких же долгих ночей.

Наша передышка закончилась. Минуты, когда боль ушла на второй план, остались в прошлом – и начался обратный отсчёт до момента, когда она вновь станет невыносимой.

— У тебя ведь сегодня заслуженный выходной? — спросила Софи с той неестественной, хрустальной бодростью, за которой скрывалось общее решение – сыграть в «завтра». Сделать вид, что вчерашняя ночь была не прощанием, а началом – чего-то, пусть и страшного, – но началом. — Как насчёт прогуляться? Позавтракаем, возьмём твоего Ваню. Вася уже, наверное, его на шасси поставил. Сходим в парк, там заодно и проверим его ходовые качества. А вечером – к Матвееву на посиделки.

Я вымученно улыбнулась. Во рту было пусто и горько, будто с похмелья, но где-то внутри, под грудой шлака и снежными сугробами, тлел крошечный уголёк тепла. Того самого «божественного и страшного» тепла.

— Как скажешь, моя Софи. Как скажешь…

* * *

В парке царила искусственная идиллия. Под безупречно-синим куполом-обманкой гуляли мамы с колясками. Всё было чистым, выверенным и оттого вызывающе нереальным. Из-за синеватой рощи раздавался звонкий детский смех. Извилистый рукотворный ручей с тихим журчанием протекал сквозь парк, разрезая его на несколько частей, соединённых горбатыми мостиками, словно скрепками гигантского степлера. Где-то в куцых зарослях щебетала птица.

Мимо, словно отряд хорошо обученных солдат, проследовала стройная процессия ребятишек с огромными рюкзаками на плечах и с хоккейными клюшками в руках. Шествие замыкал долговязый тренер, с подозрением косившийся на нашу маленькую компанию.

На спинке добротной дубовой скамьи, на которой расположились мы с Софи, калёным железом была выдавлена надпись: «Россу-154 от благодарного человечества, 2112 год». Рядом с нами стояла грубая и шаткая конструкция на гусеницах, которую венчал контейнер с дядей Ваней внутри. Периодически камера на суставчатом приводе с жужжанием поворачивалась, обозревая окрестности – старик осваивался со своим новым «телом».

— Знаешь, Софи, — сказала я, — до сих пор удивляюсь, как идеально здесь всё работает. Словно часы, без единого сбоя. Все имеют свой трёхразовый паёк строго по расписанию, причём у всех свои особенности. Мне раздатчик наваливает побольше мяса – или как оно тут называется, – а детям отсыпает двойную порцию творога… Да, я заглядываю в чужие тарелки, ничего не могу с собой поделать…

— Умная автоматизация, — усмехнулась Софи. — Тебя уже математически посчитали, определили твои потребности и в соответствии с ними поддерживают твою сбалансированную, полноценную жизнедеятельность. Всё решили за тебя.

— Попробуй реши что-нибудь за землянина-патриота, — усмехнулась я. — Он тебе миску с салатом на голову наденет и закажет четверной чизбургер.

— Точно. Заботу они там называют «ущемлением прав». Но, с другой стороны, за заботой может скрываться что угодно – от коварного плана маркетологов какой-нибудь корпорации до коварного же плана правительства…

Конспирология – вечный спутник человечества. Менялись боги и черти, технологии и корпорации, а суеверный страх перед невидимой рукой кукловода – оставался. Даже сами технологии обросли мистическими наростами суеверий. Средневековые страхи перед вакцинами, нейроимплантами, НЛО и вышками связи до сих пор заставляют немалую долю человечества суеверно сходить с ума, опровергая все представления футурологов начала двадцатого века о людях будущего.

Мир тогда грезил трансгуманизмом, и сейчас мы должны были бы жить в обществе роботов, которые творят сами себя из механизмов, но нет – большинство до сих пор полагались на свои старые-добрые кости, сухожилия и органы, в которые никакой корпорат или правительственный злодей не сможет так просто зашить вредоносную программу…

Из зарослей с хрустом и треском вынырнули пара малолетних сорванцов, спугнув маленькую серую птичку, которая тут же упорхнула в другой конец парка. Громко хохоча и петляя между деревьями, дети быстро отдалялись и вскоре скрылись за кустами. Где-то приглушённо мяукала кошка – редкое явление в здешних краях. За проведённый здесь месяц я воочию видела настоящую кошку всего лишь раз – голографические были не в счёт… Может, это та, единственная?..

— Странно, — сказала я, проследив взглядом за убегающими детьми. — Никто здесь не хвалится, у кого игрушка круче. Никто не крадёт у раздатчика лишнюю порцию. Как будто всем отрезали кусок мозга, отвечающий за «хочу больше».

Камера на Ваниной конструкции с жужжанием повернулась в мою сторону, и откуда-то из чрева колченогой машины хрипло зажужжал модулятор:

«А может, им просто аккуратно, с детства, объяснили разницу между «нужно для дела» и «хочу, потому что скучно»? Хочешь лишнее грублоко – иди поработай на ферме сверх нормы, заработай социальный кредит. Но, о ужас, это же труд! А хочется просто так, за красивые глаза? Так это, милочка, не потребность. Это инфантилизм, который здесь лечат – быстро и эффективно».

— Лечат? Это похоже на дрессировку, — бросила я. — Все ходят строем, думают по команде…

«Откуда ты знаешь, как они думают?»

— Я вижу, что люди обеспечены всем необходимым, но всё совершенно одинаковое. Выбрать здесь можно только компот на обед и, пожалуй, жилище раскрасить по вкусу.

«Старый, хорошо подзабытый механизм общественного устройства, придуманный ещё в позапрошлом веке. Называется – от каждого по возможностям, каждому по потребностям».

— А если моя потребность в том, чтобы съесть за день не два грублока, а три? Или, например, платье новое купить?

«Не путай потребность с желанием. Если у тебя износилась одежда, у тебя появляется потребность в новой. А если тебе не нравится цвет новой – это уже твоя личная проблема. Потому что все излишки вложены в развитие общества в целом, а не в прихоти индивида».

— Но ты же сам мне рассказывал, дед, что нехватка синих штанов под названием «джинсы» может разрушить целую империю. Ни одно общество не может вечно жить, как осаждённая крепость.

«Лиза, ты знаешь, что такое потребление?»

— Потребление – это… Потребление. Ношение одежды, поедание еды…

«Наша любимая Конфедерация – это империалистическая формация. В такой формации производство товаров не просто соседствует с нетоварным производством – оно полностью зависит от производства потребителя. Современного человека, как из глины, лепят из потребностей, которые нужны капиталистам, чтобы продавать свои свистелки-перделки и получать прибыль. Они производят потребности и создают образ жизни, которому ты, дорогой потребитель, должна соответствовать. А если ты не соответствуешь – ты станешь изгоем».

— Допустим.

Пока я переваривала сказанное, Ваня продолжал:

«У человечества, очевидно, есть более важная задача, чем расширять ассортимент штанов и платьев. Это задача совершенствования человека. Здесь это понимают, поскольку ограничены в ресурсах, а там, снаружи, целостный человек не нужен. Он невыгоден, он излишний, поэтому человека там превращают в вещь, в товар. В конструктор, если угодно. Его затачивают под рефлексы, под простейшие раздражители – чтобы продать к этим раздражителям комплект дополнительных услуг… Надоели два раза ношенные новые штаны – сходи в магазин и купи новые, с биркой известного бренда, а заодно подпишись на рекламную рассылку. Не потому, что тебе это нужно, а потому, что тебе внушили это сделать».

Нахмурившись, я спросила:

— Если и здесь, и там люди – просто винтики в разных по своей сути механизмах, в чём тогда разница?

«Разница в том, что там сломанный винтик выбросят на помойку и заменят новым. А здесь ему найдут применение. Там в человека со всех сторон будут тыкать дофаминовыми палочками, развивая и стимулируя всякие системы вознаграждения, а здесь человеку привьют умение мыслить, умение трудиться и стремление двигаться к настоящей цели, а не за подвешенной перед носом морковкой. Там человек, превращённый в радостное цирковое животное, отслужит свой век и отправится на улицу, как только станет не нужен – или сгорит в топке очередного, неизбежного кризиса системы. А здесь сосредоточенная и собранная личность внесёт свой вклад в развитие общества. Пусть и без дебиловато-счастливой улыбки на лице».

— Разве человек не создан для счастья? — спросила я – неискренне, сама я в это не верила, но хотелось поддеть старика, вдруг перековавшегося в убеждённого марксиста.

«Человек создан для преодоления себя через страдания, через дискомфорт. Для того, чтобы вырасти во что-то большее, чем машина по переработке пищи и кислорода».

Вдалеке показались двое подростков – тоже с клюшками и с рюкзаками. Они спешили, догоняя отряд, который давно уже скрылся за широкими дверьми выхода из рекреационной зоны.

— Дай угадаю… — сказала я. — Труд сделал человека из обезьяны, а из человека сделает сверхчеловека?

«Сверхчеловека – вряд ли. А вот сверхчеловечество из человечества – запросто. Нужды рабочего коллектива стоят выше прихотей индивидуума. Здесь рабочие коллективы пяти каст – учёных, промышленников, фермеров, учителей и военных – формируют органы власти на местах, а те, в свою очередь, формируют Совет. Все друг друга знают – это нетрудно, община небольшая, а если кто-то кого-то и не знает, социальный индекс сразу даёт понять, с кем общество имеет дело».

— Социальный индекс… — Я вспомнила свою твёрдую тройку-штрих из пяти – штрих здесь означал несмываемый признак чужака, – и цокнула языком. — Всех пометили. Для полного счастья не хватает только товарного кода на лбу…

— Если уж бунтовать, — протянула Софи, вклиниваясь в диалог, — то надо было начинать с паспортизации. Ещё двести лет назад всех нас промаркировали и рассортировали. Поздновато дёргаться…

Закинув ногу на ногу, я рассеянно водила пальцем по оттиску на древесине.

«Благодарное человечество» настолько отличалось от местных людей, что порой складывалось впечатление, будто это разные биологические виды. Конфедерация, тонувшая в дрязгах и междоусобицах, и на её фоне – плотно сбитая, нацеленная на результат община технократов. Человечнее ли они при этом были? Смотря что считать качествами, присущими человеку…

Что-то привлекло мой слух. Мальчишеский голос задумчиво бормотал:

… — Начало есть не чистое ничто, а такое ничто, из которого должно произойти нечто: бытие уже содержится также и в начале… Светка, он же это про курицу и яйцо? Что было в начале? Курица или яйцо?

Я обернулась. За пару лавок от нас расположились девочка и мальчик в школьной форме. Рослые, как и все дети здесь, но не старше восьми-девяти лет на вид, они сосредоточенно изучали какие-то учебники и делали записи в тетрадки старомодными шариковыми ручками.

— Гегель говорит о том, что в начало заложена суть процесса, — тонким голоском поучающе ответила Светка. — Как в моей ДНК, в последовательности её нуклеотидов уже записано то, как я буду расти и развиваться.

— Так. — Мальчик ковырялся ручкой в волосах и водил пальцем по книжному листу. — А вот дальше: «начало, следовательно, содержит в себе и то, и другое; бытие и ничто. Оно есть единство бытия и ничто или, иначе говоря, оно есть небытие, которое есть вместе с тем бытие; и бытие, которое есть вместе с тем небытие…» У меня уже голова кругом идёт, а ведь Вера Никифоровна меня завтра обязательно спросит!

— Это значит, что того, что начинается, ещё нет, — прозвучало в ответ. — Но его суть уже закодирована в начале. В яйце, как в начале курицы, самой курицы ещё нет. Но её будущее уже существует в этом самом яйце…

Двое с клюшками как раз поравнялись со скамейкой. Один из них, скосив глаза из-под вязаной шапки, протянул руку и отвесил размашистый подзатыльник второклашке.

— Курица, яйцо? — насмешливо выпалил он, не сбавляя шаг. — А Маркс бы спросил: а динозавры? Они несли яйца сто миллионов лет назад, когда никакой курицей и не пахло.

А второй, поудобнее перехватив клюшку, подхватил:

— Не яйцо создано для курицы, а курица – просто один из способов, которым яйцо научилось воспроизводить себя после того, как динозавры вымерли. Не идея правит историей, а история лепит идеи!

И она оба скрылись за поворотом дорожки. Светка проводила их взглядом и строго посмотрела на насупившегося соседя:

— А ты не забивай голову. Маркс и Фейербах у нас в шестом классе будут. Читай пока про «Абсолютную идею» и не отвлекайся.

Мальчик вздохнул и уткнулся в учебник, а Дядя Ваня чирикнул каким-то хрипящим сигналом и затрещал:

«Вася с работы звонил. К нему приходили, спрашивали всякое. Интересовались, где ты была позавчера, Лиза».

— Кто приходил? — насторожилась я.

«Безопасники. Ты опять впуталась в какую-то историю? Не заставляй меня в очередной раз говорить: “Я же говорил”».

— Очень похоже на то…

Чёртов сбежавший дрон. Уже тогда, возле «кроличьей норы» я чуяла нутром, что всё это до добра не доведёт. Ну, вот и закономерные результаты.

— Если тобой заинтересовались крючковцы, — пробормотала Софи, — значит это не пустяк. Их вообще не видно и не слышно до поры.

«А вот как раз и они», — пиликнул дядя Ваня.

Первым исчез звук.

Пение птиц оборвалось на полуслове, будто кто-то вырвал штекер из колонки. Гул тепловых экранов испарился. Казалось, даже собственное дыхание стало беззвучным.

Парк вымер в одно мгновение, будто по команде. Мамы с детьми испарились, словно их стёрли ластиком. Дети-вундеркинды одновременно закрыли книги и ушли, не оглядываясь, по разным дорожкам. Тишина стала не просто давящей – она была вычищенной, стерильной.

И тогда они проявились, будто были здесь всегда. Бритые наголо, в одинаковых чёрных мундирах, они двигались абсолютно синхронно, равномерно заполняя пустое пространство между деревьев. Ещё двое появились из-за колонны, а третья пара внезапно оказалась позади нашей скамейки. Отрезая пути к отступлению, они приблизились вплотную. От них веяло не просто официальностью, а холодом чуждой, бездушной машины.

«Сотрудники в штатском», — холодно констатировал во мне внутренний охранник. — «Оружие не на виду. Значит, не зачистка – сразу не убьют. Уже неплохо…»

Мрачные фигуры обступили нас. Их взгляды скользнули по Софи, по нелепой гусеничной конструкции дяди Вани, по мне – с безразличием, будто сканеры по штрих-коду. Один из них разомкнул губы и голосом, лишённым тембра, как голосовая почта, сказал:

— Елизавета Волкова, пройдите с нами.

Он даже не приказывал. Он просто констатировал следующий шаг в алгоритме. А Софи вздрогнула, как от удара током, её рука рванулась ко мне – и тут же замерла в воздухе, прерванная вторым человекоподобным инструментом, который уже стоял между нами.

— София Толедо, — его голос был точной копией голоса первого. — Возвращайтесь в место проживания. Ожидайте контакта. С вами свяжутся, как только все детали будут прояснены…

Комнатушка для допросов оказалась серой коробкой с низким потолком и зеркалом во всю стену. Такие всегда одинаковы – серые, тесные, лишённые всего, что могло бы отвлечь. Их задача – внушить уныние, заставить чувствовать себя насекомым под стеклом, за которым следит бесстрастный энтомолог. Любое малейшее движение, взгляд, изменившийся ритм дыхания, учащённый пульс – всё контролировалось и отслеживалось с единственной целью: вытащить наружу правду.

Напротив меня сидел человек в чёрном мундире – совершенно лысый, бледный, с такими же серыми глазами, как и стены вокруг нас. Минутой ранее он вошёл в комнату, осторожно – даже бережно – надел мне на голову лёгкий металлический обруч и уселся на стальной стул напротив. Ни единый мускул не двигался на его бесстрастном лице. Казалось, он даже не дышал, и когда подал голос, я непроизвольно вздрогнула от неожиданности.

— Это была ваша первая встреча с изгоями? — едва шевеля губами, сухо и безжизненно поинтересовался незнакомец.

— Первая.

— О чём шла речь в ходе беседы?

— Так… Ни о чём конкретном.

— Изгой, который встретил вас в верхних пещерах, сказал, что его хозяин давно ищет с вами встречи, — проговорил человек и взглянул на меня исподлобья. — Он сказал, для чего?

— Погодите — нахмурилась я. — Откуда вы знаете, что он сказал?

— У нас есть телеметрия с браслета и с чёрного ящика контролёра. Также в данный момент мы снимаем омниграмму – когнитивный снимок вашей памяти. Ваш весьма интересный опыт мы декомпозируем и изучим в ближайшее время, но уже сейчас есть вопросы.

Он нахмурился, отрешённо погрузился куда-то в себя и выдержал паузу. Легонько покивал головой и спросил:

— Как вы объясните это?

Мужчина повернул ко мне планшет и указал пальцем на экран. Под камерой я узнала два серых невзрачных глайдера, на которых рабочие добирались от городка к ферме, а чуть сбоку через поле зрения протянулась проторённая неровная колея, исчезающая за поворотом.

Миг – и на обочине колеи, буквально из ниоткуда, материализуется лежащий силуэт, сжимающий в руках матовый круглый предмет. Девушка приподнялась, провела рукой по запотевшей кислородной маске и принялась потерянно озираться по сторонам. По колее уже бежали в её сторону четверо мужчин – трое высоченных и один низкорослый.

— Да быть такого не может, — пробормотала я. — Бред…

— Мы сперва тоже не поверили, — согласился мой собеседник, развернул к себе планшет, сделал пару нажатий на экран и вновь повернул его в мою сторону. — Это вид со спутника.

Словно стая белых жуков, по сизой поверхности экрана медленно проплывали белоснежные купола – десятки и десятки. Камера дала приближение. Куполов стало меньше, они пропадали из виду, пока не остался один, и в итоге в поле зрения задержался лишь кусочек подъездной дороги. Два прямоугольника глайдеров сбоку видоизменялись по мере того, как вдоль орбиты сдвигался всевидящий электронный глаз.

Через мгновение на дороге возник отчётливый силуэт. Приближение – и краткая перемотка назад, когда силуэта ещё не было. Раз – и я вновь лежу на каменной поверхности. Безопасник тем временем отвлёкся, выслушал кого-то невидимого и сообщил:

— Из ста пятидесяти часов отсутствия в вашей омниграмме осталось только двадцать девять минут.

— И вы туда же?! — удивилась я. — Я ведь была внизу от силы час… Максимум – два!

— Нам нужно выяснить, что с вами произошло, — сказал человек. — Для этого мы погрузим вас в искусственную кому и проведём рефрагментацию сознания. Это позволит задействовать участки памяти в церебруме, не тронутые амнезией. Как правило, удачная цепь воздействий позволяет раскрутить клубок воспоминаний даже в том случае, когда бо͐льшая часть образов потерялась при переносе в долговременную память. Затем мы вновь снимем омниграмму – гораздо более полную.

— Но мне нужно домой, — пробормотала я.

— Это придётся отложить.

Он уставился на меня бесцветными глазами. Что и сказать – отличная задумка. Превратить меня в овощ, чтобы выудить из мозга то, о чём я даже понятия не имею. А это самое помещение было комнатой для допросов, в которой нет необходимости проводить допрос. Всё уже заранее известно, подсчитано и решено. Им не нужно даже пытать меня – правда у них уже есть. Вернее, скоро будет.

По помещению пошла нарастающая вибрация, задрожало зеркало за спиной незнакомца, мелко затрясся стол. Где-то далеко под нами сквозь каменные туннели вновь прогрызалось нечто – бесстрастное, бездушное, подчинённое какой-то неведомой, очень простой программе. Или землю сотрясало что-то другое? Может, всё это – гигантский механизм обмана, призванный отвадить самых любопытных от посещения запретных катакомб?

— В чём вы меня обвиняете? — спросила я.

— Обвиняют прокуроры, а здесь в прокурорах нет необходимости, — холодно ответил мужчина, сверля меня пронзающим взглядом. — Вы оказались невовремя и не в том месте – и это очень плохо, поэтому хороший вариант у вас только один. Добровольное сотрудничество.

— Просто отпустите меня, — попросила я. — Верните домой. На Землю, на Марс, на Ганимед – куда угодно. Обещаю, я забуду обо всём, что видела здесь. Я всё равно уже ни черта не понимаю.

Дверь с лязгом открылась, в помещение вошёл ещё один здоровяк, затянутый в чёрный мундир, и поставил на стол металлический поднос. Словно десертный венец роскошной трапезы, посреди подноса на блюдце лежала прямоугольная белёсая пластинка, а рядом стоял стакан с водой.

— Что это? — напряглась я.

— Препарат, который вам необходимо принять.

Следом третий службист вкатил в комнатушку поскрипывающую резиновыми колёсиками каталку и поставил её позади меня. В помещении моментально стало тесно, душно, а свинцовый воздух расползался вокруг, сдавливая лёгкие. Человек напротив едва заметно кивнул. Мои руки скрутили за спиной с неестественной, механической ловкостью. Обруч стащили с головы, а безопасник поднял белёсую пластинку пинцетом, словно образец радиоактивного материала.

— Не надо, — выдавила я – голос не слушался, звучал глухо, будто из-под воды. — Я скажу всё, что знаю. Выпустите!

— Релаксация необходима, — голос его был плоским, будто он читал инструкцию к бытовому прибору. — Добровольное согласие предпочтительнее, но оно не обязательно. После процедуры вы сами поблагодарите нас за эти грёзы…

В зрачках вертухая вдруг мелькнули голубоватые искры, он замер и скосил глаза, принимая входящую передачу на коммуникатор. Несколько секунд помедлил, бросил на меня последний молчаливый взгляд и мотнул головой своим напарникам. Хват разжался, а я, тяжело дыша, опустилась на стул.

Службист замер, его взгляд на секунду ушёл в пустоту, слушая невидимого собеседника. Почти по-кошачьи бесшумно он поднялся и вышел, увлекая за собой напарников с подносом. Каталку оставили, как молчаливое напоминание: процедура лишь отложена.

Дверь закрылась. Дрожь земли стихала, растворяясь в звенящей тишине комнаты, а во мне ничего уже не бушевало. Ни страха, ни ярости, ни даже отчаяния. Была лишь тяжёлая, вязкая пустота, знакомая ещё с тех далёких пшеничных полей.

Они передумали. Ну и что? Разница между каталкой и этим стулом была лишь в степени унижения. И теперь, перед лицом этого неизбежного унижения, перед бездной опустошения я чувствовала странное, ледяное облегчение.

Если сейчас обрушится потолок, и я буду похоронена под грудой обломков – я даже глазом не моргну. Если они вернутся и вновь будут пихать в меня свою таблетку, я проглочу её – и будь что будет…

Неизвестно, сколько я просидела за столом в пустой комнате для допросов, угрюмо глядя в отражение перед собой. С той стороны зеркала в ответ смотрела бледная полуистлевшая мумия, заточённая в глухом саркофаге собственного тела…

Где-то за стеной послышались шаги, скрипнула, открываясь, массивная входная дверь, и в комнату вошли всё те же трое наголо бритых здоровяков всё в тех же чёрных мундирах.

— Вытяните руки, — сказал один из близнецов и достал пару металлических браслетов.

Я послушалась. Со стальным щелчком оковы защёлкнулись на запястьях, намертво схватившись друг с другом, и под конвоем я покинула помещение…

* * *

Пневмотуннель. Слепящий свет галогеновых фонарей. Яркие плакаты со смелыми лозунгами и такими же смелыми героями… Широкая лестница. Вереница коридоров, заполненных людьми в форме – высокими, бледными, безразличными и сосредоточенными… И далёкие горные вершины под тёмным куполом неба за бесчисленными слоями прозрачного бронестекла…

Глаза засы͐пало песком усталости, тело двигалось само по себе, отмеряя метры. Люди, вещи, стены – всё слилось в мельтешащую ленту, увлекающую меня вперёд. Навстречу чему-то, что называлось судьбой. Я не сопротивлялась, будучи готовой к любому развитию ситуации – и точно в той же степени готовой его принять…

В сопровождении молчаливых стражников я оказалась у массивных двустворчатых дверей. В этой короткой остановке я взглянула влево, на панорамное окно. Из вырубленного, высеченного в вершине горы командного пункта открывался вид на ночное небо, а далеко внизу на плато раскинулся городок с его светящимися кольцами, слагавшими идеальные, бездушные геометрические узоры…

Безликий человек распахнул передо мной двери, и длинный коридор привёл нас в просторное круглое помещение, в самом центре которого стоял массивный подковообразный стол. По стенам бежали бодрые и живые цифры, разворачивались незнакомые схемы и планы, а в середине зала, внутри полукруга стола вокруг своей оси величаво вращался большой серый шар – голограмма планеты. Она была усеяна условными обозначениями: кружки, треугольники, линии, медленно ползущие по шарику точки – всё двигалось, подчинённое программам, планам и алгоритмам.

Возле стен стояли офицеры – в чёрной форме с синими врезками, с бордовыми погонами на плечах, все они сосредоточенно изучали изображения на проекциях и вносили что-то в планшеты.

А за огромным полукруглым столом сидели семеро. Коренастый бородач в белом халате, наброшенном на костюм. Затянутый в синий китель бледный долговязый тип с суровым лицом и сединой в чёрных волосах. Наголо бритый офицер в бежевом мундире – в его взгляде я вдруг прочла едва скрываемое смятение, граничащее со страхом. Два неотличимых близнеца в штатском, а между ними - женщина неопределённого возраста в белом халате. И, наконец, крошечный, едва заметный на фоне этих исполинов, выросших здесь, при низкой гравитации, профессор астрофизики Владимир Алексеевич Агапов.

Наручники щёлкнули, высвобождая запястья. Конвоиры отступили ровно на два шага, встав по флангам, как каменные стражи. Напротив паноптикума власти, отделённый от стола мерцающей голограммой планеты, стоял одинокий металлический стул – явно принесённый сюда специально для этого действа.

Агапов сделал неопределённый, почти извиняющийся жест:

— Лизавета. Прошу.

Планета съёжилась и растворилась в воздухе. Я опустилась на сиденье, и холод железа просочился сквозь ткань, пригвоздив к месту. Семь пар глаз – сканирующих, оценивающих, безразличных – упёрлись в меня, превратив в живой экспонат. В воздухе повисла тишина вакуума, готового всосать в себя первое же неверное слово.

Тишину нарушило лёгкое покашливание – звук сухого листа, упавшего на камни. Профессор Агапов поправил очки.

— Коллеги, позвольте представить. Лизавета Волкова. Именно её усилия… — он запнулся, подбирая нейтральные слова, — позволили локализовать и собрать артефакт, известный как «Книга Судьбы».

Усилия? Локализовать? Меня передёрнуло от этой казённой упаковки для смыслов. Он говорил о Марке, о Рамоне, обо всём, что с нами произошло за эти месяцы, как о статье затрат в отчёте.

— Лизавета, это генерал Антон Крючков, командующий силами безопасности. Адмирал Александр Горячев – флот Ковчега… — Военные, не шелохнувшись, впились в меня взглядами-сканерами: равнодушный ледник у адмирала и напряжённый, оценивающий прищур у генерала – этот явно волновался. — Главный физик Алексей Самойлов, руководитель корпуса биоинженерии Ольга Островская… Технологи добычи и производства, братья Рудневы – наши нервная и кровеносная системы. К сожалению, Совет сегодня не в полном составе, несколько постоянных членов отбыли в другие поселения…

Его голос был тихим, ритуальным, будто чужим. Он им меня не представлял – он сдавал меня, отчитывался о приобретённом активе, который оказался проблемным.

«Что это всё означает? К чему всё это, профессор?» — мысленно вопрошала я.

Взгляд Агапова был полон напряжения с ноткой вины – он был вынужден делать то, чего не хочет. Бритый наголо генерал Крючков, кажется, взял себя в руки, сцепил перед собой белые, жилистые, покрытые венами руки и ледяным голосом объявил:

— Ну что ж, госпожа Волкова, вот мы и встретились лично. Ваше участие в истории с «Книгой» до сих пор на слуху. Оно чуть не стоило вам жизни, но нам удалось предотвратить самое худшее. Мы вернули вас с того света, а заодно сделали небольшой подарок. — Он скосил взгляд на бледную кисть руки, покоившуюся у меня на коленях. — Мы не требуем от вас благодарности, однако ожидали проявления лояльности. Недавно до нас дошла информация о том, что вы ведёте шпионскую деятельность в нашем сообществе.

— Шпионскую деятельность?! — я поперхнулась словами – столь неожиданным было это обвинение.

— Пропав почти на неделю, вы вошли в контакт с ренегатами, а затем и с Посредником, — пояснил Крючков. — Он же – Созерцающий. Он же – энергетическая сущность, обитающая на Ковчеге в течение неопределённого времени. Не исключено, что вы передали им важную информацию, которая касается колонии или артефакта.

— Какую ещё информацию? — устало вопросила я и вздохнула. — Я рассказала вашему агенту всё, что знала. Мне нечего больше добавить.

— Омниграмма, снятая с вашего сознания, сообщила намного больше, чем вы можете себе представить. А значит, вы пытаетесь скрыть то, что вам известно. Но прежде, чем вами займутся профильные специалисты, мы решили услышать вашу версию произошедшего.

Люди за столом выжидающе смотрели на меня. Что ж. Мне нечего таить. Груз этих знаний лежал в груди чужим, горячим шаром, который я наконец могла выплюнуть в их чистые, вылизанные лица. Пусть подавятся.

Я заговорила. Не изливая душу – а проводя в их стерильном зале психическую атаку. Я вывалила на стол всё, что знала о Созерцающем – в исходном виде. Не как факты, а как осколки космического кошмара. О его нечеловеческом любопытстве, о границе, которую он провёл по нашей галактике, о другой силе – «Ненасытности», что удобряла почву Сектора своими порождениями-Эмиссарами для скорой колонизации…

Скорой? В чём этот чуждый человеку Созерцающий измеряет время, что для него означает «скоро»? День? Неделя? Век? И что я на фоне всего этого? Как я оказалась в самом центре кипящего котла противоречий галактического масштаба? Зачем и почему?

Энергетические сущности, которых впору называть богами. Безглазые псионики, ночными кошмарами скитающиеся по моему миру. Дурацкий артефакт и рыскающие в его поисках «Интегра», «Базис» и боевой отряд с потерянной планеты. Отшельники на краю Галактики и отшельники среди отшельников. Бесчисленные мёртвые друзья, неизгладимая боль и бесконечное одиночество…

От этого осознания некуда было бежать. Оно обрушилось на меня с ужасающей ясностью: человечество – это не высшая форма организации. Это муравейник. Огромный, слепой, суетящийся в герметичном стеклянном формикарии. А над ним – два энтомолога, время от времени стучащие по стеклу. Один – из любопытства. Другой – проверяя, не пора ли сменить колонию, потому что эта уже отслужила своё.

Мы все – в этой муравьиной ферме. Но в отличие от миллиардов муравьёв, я видела палец, который тычет в стекло. Я знала, что в этом мире значит «пришло время». И Ковчег не был спасением. Это просто другой отсек того же формикария, поменьше и почище. А за стенами этого зала, в подвале ждал ещё один отсек – совсем маленький. Разница была лишь в площади пола, которую можно отмерить шагами до неизбежной стены…

Меня вдруг охватил ужасный, знобящий мороз, тело покрылось испариной, зубы стучали от холода. Я вглядывалась внутрь себя, в собственное отражение, покрытое трещинами и инеем. Ещё чуть-чуть – и оно лопнет под давлением, обрушится миллиардом осколков в чёрную бездну, и никто на свете – даже моя Софи – не сможет собрать осколки воедино…

Я подняла подёрнутые влажной пеленой глаза на людей напротив меня. Взгляд Крючкова несколько изменился – в нём появилось зыбкое замешательство. Генерал безликих войск ожидал упорного сопротивления. Он приготовился было стереть меня в порошок, но вместо этого угодил под девятый вал безумного словоизвержения.

— Что ж, всё это весьма любопытно, — задумчиво пробормотал он. — Ваши слова предстоит проверить на прочность специалистам, но я хочу узнать ещё кое-что. Нам доложили о том, что отчётливые синаптические следы привели коллег к нетронутому амнезией воспоминанию о некоем ключе, о котором вам поведал ваш функционально ограниченный друг, и с помощью которого можно расшифровать «Книгу судьбы». В том числе – к воспоминанию о местонахождении этого ключа.

— Так вы об этом…

Значит, они выскребли и это. Всё, что было между мной и дядей Ваней в день моего пробуждения, теперь лежало на их столе, разобранное по синапсам. Оставалось лишь подтвердить подлинность их трофея.

— Ключ. — Крючков постучал указательным пальцем по столешнице, будто ждал, что я сейчас выну его из кармана. — Где он?

Я произнесла слова медленно, давая им прозвучать как заклинание, которое ничего для меня не значило, но могло значить всё для них:

— «Сар’ит Ракт’а». Красная река. «Одинокая сущность». Вот и весь ключ. Шифр от сумасшедшего. Надеюсь, он вам пригодится.

Крючков бросил взгляд куда-то в сторону – стоящий в тени офицер с планшетом в руке едва заметно кивнул.

— Как я и говорил, она предельно лояльна, — негромко произнёс Агапов.

— Владимир Алексеевич, вы же понимаете, что этого недостаточно? Доверие зарабатывается годами, но потерять его можно в одну секунду. Нам нужно нечто более существенное, чем чистосердечное признание.

— Вы имеете дело с профессионалом высшего класса, — сказал Агапов, наставительно подняв палец. — Она вытянула дело, которое считалось практически проваленным. Её интуиция…

— Прекращайте клоунаду, господин Агапов. — Крючков криво усмехнулся, а профессор вздрогнул и буквально сжался, съёжился в кресле – таким жалким я не видела его никогда. — Операция на Аскании была спасена исключительно благодаря импровизации сержанта Толедо. Остальное – это череда провалов, оплаченная кровью наших людей. Ваш «профессионал высшего класса» – это фактор хаоса. С точки зрения системной эффективности – это брак. Её «интуиция» – это просто везение выжившего, которому не место в расчётах… Я вообще удивлён тому, что с такими боевыми потерями Матвеев до сих пор на должности. Пора уже заканчивать эту практику с голосами большинства…

«Фактор хаоса?» — подумала я. — «А если бы ваш драгоценный робот не разнёс полстанции, может, и мочилова было бы меньше? Разница только в том, что вы действуете по инструкции, а я – по обстоятельствам. И при всей вашей мощи счёт один-один».

— Но если бы не Елизавета…

— Если бы не она, Агапов, часть «Книги» из Института не попала бы в руки террористов. И нам не пришлось бы устраивать всю эту беготню. Оставьте. — Он раздражённо махнул рукой. — Сейчас речь не об этом… Мне продолжить, или вы это сделаете то, ради чего вызвали её сюда?

— Хорошо. — Профессор болезненно поморщился и обратился ко мне: — Лиза, нам нужна ваша помощь. Нам необходимо вытащить одного человека из Сектора. Человек этот очень важен для «Опеки», и он нужен мне живым и невредимым.

— Завалить вам ещё одно задание? — горько усмехнулась я. — Это запросто…

Впервые адмирал в синей форме подал голос – хриплый, надтреснутый.

— Похоже, вам, профессор, мигрень обеспечена, — сказал он. — Я надеюсь, что мы ограничимся Фройде. Других… — он сделал движение пальцами рук, изображая кавычки, — крайне важных сотрудников придётся оставить «в поле». Мне хотелось бы закрыть вопрос с «Опекой», получить ключ и двигаться дальше, оставив в прошлом все эти «книжные» дела.

— Только он, — кивнул Агапов. — Остальные уже передали информацию, получили вводные и ушли в «спячку».

— В каком смысле – в спячку? — спросила я.

Дюжина глаз обратились на меня, а потом снова – в сторону Агапова.

— Проект «Опека» закрывается, — дребезжащим голосом произнёс профессор. — Мы уходим из Сектора.

— Уходите?! — вырвалось у меня, и эхо раскатилось по залу – теперь на меня смотрели почти все в этом зале – и члены совета, и офицеры у стен. — Вот-вот случится вторжение – вы ведь знаете, что я это всё не выдумала… А история с Циконией? Неужели вы позволите чему-то подобному повториться?.. Слушайте, я видела, на что вы способны – там, снаружи. У вас есть практически бесконечные ресурсы! У вас есть доступ к неслыханным технологиям! Вы можете изменить историю человечества, но вместо этого вы просто уходите?!

— Елизавета, вы знаете, что такое Ковчег? — поинтересовался главный физик Самойлов – полноватый, темноволосый, с живыми чёрными глазами под затенёнными стёклами очков. — Знаете, в честь чего назван наш мир?

Этот вопрос застал меня врасплох. Покопавшись в памяти, я выудила старую библейскую легенду.

— Это… легендарный корабль, в котором люди и звери спаслись от всемирного потопа.

— Именно так, — кивнул Самойлов. — Наш Ковчег уже сошёл со стапеля, он снаряжён и готов к любым испытаниям. К сожалению, на нём спасутся не все, но в этом нет необходимости. Здесь собрались самые достойные – те, кто построит человечество будущего.

«Самые достойные», — мысленно хмыкнула я, покосившись на конвоира за спиной. — «Точно такие же достойные полчаса назад держали меня, готовые затолкать в глотку таблетку, если откажусь «добровольно»… Лицемерие, кажется, оказалось единственным, что человечество действительно сумело законсервировать и доставить сюда в целости».

Самойлов, довольный своей аллегорией, молчал, а я просто спросила:

— А как же остальные люди?

Крючков встал – высокий, статный, – заложил за спину руки и неторопливо пошёл вокруг стола в мою сторону.

— Оглянитесь в прошлое, — сказал он лекторским, почти отеческим тоном. — Загляните далеко за его горизонт, к самой точке бифуркации, в период самого становления человека. Обезьяна взяла камень. Что она сделала дальше?

Я молчала. Ответ был очевиден, и я не хотела его произносить.

— Она не заточила палку. Она раскроила череп соседа. И с тех пор этот камень – наше единственное истинное наследие. Всё остальное – религии, идеологии, деньги – просто более сложные формы того же камня. Старое человечество – это машина по производству трупов, работающая на собственной продукции, и наша задача – не чинить сломанный механизм, предназначение которого – ломаться. Наша задача – построить новый. Из других материалов. По другим чертежам.

Признаться, подобные мысли частенько заглядывали в мою голову. Но слышать их от высокопоставленного военного, члена высшего органа Ковчега… Это было странно, почти чудовищно. А самое ужасное – я теперь видела чёткую, как лезвие, параллель. Между этим генералом и тем андроидом-человеконенавистником, некогда разлагавшимся от облучения внутри покинутой базы на Дактиле. Их философия сходилась в одной точке. Только один был палачом-фанатиком, а другой – палачом-рационалистом.

Не найдясь что возразить, я спросила:

— А вы что же, уже не люди? Чем вы отличаетесь от них? Только средой обитания и воспитанием.

Крючков завершил круг, остановившись у меня за спиной. Его тень накрыла меня.

— Наше общество – это не утопия, — сказал он ровным, металлическим голосом. — Это протокол выживания вида, очищенный от ошибок предыдущей версии. У нас нет ваших болезней – веры, жадности, иррациональной жестокости. Есть цель. Функция. Каждый – деталь в механизме, строящем здесь, на этом камне, не «рай». Мы строим плацдарм для человечества, которое достойно продолжить путь. Всё остальное – статистическая погрешность эволюции.

«Функция – держать руки за спиной», — подумала я. — «Функция – затолкать в глотку таблетку. И никакой жестокости. Можно низвести человека до функции муравья, но при этом не получится ни хороший муравей, ни хороший человек. Кажется, об этих прописных истинах Крючков не читал».

— А те, кто под землёй? — выдохнула я вслух, хватаясь за эту соломинку. — Они ведь не приняли вашу волю. Они выбрали другой путь.

Крючков, собравшись было сесть, задержался на полпути. Взгляд его стал острым, почти одобрительным – как у преподавателя, заметившего у студента проблеск мысли.

— Прекрасное наблюдение. Верно, они выбрали свой путь – и мы предоставили им эту возможность, потому что у нас царит демократия. Здесь воля большинства определяет дальнейший путь, а меньшинство получает выбор. В отличие от Конфедерации, мы не окружаем несогласных блокадой и не травим их газом. Мы просто проводим границу. По одну сторону – будущее, по другую – свобода выбора. Они выбрали свободу. Пиросу, с молчаливого согласия государств Земли, такой выбор не дали – и отказали в будущем.

— Кому отказали в будущем? — Вдоль спины моей метнулся быстрый холодок. — Что вы имеете в виду?

Крючков опустился в кресло, пробежался пальцам по сенсорной панели и обернулся к стене. Графики и схемы исчезли, и во всю ширь проекции развернулось изображение. На фотографии угадывался центральный бульвар пополуденной Ла Кахеты. Резные арки возвышались над извилистыми пешеходными дорожками, выкрашенными в ярко-оранжевый цвет. В стороне виднелась проезжая часть – совершенно пустая, что было дико и немыслимо в это время суток. Вообще, город на кадре производил впечатление вымершего – не было ни единой живой души.

Кадр сменился. Появились люди – военные, одетые в химические костюмы Армии Конфедерации и противогазы, с оружием в руках. Они деловито патрулировали широкий проспект, перекрытый стальными заграждениями. Перед самой оградой на асфальте зеленел военный гравилёт, сидящий на пузе.

От следующего кадра перехватило дыхание, а в животе зашевелился знакомый чёрный комок. На покрытой брусчаткой площади возле погасшего фонтана лежали продолговатые тюки, укутанные в чёрный пластик. Они были аккуратно уложены ровными штабелями. Новый кадр – и снова тела, лежащие вдоль одного из бесчисленных, украшенных цветочными узорами коридоров республиканской больницы…

Перед глазами запрыгали кровавые мушки – не воспоминание, а физиологическая реакция на слишком знакомый ужас, пережитый в коридоре интернатского корпуса. Запах крови, смешанный с извёсткой и страхом, ударил в нос, хотя в этом зале пахло только холодом и стерильностью. Я судорожно сглотнула.

На экране солдат в химзащите отмечал что-то в планшете, перешагивая через чёрный мешок. Рутинно – будто считал брак на конвейере.

— Зачем? — голос не слушался меня. — Для чего мне это видеть?

— Это хорошо известный вам город Ла Кахета. — Адмирал нажал на панель, и кадр сменился. — Город, в котором вам неоднократно доводилось бывать по… рабочим вопросам.

За баррикадой, перекрывавшей улицу, возвышался шпиль здания телецентра, а над ним, почти в недостижимой вышине, но кажущийся таким близким чёрный силуэт «Голиафа» заслонял Мю Льва, накрывая мир своей тенью. Вдоль обочины стояла бесчисленная вереница грузовиков, а военные в химзащите грузили в кузова чёрные мешки…

Следующий кадр показывал дымящиеся остатки какого-то здания в центре столицы… Обрушенный свод станции метро… Снова мёртвые тела на тротуаре у многоэтажного дома… Догоревший остов броневика возле дорожной баррикады.

— Это бойня, — голос звучал плоским эхом в собственной голове. — Откуда у вас эти снимки?

Адмирал Горячев нажал на панель, останавливая кадр на груде детских сандалий, высыпанной возле зелёного мусорного контейнера.

— Источник – Рихард Фройде, — сообщил адмирал. — Он прибыл на Пирос на «Голиафе» в составе «миротворческой миссии». Работал по медицинской части, не военный. И это его последняя передача. Он – причина, по которой «Опека» ещё дышит. И его нужно извлечь, пока его не упаковали в один из этих мешков.

«Подделка», — отчаянно цеплялся разум, отказываясь принимать увиденное. — «Монтаж. Пропаганда».

Видеоизображения и даже видеозаписи подделать ничего не стоит. Вот только зачем? А главное – кто осуществил эту подделку? Россы – чтобы заманить меня на Пирос? Не похоже, ведь я и так у них в кармане… Кто-то через связного или агента, чтобы заманить на Пирос россов? Вот это вполне может быть.

Но… мой позвоночник знал правду. Он ныл той же старой, знакомой болью, что и в опустевшем интернате. Я видела уже знакомую картину, которую наблюдала регулярно – это был почерк системы, для которой жизнь – просто переменная в уравнении. И на Пиросе переменных оказалось слишком много – а потому их решили… обнулить.

— По нашим данным, — голос Горячева был хриплым, будто скрип ржавых петель, — для «зачистки» Ла Кахеты от повстанцев был применён тактический психотропно-цитотоксичный агент «Спокойствие». Официально – для минимизации потерь при штурме. Фактически – для тотальной зачистки территории. Сорок тысяч трупов. Двести тысяч беженцев, которых никто не ждёт.

— Это… геноцид, — едва слышно прошептал Агапов – будто боялся, что это слово материализуется прямо в зале. — Я всё ещё уверен, что нам нужно обнародовать это в средствах массовой информации Сектора. Мир должен знать.

— Профессор, мир только что продемонстрировал, что он с этим делает. — Крючков даже не повысил голоса, но каждое его слово было как плевок. — Он хоронит в безымянных рвах и стирает из репортажей, а наша информация станет ещё одной теорией заговора для маргиналов. Мы не станем кричать в стену – вместо этого мы будем строить укрытие. И я не изменю своё решение относительно проекта – он закрывается на неопределённый срок…

Экран заполнило небо. Тяжёлое, пыльное, почти оранжевое, на фоне которого сквозь дымную пелену проступал знакомый громоздкий силуэт – «Голиаф», нависший над горизонтом. От него тянулись к земле едва заметные пунктиры – десантные капсулы, словно мошкара, мечущиеся по пути к поверхности.

А затем в кадр влетели маленькие пятнышки истребителей. Юркие и быстрые, они шли на линкор с двух сторон – не строем, а вразнобой, как деревенские мальчишки, которые решили закидать камнями матёрого уголовника. А «Голиаф» даже не шелохнулся – выпустил целый рой перехватчиков.

Один истребитель вспух оранжевым шаром и рассыпался в воздухе. Второй клюнул носом и, волоча за собой дымный шлейф, ушёл вниз, к земле. Третий лопнул белой вспышкой – ПВО линкора работало спокойно, методично, как молоток.

Но последний истребитель прорвался, приблизился и огненной иглой воткнулся в бок корабля, которому этот удар был, что слону дробина.

Крючков нарушил молчание и прокомментировал:

— Повстанцы успели поднять звено истребителей до того, как десант конфедератов вернул себе космодром. Но им было нечего противопоставить такой огневой мощи.

Голубое небо на экране сменилось серым асфальтом. Солдаты в химзащите рутинно таскали чёрные мешки, забрасывая их в открытые грузовики. На присыпанном пылью тротуаре лежали бойцы с нашивками «Фуэрцы дель Камбио» – бледно-серые, наполовину раздетые, в нелепых позах, глядящие пустыми глазами в небо. А ещё – обычные люди в гражданской одежде, которых было намного больше, чем бойцов боевого крыла профсоюза, который когда-то создавал Альберт Отеро… И снова мешки всех размеров – большие, средние, маленькие… Кто же нашёл свой конец в этих маленьких мешках?

— Этого не может быть, — наконец выдавила я из себя. — Эти кадры – ненастоящие.

Крючков вздохнул и сжал губы. Впервые за всю беседу в нём промелькнуло что-то человеческое. Или мне только показалось?

Адмирал Горячев подал голос:

— Волкова, теперь вы понимаете, что они сделают с нами, если доберутся сюда? Проект «Чужие среди нас» с его массовыми арестами покажется утренником в детском саду. Этим существам нельзя было давать технологии гиперперехода. Им нельзя давать технологию кваркового синтеза. Они и те, кто теперь их контролирует, всё используют во вред тем, кого из раза в раз назначают врагами…

В чём-то он был прав, этого не отнять. Хоть за всеми этими ужасами в итоге стоит тот, кто отдаёт приказ, никакой конечной роли это не играло – люди и внедрённые псионики работали заодно. Они вместе двигали рычаги этой машины, созданной для управления человечеством. Управления – а если привычные схемы давали сбой, то уничтожения. Незначительный нюанс заключался лишь в том, что с какого-то момента у рычагов машины появилась ещё одна пара рук – длиннопалых, иссиня-бледных, сухощавых.

— Вы хотите, чтобы я туда вернулась. — Я констатировала факт – ледяная ясность вытесняла всё – и шок, и ужас. — Но почему именно я?

— Вы знаете местность. — Крючков начал загибать пальцы. — Вы – живой детектор пси-агентов. Вы умеете за себя постоять. Но главное – у вас нет выбора. — Он откинулся в кресле, демонстрируя, что дискуссия окончена. — Группа уже готова и будет ждать на космодроме. А вы получаете форму и статус временного контрактника службы безопасности. Челнок вылетает через три часа.

— Три часа? — Я затравленно оглянулась на Агапова – он с напускной сосредоточенностью изучал голограмму на столешнице перед собой. — Мне нужно проститься. Хотя бы…

— Все необходимые прощания за вас уже состоялись, — парировал Крючков без колебаний. — Ваши друзья будут в безопасности. Под нашим пристальным вниманием. Вы ведь понимаете, что это значит… Волкова. Агапов. Вы свободны. — Крючков даже не взглянул на нас, перелистывая голограмму повестки заседания. — Владимир Алексеевич, вы берёте на себя сопровождение и подготовку. На вас – все риски срыва.

Затем он обернулся к молчавшей всё это время женщине в халате:

— Доктор Островская, завтра всех сюда, нужно принимать решение по конверсии избытков флота. А пока… Что у нас дальше на повестке?

— Вопрос цианобактерий, господин генерал, — бархатным голосом ответила женщина-учёный.

— Бактерии, бактерии… — Крючков устало протёр глаза. — Я обязан присутствовать?

— Лучше привыкайте сейчас – нам этим ещё долго заниматься, — заметил физик Самойлов. — Нашим детям – тоже. И внукам…

Разговор о сорока тысячах трупов был закрыт, и теперь на повестке совета стояли бактерии. Следующая глава в истории человечества писалась без нас. Про меня уже забыли – словно облитая ледяной водой с ног до головы, я поднялась с места и поплелась к выходу из зала.

— Лиза, подождите меня возле лифта, — донёсся дребезжащий голос Агапова – его слова звучали не как приказ или просьба, а как мольба о последнем шансе на искупление.

Рядом тут же очутились пара конвоиров в чёрном и сопроводили меня до двери, а когда я оказалась в коридоре, закрыли её и встали по сторонам…

Над Ковчегом царила ночь. Я стояла у панорамного окна в вестибюле, под неусыпными взглядами охраны, и смотрела вниз. В свете гигантского пятна света внутри лабиринта белоснежных куполов бирюзой отсвечивали плантации неведомых растений. Яркое пятно было поистине космических масштабов – где-то наверху висело древнее орбитальное зеркало, оставшееся почти с самых истоков, с момента выхода местной цивилизации на поверхность. Оно ловило свет и отражало его вниз, сбрасывая на головы изголодавшихся растений…

Но этот свет был обманом. Такой же декорацией, как и их высокие цели. Он согревал не жизнь, а проект. Выращивал не пищу, а будущее, в котором не было места ни мне, ни моим мёртвым, ни Ла Кахете.

А может… сбежать? Сейчас. Оглушить конвоиров, прорваться к Софи и провалиться в туннели к отщепенцам. Устроить свою собственную, крошечную и бессмысленную войну против этого каменного рая. Потому что война – это единственное, что я умела. Единственное, в чём я была дома…

Нет. Нужно найти и доставить на Ковчег человека. Одного единственного. Настолько важного, что ради него можно пренебречь остальной цивилизацией. Почему нужно? Потому что час назад я молилась о том, чтобы меня отпустили домой – и этот момент настал. Пирос сгорал в пламени войны, я обязана была быть там, и новое задание подвернулось как нельзя кстати.

И что, если Крючков прав? Может, на человечество и правда оставалось лишь махнуть рукой? Оно всё равно уничтожит само себя, и никакая сила не сможет ему помешать. Чёрные мешки на горячем асфальте Ла Кахеты… Белые простыни по бокам длинного коридора в интернате… Чёрные мешки… Белые простыни… Люди, которые больше никогда не будут дышать, говорить, думать, любить…

Двери откатились в стороны, в вестибюль вышел профессор Агапов, и выглядел он так, будто сразу постарел на два десятка лет. Сгорбленный пуще прежнего, он спустился по широкой лестнице, приложил ладонь к сканеру возле дверей лифта и сказал:

— Пойдёмте, Лиза. У нас мало времени.

— Знаете, профессор, я много слышала о Россе и его обитателях, — сказала я, уставившись в узоры на потолке. — Воображала вас этакими мудрыми полубогами, которые где-то там, незримо следят за порядком. Думала, в решающий момент появитесь и всех спасёте. Исправите всё.

— Всё упирается в людей, — скрипуче ответил Агапов. — И, увы, кадры по-прежнему решают всё. Месяц назад мы потеряли адмирала Дегтярёва. Последнего из могикан, кто стоял у истоков Экспедиции рядом со мной. Он верил, что мы – часть человечества и должны сообща нести груз ответственности…

Створки лифта открылись, мы вошли внутрь, следом скользнули и наши постоянные спутники в форме. Похоже, местные главари всерьёз опасались, что я предприму побег.

— К сожалению, мы, люди, всё ещё не вечны, — тем временем продолжал профессор. — Горячев и Крючков родились и выросли здесь, всегда были отличниками службы, и сейчас они во главе колонии. Первый сделал карьеру во флоте и стал правой рукой Дегтярёва, а второй теперь заведует внутренней безопасностью. Я не могу сказать о них ничего плохого, они всегда делали всё на благо колонии, но, видите ли, жизнь в изоляции меняет. Чего уж говорить о тех, кто и не видел другой жизни? Они – отличники. Они умеют выполнять инструкции, но когда инструкции кончаются, начинается импровизация – а вместе с ней и страх перед тем, что кто-то умеет импровизировать лучше…

— Ну конечно, — зло протянула я. — И здесь всё то же самое, что и везде.

Агапов развёл руками.

— Все мы год за годом наблюдали зверства, которые учиняют друг с другом люди. Читали исторические сводки, смотрели со стороны и ужасались, и в конце концов некоторые из нас пришли к выводу, что человечество недостойно спасения от самого себя.

— Но так нельзя, — возразила я. — Нельзя отворачиваться от всех соплеменников только из-за того, что творят некоторые.

— Я тоже так считаю. Но в них больше нет чувства сопричастности к большой Родине, присущего уходящему поколению, к которому принадлежит и ваш покорный слуга. Помимо меня из старой гвардии остался только Самойлов, но он полностью занят инфраструктурными проектами… Мой голос в Совете становится всё слабее. А молодые решили, что оставят «Книгу» в хранилище и приберегут её для нового человечества, которое будет построено здесь. Если Земле повезёт не погибнуть, тем лучше для неё. Но проект «Опека» официально сворачивается, и теперь Конфедерация и Росс – сами по себе.

Лифт остановился, выпуская нас в просторный коридор, и наша процессия зашагала вперёд, в сторону пневмостанции…

Вот они, «полубоги». Строители светлого будущего. Обычные люди, с обычной людской жестокостью в глазах, которые буднично принимают управленческие решения о судьбах всего человечества. Их ковчег снаряжён и готов к отплытию. А миллиарды там, за стенами, могут спокойно сгореть. «Книгу» упрячут под замок, а из этой маленькой злобной планеты сделают рай для тех, кто останется в живых. И пойдут они вперёд широким шагом, пинком отбросив в сторону старый мир…

— А теперь, Лиза, абстрагируйтесь, — таинственно произнёс Агапов, делая широкий взмах морщинистой рукой. — Поднимитесь над всем этим и оглядите картину целиком. Понимаете, за всей бытовой рутиной и суетой совершенно потерялись главные вопросы: почему люди двинулись именно сюда, к Россу? Почему первые корабли сели именно здесь, рядом с «воронкой Новикова»? Чья незримая воля нацелила Большую Экспедицию именно на это место? Я не верю в совпадения. И мы почти не задумывались об этом, пока не случился Великий Исход с Кенгено.

— Я уже знаю, почему люди оказались здесь, кое-кто мне рассказал. Но не думаете ли вы… — Смутная догадка молнией поразила меня в темя и теперь крутилась на языке – ещё чуть-чуть, и я смогу её сформулировать.

— О том, что найденные врата и появление «антипланеты» связаны? — завершил мою мысль Агапов. — Я в этом уверен. Я также уверен в том, что во всю эту историю гармонично вплетается как таинственный артефакт, очень вовремя найденный археологами, так и Созерцающий. Все события последних десятилетий складываются в одну картину. Скоро все эти линии сойдутся в одной точке – она уже маячит на горизонте.

— Всё это не укладывается в голове. — Я развела руками. — Я всего лишь человек, и всё это слишком крупно для меня. Я в этом мире прожила всего-то два десятка лет, и этого времени слишком мало, чтобы понять что-то настолько огромное.

— Но что мы знаем о времени? — вопросил Агапов. — И уж тем более о том, как это время воспринимается другой разумной цивилизацией… Важно одно – вы, лично вы передвигаете кирпичики мироздания, пускай даже вслепую, наугад. Действия и события, которые кажутся незначительными, могут изменить ход истории. Вы должны помнить об этом. Как и о том, что вы ломаете схемы. Вы – живое доказательство того, что их уравнения не сходятся. И поэтому вы опасны. А значит – ценны.

— У вас гораздо больше возможностей, чем у меня. С вашими-то ресурсами…

— У меня есть титул «основателя» и кресло в Совете, где мой голос становится шёпотом на ветру. — Горькая усмешка тронула его губы. — Мои «ресурсы» – это память о том, каким всё задумывалось. А их ресурсы – это будущее, которое они уже строят. Из камня и холодного расчёта. Без сантиментов.

— Так вы не просто участвовали, но и создали Большую Экспедицию?

Скромный профессор астрофизики Владимир Агапов, как выяснялось, скрывал за старым потёртым пиджаком много интересных деталей своей биографии.

— Сначала мы были мечтателями с чертежами. Потом – инженерами со сварочными аппаратами. А потом… пассажирами в криокапсулах. — В его голосе зазвучала давняя, нетленная гордость. — Мы – вечные учёные. А настоящий учёный – это так и не повзрослевший, любознательный ребёнок, овладевший собственным разумом. Мы все были детьми долгие десятилетия, мы горели желанием свернуть горы, и в некотором смысле преуспели в этом. А потом, когда связь с Землёй наладилась, мы разработали надёжные легенды и вернулись с тем, чтобы построить сеть наблюдения. Как паук в паутине, Росс-Ковчег незримо находился в центре событий Конфедерации, чувствуя каждое дуновение ветра на краю своей пряжи, которую мы заботливо плели с другими «опекунами».

— Я помню эти слухи. — В памяти всплывали обрывки новостей, статей и кривотолков. — В моём детстве все вокруг только и говорили о шпионах Росса, а потом всё постепенно сошло на нет. Выходит, вам удалось преуспеть и отвести от себя внимание. Но почему при всей хитрости вы не взяли власть в Конфедерации? Почему самоустранились? Можно же было избежать многих кровопролитных войн, обернуть вспять повальное скатывание людей в бедность…

— Если бы всё было так просто. — Агапов вздохнул и нахмурился. — История учит нас тому, что ничему не учит, но нас она научила хотя бы следующему: люди не готовы к справедливому обществу равных возможностей, они не хотят его. Миллионы лет эволюции не избавили человеческое существо от базового, исходного хватательного рефлекса, поэтому средневзвешенный человек всегда будет использовать любую возможность, чтобы возвыситься над другими. Зачастую – за их счёт.

Он сделал паузу, ожидая очередного слабого довода против, но я молчала.

— А значит, — продолжал он, — любая система в конечном итоге деградирует до так называемого «капитализма» в любой из его форм. А следом – до корпоративного фашизма, что мы с вами могли наблюдать воочию в Секторе… Как и двумя веками ранее, мы решили начать с создания альтернативы. Той, где ты можешь ткнуть пальцем вдаль и сказать: «Вот так жить не надо. Вот это – антипример». Теперь самое главное – правильно воспитать подрастающее поколение с сохранением преемственности, чтобы со временем можно было отбросить этот «костыль альтернативности»…

Я не была сильна в вопросах политики, поэтому мне нечего было ответить. Сложная тема справедливого миростроительства всегда бередила сердца людей, и то, что кто-то вновь всерьёз подступился к ней, уже было огромным достижением.

— Итак, я убедил Совет в том, что вы можете быть полезной, — словно бы возвращаясь из далёкого умозрительного путешествия, сказал Агапов. — Правда, я не думал, что Крючков согласится так легко. Мне вообще показалось странным его поведение… В общем, теперь вам нужно оправдать возложенные на вас надежды.

— Однажды я уже согласилась вам помочь, и из этого не вышло ничего хорошего.

— Поймите, речь идёт о вашей жизни. — Морщинистая ладонь легла на моё запястье, старик придвинулся ещё ближе. — И о жизни ваших друзей. Подумайте о них.

— Пообещайте, — выдохнула я, — Когда всё закончится, вы поможете нам уйти. Всем.

— Обещать не могу. Но сделаю всё, что в моих силах, — твёрдо ответил Агапов…

* * *

Космодром был ржавой раной на лице планеты. Глубокий, гноящийся разрез в каменной плоти, затопленный морем огней – холодных, синих, белых – и металлическим кладбищем.

С обзорной площадки я глядела вперёд, на кладку из ангаров и призрачную вышку. А сбоку, на доброй четверти площади, покоилось лежбище кораблей, которые уже никогда не взлетят. Они лежали тут и там в хаотичном порядке, словно игрушки, выброшенные разгневанным ребёнком, а над этим царством технологической смерти возвышались два титана-призрака – «Алоксилоны». Не корабли, а окаменевшие грёзы. Рёбра их обшивки зияли чёрными провалами, они походили на скелеты доисторических чудовищ, выветренные временем. Прожекторы выхватывали их снизу, и они таяли в темноте над лётным полем, будто предпочитали иллюзию величия жестокой правде распада. Как и всё здесь.

«Рыбки» поменьше кишели у их подножия – десятки одинаковых сервисных челноков-муравьёв, оставшихся с Большой Экспедиции, потрёпанные глайдеры-старички. Но взгляд цеплялся за знакомые силуэты: невесть откуда взявшиеся земные модели, а рядом – пара призраков с Кастельонского завода, последние рыцари с заводского стапеля на Кенгено, который погиб ещё раньше самой планеты. Они стояли здесь, будто надгробия моему миру.

Первые ряды ещё хранили подобие формы, но дальше начинался хаос теней и ржавых контуров – свалка, где корабли теряли имена, становясь просто металлоломом. Лес антенн, шпилей и консолей замёрз в немом крике и тянулся к небу, которое их давно забыло. Не просто свалка. Братская могила эпох.

В стороне молчали огромные ангары, сросшиеся арочными туннелями в единую стальную каракатицу. Где-то в его недрах таилась ветка технической железки – я видела лишь край ярко-жёлтого локомотива, цитадели на рельсах, торчащей из-за угла.

Эти рельсы, словно стальные артерии, пронизывали всю колонию, связывая шахты, заводы и поселения. Там, где скалы были непроходимы, их прорезали неглубокие туннели – достаточно, чтобы пролезли грузовые составы на атомной тяге, но недостаточно глубоко, чтобы туда добрались вермиды, которых я так и не увидела воочию. Пассажиры же мчались в другом измерении – по сети стремительных пневмотруб, этих подземных молний, периодически ненадолго выныривающих из толщи скал…

В тихую идиллию последних минут вкрадчиво вмешался гул снаружи, и краем глаза я заметила движение. Обернулась. Рядом со мной стоял великан в точно такой же бежевой форме, которую я получила перед отправкой на космодром. Глядя на меня сверху вниз, он прогудел:

— Как боевой настрой, Волкова? Не дрейфишь?

— Честно говоря, я счастлива свалить из этой дыры, — призналась я. — Здесь, на полевых работах я бы зачахла за полгода, если не быстрее. Я чувствую себя живой только в движении. Единственное, чего мне не хватает – это одного человека.

— Да, я наслышан про твою подругу, она отличилась, — кивнул мужчина. — Но «Анкилоны» не задействуют, это чревато демаскировкой, не говоря уже о том, что будет, если мы потеряем одного из роботов.

«А ещё Софи держат здесь заложницей. Нам даже попрощаться не дали», — подумала я, и в горле встал ком. — «А вчера… Я чувствовала, что наша с ней вчерашняя ночь – это и есть прощание. Как будто знала заранее…»

Рядом уже стояли четверо в форме, и среди них я с удивлением обнаружила Агату – ту самую девушку, которую встречали на перроне юноша и старик. Ту, что, по словам Софи, потеряла в бою свою сестру.

Ни единый мускул на лице не выдавал её чувств. Казалось, будто ничего и не произошло, но исподволь я чувствовала, как во всём её существе клокотала скрытая буря. Некое напряжение царило в группе, а у Агаты внутри что-то горело, гнало её в новый бой едва ли не на следующий день после возвращения. И я понимала её слишком хорошо – после такой потери оставаться в покое наедине с мыслями было хуже смерти.

Гул усиливался, вырастая в рокот. Мелко завибрировал пол под ногами.

— Итак, Волкова, раз уж нам теперь вместе работать – давай знакомиться, — сказал здоровяк. — Андрей Макаров, позывной «Оникс», звание – майор, но мы обычно обходимся без официоза. — Он оглядел свою команду и сделал широкий жест рукой: — Это сержант-радист Агата Скворцова, «Молния». — Коротко стриженная женщина с белоснежными волосами бросила на меня колкий взгляд голубых глаз и тут же отвела его, уставившись в окно. — Это – лейтенант Аркадий Бесфамильный, «Бурят», наш штурмовик. — Коротко кивнул хмурый и молчаливый боец с бакенбардами и густыми бровями на обветренном лице, выглядевший сильно старше своих сослуживцев. — Младший лейтенант Архип Коньков, он же – «Умник», системщик и электрик…

— Привет, — дружелюбно сказал симпатичный «Умник», белозубо улыбаясь. — А ты…

— Я Лиза Волкова. Но могу быть Анной Рейнгольд, тоже на «а» начинается, — сострила я.

— Так не пойдёт, — возразил Макаров. — Тебе нужен позывной.

«Значит, приглашаете меня немного поиграть в войнушку?» — подумала я. — «Что ж, я не против».

— В таком случае, можете звать меня «Фурия из Олиналы».

Моё старое прозвище пробуждало в памяти калейдоскоп размытых картинок – тех «подвигов», что я совершала под этим громким именем, известным каждому бедняку Ла Кахеты. Агата «Молния» едва заметно фыркнула.

— Идёт, — кивнул майор, — но давай подсократим. Будешь «Фурией»…

Грузная тень накрыла посадочную площадку. Спустя полминуты в её центр с глухим рёвом вальяжно опустился исполин грязно-синего цвета – тупоносый, похожий на майского жука, транспортный челнок.

— Вот он, твой билет домой, — кивнул в сторону корабля «Умник».

— Домой? — скептически хмыкнула я. — На Пиросе я тоже гостья. Если подумать, мой дом – это дорога. Даже не пространство, а время между двумя точками, проведённое в движении. И знаешь что? Сейчас я, пожалуй, начинаю чувствовать себя по-настоящему дома…

Ворота ближайшего к кораблю ангара разъехались в стороны, оттуда выкатился сервисный вездеход на огромных колёсах с гружёной платформой на сцепке и неторопливо пополз в сторону пыхтящей и исторгающей из себя клубы горячего пара летающей машины.

— Вперёд, спецотряд «Стриж», — скомандовал майор. — Нас ждёт прогулка под чужим солнцем.

Надев респираторы, мы двинулись к эскалатору. Воздух за тепловым экраном был остывшим до минус семидесяти, ресницы тут же покрылись инеем, и я поспешила поднять ворот повыше и поглубже спрятаться в капюшон.

Вездеход уже стоял под брюхом челнока, из которого свисали крепёжные тросы подъёмного механизма. Грузовые контейнеры исчезали во чреве корабля один за другим, пока мы шли по каменному лётному полю навстречу неуклюжему железному скарабею. Мы поднялись по трапу, и нас поглотили тёмные внутренности машины. И тут же – долгожданное тепло. Гудели обогреватели, обдавая лицо спасительными волнами, от которых по телу разливалась приятная истома.

Словно добрые друзья, пара пилотов в причудливых костюмах тепло здоровались с бойцами. Они похлопывали друг друга по плечам и, очевидно, были давно и хорошо знакомы. Я же под шумок забралась в самый угол отсека для экипажа, к крошечному иллюминатору, за которым раскинулось обширное лётное поле.

Челнок дрогнул и, с рычанием отрываясь от камня, пошёл вверх. Лётное поле поплыло вниз, и из-под тени «Алоксилонов» выползло всё кладбище целиком. Взгляд скользил по ржавым корпусам, цепляясь за знакомые силуэты земных шаттлов, кенгенских чартеров… А потом остановился.

В глубине, в самом сердце этой стальной братской могилы стоял силуэт, похожий на пчелу. «Церамбика». Раздвоенный обтекатель, серебристый корпус, сложенные на спине маневровые крылья. Форма, выжженная в памяти наравне с лицом Марка.

Я прилипла к стеклу и впилась глазами в полумрак, силясь разглядеть детали. И тут мелькнул бортовой номер. С единицей на конце. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что заложило уши.

Это был не похожий корабль – не может быть двух таких одинаковых. Это был он. Мой дом. Моя жизнь до того, как всё разлетелось на осколки. «Виатор». Каким-то немыслимым образом он оказался здесь, брошенный гнить среди чужих обломков.

Площадь ушла вниз, скалы поплыли навстречу. «Виатор» скрылся в тени гигантов, а потом и вовсе растворился в общей массе ржавого металла. Они отняли у меня прошлое и превратили его в экспонат на своей свалке.

Челнок набирал высоту. Вокруг открывались виды на укрытые чёрным ночным покрывалом антрацитовые зубья щербатых скал, протянувшиеся до самого горизонта. Внизу оставался каменный остров с его иллюзиями, могилами и высокими целями. А я возвращалась в ад, который хотя бы был честен в своём желании меня сжечь.

Образ ржавеющего «Виатора» не отпускал меня весь оставшийся путь, жёг сетчатку, как незаживающая язва. Стиснув зубы, я заставила себя смотреть вперёд, в будущее. На лица новой команды, на холодные стены коридоров величественной «Аркуды», которая, бесшумно совершив гиперпрыжок, рассекала вакуум со скоростью чуть менее миллиона километров в час.

Волны времени были неумолимы – они волокли меня к берегу прошлого, к его дымящимся обломкам. Экипаж из полусотни человек и крошечная разведгруппа приближались к жаркому Пиросу. Мой второй дом неумолимо надвигался, и я вновь – как и долгие недели назад на «Фидесе» – испытывала волнующую дрожь…

Мы коротали время в грузовом ангаре «Аркуды», расположившись под днищем десантного челнока, что висел на массивных суставчатых ухватах. Где-то во тьме прятались ещё две машины, а свет в обширном отсеке был приглушён, едва очерчивая контуры высоких стен и закреплённых тросами ящиков с оборудованием.

Наш небольшой отряд полукругом расположился прямо на сомкнутых створках высадочного люка, а в центре мерцал неяркий фонарь, вырисовывая причудливые узоры на лицах бойцов. Я необъяснимо чувствовала себя гёрлскаутом в лесном походе, сидящей у костра – стоило только прикрыть глаза, и за ровным гулом стального зверя уже слышался треск горящих поленьев.

… — Почему для гиперпрыжка так долго собирается тёмная энергия? — спросил «Умник» Коньков и обвёл нашу маленькую компанию заговорщическим взглядом. — Потому что в диске галактики её довольно мало, и уж совсем мало в балдже. Зато очень много в гало.

— Напомни, что такое балдж? — попросила я, приоткрыв один глаз.

— Представь обычную игрушечную юлу, — увлечённо жестикулируя, сказал Коньков. — Она не плоская – она изрядно выпуклая сверху и снизу. И если плоскость вращения этой юлы и есть наша галактика, то яркий балдж – это центральная, самая толстая выпуклость, в которой сосредоточено ядро и основная масса старых звёзд. Гало же – это сфера с балджем в центре, в которую вписана галактика, и которая простирается на сотни тысяч световых лет «вверх» и «вниз».

— Вверх и вниз, — фыркнула Агата Скворцова. — Не пори чушь, умник. У галактики нет верха и низа.

— Это у тебя нет воображения, — огрызнулся Архип Коньков, глянул на меня, как преподаватель на единственную студентку, на которую возлагал все свои надежды, и продолжил: — Как ни странно, именно гало содержит основную массу галактики. И в нём же сосредоточена основная масса тёмной энергии. Там её столько, что концентраторы можно зарядить за считанные минуты!

— В гало тебя порвут на куски заряженные частицы, — вмешался в разговор молчавший до этого майор Макаров. — Там им нечему помешать, никакая корабельная защита не спасёт. Над плоскостью миллионы лет висят «пузыри» энергии, оставшиеся от обильного пиршества центральной чёрной дыры. А здесь, в диске, мы защищены звёздами, которые отделяют нас от ядра и гасят его излучение…

На этом спонтанном консилиуме учёных в военной форме я позабыла обо всём на свете. Далёкий холодный Ковчег, на котором мои друзья томились в золотой клетке, растаял, словно обрывки сновидения поутру.

— И заметь… — Коньков наставительно поднял вверх указательный палец. — Чёрная дыра в центре Млечного Пути не такая уж активная – наоборот, она даёт возможность формированию вокруг себя нескольких солнечных масс в год. Чем больше пыли и тяжёлых элементов пожирает дыра, тем больше выбрасывается разрушительной энергии, и тем сильнее подавляются процессы звёздообразования.

— И нам тут, на окраине, очень спокойно и комфортно, — кивнул Макаров. — И не только нам.

— С нашей классической галактикой нам повезло… Сколько там открыли Васнецовцы за последние десять лет? — Коньков повернулся к майору, и тот пожал плечами. — На участке небосвода размером с пуговицу телескопом обнаружили что-то около двух миллионов галактик. Получается, что в наблюдаемом нами пространстве – это в условной сфере, где мы находимся в центре, и с границ которой излучение за всё время существования Вселенной успело бы нас достичь – замечено одиннадцать триллионов галактик. В основном мелких, конечно, но их число постоянно растёт…

— Тормози, Архип, а то уж больно разогнался, — отрезала Агата. — Я знаю, что ты был отличником в школе и в учебке, но мы тут уже не воспринимаем эти потоки цифр.

— Просто я хотел сказать, что… В общем, Птолемей поставил Землю в центр мира. Коперник поставил в центр Солнце. Кеплер вновь убрал Солнце из центра, отправив его в путешествие по огромной галактике. А затем пришел Хаббл и сказал, что наш Млечный Путь – только одна из миллиардов галактик. Кто же будет следующим?

— А ты уверен, что следующий будет? — неожиданно хмыкнул молчаливый Аркадий. Без всякого веселья в голосе.

— Наука не стоит на месте, — пожал плечами Умник. — Хотя, бывает, ею занимаются люди, которым и молоток-то в руки не доверишь… Помните, как лет сто назад пиндосы… — Встретив мой непонимающий взгляд, он принялся подбирать слово. — Ну эти, как их… американцы, вот! Столкнули, значит, на гелиоцентрической орбите два астероида в рамках проекта по защите Земли от орбитальных ударов. Если не ошибаюсь, она называлась DART. «Дротик» по-нашему… Так вот, всё прошло хорошо, всё прекрасно, объект поражён, а опыт признан успешным…

— Ну и? — нетерпеливо бросила Молния.

— Ну и через полвека после этого «научного прорыва» нация, которая научилась сбивать астероиды и наснимала про это кучу фильмов, получила кратер на месте Бейкерсфилда. Ещё немножко – и прилёт пришёлся бы по Голливуду. Это откуда они всю свою «культуру» по миру распространяли…

— Карма – штука злая, — усмехнулась я.

— Вот, что бывает, когда лезешь грязными руками в орбитальную механику, не осилив задачу трёх тел и не просчитав последствия, — наставительно подытожил Умник. — Так что да, Бурят, следующего может и не оказаться…

Повисла тягучая пауза.

— Ладно, хватит тут звездочётствовать. — Макаров хлопнул себя по коленям и выкрутил яркость лампы. Резкий свет залил круг. — Скоро прибытие, так что пройдёмся по вводным. Наша задача – разведать обстановку и определить местонахождение Рихарда Фройде, по возможности избегая контакта с войсками Конфедерации. Далее передаём информацию на «Аркуду», и там уже принимают решение о дальнейших действиях. Итак, что мы знаем? Архип?

— На Пиросе – восстание, — уверенно доложил Коньков. — Два месяца назад местная группировка «Фуэрца дель Камбио» попыталась вышвырнуть силы Конфедерации с планеты. И кое-что им даже удалось: был занят один из двух военных космодромов. А Космофлот, отступая, раздолбил в щепки собственный штаб командования на побережье Тантала.

— Верно, — подтвердил майор, — Вместе с арсеналом и оружейными системами на космодроме. Повстанцы разжились целым звеном истребителей, которое благополучно угробили о прибывший «Голиаф». Космофлот вернулся, вытравил с воздуха столицу Соноры и забросил на планету десант. Первая волна заняла космодром и аэропорт Ла Кахеты, со второй – уже оккупировали центр пустого города и выставили блокпосты. Потом ещё три волны – всего примерно двадцать тысяч штыков, и теперь конфедераты чувствуют себя вполне уверенно. «Голиаф» сейчас на Земле. Вероятно, готовится следующий заброс.

— Что по вооружению? — спросил Аркадий «Бурят». — Чего нам ждать?

— Ничего тяжёлого нет – у них каждый килограмм веса на счету, поэтому, в основном, лёгкая колёсная техника. — Майор провёл рукой по седеющему «ёжику» на голове. — Но есть авиация. Оба космодрома у повстанцев отбили, а центр Ла Кахеты сейчас представляет собой неприступную крепость. У нас есть фото- и видеосвидетельства…

Майор положил рядом с лампой плоский блин голо-проектора, над которым развернулись уже знакомые мне апокалиптические кадры.

— Есть одно маленькое «но», — сипло протянул «Бурят». — Этим кадрам уже месяц, а больше у нас ничего нет. Негусто, прямо скажем.

— У нас есть данные сегодняшней разведки, — сказал Макаров, — которые меня несколько смущают. Блокпостов больше нет, а зона контроля ужалась до размеров правительственного квартала. Это разнится с тем, что мы получили перед вылетом.

— То есть этот Фройде пропал целый месяц назад? — уточнила я.

— Так точно, — кивнул Макаров. — Передал информатору фото- и видеоданные и пропал. А информатор на поверхность планеты даже не спускался – посчитал это слишком опасным делом. И, я так понимаю, наше руководство ничего не предпринимало, пока шли поиски артефакта. А теперь вот решили запоздало послать нас за человеком, от которого целый месяц ни слуху, ни духу.

— А кто этот информатор? — спросила я.

— Мне не докладывали, — ответил «Оникс».

— Значит, по факту мы не знаем, что там происходит, — скептически заметила Агата. — Потому что внизу не было ни агентов, ни других информаторов.

— «Опека» прогадила Пирос на все сто процентов, — усмехнулся Коньков.

— У Агапова последние годы планомерно отжимают ресурсы, — словно оправдываясь, пробасил Макаров, — а когда у тебя нехватка ресурсов и кадров, приходится идти на сокращения… Кому нужна заштатная дыра, если все решения принимаются на Земле?

— Ну, теперь-то зашевелятся. — В полутьме блеснули глаза Архипа.

— Да уже поздно шевелиться! — раздражённо бросила Агата. — Раньше надо было. Дегтярёв хоть чем-то интересовался, а этому Горячеву, адмиралишке недоделанному, на всё положить. А расхлёбывать кому? Как обычно – нам, ценой своих жизней. Вчетвером против двадцати тысяч.

— Лейтенант Скворцова, это обычная служба с обычными приказами, — сказал майор. — Мы – последняя инстанция, и всегда разгребаем за другими.

Агата впервые за весь полёт поникла, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Макаров с отеческой теплотой в голосе произнёс:

— Мы все разделяем твои чувства, и я пошёл тебе навстречу в твоём желании отправиться с нами, поэтому давай-ка сохранять самообладание. Нам нужен твой профессионализм. Сосредоточься на деле. Это лучшее, что ты можешь сделать…

Из полутьмы в круг шагнула тень в синей форме пилота.

— Идиллию прерву, майор. Давайте-ка на центрифугу, по десять минут. У вас примерно час. Гравитация внизу поблажек не даст. Это, ребята, вам не по вшивым астероидам скакать…

* * *

… Салон тяжёлого десантного глайдера, неуловимо похожего на кряжистую, хорошо откормленную ездовую собаку, был рассчитан на шесть человек – два ряда по два сиденья в головной части и ещё пара мест возле вспомогательных систем в корме. На вид машина, покрытая бронелистами внушительной толщины, была крепкой и надёжной – агрегат весил никак не меньше пяти тонн.

Кое-кто из моих напарников уже скрылся внутри, прихватив с собой по стволу, и в оружейной стойке при входе осталась лишь массивная снайперская винтовка. Я протянула было к ней руку, но сзади раздался голос майора.

— Не спеши. Для тебя у меня есть кое-что другое. — Он протянул в мою сторону кобуру с пистолетом внутри.

— А это почему? — удивилась я.

— Был приказ. Не давать ничего тяжёлого.

— Приказ? — Я почувствовала, как по спине пробежал холодок – это был не запрет, а клеймо. «Ненадёжной – только пистолет». Как трогательно. — Кто же это, интересно, так заботится о том, чтобы я не надорвалась, таская тяжести?

— Если есть желание обсудить – дождись окончания операции и задай вопрос начальству, — отрезал Макаров, продолжая протягивать мне пистолет.

Молча взяв оружие, я плюхнулась в одно из сидений, защёлкнула ремни безопасности и опустила фиксирующие поручни. Сбоку возникла рука с невиданным ранее устройством.

— Кинетический щит, — сообщил майор. — Задерживает мелкие и быстрые объекты вроде пуль или осколков. Жилет защёлкивается на талии, вот это – кнопка включения. Хватит его где-то на час, если не стоять в полный рост под ураганным огнём.

Нацепив на себя устройство, я нажала кнопку. Загорелся жёлтый огонёк на боку, в салоне повис низкий гул – и всё. Никаких видимых полей, никакой дрожи. Посидев так с полминуты, я выключила устройство. Работает или нет – загадка. Что ж, надеюсь, до проверки боем дело не дойдёт.

Макаров тем временем выудил из кармана небольшой пластиковый наруч.

— Это – многофункциональный браслет. Всегда носи его при себе, — велел он. — В нём часы, навигация, биометрия, календарь. Выдерживает температуру от плюс ста до минус ста, можно не бояться промочить…

— Знаю, у вас дома я таскала такой на работе.

Я привычным жестом защёлкнула устройство на руке на последнее деление, впритык – браслет был великоват для моего запястья.

— В таком случае, проблем быть не должно, — заключил майор Макаров и пробрался вперёд салона машины.

Я сидела в ожидании и задумчиво разглядывала выданное мне оружие. Так себе, учитывая, чем вооружились остальные члены отряда – автоматические карабины, шоковое ружьё… На ложементе до сих пор стояла снайперская винтовка, притягивая к себе мой жадный взгляд. Впрочем, старые, несколько подзабытые ощущения всё равно ко мне возвращались – ощутив в руке вес оружия, я почувствовала прилив сил и чувство защищённости.

— Сядем в трёхстах километрах от Ла Кахеты, — прозвучал в наушнике голос Агаты – она уже вглядывалась в мониторы в корме глайдера, покачиваясь в массивном вращающемся кресле. — Район тихий, людей там мало, в основном частные фермы и сельхозугодья. Столкновений не наблюдается, вокруг никто не летает и не ездит. Сейчас под нами вечер, поэтому сперва разложимся, переждём ночь, а наутро начнём действовать.

— Разложиться мы всегда успеем, лейтенант, — прохрипел Аркадий «Бурят». — Не торопи события.

Рухнувший на сиденье сбоку от меня Архип заметно нервничал, то и дело постреливая глазами через узкие окошки-бойницы наружу, в ангар «Аркуды», где развернулась вялая суета. Снаружи экипаж деловито сновал вокруг десантного челнока, осуществляя предполётную проверку узлов. Майор тем временем сел за управление, поднял глайдер в воздух и стал аккуратно заводить его по рампе в десантный отсек шаттла.

— Кстати, я тебя помню, — сказал Коньков, улыбаясь и стараясь спрятать дрожь в голосе. — Я был на Аскании с Матвеевым.

— Вот как? — без особого энтузиазма отозвалась я. — Матвеев – это тот, со шрамом? По правде говоря, я только его лицо и запомнила.

— Да, он самый. Тогда старую посудину чуть не размазали об астероид. Представляешь? Гиперпрыжок, потом меня бросило в сторону, боковые ворота поднимаются – и вот он, камень, на расстоянии вытянутой руки! — В подтверждение своих слов он вытянул вперёд руку в перчатке песочного цвета. — Даже думать страшно о том, что было бы, промахнись мы на пару метров… Коллапс, аннигиляция частиц…

Зажужжала и с лязгом поднялась рампа, загудели двигатели шаттла, набирая обороты. Под ногами скрипнуло, и глайдер лёг на пузо, прочно вцепившись в рифлёный пол. Сочно защёлкал металл – бойцы проверяли экипировку, экзоскелеты и оружие, по которому уже разу перезаряжая магазины и клацая предохранителями. Посвистывали мультивизоры на шлемах, потрескивали, незримо натыкаясь на преграды, кинетические щиты.

В жилете и в полевой форме я чувствовала себя комфортно и свободно в движениях, чего нельзя было сказать о моих попутчиках, закованных в экзоскелеты. Единственное, чего мне не хватало – это серьёзной огневой мощи. Повертев в руках пистолет, привыкая к его весу и габаритам, я машинально вынула и вновь защёлкнула магазин и сунула ствол в кобуру.

— Мы готовы, «Ястреб», — сообщил в переговорник Макаров. — Трогай.

— Отстыковка на счёт три, — раздался голос пилота в наушнике.

Что-то басовито загудело – под челноком открывался высадочный люк, а гигантский кронштейн опускал шаттл вниз, в горячее небо Пироса, готовясь разжаться и отправить летающую машину в свободное падение.

— Триста… Тридцать… Три!

Мир вокруг ухнул вверх, а ремни впились в плечи. Десантный челнок затрясся в конвульсиях, и наш глайдер в его брюхе – вместе с ним.

Я огляделась. Коньков притих и вжался в сиденье. Лейтенант Скворцова сидела с закрытыми глазами, а Аркадий с лицом, наполненным вселенским спокойствием, глядел в потолок и что-то расслабленно жевал.

Дрожь нарастала, всё кренилось, раскачивалось и громыхало, далеко снаружи гулко потрескивало – челнок нагревался, пробивая себе путь сквозь плотную атмосферу. Изрядно тряхнуло, снаружи взревели реактивные двигатели, и меня вдавило в кресло. Оглушительно хлопнул воздух вокруг челнока, отдаваясь гулом в заложенных ушах – верный признак перехода на сверхзвук. Голова гудела и становилась легче и легче, перед глазами скакали белые блохи…

— Расчётное время прибытия – четыре минуты, — сквозь помехи вещал в коммуникаторе пилот. — Маскировочное поле в норме, над точкой чисто, на земле с цветами никто не встречает. «Стриж», готовьтесь к сбросу.

— Принято, «Ястреб», — отозвался майор. — Даю координаты точек эвакуации. Основная и две резервные. Ровно через трое суток, засекай время… Ребята, на всякий случай дублирую точки вам на браслеты…

За узким обтекателем глайдера чернела рампа челнока, едва подсвеченная бордовыми лампами по углам отсека. Машина летела вперёд и вниз, из глубин живота что-то подкатывало к горлу, а я покрепче вцепилась в страховочные поручни. Постепенно переползая с Архипа на соседнем сиденье, меня накрывал липкий страх – деваться из этой тесной коробчонки было некуда, и казалось, что мы сейчас просто рухнем оземь. Всё произойдёт мгновенно. Хрясь – и всё… Когда-то у меня уже случались подобные приступы – и каждый раз был словно впервые. Тело не верило опыту – оно верило только падению.

Вираж, крен, резкий толчок – и тряска стихла, сменившись размеренным покачиванием. К гулу реактивных двигателей челнока примешалось деликатное пение антигравов.

— «Стриж», минута до цели, — сообщил наушник. — Дальше пойдёте своим ходом.

— Выгружай нас, — скомандовал Макаров. — С этого момента используем только позывные. Имена и фамилии – забыть. Передатчики, браслеты и щиты – не снимать. С оружием – не расставаться.

Я рефлекторно поправила миниатюрный наушник радиоустройства и похлопала ладонью по кобуре.

— Так точно, Оникс, — лениво отозвался Бурят.

— Как вы там, ребята, держитесь? Тебя не укачало, Фурия?

Я не успела ответить – через секунду в десантный отсек ворвался свет и ветер, что подхватил глайдер и рывком выдернул его из тёмного нутра на волю. Кто-то радостно закричал и заулюлюкал, а сквозь окошки в салон боевой машины хлынули солнечные зайчики.

Планер задрал нос, за обтекателем парой фиолетовых факелов мелькнула отдаляющаяся корма десантного корабля. Несколько секунд свободного падения, новый удар перегрузки, распирающей голову – и воцарилась спокойная тишина, нарушаемая лишь воем антигравов, плавно несущих машину по дуге вниз, к земле.

Соскальзывающая к горизонту Мю Льва обливала глайдер потоками оранжево-красного тепла, раскладывала по лоскутной поверхности под нами бордовое одеяло последних предсумеречных лучей. На горизонте, подёрнутые дымкой, угадывались далёкие холмы – наверное, где-то там, окутанная смогом заводов, гигантским спрутом распласталась по земле Ла Кахета, протягивая в стороны щупальца пригородов, а ещё дальше, за тысячу километров отсюда, среди пожухлой травы и низкорослых деревьев пряталась старая-добрая Олинала с одиноким серым шпилем огромной неуместной гостиницы. Вдоль тротуаров бродили праздные пешеходы, сверкали жемчугом лучезарные улыбки, по горячему асфальту шуршали автомобильные шины, отрывистые гудки на перекрёстках подгоняли зазевавшихся на зелёном сигнале водителей…

Так было раньше, но я прекрасно понимала, что всё сильно изменилось…

— Мир, где даже вечером не продохнуть, — протянул бледный Умник, расстёгивая ворот спецовки. — Мне от одного вида уже жарко.

— Ты здесь не выживешь, — бросила Молния, не отвлекаясь от приборов, — но если попросишь вежливо, я облегчу твоё существование и поделюсь кремом для загара…

Лоскуты под нами всё увеличивались в размерах, растягивались, вырастая в зернистые полотна полей, тут и там рассечённые взъерошенными холмами, разрезанные узкими ручейками и нестройными шеренгами куцых деревьев. Пара крохотных коробочек и бежевый цилиндр, отбрасывая длинные закатные тени на окраину одного из таких лоскутов, вырастали в двухэтажный дом и окружённый деревянным забором амбар с торчащим в стороне зерновым элеватором.

В груди защемило – пейзаж за окном казался родным до боли. Знакомое чувство, когда свет и тень на периферии зрения складываются в картинку, которая будит глухую память. Включает алгоритм дежавю. Стоило замереть, прислушаться к внутренним ощущениям и ухватиться за это чувство – и перед глазами начнут восставать картинки из прошлого. Приятные моменты – и только они, потому что плохие этот механизм не воспроизводит. Для плохих нужна наживка, их приходится вспоминать, а хорошие всплывают на поверхности памяти сами. Бабочка в сачке, яркая вспышка света на выходе из тёмного кинотеатра, откушенный ломоть арбуза в руках…

Глайдер опустился на брюхо прямо напротив покосившихся ворот бревенчатого амбара, и майор скомандовал:

— Бурят, Умник, проверьте дом на всякий случай – нам сюрпризы не нужны.

— Так точно!

Надвинув тактические маски на лица, бойцы в мгновение ока скрылись снаружи.

— Фурия – со мной, поможешь загнать машину под крышу.

С этими словами Оникс распахнул дверь и спрыгнул на землю. В нос ударил парной воздух, наполненный ароматами сухого сена, коровьего навоза и освежающего вечернего ветра. А ещё со слабым порывом ветра пахну͐ло неприятно-приторной, удушающей вонью.

Я поднялась с места – и меня чуть не пригнуло к полу. Тяжесть повисла на плечах и пояснице, будто под свинцовым жилетом. Как же я отвыкла от привычной гравитации…

Исподволь позавидовав напарникам, закованным в экзоскелеты, я выбралась наружу, на подсохшую почву, некогда перемешанную многочисленными копытами, а теперь пораставшую мелкой травкой, и огляделась. Вокруг было совершенно пусто – ни единого человека, ни одной коровы или лошади. Лёгкий ветерок трепал порядком подросший сорняк, захвативший пшеничное поле за дощатым забором.

А в стороне, в самом углу загона лежала туша, и я сразу же поняла, откуда этот тяжёлый, густой запах разложения. Клеть покатых рёбер обнажала потемневшие и порядком заветрившиеся внутренности, над которыми суетилось облако мух.

— Бедное животное, — тихо произнёс Макаров. — Хоронить его, похоже, никто не собирается.

— Наверное, хозяева сбежали, побросав всё, — пробормотала я. — А скотину загрызли степные койоты. Они боятся людей, но часто беспредельничают в их отсутствие.

— Ладно, пойдём, — раздражённо скомандовал майор. — Не на что тут смотреть.

Он уже стоял возле деревянных ворот с карабином на плече. Очутившись рядом с ним, я ухватилась за створ, в четыре руки мы сдвинули его с места и покатили по рейлингу в сторону. Потревоженные опилки взметнулись и заплясали над гниющим соломенным настилом – в амбаре было совершенно пусто, пахло пылью и тлеющим сеном. Я откатила второй створ, майор обвёл окрестности опущенным на глаза визором и взобрался за штурвал глайдера. Через несколько секунд машина аккуратно вплыла в полутьму сарая.

— В доме ни души, всё чисто, — сообщил Бурят в коммуникаторе. — Можете заходить.

— Принято, будьте начеку… Фурия. Кормовая дверца, разгружай припасы. — Оникс стоял рядом со мной и вещал в коммуникатор, голос его двоился, рождая эхо. — Сочини что-нибудь на ужин. Мы с Молнией пока расставим сети… «Ястреб», ждём от тебя сигнал о готовности дронов.

— Два из семи сброшены, через полчаса закончу, — едва различимо сквозь помехи прогудел пилот челнока.

Встретив нетерпеливый взгляд майора, я направилась к задней части глайдера…

* * *

Саморазогревающийся армейский паёк уютно расположился в желудке. Я слизала с пластиковой ложки остатки пюре и вытянула ноги. В гостиной, едва освещённой переносной лампой, было просторно, шторы были занавешены, а по ту сторону окна вальяжно развалилась тёплая ночь. Экзоскелеты серебристыми горками были аккуратно сложены в углу, периметр дома надёжно охраняли несколько детекторов движения, спрятанных в высокой траве, а мы коротали время перед отбоем. Последние полчаса Оникс дежурил снаружи, и всё это время Умник не закрывал рта. Он убаюкивающе вещал:

… — Если есть существа, подобные Созерцающему, значит наш, человеческий эволюционный путь далёк от завершения. Мы – всего лишь ещё одно звено в бесконечной цепи превращений.

— Пока все вокруг будут превращаться в высших существ, ты, умник, так и будешь болтать, — съязвила Агата. — Всю свою эволюцию проболтаешь.

— За мою эволюцию не волнуйся, — ухмыльнулся Коньков. — Сыновья позаботятся о том, чтобы эволюция моего рода продолжалась. А вот за свою тебе стоило бы посуетиться и найти себе наконец нормального мужика…

Агата резко подняла голову.

В полумраке лицо её было едва заметно, но желваки на скулах обозначились отчётливо. Она смотрела на Умника молча, в упор – и тот, почувствовав неладное, поперхнулся на полуслове.

— Агат… — начал он, но она уже отвернулась к стене.

В гостиной повисла тишина. Бурят замер с ложкой у рта, и даже лампочка фонаря, казалось, стала светить чуть тусклее.

— Блин, — выдохнул Коньков и стянул с головы наушник. — Скворцова, я… Я не то хотел сказать. Забудь.

— Забыла, — отрезала та, не оборачиваясь, ровным голосом. Слишком ровным.

Тишина висела долго – наверное, минуту или две. А потом Бурят, закончив с пайком, проговорил в темноту:

— Люди везде одинаковые. Хоть тут, хоть там. Пока своих не теряли, языками мелют. А как потеряют – сразу умнеют… История – она медленная, но справедливая. Всех рассудит.

Бурят выкрутил яркость фонаря на минимум, отвернулся к стене и затих. В гостиной стало совсем темно, и лишь сквозь занавески в дом сочился слабый, молочный свет ночи.

Я лежала, глядя в тёмный потолок, и слушала тишину. И думала о Софи.

Глупо, наверное – торчать в какой-то дыре, за десятки световых лет от неё, и вспоминать, как пахнут её волосы. Как она улыбнулась утром, когда увидела, что я проснулась – устало, но тепло. Совсем другой человек – абсолютно не та, которая просила о смерти глубокой ночью. И сейчас мне казалось, что где-то там меня ждали двое. Две Софи…

В наушнике негромко щёлкнуло.

— Фурия… — голос Макарова звучал тихо, почти интимно, чтобы не тревожить остальных. — А за что тебя, собственно, к нам прикомандировали? Шепчутся, ты куда-то не туда сходила.

Я обвела взглядом команду. Бурят похрапывал, Умник затих, Агата лежала не двигаясь – то ли спала, то ли притворялась.

— Прогулялась на свежем воздухе без спросу, — так же тихо ответила я. — В общем, я была в подземных туннелях недалеко от «кипятильника». И видела этого вашего Созерцающего воочию. Довольно интеллигентное существо.

— Что делали? — оживился Умник – оказывается, он не спал. — Разговаривали? О чём?

— Скорее… Я бы назвала это… — Я пыталась подобрать подходящее слово. — Обменом опытом. Он показал мне, что он такое. Та форма, что мы видим – всего лишь оболочка, которую он надевает для нас, людей. Чтобы нам было проще его воспринимать. Сам он существует под… или над пространством и представляет из себя коллективный разум. Скорее всего. И там, за нашим пространством он путешествует между мирами, изучает их. Я бы даже сказала – коллекционирует.

Царила звенящая тишина – затаив дыхание, все слушали меня.

— Я не просто видела картины – я была ими. На миг я стала океаном разумного планктона, покрывающим целый мир, где мысль рождалась вспышкой биолюминесценции, — говорила я почти шёпотом. — На миг я чувствовала, как к солнцу тянутся кристаллические ветви леса, чей век длится миллионы лет. А потом… я ощутила, как этот лес одним днём превратился в пыль… И я поняла, что для Созерцающего разница между нами и тем лесом – только в сложности упаковки… Я иногда думаю – что мы такое по сравнению с коллективным разумом, который ходит от планеты к планете и расставляет тут и там свои ве͐шки… из чистого, вечного любопытства. Он покрыл собой, вобрал в себя сотни и сотни самых разных миров, увидел дюжины разумных видов, но ещё даже не охватил и сотой доли нашей галактики…

Закрыв глаза, я вызывала в памяти те мелькающие картинки, пересекающиеся потоки мыслеобразов, за которые просто невозможно было ухватиться – можно было лишь проваливаться в их бесконечность.

— Значит, мы не просто пешки, — хмыкнул Умник. — Мы пешки на доске, где играют боги. Это… льстит.

— Это пугает меня, — вдруг сказала Агата. — Я смертна, мой век короток – и вся эта огромность меня ужасает.

— А меня пугает другое, — прохрипел Бурят, и все, как по команде, вопросительно уставились на него. — Знаете, что у меня на уме? Слишком тут пусто. В доме – никого, кругом – ни души. Ворота загона распахнуты настежь. Кто-то же открыл их и выпустил скот. Зачем?

— Забрали с собой скотину и ушли, очевидно, — пожал плечами Умник. — А может быть, продали соседям и опять же ушли. Двести тысяч беженцев из Ла Кахеты – это не шутки. Увидев такую ораву, которая прёт через твои посевы, ты сам поневоле соберёшь вещи и дашь дёру вместе с ними.

— Дом, жители которого подались в беженцы, выглядит не так, — возразил Аркадий и обвёл помещение широким жестом. — Все вещи на месте, еды полно – пусть и протухшей уже. Консервы нетронуты. А наверху, в тумбочке даже кошелёк с деньгами остался, а уж деньги-то люди взяли бы в первую очередь… Дом не выглядит давно заброшенным.

— Здесь всё давно уже покрылось пылью, — пробормотала Молния. — Никого тут не было уже по меньшей мере несколько недель.

— Значит, он просто оставлен, — констатировал Умник.

— Ладно, ребята, пора на боковую, а то не выспимся, — сказал майор. — Бурят, дуй наверх, на дежурство. Через три часа я, потом Умник. Дамы сегодня отдыхают.

Макаров щёлкнул выключателем, и лампа потухла. В темноте зашуршала материя, бойцы поудобнее укладывались в спальных мешках. Едва слышно запищало, мелькнул зелёный огонёк – Аркадий, включив прибор ночного видения, прошагал через гостиную и, скрипя ступенями, отправился на второй этаж…

* * *

… Хлопнул выстрел, врываясь в сон. Я вздрогнула, открыла глаза в кромешной тьме и схватилась за рукоять пистолета. Тут же раздалось злобное шипение Молнии:

— Умник, ты что, долбоёб?!

— Такая куропатка была… шикарная, — раздосадованно протянул Архип в переговорнике. — Чуть раньше надо было, не попал на взлёте… Неужели тебе не хочется настоящего мяса? Не этих консервов…

— Идиот, — пробурчал у меня под боком Бурят, и вновь воцарилась тишина.

В предутренней темени я закрыла глаза в надежде досмотреть до побудки прерванный сон и вновь погрузилась в дрёму…

… Сквозь скомканное полупрозрачное сновидение в сознание протиснулся голос Молнии, сквозивший плохо скрываемым волнением:

— Оникс, к нам гости. На периметре со стороны поля движение, пеший, триста метров. Идёт прямиком к нам.

— Ага… Вижу, — отозвался в коммуникаторе Коньков. — Чапает сквозь сорняк. Безоружный. Фермер, что ли… Или рабочий, с балкона не разобрать.

Выбравшись из спальника, я сидела на полу и яростно растирала забитые песком глаза.

— Надо его выпроводить, он может нас скомпрометировать. — Агата напряжённо всматривалась в экран массивного лэптопа цвета хаки. — Бурят, займёшься?

— Никак нет, я километром севернее, за ручьём, — прошелестел Бурят. — Он до вас дойдёт быстрее, чем я вернусь из дозора.

Голос Оникса ворвался в эфир:

— Если это не хозяин – проводите его до ворот, он не должен совать нос в наши дела. В противном случае, готовимся к передислокации.

— Принято, сами встретим. — Молния кинула в меня быстрый взгляд и впервые с момента сброса обратилась ко мне: — Фурия, пошли, поприветствуем гостя.

— Так или иначе, — заметила я, поднимаясь и разминая плечи, — нам, скорее всего, придётся отсюда сниматься и двигать в более глухие места, подальше от городков и ферм. Один свидетель быстро превращается в толпу зевак.

— Если только мы от него не избавимся. — Агата демонстративно щёлкнула рычажком индуктора на шоковом ружье.

— Мы не какие-нибудь бандиты. — Голос Оникса в наушнике был твёрд и не предполагал обсуждений. — Гражданских пальцем не трогать. И не запугивать. Приказ понятен?

Скрипнула дверь, и Агата тенью скользнула в предрассветную влажную дымку, разлитую под крыльцом двухэтажного дома. Небо было сине-розоватым, клочья прохладного тумана прятались под куцые деревца в отдалении, возвещая скорый восход. Далеко впереди, скрытый по пояс высокой сорной травой, прямо на нас брёл человек.

С оружием наперевес Агата решительно спустилась на землю и зашагала вперёд, а я – следом за ней. Влажный, покрытый росой пырей тёрся о штанины, цеплялся за ботинки. Сближаясь с незнакомцем, я не спускала с него глаз – тёмные волосы, загорелая кожа, джинсовый комбинезон на лямках и коричневая куртка поверх покрытой грязными пятнами серой рубахи. Он шёл вразвалку, не торопясь, слегка подволакивая ногу – хромой или, быть может, раненый. Общий вид у него был какой-то нездоровый.

Мужчину от нас отделяли теперь полсотни шагов. Только сейчас я обратила внимание на то, что голова его слегка покачивалась из стороны в сторону, будто на шарнире. Лицо исхудавшее, болезненное, со впалыми щеками. И глаза…

Сердце подскочило к горлу и рухнуло в пятки, мгновенно вызывая дурноту. Мир поплыл перед глазами, я буквально вросла в землю одеревеневшим телом. Агата сделала несколько шагов вперёд и тоже остановилась. Оглянулась на меня и нахмурилась – мой ступор, кажется, вогнал её в недоумение.

Всё так же подволакивая ногу и буравя меня взглядом, человек поодаль осклабился, обнажая два ряда неровных жёлто-чёрных зубов. Лицо его собралось в ком морщин, наполнилось нечеловеческой злобой, которую буквально источали кроваво-бордовые выпученные шары глаз.

Я беззвучно открыла рот, но из горла не вырвалось ни звука – лишь сухой, будто комариный, писк. Я пыталась что-то сказать Молнии, в висках стучало, а в черепе набирал силу ураган, сметая все мысли. Порыв прохладного утреннего ветра донёс до меня прерывистый животный хрип.

Человек рванулся вперёд – его руки, как безвольные плети, болтались в такт широким скачкам.

— Стоять на месте! — скомандовала Молния и вскинула автошокер.

Тридцать шагов… Двадцать пять… Двадцать…

Голос наконец-то вернулся ко мне, прорвался сквозь онемение:

— Осторожнее, он опасен!

— Я сказала – стоять, или открываю огонь!

Крутой поворот головы – я почти услышала хруст шеи, – и человек переключил внимание на Молнию, сменил курс и метнулся в её сторону. Резко хлопнуло – одержимого будто дёрнуло за шиворот, он замер. Ухая и курлыча, порхнули из высокой травы напуганные птицы. Существо мелко затряслось, словно в конвульсиях, на гримасе его мелькнуло невероятное, младенческое недоумение. Второй разряд из шокера – и тело с глухим шелестом нырнуло в заросли.

— Фиксирую применение оружия, — захрипел передатчик голосом Оникса. — Что за пальба? Молния, приём!

— Тут человек. — Молния с опаской шла сквозь траву туда, где упал одержимый.

— Гражданский?

— Так точно.

— Был приказ не трогать гражданских! В какой части ты его не поняла?!

— Он собирался напасть. Я оглушила его шокером.

— Вооружён?

— Никак нет.

— Так какого же хрена вы делаете?! Не хватало нам вляпаться в разборки с местными!

Молния стояла рядом с проплешиной в траве, глядя на тело. Примяв пырей, человек в грязной одежде навзничь лежал лицом вниз. От него несло смесью запахов нечистот и застарелой гнойной раны, а из-под штанины выпирала кость – открытый перелом. Словно нелепый и давно переросший себя младенец, он отчаянно копошился, пытаясь пошевелить обмякшими конечностями.

— Его искалечили… — Молния склонилась рядом с вяло шевелящимся телом. — Помоги, Фурия, надо сделать что-то с раной.

Пока я стояла рядом в полном ступоре, не в силах приблизиться, Агата перевернула его, и я увидела лицо. Оскалом щербатых зубов застывшее в странном слиянии удивления и злобы, оно бешено крутануло глазами и устремило взор на меня. Алые кляксы, заменявшие ему глаза, проникали прямо в душу. А из его чёрного провала рта, вместе с хрипом, выползала вонь вскрытой могилы.

— Явно болен. — Напряжённо оглядывая человека, Молния бросила через плечо: — Какая-то лихорадка… Он просто пылает, температура за сорок! Дуй за аптечкой, Фурия, надо сбить жар. Таскать его опасно с такой травмой…

Мне хотелось закричать: «Это смерть! Это та самая дверь из лаборатории, только теперь она распахнута настежь, и из неё хлынул весь ад». Но голос не слушался, скованный ледяным ужасом.

— Молния, это не человек, — наконец просипела я. — Это уже не человек, это что-то другое…

— Что ты там бормочешь?! — голос её стал резким – без злости, но с загнанной внутрь паникой. — Отставить истерику! Аптечку неси, чёрт подери! Может, ещё не всё потеряно!

— Это уже не человек!

— А кто? — раздражённо воскликнула Молния. — Мышь полевая?!

Я не могла оторвать взгляд от этого лица – одновременно человеческого и уже лица чего-то чуждого, жуткого и отталкивающего. Хотелось броситься наутёк куда глаза глядят. В памяти всплыл далёкий образ – Джон за мощной стальной дверью, его грязные пальцы меж прутьев узкой решётки, и эти глаза – будто внутри глазных яблок разом взорвались все капилляры.

Порыв ветра качнул траву, заставил меня поднять голову, и я увидела ещё один силуэт, отделившийся от кустарника в стороне.

— Вон ещё один! — Я указала рукой. — Видишь? Бежит сюда.

Молния вдруг оглядела меня с головы до ног и удивлённо вопросила:

— Ты почему без оружия?!

— Сняла… Это ведь обычный человек, я не думала, что придётся стрелять…

— Это могла быть засада! Оружие всегда должно быть при тебе!

— Вижу в прицел ещё одного, — доложил Умник в наушнике. — Что за хрень у вас там происходит?

Я наконец пришла в себя и крикнула:

— Стреляй в них, Умник, не болтай!

— Это же гражданские…

Размахивая руками, будто совершая последний рывок перед финишной чертой, одержимый нёсся в нашу сторону. Хрустел, ломаясь, низкий кустарник, взлетали в воздух фонтанчики песка, а я только и видела, что злобный угольно-кровавый оскал и алые бусины поверх него.

Треснул шокер Молнии. Придавленной осой коротко прожужжал заряд – и покрытое грязными пятнами чудовище споткнулось и рухнуло в ковыль. Через мгновение, с хрустом выпрямив неестественно выгнутую спину, оно снова появилось и захромало в нашу сторону, изрядно растеряв прыть. А из кустов тем временем вырвались ещё двое. Быстрый взгляд назад – и я вижу ещё троих, резво бегущих с другой стороны поля.

— Не хочу нарушать идиллию, — задумчиво проговорил коммуникатор голосом Умника, — но на датчиках уже с полтора десятка целей, и все они идут к вам.

— Оникс, Бурят, надо убираться отсюда, возвращайтесь из дозора! — Молния сорвалась с места и дёрнула меня за рукав, увлекая в сторону фермы.

Мы неслись вперёд, продираясь сквозь сорную траву, и я слышала позади шелест и животные хрипы. Краем глаза я улавливала какое-то движение в стороне, но нужно было смотреть под ноги, чтобы не навернуться, поэтому я просто бежала вперёд – как бежала много-много раз до этого. Мехапротезы тащили меня вниз, будто к ботинкам прилипли гири. Проклятый Ковчег с его щадящей гравитацией! Лёгкие горели, выжимая из разреженного воздуха каждую молекулу кислорода. Каждый шаг давался с трудом, будто я бежала по грудь в воде…

Сверкнула вспышка на балконе, что-то взвизгнуло над самым ухом, и громыхнул выстрел. Свист, второй залп – хрипящие звуки за спиной прервались хрустом примятой травы.

Дом стремительно вырастал передо мной, мимо отрывисто верещали пули, а Молния уже стояла на крыльце и с плеча один за другим отправляла в полёт поверх моей головы голубые разряды шокера.

Последний рывок, подъём по ступеням – и я, согнувшись в три погибели, перевожу дух на веранде. Быстрый взгляд назад – вот они, приминают высокую траву и протаптывают извилистые тропки, ручейками сходящиеся к фермерскому дому. Несутся, скаля чёрные зубы и брызгая слюной. Пять… Десять… А на границе поля, колыхаясь, как трава на ветру, вставали всё новые силуэты.

— Давайте-ка в дом, девчонки! — Умник на балконе выпустил короткую очередь, и его карабин затих. — Первый магазин вышел!

Ввалившись в прихожую, мы с грохотом захлопнули дощатую дверь и, не сговариваясь, опрокинули поперёк прохода большой одёжный шкаф. Створки распахнулись, вываливая его содержимое на пыльный пол, а в деревянную дверь хрустко ударилось что-то тяжёлое. Доски прогнулись, посыпалась старая краска.

Мы с Молнией лихорадочно волокли к двери всё, что попадётся под руку – увесистые тумбочки, стулья из гостиной. С беспощадным скрежетом по половицам подтащили массивный дубовый стол и подпёрли им завал – адреналин хлестал через край, придавая сил. Мехапротезы гудели, мышцы – тоже, но я не чувствовала боли. Наоборот – во мне поднимался дикий, животный восторг от того, что я ещё могу драться.

Снаружи в дверь звонко колотилось множество ладоней и кулаков. Не люди – хрипящая, ревущая, ненасытная стая. Дерево стонало под их напором, и сквозь щели в косяке пробивался сладковато-гнилостный запах. Вонь падали.

Сверху, в полутьме лестничного проёма возник Умник и негромко спросил:

— Что с ними? Это… какая-то болезнь? Я такого… не видел никогда.

— Уйди с дороги. — Молния отпихнула его и стала подниматься по лестнице.

— Они больше не люди, — сказала я. — Это теперь безмозглые хищники, у которых только одно на уме – жрать… Жрать и… размножаться. Пошли наверх, пока эти черти не догадались вломиться через окно…

Торопливо, но тихо, стараясь не шуметь, я поднималась по ступеням. И сейчас, под аккомпанемент глухого боя в дверь, в сознании вспыхнуло ослепительно-яркими буквами последнее, телеграфно-короткое письмо, полученное от Альберта после отбытия с Пироса на «Фидесе». Пульсирующий постскриптум, так мало говоривший мне в тот момент, но столь выпукло-очевидным ставший сейчас:

«Ты была права. Не нужно было вскрывать этот ящик Пандоры…»

* * *

… Сидя в кабинете хозяина дома на втором этаже, я прислушивалась к горячечной суете, что царила внизу. Доносились хриплые взрыкивания и булькающее дыхание, шаркающие и грохочущие шаги, глухие удары по дереву – наши гости несколько успокоились, но всё ещё метались по веранде в поисках упущенной человечины. Очевидно было одно – они не собирались уходить без добычи…

— Весь эфир забит переговорами про каких-то бешеных, — почти шёпотом сказала Молния. — Я полночи слушала и пыталась понять, что за бешенство тут разыгралось. Оказывается, планету накрыл настоящий зомби-апокалипсис…

На экране спешно схваченного из гостиной лэптопа хаотично двигались многочисленные точки – оставленные снаружи датчики движения показывали всё новые цели вокруг дома. Десятки и десятки, они приближались с разных сторон – но в основном со стороны поля, от просёлочной дороги в отдалении.

Я нервно водила рукой по кобуре на поясе и бросала жадные взгляды на пару тяжёлых пушек, лежащих поверх застеленной кровати, которые перед заступлением в дозор приволок из глайдера Умник.

— Оникс, Бурят, как слышите, приём? — приглушённо позвал он в коммуникатор.

— Слышу вас нормально, — отозвался майор. — У вас там совсем всё плохо, да?

— Мы не сможем выйти из дома, под стенами собралась целая толпа. Они больны и агрессивны, человеческого в них уже ни на грамм. Проверять, сожрут или нет, желание отсутствует. И покидать нас они пока не планируют.

— Есть идеи?

— У меня есть. — Голос Бурята в наушнике был слегка хриплым, спокойным и меланхоличным, будто он каждый день попадает в подобные ситуации. — Я могу пробраться в амбар, взять мобильный штаб и забрать вас с крыши.

— Одного там тебя загрызут в два счёта, — прошипела Молния. — Это чрезмерный риск.

— Верно. Поэтому вы должны отвлечь уродов на себя. Справитесь?

Мы с Молнией переглянулись. Выбор-то всего и был – либо рискнуть и попробовать сбежать отсюда, либо ждать, пока чудовища вломятся в дом… По соседству с кабинетом, в котором мы окопались, располагалась спальня. Она представляла из себя огромную двуспальную кровать, вокруг которой, казалось, и был построен этот дом. Рядом с широким панорамным окном, задёрнутым плотным тюлем, примостилась дверка на балкон. Поклявшись не расставаться с оружием более ни на секунду, я на цыпочках вышла в соседнее помещение, чтобы навести шум.

— Блин, мы даже позавтракать не успели, — с досадой посетовал Умник. — Бурят, ты просто обязан спасти машину с нашими пайками.

— Если бы не ты со своими долбаными фазанами, мы бы спокойно провели разведку, — вполголоса распекала его Молния, — а теперь того и гляди позавтракают уже нами. Сиди тут ровно и сторожи оборудование, понял?

Я аккуратно сдвинула занавеску и выглянула через щёлочку. Грязно-разноцветная толпа хаотично разбредалась по участку возле дома. Сбоку, в загоне шатались полдюжины доходяг, без особого интереса курсируя вокруг гниющей коровьей туши.

— Бурят, сколько тебе нужно времени? — спросил в радиопередатчике Оникс. — Смогу прикрыть минут через десять.

— Амбар у меня в прямой видимости, — отозвался Бурят. — Метров двести по открытке – и я на месте. Вижу пару уродов на пути – думаю, смогу обойти их скрытно. Ну а дальше, по моему сигналу начинайте шуметь.

— Уверен? — В коммуникаторе Оникса трещали кусты, он тяжело дышал.

— Лучше рискнуть сейчас, потому что скоро их тут будет целый батальон.

— Мы готовы, ждём, — сообщила я.

Молния приникла к окну рядом со мной и ткнула мне в плечо массивной снайперской винтовкой.

— Бери, это будет явно получше твоей пукалки, — сказала она и напряжённо оглядела пожухлое травяное поле перед домом.

— Вообще-то, Оникс приказал…

— Я знаю, что приказал, — прошипела она. — Потом вернёшь… Предлагаю не тратить патроны впустую, а стрелять сразу наповал. В башку. Предупреждения закончились. Гражданские или нет – теперь это уже неважно…

Время почти застыло, ленивым метрономом отстукивая секунды. Превратившись в слух, я сидела возле узкой полоски утреннего света, теснившегося сквозь щель между занавеской и балконной рамой, и выжидала. Эти звуки… Неужели люди способны издавать подобные звуки? Самые разнообразные – утробное рычание умирающих животных, сиплые всхохоты двухсотлетних стариков, свистящее бульканье вспухающих над болотом пузырей…

— Давайте, ребята, я под стеной.

Голос Бурята вырвал меня из оцепенения, я собрала в кулак всё своё мужество, распахнула балконную дверь и в полный рост вышла к деревянным перилам.

Две дюжины голов дружно повернулись на шарнирах и вперили в меня немигающие взгляды кровавых мячиков для гольфа. С глухим стуком опустив тяжёлое оружие на балконную балюстраду, я направила дуло в одного из доходяг и нажала на спуск.

Оглушительный хлопок сотряс дом, из груди существа брызнул кровавый гейзер, и оно рухнуло, как подкошенное. Теперь на меня смотрели десятки лиц – измождённых, грязных, пучеглазых. Как по команде, вся разношёрстная толпа кинулась под балкон, к дверям.

Молния была уже рядом. Отбойным молотком стучали короткие очереди – она прицельно била по заражённым из винтовки, а шокер болтался у неё на плече. Упал один, второй, третий – один за другим в нелепых позах они валились в высокую траву.

Я тем временем перегнулась через перила и глянула направо – туда, где Бурят уже откатывал в сторону одну из створок амбарных ворот. Двое чудовищ резво скакали в его сторону. Ещё одно вдруг выпрыгнуло из-за торца амбара, в считанных метрах от бойца.

— Бурят, сзади! — вскрикнула я, вскидывая оружие.

Мелькнул в прицеле оранжево-песочный камуфляж и тактическая маска – Аркадий скрылся в темноте амбара. Выстрел отдачей ударил в плечо, брызнул фонтан выбитой деревянной щепы – мимо – и следом за Бурятом в приоткрытый створ нырнул грязно-серый силуэт.

Я повела стволом левее, задержала дыхание и вдавила спуск. Толчок отдачи – и снаряд вгрызся в бок бегущего к амбару заражённого. Подсечённый, он сделал кувырок в воздухе и распластался в грязи. Из наушника доносились хрипы, шорох одежды и глухие удары, а на первом этаже зазвенело, разлетаясь вдребезги, стекло.

— Бурят, приём! — несмотря на волнение в голосе, Агата размеренно и сосредоточенно, словно машина, выбивала одного заражённого за другим. — Что там у тебя происходит?!

В ответ – молчание. Под балконом хрустело и грохотало по дощатому полу, рычало и хрипело на разные лады – твари вломились в дом и приступили к поискам пропитания.

— К нам гости пожаловали, — крикнул Умник из комнаты. — Что там с машиной?! Нам бы уже свалить отсюда!

— Дайте минуту, — отозвался наконец Бурят.

Умник был уже тут как тут, на балконе. Быстро оценив ситуацию, он ловко взмыл на хрустнувшие под его ногами перила, перелез на покатую крышу дома и стал карабкаться наверх.

— Придурок, ты что, компьютер оставил?! — Молния метнулась в комнату, я – следом за ней.

Грохочущие шаги за стеной сливались в какофонию. Молния шмыгнула в кабинет и, захлопнув ноутбук, схватила его со стола. Тут же в хлипкую межкомнатную дверь со стороны коридора врезалось тяжёлое тело. Треснули и жалобно завыли доски, и спустя секунду дверь провалилась внутрь.

Громко падая, оскальзываясь друг на друге и цепляясь за ковёр, грязные, нечленораздельно орущие безумцы на четвереньках ползли через спальню. Следом за ними в узкий дверной проём, толкаясь и пихаясь, лезли всё новые – оскаленные, вонючие, шумные.

Молния отступала к балкону, поливая груду движущихся конечностей непрерывным сверкающим и грохочущим огнём, а я, не целясь, от бедра разряжала винтовку. Отдача колотила в бок и по рукам, ватной подушкой уши заложило от грохота, гильзы горячими брызгами ложились на пол.

Секунды смешались в какой-то невнятный, суетливый, тарахтящий комок, мелькнула порхающая на ветру занавеска, яркое пятно солнца в белеющем небе, красно-бурая дранка – и вот мы втроём уже сидим на коньке крыши, а следом за нами, спотыкаясь о гонт и сползая со ската, рвётся стая чудовищ. Гром выстрелов и хриплые вскрики бешеных забивали голову протяжным свистом.

Почти бесшумно створы амбара в стороне от дома рывком выдернула из пазов огромная механическая сила, и из облака разлетающихся досок и щепок вверх метнулся чёрный рокочущий силуэт массивного глайдера.

Гильзы со звоном падали на черепицу, чудовища один за другим катились со ската и исчезали внизу, с балкона на кровлю с завидной ловкостью взбирались всё новые, а мы бок о бок пятились назад, на противоположную сторону крыши.

— Бурят, мы здесь, наверху! — Умник махал рукой нашей надежде на спасение.

— Перезаряжаюсь! — крикнула Агата, выщёлкивая очередной магазин.

Глайдер приблизился по дуге и завис напротив конька, над деревьями. Сдвижная дверь распахнулась, мы с Агатой переглянулись – без лишних слов, словно пушинку, она буквально забросила меня в просторный салон боевой машины, а я приняла из её рук оружие, ноутбук и помогла забраться ей. Умник нырнул в прохладную полутьму следом – и с отчаянным хриплым воплем одно из чудищ сигануло за Архипом и серо-грязными руками вцепилось в его куртку. Плешивая голова злобно стучала гнилыми зубами в сантиметрах от его лица.

Машина вильнула в сторону, пара одержимых, прыгнувших было следом за первым, ухнули вниз, а Коньков, ухватив чудовище за руку, вывернул и дёрнул посильнее. Что-то хрустнуло, серый тюк потерял равновесие и завис над бездной, вцепившись в проём второй рукой.

— Сходи-ка погуляй! — ухватившись за сиденье, Умник изо всех сил приложился подошвой в живот серой туши, и чудище, безумно вопя, вывалилось наружу.

От дома следом за глайдером бежали десятки доходяг – бежали упорно, отчаянно, пока не скрылись из виду. Спустя пару минут мы подобрали майора, и летающая машина понесла нас над заросшими полями, оранжево-жёлтыми коврами пожухлой травы и мелкими, почти пересохшими ручейками. Казавшиеся безлюдными земли таковыми не были – изредка под нами короткими чёрными тенями на сухой степной траве выделялись силуэты. Одинокие и нелепые, они бесцельно бродили внизу. Едва рокот нашей машины достигал их ушей, головы поворачивались, как на невидимых подшипниках, и выпученные чёрно-красные глаза устремлялись в небо, полные немого голода…

* * *

… — Так запросто косить гражданских штабелями… — Коньков хмуро вертел в руках фляжку с водой, пальцы его дрожали. — Я на такое не подписывался…

— Оникс, зачем ты взял на дело идиота? — Аркадий, сняв нарукавник, осматривал бронепластину – на её поверхности выделялись отчётливые следы зубов. — Вот же скотина, чуть рукав не прокусил… И всё из-за Умника.

— Он лучший системщик в соединении, — спокойно и рассудительно ответил майор, лениво придерживая одной рукой штурвал мобильного командного пункта. — И неплохой стрелок, кстати.

— Стрелок из него паршивый, прямо скажем, — заявила Молния. — Дичи он не добыл, да ещё и всю группу подставил под удар.

— Это верно, — согласился Макаров и бросил взгляд на Конькова. — Ты расслабился, Умник, и повёл себя беспечно. Твоя ошибка могла нас всех погубить. Тебе есть что сказать в своё оправдание?

— Виноват, исправлюсь. — Коньков проглотил ком в горле, глядя в пол. — Такого больше не повторится.

— Чтобы не было двойных толкований, заявляю при свидетелях… — Командир был спокоен, как скала, твёрд и непоколебим. — Если твоя следующая оплошность приведёт к потерям в личном составе, я буду считать это преступлением. И свидетельствовать ты будешь не перед трибуналом, а передо мной. С исполнением приговора на месте. Вопросы есть?

— Никак нет, — сказал хакер.

— Теперь, Молния. По поводу передачи «Слепня» Фурии и моего приказа…

— При всём уважении, Оникс, разоружить бойца в зоне боевых действий – это не приказ, а дерьмо. — Агата говорила твёрдо, уверенная в своей правоте. — Если бы она осталась со своей пукалкой против этого… бродячего кладбища, мы бы уже мёртвые лежали! Это приказ всех нас похоронить! Я его нарушила – и мы живы. Можешь судить меня за это.

— Зачем? — с каменным лицом спросил майор. — Правильно сделала. Разумная инициатива в свете новых обстоятельств. Хотя могла бы дождаться и приказа… И, да. За то, что перебиваешь командира, наряд на мытьё посуды вне очереди.

Молния шумно выдохнула, а Оникс обвёл взглядом отряд.

— Теперь то, что касается всех. Мы – команда. Мы исполняем приказы. Был приказ охотиться? — он посмотрел на Умника. — Не было. Был приказ уходить хер знает куда в одиночку и выпадать из контроля? — теперь взгляда удостоился Бурят. — Не было. Кто-то, кажется, ошибочно полагает, что мы сюда на пикник приехали. Так вот – это не так. У нас тут набор одиночек, а мне нужна настоящая команда. С этого момента держимся по двое-трое, в дозорах – в том числе. Исключений не будет… Молния, — обратился к ней Оникс. — Бешеных собак не лечат даже медики. Их убивают на месте. Понимаешь, о чём я?

Молния молча кивнула.

— Хорошо… Кстати, Умник, давай-ка уже приходи в себя и займись делом. Охотиться на дичь будешь после задания, а пока – начинай охоту за сведениями. Мы и так уже целую ночь потеряли.

Коньков вытащил прибор, похожий на шлем виртуальной реальности, и нацепил его на гладко выбритую голову. Он молча вертел головой туда-сюда, а Молния погрузилась в изучение аппаратуры в корме. Сидя в наушниках, она сосредоточенно орудовала сенсором в окружении дисплеев, по которым двигались какие-то точки, пролегали линии, разворачивались карты и проекции. Бурят, что-то задумчиво жуя, прилаживал покусанную бронепластину к рукаву.

— Фурия, — наконец нарушил тишину Макаров и уставился на меня через зеркало заднего вида, висящее перед обтекателем, — расскажи-ка нам, что это сейчас было? Ходила информация о гражданской войне, но вот такое… Я таких уродов в жизни не видал… Какой-то нейротоксин сделал это с людьми? Тебе что-нибудь известно?

— Я видела это раньше, — голос дрогнул, а в горле пересохло – перед глазами вставали не красные огни аварийного освещения, нет. В мыслях я слышала рёв Джона и почти чувствовала запах – смесь дерьма, пота и чёрт знает чего ещё, бьющую из тёмной камеры. — Я знаю, как всё это началось. Люди Альберта Отеро с помощью вашей коллеги, капитана Юмашевой… Знаете её?

— Фамилия знакомая, — бросил майор, — но вместе не работали.

— Они… Мы обнесли ту долбанную лабораторию, — продолжала я. — Конфедераты проводили там эксперименты, скрещивали людей и местную фауну. Вшивали в них этих… паразитов. Мы вывезли оттуда кучу трупов, включая подопытных, сюда, на материк. Видимо, потом у «Фуэрцы» в лаборатории случилась утечка. — Я смотрела через бойницу вниз, на проплывающие под глайдером безлюдные холмы, а ласковые лучи разгоравшегося дня нежили лицо, играли на коже. — Эта дрянь распространяется быстрее, чем пожар по сухостою.

— Похоже, передаётся контактным путём. — Бурят глухо постучал по вмятому нарукавнику, и все дружно посмотрели на отметины от зубов. — Что бы ни случилось, никого из нас не должны укусить. Ни при каких обстоятельствах.

— Плохо дело, — пробасил Макаров, — очень плохо. Пока Врата отключены, вирус за пределы Пироса не выйдет. Хотя… Предположим, «Голиаф» вернётся за ранеными, и инфекцию притащат на Землю… Или того хуже – решат её поисследовать. Они ведь это дело любят. Если произойдёт утечка за пределы Пироса, боюсь даже представить, что может случиться.

— Как знать, может уже произошла, — вполголоса пробормотала я и вдруг живо представила себе, как по Москве таскаются толпы безумных людоедов, пожирая всех подряд.

— Ла Кахету вытравили под корень, к центру ни один заражённый так просто не подберётся, — подал голос молчавший до того Умник. — Если только сами не принесут.

— Крепость стоит – значит, пока не принесли, — сказала Молния вполоборота. Несколько секунд она молчала, всматриваясь в один из тревожно мерцающих экранов. — Но у нас сейчас есть проблема посерьёзнее. Вот, ловите эфир.

Она нажала несколько клавиш, провела пальцем по сенсору, и в салоне заговорили многочисленные голоса на английском языке.

— Там целый улей жужжит… Немного смикшировано, — будто извиняясь, произнесла Молния, сделала ещё несколько нажатий – и остался только один голос, искажённый помехами. Нейр любезно синхронизировал речь на мой родной русский, и я услышала:

… — Принято, «Метеор»-четыре. Возвращайтесь в расположение. Конец связи… — Пауза в несколько секунд – и голос отчеканил: — «Магистраль», на связи «Каскад».

— Слушаю вас, «Каскад». — В эфире появился второй голос – отчётливый и ясный баритон.

— Срезали воздушную цель над хордой в сто девятом… — Всплеск помех ворвался в эфир, почти заглушая слова, через секунду голос вновь набрал силу: — … не установлена, но таких у аборигенов нет. Модель не опознали, реестр молчит, но качество исполнения – на высоте. Мы его вообще чисто случайно засекли… Вооружение отсутствует – скорее всего, связной или разведчик. Алгоритмы не вскроем – нужно оборудование. Приём.

— Принято, «Каскад». «Метеора» с неопознанным дроном – на базу. И пусть по маршруту захватят «Арбитра» с зачистки, они там для вас сотню бешеных угомонили. Опять… Откуда они только берутся?

— Предположу, что собираются в окрестностях глобалмаркета у Тарсодо – там запасов жратвы на полвека вперёд, поэтому кто-нибудь туда да забредёт на свою голову… Давно пора сровнять его с землёй.

— Пора, только ставка не даёт добро. Так что пока ждём и подметаем то, что просы͐палось.

— Принято, «Магистраль». Что по голозадым? Маршрут чист, сюрпризов не предвидится?

— Как сиротская слеза. Оборванцев с трассы изрядно пощипали и отогнали на север. Дохляков нет, заодно перещёлкали по пути всех гражданских. Тральщик прошёл рано утром, закладки отсутствуют, так что можете спокойно возвращаться… Всё, «Каскад», нас могут слушать. Переходите на петагерцовые частоты верхнего уровня, с этого момента все коммуникации – через «Берту». Отбой…

Голоса оборвались. Из причудливых словосплетений выходило следующее: войска Конфедерации чувствуют себя как дома, активно работают в полях и совершенно не стесняются выбираться из столичной крепости. «Голозадыми» и «оборванцами», судя по всему, обзывали доблестных бойцов сопротивления. Значит, «Фуэрца» ещё держится – и им, очевидно, приходится несладко. «Фуэрца дель Камбио» потеряла отвоёванные было позиции и перешла к партизанской тактике – попытка вытянуть войну фактически без фронта и против всего мира. Пару месяцев назад в роскошном кабинете Альберта в центре оживлённой столицы я представляла себе его затею совсем иначе…

— Итак, — сказала Агата, до того погружённая в аппаратуру, сняла наушники и повернулась в кресле. — В нашей сети хорошая такая брешь. Один дрон из семи мы потеряли. Это не так страшно для разведработы, но теперь конфедераты будут целенаправленно искать владельцев. Считайте, что о нашем присутствии уже известно.

— Значит, время на исходе, — нахмурился майор. — Что-нибудь можешь сказать о характере радиопереговоров? Что-то примечательное есть?

— В основном – вялотекущие бои на севере и рейды на востоке – методично расчищают шоссе между Ла Кахетой и ближайшим космодромом от бывших людей… И от людей тоже, — добавила Молния.

— Гражданских убивают? — спросил Бурят.

— Да всех без разбору, — махнула она рукой. — Стреляют во всё, что движется. У них там нет задачи разбираться и спасать кого-то.

«Рутинно, каждое утро выходят в дозор, словно дворники с лопатами на уборку снега после ночного снегопада», — подумала я. — «Но зачем?»

— Зачем им эта дорога? — спросила я. — У них же есть аэропорт под боком, там вполне хватит места, чтобы развернуться.

— Вопрос хороший. — Агата одобрительно посмотрела на меня и подняла вверх палец в перчатке: — На космодроме можно посадить целый флот или…

— Или здоровенный «Голиаф», — закончил фразу майор.

— Если эта махина сядет – в небо ей путь заказан, слишком тяжёлая. — Я покачала головой. — Тут что-то другое…

— А я тоже кое-что нарыл, — неожиданно заявил Умник, не отрываясь от экрана лэптопа. — Покопался в их насквозь дырявой сетке, и вот, что получается: наш Рихард Фройде – перебежчик. Ушёл от конфедератов почти сразу после высадки. — Умник наконец поднял взгляд, встречая удивление на лицах. — Похоже, не выдержал их… методов работы. Дезертир. Дальше два варианта – либо его съели, либо он примкнул к повстанцам. Его ищут и пока не нашли, поэтому я склоняюсь в пользу второго варианта – более того, они как-то узнали, что он наш агент, поэтому если найдут и расколют – ущерб сложно будет оценить.

— Молния, забудь про конфедератов, — приказал майор, мгновенно сориентировавшись в ситуации. — Пока они не посадили все наши дроны, слушай повстанцев. Что-то там было про север, верно? Теперь примерно понятно, куда нам обратить свои взоры.

— Ну вот, Умник, можешь же работать, когда захочешь, — с ленцой протянул Бурят…

* * *

Глайдер размеренно гудел антигравами, по широкой дуге огибая столицу с запада. Все вокруг, кроме меня, были заняты делом – Молния в наушниках, Умник в гарнитуре с лэптопом на коленях, Оникс за штурвалом. Лишь Бурят привычно прикрыл глаза – казалось, он использовал любую возможность для того, чтобы подремать…

«А ведь они совершенно обычные люди», — промелькнуло у меня в голове. — «Вся моя жизнь на Кенгено, Каптейне и Пиросе прошла под знаком мифа о россах – о сверхсуществах, недосягаемых полубогах, сошедших со звёзд. А реальность оказалась куда прозаичнее и… человечнее. Они так же боятся, ошибаются, устают. Совсем как мы, земляне… Конфедераты…»

Периодически за обтекателем, искажая вид, радужными переливами вспыхивало маскировочное поле нашего летающего командного пункта, а я задумчиво глядела через амбразуру вниз, на мёртвые холмы, оставленные поля с замершими на них тракторами, заброшенные дома и высохшие под палящим солнцем асфальтовые дороги с небрежно брошенными, покрывшимися пылью и песком машинами. А ещё повсюду лежали тела. Тут и там они разноцветными горочками вспухали из оранжевой сухой травы – оборванные, растерзанные, брошенные на произвол судьбы в мире, где не осталось никого живого. Где даже некому их похоронить.

Может быть, где-то были люди, но под нами, в разорённом мире, где победила смерть, их просто не могло быть. Здесь всё было сожрано. Те, кто когда-то были людьми, сожрали здесь всё и всех и пошли дальше. Неутомимые, как волки. Ненасытные, словно саранча…

… — Оникс, там люди! Живые! — воскликнула я, прижимаясь к иллюминатору, и дрёму, которая медленно окутывала разум монотонными пейзажами, моментально сдуло, как резким порывом ветра. — За ними гонятся!

Фигур было много, не меньше десятка – они бежали вдоль оврага, но людьми были только двое. Женщина и мужчина. Одетые в запылившиеся охотничьи комбинезоны, они неслись по кромке петляющей ложбины и, завидев глайдер, принялись прыгать и махать руками. Это были люди – и их последняя надежда на спасение только что пронеслась над их головами.

— Там люди! — повторила я. — Нам надо вернуться!

— Нет.

Я рванулась из кресла – ремни впились в плечи, удерживая на месте.

— Оникс, твою ж мать! Они же сейчас погибнут! Разверни машину!

— Не разверну. — Он даже не обернулся. В голосе – сталь, взгляд – вперёд, сквозь обтекатель. — У нас приказ, мы его выполняем. Мы не будем никого спасать, Фурия.

— Приказ?! — Меня начинало трясти. — Я всю жизнь слышу про приказы! Все вокруг раздают приказы, и каждый раз за этими приказами – трупы!

— Фурия… — Оникс наконец повернулся. Лицо его было словно застывшая каменная маска, но в глазах я увидела не холод, а нечто другое – усталость. Знание, которое тяжелее любого приказа.

— И они будут следующими, — я ткнула пальцем в иллюминатор, за которым давно уже исчезли силуэты.

— Их там уже нет, — сказал он тихо, размеренно. — И никогда не было. Для нас… Скажи мне, — попросил он после небольшой паузы, — ты умеешь выбирать, кого спасать?

— Что?

— Вопрос простой. Ты умеешь смотреть на людей и решать – вот этому поможем, этому – тоже. Тех – бросим, потому что на всех не хватит места… Умеешь смотреть матери в глаза и говорить: «Прости, мы возьмём только твоего ребёнка»?

Я промолчала.

— Я не хочу этому учиться. — Он отвернулся обратно к штурвалу. — Двадцать лет учусь, и каждый раз после этого хочется принять душ из серной кислоты, чтобы смыть с себя остатки этой науки. Так и не смог заставить себя научиться. Но я знаю, что если начну спасать всех – я не спасу никого.

— Значит, по-твоему, надо просто лететь мимо? — прошипела я. — Смотреть и делать вид, что это не наши проблемы?

— Это не наши проблемы. — Он говорил тихо, успокаивающе, и от этого становилось ещё страшнее. — Это их война, их страна и их смерть, а мы здесь – не «красный крест». Мы – инструмент, скальпель, а скальпель не лечит больного – он только режет, где прикажут.

«Не наши проблемы?» — думала я. — «Когда это станет нашими проблемами, и никто не поможет, я посмотрю, как ты заговоришь… Эта война стала нашей, как только мы высадились…»

— Если захочешь, — прохрипел Бурят, — можешь спасать мир после того, как найдём клиента. Но я бы тебе не советовал. Здесь всё слишком далеко зашло.

Он замолчал, а я вдруг подумала – откуда эта хрипота? Он не курил – по крайней мере, не при мне. Может, долго кричал? Или… надышался чем-то, что осело в лёгких навсегда?

— Эверест, — внезапно сказал Умник с несвойственной ему серьёзностью. — Знаешь, что чувствует человек на вершине самой высокой горы вашего мира? Эйфорию. Ощущение близости к богам. А знаешь, что убивает тех, кто покоряет Эверест? — Он выжидающе уставился на меня. — Не подъём. Их убивает спуск. Гора обманывает, усыпляет, даёт почувствовать себя победителем, а потом забирает своё. Одно неверное движение, утерянное равновесие, обычная усталость…

Он сделал паузу, а взгляд мой привлекло что-то яркое внизу. Далеко под нами проплывал дом, во всю шиферную крышу которого белели идеально ровные буквы, жирно начертанные белой краской: «ПОМОГИТЕ». Эту надпись наверняка отлично видно со спутника.

— Есть у альпинистов такое правило, — заключил Коньков. — Мимо умирающего на склоне проходят, не останавливаясь. Не потому, что бессердечные, а потому, что знают: остановишься – погибнешь сам. А он… он всё равно умрёт.

Они были правы. Чёрт возьми, они были абсолютно правы, и от этого становилось ещё хуже. Каждый день там, внизу – это сражение не на жизнь, а насмерть. Ткань привычной цивилизации распалась, превратив вчерашних соседей, коллег и друзей в бездушных, кровожадных тварей, жаждущих только одного – рвать зубами мясо. И сейчас выхода из этой мясорубки на изолированной планете просто не было – а уж в нашем крошечном глайдере и быть не могло.

— Что мы теперь будем делать? — спросила я, чтобы отвлечься от мрачных мыслей о том, что ожидало тех мужчину и женщину.

— Мы пока не знаем, о чём говорят повстанцы, — сообщила Молния. — Они используют очень продвинутое шифрование, но мы знаем, где они находятся. Приблизительно. Триангуляция дронами показывает квадрат, куда сходятся множество направленных сигналов. С высокой долей вероятности там располагается штаб или узел связи.

— Давай координаты, Молния, летим прямиком туда, — сказал майор.

— Это в лесах к северо-востоку от Ла Кахеты. Маршрут уже в бортовом, проверь…

Дремучие, по местным меркам, леса… Самый обширный из дюжины гигантских лесных массивов Пироса. Многие акры малахольных деревьев, постоянно изнывающих от жажды.

А ведь эти леса видели меня другой. Бегущей по тропам до седьмого пота. Ломающей сучья для ночного костра. Слушающей уроки Рамона о том, как незаметно подобраться к врагу и перерезать ему горло. Я проводила недели в лесах вдвоём с наставником в таких дебрях, где даже комары не летали… Поединки, отдых на соломе, древесный сок вместо воды – и снова поединки…

С тех пор миновала целая вечность…

* * *

В скупом на прохладу белом небе барственно развалилась Мю Льва, но салон летящей машины окутывала свежесть кондиционера. Несколько минут назад лес начался столь же внезапно, как включается свет в тёмной комнате. Вот под нами неторопливо тащились оранжевые степи с редкими скрюченными акациями и протянувшими в небо костлявые ветви наранами – неизменно одинокими, терпеливыми, смирившимися.

И вдруг степь обрывается, отсекается слоёным пирогом взгорья, с которого буквально свешиваются деревья, цепляясь корнями за склон, отчаянно держась под напором своих наседающих на кромку собратьев. Даже, кажется, немного посвежело от зелени – пусть и бледной, местами облезлой, но всё же зелени…

— Десять километров до точки, — сообщила Молния. — И у нас, похоже, хвост. Две воздушные цели к югу шли параллельным курсом, а теперь взяли на десять часов, и довольно скоро будут у нас.

— Быстрые? — спросил майор. — Сколько есть времени?

— Шесть тысяч в час. Минуты через четыре будут здесь, а через три они нас засекут.

— Шустрые ребята… — Прищурившись, он почёсывал могучий щетинистый подбородок. — Нам лишние встречи ни к чему. Будем садиться. Остаток пути пройдём пешком.

Машина клюнула носом и резко пошла вниз. За амбразурой замелькали утомлённые беспощадным светилом верхушки деревьев. Салатовая листва куцым ободранным ковром накрыла глайдер, отчаянно затрещали кусты, и гравилёт грузно опустился на брюхо.

— Вырубай всё, Оникс, гаси аппаратуру, — вполголоса сказала Молния. — Нутром чую, что они идут прямиком за нами.

— Оставим «Рарога» здесь, — сообщил майор, спешно выбираясь наружу. — Давай в темпе, Бурят, поможешь мне с масксетью.

Накренившись, глайдер распластался в низине посреди всмятку раздавленной рощи. Перфорированными тенями сверху нас накрывали ветвистые деревья, над которыми висела бледно-жёлтая Мю Льва. Бойцы растягивали тёмно-зелёную сеть, Молния, отобрав у Умника ноутбук, сосредоточенно стучала клавишами под деревом, а с юга, из далёких далей, на самой грани слуха ветер доносил эхо канонады. Кто-то самозабвенно палил, не жалея патронов – кажется, из тяжёлого пулемёта. Периодически едва заметно вздыхали отзвуки чего-то потяжелее.

Громовой выстрел над самым ухом буквально швырнул меня вниз – прижав руки к голове, я лежала на плешивой траве, а сверху на нас накатывались волны грохота. Треск реактивных двигателей постепенно отдалялся, а перед мысленным взором вставала яркая и рельефная картина, будто это случилось вчера – вездеход, мечущийся меж провалами с магмой сквозь расплавленный воздух, раскалённое белое небо над головой и точка реактивного беспилотного «Кондора» в зените, уходящая на разворот для нового захода на цель – многоколёсную машину, оказавшуюся не в том месте и не в то время…

— Вовремя сели! — Сквозь забитые барабанные перепонки мой голос звучал словно бы издалека. — А то пришлось бы нас с деревьев соскребать.

— Скорее всего, они нас уже засекли, — сказал майор. — Умник, включай защитный алгоритм «Рарога». Безоружных игнорировать, вооружённых пеших бить на поражение. По проникновению в десятиметровую зону – подъём и отход на север, в приполярье. При вскрытии салона – самоподрыв.

— Есть, — отозвался хакер, забрался под маскировочную сеть и скрылся во чреве машины…

Когда всё было готово, мы гуськом двинулись вперёд, в глубь подлеска. Сверху, над самыми макушками деревьев громыхали «Кондоры», битые полчаса нарезая круги над местностью в поисках добычи, но, так и не получив её, они вскоре отбыли на юг. В наступившей тишине я шла следом за командиром отряда, наблюдая его широкую спину в экзоскелете. Сюда, в чащу леса с трудом пробирался даже послеполуденный зной…

Рука Бурята вдруг взметнулась вверх, сжимаясь в кулак.

— Всем стой! — рявкнул он, разрывая лесную тишину, заставив меня вздрогнуть. Отряд замер на месте. — Сделаете шаг – и вас не соберут. Растяжка.

Тонкая, едва заметная леска робко серебрилась в высокой траве. Словно сжатая пружина, следом за майором я перешагнула через смертельную ловушку, а Бурят тем временем проследовал вперёд и сообщил:

— Вижу капкан и мину чуть подальше. Мины древние, механические, технологии прошлого века. С ними сложнее, чем с современными, лучше к ним вообще не приближаться… Хозяева леса дают понять, что не очень-то рады незваным гостям.

— Включаем щиты. На тот случай, если кто-нибудь случайно сядет на мину. — Майор многозначительно посмотрел на Умника и щёлкнул тумблером на жилете. — Веди, Бурят, мы за тобой…

Едва слышно электрически гудел кинетический щит. Невидимой петляющей тропой мы продвигались вперёд, полагаясь на опытного следопыта Бурята. То ли мастерством, то ли с помощью каких-то нейроимплантов он умело определял растяжки, капканы и вкопанные мины и вёл нас вдоль самого острия многочисленных опасностей, словно чуткая собака-поводырь.

Вскоре в воздухе повеяло уже знакомым ароматом гнильцы, возвещавшим приближение к заветрившимся останкам. Их появление не заставило себя ждать – первое тело в грязной одежде лежало в стороне от тропы, наполовину скрытое в траве. Было не разобрать, человек это или заражённый – он просто лежал на животе лицом в овражек, всеми брошенный, облепленный суетливыми мухами, и источал вонь.

Ещё одно тело валялось в пятне бурой, вязкой земли. Он подорвался на мине. От ног осталось лишь кровавое месиво тряпок и плоти, а за ним тянулся длинный, тёмный след, в котором застыли сухие стебли травы – он полз, пока хватало сил. Третье тело, четвёртое… В камуфляже конфедератов, с расстёгнутыми куртками, обобранные, без снаряжения, ботинки сняты… Ни одного пулевого ранения, только рваные раны от капканов и взрывные травмы. Пятый труп, шестой, седьмой…

Чуть в стороне раздавались негромкие звуки, напоминавшие хруст рвущейся материи.

Я сделала несколько осторожных шагов на шум, аккуратно пересекла неглубокий овражек – звук был совсем близко, – и замерла, чуть не угодив в хорошо замаскированную ветками и травой яму. Снизу, из полутьмы доносилось хриплое прерывистое дыхание, и как только я приблизилась, кто-то страшно заорал. Шелестела, осыпа͐лась, земля, а прямо подо мной, под настилом бешено мелькала пара тянущихся вверх грязных рук.

Я отпрянула, рядом возник Оникс, схватился за первую попавшуюся ветку и дёрнул её на себя, открывая дневному свету глубокую прямоугольную яму. Внизу бесновался нелюдь, весь измазанный кровью – лицо, руки, драная одежда были буквально пропитаны ею. А в другом углу западни в позе эмбриона лежало изорванное и растерзанное до мяса тело.

Желудок сжался в тугой, тошнотворный комок. Земля поплыла под ногами, и я, спотыкаясь, отползла от края ямы. Лоб покрылся ледяной, липкой испариной, в ушах зазвенело. Не яма. Тесная камера. С Рамоном…

— Похоже, аппетита у этих ребят хоть отбавляй, — заметил майор. — Бери пример, Бурят, а то так и будешь болтаться на нижней планке весового норматива.

Бурят на шутку не ответил. А перед моим мысленным взором вращались безумные кровавые глаза наставника, который уже отправился на тот свет, но тело его продолжало жить единственным своим инстинктом – голодом. Его мощный хват на шее, капающая с оскаленных зубов пена слюны…

Нет! Это не человек! Это оболочка, в которой заперта агония! Я ведь уже проходила это! Я дала покой Рамону, это был мой долг, мой крест… Я не успела убить его до превращения, но спасла от такой судьбы! Я должна была это сделать – обязана была закончить страдания. И сделаю это снова!

Рывком вынув из кобуры пистолет, я вскочила и встала на краю ямы.

— Фурия, отставить! — прошипел Макаров, но я его не слышала.

Голова кружилась, воздуха не хватало, ствол ходил ходуном. С трудом прицелившись в поднятый на меня серо-красный овал лица, я нажала на спуск. Тихий щелчок в моей голове – и оглушительный грохот, который, казалось, разорвал небо. Звук покатился прочь меж деревьев, выворачивая всё наизнанку.

Доля секунды – и сильная рука выдернула из моей ладони пистолет так, что щёлкнуло в запястье. Лицо Оникса, искажённое яростью, вплотную приблизилось к моему.

— Ты в своём уме?! Сейчас сюда весь Пирос на обед сбежится!

— Я… Это было… милосердие, — выдохнула я, всё ещё не в силах поймать взгляд майора, глядя куда-то сквозь него.

«Милосердие», — словно эхо, прозвучало у меня в голове. — «Смешное слово для убийцы, и единственное, что у меня осталось».

— Сейчас не время для правильных поступков! — выпалил майор. — И не время для риска, которому ты подвергаешь всех нас!

В эфире раздался негромкий вздох.

— Оникс, оказывается, ты взял на дело двух идиотов сразу, — флегматично заметил Бурят.

— Отставить разговоры, Бурят! Тьфу ты… Взял, взял… — Включив тепловизор, Оникс принялся медленно водить им из стороны в сторону. — Группа сформирована сверху. Если хочешь знать, Бурят, вас ко мне приставили. Почти всех – кроме Агаты, её я действительно взял сам.

— Кто приставил? Наш паук Крючков?

— Приказ был от его имени.

— Значит, он решил «помочь» тебе с подбором кадров? — В голосе Бурята звучали знакомые нотки мрачной иронии. — Похоже, ты ему перешёл дорогу.

— Приказы не обсуждаются, Бурят. Я следую этому правилу и тебе советую.

Молчание было ему ответом. Я почти услышала из динамика, как Бурят равнодушно пожал плечами…

* * *

Светило медленно сползало к верхушкам деревьев, размалёвывая небо оранжево-красным градиентом, а мы пробирались мимо ловушек и углублялись в лесную чащу. По пути нам встретились не менее двух десятков бедолаг, угодивших в капканы и подорвавшихся на минах, но с какого-то момента ни мёртвые, ни живые нам больше не попадались – похоже, несколько валов из ловушек и растяжек отлично справлялись со своей задачей…

— За нами следят, — сказал Бурят. — Метрах в двухстах в стороне идут параллельно, не приближаясь.

Оникс бросил на меня тяжёлый, насквозь пронзающий взгляд, но промолчал.

— Сколько до цели? — спросил Умник.

— Пятьсот метров, — отозвался Аркадий.

Что-то зашуршало в переговорнике, и раздался мужской голос. Чужой.

— Боюсь, мы не сможем пропустить вас дальше, незнакомцы.

Майор чертыхнулся, бойцы нашей группы не сговариваясь бросились врассыпную, занимая низину меж деревьев и готовясь к бою.

— Приближаются, — бросил Бурят. — Отрезают нас спереди, их вчетверо больше, чем нас. Будем принимать бой?

— Огонь без моей команды не открывать, — скомандовал Макаров. — Они нас слышат. Верно я понимаю?

— Слышим отлично, — сообщил незнакомец на нашей частоте, — и сегодня удача на вашей стороне. Будь вы хоть отдалённо похожи на собак-наёмников, вместо меня говорили бы пушки… Кто я такой, чтобы перечить госпоже удаче? Давайте пообщаемся. По крайней мере, для начала.

— Мы согласны, — ответил майор.

— Итак… Кто вы такие и что здесь делаете?

— Кто мы – сказать не могу. Мы ищем человека.

— Почему ищете его здесь? — В голосе звучала едва скрываемая ирония. — Может, вам стоит поискать его где-нибудь в другом, менее опасном месте?

— Мы ищем перебежчика. Он ушёл из Ла Кахеты месяц назад и, вероятнее всего, примкнул к повстанцам. Нам нужно выяснить, где он находится.

— Своих людей мы не выдаём, — отрезал незнакомец. — Вам придётся уйти.

— К сожалению, уйти мы не можем, — возразил Макаров. — У нас приказ.

— И вы готовы умереть здесь, в лесу, чтобы мы просто закопали ваши тела вместе с приказом?

Повисло молчание. Нахмурившись, майор о чём-то тяжело размышлял. Потом повернулся ко мне и вполголоса сказал:

— Фурия, тебя ведь не зря отправили с нами, как знакомую с местной спецификой? Не умеешь пользоваться оружием – так хотя бы прояви свои переговорные таланты.

— Я попробую, — пообещала я, глубоко вдохнула и поднялась из нашего импровизированного окопа в полный рост. — Послушайте! Я и сама много лет прожила на юге, в Олинале. Я помню, как конфедераты душили наши заводы, скупали шахты, а земляне смотрели на нас свысока. Я дралась с этим всем так же, как и вы. Просто… другим оружием.

За деревьями мелькнула тень, затем другая – бойцы приближались. Умник и Молния сосредоточенно прильнули к прицелам, сжатые в пружину и готовые в любую секунду открыть огонь.

— Земляки, значит? Ну что ж, это здорово, — ответил голос в коммуникаторе. — Нечасто теперь можно увидеть земляков, кроме тех, с кем ходишь в бой… Может, тогда ты и твои друзья примкнёте к сопротивлению? Лишние штыки нам никогда не помешают.

— Я бы с радостью, но не могу, — сказала я. — Там, откуда мы прибыли, нас ждут друзья и семьи. Мы не можем ввязаться в эту войну.

— Тогда я предлагаю вам развернуться и уйти к своей летающей бронемашине. — Из-за кустов, прижимая винтовку к груди, вразвалочку вышел боец, закутанный в масккостюм. — Здесь вы не найдёте то, что ищете.

— Нам просто нужно знать, с вами ли тот, кто нам нужен. Его зовут Рихард Фройде.

— Допустим, вы узнаете. А что будет дальше? Дай-ка угадаю. — Мужчина картинно почесал подбородок сквозь балаклаву. — Сюда придёт ещё больше ваших людей, чтобы отбить его?

Я промолчала. Он словно в воду глядел, и теперь, скорее всего, раздумывал, не стоит ли покончить с нами прямо сейчас. Я скосила взгляд вниз, на индикатор заряда кинетического щита – энергии в батарее оставалось чуть больше половины. Несколько пуль он примет, но что потом?

— Скажи-ка, а как тебя зовут? — вдруг настороженно спросил незнакомец.

— Лиза.

— Лиза «Фурия»? «Фурия из Олиналы»?

— Да, — несколько оторопев, ответила я. — Ты меня знаешь?

— До чего же тесен мир, — артистически протянул человек, снял тактический визор и стянул с головы балаклаву.

Бритый наголо череп, впалые щёки на узком лице… И эти глаза – спокойные, уставшие, видевшие слишком много. Память выхватила образ: полутьму заброшенной автомобильной свалки на окраине Олиналы, чемодан с деньгами, молчаливого водителя Альберта, который часто возил и Рамона…

«Пако», — вспомнила я. Разве такое может быть?!

— Пако, это ты что ли?

— Собственной персоной, — ухмыльнулся он.

— Как тебя занесло в такую даль?! — удивилась я.

— Когда пришло время, мы все пошли за Альбертом. Ты же знаешь, как это бывает… Как там поживает родная Олинала?

— Последний раз я была там пару месяцев назад. Всё увядало, но ещё жило. А сейчас – уж и не знаю, что предположить.

Наэлектризованная обстановка мгновенно разрядилась. Бойцы нашей группы уже стояли, опустив оружие, а из-за деревьев появлялись люди – не меньше полутора десятков. Они о чём-то негромко переговаривались и с любопытством разглядывали компанию великанов, в которой я, словно прибившийся ребёнок, была ниже всех ростом.

— А как поживает наш общий друг? — спросила я наконец.

— Как самый разыскиваемый преступник Сектора, — пожал плечами Пако. — Если у тебя есть желание, можешь сама у него всё узнать.

— Ты отведешь нас к нему?

— Не всех, — отрезал Пако. — Кто из вас главный?

— Я. — Оникс сделал шаг вперёд. — Представляться не буду. Надеюсь, понятно, почему.

— Сеньор «представляться не буду» и Фурия – сдаёте оружие и идёте со мной, — распорядился он, кивнув майору. — Остальные побудут вон с тем парнем, его зовут Лукас. И приготовьтесь к осмотру на наличие укусов. Это касается всех. Нам лишние сюрпризы ни к чему…

* * *

Облупленная стальная дверь, врезанная в торчащий из-под земли заросший кустарником холмик – вот и всё, что выдавало резиденцию одного из самых влиятельных людей на Пиросе, оперативный центр повстанцев и место, куда сходилась паучья сеть Альберта Отеро, растянутая по всей Соноре, а кое-где даже за её пределы.

Метрах в трёхстах отсюда в хорошо замаскированной землянке всех нас подвергли полному осмотру, предварительно раздев донага. К счастью, среди персонала нашлась женщина-медик, которой и поручили работу со мной и Молнией, да ещё и выделили для этого отдельный занавешенный закуток.

С нашими напарниками-спецназовцами, судя по их каменным лицам, обращались как со скотом – быстро, грубо, без лишних слов. Теперь, заново облачившись в броню, они пытались вернуть себе утраченное достоинство, но тень унижения ещё витала в их глазах…

Дверка скрипнула, пропустила через себя трёх человек в тёмный коридор и захлопнулась, отсекая тёплый поток косых вечерних лучей. Колодец с уходящей вниз спиральной лестницей казался бездонным, но вскоре мы очутились в узком коридоре. Освещение тускло мерцало, где-то мерно гудел генератор.

Оникс, могучий, как медведь, с трудом пробирался по лабиринту, пригибаясь под низкими плафонами. Его экзоскелет скрежетал по стенам, обдирая штукатурку, а каждый его шаг отдавался гулким эхом в тесном пространстве.

Проход упёрся в хорошо укреплённый контрольный пункт. Два тяжёлых пулемёта смотрели прямо в проём гермодвери, не оставляя шансов незваным гостям на проникновение в штаб сопротивления, в его мозг.

Отдав Пако честь, караульные пропустили нас дальше, в ещё один коридор.

Было много людей, но суета здесь царила какая-то вялая, и напоминала утомлённо гудящий пчелиный улей, окуренный дымом. Чувствовалась всеобщая усталость. Люди в форме, сросшись проводами с многочисленной аппаратурой, делали свою работу просто потому, что её нужно было делать. Мрачные и сосредоточенные, они жили в мире шифров и координат. Будто не люди, а нервные узлы организма, работающего на последнем дыхании, они отрывисто передавали сообщения, принимали донесения, отдавали приказы и интересовались ситуацией, делая пометки на бумаге и на экранах мониторов.

Поворот коридора, новый блокпост и пара часовых с оружием наготове, перекрёсток – и мы чуть ли не лицом к лицу столкнулись со стариком. Сжавшись в сгорбленный комок, он нёс заполненный водой электрический чайник, из носика которого поднимался пар. Старик почти прижимал к себе горячую ёмкость, будто самую большую в мире драгоценность. Похоже, здесь, за семью замками жили люди, скрытые ещё глубже, чем узел управления.

Открытая гермодверь слева, а за ней – дюжина белых глаз, глядящих на меня из полутьмы, едва отступающей под тусклым светом пары газовых ламп. Испуганные и напряжённые, эти глаза источали молчаливую надежду. Женщины и дети, кто как, лежали и сидели на раскладушках, на деревянных ящиках, накрытых мешковиной. Слышалась чья-то негромкая беседа и почти неслышный говор грудного младенца. Казалось, даже грудничок понимал, что происходит в его мире – и не плакал.

Последняя пара часовых в конце коридора расступилась, массивная гермодверь со скрипом распахнулась, и мы очутились в центре бункера. Растянутая во всю стену карта региона была усыпана метками, а под ней расположился грубый железный стол фактического руководителя Соноры Альберта Отеро.

Сам партийный лидер и глава ассоциации профсоюзов, совершенно седой и одетый в ничем не примечательный камуфляжный масккостюм – точно такой же, как у бойцов сопротивления, – стоял возле карты, заложив руки за спину, и задумчиво разглядывал правую её часть, где толстая, лениво вьющаяся полоска магистрали упиралась в серое пятно космодрома. Помещение было буквально пропитано запахом застарелого табачного дыма вперемешку с едва уловимым, но стойким духом пота и сырости. Запах длительной осады.

— Генерал-губернатор Отеро, посетители доставлены, — отчеканил Пако, вытянувшись по струнке.

— Спасибо, полковник. Можете быть свободны. — Альберт Отеро наконец обернулся и посмотрел на нас – холодно, сухо, совершенно без эмоций, будто видит нас ежедневно.

Я искала в этом измождённом лице черты того, старого Альберта Отеро – харизматичного и надменного крёстного отца. Лидера, чьи речи зажигали толпы. Но передо мной был старик. Кожа землисто-серого оттенка, натянутая на острых скулах; глубокие морщины, словно трещины на высохшей глине. Он напоминал не человека, а рельефную карту своей собственной осады – каждый провал, каждая рытвина обозначала день в этом подземном аду. Или, может, злую оптическую шутку играло тусклое освещение его убежища?

— И снова ты. — Он посмотрел на меня, как на симптом затяжной болезни. — Даже здесь, на краю света, ты находишь меня. Мало того – ты снова таскаешь ко мне своих друзей-приятелей…

— Я тоже рада тебя видеть, Альберт, — ответила я, стараясь игнорировать его пренебрежение. — Мы пришли поговорить с тобой.

— Давай называть вещи своими именами. — Губы его искривились в подобии ухмылки. — Вы не гости, а просители. Садитесь. У меня есть для вас пять минут. Не больше.

— Это правда, — кивнул майор, осторожно опускаясь на краешек одного из стульев. — Нам нужен человек, который сменил сторону в гражданском конфликте. Его фамилия Фройде.

— В гражданском конфликте… Я понял, можете не продолжать. — Генерал Отеро отошёл от карты и тяжело опустился на старый деревянный стул. — Рихард рассказал мне всё о себе и о том, какую роль он играет в этой вашей «Опеке». Он примкнул к нам почти сразу после геноцида в Ла Кахете.

Мешки, мешки, мешки… Всех размеров – от мала до велика…

— Геноцида? — переспросил Оникс, нахмурившись. — Разве конфедераты работали не по очагу эпидемии?

— Тогда ситуация была более-менее под контролем, вирус только начал распространяться и ещё даже не добрался до столицы. — Альберт вынул откуда-то сигарету и закурил. — Это сейчас с момента заражения до трансформации проходит не больше шести часов, а тогда инкубационный период составлял больше трёх суток. Наймиты конфедерации даже не пытались остановить вирус. Они работали на зачистку, по живым людям. Шли по улицам и дворикам, закидывая гранатами подвалы, где прятались выжившие после газовой атаки. Им нужно было показать, кто здесь хозяин, кого нужно бояться больше, чем чумы. И они показали… Впрочем, вернёмся к делу. У вас ко мне какое-то предложение?

— Давай обсудим варианты, — сказала я, не представляя, какие варианты здесь вообще могут быть. — Нам нужно местонахождение Рихарда Фройде. Что ты хочешь взамен?

— Что я хочу? А что вы, жалкая горстка бойцов, можете? — Альберт вдохнул и выпустил под потолок густой клуб дыма. — Очистить Ла Кахету от землян, чтобы развалины города наводнили мертвецы? Или, быть может, вернуть к жизни самих мертвецов – бродячих и упокоенных? Скажите-ка, какая мне от вас польза?

Майор молчал. Альберт был прав – никакой взаимовыгодной сделки здесь быть не могло. Ковчег не впишется в этот конфликт на стороне повстанцев, а нас, сыграй мы на его стороне, было слишком мало, чтобы что-то изменить. Это понимали все присутствующие.

Скрипнув стулом, Альберт откинулся на спинку и задумчиво изучал нас, сноровисто вертя в ладони старомодную металлическую зажигалку. Она проворачивалась в его руке и издавала тихие щелчки, будто затвор оружия – щёлк, щёлк. Тяжёлый взгляд генерала-губернатора скользил с майора на меня и обратно. Наконец, Оникс нарушил повисшее молчание низким, стальным голосом:

— Мы не уйдём без информации, вы должны это понимать. Если придётся, мы получим его местонахождение силой.

— Силой? — Короткий хриплый смешок отразился от гулких стен. — Не взваливай на себя слишком много, солдат. Даже твой хребет имеет предел прочности.

Оникс шумно выдохнул, но промолчал, а Альберт бросил взгляд куда-то в сторону и нажал на сенсор перед собой.

— Слушаю, генерал-губернатор, — раздался баритон из динамика.

— Позовите ко мне Рихарда.

— Есть, — отозвался голос.

— Я человек не злой, — хладнокровно сказал Альберт, обращаясь к Ониксу. — Иногда я подаю даже нищим, хоть им и нечего предложить взамен…

Через полминуты дверь отворилась, и в помещение вошёл невысокий лысеющий чиновник в изящном лорнете с прозрачной, невесомой оправой. Коротко кивнув Альберту, он подошёл к нам и протянул сухощавую руку.

— Рихард Фройде, военный врач «Фуэрцы дель Камбио» и второй замминистра медицины Конфедерации… Бывший замминистра, — поправился он.

— Лиза, — сказала я и осторожно пожала протянутую руку.

— Оникс, командир спецгруппы Ковчега. — Майор отдал честь. — Мы получили ваши снимки. Владимир Алексеевич передаёт вам привет.

— Спасибо за привет от Володи, но… О каких снимках идёт речь? — Фройде медленно снял лорнет и протёр его, покупая время. Его взгляд метался между нами, в нём читалась неподдельная растерянность, граничащая с тревогой.

— Как это каких? О тех, что месяц назад передал на Ковчег связной. Вот об этих. — Браслет на запястье Оникса выплюнул крошечную голограмму. Мелко мерцающие зеленоватые изображения сменяли друг друга в воздухе, подсвечивая наши лица и растворяющийся под потолком клуб едкого сигаретного дыма.

— Это не моё, — хмыкнул Фройде. — Я впервые вижу эти кадры.

— Так это не ваших рук дело? — Теперь уже брови Макарова поползли вверх, под потолок, покоряя недостижимые высоты.

— Нет, не моих… Да, месяц назад всё примерно так и было, но я не делал никаких снимков. И ни с каким связным я не встречался.

На секунду взгляд Оникса стал абсолютно пустым – внутри его головы со скоростью света прокручивались варианты, пересчитывались риски. Затем пустота сменилась стальным блеском.

— Вот так дела, — протянул Оникс, расстёгивая ворот комбинезона, под которым светлел полосатый тельник. — Нам надо поговорить, господин Фройде. Наедине, если это возможно.

Рихард вопросительно глянул на Альберта, и тот ответил едва заметным кивком. Майор и агент покинули помещение, оставив нас с Альбертом наедине. Только он, я – и призрак нашего общего прошлого.

Вспоминая нашу с ним последнюю встречу, его высокомерность и уверенность в себе, его пренебрежение к ближайшим соратникам, я вдруг ощутила острое желание кольнуть его побольнее.

— Впечатляющий карьерный рост, Альберт, — сказала я, ощущая во рту горький привкус старой злости, и обвела помещение взглядом. — Из криминальных авторитетов в лидера партии, а теперь вот уже целый генерал. Наверное, Рамон бы гордился… До кресла председателя Правления Конфедерации осталось совсем немного. Если, конечно, тебе дадут вылезти из этого подвала.

— Селарио перебежал на сторону Земли сразу же после отключения врат, — махнул он рукой, словно не услышал колкость и мой тон. — Сонора осиротела, и место губернатора должен был кто-то занять. Пришлось, так сказать, сделать шаг из строя… Но ты забыла и про другие мои ипостаси, Лиза. Подмастерье в обувной мастерской. — Генерал-губернатор Отеро стал загибать пальцы. — Рабочий на конвейере. Полицейский. Бригадир, застройщик, глава совета промышленников… И ты забыла о самом главном – о надёжных товарищах из «Фуэрцы дель Камбио».

— В организаторских талантах мне до тебя далеко, — призналась я. — И незаменимых у тебя, как водится, не бывает.

— Я понимаю твоё желание язвить, — снисходительно усмехнулся он. — Но лучше скажи – ты нашла то, что искала?

— Как быстро летит время, — вздохнула я и закрыла глаза. — Буквально вчера я вышла из роскошного кабинета в здании правительства, попрощавшись с тобой навсегда…

— А сейчас сидишь в бункере напротив генерала обречённой армии, — закончил он за меня.

— Помнишь своё последнее письмо? Про ящик Пандоры. Ты имел в виду… это? — Я обвела рукой помещение.

— Верно говорят – беда не приходит одна. — Он со стуком опустил на стол потёртую стальную зажигалку. — Не нужно было лезть в этот гадюшник на краю света. Но ладно я… А тебе-то чего стоило прикончить этого Джона и выкинуть его в лаву вместо того, чтобы слушать мои бредни?

— Был там один любитель следовать инструкциям… Всё уже сделано, Альберт. — Я пожала плечами. — И мне хотелось бы узнать, как это случилось. Мы с тобой открыли этот ящик. Расскажи уж, что из него вылезло. Ты явно через всё это прошёл.

— Это не война, Лиза. Это хаос. — Он произнёс это слово с безграничной усталостью. — Везде одно и то же – хаос. Люди перемещаются туда-сюда, нелюди – тоже. Одни постоянно бегут – куда угодно, куда глаза глядят. — Голос его был тихим и безжизненным – совсем не таким, каким был у прежнего Альберта. — А другие безостановочно преследуют. Если первым везёт, они встречают наших людей. Мы стараемся доходить до магистрали и собирать всех, кого можем. Правда, далеко не все соглашаются идти с нами.

— И куда вы отводите этих людей?

— В самом начале, после захвата гарнизонов у меня в Соноре было два десятка тренировочных лагерей, хорошо оборудованных и укреплённых. Как только стало ясно, к чему всё идёт, оккупанты стали переходить на нашу сторону. Достаточно было лишь заблокировать узел связи или блокпост и поставить их перед выбором – либо жизнь, либо смерть. — Он помедлил, разглядывая что-то на моём лице. — Обошлось почти без стрельбы. Они понимали, что без Врат подкрепления им ждать неоткуда, да вдобавок нужно было решать проблему понасущнее. Вирус начал распространяться, и об этом уже знали все. Но шло время – и всё менялось буквально ежечасно…

Взгляд его устремился куда-то внутрь, потускнел, невидяще заблуждал по тёмному помещению. Где-то внутри себя он раз за разом переживал всё случившееся, прокручивал в памяти прошедшие недели. И чётко осознавал свою роль во всём происходящем.

— После инцидента с одним из привезённых подопытных я приказал оцепить лабораторию, — глухо произнёс он, — но утечка всё равно случилась, и всё вышло из-под контроля. Буквально за неделю выросла такая проблема, по сравнению с которой даже конфедераты, высадившиеся с «Голиафа» в Ла Кахету, показались лишь назойливыми комарами…

— Началась эпидемия?

— Незадолго до десанта землян мы начали превращать наши базы в лагеря для беженцев – и вовремя. Когда эти сволочи вытравили Ла Кахету, людей было очень много, они буквально жались к стенам, разбивали целые палаточные городки, но всё всегда заканчивалось одинаково. Невозможно уследить за всеми. Невозможно создать непроницаемый периметр и подпускать только здоровых. Один раненый – даже легко, даже едва поцарапанный… Да что там, достаточно было сделать глоток воды с растворённой в ней каплей крови… — Альберт щёлкнул пальцами в воздухе. — И через часы всё вокруг вспыхивает, как спичка…

Тёплая ночь, робкие огоньки ламп, пробивающиеся сквозь серую материю армейских тентов, струящаяся отовсюду речь – взволнованная, испуганная, полная всё той же надежды. Где-то в темноте, за двумя рядами сетки-рабицы вокруг стихийного лагеря ходят внимательные часовые, охраняя рваный, беспокойный сон беженцев – тех, кому не хватило места внутри ограды, под сторожевыми вышками.

Наспех растянутая колючка, сваленные в подобия брустверов мешки с песком, импровизированная ограда из автомобилей и прожекторы, тут и там рассекающие тьму подступов к лагерю… Всё это было не для защиты от чумы извне. Это была бутафория для успокоения душ внутри. Иллюзия порядка в аду, которая была так нужна выжившим. Они спаслись из огромного города, добрались в безопасное место, и теперь всё обязательно будет хорошо – пусть даже они всё ещё снаружи стен…

С оружием наперевес дозорный закончил обход периметра, остановился и аккуратно, в кулак прикурил сигарету. Вряд ли здесь можно было опасаться снайперов противника, ищущих во тьме неосторожный оранжевый огонёк, но сигарета в кулаке – необходимая в дозорах и патрулях привычка. Одна из тех, что могут спасти жизнь…

Боец глянул наверх, на вышку, уловив в полутьме условный жест часового – всё спокойно, – и перед тем, как двинуться на новый круг, посмотрел сквозь сетку-рабицу вдаль, поверх новых палаток, возникших снаружи периметра за прошедший день. Там, в ночи было темно – где-то на той стороне шоссе позавчера сгорел трансформаторный узел, поражённый пикирующим дроном конфедератов. Вместе с подстанцией два дня назад потухло освещение бетонной магистрали, развалившейся в низине, и теперь ночами вокруг стало совсем темно. Хоть глаз выколи.

В этом ударе не было никакого военного смысла, и конфедераты об этом знали. Более того, им было прекрасно известно согласованное расположение лагерей беженцев, по которым они официально согласились не бить. Это было единственным результатом первых переговоров между местными и землянами. Но зачем было разбивать этот трансформатор…

Острой иглой отчаянный женский крик пронзил напряжённую тишину. Испуганно распахнулись сотни глаз, на матрасах и в спальных мешках бледнотой вспыхнули во тьме десятки лиц. Прожектор на вышке развернулся, выхватывая из темноты торец кирпичной казармы, где разместился полевой госпиталь. Внутри кто-то кричал, с той стороны пыльного окна метались тени.

Через оглушительный звон разбитого стекла на вытоптанную землю вывалился силуэт в заляпанном красными пятнами медицинском халате, вскочил, и сквозь луч, оскальзываясь и спотыкаясь, метнулась истошно визжащая тень. Следом за ней из окна, хрипло и тяжело дыша, кинулась вторая – сверкая нечеловеческим оскалом окровавленных, спазматически скрежещущих зубов.

«Это же тот, с ангиной, которого привезли ещё утром!»

Боец проглотил полную горечи мысль и, сплюнув недокуренную сигарету, щёлкнул предохранителем…

… — Как лесной пожар, — сказал Альберт, и наваждение отхлынуло, возвращая меня в скрытый глубоко под землёй бункер. — Один человек, второй, пятый, десятый… Через полминуты люди, не помня себя от страха, напирают изнутри на ворота, лезут на колючую проволоку – они знают, что лагерь прямо на глазах превращается в братскую могилу отложенного действия. Обратившийся должен, обязан получить свою последнюю пулю, но мы не успеваем… Мы просто не можем убивать всех подряд, а люди разбегаются кто куда, включая тех, кого успели укусить. И всё повторяется…

— Неужели вирус выкосил всех? — нахмурилась я.

— Сейчас мы оставили только пять бункеров, потому что в них безопаснее, чем снаружи. У нас есть связь с Чанну-Миан и Нова Параисо. В этих двух северных провинциях ещё теплятся очаги сопротивления на поверхности. Просто потому, что они не так густо заселены, как Сонора. Что дальше на юг и на запад, я не знаю, но судя по тишине в радиоэфире – там поверхность вымерла. Включая Олиналу, до которой мои люди уже не добираются. Слишком далеко и опасно… Мы больше не можем позволить себе спасать всех подряд. Квота исчерпана.

«Да, это я сегодня уже слышала», — подумала я. И спросила:

— И теперь вы сидите здесь, в этой крысиной норе, в ожидании смерти?

— Мы импровизировали, и весьма неплохо, — усмехнулся Альберт. — Мы смогли дать бой самому «Голиафу», а кое-кто из наших братьев принял славную мученическую смерть… Помнишь, что говорят у нас в Соноре, когда звучит «Гуантанамера»? «Кто не умеет петь, тот плачет». Так вот, мы ещё споём так, что они заплачут…

Протянутые отсюда за многие километры подземные кабели связывали штаб с десятками вышек сотовой связи, переоборудованными под ретрансляторы частот «Фуэрцы дель Камбио». Альберт давно готовил восстание, продумывал его до мелочей и даже довольно успешно его начал – но теперь был зажат в центре собственной паутины. Загнан в угол собственноручно выпущенным на свободу демоном…

— Контролируемый зомби-вирус всегда был мечтой человека, — сказал Альберт. — Такой вирус, который можно было бы использовать против своих врагов. Но никогда заразу не удавалось удерживать под контролем. Она всегда пожирала своих создателей – можно вспомнить искусственные вирусные эпидемии конца прошлого века, когда американцы в который уже раз пытались вытравить евразийцев, а в итоге погубили треть собственного населения. Жаль, что я, чёртов дурак, тоже попался в эту ловушку…

— И что ты думаешь теперь делать? — спросила я. — Есть план, как выиграть эту войну?

— Выиграть? — Он долго смотрел на меня, будто силился разглядеть в моих глазах ту же самую, наивную надежду, что когда-то горела в его собственных. — Эта война закончится только тогда, когда здесь не останется никого живого…

* * *

Мы с Альбертом разглядывали огромную карту региона. Северная сторона пестрила покрывавшими почти всю местность многочисленными синими крестиками, ещё выше торчали редкие красные флажки – всего пять штук. Тянулись в разные стороны серые пунктирные линии, огибая огромную зелёную кляксу столицы. Южнее магистрали, на постепенно светлевшем ковре степей, на сетке дорог мои глаза сами нашли точку с названием «Олинала». Хорошо знакомое место, где стоит мой дом, запустевший задолго до всех этих событий…

— Скажи, Лиза, ты считаешь меня разрушителем? — вдруг спросил Альберт.

— Да, — честно ответила я. — Ты приложил руку ко всему этому. Решил устроить революцию, но тебе показалось мало – нужно было вытащить на свет что-то страшное, чтобы явить это миру. И ты это сделал.

— Спорить не стану, всё это выглядит именно так. Вот только это должно было неминуемо случиться. Этот вирус ждал своего часа, но вырвался на свободу чуть раньше положенного срока.

— Почему ты так считаешь? — насторожилась я.

— Я не считаю, я знаю. Моя разведка хорошо работает, — туманно ответил Альберт. — Очагов распространения было три – в нашей лаборатории в Соноре, в Пилар-де-Саль, и на юго-западе, в Бока Гранде.

— Ты это серьёзно?

— Более чем, — сипло выдохнул Отеро. — Они лишь ждали отмашки, и когда случился наш «фальстарт», вскрыли заранее заготовленные сюрпризы. С первыми сообщениями о заразе Пирос был уже обречён, как Калабуховский дом. Он должен был быть зачищен от нас, от людей. От тех, кто стал более не нужен – с нашими профсоюзами, стачками, забастовками, с семьями, которые нужно кормить… Заброс провокаторов на митинги и последующие стычки с полицией, освещение всего это в массмедиа, запугивания и убийства профсоюзных активистов – всё это в прошлом, всё это малоэффективно. Теперь мажоритарные акционеры Сектора решили сыграть по-крупному. Стереть всю планету и заселить по новой более неприхотливой рабсилой – вот это настоящий размах.

— И ты им помог – волей или неволей, — нахмурилась я.

— Какая разница, чей камень обрушит лавину? Мой, твой или доктора Адлер…

— Так ты знаешь и про неё?

— Конечно знаю, — хмыкнул он. — Мне показались, скажем так… неубедительными результаты твоей работы, поэтому пришлось навестить эту чудесную лабораторию ещё раз. Адлер и её аспирант были там – ждали эвакуации, которая так и не случилась. У нас с Катрин был долгий и обстоятельный разговор, она рассказала мне много интересного. И, признаться, частично сняла с меня груз совести… Да, я тоже разрушитель, но я – разрушитель поневоле. Я свалял дурака и наступил в расставленные силки. Но ведь есть и другой род разрушителей…

— Это каких же?

— Идейных. Нет разрушителя, более преданного идее, чем тот, кто приложил руку к разрушению собственного дома… Есть поумнее – вроде Катрин Адлер. А есть и попроще… Как думаешь, кого прислали надзирать за тем, чтобы активы корпораций не слишком сильно пострадали? Кто должен будет взять порядок в свой железный кулак после того, как с людьми и эпидемией будет покончено?

Я пожала плечами.

— Две последние волны десанта Конфедерации – это исключительно добровольцы, — сказал Отеро. — Это даже не контрактники – просто отребье, которому выдали инструкции и оружие. И среди них подавляющее большинство – резиденты многочисленных тюрем Сектора… В древнем Риме союзные варварские племена называли федератами. Им после выслуги давали землю, пенсию и гражданство, но эти-то сюда приехали просто на сафари.

— Хочешь сказать, сюда целенаправленно свозят вооружённых зэков?

— Это те самые люди, которые методично уничтожали Каптейн. Мародёры, убийцы и торчки. А за спиной у них целые команды информационной поддержки, которые обеляют в сетях убийц и бандитов, называя их «мятежниками», навешивают ярлыки «цепных псов режима» на бойцов Комендатуры – а теперь вот и на наших ребят…

Мир на секунду затянула поволока. Я снова мысленно стояла посреди коридора в интернате, утопавшем в болоте. Белые простыни, лежащие вдоль стен, выжигали сетчатку, а голову наполнял железистый запах крови…

— Лиз? — глухо позвал Альберт с этой стороны мира, и я моргнула.

Он смотрел на меня, а я пыталась заставить себя дышать. Нет… Никто не должен видеть этого. Никто не должен знать…

— Комендатура сама была насквозь прогнившей, — заметила я, рывками возвращая себя в реальность. — Но я не могу уследить за твоей мыслью.

— Это просто зачистка, Лиза. — Альберт снисходительно улыбнулся и сцепил руки. — Сначала – полностью зачистить Междуморье Пироса от людей, благо с такой эпидемией это будет раз плюнуть. Потом бесчисленную шваль со всего Сектора взять на короткий поводок и прикормом поставить себе на службу. Особо буйных пустить в расход, а остальных – оставить для «поддержания порядка».

Генерал-губернатор изобразил в воздухе кавычки.

— Это какое-то дикое средневековье, — пробормотала я.

— Нет, Лиза. — Альберт усмехнулся. — Это очень продвинутое будущее. Средневековье было честнее – там рабам хотя бы не обещали карьерного роста.

— Но кому нужна будет выморочная земля? Здесь же камня на камне не осталось…

— Заводы целы, производства нужно лишь перезапустить. Дальше наши друзья-бизнесмены завезут сотни тысяч обездоленных с Каптейна и земных трущоб, из стран четвёртого мира. Дадут им крышу над головой в брошенных нами домах и миску баланды за каторжный труд на наших заводах. А чтобы они не бунтовали, над ними поставят эту мразь с дубинками и автоматами. И будут годами снимать жирные сливки. Идеальная, самовоспроизводящаяся система рабства. И все довольны, все в выигрыше. Народ при деле, а жители Земли и Каптейна даже спасибо скажут за то, что их миры стали чуточку чище…

— Где ты всего этого набрался? — недоумевала я.

— Я же говорил – разведка у меня хлеба зря не ест, — устало усмехнулся он. — Так работает капитал, который более ничто не сдерживает… Кстати, ты знаешь, чем отличается идейный разрушитель от любого другого?

Я отрицательно помотала головой.

— Идейному разрушителю, уничтожившему свой дом или убившему своих, не нужно платить, — заявил Альберт. — Он будет рыскать по миру и сжигать всё, до чего дотянется – только ради того, чтобы его самого не так жгло изнутри проклятие братоубийцы. Чтобы не так давила на шею гиря собственного предательства. Он будет творить зло с неистовым рвением – ему лишь нужно указать направление. Так было всегда. Примеров история хранит множество – а уж земная Россия насмотрелась на них сполна. Белогвардейцы, бандеровцы, погромовцы, так называемые «русские либералы», «украинский таран» в первой четверти двадцатого века… Есть примеры и посвежее – послевоенный американский Демсоюз, каптейнские «разноцветные»…

— Я догадываюсь, что ты хочешь мне сказать, Альберт, — заметила я и встретилась с ним взглядом – он смотрел на меня сверху вниз, и в глазах его робким отсветом тлела какая-то странная надежда. — Признайся, ты хочешь, чтобы я тебя простила? Ждёшь искупления? Не будет его, я не в силах простить тебе твои ошибки, пусть даже и могу их понять. Не по Сеньке шапка.

— Грехи, Лиза, — поправил он. — Прощают грехи, а ошибки исправляют.

— Тем более. Такие ошибки просто невозможно исправить.

— Я так давно не исповедовался, — протянул он и горько усмехнулся, — что, пожалуй, мог бы раскрыть душу даже убийце. Даже тебе…

Позади нас скрипнула дверь, и лицо Альберта, словно по взмаху волшебной палочки, преобразилось. Мгновение назад в его глазах читалась бездна отчаяния, но теперь на его лице вновь была непробиваемая маска генерала. Маска, которая приросла к коже.

Бывший второй замминистра медицины и командир спецгруппы «Стриж» вошли в кабинет и расположились на стульях. Вид у великана был несколько растерянный, а щуплый на его фоне Рихард Фройде – мрачный, словно туча – опустился на сиденье и кинул вопросительный взгляд на Альберта.

— Я никого не удерживаю, — сообщил генерал Отеро, мгновенно сообразив, к чему всё идёт. — Рихард, у вас есть право распоряжаться своей жизнью и свободой по собственному усмотрению. Если решите нас покинуть – значит, так тому и быть. Вы и так сильно помогли нашему движению.

— Откровенно говоря, Альберт, я хотел остаться, — выговорил Фройде, — потому как клятва Гиппократа и мои моральные императивы не позволяют бросить ваших людей в беде. Но теперь я считаю долгом отбыть вместе с этими людьми, которых, очевидно, водят за нос. Если тобой играют, как пешкой, есть только два выхода – смириться или сделать свой собственный ход. Я выбираю второе. Мне нужно докопаться, кто и зачем втянул меня в эту грязную игру.

— Поделитесь с нами соображениями? — спросил Альберт.

— Даже не знаю, с чего начать. — Рихард глубоко вздохнул, пытаясь сформулировать мысль. Наконец, прокашлялся и сказал: — О том, что «Опеку» сворачивают, я узнал только сейчас – от Макарова. Но почему я не знал об этом раньше? Я всегда был на виду, но был крайне осторожен и не давал поводов зацепиться за мою подпольную деятельность, однако, по некоторым признакам, земляне вели меня уже пару месяцев. Поместив меня в информационный вакуум и последовательно отрезая от всех каналов информации, они, вероятно, лишь ждали моей оплошности. Но пришли тревожные вести с Пироса, и мне пришлось отбыть на «Голиафе» вместе со второй волной десанта. Началась эпидемия – и я должен был находиться в первых рядах…

— Почему вы решили покинуть Ла Кахету? — спросила я.

— Я врач, и моё призвание – помогать людям, а не травить их химическим оружием. Поэтому я решил, что больше пользы принесу, что называется, «в поле». Но была и другая причина. Перед самым отбытием я выяснил, что кто-то слил землянам часть нашей агентурной сети, и я стал опасен для «Опеки», а для спецслужб Конфедерации превратился в обузу, в отработанный материал.

— Контрразведка работает, — пробормотал Альберт Отеро и прищурился, обдумывая что-то своё.

— Однако, меня почему-то никто не арестовал. Мне даже дали покинуть Землю. Плюс к этому, — поднял вверх палец Фройде, — с третьей волной в Ла Кахету должен был прибыть некий особый отряд – настолько засекреченный, что лишь несколько самых высоких чинов знали о его существовании. Их цели были мне неизвестны, но я почуял неладное. Мне показалось, что здесь, в отдалённом уголке Сектора, отрезанном от всего мира, с их прибытием я таинственным образом исчезну. Буду укушен, попаду под шальную пулю или сведу счёты с жизнью на волне профессионального выгорания… Какая разница? Это война, и здесь смерть – обычное дело…

— Вы испугались за свою жизнь? — спросила я.

— Две причины – это больше, чем одна, — улыбнулся Фройде.

— А кто решил сворачивать проект «Опека»? — спросил Альберт. — Крючков? Этот ваш новый руководитель?

Макаров кивнул. Фройде тем временем продолжал:

— Будь я убит – на этом бы всё и закончилось. Однако, моё незапланированное исчезновение дало возможность совсем другой стороне избавиться от другой, уже своей собственной проблемы. — Рихард Фройде красноречиво взглянул на меня. — Елизавета, вы не думали, что стали костью в чьём-то горле?

— По правде говоря, подобные догадки мучают меня уже долгие годы, — пошутила я. — Наверное, меня пытается выкашлять сама Вселенная.

А если отложить шутки в сторону? Были этому подтверждения – пускай даже самые невероятные? А ведь похоже, что были…

Холодная волна прокатилась по спине. Моя рука… Они ведь не просто спасли меня и сделали щедрый дар. Они отсекли мой главный козырь. Обменяли плазменный резак и импульсный бластер на беспомощную плоть, ограничили возможности сопротивления, когда это может потребоваться. Тогда я, дура, была так счастлива обрести настоящую, живую руку, что совсем не заметила подвоха.

Но только сейчас, слушая Фройде, я поняла: они не только отняли у меня оружие, но невольно дали мне шанс перестать быть им. Железо предназначалось для того, чтобы убивать, но плоть – чтобы касаться. Чтобы держать Софи за руку, гладить её по лицу, вытирать её слёзы. Они думали, что делают меня слабее, но на самом деле… они вернули меня к себе настоящей. И если это ловушка – я в неё с радостью попалась. Быть может, потому, что всё остальное осталось на месте…

— Я практически уверен, что ваша миссия – это ловушка, — эхом моих мыслей заявил бывший чиновник от здравоохранения, сверкнув линзой лорнета. — Майор рассказал мне о том, как вы, Елизавета, позволили себе некоторые вольности и увидели то, чего вам нельзя было видеть. Реакция последовала сразу же – вас деликатно выпроводили с Ковчега на поиски пропавшего агента, подсунув чьи-то снимки месячной давности. Интересно, чьи это были снимки…

«И чей это был замысел?» — подумала я. — «Умник – болтун, едва не убивший нас всех своей охотой. Бурят – отличный боец, но, пожалуй, чрезмерно своевольный. Оникс, который держался всего за одно слово: «приказ». Казалось, мы все здесь – ошибка, брак. Сосланные на убой под видом спецоперации. Крючков не просто хотел убрать меня – он хотел одним махом вычистить весь «фактор хаоса» из своего идеального механизма. Или хотя бы его часть».

Рихард задумчиво почесал подбородок, потом по очереди оглядел нас троих и продолжил:

— Что я знаю? Какой информацией обладаю? Почти всё, что мне было известно, давно уже на столе у руководства Ковчега, и меня официально «свернули» вместе с «Опекой». Но только не для старины Агапова, с которым мы знакомы почти полвека, и который ухватится за любую возможность – лишь бы вновь увидеться со мной. Они… Те, кто ведут эту игру, слепили фотопрезентацию и подделали разведданные, чтобы обвести вокруг пальца моего старого друга, убедив его убедить вас отправиться сюда, на убой.

— На убой? — переспросила я, переваривая услышанное.

— Вы живы лишь благодаря цепочке счастливых случайностей. — Фройде усмехнулся. — Укус заражённого, пуля от бойцов «Фуэрцы дель Камбио» или управляемый снаряд от конфедератов – неважно, что настигнет вас раньше. Важно, что здесь вы обязательно сгинете. Вместе с горсткой бойцов, которыми можно безболезненно пожертвовать в ходе выполнения невыполнимого задания. Это почти беспроигрышный вариант для Крючкова.

— Почему вы считаете, что всё это – дело рук Крючкова? — спросил майор Макаров.

— Никто не вызывает у меня столько подозрений, как он. Операцией по поимке «Книги Судьбы» руководил именно он. И когда «Аркуда» висела над обратной стороной Луны, а группа Матвеева спускалась к новосибирскому Институту – как выяснится чуть позже, с некоторым опозданием… — Иронично прищурившись, он бросил в меня короткий взгляд. — Личный шаттл Крючкова беспрепятственно вышел на стационарную орбиту Земли и сблизился с флагманом Верховной Администрации Сектора. И всё это – под беспрецедентной охраной Космофлота. Так обычно происходят переговоры. Переговоры о чём? Как думаете, на какие переговоры с врагом отправляют генерала, отвечающего за шпионскую сеть в лоне этого самого врага?

Я пожала плечами. Макаров и Альберт молчали, сверля глазами агента Фройде.

— Вот и я не знаю, — вздохнул Рихард, — и никто не знает. Но очевидно – Крючков мог быть тем самым, кто сдал агентурную сеть «Опеки». И именно с момента той встречи на орбите я стал терять связь с некоторыми своими коллегами. Я уверен в том, что он ведёт двойную игру – и её необходимо раскрыть.

— Теперь нам остаётся выполнить невыполнимое задание и вернуться на Ковчег. —Макаров вдруг замер и проговорил: — Секунду, вызывают… Докладывай, Умник… Так… Куда?.. Принято… Никаких подрывов, ждите моей команды!

Мы все вопросительно уставились на Макарова, и тот виновато развёл руками.

— Всё одно к одному, — пробасил он. — Сработал защитный протокол – к «Рарогу» пытались приблизиться. Не зомби. Вооружённые люди. Машина ушла по воздуху. Теперь остаётся надеяться, что робот выберет безопасное место для посадки, и его не собьют по пути.

— Здесь рано темнеет. — Альберт демонстративно взглянул на свои чёрные наручные часы. — А ночью я вам бродить по лесам не советую. Повсюду ловушки и мертвецы.

— И что ты предлагаешь? — Оникс, похоже, здесь совсем освоился и уверенно перешёл на «ты».

— Оставайтесь здесь, а утром отправитесь в дорогу…

* * *

Пропахший нафталином серый от времени матрас, уложенный поверх деревянных паллет, был достаточно мягок по сравнению с бетонным полом. Жаловаться было грешно, и я не жаловалась – здесь, внизу множество людей ютились многие дни, и надежды на то, что им когда-нибудь удастся выбраться на поверхность, были весьма призрачными.

Альберт выделил нашему отряду небольшое складское помещение. Вдоль стен стояли стеллажи с крупами и консервами, а приглушённый свет лампы в углу освещал полдюжины керамических чашек, в которых полчаса часа назад дымился пресный чай. Кружки ждали утра, когда в бункере наступало время мыть посуду, экономно и бережно расходуя воду…

Я лежала, подложив руку под голову, и вглядывалась в потолок, в трещины, похожие на карты неизвестных миров. Где-то за стеной слышался приглушённый шёпот – женщина баюкала ребёнка. «Сколько их тут, таких же, прижавшихся друг к другу в надежде пережить ночь и встретить новый день?» — думала я.

Поснимав экзоскелеты и расположившись на потёртых матрасах, мои боевые товарищи молча слушали, а Рихард очень тихо говорил:

… — Поначалу на зачистку прилегающих к столице территорий пустили добровольцев. Тех самых, о ком говорил Альберт – отморозков и сорвиголов, к тому же подогретых погоней за его головой, за которую объявили кругленькую награду… — Фройде сделал паузу – далеко, в одном из ветвистых коридоров что-то звонко упало, кто-то кратко выругался. — За пределами зелёной зоны, на выездах из города земляне возвели аванпосты. Покинуть город было уже почти некому, а с беженцами, которые забредали в Ла Кахету из сельской местности, не церемонились – самых везучих разворачивали обратно, а кое-кого просто отводили в подвалы и там «списывали». Такая вот у них терминология… Тела там же и оставляли, гнить в темноте…

«Какое пиршество для крыс», — подумала я.

— Наёмники грабили дома, выносили бытовую технику и даже мебель, грузовиками стаскивали наворованное во дворы опустевших спальных районов Ла Кахеты, — говорил Рихард Фройде. — Наверное, они хотели увезти всё это по домам, когда представится возможность – несмотря на очевидность того факта, что на «Голиафе» им это сделать никто не позволит, а других способов попасть к Земле не предвиделось…

Они ехали поразвлечься, но очень быстро стало ясно, что иметь при себе оружие вовсе не значит находиться в безопасности. Неожиданное нападение из-за угла в очередном разграбленном доме, случайный укус или царапина – и военные медики получали нового пациента для исследований.

Первым испытуемым повезло. К тому моменту превращение занимало до полутора суток, но на ранней стадии симбионты выводились из организма убойным коктейлем из медикаментов, и казалось, что победа над заразой уже в кармане. Инфекционисты расслабились, обкатывая свой метод лечения на всё новых заражённых, но в какой-то момент схема дала сбой – и вместо того, чтобы одним прекрасным утром поправиться, пациент выдержал положенные тридцать шесть часов и даже чуть дольше, а затем неожиданно пришёл в неистовое движение. Это была не ярость, но работа механизма – и этот механизм перекусал половину своих соседей по палате, а затем был насмерть забит сокамерниками с помощью подручных предметов.

Лабораторию перевели наружу, за периметр зелёной зоны, и лечение было продолжено, но трое из повторно заражённых «нулевым пациентом» изменили всю картину. Спустя семь часов единственный небрежно застёгнутый ремень решил судьбу всего научного персонала, который трудился над образцами крови. Запаниковав, один из них открыл лабораторию, чтобы сбежать, но запереть не успел – и по окраине Ла Кахеты, пусть и несколько прореженная ротой охраны, разбежалась целая группа инфицированных…

Дальнейшие опыты показали, что вместо двух-трёх суток в самом начале заражённый человек менялся за пять-шесть часов – в зависимости от иммунитета, но неизбежно и необратимо, и буквально за ночь многочисленные подопытные превращались в обезумевших монстров. Они бесновались, беспрестанно и на разные лады хрипели, орали и бесконечно вырывались из оков. А снаружи прибывали всё новые пациенты, которым уже не хватало места – поэтому старых просто пускали в расход, словно отработанных подопытных крыс.

Когда все шесть фургонов-рефрижераторов забили телами до отказа, наёмники решили «сворачивать лавочку». Несмотря на горячие протесты учёных, оставшихся «участников» исследований перебили, а лабораторию и рефрижераторы просто бросили под открытым небом. Учёные окончательно потеряли голос, а сброд, что дорвался до оружия, решил всё без оглядки на предостережения, и за символическим забором и предупреждающими знаками на местной жаре разразилась экологическая катастрофа. Почва напитывалась разложением, а сбегавшиеся со всей округи на запах крысы, звери и птицы-падальщики понесли эволюционировавшую заразу по округе. За пределы любого карантина…

Оболочка человека, в которой оставались лишь вечный голод и неистовая ярость, замещавшая разум – вот то, во что волнообразно, за какие-то две недели превратилось население целого региона. Сотни тысяч заразных кадавров вдобавок ко всему обладали свойствами суккулентов, а именно – в гораздо меньшей степени нуждались в воде, замещая её плотью и кровью. Хотя люди при этом прекрасно заражались и через воду.

Конфедераты и наёмники быстро смекнули, что единственный верный способ предотвратить заражение – это пуля в лоб. Наставления учёных уже никого не волновали. Никому не хотелось возиться с десятками тысяч трупов или потенциальных трупов. С тех пор, завидев чужака, они сначала стреляют, а уже потом задают вопросы. Блокпостов больше нет, заражённые бродят по большей части города, а наши «друзья» откатились в правительственный квартал, засели за высокими стенами и косят из пулемётов всё, что попадётся на глаза…

Где-то за стальными перегородками вяло возились и едва слышно разговаривали беженцы. В полутьме вокруг меня уставшие за день бойцы спецотряда занимались своими делами – Умник ковырялся с ноутбуком, Молния думала о своём, разглядывая тусклый огонёк лампы, а Бурят спал безмятежным сном. Голос Рихарда уплывал куда-то вдаль, смешиваясь с невесомым шёпотом людей, с их ровным дыханием. Сознание медленно тонуло в тёплой, тяжёлой воде забытья, и я не боролась с этим. Я позволила себе утонуть…

… Тишина. Беспокоящая, сжимающая сердце в испуганный комок, она заставила меня открыть глаза. Тёмный склад со всех сторон нависал надо мною полупустыми стеллажами, а гермодверь в чёрный коридор была распахнута настежь. Вокруг не было никого, ни единой души – ни моих собратьев по несчастью, отправленных на смерть вместе со мной, ни беженцев, обречённо бубнящих за стеной. Никого – лишь непроглядный зёв коридора напротив.

Завопить, завыть, забиться в истерике – что угодно, лишь бы нарушить эту густую тишину, но горло сжалось в спазме, не пропуская ни звука, ни воздуха. Лёгкие горели, требуя вдоха, который я боялась сделать – потому что появился звук. Он обдирал тишину снаружи, из коридора, шаркал по тишине полустёртыми подошвами. Он приближался – словно кто-то подволакивал слабые ноги, поражённые старческими недугами. Всё ближе и ближе, он был уже за этим самым поворотом…

Спина с глухим стуком ударилась о стену. Я вжалась в угол, инстинктивно подтянув ноги, пытаясь стать меньше, незаметнее. Нашарила рукой позади себя увесистую консервную банку и выставила её перед собой, словно щит. Ш-ш-шух… Ш-ш-шух… Звук уже здесь – только руку протяни. Сухой, шелестящий шорох царапал тишину, будто кто-то волочил по бетону мешок с костями, обёрнутый в шкуру. Ш-ш-шух… Ш-ш-шух…

Я увидела пальцы – серые, восковые, с почерневшими ногтями – они впились в железную дверную раму. Пальцы, которые привыкли вертеть бензиновую зажигалку. Ш-ш-шух… В проёме двери поверх угольно-чёрного кителя тускло замерцали два рубиновых глаза. Во тьме разверзся животный оскал, с искромсанных губ по подбородку поползли кровавые ручейки. Утробный рык Альберта Отеро до отказа заполнил крошечное помещение, мёртвый генерал поднял ногу и переступил порог. Ш-ш-шух…

«Нет, только не это… Только не после всего…» — колотилась изнутри о стенки черепа единственная мысль, отчаянная и детская. — «Только что он был человеком. Только что у нас всё наладилось, а теперь…»

В порыве отчаяния я не целилась – просто изо всех сил швырнула банку в этот жуткий оскал, и она со звоном отскочила от стены. Существо страшно захрипело, вытянуло крючковатые руки и бросилось вперёд, прямо мне в лицо…

И я истошно закричала.

— Эй, ты чего?! — Умник тормошил меня за плечо, обеспокоенно заглядывая мне в глаза. — Тебе плохой сон что ли приснился?!

«Он здесь! Все они здесь, живые!» Дыхание застряло в горле, а затем вырвалось сдавленным всхлипом. «Они все здесь… Какое облегчение… Это только сон, всего лишь кошмар…» Я провела рукой по лицу, словно сметая с него несуществующую паутину сна. Давненько мне не снились кошмары, я успела от них отвыкнуть. И снова привет, давно не виделись…

— Это всего лишь дурной сон, ничего страшного, — бормотала я.

Пытаясь стряхнуть с себя остатки липкой жути, я пыталась надышаться застоявшимся подземным воздухом.

— Приходи в себя, и пойдём в центр управления, — позвал Умник. — Там уже все наши собрались.

Ночные кошмары… Говорят, если спать на левом боку, они обязательно придут. Сдавленное сердце рождает кислородное голодание, а следом возникает безотчётная тревога организма за собственную сохранность. И тогда мозг начинает свои страшные игры…

Миновав несколько поворотов коридора, мы очутились в просторном зале, уставленном аппаратурой. Гул компьютеров сливался с голосами, ведущими радиопереговоры – работа здесь не прекращалась ни на минуту. В дальнем же углу, возле одного из радистов с заспанным лицом я увидела всю нашу компанию, включая Рихарда и Альберта. Майор махнул нам рукой, и мы с Умником подошли поближе.

… — К чему спешка? — говорил Рихард. — Вас же должны забрать по плану только послезавтра.

— Вот к чему… — Молния ткнула пальцем в карту на лэптопе, примощённом тут же, на краю стола. — Нас пеленгуют. Глайдер уже засекли, а из семи дронов осталось только три. Наши приятели скоро оставят нас без связи и триангулируют, и вот тогда спешить точно будет некуда.

— В таком случае, медлить не стоит, — согласился Фройде.

— Запрос на эвакуацию нужно отправить в самое ближайшее время, и чем сильнее будет сигнал – тем лучше. — Командир спецгруппы сверху вниз посмотрел на генерала сопротивления. — Товарищ Отеро, нам бы не помешала ваша помощь в вопросе связи. Оставшиеся у нас дроны смогут добросить импульс до южного полюса, к «Аркуде», но чем сильнее он будет – тем сильнее мы сможем растянуть коммуникации. Сигнал можно отправить отсюда?

— Исключено, — отрезал Отеро. — Мы здесь будем как на ладони, если начнём чересчур фонить. И сесть сюда я вашим не позволю.

— Где «Рарог»? — спросил Оникс у Молнии.

— На севере, крутится туда-сюда вдоль шестидесятой параллели. Часа за четыре доберётся сюда, если нужно будет.

— Никакой техники в радиусе двадцати километров. — Альберт был непреклонен. — Касательно связи… Что мы можем предложить, Ильвес?

Окружённый людьми оператор, не снимая наушников, сообщил:

— К востоку есть старая радиовышка. Она в рабочем состоянии, оттуда ребята по широкой полосе координируют отряды на местности. Погода, ситуация с заражёнными на прилегающих территориях… Конфедераты её не трогают – сами слушают и пользуются информацией.

— Это максимум, что я могу вам дать, — сказал генерал Отеро. — Отправите сигнал оттуда.

— Идёт. — Майор грохнул кулаком по столу, — Умник, перенаправь туда «Рарога» в автоматическом режиме, выставляй пунктир из дронов для проброса сигнала, и будем выдвигаться. Через пять минут встречаемся на КПП. — Повернувшись к Альберту, он крепко пожал его ладонь и пробасил: — Спасибо за помощь, генерал. Вы оказали нам неоценимую услугу.

— Поглядим, что в итоге у вас выйдет, — ответил тот. — Не уходите без проводника, я сейчас кого-нибудь к вам пришлю. В нашем лесу опасно…

Стуча ботинками и гремя экзоскелетами, бойцы вместе с Рихардом Фройде устремились к выходу, а я осталась стоять под вопросительным взглядом Альберта, пытаясь найти правильные слова для прощания. В глубине души я знала, что это наша последняя встреча.

— Альберт, исходи из того…

— … Что имеется на руках, — закончил он фразу за меня. — Это и есть политика, Лиза. Без громких и звонких слов. — Отеческая теплота вдруг мелькнула в его усталых глазах, он протянул ладонь. — Мы с тобой и так всё понимаем без них.

В прошлый раз я целилась ему в лицо из оружия. Сейчас всё просто обязано быть иначе. Так, как в позапрошлый раз, когда мы расставались на невообразимо далёком крыльце дома дяди Алехандро…

Что-то дрогнуло внутри. Вместо того, чтобы пожать его ладонь, я отстранила морщинистую руку, шагнула вперёд и прижалась щекой к грубой ткани его кителя. Я слышала, как под жёстким камуфляжем с трудом работают его лёгкие, словно старые, изношенные мехи. Чувствовала под щекой ритм его сердца – нечастый, утомлённый. Сердце человека, который всю жизнь стремился к вершинам власти, а оказался глубоко под землёй.

Сухая ладонь мягко легла мне на затылок. В помещении стало тише – голоса полудюжины операторов звучали осторожно, приглушённо, словно они опасались спугнуть редкую птицу странного, нежданного мгновения.

Альберт замер. И в этой тишине я поняла: он, вероятно, впервые в жизни не просчитывал ходы. Впервые ни о чём не думал. Не оценивал выгод. Не вёл переговоров, не двигал по доске фигуры, разыгрывая бесконечную шахматную партию. Он просто стоял и гладил меня по волосам, и в этом жесте была вся непрожитая жизнь другого Альберта – того, которым он так и не стал. Я чувствовала его тёплое, прокуренное дыхание и думала о том, что так, наверное, могла бы обнять своего отца. А он, быть может, мысленно представлял, каково это – навсегда прощаться с дочерью, которой у него никогда не было.

— У тебя есть неоконченные дела, — сказал он наконец и отстранился. — Пора в путь.

И его маска вернулась. Глаза снова стали ледяными, непроницаемыми. Генерал Отеро вновь занял свой пост.

— Иди, — тихо повторил он.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и побежала к выходу, оставляя крёстного отца в его подземном королевстве – в самом сердце рушащегося мира…

* * *

Раннее утро было прохладным. Мю Льва ещё не успела раскалить небо, поэтому воздух был свеж, дышалось легко и свободно, и путь извилистыми лесными тропками был вполне комфортным. Проводник уверенно вёл нас одному ему известными дорожками, а я уже привычно ощущала на себе свою родную, обычную гравитацию – организм на удивление быстро адаптировался…

Встретив по пути и прикончив пару заблудших в чаще мертвецов, мы наконец выбрались из леса. Наш проводник приложил к уху рацию, назвал условный код-пароль, запросил доступ к радиооборудованию и получил согласие. Впереди, из высокой травы и колючего кустарника произрастала красно-белая каркасная мачта. Усеянная пожелтевшими от времени и солнца спутниковыми тарелками, утыканная направленными антеннами и увешанная целыми гирляндами пластиковых блоков связи, она возвышалась на добрую сотню метров и удерживалась в небе полудюжиной толстых тросов-оттяжек.

Под вышкой ощетинился пулемётными гнёздами и мешками с песком небольшой дворик, в центре которого торчала двухэтажная кирпичная пристройка. Едва заметные глазу силуэты притаились тут и там за брустверами и колючкой, на крыше во весь рост стоял часовой, а в окне второго этажа засел снайпер. За нами приглядывали во все глаза.

— Что с «Рарогом»? — на ходу обратился майор к Умнику. — Уже должен был добраться.

— В получасе лёта отсюда, — ответил хакер.

— Молния, дуй в диспетчерскую, надо как можно скорее отправить сигнал. Пусть обеспечат челноку прикрытие и выдвигаются нам навстречу.

— Есть! — Агата трусцой припустила сквозь ковыль в сторону окопов, миновала гостеприимно открытые ворота и скрылась внутри помещения.

Не сговариваясь, бойцы группы разошлись по территории небольшого двора, расчерченной гравийными дорожками. Умник тут же завёл с местными непринуждённый разговор, послышался добродушный смех – за считанные минуты он стал своим, присев на уши повстанцам с одной из своих околонаучных историй.

Бурят изучал окрестности через оптический прицел, а майор вместе с Фройде следом за Молнией исчезли внутри здания. Словно из ниоткуда, появился кряжистый бородатый боец и вручил мне едва тёплую жестяную тарелку серой и безвкусной солдатской каши…

Время лениво текло вперёд. Распухшая в небе Мю Льва постепенно разжигала новый день и уже прицеливалась в темя, чтобы ближе к обеду ударить по неприкрытой голове как следует, во всю силу. Слышались чьи-то разговоры, над головой электрически гудела радиовышка, а в углу площадки, рядом с крошечным складом сыто потрескивал большой топливный генератор, питающий этот островок цивилизации.

Я расположилась у крыльца, скрестив ноги, и размышляла о том, как всё-таки будет хорошо вернуться на Ковчег, к моим друзьям. По сравнению с тем, во что превратился мой родной Пирос, отдалённая холодная планета казалась не таким ужасным местом. Почему? Потому что Росс-154, при всей его стерильной искусственности, строил. А Пирос – умирал. Здесь не строили будущего. Здесь отсиживались в ожидании конца, который с каждым днём становился всё неизбежнее…

В какой-то момент скрипнула дверь, и на гравий, тяжело топая башмаками, спустился Оникс, заслонил солнце своей огромной тенью и сказал:

— «Рарог» на подходе. Челнок с эскортом уже в пути, ждать осталось недолго. — Солнце вновь плеснуло лучами мне в лицо, а майор неуклюже присел рядом. — Мы тут с ребятами поговорили. Решили оставить им весь наш запас пищи – все пайки, что у нас есть. Им еда явно пригодится.

— Это уж точно, — кивнула я, покосившись на полупустую тарелку серой безвкусной бурды. — Так какой у нас план? Вернёмся на Ковчег – а дальше что?

— Надо поднимать наших ребят. За Матвеевым все пойдут, он свой человек. Нужно только убедить его действовать, и Фройде сможет сделать это лучше всех – это ведь он, в конце концов, после одной из операций чуть ли не собрал Матвеева по кусочкам.

— Очередной переворот? — Я вздохнула и устремила взор вдаль. — Меняем одного подпольщика-идеалиста на другого? Кажется, этот мир ничему не учится, а потому никогда не обретёт покой. Мы ведь просто меняем вывески на одной и той же тюрьме… И каждый новый надзиратель клянётся, что на этот раз всё будет по-честному.

— Тюрьма? Возможно, — сказал майор без эмоций. — Но от выбора надзирателя зависит, будут ли в камерах окна. Будут ли кормить. И… будут ли вообще выводить на прогулку. Наш выбор не между свободой или рабством, Фурия. Наш выбор – между разными камерами. И я выбираю ту, в которой хотя бы есть шанс не задохнуться….

Я посмотрела на него. Он говорил это с той спокойной, даже гордой уверенностью, с какой Каштанов объяснял мне преимущество пайка перед шведским столом. Он не видел ничего странного в том, что всю жизнь прожил в тюрьме. Его научили выбирать самую чистую камеру, самого справедливого надзирателя и называть это «строительством светлого будущего». А я… я просто хотела, чтобы не было ни камер, ни надзирателей. И с этим своим желанием я угодила на пожизненное…

Оранжевая степь таяла в дымке за горизонтом, спускаясь по пологому склону прочь от куцых деревьев, которые словно бы сторонились гудящей башни, обступив её с трёх сторон. Они осторожно, с почтительного расстояния глядели на людей из-за заточенных рогаток, ощетинившихся во все стороны кольями, из-за вбитых в землю свай с натянутой между ними колючей проволокой. Казалось, ловушки предназначались не для случайных мертвецов, забредших на свет или звук, а для самой природы, от которой люди здесь держали оборону. Которая пришла, чтобы забрать своё обратно.

— А вот и наш мул, целый и невредимый, — сказал невесть откуда взявшийся Умник и указал рукой вдаль.

Там, над самыми деревьями плыла чёрная точка. Она увеличивалась в размерах и приобретала силуэт уже ставшей родной «ездовой собаки».

Через минуту чёрная машина мягко опустилась на брюхо прямо напротив ворот и приветливо распахнула створ кормового отделения. Внутри, вдоль левой стены покоился целый арсенал оружия – несмотря на то, что половина ложементов была пуста, в машине оставалось немало смертоносных игрушек, включая массивную снайперскую винтовку, которой я уже успела попользоваться.

— Добротные у вас стволы, — с уважением заметил командир поста, стоявший рядом.

— Со стволами не расстанемся. — Оникс хлопнул ладонью по броне «Рарога». — А вот пайки… Считайте, что это наш скромный вклад в общее дело. Берите всё.

Закипело движение. Одно за другим распахивая прямоугольные отделения справа, Умник принялся выуживать оттуда промаркированные пластиковые коробки, а пара бойцов местного сопротивления с благодарностью принимали их и относили под стену пристройки.

Появилась Молния и отчеканила:

— Ястреб сообщает о пятнадцатиминутной готовности, садиться не будет. Так что встречаемся в воздухе.

— Отлично, — крякнул Макаров, обвёл взглядом свою команду, затем – бункер, вышку, усталых бойцов, которые останутся здесь, когда мы улетим. — Пора нам прощаться, ребята. Никто ничего не забыл? Проверьте по списку, всё ли на месте. Возвращаться уже не будем.

Молния скрылась внутри «Рарога», Умник сосредоточенно хлопал себя по карманам, а бойцы «Фуэрцы» несли в сторону пристройки последнюю пару коробок.

Я кинула взгляд на оранжевый горизонт. Что-то шевелилось там, вдали. Пыль. Серая, клубящаяся полоска, рассекающая степь. Она на глазах пожирала расстояние между нами, приближалась, вырастая в размерах. И я спросила:

— Оникс, ты видишь то же, что и я? Вон там.

— Это… — Глаза Макарова округлились. Голос его, резкий и металлический, прорвал тишину: — У нас гости! Все к оружию!

Рефлекторно схватив из ложемента снайперскую винтовку, я ткнула кнопку на прикладе, и крошечный дисплейчик показал полный боезапас. Размер оружия для меня был изрядным, как и его вес, но винтовка хорошо лежала в руках – я прильнула к прицелу, высматривая вихрь, рассекающий степь.

В пылевом шлейфе, который поднимал за собой огромный бежевый джип, мелькали пятнистые борта и высокие колёса. Колонна военных внедорожников неслась во весь опор. Я насчитала как минимум пять джипов и пару бронетранспортёров потяжелее.

— Ну вот только этого не хватало, — раздосадованно протянул Умник. — Ещё несколько минут – и могли бы разминуться…

— Не расслабляться, это последний рывок! — Оникс несколько секунд оценивал ситуацию сквозь визор на шлеме, а затем принялся раздавать команды: — Умник и Молния, вы внизу на поддержке. Я с Фройде – внутри. Бурят, полезай на крышу. Фурия… Прикрывай с холма позади площадки. Ты у нас самая маленькая, сможешь слиться с местностью.

Ну что ж, прикрывать так прикрывать. Благо, не впервой.

Я рванула в обход периметра, огибая мотки «колючки», перескакивая через траншеи и приминая траву между проплешинами, а майор глухо вещал мимо микрофона:

… — Надо бы правый фланг прикрыть, командир, там погуще… Сделаете? Попробуем вызвать огонь на себя, а ваши ребята пускай посидят в засаде…

Последние слова было уже не разобрать. Позади, на грани слышимости вместе с вялым ветерком докатывался рёв многочисленных моторов, а из коммуникатора донеслось:

— Всем включить силовые щиты! Умник, врубай боевой протокол «Рарога»! Бурят, доложить о готовности!

— Я готов.

— Угроза с воздуха, Оникс, — процедила Молния в наушнике. — Приближаются с юга, сейчас накроют нас.

— Надо дотянуть время, помощь уже на подходе, — не то приказал, не то попросил майор. — Огонь открываем по моей команде!

Под ногами шуршала сухая ломкая трава. Обогнув отвес, я взобралась по склону до самой кромки леса и рухнула под дерево – как раз вовремя. Внедорожники уже вышли на самый край поля. Один из броневиков, развернув башню в сторону форпоста, прокатился вперёд и застыл прямо перед дальним валом, а сбоку, под самыми деревьями из чрева второй бронемашины наружу посыпались бойцы.

От раскинувшейся в низине площадки с натужным гулом тут же отделилось чёрное пятно глайдера, и воздух взрезал душераздирающий треск. Возле броневика налётчиков взмыли в небо фонтаны земли, атакующие бросились врассыпную, а по боевой машине противника звонко забили снаряды, выколачивая из стали снопы искр. Глайдер, работая пулемётом и отрывисто шарахая из бортового орудия по броневику, пошёл на круг мимо высокой антенны.

— Огонь по машине! — рявкнул коммуникатор, и площадь озарилась жёлтым всполохом.

Взрыв подбросил ввысь один из раскуроченных джипов – и сквозь дым я увидела людей. Занимая позиции вдоль лесополосы, они валились на траву и стреляли в сторону радиовышки. Я прильнула к прицелу.

В перекрестье заплыла голова в шлеме – и я нажала на спуск. Оружие в руках вздрогнуло – попадание, пробитую каску дёрнуло в сторону, человек исчез из перекрестья. Минус один. Чуть поодаль другой солдат целился из чего-то тяжёлого в летящий над деревьями глайдер. Выстрел, звонкий щелчок затвора, выбросившего дымящуюся гильзу – и второе тело распласталось по земле.

В низине дюжиной дятлов постукивали стволы, мелькали белые трассеры, очерчивая контуры завязавшегося боя. Солдаты противника, попав под плотный огонь, прятались за деревьями, скрывались в куцых зарослях или возвращались сквозь кусты обратно к броне. Заприметив меня, пара бойцов перевели огонь в мою сторону.

Воздух вокруг меня ожил. Хлоп-хлоп-хлоп! Пули щёлкали по камням, вонзались в землю почти под самым ухом. И вдруг, как в покадровой съёмке, прямо мне под нос подплыл свинцовый комок смерти. Сплющившись, он застыл в нескольких сантиметрах от лица – и безвольно упал в траву. Щит жужжал и свистел, выкладываясь на полную мощность – ещё одна раскалённая капля металла остановилась у меня над головой и тоже свалилась вниз.

«А ведь этот щит – просто находка!» — подумала я, передёргивая массивный затвор после очередного выстрела…

Моя винтовка мерно колотила в плечо отдачей, один за другим вражеские бойцы выбывали из строя, поражённые пулей или прижатые беспокоящим огнём с баррикад. С той стороны долины из леса уже постреливали зашедшие с фланга бойцы сопротивления. Полыхнул расстрелянный броневик – задымил изо всех щелей. Вяло занялось пламя в дюжине брешей, испещривших железный бок машины. Атака противника захлёбывалась.

Краем глаза я заприметила ещё один пыльный вихрь, стремительно приближавшийся к нам – подкрепление конфедератам шло справа, вдоль кромки леса. Какие-то большие и тяжёлые автомобили неслись во весь опор. Не танки, не броневики…

«Рарог» тем временем подскочил в воздухе и вознамерился уйти над деревьями в сторону поля, чтобы зайти противнику в тыл. Мелькнула вспышка – над вторым броневиком взвился столб огня, а следом – следующий сполох, чёрным шлейфом прочертив по небу, скрыл из виду повисший над деревьями глайдер.

Мир треснул.

Сперва – оглушительный хлопок, разорвавший небо. Над самыми макушками проревела хищная стрела «Кондора» и, показав всё своё оперение, нырнула в сторону, за лес. А там, где только что был «Рарог», возникло ослепительное солнце. Ударная волна пригнула деревья. От грохота заложило уши – и пошёл дождь. Дождь из сотен оплавленных осколков, падающий сквозь клубы чёрного дыма, стучащий по земле, по крыше, по баррикадам и по нашему последнему пристанищу.

Внизу, за пеленой жирного чёрного дыма какофонию стрельбы разбавляло нарастающее яростное рычание двигателей. Стучало, грохотало, лязгало железо, дребезжащей разноголосицей наполняя поляну подо мной, и через несколько мгновений я узрела грязный, низкий беспилотный тягач, ползущий в центр площади – прямо под перекрёстным огнём многочисленных стволов. Искры отскакивали от стальных бортов машины, пробитый радиатор выбросил дымную струю, а стальной зверь вывернул колёса, ещё полсотни метров невозмутимо протащил за собой глухой серый фургон-полуприцеп и застыл поперёк поля. Пальба внизу на мгновение стихла, словно все – и защитники, и нападающие – разом застыли в удивлённом оцепенении.

И случилось непредвиденное.

Чёрной полосой вдоль всей длины фургона прорезалась щель, и бортовые секции одна за другой принялись с глухим стуком грохаться оземь. Внутри, в развеянной дневным светом пыльной полутьме стояли люди. Тесная серая толпа плечом к плечу, словно сельди в банку упакованная в этот огромный прицеп, как по команде ринулась вниз по пандусу – прямо на баррикады из мешков с песком и колючей проволоки.

Пространство внизу переполнилось рёвом, хрипом многочисленных глоток и дружным треском оружейных стволов – и толпа хлынула. Не побежала – именно хлынула, как густая серая жидкость. Они не кричали. Они дышали – хрипло, часто, в унисон, и этот звук был страшнее любого рёва.

В смертельном забеге чудовища неслись вперёд, за считанные секунды покрывая десятки метров между тягачом и укреплённым забором, натыкаясь на острые ежи-рогатки, продавливая сетку-рабицу. Вал из тел перед стеной вырастал буквально на глазах, а сквозь дым на открытую местность, чадя выхлопом, вырвалась ещё одна фура. Секунды спустя она уже вываливала на землю своё смертоносное содержимое. Оскальзываясь, спотыкаясь друг о друга, мертвецы стремились вперёд, к вожделенной пище, падали замертво от пуль и исчезали под шарнирными ногами всё новых заражённых…

— Оникс, у нас минус боец! — затрещал в коммуникаторе голос Умника. — Уходим за здание!

— Вторая волна идёт, берегите патроны! — кричал майор.

Негромко, сквозь зубы Бурят доложил:

— В меня уже не стреляют, я гашу щит, он тут бесполезен.

Лёжа в траве под деревом и поводя стволом винтовки, я никак не могла выбрать цель – всё перемешалось, чудовища штурмовали блокпост, прорвавшись через продавленный забор. Сражённые, они падали на гравий уже внутри периметра, но им не было числа. Вот один из бойцов сопротивления рухнул, сбитый с ног грязным здоровяком – и на него тут же накинулась, облепила целая свора. Другой ополченец беспорядочно палил в толпу, затем бросил опустевший автомат – и был настигнут монстром. Возле баррикады жахнул взрыв, разбрасывая заражённых в разные стороны, словно нелепые тряпичные куклы.

Краем глаза замечаю блик света.

Резкое движение стволом – и на самой границе поля, возле дерева вижу большой чёрный джип. Двери его распахнуты, бойцы стоят полукругом с оружием наготове, прикрывая безоружного человека. Возле машины по стойке «смирно», опустив вдоль тела длинные руки, вытянулся сухощавый конторский чиновник.

Белая рубашка с галстуком! Чёрные очки! Это он! ОН!!!

Обезумевшей канарейкой сердце затрепыхалось, зашлось безумием в моей груди. Чудовище не видело меня – оно целилось подбородком вперёд, куда-то в гущу боя, поверх снующих по двору мертвецов. Оно работало, выискивая свою цель, слабое звено – и оно нашло то, что искало.

— Вы мрази, — сквозь грохот и треск раздался тихий, но отчётливый голос Молнии. — Моя сестра погибла по вашей вине. И вы все мне за это ответите…

— Молния, стой! Стоять! — вскричал Умник.

Монстр внушал ей что-то, он совершенно точно копался у неё в голове! Или не он? Порывистым движением я переместила прицел правее, над вторым транспортёром и взводом бойцов, цепью опоясавшим въезд на поле. Внутри меня похолодело, а сердце вовсе остановилось.

Ещё один джип стоял позади третьей приземистой фуры, разгружавшей мертвецов, а на крыше джипа вытянулась вторая долговязая фигура, точно так же выставив вперёд острый бледный подбородок. В кого стрелять? В левого или правого? Того, что на земле или на крыше машины?!

— Скворцова, блядь, ты чего творишь?! — захрипел наушник. — Кидай гранату! Кидай её на хер, не держи!..

— Сестрёнка… Я уже близко, — прозвучал в наушнике Молнии, тёплый и убаюкивающий, каким говорят в детской перед сном. — Держи фонарик, я вижу свет…

Внизу раскатисто хлопнуло, меня обдало волной тепла, и в небо огненным джинном взметнулось пламя, разлилось по площадке, облизывая кирпичную пристройку, скрывая с глаз генератор, крошечный сарайчик и корявые силуэты бесноватых, заполонивших дворик. Сдувая мертвецов и бойцов сопротивления, полетели во все стороны куски металлочерепицы, горящие доски и обугленные обломки бочек из-под горючего. На всё поле протяжно застонала от напряжения огромная вышка, накренившись вершиной и зависнув в шатком равновесии.

— Это Молния! — сорвался на крик Бурят, впервые потеряв самообладание. — Она разнесла генератор вместе с собой!

— Умник! Скворцова! — басил Оникс. — Приём! Чёрт! Чёрт, биометрия Умника на нуле!.. Архип, отзовись, мать твою!

Ответная тишина в эфире была громче любого взрыва. Майор хрипло и витиевато выматерился, а я вновь припала к прицелу. Вот он, монстр в деловом костюме – стоит возле джипа, как ни в чём не бывало. Словно не разверзлась впереди огненная преисподняя, как будто не рвалась к добыче толпа мертвецов в какой-то сотне метров от него.

Что ж, была не была…

Время замедлилось. Сердцебиение в висках стихло, и весь мир сжался до перекрестья на тёмных очках, на пустом месте, где должно было быть лицо. Я видела не человека в костюме – я видела дыру в реальности, обтянутую дешёвой тканью. Тень. И в этой тени копошилось то, что украло у меня Элли, мучило Софи и теперь убило Молнию.

Затаив дыхание, я надавила на спуск, и выстрел прозвучал хрустом разрывающейся плёнки, что затянула реальность, не давая ей дышать.

Уши заложил громовой раскат.

Лопнула иссиня-чёрными брызгами аккуратно стриженная голова иллюзии, разлетелась, словно перезрелый арбуз. Конечно, если бы арбуз внутри был не красным, а чернильно-синим, его бы разнесло именно так – на мелкие ошмётки и миллион литров чернил, забрызгивая борт внедорожника и песок вокруг. Я почти слышала это – чавкающий звук влажных брызг – воображение услужливо наложило его на гул в ушах, – а долговязое тело в пиджачной паре пошатнулось и медленно-медленно завалилось назад, под распахнутую дверь машины.

И в этот момент что-то изменилось. Толпа заражённых внизу потеряла стройность, рассыпалась на группки, развалилась на рычащих кадавров, беспорядочно сталкивающихся друг с другом. Они брызнули сразу во все стороны – на забор, вокруг забора, обратно к фуре, прочь от укреплений к лесу – и прямо на меня.

Поднявшийся ветер рассеивал, оттаскивал в сторону клубы дыма и доносил до меня посвистывания многих реактивных двигателей. Далеко наверху, в белом небе что-то гулко разорвалось – противоборствующие силы насмерть сшиблись в воздухе. Чёрные молнии на огромной скорости сошлись друг с другом и разошлись, уходя на круг. За одной из точек дугой простирался длинный дымный шлейф, небо рассекали едва заметные росчерки лазерных лучей…

— Оникс, слушай сюда, — донёсся голос Бурята из наушника. — Ваш выход – через северный срез. Я придержу их пару минут, а ты уводи агента… Фурия, жива ещё?! Прикрой отход!

Крошечный силуэт на крыше кирпичной пристройки принял сидячее положение, сквозь дым замелькали трассеры, а я взглянула вниз – туда, где по полю разбегалась во все стороны толпа заражённых. Полдюжины оборванных доходяг карабкались в мою сторону по холму. Времени совсем не оставалось, и лучшее, что я могла сделать – это выбить самого опасного противника, второго телепата…

Огибая фуру, грязные оборванцы бежали по полю в сторону конфедератов. Мгновение – и бойцы попрыгали в чёрный джип, а машина резво сдала назад, поднимая клубы пыли.

Веду стволом вправо – туда, где стоял второй джип. Дымовая завеса подтаяла, и в просвете между пепельными лоскутами я увидела силуэт, стоящий уже внизу, возле машины.

Всё вокруг померкло, стало незначительным и неважным, и я видела только это бледное лицо. Оно, обрамлённое каштановыми волосами, смотрело на меня сквозь окуляр прицела – прямо как тогда, в лодке между смертью и спасением. Умоляющий взгляд больших карих глаз с тёмными кругами под ними, беззвучно двигающиеся губы. С расстояния в добрые триста метров я слышала её голос – с той самой хриплой нотой усталости, которая бывала у неё под утро, и которая мне так нравилась:

«Лиз, хватит… Опусти винтовку… Ты же знаешь, что после этого ты для себя умрёшь. Не дай им сделать из тебя то, кого они хотят видеть…»

Я чувствовала во рту привкус солёной крови – тот самый, что оставался на губах после наших ночей. Панический вихрь мыслей захлестнул сознание, палец сам собой соскочил с курка, и в следующую секунду Софи скрыла стена сизого дыма…

Этого не может быть, это полный бред… Нет, это он! Снова пытается одурманить меня, лезет в мою голову!

Вскочив с места и позабыв обо всём, я вглядывалась в серо-чёрную дымящуюся мглу. Внизу и справа мелькнули две фигурки – огромный майор и маленький агент петлёй бежали прочь в сторону деревьев, а в низине между ними и мной, словно на каком-то гротескном, безумном митинге, раскинулось целое сонмище заражённых.

Сверху на землю падало эхо воздушного боя, а ко мне по склону тем временем приближались чудовища, неистово стуча зубами, неуклюже цепляясь за торчащие корневища и оскальзываясь на траве. Добрый десяток – они были уже в считанных метрах.

Выстрел, ещё, и ещё… Один из заражённых рухнул ничком. Отдача болезненно стучала в плечо, а я, словно машина, раз за разом передёргивала затвор и давила на спусковой крючок. Пятое чудовище, шестое…

Следующего выстрела не произошло, лишь звонко щёлкнул затвор опустевшей винтовки, а совсем рядом фонтанчик земли выбила пуля – кто-то с той стороны обратил на меня внимание.

Швырнув оземь бесполезное оружие, я развернулась и пустилась наутёк между деревьями. Не разбирая дороги, я мчалась стремглав, перепрыгивая овражки, с треском прорываясь через колючие кусты, а позади меня хрипели и дурниной орали пустившиеся в погоню мертвецы.

— Оникс, приём, как слышно?! Где вы?! — кричала я на ходу в коммуникатор, которого уже не было – потеряла…

Обронила где-то там, позади, в зарослях, и вернуться больше не могла. Пальба в низине заметно поутихла, а в вышине свистели реактивные двигатели, и доносились сквозь кроны деревьев отрывистые хлопки. Левее, левее, они должны быть где-то там…

Заражённый выскочил наперерез, споткнулся, упал, а я сиганула прямо через него. Впереди, за кустом мелькнул второй – преградил путь и протянул ко мне грязные крючковатые руки. Не сбавляя темпа, я выдернула из кобуры позабытый пистолет и высадила в него сразу полмагазина. Впереди метались сполохи света, кромка леса приближалась – как приближался и хруст зарослей сзади, – но оборачиваться было нельзя.

Вперёд, только вперёд!

Вырвавшись из подлеска под белое небо, я прибавила ходу под горку, насколько это было возможно. Высоко над головой кружили две чёрные точки победителей в воздушном сражении, а в стороне, оглушительно треща двигателями, над самой землёй в воздухе висел бежевый десантный корабль. Он ещё здесь!

— ПОДОЖДИТЕ МЕНЯ! — срывая связки, закричала я, и голос мой подхватил порыв ветра. — Я здесь! Подождите!

Триста метров! Какие-то сраные триста метров! Я почти успела! Почти!

К челноку сквозь высокую траву проскакали два силуэта, гонимые неистово голосящей и тянущей руки погоней – один громоздкий, другой поменьше, будто подросток, – и слились с чёрным зёвом распахнутого отсека. Фигуры майора и агента растворились в тени.

Я махала свободной рукой, слепо надеясь, что этот крошечный жест, этот последний всплеск жизни на фоне мёртвой степи будет замечен.

Но грузовая рампа поднялась, корабль качнулся, бросив в меня отражение солнца на бронестекле, и стал отдаляться, набирая скорость, оставляя позади десятки бегущих трупов – всё выше и дальше, навстречу снижавшимся точкам истребителей сопровождения. Троица боевых машин, окатив меня напоследок рёвом двигателей и зычно перейдя на форсаж, растворилась в небесах…

Позади рычала и горланила стая голодных убийц. Притормозив на миг, я обернулась, прицелилась и выстрелила – одно из чудовищ, подкошенное, упало. Второй меткий выстрел подсёк другого нелюдя. Да сколько их тут?! Десятки распахнутых пастей, добрая сотня безумных бордовых глаз… А от кромки леса отделялись всё новые силуэты…

«Беги, дура, беги! Нет больше вариантов! Нет их, просто, блядь, беги!»

Задыхаясь, я отдавала движению последние силы. Откуда-то доносился мерный гул, но я его уже не слышала – он сливался с гулом в ушах от продолжительного бега на износ, в груди лучами разгоралась боль, мои артерии сгорали в огне.

Овраг… Небольшой холм… Вперёд, вперёд… Низкие колючие кусты, высокая трава – и запах. Его источник приближался, обжигая пылающие лёгкие, наполняя их отвратительной гнилью с едва заметной приторной ноткой. Вонь гниющего мяса, которую чувствуешь уже за сотню метров – так пахнет только смерть…

Я едва сумела затормозить, пыльно прочертив подошвами по земле, и застыла на краю бескрайнего котлована. Метрах в двух внизу, насколько хватало глаз, неровным слоем были свалены тела – десятки, сотни, тысячи. Пестрившие всеми возможными цветами блеклые пятна одежды, торчащие из захоронения тут и там конечности, навсегда замершие слепые бордовые глаза, миллионы жужжащих мух…

Если ад существовал, то он выглядел именно так. И этот ад, похоже, был моим, личным, персональным. Тем, который я выстрадала и заслужила…

Сёрбающие хрипы, горловой клёкот, предвкушающие сладкую человечину взрыки прямо за спиной. Обернувшись, я ткнула пистолетом в воздух перед собой. Они уже здесь – пришли за мной, чтобы отправить меня в мой ад…

Палец сам давил на спуск, ствол подскакивал в руке, а в тёмном туннеле над головами мертвецов, над высокой травой, над далёким лесом, прямо поверх торчащей в небо, смолкшей навсегда покосившейся красно-белой радиомачты в воздухе парила аспидная хищная стрекоза с раздвоенным хвостом. Растопырив лапы и исторгая вниз фиолетовое пламя дюз, она висела в небесах, а из распахнутого брюха её низвергался на деревья рой чёрной жужжащей смерти.

Вот и всё, сейчас всё закончится…

Судорожными рывками втягивая в себя приторно-колючий воздух, я подняла пистолет и упёрла его в подбородок. Ещё мгновение… Сейчас… Сейчас… Страха нет! Я прощаюсь… С Софи, которой, возможно, уже нет. С Ковчегом, что стал очередной ложной надеждой. С призраком Марка, который давно перестал меня упрекать и просто ждал. С Лизой Волковой, которая так и не смогла никого спасти – даже себя. Прощайте… В этот раз я не промахнусь…

Палец на спуске был единственной твёрдой, неоспоримой вещью во всей Вселенной.

Всё никак не решаясь выстрелить, будто во сне я смотрела, как сотня мертвецов под предводительством косматого, лупоглазого, небритого здоровяка в драной бордовой рубахе несётся прямо на меня. Полубредовым видением мелькнуло на мгновение лицо Рамона – его последний смертный бой с заразой перед неминуемым поражением. Он проиграл, и я тоже проиграла.

Это конец…

Мгновение спустя грузное тело врезалось в меня, всем своим весом сшибая с ног, обрушивая в котлован, в легионы гниющих тел. В спину ударило что-то податливое, резиново-упругое – и в это сверху меня вдавил огромный немытый монстр.

В титановое запястье с лязгом впились плотоядные зубы, саккады безумных багровых глаз, грозящих выскочить из орбит, выписывали чудовищные пируэты в сантиметрах от моего лица. С хрусткими шлепками где-то рядом в котлован сыпались всё новые мертвецы – они на четвереньках ползли ко мне, толкали и отпихивали друг друга оголодавшей стаей волков в борьбе за желанное мясо…

«Где пистолет, в бога вашу мать?! И где мой резак?! Его нет, отобрали, обезоружили! Ничего нет! Получи, тварь, ногой, коленом… Ты не чувствуешь боли, нет! Ты можешь только рвать зубами плоть, до которой от тебя – всего лишь расстояние в мехапротез, но что я ещё могу?! Что?! Не могу я, не могу больше… Задыхаюсь…»

Десятки окровавленных челюстей на цепких шарнирных руках приближались по рыхлым, разлагающимся телам, и клацали, клацали, клацали гнилыми зубами… «Уйди, прошу тебя, отстань и уйди… Сожрут, они сожрут меня, сожрут, слопают! Этот чудовищный, невыносимый смрад…»

Лёгкие хрипели, втягивая уже не воздух, а саму суть разложения. Я уже не умирала – я становилась частью котлована, ещё одним слоем в его геологии.

Вместе с десятками заражённых я рычала и кричала, обессиливающий тёмный туннель поглощал всё вокруг, беснующийся монстр тяжелел, челюсти его приближались, а воздух наполнял зудящий, шелестящий шум. Всё ближе и ближе подступали эти звуки, заволакивая уже почти невидимое небо чёрной тучей, разрезая его на мельчайшие лоскуты и проглатывая без остатка. Жужжащая и стрекочущая стая саранчи накрыла собой море смерти, и что-то хрустко застучало по суетящимся на его поверхности телам, словно десятки пневматических молотков вбивали железнодорожные костыли в мясные туши – ХРЯСЬ-ХРЯСЬ-ХРЯСЬ…

Сутолока вокруг меня угасала с каждым ударом, затихала, замирала, возвращая бескрайнюю открытую могилу во власть бесчисленных мух.

ХРЯСЬ! Неистовый мертвец на мне дёрнулся, коротко и недоумённо взвыл и распластался, расплылся поверх меня всем центнером своего веса. Лицом к лицу я встретилась с кровавыми озёрами его глаз, уже стекленеющими и тускнеющими, гнилостный смрад смешался с вонью немытого тела и недопереваренного мяса…

«Я… не могу дышать… Мне не хватает воздуха…»

Мир почти сжался в точку, а я из последних сил пихнула тело, сталкивая его с себя. Ещё один жадный глоток прогорклого смрада – и силы окончательно покинули меня. Сознание, словно камень, пошло ко дну, в тёплые, зловонные волны забытья…

… Бежать, бежать… Все они бежали на север. Туда, где даже мох не растёт. Где каждая ночь – русская рулетка с морозом. Где человеческий силуэт вдалеке почти наверняка означал не-человека, готового преследовать, пока не кончатся твои силы… Или пулю конфедератов. А мёртвых… мёртвых уже не хоронили. Их просто сваливали в ямы бульдозерами и прикапывали землёй, а потом и это стало роскошью. Их просто оставляли на растерзание солнцу, мухам и воронам. Словно выброшенные манекены, они заканчивали свой век на этих стихийных полигонах смерти…

… Этот нечеловеческий смрад…

Ожить… Пробудиться… Очнуться… Я отчаянно хотела проснуться. Вырваться из этого кошмара, где вонь стала осязаемой субстанцией. Открыть глаза и увидеть не бело-оранжевое небо, а стерильный потолок на далёком, чужом Ковчеге…

Разрывая слипшиеся ресницы, я приоткрыла щёлочку глаза. Бело-оранжевое небо висело сверху, мне на живот давил недвижимый мешок трупа, а внизу, подо мной что-то вяло копошилось в податливом человеческом ковре. Сбросить его с себя, скорее, скорее… Перевернуться… Поднимайся, вставай… Мехапротез был покрыт коркой свернувшейся крови, живая рука утопала, вязла в чём-то склизком. Что-то намертво прилипло к ладони…

Только не дыши носом, дыши ртом – это единственный способ не захлебнуться смрадом… Не смотри, только не смотри… Закрой на замок и не открывай глаза, иначе – сойдёшь с ума…

Мухи суетливо жужжали, потревоженные незваным вторжением в безобразный банкетный зал, в их чудовищный пир. А я вслепую карабкалась на четвереньках, оскальзываясь в чём-то влажном и липком, продавливая что-то размяклое и скользкое, увязая в истлевшем на жаре, сгнившем тряпье. Дорога сквозь ад была бесконечной, невообразимой, ужасающей, я жмурилась до боли и пляшущих под веками разноцветных нитей, раскрыв рот, чтобы не дышать носом, и пропитываясь зловонием разложения, и карабкалась, карабкалась, карабкалась…

Земля под ладонями, песок… Спасительный песок утекал сквозь пальцы, сыпался в яму, но я по-пластунски лезла вверх по склону с одной только мыслью: «Не открывай глаза, не дыши… Не открывай глаза, старайся не дышать, а если не можешь не дышать – дыши ртом, иначе – смерть…»

Быстро перебирая руками и ногами, я сползала вниз с песком и ползла на четвереньках вперёд, сползала и ползла – и в какой-то момент почувствовала жухлую траву. Открыв наконец глаза, сквозь слёзы и пот я увидела свои руки – они были измазаны чем-то, что невозможно было описать словами. В животе уже поднимало голову нечто холодное, зубастое; запоздалый страх подкатывал к горлу, а вместе с ним – горьким потоком к горлу подкатило всё моё нутро.

Меня рвало спазматически, отчаянно, и вся серая масса съеденной накануне каши и кусочков чего-то разноцветного вместе с желчью валилась наружу, на песок, забрызгивая грязные руки. Тело пронзали волны озноба, пот струился по коже ручьями, а время застыло на месте…

А потом обрывки мыслей летели по кругу, судорожно цепляясь за сознание, перед глазами мелькали яркие оранжевые картинки, тело двигалось само по себе – я больше не была ему хозяйкой. Меня шатало и мотало, будто в лихорадочном бреду. Прочь ботинки! Долой штаны! К чёрту волглую спецовку, пропитанную трупным смрадом! Насквозь промокший тельник, воняющий смертью – туда же! Только бы избавиться от вони, уйти с собственных похорон… Жухлая трава то подступала вплотную, окружала, то убегала вдаль… Лети прочь, в кусты, проклятый топ, изыдите, бесполезные трусы!

Монета солнца, обжигая плечи, неумолимо ползла по коже…

Спустя бесконечность, почувствовав тёплую влагу, я обнаружила себя по колено в воде – совершенно нагую, в одном лишь тактическом браслете, мёртвой хваткой сжимающую в руке пистолет. Отмыться, срочно, безотлагательно смыть с себя весь этот мир!

Я швырнула пистолет за спину, на берег, спотыкаясь, побежала в воду, поднимая к небу фонтаны брызг, с головой окунаясь в мутное, мокрое тепло. Я тёрла руки и ноги, обтирала лицо, отмывала тело, споласкивала и отжимала волосы. Раз за разом я ныряла под воду, хватала со дна ил и песок и тёрла, тёрла, тёрла… Кожа моя горела и, казалось, слезала, обнажая мышцы – до того я старалась стереть с себя всё пережитое. Я обдирала с себя весь впитавшийся в тело смрад до того рьяно, что вернулась в себя слишком поздно – в момент, когда браслет соскользнул с руки и исчез в мутной воде.

Блядь! Да там же координаты точки!!!

Нырнув в воду, я стала лихорадочно водить руками по дну. Поднятая илистая взвесь не давала возможности что-либо разглядеть, ладони мои натыкались на какие-то предметы, и я раз за разом подносила их к лицу. Жестяная банка… Полная песка стеклянная бутыль… Пластиковый обломок… Моток ржавой проволоки… Кусок мятого железа…

Засорённый пруд выдавал мне мусор, какой-то осколок больно кольнул живую руку, а браслета и след простыл. Панический ужас подступал к горлу, заставляя душу сжиматься в отчаянный комок. Шаря по дну, я позабыла об осторожности, выныривала на мгновение, кричала и материлась на саму себя, и затем снова ныряла. Шли минуты, я выбивалась из сил, но найти устройство так и не получалось. Тщетно, всё было тщетно…

Мне пиздец. Я застряла здесь навсегда…

Выбравшись наконец на берег, я уселась прямо на землю. По порезанному пальцу стекала кровь и алыми каплями тонула в песке. Рука сама потянулась к пропитанному рвотой и трупными жидкостями пистолету. Давясь отвращением и тошнотой пополам с отчаянием, я вытряхнула пустой магазин, извлекла из патронника единственный патрон и сняла затворный механизм…

Это было простое, тупое железо. Элементы один за другим ложились на найденный тут же обломок доски, и я не успокоилась, пока не разобрала оружие – интуитивно, до мельчайшей пружинки. А затем принялась исступлённо мыть и споласкивать каждую деталь. Тщательно, выполняя ритуал – пытаясь собрать в кучу не только пистолет, но и куски собственного разбитого сознания. Кровь из пореза тонкими рваными нитями расходилась по воде вдоль берега, но мне было плевать – я снова споласкивала и с маниакальной бережностью выкладывала элементы на неровный обломок дерева в строгом порядке, как меня учил когда-то Рамон: сначала ударно-спусковой, потом возвратная пружина, потом затворная рама…

«Соберёшь вслепую – выживешь», — бубнил он тогда, внимательно следя за моими телодвижениями…

И я собирала вслепую. Собирала себя…

Когда всё было закончено, я наконец вспомнила о том, что вокруг меня всё ещё есть мир, встала и огляделась.

«Где я? Что мне теперь делать? Нас должны были эвакуировать откуда-то, но откуда? Я ведь так и не удосужилась хотя бы проверить, где эти чёртовы точки, а теперь и браслета нет. Ничего нет. Я погибну здесь…»

Я опустила взгляд. Худое, грязное тело было исцарапано в кровь. Солнце, ползущее к горизонту, золотило кожу, и эта нелепая красота вызывала тошноту. Я была гола, как червь – и так же уязвима. Отрешённо взглянула на окровавленный палец, на деревяшку у ног, на которой был разложен разобранный конструктор пистолета. Медленно обвела взглядом горизонт.

Ни души. Только ветер, свистящий в ушах, да пыльные вихри, пляшущие над степью. Пустота – такая оглушительная, что отдавалась звоном в костях.

Берега мутного пруда были закиданы мусором – какими-то пустыми бутылками, замызганными деталями механизмов, осколками бытовой техники, рёбрами металлолома. Значит, люди здесь-таки были. Значит, где-то рядом их гнездо. Или то, что от него теперь осталось…

Коммуникатор в нейре! Надо проверить эфир! На всякий случай я мысленно вызвала интерфейс деки. Он вспыхнул в сознании, чуждый и почти позабытый. Послала мысленный импульс, запуская коммуникатор. Тишина. Не просто отсутствие сигнала или радиопомехи, а мёртвое, всепоглощающее молчание вымершего мира.

На горизонте коромыслами висели ниточки линий электропередач, а с другой стороны, там, откуда я пришла, далеко-далеко из-за салатовой полоски леса в небо вздымалась стена дыма, окутывая и обволакивая едва различимую жёрдочку радиомачты. Пожар.

«Хорошо горит, а тушить некому… Некому даже крикнуть. Жизнь отсюда свалила, и теперь огонь точно приберёт к рукам всё хозяйство…»

Где-то там, в лесах, под землёй прятался бункер. Через какое время подземную резиденцию Альберта накроет верховой пожар? И что он будет с этим делать? Ждать прожарки, как крыса в норе?

Я побрела вдоль берега, глаза сами искали хоть какую-нибудь тряпку, чтобы прикрыться. Пусто. Только этот треклятый пакет, валявшийся в пыли. Я подняла его, вытряхнула песок и с каким-то остервенением принялась складывать внутрь детали пистолета. Каждую пружинку, каждый винтик. Это было всё, что у меня осталось. Вся моя армия.

Собрав детали, я выбралась из низины и остановилась, глядя на два ориентира: на стену дыма с одной стороны и на тонкие ниточки ЛЭП – с другой. Выбор был небогат.

Развернувшись, я потащилась прочь от огня, навстречу призраку цивилизации.

* * *

Мю Льва пригревала, лёгкий ветерок ласкал обнажённое тело. Порезанный палец отдавался болью, но кровотечение прекратилось. А я шла. Просто шла. А в голове стучало:

«Я жива. Я выползла из той ямы, смыла с себя вонь смерти. Я непостижимым, идиотским образом всё ещё дышу, чудом сбежав из собственной могилы…»

Я шагала, размахивая полиэтиленовым пакетом, всё ещё ошеломлённая этими простыми мыслями, и чуть не споткнулась о тело. Оно лежало посреди песочной проплешины. Мертвец. В его спине краснела свежая рана, из которой торчало оперение снаряда – дрон-камикадзе настиг его здесь, в поле. Бегло осмотрев его грязную одежду, я обогнула тело и зашагала дальше – уж лучше голышом, чем снова отмываться от этого.

Впереди лежал ещё один труп с пробитой головой, а чуть подальше – другой. Скорее всего, все заражённые в округе были уничтожены роем, что было для меня как нельзя кстати. По крайней мере, хотя бы какое-то время я могла не опасаться нападения чудовищ…

На горизонте, приобретавшем морковный оттенок, стояли скелеты сотовых вышек с потухшими сигнальными огнями на верхушках. В небесах висели провода – тихие, мёртвые, бесполезные. А на них сидели вороны – чёрные, тяжёлые, они молча смотрели на меня. На голую девушку с пакетом, бредущую по степи на механических ногах. Я чувствовала их взгляды – внимательные, безразличные. Голодные взгляды, ждущие, когда я свалюсь без сил.

Земля исчезала под ногами, трава мерно шелестела, и, преодолев насыпь, я выбралась на шоссе. Серая лента магистрали петляла меж оранжевых холмов, а я отмеряла метры шагами – и весь мой путь сопровождали тела, разрозненно и нелепо лежащие в стороне от дороги. Смертоносная механическая волна прошла здесь словно божественная кара, не разбирая, кто перед ней. Эта железная чума расчистила мне дорогу. Иронично… Раз уж мне так «повезло», приходилось тащиться дальше. Вперёд, вперёд по пустому шоссе вдоль стальных опор – неизменного маркера цивилизации…

Дорога скрывалась за косогором, а впереди, вывернув колёса и нырнув носом на обочину, стоял седельный тягач. Покрытый пылью, с распахнутой водительской дверью, грузовик был похож на погибшую морскую тварь, вынесенную на берег приливом.

С опаской приблизившись, я заглянула внутрь – никого, – вскарабкалась по подножке и принялась обшаривать салон. Из открытого бардачка на пол посыпались какие-то старые газеты, зарядник, бутылка воды… При виде жидкости я сразу же вспомнила, насколько сильно мне хотелось пить, вскрыла ёмкость и в три глотка наполовину опустошила её. А что это у нас под сиденьем? Монтировка? Увесистая, отлично лежит в руке – такой при желании можно как следует приложить по темени…

Кажется, мне везло. Впрочем, я моментально отогнала эту мысль, чтобы не спугнуть робкую удачу, и стала решать, что делать дальше. Для начала стоило попробовать завести машину…

Под рулём обнаружилась кнопка зажигания, которую я незамедлительно нажала. Ничего не произошло – то ли аккумулятор безнадёжно сел, то ли машине нужна была метка-брелок, которую мне совсем не улыбалось искать впотьмах на прилегающих полях. Даже если я найду её, не факт, что грузовик сможет выбраться из придорожной канавы – уж больно основательно он в неё въехал, так что поездка, очевидно, отменялась.

Тем временем близился вечер, и во весь рост поднимался вопрос ночлега. Оставаться здесь и заночевать в грузовике? Рискованно, сюда могут нагрянуть мертвецы или того хуже – патруль конфедератов. Идти вперёд? Это было меньшим из двух зол.

Но прежде нужно было смазать просохшие детали и собрать пистолет.

Вывалив содержимое пакета на пассажирское сиденье, я выскочила наружу, вскрыла фомкой технический отсек позади кабины и выудила оттуда полупустую канистру машинного масла. Как следует смазав механические детали оружия и попутно заляпав запылившуюся обивку сидений, я принялась за сборку – осторожно, неспеша, периодически оглядывая пейзаж снаружи, за стеклом…

Когда последний элемент занял своё место, я взвесила на ладони единственный оставшийся патрон.

Я не верила в судьбу. Но сейчас, глядя на матовый снаряд, я не могла отделаться от мысли о её чёрной шутке. Я не ждала впереди ничего хорошего. Напротив – с каждым днём погружаясь в окружающую реальность – страшную, безнадёжную, – я знала: однажды, пусть не сейчас, может, не завтра и не следующей ночью… Однажды меня загонят в угол, и я встану перед неизбежным выбором – либо превратиться в безумное голодное чудовище, либо сдохнуть. И эта пуля… Она давала мне возможность совершить мой выбор самостоятельно. В решающий момент она станет моим выходом. Моим последним словом…

С какой-то обречённой лёгкостью на сердце я спрыгнула на землю. Забросив монтировку на плечо, с пистолетом и полупустой бутылкой воды в пакете я топала посреди дороги навстречу багровеющему сполоху заходящего солнца. Ещё один спуск, очередной подъём – и за холмом открылся вид на привольную степь. Далеко впереди проступали тёмные квадратики зданий, оттенённые карминовым заревом – малоэтажный посёлок, мимо которого по касательной пролегало шоссе. Отсюда было видно легковушки, беспорядочно сгрудившиеся на подъездной дороге, уткнувшиеся одна в другую…

По Междуморью горстями рассыпаны десятки таких посёлков. Если держать собственную ферму могли и хотели не все, то свой коттедж по карману был почти каждому. В самом начале колонизации, когда полные воодушевления люди разворачивали на Пиросе бурную деятельность, это место походило на центральную Америку задолго до тотального опустынивания. Жаркий климат, степное раздолье и ровные просторы располагали к размашистому планированию. Лёгкий в постройке дачный домик – каждой семье. Нить одной из многих асфальтовых магистралей, паутиной опоясывающих Междуморье, словно наброшенное на степь клетчатое оделяло – сквозь каждый посёлок. Подвинься, природа, человек пришёл – пришёл надолго…

И где же ты теперь, человек?

Я брела по гниющим останкам цивилизации в сторону двух-трёхэтажных домиков – безжизненных, серых, словно мраморные кладбищенские монументы в лучах заката. Лишь две задачи стояли передо мною – одеться, чтобы пережить прохладную ночь, и поесть, чтобы не упасть без сил где-нибудь в дороге. Больше никаких планов. Никакого будущего…

За белым указателем с красивым названием «Спинетта» в последних сполохах заходящего солнца таяла вдали пустынная улица. Брошенные автомобили, покрытые пыльными наносами, чернели распахнутыми дверями. Где-то во дворе едва слышно поскрипывал несмазанный металл – наверное, колыхались детские качели, на которых теперь качался только ветер. У самого бордюра распласталась женщина в грязном платье – всё та же картина, всё та же рваная рана в спине, из которой торчало оперение механического убийцы. Застигнутые тут и там, на проезжей части и на обочине в самых разных позах лежали тела.

Покрепче сжимая монтировку, я шла посреди дороги и поглядывала по сторонам. Мёртвые глазницы разбитых окон провожали меня немотой, едва заметно колыхая веками занавесок; слепые бельма заколоченных досками оконных и дверных проёмов прятали за собой застоялую тишину, а я углублялась в глотку этого вымершего посёлка…

В какой-то момент ветер стеганул прохладой по голой коже, заставив вздрогнуть, и я поняла – самое время всё же поискать одежду. Первый же выбранный наугад дом – одноэтажный бежевый коттедж с распахнутой входной дверью – встретил меня кромешной тьмой. Мне чудилось, что за мной кто-то наблюдает, и по коже бежали зябкие мурашки. Я ждала, что вот-вот, прямо сейчас из темноты на меня кинется оскаленная багровая пасть… Но вместо этого из чёрной прихожей лишь дохнуло уже знакомым затхлым запахом разложения.

— Если ты там, я проломлю тебе башку, — прошептала я себе под нос и вошла внутрь.

Глаза привыкали к темноте, выхватывая из мрака очертания мебели. Всё здесь было перевёрнуто вверх дном, вещи были беспорядочно разбросаны по полу – тут, похоже, уже прошлись. Либо мародёры, либо мертвецы.

Хозяин тоже был здесь. Он никуда не ушёл – он висел в самом центре гостиной, под потолком, подвешенный за шею, безвольный, как сломанная марионетка. И довольно давно, если судить по запаху. Заставляя себя не смотреть на него, я прошла короткий коридор, вошла в спальню, почти на ощупь добралась до шкафа и распахнула створки. Внутри было полно одежды – шифоновой, кашемировой, шёлковой. Мягкой, женской, насколько я могла определить на ощупь.

Я вывалила всё содержимое шкафа на пол и стала рыться в груде тряпок. Всё было на размер, а то и на два больше. Юбки, кофточки, блузки… Мягкий, воздушный шифон, шёлк – всё то, что я никогда бы на себя не надела. Откопала какие-то леггинсы и просторный джемпер попроще, а в тумбе нашлись чешки. Натянула всё это, чувствуя себя чучелом. Зато теперь хотя бы не холодно… Тут же нашлась холщовая наплечная сумка, куда я кинула бутылку с водой. Подпоясавшись, заткнула за пояс пистолет…

Шарканье… Прямо у порога. Я вжалась в стену, стискивая в руках монтировку, и аккуратно выглянула в коридор.

В проёме входной двери стоял чёрный скособоченный силуэт. Он слегка пошатывался и издавал тихие утробные звуки. Нелюдь… Похоже, кое-кто всё-таки пережил зачистку дронами. До него было метров пять, но он, кажется, меня не замечал. Может быть, почуял что-то, добрался до крыльца по запаху, но теперь потерял след?

Силуэт качнулся, хрипло зарычал и сделал шаг вперёд. Я отпрянула от выхода в коридор, отвела монтировку в сторону и приготовилась к встрече. Прошаркав по доскам, оборванный монстр ввалился в спальню – и я со всей силы всадила железо ему в висок. Раздался звук – глухой, влажный хруст. Тело сложилось пополам, рухнуло, и всё стихло.

Замерев, я превратилась в слух. Снаружи шелестела куцая листва, тёрлась о дощатую стену, где-то на чердаке легонько подвывал ветер.

Только бы снаружи никого не было…

Поправив пистолет за поясом, я прокралась через тёмный коридор и скользнула на крыльцо. На улице не было ни души – лишь пустынная проезжая часть серела во мгле, да распластался мертвец на той стороне дороги. Было уже темно, однако далеко в вышине висел Арденум, заливая скелеты домов и траурный асфальт улиц мертвенно-голубоватым призрачным сиянием…

Здраво решив держаться подальше от середины дороги, я пошла по обочине, по самому её краю, стараясь по возможности прятаться в тени деревьев. Улочка вела меня вперёд, к перекрёстку, посреди которого стоял брошенный седан с открытым багажником. Словно пантера в ночи, вжимаясь в тени, я добралась до угла и затаила дыхание, вбирая в себя каждый звук, каждый шорох.

Кто-то брёл вдали по поперечной улице. Один силуэт… Нет, два. Они просто ковыляли, выписывая зигзаги, словно маятники, соскочившие с оси – слева направо, справа налево… Остановились. Один исчез в придорожных кустах, а другой постоял немного и побрёл дальше – прочь от меня. Движемся вперёд, трусцой, через перекрёсток, вдоль по улице… Молниеносный тихий бросок – и я затаилась в кустах на другой стороне дороги. Оглянулась – никого. Можно идти…

«Совсем одна. Блуждаешь по выжженной пустоши и безмолвно взываешь к ночи, но ответа нет – даже ветер стих…»

* * *

Я двигалась сквозь посёлок под названием «Спинетта», один за другим преодолевая перекрёстки. Завидев впереди бесцельно бродящих заражённых, я ныряла в ближайшие кусты и по широкой дуге, крадучись, обходила мертвецов дворами.

Похоже, ночью их прыть заметно утихала, они вели себя как сомнамбулы, спали на ходу, никак на меня не реагируя. По крайней мере, пока я к ним не приближалась. Возможно, они очень плохо видят в темноте – ведь их глаза залиты кровью полопавшихся капилляров. Или… чем-то иным… В любом случае, ночью передвигаться по улицам оказалось относительно безопасно. И далеко не в последнюю очередь потому, что львиная доля мертвецов в этом городке была выкошена авианалётом…

Я превратилась в один сплошной слух, в зрение, в крадущуюся тень. Потеряла счёт минутам и перестала замечать дома и перекрёстки. Спустя какое-то время посёлок оборвался, асфальт сузился до двухполоски и упёрся в стену тьмы, а дома закончились, отступили, сдав позиции безымянной степи. И в этот момент справа, на третьем этаже большого дома на самой окраине мелькнул тусклый, едва заметный свет. Я присела на корточки у деревянной оградки и стала наблюдать.

То появляясь, то пропадая, робкий свет мерцал в окне башенки, венчавшей дом с массивным крыльцом и верандой при входе. Рядом с башенкой торчала кирпичная труба, окна первого этажа были зарешёчены и закрыты изнутри чем-то очень плотным – ни единой щёлочки не было, ни одной дырочки, – так что дом производил впечатление нежилого.

Я поднялась. Не отрывая взгляда от окошка на третьем этаже, пересекла улицу по диагонали, в сторону крыльца. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом, и на середине моего пути свет в башенке погас. За стеклом мелькнула чёрная тень, и серым полотном окно загородила занавеска. Меня заметили. В доме уже знали – я чувствовала кожей чей-то напряжённый взгляд. Впрочем, меня могли принять за мертвеца и затаиться, как наверняка уже делали многократно. Меня беспокоило лишь одно – только бы по мне не стали стрелять…

Вот и крыльцо – высокое, основательное. Дом – крепость из красного кирпича. На оградке стояли цветочные клумбы – земля была совсем сухая, разноцветные увядшие лепестки скукожились, как сгоревшие мотыльки, и уже вот-вот собирались опадать. В углу, под вьюном стояла деревянная скамья. Посреди крыльца возвышалась мощная стальная дверь с глазком, а узкие витражные окошки по бокам были забраны сантиметровыми решётками.

Сделав глубокий вдох, я постучала костяшками мехапротеза по двери. Звук был звонкий, хорошо слышный и снаружи, и внутри.

Тишина. Такая густая, что в ушах начинало звенеть. И сквозь этот звон я почти слышала чьё-то частое дыхание за дверью.

Ещё пара ударов – вновь безответных…

Постояв у двери, я отошла и присела на ступеньки, и тут же прошедший опустошительный день дал о себе знать – заныли все мышцы тела – плеч, живота, бёдер, шеи. Подкатило голодное изнеможение.

— Пожалуйста, уходите, — раздался приглушённый голос на чистейшем русском языке.

Детский. Девичий. И после паузы, ровным, без дрожи тоном она добавила:

— Или я позову папу. У него есть ружьё.

— Я не могу, мне некуда идти, — честно ответила я. Чуть помедлила и попросила: — Да, позови родителей, пожалуйста.

В ответ – молчание. Девочка не ушла. Она стояла за дверью и водила тонкими пальчиками по кожаной обивке – вверх-вниз, вверх-вниз…

Откуда я это знала? Скрип кожи, едва слышный сквозь сталь… Я почти слышала его, почти чувствовала, а воображение дорисовывало картину.

— Ты одна в доме? — спросила я, и вновь молчание было мне ответом.

Минуты тянулись, как смола. Арденум постепенно переползал с одной стороны улицы на другую, а я легла на спину, на доски, подложив под голову руку, и прислушивалась к пустоте внутри. Мысли окончательно разбежались, оставив после себя лишь свинцовую усталость в пустой голове.

— Вы хороший человек? — тихо спросил голос из-за двери, и я поперхнулась от неожиданности. — Вы русская, но папа сказал – открывать дверь можно только хорошим людям.

Прокашлявшись, я замерла и вслушалась в окружающий мир – где-то в кустах трещал сверчок. Только сейчас, отвлёкшись от биения собственного сердца, я это заметила.

— Я не знаю, — сказала я наконец. — Откровенно говоря, я совершила ужасно много плохих поступков… Я не могу сказать, что я хороший человек. О таких вещах можно судить только со стороны.

«Со стороны я выгляжу монстром», — подумала я. — «С холодным железом вместо тёплого тела, за версту воняющая смертью, с одной пулей на весь мир… Для этой девочки я могу быть единственным шансом – или смертельной угрозой. И от моего следующего слова зависит, какая из этих двух правд станет реальностью».

— Папа сказал, что скоро вернётся, — невпопад сообщил голос.

— Ну что ж, я могу подождать, — пожала я плечами, с трудом подавив зевоту. — Мне теперь некуда спешить, у меня в распоряжении всё время мира. Я просто буду сидеть тут, пока…

Шорох кустов поодаль заставил меня насторожиться. Подобрав под себя ноги, я нащупала монтировку и аккуратно выглянула из-за дощатой балюстрады. Через дом от кустов отделился тёмный силуэт и, пошатываясь, заковылял по тротуару в мою сторону.

Я спустилась с крыльца и изготовилась к встрече. Порыв ветра подтолкнул чёрную фигуру в спину и швырнул мне в лицо волну застарелого запаха испражнений, будто предупреждая о том, с кем я имею дело. Сделав десяток неуверенных шагов, существо заскрипело, вытянуло вперёд крючковатые руки и устремилось на меня…

Размашистый удар монтировки в район грудины, следом – второй куда-то в шею – и мертвец рухнул оземь.

В свете луны я увидела старика – слабого, истощённого. Он рычал, бешено крутил чёрными глазами и барахтался на брусчатке, тщетно пытаясь подняться. Мой удар точно сломал ему пару рёбер. Будь он человеком, единственным его желанием было бы поскорее отправиться в больницу, но это существо с завидным упорством пыталось подняться и не могло – просто потому, что ослабленный организм не позволял.

Идеальный солдат. Не чувствует боли, не знает страха. Горизонт планирования – всего лишь два действия: дотянуться и укусить. Научи эту тварь пользоваться оружием – и любая вражеская армия обречена на поражение. Странная мысль вползла в голову: а что, если для лаборатории доктора Адлер даже зачистка Пироса была побочным продуктом? Что, если её главный эксперимент только начинался?..

Посильнее размахнувшись, я прицельным ударом в голову прикончила несчастное создание и устало вернулась на крыльцо. Вдалеке по улице рассеянно бродила ещё одна тень. Влево, вправо… Влево – и куда-то в заросли, из поля зрения.

Позади раздался щелчок – металлический, чёткий. Затем второй – и вновь повисла давящая тишина, теперь уже прерываемая тяжёлым шарканьем в отдалении. Кто-то приближался. Обернувшись, я увидела всё ту же закрытую дверь. Поднялась, подошла, взялась за ручку и толкнула от себя. Дверь со скрипом отворилась.

Посреди тускло освещённой прихожей стояла девочка – растрёпанная, в пижамном костюме и мохнатых тапочках. Обеими руками она держала кухонный нож, кончик которого смотрел прямо мне в живот. Она глядела исподлобья тёмными впадинами – настолько сумрачен был её взгляд, что я не могла различить глаз.

— У вас есть вода? — глухо, сипло, совсем не по-детски спросила она.

— Да, немного есть. — Я аккуратно вынула из сумки бутылку и протянула ей. — Вот…

Не выпуская ножа, она схватила бутыль, с силой открутила крышку и залпом выпила всё до дна. Я слышала стук горлышка о её зубы. А позади, с улицы доносилось шарканье и хриплое дыхание. На брусчатку перед крыльцом наползла тень.

— Закройте! — Голос девочки сорвался в визгливую команду, и я тут же захлопнула входную дверь.

Щёлкнул тяжёлый запор, задвинулись щеколды. И тут же в дверь глухо, с мясным шлепком, ударилось что-то. Девочка, крадучись и не спуская с меня глаз, всё так же с ножом в руке обогнула меня, прикрыла внутреннюю деревянную дверь, завесила её толстой мохнатой шторой и вернулась на место. Только теперь я заметила царапины – ими были покрыты её руки, лицо. Свежие и не очень – она буквально вся была исцарапана.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Алиса.

— Меня зовут Лиза. — Я протянула живую руку навстречу лезвию ножа. — Давай знакомиться?

Девочка немного помедлила, поглядела на протянутую ладонь и неуверенно опустила клинок. Пожала – её рука была холодной, липкой от пота и мелко дрожала.

— Сколько тебе лет, Алиса?

— По-пиросиански или по-земному? — глухо уточнила она.

— Пожалуй, по-земному будет удобнее.

— Восемь. А по-местному тринадцать с половиной.

«Восемь лет… Всего восемь – и уже такие глаза. По-земному, говоришь? Да тут каждые сутки длятся год».

— Где твои родители?

— Папа сказал, что скоро вернётся, — вновь повторила она, развернулась и решительно направилась из прихожей в глубь дома.

Снаружи по двери зашуршало – вяло, словно сухие листья, гонимые ветром по асфальту. Я аккуратно прислонила монтировку к стене, повесила сумку на крючок для одежды, кинула внутрь пистолет и прошла в гостиную.

Алиса, судя по звукам, орудовала на кухне, а я оглядывала помещение. Было чисто, прибрано, гостиная, куда падал приглушённый свет, дышала скромностью и вкусом. Хозяин дома любил хорошее дерево – крепко сбитые массивные полки были уставлены деревянными фигурками слонов, карикатурных человечков и даже моделями древних парусников. За стеклом продолговатого шкафа виднелись разноцветные корешки книг, а два широких окна были наглухо забиты мощными досками – вдоль и крест-накрест. К изоляции дома подошли со знанием дела, и всё это – вдобавок к толстым решёткам снаружи.

По полу был расстелен благородный ковёр, на котором расположился основательный стол и полдюжины стульев. А вот и хозяин дома – огромный мужчина под два метра ростом улыбался мне с фотографии. Вот он держит на плече счастливую девочку, а здесь, на другом снимке расположилась целая семья – глава семейства с дочерью и женой, а рядом, очевидно, дедушка с бабушкой. Спокойные и уверенные лица. Уверенные в завтрашнем дне…

Из кухни появилась девочка с двумя тарелками. Подошла к столу, аккуратно, даже несколько манерно поставила тарелки напротив стульев, положила пару ложек и взгромоздилась на одно из сидений. Она молчала, нахмурившись, и смотрела на меня немигающим взглядом. Её глаза, пронзительно-голубые, с сеткой красных прожилок, были неестественно взрослыми. Маленький рот с обкусанными губами был сжат в упрямую ниточку.

Робко улыбнувшись, я села и взяла ложку. На тарелке лежала какая-то волокнистая масса вперемежку с зелёным горошком, и пока я пыталась угадать происхождение мяса по запаху, девочка сказала:

— Это говяжья тушёнка.

И в эту секунду я ощутила, как желудок буквально переваривает сам себя – ведь я с утра ничего не ела, а если учесть последовавшие приключения, можно считать, что и с предыдущего вечера. Отбросив в сторону стеснительность, я накинулась на тушёнку с горохом, которая показалась мне лучшим деликатесом на свете, и благодарный желудок отозвался тёплой, почти болезненной судорогой.

Алиса тем временем вяло ковырялась ложкой в своей тарелке. Посмотрела на меня. Затем на настенные часы – была почти полночь. Встала из-за стола, пододвинула свою тарелку ко мне и отрывисто проговорила:

— Ешьте, вы голодная, вам нужны силы. — В её голосе сквозила не детская щедрость, а холодная, выстраданная логика выживания – сильный должен есть, чтобы защитить слабого. — А я не хочу есть, к тому же мне давно пора спать.

С этими словами она бесшумно соскользнула со стула, тенью шмыгнула мимо меня, и по лестничным половицам едва слышно заскрипели удаляющиеся шаги. Меня, вонючую незнакомку, она уже записала в «сильные», и от этой мысли стало одновременно тепло и невыносимо горько.

Я быстро прикончила вторую порцию, взяла обе тарелки и проследовала в кухню.

Здесь царил бардак. Не хаос разрушения, а причудливая детская система, логику которой мог понять только её создатель. Целые башни из мисок, кастрюль и тарелок вразнобой были сложены на полу возле плиты, на которой стояла ещё одна башенка из сковородок с чем-то пригоревшим. Очевидно, девочка пыталась что-то готовить самостоятельно.

Вдоль заколоченного окна выстроилась шеренга мультяшных пластилиновых фигурок, на столе – целая дюжина открытых детских книжек с картинками подпирала робкую пирамидку разнообразных банок с консервами. В раковине была свалена огромная гора немытой посуды, и на всё это с кухонного стола взирала огромная плюшевая черепаха. Её стеклянные глаза были полны молчаливого укора.

Я поставила рядом две тарелки и крутанула водяной кран – ничего. Ни горячей, ни холодной. И эта часть цивилизации – централизованное водоснабжение – предсказуемо приказала долго жить. Распахнув холодильник, я обнаружила там аккуратно расставленные пустые банки из-под тушёнки и консервированных овощей. Рефрижератор работал – видимо, девочка догадалась сложить туда пустые банки, чтобы они не воняли.

Я кивнула черепахе, как сообщнику по несчастью, покинула кухню и отправилась по лестнице прямиком на второй этаж. Во всём доме горел приглушённый свет – где-то неподалёку, видимо, находился автономный источник энергии. По стенам в коридоре были развешаны рисунки – птички, бабочки, зверюшки, голубое небо и зелёная трава. Вкривь и вкось, кое-как они держались на пластилиновых лепёшках.

Двери в комнаты были открыты. Заглянув в кабинет – столь же добротный и основательный, как и гостиная, – я увидела изящный камин и услышала странный, совершенно неуместный звук. Что-то тихонько позвякивало из черноты дымохода, и я подошла поближе. Прислушалась – тонкий звук был похож на перезвон колокольчиков, успокаивающий, убаюкивающий. Треньканье звучало будто из другого мира – из того, что остался в прошлом. Там мамы гуляли с колясками, а дети смеялись, тянулись к солнцу пухлыми ручонками, щупая колокольчики на коляске, изучая их, удивляясь новым звукам – таким тихим и деликатным. Там щекотало в носу от запаха свежескошенной травы, а не от трупной вони…

И от этой мысли горло внезапно сжалось. Слабость накатывала волнами вместе с тоской по живым людям, по простому человеческому быту.

«Перестань думать», — через силу приказала я себе. — «Ты просто на грани. Очень устала, вымоталась, но нашла укрытие. И здесь есть другой живой человек. Держись за это. Всё остальное – не сейчас».

Смахнув предательскую влагу с ресниц, я прошлась по коридору и заглянула во все комнаты. Все три спальни, включая детскую, пустовали. Алисы нигде не было – наверное, она ушла в башенку, на третий этаж.

Я выбрала ложе попросторнее, скинула с себя одежду и рухнула на бескрайнюю, холодную двуспальную кровать. Не помешало бы помыться – волосы всё ещё отдавали сладковатым зловонием, но я почти сразу закрыла глаза и забыла обо всём. Сон накрыл меня с головой, и я провалилась в небытие, будто выброшенный инструмент, у которого наконец окончательно села батарея…

… — Нам нужна вода, — прозвучал детский голос над самым моим ухом, и я от неожиданности села на постели.

Девочка замерла рядом с кроватью – серьёзная, исцарапанная – и сверлила меня немигающим напряжённым взглядом, а рядом с ней на ковре стояли два жестяных ведра.

— Где мне её взять? — мой голос был хриплым ото сна.

— В колодце, — она мотнула головой в сторону окна. — Я бы сама, но первое правило – не выходить из дома.

Я поднялась с постели, аккуратно сдвинула занавеску и выглянула наружу, в пустой двор. Куцые деревья кидали разлапистые тени на пожухлую траву. За окном вовсю разгорался день – скорее всего, время уже ближе к полудню. Определённо, я поспала от всей души, и к тому же выспалась. Давненько такого не было.

— Далеко колодец?

— Через три дома, — последовал ответ.

Начинался новый день, и мне предстояло сделать вылазку из нашей крепости, чтобы найти воду, и мысль о выходе наружу заставила похолодеть кожу. Мягкая постель за ночь придавила кошмары, но не вытравила их. Они осели в мышцах тяжёлым свинцом, а на нёбе всё ещё оставался привкус – сладковатый, пахнущий разложением. Однако выбора не было – без воды мы тупо сдохнем.

— Ну что ж, в таком случае присмотри за мной отсюда, — сказала я, и голос прозвучал слишком громко в тишине спальни, с фальшивой нотой бравады…

Влезая в чужие штаны, я поймала себя на мысли: ткань на внутренней стороне бедра потёрта – хозяйка, наверное, много ходила. Или бегала…

Я прильнула к дверному глазку. Ничего, кроме размытого света. Прислушалась. Тишина – густая, как вата в ушах после взрыва. Ни шарканья, ни хрипов. Только звон на периферии сознания – как тот, что стоял вчера после непрерывного грохота «Слепня».

Сталь ручки была ледяной, и стоило больших усилий решиться и провернуть её. Наконец, с монтировкой наперевес я приоткрыла входную дверь. Щель яркого света резанула по глазам, заставив прищуриться, и я вышла на крыльцо.

Было пустынно и тихо, лёгкий ветерок доносил еле заметный запашок гари и эхо далёких выстрелов, которые отсюда казались лёгкими постукиваниями по деревяшке. Солнце припекало, где-то чирикала птица. Идиллию портили лишь выбитые окна напротив да грязный труп с пробитой головой, валявшийся у крыльца.

— Папа прятал их, чтобы я не видела, — раздался голос позади меня – Алиса, как водится, подошла совершенно бесшумно и стояла в дверном проёме. — Но я подсматривала из окна, как он уносил их в соседний двор.

Я взглянула на девочку, а та поспешно добавила:

— Но я не нарушала второе правило и не раздвигала шторы. Я только через уголок подглядела.

Значит, уносил тела в соседний двор? Хоронил их, наверное, чтобы не валялись вокруг дома, не портили вид из окна и не воняли, заветрившись на солнцепёке.

— Поддерживать чистоту – дело правильное, — согласилась я.

Отец старался для своей принцессы, как мог. Что ж, раз уж здесь так повелось, то кто я, чтобы нарушать традиции? Придётся немного потаскать тяжести…

Ещё раз оглядевшись по сторонам, я ухватила мертвеца за руки и поволокла его, неожиданно тяжёлого для своей комплекции, по придомовой дорожке во двор. Укрытая тенью соседнего дома с заколоченными окнами и аккуратным штабелем досок вдоль стены, я протащила труп сквозь двор и прямо за домом обнаружила аккуратное кладбище.

Полтора десятка холмиков теснились рядышком. В изголовье каждого – обрезок доски с именем, выведенным фломастером. Мэган, Стюарт, Эсперанса, Энрике… Значились и даты – все за последний месяц. Соседи? Друзья? Случайные попутчики в этом недружелюбном мире?

Под стеной дома лежала лопата – старая, ржавая, с потрескавшейся краской на черенке. Прикинув место, я вонзила штык в землю. Копать этот каменистый грунт оказалось почти невозможно – поэтому я долбила. Каменистая почва скрежетала, отдаваясь в костяшках пальцев живой руки. Каждый удар сопровождался коротким, яростным выдохом.

Нет, это не могила. Это яма – для всего этого дерьма. Для Альберта с его «ящиком Пандоры». Для Рамона, чей последний взгляд, который я так старательно пыталась забыть, вновь жёг веки. Для этой треклятой планеты, что сожрала сама себя…

Земля сопротивлялась, цепляясь за железо, будто не желала принимать новую порцию смерти. Меня хватило лишь на полметра – глубины, достаточной, чтобы спрятать от глаз, но не стереть из памяти.

Неподъёмное тело грузно сползло в яму и ударилось о дно со знакомым тяжёлым шлепком. Звуком из вчерашнего кошмара, с которым в котлован валились ожившие мертвецы. Желудок ёкнул, но руки уже работали сами – загребали лопатой комья, швыряли их вниз, закидывали, заваливали. Быстрее. Чтобы не видеть, чтобы не слышать. Чтобы закопать этот звук, этот запах, эту чудовищную гримасу на лице, на месте которой когда-то была улыбка…

Стоя у свежей, слишком мелкой могилы, я переводила дух, и в голову полезла вычитанная когда-то в старинной энциклопедии история. Давным-давно, полтысячи лет назад, когда в земной Европе бушевала чума, тела умерших лежали прямо на улицах вот точно так же, как сейчас, отравляя инфекцией всё вокруг себя. Именно тогда люди вывели рассчитанную из санитарных соображений глубину в шесть футов – то есть в два метра. Считалось, что на такой глубине тела не будут вымыты дождями, звери и птицы не смогут их выкопать, а продукты разложения не попадут в грунтовые воды. Наверное, по-хорошему стоило бы сделать всё по науке… однако, я вообще изначально шла за водой.

Где там вёдра-то…

Я вернулась к крыльцу, подобрала ёмкости и монтировку и вдоль самой окраины посёлка направилась в сторону, указанную девочкой. Один дом, другой, третий… Из-за угла, словно чёртик из табакерки, выскочил заражённый. Рычащая пасть бросилась вперёд, и вёдра с грохотом полетели на землю. Рефлекс сработал быстрее мысли – прыжок назад, размах, и монтировка со всего маху врезалась в висок. Треснула кость, существо дёрнулось и рухнуло в пыльную колею…

Девочка не обманула – впереди, за изрядно разросшимся сорняком виднелся почерневший от времени барабан, закреплённый на паре досок. Не теряя времени, я устремилась прямо туда. Опасливо оглядываясь по сторонам, открыла крышку и принялась вращать ручку, раскручивая цепь. В тёмной гулкой глубине о воду плеснула кадка, наполнилась тяжестью – и с некоторым усилием ручка пошла в обратном направлении.

Бадья появилась на свет. Аккуратно, стараясь не пролить ни капли, я перелила её содержимое в своё ведро, долила остаток во второе и собралась было уходить, как вдруг за спиной отчётливо щёлкнуло, и раздался мужской бас:

— Ты кто?

Метров с десяти в меня смотрело круглое чёрное отверстие ствола. Над ним – заросшее курчавой бородой лицо. Плотный, приземистый мужик держал помповое ружьё от бедра опытным, привычным хватом. Во взгляде – не испуг, а расчётливость. Рядом, на земле стояло пластиковое ведро.

— Меня зовут Лиза, — сказала я, и имя упало в тишину, как капля в песок – не оставив и следа. Он даже не моргнул.

— Я тебя не знаю. — Его голос был низким, сиплым.

Взгляд, тяжёлый и подозрительный, медленно пополз от моих ног вверх, надолго зацепился за биотитановый мехапротез руки, затем задержался на груди – как на объекте, оценивая объём. Он облизнул губы – сухой язык мелькнул в бороде.

— Я не местная. Вчера вечером забрела в ваш городок, спасаясь от монстров.

— И откуда ты пришла? — прозвучал вопрос.

— Из Микасы, это к западу от Ла Кахеты, — решила я соврать.

— Далековато забралась… А тут где остановилась? В гостинице на площади? — Крепыш криво усмехнулся одной ему понятной шутке.

— В большом доме на въезде в город, тут рядом.

— Дом кирпичный? Номер два по Морской улице?

Я кивнула, и что-то сверкнуло в его глазах. Теперь я для него была не просто чужой, но объектом, привязанным к известной точке на карте. Он нахмурился, ствол его ушёл чуть в сторону, нацелившись в пустоту за моей спиной. Расслабленность его была показной, театральной.

— А где этот… охотник? Давно его что-то не видать.

Охотник? Наверное, он имел в виду отца девочки. Того самого, который «сказал, что скоро вернётся». Я замешкалась на долю секунды – и этого было достаточно. Его лицо расплылось в ухмылке – не добродушной, а торжествующей. Он всё понял.

— Значит, ты его не встречала. И дома его, стало быть, нет.

Секунду спустя он повесил оружие на плечо, деловито, поступью хозяина подошёл вплотную и поставил ведро на грунт. Взгляд снова скользнул по мне – теперь это был взгляд оценщика, составляющего опись имущества. Дом. Запасы. Ребёнок. И женщина с механической рукой, которая может работать или…

— Я набрела на их дом, — сказала я, — и там была девочка.

— Ага, ясно, ясно. — Поплевав на руки, он взялся за ручку барабана. — Ну, иди. Она, наверное, по тебе уже соскучилась.

Фраза прозвучала, словно указание: «Иди и жди. Я теперь знаю, где ты. И знаю, что вы с девчонкой одни».

— Да, я пойду. А вы будьте аккуратнее. — Я указала рукой в сторону поля, где поодаль поверх высокой травы качались на шарнирах две головы. — Вон та парочка, кажется, идёт сюда.

— Зоркий глаз, — усмехнулся мужчина и приналёг на рукоятку. — За меня не беспокойся, у меня полтора десятка патронов. Хватит на всех…

Обратный путь я проделала в напряжённом ожидании выстрела в спину, но его не последовало. Наконец, крыльцо. Я уже занесла руку, чтобы постучать – и дверь сама распахнулась, а я чуть не влетела внутрь. Алиса впустила меня и тут же заперла дом.

Через минуту она жадно упивалась прохладной водой, а я разогревала кастрюлю на электроплитке. Нужно было помыться – и отмыть девочку, которая, судя по всему, не видела мыла уже как минимум неделю…

* * *

Мы привели себя в порядок с почти религиозным тщанием. Теперь, чистые и пропахшие мылом, мы сидели на заправленной кровати на втором этаже. Банный халат был мягким, мокрые растрёпанные волосы тяжело ниспадали на плечи, а я расчёсывала русую шевелюру Алисы. Она говорила – негромко, задумчиво. Мне даже не нужно было ей отвечать. Она хотела, чтобы её просто кто-нибудь послушал – и я слушала.

… — Очень долго работала сирена. С самого утра и до вечера. Кто-то из соседей сел в машину и уехал, но некоторые остались дома. Когда сюда пришли первые больные, папа уже заколотил окна… Вообще-то, у нас давно стоят решётки на окнах, поэтому соседи решили, что у нас дома будет безопаснее.

— Да, твой папа, кажется, многое предусмотрел, — тихо согласилась я.

— Иногда чужие люди, которые ходили мимо, стучались в двери, кричали, — продолжала девочка. — Многие называли папу плохими словами и требовали их впустить. А папа не хотел никого впускать. Я спрашивала, почему, но он не сказал. А потом мы всё время жили вдвоём, и я скучала по маме. Рядом ещё оставались соседи. Дядя Джордж из дома напротив остался, но заболел. Он ничего не говорил. Просто… стучался в дверь…

— А где твоя мама? — вклинилась я в монолог.

— Она в больнице. — Спутанный клок волос под гребешком треснул, Алиса болезненно замерла, напряглась на секунду. — Когда всё началось, папа запер меня дома и поехал за ней, но туда его не пустили полицейские. Сказали, что в больницу свозят раненых, но там что-то случилось, и теперь она под оцеплением… Он вернулся домой, а потом поехал опять, а когда снова вернулся, был очень огорчён. Сказал, что маму куда-то увезли, но не сказали – куда. Никого не пускал в дом, даже сам не выходил. А потом, через много дней он сказал, что можно открывать дверь, но только хорошим людям – это третье правило… И он стал ходить на улицу. А хорошие люди были. Интересные, добрые. Двое – дядя и тётя, молодые. Был ещё одинокий священник и большая семья. Они все через некоторое время уходили – говорили, что пойдут домой. Или туда, где безопасно. А мы с папой оставались.

— А твой отец… Он давно ушёл?

Алиса не ответила. Повисло тяжёлое молчание, и я стала заплетать косу – аккуратно, неспеша. Локоны ложились на спрятанные под банным халатом плечи. А ещё под ним были спрятаны ссадины и царапины, которые я видела, пока мыла ребёнка. Ими было покрыто почти всё тело – руки, бока, живот, бёдра и даже лицо. Она сама всё это делала с собой в течение времени, проведённого в полном одиночестве. Наверное, когда всё очень-очень плохо, физическая боль – единственный способ напомнить, что ты всё ещё жив. Что у тебя есть тело. Что есть контроль хоть над чем-то.

— Чем ты занимаешься здесь? — спросила я.

— Играю с игрушками, рисую. — Она пожала плечами. — Иногда читаю, слушаю радио. Моя комната наверху, я почти всё время там. Раньше, пока была вода, я поливала цветы.

— Говоришь, здесь работает радио? — задумчиво протянула я.

— Да, хотите включу?

— Конечно.

Алиса сорвалась с места и устремилась в коридор. Грохот шагов по лестнице, минута терпеливого ожидания – и вот она уже влетает обратно, сжимая в руках небольшой радиоприёмник. Включила его, нацепила на ухо «пуговицу» переводчика и принялась прокручивать диапазон частот. Затем сообщила:

— Вот здесь тётя что-то рассказывает, но я не понимаю, о чём она говорит, хотя перевод есть.

Шипение помех – словно где-то на берег накатывались холодные, пенные волны. И приёмник ожил. Женщина вещала глубоким, утробным голосом, растягивая слова, словно вкушая их:

… — готовы в невинности встретить нашего славного Короля… И эта готовность есть в нас. Она есть в ваших потаённых окнах. И вы осознаете – нужно понять это, сродниться с этой мыслью. Это потребует внимания к мелочам. Это потребует безгрешной жизни. Это потребует эмоций и самоотверженности. Это потребует смерти – и только Бог сможет даровать это. Вы бессильны пойти против семени Господня… И таков путь сквозь Его великие коридоры – путь через коридоры к Его совершенству. Коридоры, через которые шли пророки, через которые проникали они, ведомые ури͐мом и тумми͐мом в это великое море тьмы…

Женщина сделала паузу, затем продолжила несколько изменившимся голосом – глухим, идущим будто со дна, из-под толщи спёртой, мёртвой волны. Какая-то пугающая, мечтательная нежность постепенно окутывала комнату, я почти слышала скрипичный смычок, ведомый этим голосом сквозь тьму:

… — И я проникла в эти коридоры и прошла сквозь последний из них, прошла через тёмные серпантины туда, где Они сидели, где Они были и есть… И когда вы проникнете к высшему Господу, вы уверуете в то, что лишились рассудка, что сошли с ума… Но я говорю вам – если вы войдёте в эту тайную дверь и погибнете ради природы Его, вы проникнете в эту тьму… Многие мужчины и женщины были помещены в дом скорби, когда это случилось с ними. И они до сих пор находятся там, их считают безумцами, но они увидели то, что есть на самом деле…

От этого голоса, от этих слов по коже ползли ледяные мурашки. Это был не бред – но отчёт. Отчёт души, прошедшей через то, куда не должен заглядывать человеческий разум. В её словах о «коридорах», «тьме» и «Них» звучало слишком знакомое эхо. Эхо того, что рассказал Созерцающий, эхо пустоты, что была вместо глаз у Эмиссаров.

Она не лгала и не выдумывала. Она описывала. И в этом было столько искреннего, святого ужаса, что мой собственный страх перед мертвецами показался детской сказкой. Это был страх следующего порядка – страх перед тем, что корёжит не тела, а сами смыслы. Но, что ужаснее всего, в её словах о «доме скорби» и «безумцах» я услышала не осуждение, не сочувствие и даже не само безумие, а горькую гордость избранницы.

Мне стало физически плохо.

— Это страшно, — тихо сказала я, и эти слова были мольбой – о том, чтобы Алиса никогда не поняла, о чём идёт речь. Чтобы этот вирус трансцендентного безумия не добрался до её детской, выстроенной на правилах вселенной.

— Вы понимаете, что она говорит? — спросила Алиса.

— Нет, — соврала я. — Я понимаю слова, но смысла в них нет.

— А где ваш переводчик? — девочка принялась заглядывать мне в ухо.

— Он у меня в голове, — сказала я. — Встроен.

— У вас так много всего встроенного, — констатировала Алиса.

Она вновь сменила частоту – и я вздохнула с облегчением. Дальше были только помехи, под тонкими пальцами девочки приёмник пробежал сквозь весь диапазон и вернулся к самому началу.

— И это… всё? — спросила я, с содроганием прокручивая в голове слова, провозвещавшие апокалипсис и страшный суд. — Всего одна радиостанция?

— Были ещё две, — сообщила Алиса. — Дядя говорил о погоде, передавал какую-то служебную информацию, рассказывал странные и интересные истории из жизни. А ещё работала музыкальная волна. Там крутили красивую музыку. Хорошую. Вот… — Щелчок, лёгкое движение пальчика – и снова одни помехи. — Но вчера они обе перестали работать.

Значит, это была вышка повстанцев. Какая простая человеческая доброта – дать людям хоть крохотную отдушину в этом аду… Пожалуй, останься я в одиночестве в компании радио-проповеди хоть на день – я наверняка свихнусь.

— Зато у меня есть колокольчики. — Алиса посмотрела на меня, и впервые уголки её глаз дрогнули в подобии улыбки. — Когда дует ветер, они всегда звенят. Папа повесил их в печной трубе, чтобы я не слушала больных.

— Больных? — переспросила я.

— Да, он так называл тех, кто… Ну, поменялся…

Как много зависит от выбранного слова… Для меня они были ходячими трупами, а Алиса считала их «больными». Теми, кто ещё способен на исцеление.

— Ты хочешь чем-нибудь заняться? — спросила я, переводя тему. — Например, поиграть. Какие у тебя есть игры?

— Давайте, — тут же оживилась Алиса. — У меня очень много всяких игр. Есть настольные, конструкторы, пластилин… Даже игровая приставка, но она мне уже надоела – одной играть скучно…

Девочка вприпрыжку направилась к винтовой лестнице на третий этаж, и я последовала за ней. Лестница привела нас в полутёмный детский рай в пастельных тонах, с наглухо завешенными окнами. Двухэтажная кровать с письменным столом под самым наклонным окном вызвала у меня щемящий, почти физический приступ зависти к этому безвозвратно утерянному детству.

Книжные полки были уставлены сказками, энциклопедиями и сувенирами, целый стеллаж буквально ломился от кукол и игрушек, а по полу протянулась извилистая железная дорога с многочисленными строениями из разнообразных конструкторов.

— Будь у меня в детстве такая комната, я бы отсюда не вылезала, — мечтательно протянула я, глядя на полдюжины глобусов, висящих под купольным сводом башни.

Вокруг люстры-воздушного шара с каким-то животным в люльке был развешен весь Сектор – оранжевый Пирос, цветущая салатовая Кенгено, пёстрая Земля, сетчатый оливково-голубой калейдоскоп Каптейна, синяя Цикония и даже Джангала. Я даже различала какие-то обозначения, чёрными стежками нанесённые на шарики.

— Их можно опустить, а ещё в них есть подсветка, — сказала девочка, мигом оказалась у стола и нажала одной лишь ей известную кнопку.

Планеты загорелись изнутри, проявляя мельчайшие детали рельефа. Их мягкий свет почти согревал комнату. Кенгено бесшумно спустилась и зависла у меня перед глазами.

Вот он, родной край… Симерийская равнина, кристальные озёра, вечная весна… Всё это было теперь лишь красивой картинкой на пластиковом шаре. Где-то прямо над ним, в точке, которой не могло быть на этой безупречной модели, должно быть чёрное пятно. Пятно чёрной сферы, стирателя, «жнеца». Пятно, которое съело моё детство, мой дом, всё, что было до боли, до мести, до этого бесконечного падения.

Рука – живая, новая, чужая – сама потянулась, чтобы схватит этот шарик, сорвать с лески и обрушить на пол. Стереть эту идеальную ложь.

Я с силой сжала кулак и спрятала его за спину. Челюсти свело так, что заныли зубы. Комок, горячий и колючий, подкатил к горлу.

— Вам нравится? — спросила Алиса с ноткой гордости, глядя, как я рассматриваю её сокровище.

— Безумно, — выдавила я дрогнувшим голосом.

Честно? Это была самая бесчестная и самая необходимая ложь за последние сутки. Я грубо оттолкнула воспоминания, будто отшвырнула паука, и с напускной бодростью спросила:

— Итак, во что будем играть?

— Давайте в «Каркассон»! Умеете?

— Нет, но я быстро учусь. — Я подмигнула ей, а она уже тащила из-под кровати цветастую коробку…

* * *

Я забыла обо всём. Часы пролетали незаметно, и с четвёртой попытки мне удалось вырвать победу, хотя Алиса с самого начала умело расставляла на полях своих крестьян, что в итоге и давало ей решающий перевес в конце партии. Здесь были чёткие правила игры, понятные ходы, измеримая победа – и эта простая, картонная логика была наркотиком, единственной дозой нормальности в расползающемся по швам мире.

Закончив подсчёт очков, Алиса стала перемешивать картонные квадратики, а я размяла затёкшее тело и подошла к окошку, чтобы хотя бы приблизительно оценить, сколько прошло времени. Аккуратно приоткрыв уголок занавески, я выглянула наружу. Мю Льва привычно занимала самую середину небосклона.

Взгляд мой сдвинулся в сторону, поверх двухэтажных домов, и игра тут же закончилась. Реальность вломилась в комнату, как незваный гость – тупой, неотвязной тяжестью в грудной клетке.

Вдалеке, над россыпью крыш возвышалась единственная в посёлке пятиэтажка, а за ней из-под земли вставала косматая стена чёрного дыма, проглотившая полнеба. Трудно было определить, насколько далеко был дым, но одно я могла сказать с уверенностью – он был ближе и обширнее, чем вчера. За ночь огонь подобрался к окраине Спинетты.

— Что-то горит, — с тревогой в голосе сказала Алиса, бесшумно возникая рядом.

— Лес горит, — коротко сказала я. — Огонь перекинулся на степь. Я не думала, что он дойдёт сюда так быстро.

— Его некому тушить, — констатировала Алиса с пугающей для ребёнка рассудительностью. — Что мы будем делать, если он дойдёт сюда?

— Пока не знаю. — Мой взгляд скользнул по двору и зацепился за неприметную серую пристройку у жестяного забора. — Скажи, а у твоего папы не было машины?

Алиса на секунду замялась и отрицательно помотала головой.

— А тот гараж на краю участка – он разве не ваш? — Сквозь стекло я показала пальцем на укрытый тенью бокс.

Она промолчала. Молчала слишком долго.

— Ты не доверяешь мне? — Я поймала её взгляд, полный сомнений и старой боли. — Мне можно доверять.

— Все так говорят. — Её голос был тише шороха. Пауза. — Кто-то взломал гараж и унёс папины вещи. Я видела из окна.

— Дай мне посмотреть. Я понимаю, мы чужие, но сейчас нам нужно держаться вместе. Чтобы выжить.

Она смерила меня взглядом, который, казалось, видел всё – обман из прошлого, страхи из будущего. Коротко, едва заметно кивнула – и метнулась к люку…

* * *

Переодевшись и получив от Алисы связку ключей, я крадучись обогнула дом и подошла к серой коробке с подъёмными воротами.

Навесной замок был сломан и валялся в пыли. Внутри, в полумраке, стоял огромный трёхдверный джип на высоченных колёсах, с тентованным верхом. «Райно». Носорог. Массивный хромированный кенгурятник, вседорожные шины с агрессивным протектором – машина вызывала трепет, дышала мощью и надёжностью. Беглый осмотр подкапотного пространства, впрочем, показал главную проблему: на месте пускового аккумулятора зияла пустота.

Стеллажи вдоль стен были разгромлены, по полу раскидана мелочёвка – инструменты, крепежи, баллончики. Всё ценное, судя по всему, уже вынесли. Гараж основательно обчистили, но саму машину не тронули. Только бардачок был распахнут, а вещевой ящик между сиденьями – опустошён. Странно. Как будто искали что-то конкретное, а не просто грабили.

Бак, что ожидаемо, тоже оказался пуст. И аккумулятор… Где его теперь взять? Обшарить все брошенные машины в округе? Шанс найти подходящий и заряженный был призрачным, а вот риск напороться на заражённых – весьма реальным. Безрадостная перспектива…

Размышляя над тем, где взять аккумулятор, я вернулась в дом. Алиса, держа за лапу плюшевую игрушку, сочувственно покачала головой и поинтересовалась:

— Она сломана, да?

— Не совсем, — задумчиво пробормотала я. — Сперва нужно решить одну проблемку, иначе мы никуда не уедем.

— Когда всё началось, я просила папу поехать к дедушке, — тихо сказала Алиса. — Но он сказал, что машина сломалась, что больных слишком много… Что нужно переждать. А потом, когда он ушёл, в гараж забрались воры. Унесли всё, что смогли…

Она говорила что-то ещё, но я уже почти не слышала её. В этой истории была неувязка, и я пыталась понять – какая. Взломаны только ворота. Значит, машину не запирали. Салон не тронут – значит, даже не пытались завести. Почему? Потому что аккумулятора уже не было. Его заблаговременно снял и спрятал в самом надёжном месте тот, кто ко всему готовился – в сердце своего автономного убежища.

Мысль озарила меня, как вспышка, и я повернулась к Алисе:

— Проводишь меня в подвал?

* * *

Глядя на массивный водородный генератор, целый стеллаж топливных брикетов и подключённый к системе тяжеленный пусковой аккумулятор, я думала о том, что владелец дома был готов ко всему в этой жизни – даже к концу света. Дом свой он превратил в неприступный замок с собственной электростанцией. Но самое, пожалуй, главное – в углу стояла целая канистра бензина.

Отец Алисы рассчитывал провести здесь столько времени, сколько потребуется, а когда настанет время – собраться и отправиться в путь… Это был не просто склад – это была любовь, отлитая в форме брикетов топлива и свёрнутая в кольца медных проводов. Любовь, рассчитанная на годы осады.

— Если загорается вот эта лампочка, — между делом сообщила Алиса, указав на аккумулирующее устройство, клубком проводов запитанное к домовому электрощиту, — то генератор включится сам. А если на генераторе… Папа говорил, что эта лампочка – как сторожевой пёс. Загорится – значит, пора кормить зверя и нужно поменять топливный элемент. Вовремя менять топливо в генераторе – это четвёртое правило…

Сверху вдруг донёсся уверенный, наглый стук в дверь. Кулаком. Так стучат не заражённые – так стучат люди, которые уверены в своей силе. Алиса вздрогнула, втянула голову в плечи и попросила:

— Не ходите туда! Вдруг это плохие люди?

— Если это они, мы должны об этом знать, — заметила я.

— Тогда не открывайте. Не забывайте первое правило.

Первое правило – не выходить из дома. И прямо сейчас я собиралась его нарушить, встав между домом и миром с пустыми руками. Нет… Не с пустыми – в них был весь вес ответственности за эту девочку. Самая важная ноша во Вселенной.

В несколько махов я преодолела лестницу, оказалась у входной двери и сквозь глазок увидела целую группу людей. Четверо. Двое с помповыми ружьями – включая давешнего мужичка у колодца, – один со старой потрёпанной двустволкой, и ещё один с вилами. Грубая, плотная одежда, мотоциклетная защита – наколенники, налокотники.

Что ж, пришли с оружием… Что ж… И у меня оно есть. И последний довод в патроннике расставит все точки над i.

Я выхватила пистолет из сумки, сунула сзади за пояс, щёлкнула замком и распахнула дверь. Четыре пары глаз пристально следили за тем, как я вышла на крыльцо. Взгляды их скользили по моей фигуре, оценивающе, как по товару на полке, буквально спотыкались о мехапротез руки, но напряжение несколько сошло с их лиц.

— Чем могу? — коротко спросила я, стараясь унять бурю внутри. «Держись. Просто держись».

— А где хозяин дома? — спросил высокий молодой амбал с ружьём – по-видимому, главный в их группе.

— Я присматриваю за домом, пока его нет, — тихо ответила я.

— Не пригласишь нас внутрь? — Здоровяк прищурился, глядя на меня сверху вниз. — Как-то невежливо держать гостей на пороге, не кажется?

— Внутри маленький ребёнок. Девочка и так напугана, поэтому лишние стрессы ей ни к чему.

— Мы не собираемся никого пугать, — сообщил амбал. — Может, просто хотим познакомиться поближе.

— Если решите войти, вам сначала придётся познакомиться вот с этим. — Я достала пистолет, ни в кого не целясь, сжав его в потной, чужой ладони.

Один патрон. Всего один. И ложь, которая должна быть убедительнее правды. Я демонстративно щёлкнула предохранителем, палец лёг на спуск.

Здоровяк замер, словно увидел ядовитую змею. Чуть ли не звеня от напряжения, мужчины постреливали взглядами то на оружие в моей руке, то на моё напряжённое до дрожи в скулах лицо. Вдоль улицы дохнул порыв ветра, коснулся волос, донося со стороны центра Спинетты отчётливый запах гари.

— Ты остынь, незнакомка, — подал голос из-за спины здоровяка тот, которого я встречала у колодца. — Мы никого не тронем. Нам нужна еда и энергия, а у вас есть топливо для водородника.

— Нам всё это тоже нужно, — парировала я, чувствуя, как на спине под джемпером растёт холодное мокрое пятно.

— Мы знаем, что охотник – тот ещё хомяк, и запасов у вас наверняка на целый год, — нахмурился здоровяк.

— Не слишком ли много будет для двоих? — сказал третий, до сих пор молчавший. — Надо делиться – вас всего двое, а у нас три семьи. Мы ведь не звери какие-то. Мы нормальные люди, если захотите – вы даже можете жить с нами… А Нэнси любит детей, правда, Билл? — обратился он к соседу.

— Скорее, терпит, но не без этого, — поддакнул тот, что с двустволкой.

— А может, вам вообще не придётся никуда уходить, — предположил коренастый бородач, скользя взглядом по фасаду дома – оценивая решётки, ставни, определяя прочность. — Мы сами могли бы к вам переселиться… Может, впустишь нас осмотреться для начала?

Здоровяк сделал шаг мне навстречу, а я тихо и зловеще произнесла, вдавливая каждое слово в пространство между нами, как гидравлическим прессом:

— В этом полуавтомате шестнадцать патронов. — Ложь. — Пока кто-то из вас передёрнет затвор, я успею положить тебя и прострелить три колена. — Мантра. Пусть поверят. — Если вас устраивает такой расклад – ваш ход.

Амбал нерешительно застыл, на лице его читались сомнения – то ли попытаться оказать сопротивление с риском словить пулю, то ли отступить. Ружьё его было опущено вниз – и он оценивал, насколько быстрее буду я с лёгким пистолетом. Звенящая пауза, казалось, длилась целую напряжённую вечность. Я слышала лишь стук крови в собственных висках. «Уйди. Уйди, чёрт тебя дери!»

Наконец тот, которого я встречала у колодца, негромко сказал:

— Пошли, ребята. Нам здесь явно не рады.

— Всё с тобой ясно, — протянул амбал, медленно разворачиваясь. Спустился с крыльца, скрипя ступенями. — Мир нынче опасный, и с домами всякое случается. Пожар, например.

Он демонстративно втянул носом воздух, постепенно тяжелеющий по мере приближения степного пала, обходившего посёлок по кромке. Юго-восточный ветер гнал не только запах, и над головами уже растворялись редкие дымные нити.

— Кстати, насчёт ружья, — бросил амбал и поднял ствол в небо одной рукой. — Ты сильно рискнула, потому что оно заряжено.

Оглушительный грохот выстрела распорол тишину – чистый, резкий сигнал, который прямо сейчас будил в тёмных углах Спинетты всё, что там притаилось. Вороны с карканьем взметнулись с крыш, и я вздрогнула, с трудом сдержав порыв пальнуть в ответ. Эхо побежало дальше по улице, отскакивая от домов.

«Вот же сука», — подумала я.

Стояла и слушала, как последние отзвуки тонут в тишине, и знала – эта тишина обманчива. Она уже наполнялась шорохами, шарканьем, хрипами – и неумолимым движением к одной точке на карте. К этому самому крыльцу.

Здоровяк подмигнул мне, и компания неторопливо скрылась за углом.

Я наконец выдохнула, ощущая, как по всё тело вибрирует мелкой дрожью. Блеф удался. Но и его блеф – тоже… Полученная передышка обещала быть недолгой, и вырисовывались сразу две проблемы: очень скоро на выстрел соберётся целая толпа мертвецов. Пожар ещё можно было бы переждать, но через какое-то время наверняка вернётся и эта прекрасная компания. Так что нужно было уезжать – и чем быстрее, тем лучше.

Алиса уже ждала меня в прихожей. Стискивая в руках плюшевого медведя, она спросила:

— Это плохие люди, да?

— Опасные люди, — поправила я, всё ещё прислоняясь к косяку, чтобы не упасть. — Но ты не волнуйся, они ничего нам не сделают. Мы уйдём.

— Как это – уйдём? — Она сжала медведя ещё крепче. — Куда?

— Мы должны уехать отсюда, потому что скоро здесь станет небезопасно.

— Но я не хочу уезжать. И я не хочу, чтобы вы уезжали.

Весь её мир, выстроенный из отцовских правил, трещал по швам, и в щели уже заглядывало наше с ней пугающее будущее.

— Я понимаю, Алисочка, но у нас нет другого выхода, — сказала я. — Пока есть возможность уйти, надо её использовать… Машина, как выяснилось, у нас имеется. Топливо и аккумулятор – тоже. А оружие в доме есть?

Обречённый вздох был мне ответом. Затем Алиса сообщила:

— Было много оружия, но папа всё раздал тем, кто у нас останавливался. Он говорил, что от ружей одни проблемы – они слишком шумные, поэтому не жалко ими поделиться с теми, кому они нужнее. У него ещё остался арбалет, но он отдал его мне и сказал использовать только в крайнем случае…

Тихий арбалет против громких ружей. Философия отца против расчёта мародёров. Едкая, как ружейная смазка, ирония…

В кабинете на втором этаже, в оружейном шкафу и вправду нашёлся охотничий арбалет с полудюжиной болтов. Больше ни оружия, ни патронов не было – всё было выметено подчистую. Сложно судить, насколько мудро было раздать оружие. Ирония судьбы казалась ещё более злой – не его ли ружья теперь смотрят на этот дом из-за угла?

Возможно, отец Алисы рассчитал всё верно. Арбалет – оружие тихое. Ружья же неминуемо привлекут орду. Они идут на звук – я убедилась в этом ещё на ферме, значит, сейчас со всей округи они уже ползут сюда, и наше время истекает.

Пора собираться в дорогу.

— Алиса, дай мне ключ от машины, пожалуйста, — попросила я.

Девочка, сжав в руках игрушку, мелко замотала головой.

— Поверь мне, — сказала я, присев на пол напротив неё, глаза в глаза. — Остаться здесь означает загнать себя в ловушку.

— Но это мой дом, — её голос сорвался на шёпот, а на глазах выступили слёзы.

— Пожалуйста, я тебя прошу, дай мне ключи и оружие… Ведь мы так безнадёжно опоздаем.

На её лице читалась борьба – страх, недоверие, отчаяние. Всё это спрессовалось в несколько секунд мучительного молчания, сквозь которое по щекам катились беззвучные слёзы. Затем, стиснув зубы и смахнув влагу, она рванула к лестнице, и через минуту бесконтактный брелок оказался у меня в одной руке, а увесистый, вызывающий уважение профессиональный арбалет – в другой.

Это были уже не вещи. Брелок был её жизнью, переданной мне на хранение, а арбалет – дар взамен обещания, которое я теперь обязана была сдержать. Стараясь сохранять самообладание, я распорядилась:

— Возьми для нас еду, свои вещи и всё, что тебе понадобится в дороге. Надень закрытую одежду – кроссовки, штаны и что-нибудь с длинным рукавом.

— А можно мне потом конфету? — выпалила она неожиданно.

— Конфету? — Я не сразу поняла.

— Пятое правило – не больше двух конфет в день. Но я сегодня… я уже съела четыре…

— Хорошо, — смягчилась я. — Съешь. Но только когда мы уедем. Правила… Они для того, чтобы жить, а сейчас нам нужно выжить.

— Спасибо. — Алиса, казалось, немного ожила. — А куда мы поедем?

— Не знаю. Сбежим отсюда, а там видно будет.

— Папа говорил, что надо переждать. Что нам помогут.

— «Помощь» не приходит, Алиса, — тихо, но твёрдо сказала я. — Её создают из того, что есть. Из арбалета, из канистры бензина – и из двоих людей, которые решили не ждать… Мы сами себе помощь, и нам нужно уйти. Ты чувствуешь в себе силы? Справишься?

Она кивнула, сглотнув комок в горле, и пулей помчалась наверх, а я, не теряя ни секунды, схватила канистры и бросилась к колодцу…

* * *

До колодца и обратно – ни души. Я наполнила канистры, оттащила их в гараж, сгребла тачку и покатила её к дому.

Появление первого доходяги не заставило себя ждать. Он ковылял по дороге со стороны поля, но был ещё далеко. А мне между тем нужно было доставить горючку и аккумулятор к машине…

Захлопнув дверь и ссыпавшись по лестнице, я очутилась в подвале. Ухватилась за рукояти – и тут же пожалела, что со мной нет того здоровяка с ружьём. Эта громадина весила под тридцать кило, не меньше. Мужчины в два счёта помогли бы нам дотащить аккумулятор, но… затем, скорее всего, попытались бы забрать машину. Так или иначе, придётся таскать эту тяжесть на себе…

Ступень за ступенью я поднимала тяжёлую ношу в фойе. Доволокла по полу до порога, а затем сделала вторую ходку за канистрой, которая после аккумулятора показалась пушинкой. Алиса тем временем выставляла в прихожую пакеты, в которые свалила буквально всё подряд.

— Зачем всё это? — Я смотрела на бесформенную груду поклажи.

— Это… игрушки. Книги. — Она обняла один из пакетов. — Ещё карандаши, пластилин… Мы ведь больше не вернёмся, правда?

С виду Алиса была совершенно спокойна. Казалось, она за эти десять минут с покорностью приняла судьбу и смирилась с неизбежным.

— Скорее всего, — честно призналась я. — Но мы не сможем забрать отсюда всё.

— Да, не сможем, — вздохнула девочка. — Я пойду переоденусь.

— Прихвати всё, что может пригодиться в пути, — напутствовала я. — Какую-нибудь карту, если есть…

Девочка скрылась на лестнице, через глазок я убедилась в том, что на крыльце никого нет – и открыла входную дверь.

Проволокла тяжеленный аккумулятор через крыльцо под лестницу и, едва не сорвав спину, взгромоздила его на тачку. Давешний мертвец завидел меня с расстояния в полсотни метров и ускорил шаг, а я, забросив следом за батареей канистру и прихватив монтировку, стремительно покатила тележку в обход дома.

Ворота гаража с лязгом поднялись, и в этот момент из-за дома вышел скособоченный нелюдь. Покачивая головой туда-сюда, он заковылял в мою сторону, а я перехватила тяжёлый лом поудобнее. Плешивое чудовище приближалось, чавкая и щёлкая челюстями, его красные, выпученные глаза были абсолютно пусты. Говорят, глаза – это зеркало души, но в этих я не видела ничего, кроме голода. Совсем ничего…

Спустя несколько секунд металл с размаху встретился с черепом. Хрустнула сломанная кость, и тело распласталось по земле… А теперь – ближе к делу, потому что за кустами мелькнул ещё один силуэт. Краем глаза я видела смутные тени, бредущие мимо забора через двор от меня – на выстрел сюда уже стягивались заражённые.

Тяжёлый аккумулятор был поднят на бампер, а затем уже с бампера возложен в моторный отсек. Мехапротезу всё было нипочём, но мышцы на живой руке дрожали от напряжения, связки пели натянутой стальной струной. Я впихнула батарею на место, и в пояснице что-то коротко и звонко щёлкнуло – звук сломанной ветки внутри тела. Белая, слепящая боль пронзила позвоночник, пригвоздив меня к месту, выжигая всё, кроме одного осознания:

«Сломаюсь сейчас – сломаемся обе. Сломается Алиса – и всему конец».

Я застыла, скованная спазмом и ужасом перед ненадёжностью собственной плоти…

Отпустило меня через вечность. Но в глубине, где-то у основания позвоночника, осталась тёплая, злая пульсация – напоминание:

«Ты на пределе, и этого предела хватит ненадолго».

Стиснув зубы, я набросила клеммы, торопливо опрокинула канистру топлива в горловину и взгромоздилась в салон.

Затаив дыхание, я повернула ключ. Стартер захрипел, на мгновение замолк… и с рёвом, от которого содрогался весь кузов, двигатель ожил. Окрылённая успехом, я в спешке вспоминала, как управлять наземным автомобилем с ручной коробкой передач…

А на меня тем временем смотрели уже шестеро.

Они брели со стороны колодца, а движения их, лишь они услышали машину, стали резче, судорожнее. Я медленно выкатила автомобиль из гаража и аккуратно пересекла двор. Обогнув дом, развернула «Райно» поперёк улицы и сдала назад, задней дверью вплотную к крыльцу. Корма ткнулась в перила, хрустнула надломанная доска, а силуэты перешли на вялую трусцу – они видели джип, но пока ещё не заметили меня.

Над городком тем временем разворачивалась смолянистая дымовая завеса, под которой вдоль улицы сюда тащились всё новые доходяги. Спрыгнув на землю, я взлетела на крыльцо, впопыхах расстегнула тент и опустила заднюю створку.

Тут же распахнулась входная дверь. На пороге стояла Алиса, уже успевшая переодеться, с гружёным рюкзаком за спиной. Принимая из рук девочки неравномерно набитые сумки, я быстро побросала их в просторный кузов, словно баскетбольные мячи. Следом полетели пара упакованных спальных мешков и рюкзак. Чудо-ребёнок – Алиса отлично сориентировалась в ситуации, чего я никак не могла ожидать…

— Ещё не всё взяли, — заявила она и шагнула в сторону входной двери.

Мгновение – и из-за балюстрады вынырнула плешивая голова. Чудище, глухо ударившись о борт машины грязным телом, метнулось вперёд, сверля меня ненавидящим взглядом. Ретировавшись в дом, я сгребла пискнувшую Алису в охапку и захлопнула дверь. С той стороны по металлической поверхности застучали яростные ладони.

— Что ещё осталось? — повернувшись к девочке, спросила я.

— Арбалет, — сказала она.

— А ты умеешь из него стрелять?

Алиса мелко закивала, вложила болт в направляющую и попыталась натянуть тетиву – безуспешно, не хватило сил.

— Может… останемся? — её голос дрожал, тонкий, как паутинка – в нём жила вся логика её восьмилетнего мира: стены толстые, папа умный, а правила – работают.

— Но как же мы останемся? — мои слова беспощадно рвали эту паутинку. — Машина уже заведена… Они уже здесь. Остаться – значит умереть здесь. И твой папа… Он бы не позволил им подойти так близко, если бы мог.

Я солгала. Я не знала, что сделал бы её отец, но мне необходимо было убить её надежду на то, что мы сможем выдержать осаду. Я давила надежду, делала это своими руками – и горечь этой вины была почти невыносимой.

Большие голубые глаза излучали неуверенность, страх, мольбу. На мгновение я представила всё это: крепость, осаждённую ордой, голод, жажду. Пожар, подбирающийся к стенам – и тишину после. А что дальше? Встреча с теми здоровяками? И потом, придётся вытаскивать вещи из джипа, который теперь блокировал дверь. Нет…

Время стремительно таяло, пожираемое сомнениями. Стена чёрного дыма снаружи, легион чудовищ и вооружённые до зубов «соседи» не оставляли места для манёвра.

— Мы должны прорваться к машине и уехать. — Опустившись рядом с Алисой, я взяла её за хрупкие плечи. — Я понимаю, что это твой дом. Я знаю – здесь очень много твоих вещей, к которым ты привыкла, но мы обязаны уйти. Потому что дальше здесь будет только хуже.

— А если папа вернётся, а меня не будет? — голос её дрогнул, лицо исказилось, и по нему потекли не просто слёзы – беззвучные реки отчаяния, смывавшие последние следы восьмилетней девочки.

Чувство обречённости буквально изливалось из неё наружу. Прижав этот маленький, трясущийся комок горя к себе, я гладила её по спине и не знала, что сказать, а снаружи в дверь колотили жадные руки и раздавались утробные хрипы.

Как давно ушёл её отец? Неделю назад? Две? Три? Неужели она думает, что он не вернулся бы до сего момента, если бы мог? Что сказать ей, как убедить действовать? Я не могла ставить её веру под сомнение, ведь это было бы слишком жестоко. Должен же быть способ оставить эту веру при ней…

— Знаешь что? — меня осенило. — Быстро напиши записку. Оставим её на самом видном месте. Напиши, что мы поедем…

Оставалось придумать – куда.

— К дедушке! — воодушевление и надежда прорезались в голосе Алисы.

— Да, напиши, что мы у дедушки, — подтвердила я, и язык заплетался от этой сладкой, чёрной лжи. — Когда отец придёт, он будет знать, где нас искать.

Ребёнок молнией взметнулся вверх по лестнице, а я под аккомпанемент рычания прикидывала, что ещё можно было бы взять с собой. У нас оставалась финальная ходка до машины, а дальше – либо побег, либо смерть.

Беглый взгляд по стеллажам в гостиной упал на фотографии в рамках. Дочь и любящий отец, большая дружная семья – пожалуй, эти два снимка стоит захватить с собой. У ребёнка должен был остаться кусочек памяти о доме, поэтому обе фотографии отправились в наплечную сумку. Туда же последовала расчёска, десяток резинок для волос и небольшое зеркальце – необходимый минимум вещей, которые пахнут домом, что останется позади…

— Написала! — кричала Алиса, шумно низвергаясь вниз по ступеням и размахивая клочком бумаги. — Я написала! Куда положить?

— На видное место, прямо здесь, в прихожей, — предложила я, думая о том, что в нашу с ней жизнь, где каждый вдох может стать последним, теперь прокралась ложь. Сладкая, удобная, спасительная ложь.

Я смотрела, как она бережно кладёт записку на тумбочку, и знала: этот клочок бумаги – надгробная плита для её детства. Её отец, скорее всего, давно лежит в такой же яме, как та, что я рыла утром. Но я позволю ей верить, потому что правда сейчас убьёт её быстрее любой пули. Потому что мне она нужна живая. Целая, а не сломанная.

Стараясь абстрагироваться от мыслей и грохота за дверью, я вспомнила вслух:

— Еда есть?

— Консервы в сумке, — ответила она.

— Вода есть, топлива на первое время хватит. — Я загибала пальцы. — Термос есть?

— Сейчас, — вспомнила она и прогромыхала с полным рюкзаком в комнату. Вернулась с серебристым цилиндром в руке.

— Ничего не забыли?

— К-л-м-н. — Она встряхнула рюкзак.

— … Что?

— Кружка, ложка, миска, нож. Всё есть.

— Вот как. — Я вскинула брови. — И как к дедушке ехать, ты, наверное, тоже знаешь?

Девочка кивнула.

— Ну что ж, пора выходить. И для этого мы будем работать сообща.

Слова прозвучали бодро, как в плохом боевике. «Сообща». Две девочки – одна большая и сломанная, другая маленькая, напуганная до полусмерти – против города мертвецов, пожара и вооружённых людей. Лучше и не придумаешь…

Я глубоко вдохнула запах дома – пыли, тишины, детства – в последний раз. Потом будут только бензин, пот и дорожная грязь. А ещё запах страха – который остаётся всегда, просто сменяя декорации.

Увесистый лом лёг в мою ладонь. Девочка получила в руки заряженный арбалет, а я прильнула к глазку, оценивая ситуацию – у самой двери стояли двое оборванцев, водили грязными руками по металлу и слепо заглядывали в глазок. Позади них, зацепившись одеждой за деревянный поручень, в щель между машиной и дубовой балюстрадой неуклюже протискивался третий.

— Твоя задача – прикрыть меня, — распорядилась я. — Я открою дверь и собью этих двоих. Ты бьёшь в того, кто окажется ближе, а потом разберёмся с третьим. Поняла?

— Да, — пискнула Алиса.

Включив кинетику и взяв замах монтировкой, я щёлкнула замком и резко дёрнула дверь на себя. С рычанием и клёкотом на коврик у входной двери рухнуло потерявшее равновесие косматое чудовище, и я всадила монтировку в его голову. Второй ворвался в проём, я подставила ему подножку, он повалился на пол – и тут же, не вставая, прямо по полу рванулся к Алисе. Я едва успела вцепиться ему в куртку, чтобы остановить, слыша, как рвётся ткань.

Хлопок тетивы – и болт ушёл в потолок. Алиса, взвизгнув, просто швырнула арбалет и кинулась наутёк, в глубь дома.

Третий, сорвав о перила клок рубахи, на четвереньках ринулся к двери. Я изо всех сил вогнала лом в спину второму, который пытался прорваться к лестнице следом за Алисой. Лицо повернулось, искажённое яростью, залитые кровью глаза полезли из орбит. Свист кинетического усилителя, ещё один замах фомкой…

Что-то тяжёлое врезалось в меня, и я полетела через лежащий труп, ударившись спиной о косяк лестницы в подвал. На меня навалился третий, его челюсти щёлкнули о титановый локоть – он замер в недоумении, – и я вцепилась ему в глотку.

Чудище рвало ногтями мой джемпер, а я, чувствуя, как сервоприводы протеза напряглись до предела, нащупала на полу монтировку, дёрнула её и со всей дури ткнула остриём в его ухо. Монстр крякнул и расслабился. В дверях тем временем появилась ещё одна тень. Да когда ж вы кончитесь?!

Короткий свист – и новый нелюдь, уже переступавший порог, дёрнулся с болтом во лбу. С застывшим оскалом он замер – и рухнул на пол, распластавшись поперёк коврика с надписью: «Добро пожаловать».

Машина на холостом ходу чадила прямо у крыльца. В прихожую врывался запах выхлопа, а за балюстрадой уже копошились полдюжины теней, облепив «Райно» и водя по его бокам грязными ладонями.

Я спихнула с себя безвольное тело и вскочила на ноги. Разом повернув головы, чудища завидели добычу и осклабились, а я схватила Алису за руку и крикнула:

— Вперёд, это единственный шанс!

Увлекая девочку за собой, я устремилась к машине. Новый монстр протиснулся в щель, прытко вползая на веранду.

— Нет! Я БОЮСЬ!!! — её визг был пронзительным от ужаса, почти на грани ультразвука.

Она окаменела посреди крыльца, словно кролик перед удавом. Отпустив детскую руку, я всей своей инерцией пробила мертвецу с ноги прямо в грудь, и тот полетел с лестницы обратно, прямо на своих собратьев.

— ДВИГАЙ!!! — заорала я, вцепившись в её куртку, и буквально зашвырнула в кузов. В тот же миг чумазые пальцы впились мне в штанину. Другой косматый мертвец появился перед лицом, тут же получил тычок ломом в грудь и с грохотом опрокинул глиняную клумбу, стоявшую в углу террасы.

Рука пыталась затянуть меня вниз, и мой финальный рывок огласил веранду треском рвущейся материи. Я впрыгнула в кузов, захлопнула створку и тут же встретила монтировкой жадную пасть, уже лезущую внутрь. Джип зашатался, и по металлу забарабанили ладони, суетливо застучали по стёклам, заелозили по толстой материи, словно в сюрреалистичном кино.

Я перевалилась через сиденья вперёд, плюхнулась за руль, втащила за собой Алису, выжала сцепление, воткнула передачу… Машина дёрнулась, взревела, вскочила на дыбы – и тут же заглохла.

— Поехали, поехали! — отчаянно визжала девочка, вжимаясь в широкий подлокотник между сидений – подальше от искажённых голодом гримас и жадных рук, яростно барабанящих в стекло. — Почему мы не едем?!

— Да я стараюсь! — воскликнула я, в панике выискивая позабытую кнопку зажигания. — Никогда раньше такое не водила!

Вот она! Нажатие неверной рукой – и машина ожила, пробирая до костей басовитым рыком. Спереди, над кенгурятником показалось искорёженное злобой лицо, грязные лапы ухватились за хромированную трубу, и оборванец, сверкая бордовыми глазами, влез на бампер. Упав на капот, он пополз вперёд, к лобовому стеклу.

Сцепление, передача, газ…

Внедорожник рванул, отшвырнув монстра с капота, и понёсся прямо на забор. Я вывернула руль, с грохотом снесла ограду и, едва не врезавшись в стену, вылетела на дорогу – прямиком в гущу заражённых. «Райно» затрясло, худые тела застучали о кенгурятник, будто град по жести, а в подвеске и в зубах отдавался густой, мокрый хруст раздавленных тел. Джип проплыл десяток метров, раскидывая заражённых, как кегли, подминая их под себя, и устремился вперёд, прочь из посёлка…

Алиса, стоя на коленях на сиденье, смотрела назад, сквозь прорезь тента. Её дом, её крепость, теперь был лишь силуэтом под чёрным покрывалом дыма. А сбоку, вплотную к Спинетте подступал степной пожар – высокий ковыль вдоль окраины посёлка уже поедали языки пламени. Неприступный замок принцессы уменьшался в размерах, пока совсем не скрылся из виду. Чёрная извилистая лента автодороги понесла нас вперёд, за холм меж высоких зарослей под оранжевым солнцем.

Впереди снова была неизвестность. Но теперь я буду в ней не одна.

— Алиса, — позвала я, прислушиваясь к боли в спине, которая ушла вглубь, и постепенно усмиряя дыхание после пережитого шока. — Ты просто молодец.

— Вы так думаете? — тихо спросила она. — Я очень испугалась, и они чуть не достали нас.

— Напротив, ты невероятно смелая.

— Честно?

— Мы с тобой теперь боевые подруги. — Я серьёзно взглянула на неё, и в её глазах поймала что-то новое – хрупкую ниточку доверия. — Так что давай на «ты». Договорились?

— Договорились, — она кивнула, и на лице её наконец дрогнула первая за всё это время настоящая, робкая, совершенно неуместная после всего этого ада улыбка.

Улыбка выжившей. Улыбка, что была дороже всего золота Пироса…

Спустя некоторое время, когда Спинетта осталась далеко позади, Алиса вновь ушла в себя. Она почти всю дорогу молчала, тиская мягкого белоснежного медведя, и отсутствующе глядела в окно на проползающие мимо пейзажи.

Я поглядывала на дорогу и перебирала частоты радиоприёмника в поисках хоть какого-то сигнала, и наконец нашла его. Уже знакомый женский голос, вязкий и гипнотический, пробивался сквозь помехи, зачитывая свою жуткую проповедь:

… — Разница в одном – они увидели это не через свет Божий, а так, как я учу вас. Я учу вас видеть свет Божий и пониманию Божьему, потому что, когда вы увидите лицо Бога, вы умрёте. И от вас ничего не останется, кроме божественного мужчины или божественной женщины или божественного дитя… День и ночь молитва будет на устах ваших, будет литься песнь Юбилея в ожидании вашего Короля, и более ничего вы не станете искать в этом мире. Кроме вашего Бога. Ибо всё это сон. Сон в смерти…

Чудовищных усилий мне стоило щёлкнуть тумблером, разрывая паутину этих слов. Голос буравил виски, навязчивый и сладкий, как запах гниющего мёда. Он напоминал не проповедь, а эхо того давления, что я чувствовала снизу, из толщи подсознания, населённого демонами. Это была не молитва – но прививка безумия.

— И это приносит кому-то облегчение? — выдохнула я.

— Похоже на гипноз, — подала голос Алиса впервые за полчаса. — Он тоже когда-то задумывался, как лекарство. Только не для тела, а для души…

Встрепенувшись, она принялась копаться в рюкзаке под ногами. Через мгновение на коленях у неё уже лежала карта, в подстаканнике устроился компас, а в тонких пальцах замерли линейка с карандашом. Сжав его покрепче, она старательно выводила на карте наш путь. Потом долго шептала что-то, считая.

— Четыреста девяносто. — С сосредоточенным лицом она повернулась ко мне, блеснули синие глаза, озарённые косыми лучами Мю Льва. — Здесь очень много мест, где можно проехать через поля.

— В стороне от дороги?

— И мимо городов и деревень. Только один раз придётся выехать на дорогу, чтобы пересечь реку.

— Таракоа? — уточнила я, и Алиса кивнула.

Таракоа – самая полноводная река Пироса, которая брала своё начало на юго-западных холмах, извилистой змеёй пересекала почти всю Сонору и уходила в разлом, где исчезала в сети каньонов и котловин, по пояс наполняя их мутной грязной водицей. Река жизни, которая питала добрую половину сельхозугодий региона.

— Лучше проехать через дамбу Эль Ремансо, — заметила девочка. — Есть ещё мост, но это далёкий объезд.

— Ну что ж, на этой машине мы можем ехать и вовсе без дороги. — Я опустила взгляд на панель за «баранкой» массивного джипа, на индикатор топлива. — Но сейчас лучше поискать какую-нибудь отдалённую заправку. Судя по расходомеру, ехать нам осталось впятеро меньше, чем до твоего дедушки…

Пересечённая местность и узкие разбитые дороги сменяли друг друга, пока мы двигались на юго-восток, постоянно сверяясь с картой. Мотор мерно гудел, машина катилась сквозь поля по жухлому степному разнотравью, то сходя с сетки просёлочных дорог, то ненадолго возвращаясь на колею. Редкие акации размечали огромные пространства, поросшие сорняком. Местами, среди хрустящей степной травы попадалась символическая деревянная изгородь или покосившаяся бытовка, но за всю дорогу мы так и не встретили ни единой живой души.

По пути иногда встречались брошенные легковушки, но все они были выжаты досуха, а из открытых горловин топливных баков уже давно выветрились последние пары бензина. Покрытые слоем песочной пыли, машины на сдутых шинах распластали свои раскрытые двери, будто обнажённые рёбра павших степных зверей.

Иногда, в самых неожиданных местах лежали пыльные тела. Вдали, за канавами, проплывали тёмные силуэты. Скособоченные, с безвольно опущенными руками, они шатались по степи, словно марионетки с перерезанными нитями, но стоило им завидеть машину, как они устремлялись в самоотверженную погоню – яростно, неистово, пока не скрывались за горизонтом…

— Лиза, а какие правила у тебя? — вдруг спросила девочка.

— Правила? — Я на секунду задумалась, глядя на бесконечную степь впереди. — Самое главное… Если упала – вставай. Всегда. Даже если кажется, что все кости сломаны, даже если нет сил дышать. Вставай и иди. Не можешь встать – значит ползи. Только не останавливайся.

— Никогда? — Её взгляд стал пристальным, изучающим.

Похоже, это был экзамен. Вот только на что? На честность? Или проверка, не ошиблась ли она, записав меня в «сильные»?

— Пока можешь и даже если совсем не хочешь, не останавливайся. Ведь остановиться – это согласиться на смерть… А вот другое правило… Если драка неизбежна, бей первой. Не жди, пока тебя прижмут к стене. Бей на опережение.

— Папа говорил, что от этого одни проблемы, — с сомнением в голосе протянула Алиса.

— Наверное, твоего папу окружали хорошие люди. Такие же, как и он сам. Вот только теперь нас окружают либо плохие, либо не люди вовсе… Мир стал другим, и в нём выживают не хорошие, а быстрые. Все остальные правила… — я махнула рукой, — их можно гнуть и ломать. Жизнь всё равно заставит. А эти два – нет.

— Взрослые всегда так? — Она не отрывала от меня взгляда, и в её синих глазах не было упрёка – только усталое, давнишнее понимание. — Говорят одно, а делают другое? Нарушают свои же правила?

Сердце ёкнуло. Она не спрашивала – она констатировала.

— Нет, Алиса. Просто правила разные. Мы не можем создать универсальные правила на все случаи жизни. Мы никогда не думали, что вокруг может быть… такое. Но совсем без правил жить нельзя – это словно остаться голой. Как животное…

«Совсем как я сейчас», — подумала я.

Проницательные синие глаза внимательно изучали меня.

— А у тебя есть правило… ни к кому не привязываться? — эти тихие слова походили на укол булавкой.

Сердце сжалось. Никому не верь. Ни к кому не прикипай. Ударили по щеке – оторви голову… Нет, о таком с ней говорить нельзя. Эти правила были ядом, они помогали выжить, но выедали душу изнутри. А что касается слов… Каждое слово, брошенное сейчас этому ребёнку – как семя, упавшее в выжженную землю. Оно или не взойдёт никогда, или прорастёт ядовитым, кривым ростком, который определит, кем она станет. Страшная власть. И страшная ответственность.

В горле пересохло, а я сжала руль так, что пальцы заболели. Нужно было сказать что-то. Не тащить сюда, в салон машины яд старого мира, а сказать что-то новое. Хрупкое.

— Я думаю, нам пора завести собственные правила, — сказала я.

— Какие? — В голосе звучало такое доверие, что становилось страшно.

— Например… если нашёл того, кто не бросил тебя в беде, держись за него изо всех сил.

— Мне повезло, что ты пришла, — сказала Алиса, и в её словах была не просто благодарность, а мольба – оставаться рядом.

— И мне повезло, что ты открыла дверь. — Я на мгновение отвела взгляд от дороги, чтобы встретить её глаза. — Одна я бы, наверное, уже сошла с ума. Или просто сдалась.

— А теперь не сдашься?

— Теперь нет. Теперь у меня есть ради кого вставать, — сказала я и перевела тему: — А всё-таки ловко мы с тобой удрали, да?

— Ты хорошо владеешь пистолетом, — констатировала девочка, а потом помолчала, задумавшись. — Папа всегда говорил, что плохой стрелок палит без толку, а хороший… хороший даже не достаёт оружие, пока не придёт время. Ты достала его, когда пришло время… Ты просто показала, и они испугались.

— Пистолеты всегда были моим коньком, — призналась я. — Наверное, из-за их лёгкости и удобства.

— Но арбалет лучше, — возразила Алиса задумчиво. — Хотя, к нему ещё нужно привыкнуть.

Затем она выудила из рюкзака на свет рубиновый компакт-кристалл и вставила его в приборную панель.

— А это ещё что? — поинтересовалась я.

— Это папина музыка, — ответила девочка. — Тут ещё сказки, аудиокниги. Много всего, чтобы было нескучно в дороге. Мы всегда что-нибудь слушаем, когда куда-то ездим.

Несколько секунд тишины сменились гитарным напевом. Откуда-то издалека он неторопливо лился вместе с мягкими, деликатными ударными. Вкрадчивый и мелодичный мужской голос запел:

Кровь городов в сердце дождя,

Песни звёзд у земли на устах,

Радость и грусть, смех и печаль –

Всё в наших руках…

Эта мелодия родилась в другом мире, в другую эпоху. У тех людей были другие заботы, они гнались за каким-то своим, неведомым нам счастьем. Бессмертная песня путешествовала по носителям информации, кочевала по мирам и по аудиосистемам, и наконец добралась сюда, вплыла в салон машины, движущейся через пустоши.

… Визг тормозов, музыка крыш,

Выбор смерти на свой риск и страх,

Битва за жизнь или жизнь ради битв –

Всё в наших руках…

— Очень жаль, что колокольчики забыли, — с горечью сказала Алиса.

— Жаль, — согласилась я, вспомнив деликатный перезвон из печной трубы. — Но зато нам с тобой теперь есть с кем пообщаться. Мы не одиноки.

Она молчала. Я аккуратно, неспешно вела машину, периодически бросая на Алису взгляд, и видела, как её пальцы всё крепче впиваются в медвежью шкурку, а сама она уходит в свой собственный, недосягаемый мрак.

… Что проросло – то привилось,

Звёзды слов или крест на словах,

Жизнь без любви или жизнь за любовь –

Всё в наших руках…

Мелодия осталась наедине с собой, поплыла по воздушным волнам – то вверх, к несуществующему небу, то вниз, в тихое тепло салона, затихая, ослабевая. Инструменты выбывали один за одним, наконец музыка затихла и уступила место незнакомой инструментальной композиции.

— Ты… тоже уйдёшь. — Алиса уставилась в лобовое стекло, и её голос стал безжизненным. — Все всегда уходят. И я снова останусь одна.

— Почему ты так думаешь? — спросила я, хотя прекрасно знала ответ – он был написан сетью царапин у неё на руках.

— Потому что я обуза, — прошептала она. — Потому что я не умею стрелять. Потому что я плачу… Потому что… я задаю глупые вопросы…

В её словах была чудовищная, выстраданная уверенность, от которой перехватывало дыхание.

— Я никуда не уйду, Алиса, — возразила я. — Потому что одна я – это просто оружие. А оружие, которое никого не защищает – это всего лишь кусок железа. Ты… Ты делаешь его нужным. Ты даёшь ему причину не ломаться. Понимаешь?

Она сжимала медведя так, что, казалось, он сейчас порвётся. Но теперь она смотрела не в свой внутренний мрак, а на меня, и в её синих глазах, застывших между надеждой и страхом, что-то дрогнуло. Мёртвую гладь сменил влажный блеск – казалось, в них трескался лёд, обнажая глубинную, испуганную синеву.

— Глянь, далеко нам до бензоколонки? — спросила я, помогая Алисе поскорее выбраться из того, во что она погружалась в обнимку с плюшевым медведем. — Мы ведь правильно едем?

Алиса воспряла, отыскала на развёрнутой карте свою отметку и, снова превратившись в собранного штурмана, чётко доложила:

— Заправка уже недалеко. После поля поворот на десять часов. Потом направо, снова в поле и до следующей дороги…

* * *

Заправочную станцию я заметила издалека. Небольшая, затерянная в низине меж двух заросших бурьяном полей, она прижималась к земле, словно старалась спрятаться. У маленького здания – длинная, выцветшая цистерна да четыре колонки под ржавым навесом. Подступы к ней наглухо перекрывала баррикада из десятка автомобилей, выстроенных поперёк дороги, а по склону перед заправкой тянулся след примятой травы, обрывавшийся у опрокинутой легковушки, что лежала на крыше колёсами в небо.

Пока магазинчик с единственным тёмным глазом-окном – остальные были заколочены фанерой, – следил за нашим приближением, «Райно» медленно подкатил к баррикаде, обогнул её и осторожно свернул к пристройке. В последний момент нутром я почувствовала ловушку – и не ошиблась. Едва мотор заглох, на крыше возник тёмный силуэт с винтовкой наперевес.

Я рефлекторно рванула Алису за собой вниз, в укрытие между сиденьями и приборной панелью.

Тишина.

— Повезло тебе, что с ребёнком! — Хриплый голос пробился сквозь приоткрытое окно. — Без неё снял бы тебя ещё на подъезде. Кто такая и что надо?

Выдохнув, я медленно открыла дверь и спустилась на землю, держа руки на виду. Винтовка с оптическим прицелом в руках мужчины мотнулась из стороны в сторону.

— Нам нужно горючее, — сообщила я. — Поделитесь?

— Может, поменяюсь, — ответил заросший мужчина, неотрывно рассматривая нас из-под козырька бейсболки. — Есть что-нибудь ценное, кроме этого «Райно»?

— Можем предложить воды. Канистру на десять литров.

— Вода и бензин один к одному? — ухмыльнулся мужчина. — У тебя хорошая машина, но тебе её не прокормить.

— Вода здесь всегда в цене, а теперь и подавно, — заметила я. — Один к пяти.

Мужчина присвистнул и всхохотнул.

— А у тебя губа не дура!

— Нам хватит доехать туда, куда мы держим путь. Всё остальное – уже наша забота.

— И куда это вы в такие времена собрались?

— Разве это важно? — парировала я.

— Необычно. Если твои цели не ограничиваются только выживанием – это уже необычно.

— Это всё неважно, мы разъедемся в стороны и больше никогда не увидимся. — Я покосилась на торчащую из-за угла дома массивную корму какого-то фургона – только сейчас я заприметила её. — Так вы дадите нам топлива или нет?

— Сначала покажи воду.

Я обошла «Райно», распахнула заднюю дверь и выставила на землю одну из канистр. В тёмном провале окна мелькнула женская голова с короткой стрижкой. Из-за угла вышел лысый смуглый крепыш, постукивая по ладони заточенным древком от лопаты, встал у бампера фургона. Похоже, это был большой дом на колёсах, и эти люди приехали сюда именно на нём.

В глубине тёмного проёма блеснул ствол – ещё один, прикрывающий тыл. Тем временем крепыш, прислонив древко к стене и похрустывая ботинками по битому стеклу, приблизился, молча обошёл меня, взял канистру и скрылся вместе с ней в пристройке.

Мужчина на крыше поудобнее перехватил ружьё и сообщил:

— Вам лучше уехать.

— Как это? — У меня перехватило дыхание. — Ты же сказал…

— И ты поверила? — фальшиво удивился мужчина. — По-моему, ты слишком хорошего мнения о людях… Но сегодня у меня отличное настроение, и мне не хочется оставлять беззащитную девчонку без припасов и без машины чёрт знает где. Это я не про тебя, если что… Так что сегодня с вас немного воды – и можете ехать дальше.

Руки сами собой сжались в кулаки. Гнев – горячий и слепой – сдавливал грудную клетку. Расчёт проносился молнией: главарь на крыше – приоритетная цель, но на выхват и выстрел у меня две секунды. За это время парень с дрыном преодолеет пять метров, а тот, в тени, гарантированно откроет огонь. Я понимала – не вывезу. Будь у меня полный магазин, можно было бы попробовать, но у меня и того не было…

Скрипнула пассажирская дверь. Я обернулась и замерла – Алиса, сжимая в руках плюшевого медведя, бесстрашно вышла на площадку и, нахмурившись, звонко крикнула:

— Врать нехорошо!

— Знаю, крошка, — снисходительно бросил мужчина с крыши. — Но мир такой. Когда на кону выживание, враньё – это ещё цветочки. Такова природа человека, никуда от неё не денешься.

— Нет! — отрезала Алиса. — Если все будут как вы, никто не выживет! И вы тоже!

— Практика, детка, говорит об обратном, — усмехнулся мужчина.

«Просто везение до поры», — метнулась у меня мысль.

— Люди умеют договариваться, — не сдавалась Алиса. — Хотя бы это отличает нас от… от больных!

— От мертвецов? — переспросил он, и в голосе послышался интерес. — Но люди умеют и врать, и хитрить. Это ведь тоже отличие.

— А от лжи человек заболевает! — парировала девочка голосом, что звенел, как разбитое стекло. — Умирает внутри. И тогда какая разница?! Ты будешь ходить, но всё равно будешь мёртвый. Как они!

Мужчина на крыше непроизвольно отшатнулся. На секунду замер.

— Что-то в этом есть, — наконец протянул он, и в голосе впервые прозвучало уважение. — Подумаю над твоими словами, девочка… Эй, Перальта! — крикнул он, и в глубине пристройки кто-то хмыкнул. — Поможем странникам?!

В дверном проёме возник хмурый парень в засаленной одежде. Достал из-за спины метровый кусок зелёного резинового шланга, сунул его мне в руки и, уже отходя к фургону, буркнул через плечо:

— Пошли. Сцедишь с нашего «Гольфстрима». Десять литров – и всё.

Я покосилась на резервуар в торце здания. Человек, проследив за моим взглядом, пробубнил:

— Забудь, его давно уже выбрали подчистую. А я вон с тех машин сливал. Язык уже не отмывается от этой дряни…

Алиса тут же сообразила, что к чему, и рванула к багажнику за канистрой. А я, мысленно благодаря Вселенную за эту девочку, поплелась следом за незнакомцем к спрятанному за стеной здания фургону…

* * *

Яростно отплёвываясь от маслянистого привкуса во рту и обливаясь потом на жаре, я заливала драгоценное топливо в бак и старалась не проронить ни капли. Почти двенадцать литров – мне удалось выторговать чуть больше обещанного, и это было отличным результатом.

Мю Льва ползла медленно, но верно, собираясь спустя пару часов скрыться за горизонтом, подкрашивая окрестности оттенками бронзы. Алиса заперлась в машине и зорко следила за тем, как двое наших новых знакомых, вооружившись выточенным из древка лопаты толстым копьём и пожарным топором, вышли из пристройки в поле, чтобы упокоить случайного мертвеца, бредущего сквозь осоку к заправке.

Я тоже следила за заражённым. Завидев людей, он выпучил кроваво-красные глаза и рванул вперёд, издавая гортанные, похожие на лай, звуки. Спустя несколько секунд со всего маху он налетел на выставленный вперёд дрын, следом получил размашистый удар топором и рухнул в траву. Это сражение решилось в пользу людей.

Наконец, я закрутила крышку и захлопнула лючок бензобака, а на пороге пристройки появился старший с винтовкой на плече. Бейсболки на нём не было, и бледная лысина посреди седых волос странно смотрелась над загорелым, обветренным лицом.

— Вечереет, — пространно заметил он, подняв глаза к небу. — Не хотите остаться на ночлег? Мы сейчас тут всё забаррикадируем до утра, ни одна мышь не проскочит. Место тихое, уже нагулянное. Завтра двинем на запад в одно местечко – и обратно на север. Подальше от… От всех.

— Спасибо, но нам пора ехать, — ответила я.

— Значит, решили сами по себе? — хмыкнул он. — Уверена в своих силах?

— Нам просто не по пути. Мы на юго-восток.

— Ну смотри, моё дело предложить. — Он пожал плечами и посмотрел поверх меня, на «Райно». — Уверена, что сможешь защитить девчонку в одиночку?

— Уверена.

— Ладно… Случится что… ну, ты сама всё понимаешь.

Прищурившись, он в последний раз смерил меня взглядом и скрылся в помещении. Почти сразу же вышла женщина, которая до того не показывалась на глаза.

— Вот, держите, — женщина сунула две глянцевые упаковки мне в руку, словно избавляясь от улик. — Сухарики с томатом. Они у нас… завалялись.

— Спасибо, — улыбнулась я.

Неожиданная щедрость незнакомки тронула меня. Мелочь, а приятно.

Кивнув в знак благодарности, я устремилась обратно к машине, где меня ждала Алиса, с облегчением влезла за руль, кинула подарок в подлокотник и завела двигатель. Джип обогнул баррикаду, вновь выполз на дорогу и понёс нас вперёд, в горку.

— Дашь мне одну? — Алиса бросила жадный взгляд на сухарики. — Пачку.

— Нет уж, — ответила я. — Штучку.

Переглянувшись, мы улыбнулись этой глупой, доисторической шутке…

* * *

Сгущавшиеся сумерки окончательно прогнали нас с дорог. Мы петляли по бескрайним полям, то взбираясь на холмы, то скатываясь в низины, и за два часа отъехали от заправки почти на сотню километров. В свете фар скакали тени, выхватывая из мрака бесконечные волны травы, вереницы кустов и кляксы проплешин. И тут на приборной панели предательски загорелась красная лампочка. Бензина оставалось ровно на то, чтобы найти ещё бензина.

Когда впереди, на гребне подъёма, замаячили деревья, стемнело уже окончательно. Я подкатила «Райно» к лесополосе и втиснула его между двумя приземистыми, полуоблезшими деревцами на самой вершине холма.

Фары погасли, двигатель замолк, и нас накрыла оглушительная тишина – за секунду до нажатия на кнопку зажигания девочка выключила магнитолу. Тьма сомкнулась вокруг нашего маленького островка жизни. Даже Арденум покинул нас, скрывшись над другой стороной планеты.

— Как темно, — прошептала Алиса.

— И тихо, — согласилась я. — Непривычно после последних дней.

Опустив стекло, я замерла и прислушалась. Ночной ветер гудел в вершинах деревьев и шелестел жухлой травой, прижимавшейся к шершавым стволам. Я вглядывалась в ночь, и глаза понемногу привыкали к темноте. С высоты холма угадывались блёклые складки местности, силуэты деревьев и кустов, смазанные в единую массу, словно небрежные мазки чёрной и синей туши.

И ни единого огонька, ни одного фонарика во тьме. А над этой тьмой небо застыло звёздным ковром, словно в первобытные времена. Сейчас это небо было точно таким же, как каких-то полвека назад, когда людей здесь ещё и в помине не было. А сам человек, едва успев прийти в этот мир, уже спустя мгновение стремительно покидал его…

Мы перебрались через сиденья в кузов, и Алиса щёлкнула фонариком. Молчавшая почти всю дорогу девочка вдруг заговорила – тихо, отрешённо, глядя в одну точку.

— Когда у нас остались только консервы, папа начал ходить за припасами. В соседних домах давно уже не было ничего съедобного, и он ходил далеко, в другие районы Спинетты. Говорил, что пришлось с кем-то договариваться. В Спинетте был кто-то ещё – такие же, как мы. И папа говорил, что нужно делиться. В один из дней он взял с собой немного нашей еды и ушёл…

В её синих глазах, таких ясных до этого, возникло напряжение.

— Он вернулся, да? — спросила я, пытаясь сгладить его.

— Вернулся, уже без еды. Видимо, отдал кому-то. — Девочка замолкла, погружаясь в воспоминания, отпустила медведя и одной рукой машинально провела по другой, с нажимом – на коже проступили красные полоски от ногтей. — Он был… не таким. Весь белый. И дышал так, будто только что бежал. Он очень спешил. Взял вёдра и пошёл к колодцу, принёс воду на кухню и отдал мне арбалет. Он сказал, чтобы я ни в коем случае не забывала наши правила. Сказал, что вернётся, но я видела кровь… У него на рукаве…

Я вдруг с жуткой ясностью представила её отца. Раненый, уже чувствуя заразу, он знал, что обречён – и решил уйти. Ушёл, чтобы превратиться в чудовище где-нибудь подальше от дома, не подвергая опасности дочь. Он шёл вперёд, всё дальше, уповая, наверное, лишь на одно – только бы пройти как можно большее расстояние. Брёл до последнего, пока болезнь не сломила его. А его принцесса в своём замке с башней осталась одна, сжимая в руках данные им правила, как последнюю нить, связывающую с отцом…

— А если и с тобой будет то же самое? — прошептала Алиса.

— Я не знаю, что будет, — честно сказала я. — И стараюсь об этом не думать. Но мы с тобой будем вместе, и я не тебя не брошу, что бы ни случилось. Мы будем сильными. Будем осторожными. Постараемся не загнать себя в угол. У нас есть для этого всё.

— Всё в наших руках? — повторила Алиса слова из песни.

— Да.

«Почти», — метнулась мысль. — «Ведь на двоих у нас всего одна пуля».

Правильно ли я поступила, выдернув ребёнка из надёжной обители? В доме была еда, которой хватило бы на пару недель, воду можно было запасти, а то и вообще договориться с мужиками, чтобы они приглядели за девочкой. В конце концов, можно было остаться с теми, на заправке.

Но можно ли доверять незнакомцам? Я и в обычной-то ситуации всегда, сколько себя помнила, опасалась людей, не говоря уже о скоплении вооружённых здоровяков в экстремальных условиях…

Нет. Я всё сделала правильно, и сомневаться было нельзя. Слишком много зла было в этом мире, слишком легко ломался добропорядочный с виду человек, одним щелчком пальца превращаясь в чудовище – даже быстрее, чем болезнь лишала человека всего человеческого. И только в одном месте мы были в безопасности – здесь, в машине. В движении. Пока мы двигались, смерть не могла нас догнать.

Я вновь замерла, вслушиваясь в ночь, пытаясь уловить малейший подозрительный звук. И сквозь это напряжение прорвалась постыдная, обжигающая мысль:

«Что, если её отец, живой и израненный, сейчас бредёт к дому, чтобы найти свою принцессу, а найдёт лишь следы шин и пепелище? Я украла не машину. Я украла его последний шанс…»

Что, если мы не спасаемся, а совершаем кражу?

Я почувствовала лёгкое прикосновение к титановому запястью. Белая, исцарапанная ладонь лежала на моём протезе. Я аккуратно накрыла её своей живой рукой. Алиса не смотрела на меня – её взгляд был устремлён за лобовое стекло, где над пустошью плыли седые клочья облаков…

* * *

С арбалетом наперевес я обошла холм и ближайшие окрестности, не выпуская машину из вида. Холм, низина за ним, кусты, где могла притаиться тварь… Ничего. Только ветер бегал вдоль холма, предательски шурша сухой травой. Вернулась к машине, впиваясь взглядом в каждый камень на пути.

Ужин – холодная тушёнка, которую мы жевали молча, – не принеся облегчения, лишь заполнил пустоту в желудке. Затем я помогла Алисе разложить в кузове спальный мешок и обложиться мягкими игрушками, которых у нас было два пакета. Со своим неизменным фонариком в руках она покопалась в одной из сумок с вещами, вынула альбом и коробку карандашей, разложила всё это вокруг себя и предложила:

— Давай порисуем?

— Я совсем не умею рисовать, — призналась я.

— Уметь вовсе и необязательно, — успокоила меня Алиса.

— Ну, тогда давай попробуем. Только ты потом не смейся над моим творчеством.

Отложив арбалет в сторону, я пододвинулась поближе, к лучу фонаря, падающему на лист бумаги. Карандаши россыпью лежали передо мной. Алиса уже раскрашивала на своём листочке какое-то причудливое животное, а я размышляла – что же нарисовать?

Я взяла карандаш. Он показался непослушным и чужим в моих пальцах, привыкших сжимать совсем другие вещи. Что рисовать? Перед глазами вставали оскаленные жвалы мирметер, искажённые вечным голодом маски заражённых… Я зажмурилась, отгоняя призраков.

И повела карандашом почти бессознательно. Словно уголёк, грифель скользил по шершавой бумаге, и на ней проступали линии – нечёткие, робкие. Хотела нарисовать домик с деревом рядом, а получился контур башни. Вместо пшеничного поля – полоса воды. Штрихи зелёных водорослей у основания, прямоугольник прозрачного купола с фонарём внутри на верхушке. Из глубины памяти всплывал образ затонувшего маяка…

Рисовать оказалось… странно. Карандаш в пальцах чувствовался неуклюжим и беззащитным, как птенец. Он не взводился, не стрелял – он просто оставлял на бумаге хрупкий, серый след. Это было мучительно – создавать, а не разрушать. Мышечная память требовала отдачи, а получала лишь шёпот грифеля.

Подумав немного, я решила дополнить картину и грубыми жёлтыми штрихами расчертила луч света, уходящий в сторону, к горизонту. Мой маяк должен быть живым. Оставалось только дорисовать фигурки людей, сидящих внутри фонаря…

Алиса отвлеклась от своей картины и спросила:

— А почему их только две?

— Потому что места больше нет, — тихо ответила я, не глядя на неё.

Через некоторое время погружённая в свой мир Алиса, старательно выводящая силуэт огромной птицы, зевнула, отложила в сторону канцелярию и забралась в спальный мешок.

— А зубную пасту я взять забыла, — с грустью сказала она.

— Ничего, найдём где-нибудь по пути, — заверила я её.

— Учительница задала мальчику задание – разобрать предложение, — сказала вдруг Алиса. — «Девочка отдыхает». Учительница спросила – где в этом предложении глагол? Мальчик ответил: «Нигде». «Почему?» – спросила учительница. «Потому что глагол отвечает на вопрос «Что делает», а девочка ничего не делает. Она отдыхает».

— Но отдыхать-то можно по-разному, — усмехнувшись, заметила я. — Например, вырезать по дереву или рисовать.

— Или ничего не делать… Ты побудь со мной, пока я не усну, — попросила она.

Я легла рядом, придвинулась поближе и ощутила мерное, тёплое дыхание девочки. Она сразу же закрыла глаза, но периодически посматривала, рядом ли я, и я чувствовала, как мысли не отпускают её, не дают уснуть. Напряжённый день – наверное, один из самых напряжённых в жизни, – отдавался в её теле периодической дрожью.

— Спи, хорошая, — негромко сказала я. — А я буду охранять твой сон.

Вскоре её дыхание выровнялось, стало глубоким и тёплым. Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть её покой, и, глядя в потолок кузова, ловила себя на мысли: я бы отдала всё, чтобы это оказалось сном. Чтобы проснуться в своей каюте на «Виаторе», под гул двигателя, и услышать за дверью голос Марка: «Лиз, выспалась? Выходи, завтрак готов». Чтобы за столом увидеть Алису, с аппетитом уплетающую пюре с сосисками. Чтобы всё… всё это было всего лишь дурным сном. От которого можно просто взять – и проснуться поутру…

И тут, сквозь шорох ветра и далёкий стрёкот ночных насекомых, донеслось едва разборчиво:

— Дедушка… — Во тьме Алиса улыбнулась во сне. — Выходи гулять… Погуляем во дворе…

Это стало ударом под дых. Мысль, которая врезалась следом, встретила паралич воли – последний рубеж, который я не могла переступить. Единственное, что не давало мне сформулировать её, глядя на безмятежный сон ребёнка. Ребёнка, которому ещё не снятся кошмары. Или… который уже привык к ним.

Прежде чем опомниться, я не дала мысли сформироваться. Просто затолкала её обратно, зажмурившись, в тот тёмный угол, где уже лежали другие невыносимые истины. Лица, которые я не смогла спасти. А потом открыла глаза и уставилась в темноту за лобовым стеклом. Ни огонька. Ни движения. Чистое небытие – жизнь, которую выключили…

Меня выдернула из полудрёмы какая-то мелочь. Обострившийся слух уловил сквозь шелест ветра не хруст, не шорох, а нечто другое. Что-то отрывистое, гортанное. Я мгновенно вскочила, схватила арбалет и бесшумно вывалилась во тьму через заднюю дверь. Ночной воздух щупал тело сквозь одежду, и по спине тут же побежали мурашки.

Чёрный обманчивый силуэт рисовался в двух десятках метров от меня, между деревьями. Он проявился на самой границе видимости и исчез, а я вскинула арбалет и прильнула к прицелу. Отлипла от спасительного джипа и двинулась вперёд, прижимая приклад к плечу.

Каждый шаг отдавался ударами сердца в висках.

— Гав!

«Собака. Чёрт… Просто собака. Как же ты меня напугала…»

Я не опускала арбалет, пока не подошла вплотную. Во тьме, сверкая глазами, сидел крупный пёс. Наклонив голову и высунув язык, он изучал меня умными глазами – решал, можно ли мне доверять. Наконец, пришёл к какому-то своему выводу и сделал пару шагов навстречу. Овчарка чёрно-коричневого окраса с кожаным ошейником на нее.

Подойдя совсем близко, животное повернулось боком и сделало шаг назад, в сторону спуска с холма.

— Ты зовёшь меня? — спросила я. — И куда же?

Я бросила взгляд через плечо, на джип, стоящий на верхушке холма. Силуэт машины едва выделялся на фоне ночного неба, внутри было темно и тихо – Алиса спала. Пёс тем временем нетерпеливо крутился на месте и помахивал хвостом. Сделал два прыжка прочь, не отрывая от меня взгляда умных глаз. Он смотрел не умоляюще, а требовательно – будто это была проверка, не «своя» я или «чужая», а на что-то другое. Тест, который что я, отступив сейчас, провалю навсегда. «Если нашёл того, кто не бросил тебя в беде, держись за него изо всех сил…» Теперь вот собака меня нашла. Чёрт… Правила – это порой настоящий ад…

— Только если это недалеко, — пробормотала я и устремилась следом за припустившей вниз по склону холма собакой.

Было темно – хоть глаз выколи. Пробираясь сквозь бурьян следом за животным, пару раз я чуть не навернулась, зацепившись за корягу, споткнувшись о кочку. По мере того, как я отдалялась от машины, собака то пропадала из виду, то возвращалась и вела меня дальше. Едва заметная, пробитая в высокой траве тропка наконец вывела меня к узкой канаве, за которой возвышался одноэтажный деревянный дом.

Входная дверь была распахнута настежь. Было тихо, но я была уверена, что в доме кто-то есть, и собака, которая только что скрылась в тёмном проёме входа, целенаправленно вела меня именно сюда. Я аккуратно приблизилась и почувствовала уже знакомый запах чудовищно запущенных тел, тут же подхваченный ночным ветром. Его источник был рядом – тёмной грудой лежал плашмя в паре метров от входа в дом.

— ¿Quién está ahí? — послышался голос из глубины дома. — Кто здесь? Тебя привёл Оскар?

Испаноязычный, значит. Как и добрая половина обитателей этой планеты. Значит, переводчик не понадобится – язык был мне хорошо знаком ещё с тех пор, как мы жили на ферме дяди Алехандро.

— Если так зовут собаку – да, это он, — отозвалась я и шагнула внутрь дома. — У вас всё в порядке?

— Если честно, не особо, — сказал голос.

Из прохода в одну из боковых комнат на стену падали неверные блики от свечи. Внутри за столом, вытянув вперёд ноги, сидел молодой мужчина. На нём были полувоенные куртка и штаны, а рядом лежали окровавленные вилы. На светлом скуластом лице чернела курчавая борода, волосы были всклокочены. Одна из штанин была темнее и в чём-то испачкана.

— Ты ранен? — спросила я.

Мужчина оглядел меня с головы до ног и, морщась от боли, сообщил:

— Десять минут назад они припёрлись прямо сюда, в дом. Я свалил троих, и надо же было такому случиться, распорол ногу…

— Это нехорошо, — едва слышно пробормотала я.

— Вот только перевязаться успел, и ты зашла.

Он кивнул головой на лежащий рядом моток бинтов и аптечку, а я ощутимо напряглась, покрепче сжав арбалет – я чувствовала фальшь в его словах. Собака всё так же сидела возле своего хозяина и, свесив язык, поглядывала то на него, то на меня.

— Сделай одолжение, — попросила я незнакомца, — скажи правду. Если тебя укусили, я должна об этом знать. И тогда я просто пойду, потому что меня ждёт ребёнок.

— Ладно. — Незнакомец нахмурился и посерьёзнел. — Он и вправду меня тяпнул. Но я всё понимаю, так что иди своей дорогой. Я не просил Оскара, он сам тебя привёл.

Собака сдвинулась ближе ко мне и коротко заскулила.

— Что, не хочешь её отпускать? — спросил человек овчарку и легонько похлопал по её мохнатой спине. — Ты думал, что она мне поможет? Нет, Оскар, такое так просто не лечится…

Пёс вновь издал неожиданно высокий звук и забил хвостом по полу.

— Он почему-то решил, что ты сможешь помочь, — усмехнулся мужчина. — Кстати, меня зовут…

— Не надо, — отрезала я. — Я не хочу знать твоего имени.

— Ты уже поставила на мне крест?

Я промолчала. Тяжело было говорить такое в лицо даже незнакомцу. А перед глазами тем временем вставала сцена из прошлого, из богом забытой лаборатории на краю земли, где я обречённо ожидала метаморфозы друга, сидящего рядом.

Я сказала:

— Если то, что я знаю, правда, тебе осталось не больше шести часов. И в связи с этим у меня один вопрос – что ты теперь планируешь делать?

— А что, есть варианты? — усмехнулся мужчина. — Вызову скорую помощь? Или, может, до больницы прогуляюсь?

— Сомневаюсь, что где-то в округе есть работающая больница. Всё умерло.

— Что есть – то есть… Кстати, ты говорила, что тебя ждёт ребёнок, — вспомнил он. — Где-то неподалёку?

— В машине, — сказала я.

Кажется, сболтнула лишнего. Губы сами собой сжались. «Идиотка…»

Он молча уставился куда-то в стену – в пустоту перед собой, где, видимо, прокручивались варианты. Ребёнок. Машина. Два актива в мире, где обесценилось всё. Отсчёт уже шёл, биологические часы тикали и отмеряли оставшиеся ему пять-шесть часов. И что же теперь? Оставить его здесь? Или, может, поискать несуществующее противоядие в какой-нибудь больнице? В фильмах ведь именно так и происходит, когда в случайной комнате находится спасительный шприц с чудо-раствором, и герои облегчённо уезжают в закат…

Больница? Смехотворно. Там теперь не врачи, а статисты для очередной сцены ужаса. Вся территория – одно сплошное, бесцельно бродящее кладбище. Но развернуться и уйти я не могла, и не потому, что жалела его. Потому что каких-то полчаса назад я была рядом с ребёнком и говорила ей что-то про «быть сильными» и «не бросать». Потому что призрак Рамона в этой тёмной комнате был не укором, а инструкцией: «В этот раз – действуй». Потому что Оскар смотрел на меня так, будто уже знал, какое правило я для себя только что написала.

— Если хочешь, мы закончим всё прямо здесь, — тихо предложила я. — Это будет быстро.

— Я не могу вот так оставить Оскара, — вздохнул тот. — К тому же, дар жизни слишком ценный, чтобы просто от него отказаться. Не имею права.

Значит, решил надышаться перед смертью…

— Мне всё равно терять нечего, так давай я тебе помогу? — предложил мужчина. — Забирай медикаменты и еду. Ещё бы вот Оскара тебе пристроить – совсем было бы хорошо. Тем более, если ты на машине…

Мохнатая овчарка тем временем терпеливо гипнотизировала меня своими умными глазами, будто всё понимала и ждала моего решения. Единственно правильного.

— У меня когда-то уже была собака, но это в прошлом, — сказала я, глядя в умные собачьи глаза. — А вот что сейчас точно пригодилось бы – это бензин.

— Серьёзно? — Мужчина буквально воспрял духом. — Здесь недалеко есть дом с сарайчиком, а в нём кто-то припрятал прицеп-генератор. От него отчётливо пахнет бензином. Дом пустой – я только одного дохляка рядом заколол.

— Далеко?

— Километров пять.

— А чего ж ты там не заночевал? С электричеством-то.

— Я пошёл дальше, потому что было ещё светло. А прицеп стоит – и пусть себе стоит. Меньше внимания.

— Возможно, кто-то хотел им воспользоваться, но не успел, — предположила я.

— Может быть, — пожал он плечами. — Но там всё пылью покрылось. Так стоит он, видимо, с самого начала.

— Похоже, мой сон откладывается, — буркнула я. — Собирай манатки, прокатимся. А я скоро вернусь.

Он, кряхтя, поднялся и начал сгребать вещи в рюкзак. Я же выскочила наружу. Где-то там, за канавой, в машине спал ребёнок. Прижимая к себе арбалет, я перешла на бег и устремилась вверх, по склону холма…

* * *

Джип стоял на месте.

Никаких движущихся теней вокруг, никаких доходяг – только ветер гонял пыль по траве. В кузове – тёмный, с ровным дыханием, комочек в спальнике, заваленный игрушками. Я с облегчением выдохнула.

Взобравшись за руль, завела мотор, аккуратно развернула машину посреди поля и покатила с горки к дому. Алиса спросонья оглянулась щёлочками глаз, увидела меня и перевернулась на другой бок.

Тем временем внедорожник переполз канаву в самом пологом месте и остановился напротив входа в дом. Рядом, щурясь в свете фар, уже стоял незнакомец с рюкзаком за спиной. Оскар сидел подле.

— Хорошая машина, — протянул бородач. — Колёса целые – это главное.

Я нажала на кнопку, и в корме щёлкнул замок, отпирая задний борт машины.

— Запускай пса и показывай дорогу.

Незнакомец подсадил животное, которое тут же обнюхало Алису и клубком свернулось на полу с другой стороны фургона. Затем вскарабкался на пассажирское сиденье и сообщил:

— Нам прямо, а затем чуть правее. Я скажу, где свернуть.

Я молча тронула машину вперёд, ткнула неприметную кнопку под рулём, и на раме, торчащей поверх крыши, включился прожектор. Белый луч разрезал воздух, в котором, будто в сияющем туннеле, заискрилась несомая ветром пыль и мелкие насекомые. Бесконечная стена травы расходилась прямо перед капотом.

— Не думал, что они меня здесь достанут, — пробормотал незнакомец. — Они собираются в городах, где пищи побольше. Некоторые, конечно, разбредаются по округе, но всё равно в степи их не в пример меньше. Поэтому я и пошёл через эти места.

— Пешком? — удивилась я.

— Машины иногда попадаются, но они шумные и ездят по дорогам, — пожал он плечами. — Как правило. И, как правило, заражённых меньше в полях и тихих уголках, а если ещё и по сторонам поглядывать, найти можно и еду, и воду. Мы с Оскаром полторы тысячи километров прошагали. В среднем по полсотни в день.

— Значит, идёшь уже месяц? — прикинула я.

— Первую неделю мы пробыли на одном месте. — Его водянистые глаза поднялись на меня, на лице проявилась ироничная улыбка. — Ты не представляешь, как мне хотелось сменить компанию. Так что я собрался и двинул окольными тропинками к северу, а потом – на восток. Заночевать можно в любом пустом доме по пути. Здесь, собственно, я и хотел переждать эту ночь.

— И куда ты идёшь? — спросила я, старательно избегая глаголов в прошедшем времени.

— На восток, к космодрому. Это же связь со внешним миром, там наверняка кто-то остался. Ну а если не выгорит – пойду дальше, к морю. Пошёл бы, если точнее. — Он горько усмехнулся. — Можно было бы сесть на какое-нибудь судно и поискать уцелевший берег или остров…

— У нас другие задачи, — отрезала я, не оставляя пространства для фантазий. — Наш путь – на юго-восток.

— Так нам с вами, оказывается, по пути. — Он вновь улыбнулся.

— Мне, если честно, не до шуток.

— Да я всё понимаю, — заверил он и тут же посерьёзнел. — Ребёнка надо беречь… Вот здесь, за деревом возьми правее, и скоро будем на месте…

* * *

Искомый дом стоял посреди поляны в жухлом подлеске. За исключением вездесущей пыли он производил впечатление, будто хозяева пять минут назад отошли в магазин. Генератор стоял в сарайчике – покрытый тонким слоем песка, но целый, – и с него мне удалось слить аж полсотни литров бензина. Настоящее золото! Теперь до дедушкиного дома мы могли дотянуть за раз, без лишних остановок, и, казалось, наш план впервые обретал вполне осязаемые черты. Это была уже не надежда – но расчёт, а в этом аду верный расчёт ценился куда выше даже самой светлой надежды.

Алиса всё так же спала в закрытом фургоне. Пока я заливала вторую канистру в бак, незнакомец сидел на террасе и поглядывал по сторонам, сжимая в руке зелёный теннисный мяч.

— А вы ведь через дамбу будете проезжать? — спросил он вдруг.

— Вообще-то да. А что?

— Ты говорила, что у меня было шесть часов. Осталось пять с половиной. Давай засечём четыре, — предложил он. — А до дамбы отсюда езды часа три, если не спешить.

— Зачем тебе дамба?

— Хочу встретить рассвет на дамбе, над каньоном. — Он посмотрел на меня глазами, полными усталой решимости. — Это моё последнее желание в обмен на бензин. Что скажешь?

— А если начнётся раньше? — Я всплеснула руками. — Как же я узнаю об этом?

— Я тебе скажу.

— Ну-ну… Откуда мне знать, что ты вообще что-нибудь почувствуешь?

— Мне кажется, такое я уж точно не пропущу.

Прыгнуть в машину и уехать было самым разумным решением. Инстинкт выживания кричал об этом, бился о стены черепа, как пойманная птица, но… я уже не могла. Не из-за него, нет. Из-за собаки. Оскар устроился рядом с Алисой, положив морду на лапы, и смотрел на меня. Его взгляд был спокоен, в нём не было расчёта – только тихое ожидание. И в этом взгляде не было того ужаса, который сейчас холодными мурашками полз по моей спине.

А ещё я уже не могла выкинуть из головы картинку, где Оскар не просто будет тыкаться носом в одеревеневшую руку, скулить, не понимая, что произошло. Но где его хозяин, только что живой, добрый… будет впиваться зубами в плоть животного прямо сквозь шерсть…

И, наконец… я понимала этого человека. Мне было знакомо это леденящее чувство, когда смерть дышит тебе в затылок, и каждая секунда становится на вес золота. Четыре часа – это целая вечность, которую можно наполнить смыслом. Или ужасом. Он сделал свой выбор, а мне теперь предстоял свой – дать ему шанс или отобрать надежду.

Я с нажимом провела механической ладонью по стене сарая, оставляя борозду на старой древесине. Мужчина смотрел на меня – и в его глазах играла бесхитростная, усталая улыбка.

— Ладно, — выдохнула я, и слово повисло в воздухе – почти беззвучное, но отрезающее дорогу обратно. — Но будут правила. Железные. — Я нахмурилась, загибая пальцы механической руки, щелчок за щелчком отсчитывая пункты, как патроны в обойме. — Первое. Держишься подальше от Алисы, даже не дышишь на неё. Второе. При малейшем изменении самочувствия или ощущений – сразу же говоришь мне. И третье – не спишь. Я должна видеть белки твоих глаз каждые пять минут. Только так.

— Идёт, — твёрдо сказал он, достал из рюкзака две жестяные банки с кофейным напитком и протянул одну из них мне.

Я вскрыла банку, глотнула тёплый напиток и кинула взгляд в кузов, на Оскара. Тот спокойно сидел, чуть наклонив голову, всем своим видом показывая тихое одобрение. Собака мне доверяла – теперь и судьбу своего хозяина.

Глупо, конечно, оценивать человека по его собаке. Оскар смотрел на него преданно, а преданность не возникает на пустом месте… Или возникает? Интересно, плохие люди заводят собак? И если да – приведёт ли собака подмогу плохому хозяину?

Так или иначе, теперь с нами в машине ехал ходячий таймер. Его тиканье было тише сердцебиения, но громче рёва мотора, и моей главной, единственной задачей стало успеть выбросить его за борт до того, как шестерёнки внутри него сделают последний, необратимый щелчок…

Они пели. Незнакомец – мелодичным баритоном, Алиса – сбиваясь на высоких нотах, но с безудержным энтузиазмом. Они орали каждую вторую песню в старом плейлисте с компакт-кристалла, что гремел из колонок «Носорога». Иногда, когда лилась русская баллада, незнакомец лишь молча кивал в такт. Иногда невпопад подвывал Оскар. Порой и я, сама того не замечая, подхватывала незнакомый припев, поражаясь причудливому караоке-кружку, в который угодила. Причудливому – это ещё мягко сказано.

Над линией горизонта постепенно проявлялся серебрящийся призрачный купол – предвестник нового дня, – и с его ростом таяли звёзды на тёмном небосводе. Сквозь приоткрытое окно задувало прохладой – вечным спутником нового дня на любой планете. Возвращающаяся звезда гнала перед собой спрессованную волну ночного холода, стирая границу между светом и тьмой…

Я вела машину. Полбака бензина, ровная дорога, жизнерадостное пение вокруг меня – всё было почти так, как должно быть. Я была в пути – это было моё естественное состояние. И на мгновение мне показалось, что я наконец-то проснулась, а весь этот ад с бродячими трупами и предательствами остался в дурном сне. Что сейчас я обернусь и увижу на пассажирском кресле Марка, подложившего под голову свёрнутую куртку и дремлющего под гул двигателя. И даже почувствую знакомый запах его дешёвого одеколона…

Иллюзия длилась ровно до того момента, пока из канавы на обочине не восстал серо-коричневый силуэт. Поднявшись в полный рост, он выпрыгнул прямо на середину дороги и понёсся, ускоряясь, навстречу трёхтонному металлическому снаряду. В последний миг я передумала объезжать его и просто вжалась кресло, покрепче сдавив «баранку». На долю секунды перед кенгурятником мелькнуло что-то аморфное и тёмное – и два красных огня, сверкающие безумием. Хруст, глухой влажный удар в днище…

Хоровая песня незнакомца и девочки оборвалась на полуслове, остался лишь звук из колонок, а Алиса вместе с Оскаром уже прятались в кузове, зарывшись в кучу игрушек.

Я пробормотала:

— Даже животные, ослеплённые огнями, просто встают как вкопанные. А эти – бросаются в бешенстве.

— У тебя рука не дрогнула, — заметил незнакомец. — Взяла и размазала его по бамперу. Кстати, насчёт руки. Я всё никак не спрошу, вроде как неэтично, но всё же…

— Исход с Кенгено, — кратко ответила я.

— Вот как…

Я пожала плечами.

— К прошлому привыкаешь. Даже к такому. А уж к тому, что те существа уже перестали быть людьми, и подавно…

— Да, этих сразу видно. Их не спутать с живыми при всём желании.

— Я уже даже не замечаю, что на них надето, — сказала я, сосредоточившись на дороге и удерживая руль обеими руками. — До того всё посеревшее и одинаковое от грязи. Но те, кто обратился недавно, выглядят почище. И они, насколько я поняла, самые прыткие.

— Внешний вид не так уж важен, — протянул пассажир. — А вот походка, сама манера двигаться…

— Не говоря уже про выражение лиц, — вставила я.

— Знаешь, есть такое понятие – «зловещая долина»? Когда робот или кукла почти как человек, но какая-то мелочь выдаёт неживое. И от этого – мурашки по коже. Так вот эти… Они все попали в эту долину. Движения у них рубленные, неестественные.

— А причём здесь долина? — спросила Алиса сзади.

— Сильный эмоциональный провал, — пояснил незнакомец. — Когда сами эмоции вдруг падают до страха или отвращения. Эти твари заметны издалека, и это очень хорошо.

— Если только не поджидают в засаде, — заметила я.

— Их и слышно неплохо.

— И по запаху можно учуять за километр…

— Перестаньте! — тоненький, но резкий голос Алисы прозвучал сзади. — Я не хочу это слушать!

— Ладно, — вздохнула я. — Сменим тему. Лучше расскажи о себе, попутчик. Ты, значит, психолог?

— Нет, — мотнул головой мужчина. — Я архитектор-проектировщик.

— И что же ты проектируешь?

— Жилые дома. Больше десяти моделей прошли приёмку в столичном совете и активно строятся… В смысле, строились.

— Если честно, услышав слово «архитектор», я себе представила что-то грандиозное. Но жилые дома – это очень хорошо, — похвалила я его.

— Хоть и скучновато, — вставила Алиса.

— Скучновато? — Архитектор усмехнулся. — Зато честно. Никакого гигантизма. Проектируешь не памятник для себя, а чьё-то будущее утро. Чашку кофе на балконе, вид на лесопарк… Если попадёте в новые кварталы Ла Кахеты, обратите внимание на семиэтажки с угловыми балконами. — Мужчина наставительно поднял палец вверх. — Это мои.

— Обязательно, — пообещала я. — Когда будет подходящий случай.

Незнакомец невесело усмехнулся.

— А как вас зовут? — спросила Алиса. — Вы ведь так и не представились!

— Кое-кто решил, что мне лучше оставаться инкогнито, — пожал плечами мужчина. — Наверное, чтобы вы не сильно ко мне привыкли, потому что скоро мне придётся сойти.

— Это неправильно, — решительно заявила девочка. — Мы знаем, как зовут Оскара, а вас – нет.

Мужчина вопросительно покосился на меня, и я хмыкнула:

— Валяй. Хуже уже не будет.

— Меня зовут Леонардо, но можно просто Лео. Ты – Алиса. — Он указал большим пальцем через плечо. — Ну, а ты? — спросил он у меня.

— Лиза.

— На мать с дочкой вы вроде не похожи… Сёстры?

— Считай, что так.

— И куда держите путь?

— Воссоединяем семью, — уклончиво ответила я.

Добавить было нечего. У Алисы была призрачная надежда, а у меня – только Алиса. Единственная причина двигаться вперёд.

— Кто может быть ближе, чем семья? — согласно кивнул Лео. Помолчал, глядя на набегающую дорогу. — Особенно в столь тяжёлые часы… А ты чем занималась до всего этого? Кем работала?

«Сказать правду?» Я метнула взгляд на Алису в зеркале заднего вида. «Нет, это будет лишним».

— Последние несколько лет только и делала, что моталась между звёзд, — буркнула я, впиваясь взглядом в дорогу.

— Правда? — живо заинтересовалась девочка. — Это так здорово! Расскажи!

— Да ничего особенного, — замялась я. — Просто курьерская работа. Привези то, доставь это…

— Ничего особенного? — хмыкнул Лео. — Лао Цзы говорил: испытай один раз полёт, и твои глаза навечно будут устремлены в небо. Однажды там побывав, на всю жизнь обречён тосковать о нём.

— Наверное, ко всему привыкаешь, — тихо сказала я.

— Я никогда ни на чём не летал, но я тебе не верю, — заметил он и иронично улыбнулся. — И ты сама себе не веришь. Просто, быть может, подзабыла. Чтобы это понять, вспомни момент полёта и прислушайся ко внутренним вибрациям.

Я хотела огрызнуться, отмахнуться, но слова застряли в горле. Он бил в самую незащищённую точку – в ту часть меня, которую я давно объявила мёртвой. А ведь ощущение падения – невесомости, замирания сердца в груди – было живо во мне, как будто я летала вчера. Стоило лишь на секунду отпустить память, и я снова чувствовала лёгкость в теле, слышала рёв атмосферы вокруг обшивки шаттла, видела, как далёкая звезда мерцает в чёрной бархатной тьме за иллюминатором. И чувствовала детскую, забытую радость.

Всё это было. Всё вместе – это и есть полёт… А теперь он был недостижим, как та самая звезда в иллюминаторе, и тоска по нему была единственным доказательством, что я ещё жива…

Небо за лобовым стеклом неумолимо светлело, отвоёвывая мир у ночи. Из кузова доносился грохот и заливистый смех – Алиса и Оскар носились по всему пространству, будто знали друг друга всю жизнь. Собака, фыркая, таскала за лапу потрёпанного плюшевого волка, а девочка, хохоча, пыталась отнять игрушку, хватая её за уши. Некогда тихая и замкнутая, Алиса раскрепостилась, забыв обо всех невзгодах.

На секунду меня пронзила вспышка чёрной, иррациональной злости. «Как она может? Как она смеет смеяться, когда он сидит и считает свои последние минуты, а я сжимаю руль, чувствуя, как с каждым метром приближается момент, когда мне придётся…» Я прикусила губу. Сдавливала её, пока не почувствовала вкус крови. «Нет. Нет! Я должна быть благодарна ей за этот хрупкий смех! Он – единственное, что ещё удерживает этот мир на краю пропасти…»

Лео первым нарушил тишину, голос его был ровным, медитативным.

— Знаешь, я всегда поздно вставал. Не мог заставить себя подняться пораньше. А потом весь день куда-то бежал сломя голову, суетился, ездил по объектам, чертил и исправлял, исправлял и чертил… Но у меня был вечер. Я ждал его, чтобы взобраться на одну из крыш и проводить Льва за горизонт. — Он немного помолчал, глядя на набегающую разделительную полосу, как на нечто успокаивающее – на бесконечное повторение. — Я обожал закаты. Иногда думал: вот он, единственный момент дня, когда я по-настоящему живу, а всё остальное – досадная суета.

Его слова звучали так, будто он уже смирился – а я ненавидела смирение. Я боялась его всей душой.

— И что, теперь, в конце, только это и осталось? — спросила я, и вопрос прозвучал резче, чем хотелось. — Перебирать в голове старые картинки?

Он ответил не сразу. Его пальцы медленно постукивали по колену, отбивая несуществующий ритм. Тик-так. Тик-так. Отсчёт времени.

— Вроде того, — наконец сказал он. — Они и есть самые ценные. Как пазл, который наконец сложился. А закат… — протянул Лео, представляя себе, наверное, заходящее солнце. — Линия горизонта – это разрез. Срез реальности, где видно землю, небо, границу между ними. А цвета – как указания по отделке: какими будут последние штрихи, когда день кончится… А ты стоишь, смотришь на это всё и понимаешь, что этот проект… он совершенен. И ты к нему не имеешь никакого отношения. Ты просто свидетель, и это… смиряет.

— Вся жизнь проносится перед глазами, — пробормотала я скорее себе, нежели ему, глядя на дорогу. Старая присказка, которая вдруг обрела вес и вкус могильной земли.

— Как бы ни печально было оглядываться назад… это всё равно прекрасно, — сказал Лео. — Словно закат. Я запомнил много закатов.

Я почувствовала, как во мне закипает странная, едкая злость. Не на него, а на ту тихую, обречённую ясность в его голосе. На это примирение. Мне хотелось трясти его за плечи, кричать: «Борись! Злись!» Потому что его покой был зеркалом, в котором отражалось моё собственное, давно похороненное отчаяние. И это пугало больше всего.

— Что остаётся, если ты все свои рассветы проспал? — бросила я, и голос сорвался на хрипоту, обнажая эту самую ярость. — Лицезреть закаты. Хоть закат и приближает нас к концу.

— Но было бы глупо обвинять закат в том, что он медленно нас убивает, верно? —усмехнулся Леонардо. — Всё равно, что корить часы за то, что время идёт.

Я смотрела, как багровая полоса на горизонте медленно бледнеет, уступая место холодному, безжалостному началу дня. Новый цикл. Для него это утро станет последним, а для нас с Алисой – начнёт ещё один, очередной день выживания.

— Не знаю даже, что убивает быстрее, — сказала я тихо. — Закат, рассвет… Осознание, что этот рассвет для тебя – последний… Или надежда, что после него будет что-то ещё.

— Ничего из вышеперечисленного, — вздохнул он, но голос его был полон умиротворения, которое так бесило и пугало меня. — Просто время имеет свойство кончаться. А рассвет – это лишь начало нового цикла, как закат – его окончание. Старый период завершился, новый наступил, но окончательный финал… он ещё впереди. Не потому, что предначертанный путь не пройден, а потому, что просто пока ещё остаётся немного времени…

Он замолчал. А потом едва слышно, самому себе прошептал простую человеческую правду:

— Мне бы ещё… самую малость времени…

Некоторое количество этого самого времени назад я вывела внедорожник на двухполосную трассу. Пренебрегая опасностью, я спешила к месту назначения. Болезнь, которая поселилась в Леонардо, была новая, неизученная и непредсказуемая, и что-то подсказывало, что обещанных шести часов у нас могло просто не быть.

Дорога была ровной и прямой, как стрела. С высоты кабины «Носорога» я издалека видела брошенные машины – они вырастали из полутьмы, как грибы после дождя. Грузовики, легковушки, ржавый автобус, застывший с распахнутыми дверями… Внедорожник послушно нырял с полосы на полосу, перескакивая через обочину, уворачиваясь от пыльных металлических надгробий.

Мертвецов становилось больше. Они копошились в предрассветных сумерках, растерянно бродили в траве, натыкались на кусты, спотыкались о бордюры и, заслышав рёв мотора, разворачивались и бросались вперёд – бессмысленно и яростно, – чтобы через секунды раствориться в зеркале заднего вида.

Дамба приближалась.

Все мы, включая Оскара, напряжённо всматривались в набегающую из сумрака разметку. Слева, поверх канавы, за насыпью и сотнями метров жухлой степной травы в полутьме вызревающего дня уже мелькали отдалённые стены кальдеры – оранжевые, грубые, покрытые белыми прожилками минеральных отложений.

Четыре пары наших глаз выискивали за изгибом дороги дугу плотины, старательно избегая чудовищ, которые небольшими группками слонялись по канаве у обочины и вдоль дорожного полотна. Глухие удары в корпус участились, превратившись в зловещий барабанный бой, отбивающий такт нашего движения.

И тут память нанесла свой удар.

Я уже видела этот пейзаж. Мельком, из окна машины, несколько лет назад. Мы с Марком тогда мчались по Пиросу, пустившись в автомобильное путешествие. За рулём был он, а я, развалившись на пассажирском кресле, спорила с ним о чём-то глупом и смеялась…

Камень вспух в горле – я резко тряхнула головой, отгоняя призрак прошлого.

Финальный подъём – и за последней горкой во всей красе развернулась она.

Дамба.

Циклопическая стена из серого бетона, намертво перегородившая мир. Творение человеческого разума, бросившего вызов природе. И тут же – природа, принявшая вызов: слева уходила в дымку паутина каньонов; древний, высохший шрам на лице планеты, уводящий взгляд к самому горизонту.

Из многочисленных отверстий в бетонном подножии низвергались тонкие, пенные струи. Плотина работала – беспристрастно и неумолимо, как и положено машине. Как часы, отсчитывающие чьё-то последнее время.

Кинув наконец взгляд на дорогу, коромыслом пересекавшую дамбу, я ударила по тормозам и рефлекторно выключила фары.

Вся дорога вдоль плотины, от парапета до парапета, кишела мертвецами. До толпы было метров двести, но в предрассветном мареве она казалась единым шевелящимся телом – тёмно-серой массой, увенчанной пеной бледных, безликих голов. Разноцветными железными островками в толпе тут и там возвышались оставленные машины.

— Идём на таран? — спросил Леонардо.

— Увязнем, — пробормотала я. — Их слишком много, не пробьёмся.

— Зато какая славная компания, чтобы встретить рассвет, — горько усмехнулся Лео. — Оскар, согласен?

Оскар, словно всё понял, жалобно взвыл и спрятал морду в лапы, всем своим видом показывая: «Нет, не согласен. Ни за что».

По ту сторону металла в дверь ударила скрюченная ладонь, и в нижней части бокового стекла возникло серое лицо с бордовыми провалами глаз. Сморщенные, как у тысячелетней мумии губы заелозили по стеклу, оставляя на нём грязные разводы. Тем временем толпа в отдалении колыхнулась, и от неё стали отделяться силуэты – ближайшие мертвецы уже заметили машину.

— Двигаем к объезду. — Я воткнула заднюю передачу и попросила: — Алиса, сверься с картой, пожалуйста.

Машина резво сдала назад, развернулась посреди дороги и покатила в обратном направлении. Поворот на ближайшем перекрёстке был одобрен штурманом Алисой, и дорога побежала чуть в отдалении от берега, вдоль лениво ползущих к дамбе вод искусственного озера, терявшегося в туманной дали.

Лео опустил окно, впуская в салон зябкий утренний холод, и глубоко вдохнул.

— Не судьба мне встретить рассвет на дамбе, — разочарованно протянул он.

— Нет худа без добра, — сказала Алиса. — Зато мы её увидели, и она очень красивая. Если бы только не больные…

Сжимая в руке бутылку воды, Леонардо смотрел в опущенное окно на бегущие мимо заросли, заборы и светлеющие пустые домики.

— Сверни здесь, — неожиданно потребовал он, указывая рукой на неприметный съезд с дороги впереди.

— Зачем? — насторожилась я, замедляя ход автомобиля. — Куда?

— Вот здесь, на грунтовку… Я обещал сказать тебе, если что-то изменится, — произнёс он, внимательно разглядывая бутылку с водой. — Я чувствую… что-то.

— Что чувствуешь?

— Краски… Слишком яркие. — Он зажмурился, с силой потирая веки. — Всё светится, режет глаза. А звуки… В голове эхо, каждый шум раскалывается надвое.

— Что, вот так сразу? — мой голос стал жёстким, а всё существо сфокусировалось на холодной тяжести пистолета под сиденьем. Он не бредит. Он описывает то, что видит. — А память ты случайно не теряешь? Покопайся в закромах.

— Я всё ещё помню, как попал сюда… Но… кажется, кое-что и впрямь потерялось… Оскар… Я забыл, как познакомился с тобой…

— Оскар… А сколько ему лет? — спросила я, стараясь звучать нейтрально.

— Не помню… Семь, кажется… Нет, подожди… Не могу вспомнить…

Меня будто окатило ледяной водой. Такое не забывают. Значит, процесс пошёл – и пошёл быстро. У Рамона память угасала, как свеча – последними вспыхивали детские воспоминания. Здесь же она рушилась, как подкошенная стена. Моя рука сама потянулась вниз, к холодной стали под сиденьем. «Разницы нет», — сухо констатировала часть моего мозга, та, что уже проходила через это однажды. — «Итог всё равно один».

А вот и съезд, прямо перед нами. Плавный поворот руля – и под колёсами шелестит гравий и замятая трава. Просёлочная дорога шла под разлапистыми, но куцыми деревцами. Впереди, за кустами маячил узор железной ограды и серое аморфное пятно стены.

— Эта вода… — его голос сорвался на хриплый шёпот. Он уставился на бутылку, и его пальцы задрожали, будто касались раскалённого металла. — Она… воняет смертью. Гнилью… Я не могу…

Бутылка выпала из его руки и глухо упала на резиновый коврик. Лео отпрянул к своему окну, вытирая ладонь о штанину с такой яростью, словно кожа горела.

— Страх, — прошипел он, отворачиваясь и глядя в стену зелени за окном. — Нет, не страх. Инстинкт… Как будто внутри что-то кричит, что это – яд. Чистейший, концентрированный яд. И ненависть… Боже, какая ненависть ко всему живому, что может это пить…

Заросли расступились, открывая заросший бурьяном пустырь. Посреди него, в окружении нескольких десятков немых холмиков с покосившимися деревянными крестами, стояла старая дощатая церковь. Штукатурка осыпалась, обнажая древнее серое дерево, а крест на колокольне скривился, будто устало опустил голову.

— Останови, — попросил Лео. — Здесь моя конечная.

Я выжала тормоз, двигатель захлебнулся и затих. В этой внезапной тишине, оглушительной после долгого рокота мотора, было слышно только его тяжёлое, хриплое дыхание. Ход невидимых часов, отсчитывающих время до неизбежного.

— Почему мы остановились? — взволнованно вопросила Алиса из кузова.

— Алиса, сиди внутри. Не выходи. — Мой голос прозвучал резче, чем я планировала – не просьбой, а командой. Приказом на грани срыва.

Она не спросила «почему». Она молчала. Поняла.

— Я больше не буду подвергать вас опасности, — сказал Лео. — Моё время на исходе. Но я, кажется, только теперь кое-что понял в этой жизни…

Мужчина вышел наружу и сделал несколько неверных шагов к ограде. Пошарив за сиденьем, я нащупала лежащий в нише арбалет. Алиса в полной тишине помогла его достать, и в ладонь лёг тяжёлый приклад самострела.

Приоткрыв дверь, я спрыгнула на землю и огляделась по сторонам. Тотчас сбоку зашуршали кусты, сквозь ветви продрался заражённый в сером оборванном костюме и трусцой припустил в мою сторону. Я вскинула арбалет, прицелилась аккурат между глаз, выдохнула и отсчитала три секунды.

Обезображенная гримасой голова в прицеле приблизилась, и я нажала на спуск. Болт со свистом сорвался с направляющей и вонзился в череп доходяги по самое оперение. Тело рухнуло в пыль.

Болт торчал из черепа, как вбитый гвоздь. Вытаскивать – значит пачкаться в заразе, терять время. Значит, ещё один в расход. Значит, осталось три… Я механически взвела арбалет, чувствуя, как в животе закипает знакомая, холодная злость на этот мир, где даже смерть приходится считать, как патроны.

А Леонардо даже не обернулся – он заворожённо глядел на церковь. Потом опустил взгляд на руки – они тряслись, словно у больного Паркинсоном.

— Моё предложение всё ещё в силе, — сказала я, закладывая новый снаряд под прижимную пружину.

— Не надо, — не оборачиваясь, ответил он. — Не бери на себя этот грех. Его хватит и на мою душу.

Горький смешок сам сорвался с моих губ. «Что за душа? Что за грех? Я уже давно потонула в нём, ну а здесь, в этом аду, единственный грех – это слабость».

Леонардо раскинул руки, глядя ввысь, на покосившийся крест, на грубые доски церкви, на белеющее небо, и воскликнул:

— Так хочется задержаться здесь подольше! В этом прекрасном мире! — Затем голос стал тихим, почти мечтательным: — Всё вокруг такое… невыносимо красивое, — выдохнул он с восторгом, от которого похолодела спина. — Каждая выбоина на камне, каждый изгиб ржавой ограды… Они поют. Ты слышишь? Всё хочется рассмотреть, запомнить, слизать, как мёд…

— Вот только главное не обещать себе слишком много, — вырвалось у меня вдруг – зло и саркастично.

Прикрытая водительская дверь вдруг распахнулась, из неё выпрыгнул Оскар и в три скачка оказался возле хозяина. Встав на задние лапы и опёршись на мужчину передними, пёс жалобно заскулил.

— Дружище… тебе придётся остаться с ними. — Голос Лео внезапно охрип, задрожал. Он прижал морду пса к своей щеке, чувствуя на коже шершавый, тёплый язык. Его рука вцепилась в загривок Оскара – не лаская, а удерживая, сжимая так, что костяшки пальцев побелели. — Мне пора… А ты… ты иди. Слушайся Лизу. Она… она своя.

Собака всё лизала человеку лицо, а человек ласково трепал животное за холку. Они застыли, словно высеченные в камне – человек и его друг.

И тут Леонардо повернул голову. Его глаза… Я не видела этого раньше, потому что Рамон преобразился тихо, накачанный снотворным. А теперь я воочию наблюдала, как алый туман заливал белок, сливаясь с радужкой в одно кровавое болото. Зрачки, ещё секунду назад отзывавшиеся на свет, теперь были лишь тёмными дырами в этой красноте. Не страшными. Пустыми. В них не осталось ни просветления, ни страха – только плоский интерес. Пока не голодный, но уже неживой. Зеркала души затянулись матовой плёнкой.

Нет… Белок должен быть именно белым – эволюция распорядилась так неспроста. А ещё я поняла – это не кровь. Это нечто другое, хоть и очень похожее на кровь.

— Теперь я не буду прятаться. — На губах Лео заиграла странная, просветлённая улыбка. Он поднялся и сделал шаг от нас, к церкви. — Наверное, в первый раз за долгие недели. А может быть, месяцы и годы, если посудить философски… Вот, что это такое – настоящая свобода! Когда прятаться уже не нужно.

— Ты куда? — растерянно спросила я. — Я же ещё могу… Ты только скажи…

— Встречать свой рассвет, — ответил он и неровно, торопливо зашагал к церкви, а на полпути воскликнул вполоборота: — Оскар, помни меня, не грусти и уезжай с этими людьми! С ними ты будешь там, где достаточно!

— Надеюсь, твои молитвы помогут, — пробормотала я вполголоса с горькой усмешкой на губах и растущим комком в горле. Он услышал мои слова.

— Одной молитвой мир не починить! — его голос сорвался на хриплый, неестественный визг. — Но любому делу… любое дело…

Он не договорил и пошёл дальше, прочь. Стоя у железных ворот и высунув розовый язык, собака провожала взглядом своего хозяина, который взбежал по деревянной лестнице на крыльцо, рывком распахнул дверь и исчез в чёрном зёве портала. Дверь молчаливой церквушки захлопнулась за ним с таким грохотом, что с досок посыпалась серая краска.

А я никак не решалась уехать. Глупая, иррациональная надежда шептала: сейчас дверь распахнётся и он выйдет, улыбаясь, сверкая белозубой и белоглазой улыбкой, и мы поедем дальше, и они с Алисой снова запоют, а собака будет скакать по просторному кузову…

Тихий, протяжный вой Оскара разрезал этот мираж, как ножом. Он сидел, уткнув морду в пыль, и выл. Длинно, безнадёжно, на одной ноте. Он-то знал. Знает это с самого начала, с самого сотворения мира. И этим звуком он ставил точку там, где я пыталась нарисовать запятую.

— Пошли, Оскар, а то к нам уже гости идут, — позвала я и сделала шаг назад, к двери «Райно».

Справа, из-за кустов выползла кособокая тень и заковыляла в нашу сторону. Дверь машины была открыта. Оскар, тяжко вздохнув, в последний раз посмотрел на церковь, кое-как, со второго раза запрыгнул в салон и перебрался в кузов. Я нырнула за руль, повернула ключ зажигания, и двигатель взревел, разрывая тишину этого святого и страшного места.

Первый луч зари брызнул на шпиль церковной башенки, и в тот же миг грянул колокол.

Звук ударил не только по ушам – он прошёл по земле, отдался в костях, подняв с дороги облако пыли, а с деревьев – чёрные, каркающие стаи. Это был не просто звон – это был удар. Такой же глухой и всесокрушающий, как взрыв «Рарога». Он сотряс воздух, и незримая волна покатилась по округе, сминая тишину и мои последние сомнения.

Появившаяся было из-за кустов троица оборванных чудовищ встала, как вкопанная. Они смотрели наверх. Туда, где в колокольне свой новый разбег уже взял массивный язык из кованого железа.

БОМ-М-М!

И тут до меня дошло. Не умом – спинным мозгом, инстинктом выжившего. Пальцы сами сжали руль. «Он не звонит. Он работает». Это не отчаяние – это диверсия. Точечный, звонкий удар по самому примитивному инстинкту этих тварей: иди на звук. Он оттягивает их от плотины. От нашего пути.

Если заражённые просто следуют за любыми раздражителями, со звуком у него вполне может получиться. Есть учесть, что шум плотины как раз и собрал там всю эту огромную толпу…

— Алиса, пристёгнута? Держись за ручки и закрой глаза! — крикнула я, уже выжимая сцепление и втыкая передачу. — Поняла?!

— Поняла!

БОМ-М-М!

Протяжно завыл Оскар, я крутанула руль и дала по газам. Если дамба сзади и справа, мой путь лежал прямо через эту троицу растерянных доходяг. Я устремила машину вперёд, палец уже лежал на кнопке стеклоподъёмника – чтобы салон не забрызгало. Но в последний момент руль сам дёрнулся в сторону. «Нет. Он зовёт их к себе не за тем, чтобы я давила их здесь».

«Райно» с хрустом и грохотом врезался в кусты, пролетая мимо ошалевших нелюдей, идущих на звон.

БОМ-М-М!

Ломая заросли, «Райно» лавировал между чучелами, бегущими лёгкой рысцой к источнику протяжного металлического звука. Лишь почти в упор завидев машину, они безуспешно пытались переключить внимание, но с новым ударом вновь устремлялись вперёд, мимо нас.

В голове, без всякой команды, сложился маршрут: дуга в пару километров через подлесок, чтобы выйти к дамбе с тыла. Оттуда, где мы были под утро. Гром колокола был нашим акустическим щитом, прикрывающим манёвр. Он слепил их, указывая единственную точку во Вселенной, оставляя нас в тени его рёва.

— Как думаешь, там уже расчистилось? — спросила я Алису, заваленную плюшевыми игрушками.

— Будем надеяться, они слышат, — ответила девочка.

— Ещё как слышат!

Колокол гремел на всю округу, Оскар подвывал в такт каждого удара, а Алиса в обнимку с собакой тряслась в кузове в окружении своих мягких приятелей. Машина лавировала между раскидистыми деревьями с позолоченными восходящим солнцем верхушками. Тут и там колючие кусты отвоёвывали себе целые площадки в разлапистой тени, которая будет спасать их весь предстоящий долгий день…

Заросли закончились стремительно, и «Райно» выскочил на бугристый склон холма. Распахнулся вид на разлом, утопленный в тени стен каньона, очерченных рассветом. Полумесяц дамбы, накрытый утренним сиянием, заметно поредел.

Растянувшись в плотную вереницу, перемешиваясь и подталкивая друг друга, толпа смещалась правее и приминала заросли прибрежной осоки. Самые резвые добрались уже до первых домиков, стоящих вдоль объездной дороги.

— Бом-м-м! — следующий удар колыхнул листья где-то позади, а в голове, словно неоновая вывеска, горели слова из песни:

«Выбор смерти на свой риск и страх… На свой риск и страх… Выбор, когда выбора нет…»

Джип тем временем катился под уклон и заходил за крутой холм, на круг к трассе, по которой мы выбрались сюда получасом ранее. Миновав уже знакомую и совершенно пустую канаву на обочине, машина устремилась под горку, чтобы затем подняться, перевалить через холм и выйти прямо к плотине.

На самой верхушке холма солнечный луч рассёк лобовое стекло и ударил в глаза. В низине, на плавном повороте дороги импровизированной полосой препятствий были раскиданы автомобили, а чуть правее огромная толпа мертвецов, растянутая в длинную вереницу, разом обернула головы на джип, с рычанием несущийся по асфальтовой дороге.

И в этот момент колокол сорвался. Не умолк – сорвался на последнем, хриплом, дребезжащем ударе, который истаял в воздухе, как стон.

Тишина, навалившаяся следом, была плотнее и оглушительнее любого грома. Даже рёв двигателя казался теперь жалким шёпотом в этой ватной, мёртвой пустоте.

Словно заправский гонщик мимо зрителей, я пронеслась вдоль засуетившейся толпы и принялась юлить меж туш заброшенных машин. Многочисленные доходяги, которые не успели покинуть дамбу, колотились в бока джипа, с грохотом отскакивали от бампера, попадали под колёса.

Затор, хоть и прореженный, казался бесконечным. Я вписалась в этот кошмарный слалом, руль лихорадочно метался в руках. Удары по корпусу были уже не ритмичным барабанным боем, а хаотичной, отчаянной дробью – последними судорогами привлечённой и обманутой орды. Каждый удар теперь отзывался в тишине отдельно, жёстко, как пинок гроба.

Сквозь боковое стекло слепило зарево нового дня.

Впереди показался конец затора. Я вжала педаль в пол, и «Носорог», рыча, рванул вперёд. Удары о корпус участились, превратившись в сплошной грохочущий ливень. Машина прыгала по телам, распластавшимся на асфальте – и с одним особенно жёстким ударом снизу донёсся не стук, а короткий, сухой хруст – звук ломающейся кости или лопнувшей тяги. Руль дёрнулся, на мгновение став чужим, упрямым.

Метр за метром, удар за ударом, вираж за виражом – дамба, наконец, закончилась, выпуская нас на дорогу, на ровное набегающее полотно. Алиса, вцепившись в рукоятку обеими руками, сжалась в комок и спрятала голову, а Оскар, усевшись в корме фургона, тихонько подвывал, провожая взглядом удаляющуюся плотину.

Впереди лежала чистая дорога. Мы прорвались. Спаслись.

И только теперь, в оглушающей тишине, сквозь навязчивые поскрипывания в шасси, до меня дошла вся чудовищная грандиозность его жертвы. Он не просто умер. Он стал дирижёром. Одиноким колоколом на кладбище, оттянувшим на себя всю музыку ада, чтобы мы смогли проскользнуть в образовавшуюся паузу. Он купил нам эту дорогу.

Я сжала руль так, что титановый хват оставил вдавленные следы в алькантаровой оплётке. Внутри что-то рвалось на части – одно хохотало истерическим смехом архитектора, бросающего вызов самой смерти, а другое – выло, как Оскар. А третье – самое страшное – просто молчало и слушало скрип. Звук, который стал нашим новым попутчиком…

Полдень накрыл выжженную степь белым, выцветшим покрывалом. До фермы, где жил дедушка Алисы – рукой подать. Я тащила машину вперёд через бескрайнее поле, и чахлая осока с сухим шелестом ложилась под колёса. Она почти не пахла – лишь пылью и тихим тлением, как и всё вокруг, а сквозь шорох настойчиво пробивалось лёгкое, костяное постукивание в подвеске. Напоминание о цене спасения.

Когда в отдалении среди ковыля мелькнула просёлочная дорога, я свернула на неё и решила уже больше нигде не объезжать. Джип мерно зашуршал шинами по гравию вдоль извилистой колеи средь кустиков и появлявшихся одиноких акаций.

Я намеренно не спешила.

«Дедушка, погуляем во дворе», — крутилось в голове, а вчерашняя задавленная мысль, наконец, нашла себе дорогу: «Только бы он не гулял сейчас во дворе… Только не так…»

Мне хотелось отсрочить момент прибытия – я боялась даже не того, что мы можем найти, а того, что Алиса сейчас живёт одной лишь надеждой – хрупкой, по-детски наивной, но такой сильной. Она верила, что дедушка ждёт, что на столе стоит чайник, а папа уже в пути. И я ненавидела себя за то, что снова стала гонцом. Сперва для себя самой – на замёрзшей Кенгено, где притащила себе весть о родителях. А теперь вот – для неё. Я везла в этом джипе не девочку, а хрупкую стеклянную сферу её надежды. И моей задачей было не разбить её до того, как она сама разобьётся о реальность.

«Райно» медленно вполз на холм.

За лобовым стеклом развернулось огороженное аккуратным частоколом безлюдное бугристое поле, по которому одинокий ветер таскал пыльную позёмку. Далеко впереди, почти в самом центре поля стоял коричневый бревенчатый дом с двускатным чердаком и небольшой пристройкой. Поближе и сбоку от дороги расположился аккуратный сарай. Обнесённые символическим деревянным забором на почтительном расстоянии, постройки не были маленькими, но посреди безмолвия казались немыслимо одинокими.

В полной тишине, задержав дыхание, мы сидели без движения. Я ломала глаза, разглядывая подробности запылённого сада сбоку от дома, огороженного зелёной изгородью внутреннего дворика между домом и сараем, и пыталась высмотреть крючковатый силуэт, гонимый ветром.

Взгляд метался из стороны в сторону, с одного края просторного поля на другой, к полосе высоченных тополей. Боковое зрение не прекращало свою игру, подсовывая воображению очередного мертвеца, но каждый раз это был лишь полуоблезлый куст, проплешина выгоревшей травы, а то и вовсе – галлюцинация…

— Лиза, почему бог не заботится о людях? — вдруг спросила Алиса из кузова. — Он нас больше не любит?

Неожиданно. Когда я в последний раз задумывалась о боге? Кажется, это было миллион лет назад. В легендарной Москве, которая осталась в памяти смазанным неоновым пятном. В церкви, где я случайно оказалась по пути из ниоткуда в никуда.

— Наверное, просто не замечает, — тихо пробормотала я, — ведь заботиться можно только о том, кого можно хотя бы разглядеть. Если уж планета внизу – это просто голубая бусина, то нас разве увидишь с такой высоты?

— А может, дело в том, что мы, люди, в него больше не верим? — предположила Алиса. — И поэтому он не верит в нас… Ты веришь в него?

— Смотря кого понимать под богом, — ответила я уклончиво. — Если это условный всемогущий, умудрённый сединами дядя, которого люди с разным вероисповеданием называют по-разному – тогда нет.

— Почему?

— Такой бог… это как воображаемый друг, — сказала я, глядя на пустынный горизонт. — Его выдумали, потому что в огромной, чёрной и холодной Вселенной было слишком одиноко и страшно.

— Но люди тогда не знали, что Вселенная такая большая, — возразила Алиса.

— Значит, просто нужен был тот, кто будет рядом, — пожала я плечами. — Тот, на кого можно было бы переложить вину с себя или с других. Или попросить о помощи. Ведь так намного легче жить. Человек и его воображаемый друг…

— А может, бог выглядит совсем по-другому? — спросила Алиса.

И как же? Как столб света? Или шар… того же света. Нет.

— Уж точно не как летающий диско-шар, за встречу с которым сбрасывают в пекло, — попыталась я сострить.

— О чём ты?

Нет, пожалуй, рассказывать ей про похождения на Ковчеге не следует. Странностей хватало и без этого.

— Обмануться можно с чем угодно, — сказала я. — С любым из того, что увидит человек, чем бы это ни было.

— Ты хочешь сказать, что богом можно назвать что угодно? — уточнила она.

— Более того, этим активно пользуются люди, чтобы управлять другими людьми, — кивнула я. — И вот, человек в основной своей массе уже совсем вырос, посчитал, что повзрослел, и воображаемый друг стал ему больше не нужен. Как костыли.

Я думала о том, не слишком ли откровенно выразила мысль. Впрочем, вокруг творится кошмар наяву, и мой нигилизм на фоне всего этого был просто незаметен. Лучше так, чем кормить её благозвучными сказками. Если говоришь то, во что не веришь сама, на каком основании тебе поверит кто-то другой?

— Но если человек сам отвернулся от бога, кто же тогда нам поможет? — обречённо вопросила Алиса.

Порыв ветра стеганул песком по стальному боку машины. Теперь эту мысль о высших силах я могла сформулировать, разбуди меня кто-нибудь в три часа ночи.

— Я могу ошибаться, — начала я, и в голове наконец сложилась странная, но кристально ясная картина. — Но мне кажется, что настоящий бог – это не кто-то. Это – всё. Ты и я, этот высокий ковыль, этот ветер, что гонит пыль, летящие птицы, облака, и та далёкая звезда, что вот-вот вспыхнет сверхновой. Мы не его дети. Мы – его часть. Бог – это Вселенная со всем её содержимым, правилами и законами. И настоящий бог, как бы он ни выглядел, не помогает тем, кто не пытается сам. — Я воткнула передачу, и машина медленно поползла вперёд. — Нам нужно уповать на свои силы, Алиса. Но даже к тем, кто не пытается, ветер Вселенной тоже что-то приносит – только это может быть совсем не то, что нужно. Зависит от того, где ты стоишь…

Осторожно, крадучись, по заросшей колее джип катился в долину. Поскрипывали рессоры, тихонько постукивало что-то в подвеске, издалека к нам приближалось бежевое пятно деревянного дома и коричневая стена сарая, а я, словно сдавленная пружина, в любое мгновение ожидала увидеть грязный труп, несущийся навстречу и размахивающий руками. И желала только одного – лишь бы это был кто-то посторонний, а не дедушка Алисы.

В стороне стоял бревенчатый колодец, а аккуратно сбитое крылечко покрывал слой песочной пыли. Как и неприметный серый автомобиль, стоящий у пристроенной к дому зелёной изгороди с серой деревянной калиткой.

Скрипнули тормоза, и я заглушила двигатель. Тишина, навалившаяся сразу после рёва мотора, была оглушительной. Лишь ветер выл и шуршал песком по стальным бокам. И никого вокруг…

— Машина дедушки? — кивнула я на седан.

— Да.

Покрепче сжав арбалет, я спустилась на землю и только сейчас обратила внимание на то, во что превратился «Райно». Весь покрытый бурой грязью вперемежку с тёмными кровавыми кляксами, он вдобавок был изрядно побит, а кое-где даже помят. Пучки травы торчали из бампера и порогов.

Пообещав себе сделать с этим что-нибудь, я обошла дом и внутренний дворик кругом. Поле было пустым, дверь дома и ставни на окнах – закрыты. Ступени крыльца интеллигентно поскрипывали, пока я поднималась ко входной двери. Аккуратно взявшись за ручку, я прислушалась. За дверью – ни единого шороха, тишина была мёртвой и незыблемой. Оглянулась на машину, в которой Алиса сидела уже за рулём и в полумраке поблёскивала белками глаз.

Я повернула ручку, приоткрыла дверь в пыльную полутьму и втянула носом воздух. Застоявшийся, душный, он не был пропитан хорошо знакомой сладковатой гнильцой – лишь запахом пыли…

Крошечный трёхкомнатный домик был совершенно пуст. Прихожая, короткий коридор, кухня, гостиная и две спаленки – идеально прибраны и чисты, если не считать тонкого слоя пыли на поверхностях. Не было здесь привычного для населённой местности беспорядка – место было глухое и вдалеке от больших дорог. Жители дома, наверное, покинули его неспеша и спокойно. Аккуратно убрали всё с видных мест, подмели напоследок пол и ушли. Не уехали, потому что машина стояла на месте. Или же у них была другая…

Вернувшись к внедорожнику, я выпустила Алису и открыла створку багажника.

— В доме никого, — доложила я.

— Дедушки нет, — сказала девочка, словно прочла приговор, глядя на меня. — Значит, правило «ехать к дедушке» больше не работает. — Она сделала паузу, и в её синих глазах метнулась тень. — Получается, мы теперь совсем одни?

— Может, то, что его здесь нет – и есть хорошая новость, — сказала я, сама в это не веря, но отчаянно цепляясь, как за соломинку. — Значит, он не стал одним из… них. Он мог уйти в безопасное место.

— Ты правда так думаешь? — в голосе Алисы вновь зазвучала надежда.

— Это возможно. — Я избежала прямого ответа, оглядывая пустой двор. — Давай-ка обоснуемся тут. Авось, разберёмся…

Мы затащили в дом канистры с водой, рюкзак с едой и, конечно же, самое необходимое – два пакета, набитые игрушками и книгами. Мир вокруг рушится, но плюшевый волк всё так же нуждается в заботе. И, чёрт возьми, возможно, это и есть то, что по-настоящему важно…

Затем я отыскала в кухне под раковиной бытовую химию, разжилась тряпками с мочалкой и набрала в колодце мутной коричневатой водицы.

Замешав в ведре пенную смесь, я решила сначала отмыть салон. Распахнула пассажирскую дверь джипа, выкинула на траву резиновый коврик и принялась за дело. Крови от нашего недавнего попутчика осталось совсем немного, буквально пара капель, но я самозабвенно драила обивку, пока не избавилась от малейших потемнений, пятнышек грязи и катышков пыли. Затем взялась за кузов автомобиля, передняя часть которого представляла из себя жалкое зрелище и буквально вся была покрыта вмятинами, сколами и разводами крови пополам с засохшей грязью.

Это была самая грязная машина во Вселенной…

* * *

Повыдирав пучки травы, я двигала руками, отжимая мочалку, с которой обильно пузырилась пена и растворялась в земле. Вода была заменена четырежды, а я, потеряв счёт времени, лихорадочно драила металл и пластик, смывая с них не просто грязь. Я пыталась отмыть позапрошлое утро у радиовышки. Прошлое утро у колодца. Вой Оскара. Кровь Лео. Оскал мертвеца, размазанного по бамперу. Все следы прошедших дней. Звук колокола, который теперь навсегда будет ассоциироваться с жертвой человека, который переставал быть человеком, ради нас. Я пыталась отмыть память – и понимала, что это бесполезно…

В какой-то момент Мю Льва перестала печь макушку.

Выпав из неистового забытья, я огляделась вокруг. Длинные серые тени протягивались по полю от редких кустарников, знаменуя собой наступление вечера. На крыльце, положив голову на лапы, возле полной миски с говяжьей тушёнкой лежал Оскар и флегматично глядел на горизонт. Скорее всего, он был здесь уже очень давно.

— Охраняешь меня? — спросила я.

Пёс повернул карие глаза в мою сторону и вновь уставился вдаль.

Машина сверкала чёрными воронёными боками и отполированным хромом кенгурятника. Хорошо заметные вмятины и сколы смотрелись уже не так страшно. Я убила весь день, приводя её в порядок, но результат трудов был вполне ощутимым. Теперь я могла не бояться случайной капли крови, оставшейся на одной из поверхностей, которую кто-нибудь из нас занесёт в пищу или воду с хорошо предсказуемыми последствиями.

Чувство выполненного долга, впрочем, было обманчивым – голод наполнил о себе тяжёлым комом в животе. Я собралась было зайти в дом, но на крыльце присела рядом с Оскаром и осторожно погладила его по спине.

Пёс лишь тяжело вздохнул. Он смотрел куда-то в сторону поля, в пустоту, где больше не было его хозяина. Его горе было таким тихим и таким огромным, что моё собственное казалось мелким и ничтожным.

Мы сидели так несколько минут – женщина, смывающая с себя воспоминания, и пёс, который не мог и не хотел их отпускать. Две одинокие вселенные на краю выжженного мира.

В конце концов, я встала и пошла в дом, оставив собаку сторожить призраков.

Оказавшись в кухне, я увидела там Алису, погружённую в чтение.

— Что читаешь? — спросила я.

— «Двадцать тысяч лье под водой», — ответила она. — А ты уже помыла машину?

— Только закончила.

— Я решила тебя не тревожить, потому что мне показалось, что ты её… как-то зло мыла, что ли. Будто вымещала что-то.

— А ты проницательна, — улыбнулась я. — Мне хотелось показать этой грязи, где раки зимуют. И в целом получилось.

— А мне кажется, что ты скучаешь по Лео, — сказала она, отрываясь от книги и устремляя синий взгляд мне в душу. — Я знаю, потому что сама скучаю.

— Ты права, — призналась я. — То, что он сделал… После такого уже и не скажешь, что бог нас больше не любит, правда?

— Наверное, так и есть, — легко согласилась Алиса, будто отмахнулась.

— Давай о насущном, — предложила я. — Консервы у нас ещё остались?

— Да, шесть банок в холодильнике. Но он не работает.

— Ну и чёрт с ним. Сегодня мы его, пожалуй, подключать не будем…

Распечатав банку тушёнки, я поужинала, а Алиса всё это время увлечённо читала.

Когда за окошком разгорелось закатное зарево, мы обошли дом, убедились, что все окна надёжно закрыты ставнями, и постелили постели. В своей спальне Алиса вывалила на кровать бесчисленное плюшевое воинство – волка, пару медведей, ежа, барана, лошадь и даже зелёно-жёлтого дракона. Все они заняли свои места на кровати, а девочка переоделась в пижаму и нырнула под одеяло.

Закатные сполохи по ту сторону окна стремительно таяли, погружая всё вокруг во мрак, и я разожгла найденную в одном из шкафчиков свечу. Неверное пламя плясало по деревянным стенам и плотным занавескам, взывая к первобытным инстинктам.

— Что мы будем делать завтра? — спросила Алиса.

— Придумаем что-нибудь. Но одно я знаю точно – мы будем жить дальше несмотря ни на что.

Несколько секунд она немигающими очами глядела мне в душу, а потом попросила:

— Расскажи мне сказку, пожалуйста.

— Я не умею, — призналась я. — Никогда никому не рассказывала сказок.

— А ты попробуй, — мягко настаивала она. — У тебя получится.

— Ты так думаешь? Ну хорошо… — Я набрала воздуха в лёгкие и начала, задумчиво изучая деревянную стену, по которой вверх ползло крошечное пятнышко паучка: — Жили были король, королева и принцесса. И был у них огромный замок в бескрайнем королевстве. Но однажды случилась война, и отец семейства ушёл с войском в поход. Долго не было от него вестей, и в какой-то момент все вокруг решили, что армия короля разбита, а сам он пал смертью храбрых…

Алиса лежала, затаив дыхание и не смея пошевелиться.

— Злодеи стали плести интриги вокруг королевской семьи, и однажды случайный путник, зашедший во дворец, предупредил принцессу о том, что ей грозит опасность. Недолго думая, она сбежала из дворца, потому что была очень осторожной. Она долго скиталась, прошла через невзгоды, испытала радости, повстречала много разных людей, истоптала несколько пар обуви…

— А люди, которых она встречала, были хорошие? — спросила девочка.

— Разные, — честно сказала я. — Люди всегда и везде разные. Но они меняют нас, даже если мы сами того не замечаем. И опасности, и события тоже меняют нас… Принцесса стала сильнее, обрела новых друзей, и когда пришло время, вернулась домой, чтобы отобрать у злодеев свой законный трон…

— А король возвратился из похода? — в голосе Алисы мелькнула надежда.

— Принцесса забрала себе свои владения, но о том, вернётся ли король, мы узнаем позже. Я не буду загадывать наперёд, но мне почему-то кажется, что у принцессы всё сложится хорошо. Несмотря ни на что.

Девочка молчала, уставившись в потолок. Её лицо было непроницаемым, но я видела, как в синих глазах шестерёнки мыслей проворачивают мою глупую сказку, сопоставляя с её собственной жизнью. Король, не вернувшийся из похода. Принцесса, скитающаяся вдали от дома. Она искала несостыковки – или подтверждения. Не нашла ни того, ни другого. И это пугало её больше всего.

Я же сидела на полу у кровати и слушала воцарившуюся тишину. Никак не получалось расслабиться, мерещились какие-то скрипы, хрипы, чей-то шёпот, но всё это было лишь игрой уставшего разума после долгого дня, полного движения и суеты. Снаружи ветер пел свои песни, сочился сквозь доски и играл на струнах нервов…

Алиса сосредоточенно рассматривала смешного медведя в полосатом колпаке и с красным леденцом в лапах.

— Как ты думаешь, — спросила она вдруг отрешённо, не отрывая взгляда от игрушки, — мишке больше нравится, когда леденец – вот так? — С этими словами она повернула «леденец» крючком вверх. — Или наоборот?

Снова вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Ритуал, чтобы удержаться здесь, в этой комнате, и перестать наконец быть там, снаружи.

— А ты спроси у него сама, — предложила я.

— Как я у него спрошу? — Она вдруг взглянула на меня с величайшим снисхождением, как на несмышлёного младенца. — Он же неживой.

— Можно представить себе, что он живой, и спросить. Что-нибудь он да ответит?

Алиса промолчала и отвернулась к стене, тиская любимую игрушку. Я погладила девочку по гладким шелковистым волосам, поднялась и вышла из комнаты. Придвинув стул вплотную к подоконнику, сквозь тонкую щёлочку меж оконных ставен я впитывала в себя перезвон сверчков и вечерний воздух, несущий прохладу после жаркого дня. На крыльце всё так же, уложив голову на лапы, возлежал Оскар.

— Спокойной ночи, мишка, — едва слышно донеслось из соседней комнаты.

Тихо-тихо, чтобы слышал только плюшевый мишка, но недостаточно тихо – я тоже услышала.

Игрушка не ответила ей, а в моей груди что-то сломалось – не громко, а тихо, как ломается перемороженная ветка. Усталость проступила изнутри, как осенняя влага сквозь потрескавшуюся штукатурку заброшенного дома. Это была усталость не тела, но души, которую слишком долго кормили одной лишь жестокостью.

Я облокотилась на подоконник и уложила голову на живую руку, которая казалась чужим, бесполезным придатком, но сил уже не хватало даже на слёзы.

Я думала о том, что в маленьком человеке, засыпающем за стенкой в окружении мягких плюшевых зверей, всё ещё жила невинность. Та самая, которая от меня давным-давно ушла, оставив из детских игрушек один только страх. Этот страх помогал мне выживать, но разве выживание – это жизнь? Обязан ли восьмилетний ребёнок вместе со мной ежедневно прорываться сквозь мир, где людей заменили безумные смертоносные твари? Чем здесь можно жить, кроме как тщетной надеждой на то, что когда-нибудь всё это закончится?

Я знала – настоящая надежда ещё опаснее и коварнее ложной. Она способна держать душу на плаву, но в какой-то неизвестный и нежданный момент что-то вдруг неуловимо изменится, и она, уходя, заберёт с собой всё – включая разум и саму возможность жить. Оптимизм был для меня непозволительной роскошью, а пессимизм твёрдо, настойчиво раз за разом повторял – последняя пуля в пистолете теперь не моя. Теперь эта пуля принадлежит Алисе, это её спасение и шанс остаться человеком, когда настанет время выбирать.

Что же касается меня… я больше не искала для себя «зачем». Я стала «для кого». И в этой формуле было больше смысла, чем во всех «зачем» моей прошлой жизни, вместе взятых. Не надежда, не смысл, а чистая, кристаллизованная обязанность. Теперь в моём пистолете лежал не мой патрон. Теперь он принадлежал Алисе – это был её шанс остаться человеком, когда мир потребует сделать окончательный выбор.

Моя же единственная задача, мой последний и первый закон – сделать так, чтобы ей никогда не пришлось этот шанс использовать. Всё остальное становилось лишь топливом для этой цели…

* * *

… Я очнулась возле окна всё в том же положении. Рука затекла, шея ныла, а в голове стоял тяжёлый, гулкий звон – даже не отголосок вчерашней бури, а отзвук той тишины, что воцарилась после колокола. Пустота, в которой эхом отдавалось его последнее «бом-м-м».

Сквозь приоткрытую ставенку доносился птичий щебет, а солнце постепенно нагревало сухую землю, пророча ещё один жаркий день. По двери царапнула когтистая лапа, и я подпрыгнула на месте. Лишь через секунду, когда с той стороны донёсся короткий негромкий «вуф», я сообразила, что это Оскар, и впустила его в дом. Он просеменил в комнату к девочке, взобрался на кровать и свернулся клубочком у неё в ногах.

Алиса спала в окружении игрушек. Медведь валялся на полу – похоже, свалился во сне. Я подошла и усадила его рядом с подушкой, затем на кухне разложила по тарелкам тушёнку с консервированным горохом и уселась завтракать. Пока я отрешённо поглощала пищу, глаза мои блуждали по стенам, по столам и закрытым шкафчикам. Было тихо – даже слишком.

Взгляд зацепился за радиоприёмник на пустом холодильнике. Я подошла, включила устройство, и из динамика раздался размеренный мужской голос:

… — соблюдать следующие рекомендации: держать при себе основные документы – идентификатор гражданина Конфедерации, водительские права, лицензию на проживание, а также дневной запас питьевой воды…

Что-то новое. Запись. Стандартный протокол на случай чрезвычайной ситуации. Значит, где-то ещё есть электричество и работающий передатчик. И, что важнее, – те, кто его обслуживает. Как мы не заметили эту трансляцию, пока ехали в машине?

Чтобы не разбудить ребёнка, я сделала потише и прильнула ухом к динамику. Голос продолжал:

… — Проинформируйте соседей и знакомых. Немедленно пресекайте любые проявления паники и недостоверные слухи. По возможности оставайтесь внутри помещений, избегайте выходить на улицу без крайней нужды. В случае, если ваш район объявлен специальными службами зоной возможного заражения, закройте окна и отключите электроприборы. Наденьте резиновые сапоги, плащ, возьмите тёплые вещи и основные документы, оповестите соседей и дожидайтесь информации о прибытии эвакуационной бригады. Сообщение о времени прибытия будет централизованно отправлено на мобильные устройства. Адреса временных лагерей в районе…

Мужчина перечислял географические названия. В дверях тем временем появилась Алиса, закутанная в одеяло – она зябко ёжилась и протирала заспанные глаза. Я жестом указала на накрытый стол, девочка села и принялась вяло копошиться в тарелке.

Голос закончил перечисление и замолк, а из приёмника брызнули пронзительные, отрывистые звуки – словно кто-то набирал телефонный номер в тональном режиме. Звуковой шифр?.. Нет, азбука Морзе. Универсальный язык. Старая, добрая военная привычка…

Под размеренное пиликанье мысль оформилась и приобрела кристальную ясность.

— Кажется, я знаю, где искать твоего дедушку, — сказала я.

Алиса поглощала завтрак, а я сбегала в машину за картой, развернула план провинции посреди стола и вооружилась карандашом. Резкая трель морзянки из приёмника оборвалась, и голос не заставил себя ждать:

— В регионе объявлена чрезвычайная ситуация. Всем жителям предписано сохранять спокойствие и соблюдать следующие рекомендации: держать при себе основные документы…

По мере того, как голос на записи перечислял населённые пункты, я отмечала их на карте. Девятнадцать вдавленных в бумагу кружков, разбросанных по всей Соноре и даже за её пределами, на востоке. Ближайший от нас временный лагерь – в городке Эспера, в полусотне километров к югу, прямо перед широкой магистралью, насквозь пронзавшей регион, словно вязальная спица.

— Не вижу смысла сидеть здесь, — сказала я Алисе, изучавшей карту рядом со мной. — Можем поискать твоего дедушку в ближайшем лагере беженцев. Если он где и есть – то, скорее всего, там.

— Почему ты так думаешь?

— Во-первых, приёмник настроен на эту частоту. Во-вторых, в доме прибрано и чисто – а значит, его покидали спокойно и без спешки. В-третьих…

— Машина на месте, — просияла Алиса.

— В точку! Но я должна тебя предупредить…

— Я знаю, — тихо промолвила она. — Я помню, что происходит вокруг.

— Ты должна быть готова ко всему, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Ко всему, Алиса. К тому, что лагеря нет. К тому, что мы не найдём дедушку. Или найдём… не таким. Я буду рядом. Но если твоя рука дрогнет или голова затуманится надеждой… В общем, ты должна быть сильной. Договорились?

Алиса не просто кивнула. Она выпрямила спину и посмотрела на меня с внезапной, не по-детски серьёзной решимостью. Затем выбежала из гостиной, и за стеной, в спальне что-то загремело, зашуршало. Через минуту девочка вернулась с зелёным армейским биноклем в руках.

— Вот. — Она поставила устройство на стол. — Дедушка давал его мне поиграть, но теперь он точно нам пригодится.

— Какая же ты умница, — улыбнулась я. — Что бы я без тебя делала?..

Вновь отправив Алису собираться в дорогу, я вышла на крыльцо с намерением посмотреть, что может стучать в подвеске. Вопреки ожиданиям, вокруг не было ни единой души – ни живой, ни мёртвой. Лёгкий, освежающий ветерок играл высокой травой, а где-то в отдалении, похоже, стрекотал вертолёт. Звук его всё отдалялся, пока не стих совсем, но его отголосок напоминал о том, что мы здесь всё же были не одни. И есть силы, против которой наш «Райно» – хлипкая жестяная банка…

Я завела «Носорога» и вывернула колёса, чтобы добраться до переднего моста. Присев на корточки, я вглядывалась в лабиринт рычагов и амортизаторов. Всё выглядело целым, никаких видимых трещин, люфтов, подтёков. И это было даже хуже, чем найти явную поломку, потому что невидимая угроза всегда опаснее известной.

Затем я решила проверить сарай и обнаружила в нём всякую всячину, от старой мебели и садовых инструментов до неприкосновенного запаса дров и целого арсенала банок со всякой лакокрасочной химией. Бензин в помещении я не нашла, зато слила из оставленной снаружи машины добрые два десятка литров.

Я вернулась в дом, помогла Алисе перетащить плюшевых компаньонов в кузов и сгребла в сумку оставшиеся вещи. Мы погрузились в салон, пахнущий теперь не смертью, а бытовой химией. Двигатель ровно и уверенно зарокотал, и «Райно» плавно тронулся с места, оставляя за спиной одинокий дом на пустынном поле, который так и не стал приютом. Как и дом в Спинетте. Как и бункер Альберта. Как и Ковчег… Очередная остановка в пути, ведущем от одного кошмара к другому. Просто точка излома.

А впереди – Эспера. Надежда или разочарование? В этом мире они обычно шли рука об руку, притворяясь друг другом…

* * *

Мы двигались вперёд. Вымершие дороги, заросшие поля по сторонам и брошенные поперёк проезжей части автомобили – таким стал мой мир. Редкие придорожные мотели и заправки превратились в кладбища, от которых за нами пускались в погоню бывшие люди, пучеглазо скалясь и протягивая жадные, крючковатые руки. Тёплый ветер, пахнущий тленом, врывался в окно и трепал мои волосы. Алиса же, уткнувшись в одну из своих книг, всю дорогу неотрывно читала.

— Ну как, вы с мишкой уладили вопросы? — спросила я, взглянув на девочку.

— Какие? — Выпав из чтения, она нахмурилась.

— Вчерашние вопросы с леденцом.

— Как мы могли с ним уладить вопросы? — в недоумении вопросила она. — Он же неживой!

— А я думаю, что всё как раз наоборот. — Я задумчиво почесала подбородок. — Что человек способен наделить душой и жизнью всё, что угодно. Камень, дерево, кусок ткани… Мы так устроены – нам нужно одушевлять мир вокруг, чтобы не сойти с ума от одиночества. А мишка… Он просто немой. Он ограничен в своём плюшевом теле, у него нет голоса, чтобы ответить. Но это не значит, что он не слышит и не чувствует.

— Разве ему есть чем чувствовать? — риторически спросила Алиса. — Он же плюшевый, и мозг у него тоже плюшевый.

Снисходительно посмотрев на меня, она вновь погрузилась в чтение. Хмыкнув, я отвернулась на дорогу. Краем глаза в какой-то момент я заметила, как Алиса, которая так всё время и держала на коленях медведя, сделала вид, что отвернулась к окну, а сама склонилась к нему и прошептала что-то совсем уж неслышно…

* * *

Полями объехав Эсперу по дуге, мы подбирались к окраине городка, к огромной асфальтированной парковке. Согласно радиотрансляции, лагерь для беженцев был разбит именно на стоянке. Неровная холмистая гряда проплывала в стороне, а почти сразу за ней начиналась окраина этой самой площадки. В сотне метров впереди гряда обрывалась и сменялась молочно-белым небом, и когда джип докатился до края гребня, я нажала на педаль тормоза.

— Оскар, сиди здесь, — приказала я, и собака послушно присела. — Алиса, выходи только после меня.

Оглянувшись по сторонам, я убедилась в том, что вокруг чисто, и выбралась из машины на траву. Несколько шагов вверх по склону холма – и я лежу в зарослях на его верхушке. С шелестом плюхнувшись рядом со мной, Алиса припала к своему биноклю.

— Вон там стоят палатки, — сказала она, глядя в направлении сетчатого забора, протянутого вдоль обширной, почти бесконечной бетонной площади.

Многочисленные зелёные навершия армейских тентов пестрили вдали, но было очень тихо – ни голосов, ни шума двигателей. Среди тентов виднелись пара военных грузовиков, торчала передвижная радиомачта, а в канаве, опоясывающей лагерь, валялись беспорядочные кучи мусора. Алиса вдруг едва заметно всхлипнула – словно из резиновой игрушки выдавили последний воздух, – и я увидела, как пальцы, сжимающие бинокль, побелели. Это был не просто испуг – это было обрушение. Крах «Плана Б». Последняя точка на нашей карте, дальше которой нет надежды.

— Ты что-то видишь? — спросила я.

— Больные, — прошептала она и сунула бинокль мне в руки.

За сетчатым забором, между зелёных армейских палаток, бродили они. Неспеша, поодиночке, сталкиваясь и расходясь, словно потерянные марионетки. Ни криков, ни стонов – только сухой шелест волочащихся ног по бетону, который я отсюда не слышала – но очень отчётливо представляла.

Вне периметра тоже скитались доходяги – то исчезая, то появляясь, их головы мелькали в высоких зарослях кочковатого поля. Царила кладбищенская тишина, в которой чёрные птицы на небе были единственными живыми существами.

Бинокль наткнулся на что-то возле одной из палаток. На земле валялась детская кукла, безмятежно глядящая в молочно-белое небо.

— Если здесь и есть дедушка, то он уже один из них, — выдавила из себя Алиса.

— Он может быть где угодно, в любом безопасном месте.

«Вернее, он может быть мёртвым где угодно», — подумала я.

Эта чума, как огонь по сухой траве, выжрала все места, где люди могли спрятаться друг за друга. По страшной иронии, самым безопасным местом был дедушкин дом, который он добровольно покинул, доверившись системе, что рассыпалась в труху.

— Может, поедем в другой лагерь? — спросила девочка, с надеждой глядя на меня.

— Как бы мне ни хотелось, боюсь, что это невозможно, — выдавливая из себя каждое слово, произнесла я. — Чтобы объехать, а уж тем более обыскать все лагеря, уйдёт целый год, и это будет невероятно опасно…

Надежда в её лице буквально на глазах сменялась отчаянием – тем, о котором она знала изначально, но не хотела в него верить…

И я сделала единственно возможное – обняла девочку и прижала к себе. Она тихо подрагивала в моих объятиях, а я смотрела на силуэты в отдалении и думала о том, как же такое могло произойти. Как вообще всё это возможно?

Мы, люди, высунулись из своей скорлупы, в которой ютились столетиями. Сделали робкий шаг за порог – и тут же столкнулись лицом к лицу с чем-то чудовищным. Раньше я бы сказала: мы заслужили. Что все мы, как вид, грешны и должны сгореть. Но глядя на эти бессмысленно шатающиеся тени… Какое, на хуй, они имеют отношение к «кармической расплате»?! Они ходили, платили налоги, ковырялись в носу и обнимали своих детей. А этот ребёнок у меня на груди – он-то какую «карму» отрабатывает, блядь? Восьмилетнюю? Это не расплата. Это – поломка. Случайный сбой в жестокой, бессмысленной машине. А мы… просто попали под раздачу.

— Поехали отсюда, — сказала я.

— Куда? — обессиленно простонала Алиса – голосом пустым, выгоревшим.

— На восток, к морю. Туда, куда шёл Лео. Доберёмся до воды, найдём лодку, уплывём и будем ждать, когда всё это закончится. Когда весь этот ходячий кошмар передохнет от голода. Хорошо?

Я не ждала ответа. Это был не вопрос, а приказ. Себе.

Алиса на мгновение подняла заплаканное лицо и вновь уткнулась мне в джемпер.

Куда мы поплывём? Надеяться, что где-то есть остров, не тронутый чумой, было такой же верой в сказку, как и вера в дедушку в лагере. Но это было неважно. Море уже не было местом – оно было направлением. Теперь у меня был не пункт на карте – а просто компас, стрелка которого просто указывала прочь отсюда. И этого – этой иллюзии вектора, этого бегства за горизонт – было достаточно. Потому что пока мы движемся вперёд, мы ещё не бессмысленные тени на парковке. Пока мы движемся – мы ещё живём…

Дорога виляла между заброшенных ферм, то взбираясь на пологие холмы, то ныряя в лощины, заросшие бурьяном. Я вела «Райно» почти на ощупь, стараясь объезжать крупные выбоины. Тишина в салоне была густой, настоянной на моей усталости и приглушённом страхе Алисы – только мотор тяжко вздыхал на подъёмах, да ветер гудел в щелях кузова.

Внезапно в стороне, в отдалении от дороги, к небу взметнулись чёрные брызги, и я кинула туда взгляд. Птицы. Целой тучей они взлетели вверх, и инстинкт, закалённый годами стычек, отреагировал быстрее сознания – рука сама рванула руль в сторону, а другая – схватила Алису за шкирку и пригнула вниз, прикрывая её.

Три звука слились в один. Удар, будто камнем по стеклу, пронзительный свист, звонкий металлический удар. Полсекунды спустя сухо, одиноко хлопнуло вдалеке.

Аккурат посреди лобового стекла зияло отверстие с паутиной расходящихся трещин. Пуля прошила стекло и ушла вниз, в пол фургона, оставив в нём неровное отверстие. На секунду в салоне воцарилась оглушительная тишина, которую тут же разорвал истеричный лай Оскара.

— Алиса, ты как?! — выпалила я, вжимая педаль в пол, вращая рулём и используя складки местности как укрытие.

Девочка сидела, вжавшись в сиденье, с лицом белым, как мел. Глаза – два испуганных блюдца, прикованные к отверстию в стекле. Она не плакала – она даже не дышала.

— В порядке? — сдавленно просипела я, ощупывая её плечо.

Она резко, судорожно кивнула, губы её беззвучно шевельнулись.

Больше выстрелов не последовало. Одинокий снайпер? Мародёр, который решил позариться на чужую машину? Отморозок, который просто захотел поразвлечься? Неважно. Важно было то, что он увидел нас.

Я свернула в следующую лощину, подальше от того проклятого холма, и только через километр позволила себе выдохнуть. Руки тряслись. Адреналин отступал, оставляя после себя липкий, тошнотворный страх. Не за себя. За неё. Я посмотрела на Алису, которая наконец начала дрожать – мелкой, запоздалой дрожью. Мысль встала в горле комом: мы проехали полмира, я везла её в целости и сохранности – чтобы какой-то ублюдок решил пострелять по движущейся мишени.

Сердце колотилось уже не от испуга, а от чёрной, бессильной злости.

С этого момента для Алисы вводилось новое, железное правило, выжженное в сознании той самой пулей: её лицо не должно быть видно снаружи. Никогда. Её убежищем отныне было только пространство между двигателем и пассажирским сиденьем, устланное мягкими игрушками и наглухо прикрытое от посторонних глаз многочисленными слоями металла. Пусть лучше она задыхается в этой темноте, чем кто-то увидит в ней цель…

А моё новое правило было другим. Теперь всё пространство вокруг перестало быть просто пейзажем. Каждый холм, каждое дерево, каждый силуэт на горизонте превращался в потенциальную огневую точку…

* * *

Нужно было покрыть как можно большее расстояние – и как можно быстрее.

Теперь, переползая через заросшую камышом канаву, «Райно» с глухим скрипом выкатывался на широкое шоссе. Эта магистраль была становым хребтом Междуморья и протягивалась с востока на запад почти по прямой, сшивая воедино три тысячи километров неравномерно заселённого ковра степных просторов. Утыканная заправками, парковками и придорожными забегаловками, оборудованная съездами к предприятиям, она в обе стороны качала кровь местной цивилизации, словно кровеносная аорта. Сейчас она, мёртвая, была забита тромбами брошенных машин.

Густая и плотная на северной стороне магистрали, к югу сетка дорог редела, места становились всё более немноголюдными, пока не упирались в пустыню. Там тоже можно было объехать, но самый прямой путь к морю пролегал по шоссе. Задерживаться здесь надолго не стоило, но навязчивый стук в подвеске, становившийся всё отчётливей, намекал: скоро нам понадобится или новая машина, или чудо. А в чудеса я давно перестала верить…

Избрав направление на восток, я вывела «Райно» на ровный серый асфальтобетон с раскиданными тут и там скелетами автомобилей. В основном они стояли у обочины, но местами я видела следы от катастроф – пятна жидкостей, осколки пластика, чёрные подпалины, – которые навсегда впитались в серый асфальт. Он бежал под колёсами, шелестящий и мёртвый, а по сторонам тянулись антишумовые щиты, усеянные рекламой. Задорные слоганы, улыбающиеся лица, адреса торговых точек – надгробиями на кладбище человечества восставали эти пожелтевшие на солнце памятники миру, который кончился.

Мю Льва скрылась в плотной дымке, небо накинуло на землю серую вуаль, а набегающий ветер постукивал по стеклу редкими каплями влаги. Облака шли с востока, с далёкого моря, по пути орошая земли к югу от сети каньонов. Со стороны Олиналы, с южных пустынь, бывало, докатывались отголоски яростных пыльных бурь, и тогда вот такой же свинцовый дождь превращался в суетливую смесь воды и пыли…

Оскар сидел на переднем пассажирском сиденье, упёршись лапами в подлокотник. Он не скулил, не лаял – лишь напряжённо вслушивался в пространство впереди, подрагивая языком, да изредка бросал взгляды то на меня, то на Алису, спрятавшуюся в нише. Не лежал мешком в тоске – и на том спасибо.

Вопрос топлива обещал всплыть через какое-то время, ну а пока мы двигались вперёд, навстречу неизвестности длиной в тысячу километров.

— Я сейчас подумала… — тихо начала Алиса, подсмотрев из окна, когда мимо пронеслась реклама детского городка. — Как же здорово было, когда мама водила меня на батуты. Кажется, это было в другой жизни… Как думаешь, можно будет когда-нибудь снова туда сходить?

Я сжала руль. Похоже, я совсем забыла о том, что Алиса – ребёнок. Когда-то я и сама целыми днями пропадала в торговых центрах, мы часами паслись возле фудкортов, играли в автоматы и смотрели фильмы в кинотеатрах. Для любого ребёнка эти места были филиалом рая. Но только не сейчас.

— Однажды мы посетим детский городок, — голос мой против воли прозвучал хрипло. — Обещаю. Но в другой раз. Сейчас нам нужны запасы, потому что тушёнки надолго не хватит.

— Может, заедем по пути в торговый центр? — предложила девочка. — Скоро будет съезд.

Следующий знак увидела уже я. До поворота оставался километр с небольшим, а под ложечкой засосало. Это было знакомое, противное чувство – сплав сомнений и предчувствия. Оно всегда шевелилось, незримым фоном было со мной, но сейчас сжималось в тугой, холодный комок, заставляя сердце биться неровно.

Шоссе пошло на поворот, и из-за пригорка выползла цветастая коробка огромного здания, а на обочине начали попадаться серые холмики тел. Сначала редкие, потом всё чаще…

— Помню, когда-то эти торговые центры строили на каждом углу, — заговорила я, стараясь отвлечь ребёнка – глаза цеплялись за очередной щит с улыбающейся семьёй. — Мечтали повторить земной потребительский рай. Выстроить храмы, где вместо икон – бренды, а вместо молитв – писк кассовых аппаратов… Не случилось. Не прижилась тут эта религия.

Алиса внимательно смотрела на меня.

— А потом эти тэцэшки остались только вдоль магистрали, — продолжала я. — Жителям посёлков такие развлечения были особо не нужны – у всех в кармане свой гаджет, каждый теряется в своём мирке. И ходить никуда не нужно…

За затяжным поворотом показалась баррикада на полдороги из сваленных в кучу, уничтоженных огнём остовов машин. Проехать можно было по двум левым полосам, и дальше дорога была свободна, а справа от шоссе отделялся съезд – путь по заключённой меж двух отбойников дороге.

Я притормозила. Объезд баррикады слева уводил шоссе под горку, вдаль, а справа и внизу из-за жухлых кустов выплывала дорожная петля и примыкающая к ней необъятная парковка. Кое-где машины стояли в шахматном порядке, некоторые – разбросаны как попало.

Справа магазин стройматериалов, похожий на полупрозрачную коробку из-под игрушек, плавно переходил в гипермаркет, а подальше, оттенённые площадкой с высокими, словно мачты, столбами, расположились ещё какие-то магазины. Судя по гигантской, на сотни мест, парковке, когда-то это место гудело жизнью. Сейчас оно было во власти мёртвой тишины, которая настораживала куда больше любого шума. Я уже было собралась свернуть, как вдруг взгляд скользнул вдоль стены гипермаркета.

Там, в тени, громоздились чёрные бесформенные холмы – высокие, в два человеческих роста. Сперва я подумала – мусор, строительные отходы, но ветер тут же донёс запах. Не просто гари – удушающе-приторной палёной плоти вперемежку с едкой химической вонью расплавленного пластика.

Оскар замер в позе напряжённого ожидания, верхняя губа приподнялась, обнажая клыки. Он тоже чувствовал эту вонь.

Желудок сжался. Я резко перевела взгляд на дорогу, но картинка уже впечаталась в сетчатку. «Не смотри», — прошипел внутренний голос, но я уже всё поняла. Это была братская могила. Кто-то собрал их здесь и сжёг. Десятки. Сотни. Быть может, тысячи…

— Мы уже приехали? — спросила Алиса, игравшая с фонариком внизу.

— Алиска, поиграй немного с Оскаром, хорошо? — голос прозвучал неестественно бодро.

Я щёлкнула переключателем, замыкая климат салона, чтобы убийственный смрад не просочился внутрь, но было поздно – сладковатая, маслянистая нотка уже прокралась в салон. Запах, который не спутать ни с чем.

— Мы скоро остановимся. А ты закрой глазки на минутку, сделай вид, что мы играем в прятки. А Оскар будет тебя искать. Договорились?

— Хорошо, — покорно согласилась Алиса.

Я повела «Райно» вдоль парковки, огибая брошенные машины. А где-то там, на расстоянии в какие-то несколько десятков метров к нам тянулись обугленные руки с растопыренными пальцами – они торчали из горелой массы, клочки которой шевелил разыгравшийся ветер.

Раньше я думала, что ад – это когда тебя пытают. Теперь я знаю: ад – это когда ты становишься просто мусором, который кто-то свалил в кучу, облил бензином и поджёг, чтобы не возиться с похоронами. Я ехала вперёд, глядя прямо перед собой, пока это месиво не скрылось из виду, сменившись очередным, отделённым газоном участком стоянки.

— Пока не смотри, на всякий случай, — сказала я Алисе, сухо сглотнув. — У меня такое чувство, что здесь не очень-то много заражённых. Пахнет, правда, так себе, но деваться некуда…

«Не смотри, не дыши, не думай. Пусть для тебя это будет просто вонь. Пусть твой мир ещё хоть на минуту будет лишён этого конкретного, чудовищного знания – что горы могут быть сложены не из камня, а из людей, и что кто-то методично, с отвратительным трудолюбием, свозил их сюда и жёг, как отходы».

— Ничего, я потерплю, — зажимая нос, прогундосила девочка.

Ещё один торговый центр… Мебельный магазин… Огромный щит, стилизованный под гаечный ключ…

Ещё один съезд на парковку – и в стороне показались поднятые жалюзи боксов шиномонтажа, в недрах которых царил полумрак. Подкатив джип и припарковавшись напротив гаража, я оглядела стоянку поверх крыш автомобилей и, не обнаружив ни доходяг, ни останки, достала из сумки пистолет.

— Всё, можно смотреть, — сообщила я, и Алиса осторожно высунулась из ниши и взобралась на сиденье, уселась рядом с Оскаром.

Овчарка вытянулась ещё выше, выпустив уши-локаторы сразу во все стороны.

— А ты научишь меня пользоваться пистолетом? — спросила Алиса, и в её голосе не было детского любопытства. Был холодный, взрослый расчёт.

Я посмотрела на её руки – тонкие, исцарапанные, для которых даже арбалет был велик. «Нет», — хотелось крикнуть. — «Останься ребёнком, пока можешь!» Но мир уже отобрал у неё это право. Обещание «единственная пуля – твоя» висело между нами невысказанной клятвой.

— Ты уверена? — хрипло уточнила я и получила в ответ короткий кивок. — Знать – не значит носить. Но… да. Покажу. — Я вынула магазин, почувствовав его жуткую лёгкость – один патрон, – и протянула ей пистолет. — Это не игрушка. Это последний аргумент, когда все другие правила уже не работают.

— Арбалет лучше, он тише, — сказала Алиса. — Но я хочу уметь.

Она смотрела на меня и видела не опекуна, а учителя. И понимала, что я вижу в ней не ребёнка, а союзника. Под синим взглядом я вынула магазин и протянула ей пистолет. Она осторожно взяла оружие в ладонь, повертела его в руках.

— Главное – снять с предохранителя и взвести курок, — сказала я. — Вот так… Одно движение – и можно стрелять. Наводишь на цель – и нажимаешь на спуск. Почти как с арбалетом, но есть одно «но». Отдача. Арбалет бьёт в плечо, и ты к этому готова, но пистолет другой. Он может вырваться, если не подготовиться. Он как зверь, и он громкий. Ты объявляешь войну всему в радиусе километра. Если нажмёшь на спуск – точка невозврата пройдена.

Девочка взяла на мушку окно, дважды переключила предохранитель, потом вновь прицелилась куда-то в небо. Я разглядывала её и видела проступающую внутреннюю решимость, готовность себя защитить, а если придётся – то и меня. Я поступаю правильно. Она должна уметь использовать всё, что мы имеем, потому что это сделает нас сильнее.

Когда она вернула мне оружие, её пальцы были твёрдыми, а взгляд – слишком сосредоточенным для восьмилетней девочки. «Я делаю из неё солдата», — подумала я с горечью. — «Так же, как когда-то сделали из меня. Круг замкнулся».

— Удобный, — пробормотала Алиса, и в этом слове была не радость от новой игрушки, а мрачное удовлетворение ученицы, освоившей ещё один инструмент выживания.

— Ты знаешь, как обращаться с арбалетом, не хуже меня, — сказала я, вспомнив её меткое попадание ещё в доме. — Поэтому присмотри за мной. А я, в свою очередь, возьму один из вон тех тяжёлых гаечных ключей…

Я привычным движением защёлкнула магазин с одним патроном, вернула предохранитель на место и убрала оружие в наплечную сумку. Мы выбрались из машины под крупный редкий дождик – я, готовая вступить в рукопашную, и Алиса с заряженным арбалетом в руках.

Оба гаражных бокса были завалены мусором и железяками, и в каждом из них стоял обесточенный подъёмник. Вместе с Алисой осмотрев помещения, мы собрали полдюжины инструментов и побросали их в просторный кузов. Нашёлся даже внушительного вида домкрат, который с горем пополам тоже был взгромождён в «Райно»…

Ремонтировать тут, создавая шум и привлекая внимание, было смерти подобно, ведь нам предстояло разделить роли наблюдателя и механика – заранее распределённые роли, в которых мы обе едва ли что-то смыслили. А эта тишина… она была обманчиво мирной. Она не давила, как в степи, а обволакивала, как вата, притупляя инстинкты. По крыше гаража убаюкивающе стучал дождь, большие редкие капли шлёпались на асфальт.

Я снова огляделась. «Райно» стоял целый, мы были живы, а вокруг – пусто. Я позволила себе выдохнуть, уже понимая подсознательно, что эта мнимая безопасность стала самой опасной ловушкой. И я знала, что совершила первую ошибку – остановившись здесь.

— Может, поищем воды? — тихо спросила Алиса, указывая на круглую площадку некогда вращавшейся входной группы. — А вдруг там и еда есть? Продукты в дорогу…

Торговый центр с многообещающим названием «Мираж» сиял в полусотне метров от нас белизной и бликами на продолговатых стёклах. Почти пустая канистра с водой в кузове, голод в животе и усталость от консервов сказали «да» раньше, чем успел включиться мозг. Моя вторая ошибка.

— Да, было бы неплохо, — согласилась я, уже представляя полки с шоколадом и чипсами. Третья ошибка – и самая главная.

Глядя на собаку, сидящую в кузове, Алиса распорядилась:

— Оскар, сиди в машине. Если увидишь больных, сразу зови нас. Понял?

Вывалив дрожащий язык, пёс бдительно оглядывался по сторонам, пока мы с Алисой неспешно шли ко входу в примыкавший к автосервису торговый центр.

Стеклянная входная дверь ныне застыла, обесточенная и обездвиженная. Внутри было светло – рассеянный свет проникал в холл через многочисленные витражные окна и стеклянный потолок. Внутри виднелся разбросанный мусор – упаковки из-под еды, полиэтиленовые пакеты, пластиковые и стеклянные бутылки, клочья бумаги. Торговый центр уже давно вынесли подчистую. Никто, однако, не бродил по коридору, не было тел на полу – похоже, все они теперь лежали в сотне метров отсюда бесформенной горелой грудой.

Обманчивая тишина, любопытство и желание поесть что-нибудь кроме консервов заставили меня проскользнуть внутрь, сквозь щель замершей двери на площадку. Я задержала дыхание, замерла в предбаннике и прислушалась. Алиса застыла позади.

Тишина стояла гулкая, звенящая. Огромный пустынный холл доносил вздохи ветра в тёмных коридорах, кидал в нас постукивания капель дождя, бьющихся о прозрачную крышу в пятнадцати метрах над нами. Кафель, пластик и стекло, не обращая внимания на остальной мир, занимались игрой отражений. Два лифта в стеклянных шахтах застыли на первом этаже, раскрыв свои тёмные глотки. Прямо за лифтами ограда отделяла нас от пространства холла высотой в четыре этажа, включая нулевой под нами.

— Вроде тихо, — полушёпотом сказала я, поднимаясь к лифтам и всматриваясь в тёмный проход к туалетам на той стороне.

Алиса ладонью стряхнула с волос влагу, выбежала в светлый холл и с арбалетом наперевес устремилась вверх по застывшему эскалатору.

— Стой, не беги! — Я рванула за ней.

Грохот её шагов по металлическим ступеням раскатился по атриуму, как пушечный залп. Каждый отзвук бил по нервам, каждое эхо превращалось в десятки призрачных шагов. «Перестань! Замри!» — кричало внутри, но тело несло меня за ней, подставляя спину тёмным провалам магазинов.

«Идиотка! Конченная идиотка!», — стучало в висках в такт сердцу. — «Думала, спрячешь её в машине от снайперов, а сама тащишь в идеальную ловушку! Здесь могут сидеть в засаде, здесь могут быть те, кто жгли трупы, здесь могут просто валяться десятки заражённых в темноте! И ты, как последняя дура, ведёшь ребёнка на запах попкорна и пластика!»

— Алиса!

Девочка миновала три пролёта из четырёх и взмывала вверх, на третий этаж, где, судя по вывеске, располагался детский городок. Забыв обо всём, она стремилась исполнить озвученное ранее желание – словно это было волшебным ритуалом, который наконец вернёт мир на место.

Ещё несколько прыжков – ребристые ступени ходили ходуном и громыхали, разливая эхо по атриуму, разбрасывая его по всему торговому центру, – и я влетела на площадку верхнего этажа, едва не поскользнувшись на мраморе. Алиса стояла на вершине подъёма – и понимала всю глубину своей ошибки.

— Ты что же делаешь?! — полушёпотом прошипела я.

— Прости, я просто хотела…— её голос дрогнул. — Хотела, чтобы хоть одно правило из старого мира ещё работало. Чтобы если написано «детский городок» – там можно было поиграть… Чтобы… если очень-очень захотеть… — Пауза, в которой скопилась вся горечь этого мира. — Чтобы хоть что-то было по-настоящему…

— Больше никогда так не делай, — сказала я. — Не убегай от меня.

Впереди – какая-то витрина посреди холла, ещё дальше – навсегда потухшие игровые автоматы и вход в тёмный, зловещий батутный центр, а слева, прямо под широким панорамным окном раскинулся яркий бассейн с разноцветными пластиковыми шариками.

Затравленно оглядевшись по сторонам, ещё левее я заприметила фудкорт. Ряд прилавков общепита расположился в углу, отгороженный от детского городка аккуратно расставленными столиками… А ведь там наверняка может быть еда. Аппетитные, вечно живые гамбургеры, которым не страшна ни жара, ни холод, предстали в моём воображении, вытесняя прочь банки с волокнистым мясом и зелёным горошком, сваленные в одну из наших походных сумок…

Никого. Совсем тихо.

Я притянула девочку к себе так близко, что наши виски соприкоснулись. Аромат её шампуня смешался с запахом моего пота.

— Слушай дыхание, — прошептала я тихо, одними губами. — И слушай меня. Клетка… Этот зал – твоя клетка. Не выходи за его границы. Батуты и те тёмные проходы – это уже чужая территория. А я буду там, — я указала на тёмные и пустые кассовые прилавки. — Смотри во все стороны. Всё, что не я – это опасность… Клетка. Запомнила?

Девочка кивнула с виноватым видом. Сняв с себя сумку, я вручила её Алисе и забрала арбалет.

— Пистолет будет у тебя, но при малейших признаках опасности сразу же беги ко мне. Как пользоваться – помнишь?

Алиса кивнула ещё раз. Затем тихо, словно кошка, направилась к бассейну с шарами, а я, проводив её взглядом, дошла до ближайшего прилавка и вновь прислушалась. Тишина – лишь дождь барабанил по стеклянной крыше.

Я перемахнула через стойку и вошла в подсобку. Полки встретили меня девственной чистотой. Не было абсолютно ничего, вымели всё подчистую – даже мусорная корзина была пуста. Глупая, жадная надежда сгорала в груди, оставляя после себя пепел стыда. «На что ты рассчитывала, дура? Что здесь тебя ждёт праздничный ужин?». Я выдохнула, и в этом выдохе была вся накопленная усталость. Очередная ошибка. Ещё один «Мираж».

Я вернулась в холл и бросила взгляд в сторону Алисы. Девочка сидела на краю бассейна с шарами и бултыхала ногами – пластиковые мячики с лёгким стуком подпрыгивали, а по поверхности бассейна шелестели и расходились слабые волны.

Сдвинувшись к прозрачной ограде атриума, я окинула взглядом пространство торгового центра. Вроде тихо, внизу никого. Обернулась. Стоящая в центре вестибюля витрина привлекла взгляд, и я подошла поближе.

В полутьме за стеклом притаилась миниатюрная железная дорога. Застывшие в движении человеческие фигурки на тротуарах, автомобильчики, подъёмный кран, домики и мельница на холмике – весь этот пасторальный пейзаж окаймляли два кольца рельсов с маленькими поездами и железнодорожная станция.

Это был не город. Это была пластиковая, покрытая акрилом утопия в стеклянной коробке. Здесь дождь шёл строго по расписанию, поезда ходили по графику, и никто никогда не умирал в одиночестве, превращаясь в монстра. За стеклом – мир с работающими правилами. Тогда как наш мир давно сломал свои правила, и теперь они валялись где-то там, снаружи, обугленными кучами.

Я прилипла лбом к прохладному стеклу, на миг желая не силы, не оружия, а возможности уменьшиться и спрятаться в этом идеальном, цельном мире, рядом с этими чистыми, детально проработанными человечками и машинками…

Я разглядывала миниатюру, а позади витрины за двумя слоями стеклопластика Алиса оттолкнулась от края и по шею нырнула в бассейн с пластиковыми шариками, повернулась ко мне… и я подняла взгляд. В дальнем, тёмном углу бассейна поверхность вспучилась, на фоне стены поднялся серый силуэт, и моё сердце обрушилось в пятки.

— СЗАДИ! — слово было не криком, а животным воплем тревоги, что вырвался из пересохшего горла.

Время не замедлилось – оно рассыпалось на осколки. Один осколок – Алиса, барахтающаяся, как муха в сиропе. Второй – мои ноги, скользящие по полированному полу, будто во сне. Третий – тщедушная фигурка, которая выросла едва ли по плечо Алисе.

Оглушительный, истошный визг заполнил атриум. Алиса отчаянно барахталась, пытаясь вылезти из бассейна, хватаясь руками за шары, утопая в них, а я уже покрыла половину расстояния между нами. Сумка с пистолетом лежала на краю бассейна, но девочка не замечала её и просто прорывалась через бортик.

Вскинув арбалет, я прицелилась в неподвижный силуэт.

Это был не просто ребёнок – но пародия на детство. Костюмчик, когда-то яркий, теперь был покрыт грязными пятнами. Повязка с ушами, что закрывала глаза, съехала набок, превратившись из символа игры в клеймо безумия. Но самым страшным казалась не её внешность – а её поведение. Не яростный бросок, не рык – а несколько шагов вперёд. Медленное движение головой – словно слепая сова прислушивалась к миру. Слева-направо. Справа-налево – расчётливое, экономное движение. Иссушённое лицо выражало вселенскую, всепоглощающую скуку.

Я не знала, что от неё ждать – и это было в тысячу раз страшнее ярости взрослых. В висящей тишине слышен был только стук крупных капель о стекло над нами.

Палец замер на спуске. Не дрожал – окаменел. Между мозгом, который кричал «Стреляй!», и рукой пролегла пропасть всего моего прошлого. Там, в этой пропасти была и я, которая когда-то была ребёнком, и Алиса, которую я сейчас прятала за спиной, и все дети, которых я не смогла спасти. Выстрелить в это – значило выстрелить в само понятие детства, которое я отчаянно пыталась сохранить для Алисы.

«Я не могу», — шептало что-то внутри. — «Не могу. Даже если это значит умереть».

Я была не в силах пошевелиться. Алиса пряталась позади, уткнувшись лицом мне в джемпер, до боли вцепившись мёртвой хваткой, а девочка в бассейне с шарами просто стояла. Вновь её голова повернулась к нам, а моё воображение дорисовывало нечеловеческие кровавые озёра вместо глаз под тканью.

Ни я, ни Алиса, почти не дышали. Но сумка… Надо забрать сумку.

Превозмогая себя, я совсем остановила дыхание и сделала робкий шаг вперёд. Существо в бассейне не шелохнулось – оно слушало гулкий стук воды о стекло вверху. Несколько осмелев, я медленно подошла к парапету, осторожно взяла сумку и стала пятиться, держа Алису позади.

Мы отступали к эскалатору, затаив дыхание, я держала жуткую девочку на прицеле, а она всё стояла, медленно сжимая и разжимая пальцы, будто мысленно хватала шары… Или чьё-то горло… Она поводила головой из стороны в сторону, пока наконец не скрылась из виду. Лишь этажом ниже мы с Алисой позволили себе сделать вдох.

— Уезжаем отсюда, немедленно, — сипло прошептала я, склонившись над её ухом.

Алиса согласно закивала. Я крепче сжала её руку, словно воздушный шарик, готовый вырваться и улететь в небо…

Мы выскочили на парковку, дыша, как загнанные звери. Тишина «Миража» теперь была не пугающей – она была враждебной. Вокруг нас же по асфальту постукивал набирающий силу дождь. И я вдруг поняла – она не преследовала нас не потому, что не слышала.

Она слышала слишком хорошо, ведь её мир – это мир звуков, запахов, вибраций. Наши запахи пота и страха, бой сердца Алисы, шуршание одежды – всё это было для неё громче крика. Но ей было интереснее другое – мерная дробь воды по крыше. Мы спаслись, потому что смогли стать невидимками в её слепом, звучащем аду. Прикрыться другим звуком. И это понимание было теперь страшнее любой погони.

Оскар был уже снаружи – он стоял возле машины, но разглядывал нас во все глаза, подняв уши-локаторы. Он чувствовал наш адреналин. Чуял страх.

Разум выдавал логичные, чудовищные версии: бросили, оставили как ловушку, пощадили из-за возраста. Но под рёбрами, в том месте, где когда-то жила просто Лиза, а не «Фурия из Олиналы», шевелилось другое. Жалость. Проклятая, бесполезная жалость к слепому ребёнку в мире, который сам ослеп. Что, если в ней и впрямь что-то осталось? Что, если повязка – не просто тряпка, а намёк на чью-то попытку не видеть в ней монстра? Узнать это можно было, только заглянув ей в глаза…

Я уже почти решилась вернуться наверх, но инстинкт выживания схватил меня за горло ледяной клешнёй и дёрнул назад, к машине. «Ты не спаситель. Ты – проводник для одной-единственной живой души. Всё остальное – роскошь, которую ты не можешь себе позволить».

Инстинкт кричал одно: в машину, втопить газ и гнать, не оглядываясь, пока горизонт не скроется за серым полотном пересоленного моря Тантала. Почти восемьсот километров. А ведь до Олиналы отсюда не так уж далеко…

— Может, она просто хотела поиграть? — спросила вдруг Алиса. — А мы испугались и убежали, и теперь ей там опять грустно и одиноко.

Я повернулась к ней, и в моих глазах, наверное, она прочла не злость, а животный страх.

— Не «поиграть», Алиса. Никто здесь больше не «играет». — Я чуть не схватила её за плечо металлическим хватом – сменила на ладонь, не сильно, но так, чтобы она почувствовала. — Она хотела есть, а ты была к ней ближе всех… Она хотела не дружбы, не игры. Ей нужно было утолить голод.

— А я бы с ней поделилась… — пробормотала девочка, — если бы знала, как.

— Если бы она тебя укусила…

— Но не укусила ведь, — пожала плечами Алиса.

— На этот раз повезло. В следующий раз может уже не повезти. И цена – вот такая. — Я провела ребром живой ладони по её шее, едва коснувшись. — Ценой одной ошибки станет всё, что делает тебя тобой.

— Наверное, ты права, — согласилась девочка. — Я глупо себя повела.

— Теперь мы должны быть рядом. Я буду с тобой, как и обещала, но и ты от меня не отходи больше ни на шаг. Договорились?

— Договорились. — Алиса виновато посмотрела на меня, затем скользнула взглядом мимо – куда-то вдаль. — А что это там такое?

От перекрытой эстакады вдали отделилось тёмно-зелёное пятно. Затем ещё одно. И третье. Сразу три широких бронированных внедорожника спускались к парковке по съезду, неумолимо приближаясь.

«Зелёные, бронированные, движутся строем. Не беженцы. Не выживальщики. Организация», — холодно констатировал внутренний голос. — «Чистильщики. Те, кто жгут кучи».

— Если предположить худшее, — пробормотала я, — это наёмники-земляне.

— Люди! — в голосе Алисы вспыхнула надежда, яркая и наивная, как преждевременный рассвет. — Они помогут!

«О, боже», — мелькнуло у меня в голове. — «Она ещё верит в спасителей в униформе…»

Сердце сжалось, но не от страха, а от боли. Придётся убить и эту веру. Прямо сейчас.

— В машину. Быстро! — Мой тон не оставлял места для дискуссий – это был приговор её очередной детской иллюзии.

— Но у них есть оружие, и они смогут нас защитить…

— Поверь мне! — Я протолкнула Алису через подлокотник, вскочила за руль, нажала кнопку зажигания. — Они не помогут. Они захотят нам навредить, но у них ничего не получится. Мы им не позволим и спрячемся. Ты же любишь играть в прятки?

Девочка нервно теребила в руках плюшевого медведя и неуверенно поглядывала назад, сквозь прямоугольное пластиковое отверстие в брезенте.

Джип фыркнул и рванулся вперёд – в объезд брошенных машин через полупустую стоянку, вдоль торгового центра и мимо витрин, в стёклах которых мелькало наше отражение. Проносились разбросанные на асфальте торговые тележки. Нас уже наверняка заметили, но нужно было двигаться дальше, чтобы спрятаться за этими большими зданиями, затеряться дальше к югу, где постепенно начинались родные места. Где-то там, в полутора сотнях километров к югу пустела хорошо знакомая Олинала.

Далеко справа темнел выезд обратно на шоссе, впереди я уже видела, как асфальт парковки заканчивался, обрывался, а вправо уходила лента дорожного покрытия. Вцепившись в баранку, я довела машину до края парковки, и джип сошёл на трассу. «Носорог» погнал по пустой дороге, а мой внутренний компас показывал южное направление. Нужно было убраться подальше от магистрали и скрыться среди плешивых холмов.

«Горы тел… Эта магистраль… Наёмники, курсирующие по ней, регулярно зачищая её от всех – и от живых, и от мёртвых… Я обязана была держать всё это в голове, но голова уже который день идёт кругом… Выбираться на шоссе было огромной ошибкой. Как и идти в чёртов торговый центр, надеясь на… На что?»

Заметив удобный съезд на просёлочную дорогу, я приняла решение сойти с асфальта – и подвеска тут же напомнила о себе костяными постукиваниями. Боковым зрением я ловила в зеркале тёмное пятно. Приглядишься – ничего нет. Отведёшь взгляд – оно снова там.

Машина поднимала пыль, гравий под колёсами сменился песком, затем снова появился гравий. Но и этого казалось мало – я чувствовала, что нужно вернуться в поле.

Резкий поворот руля – и в борта джипа бьётся высокая трава, хлещет по днищу влажными плетьми. Необъяснимым чутьём я определяла направление на юг, по наитию объезжая неровности, кочки, канавы и овраги. Меж стеблей, заминаемых бампером, мелькали какие-то постройки, надвигались, частоколом разворачиваясь вдоль горизонта. Где-то здесь был расположен городок под названием Амар.

Капли дождя горстями стучали по лобовому стеклу. Свинцовое небо готовилось разверзнуться на изнывающие от жары, пересохшие степи.

Сердце билось в такт мотору. Я вжималась в сиденье, лихорадочно вращая руль, проходила повороты на ощупь – без зеркал, без оглядки. Грязно-серый человеческий силуэт выскочил наперерез. Глухой удар об угол рамы – и машина понеслась дальше, оставив позади распластанное тело.

Прямо из травы впереди вынырнула бензоколонка, вдоль борта джипа по касательной чиркнул полуистлевший мертвец в лохмотьях – и машина выскочила на асфальтовую площадку. Мимо колонки, в объезд брошенного автобуса «Райно» выкатился на неширокий проспект и набирал скорость. Мелькнул уличный указатель, мимо побежали многоэтажные дома. Они выпрыгивали из пелены дождя, протягивая к нам щупальца вывесок и растянутых над головой проводов, смыкаясь за нами, как каменные ловушки, отрезая пути к отступлению. Каждая улица, каждый переулок вёл не к спасению, а глубже в каменные джунгли, где нас уже ждали…

— Лиза, веди аккуратнее, пожалуйста! — сдавленно, по-взрослому воскликнула Алиса. — Мы можем разбиться!

Щётки стеклоочистителей суетливо метались перед глазами, перекрёстки исчезали за спиной, названия на вывесках смешивались в расплывчатую, нечитаемую кашу. Сбоку свистнуло, и чёрный беспилотник, стремительно прожужжав мимо, вынырнул в серое, беспросветное небо. Они ведут нас! Так просто, похоже, не отстанут… Мы здесь как на ладони, надо где-то спрятаться… Но только не здесь, в многоэтажках полно чудовищ, они только и ждут, когда мы выйдем из машины…

— Он снова летит к нам! — Алиса, вцепившись в подголовник, смотрела назад. — Что им нужно от нас?!

— Не хочу знать, — процедила я, выискивая глазами неприметный поворот. — Лучше держись покрепче!

Замедлив ход, я вывернула руль. Джип подскочил на бордюре и кинулся в переулок, пока дождь превращал лобовое стекло в акварельное пятно. Разбрасывая бампером какие-то паллеты, лопая с брызгами мусора чёрные пластиковые мешки, машина проскочила узкий проезд и с пронзительным визгом шин вновь вырвалась на улицу. Заражённые, словно нелепые дорожные конусы, неприкаянно бродили по проезжей части. Я вращала руль, огибая кособокие силуэты, что возникали из пелены, как кошмары; с брызгами пролетала сквозь вскипающие лужи, а где-то сверху, над струями разгоравшегося дождя прямо над нами гудел дрон-преследователь.

Из влажно-серой пелены вырос очередной перекрёсток, а за ним раскинулось нагромождение из машин. Это была не просто пробка – это была стена из автомобилей. Кто-то намеренно создал этот затор, может, те же наёмники, чтобы канализировать движение. Легковушки, фургончики, огромная фура с прицепом – всё это было свалено в кучу, словно забытые гигантским ребёнком большие игрушки.

«Райно» застыл поперёк перекрёстка. Слева – ещё машины, за которыми виднелись другие, а справа – свободная дорога. Поворот руля – и «Носорог», ревя мотором, понёсся вперёд. Напролом. Снёс одного нелюдя, отшвырнул его кенгурятником в дождь. Следующее тело, как кегля, полетело в сторону…

Горизонт плясал в струях дождя, а компас в голове сбился окончательно. Юг, восток, запад – всё смешалось в серой круговерти. Я больше не вела машину к цели – я просто отпрыгивала от угроз, как загнанный зверь, тыкаясь в тупики каменных джунглей.

Из-за стены дождя выскочил стоящий поперёк дороги микроавтобус. Дёрнув руль в сторону, я обогнула препятствие, и на мокром асфальте машину понесло юзом. Прочертив несколько метров колёсами, стальной зверь выровнял ход… и из темноты вдруг стремительно надвинулась канава, пересекающая дорогу.

Я резко крутанула руль и ударила по всем педалям сразу. Сбоку раздался истошный визг, и массивный джип с размаху взлетел над траншеей, а я только и успела выбросить руку, чтобы придержать ребёнка. Джип вонзился в противоположный берег из рваного асфальта, битых плит и сползающего песка…

Я тонула в чём-то мягком, вязком, похожем на пластилин, от которого воняло горячей пластмассой и палёным запахом разряженных подушек безопасности. Сквозь ватное оцепенение и гул в ушах ощущала, как меня тормошат и колотят по спине чьи-то руки. Слабые, но настойчивые. Я щурилась и морщилась, пытаясь отдохнуть ещё немного, ещё хоть пять минуточек, а ручонки всё трясли и трясли меня.

… — Лиза, очнись! Почему ты не шевелишься?! — многократным эхом доносился детский голос через вязкие толчки крови в ушах. — Ну я прошу тебя, очнись, Лиза! Давай же! Ну проснись!

Неподалёку лаяла собака, и что-то перемещалось над нами, назойливо жужжа, словно электрический блендер. Жутко не хотелось просыпаться, но за шиворот лилась вода, а подушка безопасности сдулась уже окончательно. В грудь впился жёсткий круглый руль.

Колени покрывало блестящее стеклянное крошево, мелкие осколки были везде – на сиденье, на коврике, на приборной панели. Они хрустели под ногами и смешивались с водой. Потоки жидкости шуршали по железу, стекали ручьями к педалям, образуя лужу. Всё это венчала торчащая сквозь стык крыши и лобового стекла труба прямо у меня над головой.

… — Лиза, пожалуйста, проснись! — через шум воды слышала я.

Наконец, я собрала мысли в кучу и вспомнила. Мы пытались скрыться от погони, случилась авария… И кому же пришло в голову рыть траншею посреди города… Сколько времени прошло? Наверное, немного…

Разлепив наконец веки, я впустила в чугунную голову тусклый свет.

— Я здесь, хорошая, здесь, — пробормотала я, нащупывая ребёнка за спиной.

— Ты не поранилась? — взволнованно причитала девочка. — С тобой всё в порядке?

Уткнувшись дымящимся капотом в землю, машина наискосок лежала в глубокой канаве, как подстреленный зверь. Наш зверь. Наш дом на колёсах. Всё. Приехали. Кнопку зажигания можно было даже не искать – этот стальной труп уже никогда больше не заурчит.

— Голова на месте, руки-ноги тоже, — ответила я, выползая из-за руля. — А ты как?

— Со мной всё в порядке! Меня друзья спасли! — Алиса за руку потянула меня наверх через перегородку, к прямоугольнику задней створки кузова. — А Оскар помог вылезти и теперь лает на беспилотник.

Сумка… Она была на мне, и мой верный пистолет лежал в ней. Стряхнув с себя то, что осталось от лобового стекла, я перебралась в кузов и вскарабкалась наверх, под дождь и красный глазок дрейфующего в мокром воздухе дрона. Помогла выбраться девочке, которая тут же воскликнула:

— Они догнали нас!

Появившаяся в мощных лучах прожекторов собака грозно лаяла то на приближавшийся рёв моторов, то на вихляющий в воздухе алый огонёк. Стало ослепительно светло, словно днём – установившаяся напротив россыпь огней в сумраке выжигала глаза. Прорываясь сквозь шелест воды, грянул голос:

— Не двигаться, оставаться на своих местах! Попытка к бегству – расстрел на месте!

Мы замерли, словно дикие звери на ночной трассе. Укрытая нами с Оскаром от слепящих фар Алиса стискивала посеревшего от влаги плюшевого медведя с леденцом в лапах. Оскар замер перед нами на пути яркого прожектора в напряжённой позе, а я на всякий случай спрятала за спину механическую ладонь. Ветер хлестал по лицу проливным дождём, насквозь пропитывая одежду. Бушевала буря – явление для этих мест почти невиданное.

Барражировавший над нами красный огонёк дрона опустился на одну из машин. Чёрные тени мелькнули в свете фар, и из дождя возникли громоздкие силуэты бойцов в полной экипировке.

— Руки держать на виду!

— Не стреляйте! — воскликнула Алиса.

— В догонялки решили поиграть? — Голос из-под маски был глухим. Дуло упёрлось мне в грудь. — Откуда боевой имплант?

Собака глухо зарычала.

— Оскар, не волнуйся, всё хорошо, — вполголоса обратилась я к собаке.

— Что в машине? Кого везёшь? — Боевик навис надо мной.

— Никого, мы тут одни, — ответила я, сохраняя видимость спокойствия. — Мы просто ехали…

— На таких скоростях «просто» не ездят! — рявкнул боец. — Оружие для противника?! Боеприпасы?!

— Ничего нет. Просто выживаем.

— Хатчинс, проверь машину! — скомандовал он, и один из закатанных в броню силуэтов двинулся к торчащей из канавы корме стального зверя. — «Сфера», режим приманки в ста метрах отсюда.

Лопасти дрона загудели, еле слышные на фоне рёва двигателей. Он взмыл, на секунду замер, и рванул сквозь стену дождя в сторону перекрёстка поодаль. Завис, замолотили воздух во всю мощь винты, слышные даже отсюда, и замигали разноцветные огни – белый, синий, красный, зелёный… И дальше по кругу.

— Дохляки в зоне видимости, сэр! — крикнул кто-то из темноты, и один из ярких лучей метнулся в сторону, выхватывая из плотной дождевой завесы обочину.

В пульсирующем свете возникли два оборванных мертвеца и с гортанным воем кинулись к нам. Грохотнула короткая пулемётная очередь, скашивая обоих, и эхо моментально проглотил шум дождя.

Хатчинс тем временем отодвинул полурасстёгнутый брезент и бегло оглядел внутренности «Райно».

— Сумку сюда! — Перед моим лицом возникла рука в зелёной перчатке.

Я медлила. В сумке пистолет. Отдать? Или выхватить? А патрон-то всего один… Этот здоровяк упакован на совесть – шлем, броня. Единственный выстрел должен быть точным – и в упор. Но что делать с остальными?

Прожектор сделал ещё один резкий вираж, озаряя заражённого возле угла здания. Вновь простучал пулемёт, опрокидывая тело на мокрый асфальт, а следом второй прожектор метнулся совсем в другую сторону, на бетонную ограду с высаженными вдоль неё деревцами. Ещё один доходяга семенил в нашу сторону.

И тут – секундное замешательство. Лёгкий поворот головы – боец передо мной отвлёкся, а мой рефлекс сработал раньше мысли. Я изо всех сил ударила его ногой по колену, одновременно набросившись мехапротезом на шею того, что сбоку. Пистолет уже был в руке. Дуло упёрлось в стык между шлемом и наплечником. Попав в болевой захват, боевик теперь отделял меня от слепящих фар.

— Оружие на землю! — заорали из темноты.

— Сами кладите! — рявкнула я. — А стреляю я лучше, чем любой из вас!

Кажется, замешкались. Не ждали подобного поворота событий.

— Мы не хотим никому зла! — попыталась я закрепить успех. — Просто дайте уйти!

— Спокойно, парни! — вскинув руку с автоматом, обратился к сослуживцам взятый в захват боевик. — И ты тоже успокойся и не усугубляй своё положение. Пистолет положи – и поговорим.

Вполоборота повернувшись к опешившей девочке, я негромко приказала:

— Алиса, будь всё время у меня за спиной и не высовывайся!

Про пса, похоже, все позабыли, а он тем временем с полным пониманием ситуации держался рядом.

— Да ты самоубийца, я смотрю? — процедил офицер в сантиметрах от моего лица. — Жить надоело?

— Тебе-то какая разница? Прикажи своим, чтобы дали нам уйти, но сначала – пушку на землю! — Я посильнее вдавила дуло в шею, и боевик медленно, нехотя опустил автомат на асфальт. — Мы вам не враги, но и убить себя так просто не дадим!

— Для базаров уже поздно, детка, — прошипел офицер. — Ты теперь гарантированный труп. Если сейчас же меня отпустишь, девчонку мы пощадим. Отправим в лагерь. Будет вода, крыша… Будет жить.

Краем глаза отмечая канаву, я медленно пятилась вдоль неё под прицелами полудюжины стволов. Алиса, спрятавшись за нас с офицером, не отставала. Я с трудом удерживала хватку – боец был на голову выше меня, а грудная клетка, куда пришёлся удар рулём, горела белым огнём. Из-за плотной стены обложного дождя доносились взрыки и хрипы – гости приближались.

— Ты не в том положении, чтобы диктовать условия, — процедила я. — У вас есть настоящий враг там, — кивнула я в сторону уличной тьмы. — Вот с ним и воюйте. А мы с вами сейчас разойдёмся. Мы – по своим делам, а вы – по своим. Идёт?

Молчание было мне ответом.

— Ну, что будем делать? — тихо спросила я, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Подождём, пока нас сожрут? Или ты всё же прислушаешься к доводам разума?

Очередь прострочила дождь, в стороне в лужу с плеском рухнуло тяжёлое. Сердце заходилось галопом, я чувствовала спиной Алису, которая тряслась от мокрого холода и нервного напряжения. Лучи прожекторов бегали из стороны в сторону, выхватывая из полутьмы всё новые оскаленные лики смерти. Коротко стрекотали автоматы – не по нам, куда-то мимо.

— Командир, здесь становится горячо! — крикнул чёрный силуэт с крыши одной из машин. — Я думаю, их можно отпустить! Утянут за собой полроты этих тварей. Всё равно и двухсот метров не пробегут. Не жильцы!

— Хорош в рожу светить! — огрызнулся офицер на невидимого сослуживца, и слепящий луч ушёл в сторону. — Валите, — сказал он уже мне. — Ты, похоже, с подготовкой, но у вас нет шансов выжить. У девчонки – точно.

— Пока я дышу, она будет жить, — ответила я и разжала хватку. Это было обещание, брошенное не ему, а той, что жалась у меня за спиной.

— У вас десять секунд, чтобы исчезнуть, — с гробовым спокойствием сообщил боевик. — Пока я не передумал.

Схватив Алису за руку, я нырнула в ближайший переулок, и мы со всех ног кинулись по брусчатке в темноту. Взревели моторы позади – уже дальше. Алиса тяжело дышала, поспевая за мной через силу, рядом бежала собака, а позади громыхали пулемётные очереди. Видимость была почти нулевой, дождь застилал глаза, и нашим ориентиром был железный забор слева и каменная стена справа, бегущие мимо…

Отрывисто гавкнув, Оскар перегородил нам дорогу и застыл, а мы чуть не полетели через него кубарем. Он стоял, смотрел во тьму и угрожающе рычал. Глаза с трудом пробивали темноту, а впереди, в узком переулке, колыхались смутные тени – кажется, идут навстречу. На выстрелы, которые ещё разрывали воздух позади нас, быстро отдаляясь.

— Назад, — прошептала я и потянула Алису за собой.

Мы рванули обратно, и тут же за спинами по лужам зашлёпали многочисленные ноги. Секунды спустя забор кончился. Слева, за злополучной траншеей в дожде растворялись красные габаритные огни. Справа улица шла вдоль железного забора, а по самой улице к нам шли доходяги. Серые тени среди дождя, завидев добычу, меняли направление и ускоряли шаг. Заполненный бродячими трупами переулок тоже был отрезан.

— Я не хочу! — пискнула Алиса.

Внезапно Оскар громко залаял и рванул вперёд, прямо к скособоченным силуэтам. Описал дугу, перебежав на другую сторону улицы, и поднял ещё более оглушительный лай. Ходячие тела меняли курс, потеряв к нам интерес, и устремлялись к собаке.

— Он их уводит, — пробормотала я.

— Совсем как Леонардо, — хрипло отозвалась Алиса.

Не теряя времени, мы двинулись вдоль забора, в обход мертвецов, которые застыли, выбирая цель. Я крепко сжимала детскую руку. Через несколько секунд впереди, за шумом и плеском ливня проступили новые силуэты, из темноты вовремя вынырнул проём ворот, и я резко метнулась вбок. Мы побежали вперёд, в открытое пространство, в неизвестность.

По ногам хлестала мокрая трава, из темноты вырастали куцые деревца. Увлекая Алису, чья рука уже не сжимала, а бессильно лежала в моей, позади я слышала горловой клёкот и шлепки обуви по воде. Внизу вновь показался асфальт, а на той стороне небольшой площади возвышалась серо-чёрная тень какого-то здания. Алиса сдавленно застонала – я почти физически чувствовала, как она сдерживает рыдания и пытается не рухнуть на асфальт.

— Только вперёд! — выпалила я.

Несколько секунд спустя, едва не споткнувшись и не полетев ничком, мы вспорхнули по ступеням бетонного крыльца. Почти по воздуху я занесла Алису под козырёк здания, прикрывший нас сверху от дождя.

Далеко-далеко, на грани слуха я слышала собачий лай. Он постепенно отдалялся, а топот ног, напротив, близился. Они уже рядом, в десятке шагов – я различала дюжину теней во тьме.

Глаза обозначили прямоугольник двери, а рука сама нащупала ручку. Рывок, ещё один, удар закрывающейся створки, три прыжка через небольшой предбанник – и мы вваливаемся в просторное помещение…

Серые прямоугольники окон едва освещали длинный коридор, тонущий во мраке. Пустая стойка у входа, ряды низких лавочек – вдоль стены.

— Куда это нас занесло? — выдохнула я.

— Школа, — шёпотом сказала Алиса. — Мы в школе…

Позади в дверь врезалось массивное, железный лязг покатился по коридору, заглушая барабанную дробь воды по железным подоконникам окон. Прижимая к себе девочку, я пересекла коридор, с замиранием сердца слушая, как в пяти метрах от нас в дверь долбятся чудовища. Догадайся одно из них взяться за ручку и потянуть на себя… Нет, о таком даже думать не стоит.

Справа, в глубине коридора, на самой границе видимости шевельнулась тень. Затем вторая. Силуэты серыми призраками плыли мимо окон, надвигались, и я, съёжившись, прижала ладонь ко рту Алисы.

— Назад, — прошептала я. — Медленно и тихо отходим.

Коротко взглянув через плечо, я не увидела ничего, кроме темноты, где кончались окна. Назад, назад… Тени неспешно приближались, а за предбанником в двойную железную дверь неистово колотились полтора десятка рук. Шаг… Другой… Третий… Медленно, осторожно, чтобы, не дай бог, не издать ни звука – пока спина не упёрлась во что-то твёрдое. Решётка… Где проход? Я шарила свободной рукой за спиной, всё ещё зажимая рот Алисе. Всё её тело крупно и неистово дрожало, будто пойманная в силки птица.

Вот она, дверь… Не поддаётся… Трясущиеся пальцы нащупали навесной замок, и в животе моём разверзлась бездна. Меня охватил ужас – казалось, сейчас я просто рухну, прямо тут, на пол. Земля поплыла под ногами, тело прошибла горячая испарина. Прогорклый воздух не лез в лёгкие.

Пепельные скособоченные силуэты, хрипло дыша и едва слышно стеная, ковыляли на нас – всё новые входили под мертвенный рассеянный свет из окошек. Подтянув Алису к решётке, я наклонилась к самому её уху и выдохнула:

— Попробуй пролезть.

Во тьме лица её было не разобрать, я видела лишь светлый овал и две искорки глаз, устремлённых на меня. Секундное промедление – и девочка призрачным очертанием просочилась меж прутьев. Аккуратно сняв с плеча сумку, я просунула её на ту сторону, в руки Алисы. Прильнула к прутьям, чтобы попробовать пролезть самой. Нога, рука, плечо… Решётка больно врезалась в затылок, и я с ужасом осознала – даже оторви я себе уши, мне здесь не протиснуться.

Побежал полузабытый, но хорошо заученный рефлекторный сигнал на нейроинтерфейс – и ничего не произошло. Не было со мной плазменного резака. А ведь до чего полезная штука была. Как бы он сейчас пригодился…

Попытайся я гнуть решётку кинетикой, чудовища, скорее всего, настигнут меня ещё до того, как я проберусь на ту сторону. А если они проберутся на ту сторону – если я помогу им пробраться, – Алиса обречена.

Бледный овал лица мерцал рядом. Бесконечно далеко.

— У тебя пистолет, — едва слышно прошептала я. — Это твой шанс, если другого выхода не будет. Но, пожалуйста, постарайся, чтобы он не пригодился.

— Не бросай меня, — горячий выдох коснулся моей щеки. — Не уходи.

«Тише… Тише, чтобы никто не услышал нас».

— Пожалуйста, иди, — взмолилась я. — Прошу тебя, очень прошу. Ты должна идти вперёд, не оборачиваясь, ты должна жить… Не надо тебе видеть… это.

— Но ты же обещала, что мы будем вместе, — шептала она, из последних сил сдерживая внутри себя крик. — Обещала, что мы дойдём до конца…

— Прости. Я не хотела тебя обманывать. — Сквозь решётку я нащупала её тёплую руку живой, накрыла механической, пытаясь вжать в эту ладонь всё невысказанное тепло, всю несостоявшуюся защиту. — Правда, не хотела. Но выбора нет… — Притянув Алису, я прижала её ладонь к щеке на мгновение и прошептала: — Беги. Если услышишь крики – это не я… А теперь… беги.

Тепло её кожи отстранилось и исчезло. Бледные пятна лица и плюшевого медведя, тихий всхлип – и всё растворилось во тьме. А я распрямилась и спиной прижалась к решётке. Вот они, в каких-то пяти метрах. Шквальный ветер швырял в стекло поодаль горсти воды. Разбить окно и сигануть наружу? Во внутреннем дворе тоже бродили серые силуэты, полосуемые дождём.

Западня, из которой нет выхода. «Если упала – вставай». Я упала. Но вставать больше некуда… Я зажмурилась и сделала глубокий вдох. «Жизнь без любви – или жизнь за любовь? Выбор очевиден, но это… так страшно…»

В недостижимых далях жадные и грязные ладони бились в железо, дверь прыгала и скакала в пазу, хлопала и рывками впускала внутрь здания холодный воздух, а время почти замерло. Я уже рисовала в голове картину, как десятки челюстей будут рвать моё тело на кровавые куски, выдирая из него мясо. Сами мурашки в ужасе разбегались в стороны, я чувствовала каждую усталую клеточку своего тела, запоминала ощущения на коже, а в голове крутилась единственная мысль:

«Вот сейчас бы второй патрон… Один мне, один ей – чисто, по-семейному…»

Очередной порыв холодного ветра укусил лицо, и я открыла глаза. В двух метрах от меня, на границе тени, в которой я замерла, и рассеянного света из окна застыло жуткое, вытянутое лицо. Оно слепо водило носом из стороны в сторону, и мне казалось, что его залитые кровью пополам с симбионтами глаза смотрят прямо на меня.

Рядом и позади него стояли такие же, нервно подёргивая головами, подавшись вперёд. Они искали меня и не могли найти – полуслепые чёрные маслины в красных океанах не видели, остатки слуха были забиты какофонией звуков, а дуновения ветра несли сквозь коридор прямо на меня запахи нечистот, давно не стиранного белья и до тошноты сладкой вони некротической плоти. Вонь «ящика Пандоры», что наконец добрался до меня на негнущихся ногах…

Нечеловеческий, оглушительный грохот ворвался в помещение – заражённые сорвали дверь вместе со стальной рамой и беспорядочной, рычащей и хлюпающей кучей обрушились на пол предбанника.

Чудовищно, дико и хрипло заорав, стоявшие передо мной монстры бросились врассыпную, словно стая бродячих собак, испуганных выстрелом. Они бежали на звук, сталкиваясь с теми, кто только что ввалился внутрь и теперь пытался подняться, они падали и копошились в груде тел, в тщетных поисках живого мяса. Не такого, как они.

«Это же путь! Дорога открыта!» — мелькнула безумная мысль.

Что было сил оттолкнувшись от решётки, я рванулась вперёд, сквозь широкий коридор. Путь мне преградил опомнившийся кадавр, и я всей массой, направленной в плечо, снесла его с дороги – что-то хрустнуло влажно и податливо, как гнилой фрукт. Позади душераздирающе орали и рычали глотки, стучали, чавкали и скользили по линолеуму разбитые башмаки, а я летела вперёд, в чёрный туннель.

В спешке замечаю лестницы – вниз и вверх. Подсознание нарисовало сумрачную тень cверху, и я нырнула в темноту нижнего пролёта. Поворот лестницы, ещё один пролёт – за скрипнувшей дверью распахнулся абсолютно, инфернально чёрный зёв прохода, в который я влетаю, не задумываясь. Руки сами захлопнули створку, щёлкнул замок.

И воцарилась кромешная тьма – такая густая, что, казалось, можно упереться в неё руками.

С той стороны слышались торопливый, сбивчивый грохот по ступеням, и я, шагнув в пустоту, стала отступать назад, в застоявшуюся канализационную атмосферу. Едва не споткнувшись, аккуратно перешагнула через порожек ещё одного дверного проёма и всем своим телом ощутила огромность помещения, в которое попала. Оно, казалось, простиралось в бесконечность, уходя под город на многие километры.

Внутри меня до озноба похолодело, я нащупала стену и прижалась к облупившейся штукатурке.

Тьма вокруг. А тишины не было – что-то шевелилось во мраке, шаркало и вздыхало. Глаза не знали, за что зацепиться, потому что цепляться было просто не за что. Всеобъемлющий страх расправил плечи и обдавал меня горячими волнами пота – одной за другой. Это был самый фундаментальный страх – боязнь темноты… Нет, всё говорят неправильно. Мы боимся не темноты. Нас пугает то, что скрывается в ней…

Что-то холодное ткнулось в волосы, и я отпрянула. Стальной крючок… А рядом – ещё один, и ещё. Они были привинчены к доске, вдоль стены уходящей вдаль, и я осознала, что нахожусь в раздевалке. Где-то в далёких трубах с шелестом текла вода – дождевые стоки уносили её под землю, но другие звуки из тьмы заставили меня замереть на месте и перестать дышать.

Там, во мраке кто-то был. Леденящее душу, свистящее дыхание многих глоток доносилось из темноты. Шаркающие шаги с запредельной громкостью врывались в сознание…

И почему я не осталась наверху?! Я отдала бы всё, чтобы видеть того, кто сожрёт меня. Чтобы видеть, а не только слышать в темноте. Пусть даже видеть очень плохо – лишь бы не умирать вслепую, переполняясь обострёнными ощущениями на коже доживающего последние секунды тела…

Но я всё ещё могу двигаться. Двигаться, двигаться во что бы то ни стало. Идти, пока могу. Идти, даже если не могу… Что же ещё мне остаётся-то?!

Я обнаружила своё мокрое, продрогшее насквозь тело жмущимся к стене, мелкими шажками пробирающимся вперёд. Из стены выдавалась доска. Ноги сгибались, я бесшумно пролезала под деревяшкой и двигалась дальше. Рука сама перебирала, отсчитывала крючки для одежды – на некоторых из них висела материя. А звуки были совсем близко – я почти касалась тех, кто бродил среди железных крючков и одежды…

Из глаз ручьями лились слёзы, уши заполонял звенящий гул, а под языком стоял кровавый привкус – я, кажется, насквозь прокусила собственную губу, лишь бы только не издать ни единого звука.

Мозг отключился, словно в перегретом паровом котле сработал аварийный клапан, а тело несло меня вперёд – вдоль стены. В какой-то момент я практически потеряла сознание, а потом вновь очнулась, а моё тело ползло на далёкое серое пятно, едва проступающее в непроглядной тьме, словно к единственной путеводной звезде в аспидном небе.

Двигались ноги в истлевшей материи рядом, шевелились руки сбоку, спереди, сзади. На четвереньках я волоклась по полу и огибала то, что показывало перенапряжённое зрение, не помня себя от ужаса, не решаясь выдохнуть или вдохнуть…

Они были здесь, в считанных сантиметрах. Бродили во тьме, натыкаясь друг на друга. Я могла протянуть руку и коснуться чьей-то обуви. Нащупать ладонью обветшалые от грязи брюки или платьице, хлопковую рубашонку, а может, спутанные волосы с застрявшим бантом…

Дети прятались во тьме, скрывались от солнечных лучей, скользящих сквозь окон по полу школьных коридоров, утратив все и всяческие смыслы. Казалось, в отличие от обратившихся взрослых, они утратили смысл даже в пожирании живого. Они даже не существовали – они просто были.

Никто не ломился в закрытую дверь, оставшуюся далеко позади меня. Где-то за ней ревели и выли бродячие покойники, но никто из них даже не спускался ко входу в подвал. Казалось, у них был какой-то негласный договор с прячущимися в подвале малышами, и эта шальная мысль заставила меня поверить в то, что мой разум всё-таки дал трещину, и я сошла с ума.

«Сейчас я уйду, оставлю вас в покое», — колотилось в голове. — «Только дайте пройти… Я ведь ничего не хотела… Просто мимо… Пожалуйста, дайте пройти… Дайте пройти… Дайте…»

Я лихорадочно, почти по-пластунски продвигалась к смутным очертаниям дверного проёма. Казалось, на меня сейчас со всех сторон набросятся вопящие тени, будут рвать на части, раздирать зубами, растаскивать ошмётки по углам, размазывая по полу кровавые следы…

Пришёл в движение воздух, лица коснулось прохладное дуновение. Прямоугольник всё приближался и увеличивался, я поднялась и на дрожащих ногах заковыляла вперёд, к спасительной мгле, сбрызнутой рассеянным светом. Ступени, металлические перила – и снова ступени…

Дверь с крошечным окошком на уровне глаз преградила путь. За мутным стеклом открывался ещё один широкий коридор. Я схватилась за ручку и дёрнула – не поддаётся. С той стороны кто-то коротко взвизгнул, смутная тень отпрянула прочь от двери.

— Это я, Лиза, — просипела я, прильнув к стеклу. — Алиса, открой.

Силуэт замер, скрылся из виду. Через секунду замок щёлкнул. Потянув за ручку, я вышла в коридор. Алиса с сумкой на плече стояла передо мной, стискивая в руках верного мишку.

— Алиска, — только и выдохнула я и прижала её к себе – мокрую, замёрзшую и дрожащую, и её детское, испуганное тепло обожгло меня, как раскалённый металл.

Спасена… Не верилось, но я пробралась. А из-за поворота доносился шум ливня, смешанный с надсадными воплями. Решётка отделяла эту часть школы, но мне не хотелось проверять её на прочность. Поэтому, заперев дверь на лестницу в подвал, я увлекла Алису дальше в темноту, прочь от звуков, от ветра и дождя.

В окнах, выходящих во двор, мелькали смутные тени – в том крыле школы было неспокойно. Мы жались к стене, подальше от окон, и в самом конце коридора наткнулись на дверь, распахнули её – и очутились в совершенно пустом классе. Я заперла дверь, подпёрла стулом, и мы с Алисой спина к спине замерли под массивным учительским столом…

* * *

— Ты в каком классе учишься? — тихо спросила я.

— Училась, — поправила меня Алиса. — В третьем.

— Третий – это здорово. — Я попыталась представить её за партой, с бантами и огромным ранцем. — Самый беззаботный класс. Сказки, задачи про яблоки…

— Про яблоки только в первом, — снисходительно улыбнулась Алиса. — Зато у меня одни пятёрки.

— До четвёртого все хорошо учатся, — усмехнулась я. — А потом начинаются дроби, диктанты с кучей правил… Приходится включать голову.

— А у тебя какие оценки были?

— Самые разные.

— И двойки?

— Да.

— И даже единицы?

— Только по поведению, — сказала я, прислушиваясь к стихающему дождю. — Но только здесь, на Пиросе, где я помню последние два года учёбы. Я почти не помню школы на Кенгено… Кажется, их было три. Мы с семьёй несколько раз переезжали.

— С семьёй… — эхом прозвучал голос Алисы. Она обхватила колени руками. — А теперь… где их искать, людей? Всё, что осталось, это… они?

— Знаешь, по-моему, сейчас нужно искать не людей, а тишину, — задумчиво сказала я. — Место, где ветер шумит в траве, а не воет в разбитых окнах. А людей… Если они и остались, то найдутся сами. Самые упорные, как мы с тобой.

— Невозможно убегать постоянно, — критически заметила Алиса. — Может, мы всё это зря?

— Что зря?

— Ну… Не знаю. — Она несколько секунд молчала. — Может, всё это напрасно?

— Пока мы живы, ничто не напрасно. — Я положила ладонь на её спутанные волосы – колючие и влажные. — Ты – живая. Я – живая. Значит, мы продолжаем путь. Ничего не кончено. В этом и есть весь смысл сейчас. И если этот смысл кажется тоньше паутины и горше полыни – ну что ж, другого у нас нет.

Она помолчала, глядя в пустоту перед собой.

— А буря была о-го-го, — вдруг вспомнила она.

— Я таких отродясь не видала, — согласилась я. — С уходом людей всё очень сильно поменялось. Даже погода… Может, планета отмывается от нас. Отмывается дождём и ветром…

Мы сидели на холодном полу, прислонившись спиной к стене под широким окном. На несколько минут воцарилась неестественная, зыбкая тишина, будто весь мир затаил дыхание вместе с нами.

Я считала секунды и вглядывалась во влажную мглу, которая медленно расступалась, обнажая обширное заросшее поле позади здания школы. Дождь сходил на нет, но ветер всё ещё гонял по открытому пространству троих доходяг туда-сюда. Из-за угла показался четвёртый и бесцельно побрёл вдоль двора.

Овальная беговая дорожка школьного стадиона и белые, словно нарисованные мелом силуэты турников отделяли нас от ограды. За ней через дорогу расположился пустырь с многоэтажкой слева, а за пустырём открывалась степь с деревцами вдали.

— Смотри, окраина, — прошептала я, указывая на поле. — Проехали этот ад почти насквозь, осталось совсем немного. А в степи… В степи дышать должно быть легче. Их там меньше.

— А куда мы пойдём?

— Давай доберёмся до моего старого дома и осядем там, — оценивая направление, предложила я. — Думаю, это пара дней пути. Не больше.

Где-то там, в нескольких десятках километров к югу расположилась Олинала и запустелый дом неподалёку. Пара дней… Что может случиться за эти пару дней?

— Можно будет рыбачить, там речка есть, — фантазировала я. — Можно охотиться… Арбалет я, правда, потеряла, но мы сделаем лук. Научишься стрелять. Будем настоящими робинзонами…

— Мы теперь всегда будем так жить? — тихо спросила девочка. — Оглядываться по сторонам, бояться… Забудем, как пахнет хлеб из печки. Как смеются другие дети…

— Мне кажется, ещё месяц-другой, пока все, кто заразился, не вымрут, — сказала я, расплетая ей причёску. — Человеческое тело не приспособлено к таким жутким нагрузкам. По крайней мере, я на это надеюсь. Иначе… иначе нам придётся научиться жить в мире, где за каждым кустом может сидеть наше возможное будущее… А, может, и лекарство какое-нибудь найдётся. Но, в общем, мы на это особо повлиять не можем, поэтому лучше сосредоточиться на насущном.

— Сейчас у нас есть цель, и надо к ней двигаться, — со взрослой решимостью сказала она, а я тем временем закрутила ей удобный «хвост».

— Верно. Это единственное, что сейчас важно. Ты готова?

— Да.

Повернув тугие щеколды, я распахнула массивную оконную раму и ещё раз огляделась. Путь был свободен, оставалось только преодолеть сто метров двора до турников и к ограде. Ещё столько же было до бредущего наискосок через поле ближайшего к нам доходяги.

Соскочив вниз, я помогла Алисе спуститься, и мы, пригнувшись, дугой припустили к выходу со двора. Мертвец замер, скосил голову и издал нечленораздельный звук. Девочка тем временем ускорилась ещё в полтора раза. На середине пути со стороны другого угла школы раздался гортанный вопль, зашуршали торопливые шаги по влажной траве.

Последние метры до самого забора мы преодолевали галопом. Когда стальные прутья оказались перед нами, я с ходу подставила сцепленные руки, и Алиса, тут же сообразив, вспорхнула на верхушку забора. Она стояла на самом верху, дожидаясь, пока я вскарабкаюсь следом, но глядела совершенно в другую сторону. Я слышала, как расстояние между мной и голосящим нелюдем сокращалось.

Рывок, подтягивание – и я почти наверху. Но в тот же миг чьи-то пальцы впились в голень, сжимая её стальным обручем. Я не успела даже ахнуть, как Алиса, не разжимая пальцев на моём предплечье, резко спрыгнула вниз, на другую сторону. Её собственного веса и этого отчаянного рывка хватило, чтобы выдернуть меня из цепкой хватки.

Кубарем мы покатились в заросли, а меж прутьев возникла клацающая зубами образина.

Упустив добычу, чудовище орало, толкалось в забор и протягивало к нам крючковатые пальцы. Не дожидаясь, пока на лязг сбегутся другие, мы с Алисой пересекли дорогу, перемахнули через заполненную по колено грязную канаву и побежали в поле.

Последние капли дождя падали на голову и на плечи – обезвоженная туча над головой собиралась в дальнейший путь. Скользкая трава, казалось, облегчённо дышала, получив долгожданную влагу…

* * *

Мёртвый город остался далеко за спиной. Его смрадный запах, лязг и вой – всё это утонуло в серой прохладе степи…

Раскинув руки в стороны, я валялась на мокрой траве, а Алиса в обнимку с плюшевым медведем лежала тут же, уложив затылок мне на живот. Мы лежали и смотрели вверх. Звёзды, настоящие, мерцающие алмазы, были рассыпаны по бархату чёрного неба, сквозь которое одиноким заблудившимся гостем ползла крошечная монета Арденума.

— Лиза, — позвал гундосый голос у меня на животе.

— А?

— Я тоже хочу железные руки, как у тебя, — заявила она. — И ноги. Чтобы быть сильной.

— Поверь, лучше тебе не знать, почему они у меня стали такими, — тихо ответила я. — Лучше бы у всех на свете были самые обычные руки… И самая обычная жизнь.

— Но нам теперь ничего не страшно, да?

— Домашним заданием или контрольной работой нас точно не испугать, — сыронизировала я. — А с остальным мы как-нибудь справимся.

— Если ты будешь со мной – тогда я ничего не боюсь, — сказала она. — Даже твоих единиц за поведение. Мне кажется, ты понимаешь, что значит быть хорошим человеком.

— И что же это означает?

— Хорошим человеком нужно быть… пока не поздно. Здесь и сейчас. Потом может не быть никого, кому можно сделать что-то хорошее.

Я коснулась её головы и ласково провела ладонью по мокрым волосам, по горячему лбу. Только теперь, когда адреналиновый шторм в моих венах угас, а туча ушла прочь, раскрыв над нами звёздное небо, я поняла, что по-настоящему жива. Не выжила в очередной раз, но была живая. И странным образом… я отпускала себя прошлую. И с каждым выдохом казалось, будто из плеч, из затылка, из сжатых челюстей вытекает тяжёлый, чёрный свинец всех прежних жизней. Со всей их болью, гневом и жаждой мести.

Если хорошим человеком можно быть только «здесь и сейчас», то моим главным делом теперь было хранить эту маленькую, хрупкую жизнь, пригретую у живота. И это, наверное, и значит – по-настоящему жить…

После сюрреалистичного подвала из кошмаров небо казалось ослепительно ярким, и его холодная, беззвучная чистота была прямым отрицанием той зловонной, шуршащей, населённой тьмы. Я никак не могла на него наглядеться. Я впивалась глазами в тёмное полотно, изучала его мельчайшие узоры. Этот мир, ставший нашей тюрьмой и могилой, был ужасно прекрасен. Я перечисляла созвездия, которые помнила: Конкистадор, Верблюд, Северный Крест… И вдруг – небо мигнуло.

Рядом с луной бесшумно полыхнула отчётливая точка новой звезды, раскинула вокруг себя лазурное кольцо, тут же растворившееся, и, заметная на фоне далёких мерцающих искр, запульсировала ровным голубоватым светом. Такую «звезду» я видела не раз – с мостика «Виатора», за секунду до прыжка. В ушах вдруг отозвалась нелепая фраза дяди Вани: «Держись, внуча, щас вдарим!». И лёгкая тошнота от предвкушения перехода.

Сердце не замерло – оно сперва провалилось в пустоту, а затем, сорвавшись с места, ударило в рёбра молотом, вышибая из лёгких весь воздух.

Этого не может быть… НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

— Алиска… Ты это видишь? — Голос мой сорвался на шёпот.

Я ткнула дрожащим пальцем в небо. Неверие, паника, первая, яростная искра надежды – всё смешалось внутри, перевернулось.

Сейчас она скажет, что там ничего нет. А я отвечу: да, похоже, мне просто показалось. И мы побредём дальше к нашему дому, к нашей тишине, к нашему простому, страшному, но нашему миру… Так ведь? Показалось?

— Да, — прошептала она. — Что это там загорелось? Неужели «Врата»?

— Они… — Я сглотнула ком в горле, пытаясь осознать невероятное. — Они включились… Это значит, что корабли скоро пойдут…

И замолчала, не в силах договорить самое главное. Куда они пойдут? Зачем? И главное – чьи это корабли? Те, что везут спасителей – или те, что везут новых хозяев этого сгоревшего мира?

… Невесть откуда взявшиеся силы толкали меня дальше. Сквозь ночь по пустым полям мы продвигались на юг, оставляя далеко в стороне дороги, промокшие деревянные ограды и безмолвные коробочки частных домов. Глаза неустанно выискивали в подсвеченной Арденумом полутьме движение, а раздобытые в ветхом амбаре по пути вилы были готовы колоть вновь. На их счету было уже четверо. Недаром Лео таскал с собой именно вилы – для тех, кому нельзя прикасаться к заражённым, это лучший вариант…

Я шагала вперёд и поминутно поглядывала вверх – не пропадёт ли сияющий огонёк, который по мере вращения планеты вместе с тусклыми на его фоне звёздами постепенно смещался к горизонту. Желудок сводил голод, но меня это не тревожило. Где-то внутри открылось второе дыхание, и я знала, что теперь всё изменится. Врата вновь работали, а значит, либо этот кошмар подойдёт к концу, либо распространится дальше, на Землю. Первый вариант всё же был бы предпочтительнее, но в любом случае теперь мы были не одни…

— Апчхи! — вырвалось у Алисы, и я только сейчас ощутила, как раскалена от жара её ладонь.

Я остановилась. Девочка пошатывалась, как сомнамбула, и еле держалась на ногах.

— Хорошая моя, — ласково сказала я, наклоняясь к ней. — Прости, я совсем задумалась. Эти штуки, в отличие от людей, не знают усталости… Как ты себя чувствуешь?

— Плохо, — сдавленно ответила девочка. — Горло болит, мне жарко и хочется есть. Я устала.

— Я могу тебя понести, если хочешь.

— Хочу…

Взгромоздив Алису к себе на спину, я зашагала сквозь высокую траву под очередную горку. Силы быстро улетучивались – нести на себе и ребёнка, и вилы, и сумку с пистолетом оказалось тяжеловато даже с учётом мехапротезов. Что ни говори, а подарок Альберта, от которого у меня осталось три четверти, оказался бесценным – и спас меня в очередной раз буквально полчаса назад, когда нелюдь изловчился и прикусил биотитановый кулак…

Сколько мы уже прошли? Километров пятнадцать? Или двадцать? Мы двигались всё так же степью, обходя по длинной дуге лачуги, видневшиеся в отдалении. Рисковать и лезть в заброшенные дома не хотелось. Встреча с мертвецом один на один была уже делом привычным, но нарваться на целую толпу с простуженным ребёнком на руках в мои планы не входило. Я всеми силами старалась отсрочить этот момент…

Взор, скользящий вдоль горизонта, зацепился за едва заметное движение. Рядом с куцей лесополосой, за высоким забором прятался двухэтажный дом, а из его печной трубы поднимался тонкий, почти невидимый столбик белёсого дыма. Свет не горел. Но там, где есть дым – есть и люди. Люди. Живые…

Алисе был нужен отдых, еда и вода, и я моментально приняла решение.

— Вон тот дом видишь? — спросила я, присев на корточки. — Похоже, там кто-то есть. Как думаешь, стоит к ним наведаться?

— Может, у них есть еда и ночлег, — с надеждой сказала она, сползая с меня на землю.

— Наверняка есть. Сможешь дойти?

Алиса молча кивнула, и мы зашагали вперёд, к узкой просёлочной дороге и протянувшемуся вдоль неё забору. В высокой траве стрекотали сверчки, Арденум висел за нашими спинами, роняя на землю две расплывчатые тени, а мы приближались к дому. Чудовищ было не видать, да и двигаться до цели без транспорта или хотя бы без ночёвки мы уже не могли.

Я предвкушала любой, самый аскетичный ужин – пусть даже кусок чёрствого хлеба и кружку прохладной воды… Но главное – я вожделела тёплую постель. Так толком и не обсохнув после ливня, я продрогла до костей, и единственное, что спасало – это движение…

Окна были плотно зашторены, но, приблизившись, я уловила в щелях одного из них тусклый, жирный отсвет керосиновой лампы. Обогнув забор и завернув за угол, мы подобрались к массивным воротам, и я постучала по дереву. Было тихо. Выждав время, я постучала настойчивей и громче, и где-то за оградой, во дворе скрипнули плохо смазанные петли.

— Тут опять мертвечина бродит! — гаркнул прокуренный мужской голос. — Чубатый, тащи топор!

— Мы живые! — рявкнула я, инстинктивно отодвигая Алису за спину.

— Русскоязычная? — удивился голос. — Что ты забыла в этой глуши в такое время?

— Мы шли мимо, но, кажется, без отдыха и пищи нам не обойтись.

— И сколько вас? — насторожился говорящий.

— Двое. Я и ребёнок.

Тяжёлые башмаки протопали к воротам, лязгнул засов, и створ приоткрылся. На нас подозрительно воззрился крепкий мужичок неопределённого возраста, но уже седой и с необычно старым лицом. Пошевелив недельной щетиной, глянул поверх наших голов, затем бегло осмотрел меня и Алису.

— Можно у вас переночевать? — спросила я. — Девочке нужен отдых. Мы не задержимся и утром отправимся в путь.

Мужик помедлил, ещё раз окинул нас взглядом.

— Ну, проходите, — буркнул он наконец, отступая и пропуская нас во двор.

На пороге дома стоял ещё один мужчина – низкорослый, полноватый, бритый наголо и со странным чубом, торчащим из макушки.

— Вова, помешивай кастрюлю! — гаркнул старший так, что заложило уши, и запер за нами ворота.

— Сколько г’аз тебе говог’ить?! — вместо приветствия раздался картавый выкрик с крыльца. — Не называй меня Вовой! Моё имя – Во-ло-ды-мыг’!

В сердцах он махнул рукой и скрылся в доме, а первый всхохотнул.

Просторная, но изрядно поросшая бурьяном территория двора была завалена каким-то железным и деревянным хламом. Груды досок, бочки, куски металлолома лежали тут и там. Сбоку, возле гаража стояла просевшая на рессорах легковушка. Транспорт. Может быть, даже на ходу.

На той стороне двора пустыми стойлами чернел загон для скота, а где-то позади здания тихонько тарахтел генератор.

— Вы проходите, не стесняйтесь, — добродушно предложил мужчина. — Мы как раз собирались ужинать.

На дворе глубокая ночь, а они только сели за ужин? Странно… Или… не странно, а очень даже правильно для тех, кто не хочет, чтобы их дневной дым видели те, кто когда-то были их соседями…

— А вас как зовут? — спросила я.

— Можно просто Иней, — представился старший, сложив из морщин беззубое подобие улыбки. — Погремуха такая. Меня раньше все так обзывали, и теперь зовут. На кухне Вова-хохол. Он слегка стеснительный, но парень хоть куда… А вы чьих будете?

— Я Лиза, а это – Алиса, — представила я нас. — А что такое «хохол»?

— О, это вот как раз про Володымыра, — махнул рукой Иней и вошёл в прихожую, и я осторожно последовала за ним. — Когда-то это ошибочно считали национальностью, а оказалось, что это мировоззрение такое – «хохол». Любой может стать хохлом.

— Шо вы там обо мне обсуждаете? — раздался раздражённый голос из кухни.

Тусклый свет выхватил вешалку в прихожей. На крючках висела обычная одежда, в том числе – женская. Платье. Значит, здесь есть женщина.

Свои стоптанные, промокшие и насквозь пропитанные грязью кеды я сняла на пороге, оставшись в носках. Алиса последовала моему примеру и тоже разулась, а мужчина тем временем с опаской косился на мой мехапротез, который не разглядел у забора.

— А это у тебя что за железка? — Его взгляд упёрся в механизм.

— Была авария, — буркнула я, нарочито неуклюже подвигав пальцами. — Пришлось вставить.

— Пожалуй, это лучше, чем без руки, — протянул Иней, но во взгляде его читалось что-то ещё. Любопытство? Недоверие?

Справа на второй этаж вела лестница. Небольшой коридор окончился просторной кухней, которая встретила нас небрежностью. Сидя за столом напротив входа, пухлый Володымыр с чубом жидких волос на голове рассматривал что-то на экране планшета.

— Вова, знакомься, — сказал Иней. — Это Лиза и Алиса.

— Я – Володымыг’, — сердито прокартавил он, неприязненно глядя на нас поверх планшета и поправляя чуб. Он явно испытывал дискомфорт, злился на своего приятеля и поглядывал на большую кастрюлю, стоящую на плите. — Так звали моего пг’а-пг’а…

— Ты им тоже будешь бодягу разводить про своего «героического предка»? — со скепсисом спросил Иней. — Все мозги проел этими своими древними украми…

— Я г’азве что-то сказал пг’о дг’евних укг’ов?! — исподлобья спросил Володымыр. — Да, я укг’аинец и гог’жусь этим. Но сейчас мы не об этом…

— Да какая разница? Ну служил твой дед в какой-то там дивизии…

— «Галичина»! Когда ты уже наконец запомнишь?!

Истеричный Володымыр и Иней, похоже, были в давних контрах.

— Всем плевать, — протянул Иней. — И им тоже, уж поверь. Но если я о твоём предке ничего не рублю, то вот такие, как ты, у нас на зоне были в роли голубцов-акробатов… Как там ужин наш? — перевёл тему Иней, увидев, как багровеет его собеседник, и подошёл к плите, на которой дымилась кастрюля. — Ты хоть поглядываешь?

— Я мешал.

— Как мешал, комки одни! Я сам помешаю, а ты ливер дави, нехер лататься почём зря!

Володымыр встал, достал два стакана средней чистоты и наполнил их прозрачной водой из канистры, стоявшей рядом. Поставив стекло напротив нас, сел, дождался, когда я осушу свой стакан до дна, и с резиновой улыбкой поинтересовался:

— Куда путь дег’жите?

— Мы из Спинетты, — ответила я, отставляя ёмкость в сторону. — Шли на запад, к морю, но обстоятельства изменились, и теперь мы идём на юг.

Блаженство спускалось вниз по пищеводу, наполняя прохладой истосковавшиеся по влаге слизистые оболочки. После тёплой дождевой воды из луж эта, ледяная и чистая, казалась нектаром.

— А что на юге? — спросил Володымыр.

— Мы хотим осесть и подождать, когда всё встанет на свои места, — сообщила я, стараясь звучать как можно неопределённее.

— А г’азве что-то не на своих местах? — приподняв бровь, поинтересовался собеседник. — В смысле… Люди же убивали дг’уг дг’уга и пг’одолжают убивать. Не меняется г’овным счётом ничего. Так уж заведено у людей, ничего не поделаешь.

Иней отвлёкся от кастрюли и выставил на середину стола две нарезки – подсохший хлеб и сыр. Володымыр сделал себе душевный бутерброд и тут же принялся жевать, разглядывая нас исподлобья. В основном – Алису, молчавшую всё это время. Я сделала бутерброды ей и себе.

— Экий ты философ, Вова, — хмыкнул Иней.

— Г’уками у нас г’аботаешь ты.

— А ты, стало быть, желудком? — парировал тот.

Дожевав ломоть, я сказала:

— С точки зрения философии всё понятно, но я немного о другом. Уже скоро всё полностью изменится.

— По-моему, ничего уже не изменится, — сказал Иней. — Тут всё это надолго. Кто-то дал дрозда с этим вирусом, а потом Земля прислала… — Он запнулся, губы сложились в беззвучное «нас», но он быстро поправился, — … ребят. Разгребать бардак. Если бы я сразу знал…

«Ребят». Он чуть не сказал «нас». Сердце ёкнуло. Значит, он не просто беженец. Он – один из тех «ребят». Может, чистильщик? Дезинфектор? Тот, кто жжёт кучи?

— Разве такое можно разгрести? — Я вспомнила огромную, непроницаемую толпу доходяг, сошедшихся на шум плотины.

— Да их жечь придётся ещё года три! — воскликнул мужчина.

— Вам доводилось?

— Ну… Я, в общем, решил не гонять порожняк и выбрал свободу, — пространно ответил он. — Я лучше где-нибудь в тихом месте пересижу, а там, глядишь, через полгодика всё и наладится. А Земле мы нафиг не нужны. Мы – пушечное мясо. Проверено.

Он «выбрал свободу» – значит, дезертировал. Но почему? Страх за свою жизнь? Может, не выдержал этой системной жестокости и подался в бега, как Фройде?

— Полгодика – это вы круто взяли. — Мы с Алисой переглянулись, на её лице мелькнула бледная тень улыбки, но как-то стало понятно, что не стоит так сразу вываливать на собеседников новость о включившихся Вратах.

Насытившись бутербродами, я позволила себе немного расслабиться. Может, судьба и впрямь вознаградила нас за перенесённый ад? Пусть и странные, но эти люди живут в безопасности. Еда, вода, электричество, крыша… В большом доме наверняка найдётся комната для ночлега. «Слишком хорошо, чтобы быть правдой», — ехидно шепнул внутренний голос, но я тут же задавила его. Усталость брала верх.

В дверях, щурясь от света, появилась тощая, всклокоченная женщина.

— Это то, о чём я думаю? — завидев нас, нежданных гостей, она замерла и улыбнулась одними тонкими губами. Затем обратилась к мужчинам: — Мальчики, вы хорошо себя вели? Не обижали гостей?

— Нет, Фег’ганочка, всё в пог’ядке, — заискивающе проблеял Володымыр.

Немолодая на вид, в потёртых джинсах и мятом балахоне, она проковыляла в кухню, волоча за собой шлейф кислого запаха пота и чего-то химического. Её дрожащие руки на ходу заплетали хвост из неопрятных волос. Острые черты лица, кожа, натянутая на скулах так, что проступал череп… Я таких видела – в подворотнях Москвы и в промзонах Пироса. Шальной блеск в глазах, синеватая бледность и дёрганые, неконтролируемые движения – классический портрет наркоманки со стажем…

— Как ваши дела? — вновь одними губами улыбнулась женщина.

— Нам помогли, — сухо отрезала я, не спуская с неё глаз.

— Мы всегда рады гостям. — Её улыбка была липкой и неестественной, как у куклы, а в голосе проскальзывал лёгкий, певучий акцент. — Жаль только, в последнее время к нам не очень часто заходят. Но нам хватает.

Я изучала хозяев. Смуглый, одутловатый, картавый Володымыр на вид был лет двадцати пяти-тридцати от роду. Сын пожилого Инея? Нет, не очень-то они и похожи. Разные типажи, цвет волос и даже глаза… И что за странный чуб у него на голове? И женщина эта была им чужой. Они не были семьёй.

— Вы-то, небось, голодные с дороги, — приговаривал Иней, двигая плечами у плиты. — Аппетит ваш мы немного подогрели, а впереди – главное блюдо. Деликатес, ни дать, ни взять.

Он облизнул губы, и это движение было неестественно медленным, будто он пробовал на вкус само слово.

— Апчхи! — чихнула Алиса и тут же получила от меня в руки второй бутерброд с сыром.

— Иней, ты следишь? — спросила женщина. — Самое главное – доварить, но они не должны развалиться…

— Всё хорошо, Фергана, я слежу, — отозвался старший.

— Вот и отлично. На этого рассчитывать не стоит. — Она мотнула в сторону Володымыра.

— Утг’ом опять пг’идётся готовить, — пробурчал толстяк.

— Можно подумать, ты будешь готовить, бездарь, — хохотнул мужчина у плиты, отвлёкся от готовки и присел за стол. — Ну и как там, на севере? — обратился ко мне. — Много мертвечины?

— Как и везде, — отозвалась я. — В городах много, в сельской местности поменьше. Может быть, есть места, где их нет совсем.

— Их бы химикатами, как в Ла Кахете, — задумчиво пробормотал Иней, а затем будто спохватился. — Слушай, ты с Земли?

— Не совсем.

— Но ты разговариваешь на русском.

— Как и все мы здесь, — пожала я плечами.

— Я всегда говорил, что русские – это лучшие выживальщики в мире, — удовлетворённо заметил Иней.

— Это пг’осто совпадение.

— Я видела разных людей, — призналась я. — Они говорили на разных языках, и они были разными.

— Но все они уже склеили ласты, — задумчиво пробормотал мужчина, пристально глядя мне в глаза. — А ты осталась. И я тоже. И этот, но он – исключение.

Он брезгливо оглядел Володымыра с головы до ног.

— Самое главное тепег’ь – это умение убивать, — почти надменно произнёс Володымыр, а затем обратился ко мне: — Если бы ты не убивала, ты не добг’алась бы сюда.

Это было правдой, и я промолчала.

— Да, у каждого из нас есть маленький секрет, — усмехнулся Иней. — Как думаешь, бандеровец, может, дать гостям расклад про твой?

Володымыр стал краснее прежнего и неразборчиво двигал губами, силясь что-то сказать, а Алиса, переводя взгляд с одного человека на другого, жадно впивалась в бутерброд, почти не жуя, заглатывая куски, будто он был последний в её жизни.

Тем временем Фергана, сидя на стуле, ёжилась, подрагивала и почёсывала руки. Её взгляд, влажный и голодный, раз за разом возвращался к Алисе. Не к еде. К девочке. Заметив, что я смотрю на неё, она принялась делать вид, что изучает свои обкусанные ногти. Её явно ломало, а я уже начинала сомневаться, стоит ли оставаться в этом доме.

Алиса проглотила последний кусок, запила водой и тихо, но чётко спросила:

— А туалет где?

— Первая дверь налево, — махнул рукой Иней, подсаливая кастрюлю из стеклянной солонки.

Девочка вышла из кухни.

Опёршись локтями на скатерть, я зажмурилась, протёрла глаза и почувствовала боль в груди. Прислушалась к ней, обратила наконец внимание на внутренние ощущения. Она толчками била изнутри в клетку рёбер, напоминая о том, что я уработалась буквально до полусмерти, чтобы добраться сюда. Смерть уже практически дышит мне в затылок. Ощущения были не новы, но… сколько я так протяну?..

Голоса вокруг гудели, как далёкий улей. Слова Инея распадались на бессвязные, жаргонные обрывки, которые я не могла соединить в осмысленный текст. Ему скрипуче отвечала женщина – остались лишь интонации.

Кажется, у меня больше нет сил. Ни бежать, ни идти. Ни на что. Вообще. Какой-то смутный червячок сомнений копошился на задворках сознания, но я с радостью прихлопнула его. Скоро я обо всём забуду. Сразу же, как только приму горизонтальное положение. Я обязана была наконец вздремнуть в тепле и сухости – ведь иначе я просто подохну…

— Лиза…

Убрав руки от лица, я увидела внимательные синие глазищи на расцарапанном лице. Они смотрели прямо в душу.

— Ты устала? — спросила Алиса.

— Да, хорошая моя. Я знаю, и ты тоже устала.

Короткий кивок.

— Хочешь остаться с этими людьми?

Алиса подёрнула плечом и уставилась на меня пристальнее прежнего.

«А что, если я ошибаюсь?» — эта мысль обожгла изнутри. — «Если бы я не бежала от всех, как дикий зверь… Может, в Спинетте мы смогли бы отсидеться с соседями? А на той бензоколонке… Может, нам бы просто помогли? И как знать – может, военные и не собирались нас убивать, и я зря загнала стального коня? Я видела опасность везде. А теперь… теперь я загнала себя в угол».

Может, в этот раз стоит… довериться? Да, один – уголовник-дезертир, другой – обидчивый урод, а третью ломает после дозы… Но ведь мне ничего от них не нужно. Только прилечь. Всего на одну ночь. Всего часиков на шесть…

Дожидаться горячего блюда не хотелось, у меня было лишь одно желание – рухнуть в кровать и как следует отоспаться.

— Простите, — проговорила я в пространство заплетающимся языком. Почти неразборчивое домашнее бормотание хозяев прервалось, и на меня воззрились полдюжины глаз. — Где у вас тут можно переночевать?

— Переночевать? — Женщина перевела на Инея быстрый, скользкий взгляд. — К сожалению, наверху свободна только одна кровать. Для девочки. Но в домике на заднем дворе… Там хороший, мягкий диван. И обогреватель. Вас устроит?

— Я могу подвинуться, — пошутил Иней.

— Меня сейчас устроит что угодно, хоть гора щебня, — честно призналась я.

Мягкий диван… Любая поверхность, на которой можно лежать, была именно тем, что мне нужно, но о мягком диване я и мечтать не смела…

Пока я ковыляла из кухни в сторону прихожей, Алиса провожала меня напряжённым взглядом, будто хотела сказать что-то, но не могла. Словно в тумане, я уже наклонилась, чтобы надеть промокшие кеды, как вдруг вопрос, холодный и острый, кольнул в темя: «А где будет спать Алиса?». Не «с кем». «Где».

Сзади, из кухни доносился неразборчивый разговор хозяев, а я решила подняться на второй этаж и хоть глазком взглянуть на дом.

Деревянные ступени поскрипывали под ногами, и два лестничных пролёта вывели меня в тёмный коридор. На стене в рамках висели неприметные пейзажи. Несколько небольших цветочных горшков, в которых давно уже умерли и пожухли какие-то растения, стояли на комоде. Дверь… Ещё одна… И третья, поверх досок которой был наклеен красно-чёрно-белый плакат. В самом конце коридора, в тупике была ещё одна, четвёртая дверь.

Я застыла напротив двери с плакатом. На белом матерчатом фоне чернел крест с угловатыми изломанными концами. Будто пропеллер, он готов был начать движение – стоило лишь придать ему импульс. Острый, словно молотилка. Откуда-то из глубин памяти всплыло и название знака. Свастика. Дядя Ваня много рассказывал об этом древнем символе, который когда-то обозначал счастье и благоденствие, но в позапрошлом веке был запятнан чудовищными преступлениями. Я не могла вспомнить подробности, история Земли была мне едва знакомой…

Что-то отчётливо звякнуло за соседней дверью. Там… ещё кто-то есть? Едва слышный шорох – словно кто-то пальцами провёл по деревянной поверхности. За дверью точно кто-то был…

Я подошла и прильнула ухом к дереву. Мне чудилось дыхание – лёгкое, невесомое. Взявшись за ручку двери, я тихо повернула её и потянула на себя. Из тёмной щели на меня пахнуло сыростью подвала, ржавым металлом и густой, почти осязаемой смесью освежителей воздуха и одеколонов. А ещё – сладковатым, тошнотворным духом разложения, который пытались утопить в этих самых благоуханиях.

Что-то мелькнуло во мраке, и я отпрянула назад. В центре комнаты, в луже бледного света из коридора, стоял ребёнок. Небольшого роста, с собачьим намордником на лице, она протягивала ко мне из темноты жадно растопыренные ладони. Она пыталась дотянуться, но не могла – мешал металлический ошейник, натянутая цепь от которого исчезала где-то во мраке.

На ней было надето бело-голубое платье с кружевами, светлые гольфы и тёмные лакированные туфли. Пятно света упало на её лицо, и сердце моё провалилось. Не девочка. Мальчик. Чисто вымытый, со светлым пушком на бритой голове. Он тянулся ко мне, и два неподвижных кровавых озера на его лице, казалось, впитывали мою душу без остатка.

Я зажала рот ладонью, сдерживая крик, и под пальцами проступил вкус железа – я прикусила щёку до крови. Переодетый в девочку мальчик таращился своими чуждыми человеку глазами и хотел есть. Он был голоден – и видел перед собой пищу.

«Что вы, мать вашу, с ним сделали?! Что вы вообще такое?! Вы, блядь, люди вообще?! Этот намордник… Нужно уходить… Куда угодно, подальше отсюда – немедленно уйти!»

Я тихо прикрыла дверь, на трясущихся ногах прошагала к лестнице, и вдруг лицом к лицу столкнулась с Инеем. Пряча руку за спиной, он нависал надо мною всем своим неожиданным ростом.

— Какие-то проблемы? — спросил он.

— Мы уходим, — сглотнув, выдавила я из себя и крикнула в сторону лестницы: — Алиса, собирайся!

— Но куда? — пожал плечами хозяин дома, стрельнув глазами поверх моей головы, на едва приоткрытую дверь сбоку от красно-чёрно-белого плаката. — Там же ночь кромешная, мертвечина повсюду бродит… Оставайтесь, у нас безопасно.

— Слушай, ты… — Слова давались мне с трудом, я едва могла вдохнуть, горло сдавливали нервные спазмы. — Я не знаю, что тут происходит, но…

— Но ты увидела маленький секрет Вована и Ферганы? — уточнил Иней. — Да… Поэтому я предпочитаю первый этаж, но всё равно… даже внизу ночевать жутковато.

— Я не знаю, чей это секрет, но сейчас мы оденемся и уйдём.

Шаг в сторону – и мужчина сдвинулся, перекрывая мне дорогу.

— Не парься, он там нормально привязан, — успокаивающе увещевал он. — Останьтесь хотя бы на ужин. Ты-то небось устала с дороги. Перекинемся картишками на четыре звёздочки…

— В сторону, — процедила я.

— Мужика здесь на многие мили не сыщешь. — Он ухмыльнулся, оскаливая жёлтые зубы. — Как и бабу.

— В сторону отошёл! — рявкнула я, всей своей массой отпихнула его вбок, и тот потерял равновесие и оказался на полу.

— Ну, раз по-хорошему не хочешь… — Иней, потирая ушибленный бок, выудил из-за спины длинный разделочный нож, тускло блеснувший лезвием. — Пропустим прелюдии. Фергана, держи соплячку!

Широкое лезвие со свистом рассекло воздух. Скрежетнул металл подставленного мехапротеза, вызвав притуплённую имитацию боли. Ответному выпаду живой рукой толком не хватило скорости, и удар ушёл в никуда. А если бы на Ковчеге меня не разоружили…

Следующий взмах ножа достиг цели, острый надрез рассёк живое предплечье, и вместе с болью новая адреналиновая волна захлестнула кровоток. Я крутанулась вокруг оси – и выбитое ногой оружие с лязгом полетело вниз по ступеням. Засвистела кинетика – и я отправила кулак ему под дых, тут же, следом впечатав колено в пах. Беспроигрышный приём.

Любитель размахивать ножом шипел и держался за штаны, и следующий пинок под колено свалил его на пол. Я тут же оседлала его с намерением забить мехапротезом до смерти. Заверещала ультразвуком кинетика…

Мощный тычок в небритую скулу – кровь вместе с выбитым зубом брызнула с его губ.

Нанести следующий удар я не успела – что-то прилетело в темя, боль вспыхнула коротким, ярким белым взрывом, и мир вокруг погас…

… — Вот же падла, — ругнулось поодаль пятно и поднялось на ноги. — Не ожидал такой прыти от неё.

Я старалась прикрыть голову, а в смертельно уставшее тело болезненно колотилась то ли бейсбольная бита, то ли черенок от лопаты. Будто сквозь водную толщу доносился приглушённый, деревянный стук по бокам и рёбрам. Чьи-то руки повернули меня на живот, и запястья сдавила тугая верёвка в несколько витков. Ещё одна обернулась вокруг ног.

Сознание возвращалось обрывками, отскакивая от стенок черепа. Глаза застилала мутная плёнка, в которой плавали кроваво-красные и грязно-зелёные кляксы. Я пыталась сфокусироваться – и одна из клякс обрела очертания человека с бледной, заплывшей жиром физиономией, что копошился пухлой рукой в наплечной сумке. «Нет-нет-нет, только не это! Он заберёт пистолет… Он сейчас заберёт то, что должно было стать спасением для Алисы!»

— У неё почти ничего нет, — бормотал он, погружая в сумку плоский нос, похожий на свиной пятак. — Но как же было бы обидно, если бы мы не встг’етились…

Спустя несколько секунд, брыкаясь на лестнице, на заднем фоне появилось светлое пятно, стремящееся вырваться из тёмного. Противостоя наркоманке, Алиса некоторое время шумно и тщетно отбрыкивалась – а затем перестала.

Шелест морских волн доносил до меня голоса:

— Закон джунглей, детка. Либо ты, либо тебя.

— Давайте обеих на заготовку, — с благоговением придыхал толстяк. — Только мы с ней сначала поигг’аем. Пг’авда, Фег’гана?

— Ну ты и урод, хохол, — брезгливо заметил Иней. — Неужели ты девчонку ещё и изнасиловать собрался?

— Я не хохол, я укг’аинец!

— Нет, ты именно хохол. И вызываешь отвращение даже у меня, хотя, казалось бы, уж на что я не брезгливый…

— Не называй меня так! Сколько г’аз тебе говог’ить?!

— Да тебя как ни назови, лучше не станет, — заметил Иней.

— Мы все очень любим играть с детишками! — сбивчиво тараторила наркоманка, отрывая от светлого пятна кусок. — Просто обожаем!

Отчаянный писк стал тише, глуше.

— Вы… жрёте людей? — наконец выдохнула я, с трудом осознавая сказанное.

— До сего дня только взг’ослых, — надменно пояснил толстяк.

— Выживать нужно любой ценой, — вступил Иней. — А самое главное – иметь заначку. Живой запас.

— Ты говорил про то, что мы говорим по-русски! — вскрикнула Алиса, и Фергана тут же зажала ей рот.

— Стопэ, припусти, — распорядился Иней и наклонился к ребёнку.

— Не слушай её, лучше г’азбег’ись с этой, — волновался тучный Володымыр.

— Пусть скажет. — Бандит слушал.

— Русским русского делает не язык! — звонко и бесстрашно заявила Алиса. — И дело вообще не в языке! Настоящий русский помогает жизни, а не смерти! Слово «Русь» означает «свет»! Я это в книге читала!

Столь неожиданный ликбез заставил всех замереть без движения.

— Это интересно, — снисходительно ухмылялся Иней, пряча за морщинистыми губами видавшие виды зубы. — Но я предпочитаю помогать себе. Мне моя шкура дороже. И если бы ты рассуждала так же, то, может, и прожила бы подольше. А теперь тебя сожрёт хохол…

— Так почему вы его не остановите?! — с отчаянной злостью выпалила Алиса.

— Потому что есть только я и все остальные. Только так можно выжить здесь.

— Тогда вы… уже никакой не русский, — её голос сорвался на визг, в котором был и ужас, и презрение. — Вы… вы просто мясо! Все вы! Такое же, какое едите!

Неожиданно ловко извернувшись в расслабившейся хватке Ферганы, Алиса выскользнула и бросилась по коридору к первой попавшейся двери. Через мгновение дверь громогласно хлопнула – та, за которой держали обратившееся существо.

— А ну иди сюда, дрянь! — закричала женщина, отшвырнув чужую кофту, и дёрнула дверную ручку.

Запертая изнутри, дверь не поддавалась, и Фергана прильнула к ней ухом, затаив дыхание. В наступившей тишине, густой и липкой, все ждали звука – крика, визга, шумной возни. Но из-за двери не доносилось ничего. Абсолютно.

— Раз уж без мокрухи никак, я всё сделаю. — Иней приблизился и навис надо мною тенью. — Всё будет быстро. Уж поверь, вот к тому тебе мяснику попадать не стоит.

— Отпустите хотя бы ребёнка, — попросила я. — Зачем убивать нас обеих?

— Я хочу попг’обовать её мяса. — Толстяк облизнулся и кивнул на дверь. — От этой воняет бензой, а у той мясо свежее, диетическое…

Иней нагнулся надо мной, повернул набок и приставил клинок к горлу. Холодный металл лёг на кожу. У меня оставалась последняя секунда.

— Врата снова работают! — хрипло выкрикнула я, чувствуя, как лезвие начинает резать живое. — Врата работают! Включились! Они в небе! — Голос сорвался на визг – не от страха, а от яростного отчаяния. — Включились каких-то пару часов назад… Скоро здесь будут настоящие люди, и жрать нас уже не нужно!

Сообщники удивлённо переглянулись.

— Врёшь! — выпалил Иней, и нож на коже сдвинулся на миллиметр. Больно…

— Сам посмотри, — выдохнула я. — Два часа назад висели над югом. Сейчас их должно быть видно чуть западнее.

— Так мы тебе и повег’или, — воскликнул чубатый.

Иней поднялся и принялся беспокойно метаться по коридору, поглядывая то на меня, то на дверь, за которой стояла гробовая тишина, то на лестницу. Ему хотелось проверить, не вру ли я.

— Их надо кончать, — едва слышно сказала наркоманка.

— В общем, будет так, — решил бандит. — Мы все тут повязаны, и в наших же интересах их сейчас сделать начисто. Потому что, случись чего, они нам на тридцать пожизненных наболтают.

Он подошёл к двери и взялся за ручку. Медленно повернув её, он дёрнул дверь на себя – и та поддалась.

Тотчас с неимоверной прытью из тьмы на него бросился бирюзовый силуэт. С шипящим хрипом бритый мальчик в платье впился в руку уголовника, повиснув на ней всем телом. Цепь с карабином на конце громыхала по деревянному полу. Словно бомба, взорвалась суматоха в узком пространстве лестничной площадки и коридора. Уголовник отшатнулся и споткнулся о наркоманку, рухнув на пол вместе с ней. Он неистово орал и молотил по мальчику, но тот мёртвой хваткой присосался к окровавленному запястью.

— Держи девчонку! — заорала женщина.

— Своего лучше держи! — вторил ей Иней, пытаясь стряхнуть с себя заражённого.

Он поднялся, чуть вновь не потерял равновесие и с размаху ударил ребёнка. Тот отцепился, а затем кинулся в атаку, словно рассвирепевшая собака. Второй удар – и несчастный, сражённый, отлетает в угол – и снова бросается вперёд.

— Он напал на меня! — надсадно орал уголовник, отпихивая слабого, но упорного обратившегося ребёнка. — Он меня укусил!

— Потому что ты его напугал! — закричало рядом существо по имени Фергана. — Сколько раз я просила не пугать его?! И не смей его бить!

Мелькнула сильная волосатая рука – и мальчик, с глухим хрустом, отлетел к перилам.

— НЕ СМЕЙ БИТЬ МОЕГО СЫНА!!! — вопль наркоманки разрезал пространство, словно визг тормозов.

Вырвав какой-то предмет из рук толстяка, всё это время пребывавшего в растерянности, она с размаху всадила его в голову укушенного бандита. Звук был глухим, тяжёлым, как удар поленом по тыкве. Иней хрипло, удивлённо выдохнул, и этот «ох» был пронзительнее любого вопля. Бездыханное тело, завалившись набок, безвольно обрушилось на пол. Через секунду женщина, уронив деревянную скалку, хлопотала возле мальчика в платье. Нацепила на лицо ему, обездвиженному, намордник, болтавшийся на шее. Гладила его и прижимала к груди.

Морщась от пульсирующей боли в затылке, я судорожно дёргала запястьями, чувствуя, как верёвка впивается в плоть живой руки. Глаза, залитые потом и кровью, метались по коридору, пытаясь выудить Алису из царящего безумия. Её нигде не было. Где Алиса?!

— Никому не двигаться! — Девичий голос, неожиданно твёрдый, прорезал хаос. — Руки вверх!

— Тише, тише, — успокаивающе бормотала женщина, сидя у перил и всё так же прижимая к груди безвольного, словно фарфоровая кукла, мальчика. — Положи пистолет, это тебе не игрушка.

— Я сказала – руки вверх, — звенящая, дрожащая от напряжения сталь – вот, чем был этот голос. — Отойди! Или нажму на курок.

Не голос – но калёная сталь, алая от жара, которую вот-вот окунут в ледяную воду. Наркоманка смерила взглядом пистолет – предохранитель был снят. И она дрогнула. Отпустив мальчика, Фергана отползла к бессознательному телу бывшего хозяина положения и подняла руки.

— Ты, жирный, развяжи её! — рявкнула Алиса.

Босиком, в одном белье, она появилась в поле моего зрения. Как заправский стрелок, она сжимала в руках пистолет, попеременно целясь то в замершую Фергану, то в жирного Володымыра, который уже копошился надо мной. Путы ослабли. Наконец, я смогла встать на четвереньки, а затем, держась за стену, подняться на ноги.

В ту же секунду женщина ринулась мимо, толкнула на меня толстяка и в три прыжка оказалась у двери в конце коридора. Грохнуло дерево, щёлкнул замок. Я отпихнула от себя пухлую тушу – Вова упал на пол, неуклюже поднялся и вновь замер с поднятыми руками. Он затравленно озирался, прикидывая маршрут бегства, но Алиса твёрдо держала его на прицеле.

— Ты только не убивай, пожалуйста, — дрожащим голосом обратился он к девочке.

Пистолет резко вскинулся вверх – и девочка прицелилась толстяку в лицо, прямо в его свиной пятак. Пот ручьями струился по его жирному, грязно-бледному лбу, лысина под жидким чубом поблёскивала в тусклом свете потолочной лампы.

— Как раз это я и собираюсь сделать – убить тебя, — процедила Алиса полным ненависти голосом.

Встав рядом, я аккуратно положила руку ей на плечо и только сейчас, увидев капающую с моей руки кровь, почувствовала резкую боль на месте рассечения. Я встретила её взгляд – влажный, переполненный до краёв. Она была на пределе. Готова была прикончить его. Готова была расстаться с последней пулей и последними остатками невинности, чтобы навсегда поселить в себе эту тёмную сторону и жить с ней бок о бок до конца. Совершить убийство.

Едва заметно я отрицательно мотнула головой и мягко вынула пистолет из потных детских ладошек. Сразу же дикое напряжение хлынуло из неё крупным тремором и ручьями беззвучных слёз. Чтобы сделать хоть что-то, она подняла с пола свои штаны и принялась натягивать их дрожащими руками.

— У тебя есть ключ? — спросила я жирдяя, взяв его на прицел и кивнув на дверь в конце коридора.

— Д-да, есть, вот, это же мой дом… — Володымыр полез в карман и вынул связку ключей.

— Иди, открывай, — приказала я, и толстяк, нервно и подобострастно улыбаясь, засеменил к двери в тупике.

— Решил ей помочь, ты – вонючая нацистская тряпка?! — раздался злобный крик с той стороны. — Тряпка! Ты даже не мужчина! Мало того, что не смог одолеть соплюху, так ещё и развязал эту тварь! Зря мы тебя оставили после того, как помогли расправиться с родаками! Надо было и тебя порешить!

Сонливости моей как не бывало, адреналин хлестал через край – как и кровь, струящаяся по руке. Меня колотила дрожь.

Плечи Володымыра – чубатого отцеубийцы и людоеда – суетливо елозили, им вторило всё тело, словно желе, пока он неверными руками отпирал замок. Дверь открылась. Володымыр вошёл в комнату, понуро прошагал к огромной двуспальной кровати и встал возле неё с виноватым видом, словно нашкодившая собака. В стороне от кровати, на странной столешнице с железными кандалами сидела Фергана, сверля меня полным ненависти взглядом.

— Кидай мне ключи, — приказала я толстяку с намерением запереть здесь этих двоих.

Взмах толстой руки – звонкая связка летит мне в ладонь и исчезает в кармане.

… И только сейчас до меня дошёл весь сюрреализм этой комнаты. Стол, заваленный интим-игрушками вперемешку со шприцами. Крючья с кожаными ремнями и кандалами. Непонятные устройства, похожие на орудия пыток. И над всем этим – стяги со свастикой и чёрно-красный флаг с трезубцем во всю стену. Но больше всего пугал крюк, ввинченный в кирпичи на уровне колена…

«Чем они тут втроём занимаются? Втроём ли? А может, вчетвером?»

Холодок пробежал по спине, и я покрепче сжала пистолет.

— Вы и мальчика в это втянули? — тихо спросила я.

Молчание. Володымыр отвёл взгляд.

— ГОВОРИ! — рявкнула я. — Зачем вы его впутали?!

— Мы любим, когда он смотрит! — выпалила Фергана. — Только и всего!

— Ну, не только смотг’ит, — затравленно проблеял толстяк, но тут же споткнулся об испепеляющий взгляд Ферганы. — Ты же сама…

— Заткнись, ублюдок! — прошипела она и вдруг осунулась, почернела, как пепел, будто постарела сразу на десяток лет.

Блуждающий взгляд мой зацепился за полку, на которой в порядке возрастания размеров стояли белые, отполированные черепа. Восемь штук разных размеров. Не было лишь детского, которым они планировали дополнить эту «коллекцию». Или был?

Волнами ночного кошмара на меня накатывала тоска. Тошнотворный ужас. Не метафорический, а физический – острые шипы один за другим пронзали сердце, кровь замерзала в жилах.

— Вы их сожрали? — тихо вопросила я.

— Не полностью, — промычал Володымыр. — Остальное в подвале, в мог’озилке.

— И нас тоже на съедение? — Я смотрела на него, не в силах осознать это.

— Да я пг’осто… — торопливо лепетал толстяк. — Клянусь Степаном Бандег’ой, мы давно уже завязали с этим… Мне пг’осто хотелось сделать дг’угу подаг’ок на день г’ождения. — Он неопределённо кивнул на дверь. — У нас с ним завтг’а, в один день…

— Вы хоть понимаете, что делаете? — я едва слышала саму себя, тело разбирала дрожь, пистолет в руке ходил ходуном. — Кто-то вкладывает жизнь в человека… Растит его, бережёт. А потом такие, как вы, хотят надругаться над ним и сожрать его?

Алиса стояла позади меня, и взгляд её, казалось, сейчас начнёт прожигать стены.

— А что, у вас на Земле, в стг’анах пег’вого миг’а педофилия давно уже в г’амках закона, — с неожиданным подростковым вызовом произнёс Володымыр. — А каннибализм – это всего лишь пищевое пг’едубеждение. Чем мы хуже?

— Что ты такое несёшь, мразь? — губы мои брезгливо скривились.

— Да, в Севег’оамег’иканских Штатах… В Скандинавии, — принялся загибать пухлые пальцы жирдяй. — В Бг’итании… Я читал, всё это в откг’ытых источниках лежит… Там уже давно полная свобода.

— Включи голову! — у Ферганы вдруг прорезался хриплый, убеждающий голос, она лихорадочно сверкала глазами, готовыми выпрыгнуть из глазниц. — Здесь можно ВСЁ! Никаких законов, никакой морали! Это и есть настоящая свобода! Оставайся с нами! Плевать на Дэна, он всё равно был уродом, к тому же он бил моего ребёнка! Пусть он сдохнет! Самое главное, что мы будем жить дальше! Ты только… Ты только убей его, пока он не обратился…

— Мы их не мучали! Мы… мы их любили! — Жирдяй внезапно перешёл к оправданиям – и от каждого его слова становилось всё гаже. — Пег’ед самым… мы им кололи самое лучшее! Они были в эйфог’ии. Это был пг’аздник! Мы пг’аздновали жизнь – их жизнь пег’еходила в нас! Это же… кг’асиво…

Я смотрела на них и не могла понять, как вообще такое возможно. То, что они говорили, не поддавалось никаким оценкам. Как может мироздание оправдать существование подобных монстров? Холодная и твёрдая суть вещей обжигала, словно кислота в моём желудке. Эти адские твари были намного, намного хуже всего того, что я когда-либо встречала.

И этими нелюдями оказались некогда люди…

— Оставаться с вами? — Моё горло сжалось от спазма. — Чтобы насиловать детей, а потом пожирать их? Вы в своём блядском сатанинском притоне стали хуже любого мертвеца. Рядом с вами они… чистые.

— Оставайся с нами, — увещевала женщина. — Мы будем жить, как короли, никто не будет нам указывать! А девчонка… Детям всё равно тут не выжить! Этот мир не для детей!

— Мы пг’осто хотели есть! — сорвавшимся голосом выкрикнул Володымыр, примирительно протягивая в мою сторону пухлые руки. — Обещаю, мы больше даже не подумаем тг’огать детей!

«Но вы же уже подумали. И не просто подумали, а уже продумали всё».

— Хотели есть? — ненависть сковала меня, и лишь палец на курке жил своей собственной, железной волей. — На, сожри, мразь!

Выстрел грохнул в замкнутом пространстве. Жирный нелюдь с визгом схватился за низ живота и рухнул на пол, извиваясь в нарождавшейся луже крови. Фергана, загородив лицо руками, приготовилась получить следующую пулю. Пулю, которой не было.

Кровь сочилась из пореза, но я не чувствовала боли – только холодную, стальную ярость. И уверенность. Совсем как тогда, когда я прикончила своего первого нелюдя, Маккейна. В несколько шагов я преодолела коридор, схватила за шиворот бездыханного Инея и волоком потащила его по шершавым доскам. Уже на полпути бренное тело засипело, словно пробитая шина, и стало подавать признаки жизни.

«Так быстро?! Неужели вирус захватил его мозг за считанные минуты?! Но почему?!»

Бросив тело посреди комнаты, я перешагнула через него и в последний раз взглянула на людоедов. Стрелять было больше нечем. Впрочем, они об этом не знают, поэтому я вскинула пистолет и прицелилась в голову стоящей твари. За прошедшие секунды она, кажется, успела взять себя в руки, и теперь смотрела прямо в дуло с неким подобием спокойствия.

— Ты готова встретить свой конец, паскудное отродье? — голос мой был низким и ровным.

— Будь человеком, — глухо выдохнула она. — Дай хоть с сыночком попрощаться…

Толстяк всё так же верещал на полу, хватаясь за брюхо, а Иней уже неуклюже возил по полу руками, рычал и отрыгивал на пол какую-то бурую слизь. Наркоманка стояла, прижав руки к груди. Её глаза, широкие и стеклянные от ужаса, метались между дёргающимся на полу Инеем и дулом моего пистолета. В них читалась не мольба, а отчаянный, животный расчёт: «Выстрели же, выстрели раньше, чем он встанет!» Рядом с ней, корчась от боли в чреслах, пыхтел и рыдал толстяк-людоед.

— Каким ещё сыночком? — я вскинула бровь. — Нет его у тебя больше. Он в аду, который ты сама для него соорудила. А я поступлю максимально человечно. Избавлю мир от тебя.

Я плавно нажала на спуск. Фергана вскинула руки, готовясь к удару.

Щёлк. Сухой, бесплодный звук. Щёлк. Ещё один. Щёлк. Боёк бился в пустоту. Четвёртый щелчок прозвучал уже в полной тишине – Фергана замерла, и её мозг, наконец, обработал информацию. Пистолет пуст. Её глаза, сперва округлившиеся от непонимания, медленно наполнились леденящим, всепоглощающим осознанием. Челюсть отвисла, губы беззвучно шевелились, словно у рыбы, выброшенной на берег.

— Осечка, — констатировала я голосом, холодным, как сталь клинка, который только что был у её горла. — Поздравляю. Ты только что получила шанс. Родилась заново в аду, который создала. Используй его, попрощайся со своими дружками-трупоедами.

Я захлопнула дверь, ключ в скважине сделал оборот, и ударом мехапротеза я сломала его оконечник. Неровный обрезок металла тут же принялся ворочаться и постукивать – дверь пытались открыть с той стороны. Барабанная дробь ладоней по дереву сотрясла коридор, и из-за двери брызнул отчаянный вопль пополам с гортанным хрипом. Руки загрохотали по фанере, которой было заколочено окно, наркоманка отрывисто визжала, и ей вторил жирдяй. Они перемещались по комнате и с грохотом роняли предметы с поверхностей, а мы с Алисой поспешили к лестнице.

— Лиза, прикрой глаза! — воскликнула Алиса. — Закрой ладонью!

Я послушалась.

— Надо, чтобы он не видел твои глаза, — взволнованно сказала она.

Сквозь щёлочку между пальцев я видела туфли и гольфы. Мальчик стоял неподвижно, прислонившись к перилам, как забытая кукла. Наверное, на нём сейчас был намордник, на лбу его вздулась синеватая шишка, а между ними… Нет, только не об этом… Не думать об этом…

Он провожал нас поворотом головы – без следа сознания, – и мы, прижимаясь к стене и прикрываясь ладонями, крадучись обошли его по дуге. Воздух вокруг был густым от запаха дешёвых духов, перебивающих солёную вонь крови и чего-то ещё, тёплого и звериного…

Сорвав с вешалки первую попавшуюся тряпку, я замотала окровавленную руку и потуже затянула импровизированный жгут. На крючке у двери висели ключи – один из них от автомобиля.

— Алиса… — Мой голос звучал хрипло. — Ты… не ела там ничего, кроме бутербродов? Никаких… тефтелей?

Я спрашивала, уже зная ответ, но мне нужно было услышать его вслух, чтобы окончательно выжечь из себя этот дом. Сама не осознавая зачем, я натягивала волглые кеды на мехапротезы ног.

— Нет, — тихо ответила она. — Только бутерброды с сыром.

— Ну и славненько. Хватай своего медведя и давай уже сваливать отсюда…

Сверху, со второго этажа доносились приглушённые звуки борьбы и пронзительный, фальцетный вой. Толкнув входную дверь, я решительно пересекла лужайку, запрыгнула в машину и завела двигатель. Датчик бензина светился красным, стрелка была почти на нуле. Нужно горючее. Возможно, оно есть в гараже… Несколько шагов – и, дёрнув на себя незапертый створ, я увидела внутри лишь тёмную пустоту. Рядом появилась Алиса с медведем в руках.

— Сиди в машине и жди меня, — приказала я.

Девочка безропотно вскарабкалась на пассажирское сиденье, а я, смекнув наконец, что тарахтит не у меня в ухе, а где-то за углом, обогнула дом и увидела генератор. Он невозмутимо дребезжал под покатым навесом, а рядом стояли две зеленоватые канистры, будто приготовленные специально для меня. Ну надо же…

Я схватила обе ёмкости и поспешила обратно к машине.

Сорвав крышку с канистры, я заливала бензин в горловину бака и оглядывалась по сторонам. Звёздное полотно над головой робко подсвечивало ночную степь за забором, а сквозь небо ползла россыпь светлячков – я видела мигающие сигнальные огни. Белый, красный, зелёный… Белый, красный, зелёный… Проследовав сквозь небосвод по дуге, летательный аппарат скрылся за холмом.

Скоро здесь будут люди.

Они будут расчищать землю для тех, кто отстроит этот мир заново, и им предстоит очень много работы. Самой грязной на свете работы. Вычищать нужно будет не только мёртвых, но и таких вот «живых». Отродья, растерявшие всё человеческое, должны сгореть дотла, а их пепел стоило бы рассеять в пламени ближайшей звезды – но та, наверное, побрезгует принять эту скверну…

Я взглянула на дом. Затем на полупустую канистру в руках. Затем снова на дом. Зная о том, что творилось в этих стенах, я не могла просто взять и уехать. Надо было уничтожить этот гадюшник, спалить его до углей. И я стану той, кто поднесёт спичку к первому логову нечисти.

Со второй канистрой в руках я вернулась к крыльцу. Щедро полила бензином ступени, плеснула на стену, облила перила. Зашла внутрь и орошила горючим пол на кухне, коридор, лестницу на второй этаж. Наконец, пустая канистра со звоном полетела в угол, я вошла в кухню и схватила большой коробок охотничьих спичек, лежащий возле раковины. В доме было совершенно тихо, борьба наверху смолкла – очевидно, труп Инея прикончил своих подельников-каннибалов и теперь, возможно, рвал их зубами, утоляя животный голод…

Я уже готова была зажечь спичку, но внутри ёкнуло. Наверху остался ребёнок. Он не должен гореть вместе с этими выродками, нельзя этого допустить.

Прикрыв глаза и осторожно поднявшись по ступеням, я набрела на уже знакомые лакированные туфли. Он стоял на вершине лестницы и, казалось, ждал меня. Он не пытался наброситься – просто стоял. Я медленно, будто протягивая руку в клетку со зверем, подняла ладонь. Его пальцы обвили мои – сухие, совершенно человеческие. В груди что-то сжалось – не страх, а щемящая, невыносимая жалость.

— Пойдём, малыш, — голос сорвался на шёпот. — Всё кончилось.

Слова «больше никто не будет тебя мучить» застряли в горле. Это была ложь. Его мучениям уже не будет конца.

Он не сопротивлялся и покорно пошёл следом. Мы спустились и вышли наружу, я отвела его за угол дома и поставила у забора.

— Стой здесь.

Странный и внезапный порыв заставил меня вернуться в дом. Толком не отдавая себе отчёт, я принялась шарить в кухне в поисках чего-то. Какого-нибудь пакета, сумки – чего угодно. Чего-нибудь, что даст иллюзию защиты от того, кто стоял теперь на углу дома – потому что здесь он не останется. Я не смогу оставить его здесь.

Хлопали ящики с потускневшей кухонной утварью, дверцы со скрипом открывались, обнажая внутренности – какие-то банки с приправами, склянки с чем-то засохшим. На одной из полок обнаружился холщовый мешок, от которого пахло картошкой и землёй – запах нормальной, не осквернённой жизни. Схватив его, я выбежала наружу. Чиркнула спичкой возле крыльца, подпалила весь коробок и с размаху швырнула его в распахнутую входную дверь. Пламя полыхнуло, гулко взвилось ввысь, мгновенно охватив крылечко, вбежало внутрь дома и принялось обнюхивать деревянные стены.

Пора ехать отсюда.

Глубоко вдохнув, я опустила голову и направилась к углу дома – туда, где остался ребёнок. Мне казалось – вот-вот, ещё секунда – и он бросится на меня, ведомый голодом – но этого не произошло. Он недвижимо замер там, где я его оставила. И тогда я нащупала рукой его лицо, надела мешок ему на голову и лишь после этого осмелилась поднять взгляд. Он стоял. Безмолвная кукла в бирюзовом платье с мешком на голове.

Взяв за руку, я повела его к машине, открыла заднюю дверь и осторожно посадила внутрь. Алиса наблюдала за нашими перемещениями – спокойно, без страха. Её взгляд скользнул с моих дрожащих рук, поправляющих мешок, на неподвижную фигуру. Она знала, что всё так и должно быть. Более того – в её молчаливом одобрении была та самая тихая ясность, которой мне так отчаянно сейчас не хватало.

Усадив ребёнка, я взгромоздилась на водительское сиденье, хлопнула дверью, и вдруг вспомнила то, что никак не укладывалось в голове все последние минуты.

— Слушай, Алиса… — Я встретила её взгляд, а затем опасливо посмотрела назад – мальчик не шелохнулся. — Пистолет… Он же был в сумке.

— Я его перепрятала, — просто сказала она. — Когда пошла в туалет. Спрятала под скамейкой в прихожей.

— Ты… ты что, заранее всё предугадала?

— Нет, — она пожала плечами. — Просто была бдительной. Шестое правило – всегда быть бдительной.

Я в безмолвном изумлении вывернула руль. В зеркале заднего вида огонь уже пожирал стену, вздымаясь под крышу, и в его кроваво-оранжевом отблеске на мгновение мелькнула холща, под которой пряталось бледное лицо – безглазое, бездушное – но лицо человека.

Машина подкатилась вперёд, к запертым воротам. Выбравшись наружу, я скинула засов, потянула створки, и передо мной развернулась холмистая степь. Та самая, по которой мы, окрылённые надеждой встретить людей, ковыляли сюда вечность назад…

— Ты меня сегодня просто потрясла, — призналась я. — Ума не приложу, как ты так всё устроила.

— Они все следили за тобой, а от меня ничего не ожидали, — призналась девочка. — А я догадалась, что дети не нападают, если не видят глаз. Не знаю, почему так…

Я в последний раз обернулась на дом. Бушующий столб пламени рвался ввысь, предвкушая отменную трапезу – дом был большим, дерева было много, и никакая влага, оставшаяся после вечернего ливня, неспособна была остановить огонь, бесновавшийся внутри.

Лёгкий поворот руля – и два луча фар врезались в непроглядную темень впереди. Машина, урча, поползла по гравийке, унося нас прочь, а в зеркале заднего вида пылающее логово нелюдей медленно съёживалось, превращаясь в одинокую, яростную звезду на земле, а потом и вовсе пропало за холмом. Мы покинули пылающий ад…

* * *

Лента спёкшегося асфальта исчезала под колёсами, а слева, над горизонтом вспухало красноватое предрассветное зарево. Звёзды одна за одной таяли в вышине, петлявшее змеёй шоссе вело нас вперёд, в сторону Олиналы. Я изо всех сил боролась со сном. Поминутно возникало желание опустить стекло и высунуть руку навстречу ветру – чтобы холод пронзил затянутую окровавленной тряпкой рану и вернул ясность. Но нельзя – в салоне работала печка, согревая заболевающую Алису…

Где-то там, за холмами, километрах в тридцати жалась к земле двухэтажной застройкой и чернела пустыми глазницами окон родная Олинала. Огромный обелиск гостиницы мёртвым зубом возвышался среди архитектурных карликов, указывая на пустую центральную площадь с застывшим фонтаном, будто памятник миру, который мы все потеряли.

Но нам туда не нужно, наша цель лежала ближе. Ферма дяди Алехандро и домик представали в лихорадочном, воспалённом воображении не такими, какими были, а какими должны были стать: живыми, свежими, яркими. Я достраивала реальность, как сумасшедшая – вот ветряк в стороне бодро вращается, поводя своей головой влево-вправо; вот в ветвях раскидистой акации, как встарь, щебечут птицы, а на верёвке колышется чистое, свежее бельё… Картинка была настолько ясной, что на секунду перевесила адскую усталость.

Под повязкой набухло, прокатывая по всему организму волны боли. Тело саднило проявившимися синяками. Тряхнув головой, я смахнула морок, вновь попыталась отогнать тяжёлый, наваливающийся на меня сон…

Нет, всё было не так… Это место тоже было мертво. Дом стал собственным памятным надгробием ещё до того, как мой мир дотла сгорел в горниле эпидемии. Однако, это было неважно. Важна была лишь цель и движение к ней. А ещё важнее был маленький человечек рядом, только-только переставший заходиться свистящим кашлем. Растрёпанный плюшевый медведь, вместе с нами прошедший сквозь девять кругов ада, покоился у Алисы на коленях, а сама она полулежала с закрытыми глазами, покачиваясь в такт движению машины…

Я не имела понятия, что делать с заражённым ребёнком, который так и сидел сзади без единого движения. Возможно, я поселю его в одной из комнат, и мы втроём будем ждать, когда весь этот ад закончится. Я буду носить ему еду… Что он будет есть? Сырое мясо? Консервы?.. Буду мыть его, как моют инструмент, а не человека, каждый раз входя в комнату, как в клетку к тигру, утыкаясь взглядом в пол у самых его ног… Нельзя видеть эти глаза. Нельзя дать им увидеть в моих глазах что-то, кроме пустоты. А иначе… а иначе в этой пустоте может отразиться понимание того, что мы делаем. А он… будет нашим безмолвным сожителем до самого… конца. Чьего конца? Моего, когда он решит напасть?..

Мелькнул смутно знакомый съезд на пыльную колею, и что-то заставило меня замедлить ход. Шурша шинами по мокрому асфальту, машина остановилась, а меня неодолимо потянуло свернуть к карьеру – туда, где на холме стоял одинокий крест со старательно вырезанной ножом надписью. «Правда – в настоящем». Мне нужна поддержка, Рамон… Ты ведь знаешь, как это – держаться, когда внутри всё сгорело. Совсем немного твоей безмолвной, каменной стойкости. Безмолвной, грустной, неосязаемой. Как воспоминание. Как прощение за обещание, которое я не сдержала. Я постою немного рядом с тобой, в досягаемости, на расстоянии человеческой речи, а потом двинусь дальше…

Я быстро, я сейчас…

До дома оставался всего-то какой-нибудь десяток километров, а свинцовые веки тянули меня вниз, в сиденье. Если уж я где и вырублюсь в беспамятстве – пусть это будет могила друга у безлюдного карьера. Полчаса сна – и можно будет сделать последний рывок к дому.

Пронзительно жужжа коробкой передач, машина прокатилась назад по пустой дороге. Алиса приоткрыла щёлочку глаза, апатично огляделась по сторонам и вновь впала в спячку.

Скрип тормозов, поворот руля – и седан, поднимая пыль, побежал по колее мимо жухлых кустов, ржавых металлических осколков цивилизации и потрескавшихся от времени и жары бетонных плит, сложенных неровными штабелями. Несостоявшаяся стройка разорёнными бытовками проплывала мимо, из-за пригорка показался широкий карьер…

И тогда на той стороне, в ослепительном пожаре восхода, из-за холма поднялся силуэт – огромный, как морской чудовище. И накатил свистящий гул – звук исполинской рыбы, готовой вот-вот воспарить в воздух.

Брови мои поднимались вверх, на глаза наворачивались слёзы, а я не верила в то, что видела. Мир перевернулся. Серебристый корабль, чистый и невероятный, как звездолёт пришельцев из старого фильма, стоял на массивных опорах. У его подножия, отбрасывая длинные, искажённые тени на выжженную землю, мелькали крошечные, чёткие, как на параде, фигурки. Абсолютно чужие в этом пейзаже смерти. Слишком чистые. Слишком правильные.

Из последних сил держась за руль, я катила машину вперёд, к разраставшемуся серебряному силуэту звездолёта и всё щурила опухшие глаза в тщетных попытках разглядеть приближающихся по колее людей. Один, второй, третий… В чёрной форме спецназа ГСБ с оружием наперевес и безоружные, подпоясанные строгой выправкой, они оттенялись восходящим солнцем и походили на инопланетян… или ангелов.

Впереди шла женщина, и волнистые волосы ниспадали ей на плечи.

«Люди… Настоящие…» — последняя, хлипкая мысль пронеслась в затухающем сознании. Цепочка логики оборвалась, и остался только простой, детский вывод: — «Этого достаточно. Теперь можно отключаться».

Остановив машину, я заглушила двигатель. В наступившей тишине, гулкой после рёва мотора, веки рухнули, а голова, тяжёлая, как каменная глыба, упала на руль. И тьма, наконец, накрыла всё.

… Мягкий ворсистый ковёр сочной зелёной травы нежил тело.

Ощущение было всепоглощающим, я всё пыталась насытиться им, торопливо ловя ускользающие мгновения, но они рассыпа͐лись и просачивались меж пальцев, словно золотой песок.

Тонкий лёд сновидения надломился с сухим, болезненным хрустом в висках. Последние его осколки, острые и холодные, растаяли, стекая за шиворот мокрым страхом. Я ощутила под собой постель. Реальную, твёрдую. Кажется, мне снилось, что я спала в сочной зелёной траве, но она осталась на той стороне, а я была уже на этой. Вновь чувствовала своё тело. Прислушалась.

Было тихо. Лишь где-то вдалеке железно постукивал механизм, и доносились обрывки приглушённых голосов. Возвращались воспоминания – совсем не то, что я видела во сне. Чудовища, которые были многолики и опасны – и самыми опасными были те, кто носил маску человека. Сновидение тем временем и вовсе ускользнуло.

Наконец, я решилась разомкнуть глаза.

Живую руку стягивала тугая белоснежная повязка. Над головой возвышался железный потолок корабельной каюты – знакомый до щекотки в животе, почти родной. Гермостворка окна была поднята, снаружи желтели фонари. Сев на кровати, я увидела за стеклом, внизу узкий, тихий переулок. Неспешно прогуливался рослый часовой в экзоскелете, с оружием. Спина его скрылась под корпусом корабля.

Стена напротив, вся в трубах и кабелях, уходила ввысь, теряясь в темноте… И тут до меня дошло. Какой, к чёрту, переулок? Это ангар! Гигантский, безразмерный корабельный ангар!

Скачущие вразнобой мысли сложились в некое подобие порядка. Я на «Фидесе», в своей каюте, а «Фидес», очевидно, в корабле покрупнее. Вариантов всего два – либо это «Голиаф», либо «Аркуда». Оставалось только выяснить, какой из двух.

Поднявшись с постели, я взглянула в небольшое зеркало на стене. Первый раз за несколько дней посмотрела на себя, увидев бледного призрака в чистом, белоснежном белье. Что-то показалось странным, необычным. Пригляделась повнимательнее, пристальнее.

На висках у кончиков волос серебрилась седина. Не пряди, а словно кто-то провёл по волосам лёгкой морозной кистью. Свежая. Трофей. Пепельный налёт, что остался от сгоревшего ада.

«Видали мы вещи и пострашнее», — отозвалась во мне старая, автоматическая мысль. Но новая, тихая, лишь констатировала: — «Нет, не видали. Закрасишь? Ну, попробуй».

В шкафу нашлась уже знакомая адаптивная форма Ассоциации Вольных Пилотов. Давя в себе стойкое чувство дежавю, я надела форму, и из-под потолка тут же донеслась трель.

— Волкова, подходите в кают-компанию, — распорядился голос.

Чувствуя себя, словно мышь в стеклянном вольере, я покинула каюту. Откуда-то из прохода лилась непринуждённая беседа, а в конце коридора, почти упираясь головой в потолок, стоял вооружённый боец в экзоскелете поверх бронекостюма и в маске-шлеме. Рядом, напротив прохода, в лёгком, но ощутимом напряжении стоял спецназовец Галактической Службы Безопасности.

Удивительная компания – представители практически враждебных структур, да ещё и с разных планет… Провожаемая их безмолвными взглядами – одним оценивающим, как инструмент, другим ненавидящим, как нечисть – я двинулась вдоль коридора. Их позы были зеркальными; будто два пса разных хозяев, приученные не лаять, они стояли, готовые вцепиться друг другу в глотку, если прозвучит команда. А я шла между ними на голоса – в сторону кают-компании. Перешагнула порог, и на меня повернулись полдюжины лиц.

За продолговатым столом сидели: полковник Галактической Службы Безопасности Максим Ионов, капитан судна «Фидес» Диана Юмашева, командир спецотряда «Стриж» Андрей Макаров, позывной «Оникс» и, к моему бесконечному удивлению, лейтенант Аркадий Бесфамильный, позывной «Бурят». А ещё здесь были агент «Опеки» Рихард Фройде и неизвестный мужчина в тёмно-синем мундире – судя по комплекции и мертвенной бледноте кожи, он тоже был не из землян.

— Ну что, товарищ Волкова, выспались? — Ионов благородно улыбнулся. — Присоединяйтесь к нам. Полагаю, всех знаете, кроме капитана «Аркуды».

Незнакомец в мундире кивнул и отчеканил:

— Контр-адмирал второй эскадры Росса, капитан крейсера «Аркуда» Александр Орёл, честь имею.

— Лиза Волкова, — кивнула я. — Очень приятно.

Если честно, приятного было мало. Меня никак не могли оставить в покое и дать хотя бы собраться с мыслями…

Все смотрели на меня, будто ждали чего-то. Глаза полковника Ионова, как всегда, были лиричны и грустны – казалось, они даже не принадлежали владельцу. Проживая свою, отдельную жизнь, они наблюдали, записывали и делали свои собственные выводы из происходящего. И сейчас они полностью понимали моё состояние.

Первым делом, прежде чем сесть, даже прежде, чем вдохнуть, я выдавила из пересохшего горла:

— Где Алиса?

— С Алисой всё хорошо, она отдыхает, — ответила Юмашева. — А что касается твоего… попутчика в мешке… — голос её стал сухим, как рапорт о нештатной ситуации. — Он в карантинном боксе… Ты бы хоть запиской озаботилась, что ли. Раст снял мешок, а там… У человека чуть сердце не остановилось… Ладно. Не застрелили – и на том спасибо. Теперь сидит, тикает, как бомба, и жрёт сырое мясо. Прелесть… Кстати, ты голодная? Чай? Кофе?

Неровно прошагав сквозь кают-компанию, я скрежетнула по полу свободным стулом и подсела к столу. Подслушав заданный вопрос, желудок яростно зарычал, и я утвердительно кивнула. Лейтенант Бесфамильный поднялся с места и бесшумной тенью скользнул в сторону пищевого робота. Странно было видеть его без оружия и без брони – в одном лишь экзоскелете, – но движения его были, как всегда, точны и лаконичны.

— Как вы здесь оказались? — спросила я, глядя поверх всех их голов. Вопрос был адресован в пустоту между Ионовым и Юмашевой.

— Прилетели, — рубанул Макаров. — А вот ты тут как оказалась, «советник»… Это, я думаю, история позабористее нашего марш-броска…

Появился Аркадий и поставил передо мной тарелку съестного и дымящуюся чашку.

Юмашева, вежливо кашлянув, взяла слово:

— Ты вот пока чайку попей и подкрепись. А я введу тебя в курс дела, потому что времени у нас не очень много. В общем, всё обстоит примерно так… — начала Диана, откинувшись на спинку кресла. — Полтора месяца назад, когда спецназ россов штурмовал Асканий, Космофлот занялся «усмирением» Пироса. «Голиаф» забросил десант и ушёл за подкреплением. И тут в прессу просочилась информация о пандемии на мятежной планете. О том, что она подчистую выкашивает целые города и области.

Ионов кивнул, его грустные глаза подтверждали каждое слово.

— Общество всколыхнулось, — сказал он. — Людям нужна была правда, но власти отмалчивались, пытаясь спустить всё на тормозах. Дежурные комментарии перестали устраивать людей, и вскоре по всему северному полушарию начались волнения.

— Демонстрации, погромы, — продолжила Юмашева голосом плоским, как сводка новостей. — На третьи сутки в Нью-Вашингтоне у Президиума полиция открыла огонь на поражение. Двести шестьдесят семь трупов. Это стало факелом, брошенным в бензобак. Власти начали «закручивать гайки»: комендантский час, запрет на собрания, военные трибуналы… Полиция… полиция сменила водомёты на оружие. И мир загорелся…

— Чрезмерная реакция, — вставил Ионов, — всегда рождает чрезмерное противодействие. Люди, доведённые до отчаяния, начали вооружаться. Штурмовали резиденции богачей, захватывали арсеналы… Завязались уличные бои…

Юмашева вновь взяла слово:

— Началась фрагментация общего жизненного пространства, стали появляться границы. Магрибский Союз, Скандинавский Имарат, Панамский Анклав… Некогда единая планета затрещала по швам, и люди взялись за возведение стен – как в старые-добрые предэкспансионные времена…

Она отхлебнула кофе, поставила чашку с глухим стуком и обвела взглядом собравшихся. Её палец упёрся в меня, как стрелка прибора.

— Твой Альберт, — бросила она, и в голосе слышалось что-то среднее между злостью и уважением, — сбросил на Сектор настоящую социальную термоядерную бомбу.

Молчавший до того Фройде отложил планшет, на экране которого мерцали схемы, пожал плечами и сообщил, будто констатируя научный факт:

— Противоречия между супербогачами и бедняками не могли не обостриться. Пирос стал всего лишь поводом к силовому разрешению этих противоречий. Пиропатроном, если угодно.

Он усмехнулся удачному каламбуру, но в его глазах не было веселья.

— Неужели у вас на Земле начались настоящие народные революции? — в голосе Макарова, старого солдата, слышалось почти мальчишеское оживление.

Ионов водил пальцем по ободу чашки, будто рисуя невидимые схемы заговоров.

— Как обычно, — произнёс он, — кобылу взнуздывает народ, а вожжи ласково и нежно забирают так называемые «элиты». Где местные, где глобальные… И все они играют в национализм, тыкая пальцем в сторону соседа – «смотрите, вот они, ваши злые угнетатели. Ату их!»

— Этот огонь теперь просто так не потушишь. — Юмашева говорила, глядя прямо на меня, словно я была во всём виновата лично. — А в довершение поползли слухи о том, что Правление Конфедерации сотрудничает с враждебной внеземной цивилизацией. Сама можешь представить – любые слухи обрастают жуткими подробностями, фантазия у людей богатая…

Она сделала паузу, чтобы дать всем этим новостям впитаться в мой разум. Я не представляла. Я почти чувствовала, во что превратилась Земля за те дни, что я пробивалась сквозь льды Ковчега и ад Пироса. Можно ли ещё сбежать на Землю, или этой точки на карте уже нет, а я – нахожусь в бесконечном падении?

— За какие-то две недели, — продолжала Юмашева, — пожар на Земле взвился до небес. Агенты «Опеки» по каналам связи получили новый приказ: уйти «в спячку». Все, кроме пары связных. Агапов же, стоявший на вершине всей этой пирамиды, остался на Ковчеге и пропал из поля зрения. Любая связь с Ковчегом была прервана, а в отлаженных процессах началась эрозия.

— Каждый занялся своей официальной работой, — пояснил Ионов. — Капитан возила грузы между аванпостами. А я… — Он усмехнулся. — Я пытался уговорить Среднюю Азию не превращаться в Бактрийское ханство с монополией на уран.

— А потом пришла весть. — Юмашева вновь посмотрела на меня, и теперь её взгляд был иным – в нём читалось что-то вроде жалости. — Инженеры Космофлота приблизились к перезапуску Врат. И почти одновременно с этим Ионов получил сообщение от связного на «Голиафе».

Все замерли. Ионов оторвал глаза от чашки, его лицо стало каменным.

— Сообщение гласило: «Выследили и уничтожили боевую группу Росса-154. Выжили двое, они в бегах».

— Двое? — выдохнула я.

«Оникс» и «Бурят» переглянулись. Их молчание было красноречивее любых слов.

— Мы, — коротко бросил Макаров.

— Ты всё правильно поняла, — сказала Юмашева. — Тебя списали. Может, это и к лучшему. Лишнее внимание – это лишние проблемы… Так о чём это я? Ах, да. Максим Максимович, — она кивнула на Ионова, — моментально взял инициативу в свои руки. Согласовал себе командировку на Пирос и попросил срочно снять меня с маршрута. Руководство ГСБ с радостью ухватилось за шанс выдернуть это дело из-под носа Космофлота и двинуть старую шпионскую историю. Найти и допросить оперативников Росса… если они ещё живы – это было бы настоящим подарком. Для «Фидеса» оформили экстренный пропуск, и когда Врата запустили, мой корабль, растолкав очередь военных транспортов, первым нырнул в гиперпространство с опергруппой ГСБ на борту…

— После прибытия к Пиросу, — сказал Ионов, задумчиво глядя в свою опустевшую чашку, — мы выяснили, что над южным полюсом планеты висит неопознанный военный линкор. Всем, понятное дело, было известно, чей он, но воякам совершенно не хотелось соваться в его зону поражения.

Александр Орёл, до сего момента не произнёсший ни слова, отчеканил:

— Предупредительный залп из плазменных пушек и полное радиомолчание действуют лучше всяких слов.

Службист продолжал:

— Поэтому в качестве переговорщиков выступили мы. Тем более после того, как варварским образом был уничтожен разведотряд Макарова. — Ионов кивнул «Ониксу». — Конфедераты наплевали на все конвенции при штурме радиовышки. Старшие офицеры получили свой нагоняй, но так и не смогли объяснить, что это вообще такое было. А главное – зачем.

— Неудивительно. — Я вспомнила долговязых чудовищ в солнечных очках и взрыв синих брызг.

Максим Ионов отодвинул чашку и сообщил:

— У меня было всё, что нужно, чтобы вести переговоры – доверие начальства, репутация и формально нейтральный космический корабль. Сами переговоры состоялись. Сперва – со штабом армии Конфедерации… Основной целью был обмен информацией и разработка плана дальнейших действий – с учётом всех непростых обстоятельств.

— Но как вы нашли меня? — спросила я, наконец расправившись с вожделенным завтраком.

— Мы тебя и не искали, — Юмашева фыркнула. — Махнули крылом над Ла Кахетой и двинули на юг, навстречу «Аркуде». А тут глядь – на тепловизоре точка, да ещё какая… Костёр до небес было видно с орбиты. Не степной пожар, а целенаправленное горение…

— И это показалось нам странным, — подхватил полковник Ионов. — Команды биологической защиты были только в пути, поэтому термообработкой жилого фонда это быть никак не могло.

— И тут во мне что-то щёлкнуло. — Диана посмотрела на меня с холодной, почти профессиональной констатацией. — Я вспомнила: если где-то всё горит и рушится, Волкова поблизости. Правило простое, как в учебнике криминалистики. Ищи связь между несвязанными событиями через повторяющийся элемент.

— Я знала, что ты обо мне невысокого мнения, — пробормотала я.

— «Фактор Волковой». Забыла? — с мрачной иронией улыбнулась капитан Юмашева. — На пепелище мы тебя не нашли, зато оттуда было рукой подать до мелового карьера, где ты похоронила друга… Твои дороги, как водится, ведут от могилы к могиле, поэтому я решила сделать небольшой крюк. Полчаса времени мало что изменили бы, но я не могла не проверить свою интуицию на прочность…

— Всё это какая-то дичь, — прошептала я и уткнулась лицом в ладони.

— Что есть – то есть, — заключила Юмашева и замолкла.

Выдержав паузу, Макаров пробасил:

— Следом за «Фидесом» через Врата хлынула целая флотилия. Прямо сейчас на восточном космодроме кипит работа – как мы и предполагали, вся эта суета была неспроста. Конфедераты разгружают бронетехнику и комплектуют команды зачистки.

— Всё идёт по плану, и скоро здесь снова будет кипеть жизнь, — сказал Фройде.

— Если, конечно, заразу не завезут на Землю, — протянула Юмашева. — В этом случае можно будет смело заворачиваться в простыню и ползти на кладбище.

Я отняла руки от лица. Мои товарищи переглядывались, и лишь один Аркадий сидел с отсутствующим видом и смотрел сквозь ферропластовое окно в темноту ангара.

— Бурят, — позвала я. — А ты как сюда попал?

— Резервная точка эвакуации, — он меланхолично пожал плечами. — На следующее утро меня забрали. Выйти из окружения было нелегко, пришлось несколько поднапрячься.

— Мы, собственно, здесь задержались почти на двое суток сверх плана, — сообщил Макаров. — Сидели на точках, как на яйцах, ждали, пока ты выйдешь на одну из них, но ты так и не появилась. Какие-то трудности по пути возникли?

— Лучше не спрашивай, — выдохнула я, едва ли не сползая под стол.

— Кстати, а где твой браслет? — походя поинтересовался Оникс.

Отрицательно помотав головой, я спрятала глаза – но не от стыда, а от чего-то другого. От понимания, что этот крутой поворот судьбы, эта «оплошность» – потеря браслета – была не ошибкой. Это был выбор. Слепой, инстинктивный, случайный, но выбор. И он привёл меня не к точке на карте, а к долгу. К Алисе.

И теперь, глядя на этих людей, я знала: они могут забрать у меня всё. Корабли, оружие, свободу, жизнь. Но этого – моего долга, этой хрупкой, окровавленной причины жить – они отнять не смогут…

— Диана… — я заставила себя встретить её взгляд. — Что будет с Алисой?

— Вопрос правильный, — кивнула капитан. — Очевидно – девочке нужна семья. И, очевидно, тебе нужно решить, готова ли ты стать для неё этой семьёй. В конце концов, это ведь ты её оберегала.

Все, включая Бурята, внимательно смотрели на меня.

— Я не смогу. — Слова вырвались сами, обжигая горло горечью правды. — Я обязана вернуться на Ковчег. Там… там меня ждут. Не все, но те, кто остался и ждёт – это мои. Но это мой долг и моя война, а Алисе нужен дом. Не крепость, не поле боя, не лаборатория под чужим небом. Ей просто нужен дом. И я… я не смогу ей дать его там.

— Как и себе, — тихо, но чётко заключил Макаров.

— Это очень правильное решение, — одобрительно кивнул Фройде. — Девочке лучше остаться в Секторе.

— Диана, я прошу… позаботься о ней, — сказала я. — Сможешь пообещать, что не бросишь её и не сдашь куда-нибудь?

Юмашева тяжело вздохнула и откинулась на спинку кресла. Пауза затянулась.

— Ладно, чёрт возьми, — наконец выдохнула она, небрежно проводя рукой по волосам. — Раз «Опеку» прикрыли, начну свою собственную. Пусть остаётся со мной. Это намного лучше, чем доверять одного сломанного ребёнка другому, едва стоящему на ногах. Зная тебя…

Она умолкла, но её слова не задели – они прошли сквозь меня, как сквозь пустоту. Внутри не было ликования. Был лишь холодный, тяжёлый якорь принятого решения, опустившийся на дно души, вытеснив оттуда последние капли паники. Алиса будет жива и здорова, у неё будет крыша, еда, покой и какая-никакая, но семья. Всё то, что я не могла ей дать. Всё, кроме войны и вечного выживания.

И вместе с облегчением поднялась другая волна – острая, режущая, знакомая боль расставания. Я снова теряла семью, едва обретя её. Но на этот раз выбор был сознательным – и в этой доброй воле была странная, горькая правота.

Майор Макаров прокашлялся и обратился к собравшимся:

— Итак, насколько я понимаю, здесь нас больше ничто не держит. Замминистра Фройде официально числится пропавшим без вести. Верно, товарищ Ионов? — Максим молча кивнул. — Через несколько часов мы покинем систему Мю Льва и вернёмся на Ковчег.

— И тогда начнётся самая сложная часть, — пробасил контр-адмирал Орёл. — Если всё, о чём вы говорили – правда, в лице Крючкова мы имеем предателя. И единственным человеком, который сможет его изобличить, являетесь вы, Фройде. Я постараюсь обеспечить вашу безопасность, но открыто воевать за вас не смогу – у меня слишком мало людей.

— Я надеюсь, это не понадобится. — Рихард Фройде хитро прищурился. — Меня никто не ждёт, официально я пропал. А вы трое – вообще покойники. — Он поочерёдно посмотрел на Макарова, Бесфамильного и меня. — Поэтому, если будем действовать быстро и слаженно – мы сможем его прижать… Товарищ Орёл, у меня одна просьба. До прибытия и после него обеспечьте отсутствие утечек, чтобы на Ковчеге обо мне никто не знал. Пусть всё внимание людей будет приковано к чудесному спасению штурмовой группы… Её части.

— Найдём для вас тёмный чуланчик, — сказал Орёл.

— Все взгляды будут прикованы к вам, госпожа Волкова. — Фройде уставился на меня своим холодным, аналитическим взглядом. — Вы вернулись с того света, и это крайне радостно для нас всех, но может быть довольно неожиданно для тех, кто будет нас встречать. Так что готовьтесь к холодному приёму морально, а мы сделаем всё от нас зависящее, чтобы уберечь вас физически. Уважаемые коллеги… — Он глянул на Ионова и Юмашеву. — Вам есть что добавить?

— У вас своя война, у нас – своя, — Максим Ионов устало потёр переносицу. — Мы отчитаемся перед Флотом о переговорах и расскажем про конец «Опеки». ГСБ получит отчёт, а потом мы отправимся тушить пожар – попробуем запустить мирные переговоры с «Фуэрцой дель Камбио». Кажется, они всё ещё где-то на севере.

Я вдруг вспомнила несчастного мальчика из сожжённого дома содомитов.

— Максим, — обратилась я к Ионову. — Передай им, учёным, кое-что. Я не уверена, работает ли это со взрослыми. Скорее нет, чем да, но с детьми – точно да.

— Что ты имеешь в виду?

— Заражённые дети… — я запнулась, перед глазами встали тени детей этого мира. — Они не нападают, если не видят твоих глаз.

— Да, мы уже догадались, — кивнул он.

— Или… если не слышат страха в твоём дыхании, — добавила я, вспомнив бассейн с шарами и бьющие в панорамную крышу тяжёлые капли дождя. — В них… в них ещё остаётся что-то. Не разум, а какой-то осколок, отражение. Они всё ещё ждут, что мир будет к ним добр. И если мир не будет… они просто перестанут ждать. Перестанут быть… Может быть, именно дети спасут всех остальных.

— Хорошо, я передам. Возможно, это ключ к пониманию и лечению болезни. Учёным будет чем заняться. — Ионов обвёл присутствующих взглядом. — На этом всё?

— Попробуйте найти кое-кого, — попросила я, сдерживая дрожь в голосе. — Торговый центр «Мираж», недалеко от Амара. Там девочка с повязкой на глазах, на третьем этаже. Попробуйте её найти. Я уверена – она не нападёт.

Едва заметная вспышка мелькнула в глазах Ионова.

— Записал, — кивнул он. — Что-нибудь придумаем.

— И ещё… Школа в Амаре. Они в подвале, их там много. Я не знаю, сколько… Вот теперь всё, — подвела я черту.

Максим Максимович устало вздохнул. Оникс поднялся из-за стола.

— Давайте собираться в путь. Волкова. — Голос майора стал жёстким. — С учётом обстановки на Ковчеге даю тебе двадцать минут на окончательное решение. Остаёшься на «Фидесе» или отправляешься с нами.

— Решение принято, — ответила я тихо, и в голосе уже ничто не дрогнуло. — Я лечу на Ковчег, заканчивать свою войну. — Я обвела взглядом людей за столом, задержав взгляд на Юмашевой. — Отдаю вам самое ценное, что нашла в этом аду. Позаботьтесь о ней. А эти двадцать минут я лучше проведу с той, кто дала мне понять, что всё это было не зря…

* * *

В лазарете, на той самой койке, где когда-то доживал последние часы андроид-мизантроп, теперь отдыхала девочка. Она лежала в обнимку с белым плюшевым медведем, который держал в лапах неизменный красный рождественский леденец, а голову мишки венчал всё тот же нелепый и смешной колпак.

По экрану головизора в углу прыгали нелепо яркие, доисторические мультяшные персонажи – наследие забытой Земли, детский праздник на фоне апокалипсиса. А на тумбе, как реликвии на алтаре, стояли две рамки с уже знакомыми фотографиями – живая память девочки о пропавших родственниках, заключённая в образы, вместе с нами прошедшие через всё в чужой наплечной сумке.

При моём появлении Алиса села на кровати и обрадованно воскликнула простуженным голосом:

— Лиза! Я так рада!

— А уж я как рада тебя видеть, ты и представить не можешь! — Вмиг оказавшись рядом, я стиснула её в объятиях. — Ну как, боевая подруга, тебя никто тут не обижает?

— Нет, наоборот, все ко мне очень добры! Кормят, мультики показывают, и даже мишку постирали. — Она протянула мне душистую, белоснежную игрушку.

Несмотря на жар, исцарапанное лицо, слезящиеся глаза и бледный вид, Алиса искрилась счастьем. Её кошмар остался позади, и теперь её окружали только хорошие люди – те самые, которым смело можно открывать любую дверь.

— Мне скоро уезжать, — сказала я, и улыбка на её лице замерла и медленно растаяла. — Очень далеко.

— И меня с собой ты не возьмёшь, — пробормотала она, опустив взгляд на медведя.

— Это очень холодный каменный мир. — Я погладила её по раскалённому потному лбу, провела рукой по шелковистым волосам. — Тебе там точно не понравится.

— Но мы же боевые подруги…

— Так точно, — я попыталась улыбнуться. — Только наш бой закончился победой. И это – здорово. И теперь нам надо вернуться к мирной жизни, а в мирной жизни у каждого человека должен быть настоящий дом, и должна быть мама.

— А ты разве не можешь быть ею? — с надеждой в голосе спросила она. — Ну, хотя бы пока моя настоящая мама не найдётся…

Вопрос ударил в солнечное сплетение, вышибая воздух. «Мама». Слово-призрак, слово-раскалённый нож. Я увидела на секунду не Алису, а себя в её возрасте и на её месте – такую же потерянную, жаждущую того же самого слова от кого угодно.

— Я… — голос сорвался на хрип. — Я не умею быть мамой, Алиса. Я умею быть щитом. Оружием. Я учусь быть человеком, но материнству… ему нужно учиться в мире, где есть пелёнки и сказки на ночь, а не арбалеты и чудовища в обличии людей. А капитан… она уже прошла этот путь. Она сможет дать тебе то, что я не могу – не защиту от чудовищ, а защиту от одиночества. Понимаешь?.. Я её знаю, она очень хорошая, и с ней ты будешь счастлива. — Я гладила её по голове и улыбалась сквозь влажную пелену на глазах. — А вот что я точно смогу – так это стать твоей старшей сестрой. Хочешь?

— Хочу. А мы с тобой ещё увидимся?

— Обязательно. — Я смотрела в её серьёзные пронзительно-голубые глаза и понимала, насколько прикипела к этому маленькому человеку за последние дни. — Однажды мы непременно встретимся, ведь мир-то на самом деле очень-очень маленький.

— По-моему, он просто огромный, — возразила она.

— Это пока ты мало знаешь, он кажется большим. А потом понимаешь, что он – как пазл. Сложный, с кучей деталей. Но чем больше прокладываешь по нему маршрутов, тем ближе его разгадка. А потом в один нежданный момент ты будто просыпаешься и начинаешь понимать его принципы. Ещё неизвестно, какой кусочек подойдёт в это место картины-головоломки, но ты уже точно знаешь, что будет на нём изображено.

— Да, с пазлами в самом начале всегда трудно, — пробормотала Алиса.

— Надо только искать, не опускать руки и не сдаваться. Даже если очень хочется… Мишка, — обратилась я к плюшевому медведю, — присмотри за подругой. А ты, Алиса, присмотри за капитаном Юмашевой. Идёт?

— Договорились. — Она немного помедлила и спросила: — Скажи, Лиза, я была смелой?

— Да, ты очень смелая и храбрая. Ты даже смелее меня, — честно призналась я. — Знаешь, ведь храбрый – это не тот, кому не страшно, а тот, кто боится до тошноты, до дрожи в коленках, но всё равно делает следующий шаг. Потому что за тобой – тот, кто не может. Или потому, что впереди – то, что важнее тебя… Наверное, однажды становится понятно, что страх – не враг. Он топливо. Тот самый кусочек пазла, который всегда с тобой… Ты взяла свой страх – страх остаться одной, страх этих тварей – и сделала из него оружие. Ты обманула взрослых, вооружённых и уверенных в себе, потому что была сильнее своего страха. Не смелее. Сильнее. И никто тебя так и не раскусил. Даже я.

Она лучезарно улыбалась, и при этом была готова в любую секунду расплакаться.

— Я не люблю долгих прощаний, — голос мой дрогнул. — Так что… просто будь счастлива.

— Я буду скучать, — прошептала она, и в этом шёпоте была вся вселенная нашей короткой общей жизни.

«И я. Каждый день», — хотела ответить я, но не смогла.

Просто кивнула, сжав челюсти до боли, чтобы не издать ни звука. Обняла её. Не крепко, а точно – так, чтобы запомнить вес её головы у себя на плече, ритм прерывистого дыхания, форму каждого позвонка под пижамой. Это был не жест прощания, а сохранение образа в памяти. Образа, который уже никогда не сотрётся. Коснулась её горячего лба своим – коротко, по-сестрински.

Отпустила. Глаза наши встретились – два берега одной реки, которая уже разливалась между нами. Я развернулась и вышла. Шаг, другой, третий – не оборачиваясь… потому что знала: если увижу её лицо ещё раз, мой долг перед прошлым растворится, как дым, и я останусь здесь, сломав все свои новые правила. А этого допустить было нельзя…

* * *

«Фидес» басовито гудел, словно трансформаторная будка под напряжением. Металлические стены просторного ангара «Аркуды» отражали вибрацию корабля, готового к вылету, а мы втроём – я, Юмашева и Ионов – стояли под обтекаемым дельфиньим носом.

— Ты точно не передумала лететь на Ковчег? — спросила капитан Юмашева.

— Надо помочь вывести Крючкова на чистую воду, — твёрдо произнесла я. — К тому же, я должна быть рядом с моими друзьями, Васей и Софи.

— Понимаю. — Она кивнула. — Что ж, здесь, пожалуй, наши пути расходятся. Желаю удачи.

— Знаешь, меня один вопрос всё это время мучил, — сказала я. — Почему ты всегда появляешься в самый последний момент, когда уже вовсю пахнет палёным?

— Скажи спасибо, что вообще появляюсь, — усмехнулась она.

— Тогда в следующий раз не доводи до крайностей и прилетай пораньше.

— Это уж как пойдёт. — Она пожала плечами. — Может, ты другого ангела-хранителя и не заслужила.

— Судя по всему, у меня он не один, хотя я не заслужила никакого… Ну, до новых встреч. — Я обняла капитана Юмашеву и повернулась к полковнику: — Берегите человечество, Максим Максимович. Хотя бы ту его часть, что ещё не разучилась любить и рожать.

— Сделаю всё, что в моих силах, — повторил он свою старую мантру, но в этот раз в его голосе прозвучала не служебная формула, а что-то живое, человеческое. То ли клятва, то ли прощание человека, который только что понял, что больше никогда меня не увидит.

Я развернулась и направилась в сторону шлюза, рядом с которым, облокотившись плечом о стальной рейлинг, меня ждал рослый майор Макаров. Позади звучал отдаляющийся голос Максима Ионова:

— Знаешь, я ждал подходящего момента… И, кажется, он наступил. — Голос Ионова стал тише. — Юмашева Диана Александровна, согласна ли ты стать моей женой? Ребёнку не помешает отец.

— Макс, ты просто невозможный романтик, — со смесью иронии и плохо скрываемого восторга в голосе ответила та. — Вокруг война, мор, человечество трещит по швам, и тут ты – с таким красивым кольцом… Да. Тысячу раз да!

Меня накрыла волна такого внезапного, чистого, чужого счастья, что дыхание перехватило. Сердце не заколотилось – наоборот, оно замерло, словно увидело чудо. В горле встал ком из смеха, слёз и такой дикой, незнакомой радости, что я едва не задохнулась. Я сдерживалась из последних сил, чтобы не сделать чего-нибудь дурацкого – не запрыгать тут же, посреди ангара. Не закричать от радости, чтобы металлическое эхо подхватило мой вопль и множило его, превращало в хохот, в перезвон колокольчиков. Чтобы на меня смотрели эти долговязые вояки в шлемах и без, эти майоры и адмиралы, и думали, что…

Нет. Я сжала кулаки, вдавив эту дикую, ликующую энергию глубоко внутрь, превратив её в тёплое, пульсирующее свечение где-то под рёбрами. Не сейчас. Не здесь. Я пойду своей дорогой дальше, не оборачиваясь, и когда пенная волна отхлынет, соберу все эти жемчужины, что будут вынесены на песок, и сберегу их в своём сердце…

Створы шлюза медленно сходились, отделяя меня от огромной прямоугольной пещеры, которая вскоре наполнится яростно ревущим воздухом и освободит «Фидес» – мой дом, ещё один дом среди множества других – на волю.

И я пошла. Шаг за шагом, собирая рассыпанные жемчужины. Вот эта – тёплая и шершавая – ладонь Фёдора, что вытащил меня из челябинского снега. Вот холодная, огранённая – взгляд Ионова: «Мы предлагаем сотрудничество». Вот обугленный, пористый камешек – наша с Рамоном встреча в неярком свете предбанника лаборатории. А вот – гладкая, переливчатая, только что упавшая к моим ногам: «Тысячу раз да».

Моя коллекция. Не прошлое, но артефакты. Доказательства того, что я была здесь, чувствовала, теряла и, вопреки всему, иногда – находила. Они были разрозненными, болезненными, прекрасными осколками зеркала, в котором я с трудом узнавала своё отражение. Но – да. Это было моё отражение.

Коллекция была очень разная, но, несмотря ни на что, хорошего в ней неизменно становилось всё больше. Ведь чтобы вспомнить что-то плохое, приходится напрягаться, а хорошее и ценное волны памяти выносят на берег сами.

Эта коллекция – и есть я. Всё, что я успела собрать. Всё, что привело меня сюда. Всё это было, мелькало, словно танец немыслимого калейдоскопа, и вдруг я обнаружила себя здесь и сейчас. И подумала: а сколько ещё этих слепков и образов пополнят её, прежде чем моя коллекция будет завершена?

Что же там, за следующим поворотом судьбы? Что там, после этого момента, когда от меня уплывает моё самое светлое, что могло бы быть в этой жизни, а я разворачивалась, чтобы идти в свою тьму?

Ощущение праздника, который должен вот-вот начаться, но всё никак не начинается, сходило на нет, сердце постепенно успокаивалось, возвращаясь в свой привычный и размеренный ритм. Шторм, ночующий в облаках, сделал глубокий вдох – и за толстыми слоями корабельного титана врата дока разверзлись в небо. Мир дрогнул, пришёл в движение исполинский швартовочный стапель, выпуская в атмосферу планеты тех, с кем мы волею судеб стали одной семьёй.

Шаг, другой, третий… Моя коллекция жемчужин тихо звенела в груди, как связка амулетов. Память. Долг. Любовь. А я вспоминала слова из далёкой песни: «Битва за жизнь – или жизнь ради битв. Всё в наших руках». И что же я? Что я только что выбрала?

Пожалуй, не то и не другое. Я выбрала нести всё, что в моих руках, с собой. Всё. Всё до последней жемчужины.