После нечаянно случившегося ночного дожора спала я на зависть многим покойникам: крепко и безо всяких кошмаров в виде поцелуйных зачетов. А на рассвете я проснулась. Но какой ценой? Пришлось принести в жертву пробуждению отдых! И теперь меня ждали кары вставания, одевания, умывания и еще много таких же противных поутру слов на «-ия».

Исполнив все эти сомнительные пробудительные ритуалы кроватного экзорцизма (хотя заклинание воскрешения из гроба, как по мне, эффективнее и быстрее), я начала спускаться, когда на ратуше ударил колокол. Пробил он ровно семь раз, ознаменовав тем, что до начала занятий мне осталось не так и много времени. В отличие от дел. Вернее, дела-то одного, но большого, плечистого такого, белобрысого и ментального. Попробуй такое сдвинь еще с места.

Спустилась на первый этаж и прислушалась. Ни шагов, ни шорохов, ни чавканья. Выглянула в коридор: дверь в гостиную оказалась открыта настежь, плед аккуратно сложен на спинке дивана.

Двинулась дозором дальше. В холле, в ящике для зонтов, все так же стоял заступ. На кухне тоже было пусто. Холодильный ларь закрыт, на столе – ни крошки. Только кринка вымыта и перевернута сушиться, да на полке осталась половина горшочка с медом. Хотя вчера того было по самый венчик.

Чтобы окончательно убедиться, заглянула еще в помывочную, уборную, библиотеку, спальни… Зачем-то сунула нос в большой платяной шкаф в конце коридора на втором этаже, где хранились ненужные вещи, которым в обед сто лет…

Вацлав ушел. И даже ничего с собой не прихватил. А жаль! Если бы взял мусор, чтобы вынести, – я бы не возражала. Того, к слову, было полное ведро… Теперь самой придется до помойной ямы тащить. Ту бытовые маги раз в неделю опорожняли заклинанием.

Вот только прикинув, сколько у меня есть времени, я поняла: того хватит или на гордый вынос сора, либо на сборы. Выбрала второе. Ибо на занятия лучше приходить подготовленной и во всеоружии. Тем более на пересдачу зачета!

И про всеоружие – отнюдь не метафора. Я подхватила оставленную в холле сумку, чтобы убедиться: метательные звезды, ритуальный клинок, пара разорви-амулетов и плевательная трубка с иглами никуда не делись. А также ланцет, скальпель, набор предметных и препаровальных стекол, увеличительный артефакт, склянки с зельями, свечи… Ах да, еще конспекты, писчие перья, чернильница.

Убедившись, что все на месте, запихнула в торбу еще и перекус на обед. Ибо едальня хоть рядом с академией и была, но денег на нее – как-то не очень.

Те же адепты, кто жил в общежитии, варили на общей кухне или кашеварили по комнатам. В общем, питались кто чем и как мог.

Покончив с приготовлениями, сменила халат на чистые штаны. Вчерашние, постиранные, высохли, но выглядели так, будто их корова пожевала, выплюнула, полизала. Посему взяла из комода запасные – темно-синие портки и кипенно-белую рубашку, с вышивкой на плечах и манжетах, которую дедушка называл «излишеством», а пани Гжеся – «немногим, что напоминает в вас девушку, пани Ядвига».

Волосы я стянула в две тугие косы, надела форменный сюртук Академии – серый, с черной вышивкой по вороту – и бросила взгляд в зеркало. Из него на меня смотрела самая обычная магичка третьего курса. Чуть бледноватая, но для будущих некромантов это скорее хороший тон, нежели недостаток. Это боевики – ребята загорелые, ибо проводят по полдня на полигоне, отрабатывая атакующие и защитные плетения.

А маги смерти – все больше по сумеркам шастают. В ночи наша сила прирастает. Только тем, кто составлял учебное расписание, на это глубоко плевать. Так что теорию некромантам читают в первой половине дня, как и всем остальным, а вот практикумы на погостах ставят уже когда начинает смеркаться. Так что к недосыпам моя братия привыкла. И можно сказать, что сегодня я даже прилично так отдохнула. Даже почти зевать не хотелось. Только слегка убивать, но… трупы же потом надо куда-то девать! В помойную яму через весь квартал не натаскаешься…

С такими мыслями я и подхватила сумку и вышла в новый день. Тот, к слову, обещал быть жарким: даже сейчас ткань сюртука колола через рубашку. Но, увы, правила есть правила: в академию надлежало приходить в форме. То, что за ту отвечал один сюртук, – уже хорошо. Хотя бы не в мантии, чеботах и остроконечной шляпе!

А на занятиях серость с плеч можно будет и снять… Но вот заклинание на воротах академии, забудь ты сюртук дома, обязательно проректору доложит. А тот непременно выпишет штрафные баллы, которые жуть как не хочется отрабатывать. Так что терпим, пани Ядвига, и шагаем, терпим и шагаем. Гордо голову поднимаем, об осанке не забываем…

Путь до академии пролегал вдоль набережной, где уже вовсю кипела жизнь. Рыбаки чинили сети, торговки выкрикивали цены на свежие пироги с капустой, дети гоняли гусей, а по Горбатому мосту скрипели повозки, груженные товаром. Гегуж месяц в самом разгаре – город просыпался рано, и воздух был полон запахов: речной свежести, жареного лука, мокрой брусчатки и цветущей сирени.

Я любила Мостар по утрам. Когда людям есть время только до своих дел и себя. Хотя порой нет-нет да и ловила осуждающие взгляды, которые буквально прилипали ко мне. Вернее, к штанам. Девка – и в портках. Такое себе могли позволить либо чародейки, либо наемницы, либо развратницы. Хотя порой это могла быть одна и та же девица, единая в трех лицах.

Благо выяснять, что я могу дать: любви, отпор или просто в морду, желающих было немного. Но если таковые находились, то ответ получали быстро и порой не только в словесной, но и челюстно-лицевой форме.

Так что я уже к подобному привыкла. И не согласилась бы путаться в юбках только ради того, чтобы угодить чьим-то взглядам на то, как должна правильно выглядеть хорошая девушка.

Лучше уж буду хорошей ведьмой! Зато самой себе удобной.

Хотя среди адепток были и те, кто предпочитал все же мести подолами мостовые, но не выделяться.

Правда, их было мало. Вот и сейчас на главном дворе академии магии имени королевы Цинтии, куда я вошла, насчитала всего пару юбок.

Я целеустремленно прошла мимо, направившись к темному корпусу. Миновала факультет стихийников, лекарский и вошла в анатомический корпус, который мы делили с целителями. А что? Удобно! Те, кого не спасли одни, поднимут на ноги другие! И носить бездыханные тела далеко не надо.

Здесь пахло формалином и огненной водой, к которым примешивался сладковатый душок разложения. От последнего-то у моих одногруппников на первом курсе порой кружилась голова. Но не у меня: первый набор юной гробокопательницы мне дедуля подарил на день рождения в семь лет. Так что к поступлению в академию я чего только не перенюхала…

Пара по магической анатомии прошла привычно спокойно. Я сидела на второй парте, выводя очиненным пером литеры на бумаге. Шустро так выводя.

Магистр Ягайло не знал ни отдыха, ни жалости, ни знаков препинания! Причем последних – особенно. Как будто ему на всю лекцию ректор выдал под строгую отчетность три точки и одну запятую.

Потому речь магистра не прерывалась ни на миг, ни на вздох. Хотя воздух этому личу был особо и не нужен.

После анатомии была практика по поднятию умертвий в малом некрополе. Профессор Забельский там не преподавал: он вел теорию и зачеты, а практику у нас принимала пани Вежбовская, старая ведьма с лицом бабули-одуванчика и характером матерого волкодава. Она не любила некромантию, считала, что та отняла у нее мужа (а госпожа Смерть при этом всего лишь рядом с косой у гроба постояла!), и относилась к студентам ровно – ненавидела всех одинаково! Невзирая ни на расу, ни на пол, ни на фамилию!

Хотя ректор, да и король, столь терпимы не были: все же при поступлении преференции имели люди, как основная раса королевства. Да и парней жаловали в качестве адептов куда больше, чем девиц.

Так что в нашей группе были трое полукровок, один чистокровный гном и две девицы. Вернее, с отчислением Дануты в том году – уже я одна.

Я подняла скелет из могилы за дюжину ударов сердца. Уложила обратно за две. Сделала все чисто, без единой ошибки, даже пани Вежбовская не удержалась от короткого кивка.

– Терпимо, панна Горгыржицкая, – сказала она, поправляя очки. – Руки вам, чувствуется, ваш дед поставил…

«А я ими – могу свечку за вас», – парировала я мысленно, ибо с язвительно-змеиного на простой человеческий ее слова переводились не иначе как: «Твоей заслуги в том, что ты умеешь, милочка, вовсе никакой нет!»

Но вслух промолчала. Кивнула и отошла к скамейке, где уже сидели мои одногруппники, перебрасываясь шутками и сплетнями.

– Ядвига, ты прекрасна, как свежевыбеленный саван, – заметил Марек, широкоплечий детина с чуть зеленоватой кожей, в роду которого явно не обошлось без орков.

Он уже третий год подкатывал ко мне. Безуспешно. Но его, кажется, это ничуть не смущало, как и используемые метафоры. К слову, подбивал клинья он не ко мне одной, а ко всем адепткам академии, что оказывались рядом. Раскидывал свои комплименты, как сеятель зерно: широко и густо. Авось наклюнется с кем что?

– Слушай, Марек, не пойти ли тебе на… рынок? – вкрадчиво поинтересовался невысокий, уже с короткой, но заплетенной в косицу, как и положено гномам, бородкой, жутко практичный Тадеуш, сидевший рядом с любвеобильным здоровяком.

– Зачем это? – не понял тот.

– Да поучиться комплименты делать! – фыркнул подгорник. – Там, когда меж торговых рядов хоть страхолюдина идет, лотошники ей таких ромашек за уши напихают, что она себя принцессой чувствует весь день.

Я едва утерпела, чтоб не прыснуть в кулак. А вот те из одногруппников, что слышали Тадеуша, сдерживаться не стали. За что мы все и поплатились штрафными баллами от пани Вежбовской.

С этим приобретением и отправились на рунологию. А после мои сокурсники – кто в общежитие, кто домой, кто в библиотеку, а я – на заклан… в смысле на зачет, будь тот неладен.

Магистр Забельский уже ждал меня в малой аудитории анатомического корпуса, той самой, где на стенах висели схемы разложения тканей и таблицы рунических соответствий. Профессор сидел за кафедрой, перебирал бумаги, и даже не поднял головы, когда я, предварительно постучав в приоткрытую дверь, вошла.

Остановившись сразу за порогом, перевела дух. Сердце отчего-то зашлось, но я заставила себя дышать ровно. Ладони были холодными, но сухими, спина – идеально прямой. Взгляд – твердым.

Во всяком случае, в моей версии событий именно так и было!

– Адептка Горгыржицкая, – голос Забельского был сух, как пергамент, которым он так любил шуршать, перекладывая свитки с места на место. – Проходите. Ждать больше некого. Вы у меня одна такая… отстающая. Кому другому бы уже выставил «отвратительно» и поднял вопрос об отчислении. Но, уважая заслуги вашего деда, я готов в последний раз пойти навстречу.

Все это он произнес, впившись взглядом в мое лицо. Словно ждал, что вспылю. Но я была нема, точно надгробие. В воцарившейся тишине подошла к столу, положила зачетку. Профессор взял ее, даже не взглянув, и отодвинул в сторону.

– Теоретическая часть, – сказал он. – Три вопроса. Отвечаете – переходите к практике. Ошибка – и… Знаете, мое терпение, в отличие от тупости адептов, не безгранично.

На это только и осталось, что стиснуть зубы и кивнуть. А дальше на меня посыпались вопросы. Их было три… три дюжины!

Профессор задавал их быстро, требовал тотчас ответа, потом перескакивал на другую тему, возвращался… Пару раз казалось, что я вот-вот собьюсь, запнусь, запутаюсь. Но каждый раз разравнивалась. Три закона магической анатомии мертвой материи я знала еще в десять лет. Во влиянии лунных фаз на процессы разложения убедилась в пятнадцать, помогая дедушке в одном вампирском склепе. А рунические комплексы для стазиса и подчинения могла и вовсе нарисовать с закрытыми глазами.

Забельский слушал и багровел. Словно я ему не теорию некромантии отвечала, а непристойные предложения делала. Причем такие, коими магистр хотел бы воспользоваться, но не мог!

Только когда я закончила, этот старый хрыч кивнул и указал на анатомический стол для вскрытий, на котором лежал труп.

– Поднятие, подчинение третьего порядка с вложением сознание четкого пятиуровневого приказа.

Мне потребовалось все самообладание, чтобы не рявкнуть: «А может вам его и оживить вовсе?» Ибо пятый уровень – это задачка не для каждого архимага! Одно дело заставить умертвие поднять руку – это первая ступень. Вторая – добиться, чтобы он этими ручками суп сварил. Здесь манипуляций уже куда больше. А пятый… это чтоб мой мертвяк минимум королевскую сокровищницу сообразил, как ограбить. И мало того что план составил, его еще и выполнил, не попавшись при этом ни одному стражнику!

Да это невозможно! Хотя, можно же и не казну…

Отступать было некуда. За спиной – и так два провала зачета!

Сила откликнулась сразу – сегодня, после сытного ужина и условно-нормального сна, резерв почти восстановился. Матрицу поднятия я вычерчивала в воздухе огненным пальцем долго, закусив губу от усердия. И, когда напитала плетение силой и оно опустилось на труп, тот восстал.

Им оказался мужик проспиртованного вида с торчавшим из груди тесаком, в коротких рыбацких штанах, подпоясанных кушаком, и безрукавке.

Мой подчиненный спрыгнул, прошелся по аудитории, отплясывая краковяк и отбивая ритм сизыми пятками. А после, описав круг, труп щелкнул пальцами, привлекая внимание профессора, и направился к столу того.

И когда между магистром и покойником оставалось пара шагов, из еще не успевших разложиться до конца связок раздалось:

– Профессор, кажется, у вас воротничок загнулся. Позвольте поправить…

Забельский скривился, но позволил, после чего довольное умертвие отправилось обратно на свое место, село, подхватило простынку и, накрывшись ей, легло, чинно сложив руки на груди: сквозь тонкую ткань отлично был виден силуэт классической позы образцового покойника.

Забельский наконец-то просиял.

– Панна Горгыржицкая, – сказал он медленно, – это… удовлетворительно.

Я ждала «неудовлетворительно», приготовилась к удару, но слово прозвучало иначе.

– Удовлетворительно? – переспросила я. – Профессор, я сделала все идеально. Три закона, влияние фаз, рунические комплексы – ни одной ошибки. Практика – чисто, без сбоев. Это «отлично», а не «удовлетворительно».

Он поднял на меня глаза. Серые, холодные, с тем прищуром, который я знала с первого курса.

– Адептка Горгыржицкая, – сказал он торжественно, – танцующая нежить – это не пятая ступень. Максимум третья. Ну и оценка будет такой же. «Терпимо». Это мое решение.

Я сжала кулаки. В груди закипало – не страх, злость. Та самая, глухая, доставшаяся в наследство вместе с чутким слухом, та, которая, наверное, и заставила моего прапрадеда выйти в одиночку против армии нежити.

– Профессор Забельский, – сказала я, глядя ему прямо в глаза, – если это ваш единственный способ поквитаться с моим дедом и больше вы ни на что не способны – ставьте.

Слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. В аудитории повисла тишина, такая плотная, что можно было резать ножом. Забельский замер, рука с пером застыла над зачеткой.

Я уже мстительно закончила:

– А нежить моя была не танцующей, а ворующей. У вас, кстати, амулет с шеи пропал.

Рука профессора тут же метнулась к груди в тщетной попытке нашарить шнурок с заговоренной подвеской.

И тут-то мой подчиненный труп поднял руку вверх. Правда, с учетом того, что он при этом был накрыт, жест вышел неоднозначным. Этакая раскинувшаяся на столе для вскрытий походная палатка.

– Ну знаете ли… – зло прошипел магистр и сорвал. Сначала свой зад со стула, а потом и ткань с трупа, чтобы убедиться: таки да, его амулет только что сперли.

Вырвав шнурок из мертвой руки, Забельский вернулся к столу, размашисто что-то черканул в моей зачетке и, закрывая, хлопнул корочками той, а после протянул мне со словами:

– Как же, Горгыржицкие, вы меня достали!

– Разрешите ответить на ваши чувства взаимностью? – обнаглев в корень, поинтересовалась я.

Как меня после этого вопроса профессор не прикопал – не знаю. Видимо, его тоже удерживал лишь вопрос утилизации трупа. Я же, схватив зачетку, развернулась и вышла, не оглядываясь. В коридоре остановилась, прислонившись к стене. Казалось, сердце внутри меня билось не о ребра, а брало разбег сразу от пяток до свода черепа и металось туда-обратно, желая как минимум меня оглушить.

Интересно, а возможно ли вообще треснуть по затылку изнутри? Знания анатомии заявляли категоричное «нет». Личные ощущения – что не все так однозначно…

Ну вот. Теперь точно «отвратительно». А с ним – и вызов к декану. Дедушка расстроится…

Я открыла зачетку.

В графе «Некромантия. Практический зачет» стояло: «Превосходно».

Я уставилась на надпись, не веря своим глазам. Литеры были четкими, летящими. Перечитала раз, другой, третий. Слово не исчезало, не расплывалось, не превращалось в кляксу.

«Превосходно». Как и мое настроение!

На главный двор Академии я влетела, точно на крыльях. Вокруг вовсю кипела жизнь. Кто-то бежал на лекции, кто-то сдавать книги в библиотеку, кто-то просто стоял у фонтана, глядя на облака. Я шла через эту суету, сжимая в кармане зачетку, и чувствовала, как уходит вчерашний страх, как тает ком в груди, как возвращается то, что я почти потеряла: уверенность.

Добравшись до мраморных ступеней, что вели в главный корпус, я села на одну из них, теплую, нагретую гугежским щедрым на веснушки солнцем и достала из сумки сверток с кусочком сала и обважанек. Последний, хрустящий, пахший сдобой, тут же решил поделиться своим кунжутом с лестницей. Ну и меня обсыпал заодно.

Но я на это наплевала. Впилась зубами в этот мягкий, отваренный в соленой воде, а после запеченный калач и едва не заурчала от удовольствия.

Вкусно-то как!

Перекусив и вдосталь надышавшись свободой (как же все-таки надо мной довлел этот зачет!), я отправилась по делам. Надо было заглянуть в один дом, где хозяин жаловался на призраков, и понять: это и вправду духи или просто хозяйские страхи. Правда, с этой просьбой пан Мжетич по дружбе обратился к дедушке. Но тот перед отъездом не успел заглянуть к другу и попросил это сделать меня.

После я вышла из академии в самом радужном настроении: хотелось не идти, а плыть над мостовой (причем безо всякой летной метелки, которые в столичном небе были запрещены), разгоняя руками облака. В груди царила легкость, будто вместо сердца посадили бабочку, и та трепыхалась, никак не могла успокоиться.

«Превосходно».

Я снова достала зачетку, открыла на нужной странице, убедилась, что не привиделось, и спрятала обратно. В который уже раз.

Даже не заметила, как добралась до дома пана Мжетича. Небольшой особнячок находился на Липовой улице, в той части Старого Города, где дома стояли вразнобой, прячась в зелени, а воздух пах не рекой и рыбой, а цветущими яблонями и нагретой черепицей. Я свернула с набережной, прошла мимо костела Святой Савины, белые стены которого сияли на солнце, а на паперти ворковали голуби, и углубилась в переулки.

Дом пана Мжетича я узнала сразу. Не потому, что бывала здесь раньше – дедушка обычно ходил к другу сам, распить рюмоч… чашечку успокоительного, поговорить о сущей скуке для двоих – политике, да обсудить прелести бытия. То, что оные зачастую были женскими – чистой воды совпадение. Я узнала дом по причине весьма более прозаической: по табличке. Та висела на воротах и гласила: «Мжетич и сыновья. Артефакты. Ремонт. Изготовление».

Я толкнула створку калитки, вошла во двор и замерла на миг, прислушиваясь к ощущениям: кончики пальцев чуть кольнули охранные чары.

Посмотрела по сторонам: поодаль на веревках сушились какие-то странные приспособления – медные кольца, стеклянные шары, связки колокольчиков. В углу двора стоял каменный круг, поросший мхом, а в центре него – наковальня, на которой, судя по свежим следам, работали совсем недавно.

– Пани Ядвига? – Дверь мастерской, которая примыкала к дому, отворилась, и на пороге показался старик. Маленький, круглый, с пышными седыми усами, которые топорщились в стороны, как у моржа, и в круглых очках на кончике носа. – Радомил прислал вестника, что вы зайдете, но я уже и не чаял…

– Готовилась к зачету, пан Мжетич, простите, не хотела отвлекаться, – я слегка поклонилась, здороваясь. – Потому припозднилась.

– Зачет, говорите? – Старик оживился, усы его аж встопорщились. – И как? Сдали?

– На превосходно. – Я не удержалась от улыбки.

– О! Другого от Горгыржицких и нечего ждать!

Я на это вымученно улыбнулась. Вот так всегда. Знаменитая фамилия – большие ожидания. А еще ответственность. И плевать, хотела ты ту брать или нет. Получи и распишись, Яга. Как будто если я родилась Горгыржицкой, то мне помимо рыжих фамильных волос разом достались и все знания предков. А еще их умения, таланты… в общем, все! Еще и приумножилось само собой.

И бесполезно говорить, что я проводила ночи за чтением манускриптов. Практиковалась до посинения. Да, мне было доступно больше, чем многим моим однокурсникам: та же фамильная библиотека, походы на кладбище с дедулей, в то время как мои однокурсники играли в «Оборону башни», но… Все, что я имела, не досталось мне просто так, по факту рождения! Но люди не верили. Или не хотели.

А еще постоянно приходилось доказывать, как сегодня на зачете, что ты ничуть не хуже прославленных предков. Порой это давило…

Меж тем пан Мжетич засуетился, замахал руками.

– Сейчас, сейчас, я только чайник поставлю, а вы пока…

– Не стоит, – я остановила хозяина. – Давайте сначала с призраком разберусь. Дедушка просил помочь.

Старичок посмотрел на меня внимательно, прищурился за толстыми стеклами очков, потом кивнул:

– Как скажете, пани…

Мастерская у Мжетича была похожа на эпицентр взрыва. Столы завалены инструментами, на полках громоздились банки с чем-то сыпучим, жидким и явно взрывоопасным, в углу высилась куча, накрытая тряпкой, из-под которой торчали медные трубы и шестеренки.

А на верстаках вдоль стен стояли магомеханизмы: шлифовальные, токарные, циркулярные. Все с зарядными кристаллами. На столе по центру лежали чертежи, а рядом с ними какой-то сложный артефакт с наполовину воссозданным контурным плетением.

– Вот. – Пан Мжетич остановился посреди комнаты и обвел руками. – По ночам кто-то шуршит. Вещи пропадают – то молоток не найду, то плоскогубцы. А вчера так вообще банка со ртутью куда-то делась. Хорошо, не разбилась. Но это же не дело!

– Прямо со ртутью? – уточнила я, прикрывая глаза, чтобы лучше чувствовать.

– С ней самой! – подтвердил старичок печально. – Я уж думал, может, крысы? Но эти заразы голохвостые так не делают. Они хоть шумят, гадят, а тут – тишина. Опять же зачем им мастерская, когда есть кладовая? И вещи пропадают. Я и к ксендзу ходил, святой водой кропил. Не помогает.

Я не отвечала. Я слушала.

Мир вокруг начал меняться – краски потускнели, звуки приглушились, и в этом сером, зыбком пространстве проступило то, что скрыто от обычного глаза. Слабый след, тонкий, как паутинка. Не призрак, нет – призраки оставляют за собой холод и тяжесть, а здесь было что-то легкое, почти невесомое.

– А ну-ка, пан Мжетич, – сказала я, открывая глаза. – Выйдите-ка ненадолго. Чайку там приготовьте…

Старик понятливо испарился, точно капли воды с раскаленной сковородки. Только без шипения. Скорее, наоборот. Благоговейно, что ли.

А я же встала посреди мастерской, прикидывая, хватит ли сил. А потом опустила на пол сумку, свела у груди руки, вычерчивая в воздухе перстами замысловатые фигуры и при этом не отрывая больших пальцев друг от друга.

Весенний день, лившийся в окна, враз заволокло чернильными сумерками. Изо всех углов потянулся мрак, заклубился, повеяло холодом. Дед говорил, что в такие моменты волшбы мои глаза светились зеленым пламенем. Не знаю, за них не ручаюсь. Но вот заплетенные косы в воздухе воспарили.

А в шкафу, что стоял в дальнем углу, что-то мелко задрожало. Я улыбнулась. Осторожно, не делая резких движений, подошла и плавно потянула на себя дверцу. Та скрипнула, открылась, и из недр шкафа, прямо на меня, выпорхнуло что-то маленькое, юркое, сверкающее.

Ухватила этот клок тумана лишь чудом. А дальше…

Демоненок был мал, но жуть как удал. И едва не удрал! Я, конечно, не была бестиологом, но решила: от Горгыржицких не утекут ни мертвые, ни живые, ни сущности, которые не были ни теми, ни другими!

Вцепилась то ли в хвост, то ли в загривок нечисти что есть сил. А та решила не делать разницы меж полом, потолком, стенами, законами физики, магии, логики и просто здравого смысла. Меня протащила везде. Кажется, по краю преисподней тоже! Но я не сдавалась. И выяснилось, что с женским упрямством даже сам демон не сладит.

Пока, правда не большой, а, так сказать, пробный вариант, но все же… Мы замерли рядом с чертежом.

Серая, уже оформившаяся из клока тумана во что-то дымчатое, пушистое, немного клыкастое, много когтистое, истошно вывшее на одной ноте, сущность надсадно дышала и таращилась на все вокруг желтыми глазами с вертикальными зрачками…

А я пыталась понять: что я – девица или отбивная? На последнюю, по ощущениям, тянула куда больше.

– Что это?! – пан Мжетич, недавно испарившись, теперь конденсировался на пороге мастерской и стоял, вцепившись в косяк, и его вытаращенные глаза за толстыми стеклами казались огромными.

– Кто, – поправила я и тоном «кажется, у вас вши» добавила: – Похоже, вы обзавелись фамильяром!

Пан артефактор помрачнел. Ибо это только в сказках фамы – замечательные зверушки, которые помогают своим хозяевам. В обычной жизни эти потусторонники умеют замечательно гадить, портя жизнь тем, кого избрали своими кормильцами, поильцами, ублажальцами, игральцами…

Обычно потусторонники проникали в наш мир через разрывы полотна мироздания, выбирали себе покровителя посильнее или кто попался первым и поселялись подле него, питаясь остатками магии, набираясь сил. После переходили и на обычную пищу, чтобы прирастить массы и явить себя чародею уже во плоти. Образ при этом сущности принимали обычно милой зверушки, избавиться от которой не было никакой возможности: магия ее не брала, считая частью самого чародея (ну собственно и правильно, на силе оного тварюшка и взросла), утопить и сжечь тоже не было возможности. Облик милой пушистости был лишь фикцией. А на деле сущность, прошедшая и пекло, и ледяные пустыни, в которых обретались грешники, не боялась ничего. Да и воздух ей был не особо нужен.

Понял это и артефактор, мрачно глянув на серость.

– И когда это я недоглядел?.. – протянул он.

– Возможно, когда работали над чем-то мощным и что-то пошло не так… Могло прорвать ткань мироздания на миг, вы даже не заметили… Скажем, года два назад.

Глянула на серость, которая почти сформировалась в мелкого кота, и поправилась:

– Или, скорее, три…

Судя по тому, как погрустнел хозяин, он припомнил, как что-то подобное, похоже, и случилось.

– И что мне теперь делать?

– Ну… ценить, любить и пытаться воспитывать, – честно отозвалась я.

Пушистый фам принял этот совет на свой счет, глянув на артефактора, мол, ладно, так и быть, воспитаем…

Я же подняла серость за шкирку, как котенка. Собственно, им он почти и был, не считая мелких, только начавших прорезаться за спиной нетопыриных крыльев и размеров взрослого матерого котяры.

– Пан Мжетич. Эта серость вам еще пригодится. Фамы – они к хорошим хозяевам приходят. Этот вырастет, поумнеет, помогать вам станет…

«…или пакостить еще изощреннее», – я добавлять не стала.

Старик покраснел, засопел, но возражать не стал. Только усы его недовольно зашевелились.

– Ладно, – сказал он, откашлявшись. – За работу, значит, надо платить. Я, пани Горгыржицкая, по-честному. Золотом возьмете?

Я задумалась. Чеканная монета – это хорошо. На нее можно купить хлеба, сыра, колбасы, пополнить запасы в холодильном ларе, который так бессовестно опустошил вчерашний нахлебник. Но душевного спокойствия не купишь. А оно мне надобно поболее кровянки!

– Пан Мжетич, – сказала я. – У вас, как артефактора, нет ли чего, что от ментальных воздействий защищает? Чтобы мысли читать не могли?

Старик поднял брови. Усы его замерли.

– На какого ж это вы, пани Ядвига, мертвяка охотитесь, что вам от менталистов защита понадобилась?

Хотелось сказать, что я наохотилась уже вчера, теперь обороняюсь, да не стала. Лишь обмолвилась, что с новым преподавателем никак сконцентрироваться на занятиях не могу и подозреваю, что у него может иметься пси-дар какой.

– Тю, пани! Магов с такими способностями всех на учет еще в раннем возрасте ставят. Чтобы короне служили, а не вредили… – озвучил артефактор то, что я и так знала, впрочем, просьбу выполнил и амулет, что пять лет назад делал для одного шляхтича, который за заказом так и не явился, отдал мне.

К тому времени фамильяр уже был приласкан и кормился куском отварной утятины, довольно урча в углу над миской.

Глядя на эту картину, пан Мжетич тихо поинтересовался, нельзя ли эту пакость куда-нибудь того, сплавить, но мне пришлось артефактора разочаровать: увы, магия чует своего создателя и всегда к нему вернется. И развеять не удастся тоже. Не появись я сейчас, через пару месяцев сущность бы сама оформилась в полностью материальную зверушку, но с более независимым и шкодливым нравом. Сейчас же у фама и хозяина есть куда больше шансов притереться друг к другу.

Еще раз поблагодарила Мжетича за амулет, глянув на капельку-подвеску.

– Хорошая вещь, – сказал старик, не без гордости глядя на свое творение. – Ментальный щит держит такой, что ни даже не всякий архимаг пробьет. Носите, пани на себе.

Правда, судя по тону, артефактор слабо верил в мою историю с молодым преподавателем, но посчитал не вправе вслух усомниться, что у девицы на уме не чужие мысли, а свои собственные. И мешают в учебе именно они, а не чей-то телепатический дар. Весна все же, молодость…

Наверняка Мжетич вручал мне глушилку, считая, что та нужна мне для душевного успокоения, а не от реальной угрозы.

Я тоже искренне надеялась, что амулет мне не понадобится и Златовласку я больше никогда не увижу. Но не он же один в королевстве наделен таким даром. Так что встречу с Вацлавом я посчитала уроком. И выводы сделала.

Поблагодарив хозяина за кулон, попрощалась и отправилась домой, любуясь городом.

Солнце клонилось к закату. Гегуж был щедр на медовые вечера. Такие теплые, долгие, медленные, будто кто-то нарочно растягивал время, чтобы можно было насладиться каждым мигом вдосталь. Я вышла на набережную и остановилась, завороженная.

Река текла неспешно, тяжело, полно, как сытая кошка, которая наелась сметаны и теперь лениво нежится на солнце. Вода переливалась розовым и золотым, в ней отражались облака, похожие на пушистые метелки камыша, и старые дома на том берегу, и фигурки рыбаков, что еще не убрали сети. Где-то вдалеке запела флейта – тонко, печально, и этот звук плыл над водой, смешиваясь с плеском волн и криками чаек.

Я шла не спеша. Вдыхала запах цветущей магнолии, желтого жасмина, вистерии, дубравника и жареной рыбы из ближнего трактира. На Горбатом мосту, выгнувшем спину над водой, стояла девушка в белом платье и смотрела вниз, на плывший внизу бумажный кораблик. Тот наверняка запустил какой-нибудь озорной шалопай выше по течению.

В такие вечера город, да и сама жизнь казались какими-то простыми, понятными, уютными. Для полного счастья не хватало лишь малого – сытости. А вот с ней были маленькие вопросики.

Припомнила, как вчера общими усилиями был опустошен холодильный ларь. Кажется, там осталось немного гусиной намазки… Но хлеба для нее точно не было.

Значит, нужно заскочить и купить тот в пекарне возле Кривого переулка. А для этого поторопиться: двери последней закрывались с восьмым ударом колокола, что после полудня начинал свой отсчет боя заново.

Пекарня пани Зофьи пряталась в подвальчике старого дома, и пахло оттуда так, что путь можно было найти одним носом, даже с завязанными глазами. Я спустилась по ступенькам, толкнула тяжелую дверь и вошла в теплое, золотистое нутро, где на полках всегда румянились ковриги, лепешки, калачи…

Сейчас помимо них и самой булочницы – пани Зофьи – в маленькой лавке была еще и первая сплетница округи – тетка Фарисса, источающая вокруг себя запахи недорогих лавандовых духов и слухов. Шляпка на голове этой профессиональной чесальщицы языком азартно подрагивала, когда сама дама, активно жестикулируя, вещала:

– Вот и ловят полдня уже! Вся стража на ушах. А еще судачат, что кнез Влоджимеж в полдень сегодня просто выпал из окна. Первый министр! Представляете. Как такое может быть-то?! Это же не кабак какой портовый, а дворец, со стражниками и магиками!

– Да, может, не сам, а вытолкнули. Мало ли недоброжелателей-то у тех, кто высоко сидит. А этот и вовсе на вершине – по правую руку от короля, – протянула пани Зофья с сомнением.

– Та не, самочки-сам. Мне в этом соседка Катажина божилась, а той – Бригида, а у Бригиды золовка во дворце служит. Почти своими глазами все видела. Как министр добровольно из окна третьего этажа шагнул, точно болванчик… Говорят, перед этим он на Совете выступал. С новым каким прожектом. Король тот одобрил – и вот…

Я, замершая на пороге, только усмехнулась таким речам: вот наверняка дознаватели еще только дело о напад… в смысле выпадении министра начали, а кумушки округи лучше тайной канцелярии уже все знают. И что за доклад, и почему все случилось…

– Типун вам на язык! – пани Зофья осенила себя знамением небесного круга. – Такие дела, пани Фарисса, не то что шепотом не обсуждают, да даже думать о них вредно для здоровья! Пеньковая веревка и эшафот вокруг шеи тому ведь никак не способствуют!

– Да я разве что такого сказала? – вытаращилась сплетница и, не вняв увещеванию, добавила: – Только новостями поделиться заглянула, сказать, чтоб за здоровье министра, значит, молилися… Лекари – не чета страже. Та тела не поймала, а целители душу-то уберегли. Говорят, хоть и плох пока, а жить кнез Влоджимеж будет.

Нет, все же у некоторых людей потребность чесать языком сильнее инстинкта самосохранения. Будто если они не вывалят из себя все слова, что бурлят внутри них, то тело просто разорвет в клочья.

Пани Зофья подняла глаза к потолку, словно моля вышних о пощаде.

И я хоть к божественному пантеону не относилась, но просьбе вняла и громко так кашлянула, хлопнув для пущего эффекта дверью, в которую вошла.

Сплетница при этих звуках вздрогнула, испуганно оглянулась. Я же напустила на себя суровый вид, точно была агентом тайной канцелярии. Зыркнула недобро и протянула:

– А что это вы здесь обсуждаете, любезные? Не политику часом?

Судя по виду пани Фариссы, та хотела было возразить, но почуяла, что не сможет ограничиться парой слов, и прикусила язык. А потом бочком-бочком – и юркнула к выходу, путь к которому я заблаговременно освободила.

Едва это произошло, как булочница, круглая, пышная, сама как сдобный кексик, в белом переднике и с неизменной деревянной лопатой в руках, улыбнулась мне:

– Спасибо, пани Ядвига! Я уже не знала, куда уши девать! Она почти удар колокола тут стояла, кости всей столице перемыла! Я думала: помру!

– Не переживайте! Я бы вас подняла тогда, и вы бы ей призраком отомстили, – утешила я булочницу, как могла.

Та хмыкнула и отказалась от такого предложения:

– Лучшая месть врагам – жить им назло долго и счастливо. А сплетникам – еще и спокойно, чтоб они со скуки померли! – и вручила мне каравай.

Я же, расплатившись за хлеб, вышла из пекарни.

На город опускались сумерки. Фонари еще не зажгли, и улицы стали серыми, зыбкими, будто кто-то размыл краски. Я шла по Кривому переулку, сжимая в руке теплый хлеб, гадая, не связаны ли два события меж собой: вчера один встал из гроба, сегодня второй выпал из окна. Хотя… даже если и так – какая мне разница. Это всего лишь значит, что спящий красавец при деле и больше ко мне не заявится. А это уже хорошо!

Я подошла к крыльцу дома, поднялась по нему и только приготовилась открыть дверь и привычно снять охранку, вот только… кто-то уже сделал все за меня. Я точно помнила, что запирала все, уходя. Два оборота ключа, задвижка и сторожевое заклинание, заякоренное на шляпку гвоздя.

Но для кого-то это было не преградой. Ну, гад белобрысый, щас я тебе покажу! Никакого уважения к своей спасительнице! Ну или хотя бы ее частной собственности!

Благо у меня теперь есть амулет, и я смогу совершенно спокойно огреть типа заклинанием: он не предугадает удара, не прочтет о том в моих мыслях…

За сим я осторожно толкнула дверь. Та отворилась тихо, не выдав меня скрипом. В холле было темно. Но не бесшумно. На втором этаже кто-то возился, шуршал.

Протянула руку к ящику, где у нас хранились зонты и трости, и вытащила заступ, на котором еще оставалась вчерашняя кладбищенская глина.

Она-то и взмыла вверх вместе с железным полотном и тулейкой, когда я перехватила черен на манер дрына. Ну сейчас я кому-то корону на его белобрысой макушке лопатой-то поправлю…

С такими кровожадными мыслями и двинулась на звуки, раздававшиеся сверху. Магию пока не призывала: вдруг гад учует ее?

Лестница, темный коридор, приоткрытая дверь в библиотеку. В проеме в вечерних сумерках промелькнуло что-то белое, и я, недолго думая, огрела голову вторженца. А та возьми – и покатись…

Твою ж меня! Я что, прибила Вацлава?

Прислушалась к дару, уже не таясь. Какая уж здесь конспирация, когда на кону репутация! И… Да, душа отделилась от тела чужака. А его плоть – от костей. Причем давно. Ибо я наконец разглядела в полумраке того, кого пришибла: скелет! Это его лысая черепушка прокатилась по ковру.

Обезглавленный костистый тут же начал шарить по полу в поисках пропажи. Тут из-за книжного шкафа выскочил второй неупокойник – все в том же, что и вчера, веночке из ромашек, и помог несчастному собрату отловить его кочанчик и приставить обратно на шейные позвонки.

– Какого гроба?! – выдохнула я, опуская заступ, глядя на троицу.

А та, собственно, пантомимой и ответила, какого именно. Двое костяных тут же изобразили доблестных стражей, закинувших третьего скелета в повозку, в роли которой выступило кресло. Из того заброшенный лихо удрал.

Та-а-ак, понятно, не только Златовласка подался, значит, вчера в бега. Умирать не захотели и мои воскрешенные. И если я правильно поняла, их побег был сейчас в самом разгаре. Ибо за ними гналась стража.

А эти пустые головы не нашли ничего лучше, чем найти меня по следу магии, что жила в них, и укрыться здесь. Так я и узнала, что мы в ответе за тех, кого оживили тоже.

В этот момент с улицы через распахнутое окно донеслись звуки. В дверь стоявшего рядом дома яростно стучали с криком:

– Именем закона откройте! Обыск!

Та-а-ак, приплыли, вернее, прибежали. Если сейчас у меня найдут эту троицу —несдобровать. Как минимум незаконную магическую деятельность впаяют. А еще уход от стражи, противоправные действия при попытке задержания… Да на целый срок можно накопать и без лопаты даже.

И это даже без отрытого менталиста!

– Быстро за мной, – скомандовала я костистым, прикинув, где их можно спрятать.

В шкафу, что в коридоре. Там чего только не было. От старого постельного белья до ритуальных шаманских масок. Кости среди этого всего отлично впишутся. А главное – влезут без проблем.

Скелетоны, правда, свой схорон не очень-то и оценили, намекая жестами, что очень уж он на склеп похож… но, увидев кулак, шустренько залезли куда надо.

Упрятав то, что вчера призвала же, поспешила вниз, готовясь встретить очень недорогих (но куда от них денешься) гостей в кирасах.

Только не успела я дойти до холла, как услышала грохот со стороны черного хода, которым мы с дедом и не пользовались почти.

Двинулась на звуки, думая, что все. Этим поздним вечером меня уже ничто не удивит. И ошиблась.

Все же Вацлав смог. Хотя, если бы из его груди не торчала крестовина кинжала, может, я все же не выронила бы лопату из рук…

А те мне были нужны, чтобы подхватить шатавшееся, но пока самостоятельно еще стоявшее мужское тело.

Первым делом хотела вытащить клинок, но Вацлав не дал, перехватив руку.

– Если вынешь – я истеку кровью. Можешь сначала кровоостанавливающие чары наложить? – И, опережая мой вопрос: «А сам что?», телепат добавил: – Я весь резерв израсходовал. И есть чем перевязать?

Я, конечно, могла дать и бинтов, и регенерационного эликсира, и по шее… Хотя лучше бы вытолкать эти блондинистые проблемы и вовсе за дверь, но… Стражники вот-вот будут здесь, могут и заметить. А потом поймать. И тут у них возникнут вопросики: почему именно ко мне пришел телепат?..

К тому же… Подохнет ведь. И хоть я, как некромантка, смертей повидала немало, конкретно этой мне отчего-то жутко не захотелось не только лицезреть, но и просто знать, что она случилась.

Не хотелось, чтобы эти голубые, как весеннее небо глаза, навсегда подернула пелена, упрямо сжатые губы стали бескровными, а грудь, что вздымалась часто и заполошно, замерла…

Отчего-то всего этого отчаянно не хотелось. И та часть меня, которая порой толкала совершать ошибки, жить сердцем, а не холодным расчетом, вновь взяла верх. И с губ сорвалось:

– Давай поднимемся наверх?

– Зачем? – выдохнул Вацлав.

– Потому что здесь скоро будут дозорные! – выпалила я.

– Я сбросил их пять кварталов назад, а до этого следилку, которую ко мне прицепили.

«Жаль, что мои скелеты не такие поднаторевшие в погонях», – подумала я.

– Однако отряд прочесывает улицу. И если ты сейчас не поторопишься, то скоро у тебя будет куча времени, чтобы отдохнуть. В камере, в гробу, на том свете… Выбирай, какой вариант ближе, – зло прошипела я.

Златовласка замер. Было ощущение, что он все понял без слов и решительно произнес:

– Я уйду.

– Угу. На тот свет. Тебе туда сейчас ближе всего, – упрямо возразила я и спросила: – Продержишься еще немного в засаде, недорезанный?

– Ты всегда делаешь такие изысканные комплименты? – усмехнулся Вацлав.

– У меня есть отличный тренер. Могу познакомить по сходной цене.

Отчего-то Златовласка такому предложению не обрадовался, зато хотя бы заверил, что еще немного времени продержится, и шустро так поковылял к лестнице.

Не стала смотреть на одиночное мужское восхождение и, подхватив эту неспящую, шатающуюся красавицу под мышку, потащила наверх.

До шкафа, в котором уже обретались скелеты, дошагали шустро. А я, решив, что где трое, там и четвертый, сгрудила телепата к костлявым и захлопнула дверцу в тот самый момент, когда снизу, точно со дна, постучали.

– Иду-иду, – бодро прокричала я и застучала подметками по лестнице.

– Открывайте именем короля!

Я выругалась про себя. Длинно, витиевато, с использованием слов, которые приличная пани знать не должна, но некромант с двадцатилетним стажем просто обязан! А с учетом того, что я практиковалась с пеленок…

И, оборвав себя на полуслове, когда пыталась скрестить виверну и предков стражей, что молотили в мою дверь, распахнула ту и широко улыбнулась со словами:

– Добрый вечер!

На пороге стояли трое. В кирасах, с королевскими гербами и с лицами людей, которые привыкли: если с третьего раза не открывают – вышибать одним ударом. А двери с петель, мысли из головы или дух из тела – это по обстоятельствам.

– Вы дома одни? – без обиняков или даже приветствия спросил старший, высокий, с густыми усами, тяжелым взглядом, а главное перстнем-печаткой на руке, распознающим ложь.

– А чем обязана? – решив, что открыто лгать не вариант, вопросом на вопрос ответила я.

– Мы преследуем трех незаконно поднятых мертвецов, которые скрылись от нас на этой улице, – старший шагнул через порог, не дожидаясь приглашения. – Мы проведем обыск.

– Обыск? – Я вскинула брови, изображая возмущение. – В доме профессора Горгыржицкого? Вы уверены, панове? Поверьте, сюда точно не проникнет ни одно чужое умертвие. На доме столько охранок, что любую нежить испепелит на подходе!

«Но свою, пропитанную магией хозяев не будут», – мысленно закончила я.

– И все же нам нужно проверить, – ответил старший, и в его голосе не было ни капли сомнения. – Вы не против?

– А у меня есть выбор? – Я отошла в сторону, пропуская их.

Двое младших, не говоря ни слова, разошлись по дому. Я слышала их шаги – на кухне, в гостиной, в библиотеке. Я же поднялась с капитаном (а судя по знакам отличия старший носил именно это звание) на второй этаж, и он лично прошелся по спальням, коридору, уставился в темноту, в которой таился шкаф, и хотел было уже шагнуть в нее, как заметил лопату, которая кокетливо выставила в коридор кончик своей ручки из библиотеки.

Усач подошел к порогу той, взял заступ и с интересом осмотрел его.

– Знаете ли, люблю покопаться в земле. Весна, садовые работы… – пояснила я.

Камень на пальце стражника одобрительно засиял зеленым, мол, пани говорит все верно.

Ну конечно, я же не лгала. Лишь умело тасовала правду.

Капитан вздохнул и направился к лестнице.

Спустившись с той, он, да и я вместе с ним, услышали бойкое слаженное:

– На первом этаже все чисто, – отозвался один из стражников: тот, что был на кухне.

– На заднем дворе тоже ничего! – отрапортовал второй.

Старший посмотрел на меня еще раз. Потом кивнул.

– Извините за беспокойство, пани.

– Бывает, – я пожала плечами, стараясь не выдохнуть слишком шумно. – Спокойной ночи, панове.

Они вышли. Дверь закрылась. Я прислонилась к косяку и перевела дух. В груди колотилось, в ушах шумело. Но наверху, в шкафу, шумело больше.

Я поднялась на второй этаж, открыла створки.

Вацлав сидел на полу, прислонившись к стене шкафа, сжимая в руках череп одного скелета.

Златовласка поднял на меня мрачный взгляд и произнес:

– Знаешь, как менталисту мне доводилось знакомиться со многими скелетами в женских шкафах, но сегодня первый раз столь буквально…

– Какие девушки, такие и скелеты! – фыркнула я. Ну и правда, некромантку – и попрекать мертвяками?! Раздосадованная этим, чуть резче, чем хотела, выдохнула: – Вылезай! – И протянула руку сидевшему Вацлаву.

Тот посмотрел на мою ладонь, потом на меня. Улыбнуться не хватило сил – только угол губ дрогнул, и менталист произнес:

– Спасибо!

Он взял мою руку. Ладонь у него была холодной, слишком холодной – верный признак: тело потеряло много крови и сейчас борется из последних сил.

Но мужские пальцы сжали мои твердо, уверенно, и… в этот же миг я ощутила, как перехватило дыхание. Пульс гулко застучал, кажется, прямо о барабанную перепонку, и меня прошило молнией от макушки до пяток так, что я не могла и шелохнуться.

Я замерла, ошарашенная собственными чувствами. И ладно бы только это. Вацлав тоже словно остолбенел.

Синь его глаз начала будто чернеть. Темнота зрачков расти, а жилка на мужском виске забилась отчаянно-заполошно.

Это длилось всего миг. А в следующий – один из скелетов нетерпеливо подтолкнул менталиста, мол, что сидишь на выходе, нам тоже хочется поскорее выбраться отсюда…

Вацлав очнулся и на удивление плавным для раненого движением поднялся сам. Правда, тотчас фигурно зашатался…

– Идем, – сказала я, закидывая его руку себе на плечо. И потащила его в ближайшую комнату. Та, как назло, оказалась моей.

Вот уж не думала, что первого парня, который переступит этот порог, я не приведу, а притащу. И даже не на аркане, а просто – на себе.

Опустила телепата на кровать. На ней сподручнее и промывать будет, да и если он отрубится, то упадет на перину. А из кресла его еще выколупывай, бессознательного…

Златовласка рухнул на постель, как мешок с крупой, безвольно, тяжело, только рука все еще держала мое плечо, не отпускала. Я осторожно освободилась, подхватила стул, поставила напротив, села сама.

– Сейчас, – сказала я и сосредоточилась на заклинании, останавливающем кровь. То было простым, но сил требовало немало. А я и так сегодня поистратилась. Но на парочку плетений должно хватить. …

Вацлав сидел, стиснув зубы, и держался из последних сил. Наложила руки на клинок, зашептала заклинание…

Магия потекла с моих пальцев через рукоять кинжала в мужское тело. То откликнулось, и я почти физически ощутила, как густеет кровь, как закупоривает собой сосуды…

А после осторожно извлекла лезвие из тела.

Услышала шипение сквозь стиснутые зубы.

– Потерпи немного, сейчас принесу воды и промою, – пообещала я. Златовласка лишь кивнул и прикрыл глаза. Я не удержалась и добавила: – Только не смей умирать. Иначе мне придется тащить тебя на погост и закапывать.

– Постараюсь не утруждать тебя маханием заступа, – пообещал Златовласка.

Но я ему не сильно-то верила и крикнула топтавшимся в коридоре скелетам:

– Присмотрите за ним!

Сама же спустилась за тазом с водой, чистыми тряпками и лекарской корзиной.

Когда вернулась, застала картину: король и его подданные.

Один из скелетов обмахивал менталиста тряпкой на манер опахала. Второй уселся на постель и выполнял роль спинки стула, поддерживая, третий – развлекал плясками…

– Хватит ломать комедию! – глядя на это, сурово приказала я.

– Почему ломать? – удивился телепат, кажется, начавший приходить в себя. – Они ее показывают. Что еще прикажешь делать лицедеям!

– Как ты узнал, кто они? – удивилась такому заявлению. – У них же нет мозгов, чтобы в тех водились мысли…

На подобное оскорбилась не только костяная троица, но, кажется, и телепат.

– Но голова-то есть. И они ей думают… Правда, своеобразно и примитивно… скорее, это эманация части призванной в скелеты души. Не знаю. Но я их просто ощущаю. Не так громко, конечно, как тебя…

Захотелось выпалить: «Меня ты вообще читать не должен!» – но не успела это сказать, как Вацлав меня опередил:

– У тебя амулет ни к демону не годится! Но, справедливости ради, стоит заметить он куда лучше, чем твой вчерашний ментальный щит.

Захотелось разом плюнуть, ударить тазом, полным воды, об пол, развернуться и уйти. Но вместо этого я отчего-то (сама не понимаю, как так!) прошипела:

– Ну, знаешь…

– Знаю. И предупреждаю. Я хочу быть с тобой честным.

Слова окатили меня ушатом холодной воды. А ведь правда… Златовласка мог бы солгать или сделать вид, что амулет работает, просто воспользоваться уязвимостью, внушить мне сочувствие… Хотя, кто знает, может, уже так и сделал…

– Нет, – читая мои мысли и ничуть не стесняясь этого, ответил телепат и добавил: – И не называй меня Златовлаской.

– Спящим красавцем? – тут же предложила я, с намеком: мои мысли – что хочу, то и думаю.

– Ладно, пусть Златовласка, – тут же смирился Вацлав, а я, поставив таз на табуретку, а корзину, ручка которой висела у меня на локте, – на кровать, начала снимать с мага одежду.

Правда, увы, романтики в этом был ровный ноль. И неважно, что при этом красивый мужик сидел на моей постели и постанывал.

Хорошо хоть при этом не сопротивлялся. Только смотрел на меня своими глазами, в которых расплескалась темная синева. Теперь в них не было ни насмешки, ни вчерашней наглости – только усталость и какая-то затаенная тоска, щедро разбавленная сожалением. От этого взгляда мои пальцы дрогнули, когда я расстегивала пуговицы.

Рубашка под курткой была темной, и я не сразу поняла, где ткань, а где кровь. Она пропитала все – от плеча до пояса, и в тусклом свете свечи казалось, что это не человек сидит передо мной, а какое-то темное, страшное изваяние.

– Яда, ты чего? – сказал Вацлав, глядя на мои руки, которые замерли, держа влажную тряпку на полпути к ране.

– Яга, – отозвалась я, не задумываясь, чтобы поправить сокращение моего имени. – Меня близкие называют Яга.

– Знаю. Но Яда идет тебе больше… – возразил Вацлав, намекая, что он будет называть меня именно так, и тем разозлил.

Я лучше знаю, что мне идет, что едет, а что трупом лежит! Наваждение спало, и руки принялись за дело, промывая рану.

Дом встретил меня одиночеством. Пустым и безмолвным. Хотя, подозреваю, что и в толпе мне тоже было бы одиноко, несмотря на шум и множество лиц рядом. Но вместо них у меня было лишь одно. Мое. Оно отражалось в начищенном до блеска боку чайника.

Тот я решительно поставила на плиту и активировала жар-камень. А после – зажгла свечи. Тени тут же заметались по углам, засуетились. А я невольно стала прислушиваться: не скрипнет ли где половица, не запоет ли дверная петля. Но нет. Только собаки брехали за окном, да заливались соловьи.

Под эти трели я и достала из сумки купленный мазурек, пропитанный нежнейшим кремом, и заела им свои переживания, прихлебывая чаем. И сама не заметила, как, отхлебывая из чашки, превратила это действо в ритуал, имя которому неспешность. С этим теплым, медовым, от добавленного липового цвета напитком, на меня снисходило спокойствие. Такое, когда начинаешь видеть великое в малом.

Порой казалось, что вкусная сдоба и чашка хорошего чая – это самая верная защита от любых невзгод. В тебе видят лишь фамилию твоих предков, а не человека – ты завариваешь чай. Тебе не ставят зачет в пику деду – ты завариваешь чай. Ты совершила огромную ошибку и уже сожалеешь – выпей чай. С ним убедить себя, что одиночество – это не так и плохо, будет куда легче. И у меня это почти получилось. Хотя грусть – поганка такая – никуда не делась, просто затаилась в глубине сердца, и от этой ноши отяжелело. Но я справлюсь и с этим. Не сегодня, не завтра, но справлюсь…

Убрала посуду, поднялась к себе, села на кровать. В комнате было темно, только месяц заглядывал в окно.

Легла, натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза.

В ушах все еще звучало: «Я клянусь, что больше не вломлюсь в твой дом». Голос у него был ровный, холодный, точно у ожившей мраморной статуи.

Может, оно и к лучшему… У нас бы все равно ничего не получилось. Слишком мы разные…

С такими мыслями и провалилась в сон. Благо организм, недополучивший оного на утре, отключился сам, не дожидаясь, когда хозяйка перестанет думать и вообще сердечной дурью, которую еще иначе величают любовью, мается.

И да, я, похоже, все же влюбилась. И нашла в кого. В призрака. Хоть и живого!

А вот я ощущала себя трупом. Правда, уже утром. Оно наступило, хотя по ощущениям навалилось со всей дури, придавив к постели, серое, с низкими облаками, которые обещали дождь, но все никак не могли им разродиться. Я оделась, наскоро позавтракала и вышла, стараясь сбежать не столько от дома, сколь от своих мыслей туда, где шумно, многолюдно и слегка другорасово – в академию.

А там, как назло, лекции тянулись бесконечно. Я механически записывала, кивала, отвечала, когда спрашивали, и все это время пыталась себя убедить: правильно Вацлав сделал, что ушел. Он, наверное, и сам понимал, что нам не по пути.

К началу бестиологии небо окончательно затянуло, и в окнах аудиторий стало темно, как в сумерках. А по окончании занятия, как гром среди отнюдь не ясного, но все же не предвещавшего молнии неба, раздался голос ректора, усиленный заклинанием.

Он прокатился по коридорам и аудиториям, оповещая, что в обеденный перерыв будет срочное собрание в общем зале. Магистр Болеслав, хотевший нас задержать, чтобы мы дорисовали схему строения ырки, недовольно вздохнул и произнес:

– Все свободны!

Мы, не особо обрадовавшись (знали: ырку все равно срисовать придется, только теперь с учебника и куда подробнее), потянулись в главный зал, где уже начали собираться преподаватели и адепты со всех факультетов. Я встала у колонны, чтобы не видеть лишних лиц, и уставилась в пол.

Ректор – еще не пожилой мужчина, сильный маг, с волевыми чертами лица, которые выдавали в нем кнезскую породу наперед именитой фамилии. По слухам, он лет десять назад едва не выгорел, в одиночку сдержав лавину, что сошла с гор недалеко от Мостара. Как раз из-за того, что силы в нем после случившегося было чуть, но ясность ума, хватка, прозорливость – остались при пане Конраде, королевским приказом он был освобожден от придворной должности и назначен ректором.

– Уважаемые магистры и адепты, – начал он, и голос его разнесся под сводами зала, не нуждаясь в магии. – Сегодня я должен сообщить вам важную новость. Указом нашего владыки я с сегодняшнего дня назначен на пост министра иностранных дел и должен приступить к выполнению обязанностей немедленно.

Зал загудел. Ректор поднял руку, призывая к тишине.

– Это назначение для меня – великая честь, но и великая ответственность. Я вынужден покинуть пост ректора, который занимал последние девять лет. Мои обязанности временно будет исполнять декан факультета стихийной магии, магистр Казимир Войцеховский. Прошу любить и жаловать.

Он кивнул в сторону, и на кафедру поднялся декан – высокий, сухопарый, с длинными седыми усами и пронзительным взглядом. Он сказал несколько слов о преемственности, о важности образования, о том, что академия продолжит работу в прежнем ритме, но я не слушала.

Министр иностранных дел. Новый министр. А старый? Это же не тот любитель сигать в окна?! Тот, что выпал из окна? Кнез Влоджимеж же был первым министром, а не посольским… Что-то как-то много рокировок во власти за одну седмицу. Не белобрысая ли макушка за всеми ними таится?

Собрание меж тем закончилось, адепты потянулись к выходу, и я уловила обрывки разговоров:

– Слышал, старого главу посольского приказа вчера вечером арестовали!

– За что?

– Да кто его знает! Измена королевству. Или просто проворовался. А может, и дорогу кому перешел, вот навет и пустили…

– Да он сам кому хочешь дорогу перейдет, а потом еще колесами по сбитому поперек переедет! Тю ему какой-то навет! Он крепко на своем месте сидел. А тут впал в немилость, да какую…

– Интересно, старого казнят, аль сошлют куда, просто от двора отлучив…

– А в едальне сегодня пирожки с рубцом вкусные подают…

Обрывки разговоров жалили мне уши, да так, что я поспешила на улицу. Плевать, что дождь. Зато за ним не слышно пересудов, из которых вывод напрашивался один: Вацлав отомстил и скоро для всех найдется… Ну или воскреснет для тех, кто не чаял уже увидеть его живым и похоронил. Мысленно. А кое-кто и буквально.

Теперь менталист вернется. Во дворец, к власти, к своему месту подле правителя. Кнез Гедимин. Сильный, а возможно, и сильнейший телепат королевства.

– Эта история закончилась, Яга, – сказала я себе и побрела домой.

Капли дождя били по плечам, смывая то, что еще вчера было настоящим. Вода стекала по лицу, по шее, по рубашке, и я не чувствовала холода.

Остановилась только на знакомом с детства крыльце. Дверь была не заперта. Я точно помнила, что затворяла ее, уходя, и активировала охранку. Неужели?..

Сердце пропустило удар, потом забилось часто, так заполошно, что зашумело в ушах. Я толкнула створку, вбежала в холл, ринулась в коридор, даже не сняв сапог.

– Наконец-то ты вернулся! – выпалила я, влетая в гостиную.

И замерла.

У камина, в старом кресле, сидел, придремывая, дедушка Радомил собственной персоной – седой, усатый, в халате, он грелся у разведенного камина.

– Яга! – выдохнул он, открывая глаза, а после весьма резво, точно мячик, подскочил, распахивая объятия. – А я думал: ты попозже придешь. Хотел сделать тебе сюрприз, да только старые кости так промокли и продрогли, что решил сначала их погреть и закемарил вот…

Я стояла посреди комнаты, мокрая, растрепанная, с застывшей на лице улыбкой, которая не имела ничего общего с тем, что творилось у меня в душе. А там бушевала вьюга, там взрывались вулканы, тряслась и ломалась твердь, в которой разрасталась пропасть…

Но дедушка не должен об этом знать. Не сейчас точно. Он радуется встрече со мной. И я должна тоже. Потом обязательно все ему расскажу. Наверное. Может быть… Но сейчас я самой себе вслух еще не готова ни в чем признаться.

– Дедуля! – выдохнула и бросилась к нему.

Он обнял меня, прижал к груди, и запах дороги, старых книг и сушеных трав ударил в нос, такой родной, такой правильный. Но память, паршивка, как назло, подкинула другой – вереска и меда. Вацлава…

– Ты раньше, – сказала я, пряча лицо на груди дедули. – Обещал через седмицу.

– Дела закончил побыстрее. – Он гладил меня по голове, и в этом жесте было столько тепла, что я чуть не разревелась. – Соскучилась, Яга? А я по тебе – ой как!

Я подняла голову, заставила себя улыбнуться. По-настоящему. Так, как умею только для него.

– Соскучилась, – сказала я. – Очень.

Он оглядел меня с ног до головы, заметил мокрую рубашку, спутанные волосы, круги под глазами и нахмурился.

– Что с тобой? Заболела? Зачет какой не сдала?

– Сдала. – Я вытерла лицо рукавом. – Все на превосходно.

– Вот это моя внучка! – он хлопнул меня по плечу. – А я тебе гостинцев привез…

С этими словами он засуетился, полез в дорожную сумку, что стояла рядом с креслом, вытащил сверток, развернул – там оказался сыровяленый свиной окорок, кринка с вялеными томатами, колбаска, которую дедушка назвал черризо, туррон на основе меда, миндаля и карамели, и какой-то чуррос, напоминавший сосиски из заварного теста, обжаренные в масле и начиненные шоколадом. А еще бутыль кваса. Да не простого, а кукурузного с виноградом!

– Давай, Яга, накрывай на стол. Отметим твой зачет и мое возвращение. Только сначала переоденься в сухое, а то ты мокрая, точно мышь!

Так и сделали, я поднялась к себе, натянула на тело сухое белье, а на лицо – улыбку, а после… Мы пили, ели, говорили. Дедушка рассказывал про экспедицию, про древние захоронения, про то, как они с магистрами едва не провалились в подземную реку. Я слушала, кивала, старалась быть веселой, а сама краем глаза смотрела на дверь, на вечер за окном, который был сегодня просто разочаровательным!

– Яга. – Дедушка отставил стакан с диковиной камбучей, посмотрел на меня внимательно, как умел только он. – Ты чего такая? Не зачет же тебя так вымотал.

– Зачет, – соврала я. – И экзамены скоро. И…

– И?

– И так просто. Устала.

Он не поверил, я это видела. Но не стал допытываться, только покачал головой со словами:

– Эх, молодость-молодость.

Я же допила свой красный квас и выдохнула:

– Пойду я, дедушка. Завтра рано вставать.

– Иди, иди. – Он махнул рукой. – Выспись.

Вот только именно что «выспаться» и не получилось. Я полночи ворочалась с бока на бок, думая, что хорошо, когда мужчина держит свое слово, но… как же порой это плохо. Сказал, что больше не явится – и его нет!

Но Вацлав все же пришел ко мне. Во сне. Идиотском до невозможности. В нем Златовласка просил зарыть его обратно, а я возражала, что нынче девушке хорошего парня трудно откопать, все какие-то комедианты попадаются, так что раз нашла – не буду разбрасываться. А телепат отчего-то улыбался таким словам, как мальчишка. А потом подхватил меня, закружил… только вот пространство вдруг начало стягиваться вокруг нас, уплотняться и… Я ощутила себя словно спеленатой.

Так, что и дернуться было нельзя. Запаниковала, задрыгалась, точно гусеница в коконе, и… проснулась, обнаружив себя замотанной в одеяло в лучших традициях мумии. Вот если даже сильно захочешь, то не сможешь так замотаться специально! Ни в постели, ни по учебе. А во сне – запросто!

Хотя про учебу это я, кажется, погорячилась… Впереди замаячили экзамены, и подготовка к ним накрыла с головой! Я и замотаться, и забегаться, и зачитаться конспектами успела. Занырнула в сессию с головой. И впервые – не ради того, чтобы показать отличные результаты и не уронить честь фамилии, а ради того, чтобы забыться… Эх, все же сколько у меня было всяких глагольных «за-» в противовес одному имени «против». И оно все равно перевешивало!

Однако по итогу все я сдала, как и подобает внучке великого Горгыржицкого.

– Яга, ты куда? – спросил дедушка, когда в выходной день, после сессии я натянула платье (неслыханное дело! но хотелось, чтобы в толпе меня не замечали вовсе) и башмаки и хотела было выйти из дома.

– Хочу прогуляться, – отозвалась я.

– Могу составить тебе компанию, – предложил дедуля.

Но я отказалась, солгав, что встречаюсь с подругой.

Радомил снова сделал вид, что поверил. И за эту его деликатность я была благодарна.

На самом деле мне просто нужно было побыть одной. Вдохнуть полной грудью весны, услышать городской шум, убедиться, что мир продолжает вращаться, даже когда у тебя внутри все остановилось.

На рыночной площади было людно. Торговки выкрикивали цены, дети гоняли голубей, и в этой суете я чувствовала себя почти нормальной. Почти.

Вот только дойдя до площади, услышала глашатого:

– Граждане королевства. Завтра, на площади трех мучеников состоится казнь бывшего министра зарубежных дел Пшемыслава Йодловаца…

«Даже без титула», – отметила я про себя. А королевский крикун, стоявший на перевернутой бочке, чтоб его все видели, продолжал:

– За измену родной стране, потворство северным соседям и заговор Пшемыслав Йодловац приговорен к смерти! Но милостью Его Величества, учитывая чистосердечное признание преступника и его раскаяние, отрубание головы заменено двадцатью плетями и пожизненной каторгой!

Глашатай еще что-то вещал, но ни слова о кнезе Гедимине сказано не было.

«Значит, еще не „воскрес“ Вацлав, наверное после казни восстанет», – подумалось на услышанное.

Домой я пошла не торопясь, греясь в лучах весеннего солнца, которое пришло на смену дождям, думая о Златовласке…

Говорят, если любишь – отпусти. И мне стоило отпустить телепата из своих мыслей. Все, у нас разные дороги, титулы, жизни.

В одной отворяются двери дворца, в другой – пусть и не самого богатого, старенького, но такого родного дома.

– Дедушка, я пришла! – крикнула я, разуваясь, и после направилась в гостиную, где раздавался голос деда, чтобы застыть на пороге той, вцепившись в косяк.

У окна, заваленного книгами, стоял Вацлав и держал в руках «Анатомию вампиризма», слушая при этом дедушку, который что-то ему рассказывал.

Только телепат его не слушал. Он буквально впился взглядом в меня, едва я появилась в гостиной, и не отпускал.

«Вернулся…» – пронеслась отчаянным спряжением мысль.

«Ты просила больше не вламываться к тебе в дом, поэтому пришлось поселиться…» – услышала я в голове знакомый бархатистый голос.

И тут в наш диалог без единого звука вмешался дедуля:

– Яга, знакомься, это Матеуш Ковальский. Он библиотекарь. С севера приехал, в академию поступать на некромантию! А с постоялыми дворами нынче в Мостаре, ты не поверишь, беда! Ни одной свободной комнаты, хоть на мостовую ложись. Вот я и предложил юноше постой. Поживет у нас немного…

Радомил еще что-то говорил, но я не слушала.

Вместо этого пристально посмотрела в знакомую синь глаз, задавая четкий и короткий мысленный вопрос:

«Как?»

Вацлав только улыбнулся уголками губ, давая понять, что менталистам трудно отказать, когда они чего-то очень хотят. Ведь телепаты умеют быть убедительными.

«Меня ты так же убеждал?» – непрошенная мысль вырвалась помимо воли. Хотя это же мысли. Кто их вообще удержать может. Ну кроме этих магов-мозгокопателей?

«Нет! – пришел такой стремительный, порывистый ответ, что едва не сбил меня с ног. И уже чуть тише: – Мне нужна настоящая ты! Просто ты…»

– …я вот подумал, что спальня твоих родителей все равно пустует… – меж тем услышала я дедушкин голос где-то в отдалении. – Правда, до комнаты мы еще не дошли. Пан Ковальский заинтересовался моими исследованиями в области перемещения душ.

– Эффект попаданца, кажется, так вы его назвали, – произнес Златовласка, продолжая смотреть на меня.

– Да, да, именно. Мои расчеты говорят о возможном перемещении духа при условии смерти тел в обоих мирах и возникновения обратной петли Габисса силой не менее двух тысяч магических единиц. Выброс может быть только при синхронной смерти двух потенциальных магов средней силы или одного – большой.

– Пойдемте, пан Ковальский, покажу, где вы можете разместиться, пока дедуля вас до смерти не заговорил, – сказала я.

Дедуля спохватился, что и вправду увлекся, а Вацлав с охотой подхватил свою дорожную сумку, что стояла рядом с подоконником.

Я пошла вверх по лестнице, чувствуя его за спиной. Руки подрагивали, и я сжимала их в кулаки, чтобы он не заметил. Второй этаж. Коридор. Комната, дверь которой захлопнулась, когда мы оказались внутри и… Объятья. Крепкие. Нежные. В которых уже и не надеялась очутиться…

День кончился возмутительно быстро, и, когда мы вернулись домой, Вацлав, стоя посреди спальни, тихо произнес:

– Мне надо будет уйти. Остались кое-какие незавершенные дела.

Я лишь согласно кивнула.

– Нужно вернуть северные земли? – уточнила я.

– Как ты догадалась? – уточнил маг и осекся, прочитав все в моих мыслях.

Да и догадаться-то было несложно: достаточно сопоставить имена министров, один из которых сиганул в окно, а другой сам решил во всем сознаться, и даты. Ведь как раз пять лет назад и случилась та самая передача земель.

– Я услышал, о чем думал Влоджимеж, – произнес Вацлав. – И попытался помешать ему и Йодловацу.

– И за это тебя пять лет назад закопали, – закончила за Вацлава я и добавила: – Но теперь-то ты вернулся. И отомстил.

– Вернее, восстановил справедливость, – поправил меня телепат, который старался все же сдерживаться и не показывать, что читает мои мысли.

– И что теперь? Ты снова станешь князем?

– А еще главным агентом тайной канцелярии? – ехидно поддакнул этот невыносимый тип, которого я все еще не убила лишь потому, что любила! Он мог выбесить одним только тоном. А этот смертник на полставки, зная, о чем я думаю, все равно невозмутимо продолжил: – Нет уж, спасибо. Я хочу быть свободным, чтобы меня не могли шантажировать жизнью тех, кто мне дорог.

Вот так и выяснилось, что менталистами, оказывается, тоже можно управлять…

– Наберись немного терпения, Яда, – услышала я.

– Хорошо, – отозвалась и положила руку на мужскую грудь, где в прорези рубахи увидела кончик шрама.

– Его можно свести, – мои пальцы коснулись рубца.

– Может, я не хочу? – приподняв бровь, отозвался Вацлав.

– Почему?

– Потому что в тот день, когда клинок попал мне в грудь, ты, Яда, запала в мое сердце. Раз и навсегда. И это – память о том дне.

– Ночи, – поправила я, – которую ты, между прочим, провел в моей постели.

– М-да… – Менталист смущенно почесал затылок. – Я бы хотел, чтобы первый раз я оказался в ней как-то иначе. Но… Что вышло, то вышло.

– По-моему, вышло просто замечательно. Ты остался живой – и это главное! – вынесла я вердикт.

– Ну если поставить вопрос так, то да, – согласился Вацлав и запечатлел очередной поцелуй на моих губах.

А потом снова ушел, чтобы вернуться поутру, с седьмым ударом колокола, и подарить букет из лаванды.

Где он их нашел, мои любимые цветы, по весне – так и осталось для меня загадкой. Ведь лаванда цвела на изломе лета! Впрочем, отгадка нашлась спустя полдня, когда я узнала, как возмущалась пани Вульц, хранительница академической оранжереи, у которой этой ночью обнесли грядки с этими цветами. А она, между прочим, выращивала их по заказу королевы. Это был аромат ее любимых духов.

Что ж, буду знать, что у меня королевский вкус. Вернее, нюх! Так что домой я вернулась, подхихикивая. Но улыбка быстро сошла с моего лица, когда мы с Вацлавом ужинали на кухне и он, сидя на стуле, буднично так произнес:

– Сегодня ночью ты должна меня убить.

– Что?! – Я едва не выронила кружку.

– Чтобы мы были вместе, ты должна меня убить, – невозмутимо повторил этот гад!

Нет, он доведет меня до могилы! Причем его! Закопаю – и не замечу даже!

Хорошо, что в этот момент я не резала морковку – иначе уж точно отчекрыжила бы себе пальцы

– Как именно? – отложив посуду из рук и взяв в те себя, поинтересовалась я.

– Не сильно травматично. На твой выбор, – словно речь шла о булавках, произнес Вацлав и пояснил: – Пока я окончательно не умру, тайная канцелярия от меня не отстанет. А избавиться от клятв крови, которые меня некогда вынудили дать, есть только один способ. И как тот обойти, мне подсказал твой дедушка, – закончил за меня Вацлав.

– Ты обсуждал это с ним?

Менталист ничего не ответил, но, по выражению его лица, я поняла: обсуждение было односторонним. Вацлав нашел нужную ему информацию. Только при этом не как большинство магов рылся в библиотечных фолиантах, а сразу в мозгах лучшего специалиста по некромантии в королевстве.

– Знаешь, теория Радомила о попаданцах не лишена смысла, – продолжил Златовласка. – И та самая возвратная петля Габисса теоретически может забросить душу не только в иной мир, но и в этот же, в родное тело, совершив небольшой оборот. Но его хватит на то, чтобы на родовом древе Гедиминов погасла моя ветвь.

– Но она снова вспыхнет, если ты вернешься, – возразила я.

– И здесь мы подошли ко второму вопросу.

Вацлав хитро улыбнулся, слез с табуретки, на которой сидел, встал передо мной на одно колено и протянул обручальное кольцо. К слову, в этот момент руки мои были в пене от посуды.

– Ты выйдешь за меня замуж, пани Ядвига? – произнес этот невыносимый тип. – Я, конечно, мог бы сделать тебе предложение более пышное и торжественное, но, боюсь, тогда бы у тебя был шанс сказать «нет».

Вот так безо всяких ментальных воздействий мне не оставили выбора! Не то чтобы я хотела альтернатив, но…

– А так я буду вынуждена согласиться хотя бы из жалости? – иронично приподняв бровь, уточнила, глядя в невозможное синее море таких родных глаз.

– В достижении цели все средства хороши, – не стал отпираться Вацлав.

– Тогда придется соглашаться, – отозвалась я, и на моем пальце оказалось кольцо.

Правда, в поздней версии описания событий того, как случилось это самое предложение, телепат чуть изменил детали, и пена была уже не на моих руках, а у его рта. Именно с ней он горячо доказывал, что будет мне хорошим мужем, а не трупом. Как я поначалу, услышав полную версию его плана, и предположила.

Потому как, хоть теория дедушки была и стройной, но исключительно теорией, не опробованной ни разу на практике. И я бы, если честно, подождала, просчитала бы все еще раз, если бы менталист не признался, что, вообще-то, поисковые чары по его душу тайная канцелярия уже активировала. Сразу после того, как Пшемыслав Йодловац написал свое признание. В дознавателях сидели отнюдь не дураки и сразу догадались, кто вынудил первого дипломата королевства сделать это.

Так что да, выбора у меня особо не осталось. Ну вот почему все у меня, не как у людей: чтобы выйти замуж, мне нужно было сначала своего будущего супруга откопать, а теперь – его еще и убить. Но делать нечего. Может, я и не была лучшей некроманткой королевства, но рискнуть пришлось.

Посему в полночь под стенами заброшенного монастыря близ Мостара, рядом с магической жилой, я чертила пентаграмму. Свет факела выхватывал из темноты древние камни, поросшие мхом, и сухие корни деревьев, что тянулись к жиле. Воздух здесь был тяжелым, густым, пропитанным магией, которая оседала на языке привкусом крови и грозы.

В центр пентаграммы лег Вацлав. Спокойно и уверенно. Он полностью мне доверял. А вот я себе – нет.

Я встала на колени над ним, сжимая ритуальный клинок, и чувствовала, как пот стекает по спине, как дрожат пальцы, как сердце колотится где-то в горле. Луна висела над нами – уже не тонкий месяц, но полукруг – и ее свет был зыбким, точно он сам боялся того, что должно было случиться.

– Увидимся на той стороне, любимая, – прошептал Вацлав, и его голос прозвучал ровно и спокойно, будто маг собрался прогуляться вдоль реки, а не на тот свет.

Я занесла клинок над мужской грудью.

Острие пронзило кожу. Кровь выступила медленно, густо, и в лунном свете она казалась почти черной. Я смотрела на нее, не мигая, боясь пропустить хоть мгновение. Боялась, что ошиблась. Боялась, что не успею. Боялась, что…

Тело вокруг было обложено регенерационными амулетами, которые нужно было только активировать.

Рассекла ладонь Вацлава и приложила ее к своей руке, которую тоже порезала, смешивая кровь.

– Я принимаю твое предложение, Вацлав Гедимин, – произнесла, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – И отныне становлюсь твоей женой, как и ты – моим мужем.

Это была вторая часть ритуальной фразы. Первую телепат произнес, еще будучи живым, там, на кухне, начав брачный обряд. Я прикрыла глаза и добавила:

– И ввожу тебя в род Горгыржицких кровью и клятвой.

А после я провалилась за край.

Вот только там, где по расчетам должна была быть возвратная петля, ее не оказалось. То ли я ошиблась с расчетами, то ли дедушка со своей теорией… Но…

– Нет! Нет-нет-нет! – отчаянно закричала я в пустоту.

Вокруг клубилась тьма. Не та, к которой я привыкла на кладбищах: спокойная, размеренная, пахнущая землей и покоем. Другая: живая, голодная, она сжималась вокруг меня, давила на грудь, высасывала тепло, забирала воздух. Я не чувствовала ни рук, ни ног – только этот мрак, который просачивался в самую мою суть, холодил изнутри душу.

– Вацлав! Вернись, пожалуйста! – кричала я. – К демонам все! Пусть тайная канцелярия шантажирует тебя мной! Пусть ты будешь не свободен, но живой! Вернись! Вернись! Вернись!

Сила, не оформленная в заклинание, разлетелась от меня кругом, разрывая тьму на лоскуты, и меня саму вышибло в реальность, словно ударом откатной волны.

Открыла глаза. Надо мной было ночное небо, такое же, как и мгновение назад. Я судорожно вытащила клинок, отбросила в сторону, начала шептать регенерационное заклинание. Руки тряслись, слова путались, но сила откликнулась – пошла по пальцам, по ладоням, к груди Вацлава.

Рана начала затягиваться на груди, только… Только та не вздымалась. Сердце не билось. Взгляд, синий, родной взгляд был пуст.

– Нет, – прошептала я. – Нет, ты не посмеешь оставить меня! Снова!

Я ударила Вацлава по груди раз, другой. Открыла мужской рот, вдохнула, делясь воздухом и жизненной силой. Губы Вацлава были холодными, и этот холод пробирал до самых костей, но я не отступала. Я вдыхала снова и снова, и каждый раз, когда мои легкие пустели, я чувствовала, как силы уходят. Но не останавливалась.

– Ну же, давай! – выкрикнула в отчаянии. – Ты сумел вернуться из могилы, дозваться меня сквозь толщу кладбищенской земли. Неужели я, некромантка, не смогу достучаться до твоего сердца! – и ударила магией что есть силы.

– Дыши, слышишь! Дыши! Я не смогу без тебя. Я люблю тебя больше жизни!

– И я тебя тоже, – прошептали бескровные губы.

Вацлав смотрел на меня расширенными зрачками покойника, которые медленно, очень медленно начали сужаться. Я кинулась к нему, обняла, прижалась. Всхлипнула – и не удержала слез. Они текли по лицу, по его груди, по рукам, и я не вытирала их. Пусть. Пусть они будут. И мы тоже будем. Живые.

– Не смей, – сказала я. – Больше никогда не смей просить меня ни о чем подобном. Никогда.

– Обещаю, – выдохнул он.

С пустыря мы вышли в глубокой ночи. Вот только домой к дедушке не вернулись. У Вацлава был снят небольшой домик на окраине города. В него-то менталист меня и привел. Я хотела осмотреть его затянувшуюся рану, перевязать, но, как оказалось, только что вернувшемуся к жизни мужчине, мужу, телепату, от меня было нужно кое-что другое.

Хотя начиналось все так же, как тогда, когда я вытащила из своего шкафа менталиста и скелеты: коридор, спальня, кровать… Только вместо тазика с водой на табуретке оказалась я, причем на коленях у одного светловолосого мага, который утверждал, что просто отлично себя чувствует: магическая жила, дескать, заполнила его резерв под завязку, и вообще еще никогда он не ощущал себя столь живым… И готовым к сотворению новой жизни, судя по реакциям мужского тела.

Поначалу я запротестовала, дернулась, попыталась напомнить о том, что в трупах разбираюсь лучше, а кое-кто им недавно был, но все мои возражения разбились об одно хриплое:

– Как же я этого ждал!

И широкие ладони легли мне на талию, удерживая. Всем телом я ощутила Вацлава. Его жар. Его напряжение. Его дыхание, щекотавшее шею.

Прикрыла глаза. Покоряясь, отдаваясь любимым рукам. Замерла в ожидании поцелуя, но… того не было.

Лишь скольжение пальцев по спине. Лишь ласкающий меня взгляд, который ощущала кожей.

Приоткрыла один глаз. Потом второй.

Вацлав просто смотрел. И что это был за взгляд! Я ощутила себя королевой, нет, богиней. Благословением…

– Ты и есть мое счастье, – выдохнул Вацлав мне почти в губы.

Ну вот! Наконец-то! Я даже, чтобы придержать, если кто-то слишком будет торопиться, уперла ладонь в грудь, на которой только-только, куда быстрее, чем в первый раз (и вправду не иначе источник помог!), затянулся шрам. И вновь приготовилась к поцелую. Вновь прикрыла глаза и…

Снова его не было!

А я, между прочим, ждала! Готовилась! Это вообще, что за саботаж?!

И… касание. Не губами губ. А кончиками носов. Это оказалось куда чувственнее пресловутых поцелуев. Линия. Едва ощутимая. По переносице ко лбу и обратно. Легкое, щекочущее дыхание, от которого все тело замирает, предвкушает, расслабляется и наполняется чем-то невесомым…

А глаза я так и не открыла. Зрение было здесь лишним. Когда есть губы, руки, носы. Я вдыхала аромат вереска и меда, и от него одного кружилась голова.

Под опущенными ресницами вспыхивали звезды, по телу разливалась нега, и уже до невозможности хотелось большего. Качнуться вперед, коснуться и… Но Вацлав медлил. Хотя все его тело говорило о том, что готово к решительному броску одной девицы на кровать. Закаменевшие мышцы, рваное дыхание, бешеное биение сердца, которое я ощущала под ладонью, лежавшей на мужской груди, и…

«Он дает мне время!» – осенило меня.

Не сметает напором, а плавно ведет в эту ночь, когда луна любопытно заглядывает в окно спальни, к себе, к тому, что сейчас случится…

От осознания всего этого кровь застучала в висках, а в комнате стало враз так жарко, что было чувство: я сгорю, если срочно не избавлюсь от лишней одежды. А сейчас вся одежда казалась лишней. Особенно на одном невозможном менталисте…

– Муже, – поправил Вацлав меня. – Привыкай, моя белочка, твоем муже…

Боги! Во что я вляпалась! В супружество!

Эта мысль всей своей неотвратимостью обрушилась на меня. Да, до этого я все понимала, но только сейчас осознала до конца и… похоже, именно к этому давал мне время привыкнуть кое-кто, а вовсе не к тому, что превращает девушку в женщину! Впрочем, столь длинную речь я бы не осилила, потому предпочла возмутиться куда короче:

– Как ты меня назвал? – распахнув глаза, протянула я.

– Белочкой… – Вацлав был сама невозмутимость. По невозбудимости, увы, он экзамен провалил. Я это чуяла за… сидя на его коленях!

На тех, к слову, я мстительно поерзала, и от маски напускного спокойствия у телепата не осталось и следа.

– Яда, я стараюсь быть сдержанным, чтобы…

– Ты очень сильно стараешься, – фыркнула я и… сама напросилась!

Рука Вацлава скользнула по моей спине к основанию шеи, а потом по очереди – по косам, вытаскивая из тех тесемки… Волосы рыжей волной рассыпались по плечам, и ладонь мага их сграбастала, чтобы чуть оттянуть назад, заставив меня откинуть голову.

Поцелуи. Короткие. Нежные. Много. Они расцветали на моей шее, опускаясь все ниже, и каждый отдавался горячей пульсацией, дрожью предвкушения.

А мужские руки меж тем скользили от затылка к ямочкам, что чуть ниже поясницы. Пальцы с нажимом провели по впадинке позвоночника, нырнули за опушку штанов, подхватили тонкий лен рубахи и потянули его вверх. Пока лишь для того, чтобы выпростать ткань из штанов, чуть задрать ее, обнажая живот…

Забываю, как дышать. Вацлав, кажется, тоже. В его темных, грешных глазах не осталось сини. Только тьма – и я в ней. С растрепанными волосами, припухшими от поцелуев губами, сумасшедшим взглядом…

Мы так и замерли на миг, глядя друг в друга. Одновременно падая и воспаряя.

И мужские ладони больше не медлили. Судорожно нырнули под рубашку, гладя и сминая все, что было под ней скрыто. Вырывая из моей груди стоны, заставляя тело становиться враз мягким, как воск, и твердеть… Яркие вспышки удовольствия, мои всхлипы, потому что слов вымолвить уже не в силах. Кроме одного:

– Вац-ла-а-ав! – имя срывается с губ мольбой. Чтобы только не останавливался. Чтобы продолжал!

Но, кажется, один менталист уже на это и не был способен. У него напрочь сорвало крышу, резьбу, одежду. Последнюю – уже я. Сама не заметила, как стянула рубашку с супруга, опрокидывая его таки на кровать.

Только на этот раз он не позволил мне нависнуть над собою.

Миг – пол и потолок поменялись местами, и я ощутила спиною прохладу простыней. А после у меня не осталось ничего: ни сомнений, ни стыда, ни штанов с нижним бельем! На мне был лишь только обнаженный, как и я сама, Вацлав. Его губы скользили по шее, груди, еще ниже, к животу, ниже, туда, где было особенно горячо.

И от этих прикосновений я напрочь потерялась во времени и пространстве. Лишь тело выгибалось дугой от удовольствия, а пальцы вцепились в простыню, сминая ее.

И почему все вокруг убеждены, что первый раз – это боль и только?.. Пока о ней речи и не было. Только абсолютное наслаждение.

И Вацлав, почувствовав это, навис надо мной и… Проникновение. Медленное, заполняющее. Короткая вспышка… Нет, все же боль была. Но не сильная, короткая и тут же ушедшая. Она сменилась удовлетворением и ощущением, что именно так единственно верно.

Я прикрыла глаза, растворяясь в ощущениях.

Движения становились быстрее, глубже, отрывистее. Вздохи превращались в стоны. Мужские пальцы, сжимающие мои бедра. Мои ногти, впивающиеся в его спину. И этот момент, когда время остановилось, будто сорвавшись в затяжной полет, мир взорвался тысячей звезд…

А после я лежала, зажмурив глаза, ощущая, как медленной волной, что накрыла меня с головой, уходит это невыносимо-прекрасное ощущение блаженства.

Я растеклась весенней лужей по кровати, ощущая слабость и приятную тяжесть. Последнюю – от все еще лежавшего на мне Вацлава. Он хотел было откатиться, но, прислушавшись ко мне, остался…

Все же как хорошо, когда тебя понимают без слов!

Менталист приподнял голову, посмотрел мне в глаза своим сумасшедше-счастливым взглядом, и я провалилась в него, как в омут. Нырнула, не раздумывая, на самое дно. Утонула в запредельном счастье, диком восторге, удовлетворении обладания…

«Моя… Самая прекрасная, удивительная, невероятная… Яда…» – я коснулась мыслей Вацлава. Только этих романтичных, а не тех, что «стоит ли пугать ее вторым разом подряд?».

Хотя я была напугаться очень даже не против. Обеими руками и ногами, обхватившими мужской торс, очень даже за!

Такой активной жизненной позиции (хоть та и была снизу) супруг весьма воодушевился.

Только на этот раз я решила, что в семье должно быть равноправие, и не смогла отказать себе в удовольствии уложить теперь муженька на лопатки.

А после, утомленная, мокрая, распласталась на нем, прижавшись щекой к горячей мужской груди, слушая рваный ритм сердца, вдыхая запах вереска и меда, чувствуя солоноватый вкус пота, не удержалась и лизнула. М-м-м… Меда был не только запах, но и вкус, разбавленный солью…

– Яда, – выдохнул Вацлав, целуя меня в макушку, намекая, что если кто-то не успокоится, то мы так до утра не уснем.

А мне что? Мне хорошо. Удобно так. Тепло. Да мы с супругом даже всеми нашими изгибами совпали…

Только то место, где недавно лежала мужская рука, сжимая мою ягодицу, начало мерзнуть.

– Верни, откуда убрал, – сонно проворчала я.

Но Вацлав нашел способ согреть меня куда лучше: одеялом! Хотя были и другие варианты, но я для них оказалась слишком утомленной…

Так что я прильнула к мужскому боку, где было уютно, спокойно и удивительно надежно… Как за каменной стеной. Горячей такой. Большой и твердой. Прижавшись к ней, я и уснула, ощутив перед тем, как провалиться в зыбкость грез, как Вацлав обнимает меня крепко-крепко своей лапищей, притягивая еще ближе.

А утро началось у меня внезапно и с осознания, что опаздываю на практику. И к кому? К Забельскому. Та у нас стояла после экзаменов. И в отличие от обычных занятий длилась целый день, а то и дольше.

На прощание, когда выбегала из дома, Вацлав предупредил меня, что пару седмиц нам не стоит видеться. И на мой вопрос «почему?» лишь улыбнулся. Впрочем, причину этой загадочной улыбки я поняла спустя пару дней, когда в нашу дверь постучался новый ректор – Казимир Войцеховский – поздравить дедушку с выделенным на его исследования небывалым грантом от мецената. И оным был никто иная, как князиня Гедимина Йонара. Она вступила в права наследования вчера, потому что несколькими днями ранее на семейном древе погасла ветвь с именем Вацлава. А тот, как оказалось, оставил завещание, по условиям которого его младшаей сестре отошла большая часть всей собственности с правом владеть и управлять ею, даже будучи замужем. Вот так одним росчерком пера брат позаботился, чтобы ни один охотник за приданым не получил своего. Зато его сестра обрела свободу.

И хотя многие назвали такое решение самодурством – мол, не дело бабе, хоть та и кнезского роду, править самой – поделать никто ничего не смог. А меньшая часть наследства по последней воле покойного должна была отойти на меценатство. Княгиня же посчитала, что оное должно быть с пользой для Отечества и науки. Потому в память о почившем брате большую сумму денег выделила именно некромантскому факультету, проявив интерес к исследованиям пана Горгыржицкого.

При этом как-то незаметно вышло, что помимо внушительной суммы на благодеяния и просвещение, часть средств ушла и на иные счета. Точнее, один, открытый на имя пани Ядвиги в солидном гномьем банке. О чем сообщил мне управляющий того спустя некоторое время.

Но до этого момента я познакомилась с одним долговязым парнем. Он ухаживал за мной все лето, а осенью попросил руки. Правда, Вацлав при этом не смог не проворчать, что где это видано, чтобы делали предложение о замужестве собственной жене при ее же деде! Но деваться было некуда. И брать фамилию внучки знаменитого некроманта тоже пришлось. Да благо менталист был не первым: мой отец также отказался от своего рода, войдя в нашу семью и став Горгыржицким.

Так что свадьбу с Вацлавом мы все-таки сыграли. Какую я хотела. Не очень пышную, но душевную, где были только близкие люди. Ну и еще пригласили княгиню Гедимину как мецената и почетного гостя.

Она лишь улыбалась, радуясь за себя и брата, который все же смог выбраться и из гроба, и из-под стеклянного колпака тайной канцелярии. Доказал, что попытаться управлять менталистом можно попробовать, но вот перехитрить – никому не под силу! Даже Смерти, которая вопреки каноническим клятвам нас с Вацлавом не разлучила, а соединила.

Стоял гегуж, и сад усадьбы в Малых Ресах утопал в цвету. Яблони, груши, кусты сирени и жасмина – все, что пани Гжеся когда-то высадила вокруг дома, разрослось, окрепло и теперь цвело так, что воздух казался густым, медовым, и кружилась голова – не то от запахов, не то от счастья.

Я сидела в беседке у пруда и смотрела, как на берегу того, под присмотром дедушки, резвятся наши малыши. Трехлетняя Злата, рыжая, как я, и пятилетний Ежи, светловолосый, как отец, гонялись за бабочками и требовали, чтобы «проседзель» поймал самую красивую. Дедушка, которому уже перевалило за девяносто, а выглядел он разве что на пятьдесят, покорно семенил следом, обещая достать звезду с неба, если внуки попросят.

Мои же родители видели внуков редко: они все так же пропадали в экспедициях, но, приезжая, радовались встрече, точно сами дети.

– Ты не боишься, что она вырастет такой же упрямой, как ты? – спросил Вацлав, подходя ко мне. Он только вернулся в беседку из дома, прихватив с собой две кружки зядле млеко.

– Боюсь, что еще упрямее, – ответила я, принимая из его рук прохладную – аж бока запотели – глиняную посудину. – Только даром – в тебя.

Вацлав рассмеялся, и я залюбовалась им, как в первый раз. Семь лет – а он все так же красив. Волосы отросли еще больше и были стянуты в хвост, длиной почти как мои рыжины, только абсолютно белые. Седина – малая плата за возвращение из посмертия.

За эти семь лет произошло многое. Я защитила диплом, вышла второй раз за Вацлава же замуж, и мы с дважды моим супругом уехали из столицы недалеко. Да, деньги из моего нечаянного, хотя правильнее все-таки из мужниного, приданого пошли на покупку поместья. То и приносило сейчас нам основной доход. Управлял и усадьбой, и всей воеводиной Вацлав. А еще маленьким стекольным заводом, свечной фабрикой, ткацким производством и много чем, доставшимся вместе с усадьбой. Так что, хоть состояние пока было и не чета Гедиминовскому, но мы далеко не бедствовали.

Я не стала великой некроманткой, однако неожиданно снискала уважение среди правоведов. Мои труды по защите интересов мертвых, в том числе их добровольного разрешения на воскрешение, заставили одних скрежетать зубами, других потирать руки в предвкушении доходов: жила оказалась хоть и мертвой, но золотой.

В воспитании детей же мы решили: они вправе выбирать свою стезю сами. И спустя годы наш сын Ежи пошел в артефакторы, со временем став одним из лучших мастеров королевства. А вот Зося оказалась фрейлиной при дворе. Да причем такой, об которую обломала зубы тайная канцелярия, не сумев разглядеть в ней менталистку.

Еще бы! Учил ее умению скрывать дар отец, у которого в этом деле оказалось немало опыта. Но во фрейлинах вдовствующей королевы Злата не засиделась, став избранницей только-только взошедшего на трон молодого короля, сменившего там своего почившего отца.

Каримир I в первые годы своего правления сумел прославиться тем, что вернул-таки северные земли, доказав и остроухим соседям, и остальным сопредельникам, что был нарушен один из пунктов договора продажи, а именно то, что инициатива исходила не от нашей страны, а от остроухих, которые интригами и тайными союзами, заключенными с нашими министрами, инициировали и побудили начать сделку.

Посему деньги были возвращены ушлым северянам, а источники вновь отошли в наше владение. Но это все было после. А пока…

Стоял жаркий весенний день, мы с мужем сидели в беседке, не говоря ни слова, но деля мысли друг с другом. Я вдруг поймала себя на том, что счастье порой имеет много лиц, личин, обличий. И главное – за всеми ними разглядеть твоего человека, того самого… А он – чтобы увидел тебя. Настоящую. Взял за руку и провел через все шторма жизни, вот так, от юности до седин, глядя тебе в глаза и видя в них свое отражение.

Конец.

Дорогие читатели!

Вот и подошла к концу история о том, как рыжая некромантка Ядвига Горгыржицкая пошла на кладбище готовиться к зачету, а откопала – свою судьбу.

Я писала эту историю с огромным удовольствием. Смаковала каждую сцену, как пани Гжеся – свой фирменный мазурек. Вкладывала в Ягу свою любовь к весне, к запахам цветущей сирени и жасмина, к тем вечерам, когда дышится особенно привольно и особенно сильно верится в чудо.

Я очень надеюсь, что эта история согрела вас так же, как согревала меня, пока я ее писала. Что вы полюбили Мостар с его улочками, старый дом с гербом на дверях, трех скелетов-комедиантов и Вацлава, который умеет хранить тайны, держать слово, ждать столько, сколько нужно, понимать, как никто другой, и, конечно, нашу отважную Ягу, которая ради оценки «превосходно» готова на все – даже пойти на зачет.

А теперь – маленький секрет.

Это не первая моя история о менталистах. Есть еще одна, но совсем иная. Это большой полноценный роман «Дракон! И-гад-же-ты!».

Там будет все, что вы любите: юмор, опасные приключения, магия на грани фола и, конечно, любовь. Такая, от которой замирает сердце и хочется перечитывать самые трепетные сцены снова и снова.

Если вам понравилась история Яги и Вацлава – не прощайтесь с ними. Они останутся в вашей памяти и… Зося намекает, что ее история ничуть не хуже, чем у мамы!

И напоследок – то, что я говорю себе каждый раз, когда заканчиваю очередную историю.

Спасибо, что вы со мной, дорогие читатели! Спасибо, что верите в чудо – и в то, что живет не на страницах книг, и в то, которому есть место в обычной жизни. В то, которое заставляет нас вытаскивать друг друга из самых темных дней и радоваться каждой новой весне на календаре и в душе. Спасибо вам за все, дорогие!

До встречи на страницах новых историй.