© Аксенова М., Аве А., Кучинская А., Селютина А., Сычева М., Быстрова А., Иванова И., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Рассеянные солнечные лучи переплетались с собственными отблесками, отразившимися от слежавшегося снега и бьющими обратно в небесную высь. Теплые огоньки солнечных зайчиков осторожно пробирались в комнату, запрыгивали в пространство незанавешенного окна и скользили по окрашенной парте, ложились на гладкую поверхность массивного комода без одной ручки и медленно крались по простыне, чтобы поиграть и задорно пощекотать веснушчатый Ксюшкин нос.

Ксюша поморщилась, широко зевнула, потерла сонные глаза и прислушалась. Утро давно наступило, и бабушка на кухне вовсю шумела без зазрения совести. Сладкие ароматы куличей плавно втекали в детскую. Ксюша сглотнула слюну и заторопилась на кухню.

— С добрым утром, бабушка! А пасхальный кролик будет? — Радостно оглядев расписное праздничное изобилие на столе, Ксюша поспешила отщипнуть край стынущей сдобной булки, щедро политой глазурью и обсыпанной конфетти.

— Вот тебе и пасхальный кролик. — Бабушка вынула из духовки яблочный пирог в форме милого крольчонка.

На узорчатой пасхальной скатерти уже ждала приготовленная для горячей выпечки подставка, на которой когда-то давно дедушка выжигал паяльником заветные буковки «ХВ», и тонкие веточки нераспустившейся вербы. Ксюша принюхалась к яблочно-кремовым ароматам и довольно зажмурилась, протянув нарочитое «М-м-м!». Бабушка по-доброму улыбнулась и достала старенькое, треснутое сбоку сито, чтобы присыпать верхушку пирога сахарной пудрой.

— Первый кусочек мой! — Ксюша нетерпеливо ущипнула размашистый заячий ус, который по толщине напоминал макаронину — бабушка, по обычаю, на славу постаралась с деталями. — Ай! — Ксюша отдернула обожженную ладонь и схватилась за мочку уха, как учила бабушка.

— Ксюня! Ну что же ты?! Он ведь горячий, — укорила бабушка, разведя руками и хлопнув себя по пышным бокам. — Да и ты к праздничному столу в пижаме, неумытая, непричесанная идешь! Ну куда это годится?! Марш приводить себя в порядок.

— Я мигом, бабуль!

Ксюша поскакала в ванную, радостно подпрыгивая то на одной, то на другой ножке.

— Христосоваться к тете Томе пойдем, — вдогонку добавила бабушка, укутывая пирог в новенькую светло-голубую салфетку, края которой украшали пухлощекие кудрявые ангелы, натужно выдувающие мелодии из золотистых горнов.

— К тете Томе? — уныло протянула Ксюша. Радость ее улетучилась и растворилась, как пар с остывающих булок. — Ба, можно я тогда дома останусь? Вы опять три часа будете сельские новости пересказывать, а мне что делать? Радио ее слушать? Надоело… Не хочу я к ней в гости…

— Некрасиво, Ксения, — покачала головой бабушка и цокнула: — Надо проведать. Она старенькая. Возьмем пирог, крашенки, посидим, чаю попьем вместе. Мы поговорим, а ты с внуком ее познакомишься…

— С каким еще внуком? — заунывно перебила Ксюша.

— Внук к ней приехал. Из Хабаровска. Поживет пока у нее. В школу нашу его определили. Авось подружитесь. Правда, он постарше тебя, года на два или три, не помню.

— И чего он из Хабаровска в нашей глуши забыл? — недовольно брюзжала Ксюша, распутывая косу, которую поленилась расплести вчера перед сном, и теперь на голове ее торчала лохматая сосулина из спутанных завитков. — У него что, мама тоже по командировкам?

Бабушка как-то неохотно хмыкнула и отвернулась, копаясь с пирогами и булками. Ксюша вернулась в спальню, чтобы сменить пижаму на домашнюю тунику и джинсовые шорты и вырвать листок из календаря. Ксюша ответственно следила за наступлением новой даты, потому что мама уезжала надолго. На Севере хорошо платили вахтовикам, как в разговоре с соседками рассказывала бабушка. «Поэтому мама выбирает работу, а не семью», — мысленно сгоряча добавляла Ксюша, подслушивая взрослые толки. И хотя бабушка и объясняла внучке, что мать работает, чтобы обеспечить Ксюше приличное будущее и оплатить институт, Ксюша обижалась, не хотела понимать взрослых намерений и искать в расставаниях глубокий смысл. В материнских отъездах она видела только нелюбовь и равнодушие к ней. Ксюша скучала и продолжала надеяться, что мама передумает и подыщет работу ближе к дому. И, обводя в календаре намеченную дату приезда и отрывая очередной листок, Ксюша украдкой радовалась, что календарь истощается и приближает их встречу.

— Девятнадцатое апреля, — хмуро прочла Ксюша воскресные цифры и поплелась на кухню.

На чай бабушка собиралась порядочно, будто предстояло трехдневное чаепитие: столько съестного в корзинку набрала. Ксюша цокнула и закатила глаза, недовольно заметив, что пирог чуть попробуют и назад понесут, а булки и вовсе останутся нетронутыми. Да и тетя Тома в придачу свой фирменный рулет выдаст, с изюмом и маком. Ксюша терпеть не могла маковую выпечку, но бабушка, благодаря за угощение, зачем-то норовила соврать, что рулет этот Ксюшкин любимый, вечером с молоком слопает за милую душу.

Тетя Тома жила этажом ниже. В ее квартире царил полумрак, пахло ладаном и резкими приторными духами. Ксюша удивилась тому, что в это утро в квартире бабушкиной подруги было светло и проветрено. Желтый абажур на длинной металлической ноге был выключен и убран в угол за ненадобностью — в комнате горел свет, а окна были вымыты и расшторены.

Бабушка и тетя Тома беззаботно болтали, а Ксюша и приехавший внук сидели молча, медленно потягивая настоявшийся на шиповнике отвар и поглощая сахарные верхушки куличей. Ксюша тухла от скуки и от стеснения, она не поднимала взгляда от тарелки и была несказанно рада, когда разговоры затронули неудобные темы, взрослые переглянулись, шепнули что-то друг дружке и, ссылаясь на сытость детей, отправили их пообщаться или поиграть.

— Теперь это твоя комната? — без эмоций спросила Ксюша, следуя за мальчиком.

Это единственное, что пришло ей в голову, но настроение ее изменилось, стоило переступить порог спальни. В комнате стало просторнее и уютнее. Уродливое черное кресло с заплатанной обивкой вынесли, а вместо широкого платяного шкафа, занимающего всю стену, стоял простенький стеллаж, на котором, точно музейные экспонаты, располагались бумажные модели истребителей, крейсеров и танков; скромная стопка журналов о путешествиях и небольшая коллекция пластмассовых супергероев с плохо прорисованными лицами. Над кроватью висела парочка плакатов с героями «Охотников за привидениями», а рядом на двойных тетрадных листках нарисованные покемоны и черепашки-ниндзя.

— Ого! Это ты нарисовал? — Ксюша подошла ближе и провела ладошкой по зеленому персонажу в маске, бумажное тело которого от раскрашивания ручкой истончилось и норовило порваться. — Я тоже их люблю.

— Срисовал, — пояснил он и, покраснев, выдавил: — А как тебя зовут?

И правда, бабушки так радовались пасхальным традициям, новым скатертям, куличам и удавшимся кроличьим усам и лапкам, что забыли познакомить внуков.

— Ксюша. А тебя?

— Денис.

— Бабушка сказала, что ты в нашей школе будешь учиться. Навсегда?

— Не знаю. — Голос Дениса потух, будто Ксюша спросила о чем-то болезненном. — А ты в каком классе?

— В третьем «Б», а ты?

— В пятом «А».

— Познакомился уже с кем-нибудь?

Он отрицательно помотал головой.

«Какой странный, — подумала Ксюша, — скромный, застенчивый — не сравнить с мальчишками из класса, да и вообще из школы. Те бы уж давно понеслись во двор с дикими воплями и дурным гоготом, устроили бы бои без правил или догонялки, на худой конец, собрались бы на “колесе” — на огромной белазной шине, которая была во дворе подобием круглой дружеской скамейки, где тусовались местные хулиганы, травили истории о собственных чересчур смелых происшествиях, а по вечерам выносили гитару и горланили песни Цоя. Хотя, наверное, Денис пока не успел познакомиться со сверстниками и потому чувствовал себя скованно…» Ксюша представила, как он носится под окнами и стреляет из палки, заигравшись в войнушку с Кириллом из соседнего подъезда и Славкой из пятого дома.

— Получается, тебе уже десять? — Ксюша взяла с полки кубик Рубика и присела с ним на край кровати.

— Одиннадцать, — поправил Денис, наблюдая, как Ксюша пытается угадать повороты цветных комбинаций.

— А ты не врешь? — не отрываясь от головоломки, спросила Ксюша.

Ей бросилось в глаза, что роста они с Денисом были одинакового.

— А зачем мне врать? — пожал плечами Денис.

— Не знаю, — хмыкнула Ксюша и, оставив кубик на кровати, подошла к окну.

Денис схватил головоломку, недолго повертел ее в руках и поставил на подоконник перед Ксюшей уже собранной.

Ксюша расплылась в удивленной улыбке.

— Круто! — восторженно похвалила она, рассматривая бок из оранжевых квадратиков.

— Не-е, круто — это когда все стороны собраны, — отмахнулся Денис, — а я пока только одну могу. Ты в шахматы умеешь?

Он подставил табуретку и достал с верхней полки стеллажа поцарапанную и затертую шахматную доску.

Ксюша помотала головой:

— Мы с бабушкой обычно в шашки играем. Ну или в карты — в дурака.

— Я тебя научу, хочешь?

Ксюша кивнула из вежливости: она и подумать не могла, что шахматная партия сложится в долгую и интересную историю, а история обернется дружбой или чем-то большим. Они играли, забыв о времени. Бабушка давно вернулась домой, прихватив маковый рулет и остатки пирога, а Ксюша старательно пыталась запомнить траектории, по которым двигаются слон и ладья, как рубит пешка, пыталась представить и продумать ходы наперед. Денис ловко переставлял фигуры в свой ход и шустро подсказывал Ксюше ее варианты. Было трудно и одновременно смешно, а в другой раз Ксюше казалось, что Денис мухлюет или выдумывает правила на ходу, но, когда он помогал и подсказывал ей новый следующий шаг, она смягчалась и гордилась, что обошла его в очередной партии, не преминув озорно подчеркнуть, что она уже научилась и что победа — дело ее собственных рук.

Денис хихикал и продолжал подсказывать. Играли и болтали, позабыв о времени, пока тетя Тома не позвала обедать. Обед, сопровождаемый бесконечным разговором, перетек в прогулку. Апрель в деревне был холодным, снег не торопился таять, но осмелевшее солнце уже украшало козырьки подъездов, края металлических крыш гаражей и широкие оконные отливы сияющими гирляндами из остроносых сосулек.

— Держи. — Ксюша забралась на притоптанный сугроб и, отломив тонкую ледяную трубочку, протянула ее Денису.

— Ты чего? Горло заболит, — снисходительно покосился он, когда Ксюша потянулась за второй сосулькой — для себя.

— А ты медленно грызи, чтобы горло не успело простыть, — серьезно заметила Ксюша, сжимая лед в варежках.

Они смеялись, придумывали добрые и забавные глупости, катались с подтаявшей горки, лепили снеговика из уже смешанного с землей снега, хохоча и называя его нелепую фигуру «грязевиком». Когда Ксюша замерзла, Денис снял ее варежки и крепко сжал ее ледяные пальцы в своих горячих ладонях. Ксюша подумала: хорошо, что ее щеки и без того были красными от морозного ветра и Денис не узнал, как в эту секунду обдало жаром ее лицо и уши.

Домой возвращались, когда начинало темнеть. Будто бесцельно топтались у подъезда под козырьком, не решаясь вернуться и не осмеливаясь сказать что-то важное. Бабушки обеспокоенно выглядывали в окна, поправляя шерстяные шали на усталых плечах.

— Уже поздно. Пора домой, — расстроено напомнила Ксюша.

— До завтра, — кивнул Денис, распахнув перед ней тяжелую подъездную дверь.

— До завтра…

Завтра наступало так медлительно, время практически остановилось, выпустив болезненное жало тоскливого ожидания. За завтраком Денис думал о том, что после уроков позовет Ксюшу гулять, или поиграть в шахматы, или покажет ей свою скромную коллекцию засушенных между книжных страниц мотыльков. А Ксюша боялась, что он опоздает или, наоборот, уйдет раньше, — замерев, она ждала между лестничными пролетами, когда дверь его квартиры скрипнет и он поспешит в школу, тогда она сбежит по ступеням вниз, будто и не ждала, будто встреча оказалась случайной.

Так они каждое утро «неожиданно» встречались на лестнице и вместе торопились в школу. Правда, в четверг Денис учился со второго урока, и Ксюша возненавидела четверги. Однажды Денис припозднился, а потом вышел на площадку в тапочках и укутанный в плед.

— Я заболел, — оправдываясь, прохрипел он, — температура высокая. Иди без меня…

И Ксюша вдобавок возненавидела те дни, когда они болели и не могли видеться.

— Куда ты все время сбегаешь после уроков? Мы с тобой тысячу лет не выходили во двор погулять! — возмущенно подметила подруга Кристина.

— У меня кружок… — наспех соврала Ксюша.

— Кружок?

Брови Кристины удивленно взметнулись вверх. Она знала, что в школе, кроме занудного бисероплетения и рисования на фольге, мероприятий не имелось, а в Доме культуры занятия проводились только по выходным.

— Да, кружок… Этот… По шахматам. — Ксюша схватила рюкзак и выбежала вон из класса.

Кристина хмыкнула, выглянув в коридор и проводив запинающуюся подружку взглядом.

— По шахматам, — задумчиво и с легкой ноткой укора повторила Кристина.

«Шахматный кружок» всю весну грел Ксюшино сердце радостью коротких дружеских встреч. Ксюша будто поймала на ладони снежинку — особенную, такую, которая никогда не растает. И вот другие снега и ледяные фигуры растекаются и исчезают от наступившего тепла, а ее снежинка остается с ней. И весна помогает сберечь необъяснимое чудо. Ксюша рвалась к Денису, а тот бежал к ней. Они бесконечно о чем-то болтали, боясь, что не успеют наговориться до вечера, а на следующий день все повторялось. Хорошо было, когда уроков не задавали, или задавали, но мало, или если много, то хотя бы не стихи наизусть или сочинения на три страницы, потому что сложности нещадно сокращали время, когда Ксюша и Денис могли быть вместе. Сама жизнь в такие моменты сжималась и становилась крохотной и бессмысленной.

Во дворе и в школе — их дружба не могла таиться вечно — мир наблюдал, как взрослеют не дети, а чувства, как не время бежит вперед, а взгляды и мысли устремляются вдаль, обретая единый маршрут.

Жизнь вязалась полотном из поступков и событий, объяснять которые не было нужды. Порой, сговорившись, после уроков Ксюша и Денис спешили в школьную библиотеку, где вместе делали домашнее задание. В столовой Денис заботливо делил свою котлету пополам, а когда опаздывал, потому что на большой перемене ему приходилось дописывать контрольную, то приносил булку из буфета, разламывал ее и отдавал Ксюше половинку покрупнее. Вместе гуляли, смотрели любимые фильмы по выходным, играли в шахматы и побеждали кубик Рубика.

Когда снег растаял и май одарил улицы сочной листвой, цветущими нежными яблонями и пышными сиренями, отношения Ксюши и Дениса тоже будто зацвели и окрепли: теперь они спокойно и привычно шли после уроков вместе, чаще наведывались друг к другу, не сговариваясь заранее, стучались в дверь в любое время, а в выходные могли заявиться в гости прямо с утра — они так сроднились, что и мысли не возникало о неудобстве, страхе, стеснении или о несвоевременности визита.

Мир не замирал, и апрель наступал заново, с его пасхальными традициями и угощениями. Ксюша и Денис помогали бабушкам красить яйца, собираясь сначала на втором этаже, потом на первом. А после приготовлений и положенных долгих чаепитий спешили на улицу. На сопке было интереснее всего: снег в тени деревьев не таял аж до первых майских дней и Ксюша с Денисом катались с крутого склона, сцепившись паровозиком и вооружившись прочным куском картона. Устав от трудных подъемов по сугробам и кривым оврагам с вывернутыми корнями тополей и осин, Ксюша и Денис сворачивали в сумрак и бродили там, воображая, что заплутали в волшебном лесу.

Однажды, заблудившись и бросившись искать выход из темени, Ксюша побежала вперед. Денис догнал ее и неожиданно поцеловал в щеку.

— Ты чего? — Ксюша схватилась за щеку, будто за обожженное место.

— Скоро наступит весна, — невпопад выпалил растерянный Денис, уставившись на нее своими большими голубыми глазами.

Ксюша покраснела и после долгой паузы наконец смогла вдохнуть воздуха и спросить:

— А весна наступит навсегда?

Денис покраснел следом, но медленно и четко закивал, повторив:

— Навсегда.

— Клянешься?

— Клянусь.

— Тогда мне больше не страшно, — прошептала Ксюша и тоже поцеловала Дениса в щеку.

Робкая весна меж тем потихоньку отогревала землю, сгоняла залежалые снега, разрешала ручьям напоить и пробудить хрупкие побеги. И все начиналось в мире: рождалось, делало свой первый вдох, заново училось расти, петь, продолжаться и продолжать. Все начиналось с весны и будто бы не должно было заканчиваться. Чувства звенели радостью в груди, кружили голову, точно бешеные качели, несли сердце с размаху в небеса, а потом круто возвращали на место и, не дав отдышаться, хватали и бросали в небо.

Еще один год был наполнен чувством, которое Ксюша с замиранием дыхания называла дружбой. Она понимала, что, будь то обычная дружба — как между ней и Кристиной или между Денисом и его одноклассником Димкой, — она бы произносила это слово с другой интонацией, не выдерживала бы паузу до и после, не опускала бы взгляд, будто сказала о чем-то постыдном, и не волновалась бы, сжимая до боли пальцы. Такая с ними случилась весна. Но апрель, как оказалось, не вечен. Да и обещанное «навсегда» обернулось жестоким разочарованием.

— Бабушка, идем скорее к тете Томе! Что же ты сидишь, меня Денис заждался!

Ксюша схватила с холодильника положенную для гостинцев корзину и без бабушкиного указания поспешила наполнить ее пасхальными угощениями и яйцами, которые в этом году бабушка решила не красить, а обклеить специальной пленкой с пестрыми цветочными картинками.

— Бабушка, ну ты идешь или нет?

— Постой, Ксюня. Не егози. Не идем мы никуда.

— Как не идем? Они к нам придут?

— Тете Томе нездоровится. Разбирай корзинку. Походы по гостям в эту Пасху отменяются.

— Да как отменяются, бабуль? — Ксюша бухнулась на мягкий кухонный диванчик, уронив руки. Она помолчала и решила взять бабушку уговорами: — Ну что у нее там? Давление? Так мы, наоборот, повеселим, настроение поднимем, тетя Тома сразу и выздоровеет…

— Нет, Ксюша. Дома остаемся. Кипяти чайник. Зря что ли куличей настряпали?

— Можно я тогда к Денису пойду, ладно? А чай я потом попью…

Бабушка едва поймала взметнувшуюся Ксюшу в проходе кухни, ухватила за руку, остановила, хотя понимала, что не удержит. И Ксюша понимала, что неладное, недоброе случилось, а бабушку не проймешь. Ксюша выдернула руку и понеслась вон, в прихожей запрыгнула в бабушкины тапочки и скорее вниз — на первый этаж.

— Денис! Денис! — зачем-то кричала она, тарабаня в дверь, будто за ней гнались, будто бабушка посмела бы ринуться следом и устроить в подъезде сцену.

За дверью послышалось размеренное шарканье тапками по ковровым дорожкам и недовольное бурчание. Дверь отворила тетя Тома — другая тетя Тома: эта была мрачная и бесцветная, ее лицо потускнело и обвисло, взгляд потух, плечи устало опустились, будто камнем на них налегло тяжелое проклятие безжизния и бессмысленности бытия.

— Тетя Тома, позовите Дениса, — вопреки предчувствиям, завопила Ксюша, заглядывая при этом в дверную щель и пытаясь ступить на порог.

— Денис уехал, — гулко и бессильно раздалось из тети Томиной груди. — Иди домой, Ксюша. Я устала.

Она попыталась закрыть дверь, но Ксюша успела придержать ее.

— Куда уехал? Когда он вернется? Вы только скажите, и я сразу уйду…

— Он не вернется. Домой уехал. Утром его забрали… папа забрал.

Ксюшу будто больно толкнули в спину, неожиданно и с такой силой, что у нее дыхание остановилось и в голове зазвенело. Руки ее ослабли, и тетя Тома, подтолкнув Ксюшу назад, захлопнула дверь.

«Он не вернется», — назойливой усмешкой повторяла внутри тишина. Ксюше показалось так странно и сделалось так обидно, что он не попрощался, не пообещал писать, не зашел, чтобы рассказать об отъезде. Значит, не так уж она и важна для него? Точнее, не так уж была важна… А была ли она ему важна?

Ксюша медленно поднималась на свой второй этаж. Опустив голову, стыдясь порицания и осуждения бабушки, пронеслась мимо кухни, через зал, в свою спальню. Замерла на пороге комнаты, стиснула зубы, глубоко вдохнула, чтобы не разреветься раньше времени, и громко спросила:

— Ты знала?

— Знала. Утром к тете Томе заглянула, пока ты спала, она и рассказала, что уже уехал. Так он же не насовсем к ней приезжал. Так… Пока ситуация не разрешится…

— Какая ситуация?

— Ну дома, с родителями…

Ксюша промолчала. Она давно перестала ждать маму из командировок. Уже не отсчитывала дни и не следила за календарем. Мама то появлялась, то снова исчезала из ее жизни, повинуясь рабочему графику. Ксюша больше не грустила и не тосковала о ней. Дни ее были посвящены другому чувству и другому человеку. Наверное, и Денис не тревожился за родителей, раз забыл признаться, что близится день, когда они увезут его… куда там — кажется, о Хабаровске он говорил…

Но теперь уже было неважно. Ксюша заперлась в комнате и плакала. Бабушка беспокоилась, заглядывая к ней с чаем и пирогом, с тарелкой лапшичного супа, с «честное слово, только половиной котлеты», но Ксюша почти не притрагивалась к еде. Поначалу, она надеялась, что пройдет день-другой — и Денис выдохнет после переезда, напишет ей или позвонит тете Томе и попросит позвать Ксюшу к телефону. Но он не звонил.

Год тянулся медленнее, чем целая жизнь до. Новая весна оказалась неприятной, мерзкой: дожди не прекращались, ветер налетал с разных сторон, стоило Ксюше выйти на улицу, — он будто старался разорвать ее на куски. Хотя она и без того чувствовала, как рассыпается, как перестает быть целым. Раньше — до встречи с Денисом — она могла радоваться весеннему пробуждению и когда зима задерживалась и не спешила впускать весну до первых дней мая. И когда дожди затапливали округу и приходилось надевать эти дурацкие резиновые сапоги с тяжелой подошвой. И когда становилось тепло, будто лето подоспело вне очереди, опередив весну, и не хотелось торопиться на уроки, но Ксюша шла в школу по одной, всем известной, причине. А теперь на улице пакостно и в душе не утихает непогода.

— Сколько ты будешь страдать! — поучала ее Кристина, догнав у подъезда на пути в школу. — Целый год прошел, а ты никак не оживешь. Надо с этим что-то делать. Уже и девчонки в классе шептаться перестали, что ты сидишь как мрачная тень на последней парте и признаков жизни не подаешь, — успокоились, не интересно им больше. Тебя будто и нет в классе. А знаешь, в параллельном новенький появился… Саша Карпов. Классны-ы-ый! Блондин, челка как у рок-звезды… Полкласса ходит вздыхает. Айда в субботу на школьную дискотеку! Я слышала, он придет…

— Кристин, — уныло выдохнула Ксюша и остановилась, — у меня так все болит.

Кристина потрогала Ксюшкин лоб и озадаченно нахмурилась.

— Что конкретно у тебя болит?

— Всё, — еле слышно произнесла Ксюша. — Вот когда думаю о нем, так каждую косточку выкручивает, выламывает. Будто это вирус во мне поселился и никак не умрет. И так больно… Может, это любовь так умирает?.. Мучительно так…

Последние слова она произнесла совсем тихо, запинаясь, и по Ксюшиным щекам потекли струйки слез.

Кристина по-сестрински обняла ее за плечи и погладила по голове.

— Значит, надо научиться не думать о нем, — назидательно продолжила Кристина, хотя в глубине души понимала, что толку от ее слов мало, да и Ксюша погрязла в чувствах, будто в болоте, — и как ее вытащить?

— Как не думать? Ты скажи, я попробую, — жалостливо тянула Ксюша, тихонечко всхлипывая. — Считаешь, мне самой нравится?

— Ничего я не считаю. Ты зациклилась, и надо действовать, чтобы забыть его и успокоиться. Это не дело! Сколько ты еще будешь плакать?

Ксюша подняла голову, усердно растерла слезы по щекам и, достав платок из кармана, громко высморкалась.

— Ладно, не хотела тебя обижать, но, думаю, крайние меры не помешают.

Кристина сняла рюкзак, порылась в большом кармане и вытащила помятый листок, сложенный в маленький конверт.

— Что это? — Ксюша поспешила развернуть протянутое ей послание.

— Это тебе. Толик нарисовал. А ты что думала — мы все вообще-то волнуемся.

Ксюша недоуменно уставилась на смешную карикатуру: кривой козлик с несоразмерно длинными копытами смотрел на нее мальчишечьей физиономией, борода и рожки правда удались на славу, и Ксюша даже повеселела и хихикнула, но лишь на секунду — прочитав стрелку с надписью, она сразу же смолкла.

«Денис — Васёк».

— Что еще за «Васёк»? — непонимающе спросила Ксюша.

— Наверное, этого козла зовут Васёк, — предположила Кристина, пожав плечами. — Толик нарисовал. Надо у него спросить.

— Вот и спросишь. — Ксюша пихнула записку подруге в грудь и направилась вперед, хмуро окликнув ее в последний момент: — Пошли уже. Опоздаем, математичка нам потом головы отгрызет. И в дневник замечание запишет… чтобы мне еще и бабушка по шее дала.

— А что, кстати, твоя бабушка говорит?

Кристина скомкала записку, быстро сунула ее в карман и нагнала подругу.

— Бабушка? Да что она скажет… Ругается, чтобы я ерунду свою из головы выбросила. Она тоже меня не понимает…

Оставшийся путь до школы девочки шли молча. Кристина, после едкого «тоже», будто была приравнена к ряду еще не врагов, но уже не избранных и во что бы то ни стало собиралась вернуть себе репутацию самой понимающей и мудрой подруги.

— А как же Толик? — неожиданно предложила она.

— А что Толик?

— Не разглядела в нем хорошего парня? Заботливого… Записки вон тебе сочиняет.

Ксюша прыснула:

— Скажешь тоже, Кристин. Да и не ради меня Толик старается.

— А ради кого? — Кристина широко распахнула глаза, одновременно пытаясь вспомнить и определить, что не заметила в поведении Толика и за кем он мог ухлестывать в классе.

— А ты думаешь, он случайно к тебе пересел? — ухмыльнулась Ксюша. — Да-да, и не качай так головой. Мне, если хочешь знать, с последней парты все интрижки видны…

Ксюше с последней парты и правда открывалась интересная, а порой и интригующая картина на девчонок и мальчишек ее класса. И как вертится и перешептывается с Кристиной Толик, она прекрасно замечала. Порой Толик оборачивался, искоса поглядывал на Ксюшу и снова что-то шептал на ухо Кристинке. «Наверное, спрашивает, не тронулась ли я умом, — думала Ксюша. — Ну или из жалости что-нибудь опять придумывает».

Вопреки капризному настроению, на дискотеку Ксюша решила пойти.

Спортивный зал по-дурацки украсили шариками и плакатами. У входа повесили цветные картонные буквы: «Диско-2000». Из особенных атрибутов к радости непрофессиональных, но амбициозных танцоров из актового зала приперли шары со светомузыкой. Окна плотно задернули, чтобы сотворить полумрак, и понеслось. Разодетые и ярко напомаженные девчонки крутились в центре зала, подмигивая симпатичным старшеклассникам. Самые смелые из них между треками выходили «подышать». Парни толпились с краю, подпирая нетерпеливыми телами длинную батарею у окна. Кристине пару раз удалось уговорить Ксюшу недолго потанцевать, но потом она снова брела в конец зала и усаживалась на подоконник. Ксюша без интереса наблюдала за дурным весельем, за школьными выскочками и красотками, за их переглядками между собой, за взрослыми нарядами или, наоборот, привычными спортивными трениками мальчишек.

Ксюша смотрела по сторонам, но мысли ее по-прежнему были далеко. Они были овиты горькой туманной дымкой, блуждали в неизвестности, в недосказанности, в покинутости — там, где кое-кто не ждал ее и, легко нарушив весеннюю клятву, беззаботно жил и, наверное, любил кого-то снова. Ксюша отодвинула штору и дернула оконную ручку, чтобы приоткрыть форточку. Странное ощущение слабой, но заразительной птицей ворвалось внутрь. Свет вечернего майского солнца за окном был острее, воздух после дождя пах сырой землей и самой жизнью, выворачивая наружу хрупкие предчувствия и осознание, что школа вот-вот закончится, звонок последнего дня отзвенит и наступит лето. А впереди целая жизнь!

Ксюша отпустила угол шторы и, забравшись на подоконник с ногами, прижала колени к груди. Ей стало тоскливо и совсем не хотелось «целой жизни впереди» без Дениса. Ксюша боялась жить, ведь тогда получается, что и она предала их клятву.

— Ты видела? — Запыхавшаяся Кристина уселась на подоконник рядом с Ксюшей.

Толик спешил следом.

— Что видела? — скучающе спросила Ксюша.

— Новенький! Так и смотрит на тебя, — с азартом прошипела Кристинка. — До закрытия полчаса. Скоро пойдут медляки.

Она зачем-то радостно взвизгнула в конце и сжала кулаки. Ксюша сделала вид, что не замечает ее намеков. Однако после тонких Кристининых замечаний стала посматривать на новенького Сашу, только чтобы убедиться, что подруга ошиблась. Но Кристинка не ошибалась в таких делах, и стоило первым нотам медленного танца побудить застенчивые сердца решиться на первый шаг, как новенький, в упор глядя на Ксюшу, направился в ее сторону. Ксюшино сердце бешено заколотилось. Она собиралась вскочить и выбежать в коридор, но их взгляды уже пересеклись, и она не знала, что ей делать. За два шага до танцевальной погибели (как окрестила в своих фантазиях их неслучившийся дебют Ксюша) Толик подскочил к ней, прямо перед носом Карпова, дерзко схватил Ксюшку за руку и потянул в центр зала. Запинаясь, она потащилась за ним.

— Спасибо. Как ты вовремя, Толик, — выдохнула Ксюша, топчась в медленном танце с одноклассником и не стыдясь того, что бессовестно наступала ему на ноги.

— Всегда пожалуйста. — Толик состряпал важную физиономию, выпрямив спину и задрав нос. — Увел красотку из-под носа!..

— Только не строй из себя джентльмена, Румянцев, — хихикнула Ксюша. — Тебя, кстати, Кристина ждала.

Толик боковым зрением уловил силуэт Кристины, которая отвернулась к окну, рассматривая или делая вид, что выглядывает за край шторы, наблюдая за вечерней улицей.

— Ну все! — Песня не доиграла, а Ксюша уже одернула руки и остановилась. — Карпов ушел. И я пойду.

— Куда? — растерянно протянул Толик.

— Домой, Толя, домой. — Она обняла себя за плечи, будто замерзла, и напоследок добавила: — По правилам — два медляка до завершения. Не упусти свой шанс, Толя.

Ксюша обернулась на Кристину, которая так и стояла, одиноко перебирая край шторы. Толя, поймав Ксюшин взгляд, задумчиво посмотрел в сторону Кристины.

«Еще одна весна, которая случилась не для меня», — думала Ксюша, возвращаясь домой.

К следующему учебному году мама прислала Ксюше мобильный телефон. Теперь с Кристиной и Толиком она общалась сидя дома. А под конец учебного года одноклассники создали сообщество, в котором их класс был соединен общей группой, где они бесконечно писали сообщения о разной несущественной ерунде или где кто-нибудь спрашивал домашнее задание, хотя ответа не получал, потому что следом сыпались шутки, комичные замечания и глупости: «Тебе задали помыть посуду, поорать в форточку и перебрать пшено».

Наблюдая за свободной перепиской одноклассников, Ксюша думала о том, что однажды и она сможет веселиться без повода. Когда-нибудь ей полегчает. Отпустит. И она перестанет грустить и скучать по Денису.

— Бабушка, а ты когда с дедушкой познакомилась? — неожиданно спросила Ксюша, когда они с бабушкой ютились на диване перед телевизором за просмотром субботнего кулинарного шоу.

— В двадцать пять лет. Он в армии служил, в увольнение с друзьями пошел погулять, так мы и познакомились, — со светлой грустью в голосе ответила бабушка.

— В двадцать пять?! А до двадцати пяти ты кого-нибудь любила?

— Хм, — бабушка пожала плечами. — Никого. Только дедушку твоего любила. А когда его не стало, жизнь медленнее потекла, тяжелее. Хорошо, что ты у меня есть, а то бы с тоски умаялась.

— А мама? Сколько она папу любила?

— А что мама? Она мне про свою любовь не докладывала. Не сложилось, так в работу сбежала. У мамы с детства привычка — от проблем убегать. Смелости никогда не хватало в глаза им посмотреть и побороться.

— Какая ж это любовь, если за нее бороться нужно, — буркнула Ксюша и опустила голову на маленькую вышитую диванную подушку.

— Ну, испытания нам недаром судьбой даются. И в любви положено. Бог проверяет: если слабые чувства, то разведет. А сильную любовь — настоящую — укрепит, убережет.

«Получается, наши с Денисом чувства оказались слабыми», — с горечью подумала Ксюша и, не ответив бабушке, поспешила в свою комнату.

Ксюша плюхнулась на кровать и потянулась за телефоном, который лежал у подушки, затерявшись в воздушных слоях незаправленной постели. На черно-сером экране мелькнуло три пропущенных. Ксюша укорила себя за то, что забыла выключить бесшумный режим, а потом трижды перечитала цифры неизвестного ей номера, чтобы понять, кто бы это мог быть.

«Может, Тося? У нее не было телефона, наверное, купили. Или Кристина снова номер сменила? Хм… Или Толик опять прикалывается — возьму трубку, а он заорет оттуда не своим голосом, чтобы напугать, а потом будет ржать, как осел», — размышляла Ксюша, не выпуская из рук мобильный, пока экран снова не загорелся и не подсветил входящий звонок.

Ксюша ответила:

— Алло, кто это?

— Ксюша, привет. Это Денис. Ты узнала меня?

Напуганное сердце в груди у Ксюши сжалось и, будто с отвесной скалы, покатилось в пропасть.

— Нет, я не знаю никакого Дениса, — зачем-то буркнула она от нахлынувшей обиды и страха, что ее болящую рану задели. — Вы ошиблись! Не звоните сюда больше!

Ксюша надавила кнопку отбоя, и по лицу ее полились слезы. Она сжала ладонями рот, будто боялась, что из груди вырвется небывалый губительный крик и все узнают, как на самом деле ей было плохо, и, наверное, умрут, потому что не каждый такое вынесет.

Экран телефона снова загорелся. Ксюша сбросила новый и следующий за ним звонок. А потом и вовсе отключила телефон. Но ненадолго, через пять минут она уже истерично давила на клавишу включения, упрекая зависающий аппарат в допотопности и медлительности. Ксюша целый час просидела, уставившись на экран, в ожидании, что неизвестный номер решится и заново наберет ее. Однако телефон молчал.

Ксюша не вынесла новой тишины и побежала к Кристине за советом — перезвонить самой или выдержать паузу? А если в деле о чувствах паузы только во вред? А если они в любых случаях во вред и зря она сразу не выпалила ему о любви и страданиях, скопленных за долгие два годы разлуки? Что тогда?

Кристина встретила ее с сияющей улыбкой, будто собиралась поведать уникальную новость. Ну или знала о секрете, который ей не терпелось рассказать, но тайне положено было до поры оставаться тайной.

Ксюша замешкалась на пороге, будто стояла у доски неподготовленная к пересказу.

— Ну что? — завороженно глядя на нее, начала нетерпеливая Кристинка. — Позвонил?

— Позвонил, — голос Ксюши мелкими камешками осыпался в пропасть. — Постой, а ты откуда знаешь?

— Что ты ему сказала? Ну, не томи!

Кристина, предвкушая счастливый финал истории, радостно подпрыгивала на месте.

— Сказала, что номером ошибся.

Кристина уронила руки, и с лица ее сползло всякое ликование. Она подошла ближе и потрогала Ксюшкин лоб.

— Вроде не горячий, — задумчиво промямлила Кристинка, глядя в пол, а потом накинулась на Ксюшу: — Ты дурная? Тебе Денис позвонил, але? Ты же этого звонка вечность ждала! Что не так-то?

— Сама ты дурная, — обиженно бросила Ксюша, скинув ветровку и без приглашения направляясь в комнату подруги. — Я вообще-то к тебе за советом пришла.

— За каким советом? Ты почему ему не ответила? Ты нас всех до смерти замучила своей тоской, а теперь сама его прогоняешь. Я тебя не понимаю…

Кристина развела руками.

— Столько недель не звонил, а тут вспомнил, — тихонько заныла Ксюша.

— Так ты бы спросила почему, он бы тебе и объяснил. — Кристина закатила глаза. — Но ты же у нас всегда умнее всех. Сама все знаешь и решаешь. Молодец! Браво!

Кристина наигранно захлопала в ладоши.

— Если знаешь что-то, то говори, — нервно выпалила Ксюша. — Хватит комедию ломать.

— Знаешь, как он твой номер добывал?

Ксюша помотала головой.

— Он и бабушке писал, чтобы она тебе передала. Но та, наверное, забыла. Учительнице своей бывшей письмо накатал, как добыл ее адрес, — тоже история. Через нее узнал номера одноклассников. Кто-то из них к нашим мальчишкам наведался, и те, бестолочи, поначалу отмахнулись и отмолчались. Хорошо, что Толик потом мне сказал.

Кристина оживленно и окрыленно расписывала, как Денис добывал Ксюшин номер, будто пересказывала подвиг. А Ксюша винила себя за резкость к Денису.

— Наверное, он переживал, что не дозвонится, — тихо выронила Ксюша и закусила губу.

— Разумеется, переживал.

— Но он два года не вспоминал обо мне… Почему?

— У него тогда мама умерла — она тяжело болела. И отец забрал его к себе в Москву. Правда, в Москве они по съемным квартирам мотались, потому что новая жена отца невзлюбила Дениса и согласия на их совместное проживание не дала. В общем, не до тебя ему было, думаю. Наверное, наконец от жизненных трагедий отошел…

Кристина пожала плечами и тут же выпрямила спину, отчего ее шея стала чуть длиннее. Она всегда так задирала голову в минуты, когда ощущала свою важность и особенность и когда делилась с подругами собственными бесценными, по ее мнению, умозаключениями.

Ксюша не помнила, как миновала порог Кристининой квартиры, как перебежала двор и как юркнула в свою комнату, плотно прикрывая дверь. Дрожащими пальцами она торопливо набирала теперь уже знакомый ей номер и с каждым новым длинным гудком в ее сердце появлялась новая трещинка. Она так боялась, что Денис не ответит ей и больше не позвонит.

— Алло. Ты все-таки меня вспомнила?

— Я ни дня о тебе не забывала…

Один звонок, как хрупкое семечко, посеянное в безветрие в теплую, сдобренную весенними ручьями почву, прорастал в крепкое и сильное деревце. Звонки, как нетерпеливые листья, множились, удлинялись. Души мысленно тянулись друг к другу, точно нежные яблоневые цветочки к весеннему солнцу. Чувства через расстояния городов и километров крепли. Обещания и клятвы о новой встрече разгорались и подпитывали юные сердца:

— Вот-вот снег растает… Вот-вот закончится школа — и встретимся, обязательно встретимся!

— Ты приедешь ко мне?

— Обязательно приеду! После поступления, сразу же.

— Я буду ждать тебя!

— У меня второй курс — сессия сложная, немного подожди… Когда у тебя последний звонок?

— Вот-вот, на днях… Главное — экзамены не завалить, а не то придется в местное ПТУ поступать. А я бы к тебе поближе хотела… Вот-вот снег растает…

А потом Ксюша поступила в музыкальное училище в соседнем городке, чтобы быть поближе к дому и приглядывать за бабушкой. Поближе к Денису не вышло, но она надеялась: они обязательно увидятся — сбудутся их самые теплые обещания. А потом потеряла телефон и три недели не находила себе места. Деньги на новый мобильный не сразу удалось выкроить — винила себя, что не попросила у бабушки или у мамы, но было стыдно признаваться. Когда Ксюша наконец набрала номер Дениса, он тоже оказался недоступен.

«Ну не мог же и он потерять телефон!» — в сердцах восклицала она, отгораживаясь от светлых мыслей и прощаясь со всякой надеждой, в этот раз насовсем».

— Девочки-первокурсницы, все ко мне подойдите! — Наталья Владимировна — их хормейстер — живо махала руками, точно крыльями, призывая студенток собраться вокруг нее. — Чепчики не забыли?

— Угу, — уныло отозвались девушки, закивав нарядными головками.

— А что с настроением? — Наталья Владимировна, сияя, театрально сжала пальцами уголки щек, показывая, насколько положено подтянуть мышцы рта, чтобы светиться сценической улыбкой перед зрителями. — Улыбочки натянули, — скомандовала она. — Глазки сияют. Спинки ровные. Чепчики поправить. У нас пасхальный концерт. В глазах — весна, в сердце — любовь. Работаем, работаем, трудимся.

Она захлопала в ладоши, что означало позволение разойтись ненадолго, но быть наготове. Ксюша поплелась следом за хоровой толпой.

— Ксюшенька, подойди ко мне. Я не закончила, — окликнула ее Наталья Владимировна.

Ксюша послушно встала перед ней, как на экзамене, смущаясь и ожидая, что преподавательница позвала ее для очередного замечания: ноту не взяла, интонацию в финале не смягчила или стаккато во втором куплете подала недостаточно остро…

Но нет, вопреки жутким Ксюшиным фантазиям, Наталья Владимировна сказала Ксюше встать в первый ряд и исполнить партию солистки (Рима заболела, отравилась — и так не вовремя):

— Ты заменишь.

У Ксюши сценические подмостки под ногами пошатнулись, голова закружилась от неожиданности. Она и не мечтала стоять в первом ряду, где зрители заметят и увидят ее, а она будет смотреть в зал, а не на затылки солисток второго ряда.

Когда Наталья Владимировна взмахнула руками, настраивая хор на единый звук, а пасхальная мелодия зазвучала, подкрадываясь к моменту, где партитура разливалась тоненькой, как весенние капели, солирующей партией Ксюши, та вдруг запнулась и оторопела. Наталья Владимировна бросила на нее грозный взгляд, «закруглив» в воздухе куплет и оповестив хор о непредвиденной репризе. Певцы вынужденно повторили строчку дважды, снова подобравшись к соло. Ксюша проглотила неожиданно пронзивший ее разряд и запела, не отрываясь взглядом от плохо подсвеченного первого ряда зрителей. Ей показалось, что она увидела Дениса, но сомнения протыкали ее иголками. Она всматривалась в полумрак, забывая поглядывать на преподавателя, старалась петь и не сбежать со сцены…

Дожидаться завершения концерта было невыносимо. Когда, наконец, хор отпустили, Ксюша через заднюю лестницу побежала в зал — выход на сцену уже перекрыли и не пускали даже артистов, а задний ход представлял собой целую вечность из ступеней и пролетов. Когда Ксюша вбежала в зал, он почти опустел. Редкие гости покидали концерт, но Дениса среди них не было. Ксюша расстроенно уронила лицо в ладони, скривившись, точно у нее заболел зуб.

— Наверное, от стресса показалось, — прошептала она и пошла собираться.

На улице так пахло жизнью. Солнце согревало бледные плечи и щеки девушек-хористок, которые изрядно замерзли в полумраке каменного здания. Они радостно порхали по небольшой площади у культурного центра, где прошел их первый отчетный концерт. От сладостных ароматов цветущих деревьев невозможно кружило голову. Ксюша улыбнулась помахавшим ей впереди стоящим девчонкам и торопливо застучала каблучками концертных туфель по согретой солнцем уличной плитке. Весна в который раз с заботой и любовью обнимала землю, город, каждое деревце, и свежий побег, и хрупкую раненую чувствами Ксюшу, которая все еще ждала…

— Посмотрите на нее, — хохоча, упрекнула ее одногруппница Олеся, — Наталья Владимировна только-только ей соло доверила, а к ней уже поклонники толпами собрались!

Девчонки, стоявшие рядом, подхватили колкие шутки.

— Какие еще поклонники? — смутилась Ксюша. — Вы о чем?

— А вон, тебя спрашивает. — Олеся кивнула в сторону.

Ксюша обернулась и замерла. В тени яблони у пустой скамейки, озираясь по сторонам, ее ждал Денис.

— Ты приехал, — прошептала она еле слышно, не веря своим глазам и не решаясь сдвинуться с места, будто этот день был сном, который мог растаять, стоило лишь ступить или вдохнуть поглубже.

Денис наконец заметил ее и поспешил навстречу.

— Ты приехал! Приехал! Приехал… — радостно повторяла она уже громче и увереннее, будто тысячи загаданных весен сбылись в один день.

А он обнимал, кружил ее в объятиях, смеялся сквозь сдерживаемые слезы и… поцеловал.

И как было загадано тысячу зим назад, весна сбылась навсегда…

— Эта чашка вполне довольна жизнью. Возьмите лучше мою.

— Что? Простите, вы мне?

— Вам. Я устала слушать, как вы упрашиваете ее пожаловаться. Ее купили позавчера, она беленькая, без сколов, и у нее красивая красная надпись на боку, значения которой она не понимает. Ей понравился чай с бергамотом, она попробовала его благодаря вам. А первый напиток, который в нее налили, тоже был чай, но гранатовый. Она не оценила вкуса, хотя девушка, которая его заказала, осталась довольна. А еще она благодарна вам, что вы не стучите ложкой по ее стенкам.

— Я? А, да… я чай без сахара пью.

— Прекрасно.

И незнакомая девушка в фиолетовом худи отобрала у Якова белую чашку с надписью «Весна расцветает изнутри», до сих пор полную чаем, который он так и не попробовал, и пододвинула ему свою, пустую, с разводами от кофе и молочной пены и покоцанным дном.

— В ней был латте. Без сиропа. И она с удовольствием вам нажалуется на то, что я не понимаю прелесть миндального молока. А если этого мало, во-о-о-он там, — она указала на зону для посетителей с ноутбуками, — стакан может рассказать, как он устал от того, что в него наливают только воду. Ему скучно жить.

— Нет, спасибо, — осторожно сказал Яков, — мне нужна жалоба чашки.

— Прекрасно. — И девушка в худи почти отпрыгнула от него, подхватила черную куртку, переброшенную через спинку стула у соседнего столика, и буквально помчалась к выходу.

Его чай она поставила на том же соседнем столике. И так состоялась первая встреча маленького беззащитного предмета посуды с бездной одиночества. Теперь Яков, правда, тогда он не догадывался об этом, мог поставить в своем списке сразу две галочки напротив пункта «жалоба чашки» и забрать с собой обеих страдалиц. Но его великая удача — незнакомка, понимающая вещи, — ускользала.

Ее гнали голоса вещей. Его — невероятный, невозможный факт встречи со Слышащей.

Она могла спасти его! Не просто же так он встретил ее именно сейчас, именно сегодня, именно весной!

«Весна расцветает изнутри», — утверждала его жизнерадостная юная чашка. «Когда приходит весна, магия требует сердца», — зеркально вторил в окне, у которого он сидел, красивый шрифт с завитушками и петельками. «Голодная какая-то магия у вашей весны», — подумал он с опаской, но все же зашел, заказал круассан с ветчиной, сыром, горчицей и листом салата и чай с бергамотом. Круассан съел, а чашке, молчавшей и совершенно точно бессердечной, ведь Яков перебрал столько заклинаний, чтобы вскрыть ее тайны, принялся жаловаться на весну.

Всяческие весенние приятности наполняли кофейню. Бледно-розовые тюльпаны в узких прозрачных вазах на столах, вдохновляющие неоновые надписи на стенах, сезонное «отогревающее душу» предложение в меню.

— Обновление природы, пробуждение чувств, почки-цветочки, птички-синички, — ныл он чашке. — Ага, конечно. Каждый раз одно и то же: слякоть, слякоть, слякоть, а потом бац — тюльпаны-мимозы. Но хуже всего то, что весной они разбегаются! Вот и я все, что насобирал непосильным трудом, упустил. — Он потряс списком, шлепнул его на стол, ткнул пальцем. — Раз, два, три, четыре, пять! Все были собраны! Чашка китайского фарфора жаловалась на неправильное соседство с кувшином в музейном зале № 15 экспозиции «Китай династии Мин». А первая плитка шоколада, разломанная на квадратики для одной английской королевы в 1847 году? Она не досчиталась кусочка. Паж отколупал один, крохотный, меньше ногтя мизинца… А телефон? О, как хорошо я помню этот аппарат 1913 года производства. Его повесили на три болта вместо четырех, и он упал с оглушительным вздохом. Я собирал их десятилетиями, весну за весной! Но потерял в начале марта, когда вышел полюбоваться распустившимся нарциссом, первым в этом году. Мне разрешили разбить милый садик у Архива, а я, как дурак, забыл закрыть дверь — и весна поиздевалась на славу. Все вырвались на волю! И что? Мой садик уничтожили. А я теперь кандидат на звание Коллекционера без списков. Кандидат на вылет из Архива, которому милостиво разрешили выбрать город. Но разве мне это поможет?

— Три недели, — он шептал свое горе остывающему чаю, — три недели на поиски… Calix Animae, Vox Doloris — Surge et Querere! Ну, пожалуйста, всего одна маленькая жалоба… пустяк…

«Чаша души, голос печали, встань и жалуйся», — произнес Яков раз двадцать, но в один из трех сезонов года заклинания срабатывали из рук вон плохо. И список продолжал требовать отметки на пяти утраченных позициях:

1. Жалоба чашки.

2. Зонт, потерявший человека.

3. Память пятой ступеньки.

4. Вздох падающего телефона.

5. Шоколад, доставшийся не целиком.

Отдельно маячило дополнительное задание. Прикрытое золотым туманом, оно должно было проявиться, когда Яков соберет утраченное и покажет, что он достоин, что он прошел сложное искупительное задание. Найти всё и сразу за один короткий день весны. Вещей в мире куда больше, чем людей. Вот только и людей развелось так много, что вещи переполнены ими. Как ему искать? Где? Он продлит день, насколько возможно, но не до бесконечности же!

— Постойте! — Яков закричал слишком поздно.

Обернулись все немногочисленные утренние посетители кофейни, но не Слышащая. Она уже вышла на улицу. И на нее обрушились новые голоса.

Капюшон фиолетового худи — девушка натянула его на голову — уплывал по улице, мелькая среди людей. Слышащая на ходу прятала один капюшон под другим, черным от дутой куртки.

— Подождите! — Яков не мог упустить ее и вопил во весь голос: — Подождите! Спасите меня!

На него снова уставились все, кроме той, в ком он нуждался. Раньше Слышащие затыкали уши восковыми пробками, а до того запирали внутренний слух заунывными речитативами без слов. Они просто беспрестанно гудели и выли. Чем закрывались Слышащие нового времени, Яков не знал. Последний Слышащий работал с Коллекционерами в 1923-м, через десять лет после того, как Яков поймал вздох упавшего телефонного аппарата. И больше Слышащие не появились. Ни по собственной воле, ни по принуждению. Поговаривали, что подобные люди перестали рождаться. Так природа магии, как решили немного позже, обезопасила их от безумства разрастающегося мира людей и мира вещей. Яков же думал, что магия просто обиделась на то, что ее вытесняли технологии. Кто знает, может быть, и Коллекционеры исчезнут? Когда-нибудь весной, когда не подействует ни одно заклинание.

— Res Tacitae, Ora Aperite. De Uno Homine Veritatem Dicite! — Порыв ветра подхватил страстное желание Якова быть услышанным, разнес по улице, ударился о накрапывающий дождь, о первые лужи, о мягкие почки на деревьях и зарождающиеся в них листы. О шапки, капюшоны и раскрывающиеся зонты. Об окна, витрины и стены, полоски пешеходного перехода и красный глаз светофора. И чем бы Слышащая ни защищалась от шепота и криков вещей, она резко остановилась, скинула оба капюшона, завертела головой, наткнулась взглядом на бегущего Якова и замахала руками:

— Нет! Нет-нет-нет-нет. Уйди!

Конечно, она сразу определила, что ее остановил именно Яков.

— Молчаливые существа, рты откройте! Об одном человеке говорите правду! — вот что бросил он ветру. И всё и вся заголосило о нем, Коллекционере в беде, отчаянно молящем о помощи у Слышащей. Яков с трудом собрался с мыслями, чтобы произнести заклинание правильно, медленно и с обязательной паузой после «откройте».

Красный свет никак не сменялся на зеленый, и люди на переходе злились. Им было все равно, что весна уже наполняла воздух, несмотря на холодный ветер, дождь и набирающиеся лужи. Пахло сырой выспавшейся землей и первой зеленью, проклевывающимися ожиданиями и нарциссом из сада Якова, с ароматом резким и пьянящим, из-за которого он и забыл запереть дверь Архива. У них болела голова от этих запахов, а они думали, что от всевозможных проблем. Но Яков наслаждался. В кои-то веки весна могла помочь, а не сбить с толку.

«Не сглазь!» — осадил он себя и сунул под нос Слышащей список.

— Посмотри, всего четыре осталось! Ну, пять, но последнее пока не важно. Жалобу чашки я запечатал. — Он сжал лист бумаги в кулаке, как раз в том месте, где красовался на нем символ Коллекционеров — бабочка с одним крылом.

— Ты украл чашку! — Слышащая чуть не оступилась. Попятилась от Якова и уперлась в бордюр, зашаталась, но устояла, вцепившись в женщину с большим праздничным пакетом в руках.

— Девушка, аккуратнее! — возмутилась та.

Слышащая замерла, уставившись на ее синий с золотыми и серебряными шарами пакет.

— Я не собираюсь ему помогать! — закричала она пакету, и женщина даже замахнулась в ответ, но передумала и заспешила на долгожданный зеленый через дорогу.

Слышащая побежала от Якова, но он болтался за ней, след в след, и тряс списком. Если бы в его листе значилась «убедительная просьба пакета» или «настойчивые уговоры канализационного люка», он бы уже справился с заданием. Девушка отмахивалась от просьб остановиться, обступающих ее, и Яков уже жалел, что весна позволила его заклинанию прозвучать.

— Мне он совершенно не интересен, — твердила девушка. — Неправда! Я не следила за ним в кафе, ты, предательница! — Якову показалось, что это возмущение относилось к какой-то из ее личных вещей. — Замолчите! Оставьте меня в покое!

Она завертелась волчком и врезалась в Якова, прижимающего к груди и чашку, и список.

— Если поможете мне, я сделаю так, что вы навсегда перестанете их слышать, — прошептал он. — Обещаю!

И кто придумал эту ерунду? Приложение по совместимости, да еще и по знаку зодиака. Но Косте остро нужны были проекты для портфолио: близился выпуск, а очереди из работодателей не спешили выстраиваться перед дверьми университета. К тому же «ЗодиASK» — единственные, кто согласились на его технические эксперименты, правда из AR-технологий ему достался шар, как у гадалки, который раздавал предсказания на день. Чушь несусветная, зато исполнение вышло изящным. И в хорошие дни Костя даже допускал мысль, что все это не зря.

Он старался не думать, что «ЗодиASK» — своего рода сделка с совестью. О чем он там мечтал когда-то? Приносить пользу людям, решать их проблемы при помощи технологий. Ну да, ну да. Любовный гороскоп — вот его подарок человечеству. Одна только мысль успокаивала: это ведь не казино и не ставки на спорт, так, баловство. Никто же серьезно не верит в гороскопы?

Он закачал на сервер гигантский массив данных со свежим гороскопом, кропотливо выдуманным пугливым джуниором из команды маркетинга, прописал функцию рандомайзера и отправился варить кофе.

Любимая турка, потемневшая от старости, нашлась на дне ящика с приборами и прочей утварью. Сосед снова ее туда припрятал: старые методы ранили эго бедняги, мнившего себя на острие прогресса. Костя погладил шершавый бок медной турки, доставшейся ему от отца в качестве подарка на поступление, и подумал, что можно было бы и позвонить ему, спросить, как жизнь и все такое. Но как-то это было… не по-мужски, что ли? А вот кофе, сваренный отцом, он бы с удовольствием выпил. Ни один бариста не способен в одной кружке уместить вселенную. А вот его отец мог. Костя решил все же позвонить завтра после занятий, даже придумал предлог: «Арабика или робуста? А если смешать, то в каком соотношении?»

Пузырьки пены потемнели, как и мысли Кости. Он вдруг страшно затосковал по дому, по долгим вечерам на кухне с отцом, где они наперебой цитировали «Солярис», пока мама хлопотала рядом. Хорошее было время, вот только теперь безвозвратно ушедшее.

Со стороны плиты раздалось болотное бульканье, Костя подхватил турку за ручку и перенес к раковине. Следом по той же траектории поползла коричневая дорожка.

— Черт, опять упустил момент.

Дальше Костя действовал небрежно, все равно кофе уже испорчен: достал щербатую кружку, вылил туда все содержимое турки, не позаботившись о фильтре, и вернулся в комнату.

Билд еще собирался, поэтому Костя открыл браузер и сам не заметил, как провалился в десяток видео на YouTube. Выскочила назойливая реклама:

«Закрытие питомника растений. Распродажа до 23 апреля. Адрес: г. Минск, ул. Веры Хоружей, 8, Комаровский рынок, ряд 7, место 7».

Рука потянулась кликнуть «пропустить», но на секунду задержалась над мышкой. Что-то в этом сообщении заставило его выпасть из усталого оцепенения, заскребло смутным узнаванием. А потом он вспомнил, что рядом как раз была точка с продажей кофейных зерен, лучшая в городе, куда он не заглядывал уже целую вечность, а сегодня как раз выгреб последнюю жменю зерен из упаковки. Еще и потратил бездарно: кофе не только подгорел, но и теперь уже безнадежно остыл. Костя поморщился от холодной горечи и отставил кружку в сторону.

Экран телефона засветился, сообщив об установке нового билда, осталось только протестировать — и этот бесконечный день завершится. В полудреме, потеряв ощущение времени и смешав все даты в голове, Костя по инерции внес данные своего рождения:

«3 августа 2005 года, Лев».

Появился гороскоп на сегодня:

«Не откладывайте то, что давно обещали сделать. Весна не вечна».

Дальше тянулось полотно текста с разбивкой на рекомендации, совместимость с другими знаками и предостережения. Костя, опомнившись, что впустил ненавистный ему гороскоп в тщательно охраняемую самоконтролем жизнь, дальше читать не стал и с презрением отбросил тестовый девайс в сторону. В техническом плане все работало безупречно, на этом его миссия выполнена.

Он отчитался в рабочем чате и только по времени отправки сообщения увидел, что было уже два часа ночи, перевел взгляд на ворох заметок со списками дел, которые теснили друг друга на стене напротив. Текст на некоторых уже выцвел и был едва читаем, на одной из таких записок можно было едва разобрать первое слово: «Позвонить…» Кому? Зачем? Уже и не узнать. Костя махом сорвал часть заметок, смял их и бросил в урну под столом.

Кира толкнула тяжелую дверь подъезда, щурясь от мягкого, но бьющего по глазам света, набрала сообщение:

«Ань, Корж пришел?»

Выдохнула, прочитав ответ:

«Пока нет».

Кира накинула капюшон и поспешила через двор. Короткий путь наискосок в апреле становился непроходимым, пришлось делать крюк мимо гаражей.

Опоздавших профессор Коржавин до занятия не допускал, но в запасе было еще минут сорок. Можно успеть. Нужно успеть.

Миновав гаражи, Кира глянула вперед и застонала: узкий проезд между свечкой и девятиэтажкой превратился в море. Единственный путь — по огрызку тропинки, прижимавшейся к переполненным мусорным бакам. Задержав дыхание, словно перед прыжком в бассейн, Кира надвинула капюшон поглубже, отвернулась, чтобы не заглядывать в разверстые пасти мусорных баков.

Наверное, брезгливость и сыграла с ней злую шутку: под ноги надо смотреть, а не нос воротить. Но горло все больше распирало от желания выдохнуть и вдохнуть, задышать свободно, и Кира зажмурилась, всего на секунду.

Снег под подошвой вздрогнул и осыпался сероватыми кристаллами дешевой морской соли. Такая продавались в мягких пакетиках, плохо растворялась и противно скребла по дну ванны, пояснице и ягодицам. Нога соскользнула в мутную слякоть, жадно заполонившую собой весь проход между домами.

— Дурацкая жижа!

Она торопливо выдернула ногу, но ботинок уже затопила ледяная вода. Апрельская слякоть нарушила личные границы легко и неотвратимо, противопоставить ей кроме чертыханий было нечего.

Кира выбралась на тротуар. В левом ботинке мерзко чавкало, набухший до темно-синего отворот джинсов противно лип к щиколотке. Ладно хоть, сама в лужу не упала — тогда прощай конспекты и схемы к коллоквиуму, на которые была потрачена почти целая ночь.

Корж к ней цеплялся: никак иначе объяснить, почему именно Кире он в очередной раз дал самое трудное задание — оформить наглядный материал по теме, — не получалось. Взъелся на нее за пропуски. В его картине мира студентка должна учиться и только учиться, а необходимость совмещать пары с подработкой оправданием не являлась. Даже с учетом того, что пропускала Кира редко, раза два в месяц, только если не получалось подмениться и ее сутки выпадали на день лекции.

Тренькнуло новое сообщение от Ани: в видеокружочке маячили скамейки перед корпусом — излюбленное место для перекура, вид сверху, из окна. А у скамейки — коренастый мужчина в пальто, пытающийся нашарить что-то в карманах. И сообщение:

«Ты скоро?»

Кира ругнулась. Пока то да се, зайти на кафедру, взять ключ… Если повезет, Корж зацепится языком с секретаршей или надумает пить кофе. В любом случае у нее не больше двадцати минут.

Впереди уже замаячила остановка, нужно только перебежать дорогу, но удача явно была сегодня не на Кириной стороне. Из-за поворота вынырнул красный короб троллейбуса, пронесся мимо, поднимая грохочущие брызги грязи, и даже не притормозил у сиротливой остановки.

— Черт, черт, черт!

Рогатый транспорт уносился вдаль, насмешливо рокоча мотором. На экране всплыло:

«Кира, подведешь группу!»

Злость клокотала в груди: послать Аньку далеко и надолго, выключить телефон, пусть сами выкручиваются. Озябшие на весеннем ветру пальцы уже стучали по экрану. Нет, не злое «Пошла ты!». Кира искала в облаке файлы со схемами. Распечатать Анька уже не успеет, но можно скачать и вывести на проектор. Все лучше, чем ничего.

— Давай! — подгоняла Кира неторопливо ползущий по кругу процент загрузки. Она тряхнула телефон, пальцы свело — и телефон выскользнул.

Кира остолбенела. Секунды растянулись в бесконечное слоумо: «Титаник» уходит под воду, ложится на дно неисправная подлодка, а в голове истеричным SOS бьется одно слово: отправилось?

Через водную муть слабо светился прямоугольник экрана. Кира села на корточки и, вздернув повыше рукав куртки, выхватила телефон из лужи. Машинально вытерла экран о штанину, несколько секунд тупо смотрела в глухо светившийся дисплей, пока в окоченевшую ладонь не ударило жалобной вибрацией. Экран погас.

В голове стояла такая же пустота, как и на дисплее потерявшего сознание телефона.

Пальцы слушались плохо, и стянуть силиконовый чехол удалось не сразу. Еще раз обтерев телефон, Кира сунула его в карман джинсов, сжала пальцы в кулаки и спрятала руки поглубже в рукава куртки. Тоскливо посмотрела на пустующую дорогу.

За спиной послышалось невнятное бормотание. Кира обернулась. По тропинке, ведущей от гаражей, пошатываясь, телепался мужик. Распахнутая куртка, испачканная с левого края, болталась на нем колоколом. Промозглый, влажный ветер подхватывал его бурчание и бросал в Киру неразборчивым эканьем.

Лучше не смотреть. Мужик наверняка плелся за добавкой в ларек на другой стороне дороги. Сердобольная продавщица таких привечала — давала в долг самые дешевые чекушки, вот и стекались сюда нетвердо стоящие мужики со всего района.

И все же в основании шеи поселилось напряжение. Кира вслушивалась, вычисляла, куда он повернет: к ларьку или на остановку? Бормотание было таким же неустойчивым, как и его хозяин: то наливалось силой, становилось почти внятным, то ослабевало и словно отдалялось.

Наверное, нужно было замереть, затаиться. Или выудить мертвый телефон и уставиться в него с деловым видом. Притвориться, что ведешь важный разговор. Но что-то подтолкнуло Киру обернуться, мазнуть взглядом по буквально вывалившемуся с тропинки на тротуар пьянчужке.

Привлеченный движением, мужик уставился на нее по-бычьи, моргнул раз-другой и неожиданно оскалился, демонстрируя гнилые зубы:

— Оппа, Марусечка! — Он театрально развел руки в стороны, качнулся по направлению к Кире.

Она торопливо отвернулась и тут же об этом пожалела: зачавкали приближающиеся шаги, со спины навалилось острое амбре перегара.

— Составишь компанию, Марусечка? — на плечо упала тяжелая рука.

Кира вывернулась, вскрикнула:

— Я вам не Марусечка!

Получилось жалко. Еще и на «вы»: воспитание просто не позволяло ответить грубо.

— Как это?! Щечки-то вон какие румяные, настоящая русская Маруська!

Кира отступала, не давая настырному мужику поймать себя за руки.

— У меня и угощеньице есть, — сюсюкал мужик, словно не понимая, как от такого красавца можно нос воротить.

Не сразу найдя карман, он вытащил на свет початый пузырь и помятую шоколадку. Мужик слащаво подмигнул и потряс своим богатством в воздухе. Всучив Кире шоколадку, он усердно принялся отвинчивать пробку. Под колени ткнулось жесткое — и Кира с ужасом осознала, что он загнал ее внутрь остановки. Она беспомощно взглянула на хрустнувшую в пальцах плитку шоколада и всхлипнула.

— Слышь, дядя! — гулко раздалось из-за пластиковой стены. — Ты чего девчонку кошмаришь?

Отодвинув мужика в сторону, к Кире протиснулся высоченный парень. Кожанка не по погоде плотно обтягивала широкие плечи. Он тряхнул кудрявой гривой, окинул съежившуюся Киру взглядом, выхватил у нее шоколадку и грубо всучил оторопевшему мужику.

— Это забирай, закусишь с горя. — Он слегка подтолкнул мужика — и тот неуклюже завалился на лавку.

— Ты чё… ты чё? — затарахтел мужик, силясь встать. Его окрики становились всё громче, ввинчивались в уши. Кира в ужасе зажмурилась: сейчас он встанет и…

Теплые пальцы обвили ее запястье, сжали и уверенно потянули за собой.

— Пойдем-ка, — прогудело над самым ухом.

Ноги словно примерзли, стали неподъемными. Кира и хотела бы сбежать отсюда куда подальше, но не могла. Все ее внимание поглотил агрессивный, нарастающий вой мужика.

— Поговори мне еще! — рявкнул парень.

Кира ощутила, как он обернулся, всего лишь обернулся, но вой оборвался. И от этого стало так жутко, что омертвевшие было ноги налились силой. Кира шагнула слепо, боясь открыть глаза и увидеть… Да черт его знает что. Ее спаситель, почувствовав движение, перехватил инициативу, уверенно повел за собой. Ощутив холодную свежесть воздуха на лице, Кира выдохнула судорожно, открыла глаза. Зашагала ровнее, стараясь не замечать тонкий скулеж, едва доносившийся от остановки.

Они перешли дорогу, зашагали вдоль однотипных домов. Кира перебирала ногами машинально, не задумываясь о том, куда незнакомец ее ведет, пока на плечи не навалилось одно за другим все произошедшее. Бессонная ночь, мерзкое хлюпанье в ботинках, проваленный коллоквиум, за которым маячила безрадостная перспектива остаться без стипендии, утопленный телефон…

Невыносимость бытия гнула к земле, и Кира поддалась: выдернув руку из сильных пальцев, она села на корточки, уткнулась носом в колени и зарыдала, давясь всхлипами, с трудом проталкивая затвердевший воздух в легкие. Ей представлялось: струятся потоки слез, сливаются с весенней распутицей, вода поднимается, обхватывает щиколотки, мурашит низ живота, разливается неистощимым половодьем, пока весь мир не уходит под воду. Вселенский потоп — вот что она устроит заодно с этим дурацким, грязным и вязким сезоном года.

— Ты чего?

— Ненавижу… чертову… весну, — слова давались с трудом, словно каждое весило тонну.

Парень хмыкнул что-то, но Кира просто не расслышала. Осторожно, словно хрустальную, он поднял ее, утешительно погладил по спине, а Киру все рвало словами:

— Ноги промочила… троллейбус… холодно… подвела… телефон утопи-и-ила…

Последнюю фразу она выдохнула в кожаную куртку, пропахшую чем-то неуловимо древесным. Парень зацепился за эту фразу, а может, только ее и разобрал в беспорядочных всхлипах.

— Телефон, говоришь? Значит, начнем спасательную операцию с телефона.

И они снова зашагали. За влажной пеленой все еще накатывающих слез Кира не разбирала пути, и это было похоже на возвращение в детство: пришел большой взрослый и сейчас решит все проблемы.

— Жди здесь.

Кира кивнула. Ей потребовалось некоторое время на то, чтобы опознать в периодически съезжающихся и разъезжающихся вертикальных челюстях двери супермаркета, но именно они заставили ее вспомнить расхожее, но давно уже ставшее ее собственным правило: плакать на людях стыдно. Она поймала на себе внимательный взгляд охранника — и щеки тут же окатило жаром. И Кира принялась мысленно возводить плотины, упаковывать рвущиеся наружу чувства в бетонный короб.

Ее заметно потряхивало, по рукам и бедрам пробегали мелкие иголочки, хотелось забить на приличия и яростно скрести по ногам, разгоняя кровь. Кира беспокойно огляделась: страх быть оставленной в огромных недрах магазина был нелеп, но живуч, возник, наверное, в те времена, когда мама наказывала ждать и приглядывать за неподъемным пакетом с продуктами, а сама бежала в молочный отдел за забытым впопыхах кефиром. Найдя кудрявую гриву у кассы самообслуживания, Кира выдохнула и наскоро утерла глаза. Вяло подумала, что лицо, должно быть, опухло до состояния разваренного пельменя, усмехнулась: на фоне всех прочих проблем это было не так уж страшно.

— Да тебя трясет, — нахмурился подошедший парень, закидывая за спину рюкзак, в недрах которого пусто и глухо брякнуло, а затем перекатилось мелкими камешками. — Ничего, есть тут одно место…

От супермаркета они повернули налево, нырнули за угол и оказались перед старомодной вывеской с надписью «Айва».

— Здесь неказисто, но душевно, — отрекомендовался парень и открыл дверь, пропуская Киру вперед.

В лицо пахнуло чесноком, куркумой и барбарисовой кислинкой, сочным мясным жиром. Оглушенная ароматом, Кира остановилась у крайнего столика, прислушалась к жаркому шипению масла и блеющему пению за невысокой стойкой. Услышав звон дверного колокольчика, из-за стойки показался хозяин. Прокопченное степным солнцем сморщенное лицо смялось в улыбке.

— Ай, проходите, гости дорогие! Плов, настоящий казахский, прямо из казана, согреет до самых косточек!

— Вай, Жанибек, твой плов не то что до косточек, до души прогревает! — смешно растягивая гласные, промурлыкал парень. — И чаю бы нам, погорячее!

Жанибек довольно поклонился, придерживая рукой тюбетейку, и заверил:

— Несу, дорогой.

Кира невольно улыбнулась: суетящийся маленький хозяин заведения заражал радостью.

— Давай свой телефон, будем реанимировать, — потребовал парень, и Кира удивленно уставилась на прямоугольную пластиковую банку, которую он выудил из недр рюкзака. За банкой последовала пачка риса, и еще одна, затем носки в ярко-зеленую полоску.

Кира выложила бесполезный теперь телефон на стол, уселась напротив.

— Меня Ярик зовут.

— Кира, — представилась и глупо хохотнула. — А ты точно Ярик?

— В смысле? — Он стрельнул на нее глазами, серыми с прозеленью в глубине.

Кира обвела взглядом спадающие на лоб светлые кудри, прямой крупный нос, полюбовалась на широкие плечи и крупные кисти.

— Ну… Знаешь, Ярик — это борзый доходяга с цыплячьей шеей и острым кадыком, каждый вечер протирающий треники у подъезда. По крайней мере, мне так представляется…

Ярик хмыкнул, отворачивая блестящую крышку банки и засыпая в нее первую пачку риса.

— Ты сейчас всех Яриков мира подвела под одну гребенку. А Кира тогда как тебе представляется?

Она пожала плечами, уплыла мыслями в себя.

— Рис хорошо впитывает влагу, — пояснил Ярик, разбирая телефон на части и каждую закидывая в нутро банки. — Если повезет, он вытянет воду и телефон снова заработает.

— А если не повезет? — Кира задумчиво следила за тем, как телефон тонет в зыбучем песке риса из второй пачки.

— Эй, обижаешь, молодой господин: к Жанибеку никто еще со своим рисом не приходил. — Хозяин возник перед столиком неслышно, разглядеть его хитрый прищур из-за огромного блюда дымящегося плова и пузатого чайника было трудно, но голос выдавал улыбку.

— Это не рис, это скорая помощь для телефона, — парировал Ярик, отодвигая в сторону заполненную банку. — А твой плов — неотложка для наших душ и промерзших костей.

— Вай, хорошо говоришь! Таких гостей принимать — чистый мед для сердца! — Торжественно водрузив на стол тяжелое блюдо, две пестрые плошки, чайник и чашки, Жанибек причмокнул и подмигнул Кире: — Угощайся, красавица.

Кира вдохнула жаркий, жирный дух плова, прикрыла глаза. Ярик между тем раскладывал плов по тарелкам, разливал чай и бормотал под нос что-то крайне довольное.

— Налетай, — скомандовал он, и за столом воцарилась блаженная тишина.

Через некоторое время Кира, обычно на нервах не способная впихнуть в себя и ложки, обнаружила перед собой пустую тарелку. Взглянула на блюдо с легким сожалением: гора ароматного плова казалась нетронутой, но о добавке можно было только мечтать — больше в нее просто не влезет.

По телу разливалось тепло. Кира отставила тарелку, обвила пальцами горячие бока кружки. Блуждающий взгляд зацепился за так и оставшиеся лежать на краю стола носки.

— А это зачем?

Ярик проследил за ее взглядом и звонко хлопнул себя по лбу.

— Тебе. Ты же вроде ноги промочила.

Кира пошевелила пальцами ног, но никакого дискомфорта не почувствовала. Высохли?

Из кухни снова доносилось блеющее пение, и Кира вспомнила о том, что ее удивило:

— А почему Жанибек назвал тебя «молодым господином»?

— Люди, близкие к земле, куда лучше чуют смену времен года. — Ответ был странный, и Кира непонимающе подняла брови. Ярик рассмеялся: — Да он всех так называет!

Кира кивнула, но не поверила: уж больно значительно блеснули глаза Ярика, внезапно ярко-зеленые, словно молодые клейкие листочки. Почудилось: в светлых кудрях пробиваются тонкие побеги, буйно разрастаются, превращаясь в густой подлесок.

Ярик отвел взгляд. Кира моргнула — и видение исчезло.

Навалилась внезапная усталость, потянуло в сон. Небытие. Что, если всего этого не было и Кира, вымотанная ночным бдением за подготовкой, просто выключилась? Не услышала будильник. Пора было просыпаться: расхлебывать проблемы с учебой, объясняться с одногруппниками, оставшимися без схем на коллоквиуме. Придумывать оправдание для Коржа и искать еще одну подработку, потому что без стипендии ее зарплаты не хватит на жизнь и съемную квартиру… И новый телефон, если этот не оживет.

— Знаешь. — Она зажмурилась на мгновение. — Кира — это та, кому тотально не везет, по крайней мере этой весной.

— Как-то малодушно — винить во всем весну, — неожиданно сурово ответил Ярик. — Может, пора взглянуть на нее под другим углом? А заодно и на себя.

Кира нахмурилась: она ждала сочувствия, а не коуч-тренинга не пойми от кого. Раздражение плеснуло через край, навалилось всей толщей на бетонные стены плотины. Кира медленно, через нос выдохнула, раздувая ноздри. Навалилось — и схлынуло. Оставило только тугое напряжение в теле и неприятное ощущение, словно Ярик видит больше, чем она готова признать.

— Спасибо. За всё, — сказав сухо и чеканно, Кира провела и обозначила между ними черту. Встала, потянулась было к карману, в котором обычно лежал телефон, но вспомнила, рассеянно оглядела стол. — Напиши мне свой номер, я переведу деньги за обед, когда доберусь до ноута.

— Не надо.

Обязанной Кира быть не любила, но спорить не стала. Хочет Ярик быть рыцарем до конца — его право. Так даже лучше: она уйдет и ниточка странной связи между ними оборвется.

Она запретила себе оборачиваться. Упаковалась в куртку, как в броню, подхватила сумку и торопливо выскочила из кафешки, забыв поблагодарить улыбчивого Жанибека.

Пошла быстро, чтобы не думать. Сбежать от роя мыслей.

— Кира! — ударило в спину. Она поджала губы. — Стой, банку забыла!

Черт, телефон.

Кира остановилась. Ярик, в распахнутой куртке, широкими шагами скакал через лужи, прижимая банку к груди. Из кармана нелепо выглядывали, покачиваясь, полосатые носки. Вдруг он оступился, засеменил ногами, ловя равновесие, и замер, вскинув банку над головой, словно факел.

— Не упал! — выкрикнул Ярик.

— А жаль.

Он тряхнул кудрями:

— Так мне упасть?

— Не, телефон жалко.

Кира отобрала у него банку. Ярик улыбнулся.

— Вот скажи мне, что ты видишь? — Широким жестом он обвел улицу. Почти пустую, только у соседнего дома топталась сгорбленная старушка с суетливым ржавого цвета пуделем на поводке.

— Серость, грязь и бесконечную кашу на весь город.

— А я вижу их.

Ярик приобнял ее за плечи и мягко повернул. Кира непонимающе посмотрела на высокий, покрытый плавленой коркой и на верхушке еще почти белый сугроб у обочины и только потом сообразила: Ярик указывал на птиц.

Две черные, лоснящиеся птицы поскакивали по снегу, постукивали белесыми клювами по насту, недоуменно склоняли головы набок. Они выглядели одновременно и подчеркнуто важными, словно банкиры во фраках с заложенными за спину руками, мерящие пространство шагами, и растерянными — спешили, летели, а тут еще холод собачий.

— Грачи прилетели! — объявил очевидное Ярик.

— И улетели, — мрачно рассмеялась Кира, глядя вслед потревоженным, сорвавшимся с места птицам.

— Знаешь, почему весна тебя не принимает? — Кира опешила от постановки вопроса и уставилась в прозрачно-зеленые глаза. Откуда-то пахнуло ландышами. — Весна всегда про буйство, про неудержимую жажду жизни. За ночь опушившиеся зеленью ветви, пробившиеся сквозь асфальт одуванчики, вышедшие из берегов реки. — Ярик говорил взахлеб, снова увлекая Киру за собой, уводя ее в сторону центра города. — А ты себя замуровываешь: страх, гнев, радость — все отмерено, дозировано. Потому что громко чувствовать неприлично. Словно если ты хоть на мгновение позволишь выйти чувствам из берегов, случится катастрофа. Всемирный потоп, сход лавины, падение метеорита. Но чувства, похороненные под толщей самообладания, однажды или заглохнут, или разорвут тебя. Скорее, второе, потому что оно уже сочится помимо воли: чертыханьем в сердцах, желанием треснуть подвисший ноутбук о стену и мелкими конфликтами. Признавайся, бывают порывы?

— А что, у тебя не бывает?

— У всех бывают. Но не все так себя зажимают.

— И что ты предлагаешь?

— Кричать. — Он дико подмигнул, и Кира подумала про весеннее обострение: «Неужели сбежала от пьяницы в лапы к психу?»

Они стояли перед мостом. Старым, давно не функционирующим. Рядом, по идущему почти параллельно новому мосту, оживленно сновали машины и автобусы, дребезжали трамваи. Там кипела городская жизнь, а здесь… А здесь были только Кира и странный парень, имя которого могло быть совсем не Ярик.

— А у тебя травинка в волосах, — зачарованно проговорила Кира, не придумав другого способа тянуть время.

— Травинка — это ерунда. Иногда там расцветает мать-и-мачеха. Представляешь, как нелепо это выглядит?

Должно быть, сумасшествие передается воздушно-капельным путем — как иначе объяснить невозможные пузырьки счастья где-то в животе и блаженную улыбку?

— Ты венок заплетай, тогда никто не поймет, в чем проблема, — посоветовала Кира.

— А это идея!

Ярик рассмеялся. Пузырьки в животе шипуче лопались, подзуживая Киру непонятно на что.

— Лед тронулся, — объявил Ярик, и они вступили на старый мост, держась за руки.

Кира бросила взгляд вниз: по раздавшейся реке и правда неслись льдины. Одни стремительно, другие лениво, поворачиваясь вокруг своей оси. Иногда льдины с треском врезались друг в друга или в опоры моста, тогда Кира ощущала легкую дрожь в ногах. Долго смотреть нельзя — укачает, но не смотреть совсем не получалось.

Ярик остановился. Кира оторвалась от созерцания ледохода, оглядела чахлый обнаженный кустик, неведомо как проросший сквозь стык бетонных плит, исписанное баллончиками полотно моста, и битое стекло, и окурки под ногами.

На взбесившуюся, рвущуюся на свободу реку смотреть было куда приятнее.

— И что теперь?

— Теперь… — Ярик забрал у нее банку с рисом, и Кира только сейчас поняла, как ноют руки. Банку он поставил на плиту, подальше от края. — Теперь кричи, выпускай все то, что накопилось.

— Услышат же!

— Да ну?!

Кира погрузилась в царящий вокруг звуковой хаос: рев реки, шум дороги за спиной, ветер, бьющий в уши.

— Вот видишь! — Ярик поймал ее взгляд. И Кира заметила: в почему-то карих, цвета земли, глазах Ярика проступает мягкая зелень, пробивается свежей травой, разрастается, заполняя всю радужку. На скулах и переносице зажигаются светлячки веснушек, а в буйных кудрях путаются желтые головки мать-и-мачехи. — Собирай всё, что рвется, кричи, пока не станешь пустой, пока не затопишь болью город!

Жутко и бешено. До паники, до рвущегося крика. С трудом отведя глаза, Кира закусывает губу. Решается. Открывает шлюзы, позволяет потоку крушить стены. Крик летит вдоль реки, против течения, останавливая волны на мгновения, разбивая вставшие на дыбы льдины. Кира кричит, пока ее не сгибает пополам, пока не заканчивается воздух, а потом набирает полные легкие для нового захода.

В конце концов силы оставляют ее. Она падает на колени, хватает ртом воздух, восстанавливая дыхание, возвращаясь в берега, и с удивлением понимает, что стала легкой как перышко.

— Получилось. Ярик, получилось!

За спиной никого. На мосту никого. Ушел? Или не существовал вовсе?

— Я-ари-и-ик! — зовет Кира, и отклик приходит с совершенно неожиданной стороны. Кира даже не сразу понимает, что это тренькает ее телефон.

Она обалдело садится, подтягивает к себе банку. Хмурится, вспоминая, как Ярик скидывал в рис корпус, батарею. Всё отдельно. И решительно отворачивает крышку, запускает руку в баночное пузо.

Экран телефона светится пуш-уведомлением. Кира тянет по экрану чуть вниз, чтобы прочитать сообщение. Проговаривает беззвучно, одними губами:

«До встречи следующей весной!»

Сжимает телефон крепче. В ладонь врезаются тонкие края пустого паза для батареи.

На краю моста клейкими листочками покрывается чахлый недавно куст.

— Яноро, — шепчет он, — зимнее исчадие мое…

Она дрожит. В этом странном, родном, наизнанку вывернутом мире это — самое ласковое из возможных слов, и «зимняя» — несбыточная, невозможная… У нее трепещет сердце и светятся руки от его слов.

Но он — бронза и раскаленное пламя пронзительного взгляда — смотрит испытующе, словно ждет от нее чего-то. Или, может, от себя — так взволнованно прикусывает он уголок большого пальца, привычный и тем драгоценный жест.

— Позволишь ли мне, Янор-ин? — спрашивает он, к имени прибавляя суффикс «обещанная», как все та же зима, которой не застал никто из ныне живущих.

Она — робкий, пугливый зверек — кивает, потому что он спросил однажды, потому что он продолжает спрашивать из раза в раз, и тонкие длинные пальцы бережно поддевают неаккуратную косу, перекладывают через плечо, чарующе медленно скользят вдоль плеч.

Тонкая золотая цепочка обвивает шею Яноро. Медово и морозно пахнет колдовством.

Она цепенеет.

— Что это? — спрашивает она и не узнаёт в этом тонком напуганном голосе свой.

— Наша жизнь, — шепчет он, склонившись к самому уху. — Твои вечные сны.

Цепочка чар оборачивается удавкой на ее шее, Яноро скребет пальцами, пытаясь снять, но поздно, поздно, тонкий золотой шнур истаивает, оставляя на коже белесую печать витых символов, и это не больно, совсем не больно — но тогда отчего же она скулит и воет, согнувшись пополам, отчего меркнет нежный застенчивый свет линий на ее ладонях?

Он хватает ее за запястья, не давая исцарапать кожу, разжимает судорогой сведенные пальцы.

— Тише, Янор-ин, — зовет он. Его бронзовые руки на ее белых («Словно драгоценный фарфор, исчадие мое, дитя зимы»). — Чего ты испугалась? Моих чар? Ничего не случится, душа моя. Только ты перестанешь исчезать, перестанешь быть моим миражом.

В самом деле, чего ей бояться? Здесь, в белом городе, в песках, при легчайшем порыве сладостью оседающих на губах, в его доме с гирляндой цветных флажков у двери, с воздушным змеем, в лапах сжимающим золотой фонарь, на крыше, с горьким запахом свежего кофе и нездешним — колдовства… Что здесь вспомнить ей о далекой, невозможной жизни за границей снов?

…Яноро помнит: тонкая струйка ледяной воды из крана, примерзший к стеклу плед в углу подоконника. Долгое темное утро, слякоть, лед и мороз — бесконечная круговерть.

Но отчего же он — выстраданное ее, вымечтанное чудо — не спросил на этот раз?

Яноро вырывается из его рук, выворачивается песчаной змеей, с палец толщиной, один укус — верная смерть, «змея трех вдохов» — имя ей.

— Нет, — хрипит Яноро, запинается о край ковра в попытке встать, руки, ее хрустальные руки, светящиеся с первой встречи с ним, теперь тусклый безжизненный фарфор, пошедший трещинами. — Сними!

Он встает следом. Он сам змей, и Яноро трепещет, впервые трепещет под его ласковым взглядом. Он, кажется, раненый. Будто это ее слова причинили ему боль.

— Если только пожелаешь, — обещает он. — Это не сложно, Янор-ин. Один лишь поцелуй истинной любви.

Что же он, не видел ее тусклых, растрескавшихся рук?

Яноро поднимает их перед собой — обвинение и свидетельство вины. Верить ли мне в любовь твою, мой чародей?

— Поцелуй меня, — просит она о том, о чем не смела просить ранее (нет, шепчет ее сердце, нет, ничего не изменит этот поцелуй, любовь не терпит лжи, любовь не выносит принуждения, любовь не… Замолчи, велит ему Яноро, уймись).

Сухое прикосновение губ — шелест песка. Они словно две детали головоломки, забывшие, как подходить друг к другу. И тонкая цепочка заклятия — незримый груз на ее сердце.

И тогда Яноро вскакивает, не глядя ему в глаза, запинаясь о вытертый ковер.

Она бежит.

— Мне приснилось, что меня заколдовали. Наложили проклятие вечного сна, хотя я не колола пальцы веретеном и не брала отравленного яблока из чужих рук.

Заканчивается муторная зима, и в движении ползунка на календаре чудится обещание: потерпи еще немного, солнце войдет в силу и все наладится. Янина знает: на самом деле терпеть придется почти месяц — но цепляется за эту надежду. Что еще, кроме надежды, остается?

Скоро, скоро, скоро можно будет оборвать лист календаря, начнется март, растает снег, и в окна офиса все чаще будет заглядывать солнце…

Они с Агатой, коллегой и подругой, сидят в кофейне, греют руки о чашки, а души — о разговор, пока снаружи воет ветер, как и все, недовольный минус пятнадцатью, поднимает тучи снега, раскачивает дорожные знаки. Повезло прийти сюда до начала метели, занять лучший столик — в дальнем углу, напротив огромного окна — и заказать напитки, прежде чем все застигнутые непогодой побежали греться.

А ведь еще вчера была приятная — но только как символ весны! — слякоть…

— Проклятие наложил человек, которого я во сне знала давным-давно и, пожалуй, даже любила. Не могу теперь вспомнить; или просто не хочу себе верить после того, что он сделал. Он знал, что его мир — это мои сны, и решил вот так привязать меня к себе, подарить нам больше, гораздо больше времени вместе: можно сказать, что целую вечность. Но я… Я сбежала от него.

— После такого я бы тоже сбежала, — поддерживает Агата. Поморщившись, неодобрительно поворачивается к компании за соседним столиком, включившей видео на телефоне слишком громко, — и они поспешно убавляют звук.

Наверняка применила «взгляд фрекен Бок», под которым становятся шелковыми все без исключения.

— А он, кстати, спрашивал вообще, хочешь ли ты быть с ним вечно?

Янина пожимает плечами: может, да, может, нет. Память ненадежна, память о снах — тем более, и чудо, что она хоть что-то запомнила. Впрочем, эти сны помнить нетрудно: не впервые она видит утопающий в песках город и белые, словно снежные, дома; не впервые колышутся при ходьбе широкие разноцветные штанины и звенят колокольчики, вплетенные в волосы; не впервые она прижимается щекой к бронзовым рукам возлюбленного — у всех здесь кожа из золота, меди или бронзы и только у нее фарфорово-бела… Или все это было соткано ненадежной памятью в последнюю из ночей, промелькнуло перед глазами — мол, в предыдущих сериях?..

Говорят, Бог создал этот мир и наши о нем воспоминания в прошлый четверг. Насчет реальности Янина не уверена, но вот сны точно раскрываются в обе стороны, прошлую и будущую, в тот момент, когда в них вступаешь.

Или нет?

— Но знаешь, что забавно? Сон о проклятии приснился мне неделю назад, и с тех пор я и правда больше сплю: с трудом выцарапываю себя из постели по утрам, а в выходные вообще оба дня в кровати провалялась.

— Это все зима, — заверяет Агата. — Накопившаяся усталость, как следствие — режим максимального энергосбережения, чтобы дотянуть до весны.

Какое удобное оправдание для всего на свете: это зима. Просто зима. Просто надо подождать — и жизнь сама наладится, обязательно, а до тех пор можно ничегошеньки не делать: человеку ведь не под силу изменить погоду!

Янина обхватывает ладонями чашку с остывающим какао, делает глоток, чувствуя сладкий шоколадный вкус, но не различая оттенки, заявленные в меню: розмарин, черный перец, клюква. Какао здесь всегда было настолько никаким? Или рецепторы тоже устали? Холод, недостаток солнца, и сколько уже недель она питается только яичницей, салатом на скорую руку из чего попало и покупными сэндвичами?.. Странно надеяться, что при таких условиях организм будет по-летнему бодр и весел.

Человеку не под силу изменить погоду — но купить яркую теплую одежду, пропить курс витаминов, попробовать новые несложные рецепты. И если вспомнить технику маленьких шагов и для начала, например, зайти в аптеку…

…Белые стены домов, прохладные даже под жгучим солнцем; когда гудела голова, она прижималась щекой, закрывала глаза — и гул затихал.

Колокольчики в волосах — не только у нее.

Быстрые пальцы, плетущие заклятие.

Шорох песка, подкравшегося к двери…

Агата возвращает на блюдце пустую чашку, и блюдце тонко звенит — само, словно колокольчик.

— О чем задумалась?

— О снах, — не скрывает Янина. — Помимо него, наложившего проклятие, там есть город и целый мир, где я почти не была, и… — Она бросает взгляд за окно, где никак не угомонится ветер, и выдыхает устало: — Хочется сбежать туда, пока не начнется весна, нормальная, а не… Невыносимое время года, каждый раз обещаю себе, что уеду туда, где не будет снега…

— Все мы вечно себе что-нибудь да обещаем, — философски замечает Агата. И, неодобрительно покосившись на мигнувший уведомлением телефон, хмыкает: — А ведь твой возлюбленный, кажется, это и предлагал: сбежать в сон, только не до окончания зимы, а навсегда.

Продирает холодом, словно ветер прорвался в кофейню и юркнул под свитер. Янина ежится:

— Впасть в зимнюю спячку — заманчивый вариант, но чтобы навсегда… Нет, спасибо, я слишком люблю эту жизнь.

А правда ли ты ее любишь? Или привыкла так считать, нацепила маску уставшей, но гордой оптимистки, стоишь в белом пальто красивая: я, мол, никогда не мечтала сбежать из этого мира в какое-нибудь там Средиземье или Хогвартс! А на самом деле…

На самом деле ничего привлекательного в реальности нет, и не потому ли твой чародей сплел золотую цепочку проклятия? Несложно почуять, как из раза в раз ты переступаешь порог сна с одним-единственным затаенным на дне сердца желанием: вот бы не просыпаться.

Сон, неожиданно покорный, вбрасывает Яноро не в привычную белизну прохладных стен, а в рыночную толчею, пахнущую сладостями, металлом и благовониями. Сердце заполошно колотится у нее в груди — разве можно уснуть с таким бешено стучащим сердцем? — а ноги по инерции продолжают бег.

И все же шаг ее замедляется — сам собой.

«Столько времени, — потерянно думает Яноро, — а я никогда не выходила из его дома».

Но так много дел: и воздушные змеи с цветными фонарями в когтях, и трепещущие флаги гирлянд, и странное блюдо, похожее на кокон из тончайших карамельных нитей, невыносимо сладкое снаружи, обжигающе соленое внутри, он готовил специально для нее, согнувшись над маленьким котелком, и пальцы его танцевали, выплетая сложный узор, даже неловко есть…

Боль потери так сильна, что даже на вечной жаре ее пробирает дрожь. Яноро обхватывает себя руками и смотрит, не может не смотреть на свои покрытые трещинами ладони.

«Нужно достать перчатки», — так думает она. Пусть никому в толпе нет дела до ее рук, никому из этих людей с кожей цвета драгоценных металлов и никому из тех, кто решил: не обязательно больше быть человеком. Но Яноро еще помнит их свет, нежный свет в сердцевине ладони, и ей кажется, что один неловкий шаг — и она рассыплется в прах.

Но идет она совсем не к лавке с перчатками, а застывает на середине шага перед золотокожей женщиной, щедро разливающей какао из огромного котла. Пахнет шоколадом и пряностями, Яноро чувствует вкус на языке, еще не успев попробовать. Пила ли она какао там, в странном мире, который она продолжает упрямо звать реальностью? Тот вкус только отголосок воспоминания, но нет ничего реальнее тающего на языке шоколада, который она пьет из широкой глиняной чашки с неровными стенками, сладость оседает у корня языка, сменяется щиплющей легкой остротой, в горле остается привкусом гвоздики… Яноро пьет, и чашка кажется ей бездонной.

Огромная рыжевато-бурая птица с изогнутым клювом, с медным колокольчиком на кончике крыла мягко отстраняет ее в сторону, а потом поднимает свою чашку, будто предлагая тост. Яноро несмело улыбается в ответ. Она, подумать только, почти ничего не знает о городе своих снов. Только белые стены, только северный ветер, имя ему — Немилость, никак не доносящий снеговые тучи с далеких гор.

Они переплетают руку и крыло, перья шелковисто скользят по запястью Яноро. Коротко вздрагивает и затихает медный колокольчик. Яноро пьет из чашки рыжевато-бурой птицы, и какао этот сладок, как сон.

Но только в этом городе Яноро никогда не спит.

Оставив чашку с густым осадком на дне, она идет дальше. Улица вихляет, словно в танце, цветные палатки торговцев — оборки праздничного платья. Но горы всегда видны на самом горизонте, их туманные громады, отливающие темным багрянцем в мутном солнечном свете. Сколько лет равнодушный северный ветер не доносил от них снега, одну только вездесущую красную пыль?

«Я пойду к горам», — вот что думает Яноро, покупая перчатки. Мелкие звонкие монеты с квадратным отверстием по центру, нанизанные на нитку, откуда-то берутся у нее в карманах. Тонкая серая ткань перчаток похожа на паутину, но только еще более неощутима на коже. Если спрятать руки в тени, если прищуриться, можно сделать вид, что руки ее все еще целы, что она прячет от чужих глаз свет, а вовсе не трещины.

«Я пойду к горам», — так думает Яноро, петляя между белых домов с нарисованными дверьми, глазами, звездами, кто во что горазд.

Там, в горах, в самых дальних ущельях притаилась зима. Яноро вспоминает: слякоть, покрасневшие даже в варежках пальцы рук, сосульки напротив окон. Тонкая струйка холодной воды. К горлу подступает тошнота. Зачем тебе туда, маленькая смешная девочка? Из чистого ли упрямства? Она отпугивает эту мысль.

Бывают ли сны бесконечны? Она не знает. Но если выход есть, то он, должно быть, там: где реальность и сон сливаются воедино.

Яноро трет ключицы. Заклятие отзывается щекоткой где-то под кожей — не унять.

Горы у горизонта кажутся багряными и рыжими, как перья большой хищной птицы.

Если верить календарю, уже неделя, как наступила весна. Если верить погоде за окном… Нет, она тоже намекает на весну: утренний птичий щебет полон непривычной радости, по подоконнику стучит капель, ветки деревьев готовы вот-вот набухнуть почками. А что под мелкими лужами, подстерегающими у подъезда и на пешеходных переходах, иногда предательски прячется лед — ну, издержки климата, прекрасно знала, где выбирала остаться на еще одну зиму.

Янина радуется этим мелочам — вернее, заставляет себя радоваться, применяя прочитанный в Сети лайфхак: мол, если будешь улыбаться, то и настроение улучшится. Пока что от вымученных улыбок болят щеки, от подозрительных взглядов прохожих портятся и без того никудышные нервы, а коллеги пытаются вызнать, какое чудо заставило ее, неизменно хмурую последние недели, разулыбаться. «Чудо, — мрачно думает Янина, — это то, что я до сих пор на вас не сорвалась».

Откуда такая раздражительность — из-за усталости? Или, наоборот, усталость стягивает кривую маску дружелюбия и обнажает истинную суть?

Так или иначе, спустя три дня Янина решает, что насилие еще никому не помогло, и останавливает эксперимент.

Она ждала весну, она была бы рада улыбаться искренне, даже смеяться в голос, никого не стесняясь, как делала… Она же делала так раньше? Но весна робка, осторожна, замирает после каждого движения, как Янина, случалось, замирала перед возлюбленным своим чародеем; и под пальто все еще приходится надевать кофту, в карманах — носить перчатки, и пускай погода позволяет не прыгать после работы в троллейбус, а прогуляться, у Янины не хватает на это сил.

Все еще лужи. Все еще лед. Все еще нужно следить, куда ставишь ногу, а не беззаботно шагать вдоль дороги под музыку в наушниках; и перегруженный работой мозг не выдерживает. Янина однажды рискнула пройтись — и на полпути, чуть не плача, все-таки села в троллейбус и до самой своей остановки таращилась отупело в грязное пятно подтаявшего снега на полу.

…Но ведь были времена, когда Янина добиралась домой сквозь непогоду и тут же садилась за черновик рассказа или набросок в скетчбуке, не чувствуя ни голода, ни промокших под дождем носков, ни ломоты в висках из-за смены давления. Мир отступал — оставались только она (чистейшее сознание, практически отделенное от тела) и то, что рождалось, как по волшебству, под ее руками.

«Не хуже, чем у тебя, чародей, только твоя вотчина — сны, а моя — реальность».

Но как давно были те времена? Под каким ударом жизнь развалилась на две неравные части: ту, где тексты и рисунки радовали, и ту, где… Нет, нет, может быть, они порадовали бы и теперь, но откуда зачерпнуть сил хотя бы для первого — маленького — шага?

Когда-то у Янины был бездонный кувшин: черпай — не хочу. Сейчас у нее лишь несколько ложек, и уже к пробуждению они пусты.

Все время хочется спать, хотя в будни Янина наскоро готовит ужин и сразу ложится, а в выходные из кровати почти не вылезает. Уменьшать яркость лампы и экранов? Пить успокаивающий чай? Не пользоваться гаджетами? Это все ерунда: она отключается, едва завернувшись в одеяло, и просыпается — с трудом — только по звонку будильника; и с каждым днем чувствует себя все более разбитой, словно не спала вовсе.

…Не спала вовсе — ходила по безлюдным ли узким улицам, по ярмарочным ли площадям, слушала зов ли ветра, запах ли соли, перекатывала в ладонях причудливо расписанные камни, не драгоценные, но, говорят, волшебные…

Не помогают ни ударные дозы витамина D, ни тщательно рассчитанный баланс белков, жиров и углеводов, ни сладкий черный кофе утром, в обед и вечером. В какие только глупости не поверишь от безысходности — однажды, глядя в заляпанное зубной пастой зеркало в ванной, Янина шепчет:

— Что, если он и правда заколдовал тебя?

Замученное отражение молча облизывает сухие губы.

…Или, может быть, подсохнут лужи, распустятся листья — и все пройдет?

Яноро идет, считая собственные следы на мелком, словно шелковом, песке, и думает об именах. Здесь, в пустыне, нет ничего, что она сумела бы назвать, только изредка, если будешь внимательна, заметишь рябь на песке: то множит свои ходы шестилапая йорпа — маленький слепой зверек, чуткий к дневному зною.

Но у города, у белых его стен есть имя, верно? Даже если Яноро ничего не знает о нем. И у нее самой есть имя — там, в странном и глупом мире, куда она так стремится вернуться, сама не зная зачем. Яноро не помнит его, хотя, кажется, оно чем-то похоже на то, что она носит здесь и уж, во всяком случае, ничем его не хуже. Может быть, думает Яноро, может быть, если я буду идти долго-долго, если горы так и не приблизятся ни на шаг, пустынный ветер сточит мою память, как песок стачивает камни, сдвинет, как дремотно движутся барханы. Обратит ее в чистый лист, сотрет ее следы…

Но я буду помнить тебя, думает Яноро почти весело. Вместо монет в карманах перезваниваются и шелестят теперь безделушки: алый лист, формой похожий на чудную рыбу, камешек с бирюзовой прожилкой, лиловое перо, упавшая с чьей-то руки стеклянная бусина в форме свернувшейся змеи… «Я буду помнить», — обещает она. И город встает перед глазами словно живой: его разномастные здания, изукрашенные стены, цветная черепица, томная гладкость его мостовых, мелкие серые птицы, купающиеся в брызгах фонтанов, чернильные рыбы в прудах и лениво ловящие их трехцветные кошки… Но главное — неизгладимый отпечаток в ее памяти, глубокий, словно кислотой протравленный оттиск.

Наткнувшись на цепочку своих же следов, Яноро останавливается. В этом сне, где нет зеркал, где ни вода, ни стекло будто бы ни секунды не способны замереть на месте, все, что она знает о себе: коса с вплетенным по местной моде бубенцом, выступы косточек у запястий, осыпающийся фарфор ладоней да еще следы, но уж их она не спутает ни с одними другими.

Это ее след, левая стопа неловко завалилась вовнутрь на подъеме. И белые стены снова вырастают перед ней в легкой дымке кружащегося в воздухе песка. Яноро чувствует, как слабеют колени. Воздух пахнет пряностями и шоколадом. Под ноги ей насмешливый восточный ветер, имя ему, верно, Коварство, бросает алый лоскут, сорванный с гирлянды. Яноро поднимает его, прикрывает рот от вездесущего песка, растрескавшиеся губы.

Несмотря на жар солнца, ее бьет дрожь.

Это первый раз, когда сон пугает ее. Но что ей остается, кроме как идти?

Из-под ног ее прыскают в разные стороны ловкие йорпы, вокруг алых камней все изрыто их норами. «Что хорошо для них, то сгодится и для меня», — так думает Яноро, и садится в тени у самого большого камня, и жадно пьет из поясной фляги.

Как быстро кончились у нее деньги, но ничего, пойдет в ход иное. И платок, повязанный вместо пояса, и браслет с лодыжки, чей звон еще звучит эхом в отпечатках ее ног. Все сгодится на обмен.

«Но только не здесь, — думает она, — не в пустыне. Пустыне ничего не нужно от тебя — кроме, может быть, имени».

— Яноро, — говорит она вслух. — Янор-ин.

Чародей ли так нарек ее, сам ли город? Пустыня молчит. Слова Яноро — перекатывающаяся на языке галька.

Она сидит в тени камня долго, так долго, что самая любопытная из йорп высовывает из норы хоботок и две передних лапки с крупными когтями, перепачканными песком. «Повстречать йорпу днем — к удаче», — думает Яноро. А уж ей бы везение не помешало.

Ветер, заглянув ей через плечо, выдыхает знакомый аромат. Яноро оглядывается — и боится шевельнуться.

Город движется к ней, он все ближе и ближе, белые камни с вырезанными на них драконами и первыми из детей пустыни, с высокими воротами, чей скрип похож на поскуливание игривого пса.

…Где-то по другую сторону торговец во главе каравана соскакивает со своего меланхоличного зверя, и сплевывает, и бросает на землю тюрбан, и возносит к небу проклятия, обнаружив, что ворота, уже раскрывавшиеся перед ним, исчезли снова…

…Высоко в желтовато-белых небесах рябая птица теряет из виду свою добычу — маленького неосторожного зверька, высунувшегося из норки посреди дня…

…В какой-то паре сотен шагов торговка бойко предлагает исхудавшему путнику свой товар; путник думает, что умирает — у него не осталось воды, а до города еще три дня пути; он все равно покупает засахаренные фрукты, подвеску из крошащегося камня, отрез ткани; воду сердобольная торговка дает просто так, оставляя путника в полной растерянности…

Яноро бежит, но пустыня под ее ногами — лоскутное поле для детской игры. Клетки меняются местами безо всякого порядка, снова и снова оборачивая ее к городу лицом и спиной — к горам. От запахов кружится голова.

Запыхавшись, она останавливается, и город тянет ее к себе, словно привязанного на ниточку жука. Яноро беззвучно плачет, прижимаясь щекой к неизбывным белым стенам. Она глупая птаха, застывшая в янтаре. Безрассудный демиург ли, пожелавший однажды: «Остаться бы здесь навсегда!» — и устрашившийся, когда исполненное желание показало свое лицо.

— Отпусти меня, — просит Яноро.

Город молчит. Он нем, как пустыня.

Медленно, постепенно заполняя собой небосвод, опускается тусклая золотая ночь.

На черемухе у подъезда проклевываются почки — Янина замечает случайно, когда роняет с крыльца связку ключей, а подняв, оказывается точь-в-точь под ветками. Думает: «Коллеги обсуждали, что можно ходить в кроссовках, — значит, лужи высохли». Думает: «Наконец-то нормальная весна».

И не чувствует ничего.

С понедельника она в двухнедельном отпуске, и начальница лишь пожурила за внезапность решения, хотя Янина полагала — кивнет: «Правильно, надо отдохнуть, а то вон бледная какая». Аккуратная стрижка и тональник творят чудеса, превращая из полутрупа в нормального человека, подобно посмертному макияжу.

Коллеги если и догадываются, что не всё в порядке, то молчат. Знает только Агата — на правах подруги, да и сказать правду было проще, чем сочинять, почему они сегодня не сходят в кофейню. Она же и посоветовала взять срочный отпуск, кажется впервые в жизни одарив «взглядом фрекен Бок». Зря: сил спорить у Янины не было. Сил доказывать, что это не хроническая усталость и никакое «отоспаться» не поможет, — тоже.

…Зато теперь можно отключить будильник и не вставать никогда, никогда, никогда. Даже интересно, сколько часов подряд она сможет проспать. А если не подряд, а с перерывом на туалет и еду?..

Янина машинально покачивает ключами, вслушиваясь в звон (колокольчики в волосах, ложка стучит по ободку котелка, чародей улыбается: «Готово, душа моя, зимнее мое исчадие»); опомнившись, выходит из-под черемухи, поднимается к двери и, оставив за спиной солнечный двор, ныряет в подъездную темноту. Двадцать семь ступеней — первая бесконечность на пути ко сну, обувь и верхняя одежда — вторая, вымыть руки — третья. Четвертая — переодеться в пижаму, как бы мало ни оставалось сил, ведь пока она в состоянии совершить этот необязательный ритуал — все как будто в порядке.

…Коллеги обсуждали, что можно ходить в футболках, — почему же она, всегда жаркая, до сих пор надевает под пальто кофту?..

На неделе Агата спросила: «А ты не думала сходить к врачу? Я могу скинуть хорошего специалиста». Янина кивнула, чтобы не спорить; в троллейбусе, пытаясь хоть чем-нибудь расшевелить свое внимание, перешла по ссылке — и тихо рассмеялась: Агата прислала контакт психотерапевта.

Может быть, она права. Может быть, дело не в холоде, недостатке солнца и нехватке витаминов. Может быть, самое время признать: мир из снов милее всего, что есть в реальности, а смыслы, заставляющие просыпаться, давно утекли сквозь пальцы красным песком, где их теперь искать?

Может быть, психотерапевт — хорошее решение.

Может быть, стоит обратиться к нему в отпуске.

Может быть.

Но пока — спать и видеть сны, что в разы прекраснее всех попыток о них рассказать и их нарисовать; так и к чему было изводить себя и бумагу?

…Где, интересно, сейчас скетчбуки с набросками, где блокноты с мыслями, торопливо записанными в пути и на работе, лишь бы не потерять, и в каких глубинах ноутбука зарыты файлы с неудавшимися рассказами? Взглянуть бы — одним глазком.

Уже две недели, как Яноро живет в тени городских стен. Заспанный старик с шарманкой оставляет ей одеяло. Маленькая плясунья с огненными веерами заботливо кладет рядом шляпу. В шляпу исправно сыплется мелочь. Высокомерный серый кот долго трется у ног Яноро, словно пытаясь приручить ее, а после, усомнившись в ее рассудке, приносит ей из жалости еще живую чернильную рыбу. Яноро говорит с рыбой, спрятав ее в чаше ладоней, пока не наступают сумерки. В сумерках рыба виляет хвостом и скрывается среди бледных звезд.

Яноро не ест и почти не пьет. Но что страшнее — она совсем не спит.

— Янор-ин, — повторяет она. — Янор-ин.

Обещанная.

Будто если что-то прибавить к этому имени да что-то отнять, то сложится из песчинок, из насмешливых завываний ветра, из узловатых драконьих хвостов на белых стенах ее настоящее, нездешнее имя.

Когда наступает ночь и долгая плотная тень ложится на пески, Яноро встает, разминает затекшие за день ноги и бесшумной мышью шмыгает прочь. Может быть, если она будет тиха, если будет юрка, словно ящерка, она сумеет проскользнуть между белых и полных барханных боков, вдоль лунного луча…

Но пустыня латает свои прорехи.

Сколько ни броди, утром окажешься у белых стен, у заботливо свернутого одеяла. У шляпы, полной бесполезных низок монет, влюбленными змейками свившихся в клубки.

Яноро закрывает глаза. От усталости путаются мысли.

Безделье — страшнейшая пытка.

По остывшему за ночь песку она несмело ведет пальцами: просто так, чтоб хоть чем-то себя занять. Руки сами собой выводят контуры ажурных решеток, окружающих сад, тонких шпилей и ангелов, обвивающих их руками, несложный узор мостовых…

Она не сразу замечает, как город, затаив дыхание, смотрит ей через плечо. Все его драконы, все ворота, похожие на длиннолапых щенков, глядят сейчас на нее.

Яноро выдыхает. Главное — не открывать глаз. Заклятие мелкими стежками пульсирует у нее под кожей.

— Это ведь не ты ловил меня, — говорит она тихо, чтобы не спугнуть. Вырезанный на стене, наполовину осыпавшийся дракон ластится к ее рукам. Яноро гладит его — левой. Правой она продолжает рисовать. Ровные прямоугольники окон. Проржавевшие скаты крыш. Заледеневшие еловые ветви и алые ягоды. — Я сама тебя звала.

Глубокая бирюза реки, мерно катящей свои воды под слоем льда. Зеленые от холода звезды. Низкое небо.

Город затаивает дыхание. Он слушает. Он смотрит — и не может насмотреться.

— Потому что, — говорит Яноро, — я люблю тебя.

Крошево льдинок под ногами. Песок не имеет цвета, но жгучее небесное сияние, озарившее горизонт, пришедшее с далеких гор оттенка птичьего крыла, шелковые переливы в удивленных небесах окрашивают след под руками Яноро.

— Но его, — говорит Яноро, — я люблю тоже.

У нее горят пальцы. Песок забивается под ногти и царапает нежную кожу. Город за ее спиной исступленно дрожит и припадает на брюхо, словно готовый броситься зверь. Да, шепчет он нежными фонтанными струнами, да, рычит тысячей драконьих глоток.

Она вспоминает: заношенные, серые по краям страницы блокнотов, испещренные неаккуратными строчками (для здешних глаз — красивой, но бессмысленной вязью знаков), рисунки черной ручкой на полях, завитки крыш, любопытный драконий глаз, колокольчик в чужой косе. И уже другие — акварелью, на шершавой бумаге, торопливо — цветным карандашом, будто бы оттиски смешных дырявых монет…

Пальцы больше не горят — светятся. Золотая пустынная ночь заполняет трещины в фарфоре.

Яноро, Янор-ин, Янина открывает глаза.

Пурга рушится на нее сверху, белая, словно черемухов цвет.

Янина впервые выныривает из сна как из кошмара — с колотящимся сердцем, с ослабшими руками и ногами, с тревогой, сжавшейся в груди. Непривычно бодрая, но это, наверное, из-за выброса адреналина, ведь проспала она всего лишь… вроде бы восемь часов? Сейчас выровняется дыхание, уймется пульс и…

Она ведь что-то вспомнила — там, во сне. Поняла что-то важное — но что? Мысль вертится у самого носа неуловимым юрким зверьком, прокладывающим ходы в песках, как же его… Нет, неважно, как его зовут, не об этом надо думать.

Но о чем?

Тревога не дает сосредоточиться: дергает за нервы, как за ниточки марионетки, вертит, как хочет и куда хочет. Не в силах усидеть на месте, Янина встает с кровати, подходит к окну, приоткрывает створку — и, когда прохладный воздух врывается в комнату, понимает: ей впервые за эту весну душно. Неужели кошмар встряхнул так, что она наконец-то проснулась по-настоящему? Несколько недель все было как в тумане, но сейчас мир не просто видим — осязаем и даже обоняем: с улицы пахнет влажным, дождем умытым городом. Так никогда не пахло в сухих и жарких снах, и…

Янина ведь любила — любит — этот запах. Янина хочет надеть кроссовки, накинуть пальто, выбежать на улицу и пойти куда глаза глядят, дыша часто и глубоко, до кружащейся головы; и даже делает шаг в сторону прихожей, но — ослабшие ноги не держат, приходится вцепиться в подоконник, и голова кружится уже сейчас, как от недосыпа. Нет, не встряхнул ее кошмар, проклятие на месте; то есть не проклятие, а упадок сил, или хроническая усталость, или депрессия — что бы ни было, оно не исчезло, лишь затаилось. Сейчас выровняется дыхание, уймется пульс…

«…и тогда тебя будет не спасти: ни в реальности, ни во снах».

Перехватывает горло: ну конечно! Там, во сне, она поняла, как спастись от проклятия, — и ничего, ничего не запомнила, ну надо же быть такой безголовой! А если заснет еще раз — уже точно не проснется, и выбора-то, получается, вовсе нет, ведь слипаются глаза…

А нужно ли спасаться? Что держит ее здесь — неужели запах влажного, дождем умытого города? И этого достаточно, чтобы цепляться за жизнь?..

«Но я люблю его! — с неожиданным упрямством думает Янина; дергает створку, распахивая окно, вздрагивает под порывом ветра, зато и паника, и мрак отступают. — И город из снов я люблю тоже и не хочу выбирать что-то одно!»

Тогда придется и в реальности спастись. Утешает одно: сны — ее часть, а значит, ответ, найденный в них, есть в голове, осталось только вытащить.

От проклятия спасает поцелуй истинной любви — или необязательно поцелуй, шире: просто истинная любовь. «Любовь, что движет солнце и светила…» И что же всегда двигало ее солнце? Что же двигало ее саму, давало силы вставать с кровати, занимало мысли по пути на работу и заставляло мчаться домой по вечерам?..

«Ну какая же ты безголовая!»

Янина бросается к письменному столу, торопливо, со стуком, выдвигает ящики: не этот и почему-то не этот, а ведь казалось, что должен быть… Где же, где же… Наконец-то!

Когда пришел первый сон о доме чародея, Янина подумала: «Вот бы написать о нем историю». Когда сны стали приходить снова и снова — решила, что это знак: история выбрала ее своим автором. Часами сидела за ноутбуком, берясь то за один сюжет, то за другой, выбирая рассказчиком то неведомого наблюдателя, то самого чародея, пытаясь то развивать события постепенно, то кидаться в гущу, а затем отступать на шаг и показывать, что к этому привело. Неизменны были лишь чародей, его дом и мир белых стен и красного песка, воздушных змеев и цветастых гирлянд, горького кофе и соленых сладостей.

Но выходило тускло и плоско, сколько ни удаляй написанное и ни начинай сначала. Ей, пишущей с детства, неплохо давались погони и драки, читатели хвалили напряжение, мол, ногти грызу на каждой главе, но мир и сны — они о другом: о янтарем застывшем времени; о тишине, в которой стук сердца различим не касанием, а на слух; о запахах соли, перца и ледяных трав, вползающих в комнату через занавешенное окно и дверные щели. Так Янина не могла: пробовала раз за разом, раз за разом же проваливались и в конце концов оставила это дело.

Теперь она неуверенно достает из ящика блокнот — большой, как альбом; затаив дыхание, открывает на середине… О, не угадала: здесь не тексты — рисунки.

Рисовать получалось лучше: статичные линии подходят снам больше динамичных букв. Вот бронзовый котелок, в котором чародей колдовал над кофе и сластями, вот кончик его косы… ой, нет, это ее коса, и в косу вплетен крошечный, но звонкий колокольчик, а вот распахнутая дверь, в нее заглядывают два человека в рогатых масках, у одного флейта, у другого маленький барабан — это местный праздник вроде колядок, и кто не против, чтобы к нему зашли, открывает дверь, а сам весь день варит какао с перцем, каждому гостю — по маленькой чашке, на два глотка…

Янина испуганно встряхивает головой: уселась на пол — и чуть не заснула, уткнувшись носом в блокнот! Критически оглядывает рисунки и признаёт: а ведь хорошие — сухие, как ветер, шершавые, как песок, и, как кожа, золотые, медные, бронзовые.

Хорошие, но недостаточно зыбкие. Вот если бы здесь и здесь растушевать края…

Позабытый азарт рождает дрожь в руках — или, может быть, свет, как во сне? Не позволяя себе задуматься ни на секунду, Янина тянется к цветным карандашам, лежащим в том же ящике, переворачивает страницу…

Чашки — зеленая с крокодилом, синяя с морскими волнами; из таких они с Агатой пили кофе в полуподвальной кофейне в центре города. Кухонный подоконник, из окна падает полоса света, четко виден узор линий на дереве. Набережная, спуск к воде, на нижней ступеньке — обточенные камешки и стеклянные осколки. Совсем забыла, что зарисовывать реальность нравилось ничуть не меньше снов! И тексты — она ведь писала не только о погонях, драках и смертях, но и, пускай в стол, о своей жизни: не автобиографию и не дневник, так, отрывки, в которых правильно подобранные слова превращали ночной поход до круглосуточного магазина в опасное путешествие сквозь вечную тьму.

…Как ее чародей превратил проклятие в тонкую золотую цепочку.

Янина закусывает губу. Любит ли она рисовать так же, как любила раньше? Любит ли писать?

…И ходить с Агатой в кофейни; и, забравшись на подоконник, наблюдать, как расцветает черемуха за окном; и долго-долго спускаться к набережной по одной из главных улиц, слушая то музыку в наушниках, а то и просто город.

Могут ли все эти глупые, но приятные мелочи сложиться в один большой смысл?

Кажется: каждая из них натягивает золотую цепочку проклятия, но почему же, почему она никак не порвется? Неужели просто вспомнить недостаточно?

Янина встает с пола, морщится, когда по затекшим ногам разбегаются мурашки, но медлить нельзя: любая лишняя секунда рождает парализующие сомнения, а она и так сомневается больше нужного. Прикрыть окно. Сложить в рюкзак блокнот, цветные карандаши и, поколебавшись, ручку. Переодеться в уличное — и тут-то кофта под пальто будет как нельзя кстати!

Она всегда мечтала выйти на рассвете в парк и в тишине (в которой стук сердца различим не касанием, а на слух), пока город спит, сделать пару зарисовок с натуры, или записать пару предложений, или хотя бы пару линий карандашом провести, или просто посидеть с открытым блокнотом на коленях, разглядывая бездумно мостики, уток на берегах реки, деревья над головой — и чувствуя такую любовь, что впору рваться сердцу.

И вот сейчас она — робкий, пугливый зверек — толкает дверь подъезда и спускается с крыльца. Если проклятие возьмет верх, если она уснет на скамейке и больше не проснется — что ж, значит, так тому и быть.

…Но по щеке мажет ветка черемухи с нежными листьями — и кажется: со звоном разлетается цепочка.

И как же, как же пахнет весной!

— Янор-ин! — выдыхает он, едва увидев ее в дверях. — Янор-ин!.. Ох, исчадие мое…

Он, конечно, замечает, что заклятия больше нет. Он, конечно, и не думает ревновать. Он ведь, в конце концов, неплохой человек.

— Янина, — строго поправляет она.

Город за спиной беснуется и пляшет под первым за долгие годы снегопадом.

Чародей с золотыми змеиными глазами долго смотрит на нее, точно не узнаёт. Он, кажется, все понимает. И вместо того, чтобы заключить ее в объятия, закружить, оторвав от земли, протягивает ей открытую ладонь.

Будь мне другом, незнакомка из далеких холодных земель, не говорит он — но она-то все-таки слышит.

Янина вкладывает холодную фарфоровую ладонь с золотыми прогалинами швов в его — горячую и бронзовую.

— Пойдем, — говорит она. — Покажу тебе снег.

Янина сидит на парапете набережной — каждый вечер после работы.

Волны с шорохом набегают на ступени и отступают. Дети вылавливают из воды обточенные осколки: «Смотри, оранжевый! А там вообще красный!» Бдительные утки подплывают к ним в ожидании хлеба или зерна, но у детей, кажется, карманы пусты, если осколков не считать.

Еще неделю назад Янина потянулась бы за блокнотом или хоть фото на память сделала, но сейчас только наблюдает. Думала: после с трудом, озарением нащупанного смысла будет панически писать и рисовать каждый день, через не хочу и не могу, лишь бы проклятие не вернулось. Но… ведь насилие еще никому не помогло? И потому иногда она просто ходит по городу, касается пальцами витражных узоров на остановках и шероховатых срезов на деревьях, вдыхает запахи воды, цветов, свежей краски на ажурных оградах; и смысла в этом не меньше — а может, и больше, чем в сидении взаперти, выдавливании из себя слов, вождении карандашом по бумаге.

Она ходит по городу, смотрит вокруг и думает: может быть, сны манили тайной, ощущением, что там, за порогом, ждет прекрасный неизвестный мир. Но разве здесь, в реальности, мир давно изведан?..

Янина рисует один город в другом, заставляя сплетаться их стены, ворота и площади: пусть города глядят друг на друга, пусть волны приносят, помимо осколков, монеты с квадратным отверстием по центру, а среди песков танцуют ангелы — на шпиле, как на кончике иглы.

Янина подхватывает запахи и ощущения, собранные во время прогулок, и вплетает их в истории о снах; и наконец улавливает, как передать не бег времени, а его янтарную зыбкость. И первая завершенная история получается вовсе не о чародее — о девушке, которая снилась как будто ему, а на самом деле — городу.

…Янина сидит на парапете набережной — синяя рубашка с золотыми листьями, блестящие тени на веках, колокольчик пока не в косе, но в ухе тоже звенит на каждый шаг. Здесь она не слышит город так же четко, как во сне, но, кажется, ему нравится новая Янина.

Ей нравится тоже.

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Феликсова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрация на обложке Катя Чижма

Оформление блока Анна Зарубина (ridiey)

Корректоры Лилия Семухина, Татьяна Князева