Детективная игра-головоломка от автора мирового бестселлера «Восьмой детектив». Сумеете ли вы угадать, кто убийца, а кто жертва? Эти выходные закончатся гибелью Анатоля утром понедельника. Но цепь событий, приведшая к этому, берет свое начало раньше: в его тридцатый день рождения. По старой традиции Анатоль приглашает друзей отпраздновать юбилей в своем особняке в Уилтшире. На правах именинника он предлагает сыграть в игру «Мотив. Метод. Смерть». Правила просты: каждый из участников наугад выбирает два имени, убийцу и жертву, из числа собравшихся, и пишет короткий детективный рассказ. Обязательное условие – история должна быть реалистичной и, конечно же, закончиться убийством, желательно изощренным и необычным. Вот только на этот раз преступления должны происходить в эти выходные и в этом доме. Приступая к заданию, каждый из них использует против своих друзей все, что им известно. Мерзкие тайны. Затаенные обиды. Грязные интриги. В дело идет все. И с каждой вымышленной смертью атмосфера накаляется, давая мотивы для реальных убийств… «„Кто написал твою смерть“ – умный детектив. Этот мрачный, но при этом легкий триллер – отличная смесь „Десяти негритят“, „Улики“ и книг Люси Фоли – разворачивается добросовестно, жестко и динамично: как игра „Что может пойти не так?“, которая действительно идет не по плану для героев, и это опасное развлечение. Настоящее тонизирующее чтение для читателей, страдающих от однообразия остросюжетной литературы». – А. Дж. Финн, автор мирового бестселлера «Женщина в окне» «„Кто написал твою смерть“ – воплощение загадки коварного убийства, а Алекс Павези – талантливый кукловод литературных преступлений, создающий уникальные и в то же время узнаваемые образы героев на страницах, которые переворачиваются с невероятной скоростью. Я была совершенно очарована». – Дженис Халлетт, автор бестселлеров «Код Твайфорд» и «Что написал убийца» «Необычный и непредсказуемый, „Кто написал твою смерть“ – это кубик Рубика из ненадежных историй». – Мартин Эдвардс, автор остросюжетных романов «Величайший на сегодня представитель игрового детективного жанра». – The Guardian «Павези – дьявольский хороший, умный и интересный писатель, который дополняет свое причудливо-мрачное повествование игрой слов, забавными колкостями и угрожающе образным языком». – Kirkus «Невероятно хитроумная головоломка с персонажами, которые становятся все более реальными по мере того, как растут ставки». – Mail on Sunday
v 1.0 – создание fb2 – (odinstep)
Copyright © Alex Pavesi, 2024
© Масленникова Т., перевод на русский язык, 2025
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026
АЛЕКС ПАВЕЗИ живет в графстве Суррей, Англия, где пишет свои книги. Ранее он работал инженером-программистом, а до этого получил степень доктора философии в области математики. Ему нравятся головоломки, долгие прогулки и вскрывать замки́. Его дебютный роман «Восьмой детектив» был переведен более чем на двадцать языков и вошел в список бестселлеров «Sunday Times» и «New York Times».
Основные события романа разворачиваются во время длинных майских праздников 1999 года; ради целостности повествования в текст включены истории, написанные героями на протяжении этих выходных, в соответствующие их действию моменты.
– Я не хочу, чтобы ты считала меня плохим человеком…
Эти выходные начались обнадеживающе, но закончатся кошмарно, как любые выходные. Анатоль украдкой посматривал на Янику, ожидая ее ответа. Руль начал уходить в сторону. Они услышали шорох сминающейся под шинами крапивы и почувствовали, как левое переднее колесо чиркнуло по краю обочины. Анатоль перевел взгляд обратно на дорогу. Он никогда не был особо умелым водителем. После своей ошибки он лишь пожал плечами, машинально крутанул руль и продолжил говорить:
– Просто в последнее время я сам не свой. Ты же понимаешь? Я в полном раздрае.
Яника дипломатично кивнула, но ничего не ответила. Она смотрела на пролетающие за окном сельские виды. Желтые луга и тусклые холмы под невзрачным белым небом. Она сжимала пальцами рукава кардигана. Она не проронила ни слова с тех пор, как они сели в машину. Ей казалось, что молчать более естественно.
– Все как будто во сне, – сказал Анатоль. Он растопырил пальцы на правой руке и посмотрел на дорогу сквозь промежутки между костяшками. Каждый его ноготь венчала широкая грязная полоска. – Когда умирает кто-то из близких, все вокруг кажется нереальным. В один момент слишком многое меняется. И от этого все вокруг кажется сном. Понимаешь?
Было необычайно холодно для последнего дня мая. Дня, которому предшествовал тридцатый юбилей Анатоля. Тяжелая дымка позднего утра устлала пейзаж за окном. Каждая травинка будто превратилась в маленького призрака.
– Но если все нереально, ничего не имеет значения. Ты перестаешь различать хорошее и плохое. Ты делаешь то, чего обычно не делаешь. И говоришь то, чего обычно не говоришь. Если в последние недели я вел себя странно, то именно поэтому.
Было утро понедельника. Длинные праздники. Все выходные Яника провела дома у Анатоля с остальными их друзьями. А сейчас он вез ее на станцию, чтобы она села на поезд до дома. Они ехали на темно-зеленом винтажном кабриолете. Многострадальный виниловый откидной верх порвался с одного края. Дыру многократно заделывали слоями изоленты, но холодному воздуху все равно удавалось проникнуть внутрь.
– Наверное, я не очень понятно объясняю…
Анатоль, не переставая говорить, замедлился и включил поворотник, съезжая на узкую объездную дорогу, где не было разметок на асфальте. Он снял руки с руля и стал ждать, пока прервется встречный поток машин.
– Но скорбь принимает разные формы. И каждый день проявляется по-разному. Иногда это вина, иногда это сожаления. Иногда просто грусть. А иногда больше похожа на шок. – Отец Анатоля внезапно скончался пять недель назад. – Я не пытаюсь себя оправдать. Я прошу прощения, если вчера показался грубым или резким. Но ты просто теряешь способность объективно смотреть на вещи, когда твое настроение постоянно меняется. Однажды ты это поймешь, когда сама потеряешь кого-нибудь из близких, Яника.
Машины проносились мимо них ярким потоком базовых цветов. Яника глянула направо из-за спины Анатоля. Дорога, на которую они планировали сворачивать, как будто бы никуда не вела. Рядом с ней не стояло указателя с названием населенного пункта. И в конце тоже ничего не было видно. Только длинные живые изгороди, тянувшиеся вдоль покрытой выбоинами дороги, сходились на горизонте.
– Анатоль, – сказала Яника, все-таки решив заговорить. – Куда мы едем?
– Скорбь, – произнес Анатоль, увлекшись, – это нелепая аббревиатура от совести, горя и боли. Потому что они – три главные ее составляющие.
– Куда мы едем? – снова спросила Яника.
Внезапно в потоке машин образовался промежуток. Анатоль попытался вклиниться в него, но слишком поздно повернул руль. Тарахтящий кабриолет переехал на другую сторону дороги, но не вписался в поворот и въехал в заросли белых зонтиков. Анатоль выругался и дал задний ход. Он дернулся назад, прямо наперерез едущей машине. А потом снова медленно пополз вперед, выравнивая ход. Машина пронеслась мимо, пронзительно просигналив.
– Наглядный пример номер один, – сказал Анатоль. – Ты теряешь объективный взгляд на вещи.
– Это не дорога до станции, – сказала Яника.
Анатоль включил радио, меняя тему разговора. Но ему удалось найти только местные новости, прерываемые помехами. Он выключил магнитолу.
– Чего-то радио дает петуха.
Яника снова заговорила с нарастающей тревогой:
– Анатоль. Куда мы едем?
– Не волнуйся, это живописный маршрут. – Анатоль показал в пустую даль. Дорога перед ними выглядела как чистый лист. – Дальше мы повернем налево. Мы уже ездили этой дорогой, я уверен.
Яника посмотрела в окно со своей стороны. Обзор закрывала высокая изгородь, но сквозь прорехи она видела только зеленые поля, посеревшие из-за тумана.
– Он не живописный.
– Но будет в более ясный день.
Яника развернулась в кресле и посмотрела в заднее стекло, надеясь, что кто-нибудь свернул вслед за ними. Но дорога позади выглядела так же, как и впереди.
– Станция в обратном направлении, Анатоль.
– Может, это не самый краткий путь, но он точно приведет нас куда надо. И тут приятнее ехать.
Яника посмотрела на часы.
– У меня поезд через десять минут.
– Двенадцать, – сказал Анатоль. – У нас куча времени.
– Я не хочу рисковать. Я хочу занять хорошее место. Я не смогу два часа сидеть в вагоне для курящих. Я начну со всеми ссориться. – Яника начинала терять самообладание. – Отвези меня обратно. Пожалуйста.
Анатоль поморщился, услышав настолько прямое требование. Он забарабанил пальцами по рулю и покачал головой.
– Признаюсь тебе, Яника. Дело не в красивых видах. Мне просто ужасно хочется поссать. Мы остановимся чуть-чуть подальше. Это всего лишь небольшой крюк.
Он снова показал вдаль. У него были длинные и жилистые пальцы, огромные ладони. Они составляли как минимум восьмую часть его двухметрового роста. Анатоль был почти слишком высок для этой машины. Он упирался макушкой в крышу, натягивая виниловый откидной верх, словно тент.
– Не волнуйся, – прибавил он. – Я быстро.
Яника снова обернулась и посмотрела в заднее стекло. Но дороги, с которой они свернули, уже не было видно.
– На станции есть туалет, – сказала она. – Почему ты не сходишь там?
– Да это не больше минуты займет на самом деле. Прямо по курсу небольшой лес. Через него идет тропинка. Это частная территория, но там никого не бывает. – Анатоль повернулся к Янике со странной ухмылкой. – Можно сказать, такая природная кабинка…
Машина снова завалилась на сторону Яники. Твердая неспелая ежевика застучала по лобовому стеклу.
– Анатоль, – попыталась повысить голос Яника. – Ты можешь и потерпеть. А поезд потерпеть не может, понимаешь?
– Никому ничего не надо терпеть, Яника. Посмотри на погоду. Поезд опоздает.
– Ты же не знаешь наверняка! – Яника уже почти кричала, схватившись за дверную ручку. – Я не хочу рисковать. Я не хочу ехать в лес.
– Извини, Яника, но я могу себе навредить, если буду терпеть. У меня всегда так было, еще с детства. Это мое проклятие. Два метра ростом, а мочевой пузырь – как бутылочка с лимонным соком. Но я быстро. Максимум – девяносто секунд. Я засекал, когда был маленький. Мальчики любят таким заниматься. Не то чтобы я когда-то был маленьким…
– Анатоль. Если ты не развернешься, я открою дверь и выпрыгну из машины.
Хоть она и чувствовала, что может обострить ситуацию, Яника была слишком своевольной, чтобы отступиться и не накалять ее. Она была самой большой скромницей в их компании, но также славилась своей упертостью. Если она заговаривала, то либо чтобы начать спор, либо чтобы сделать кому-то замечание.
Анатоль улыбнулся.
– И как это поможет тебе добраться до станции? И что насчет твоего багажа? Мне просто выкинуть его вслед за тобой?
– Я знаю, что ты сделал.
Все, что Анатоль сказал Янике с того момента, как они сели в машину, было ложью. Они ехали не по той дороге, по которой ездили раньше. Яника бы запомнила. И она никак не могла привести их к станции. Станция была у подножия холма, а эта дорога поднималась вверх. И Яника слышала, как Анатоль ходил в туалет прямо перед выходом, пока ждала его в уличной обуви у двери. Звук жидкости, льющейся в воду, ни с чем нельзя спутать.
– Я все знаю.
Даже его скорбь была сильно преувеличена.
Анатоль рассмеялся, и в его вздохе прозвучало веселое удивление.
– И что ты, по-твоему, знаешь?
Пока он болтал, Яника незаметно опустила руку и нажала на кнопку его ремня безопасности. А теперь с тихой яростью выжидала, сжав застежку в ладони. Она рассчитывала время, когда лучше ее отпустить.
– Ты убийца, Анатоль.
Когда они выехали на прямой участок дороги, Яника отпустила ремень. Он отлетел и со свистом проехался по пузу Анатоля.
– Какого…
Он поймал отстегнутый плоский замок и взглянул на него. Он всегда напоминал ему пса. Металлическая морда с пластиковыми ушами. Потом Анатоль поднял глаза и увидел, что Яника схватилась за руль. Она перевалилась через его сиденье. Прежде чем он успел разгадать ее намерения, Яника резка развернула машину направо, навстречу огромному каштану на обочине дороги.
– …хрена?
Кабриолет подскочил над неглубокой канавой, взлетел в воздух и впечатался в дерево в футе над землей. Тело Анатоля швырнуло вперед. Из-за наполовину пристегнутого ремня, обвивающего его правое плечо, он крутанулся набок, так что его висок и челюсть одновременно треснулись о руль. Всю силу удара приняла на себя шея. Колено стукнулось о дно передней панели. Левая рука с размаху шмякнула о лобовое стекло.
Машина описала четверть оборота вокруг оси дерева. Янику отбросило к двери. Она ударилась плечом, а голова чиркнула по стеклу. Чувство было такое, будто в шее порвались все мышцы.
Машина остановилась перпендикулярно дороге. Яника заставила себя повернуться к Анатолю – пульсирующий в венах адреналин помог преодолеть боль. Его голова лежала на руле, лицо было отвернуто, а левая рука безвольно валялась на приборной панели. Кисть была слишком сильно выгнута вбок. С подбородка на колени капала кровь. Яника не могла понять, жив он или мертв. Она взглянула на широкий изгиб его спины и положила ладонь между лопаток, но не почувствовала дыхания. Прижала пальцы к шее, но не нащупала пульса.
– Черт, – прошептала она.
Теперь был ее черед смотреть на мир сквозь растопыренные пальцы и спрашивать себя: реально ли все это?
Она действительно убила его?
Выходные закончатся гибелью Анатоля утром понедельника. Но приведшая к этому цепь событий берет свое начало раньше: в его тридцатый день рождения.
Это было воскресенье, 30 мая 1999 года; день накануне длинных праздников; через два дня начиналось лето; а через семь месяцев кончалось тысячелетие, что, как многие были убеждены, обозначало конец света. Анатоль пригласил друзей провести выходные в своем доме в Уилтшире, как он делал каждый год с тех пор, как им исполнилось по двадцать. «Выходные без карт, торта, подарков и малейшего представления о том, сколько сейчас времени».
Спустя десять лет этой традиции суждено было внезапно прерваться.
– Я знаю, что вы все обо мне думаете…
У Анатоля заплетался язык. Он, раскачиваясь, стоял посреди гостиной, а его друзья уселись в неровный круг. Их было четверо. Яника, Фиби, Дин и Майя. Анатоль возвышался над ними, как огромный столб дыма над походным костром.
– Я – удобный друг с загородным домом.
Тут царила обстановка, общая для всех подобных старых домов, похожих на пещеры. Громоздкая мебель перед камином, причудливые безделушки, навешанные на стены. Майя лежала на классическом красном кожаном диване от Честерфилда, а Дин утопал в зеленом вельветовом напротив; Фиби, выпрямив спину, сидела рядом с ним. Между двумя диванами стоял длинный кофейный столик. Яника сидела рядом с ним на полу. Анатоль нависал прямо над ней.
– Я – богатый домовладелец, – продолжил он. – Песчинка в устричной раковине, сформировавшая нашу дружбу. Но я больше не богат. И на самом деле никогда не был хозяином этого дома.
Отец Анатоля торговал антиквариатом. Анатоль продолжил семейное дело. Вся гостиная была заставлена старинными диковинными предметами мебели. Напротив камина стоял красный лакированный свадебный шкафчик; с обеих сторон дверного проема возвышались две эмалевые вазы в технике клуазонне; на каминной полке красовалось несколько блях с лошадиных сбруй; на противоположной от окон стене висело потемневшее тусклое зеркало, а другой почти не было видно за разнообразными охотничьими рожками, к каждому из которых был прикреплен белый осколок черепа. Создавалось впечатление, будто рожки посадили на жвачку. Старый телевизор определили в угол, где его при всем желании никто не смог бы посмотреть. Прямо перед ним стояла напольная бронзовая лампа.
– Так что теперь я снова всего лишь песчинка, – закончил Анатоль.
Яника сложила руки на груди, борясь с желанием поспорить; но она чувствовала, что уже достаточно сказала этим вечером.
– Анатоль! – с осуждением прозвенело его имя. Фиби сидела слева от Яники, и ее глаза округлились от негодования. Она была школьной учительницей не только по профессии, но и по темпераменту; она всегда думала о себе как о единственном взрослом в их компании. – Никто не думает, что ты песчинка, Анатоль. Никто такого не говорил. Я не позволю тебе что-то себе придумывать и взваливать вину на нас. Все выходные мы занимались тем, что исполняли твои желания. Мы сыграли в эту игру, ведь так? Написали эти истории. А если кто-то и песчинка, то скорее я. Большинство из вас познакомились через меня.
Друзья встретились в университете. Яника на первом курсе жила по соседству с Фиби; Майя и Фиби выросли в полусельском городке в Эссексе; а Анатоль познакомился с Фиби, когда проходил прослушивание на спектакль, который она помогала ставить, – «Шесть персонажей в поисках автора». Дин был другом Анатоля и познакомился с Фиби на вечеринке труппы; потом он женился на сестре Фиби, Юли.
– А кто тогда жемчужина? – Майя растеклась на красном диване, как кошка. Она была творческой натурой – любила интерпретировать окружающий мир, но не принимать в нем участия. – Извините, – добавила она, – я не слушала.
Дин закатил глаза и вжался в диван. Мягкосердечный гражданский инженер в государственном Агентстве транспорта, Дин настолько не переносил конфликты, что это можно было квалифицировать как фобию. Он надвинул очки на нос.
– А не слишком ли много мы все выпили?
Шестой член их группы, Марсин – высокооплачиваемый специалист в сфере финансов, который на самом деле был богаче их всех, даже Анатоля, хоть и вырос в более скромной обстановке, – пропал еще с утра, до того как они все проснулись.
– Я знаю, что вы все обо мне думаете, – повторил Анатоль, нисколько не смущенный комментариями друзей. – Сомневаюсь, что еще раз увижу кого-то из вас после завтрашнего отъезда. Если я продаю дом, то зачем вам это? Дружба может пережить все, кроме перемен.
– И что же, по-твоему, мы о тебе думаем? – спросила Фиби, качая головой.
– Вы думаете, я убил своего отца, – сказал Анатоль.
Тут зазвонил телефон.
Анатоль поспешил из комнаты, обрадовавшись возможности уйти от этого разговора, и забежал в закуток у подножья лестницы, где располагался домашний телефон.
– Алло, – задыхаясь, проговорил он в трубку.
– Анатоль? – услышал он женский голос, говоривший очень тихо. Анатоль не понял, кто это, но голос звучал знакомо. – Наконец-то я дозвонилась, Анатоль. Произошло нечто ужасное.
– Кто это? – спросил Анатоль. – С кем я говорю?
– Марсин… – сказал голос. – Марсин мертв.
Но до этого были похороны. Отец Анатоля – Августин, или коротко Гус, – умер за пять недель до тридцатого дня рождения Анатоля. Похоронили его двумя неделями позже, морозным мартовским утром.
Воздух был пропитан влажным запахом камня. Дин, ближайший друг Анатоля, сидел в глубине маленькой обшарпанной церкви в строгом черном костюме и черных ботинках. Анатоль сидел спереди, в нескольких рядах от него. Мрачные голоса заполняли пространство между двумя мужчинами, но они оба молчали в ожидании начала службы. Анатоль глядел распахнутыми глазами на витражные окна перед собой, а Дин убивал время, раскачиваясь на скамейке взад-вперед до тех пор, пока его щиколотки не заныли от напряжения. Весь ряд был в его распоряжении: его жена Юли воспротивилась идее брать отгул на работе, и, как он понял, все его друзья приняли то же решение. Войдя в церковь, он не увидел ни одного знакомого, кроме Анатоля. Дину тоже не хотелось здесь находиться, но его нежелание вступать в конфронтацию было настолько сильным, что, когда несколько дней назад Анатоль пригласил его на похороны, ему стало неловко придумывать оправдания.
– Ну конечно! – медленно проговорил он, впав в ступор. – Я буду рад прийти.
Но он хотя бы мог передохнуть от Юли. Дин вытянул ноги, чтобы размять мышцы, и заметил, что его брюки слегка приподнялись. Под ними были ядовито-малиновые носки с маленькими таксами. По цвету они напоминали десны или жвачку – броские и крайне неподобающие. Он надел их с утра в качестве молчаливого протеста против принужденной траурности мероприятия, ведь он никогда особенно не любил отца Анатоля и, несмотря на свою нелюбовь к конфликтам, не был лишен мелкой злопамятности. Но он сделал это, рассчитывая, что носки никто не увидит, и так и было, пока он не сел. А теперь две яркие фиолетово-розовые полоски отлично просматривались даже в темноте под скамейкой.
Дин выругался себе под нос. Он начал ерзать на скамейке, пытаясь стянуть штанину с бедра на щиколотку, но брюки были слишком узкие. Ему нужно было встать. А это привлечет гораздо больше внимания, чем хотелось бы. Так что он положил ногу на ногу и прикрыл один носок сжатыми пальцами, надеясь, что второй по одиночке будет менее заметен. Так он просидел несколько минут, дико мучаясь от неудобства, пока кто-то не положил руку ему на плечо. Сердце Дина забилось быстрее; он задержал дыхание. Нигде не чувствуешь себя большим изгоем, чем на похоронах человека, который тебе не нравился. А потом он повернулся и тут же почувствовал облегчение.
За его спиной с озабоченным лицом стояла Фиби – его вторая старинная подруга и свояченица, которая всегда была терпима к несовершенствам друзей.
– Присаживайся, – сказал Дин, хлопая по скамейке рядом с собой. – Это самый гигантский стул, на котором я сидел, и, вероятно, самый неудобный. Но приятно, что он хотя бы не повернут к телевизору. А то ты знаешь Юли.
– Дин, – тихо проговорила Фиби. – Мне нужно обсудить с тобой кое-что важное.
Но история начинается двумя неделями ранее, вечером пятницы в позднем апреле – в тот день, когда умер отец Анатоля. Майя полулежала на диване в своей сводчатой маленькой студии в жилом комплексе Барбикан в лондонском Сити. Ее кровать располагалась прямо над ней, на деревянной антресоли в одном конце комнаты. Майя ничего не сделала за день – кроме того, что проснулась в двенадцать и перебралась из постели на диван. Она уже почти неделю не выходила из квартиры.
Майя согнула колени и подтянула к себе пятки, а между ее большим и указательным пальцами серебристо поблескивала сталь – она держала пару щипчиков. Штаны ее мятно-зеленой пижамы были спущены до голеней, и она пыталась подцепить вросший волос на бедре: черная изогнутая запятая, впившаяся в кожу. Неприятно, да и грамматически неверно. Она расположила щипчики поудобнее, вздохнула и потянула. Волос выдрался без единого звука, но само ощущение было звукоподобным: краткое сопротивление, растаявшее под быстрым движением руки и отдавшееся едва уловимым покалыванием в пальцах. Тупая боль с внезапно последовавшим облегчением.
– Чик, – произнесла Майя.
Она подалась вперед, разглядывая нонконформистский фолликул. Сморщенный глазок, моргающий кровью. Майя представила, как берет скальпель и увеличительное стекло и вырезает вокруг него крошечный квадратик, миллиметр на миллиметр, создавая что-то типа ковровой плитки, которую можно отодрать щипчиками. Но эта греза была нарушена пронзительным металлическим звонком телефона: это была отреставрированная винтажная модель из кроваво-красного бакелита.
Майя вытерла бедро ребром ладони, положила щипчики на кофейный столик и посмотрела в окно в противоположном конце комнаты.
Закат выглядел апокалиптически: гряда облаков поднималась над стеной здания напротив, и их изрытые подбрюшья окрашивались в фиолетовый, розовый и алый тона. Выглядело как смесь крови и пены для ванн. Майя моргнула и уставилась на палитру света. Она пять дней не выходила на улицу, пренебрегая даже своей студией неподалеку. Весь пол ее квартиры был завален эскизами, которые она забрасывала, не закончив. Они должны были войти в серию монохромных городских пейзажей с изображениями мест, где происходили убийства, совершенные в Лондоне в минувшем январе. Весь цикл назывался «Счастливого Нового года» – что оказалось совсем не так вызывающе, как Майя рассчитывала. Она хотела закапать каждую работу небольшим количеством собственной крови, которой бы хватило для того, чтобы окрасить небо красным. Но практические затруднения оказались настолько необоримыми, что вместо этого у нее наступил творческий спад. Сейчас ее квартира представляла из себя диораму творческого процесса в натуральном виде – совершенно застывшую.
Она встала, зевнула и подтянула штаны.
Телефон звонил уже больше минуты. Она начинала подумывать ответить. Существовала исчезающе малая вероятность, что это что-то важное. Она подошла к низкому столу у входной двери и подняла телефон.
– Алло? – настороженно произнесла она.
– Майя? Это я. – Голос принадлежал Фиби. Майя и Фиби выросли в одном городке и ходили в одну и ту же школу, но сблизились только в университете. – У тебя есть минутка поговорить? У меня плохие новости.
– Даю тебе две минуты, – сказала Майя, пожевывая волосы. – Максимум три. А потом я иду на закрытую выставку. Если опоздаю, белое станет теплым.
– Что станет?
Майя взглянула на бокал остывшего красного, которое она оставила на столешнице накануне вечером. За ним над раковиной возвышалась гора тарелок.
– Белое вино, Фиби. Оно станет радиоактивным.
Фиби отказалась реагировать на такое очевидное преувеличение; она слышала такое уже слишком много раз.
– Сегодня днем умер отец Анатоля. Тебе стоит позвонить ему. Или хотя бы отправить открытку.
– Гус? – Майя посмотрела в другой конец квартиры, где под ведущей на антресоль лестницей стоял комод с ящиками. Где-то в одном из них лежала фотография ее друзей, выстроившихся перед домом Анатоля; Гус выглядывал в одно из окон за ними, пока Майя не вырезала его с помощью маникюрных ножниц. Она попыталась представить его лицо, но не увидела ничего, кроме пустоты в форме бриллианта. – Не уверена, что это можно назвать плохими новостями, Фиби. Я его едва знала.
– Но ты знаешь Анатоля, так ведь?
Майя повернулась к ряду крючков рядом с дверью, где она оставляла ключи. Рядом с ними висели наручные часы Анатоля. Он забыл их у нее в квартире, когда заходил в последний раз.
– А что? Он же не замешан?
– Не замешан?
– В смерти Гуса?
Фиби вздохнула, явно не развеселившись от этой мысли.
– Нет, Майя. Это был несчастный случай.
– Какой несчастный случай?
– Трагический.
– Да? А что случилось?
– Майя. Не слишком возбуждайся, ладно? Я знаю, какая ты. Не надо раздувать из этого историю.
Майя не ощущала ничего, даже отдаленно напоминающего возбуждение, уже несколько недель. Но тайный интригующий посыл, скрытый в словах Фиби, привлек ее внимание и стал медленно, но верно вытягивать из хандры.
– Что ты имеешь в виду? Там было что-то кровавое?
Фиби вздохнула еще раз: по проводу пронесся протяжный, еле слышный присвист.
– Не слишком наслаждайся рассказом, Майя. Не начинай воображать всякое. Он был отцом Анатоля, не забывай.
Майя окинула взглядом картины, висящие на стенах ее квартиры: искаженные формы, болезненные цвета. Она почувствовала, как ее охватывает вдохновение.
– Думаю, не пойду я все-таки на эту закрытую выставку, Фиби. А значит, у меня весь вечер свободен. Почему бы тебе все мне не рассказать? Я хочу знать каждую чудовищную подробность.
Все поверхности в доме Фиби напоминали лужицы, оставленные приливной волной моря воспоминаний: на каждом стеллаже, подоконнике, столике и даже телевизоре сгрудились безделушки, фотографии и сувениры. Среди всех этих сентиментальных побрякушек гордо торчали поздравительные открытки на тридцатилетие – день рождения у нее был шесть месяцев назад. Все, кроме Анатоля, прислали ей открытки. Дин свою смастерил сам: сделал аппликацию. На ней была голубая картонная овчарка в обнимку с овцой. «Стадность не гадость», – гласила она.
Фиби набила свое маленькое жилище воспоминаниями ради ощущения, что ей есть чем похвастаться после тридцати лет жизни на земле: чем-то получше однокомнатной квартиры в Крауч-Энде, на треть оплаченной ипотеки и преподавания французского языка равнодушным подросткам. Где-то лежали надежно упакованные в обувную коробку поздравительные открытки на двадцатилетие.
– Я знаю, ты считаешь меня скучной, Майя.
Фиби сидела в кресле с золотистой бахромой и удерживала громоздкий телефон на коленях. Из соседней квартиры доносилось звяканье сковородок и ученическая игра на пианино. Жизнь в Лондоне способствовала какому-то инфантилизму. Фиби всегда считала, что взрослая жизнь состоит из еженедельных дружеских ужинов и долгих посиделок в барах летними вечерами, но она по-прежнему жила как студентка и у нее в квартире едва хватало места, чтобы принять друзей. Квартира занимала половину этажа викторианского городского дома, и она делила сад с пятью другими семьями. Маленький полосатый кот скакал из гостиной в смежную спальню и требовал себе половину пространства.
– Просто потому, что я не разделяю твоей жуткой эстетики, – продолжила Фиби. – Но я горжусь тем, что скучная. На самом деле я считаю себя недостаточно скучной. Мне нужно жить в каком-нибудь сонном местечке с мужем и собакой…
Кот посмотрел на нее отчасти возмущенно, отчасти беспомощно. Его звали Кругляшом за темный узор на песочного цвета шерстке. Фиби подобрала его через месяц после своего тридцатилетия, и он уже становился слишком большим для квартиры.
– Не в самое скучное место, – добавила она. – Но поскучнее, чем здесь.
– Ты принцесса скуки. Белоснежка и семь скук.
Фиби кивнула, обрадовавшись, что ей удалось отвлечь подругу от темы смерти.
– И какая же это будет скучная история…
Завершив звонок, Фиби наклонилась и почесала Кругляша за ушком, стараясь не уронить телефон с колен. Рядом с ней лежал блокнот на спирали, куда она внесла список имен; она сама вызвалась обзвонить всех друзей по очереди и сообщить новости про Гуса, понимая, что больше никто этого не сделает. Для собственного развлечения Фиби составила список так, будто перечисляла подозреваемых в убийстве: она вычеркнула Майю, Художницу и перешла к Марсину, Миллионеру.
А она тогда кто?
Учительница?
Фиби со стоном закатила глаза и набрала номер Марсина.
– Но это совсем не похоже на несчастный случай.
От жара, с которым Марсин бросился сплетничать, запотело стекло. Его силуэт вырисовывался в высоких окнах в пол, в окружении абстрактных форм мебели. Он стоял, держа в одной руке трубку телефона, а в другой – сам аппарат, и смотрел на реку шестью этажами ниже. На противоположном берегу виднелся бежевый фасад морского училища в Гринвиче; его экзоскелет из нефункциональных колонн сиял в вечернем свете.
– Больше похоже на убийство, – прибавил он.
– Марсин. У меня только что был такой же разговор с Майей. – Голос Фиби звучал слабо и устало, он будто скукожился до монетки в пятьдесят пенсов и мог поместиться у Марсина в ладони, но все же учительский тон улавливался. – Мне не особо хочется его повторять.
– Так почему бы тебе не повесить трубку, – сказал Марсин, – а я тогда перезвоню Майе и поговорю с ней?
– Марсин… – После секундной уязвленной паузы Фиби сдалась. – Но кто его тогда убил, как ты думаешь?
Гостиную освещали лишь сумерки. Марсин никак не мог заставить себя включать электрический свет еще как минимум час после возвращения с работы, хотя река к этому времени обычно чернела. Ему не хотелось признавать, что вечер окончен, когда он еще даже не начался.
– Анатоль, – сказал Марсин, будто констатируя факт. – Я думал, это очевидно.
Воздух в квартире был горячий и удушливый. Отопление включалось в шесть, так что работало уже несколько часов. Марсин вернулся с работы около девяти. Он был финансовым инженером в инвестиционном банке. Место хорошо оплачивалось, но почти каждый день он работал больше десяти часов и пил почти каждый вечер. Нарядный стакан с виски грелся на массивной деревянной панели рядом.
– У Анатоля алиби, – сказала Фиби. – Он последние два дня был в Лондоне, гостил у Дина с Юли. – Юли была младшей сестрой Фиби. – Я вчера с ними ужинала.
– У убийц всегда есть алиби, Фиби. – Марсин открыл окно – большую раздвижную дверь, ведущую на балкон, – и почувствовал порыв свежего холодного воздуха. – Предполагаю, это могло быть самоубийство. – Он взглянул на асфальт внизу и представил, каково было бы упасть с такой высоты. Тяжелое приземление, смягченное небытием. А потом лишь простые удовольствия отсутствия существования. – Но на несчастный случай это не похоже. Сейчас не шестидесятые. С людьми больше не происходит таких инцидентов. Это раньше электрические одеяла с подогревом сжигали дома. А фритюрницы сносили целые этажи в высотках. Но современное оборудование гораздо безопаснее. И люди знают, как им пользоваться. Даже Гус понял бы, что не надо…
– Марсин, – резко оборвала его Фиби. – У тебя есть какие-то доказательства для подобных предположений?
– Доказательства? Например?
– Вот именно. Это все просто спекуляции. И как насчет презумпции невиновности, пока не доказана вина? Или ты в нее не веришь?
Список того, во что Марсин не верил, был обширен и многообразен и включал в себя: Бога, загробную жизнь, религиозные учения в целом, объективную мораль, природную доброту человечества, прогресс, который, по его мнению, был лишь модным концептом, применимым от силы к последним двум-трем столетиям, да и то если игнорировать большую часть истории, силу позитивного мышления, брак, моногамию, призраков и все сверхъестественное, глупости типа лох-несского чудовища, празднование Рождества, гороскопы, какое-либо влияние небесных тел на повседневную жизнь, целесообразность существования политики и политиков, диктаторство, демократию, коммунизм, капитализм и идеологии в целом, праздники во всех их формах, мудрость толпы, глубокую природу романтической любви, а еще систему суда присяжных.
Марсин на самом деле не верил ни во что, когда речь шла об общем устройстве мира, не считая бесконечной математической сложности, неизбежно ведущей к хаосу, который, в свою очередь, ведет лишь к жестокости и смерти. Он часто описывал себя как нигилиста, но ему не нравились экстремистские коннотации, связанные с этим словом. Просто таким образом он суммировал разумные, по его мнению, представления о реальности. Но он все равно постоянно переигрывал и носил в основном черное.
– Нет, Фиби. Это замануха для идиотов. Ты виновен с того момента, как совершил преступление. Я думал, это тоже очевидно. И Анатоль должен унаследовать все.
– Латынь это не аргумент, Марсин. Понимаю, что таким, как ты, этого бы очень хотелось…
– Таким, как я?
– Да. Претенциозным снобам.
Марсин улыбнулся, гордясь тем, что ему удалось спровоцировать Фиби на оскорбление.
– Туше, – коротко ответил он.
– И я не понимаю, серьезно ты говоришь или нет, – продолжила Фиби. – Но ты же не считаешь Анатоля преступником, правда?
– Я думаю, это возможно, – несколько сдержанно сказал Марсин. – Люди совершают дурные поступки постоянно. И не все незаконное аморально. Курение, инсайдерская торговля. В моей профессиональной области обладание знаниями – уже незаконно. Это же полная бессмыслица.
– Мы говорим об убийстве, Марсин.
– Технически. Но не то чтобы Гусу долго оставалось.
– Марсин, – произнесла Фиби с новой порцией неодобрения. – Анатоль один из твоих лучших друзей. Мог хотя бы дать ему право на сомнение.
Но Марсин не верил в святость дружбы; обычно дружба была лишь отзвуком общей истории или указывала на некоторую общность интересов. Это не имело никакого отношения к морали.
– Ты не можешь отрицать, что это возможно, Фиби.
Фиби почувствовала укол совести, повесив трубку. В течение всего разговора у нее перед глазами всплывали самые неподходящие эпизоды из ее богатой коллекции воспоминаний: огромный кусок дерева с пляжа, лежащий рядом с холодным камином в обрамлении двух бутылок ванильного ликера. Коряга была в метр длиной и вся отполирована морем и песком. Анатоль притащил ее с прогулки в Уортинге, закинув на плечо, словно дубину. Было легко представить, как он использует ее в качестве оружия. Оставался всего шаг, чтобы увидеть в нем убийцу.
Фиби вздохнула, покачала головой и потянулась к Кругляшу, чтобы успокоиться; он ткнулся лбом в ее свисающую руку. Разговор с Марсином вселил в Фиби паранойю и тревогу. Она изорвала первые две страницы своего блокнота в клочки.
Она вычеркнула Марсина, Миллионера и перешла к Янике, Профессору. Самой Фиби рассказал о случившемся с Гусом Дин, а Анатоль, очевидно, уже знал, так что в списке оставалась только Яника.
Она подняла трубку и набрала номер.
У Яники в кабинете свет всегда был приглушенный, потому что ей нравилось любоваться видом в окне, даже когда темнело. Огромное окно за ее столом выходило на зеленую часть территории университета, и за деревьями виднелась огромная часовая башня, пронзающая ночное небо: космический корабль, готовый забрать последних выживших представителей человечества к звездам. Яника чувствовала, что готова присоединиться к ним. Она уже была главой философского факультета Университета Бирмингема и мечтала уйти ради чего-то нового и волнующего; может, космос станет ее следующим шагом.
Белый циферблат часов парил в воздухе, как вторая луна. Яника посмотрела на время. Была четверть одиннадцатого. Последние ее коллеги покинули факультет уже несколько часов назад. Свет в коридоре снаружи был выключен. Яника притянула к себе телефон, стоявший на другом конце стола, и набрала номер, который знала наизусть. Ее не мучила совесть, что университет оплатит ее личный звонок; это была скромная компенсация за работу допоздна, пусть и по собственной воле. Яника большинство вечеров проводила на работе.
Через минуту Фиби подняла трубку:
– Алло?
Ее голос звучал обеспокоенно.
– Фиби? Это я. Яника.
– Чего тебе? Ты знаешь, что сейчас уже больше десяти?
– Десять пятнадцать, – сказала Яника. – А что? Ты спала?
– В десять часов вечера в пятницу? Я скучная, Яника, но не настолько. Я была в ванной.
– Тогда почему ты ответила?
– Потому что думала, что это может быть Анатоль.
Янике тяжело было задавать сразу много вопросов из-за природной скромности, но еще тяжелее не комментировать чужие ответы.
– И почему это Анатолю можно звонить после десяти, а мне нельзя?
– Потому что у него сегодня умер отец. Только не говори, что твой тоже. Искренне надеюсь, что нет.
– Нет, – отрезала Яника. – Но я получила от тебя имейл, Фиби. И ты в нем написала, чтобы я тебе перезвонила.
– Да. Написала. Я пыталась связаться с тобой. Анатоль попросил меня всем рассказать. Про Гуса. Но это не так уж срочно.
– Ты не написала, срочно это или нет.
– Ну. Нет.
Яника закатила глаза.
– Теперь бесполезно об этом сообщать, Фиби. Как Анатоль?
– Не знаю. Казался нормальным, когда я последний раз с ним говорила. Но, мне кажется, он еще не до конца все осознал. Это случилось всего несколько часов назад.
– Я пошлю цветы. – Яника взяла ручку, дотянулась до блокнота и написала на первой странице слово «цветы». А потом начала черкать: нарисовала забитую аудиторию и вытянутые фигуры, которые пытаются друг друга задушить. – Он любит цветы? Подарки он не любит…
– Не знаю, – сказала Фиби. – В любом случае пошли.
– А что насчет дня рождения? С ним что?
– Ты имеешь в виду в следующем месяце?
– Да. Мы все равно едем к нему домой на длинные праздники?
– Надеюсь, – ответила Фиби. – Я не спрашивала.
– Почему?
– Потому что мне кажется, что сейчас это не особо важно.
– Для тебя, может, и нет. Но мне нужно все распланировать, Фиби. В те выходные я возвращаюсь только в субботу. Я буду в Австралии, помнишь?
– Тогда, может, его и спросишь?
– Может, упомяну об этом в открытке. – Яника перестала черкать и написала слово «открытка». – Или это будет слишком бесчувственно?
Через полмесяца Яника улетала на три недели в Сидней. Это была рабочая поездка. Весь вечер она выбирала шесть отксерокопированных статей и пять книг, чтобы взять их в дорогу, и еще несколько журналов с кроссвордами, чтобы развлечься в самолете. Ее стол был завален бумагами и книгами. Путеводитель по Сиднею лежал вверху стопки. С его обложки тянулись пять длинных парусов оперного театра.
– Думаю, план остается тот же, – сказала Фиби. – Сомневаюсь, что он захочет провести день рождения в одиночестве. Не после такого. Ты бы хотела?
Яника кивнула и написала слова «день рождения».
– Так что случилось? – спросила она. – Как Гус умер?
– Произошел несчастный случай. Это долгая история.
Яника ничего не ответила. Вокруг кончика ее ручки начал растекаться кружок чернил. Было похоже на надувающийся воздушный шарик.
– Какой несчастный случай?
– Он ударил себя током в ванной, когда слушал радио.
– Вот это невезение, – сказала Яника. – В таком случае должны провести дознание.
Фиби взвыла.
– Ты только не начинай, Яника. Гуса не убили. Это просто несчастный случай. И у Анатоля есть алиби. Он был в Лондоне, гостил у Дина и моей сестры.
– Дознание – это стандартная процедура, Фиби. Это не расследование убийства. Я к тому, что похороны, наверное, отложат. Я не уверена, что смогу быть. Я уезжаю через две недели.
– Извини, – сказала Фиби. – Я не поняла.
– Бывает, – Яника, несколько раз моргнув, посмотрела на далекую часовую башню. Она всегда начинала разговоры в несколько раздраженном состоянии, как будто ее только что разбудили, но всегда смягчалась, когда первоначальная дурнота отступала. – Я бы хотела присутствовать ради Анатоля. Но это может оказаться невозможным. Мне столько всего нужно сделать за эти две недели. Эта поездка очень важна для меня, Фиби. Там будут люди, на которых надо произвести впечатление. А это подразумевает светские беседы. А это подразумевает практику. Практику и подготовку.
– Анатоль поймет, – сказала Фиби.
Яника открыла новую страницу и написала «дознание».
– Так кто там считает, что это убийство? – спросила она.
Каждая пора в теле Марсина курит свою отдельную маленькую сигаретку. Сотни тысяч крошечных белых перчаток парят над их лоснящимися зевами, подносят к ним сигареты и дают затянуться, потом убирают. А потом все его тело выдыхает дым, как подгоревшая жареная курица…
Марсин проснулся после этого сна и увидел луну, бледнеющую в солнечном свете. Нависающее небо было никотинового желтого цвета, а река внизу – серебристо-розового.
Было пять часов утра субботы, которая открывала юбилейные выходные Анатоля. Завтра – день его рождения, со смерти отца прошло пять недель, а с похорон – три.
Звонил телефон.
Марсин накинул на плечи края черного одеяла, соорудив накидку, и поплелся через гостиную.
– Алло? – скептично сказал он в трубку.
– Марсин, – произнес голос. – Это я, Яника. – Она казалась недовольной. Даже больше, чем обычно. – Я понимаю, что сейчас рано, пока ты не успел это отметить. Просто ничего не говори. У меня мало времени. Я сажусь на самолет через минуту…
– Сейчас пять часов утра, Яника…
– Марсин. Сконцентрируйся. Этот звонок мне дорого обходится.
Марсин открыл раздвижную дверь на балкон и вышел на воздух, забрав телефон с собой.
– Мне тоже, Яника.
– Но тебе не обязательно было отвечать, правда? Единственная причина, почему я позвонила тебе, – наличие автоответчика. Можно было просто дождаться, пока я оставлю сообщение. – Все, чем владел Марсин, было неоправданно дорого, от широкоугольного телевизора до похожей на кальмара соковыжималки для лимонов; цифровой автоответчик не был исключением. – В противном случае я бы позвонила Фиби.
Рассвет выглядел так же, как обычно. Марсин повернулся к нему спиной и нашел пачку сигарет, спрятанную в цветочном горшке. Он ни разу не курил с прошлого утра, почти двадцать четыре часа. Он достал одну сигарету и начал искать на балконе зажигалку.
– Ты где? – спросил он. – Все еще в Австралии?
– Я в аэропорту в Сингапуре, на полпути домой. Мне показалось или ты вышел?
Марсин выхватил незажженную сигарету из губ и посмотрел на нее так, будто в нее демон вселился.
– Откуда ты знаешь?
– Я слышу ветер. Ты снаружи, на балконе. Что случилось?
Марсин пытался бросить курить с начала месяца. Первые три недели он неплохо держался, но стал сдаваться последние несколько дней.
– В начале недели мне пришли плохие новости. – Марсин глянул через окно на столик с мраморной столешницей, стоящий у стены в гостиной. На нем лежал конверт с его адресом, написанным печатными буквами незнакомым почерком. – И для того, чтобы бросить, нужны тренировки, как и для всего остального. Ты же не посылала мне письмо?
– Я посылала открытку, но она, наверное, дойдет не раньше следующей недели. А что?
Марсин вздохнул.
– Кое-кто мне кое-что прислал. Неважно. Зачем ты звонишь, Яника? Чего ты хотела? Явно же не просто меня разбудить.
– Мне надо узнать, будет ли что-то на эти выходные. Анатоль уже должен был мне сказать. Но я писала ему, а он не ответил. И я пыталась звонить, но он не берет трубку. Может, его нет дома, но я не могу отделаться от чувства, что меня игнорируют.
– Возможно, он не отвечает, потому что сейчас еще глубокая ночь.
– Вчера я тоже пыталась, весь день. И позавчера. Я должна приземлиться в Хитроу через четырнадцать часов, и мне надо знать, что делать дальше. Мне ехать обратно в Бирмингем или оставаться в Лондоне? Хотелось бы со всеми вами увидеться. У меня есть новости.
– Какие новости?
– Скажу при встрече.
Марсин кинул отвергнутую сигарету за перила. Потом взял пачку, где оставалась еще половина, и аккуратно кинул ее на балкон внизу; она приземлилась рядом с четырьмя другими пачками, которые он сбрасывал туда последние недели. Их яркие бело-красные этикетки ярко выделялись на фоне рыжевато-коричневой отделки, как колода карт, разложенная на покерном столе.
– Надеюсь, он дома, – сказал Марсин. – Я планирую выдвигаться через час или два. – Потом он вспомнил о времени. – Или три.
– То есть день рождения все-таки будет? Мне нужно знать.
Волнение Яники оказалось заразительно. Марсин уже сожалел, что избавился от сигарет.
– Наверное, – ответил он. – А почему нет?
– Я не знаю. Меня не было три недели. За это время все могло случиться, Марсин. Анатоль, например, мог умереть. Или переехать. Его могли арестовать.
Марсин вернулся в свою со вкусом обставленную квартиру и закрыл за собой дверь. Последние пять недель он терпеливо ждал сообщения об аресте Анатоля, но его так и не последовало.
– Он жив, – сказал он. – И не переехал. И, кажется, убийство сошло ему с рук.
Позднее этим же субботним утром перед Фиби из поезда вышла горстка людей. Она последовала за ними по платформе, а потом вышла из здания станции. На ней был модный белый пастельный свитер в радужную полоску и бледно-синие джинсы; и то и другое – покрытое кошачьей шерстью. В руках Фиби несла коричневую кожаную дорожную сумку и букет белых лилий и роз. Шел сильный дождь. Цветы потихоньку заполнялись водой. Фиби остановилась у станции и перевернула охапку вверх ногами, наблюдая, как лепестки извергают жидкость.
Она приехала на окраину деревни Тисбери в Уилтшире – довольно большого относительно региона поселения, но все же достаточно камерного, чтобы спрятаться за единственным рядом деревьев. Все, что Фиби могла разглядеть на склоне холма напротив станции, это несколько выступающих над зеленью крыш и кривой зуб церковного шпиля, заостренного только с одного конца.
Между станцией и ведущей в деревню дорогой была небольшая соединительная полоса. Вдоль нее шли парковочные места, обозначенные белой краской на асфальте. Человек прямо перед Фиби сел в ожидающее такси, но все остальные пассажиры ее поезда поспешили дальше, в сторону деревни. Никто не хотел задерживаться на улице и мокнуть. Фиби дошла в их потоке до дороги, а потом повернула обратно к станции. Машины Анатоля она на парковке не видела. На самом деле она даже не особо искала, зная, что он, как обычно, опоздает.
Она отыскала закрытый подъезд, слегка прижалась к зданию станции и спряталась под карнизом. Достала свой новый мобильный телефон и проверила, не пропустила ли звонок Анатоля. Оказалось, что нет; у нее все равно не ловил здесь сигнал. С крыши здания над ее головой падала стена дождя.
– Ну же, – пробормотала она, подняв телефон повыше.
Мало что в этой жизни беспокоило Фиби так, как опоздания. Особенно если ей приходилось униженно ждать в общественном месте. Она чувствовала себя невестой, брошенной у алтаря, а белый букет только подчеркивал ее бедственное положение. Но она сама виновата, что сказала Анатолю точное время прибытия поезда, хотя понимала, что нужно вычитать минут десять или пятнадцать; сама виновата, что в тридцать лет не умела водить. Она оторвала листочек сбоку букета и вонзила в него ноготь большого пальца, позволив своей тревоге перерасти в гнев.
– Да где ты, мать твою? – шептала она.
Ответив ей вздохом, поезд, который привез Фиби в Тисбери, начал движение. Когда последний вагон покинул тщедушную станцию, позади как будто обрушилась огромная стена. Тогда Фиби увидела стальной забор, с трудом сдерживающий буйные заросли буддлеи, и высокую гряду пустых зеленых полей. Железнодорожные пути ровной строчкой сшивали небо и горизонт.
Этот вид был столь же тоскливым, как и настроение Фиби.
Но Фиби все утро было не по себе. Она вышла из квартиры гораздо позже, чем собиралась, – нервничая, что опоздает на поезд, хотя приехала на Ватерлоо заранее и даже успела купить цветы в вестибюле вокзала, – а до этого высиживала на своей тесной кухне до последнего момента, вцепившись в кружку чая и слушая, как Кругляш требует второй завтрак. Она решила подождать на тот случай, если сегодня почта придет пораньше, хотя понимала, что в субботу это маловероятно. Накануне Фиби получила странное письмо и хотела посмотреть, не придет ли второе. Это был единственный лист бумаги формата А5, сложенный вдвое, с двумя огромными словами, аккуратно выведенными посередине; все буквы были заглавными. В шрифте использовались короткие прямые линии, и, скорее всего, писали с помощью линейки. Конверт был подписан так же и был адресован Фиби, в квартиру в Крауч-Энде. Судя по марке, его отправили откуда-то из Лондона накануне утром, хотя она открыла его только в пятницу вечером, когда вернулась домой из школы.
«Я ЗНАЮ».
Это все, что там было написано огромными черными буквами.
«Я ЗНАЮ».
И больше ничего.
В какой-то момент кабриолет Анатоля пронесся по соединительной полосе и застлал белой пеленой все переживания Фиби. С внезапным визгом он вслепую свернул на одно из парковочных мест и резко остановился. Нарисованные белые линии отсекли половину его заднего левого колеса. Затем открылась дверь, и Анатоль выкарабкался наружу. На нем были вельветовые брюки и твидовый пиджак. Когда он вылезал из машины, его локти и колени согнулись под такими углами, что каждая конечность напоминала стрелки часов. Когда он наконец распрямился, то вырос над автомобилем всей своей громадой под два метра и положил руку на крышу. Над головой он держал газету, чтобы укрыться от дождя.
Фиби подняла свою сумку и внезапно, без всякого достоинства, сорвалась с места и побежала по дороге ему навстречу.
– Ты рано, – сказала она, замедлившись при приближении.
Анатоль растерянно улыбнулся и наклонил газету так, что та топорщилась у него надо лбом, не закрывая периферийного зрения. Он сконфуженно поморщился.
– Я опоздал, да?
– Да, – сказала Фиби. – Ты очень опоздал.
Анатоль не нашел что ответить. После секундных раздумий он опустил руку с газетой и предложил ее Фиби. Она покачала головой, поставила сумку на землю и яростно, сердито обняла его, отставив букет с цветами в сторону.
– Ты так не шути, – сказал Анатоль, неловко похлопывая Фиби по спине. – На секунду я подумал, что схожу с ума. Подумал, что превращаюсь в отца.
Фиби почувствовала, как размякший, мокрый газетный лист шлепает ее по шее. Она выпустила Анатоля из объятий, взяла у него газету и сложила ее под мышкой. Потом подняла сумку и протянула ему. Коричневая кожа под дождем начала превращаться в леопардовый принт.
– Тогда у тебя хотя бы было оправдание за опоздания.
Анатоль вздохнул и взял у нее сумку.
– Я не виноват, что опоздал, – сказал он, кивая на цветы. – Их мне тоже взять?
– Нет, – опасливо отступила Фиби. – Поломаешь.
Анатоль обошел машину сзади.
– Там утки переходили дорогу. Ты хотела, чтобы я переехал уток? – Он внимательно, примирительно посмотрел на часы. – Твой поезд пришел вовремя?
– На две минуты раньше. А ты опоздал на пятнадцать минут. Уток, похоже, было много.
– Поезда все время опаздывают. Одному из нас всегда приходится ждать.
– Да, – громко сказала Фиби, которой внезапно показалось смешным собственное негодование. Она пару раз ударила по виниловой крыше кабриолета, и во все стороны полетели брызги. – И это должен быть ты, Анатоль. У тебя есть машина. Тебе есть где укрыться. Ты можешь сидеть в комфорте и читать газету.
– Нет. Это хуже. – Анатоль закинул ее сумку в багажник. – Внутри припаркованной машины – как в чистилище. Ты как будто в клетке заперт. Я бы лучше постоял под дождем.
– Ой, правда?
Фиби открыла пассажирскую дверь и проскользнула внутрь, положив газету на пол у своих ног и поставив цветы между колен. Она подумывала запереться изнутри, чтобы преподать Анатолю урок, но не смогла принудить себя к такой жестокости. Он захлопнул багажник и присоединился к ней в машине.
– Извини, – сказал Анатоль, залезая внутрь и стараясь перекричать дождь. – Но мне пришлось утром ехать в магазин. У меня закончилось практически все. Я пытался не зависать. – Он показал на пространство между их сиденьями. Оно все было завалено пакетами из магазина, и сквозь натянутый белый пластик виднелись продукты. – И вообще, я до сих пор скорблю.
– И какое отношение скорбь имеет к опозданиям?
– Ну. Это хороший вопрос. – Анатоль стал напряженно размышлять над ответом. – Это не именно скорбь. Это дела, Фиби. Они нескончаемы. Скорбь – это иголка в стоге дел. Нужно столько всего разобрать, столько вещей выкинуть. Этим я и занимался все утро. Вот почему я немножечко опоздал. – Анатоль кивнул на ближайшую лилию. – Хочешь, я их тоже закину к покупкам?
Он дернул ручной газ на себя.
Фиби отодвинула от него букет.
– Нет, не надо. Испортятся. Я везла их вертикально всю дорогу. Это как игра в школе, когда тебе дают пачку с мукой и заставляют делать вид, что это ребенок. – Фиби коснулась одного из лепестков и размазала дождевую каплю большим пальцем. – А они все плачут.
– Они похожи на тебя. – Анатоль достал из кармана ключи и завел двигатель. – Дома для них есть идеальная ваза. По размеру как раз подходит, чтобы утопить ребенка.
Фиби встряхнула цветы.
– Я привезла их для Гуса. Они отправятся к нему на могилу.
– Для Гуса? – Анатоль как будто разочаровался. – Но зачем? У него мало цветов было на похоронах?
– Да. Но они, наверное, уже завяли?
Анатоль пожал плечами.
– Не знаю. Я там не был.
– Это по пути, разве нет?
– Ты хочешь заехать сейчас?
– Ну да. А почему нет?
– Ну. Там дождь.
– Это займет всего минутку.
Но Анатоль покачал головой.
– Там еще даже надгробного камня нет. Вся могила – это просто горка грязи. Ты, конечно, можешь воткнуть цветы прямо в землю, чтобы они стояли вертикально. Но долго они так не проживут. Не при такой погоде.
– Это не имеет значения. Важен сам жест.
Двигатель все еще работал, но Анатоль снял руки с руля.
– Может, сходишь одна? Можешь дойти от дома сегодня днем.
– В дождь? А ты не хочешь пойти со мной? Я подумала, будет здорово сделать это вместе.
– Нет.
– Но почему нет?
– У меня день рождения, Фиби. Какой день рождения начинается с похода на кладбище?
– Твой день рождения завтра, Анатоль. Ты что, вообще ни разу туда не ходил?
– Нет. Не ходил. Это вгоняет меня в депрессию.
– Извини. Я не думала… – Фиби уставилась на ближайшую розу. Она была как мраморная. – Может, если мы пойдем вместе, будет не так плохо?
– Не понимаю, что это изменит. Я хочу двигаться дальше, Фиби. Он умер пять недель назад.
В одном из рукавов Фиби была маленькая дырочка. Она поковыряла ее пальцем и испугалась за шерсть.
– Ладно. Но я все равно расстроена, что не положу их на могилу. Я их столько сюда везла. Я как будто отвернулась от него.
Анатоль включил задний ход.
– Его здесь нет, Фиби. Он даже об этом не узнает.
– Неважно. Ты мне должен за то, что опоздал.
– А ты просто так не отстанешь, да? – Анатоль оглянулся через плечо и нажал на педаль. Низенький кабриолет начал сдавать назад. – Ладно, отвезу тебя. Но останусь в машине.
Майя первая приехала домой к Анатолю, в самом начале одиннадцатого, утром в субботу. Ее блестящий серебристый хетчбэк «Ниссан-Микра» вполз по гравийной дорожке и долго шарахался взад-вперед, пока она решала, где припарковаться. В итоге встала под нависающим участком живой изгороди – шел проливной дождь.
Дом выглядел огромным на фоне серого неба: бывший дом приходского священника георгианской эпохи, выстроенный из красного кирпича, в три этажа высотой и достаточно широкий, чтобы спереди помещался ряд из пяти окон в белых рамах, ниже – еще четыре окна более поздней эпохи, а на верхнем этаже – еще два эркерных окна. Шиферная крыша врезалась в небо, а потоки воды стекали из водосточных желобов и, словно оголенные провода, белели в окнах. Вся подъездная дорожка была в лужах грязи.
Майя выбралась из машины и натянула оранжевую вязаную шапку. На ней было бежевое полупальто поверх свободного серого платья и пара уггов. Она хмуро посмотрела на нависающие облака, вытянула руку и поймала капельки дождя в ладонь. Ее движения были неторопливыми, даже когда она мокла; единственной ее реакцией на непогоду была недовольная складка, пролегшая над бровью. Майя обошла машину и достала винтажный белый чемодан с кожаными ремнями на заклепках. Отнесла его к дому, поставила перед дверями и в процессе заметила ярко-желтую записку, застрявшую в медном почтовом ящике. Этот флюоресцентный фрагмент выглядел как современная деталь, по ошибке оставленная декораторами на площадке исторического фильма и разоблачающая подделку. Майя достала листочек из щели и уселась на чемодан.
«Уехал забирать Фиби, – прочла она. – Скоро вернусь. Анатоль. P. S. Дверь не заперта».
Майя надеялась на более пылкое послание, но теперь она по крайней мере поняла, почему на дорожке не стояло машин и почему дом выглядел как мертвый – или как минимум с похмелья.
– Ау? – позвала она.
Ответа не последовало.
Майя открыла переднюю дверь и втащила чемодан в коридор. Свернула направо и прошла на кухню. Это было длинное помещение с окнами по обе стороны и углублением для духовки в центре. Часть столешницы рядом с дверью выдавалась вперед, образуя что-то типа шведского стола или барной стойки. Майя подошла к ней, уперлась локтями и заглянула вглубь комнаты.
– Кто-нибудь дома? – тихо проговорила она, уже зная ответ.
Майя росла пятым и младшим ребенком в семье, так что для нее пустой дом был поводом для праздника. Она по-прежнему держала в руках желтую бумажку. Майя скатала ее в шарик и повернулась к высокому холодильнику с морозилкой, который стоял справа, в нескольких шагах от нее. Там оказалась пара приятных блюд, но ее ничего особо не соблазнило. Она запустила ноготь в сливочное масло и облизала его. Потом уложила шарик из кислотно-желтой бумаги среди картофелин в нижнем ящике, мгновенно создав произведение искусства. Но записка казалась какой-то потерянной в загруженном холодильнике, так что она снова взяла ее в кулак и ушла с кухни.
В доме Анатоля на втором этаже было пять гостевых спален. Майя вывалила содержимое своего чемодана на кровать в комнате, где обычно спала и которую, следовательно, считала своей. По чистому совпадению эта спальня была самой большой из всех и единственной со своей ванной. Среди одежды Майя отыскала компактный фотоаппарат. Он был серебристо-черный, с дюймовой линзой. Майя водрузила его на одну из подушек.
Над кроватью висела картина с отсечением головы Иоанна Крестителя; Майя повесила пальто на край рамы; потом вытащила пачку сигарет из одного кармана. У окна стоял маленький круглый столик, а под ним – два мягких стула. Майя выудила из горы пожитков черную туфлю на ремешке и поставила на стол. Желтый листок бумаги по-прежнему был у нее. Она развернула его, расправила большим пальцем, насколько могла, и слегка придавила к заднику туфли, соорудив неглубокую импровизированную пепельницу.
Курить в доме было строго запрещено – по крайней мере, раньше, когда Гус был жив, – но окна Майи выходили на подъездную дорожку, так что она бы увидела, если бы кто-то подъехал. Но пока снаружи не было никаких признаков движения. Стряхивая пепел с сигареты, Майя еще раз взглянула на записку. Анатоль писал, что поехал забирать Фиби со станции. Но Майя не встретила их по дороге сюда. Его винтажный кабриолет было сложно не заметить: обычно за ним всегда тянулось облако черного дыма. Так что либо он отправился за ней, когда Майя еще была далеко, а поезд Фиби опоздал, либо они поехали еще по каким-то делам после того, как он ее забрал, но Анатоль забыл упомянуть об этом в записке. В любом случае он мог вернуться еще нескоро.
Майя в нерешительности побарабанила пальцами по столу. Рассеянно пожевала конец сигареты. А потом взяла камеру с подушки и вышла из комнаты.
Спальня и ванная Гуса находились в мансарде. У Анатоля была аналогичная пара комнат в противоположной стороне этажа; в две эти половины вели разные лестницы, а также их разделяла пара резервуаров с водой.
Майя стояла в дверях и осматривала комнату Гуса. В прошедшие пять недель из нее вынесли практически все вещи. Большую часть мебели тоже убрали. Осталась лишь огромная двуспальная кровать с кованым каркасом под белым матрасом, ожидающим, когда его снимут. Пятнадцатидюймовая статуэтка Бибендума, маскота Мишлена, придерживала дверь. Она датировалась началом двадцатого века, но была в хорошем состоянии. Майя присела, вытащила сигарету изо рта и сфотографировала складчатую фигурку. Из-за вспышки его кожа приобрела текстуру меренги. Майя отодвинула фигурку и обнаружила склад мертвых насекомых за дверью. Она снова присела и сделала фотографию этой кучи. Очевидно, в комнате не убирались после того, как освободили; у плинтусов валялись толстые комья пыли. Наверное, все эти годы они спокойно дремали за шкафами и под столами. А теперь свободно скользили по лакированному полу.
Майя фотографировала все, что находила. Она прошла вдоль стены к краю кровати и обнаружила пятно от пролитой чашки чая, обрамляющее отчетливые очертания пропавшего прикроватного столика. Но под кроватью слой грязи был самый толстый. Ошметки пыли, прилипшие к ножкам кровати, выглядели как клоки шерсти, выдранные из шкуры животного; в промежутках между половицами валялись стриженые ногти. Постельное белье наверху украшала паутина из волос. Майя прошла в смежную ванную и выплюнула сигарету в унитаз. Спустила воду, вернулась и легла на пол рядом с кроватью. У нее возникло мерзкое желание забраться под нее – хотя бы ради удовольствия залезть потом в ванную и наблюдать, как вода смывает с ее тела всю собранную грязь. Она представила, как катышки мышиного дерьма слетают с ее волос, словно маленькие торпеды… Но удовлетворилась только фотографиями.
Майя перевернулась на бок и навела камеру. Затвор щелкнул, вспышка сработала, и в этот момент послышался тихий стук в дверь.
– Майя? – сказал Дин. – Что ты делаешь?
Три часа в машине показались Дину невыносимыми. Он преодолевал этот путь уже в пятый раз за столько же недель: в ночь смерти Гуса он отвез Анатоля из Лондона в Уилтшир и остался на весь вечер, чтобы Анатолю не пришлось ночевать в доме одному. На следующий день он вернулся в Лондон. А потом поехал к Анатолю на похороны. Но ни одна из этих поездок не была настолько паршивой, как эта, накануне дня рождения. Дороги были забиты, а дождь лил как из ведра; Дину пришлось вести машину, крепко вцепившись в руль, выпучив глаза и расставив локти, чтобы видеть машины перед собой.
Дин был нервным водителем даже в хорошую погоду, несмотря на свою работу в Агентстве транспорта; а под дождем он обливался потом. Ливень начался в тот же момент, когда он отправился в путь. Сначала это были лишь отдельные огромные капли, ленивыми вытянутыми нотами отскакивавшие от ветрового стекла через неравные промежутки времени, но когда Дин доехал до М25, шум уже не прекращался. На М13 стало еще хуже; хаос субботнего потока машин превратился в сплошное пенящееся бурление, еще и пронзительно сигналящее. Эдакая игра в паровозик, способная убить Дина мгновенно.
Он остановился на заправке недалеко от Флита, чтобы выпить чего-нибудь горячего и посидеть пару минут в тишине. Он взял с собой кофе в туалет, где длинный ряд писсуаров смотрел на шеренгу кабинок. Дин проигнорировал и те и другие и пошел прямо к раковинам. Он простоял у одной из них почти минуту, потихонечку, аккуратно отпивая по глоточку кофе, пока не почувствовал себя не в своей тарелке, – в конце концов, он тут был единственный со стаканом; чтобы чем-то себя занять, он снял с него крышку и вылил граммов двадцать-тридцать кофе в раковину. Коричневая жидкость закрутилась в фарфоровом спуске. Дин не торопясь водрузил крышку обратно.
Наконец он остался у раковин в одиночестве.
Быстрым движением он нащупал в кармане брюк ребристые бока трехфунтовых монеток, а потом повернулся к автомату с презервативами. Это был белый пластиковый ящик с налепленной сверху инструкцией. Дин сунул три монетки в автомат, потом тыкнул кнопку снизу. Сапфировая упаковка с тремя презервативами невесомо шлепнулась на поддон.
Дин взял ее и спрятал в ладони. В обычных обстоятельствах такого рода процедура не вызывала бы у него смущения – на самом деле ему даже нравилось легкое ощущение триумфа, – но все было иначе, когда это делалось из-за измены.
Ему казалось, что все на него смотрят.
Дин повернулся к зеркалу над раковиной. На нем был дорожный костюм – серые спортивные штаны, свободная джинсовая рубашка и самые практичные очки. Но карманам штанов он не доверял, так что все ценности, кроме мелочи, лежали в нагрудных карманах. В одном – ключи от машины и очки, в другом – бумажник и ключи от дома. Дин расстегнул один из карманов и пихнул презервативы в бумажник. Край пачки кольнул грудь. Он взял свой кофе и вышел из уборной.
С дальней стороны просторной парковки стояли ряды с таксофонами. Дин достал из кармана двадцатипятипенсовую монету и набрал жене Юли – сестре Фиби. Он единственный из шести друзей был женат.
– Алло? Юли? Это я, Дин.
Изначально Юли планировала уехать на праздники вместе с ним, но неделю назад решила, что у нее нет настроения. В глубине души Дин почувствовал облегчение.
– Ничего, – сказал он в трубку. – Просто захотел отдохнуть от дороги. Погода ужасная.
Огромная черная трубка заключала его голову в скобку; Дин как будто скрывался за ней. Вместе с объемным кофейным стаканчиком, который он держал почти у самого рта, они закрывали почти все его лицо.
– Ты ничего не пропустишь, Юли, обещаю. Как только произойдет что-то интересное, я уйду в другую комнату и позвоню тебе. Если кто-то скажет что-то смешное, я запишу. Если это буду я – пошлю телеграмму.
Дин вытер выступивший на бровях пот.
– Нет, я никому не скажу, – сказал он. – И Фиби не скажу. Я тоже тебя люблю.
Он повесил трубку и вернулся в машину.
Майя резко вдохнула, посмотрев в сторону двери: она была слишком вялой, чтобы испугаться, но удивилась. Дин дошел до конца лестницы и застыл на пороге комнаты, сунув руки в карманы. Майя безвольно уронила голову на пол.
– Дин. Откуда ты узнал, что я здесь?
– Я услышал туалет снизу. – Цистерны все еще заполнялись после того, как Майя смыла сигарету. – Звучит как умирающий лебедь.
– Я не слышала, как ты приехал.
– Нет? Ну я не особо старался шуметь.
Дин прошел в ванную и занялся унитазом. Трубы мгновенно перестали реветь, и из звуков остался только барабанящий дождь.
– Пахнет, будто кто-то курил.
Майя уставилась в потолок.
– Это не я.
Дин возник в дверях ванной.
– Что ты фотографируешь?
– Тень Гуса, – таинственно проговорила Майя. – Здесь повсюду его следы. Смотри. Тут на полу обрезки его ногтей. А часть этой пыли – наверняка его мертвая кожа.
– И с чего тебе вздумалось это фотографировать?
– Я хочу превратить его смерть в искусство. Таким образом я с ней мирюсь. – Майя вытянула истончившийся волос из угла матраса и подержала его между указательным и большим пальцами. – Эти предметы переживут нас всех.
Дина это не особо убедило.
– Пока кто-нибудь не пропылесосит, – сказал он.
– Так я фотографирую утрату, – заявила Майя. – Как еще ты запечатлеешь отсутствие?
– Извини, – сказал Дин, испугавшись, что предыдущий комментарий прозвучал слишком пренебрежительно. – Ты знаешь, я не особо разбираюсь в искусстве.
Майя подняла камеру и сделал снимок Дина: его озадаченное лицо, обрамленное дверным проемом.
– Я просто развиваю идею. Это часть моей работы, Дин.
– Звучит очень интересно.
Майя присела и равнодушно покивала головой.
– Ты знаешь, что произошло? Когда Гус умер? Знаешь подробности?
Этот вопрос заставил Дина выйти из ванной; он попытался непринужденно встать в углу комнаты, но вместо этого начал метаться между стен.
– Какие, например? – спросил он.
– Например, где это случилось?
– В ванной, – тупо ответил Дин. – Это случилось в ванной комнате, Майя.
Майя поднялась на ноги и стряхнула пыль с платья.
– Это я знаю. Но в ванной нет розеток.
– Он подключился сюда, – показал Дин на розетку у кровати. – И протянул удлинитель по полу до самой ванной. Радио стояло на стене.
Майя пересекла комнату.
– На какой стене?
Дин кивнул в дальний конец ванной.
– Вот на этой. Видимо, Гус просто не понимал, насколько это опасно. Не знаю, из-за деменции или по собственному легкомыслию. – Он показал на бежевый синтетический коврик с узором и робко улыбнулся Майе. – Надо было поставить радио сюда, да? Музыка на виниле всегда звучит лучше.
– Ванная – единственное, что здесь почистили, – разочарованно сказала Майя, но все равно ее сфотографировала. – А что случилось потом?
– Я знаю только то, что рассказал Анатоль. Оно почему-то упало. Может, Гус пытался подкрутить громкость пальцами ног. Как только оно оказалось в воде – все. Он не мог выбраться. Он уже превратился в желе.
Майя закусила губу.
– А было больно?
– Надеюсь, нет. – Дин нахмурился. – Но он точно запаниковал. Сердце не бьется нормально, когда через него проходит электричество. А иногда паника сильнее боли.
– А современная техника разве не предполагает какую-то страховку от таких случаев?
– Электричество всегда опасно. И сомневаюсь, что это была современная техника. Ты видела, какой хлам хранил Гус.
Майя показала рукой на пустую спальню.
– Сейчас вот не довелось.
Дин глянул через плечо.
– Анатоль активно этим занялся. Но ты же помнишь, как здесь было раньше? Даже его зубная щетка была антиквариатом. Уверен, из конского волоса. – Дин все еще был в дорожной одежде. Он поймал свое отражение в зеркале. В левом нагрудном кармане вырисовывались очертания презервативов. Он вздрогнул, поняв это, и развернулся, выходя из комнаты. – Мне надо переодеться. Скоро приедут остальные.
Майя пошла за ним.
– Так кто нашел тело?
– Каждую пятницу сюда приходит убираться женщина. – Дин понизил голос, когда они спускались по лестнице. – Она была здесь в тот день, когда это произошло.
– И никто не подумал, что она может быть причастна?
– Уборщица? У нее нет мотива.
– А у Анатоля есть алиби?
– Он был со мной. Это было не убийство, Майя. После дознания заключили, что это, вероятнее всего, несчастный случай. И полиция согласилась. Если это был не Анатоль и не уборщица, то кто еще?
Они остановились у лестницы напротив комнаты Майи. Она кинула камеру на кровать.
– Оскорблена, что никто не подумал на меня.
Дорогой BMW Марсина был на автоматической коробке передач, что на момент покупки казалось верхом роскоши; но вскоре он пристрастился водить с селектором вместо рычага. На его взгляд, все водители, повстречавшиеся ему этим утром, делали что-то не так. Но Марсин вообще в последнее время видел врагов во всех – с тех пор как получил письмо. Свободной рукой он нащупал мобильный телефон, отыскав его в горе хлама на пассажирском сиденье, и прислонил к рулю: маленький осколок инопланетных технологий с коротенькой антенной и жидкокристаллическим экраном.
Взгляд Марсина прыгал с дороги на экран, пока он жал на кнопки и искал номер Анатоля в памяти телефона. Через десять секунд Марсин услышал гудки. Каким-то чудесным образом он поймал сигнал – минимальный, но достаточный.
– Алло? – ответил голос. – Это Дин.
– Это я, – сказал Марсин.
– Марсин. Ты где?
– У черта на куличках. Я звоню с мобильного. Майя уже там?
– Да. Она тут. Пока что мы дома вдвоем. Анатоль уехал забрать Фиби. Ты хочешь поговорить с Майей?
– Не особо. Но сделай одолжение, спроси, есть ли у нее сигареты.
Повесив трубку, Марсин нажал на газ. Но от чужого отвратительного вождения он скрыться не мог, как бы быстро ни ехал.
На первый взгляд, полицейская машина казалась ненастоящей. Ее яркая расцветка и мигающие голубые огни выглядели чужеродными в тихой сельской местности в пасмурный день; зрелище позади только добавляло ирреальности всей сцене. Серебристая машина, разбитая всмятку, упиралась в основание ствола дуба. Ее металлическая крыша изогнулась пиками и скатами. Фиби нигде не видела водителя. Может, он уже едет в больницу или отошел, чтобы сделать телефонный звонок. Или, может, сидит на заднем сиденье полицейской машины. Сложно было сказать. Букет цветов закрывал ей обзор.
Была суббота, одиннадцать двадцать утра. Анатоль сменил полосу и объехал аварию, постучав большим пальцем по шкале индикатора.
– Повезло же, – сказал он. – Наверное, дорогу через минуту перекроют.
– Надеюсь, никто не пострадал, – сказала Фиби.
– Им, конечно, повезло меньше. Но незнакомцы не в счет, правда?
Фиби вздохнула, но ничего не сказала; она чувствовала, что ее провоцируют. Они свернули на однополосную дорогу, ведущую в деревню Норт Хэтч, где был похоронен отец Анатоля. Проселок зарос боярышником, и его нависающие пышные цветы бились о стекла автомобиля, пока тот продирался сквозь них. Фиби представила, как вытягивает руку за окно, спасает упавшие цветы и добавляет в свой букет; ей было жалко, что они пропадают. Но шел дождь, и нежные лепестки на стекле вскоре расплющивали дворники.
– Нужно приезжать в Уилтшир чаще, – сказала она. – Даже когда вокруг серость, здесь все равно зелено. А по ночам видно звезды.
– Здесь красиво, – согласился Анатоль. – Но придется тебе поторопиться. Скоро меня здесь не будет.
– Ты о чем?
– Я должен переехать, Фиби. Об этом я и пытался тебе сказать, когда объяснял опоздание. Скорбь приносит перемены, хочешь ты этого или нет. Половину стоимости дома отца съедает налог на наследство. Я не могу себе его позволить, так что придется продавать. Акулы уже кружат. У меня есть примерно год.
– А ты не можешь взять кредит или что-то в этом духе?
– Без постоянного дохода – нет.
Машина вильнула, вписываясь в поворот. Фиби схватилась за ручку двери.
– Мне жаль, – сказала она. – Но я сомневалась, захочешь ли ты оставаться в таком большом доме один.
– Я бы хотел, – ответил Анатоль, – но смерть – это дорого. А наследство – миф.
– И что ты будешь делать? Останешься здесь, в Уилтшире?
– Если смогу найти что-нибудь поблизости. Я бы хотел продолжить бизнес отца. Это не то чтобы работа – целыми днями пялиться на антиквариат. И я больше ничего не умею.
Фиби взглянула на свои ногти: они были как зеркала. В ее глаза отразились пять лучиков света.
– А что, если мне сюда переехать? Мы могли бы работать вместе.
– Продавать антиквариат?
– Почему нет? После тридцати мне захотелось перемен. – Фиби боялась, что следующие несколько лет ей придется молча наблюдать, как ее социальная жизнь превращается в тыкву, а все друзья женятся и уезжают из столицы, оставляя ее наедине с котом, который сейчас был под присмотром соседки, и не особо любимой работой. – Я не то чтобы всегда хотела быть учительницей. Прежде всего мне хочется уехать из Лондона. Мне до смерти надоело проводить два часа в день под землей.
– Так почему ты этого не делаешь?
– Потому что одной тяжело.
Анатоль покачал головой.
– Я не пойму, ты серьезно или нет, Фиби. Ты же не хочешь, чтобы мы правда были вместе? Я не очень дисциплинированный, ты же знаешь. Я тебя с ума сведу.
– Я не знаю. Наверное, нет. – Желая сменить тему, Фиби открыла бардачок и достала пачку ирисок. – Но я не знаю, чего хочу. Просто где-нибудь осесть.
– Ты даже не водишь.
– Нет. Я знаю. Забудь о том, что я сказала. В последнее время мне в голову лезут всякие дикие мысли. Хочешь ириску?
Пачка была наполовину забита пустыми обертками. Фиби по очереди их вытащила и скатала в кулаке в шарик.
Анатоль протянул руку.
– Развернешь мне?
Фиби отодвинула букет, так что он уперся в окно рядом с ней.
– Анатоль, – сказала она. – Тут пистолет.
Фиби смотрела на миниатюрный серебряный револьвер, лежащий в бардачке на том месте, где полминуты назад была упаковка ирисок. Она взяла его и опустила в протянутую ладонь Анатоля. Ствол едва достигал дюйма длиной, а рукоятка была как огрызок. На вид пистолету было лет сто.
– Он заряжен? – спросила Фиби.
– Надеюсь, что нет. – Анатоль аккуратно положил пистолет Фиби на бедро и снова взялся за руль. – Я забыл, что он там. Он принадлежал Гусу, я к нему никакого отношения не имею. Нашел у него в вещах.
– Но это ведь незаконно – такое хранить? Нет?
– Я не знаю. Мне так не кажется. Но ты, наверное, больше в этом понимаешь, Фиби. Ты же читаешь новости. Я только просматриваю заголовки.
– Это же огнестрельное оружие? – Фиби накрыла револьвер рукой. – Я не особо много знаю об оружии, но этот наверняка может стрелять. То есть Гус планировал избавиться от него в прошлом году?
– Да, технически это огнестрельное оружие. Но есть исключения для антиквариата – надо проверить. В противном случае все музеи пустовали бы. Это Уэмбли. Бульдог. Сделан в Бирмингеме. Американского президента убили из похожего пистолета. Это не вселяет в тебя гордость за то, что ты британка? – Анатоль улыбнулся и показал на бардачок. – Вот пули хранить незаконно. Не знаю, что с ними делать.
Фиби выглянула из-за цветов, которые продолжала держать в руках. В самой глубине бардачка лежала маленькая картонная коробочка с напечатанным изображением пуль. Рисунок был повернут к ней, а пули внутри – скорее всего, направлены ей в грудь. Фиби задумалась, не может ли тепло двигателя их воспламенить.
– А они все еще рабочие? – спросила она, елозя букетом по груди.
– Не знаю. Я планировал поехать в какое-нибудь тихое место и расстрелять их в небо, просто чтобы избавиться. Только их в коробке штук тридцать. Такая долгая стрельба может привлечь внимание. Но я не думаю, что кто-нибудь будет против, если я постреляю в лесу двумя-тремя за раз.
– Зависит от того, во что попадешь, – сказала Фиби. Она положила пистолет обратно в бардачок и осторожно его прикрыла. – Ты никогда не видел «Бэмби»?
– Нет, Фиби. Это детский фильм.
– А ты никогда не был ребенком? Ты какой-то Питер Пэн наоборот.
– Его я тоже не видел.
Это произошло незадолго до того, как они подъехали к деревеньке Норт Хэтч, меньше чем в миле от дома Анатоля, где крутые подъездные дорожки поднимались к домам, скрытым за деревьями и изгородями. Только обветшалая церковь производила какое-то впечатление. Ее было видно за несколько миль; скелеты прошлогодних листьев цвета сепии облепили ее остроконечную крышу. Анатоль припарковался через дорогу, у второй точки притяжения в деревне – маленького магазинчика, который уже скоро закрывался. В его окнах виднелись темные банки с джемом из терна. Фиби заглянула за них и увидела журналы и молоко, а также цветастую стойку с сигаретами и подставку с местными открытками.
Анатоль выключил двигатель, и Фиби вопросительно на него посмотрела.
– Ты же помнишь, где это? – спросил он.
Барабанящий дождь наполнил повисшую тишину. Фиби молча показала на полуразрушенный церковный погост. Участок поднимался вверх по холму, так что большую часть кладбища было видно с дороги. Тут не было экстравагантных могил или статуй, только скромные надгробные камни; каждый венчал историю, подошедшую к концу, заколоченную в сосновую древесину и зарытую в землю. Если взглянуть в правильном свете, то кладбище похоже на библиотеку.
– Просто иди через ворота, – сказал Анатоль.
– Ты серьезно останешься в машине?
– Там дождь, Фиби. Я не хочу мокнуть.
– Анатоль. Я хочу возложить цветы на могилу твоего отца. – Маленькая дырочка в рукаве у Фиби разрослась до такого размера, что она могла засунуть туда палец. – Я знаю, что у тебя с ним были сложные отношения, знаю, что ты тяжело переживал его болезнь, но он твой отец. А ты погоревал всего раз. Ты даже издалека не хочешь посмотреть?
– Мой организм всегда очень плохо реагирует на холод и сырость, ты это знаешь. Я в этом смысле как ребенок.
– Ты хочешь, чтобы я пошла к нему одна?
– Это была твоя идея, разве нет?
– Ладно. Может, ты хочешь, чтобы я что-нибудь ему сказала?
Анатоль покачал головой.
– Я уже сказал тебе, его тут нет. Ты будешь разговаривать сама с собой. Я уже достаточно насмотрелся на такое с Гусом, когда у него начала ехать крыша. Это было неприятно. Иногда мне кажется, что мертвым он стал лучше.
– Если его тут нет, тогда я не понимаю, почему ты не можешь пойти со мной. Я думала, припаркованная машина похожа на чистилище.
– Так и есть. Я открою окно.
Когда через несколько минут Фиби вернулась к машине Анатоля и открыла пассажирскую дверь, она обнаружила, что ее место заняли ириски. Она взяла пачку и кинула ее Анатолю на колени.
– Я все, – сказала она, плюхаясь в кресло.
Анатоль сидел с открытой дверью, вывалив длинные ноги на тротуар. Его лодыжки начинали мокнуть.
– Ты смогла ее найти? Даже без надгробного камня?
– Да. – Фиби вытерла руки о влажные бедра. – Это до сих пор самая свежая могила. Последняя в дальнем ряду.
– Наверное, сейчас низкий сезон для смерти. Думаю, на праздники это хорошо. – Анатоль усмехнулся и протянул руку. В его ладони лежали маленькие пули. – Я тут подумал, а почему бы нам не съездить куда-нибудь и не пострелять в воздух, как я говорил? Извести несколько штучек?
– А остальные уже не должны быть дома?
– Они могут подождать. Я оставил дверь открытой.
Фиби покачала головой.
– Мы только что проехали полицейскую машину.
– Я знаю одно уединенное место. Небольшой частный лесок. Мы пробудем там совсем недолго, так что полиция не успеет нас обнаружить.
– А что, если обнаружит? Я учительница, Анатоль! Я не имею права совершать ничего незаконного!
– По две пули каждый, Фиби.
Фиби никогда не видела пули так близко; ей они показались похожими на зародыши грибов или примитивные шахматные фигурки. Она взяла одну и внимательно рассмотрела.
– Не хочу, Анатоль, – твердо сказала она. – Тебе нужно убрать этот пистолет подальше, пока никто не пострадал. Будь это книга, то на нем бы история и закончилась – теперь, когда ты мне его показал. Ружье в первом акте обязательно должно выстрелить в третьем.
Анатоль снова усмехнулся.
– Значит, нам повезло, что это реальность, да?
Но ответ на вопрос Яники был отрицательным.
Она не убила Анатоля.
Он резко вздохнул и оторвал голову от руля. Наполовину натянутый ремень затормозил его тело ровно настолько, чтобы спасти жизнь.
– Анатоль? – Яника отдернула руку от его спины, будто обожглась. Она понимала, что сейчас ее шанс убежать. Но на секунду остановилась, скованная виной. – Ты сильно ранен?
Анатоль повернулся к ней, с трудом держа глаза открытыми. Его нос был разбит. Губы рассечены. По его подбородку стекала борода из крови. Каштан склонился над поломанной машиной, отбрасывая на них тень.
– Зачем ты это сделала? – Голос Анатоля был тихий, едва слышный за захлебывающимся двигателем. – У меня же день рождения.
– Твой день рождения был вчера. И ты убийца, Анатоль. У меня не было выбора. Ты вез меня куда-то в непонятное место. Против моей воли.
– Но я не хотел сделать ничего плохого.
– Но зачем тогда лес?
Анатоль говорил, пуская кровавые пузыри.
– Не чтобы убить тебя, Яника. Чтобы признаться.
Яника повернулась к нему спиной. Она смотрела, как медленно меняется небо: облака в облаках в облаках в облаках. Вдалеке завис воздушный шар. Она сделала сознательное усилие, чтобы успокоить дыхание.
– Значит, это правда? Ты убийца?
Анатоль достал антикварный револьвер из узкого отделения в двери. Он держал его здоровой правой рукой и направлял Янике в затылок. Она его не видела.
– Да. Это правда.
Анатоль нажал на спусковой крючок. Последовал короткий, кровавый взрыв. А потом тело Яники со стуком упало.
НАЙДЕННАЯ ЗАПИСКА, ПОРВАННАЯ НА НЕСКОЛЬКО ЧАСТЕЙ
Дорогие друзья,
Я не убийца. Я хочу для всех это прояснить.
Вы не должны верить всему, что вам говорят.
Дин приехал в этот дом с надеждой; покинет он его в ужасе, в ночь на понедельник.
– Я понимаю, что сегодня твой день рождения, – сказал он. – Но это ничего не меняет, Анатоль. – Дин посмотрел на свою руку. Она свернулась, как моллюск, у него на коленях. Он наблюдал, как она превращается в кулак. Неубедительный кулак – скорее похожий на вопросительный знак, чем на полноценную точку. А потом рука начала дергать за ниточку его брюк. Поймав себя на этом, Дин скрестил руки. – Я больше не собираюсь врать.
– Я не прошу тебя врать, – угрюмо сказал Анатоль. – Я просто не хочу обсуждать это сейчас. Не на свой день рождения. Мне сегодня тридцать, Дин.
Десять минут назад начался дождь. Двое мужчин сидели в приземистом кабриолете Анатоля, припаркованном в лесу; двигатель был отключен, а двери широко открыты. От почвы под их ногами поднимался запах сырости; зачинающийся дождь капал на тыльную сторону ладони Дина, пока она сжималась и разжималась.
– Я знаю, – сказал Дин. – Я не прошу тебя это обсуждать. Тут нечего обсуждать.
– Тогда почему мы говорим об этом?
– Потому что я хочу, чтобы ты согласился со мной. Здесь нечего обсуждать. Я не буду помогать тебе скрыть убийство.
Анатоль проверил часы: одиннадцать пятьдесят четыре.
– Всего шесть минут, Дин. До полуночи осталось триста шестьдесят секунд. Тогда уже будет не мой день рождения. И мы сможем поговорить.
– Что ты скажешь через шесть минут, чего не можешь сказать сейчас?
– Узнаешь через шесть минут.
Полная луна пробивалась сквозь облака. Дождь рисовал пунктирные линии на ее пятнистой поверхности. Дин захлопнул за собой дверь.
– Рано или поздно тебе придется столкнуться с последствиями своих поступков.
Анатоль усмехнулся; на секунду его лицо показалось таким же огромным, как луна.
– Теперь моя жизнь – одни сплошные последствия, Дин. Они загнали меня в угол. Я как будто проигрываю партию в шахматы. Этот пошел вбок. А этот перепрыгнул. Последствия – как капли дождя. А я стою на улице в грозу.
Анатоль подставил руку дождю, чтобы проиллюстрировать свою мысль. Вода стекала по его запястью и капала на землю.
– Я хочу поменяться местами, – сказал он.
Дин растерялся.
– Зачем?
– Потому что я больше тебя. И на пассажирском месте больше пространства для ног. Там не мешается руль.
– Почему ты так несерьезно к этому относишься? – Дин смотрел прямо перед собой, наблюдая, как дождь чертит созвездия на ветровом стекле. – Ты, наверное, думаешь, что я этого не сделаю, да? Но это просто телефонный звонок.
– Осталось четыре минуты. Потом мы можем поговорить.
Адреналин всегда подводил Дина. Он цеплялся за ручку двери, едва заметно трясся и уже ощущал головокружение.
– Ты знаешь, что я подставлю себя, если скажу правду сейчас. Но должен же быть какой-то льготный период, да? Месяц или два, в течение которых я могу заявить, что просто растерялся. Был слишком ошеломлен. Шокирован.
– Почему бы тебе не пересесть? – сказал Анатоль. – Я сяду в пассажирское кресло. А потом могу закрыть дверь. – Дождь становился сильнее и хлестал косыми ударами. Колено, бедро и предплечье Анатоля уже намокли. – Тебе не холодно с открытой дверью?
Дину почти всегда было холодно. Он смотрел, как дождь разукрашивает окно перед ним.
– Мы промокнем, пока будем меняться местами.
– Нет. Смотри. Я могу перебежать, а ты просто перелезешь.
Не дожидаясь ответа Дина, Анатоль выпрыгнул в шелестящую ночь. Дин услышал, как его ботинки ударились о землю, а потом проследил за его мелькнувшим перед лобовым стеклом силуэтом.
Дверь слева от Дина внезапно распахнулась. Он поднял глаза. Торс Анатоля оказался на уровне его головы.
– Ты вообще слушал, что я говорил?
– Ну же, Дин. Двигайся. Я уже промок.
Дин вздохнул, перебираясь на водительское место.
– Странно здесь сидеть не пристегнувшись. – Он затянул ремень и пихнул руки в карманы, чтобы не завести машину по привычке. – А еще я превысил норму. Я выпил три бокала шампанского.
Рессоры прогнулись, когда Анатоль сел в пассажирское кресло. Он захлопнул дверь и открыл бардачок.
– Всего две минуты, – сказал он. – Хочешь ириску?
– Почему бы нам не вернуться в дом? – Отсчет до полуночи нервировал Дина; сидеть на водительском месте ему тоже было не по душе. – Я уже сказал все, что хотел.
Анатоль расстегнул наручные часы и положил на приборную панель. В сочетании с открытым бардачком получился циклоп с отвисшей челюстью. Он наклонился вперед и взглянул на ход часов.
– Какая стрелка окажется на двенадцати первая? Когда наступит полночь?
– Ты о чем?
– Какая стрелка на часах придет первой?
– Зависит от часов. – В глубине души Дин был рад смене темы; он выпрямился в кресле. – Теоретически они должны показать двенадцать одновременно, да? Но, наверное, чтобы знать точно, понадобится камера, как Мейбриджу[2] с его конями.
– Одновременно?
– В двенадцать часов, если быть конкретнее.
Следующие тридцать секунд прошли в тишине.
– Уже больше не мой день рождения, – сказал Анатоль. – Теперь можем поговорить.
– Уже двенадцать? – воскликнул Дин. – И какая стрелка пришла первой?
Анатоль достал из бардачка маленький пестрый револьвер размером примерно с пятифунтовую купюру.
– Не знаю, – сказал он. – Я не следил.
Дин заметил блеснувшее серебро у Анатоля в руках; оно было почти такого же оттенка, что и луна. Он растерянно улыбнулся.
– У тебя тут много оборотней водится, да?
Анатоль показал ему пистолет.
– Он антикварный.
– Не делай того, о чем потом пожалеешь, – сказал Дин.
В темноте прокричала сова. Анатоль приставил пистолет к голове Дина.
– Я не дам тебе отправить меня в тюрьму.
Он нажал на курок. Зажглась ослепительная вспышка. Старомодный выстрел прогремел на всю машину. Размозженная голова Дина упала на дверь. В центре окна появилась красная звездочка. Его тело медленно свернулось в вопросительный знак.
– Не спрашивай, – сказал Анатоль. – Ты знаешь почему.
И Дин умер с руками в карманах, чуть сжатыми, словно запятые.
– Это, наверное, сон, – сказал Анатоль, входя в гостиную с четырьмя скупыми коктейлями на серебряном подносе. Каждый представлял собой черный перевернутый треугольник с тонким слоем бледной пены. В камине горел огонь; его отблески оранжевыми иглами отражались в бокалах. – Или откуда взяться огромному золотому подарку на кофейном столике?
Посреди комнаты возвышалась гигантская коробка в блестящей бумаге. Она была в метр длиной, с квадратным основанием примерно сорок на сорок сантиметров. Анатоль поставил поднос рядом с ней.
– Мы кое-что для тебя приготовили, – сказала Фиби. – Только оно маленькое.
– Размером примерно с почтовый ящик.
– Она огромная, – сказал Анатоль. – Что внутри?
– Открывай, – сказала Фиби.
Была суббота, едва минул полдень. Приезда Марсина и Яники еще ждали. Майя, Дин и Анатоль сидели в гостиной и смотрели, как вьется и пылает огонь. Анатоль раздал коктейли и последний взял сам. Дин озвучил шутку, которую все слышали от него уже очень много раз.
– У нас на всех пинта стаута, Анатоль?
– Времена тяжелые, Дин. Но не настолько. – Анатоль уселся в гранитно-серое кресло у камина и закинул ногу на подлокотник. Он был похож на паука, вылезающего из наперстка. – Это эспрессо-мартини. Надеюсь, получилось не слишком крепко.
– Ты не хочешь открыть свой подарок? – спросила Фиби.
Анатоль покрутил бокал в руке. Жидкость выглядела как чернила со сливками.
– Мне не нравится получать подарки. Ты же знаешь, Фиби. Я каждый год прошу вас не утруждаться.
– Да. Но мы решили, что в этот раз сделаем исключение ради особого случая. Тебе же тридцать.
– Тебе тоже было тридцать, – сказал Анатоль. – Я тебе ничего не подарил.
– Я в курсе, – сказала Фиби, хмурясь. – Открытка бы не помешала. Но это не просто твое тридцатилетие, Анатоль. Это твой золотой день рождения.
– Золотой? А это разве не когда исполняется пятьдесят?
– Нет. Ты сейчас говоришь о годовщинах свадьбы. А это – когда твой возраст равен числу твоего рождения. У тебя день рождения тридцатого мая, и в этом году тебе тридцать. Такое случается только раз в жизни.
– И у большинства – в детстве, – подхватил Дин.
– Звучит так, будто вы это выдумали, – сказал Анатоль.
– Не я, – сказал Дин, невинно пожимая плечами и отпивая свой коктейль; он переоделся из дорожного костюма двадцать минут назад и спрятал презервативы в ящике вместе с носками. – Я не слышал о таком, пока Фиби не сказала.
– Такое существует на самом деле, – сказала Фиби. – Да это и неважно. Мне нравится покупать подарки. Это повод что-нибудь для тебя сделать. Не хочешь открыть?
Анатоль поставил свой напиток и потянулся к коробке.
– От подарков мне неловко, Фиби. Гус никогда мне их не дарил. Подарки были одной из тех странных вещей, которые делали другие семьи, типа ужинов перед телевизором или походов в церковь. Гус просто давал мне деньги. – Анатоль наклонил коробку к обжигающему свету камина в поисках пожелания, которое могло прятаться на бумаге. – Это от вас троих?
– Да, – сказала Фиби, не смущенная отсутствием энтузиазма Анатоля. – Марсин работал допоздна, когда мы ходили его покупать. А Яника, очевидно, была за границей.
– Лучше тебе его открыть, пока они не приехали, – заметил Дин. – Так будет менее неловко. Это и от Юли тоже.
Марсин должен был подъехать с минуты на минуту. Янику ждали завтра днем.
– Мой вклад не особо большой, – сказала Майя. – Я просто встретилась с Дином и Фиби в винном баре и сходила вместе с ними. Но они выбрали хороший подарок.
– Ну на самом деле это идея Фиби, – сказал Дин. – Если судить по справедливости.
– Давайте не будем никого судить, – сказала Фиби. – Он его еще даже не открыл. Ему может не понравиться. У меня все еще остался чек.
– Но главное – внимание! – сказал Дин.
Майя лежала на диване с того самого момента, как спустилась из комнаты Гуса в мансарде. Она протянула голую ногу и ободряюще положила ее на предплечье Фиби; та дернулась от этого жеста.
– Честно, – сказала Майя. – Ты превзошла саму себя.
Анатоль поднял подарок и хмуро на него посмотрел.
– Меня беспокоит вся эта паутина обязательств. Каждый подарок влечет за собой какой-то долг, вам не кажется? Что мне теперь делать? Дарить вам подарки, равные по стоимости? Или разделить цену на три? Сколько вы потратили?
– Никаких обязательств, Анатоль. – Фиби допила коктейль и подчеркнуто громко поставила бокал на стол, обозначая конец разговора. – Тебе не нужно дарить нам ничего в ответ. Просто открой его. Пока не приехал Марсин. Хочу посмотреть на твою реакцию.
Анатоль покачал головой от ее наивности.
– Отрицание существования паутины делает ловушку еще опаснее, Фиби. Ты мне что-то даешь, а значит, ожидаешь, что я дам тебе что-то в ответ. Я знаю достаточно, чтобы понимать, как это работает. В итоге мы все почувствуем себя немного хуже, чем если бы просто потратили деньги на себя. Я этого не понимаю, но не из-за недостатка знаний.
– Ты много тратишь на еду и напитки, когда мы сюда приезжаем, Анатоль. Поэтому мы и захотели тебе что-нибудь приготовить. Просто чтобы отблагодарить. Ты нам ничего не должен. В любом случае тебе придется его открыть. Я не собираюсь благосклонно принимать твою неблагодарность.
Рука Анатоля совершила долгое путешествие до подбородка; он стукнул костяшкой о передние зубы.
– Я на самом деле не очень много трачу, Фиби. Но, если подумать, есть одна вещь, которую вы можете для меня сделать. Вместо того чтобы вручать подарок.
– Мы уже вручили тебе подарок, – возразила Фиби. – Ты держишь его в руках.
– В дополнение к этому, я имею в виду.
– Подарок Шредингера, – произнес Дин. – Если его не открыть, существует ли он?
– Что ты от нас хочешь? – спросила Майя.
Анатоль поставил коробку на пол.
– Одно крошечное, простое одолжение, Майя. Я хочу снова сыграть в «Мотив. Метод. Смерть».
«Мотив. Метод. Смерть» была простой настольной игрой, которую Анатоль изобрел два года назад. Игра предназначалась для трех и более игроков и подходила всем с достаточно мрачным чувством юмора; каждый из участников должен был представить себе смерть другого и описать в форме рассказа или зарисовки.
Анатоль записал следующие правила:
Перед началом игры всем участникам необходимо раздать заранее подготовленные бумажки одинакового размера. Каждому игроку выдается ровно две бумажки. Игроки должны написать свое имя на каждой, сложить вдвое и положить в две разные емкости. В одной емкости будут жертвы, в другой – убийцы. В каждой емкости должна быть бумажка с каждым именем, но только одна.
В начале игры участники вытягивают случайное имя из каждой емкости, тем самым выбирая
Цель игры проста. Каждый игрок должен написать короткую сценку или рассказ, как выбранный преступник убивает выбранную жертву. Обстоятельства убийства остаются на усмотрение автора, но весьма желательно, чтобы истории были в равной степени правдоподобными, жестокими и увлекательными. Записанные истории должны быть перемешаны и прочитаны назначенным
Когда все очки подсчитаны,
На этом игра заканчивается.
– Мы купили тебе телескоп, Анатоль, – ткнула Фиби в нераспакованный подарок. – Грех жить в таком прекрасном месте и не иметь телескопа, особенно когда в Лондоне небо по ночам оранжевое. Но, очевидно, наш эксперимент не удался. Тебе он нужен или нет?
Анатоль умел изобразить такую застенчивую, самоуничижительную улыбку, что она своим появлением была способна стереть целые абзацы предыдущей беседы. Он улыбнулся Фиби, а потом и Дину с Майей.
– Это очень мило с твоей стороны, Фиби. С вашей стороны. Теперь я могу проводить свои собственные провальные эксперименты. Но что насчет игры? Вы согласны?
– Да, – сказала Фиби, сложив руки на груди. Ее одежда еще была влажной после кладбища. – Я бы лучше написала про что-нибудь приятное. Но сегодня твой день рождения. И мы проведем его так, как хочется тебе.
– Но Анатоль, – возразил Дин, – ты разве не помнишь, как было в прошлый раз, когда мы решили сыграть? Мы до двух ночи дописывали эти рассказы. Это заняло целую вечность! Потом тебе пришлось их читать до рассвета. А потом все начали ругаться. Мы легли спать только в половину пятого!
– Да, – сказал Анатоль. – Я все помню. Но мы поздно начали. Уже был вечер. И мы выпили. В этот раз мы можем сыграть правильно – так, как изначально и задумывалось. Можем начать сразу, как приедет Марсин.
– И проведем все выходные за написанием рассказов?
– Это займет у нас большую часть сегодняшнего дня. И то – может быть. Но сегодня мой день рождения, Дин. И погода паршивая. Как нам еще убить время?
– Анатоль, – Фиби подалась вперед, – тебе не кажется, что конкретно эта игра чересчур уж мрачная? Особенно сейчас, спустя месяц после смерти твоего отца?
– Именно поэтому я и хочу в нее сыграть, Фиби. Мне кажется, это может произвести терапевтическое воздействие.
– Терапевтическое?
– Да.
– И каким образом?
– А не ради этого люди смотрят страшные фильмы? И читают страшные книги? Так самые ужасные вещи становятся знакомыми и понятными. Даже привычными и скучными. В итоге все плохое кажется не таким уж плохим. Разве не для этого люди смотрят новости?
– Не совсем, – ответила Фиби.
Анатоль поднялся и подошел к окну с коктейлем в руках. Дневной свет проникал сквозь неглубокий стакан для мартини, преображая жидкость внутри из смолисто-черной в золотисто-коричневую.
– Когда кто-нибудь умирает, люди любят вспоминать, что жизнь коротка. На похоронах отца я слышал эту фразу, наверное, тысячу раз. Но реальный урок его смерти заключается в другом. Жизнь – это стекло. Она хрупкая. Гуса убила кассетная магнитола. Разве это не нелепо? Но правда в том, что в любой момент тебя может убить практически что угодно. Нужно учиться принимать смерть такой, какая она есть – как нечто естественное и нормальное. Знакомое и скучное. Только так можно сделать подобные трагедии менее невыносимыми. Животные, в конце концов, пожирают друг друга заживо.
– У меня точно будет что-то скучное, – сказал Дин. – Ты же знаешь, я не очень силен в подобных штуках. Я инженер, Анатоль. Откуда я знаю, как писать рассказы?
– Это неважно, Дин. Из убийства всегда получается интересная история. В нем самом всегда заключены и начало, и середина, и конец. Мотив, метод и смерть. Вот почему эта игра так отлично работает. И однажды обязательно сделает меня богачом. – Анатоль повернулся к Майе. – А что насчет тебя? Ты будешь играть?
Когда Анатоль поднялся, Майя сразу закинула ноги на его освободившееся кресло. Теперь они лежали на нем, как пара наглых котов, заявивших свои права на чужое пространство.
– Я уже начала, – кивнула Майя.
Черный BMW Марсина проскользнул в дыру между кустами боярышника и остановился на подъездной дорожке дома Анатоля. Миновал субботний полдень. Сквозь окошки, которые рисовали на ветровом стекле дворники, дом предстал перед ним как две арки мокрого красного кирпича; все остальное было размыто каплями. Внизу одной из арок возникло лицо Майи. Она выглядывала в окно. Передняя дверь открылась, и Майя вышла на крыльцо с полупустым бокалом для мартини и пачкой сигарет в руках. Она присела, задрала графитово-серое платье до колен, чтобы не промочить под дождем, прислонилась спиной к двери и начала курить. Легкие деревянные стропила над ее головой складывались во что-то типа козырька.
Марсин припарковался и взял черный рюкзак с заднего сиденья. На нем был бордовый кашемировый свитер поверх черной рубашки, черные брюки и пара черных парусиновых ботинок. Он вылез из машины и поспешил к дому, петляя между лужами на подъездной дорожке.
– Двинься, – сказал он Майе, но не особо убедительно.
Майя взяла пачку сигарет и протянула ему, открыв кончиком большого пальца. Лаймовая зажигалка была впихнута внутрь. Марсин скрестил руки, сунув пальцы под мышки, и покачал головой.
– Нет, – проворчал он.
– Но Дин мне сказал, что ты хотел?
– Потом, – сказал Марсин. – Я пытаюсь дотянуть до сорока восьми часов. Это будет завтра в девять часов утра.
Марсин пристроился под козырьком рядом с Майей, стараясь не вдыхать ее дым. Казалось, бросить было бы проще, заключайся весь труд в том, чтобы сказать нет чему-то. Не требовалось бы никаких усилий, если бы ход времени представлялся чередой отказов от сигарет: от одной в каждую секунду, в каждую миллисекунду. Но такое позитивное мышление представляло собой не более чем строительные леса: по ним можно довольно высоко забраться, но жить в них еще нельзя.
– Тогда зачем я ее курю? – Майя посмотрела на окурок с таким выражением, как будто он только что возник у нее в руках. По ее животу посыпалась струйка пепла. – Я думала, ты ко мне присоединишься.
– Тогда почему ты не подождала?
– Стало невтерпеж. А почему ты вообще бросаешь?
– У меня начали выпадать волосы.
Четыре недели назад, когда Марсин стоял в ванной и держал одно зеркало напротив другого в поиске воспалившегося прыща на затылке, он впервые заметил, что копна его волос начала редеть. В холодном свете ванной это был несомненно. Он даже увидел прыщ, который искал, – скромный бугорок, готовый взорваться, – выступающий из пушка его тонких волос. Такого зрелища Марсин увидеть никак не ожидал: облысение и акне заключали союз. Его юность и старость сговорились против него.
– Я всегда считал, что старение будет постепенным процессом, – продолжил он. – Но это больше похоже на серию прыжков вниз, прямо в могилу. Как только ты перестаешь расти, ты начинаешь умирать.
– По мне, так с твоими волосами все нормально.
– Это сзади. Надо встать.
– А. Ты о своей залысине? Ну, это уже не новость.
– Для меня новость. У меня нет глаз на затылке.
– Только веко, – сказала Майя. – Но ты стареешь, Марсин. Мы все стареем. И отказ от курения делу не поможет.
– Поможет! – возразил Марсин. – Стресс и курение вызывают преждевременное старение. Стресс у меня вызывает работа, но с нее я уйти не могу. Пока что. Надо накопить достаточно денег, чтобы отправиться на пенсию. Повезет, если я успею сделать это к тридцати пяти. Отказ от курения поможет мне дожить до этого времени. – Марсин оглянулся на свою дорогую машину. Она была повернута к нему, как осуждающий перст. – Если только кто-то мне все не испортит.
– Что ты имеешь в виду?
– Неважно.
Майя докурила сигарету и бросила окурок на гравий.
– Не хочешь насладиться жизнью, пока молод?
– Мне ничего не приносит наслаждения, – угрюмо проговорил Марсин, – кроме физического комфорта и нытья. Ты же знаешь, Майя. А мне надоело и то и другое.
Майя взяла свой наполовину выпитый коктейль, который стоял на одну ступеньку ниже – бокал с черной жидкостью под легкой белой пенкой, – и протянула ему.
– Алкоголь тебе еще нравится?
Марсин взял бокал, отхлебнул и вернул его обратно.
– Вкусный. Где я могу такой достать?
– Ты опоздал. Анатоль смешал их пятнадцать минут назад.
– Жаль. Но коктейль – хороший знак. Я боялся, что на этих выходных обстановка будет более подавленная, чем обычно. С учетом того, что с несчастного случая прошло всего пять недель. Если это был он.
Майя допила коктейль. Провела пальцем по внутренности бокала и слизала остатки.
– Не похоже, что из-за этого что-то поменяется. Подожди, сейчас услышишь, во что он хочет сыграть.
– Слушай, мне нравятся убийства не меньше, чем какой-нибудь Майе, – говорил Марсин, возвращаясь вместе с Анатолем в гостиную после того, как он взял на кухне выпить. – Но последний раз эта игра заняла у нас всю ночь…
Полдень пасмурного дня – это время, когда предметы отбрасывают минимум тени. Все сливается со всем. Марсин обнаружил Фиби, Дина и Майю практически вплавленными в мебель: только подрагивающий свет огня вырисовывал причудливые формы на их телах. Он встал между ними с открытой бутылкой пива в руках. Его волосы все еще были взъерошены после поездки. Он выглядел как человек на вечеринке в три часа ночи: помятый, но возбужденный. Когда энергии хватает только на то, чтобы сплетничать и спорить.
– Все устали, Анатоль…
– Я не устала, – вставила Фиби.
– Я только что проехал три часа под дождем, – продолжил Марсин. – Я хочу расслабиться. Это должны быть выходные. Сейчас же длинные праздники. Тут даже фигурирует слово «праздники»! Это ничего не значит?
Анатоль присел.
– Это просто короткие истории, Марсин.
– Да, но по моему опыту эти короткие истории могут оказаться очень длинными!
На кофейном столике лежала стопка из шести красных блокнотов, а рядом – ряд синих шариковых ручек. Анатоль взял один из блокнотов.
– Тут всего несколько страниц. Может, между тремя и десятью? Одна сцена. Или несколько коротких сцен.
– Это займет у меня все выходные, – сказал Марсин. – Я буду писать завтра весь день. И продолжу в понедельник с утра. Мне придется к тебе переехать. Может, сократим до одного абзаца? Майя убила Дина. Воткнула ему ножницы в глаз и извлекла мозг. Можно добавить немножко крови. Конец.
– Меня в это не впутывай! – сказал Дин, подняв руки.
– Мне нравится! – сказала Майя. – А что было дальше?
– Или лимерик! – продолжил Марсин. – Можно каждому написать лимерик[3]. С выпивкой мне на это потребуется минут сорок пять. Жил на свете один Анатоль…
– Которому план не по нраву ни сколь… – Анатоль кивнул в сторону сада, который виднелся сквозь их отражения в окне. – Ну а что мы сегодня будем делать весь день, если не это? Посмотрите на погоду.
Лило по-прежнему как из ведра. Звук был такой, будто туча мелких птиц пытается сломать себе шеи о стекло.
– Пить, – сказал Марсин, поднимая бутылку. – Я хотел утопить свои печали в вине.
– Но это мой золотой день рождения, – возразил Анатоль. – Это особый случай. Я хочу, чтобы он запомнился. Такое бывает один раз в жизни!
– Твой день рождения только завтра.
– Но именно ради него мы приехали сюда на все выходные, – сказала Фиби. – Если Анатоль хочет сыграть в эту игру, значит, этим мы и займемся.
Марсин повернулся к ней.
– Но это работа, Фиби. Неужели ты не понимаешь? Это куча работы. Я достаточно поработал в течение недели. Почти каждый день – по двенадцать часов. А это должна быть вечеринка.
– Вечеринки на дни рождения всегда требуют работы, – парировала Фиби. – Часто, конечно, это делает кто-то другой, но работа все равно требуется.
Марсин плюхнулся в вольтеровское кресло, стоявшее с краю кофейного столика. Потер лоб.
– Значит, это как «Камень, ножницы, бумага»? День рождения бьет праздники. А что бьют праздники? Больничный? Значит, по логике больничный бьет день рождения?
Фиби кивнула.
– А ты, я полагаю, болен?
– По сути, да. Я чувствую себя отвратительно с тех пор, как бросил курить.
– Как и мы, – заметила Майя.
– Я думала, ты снова начал.
Анатоль поднял руки, как будто сдаваясь.
– Тебе не обязательно играть, Марсин. Если не хочется. Но ты не приготовил мне подарок. Я подумал, что вместо него ты сделаешь хотя бы это.
– Ты всегда говоришь, что тебе не нужны подарки.
– Обычно да. Но в этот раз все по-другому. Мне тридцать лет. Все остальные приготовили мне подарки.
– Правда?
Фиби задвинула телескоп в золотой упаковке за диван, с глаз долой. Точно так же она задвинула свое разочарование по поводу того, что его так и не развернули.
– К тому же, – продолжил Анатоль, – тебе может стать скучно, если все будут играть, а ты нет.
Марсин оглянулся в комнате в поисках поддержки. Фиби, как обычно, снисходительно улыбалась, как учительница в ожидании окончания истерики. Майя лежала в полудреме. Только Дин, казалось, следил за разговором, готовый к любому его исходу. Марсин встретился с ним глазами. Дин на минуту задумался, но потом покачал головой.
– Я голосую за, – сказал он. – Я не сильно хорош в таких вещах. Но не думаю, что будет так плохо, как в прошлый раз. Особенно если мы начнем пораньше.
Марсин вздохнул и уткнулся лбом в кулак, натянув на пальцы рукав свитера и собрав в ладони драгоценную шерсть с козьим пухом.
– Напомните, как это работает, – сказал он. – Каждый должен написать детективную историю? Где все пятеро подозреваемые?
– Не детективную, – ответил Анатоль. – Без расследования. Это было бы слишком долго. Просто краткое описание убийства. Одна или две сцены. Вот убийца, вот жертва…
– Бах! – вставила Майя.
– Именно, – сказал Анатоль.
– Легкое чтиво, – добавила Фиби.
– Скорее вскрытие, чем раскрытие, – пошутил Дин.
– И игроков будет шесть, – сказал Анатоль. – Не пять. Яника тоже будет участвовать. Она напишет свой рассказ, когда приедет завтра. Сейчас она уже должна быть в самолете.
Яника возвращалась из Австралии поздно вечером.
– Ладно, – нахмурился Марсин. – Но многого от меня не ждите. У меня выходные – неважно, день рождения или не день рождения.
– Значит, тебе просто хотелось поныть? – спросила Фиби.
Марсин укрылся от стрел критики с помощью большого глотка пива.
– Никогда ничего не делай, Фиби, предварительно не занизив ожидания.
Бывает ли слишком много убийств? В прошлый раз, когда шестеро друзей играли в «Мотив. Метод. Смерть» – два года назад, в мае 1997-го, – игра продлилась до трех часов ночи и закончилась, как и предполагалось, шестью историями убийств, по очереди зачитанными вслух заплетающимся под утро языком. Но, хотя процесс игры во многих смыслах обернулся катастрофой, сами рассказы оказались страшными и увлекательными. Анатоль перечитал их – для вдохновения – за неделю до грядущего дня рождения.
Анатоль вытянул имя Дина, а также свое собственное. Его история в том году рассказывала о полете на воздушном шаре, куда Дин заманивает Анатоля на его двадцать восьмой день рождения; там он выталкивает его из корзины где-то над Уилтширом, когда пилот отвлекается. Мотив прост: Анатоль пообещал оставить Дину деньги в завещании, и алчность переборола все остальное. В кульминации истории Дин, застыв, наблюдает за падением своего друга с высоты пятисот метров навстречу смерти. Последняя строчка заключала в себе мысль, которая часто посещала Анатоля, когда он видел пролетающие над его участком воздушные шары: «Человек всегда мечтал летать, но неужели для этого нет средства получше, чем корзинка для пикника?»
История Марсина была более прозаична. В открывающей сцене Фиби навещает Янику у нее дома в Бирмингеме, и та предлагает ей чашечку чая, напичканного сурьмой. Горький привкус объясняется испортившимся молоком: у Яники не было времени сходить в магазин. Но из-за яда у Фиби начинаются боли в животе, и короткий визит превращается в длительное пребывание. За этим следовала серия коротких сцен, демонстрирующих угасание Фиби в последующие недели, пока Яника продолжает ее травить. Интересны они были прежде всего описаниями Яники как домашнего тирана, а Фиби – как зависимой жертвы, вынужденной терпеть пятна на простынях, но слишком слабой, чтобы что-то с этим сделать. После месяца противоборства Фиби все-таки умирает в последней сцене, произнеся в конце: «Я знаю, что это была ты».
Но Марсин не стал обременять себя придумыванием мотива.
История Яники начиналась как эссе, с длинной преамбулой на тему отношений человека с внешним миром, а также жестокости, с которой он вынужден держать природу в узде. Но потом она постепенно перетекала в сцену, где Анатоль косит газон (предположительно, свой собственный, хотя Анатоль ни разу в жизни не косил газон), в то время как Яника лежит в высокой траве и загорает, скрытая из виду. Последующая коллизия была стремительной и кровавой: «Фонтан органов и внутренностей поднялся в воздух, разбрызгивая кровь на расположенные рядом герани».
История Фиби была короткой и сдержанной. Марсин и Дин одновременно въезжают на подъездную дорожку Анатоля с разных сторон, что вызывает небольшое столкновение. Следует спор о том, кто виноват. В основном сцена состояла из диалогов.
– Ты ездишь как таран, Марсин!
– Это лучше, чем ездить как бухгалтер.
А еще она была относительно правдоподобной; во всяком случае, реалистичнее остальных. Это даже привело к тому, что Марсин остановил игру и уточнил, не является ли это своего рода признанием, ведь сегодня днем он заметил царапину на своей машине.
Спор продолжает разгораться (в рассказе), пока Марсин не достает из нагрудного кармана шариковую ручку и не втыкает ее Дину прямо в сердце. Дин умирает быстро, всего за один абзац.
В истории Майи Фиби топит Марсина в бассейне (в выдуманном бассейне, где-то в подземных недрах дома Анатоля). Пока он плавает, она накидывает сверху чехол, не позволяющий ему выбраться. Остальная масса текста была посвящена детальному, хоть и антинаучному, описанию гибели Марсина, в основном посредством сравнений.
Так, темнота была «дезориентирующей, полной гулких шумов – словно он застрял в пещере со стаей летучих мышей»; боль в руках Марсина, когда он пытался выплыть, была такой, «как будто два слона разрывали его напополам»; а когда он пытался дышать в воде, его словно «заставили проглотить чей-то кулак, только чтобы потом беспомощно трепыхаться, пока тот стискивает его легкие изнутри…»
Дин более комфортно чувствовал себя в мире фантазий, чем в реальности, так что в его истории Майей завладевает какое-то паранормальное существо или проклятие, которое порождает в ней безудержную, хоть и не особо неожиданную жажду крови. Она гоняется за Яникой по лесу с топором. В рассказе было больше легкой атлетики, чем насилия, не считая выбивающейся последней строчки. Майя настигает Янику, валит ее на землю и вгоняет топор в голову. «Лезвие вошло легко, как в масло; а вытекшая жижа была гуще гусиного жира».
Когда Анатоль закончил чтение, друзья не ложились еще целый час из-за завязавшегося спора. Никто не был доволен собственным описанием. Майе не понравилось, что ее мотив для убийства носил исключительно сверхъестественный характер; Фиби возмутило допущение, что Яника может ее перехитрить; Марсину не понравилось его вялое тело в сценах с плаванием; Дина расстроили слишком едкие комментарии по поводу его стиля вождения; а Яника не оценила жутких описаний ее дома в Бирмингеме.
Только Анатоль смаковал окружавший его хаос.
– Убийства должны происходить в эти выходные, – сказал Анатоль, входя в гостиную со свежей порцией коктейлей на серебряном подносе. Это была мартини-водка: перевернутый треугольник маслянистой жидкости с проткнутой оливкой, под наклоном уложенной на край бокала. – И, если возможно, здесь, в этом доме.
Анатоль раздал напитки и взял один себе. На подносе осталось еще два бокала, в каждом лежали маленькие сложенные вчетверо листочки бумаги; сверху бокалы были прикрыты фольгой. На ножке одного была красная резинка, на ножке другого – зеленая.
– Здесь? – воскликнул Дин. – Но это не как в прошлый раз.
Анатоль взял помеченный зеленым бокал и сорвал крышку из фольги.
– Я знаю. Но это сделает истории более реалистичными. А еще в них не должно быть ничего сверхъестественного.
– Но мы же не хотим, чтобы они были слишком реалистичные, правда? Это же должно быть забавно. А то можно принять слишком близко к сердцу.
– К тому же, – саркастично задумался Марсин, – если они будут слишком реалистичны, как мы отличим жизнь от вымысла?
– Это неважно, Дин. У нас тут обидчивых нет. – Анатоль опустил широкую ладонь на ободок бокала и встряхнул его содержимое. Его рука была как раз размером с подставку. – Всех по очереди убьют и все совершат убийство. Никто не останется без внимания.
– Я просто надеюсь, что мне не придется снова убивать кого-то из девчонок, – сказал Дин. – Мне не особо комфортно об этом писать. Про Майю еще может быть, но не про Фиби с Яникой.
– Уверена, мы переживем, – сказала Фиби.
– Кто первый? – спросил Анатоль. – Это жертвы.
– Это твой день рождения, – сказала Фиби. – Так что ты должен быть первым.
Анатоль кивнул. Он закрыл глаза и стал шарить рукой в бокале, ощупывая каждую бумажку пальцами. Потом достал одну и отдал бокал Фиби.
– Передавай дальше.
Фиби вытянула имя и протянула стакан Дину, который отдал его Майе. Марсин забрал его у Майи и изучал два последних сложенных листочка почти с минуту, прежде чем наобум выбрать один. Потом он поставил бокал обратно на поднос. Там еще оставался один бумажный огрызок.
– Ну что, разворачивать?
Анатоль кивнул.
– Только не давайте никому подсмотреть, что у вас. Имена жертв должны быть написаны зеленой ручкой. Если они написаны красной – что-то пошло не так.
Каждый втихаря открыл свой кусочек бумажки, а потом все пятеро откинулись в креслах.
Марсин простонал:
– Можно я возьму другую?
– Почему? – спросил Анатоль.
– Потому что мне попался тот, кого я не хочу. – Марсин показал на последнюю бумажку, одиноко лежащую в бокале. – Я могу поменять ее на эту.
– Это для Яники. Если ты отдашь ей свою, то будешь знать, кто у нее.
– И что?
– Это испортит игру.
– Не понимаю, с чего бы. К тому же мне кажется, Яника предпочла бы этого человека. Он ей точно понравится больше, чем мне.
– Никто не должен знать чужие имена. Правила не обсуждаются, Марсин. Я очень долго над ними раздумывал. – Анатоль снял фольгу со второго бокала. – Было бы у меня время, я бы высек их в камне. А теперь выбираем убийц.
Анатоль наклонил бокал к Марсину. Шесть неразвернутых квадратиков образовали покатую горку на дне конуса.
– Ладно, – проворчал Марсин и взял одну сверху.
– Открывай, – сказал Анатоль. – Если там то же самое имя, что и у жертвы, можешь положить его обратно и выбрать снова. Иначе у нас получится шесть историй о самоубийстве. Но жертву класть обратно нельзя.
Марсин спрятал бумажку в руках и развернул ее между бедер. Остальные наблюдали за его выражением лица в поисках каких-то намеков; он приподнял бровь, но покачал головой.
– Это не то же самое имя.
Анатоль передвинул бокал к Дину. Дин взял имя и поспешно его прочитал.
– А что, если ты выбрал самого себя?
– Ну, не надо нам об этом рассказывать, – сказала Фиби.
Дин пожал плечами.
– Я не сказал, что так и есть. Просто поинтересовался, что будет.
– Выбирать себя можно, – ответил Анатоль. – Просто не надо давать подсказки, кто тебе достался.
– Я и не давал.
Следующими свои имена выбрали Фиби и Майя. Обе раскрыли бумажки и покачали головами. Никто не вытянул одно и то же имя.
– Хорошо, – сказал Анатоль, взяв один из последних двух листочков. – Теперь у всех есть убийцы и жертвы. И никому не попался один и тот же человек.
В каждом бокале осталось по бумажке. Марсин показал на поднос.
– А откуда ты знаешь, что там не два одинаковых имени?
– Я не знаю, – ответил Анатоль. – Но это маловероятно, не правда ли?
– Это возможно, – возразил Марсин.
– Я рискну.
– Если хочешь, я могу посмотреть, что там. И если они одинаковые, я могу поменять одну из них на свою.
– Никакого обмена, – коротко проговорил Анатоль. – Эти имена принадлежал Янике. Она их откроет, когда приедет завтра. – Он вытряхнул два оставшихся имени на поднос и накрыл их сверху перевернутыми бокалами. Обе резинки печально упали вялыми петлями. – Если возникнут проблемы, разберемся с ними потом. – Анатоль отнес поднос к стеклянной витрине у огня и запер его внутри.
– Ну и ладно, – сказал Марсин. – Я поменяюсь с Майей.
– Я не буду! – отозвалась она. – Я уже решила, каким будет мое убийство.
– Как? Ты узнала имена меньше минуты назад.
Майя пожала плечами.
– Я просто взяла своего убийцу и подумала о самом плохом, что этот человек когда-либо совершал. Или о самом плохом, что он совершал на моей памяти. А остальное просто вывела из этого.
Анатоль ухмыльнулся.
– То есть ты тут сидела и тихо нас осуждала?
– Только одного из вас.
– Сомневаюсь, что это я, – сказал Дин. – Не думаю, что ты знаешь о худшем, что я совершал в жизни. Я даже не уверен, что сам об этом знаю.
– Ну кое-какие мысли имеются, – ответила Майя.
– А что насчет меня? – заинтересовался Анатоль. – Что самое плохое совершил я?
– Я могла выбрать не кого-то из вас, – подняла Майя свой листочек. – Я могла выбрать себя. Может, я напишу признание.
– Это так, – сказал Анатоль. – Но мне все равно интересно. Я не обижусь.
– Худшее, что ты сделал? – Майя на какое-то время задумалась. – Мы как-то проезжали неподалеку отсюда. И ты сбил на машине оленя. Он не был мертв. И ты его прикончил кухонным ножом. Перерезал горло. Помнишь?
– Это был милосердный поступок! – возразил Анатоль. – Ему было больно, Майя. Его сбила машина.
– Я знаю. Но у меня засело это в памяти – как ты просто всадил в него нож, когда он был еще живой. Ты, кажется, даже не расстроился.
– Не быть сентиментальным не значит быть монстром.
Фиби поморщилась.
– А можем мы поговорить о чем-нибудь более приятном, чем сбитые автомобилями животные? У меня дома кот.
– Это навело меня на мысль… – проговорил Дин.
Марсин первый допил свой коктейль. Поставил бокал на стол.
– Майя. А что насчет самого плохого, что совершала ты?
Майя основательно задумалась над этим вопросом.
– Мне нравилось убивать насекомых, – сказала она, – в детстве. Помню, я вылила чайник кипятка на стаю муравьев. Они просто переползали патио. Они никому не причинили вреда. Наверное, не стоило этого делать.
– Нет, – сказал Марсин. – Не это. Помнишь, мы как-то обедали в пабе в Хампстеде? На открытой террасе? И ты затушила сигарету в общей тарелке? Когда все еще ели?
Майя закатила глаза.
– Это было несколько лет назад, Марсин! И я думала, вы уже закончили.
– Даже если бы закончили, это все равно было отвратительно. И я говорю это как курильщик. Никогда не забуду взгляд, которым нас смерила официантка.
– Ты постоянно это припоминаешь, Марсин, – сказала Майя. – Пора бы уже отпустить.
– И последнее, – сказал Анатоль. – Когда закончите свои истории, нужно их напечатать. Чтобы я не узнал почерк, когда буду читать. Свою я тоже напечатаю. Я поставил две печатные машинки в столовой. Они антикварные, разумеется, но все еще функционируют. Есть еще одна в моей комнате, если кто-то совсем загрустит.
– У меня ноутбук в машине, – сказал Марсин. – Я могу использовать его?
– А у тебя есть принтер?
– Нет.
– Тогда что мы будем с ним делать? Ограничимся печатными машинками. Я уже все спланировал, Марсин. Хватит придумывать проблемы. Теперь, когда все запомнили свои имена, нужно бросить их в огонь. Потом можем начинать.
Анатоль поднял свой бокал и взял выбранные бумажки с края кофейного столика, где они лежали в сложенном виде. Он скомкал их вместе и бросил в мандариновые угли, где их за секунду поглотил огонь. Дин встал и сделал то же самое. Майя не двинулась с места; Марсин протянул к ней руку, и она отдала ему свои имена, скатанные в два крошечных комка. Потом он подошел к Фиби и в ожидании встал перед ней.
Фиби отдернула от него руку. Ее два листочка лежали развернутыми на ладони.
– Значит, красный убивает зеленого? – уточнила она.
– Да, – сказал Анатоль. – Красный означает опасность.
Фиби взглянула на Марсина и покачала головой.
– Нет. Я сделаю это сама. Я тебе не доверяю.
Марсин пожал плечами и выкинул содержимое кулака в камин.
Марсин пошел на кухню за Анатолем, чтобы взять себе еще выпить. По пути он взял в гостиной одну из печатных машинок и понес ее по коридору под мышкой. Когда они пришли на кухню, он поставил ее на рабочую поверхность рядом с чайником и нажал несколько случайных клавиш.
– Это будут очень, очень долгие выходные, – сказал Марсин. – Я очень медленно печатаю, Анатоль.
– А почему ты просто не смухлюешь?
– В смысле?
– Если тебе не нравятся имена, которые тебе попались, просто выбери другие. Напиши совершенно другую историю. Я не хотел говорить этого там, потому что не хочу, чтобы все так сделали. Но если только ты – ничего страшного. Все равно никто об этом не узнает до окончания игры. Я могу прочесть твою историю последней, если нужно.
– Но это значит, что кого-то убьют дважды, – возразил Марсин. – Или кому-то придется дважды совершить убийство. Или, может, и то и другое. Я думал, правила высечены в камне.
– Да. Но лучше так, чем слушать твое нытье все выходные. Просто не говори об этом остальным. Если все начнут жульничать, начнется анархия.
Марсин покачал головой.
– Не знаю, – сказал он. – С одной стороны, я хотел бы другие имена, но с другой – мне понравилось всем надоедать.
С величайшей неохотой Майя поднялась с дивана и пошла в туалет. Фиби проводила ее взглядом, а через минуту пошла за ней. Она нагнала Майю у лестничного пролета.
– Майя, – сказала она. – А что самое плохое сделала я?
– Я не хочу тебе говорить.
– Почему нет? Я не обижусь.
Майя скептически взглянула на Фиби.
– Ты помнишь тридцатый день рождения Марсина? Ты скинула его сигареты с края балкона.
– Помню, – сказала Фиби, прислонившись спиной к стене. – Но это же точно не оно. Не худшее, что я сделала в жизни.
– Это было жестоко. И совсем не обязательно.
– Я была пьяна! Может, это было немного грубо. Но вряд ли можно назвать дурным поступком попытку помешать кому-то покурить.
– Это было жестоко, – повторила Майя, качая головой.
Оставшись в одиночестве в гостиной, Дин заметил, что две бумажки, выброшенные в огонь несколько минут назад, отскочили от решетки и лишь слегка подпалились.
Он проверил, нет ли кого в коридоре, а потом метнулся к камину и выудил листочки латунной кочергой. Он развернул их своими преступными руками, но тут же разочаровался: эти две бумажки он бросил в огонь сам. С меткостью у него всегда было неважно. На одной бумажке зелеными чернилами было написано «Яника», а на второй – красными чернилами «Анатоль».
Дин должен был написать историю, как Анатоль убивает Янику.
Он взял оба листочка и аккуратно бросил на угли.
Группа снова собралась в гостиной.
– Думаю, на этом все, – сказал Анатоль. – У кого-нибудь есть вопросы?
Ни у кого вопросов не было. Анатоль поднял бокал.
– В таком случае да начнется вымысел!
Атлант держал на плечах Землю. А любой, кто не спит в одиночестве в два часа ночи, тащит на спине Луну. Анатоль сидел на краю кровати и смотрел на звезды. Марсин постучал в дверь за его спиной. Дверь была наполовину открыта.
– Не поздновато? – спросил Анатоль, обернувшись.
– Лучше поздно, чем никогда… – Марсин ввалился в комнату явно на бровях. У него слишком хорошо был подвешен язык, чтобы заплетаться, но он тяжело опирался о дверной косяк и держал в руках бутылку и две рюмки. – Извини, что не купил тебе подарок на день рождения. Я не знал, нужно было. Но я кое-что для тебя нашел. Это было у меня в багажнике. Виски. Односолодовый. Дорогой.
Анатоль подошел к двери, взял бутылку у Марсина из рук и изучил этикетку.
– Она уже открыта.
– Я знаю. Но подарок не сама бутылка. И даже не содержимое. Выпить в моей компании – вот подарок. Я не люблю пить один.
– Сейчас? – Анатоль вернул ему бутылку.
– Почему нет? Мы оба не спим.
Анатоль огляделся в своей комнате.
– Ладно. Садись. – Он придвинул круглый стол к краю кровати и уселся на матрас, накинув на ноги одеяло. В центре стола была инкрустация в виде шахматной доски. Ряды квадратов светлого и темного дерева. Марсин взял из-под стола стул и сел напротив Анатоля. Они как будто собрались играть в шахматы в пижамах.
Марсин поставил рюмки на две соседние клетки и наполнил каждую.
– Мы будем играть? Или лучше поговорим?
– Что скорее поможет мне уснуть?
– Нам не нужно выбирать что-то одно. Беседа может быть игрой в шахматы, верно? – Марсин постучал себе пальцем по лбу. – Игры разума. Или скорее языковые игры?
– Ты пришел посплетничать, Марсин. Сплетни – это не шахматы. Но, полагаю, от виски меня все равно вырубит, чем бы я ни занимался.
Они оба подняли рюмки и выпили. У виски был вкус земли и огня. Марсин потер подбородок.
– Это напомнило мне интересную историю, которую я недавно услышал. Знаешь, про шахматную доску и зерна риса?
– Финансиста?
– Зерна риса.
– Не думаю. Звучит не очень интересно.
– Зависит от того, как рассказываешь.
– Она стоила того, чтобы меня будить?
Марсин достал откуда-то сигарету.
– Ты не спал.
– Сейчас уже бы спал.
– Гипотетические построения – дурная привычка. Ты не против, если я закурю?
– Только не здесь, Марсин. Я здесь сплю.
– Ладно. Тогда закурю, когда ты заснешь.
– Скорее всего, ждать придется недолго. Так ты будешь рассказывать мне историю?
– Ты ведь этого хотел, да? Побольше историй на свой день рождения.
– Про убийства, – поправил Анатоль, – не про шахматы.
Марсин пососал незажженную сигарету.
– Но шахматы – это тоже про убийства.
– Цареубийство. Связь посредственная.
– Но нужно убить много фигур, прежде чем доберешься до короля. Коней, слонов, отцов…
– Что ты сказал?
Марсин забылся и по привычке зажег сигарету. Анатоль вырвал ее у него изо рта и воткнул в одну из рюмок. Остатки виски затушили окурок. Фильтр торчал из-за ободка как миниатюрная трубочка.
Марсин достал его и наполнил обе рюмки, взяв с пеплом себе.
– Я бы хотел рассказать тебе эту историю, Анатоль.
– Рисовая доска и шахматные зерна? – Анатоль натянул одеяло на плечи. – Дай-ка я устроюсь поудобнее.
Они оба опрокинули по второй рюмке. Марсин налил еще.
– Однажды, давным-давно, один мудрый старик изобрел шахматы. Его попросили научить играть короля. Королю так понравилась игра, что он разрешил старику просить все что угодно в качестве награды. Тогда мудрый старик попросил короля взять шахматную доску и положить на первую клетку одно зернышко риса. Потом два – на вторую, четыре – на третью, восемь – на четвертую, потом шестнадцать, и так далее до конца доски, каждый раз увеличивая количество зернышек вдвое. Когда последняя клетка будет заполнена, старик заберет себе весь рис с шахматной доски. Это все, чего он просил. Короля поразила такая скромная просьба, и он удовлетворил ее без колебаний.
Марсин двигал рюмку по столу, как бы играя в воображаемую игру с воображаемым соперником. Анатоль наблюдал, стараясь следить за его движениями.
– Полагаю, он об этом пожалел.
– Король не понимал, что если количество зернышек удваивается с каждой клеткой, а всего на шахматной доске шестьдесят четыре клетки, с одним зернышком на первой – на последней должно оказаться два в шестьдесят третьей степени зернышек.
– И сколько это зерен риса?
Марсин выпил, на этот раз медленно.
– Давай посчитаем. Два в десятой степени – это чуть больше тысячи. Единица с тремя нолями. Будем считать, что тысяча, для ровного счета. Тогда два в шестидесятой степени это будет единица с тремя нулями, умноженными на шесть. Восемнадцать нулей. В миллиарде девять нолей. Девять плюс девять как раз восемнадцать, так что получается миллиард миллиардов. И два в третьей степени будет восемь. Значит, два в шестьдесят третьей степени – это больше восьми миллиардов миллиардов. Примерно девять квинтиллионов.
Анатоль выпрямился и постучал по шахматным клеткам.
– Тогда почему бы нам не сделать так же с виски? Каждый будет двигаться по доске. Число рюмок удваивается на каждой клеточке. Я могу начать.
– Не стоит, Анатоль. Из беседы тоже можно сделать литрбол, верно? – Марсин стукнул себя по лбу пустой рюмкой. – Литрбол разума. Каждое предложение слегка тебя опьяняет. А теперь слушай меня внимательно, или тебя совсем размажет. Представь, что вместо шахматной доски тут изображено твое генеалогическое древо. Начинается оно с тебя, внизу. У тебя есть два родителя. У твоих родителей тоже есть два родителя.
– Было, – сказал Анатоль.
– Было, – эхом отозвался Марсин. – Получается две пары бабушек и дедушек. И у каждого из них были родители, так мы получаем четыре пары прабабушек и прадедушек. Но и у них шестнадцать родителей. Итого восемь пар прапрабабушек и прапрадедушек. Шестнадцать пар прапрапрабабушек и прапрапрадедушек. И так далее. Через каждое предшествующее тебе поколение ты должен умножать количество предков вдвое.
– Понимаю. То есть то же самое, что и с зернами риса?
Марсин стукнул рюмкой по столу, охмелев от возбуждения не меньше, чем от алкоголя.
– В точности то же самое. Это значит, если ты досчитаешь до шестьдесят четвертого поколения, то получишь восемь миллиардов миллиардов прапра и так далее дедушек и бабушек. Это же просто обалдеть, да?
Анатоль поморщился.
– Никому не нравится представлять, как их предки занимались сексом.
– Но это еще не конец истории. Потому что насколько далеко тебя уводят шестьдесят четыре поколения? Не так уж и далеко на самом деле. На тысячу лет, если все рожали в шестнадцать. Это не так, поэтому давай скажем, что куда-то между первым тысячелетием и рождением Христа. Сколько тогда вообще существовало людей?
– Около девяти миллиардов миллиардов?
– Нет, Анатоль. Даже не близко. Население мира сейчас – всего шесть миллиардов. В начале века оно насчитывало один миллиард. И оно было гораздо ниже тысячу лет назад, сильно меньше миллиарда. Но как у тебя может быть девять квинтиллионов прапрародственников, если в то время и миллиарда человек на свете не жило?
– Не знаю. В чем подвох?
Марсин покачал головой.
– Подвоха нет. У всех людей по двое родителей. Даже у Иисуса. Остается лишь простая арифметика. Но позволь мне задать тебе другой вопрос. Как нам записать имена девяти миллиардов миллиардов твоих предков, если у нас есть только миллиард имен?
– Мы должны использовать некоторые имена больше одного раза?
– Точно. Но не просто больше одного раза, Анатоль. Мы должны использовать каждое имя девять миллиардов раз. Девять миллиардов раз в одном генеалогическом древе.
– Я понял. Прапрадед моей матери это одновременно и прапрадед моего отца – в этом духе? Ты говоришь об инцесте?
– Именно, Анатоль. Твое генеалогическое древо кишит инцестами. Далекими инцестами, но тем не менее инцестами. Одни и те же несколько имен повторяются снова, и снова, и снова. И так же у меня и у всех остальных. Неизбежно. Это базовая математика. И при этом люди так трепетно относятся к своим семьям, да? Хотя на самом деле стоит испытывать лишь легкий стыд.
– Так что же случилось со стариком?
Марсин налил еще две рюмки.
– Его либо убили, либо сделали королем. Есть две версии. Можешь выбирать.
– Средненькая история, Марсин. Зачем ты мне все это рассказываешь?
– Потому что я тоже без сантиментов отношусь к своей семье. Как, мне кажется, и ты. Это наша общая черта. И именно поэтому я хотел бы, чтобы ты сказал мне правду, Анатоль. Это ты убил своего отца, да? Я не стану использовать это против тебя. Как я всегда говорю, я готов простить все, кроме скрытности.
Анатоль проглотил свой виски за один присест.
– Ты пытаешься меня напоить, Марсин? Чтобы я начал признаваться в каких-то дикостях? Это займет у тебя многовато времени. Все дело в длинных конечностях. Раз, два. – Анатоль отмерил два отрезка своего предплечья. – Сюда три бутылки вина может войти. И это только одна рука.
Марсин пожал плечами.
– Что, по-твоему, я сделаю? Позвоню в полицию? Мы же друзья, забыл? Я знаю, что это ты, просто не знаю деталей.
Анатоль шумно опустил ноги на пол, раздумывая над услышанным.
– Это все была подводка к какой-то попытке шантажа, Марсин?
– Я не могу тебя шантажировать. Пока что. У меня мало доказательств.
– Хорошо. Потому что у меня мало денег.
– Крепость этого виски, – сказал Марсин, – примерно равна крепости моих доказательств. То есть пятьдесят процентов. Но этого достаточно, чтобы тебя уделать. Вот. Взгляни на это.
Марсин достал из кармана брюк плотный коричневый конверт и протянул его Анатолю. Тот заглянул внутрь, нахмурился от увиденного и отдал его обратно.
– Пятьдесят процентов, – кивнул Анатоль. – Откуда у тебя это?
– Пятьдесят процентов, – повторил Марсин. – Это шах, но не мат. – Он допил виски и поставил рюмку. Слон на f3. Потом опрокинул ее на бок. Капля янтарной жидкости скатилась на доску и залила клетку коричневым. – Но он не за горами. Нужно снова сыграть завтра, – сказал Марсин, поднимаясь на ноги. – Может, мы еще найдем, что обсудить. Но прежде подумай над моими словами. Виски можешь оставить. Я сегодня щедрый. С днем рождения.
– Да. Я подумаю об этом.
Сигарета Марсина все еще лежала на шахматной доске, соединяя соседние клетки. Игра в сигареты и лестницы. Он забрал ее и пошел к двери. Темная лестница спускалась вниз. Марсин остановился на второй ступеньке, чтобы зажечь сигарету. Он втянул дым – густой и согревающий. А потом что-то отбросило на него тень. Пламя в его руке погрузилось во тьму. Марсин оглянулся и увидел Анатоля, стоящего над ним. Он был размером с дверной проем. Ходячее орудие убийства с маниакальной улыбкой. Его пальцы повисли на уровне голеней.
– Я подумал, – сказал он.
Марсин почувствовал две сильные руки у себя на плечах. А потом – толчок. Он упал лицом вперед. Лестнице нравилось сжевывать свою добычу медленно, чтобы по ступеньке попало на каждый зуб.
Марсин приземлился в самом низу со сломанной шеей.
НАЙДЕННАЯ ЗАПИСКА, ПОРВАННАЯ НА НЕСКОЛЬКО ЧАСТЕЙ (продолжение)
Повторяю: я не убийца.
Я не убивал своего отца, и я не стрелял в Янику по пути на станцию после того, как она въехала на моей машине в каштан. Всего этого на самом деле не было. Это просто истории. Одна была написана во время игры, а вторая разлетелась благодаря клевете и сплетням.
Но обе они – вымышлены.
Яника повернулась на шум двигателя. Жирный пластик таксофонной трубки соскользнул с уха, съехал по щеке и задел губу. Но это был просто шум дороги в тридцати метрах от нее. И тут ей в рот заговорил металлический, далекий голос:
– Алло? Дом Анатоля.
Но Яника определила по тону, что это не Анатоль. Она сделала два шага назад, чтобы еще раз проверить боковую часть съезда, на которой располагалась небольшая парковка при станции и участок дороги, параллельный ей. Но обе были пусты: ни одной машины не проехало мимо, пока она набирала номер Анатоля и ждала ответных гудков. Она снова прижала трубку к уху.
– Кто это? Дин?
– Да, это я. Ты где?
– Я на станции. Где Анатоль?
Было утро воскресенья – день рождения Анатоля. Яника приехала в маленькую деревеньку Тисбери в Уилтшире, откуда накануне Анатоль забрал Фиби.
– Анатоль… – медленно проговорил Дин с ноткой сомнения в голосе. – А разве он не с тобой?
– Нет, – сказала Яника. – Он должен быть здесь, но его нет.
– Здесь его тоже нет. Он куда-то делся. Мы думали, он пошел встречать тебя.
– Значит, он в пути?
– Наверное. Он сказал, что ты приезжаешь сегодня.
Яника почувствовала, как ее мышцы расслабляются, а плечи растапливает облегчение. Она повернулась спиной к стене и сползла вниз, положив голову на высокий чемодан, стоявший рядом. Провод таксофона врезался ей в шею. Все ее утро вплоть до этого момента было сплошным мучением. Всю дорогу на поезде она то засыпала, то просыпалась. При каждом пробуждении она не могла сообразить, не пропустила ли она свою станцию, пока не объявляли следующую. Эти продолжительные периоды паники изматывали ее настолько, что краткие моменты отдыха не помогали. Все путешествие от самой Австралии представляло собой перманентное чередование дикого стресса с вынужденным бездействием. И моменты стресса слишком выматывали, чтобы Яника могла делать что-то продуктивное во время простоя.
– И скоро он будет? – проговорила она в трубку.
– Я знаю не больше тебя, – сказал Дин.
– Сомневаюсь. Я ничего не знаю. Когда он ушел?
– Примерно час назад.
– Час назад? Но тут десять минут езды, Дин!
– Да нет. Я знаю. Но он не взял машину.
– Что? – Янику охватила та же дезориентирующая паника, как и во время пробуждения в поезде. Она поднялась на ноги и снова оглядела станцию.
– Машину, – проговорил Дин, прячась за гудением проводов, скрывающим тишину. Он казался раздражающе незаинтересованным, как будто Яника просила его подсказать ей слово в кроссворде. – Она здесь, на подъездной дорожке. Я смотрю на нее прямо сейчас.
– Значит, он даже еще не отправился?
– Да нет. Он точно ушел. Майя видела, как он выходил из дома. Я слышал, как хлопнула дверь. Его точно здесь нет.
– Пешком?
– Да.
– Значит, он не может прийти сюда, ведь так?
– Я подумал, что он, может, решил до тебя пройтись.
Янике на секунду показалось, что она до сих пор спит и все это сон.
– Но зачем? Мне нужен транспорт, Дин. У меня багаж.
– Ладно. Я не знаю. Не убивайте гонца.
– Тогда пусть гонец не бредит! – Яника взглянула на оливково-зеленый дисплей таксофона. Время, купленное на монетку в один фунт, уже истекало. У нее была еще одна, но Яника приберегала ее для тележек в магазинах и на экстренный случай. Остальную мелочь она раздала в аэропорту. – У меня мало времени, Дин. Можешь сбегать наверх и проверить, не в комнате ли Анатоль?
– Нет смысла, Яника. Я уже там был. – Дин приподнял очки и потер брови большим и указательным пальцами. Яника его не видела, но знала достаточно хорошо, чтобы быть уверенной: сейчас он делает именно это. – Я искал его. Но не думаю, что он в доме. Я уверен, что он вышел.
– Тогда куда он пошел, если не поехал сюда?
– Я не знаю. Но он сказал, что планировал забрать тебя. Сегодня. Прошлой ночью.
Яника вздохнула и пихнула последнюю монетку в таксофон.
– Но он уже должен быть здесь, Дин. Если даже шел пешком. Путь сюда не занял бы у него час. Он точно ушел час назад?
– Не знаю. Плюс-минус.
– Дин. Мне нужно знать.
Дин застонал. Звук был такой, будто привидение просеивают через сито.
– Имей сострадание, Яника. У меня похмелье. Мне больно даже по телефону разговаривать. Я ответил только потому, что от звона было еще хуже. Я не знаю, когда это было. Примерно шестьдесят минут назад.
– Тогда можешь приехать и забрать меня?
– Я?
– Да. У тебя же есть машина?
В голосе Дина послышалась паника.
– Не думаю, что мне безопасно садиться за руль в таком состоянии, Яника. У меня голова раскалывается. Я не могу смотреть на свет. И полная потеря концентрации.
– Это всего десять минут.
– Мне кажется, я еще не протрезвел с прошлой ночи. Слишком много алкоголя в крови. Не хочу нарушать.
Что-то зашевелилось в кустах. Скорее всего, птица.
– Не может быть у тебя слишком много алкоголя в крови. Сейчас полдень.
– Может.
– Можешь тогда пойти попросить Марсина? Он не будет против.
– Я не знаю, где Марсин. Он тоже ушел. Можешь попытать счастья с Майей, но, по-моему, она пошла в ванную.
– Значит, я тут застряла?
Яника еще раз окинула взглядом окружающую местность с ощущением, что нужно было оставаться в Австралии. Станция была в подлинном смысле пустынна. Она увидела детский ботинок, валяющийся у рельсов, в яме между путями и противоположной платформой. Из дырок в щебне торчали горчичные окурки. И никаких других признаков человеческого присутствия. Одинокая сорока вылетела из кустов. Несколько людей, вышедших из поезда вместе с Яникой, давно разошлись.
– Да нет, – сказал Дин. – Ты же можешь вызвать такси?
– И откуда оно приедет? Из Солсбери? Я проторчу тут еще как минимум полчаса. Я уже тут двадцать минут. Это потерянный час. Я слишком устала, чтобы работать. У меня даже нет денег на еще один звонок.
– Сочувствую, – сказал Дин. – Но я не знаю, что еще тебе предложить.
– Почему вы не ответили на телефон пятнадцать минут назад? Я звонила. И прошлой ночью звонила.
– Он был отключен.
– Телефон?
– Да.
– Почему?
– Я не знаю. Я нашел его в таком виде. И снова подключил. Я собирался позвонить Юли. – Дин понизил голос. – Тут сегодня с самого утра бардак, Яника. Мы все вчера слишком много выпили. Я точно до сих пор пьяный. Хочешь, я вызову тебе такси?
Яника услышала тоску в голосе Дина.
– Я пройдусь, – сказала она, решительно наклонилась и вытянула ручку из своего чемодана. Яника знала дорогу до дома Анатоля. Она время от времени бегала по этому маршруту, когда гостила здесь раньше. Но это было давно, когда она была моложе и спортивнее. А теперь ей за тридцать, она устала, и у нее куча багажа.
Дин сочувственно свел брови.
– И сколько это займет?
– Тут пешком пятьдесят минут, – сказала Яника. – Может, час. Час пятнадцать. Я ходила так раньше, просто без багажа.
– Уверена, что справишься?
– У меня особо нет выбора, Дин. Если Анатоль идет сюда, то мне нужно идти ему навстречу, так ведь?
– Извини, что не смог помочь. Но скоро увидимся?
– Через час плюс-минус. – Яника смотрела, как утекают ее деньги. Уже давно прошло то время, когда телефоны выдавали сдачу, так что она хотела отбить каждый пенни. Она слушала терпеливое дыхание Дина. В последнюю секунду Яника проговорила: – Тогда пока.
– Хорошо…
Звонок прервался. Уклончивый голос Дина сменился монотонным, жужжащим гулом незанятой линии.
Дом Анатоля стоял в двадцати метрах от дороги: рыжий, аскетичный и знакомый. Огромный сад был окружен высокой неухоженной живой изгородью, закрывавшей его от глаз немногочисленных соседей. Потратив где-то час на дорогу от станции, Яника осторожно пробралась между кустами боярышника и вытащила свой чемодан на гравий. Но его маленькие колесики не справлялись с наваленными камнями, и внезапно ей показалось, что она тащит якорь. Яника остановилась, повернулась, сложила выдвижную ручку и взялась за кожаные ремни. А потом услышала звук хлопнувшего багажника за спиной.
Серебристый хетчбэк Майи был припаркован на краю подъездной дороги, как раз между Яникой и домом. Майя стояла за ним, прислонившись к багажнику.
– Ты правда шла пешком?
Яника все еще билась со своим свинцовым багажом.
– Да, – ответила она. – А что?
– Дин сказал, что ты пойдешь пешком. Но я думала, он пошутил.
– У меня не было выбора.
– Неправда. Ты могла подождать. Я была в ванной. Но я бы тебя подвезла. Я даже не мылась. Мне просто было скучно. Я бы обрадовалась поводу выбраться из дома.
– Там негде было подождать.
– Пошла бы в Тисбери. Попила бы кофе.
– В воскресенье?
Майя пожала плечами.
– Где-нибудь наверняка открыто. Ты просто любишь все усложнять, Яника. Я тебя слишком хорошо знаю. Пабы открыты.
– Я слишком устала, чтобы об этом думать, Майя. Я слишком устала даже для этого разговора. Мой лучший друг просто бросил меня на станции. Он уже вернулся?
– Нет. Еще нет.
– Я три недели назад сказала ему, на каком поезде приеду. Посмотри на меня.
Кроссовки Яники были испачканы. Штанины джинс охвачены засохшей грязью, словно огнем: языки брызг и капель поднимались от голеней до самых колен. Она шла по тропинке в мокрой траве, пока не начала утопать в жидкой грязи у размытого края поля. Тогда Яника махнула рукой на тропинку и вышла на дорогу. Теперь, когда наконец остановилась, она почувствовала, насколько потная и мокрая у нее футболка под свитером. Она сражалась со своим чемоданом больше часа. У нее все болело. Где-то на полпути ее даже застала легкая морось, оставшаяся после вчерашнего ливня. Яника переждала дождь под большой веткой старого дуба.
– Ты знаешь, куда он ушел?
Майя покачала головой.
– Фиби в доме. Может, она что-то знает. Я просто искала сигареты. Думала, в машине осталась пачка. У тебя же нет сигарет, да? – Майя забарабанила пальцами по крыше машины, опустив ладонь на багажник.
– Нет, – сказала Яника. – Я не курю. Ты же знаешь.
– Надо было попросить тебя захватить в Тисбери. Марсин скурил все мои.
– Попросить ты могла. Только я бы этого не сделала. – Яника посмотрела налево. Машина Марсина исчезла с подъездной дорожки. – Где Марсин?
– Никто не знает. Его уже не было, когда мы встали утром.
– Они с Анатолем не вместе?
– Нет. Анатоль ушел пару часов назад. Тогда я уже не спала. А Марсин уехал за пару часов до этого. И взял с собой все вещи. У него в комнате пусто. Я пробовала позвонить ему на мобильный, но он не отвечает. Загадка! – весело сказала Майя, как будто что-то действительно объяснила. – Ты же любишь загадки?
– Я?
– Ну ты как минимум любишь головоломки.
– Только не когда они мешают мне жить. Он вернется?
Майя пожала плечами.
– Я не удивлюсь, если он уехал в Лондон. Он склонен исчезать, когда кому-то задолжал. Даже если это просто пачка сигарет.
– Значит, нас только четверо? Ты, я, Дин и Фиби? Непонятно, зачем я так напрягалась. Хотя, конечно, я очень рада тебя видеть, Майя. – Яника слегка смягчилась. – Но было не особо удобно досюда добираться. Я могла бы просто поехать в Лондон.
– Да, – сказала Майя. – Я тоже не понимаю, зачем ты так напрягалась. Если бы мне пришлось идти сюда пешком, я бы просто села обратно на поезд и поехала домой.
– Это не очень логично, – подняла Яника свой увесистый чемодан. – Если бы я села обратно на поезд, то поехала бы в противоположном направлении от дома. Ты пойдешь внутрь?
– Нет. Я собиралась съездить в деревню и купить сигарет. Тебя подкинуть до крыльца?
Яника с сомнением посмотрела на подъездную дорожку.
– Не стоит, – сказала она. – Тут десять метров, Майя.
Яника открыла дверь и прошла внутрь, в прихожую, которую короткий коридор соединял с главной лестницей. Слева от Яники коридор поворачивал направо и вел в кабинет, гостиную и столовую, а слева проходил мимо маленького туалета с душем и сквозь арку вел на кухню. Рядом с лестницей на стене виднелся бледный прямоугольник – раньше там висела внушительного размера картина. Яника провела пальцами по его очертаниям.
– Анатоль внес кое-какие изменения, – сказала Фиби, выходя из арки в конце коридора. – Я увидела тебя с кухни. Дин сказал, что ты скоро будешь. Ужасно, что тебе пришлось идти. Мы думали, Анатоль тебя заберет. Придется теперь следить за ним, когда он что-то планирует. Когда он сам по себе, ему ничего нельзя доверять. Но ты в порядке?
– Без картины все так странно выглядит.
– Стало лучше, – сказала Фиби и немного делано передернулась, обнимая Янику. – Только Гусу нравилась эта картина. Мне она казалась ужасной.
На картине были изображены перескакивающие через забор охотники в аляповатых красных плащах в сопровождении стаи белых и коричневых псов.
– Все время забываю, что Гуса больше нет. – Яника сделала шаг назад, высвобождаясь из объятий Фиби. – Я почти не говорила с Анатолем с тех пор, как это случилось. Он в порядке?
– Кажется, да. Он возвращается в норму, насколько я могу судить. Хотя во вчерашнем вечере было мало чего нормального. Как твой отпуск?
Яника тяжело опустилась на лестницу и взялась за мокрые шнурки. Ноющая боль после прогулки начала сменяться отупляющей усталостью; стресс и раздражение, которые она испытывала все утро, сжались у нее внутри в тугой комок, уступив место всеобъемлющей тоске.
– Не уверена, что Анатоль хочет меня видеть. Он не ответил ни на один мой имейл. Я не смогла связаться с ним по телефону. А потом он оставил торчать меня на станции после того, как я почти сорок восемь часов сюда добиралась.
Яника выскользнула из одного ботинка. Он упал на нижнюю ступеньку, и засохшая на подошве грязь растрескалась как стекло.
– Я надеялась, ты скажешь, что он стал забывчив, – продолжила Яника. – Что не может ни на чем сконцентрироваться. Или даже не может вылезти из постели. Я надеялась, что у него хотя бы будет оправдание.
Фиби взяла салфетку, нагнулась и начала собирать кусочки грязи, растекшиеся по полу.
– Уверена, он хочет тебя видеть. Но ты же знаешь Анатоля. Если это хоть немного утешит, когда он забирал меня вчера со станции, он тоже опоздал.
– Сильно?
– На пятнадцать минут.
– Ты явно его любимица, Фиби. И это была конференция, не отпуск. Я там работала.
– Конференция для философов?
– Да.
Фиби посмотрела на Янику с недоверчивой улыбкой.
– И даже процентов на десять это не был отпуск? С морем, солнцем, песком и всем таким?
Яника стащила второй ботинок и тоже сбросила его на пол, навалив новую кучу грязи там, где Фиби только что убрала.
– Там сейчас зима, – сказал Яника, горестно глядя на свой беззащитный носок. – Извини, – добавила она. – Я не специально.
– Зима? – повторила Фиби, глубокомысленно качая головой, будто о зиме она только слышала, но на самом деле не очень в нее верит. – Но разве зима там не теплее нашего мая?
– Там была погода для джинсов и свитеров. – Яника крепче укуталась в свой кардиган. – И к пяти часам уже становилось темно.
Фиби смяла салфетку и поднялась. Она игриво бросила ее в Янику, и они обе проследили, как салфетка отскочила от колена, но никто не попытался ее поймать. Она упала внизу лестницы. Фиби наклонилась, подняла салфетку и скатала плотнее.
– И где проходила конференция?
– В одном из университетских корпусов.
– То есть ты как минимум выходила из гостиницы?
Яника пожала плечами.
– Мы пару раз ездили в Сидней. Ходили в рестораны, бары и все такое. Но только после работы. Это был не отпуск.
– И как там? Рай?
– Это просто обычный город, Фиби. Там много пляжей, если тебя это интересует. Но большую часть времени я работала. Я не большая любительница пляжей.
– Нет. Я и не думала, что ты любительница. – Фиби подобрала ботинки Яники и поставила их на стеллаж для обуви в закутке под лестницей. – Но мне всегда хотелось побывать в Австралии. – Она нахмурилась. – Может, однажды и удастся.
– Понятно. Ну, я не твой турагент. Но если соберусь туда снова, сообщу тебе. – Яника смела остатки грязи носком в сторону. – Фиби. Здесь что-то случилось прошлой ночью?
– Например?
– Не знаю. Ссора? Драка? Что-нибудь может объяснить исчезновение Анатоля? Или Марсина? Ты сказала, вечер был ненормальный.
– О, да мы просто слишком много выпили.
– И ты не волнуешься за них?
Фиби, кажется, удивил этот вопрос.
– А должна?
– Ты постоянно волнуешься. Обо всем.
– Неправда. – Фиби воткнула палец в смятую салфетку. – И вообще, Анатоль ушел всего два часа назад. Сегодня его день рождения. Он может быть где угодно. Он мог пойти за тортом. Может, он просто потерял счет времени.
Яника сложила руки на груди, привалилась к стене и закрыла глаза.
– Я могла бы сделать ему торт, – пробормотала она.
– Правда? – скептически сказала Фиби.
– А почему нет? Неужели это так сложно?
– А насчет Марсина – кто знает? Майя сказала, что у него кончились сигареты. Может, он поехал за ними.
Яника покачала головой, чувствуя, как ее накрывает первой легкой волной сна.
– Это как с картиной на стене. Все как будто какое-то не то. И от этого не по себе.
– Если ты обо мне, – недовольно произнесла Фиби, – то это просто похмелье. Все стареют, Яника. Мы уже не можем пить так, как раньше.
– Я не о тебе. Я обо всем. Поэтому я и сказала – «всё».
Яника почувствовала, как салфетка стукнула ей прямо в лоб. Она открыла глаза. Фиби стояла перед ней, сунув руки в карманы и шаловливо улыбаясь.
– Может, поможет чашка чая?
Яника смотрела на подъездную дорожку, с нетерпением дожидаясь возвращения Анатоля. Она сидела за кухонным столом и выкладывала узоры из подставок под кружки. В дальнем конце комнаты кипел чайник. Фиби стояла между ними у открытого холодильника.
– Не понимаю, что Анатоль планировал нам на обед, – громко сказала Фиби, перекрикивая чайник. – Видимо, голод. Но есть еще куча остатков со вчера, если хочешь.
– Я съела сэндвич в поезде.
Чайник отключился. Из коридора послышался шум чемодана – его маленькие, твердые колесики было ни с чем не спутать. В арке возник виновато сгорбившийся Дин. С собой он притащил чемодан Яники.
– Яника, это твой?
– Да. Что ты с ним делаешь?
– Я не знал, что он такой тяжелый. Ты же здесь всего на одну ночь, нет?
– С этим чемоданом я летала в Австралию, Дин. Я не была дома.
– Извини. – Дин нахмурился. – Я думал, была.
– Нет. Прошлой ночью я остановилась в отеле рядом с Хитроу.
– Я не понял, что у тебя с собой столько всего. Я бы дошел до станции и помог тебе его донести, если б знал. Или хотя бы встретил на полпути.
– Я тебе сказала, что я с багажом.
– Но я представлял рюкзак, – сокрушенно произнес Дин. – Ты всегда с рюкзаком.
Фиби взяла пакет молока из холодильника и подошла к чайнику. Из его носика рвалась вверх лента пара.
– Ты не знал, Дин. Ты сделал все, что мог.
Дин беспомощно покачал головой.
– Я мог бы встретить тебя вчера в аэропорту, если б ты попросила. Мне кажется, так было бы лучше всего. И тогда бы мы сразу поехали сюда. И успели как раз к тому времени, когда Анатоль читал наши истории.
– Все в порядке, Дин. – Яника закрыла глаза. – Мне надо было поспать. Мне и сейчас надо поспать. Я совсем не спала в самолете. Да и в отеле не особо.
– Но ты могла бы поспать в машине, – продолжал Дин. – Я бы не возражал. Включил бы радио или еще что-то.
– Сейчас нет смысла это обсуждать, – сказала Яника.
– Ну да, наверное, нет.
Дин повез чемодан обратно по коридору.
– Дин, погоди, – поднялась со стула Яника. – Какие истории?
Майя, Дин, Фиби и Марсин начали писать свои рассказы около часа дня, где-то через час после приезда Марсина. Они сидели в гостиной настолько далеко друг от друга, насколько позволяла мебель. Анатоль оставил их и пошел делать обед.
Фиби отложила ручку, закинула руку на спинку дивана и взглянула на капли дождя, разбивающиеся о стекло. Дин краем глаза заметил ее движение и посмотрел в том же направлении. Они оба сидели боком на продавленном зеленом диване, и их ноги делили центральную подушку.
– Вот оно, настоящее атмосферное давление! – сказал Дин, тыкая ручкой в сторону окна. – Нас держит в плену плохая погода! А это – наши принудительные работы!
Он помахал своим красным блокнотом. Но в комнате было слишком мало света, чтобы он отразился в стекле; движение оказалось почти незаметным. Единственным ярким отражением были лишь оранжевые очертания огня. Дин вздохнул и бросил блокнот на стол. Последние полчаса он периодически подступался к нему, как к тарелке с закусками, когда находило вдохновение.
– Вы уже закончили? – спросил Марсин, заранее раздражаясь.
– Я еще не начал, – сказал Дин; он взял ручку в одну руку и в шутку проткнул ей другую, пропустив между пальцами; потом схватил ее другой рукой и проткнул первую. – Я только составил список разных способов убийства. Но истории у меня пока нет.
Марсин взглянул на Фиби, которая держала блокнот на левом колене. Его страницы были исписаны аккуратным, закругленным почерком.
– У тебя уже много, Фиби, – сказал он. – Ты уже, наверное, почти закончила?
– Я ничего из этого не оставлю, – угрюмо взглянула на него Фиби. – Это оказалось гораздо сложнее, чем я думала.
– Прошло только полчаса, – заметил Дин.
Марсин нахмурился и повернулся к пустой странице.
– Для тебя это должно быть легко, Фиби. Ты изучала литературу.
– Я изучала французский, – возразила Фиби. – Литература занимала лишь небольшую часть. И в жизни я этой частью больше не пользуюсь.
– Это хоть что-то по сравнению со мной, – сказал Марсин. – Почему мы не могли вместо этого поиграть сегодня в игру, в которой я был бы хорош? Что-нибудь связанное с математикой…
Майя лежала на цветастом ковре у огня, подложив подушки под грудь и шею. Ее лицо зависло в нескольких сантиметрах от пола. Она водила колпачком по губам, потом взяла в рот и подышала в него несколько секунд, потом достала и положила на ковер, где на кляксы ее слюны мгновенно налипли ворсинки.
– Это не так сложно, Марсин. Просто представь, как кто-то из нас мучительно умирает, а потом в подробностях это опиши.
– Почему обязательно мучительно? – спросила Фиби.
– Тебе легко, – на этот раз Марсин обращался к Майе. – У тебя творческая работа, Майя! Ты художник. Я работаю в финансах. Воображение постепенно атрофируется. Испаряется. Исторгается. Ис…
– Используется всеми, кроме тебя, Марсин, – подхватила Фиби. – Все остальные тут постоянно пишут такие истории! Мы регулярно собираемся и играем в эту игру без тебя!
– И меня, – сказал Дин, не уловивший сарказма Фиби. – Я учился на инженера. – Он взял свой блокнот и начал рисовать: сначала начертил произвольный полигон, а потом стал уверенно делить его на все более и более мелкие треугольники. – Я думаю попробовать поработать наверху. Там я смогу сконцентрироваться. Буду в спальне, если понадоблюсь. – Но никто не ответил, и Дин не сдвинулся с места. Посмотрел на Фиби; потом снова глянул в окно. – Мне кажется, может начаться гроза.
– Может, это конец света, – сказала Майя. – Нострадамус предсказал его в этом июле. Мог промахнуться на пару месяцев. Или в июле будет конец конца, а это просто начало? Может, на конец света требуется два месяца?
– Было бы идеально, – сказал Марсин. – Я смогу бросить курить и разделаться с этой историей, не приложив никаких усилий.
– Убьешь двух зайцев, – сказал Дин, – одним апокалипсисом.
Фиби с печальной надеждой посмотрела в окно, завороженная видом зеленого сада Анатоля в пелене дождя.
– Вы трое можете умирать, если хотите. А я не хочу умирать в эти выходные.
Сразу после обеда всей компании подали третью порцию коктейлей. Анатоль сделал космополитен: примерно с гулькин нос липкой красной жидкости на дне бокала для мартини. На вкус коктейль был до нелепости сладкий, пока алкоголь не добирался до языка и не перебивал все остальное.
– Этот я буду тянуть медленно, – сказал Дин.
Пятеро друзей сидели в гостиной. Они подняли бокалы, но никто не счел необходимым чокаться с соседями: в своей жизни они делали это слишком много раз.
– Что с дождем? – сказала Майя, выглянув в окно на отряхивающийся от воды сад. – Он прекратился, Дин. Ты сказал, начнется гроза.
Дин потупился.
– Я имел в виду, позже.
– Тогда, думаю, я пойду прогуляюсь, – сказала Майя. – Пока он не вернулся.
Марсин поднял голову.
– Ты же не закончила свой рассказ, правда?
Дин подъехал к дому вскоре после Майи; в двадцать пять минут двенадцатого утра его темно-синий «Форд-Мандео» аккуратно свернул в просвет между кустами боярышника и тяжело осел на гравий подъездной дорожки. После остановки на заправке Дин еще час ехал под проливным дождем, так что теперь почувствовал такое облегчение, будто улегся на пуховую перину, хотя мелкие камушки были твердые и острые. Его машина натужными рывками двигалась по вязкому гравию, скрежеща колесами, но в итоге остановилась рядом с единственным стоящим здесь автомобилем: серебристым хетчбэком Майи. Дин на секунду удивился, как Майе удалось его опередить, хотя отправилась она почти наверняка позже. А потом он вспомнил, насколько мало значения Майя придает человеческой жизни, особенно своей. Наверное, она ехала на полной скорости, ни разу не задумавшись о возможных неприятных последствиях.
Дин тяжело вздохнул, выключил фары, дворники и двигатель. Ветровое стекло за секунду залило водой.
Не было еще и полудня, а он уже выдохся.
– Я выжил, – говорил Дин через десять минут в телефон своей жене Юли. – Не смейся. Это было опасно. Ты просто не видела, насколько все было плохо.
Парадная дверь дома Анатоля вела в светлую прихожую, которую короткий коридор соединял с центральной лестницей. Лестница вела наверх и вглубь дома, где-то на полпути поворачивая налево; под ней скрывался небольшой закуток, прямо напротив входной двери. В этой узкой нише всегда было темно, потому что ее обрамлял разворот лестницы, и, как почти все остальные пространства в доме, она была забита старой мебелью. В одном углу стояла никому не нужная вешалка для шляп, в другом – стойка для зонтов. Тут же располагался экстравагантный столик для шитья из орешника, куда Анатоль бросал свои ключи и почту, кованая подставка для обуви, а также гигантские, зловещие часы с боем, которые давно перестали функционировать и вводили в заблуждение входящих, сообщая, что сейчас либо полдень, либо полночь.
Посреди всего этого барахла стоял Дин, опутанный витым проводом телефона Анатоля: тот висел на стене над подставкой для обуви. Дин оперся на балясину лестничных перил и держал у уха изящную красную трубку.
– Я тебя не проверяю. Просто не хочу, чтобы ты волновалась. Я мог погибнуть! – Дин уже переоделся из дорожного костюма в бледно-голубой джемпер и серые брюки; впрочем, в приглушенном свете они казались одинаково синими. – Ладно! В следующий раз буду звонить только если действительно умру. Да. Хорошо. Я тоже тебя люблю.
Дин повесил трубку и пошел в гостиную; Майя лежала на красном кожаном диване спиной к двери. Она слышала, как он приехал, и выжидающе запрокинула голову, чтобы поздороваться. Яркий глянцевый журнал лежал раскрытым у нее на животе, напоминая пулевое ранение. Дин вздрогнул, увидев ее перевернутое лицо. Он уперся локтями в спинку зеленого дивана и посмотрел на нее сверху вниз. У его ног стоял подарок Анатоля, обернутый в золотистую бумагу. Дин привез его в багажнике и уже внес в дом.
– Не понимаю, как ты можешь так сидеть после трех часов в машине? Тебе не хочется растянуться?
– Была б моя воля, – лениво ответила Майя, – я бы в такой позе и ехала. Как Юли?
– Жить будет. Просто подхватила простуду. Но довольно мерзкую. Врагу не пожелаешь. У нее всю неделю из носа течет как из-под крана. Она как будто по кубику льда в каждую ноздрю пихнула.
– Да, звучит не очень приятно. – Майя взяла несколько страничек журнала, согнула их и использовала уголок, чтобы вычистить грязь из-под ногтей. – Она не беременна, нет?
– Нет, – удивленно сказал Дин. – А что? Обычно во время беременности течет из носа?
– Просто в последнюю нашу встречу она не пила. Ни капельки. Видимо, думала, что я не замечу. Но Юли всегда пьет.
Дин непринужденно обогнул диван и плюхнулся на него, изображая усталость.
– Наверное, похмелье. Ты же знаешь, какое суровое у нее бывает похмелье.
Майя выросла в том же городке, что и Фиби с Юли, и знала обеих со средней школы.
– Это было в прошлый понедельник, после работы. Ни у кого не бывает похмелья в понедельник вечером.
– А ты пила?
– Конечно. Два двойных джин-тоника.
– Тогда, может, она выпила, а ты это просто не запомнила?
– Я выпила, Дин. А не напилась.
– Ладно. Но я не знаю, что тебе сказать, Майя. – Дин взял журнал из стопки под кофейным столиком. Что-то про сельскую жизнь. Он не обратил внимания на обложку. – Она не беременна. Ты же помнишь, что на время поста она решила воздержаться?
Майя взглянула на него.
– От чего, от секса?
– От алкоголя.
– Но пост кончился несколько недель назад, нет?
– Я знаю, но она сейчас меньше пьет. Немножко отвыкла. Но это ненадолго.
Майя вернулась к своим ногтям.
– Она будет не первой, кто запаниковал после тридцати и сразу же завел ребенка. Моя сестра сделала именно это.
– Ей двадцать восемь, Майя. И она не ждет ребенка.
– Тебе тридцать. Может, она паникует опосредованно. Через тебя.
– Может, – сказал Дин и громко зашуршал журналом. Страницы пестрели объявлениями о продаже недвижимости – большинство домов стоили за триста тысяч фунтов. Фотографии рядом с ценами выглядели вычурно и безвкусно: коттеджи с крытыми соломой крышами, грунтовыми теннисными кортами, голубыми бассейнами под деревянными перекрытиями и громоздкими балконами с видом на поля и фермы.
– В таком случае, надеюсь, я не испортила сюрприз. – Майя пожевала ткань своего воротника. – Иногда муж узнает не первый. Наверное, стоило спросить Фиби.
Дин швырнул журнал на стол с громким шлепком.
– Ладно, Майя. Я скажу тебе правду. Юли беременна. Но об этом пока никто не знает. Даже семья. Еще слишком рано. Сама знаешь – всякое может случиться. Мы не хотим никому говорить. Даже Фиби.
– Я умею хранить секреты, – сказала Майя, улыбаясь своей маленькой победе.
– Серьезно? – Дин расстроенно покачал головой. – Со всем уважением, Майя, но у тебя рот как скандальный таблоид. Пожалуйста, не говори никому.
Майя изобразила, будто закрывает рот на замок.
– Что же., в любом случае поздравляю. Это, я так понимаю, хорошо?
– Это хорошо. Но можем мы, пожалуйста, об этом не говорить?
– Обещаю. Мне же тогда придется представлять, как вы двое занимаетесь сексом.
– Пожалуйста, не надо.
– А Фиби точно не знает?
– Нет. Не знает. И она обидится, если узнает от тебя, а не от Юли. Ты же знаешь, что такое сестры.
Майя пожала плечами.
– Я никому ничего не скажу.
Дин подоткнул под себя руки и попытался расслабиться, но не смог удобно устроиться на продавленном диване. Он снова поднялся и пошел к двери. Майя удивилась, что он собрался уходить.
– Ты куда?
– Снова звонить Юли, – простонал Дин.
– Я больше никому не скажу! Да я и Майе не говорил. Она уже знала. Ты сама себя выдала. Не могла заказать шенди или что-то типа того?
Дин снова говорил по телефону. Он играл с проводом, соединявшим трубку с рычагом на стене: растягивал небольшой участок, вставлял пальцы между петлями и отпускал, так что резина стягивала кожу. Ощущение было такое, словно он вставлял палец в железную подставку для тостов. Дин нервно бормотал:
– Ладно. Я сейчас успокоюсь. Я уже успокоился.
Он попытался высвободить руку, но провод не отпускал.
За панелями из матового стекла, обрамлявшими дверь, скользнула тень: комета, или машина, или что-то еще. Дин не мог различить за шумом дождя, но, скорее всего, это Анатоль вернулся со станции. Или, может, приехал Марсин. Дин попытался максимально близко подойти к двери – провод растянулся и удлинился и стал больше похож на бивень нарвала, чем на штопор, – и рассмотреть что-то в размытых окнах. Но увидел лишь пятна цвета. Он убрал трубку от головы, так что голос Юли немного стих, и прижался к дереву ухом. Сквозь непрекращающийся шелест дождя Дин услышал звук захлопнувшейся автомобильной двери, а потом стеклянный хруст ботинок по гравию.
Снаружи кто-то сказал:
– Вижу, в гнезде уже две птички.
Дин узнал голос Анатоля, а потом услышал и Фиби:
– Можешь открыть багажник?
Он отпер дверь на улицу, и она открылась внутрь, в его сторону, подгоняемая шумным ливнем. Потом Дин вернулся к телефонному рычагу на стене. Юли что-то говорила: ее далекий голос потрескивал от помех.
– Наверное, ты права, – прервал ее Дин. – Я слишком остро отреагировал. Мне пора идти. Анатоль приехал. – Он прикрыл трубку ладонью на тот случай, если Анатоль ляпнет какую-нибудь непристойность или даже хуже: начнет утомительный обмен любезностями с Юли, используя Дина в качестве постылого посредника. – Да, я передам ему. Я тоже тебя люблю.
Он повесил трубку, услышав приближающийся шорох полиэтиленовых пакетов. Анатоль распахнул дверь, шурша пакетами по дереву. Он держал по три в каждой руке: белые ручки из истончившегося пластика врезались в кожу.
– Нормально добрался? – спросил Анатоль, заметив Дина в закутке напротив двери.
– Добрался, – ответил Дин. – Но я бы на лодке поплыл, если б знал, какая будет погода.
– Погоди минутку, – извинился Анатоль, приподняв гроздь пакетов, как белый флаг. – Часть еды уже начала подтаивать. Я забыл, что купил кое-какую заморозку.
– Помочь?
Но Анатоль не ответил. Вопрос затерялся в общем хаосе, пока он пробирался с покупками по узкому коридору на кухню: пакеты при каждом шаге бились о коленки. Потом шум затих и прекратился, но вместо него зазвучали приближающиеся шаги. В пустом дверном проеме возникла Фиби: к груди она прижимала увесистую кожаную дорожную сумку.
Дин рассмеялся:
– Ты что, коня седлать собралась?
Фиби сощурилась на него из-под мокрых ресниц. Провела рукой по волосам и стряхнула капли, собранные в ладонь.
– Что ты здесь делаешь? Меня ждешь?
– Я говорил по телефону, – ответил Дин. Он подергал трубку на стене, проверяя, надежно ли она легла на рычаг. Потом его пальцы ненадолго задержались на гладком пластике. Он никогда не знал, куда девать руки.
– С Юли? – спросила Фиби.
Дин коротко кивнул.
– Это просто простуда. Она отдыхает. Все будет хорошо.
– Конечно, все будет хорошо. Моя сестра – ипохондрик. – Фиби поставила сумку рядом с дверью. – Она точно не приедет?
– Нет.
– А если ей станет лучше? Она не может присоединиться к нам завтра?
– Это маловероятно. Ей придется садиться за руль. – Дин сунул руки в карманы. – Рад тебя видеть, – жалобно произнес он. – А ты меня?
Фиби проигнорировала вопрос и зашла внутрь.
– Можешь помочь мне донести сумку наверх?
Дин покорно наклонился и взял сумку. Начал подниматься по лестнице, но остановился на второй ступеньке и обернулся в ожидании Фиби.
– Все нормально? – прошептал он.
– Мне кажется, нам надо поговорить, – ответила Фиби.
Прогулка привела Майю на задворки кладбища в Норт Хэтче. Она собрала в охапку тринадцать белых роз и лилий, которые были аккуратно сложены на могиле Гуса, и отложила их в сторону. Без них могила приобретала некое аскетичное благородство, тогда как с ними выглядела просто заброшенной и печальной. Куцый холмик зарубцевавшейся ткани. Просто продолговатый пригорок сырой земли без надгробного камня в окружении одной лишь травы. В изголовье стоял вытянутый деревянный крест с именем «Августин Блум». Под ним – даты рождения и смерти.
Майя встала на корточки и начала фотографировать. Дождь прекратился, но земля была по-прежнему влажная. Она чувствовала, как мокрая трава липнет к ее ногам. Майя улеглась на живот и попыталась взять в кадр могилу вместе с высокими кедрами позади. Но деревянный крест выглядел потерянно в сочетании с кучкой грязи перед ним: как будто маленький торс уныло склонялся над огромным животом. Майя встала, взялась за перекладину креста и выдернула его из земли.
Он вышел с легкостью, хотя древко было длиннее, чем Майя ожидала. А внизу оказалось плоским. Майя скорее представляла себе кол. Она перенесла его к изножью могилы, где он сильнее выделялся визуально, потому что земляной холмик оказывался позади, и попыталась воткнуть в землю. Но тупой конец застрял после нескольких дюймов, и крест выглядел абсурдно высоким – как мачта корабля викингов. Майя надавила на него всем весом, уперевшись в перекладину локтями, но он только накренился и опрокинулся, выкорчевав кусок земли. Майя приземлилась лицом в траву.
– Твою мать, – проговорила она и отряхнула землю с рук.
На кладбище было пустынно. Даже птицы улетели из-за плохой погоды. Майя осмотрелась в поисках лопаты или совка, но не нашла ничего подходящего. Она снова встала на колени и стала рыть рыхлую землю голыми руками, прикидывая, сможет ли докопаться настолько глубоко, чтобы нащупать крышку гроба. Но вскоре Майя почувствовала, что ее ногти словно отходят от пальцев. Она разочарованно выдернула руки из ямы и вытерла о траву.
Затем Майя вернула крест на первоначальное место. Но влажная земля успела осесть с того момента, как она выдернула древко. Она смогла вогнать его в углубление только частично. Крест встал под углом, как старое, потрепанное чучело.
– Да е-мое…
Майя вынула крест и положила его горизонтально, добавив осквернение могил в свой список грехов.
– Ну и ладно.
Здесь же должен быть какой-то смотритель или что-то в таком духе. Кто-нибудь починит. Она последний раз сфотографировала разрушенную могилу, потом взяла цветы и бросила обратно на кучу.
– Прощай, Гус. Жуткий ты старик.
Гнилые ставни в комнате Фиби были распахнуты. Пока она пыталась их закрыть, Дин поставил ее сумку на край кровати. Испугавшись, что дно сумки может быть мокрым или грязным, он переставил ее на пол. А в итоге водрузил на комод с ящиками.
– Куда мне ее поставить? – спросил он.
– Куда хочешь, – равнодушно ответила Фиби. Она старалась дотянуться до карниза, чтобы максимально раздвинуть шторы, но грязный белый хлопок постоянно возвращался на прежнее место, закрывая большую часть окна с обеих сторон. Комната Фиби была самой маленькой и темной из всех пяти гостевых спален: она располагалась в глубине дома, а окно в ней было в два раза меньше, чем в остальных. Она добровольно согласилась ее занять во время их первого визита – акт демонстративного самоуничижения, – но так в ней и осталась. В комнате превалировали кремовые и серые тона. На стене над кроватью висело мрачное резное распятие с изможденным Христом.
Дин сложил руки и посмотрел на сумку. Снова спустил ее на пол.
– Так о чем ты хотела со мной поговорить?
Фиби оставила шторы в покое и развернулась, облокотившись на стол.
– Где Майя?
– Внизу.
– А Марсин?
– Он еще не приехал. Мы можем поговорить, Фиби. Тут безопасно. Никто нас не услышит. Мы можем делать, что хочешь.
– Мне нужно тебе кое-что показать, – сказала Фиби.
– Ты на меня злишься?
– Что?
– Ты меня не обняла, – пояснил Дин. У Фиби была привычка всегда всех обнимать. Дин был уверен, что Майю она обнимет в ту же минуту, как увидит, хотя сама Майя даже рук не поднимет; она всегда лишь позволяла себя обнять. А Анатоля Фиби наверняка обняла уже с утра.
– Я не злюсь на тебя, Дин. Я испытываю полную противоположность злости. Просто я волнуюсь.
– Волнение – это не противоположность злости.
– Я рада тебя видеть, поверь…
Приободренный Дин обнял Фиби за талию. Она напряглась, но вскоре он почувствовал, как ее плечи размякают под его ладонями, а ее щека оказывается у его груди.
– Но я волнуюсь о том, что будет дальше, – прошептала Фиби.
Объятие – это просто приветствие, в котором оба участника забывают о времени. Через полминуты Дин наклонился, чтобы поцеловать Фиби, но она положила руку ему на грудь и оттолкнула.
– Мне кажется, Юли знает о нас.
Трагедия разразилась поздним вечером воскресенья, когда весна наиболее наглядно продемонстрировала свое непостоянство. Дождь внезапно прекратился, и ночь наполнилась шипящим рокотом насекомых; легкий бриз доносил цветочные полутона сквозь открытые окна; перешептывающиеся шторы сияли белизной в лунном свете. Стакан лимонада дрожал на столе.
Дин бродил по комнате. Он пошел спать вскоре после полуночи, но не ложился уже целый час, нарезая круги в темноте. Сжав кулаки, он боролся со сном. Половицы у него в спальне были растрескавшиеся и громкие. Но Дин запомнил тихие участки, прощупав и потыкав их ногами, и теперь мог совершить весь путь по комнате совершенно бесшумно: от двери к кровати, потом до шкафа и так далее. Он остановился у стола и взял стакан. Холодная жидкость медленно прокатилась по горлу и немного взбодрила.
Дин подошел к окну и прислонился лбом к стеклу. Через двойную раму ему как раз было видно пруд в глубине сада: черное пятно на темно-синей лужайке. Дин ходил туда сегодня днем. Он положил один из камней на самом краю, чтобы он нависал над водой: если на него неудачно наступить, то можно свалиться в пруд. Особенно если выпить. А если еще и удариться головой при падении – случайно или с небольшой помощью, – то можно и захлебнуться в неглубокой воде. Это будет легкая смерть. Три минуты, и в саду снова станет тихо: лунный свет продолжит падать на черную воду, которая вновь превратится в винил.
И никто не сможет догадаться, что это была не случайность.
Дин подошел к дубовому шкафу, снял шерстяной джемпер с узором и с любовной нерешительностью подержал в руках. Потом повесил на плечики. Затем снял майку и вельветовые брюки и стянул носки. Боксеры вызвали у него некоторые колебания, но он решил их оставить. Потом надел халат и перчатки для вождения, включил свет и взглянул на себя в зеркало. Глупо было отрицать, что перчатки выглядели подозрительно. С ними было бы гораздо проще, но все его тело было в нежно-голубой махре, а руки – в черной коже. Он снял их, а потом снял и нижнее белье.
На него глядели его гениталии.
Проблема заключалась в воде из пруда. Все, что туда попадет, станет грязным. А Дин никак не мог постирать свои вещи, не вызвав подозрений. И надежно их спрятать тоже не представлялось возможным, особенно если полиция начнет расследование. Пару трусов он, может, еще и спрячет, но уж точно не мужской джемпер. Так что план состоял в том, чтобы просто сделать все голым. В воде будет холодно, возможно даже сведет ноги, но зато все произойдет быстро. А потом он вернется в дом и примет горячий душ в ванной внизу, где никто его не услышит. После душа он ляжет в постель, предварительно глотнув виски, чтобы крепче уснуть. Когда на следующее утро он проснется, все неприятности уже будут позади.
Дин выключил свет и присел на корточки у двери, выглянув в замочную скважину. В коридоре было темно. Он ничего не слышал, кроме прерывистого дыхания из комнаты слева. Звук был такой, будто кто-то проглотил трещотку. Он присел на кровати и снял обручальное кольцо, а потом расстегнул ремешок часов. Был час двадцать девять ночи.
Дин задержал дыхание.
А потом послышался стук – единственный удар костяшек о дерево.
Дин открыл дверь. Фиби прислонилась к дверному косяку, слабо улыбаясь в крапчатой темноте. Даже пьяная, она оставалась пунктуальной.
– Ты готов? – спросила она.
– Готов.
Фиби кивнула.
– Раз ты готов… – У нее заплетался язык. Ее гласные были лишены всякой твердости. Они были как перезрелые фрукты. Она потянулась к нему и поцеловала.
– Остальные… – пробормотал Дин захваченными губами.
– Они все спят. Я слышу их дыхание.
– Я волновался, что ты слишком много выпила.
Фиби уперла руки в бока и покачала головой.
– Я не наседала. Когда пошла вторая бутылка шампанского, я вылила свое в горшок с цветком.
– Я тоже не наседал, – кивнул Дин.
На самом деле он сходил в ванную и выблевал все шампанское в раковину, покрыв белый фарфор легкой прозрачной пеной. Его стошнило уже третий раз за вечер – отчасти из-за нервов, отчасти в качестве упреждающего планирования. Но этими деталями он с Фиби не поделился. Она снова его поцеловала, ввалившись в комнату.
Потом закрыла дверь и включила свет.
Дин и Фиби украдкой спали уже почти месяц, скрывая свою связь как от друзей, так и от Юли.
– Дин. Почему ты голый? Я думала, ты готов.
– Я голый только под халатом, – сказал Дин, кутаясь в махровую ткань. – Никто меня не увидит. Кроме тебя.
– Ты не можешь идти на улицу в таком виде. Продрогнешь до смерти.
Фиби была одета по-уличному. На ней были джинсы, пальто, пара сапог и овечий шарф.
– Там не холодно, – возразил Дин.
– Не говори глупостей. – Фиби снова уперла руки в боки и стала похожа на школьную учительницу. – Схватишь пневмонию. Надень брюки.
– Какой смысл одеваться, если мы все равно планируем все снять? – Дин попробовал робко подмигнуть, но Фиби только отвернулась, отмахнувшись от милого жеста, как от теннисного мяча. – Кроме того, – добавил он, – одежда все равно промокнет в траве.
– Мы не станем заниматься сексом на улице, – сказала Фиби, открыв шкаф и перебрав вещи, которые там висели.
Дин тяжело опустился на кровать. Матрас под ним просел. Его внутренние пружины просели еще сильнее.
– Тогда зачем мы туда идем?
– Я подумала, мы пойдем гулять под луной. В какое-нибудь романтическое место. А потом вернемся сюда, где нас ждет теплая постель. – Фиби взяла джемпер, в котором совсем недавно был Дин. Еще она достала те же песочного цвета брюки и свежие трусы и носки. – Вот, почему бы тебе не надеть это?
Дин вздохнул, когда она протянула ему одежду. Джемпер был мягкий и мгновенно впитывал влагу – просто шерстяная губка. Он с несчастным видом натянул его на голову. Если он его намочит, то не высушит уже никогда.
– Сейчас май, Фиби. Мы не в Арктике.
Ему надо будет его снять, когда они окажутся снаружи. Как и все остальное. Рядом с прудом стояла колонна в псевдоготическом стиле. Можно спрятаться за ней и раздеться. Фиби, конечно, поднимет шум, но к тому моменту будет уже неважно, что она подумает.
– А как насчет пальто? – спросила она. – И зонтика?
– Мне не нужно пальто. Дождь прекратился.
Фиби подошла к столу и высунулась из окна. Ее бедра оказались вровень с нижней частью рамы. Одной рукой она держалась за подоконник, а другую подняла к небу.
– Дождь есть, – сказала Фиби, просунув голову обратно внутрь. – Почему бы нам просто не остаться здесь?
Дин испуганно посмотрел на нее:
– Я думал, он кончился.
– Значит, начался снова.
– Ты уверена?
– У меня рука мокрая. Сложно на этот счет ошибаться.
Дин поднялся, все еще голый ниже пояса. Он поспешил натянуть на себя остальную одежду.
– Я не против дождя, если он несильный. Надену куртку.
Фиби покачала головой.
– Я не хочу на улицу. У тебя была здравая мысль – остаться нагишом. – Она начала расстегивать свое дутое пальто.
– А если нас кто-то услышит?
– Я в этом сомневаюсь. Все выпили.
– Но на улице разве не более романтично?
– Там дождь, – сказала Фиби. – И я не леди Чаттерлей.
Дин поглядел в окно и покачал головой. Он пытался вспомнить, куда дел перчатки.
– Ты уверена, что там дождь? Может, просто вода капает с крыши? Такое бывает.
– Не думаю, – сказала Фиби.
– Можешь проверить, чтобы уж наверняка?
– Я слышу его шум в листве. – Фиби снова выглянула из окна, уперевшись обеими руками в подоконник. – Жалко. Такая прекрасная ночь.
Дин нашел перчатки в карманах своего халата и натянул на дрожащие руки. А потом совершил единственный подлинно импульсивный поступок в своей жизни. Он подошел к окну, схватил Фиби за ноги, перевернул и скинул вниз. До земли было четыре с половиной метра.
Все произошло меньше чем за секунду. Фиби перевернулась, шлепнулась на спину и ударилась головой о плиты.
– Девяносто восемь, девяносто девять…
Дин досчитал до ста. Он все еще был в своей комнате и смотрел в окно. Фиби не двигалась. Она была либо мертва, либо без сознания. Дин сделал глубокий вдох. В любом случае сейчас он должен этим воспользоваться. Нужно бросить ее тело в пруд, подержать под водой, а сверху уронить шатавшийся камень, как будто она сама упала. Дождь смоет кровь с плитки. Никто не сможет догадаться, что случилось на самом деле, или связать это с ним.
Он подошел к шкафу и стянул перчатки. Снял джемпер и повесил его обратно на плечики. Потом снял брюки и положил в один из ящиков шкафа вместе с носками. Он снова задумался по поводу трусов, но их тоже сдернул. Потом взял валявшийся на кровати халат, нашел рукава и снова его накинул.
Раздался стук в дверь.
Дин замер. Он подумал притвориться, что спит, но у него в спальне горел свет. Наверняка его видно в замочную скважину и из-под двери.
Кто-то снова постучал.
Дин вытер пот со лба и открыл дверь.
За ней, опершись на косяк, стояла Фиби. Ее как будто покачивало.
– Дин? – проговорила она заплетающимся языком. – Ты голый? – Она схватилась рукой за голову. – Мне кажется, у меня дежавю.
– Фиби, мне пришлось это сделать. – Дин сделал шаг назад. Он начал шариться в карманах халата, но они оказались пусты. – Ты не оставила мне выбора. Я не хотел делать тебе больно.
Фиби посмотрела на него непонимающим взглядом. Ее глаза едва могли сфокусироваться.
– Дин, помедленнее. У меня голова трещит. По-моему, я только что проснулась в саду. Я не помню, как туда попала.
– Произошел несчастный случай, – торопливо зашептал Дин, надеясь, что из-за смены интонации Фиби забудет, что он сказал до этого. – Ты высунулась из окна и потеряла равновесие. Подойди сюда, к свету.
Дин завел Фиби в комнату и закрыл за ней дверь. Взял за плечи и повернул к лампе под потолком. Весь ее затылок блестел от крови, сочившейся из раны, похожей на проплешину. Размером она была с яблоко. К счастью, кровь оставалась у нее на волосах, а не капала на пол.
– Не очень страшно выглядит? – спросила Фиби.
Дин закусил губу.
– Ты правда ничего не помнишь?
– Мы собирались погулять на улице. Да?
– Сдвинься еще на пару шагов, Фиби. Мне нужно посмотреть на твой затылок при свете. Вот. Так лучше. Выглядит совершенно нормально.
Дин с силой толкнул Фиби к окну. Она опрокинулась, схватившись за подоконник. Дин поднял ее за ноги, обнял за талию и сбросил из окна головой вниз. До земли было четыре с половиной метра. Фиби приземлилась в том же самом месте, что и раньше.
На этот раз Дин не сомневался.
Он сбросил с себя халат и голый выбежал на улицу.
– Это какая-то шутка? – Яника недоверчиво покачала головой. – Анатоль прочел ваши истории об убийствах, а на следующее утро пропал? И Марсин тоже? Ты смеешься надо мной, Дин?
– Похоже, что мне весело? – На улице кружила стайка птиц. Дин следил за ними, как за увлекательной передачей. У него не было выбора. Он оказался в ловушке в комнате Яники и теперь сидел за столом перед окном. Чемодан Яники стоял на полу за ним и упирался в ножки его стула; его крышка была откинута на спинку. – Надеюсь, что нет, – продолжил Дин. – Я не хочу застрять здесь на весь день.
Яника сидела перед чемоданом и разбирала вещи, которые понадобятся ей вечером и завтра днем. Она нашла пижаму и положила ее на пол за своей спиной, рядом со стопкой книг. Ее аккуратно сложенные вещи были расплющены до толщины бумажных конвертов. Она как будто сортировала почту.
– Сможешь уйти, когда ответишь на мои вопросы, – сказала Яника.
В углу стола стояла старинная печатная машинка. Дин притянул ее к себе и стал изучать механизм, несколько раз нажав на клавиши. Он нашел почти чистый лист бумаги в мусорной корзине под столом и скормил его каретке, прокрутив несколько раз валик, пока он не стал белым. Потом стал писать, в процессе произнося слова вслух:
– Пришлите помощь, – сказал он. – Меня удерживают в заложниках.
– Что ты делаешь? – спросила Яника.
– Клац-клац-клац, – сказал он вместо ответа. – Тебе не нравится звук печатной машинки?
– Не особо. Меня тянет от него в сон.
– Вот именно. Он успокаивающий.
– Мне не нравится, когда меня тянет в сон. Это пугает. Предпочитаю, чтобы мой мозг функционировал, а не уходил на перерыв.
Дин отодвинул машинку обратно к окну.
– Я все равно уже закончил. – Он снова прокрутил валик и достал лист, на котором печатал. Несколько раз его сложил и сделал самолетик. – Надеюсь, кто-нибудь это прочтет и спасет меня.
Спальня Яники была второй по тесноте среди пяти гостевых. Но ее окна выходили в сад, и цветовая гамма была более яркая: сиреневые стены, дубовый шкаф, выкрашенный в белый, комод и кованая кровать. Стол у окна тоже был белый; постельное белье – желтого цвета нарциссов. Над изголовьем висел огромный морской пейзаж с изображением тонущего посреди ночи «Титаника»: его устрашающая строгая громада вспарывала темную, волокнистую гладь Тихого океана.
Дин наклонился, открыл перед собой окно и запустил самолетик. Но он неправильно рассчитал углы, и тот вяло упал на траву. Дин разочарованно осел на стуле.
– Следующий вопрос, – сказал он.
– Ты знаешь, куда делись Марсин с Анатолем?
– Нет. Но сомневаюсь, что их убили. Анатоль наверняка пошел за пакетом молока или чем-то в таком духе. А Марсин – за пачкой сигарет. Самое простое объяснение обычно самое верное. Разве не так? Бритва Оккама?[4]
– Бритва Оккама – это просто красивое выражение. У него нет никакого логического обоснования. Иногда правда очень сложна. Ты должен это знать, Дин, ты же инженер. Оккам никогда не решал дифференциальных уравнений.
– Ладно. Извини, – сдался Дин. – Тогда, может, их и убили.
Яника открыла два верхних ящика комода. Подняла ногу и опустила ступню на пустой деревянный каркас, чтобы вся конструкция не опрокинулась. Потом приподнялась, запихнула внутрь свои книги, а потом и одежду.
– Я так понимаю, Анатоль по-прежнему хочет, чтобы я написала историю? Для этого тут печатная машинка?
Дин кивнул.
– Твои имена в стеклянной витрине внизу. Но мне кажется, она заперта.
– А у кого ключи?
– У Анатоля. Не знаю, куда он их положил.
– Неважно, – сказала Яника. – У меня все равно не хватит времени ничего написать.
Дин повернулся на стуле. Он едва мог двигать верхней частью тела, но, повернув голову, видел Янику краем глаза.
– Не понимаю, почему не хватит? Даже если это займет у тебя пять часов, ты все равно успеешь до ужина. Как раз вовремя. Я могу сделать тебе чашечку кофе, если ты меня отпустишь.
– Я не хочу весь день писать, Дин. Тебе неприятна моя компания? Да и вообще. Все сразу поймут, какая история – моя. Если вчера Анатоль прочел все остальные, мою придется читать отдельно. – Яника закончила с вещами и закрыла чемодан. Печально взглянула на его тканевое покрытие. Грязь на дне совсем засохла и превратилась в желто-коричневую пыль. – Не могу поверить, что я реально сюда дошла.
Дин снова отвернулся к окну. Небо было голубое, как катодная лучевая трубка, так что своего отражения в стекле он не видел. Но догадывался, что вид у него, скорее всего, виноватый.
– Извини, – сказал Дин. – Я правда был бы рад тебя довезти. Я бы выпил вчера гораздо меньше, если б знал, Яника. – Он попытался улыбнуться. – Ты поэтому держишь меня здесь в заложниках? В качестве наказания?
Яника закрыла ящики комода и отодвинула чемодан от стола.
– Ты свободен. Можешь прекращать ныть.
Дин отодвинул стул. Повернулся и вытянул ноги.
– Анатоль прочел вчера только три рассказа. План был прочитать три вчера и еще три сегодня. Если ты напишешь свой, он его зачитает вечером с двумя другими.
Яника стояла у кровати с чистой парой черных джинсов в руках. Она тоскливо осмотрела расцветшие пятна грязи на тех, что были на ней.
– Я хочу переодеться, – сказала она. – Отвернись, Дин.
– Ладно. Погоди.
Дин развернул стул так, как он стоял до этого – вплотную к столу. Яника снова поставила за ним чемодан. Сняла грязные джинсы и надела свежую пару. Едва сделав это, она на контрасте почувствовала, что у нее все еще влажные носки. Она присела на кровать, нагнулась и нашла в ящике комода чистую пару носков в фиолетово-розовый ромбик. Они были свернуты в маленький комочек, как раскрашенный хомячок. Яника натянула их.
– А где вчерашние распечатанные истории? – спросила она.
– Не знаю.
– У Анатоля?
– Наверное. А зачем они тебе?
– Прочитать, очевидно.
– Зачем?
– Но я же пропустила три. Вчерашние.
– Да. Но с чего ты захотела их прочесть?
Яника с недоверием посмотрела на затылок Дина.
– А с чего бы нет? Мне нужно одну такую написать.
– Ты вроде сказала, что тебе не хватит времени.
– Может, и хватит.
– Но будет нечестно, если ты сначала прочтешь чужие. Мы так не делали.
– Но я смогу понять, какие у меня имена, если прочту все остальные. Да и вообще, какая разница?
– Ладно. И то верно. – Дин осторожно повернул голову. Он вздохнул с облегчением, увидев Янику полностью одетой. – Но для этого тебе нужны все пять историй. А я понятия не имею, где хотя бы одна.
Яника обнаружила Фиби внизу, на кухне. За последние полчаса она не сдвинулась с места.
– Ты не знаешь, куда делись рассказы? – спросила Яника. – Те три, что вчера читал Анатоль?
Фиби допила чашку чая, которую сделала для себя, и начала пить чай Яники. Ей не хотелось ничего выливать.
– Нет, – сказала она, осторожно отхлебывая. – Они лежали в гостиной. Но теперь их там нет. Мне показалось, что Марсин взял их с собой, когда пошел спать. А ты где была?
– Наверху. Разбирала вещи. Марсин пошел спать до тебя?
– Да.
– И ты видела, что он забрал рассказы?
– Вроде да. Но я много выпила. Точно не помню. А зачем они тебе?
– Потому что мне не нравится быть изгоем, Фиби. Все их читали, кроме меня.
– В этом случае лучше остаться изгоем. Они не очень-то приятные.
– Почему?
– Не знаю. Как будто чересчур личные.
– Поэтому Марсин уехал утром?
– Может быть, – пожала плечами Фиби. – Одна из историй была как раз про него. Но она еще вполне безобидная по сравнению с моей.
Яника надавила на стеклянные дверцы витрины, но они едва сдвинулись. На средней полке виднелось серебряное блюдце: перед рядами фарфоровых статуэток, в обрамлении изящной мозаики из игрушечных машинок. Но Яника не представляла, как его достать. Она увидела две свои бумажки под перевернутыми коктейльными бокалами.
– Кажется, я вижу букву «М», – сказала она. – Написано зеленой ручкой. Наверное, это Марсин.
Бронзовый замочек витрины был на уровне ее живота. Яника попыталась в нем поковыряться, но быстро сдалась и уперлась лбом в стекло, признавая поражение. Под ее подбородком возникло туманное пятно конденсата. Яника ненадолго закрыла глаза и почувствовала, как по венам бежит сон, делая кровь мутной и густой. Ее голова начала сползать по идеально гладкой поверхности. В сознание ее вернула Майя: она встала за спиной и стала щелкать кончившейся зажигалкой.
– У тебя же нет спичек?
Яника встряхнулась и повернулась. Майя развернула одно из вольтеровских кресел к окну и где-то раздобыла пачку сигарет. Двери в патио за ее спиной были распахнуты.
– Извини, – сказала Яника.
Майя снова попытала счастья с зажигалкой, и на этот раз ей удалось зажечь сигарету. Она откинулась назад, чтобы голова оказалась вне дома; сделала долгую, декадентскую затяжку, а потом повернулась и выдохнула дым в сад.
– Ты умеешь вскрывать замки? – спросила Яника.
– Это всего лишь сигарета. Я не какой-то криминальный элемент. Думаю, сначала надо поискать ключ в комнате Анатоля.
– Я только что там была.
– Без меня?
– Я ничего не нашла.
– Но все равно… – Майя опустилась в кресло; ее разочарование было почти осязаемо. – Рыться в чужих вещах – это вид искусства, Яника. Это надо уметь.
– Я нигде не рылась. Просто искала рассказы.
– Какие рассказы?
– Которые Анатоль читал вчера.
– Я бы на твоем месте не переживала. Они все довольно беззубые.
Яника снова надавила на дверцы.
– Я пыталась звонить сюда вчера вечером – примерно в то время, когда вы слушали чтение Анатоля. Но телефон был отключен. Это вы так пытались сосредоточиться или кто-то не хотел меня видеть?
Майя пожала плечами.
– Нужно было попробовать позвонить Марсину на мобильный.
– Я пробовала. Он не отвечал.
– Может, у него тут не ловит. А Фиби?
– Я не была уверена по поводу номера.
– Почему бы тебе не разбить стекло? Вот. – Майя показала на тяжелую книгу по анатомии в тканевом переплете, лежавшую на витрине. – Можешь воспользоваться этим.
– Я не собираюсь разбивать стекло.
Майя махнула рукой в сторону окна, оставив в углу комнаты полоски дыма.
– Может, тебе взломать деревянную часть? Потом сможешь склеить все обратно. Нужно только найти что-то типа фомки.
Рядом с камином была целая коллекция разных медных принадлежностей. Майя показала на них, нарисовав в воздухе дымный зигзаг.
– Вот. Кочерга. Висит у камина.
– Я не буду ничего ломать, Майя, – ни стеклянное, ни деревянное.
– Любишь ты все усложнять, Яника.
– Я не так сильно хочу узнать свои имена.
– Но теперь хочу я! – Майя выбросила окурок сигареты в окно. – Кстати, Марсина у тебя быть не может. Не зеленым цветом. Наверное, это «А», а не «М».
– Откуда ты знаешь?
– Потому что Марсин был моей жертвой.
Яника искала три рассказа в спальне Марсина. В окна проникал трепещущий солнечный свет. Стены были мятно-зеленого цвета, а ковер – карамельного. Над кроватью висело пугающее изображение святого Себастьяна, пронзенного стрелами. Только его раны нарушали в остальном жизнерадостный облик комнаты: его восковое тело казалось выбеленным солнцем и слегка подтаявшим, словно использованная свеча; постельное белье цвета фуксии было почти черным, будто залитое его воображаемой кровью. Яника что-то услышала и выглянула в окно.
Анатоль в вощеной куртке и туристических ботинках подходил к дому. Его тяжелые шаги на гравии разносились по двору, как ружейные выстрелы. Он исчез за оконной рамой, и шаги остановились. Яника поспешила вниз. Она открыла входную дверь и обнаружила за ней Анатоля, который развязывал мокрые шнурки. Его шея была небрежно замотана белым шарфом, выглядевшим как застывшая зубная паста, вытекшая из тюбика. Он взглянул на Янику и покачал головой, изображая разочарование.
– Я же тебя везде искал, – сказал он.
– Где?
Анатоль закончил со шнурками. Скинул ботинки, схватившись за деревянный дверной косяк.
– Везде, – повторил он.
– Я была на станции, потом пришла сюда. Где ты искал?
Анатоль нагнулся и поднял ботинки. Они повисли у него в руках, которые из-за этого стали казаться еще длиннее.
– Я ходил на станцию. И тебя там не видел.
– Когда?
– Примерно два часа назад. Я спрашивал сотрудников по поводу тебя. Я даже сходил в кафе рядом с дорогой. Тебя нигде не видели.
– Значит, ты опоздал. Я приехала туда три часа назад. И прождала тебя на парковке двадцать пять минут.
– Я простоял там гораздо дольше, Яника. Дождался поезда, потом следующего. И этот второй прибыл с двадцатиминутным опозданием.
– Но я же была в том, что приехал раньше!
Анатоль кивнул.
– Теперь я уже понял.
– Я три недели назад сказала, на каком поезде приеду.
– Не думаю, что меня можно винить в забывчивости. Нет? Три недели – большой срок. И у меня в это время голова была забита другим. Как ты добралась от станции?
– Пешком.
– Ты шла через поле?
– По дороге. У меня с собой был чемодан.
– Не повезло. Я пошел через поле. Видимо, мы просто разминулись. – Анатоль перевернул свой ботинок и показал Янике подошву. Слой грязи на ней был такой толстый, что можно конек спрятать. – Земля была влажная, зато появились одуванчики. А в лесу еще остались последние колокольчики. Если бы ты пошла так, мы бы с тобой встретились.
– Но у меня был чемодан, – повторила Яника.
– Я бы помог донести. – Анатоль указал ботинком на открытую дверь. – Могу я войти?
Яника сложила руки на груди и не сдвинулась с места.
– Ты не хотел, чтобы я приезжала?
– Конечно, я хотел, чтобы ты приехала.
– Тогда почему ты пошел пешком? Если бы взял машину, приехал бы вовремя.
– Я подумал, что садиться за руль будет небезопасно. Мне кажется, я до сих пор пьян. Вчера вечером я слишком много выпил. – Анатоль протянул руку, с большого пальца которой свисал ботинок. Его длинные пальцы слегка дрожали. – Смотри. Вот что с тобой делает скорбь.
– Тогда почему ты не попросил Майю меня забрать? Почему не позвонил в такси? Почему хотя бы не оставил для меня сообщение через Дина, чтобы когда я позвонила, то поняла, что происходит?
– Я не сделал ничего из этого, Яника, потому что не знал, что перепутал поезда. И ситуацию бы мало что поправило, правда?
– А почему телефон был отключен?
– Нужно заменить розетку. Вилка постоянно выпадает.
– Я двадцать два часа провела в самолете, Анатоль. Плюс двухчасовая пересадка в Сингапуре. Вчера вечером я остановилась в отеле рядом с Хитроу. Но едва смогла вздремнуть, потому что мое тело еще живет по австралийскому времени. Я проснулась рано утром, доехала на поезде до Паддингтона, потом на метро до Ватерлоо, а потом пересела на поезд до Тисбери. Это еще два часа. Точно как я запланировала. И все это я сделала, чтобы приехать сюда ровно к твоему дню рождения. Но вместо этого ты заставил меня торчать на станции в Тисбери без возможности с тобой связаться. И у тебя правда нет оправданий получше?
– Наверное, ты хочешь есть. Могу я приготовить тебе обед?
– Анатоль.
Яника сделала шаг вперед. Анатоль отступил на влажный гравий. Он с несчастным видом уставился на свои ноги.
– Ладно. Я скажу тебе, что случилось. Пойдем.
Анатоль бросил ботинки на пороге и пошел к своей припаркованной машине. Яника с любопытством последовала за ним, аккуратно ступая в носках по гравию.
– Куда мы идем?
Анатоль открыл дверь кабриолета. Сел на водительское место, а потом открыл дверь со стороны пассажира.
– Тут не заперто.
– Я без обуви.
– Ага, – сказал Анатоль. – Я тоже.
– Куда мы едем?
– Никуда. Но здесь безопаснее. Если ты правда хочешь меня выслушать.
Яника забралась на пассажирское место и захлопнула за собой дверь.
– Ладно. Что?
Анатоль провел ногтем под носом, взъерошив щетину, а потом признался.
– На самом деле я был растерян, Яника. Я не мог ни на чем сосредоточиться. – Он порылся во внутреннем нагрудном кармане куртки и достал оттуда сложенный лист бумаги. – После того как с утра мне прислали это.
– Что это?
Анатоль развернул бумажку и разгладил на руле. Протянул Янике. Это был белый лист размером А5 с тремя словами, аккуратно выведенными посередине:
«ФОТОГРАФИИ У МЕНЯ».
В буквах использовались короткие прямые линии, и, скорее всего, писали с помощью линейки.
– Когда я это увидел, меня затрясло. Я понимаю, это может прозвучать глупо, но я даже не помню, как пошел сегодня на станцию. Голова у меня была пустая. Я не помню, во сколько я отправился. Все было как во сне. Поэтому я и опоздал.
Яника прочла три слова вслух.
– «Фотографии у меня». Что это значит?
– Это значит… – простонал Анатоль как будто бы от боли. – Это значит, что меня шантажируют, Яника.
Похороны Гуса прошли ветреным утром пятницы, в начале мая, ровно через две недели после его смерти. До дня рождения Анатоля оставалось три недели. Дверь ветхой церкви в деревеньке Норт Хэтч закрепили с помощью железного крюка в полу, чтобы она не захлопывалась от сквозняка. Фиби стояла рядом с ней в глубине церкви и подсчитывала входящих скорбящих. Она организовала стол как минимум на тридцать пять человек, но Анатоль очень туманно выразился по поводу числа гостей, так что она волновалась, хватит ли на всех еды. Она дошла до семнадцати, когда вошел Дин. Он запахнул пиджак костюма на животе, его волосы были взъерошены, а черный галстук сдуло на плечо. Он присел на скамейку перед Фиби и пригладил волосы, использовав наручные часы в качестве зеркальца. Он не заметил, что она стоит прямо за ним. Через какое-то время Дин заскучал и начал баловаться со сборником гимнов и подушечкой для коленопреклонений, попеременно ставя их друг на друга.
Анатоль сидел в передней части церкви.
Дверь отсоединили от крюка и дали ей закрыться. Казалось, служба сейчас начнется. Фиби шагнула вперед и положила руку Дину на плечо.
– Присаживайся, – сказал он, оглядываясь. – Это самый гигантский стул, на котором я сидел, и, вероятно, самый неудобный. Но приятно, что он хотя бы не повернут к телевизору. А то ты знаешь Юли.
– Дин. Мне нужно обсудить с тобой кое-что важное.
Фиби втиснулась рядом с ним и дружески похлопала по стройному, плоскому животу. Каким-то образом Дин умудрялся сохранять свое тело подтянутым, атлетичным и мускулистым лишь с помощью монотонных, однообразных упражнений: скандинавской ходьбы и ежедневных поездок на велосипеде на работу. Но он был скромным и непритязательным и даже не предполагал, насколько привлекателен.
– Я не знал, что ты придешь, – сказал Дин. – Я думал, буду только я.
– Кто, как ты думаешь, все это организовал? Будь воля Анатоля, мы бы после похорон пили шампанское с устрицами.
– Значит, остальные не присоединятся?
– Нет, будем только мы. Ты как самый старый друг, а я как самый полезный.
– А на ночь останешься?
Фиби кивнула.
– Кто-то должен доесть остатки. А ты?
– Анатоль меня просил. Но я не знал, что ты тоже будешь. О чем ты хотела со мной поговорить?
Но их разговор был резко прерван начавшейся службой. Позже, когда скорбящие собрали свои вещи и повалили из церкви, Фиби поздоровалась с Дином как полагается – заключив его в долгие объятия. Учитывая то, что они сидели бок о бок уже двадцать минут, это казалось необязательным, даже избыточным. И Фиби стало немного стыдно, что ей понравилось.
– Рада тебя видеть, – сказала она ему на ухо.
Благоговейная тишина вскоре наполнилась шорохом одежды и стуком шагов по плитке. Анатоль прошел мимо, следуя за гробом. Фиби ободряюще ему улыбнулась, но он не заметил. Она взяла Дина под руку и присоединилась к толпе, шагающей за ним.
Погребение прошло на новейшем участке кладбища – небольшом прямоугольнике земли в глубине церковного двора, окруженном кедрами. Когда оно завершилось, скорбящие длинной вереницей потянулись к дому Анатоля. Когда все набились в церковь, казалось, что их достаточно много, но растянувшаяся по всей дороге группка выглядела совсем маленькой. Если говорить точно, их было двадцать семь. Дорога уводила из деревни и поднималась вверх; с одной ее стороны возвышалась высокая неухоженная живая изгородь. За ней стояли дома, скрытые от глаз проходящих. Дом Анатоля был последним справа.
Фиби и Дин держались ближе к хвосту группы.
– Ты хотела о чем-то поговорить? – спросил Дин.
Он смотрел на собственную руку, внимательно изучая пальцы. Шли так медленно, что он даже не поднимал глаз на дорогу. Ритм шагов определяли идущие впереди.
– Да, – сказала Фиби. – А что с твоей рукой?
– Я просто думал о еде…
– Ее будет много. Я запланировала стол на тридцать пять человек.
– Но у меня грязные руки. Я же кидал землю.
Пять минут назад Дин бросил горсть на крышку гроба.
– Там будут приборы, – сказала Фиби.
– А будут блюда, которые едят приборами?
– Не знаю. Но ты же можешь просто помыть руки?
Дин взглянул на вытянувшуюся перед ними колонну.
– Да. Но в уборную будет очередь.
– Дин, – Фиби остановилась и взяла его руку. – Дай мне взглянуть. – Она нашла в кармане салфетку, завернула в нее палец, плюнула и протерла влажным концом руку Дина, следуя линиям на ладони и убирая всю грязь. Мимо них с понимающей улыбкой прошел пожилой мужчина. – Ну вот и все.
– Спасибо.
Когда они двинулись дальше, теперь уже в самом конце группы, Фиби не отпустила ладонь Дина, а продолжала удерживать ее обеими руками.
– Я действительно хочу с тобой кое о чем поговорить. Но это непросто.
– Что такое?
– Ты меня избегаешь?
– Нет, – на автомате ответил Дин.
– Я не имею в виду сегодня. Последние две недели.
Ладонь Дина в руках Фиби сжалась в кулак.
– Слушай, Фиби. Ничего личного, но у нас с Юли сейчас война. Надеюсь, временная. И я не хочу, чтобы ты попала под перекрестный огонь.
– Я знаю. Она мне рассказывала.
– И что же она тебе сказала?
– Что она изменила тебе с кем-то с работы. Если это тебя утешит, я была просто в ярости, когда узнала. Я на твоей стороне.
Дин неубедительно засмеялся, а потом тяжело вздохнул.
– Как ты можешь быть на ее стороне? У Юли вообще нет стороны. Ее сторона – у нее между ног.
– Я знаю. Поэтому я на твоей. Можешь поговорить со мной об этом, если хочешь. Я серьезно. С тобой я дружу дольше, чем с ней.
– Фиби, да брось. Она твоя сестра.
– Это так, но мы не выносили друг друга, пока нам не стукнуло по двадцать. А с тобой мы познакомились раньше.
Она обняла Дина за руку, прижавшись к его предплечью. Он взглянул на нее, нервно рассмеялся, высвободил руку и благодарно опустил ладонь ей на поясницу.
– Мне бы очень хотелось с тобой поговорить, Фиби. Просто не думаю, что это правильно.
На Фиби была черная плиссированная юбка, белая рубашка и черный свитер. Дин положил руку туда, где все три слоя накладывались друг на друга. И это было самое чувственное прикосновение, которое Фиби ощущала на своем теле за долгое, долгое время.
Прием проходил в гостиной у Анатоля, где пространства для такого количества людей хватило только после того, как вся мебель была расставлена вдоль стен. Столы в столовой через коридор были уставлены подносами с едой. Рядом на столике у стены громоздились пластиковые тарелки и стаканчики. В углу был установлен маленький складной столик с напитками. Самый хлипкий антиквариат отнесли наверх.
Фиби все утро готовилась к приему. Анатоль помогал мало. После возвращения в дом она с неловким видом и бокалом белого вина слонялась по коридору между двумя помещениями и следила, всем ли всего хватает. Когда поток проходящих слегка спал, она пошла в столовую и набрала себе тарелку еды. Принесла ее в гостиную.
Дин стоял в углу в окружении незнакомцев. Он увидел Фиби и раскланялся. Они вдвоем подошли к окну.
– У меня есть только две темы для разговора, – сказал Дин. В руках у него была вторая бутылка пива. Он ничего не ел. – Как я познакомился с Анатолем и чем я зарабатываю на жизнь. И ни одна из них не предполагает интересного развития. Интересно лишь то, что на оба вопроса ответ один и тот же. Но никто не верит, что Анатоль учился на инженера. Он заставил весь мир думать, что он дипломированный искусствовед. И о Гусе мне вообще нечего сказать. Никаких теплых воспоминаний или забавных историй. Есть только личное мнение, да и оно не очень лестное.
Фиби ковырялась в своей тарелке.
– По крайней мере, ты можешь уйти, Дин. Выйти на улицу, прогуляться. А мне нужно оставаться здесь и следить, чтобы все шло гладко.
– Может, просто встанем здесь и сделаем вид, что увлечены беседой? Есть вероятность, что нас оставят в покое.
Фиби кивнула. Взглянула на Анатоля в другом конце комнаты. Он общался с группой пожилых мужчин в два раза меньше его и сидел в кресле, хотя все остальные стояли. Он был занят разговорами с тех пор, как они вернулись в дом.
– Ты не замерз? – спросила Фиби.
Она приперла дверь на улицу в конце коридора, чтобы люди могли выходить, когда им захочется покурить, поболтать тет-а-тет или просто посидеть в тишине и подумать. Но теперь в коридоре стоял жуткий холод и после пары походов за едой и напитками люди снова надевали свои пальто: их черные одежды неизменно украшал голубой, серый или – в одном исключительном случае – лаймово-зеленый лисий мех. Фиби восприняла это как упрек в свой адрес.
– Извини. У меня нет пальто, но, если бы было, я бы тоже надел.
– Тогда, наверное, надо закрыть дверь?
– Очень сомневаюсь, что это сделает Анатоль.
– Это его дом, – сказала Фиби, но Дин лишь пожал плечами.
Дверь должна была либо оставаться открытой, либо запертой. В ином случае она постоянно хлопала из-за сквозняка.
Фиби отодвинула кирпич, который ее держал, и закрыла дверь. Потом вернулась к Дину с очередным бокалом вина. Через пять минут они услышали стук в окно. Кто-то вышел покурить, и его заперли снаружи. Анатоль не обращал на шум никакого внимания.
– Подержи, – сказала Фиби, протягивая Дину свое вино.
Она спасла скорбящего, а потом вернулась с новым бокалом вина и бутылкой пива. Она взяла свой старый стакан у Дина и отдала ему бутылку.
– Два напитка? – сказал он. – Похоже, ты так же несчастна, как я.
Стакан в правой руке Фиби освещал яркий и искристый дневной свет, тогда как стакан в левой – лишь убогая желтая лампочка посреди комнаты.
– Это был длинный день, – сказала она. – А сейчас только обед.
Дин допил остатки пива из предыдущей бутылки и открыл новую.
– А что конкретно рассказала тебе Юли про мужика, с которым спала? Я знаю только, что его зовут Деклан. Похоже на мое имя, только с несколькими лишними буквами. И член его тоже был совсем лишний.
К концу вечера все трое уже напились, хотя весь день таскали закуски. Последние скорбящие ушли между тремя и четырьмя часами.
Фиби набила холодильник остатками еды, а потом пропылесосила в столовой и гостиной, пока Анатоль и Дин пили виски, сидя в креслах. Они решили отложить перетаскивание мебели до утра. Никто не чувствовал себя достаточно трезвым, чтобы взаимодействовать с хрупкими предметами. Вместо этого они перетащили огромный зеленый диван на середину комнаты и так его и оставили.
Когда пробило десять, Фиби, Дин и Анатоль сидели на нем все втроем, вытянув ноги туда, где обычно стоял кофейный столик. Фиби была посередине и слегка привалилась к Анатолю. Когда он встал освежить им напитки, она схватилась за бедро Дина, чтобы удержаться. Развитие событий было предопределено.
– Виски? – сказал Анатоль, вернувшись и протягивая им бокалы. – Давайте выпьем, и я пойду спать. Я почти не спал в последнее время. У меня совершенно нет сил. Но вы двое оставайтесь, если хотите. Если что-то надо – берите. Вы знаете, что где лежит. – Он поднял тост: – За дальних родственников.
Анатоль чокнулся бокалом с Фиби, потом с Дином, а потом вышел из комнаты. «Спокойной ночи» он сказал, только когда дверь за ним уже закрылась.
Фиби застал врасплох его внезапный уход. Она несколько секунд слушала ветер, раскачивающий деревья на улице. Потом повернулась к Дину и снова с ним чокнулась.
– За то, чтобы не спать допоздна! У тебя нет ощущения, что тебе должны заплатить за сегодняшний день?
– Ты о чем?
– Я сегодня весь день бегала и хлопотала. И почти не провела время с Анатолем. Он мог бы кого-то нанять на эту работу.
– Я просто рад не видеть Юли хоть один вечер.
– Мы же не будем обсуждать это всю ночь, да?
– Извини.
Фиби поднялась на ноги.
– Я не хочу виски.
Она пошла на кухню и вернулась с бутылкой охлажденного белого вина и двумя бокалами. Она протянула один Дину, и он слабо кивнул. Наполнив их бокалы, она поставила полупустую бутылку у его ног.
– Дин, – сказала она, – что на тебе надето?
Его носки ярко выделялись в приглушенном свете комнаты. Два коротких отростка ядовито-малинового цвета.
– Ничего, – сказал он. – Просто попытка улучшить настроение.
Фиби подала ему бокал, оставив свой на полу. Она подняла одну его ногу и уселась на край дивана, положив его голень себе на колени.
– Они очень кричащие.
– Так не предполагалось. Они должны были молчать. Такой молчаливый протест против благолепия, которое сегодня творилось. Эти разговоры о Боге. И Гусе. Господи. Можешь думать обо мне что хочешь, но он мне даже никогда не нравился.
– Нет, – сказала Фиби, стянув носок с его ноги и изучая рисунок. – Никому из нас он не нравился. Они чудовищные, Дин.
– Иногда я надеваю их на работу, когда у меня плохое настроение. Это как показывать кому-то фигу в кармане. Ты когда-нибудь так делаешь? Тут то же самое, только с ногами.
– Или как показывать язык, – сказала Фиби и обернула вялую трубку розового цвета вокруг запястья. Шеренга потрепанных такс выстроилась в ряд на ее руке. – Немножко пассивно-агрессивно, нет?
– Да. В этом и смысл. У меня не очень хорошо выходит быть агрессивным. Может, стоило надеть их на свадьбу. – Дин похлопал Фиби по коленке. – Извини. Я знаю, что ты не хочешь об этом говорить.
– Посплетничать можно, – пожала плечами Фиби, безуспешно пытаясь натянуть носок обратно ему на ногу. – Сплетни – это весело. Просто не надо жалеть себя. Я при первом вашем знакомстве с сестрой сказала тебе, какая она.
– Ладно. Подумаю, о чем можно посплетничать.
– А ты когда-нибудь ей изменял? Я не расскажу, если да.
– Нет. Никогда. Но в этом и проблема измен. Они нарушают равновесие. Потому что теперь я чувствую, что и мне надо, если представится возможность. А если это сделали оба, то какой смысл останавливаться? Это какая-то гонка вооружений, только с адюльтером.
Фиби закончила с его носком и потянула вниз штанину.
– Почему ты не покупаешь одежду по размеру?
– А что насчет тебя? Ты никогда не изменяла?
Фиби задумалась о трех парнях, с которыми у нее были продолжительные отношения после университета. Три неудавшиеся попытки взросления. Юли всегда называла стратегию Фиби серийной моногамией. Но на самом деле она не была такой уж моногамной. Двое из ее парней наложились друг на друга.
– Да. Однажды. Но он об этом так и не узнал. И все-таки это другое: когда отношения уже заканчиваются. Тебе так не кажется?
Дин задумчиво кивнул.
– Раз уж мы критикуем чужие носки, давай-ка посмотрим на твои…
Осмелев от алкоголя, он перегнулся через диван, схватил Фиби за голень и провел по ней до ступни. Она задержала дыхание, когда ее онемевшая щиколотка вернулась к жизни: его пальцы почти ласкали ее кожу.
– А я без носков. Я была в колготках, но сняла их после приема. Не люблю колготки. Но нельзя демонстрировать ноги на похоронах.
Она увидела очертания мускулов живота Дина. Они легко его поддерживали, пока он завис в воздухе.
– Не знаю, – сказал он придушенным из-за неудобной позы голосом. – Не думаю, что кто-то был бы против. Я точно нет.
Рука Фиби переместилась ему на поясницу. Его нога все еще лежала у нее на коленях.
– Что мы делаем? Мы буквально переплелись.
– Да. Ничего себе ситуация.
Дин все еще держал ее за щиколотку. Он не убирал руку: они оба несколько минут молчаливо раздумывали, удерживая ноги друг друга. Потом он снова выпрямился на диване, схватившись за плечо Фиби. Импульсивно – и не в последнюю очередь просто из любопытства, подогретого бесшабашным опьянением после целого дня возлияний, – Фиби наклонилась и поцеловала Дина. Она положила руку ему на затылок. И почувствовала вкус брожения – как у сладкого белого вина.
Они целовались несколько минут. Сначала рука Дина расстегнула рубашку Фиби, потом проскользнула внутрь, а потом переместилась на голые бедра в поисках нижнего белья, подбадриваемая еле уловимыми движениями ее тела.
– Это даже не кажется зазорным.
– Нет, – подтвердила Фиби.
– В смысле в сложившихся обстоятельствах. Юли мне изменила. И мы не делаем ничего нового. – Однажды они переспали в университете. – Тогда мы тоже были пьяны. Так что никакого вреда не будет.
– Дин… – Фиби прижала пальцы к его губам, а потом поцеловала их. – Не нужно оправдываться, давай просто сделаем это.
Не шло даже и речи о том, чтобы остановиться и подумать о моральности своих действий. Когда Фиби приблизилась к тридцати, такие возможности стали такой же редкостью, как лунные затмения: когда такое случалось, ей было не до того, чтобы сидеть и рассуждать. Она просто наслаждалась, раскрыв рот.
– Пойдем наверх, – сказала она.
– В ту же комнату? – смущенно спросил Дин, целуя Фиби в шею.
– Ну да. Очевидно.
– У меня есть презерватив на всякий случай. Он в машине, в бардачке, спрятан под правилами ПДД. Не сочтешь нахальством, если я схожу возьму его?
– Нет, – ответила Фиби. – Буду ждать тебя здесь.
Фиби взяла свою сумку и поставила ее на кровать. Достала из одного кармана конверт, вытащила оттуда лист бумаги и протянула его Дину. Он подошел к столу, где освещение было самое хорошее, и положил его на деревянную поверхность.
Недавно миновал полдень субботы. Фиби только что приехала в дом Анатоля. Дин отнес наверх ее сумку.
– «Я знаю», – прочел Дин текст письма. – И что это значит?
С учетом общего контекста – ведь анонимное письмо пришло вместе с остальной почтой – записка не казалась особенно пугающей. Дин видел лишь белый лист бумаги с двумя написанными посередине словами; он смотрел на него так, как посмотрел бы на хулигана, карябающего на стене общественного туалета.
– Не знаю, – сказала Фиби. – Кто-то мне это прислал.
– Кто?
– Не знаю. Тут не говорится.
Фиби отдала Дину конверт. Он внимательно его изучил с обеих сторон.
– Кто-то из Лондона, – констатировал Дин, – примерно в четверг. Оно пришло таким смятым?
Фиби всю дорогу теребила конверт в руках.
– Мне кажется, это от Юли.
Дин покачал головой.
– Юли не стала бы такого делать.
– Но мне кажется, это про нас. Про то, что случилось на похоронах. Кто еще мог это отправить, если не Юли? Мне кажется, это предупреждение. Она не хочет, чтобы это повторялось.
– Почему ты считаешь, что оно об этом? Иметься в виду может все что угодно.
– Потому что я не делала ничего другого, Дин. Я – учительница, одиноко живущая в крошечной квартире в северном Лондоне. Тут не о чем «знать».
Дин снова взглянул на письмо.
– Тут даже не говорится, что это что-то плохое.
– Зачем кому-то посылать мне анонимное письмо с обвинениями в чем-то хорошем? К тому же я особо не совершала добрых дел. Не считая того, что взяла домой кота.
Дин приподнял очки и потер брови.
– Но если это предупреждение, зачем посылать его анонимно? Мы же должны знать, что это от Юли.
– Перестраховка, чтобы потом все отрицать. Она знала, что я и так пойму. Подобные подлянки – это как признание. Особенно между сестрами.
Дин поскреб по столу большим пальцем.
– Но я не понимаю, как она могла узнать. Я ей не говорил. А ты?
– Наверняка это какая-то мелочь. Мои духи на твоей одежде…
– На мне тогда не было одежды.
– Да и на мне духов тоже, скорее всего. Не в этом суть. Это должно быть что-то незначительное, о чем мы не подумали. Да все что угодно!
Дин поднял конверт.
– Могу я взять его? Хочу рассмотреть повнимательнее. У меня есть увеличительное стекло в складном ножике.
Фиби кивнула.
– Но будь с ним поосторожнее. На нем мое имя.
Дин отдал конверт обратно, но само письмо оставил.
– Оставлю часть, которая тебя не дискредитирует. – Он скрупулезно перечитал письмо еще раз, как будто это не просто два слова на белом листе бумаги.
– Юли не склонна к таким хитростям. Если в ее случае вообще можно говорить о хитрости.
– В нормальной ситуации – да. Но у нас она ненормальная.
– Бескровосмешение, – задумчиво произнес Дин.
– Дин. Я серьезно.
– Я знаю, Фиби. Просто я не думаю, что это Юли. Она бы наорала на меня, если бы узнала про похороны.
– И что будет дальше? Если она знает?
Дин пожал плечами.
– Как минимум мы будем квиты. Она мне изменяла.
– А до этого?
– Что ты имеешь в виду?
Фиби показала глазами на кровать.
– С нами. – Она снова начала теребить конверт.
– Если я прав и письмо не от нее, то будет обидно упускать такую возможность. Не то чтобы я предполагал, что между нами обязательно что-то случится. Но ты сказала, что хочешь повторить.
Фиби кивнула.
– Просто в этот раз надо быть более осторожными.
Хотя это было не в его натуре, Дин подспудно чувствовал, когда за решительность его может ждать награда. Чувствовал, как собака, которая разучивает трюк за печеньку. Не теряя ни секунды, он преодолел метр ковра между ними и прижал Фиби к себе. Она заворчала, намекая, что сейчас не совсем подходящее время, но все равно к нему прильнула. Дин стал гладить руками изгибы ее талии.
– У тебя холодные руки, – тихо сказала она.
– Извини.
Дин не выпускал Фиби до того момента, пока не понял, что их желания совпадают, а потом наклонился и поцеловал ее. Поцелуй был как маленький взрыв радости в этой мрачной комнате. Его губы стали двигаться по ее шее к груди.
– Но что с запиской, Дин? – Фиби взяла его голову в ладони и приподняла ее. – Если ты уверен, что ее послала не Юли, то кто, по-твоему?
Дин совладал с собой и сделал шаг назад.
– Я не знаю. – Он сунул руки в карманы. – А что насчет детишек, которым ты преподаешь? Кого-нибудь из подростков? Может, тебя просто разыграли?
– Жил-был человек по имени Анатоль…
Вскоре после обеда Марсин дошел до точки кипения. Он сидел в гостиной с Дином и Фиби, упершись подбородком в кулак и облокотившись на ручку кресла; он поднял блокнот перед собой и сделал вид, что читает:
– Он заставил своих друзей работать на выходных, и они его убили. Конец.
Фиби положила ручку и взглянула на него.
– И все? А как они его убили?
– Утопили. Опустили его головой в таз с водой для мытья посуды. Он так трепыхался, что когда они его вытащили, то у него все лицо было истыкано приборами. Из носа торчал нож. А в щеке была вилка. – Марсин бросил блокнот на пол, но скорее решительно, нежели злобно. – Нет, не то. Я застрял. Мне надо покурить. Я вообще не понимаю, с чего решил бросить. Куда пошла Майя?
– Это дорого. И это тебя убивает.
– Но у меня есть деньги, Фиби. И я не верю в ад.
– А еще сигареты пахнут. Это непривлекательно.
Марсин взял колпачок от ручки в рот и изобразил, что курит, вдыхая дым через дырочку в конце.
– Но отлично ломает лед при знакомстве.
– Совсем как «Титаник», – пошутил Дин.
– Марсин, а ты не хочешь сходить погулять? – спросила Фиби. Небо было все еще затянуто тучами, но в обед дождь прекратился. – Возможно, свежий воздух тебя взбодрит?
Марсин резко выдохнул сквозь колпачок ручки.
– Почему я должен куда-то ходить?!
Когда Майя вернулась в дом после посещения кладбища, она не стала снимать пальто и пошла прямо на кухню. Здесь посреди стены была запертая дверь, которая вела в помещение, раньше служившее смежным гаражом. Теперь пол там застелили линолеумом, а вместо железных дверей, выходивших на подъездную дорожку, сделали обычные двойные с узкими окошками. В основном это место использовалось как склад для предметов, которые были слишком большими для хранения в доме: пианино; бильярдный стол с порванными лузами; старый медный аналой; небольшая коллекция американского китча, начиная со статуи Мэрилин Монро из стеклопластика и эпоксидной смолы и заканчивая парой отреставрированных снегоступов из дубленой кожи девятнадцатого века.
Анатоль всегда называл это помещение комнатой с пианино. А у Майи оно ассоциировалось с самыми скучными моментами долгих, хаотичных вечеров много лет назад, когда кто-нибудь хотел поиграть ночью в пул, и, вместо того чтобы остаться одной, ей приходилось идти и смотреть, то есть стоять у стен с паршивой теплоизоляцией, сцепив руки от холода и скорбно ожидая возвращения в комфорт гостиной. Там было холодно всегда, даже летом.
Майя отодвинула защелку и попробовала дернуть дверь. Но было заперто. Она поискала в ближайших ящиках ключи, но не нашла ничего, кроме деревянных ложек и лопаточек.
– Здесь ты его не найдешь, – сказал Дин, вставший в дверном проеме.
Майя подпрыгнула от неожиданности.
– Дин! Ты уже второй раз за сегодня это делаешь.
– Извини. Просто хотел посмотреть, догадаешься ли ты сама.
Она пожала плечами и прислонилась к стене. Дин с деловым видом подошел к ней. Вытянулся и достал ключ с верхней перекладины дверного проема. Отдал его Майе.
– А что ты вообще делаешь? Хочешь сыграть в пул?
Майя взяла ключ и вставила его в замок.
– Нет. Кое-что ищу.
Она открыла дверь. С тех пор как Майя была здесь последний раз, комнату успели захватить картонные коробки. Их были сотни, и они заполонили собой все, как грибницы. Они громоздились на бильярдном столе и на стуле перед пианино, торчали между безвкусным антиквариатом. Местами они были сложены друг на друга и формировали шаткие сталагмиты по углам комнаты. Оба окна были заблокированы коробками. В общей сложности их была, наверное, пара сотен.
– Что вы знаете о переезде, – пробормотал Дин.
– Я знала, что где-то они должны быть.
В комнату вела единственная ступенька. Некоторые коробки были открыты, другие – замотаны изолентой.
– И это что такое? – спросил Дин. Он нашел открытую коробку и достал оттуда пару телесных лоферов, а потом кинул обратно, как будто они отравлены. – А, понял. Это вещи Гуса?
Майя кивнула.
– Мне было интересно, куда Анатоль их денет.
– Думаю, вот ответ на твой вопрос.
Дин указал на лист бумаги, висящий на противоположной стене. На нем красной ручкой было жирно выведено: «Уничтожить». Рядом с дверью висел второй лист бумаги.
– «Отдать», – прочла Майя, сделав фотографию. – Не уверена, где именно проходит граница…
Она подняла газету, лежавшую на одной из коробок прямо посреди комнаты, и заглянула внутрь. Там лежала куча одежды. Она запустила руку в ворох холодной алой шерсти. Теплая ткань с такой температурой казалась противоестественной и аномальной, но это был всего лишь кардиган. Под ним лежала пара вельветовых брюк.
– Это, видимо, «отдать»…
Она проверила еще одну коробку. Внутри была коллекция потрепанных плюшевых мишек. Сверху лежал ярко-розовый медведь среднего размера: его цвет напоминал мякоть арбуза. У него не хватало одного глаза.
– «Уничтожить», – сказала Майя и посадила медведя на крышку коробки.
– Что ты ищешь? – спросил Дин.
– Радио.
– То, которое его убило? Полагаю, его забрала полиция.
– Как и все остальное, что достойно фотографии.
Дин вытянул руку и прикрыл дверь.
– Думаю, оно будет на стороне уничтожения. Не думаю, что благотворители из «Оксфама» принимают орудия убийства.
– Убийства?
– Извини. Просто сорвалось с языка. – Дин заметил у стены деревянный стул, практически скрытый под картонными наростами, и начал его извлекать. – Наверное, мне лучше остаться с тобой. По крайней мере, сможем сделать вид, что захотели сыграть в пул, если Анатоль нас найдет.
– Не думаю, что он стал бы возражать. – Майя подошла к пианино на стороне уничтожения. Она почувствовала, как при ходьбе ее рук касается паутина. – Могу попросить тебя об одолжении, Дин?
– Что?
Дойдя до пианино, Майя нажала несколько случайных клавиш. Она была не музыкальна, но ей нравилось тыкать в вещи пальцами. Ноты слева от нее зарычали, а справа – взвизгнули. А те, что посередине, оказались скучными и невыразительными.
– Проверь коробки, до которых дотянешься. Скажи, если найдешь что-то интересное.
Майя не видела Дина за стеной коробок, но слышала звук хрустящих морских раковин, с которым его хлопковый синий пиджак терся о картон.
– Рождественские украшения, – сказал он. – Это считается интересным?
– Нет.
– А что считается?
– Личные предметы. Что-то из детства. Что-нибудь грязное или потертое…
Майя открыла коробку у своих ног. В ней были собраны галстуки и носки. Она попробовала следующую, но там оказался набор посуды: викторианский фарфор цвета водорослей. Все предметы – с трещинами или сколами. В третьей были старые банные принадлежности, в том числе зубная щетка и мочалка.
– Майя, – сказал Дин, – тебе не кажется, что это похоже на вторжение в частную жизнь?
– В этом и смысл. Это искусство, Дин.
Майя открыла четвертую коробку и нашла внутри разную электронику, включая старый кассетный магнитофон, которому на вид было лет десять. Он был серо-голубым, с единственным динамиком с одной стороны и пустым слотом для кассет с другой; над ними тянулось окошко поиска радиостанций. Толстая антенна покоилась на держателе сверху, а снизу торчал не менее толстый провод.
– Я его нашла, – сказала Майя, прижимая приемник к груди.
Дин поднялся, качая головой.
– Это не может быть тот самый.
Майя открыла кассетник и перевернула магнитофон, рассчитывая, что оттуда на пол закапает вода. Но ничего не произошло.
– Он сухой, – сказала она.
– Я же сказал. Полиция должна была забрать тот, что убил его.
Майя положила магнитофон обратно в коробку. Внутри оказалось еще два, абсолютно идентичных тому, что она только что доставала.
– Но зачем ему понадобилось целых три? – задумалась Майя.
– Три?
Майя кивнула.
– Может, эти он купил, чтобы попрактиковаться…
Фиби вышла из задней двери дома, и через минуту после нее выполз Марсин. Оба смотрели в небо. Они пересекли кольцо гравия, зашагали по траве, а потом столкнулись друг с другом и остановились посовещаться.
– Не доверяю я этому небу, – сказал Марсин.
Мягкий бриз ожесточился до холодного ветра, а свет мерцал с произвольной периодичностью, поскольку солнце то скрывалось за заплатками облаков, то через секунду опять появлялось.
– Ты ничему не доверяешь, – парировала Фиби, полусерьезно-полушутя. – Но мы же не пойдем далеко? Все будет отлично.
Фиби подчеркнула свою решимость, двинувшись вперед, но, когда Марсин не последовал за ней, повернула обратно. Они встали лицом к лицу в футе[5] друг от друга.
– Это ты взяла зонтик, – сказал Марсин.
Фиби обезоруживающе улыбнулась. Гнутая ручка зонта свисала с ее левого предплечья; красно-синий купол был туго скручен и застегнут.
– Я просто предусмотрительна. А ты – пессимист.
Фиби снова пошла вперед. Марсин опять не последовал ее примеру, и тогда она развернулась и крикнула:
– Марсин, ходьба и беседа не взаимоисключающие вещи. Уж ты это должен знать лучше всех. Если простоишь там весь день, дождь точно начнется.
– Ты пошла не в ту сторону, Фиби.
– Тут нет той стороны, Марсин. Это сад.
– Тогда почему я держу горсть кукурузы?
Марсин продемонстрировал ей открытую ладонь. В ее центре возвышалась опрятная кучка зернышек абрикосового цвета. Фиби отмахнулась от вопроса, показав аналогичную горку злаков в своей правой руке.
– Ты не можешь подержать ее на две минуты подольше? Я хочу пойти по длинному пути.
– У меня рука потеет…
Но Марсин выдвинул это возражение исключительно ради поддержания темпа их беседы. Через несколько минут он сдался и поспешил за Фиби.
Сад раскинулся за домом, постепенно перетекая в участок, который раньше был отдельным полем с пологим диагональным склоном. Фиби с Марсином свернули налево, в сторону вершины этого холма.
– Интересно, можно ли убить кого-то, просто оставив человека на улице? – Фиби подняла взгляд на скалисто-серые облака. – Если гремят громы и молнии… – Она размахивала зонтиком, пока они шли по краю поля, и широкими шагами ступала по некошеной траве. С этой стороны территория Анатоля была огорожена простым деревянным забором, сдерживающим дикие заросли орешника и терна. – Не думаю, что когда-нибудь столько думала о смерти.
Марсин сунул руки в карманы, отвлекшись на собственные мысли.
– Как думаешь, а что, если я напишу рассказ о том, как Анатоль убил своего отца?
– Марсин, – произнесла Фиби, и эти два блеклых слога одиноко повисли в воздухе.
– Я серьезно. Это же отличный мотив. И он сказал, что можно писать что угодно.
– Но ты же не вытянул имя Гуса из шляпы?
– Это были коктейльные бокалы, Фиби. Можно попробовать надеть такой вместо шляпы, но нужно очень ровно держать голову.
– Марсин, – снова сказала Фиби.
– Нет, не вытянул. Но если бы тогда кто-нибудь об этом узнал, то это был бы мотив для убийства, правда? Я имею в виду, для другого убийства.
– И кого ты выбрал убийцей? Не Анатоля?
– Я же не могу рассказывать.
– Я и не хочу знать. Просто проверяю, не проговорился ли ты случайно.
– Нет. Но если бы Анатоль убил Гуса, это могло бы вызвать целую череду новых убийств, правда?
Фиби со сдержанным кивком согласилась.
– Уверена, Анатоль оценил бы такой юмор. Он любит все неуместное. И я не думаю, что он обидится, особенно если не будет кровавых описаний.
– А я хочу, чтобы он обиделся.
– Марсин. Ну зачем?
– Просто легкая месть за то, что заставил нас работать на выходных, – улыбнулся он. – У меня была ужасная неделя. Дай мне повеселиться.
– Что такого ужасного было в твоей неделе?
Но Марсин продолжил шагать, не ответив на вопрос. Когда они дошли до верхней точки сада, Фиби забралась на забор и уселась на последнюю перекладину, держась свободной рукой за ближайший столбик.
– Красиво, правда?
Обширные пространства перед ними наполняли акры и акры малонаселенных сельскохозяйственных угодий, разукрашенные насыщенными зелеными и песочно-коричневыми цветами, исполосованные заборами, каменными стенами и дорогами и затемненные по краям коттеджами и пристройками. Этот орнамент повторялся до самого горизонта, где полоска молочного тумана объединяла вместе небо и землю.
– Слишком нарядно, – ответил Марсин. – Я предпочитаю что-то более минималистичное.
– Я подумываю уехать из Лондона. Как думаешь, здорово будет жить в каком-нибудь месте типа этого?
– Нет. Зачем? Что не так с Лондоном?
Фиби сидела, созерцательно разглядывая движущееся над головой небо.
– Жить в Лондоне – это как спать на гвоздях. Невозможно удобно устроиться. Но мне уже тридцать, и мне нужна мягкая постель: и в буквальном, и в фигуральном смысле.
– Но ты будешь совсем одна.
– Я знаю, – буркнула Фиби, почувствовав легкое раздражение и обиду за себя. Ведь Марсин попал прямо в яблочко с этим замечанием. – Но, возможно, я не навсегда останусь незамужней, Марсин. Анатоль обсуждал с тобой свои планы на дом?
– Нет. С чего ему со мной это обсуждать?
– Я просто подумала, что он мог попросить твоего совета. Насчет денег и налогов на наследство. Всякого такого. Он говорит, что ему придется его продать.
– Никто из вас ни разу не спрашивал моего совета.
– Как думаешь, сколько мне понадобится, чтобы его купить?
– Сомневаюсь, что у тебя столько есть.
– Я имела в виду не самой! – Фиби подняла зонт и стукнула мужчину по плечу. – Ты слишком негативный, Марсин. Поэтому никто и не спрашивает твоих советов.
Он схватил кончик ее зонта и с саркастической строгостью взглянул на нее.
– Я не негативный. Мне нравится указывать на недостатки и изъяны, но поскольку мне это нравится, это превращается в нечто позитивное.
– А что насчет планов мести собственным друзьям?
– Это мне тоже нравится, – сказал Марсин и начал отходить, не отпуская при этом зонтика и стягивая Фиби с забора. – Куры не оголодают?
– Точно. Пойдем. – Они бок о бок зашагали через поле. – А Анатоль когда-нибудь обсуждает с тобой подобные вещи?
– Какие? Деньги?
– Не только деньги. Долгосрочные планы. Он не хочет остепениться, жениться, завести детей? Это сложно себе представить, но он стареет так же, как и все мы.
– Не похоже, чтобы он когда-то интересовался особой близостью с кем-то.
– Но мы близки, разве нет?
– Не уверен. Ему нравится быть в нашей компании, и то до определенного момента. Помнишь его маленькую однокомнатную квартирку в университете?
– И что, он хочет состариться в одиночестве?
– Не знаю. Может быть. Мы знаем, что секс он любит. У него было несколько коротких интрижек. И Дин считает, что он спит с проститутками, когда приезжает к ним в Лондон.
– С проститутками? Это нормально?
– Нет, не думаю. Может, для всех мужчин – да? Тебе лучше обсудить это с Дином. Я так понимаю, он иногда исчезает по нескольку часов.
– Не хочу во все это верить.
В дальнем конце сада на разровненном участке земли был выстроен курятник. Просто открытое пространство с домиком, окруженное сеткой-рабицей. Подойдя к ней, Марсин с Фиби обнаружили, что крошечные воротца открыты, а обитателей внутри нет.
– Просто брось корм внутрь, – сказала Фиби. – Они потом сами его найдут. – Она кинула горсть зерен в подвесную металлическую миску.
Марсин заметил двух куриц, которые копошились у забора и пристально следили за курятником.
– Они же принадлежали Гусу? – спросил он.
Фиби кивнула.
– Анатоль их ему подарил. Поэтому их зовут Рождество и Новый год.
– Удивительно, что они еще здесь. Большинства вещей Гуса уже нет. Тебе не кажется это странным? Он умер всего месяц назад.
– Странным? В каком смысле?
Марсин посмотрел на нее с непроницаемым выражением лица.
– Ничего. Просто думаю о своем рассказе.
– Ты же не веришь, что Анатоль убил Гуса? На самом деле? Было дознание, Марсин. Расследование.
Марсин пожал плечами.
– Посмотри на его лицо, когда он будет читать мою историю. Тогда мы и узнаем правду. Я буду как Гамлет, когда он поставил ту пьесу, чтобы разоблачить своего дядю-убийцу.
– Гамлет, – сказала Фиби, – только не такой благородный.
– А теперь помоги отнести мне все это в машину.
Порывшись в вещах Гуса еще минут пятнадцать, Майя обнаружила несколько интересных предметов. И водрузила их сверху бывших обиталищ-коробок. А теперь начала их собирать, складывая в кучу у двери. Помимо розового мишки, среди них была посредственная акварель с видом на сад, несколько блокнотов, исписанных нечитаемым почерком, трубка, пара перчаток, ворох изъеденной молью одежды и треснувший керамический ночной горшок, покрытый бледными пятнами.
Дин посмотрел на нее с тревогой.
– Зачем? Ты хочешь оставить их себе?
– Почему нет? Я взяла вещи только со стороны уничтожения.
– Да, но… Тебе не кажется, что нужно хотя бы спросить Анатоля?
– Зачем? Он может сказать нет.
– Вот именно.
– Да, вот именно. Ты поможешь мне или нет?
– Зачем они тебе?
– Я хочу их сфотографировать с хорошим светом. Я же говорила. Это поможет запечатлеть смерть.
– А потом ты их вернешь?
– Не понимаю зачем. Я вполне в состоянии уничтожить их сама. – Майя положила предметы поменьше в карман пальто, а из предметов побольше соорудила неустойчивую горку. – Можешь хотя бы открыть мне дверь?
Она нашла ключи от машины и сунула их в зубы.
Дин поднялся и исполнил ее просьбу.
Майя приподняла охапку вещей и вынесла на кухню, а потом в коридор. Дойдя до входной двери, она повернулась к Дину и издала какие-то нечленораздельные звуки. По зубцам ее ключей потекла слюна, одна капля упала на пол. Дин открыл перед ней дверь и зашагал за ней по гравию.
Когда они подошли к машине, Майя выплюнула ключи на землю. Дин вздохнул и поднял их. Потом с прискорбием нахмурился, когда они оказались влажными.
– Майя?..
– Можешь открыть мне машину?
Дин отпер и открыл багажник. Внутри была приземистая чугунная фигурка маскота Мишлен. Майя сложила свои свежие приобретения рядом с ней и опустошила карманы. Она взяла клетчатый плед, который как будто всю жизнь лежал у нее в багажнике и ждал своего часа, и накинула его сверху.
– Ну вот, – сказала она.
– Зачем тебе вообще запечатлевать его смерть? Вы даже не были близки.
– Не были. Это я и хочу запечатлеть.
– Бессмыслица какая-то.
– Гус был не святой, – уклончиво сказала Майя.
– Что? Что он вообще тебе сделал?
Она громко захлопнула дверцу багажника.
– Дин. Ты сам говорил, что тело нашла уборщица. Но ты не задавался вопросом, почему Гус принимал ванну, пока она прибиралась в доме?
– Не понимаю, о чем ты. На что ты намекаешь?
– Почему он выбрал именно это время, чтобы принять ванну?
– Не знаю.
– А ты подумай, – сказала Майя, мягко похлопав его по плечу.
Во время обеда огромный стол из красного дерева был завален хлебом, сыром и колбасой из местной кулинарии, закусками и тапас, соусами, салфетками и тарелками. Но когда во второй половине дня в субботу Майя вошла в столовую, она обнаружила, что стол освобожден от всего, кроме двух стоящих друг напротив друга печатных машинок.
За одной из них лицом к окну сидел Марсин. Рядом с ним на стуле лежал открытый блокнот. Он печатал бегло, его скрюченные пальцы выдерживали ровный ритм, нажимая на клавиши: использовал он только средний и указательный.
Он печатал на машинке «Оливетти Леттера 32» грязно-бирюзового цвета.
– Ты закончишь первым, – сказала Майя.
Марсин протянул руку и с деловитым видом выдернул свою текущую работу из каретки. Бумага застопорилась, как застрявшая молния. Потом он положил страницу под блокнот текстом вниз.
– Я еще не начал.
– Тогда что ты делаешь? «Одна работа, никакого безделья, бедняга Марсин»[6], точка-точка-точка?
– У меня мозговой штурм. Свободное письмо. Мне просто захотелось попечатать, занять руки. Довольно успокаивающе. Бах-бах-бах. Как загонять топор кому-то в череп. Прямо то, что мне нужно.
– Но ты же что-то написал?
Марсин достал лист, который только что убрал, и прочел последний абзац:
– «Воскресный день. Приближение вечера. Мягкое снижение. Розовые небеса. Пышные облака. Ароматы лимонада в воздухе. Умеренно. Средне. Промежуточно. Тонкие свитера. Смелые футболки. Соглашательские брюки. Конец весны. Наполовину холодный. Наполовину золотой. Ветер шепчет. Хриплый бриз. Сахаристый прелый запах цветущей сирени. Обед на улице. За столом в саду. Спокойствие. Идиллия.
– Нет, – сказала Майя. – Но идея мне нравится.
– Я не собираюсь это использовать. Слишком сложно. Я хочу чего-то простого. И мне нужно как-то ввернуть Гуса. Наверное, попозже отнесу машинку наверх, запрусь у Яники в комнате и не выйду, пока не закончу.
– У Яники?
– Там пусто. Никто не отвлекает.
Майя села за вторую машинку. Смахнула пару крошек ладонью и положила блокнот перед собой. Несколько крошек прилипло к ее пальцам. Она положила ноги на один из свободных стульев и облокотилась на стол. А потом развернула машинку, чтобы она смотрела прямо на нее.
– «Э Роял Квайет Де Люкс», – прочла она гравировку на металлической пластине сбоку. – Сто лет такой не пользовалась. Надеюсь, еще не разучилась.
Она взяла лист бумаги из стопки в центре стола и скормила его каретке. Механизм машинки был спрятан в аккуратном кейсе свинцового цвета, не считая полумесяца литерных рычагов, выстроившихся позади, как трубы органа. На головке каждой в мазке засохших чернил проступали очертания букв. Клавиши как будто парили в пустом прямоугольнике в передней части машинки. Они были соединены с рычагами тонкими металлическими усиками, но за ними ничего не было. Майя видела стол сквозь эти серые квадратики.
Некоторые клавиши были заляпаны белым – как будто на них засохла соль или слизь от улитки. Майя нагнулась и рассмотрела их.
– Что это на ней? Плесень?
– Она просто старая, – ответил Марсин. – Моя такая же. Анатоль утверждает, что со временем выступает пластификатор. Моя выглядит так, будто ее со дна озера вытащили.
Майя покарябала странную субстанцию ногтем, оставив полоски на белой отметине. Потом облизала тот же палец и потерла пластик; пятно не сходило. Потом осторожно нажала одну клавишу. Рычаг поднялся и ударил по чернильной ленте, придавив ее к бумаге, а скрытый внутренний механизм передвинул каретку со звонким щелчком. Как будто захлопнулся медвежий капкан.
Майя уже более уверенно нажала следующую клавишу и напечатала слово. Она взглянула на написанное.
– А почему текст красный? У тебя тоже такой?
Марсин кивнул.
– Тут два режима. Красный и черный. Обе машинки поставлены на красный. Не меняй настройку, или мы поймем, какой рассказ твой. Анатоль сказал, что красные ленты менее истертые. Но я считаю, что красный просто больше подходит. Это цвет крови.
– Кровь карминовая, – сказала Майя, качая головой. – Гораздо темнее.
– Ладно. Так какой же это оттенок?
– Не знаю. Красной чернильной ленты?
– Оттенок красной чернильной ленты. Цвет вымышленной крови.
Марсин и Майя могли быть двумя светлячками, мерцающими рядом с домом: в темноте от них оставались только оранжевые пагубные огонечки двойняшек-сигарет, пляшущие вокруг их затененных тел, да облачка дыма, создававшие иллюзию мороза.
Марсин прислонил голову к раскрошенному красному кирпичу и меланхолично вздохнул.
– Я по-прежнему считаю, что курение сигарет – это лучшее, что можно сделать с человеческим телом. Я понимаю, есть отрицательные стороны, но…
– Мы сюда пришли не беседы вести, – сказала Майя.
– Я думал, мы пришли сюда покурить. – Марсин поднял сигарету вертикально, как миниатюрный маяк, и посмотрел на него одним глазом. – Сигареты – это строительные леса моего спокойствия.
– Я вымотана, Марсин. Что ты хотел сказать?
– Ты всегда вымотана. – Марсин повернулся и прищурился на дом. Открытые окна с растрескавшимися рамами были похожи на уши. Но в тот момент для Марсина все было похоже на уши. – Пойдем пройдемся. Подальше от дома.
– Я без обуви. Вдруг там будет битое стекло?
– Необязательно уходить далеко.
Он спустился с каменных плит в высокую траву по колено и подождал, пока Майя к нему присоединится. Она дошла до края бетона и с сомнением поглядела на заросшую лужайку.
– Я вижу, как там что-то шевелится.
Марсин не обратил на нее внимания и пошел в середину сада. Через несколько секунд Майя последовала за ним, втянув голову в плечи, как угрюмый тинейджер. Когда они оказались в десяти метрах от дома, Марсин остановился.
– Кто-то знает, что я сделал, – сказал он. – Кто-то прислал мне письмо.
Майя смотрела себе под ноги. Но тут подняла голову и хмуро взглянула на Марсина.
– Что ты сделал? О чем ты говоришь?
– Инсайдерская торговля. Я рассказывал тебе об этом.
– Что?
– На Рождество, помнишь? Я говорил тебе про «Регекс Трейд» и другие мои инвестиции. Мы тогда напились глинтвейна.
– А. Что-то такое припоминаю. Но я не восприняла это особо серьезно. А что в письме?
– Конечно, это серьезно. Это сделало меня миллионером. А еще это незаконно. Я могу сесть в тюрьму. И как минимум потеряю работу. И деньги.
Майю это совершенно не впечатлило.
– Все равно скучно… – Она бросила докуренную сигарету в темноту. – Можешь в следующий раз совершить какое-нибудь настоящее преступление? Что-то интересное?
– Что, убийство?
Глаза Майи загорелись.
– Будь ты убийцей, Марсин, я бы предложила тебе пожениться.
– Будь я убийцей, я бы, вероятно, согласился. Но я не такой, Майя. Я – не такой мужчина. И мы ушли от темы. Я должен знать, не говорила ли ты об этом кому-то еще.
– Нет. Конечно, нет. Это не так увлекательно. Зачем ты мне это рассказал, если не хотел, чтобы кто-то знал?
Марсин бросил окурок во влажную податливую траву и сразу же зажег вторую сигарету.
– Все совершают ошибки по пьяни. – Он снова зашагал вперед, уходя дальше от дома. – Но это было только один раз. Я больше никому не говорил.
– Но кто-то знает. – Майя тащилась за ним, как рыболовная сеть. – И как ты думаешь, кто это?
Они дошли до псевдоготических солнечных часов, снова остановились и одновременно привалились к тяжелому каменному постаменту.
– В этом и проблема, – сказал Марсин. – Понятия не имею. Насколько мне известно, ты единственная, кто об этом знает.
Майя тоже зажгла новую сигарету и воспользовалась часами как пепельницей.
– Наверное, его тебе и стоит убить, когда узнаешь.
– Можно.
– И как ты это сделаешь?
Марсин пожал плечами. Постучал сигаретой по солнечным часам.
– Как думаешь, можно убить человека этим?
– Сигаретой?
– Нет. Часами.
Майя скептически на него взглянула.
– Только если поднять и швырнуть. Но не думаю, что ты настолько сильный.
– Нет. Если использовать гномон в качестве колющего оружия. Тогда это будет выглядеть как несчастный случай, как будто кто-то споткнулся и упал на него…
– Гномон?
– Торчащая штука. Так она называется.
Майя закатила глаза. Коснулась пальцем кончика гномона.
– Думаю, будет больно, но вряд ли он достаточно острый, чтобы кого-то убить.
– А если он попадет в уязвимое место? Например, в глаз?
– Не знаю. – Майя сунула сигарету в рот и наклонилась над покрытой мхом поверхностью, так что ее глаз оказался на одном уровне с острием гномона. – Угол имеет значение?
– Не знаю. Ты мне скажи.
Марсин протянул руку над часами, схватил Майю за затылок и с максимальным усилием рванул ее голову вперед. В одно мгновение тупой бронзовый пик гномона проник ей в глазницу, задел роговицу, сдавил глазное яблоко и вывернул его в орбите, пока не натянулся оптический нерв. Потом он прошел через клиновидную кость, раздробив ее в самом хрупком месте, и оказался в полости черепа. Там он черкнул подбрюшье лобной доли, продрался сквозь обонятельную луковицу и застрял посреди ствола мозга, проделав маленькую дырочку в варолиевом мосту. За несколько секунд все основные функции организма Майи встали. Ее мышцы сократились, а потом отказали. Она перестала дышать. Сигарета выпала у нее изо рта и по чистому совпадению указала точно на время ее смерти.
Марсин отпустил Майю, сделал шаг назад и встряхнул онемевшую руку. Ее мертвое тело осталось на месте, повиснув, как на крючке. Он стер пот со лба и оценил свою работу, вытащив, наконец, сигарету изо рта. Руки свела судорога.
– Я попытался сделать все быстро, Майя. Надеюсь, было не очень больно.
Яника поднесла лист бумаги к лобовому стеклу на просвет.
– Шантажируют? – прошептала она. Белое небо было слишком ярким и болезненно ослепляющим. Она прищурилась и прочла три слова, написанные черными чернилами. – «Фотографии у меня». Но какие фотографии, Анатоль?
Анатоль нахмурился. Упершись одной рукой в свое сиденье, он приподнялся и вытащил из кармана брюк ключи от машины. Кабриолет подпрыгнул, когда он уселся на место. От укачивающего движения и кожаного запаха в салоне Янике захотелось спать. Она на секунду закрыла глаза, и ее голова стала поступательно склоняться вперед. А потом ее резко разбудил звук заводящегося двигателя.
– Что ты делаешь? Я не хочу никуда ехать, Анатоль. Я без обуви.
– Я знаю, – сказал он, осторожно наступая на сцепление. – Я тоже. Но нам нужно уехать в более уединенное место, Яника. Ты размахиваешь этой штукой прямо перед окном. Кто-нибудь увидит.
– Обязательно увидит, если услышит шум мотора и выйдет посмотреть, в чем дело.
– Именно.
Яника в ярости посмотрела на Анатоля.
– И вообще. Я думала, ты слишком пьян, чтобы садиться за руль.
– Был три часа назад. И с тех пор я как следует надышался свежим воздухом.
– Я думала, ты не в состоянии ни на чем сосредоточиться.
– И выпил две чашки кофе, пока тебя ждал. – Анатоль закинул руку на спинку кресла Яники и криво развернулся на подъездной дорожке, оглядываясь через плечо. Переключил передачу и медленно пополз вперед. – Мы просто выедем на дорогу.
– Можно погибнуть, просто выехав на дорогу. – Яника обернулась. Заднее стекло было испещрено капельками дождя со вчерашней ночи. – В доме никто бы не смог ничего прочесть. Ни у кого нет такого хорошего зрения.
– Почему? Там большие буквы.
– Написанные тонкой ручкой.
– Неважно. Тому, кто это написал, читать уже необязательно, да? Он бы все равно узнал записку, по виду слов. А я не хочу, чтоб он знал, что я обсуждаю это с тобой.
– Почему?
– Потому что это попахивает отчаянием.
Кабриолет с тикающим звуком скатился по пологому склону, ведущему к дороге, и резко остановился у съезда. Анатоль держался за руль, но Яника сидела боком, не пристегнувшись. Ее швырнуло на приборную панель, и она сильно ударилась левым предплечьем.
Ярко-красная машина вылетела из-за края забора и понеслась в сторону деревни.
– Извини, – сказал Анатоль. – Я говорил, у меня проблемы с координацией.
Яника выпрямилась и потерла больную руку: по крайней мере она была не сломана. Женщина вяло показала в сторону дома.
– То есть ты думаешь, ее написал кто-то из них? Дин, Майя или Фиби? Видимо, на меня ты не думаешь.
Анатоль дернул ручной тормоз и отключил двигатель. Автомобиль остался там, где и остановился, заблокировав съезд.
– Я не думаю, что это был кто-то из вас.
– Тогда Марсин? Это может быть шутка. Ты же его знаешь.
– Это не шутка, Яника. Все серьезно.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что ты знаешь, когда тебя шантажируют. И я понимаю, о каких фотографиях идет речь.
– Ладно. О каких?
В поле через дорогу стояла лошадь и с любопытством за ними наблюдала, приподняв свою прямоугольную голову над зарослями ежевики.
– Я не собираюсь тебе говорить. Я уже слишком много тебе сказал. И только чтобы ты поняла, почему мы разминулись на станции. Я был в шоке.
– Ты ничего не сказал. – Яника выронила письмо, когда вылетела из кресла. Оно сложилось вдвое и лежало на полу. – От тебя не потребовали денег?
– Нет.
– Тогда это не совсем шантаж, разве нет?
Анатоль просунул руку Янике между ног и поднял письмо.
– Это не открытка на день рождения, Яника. Наверное, они хотят посмотреть, как я отреагирую, чтобы потом попросить денег. Будут знать, сколько просить. Поэтому я и не хочу, чтобы кто-то видел наш разговор. Не хочу, чтобы они думали, будто я у них в руках.
– То есть ты все-таки считаешь, что это кто-то из остальных? И он здесь? В доме?
Анатоль покачал головой.
– Я просто осторожен. Может быть, чересчур осторожен. Когда тебя шантажируют, становишься параноиком. По-моему, это можно понять.
– Но оно не могло прийти по почте? В воскресенье?
– Его сунули в прорезь для писем. Но оно пришло не по почте. На конверте было только мое имя. Без марки. Кто-то положил его туда своими руками.
– Тогда ты понимаешь, что это не могла быть я. Прошлой ночью меня здесь не было. Но я могу помочь тебе выяснить, кто его прислал.
Анатоль со злобой посмотрел на письмо, а потом сунул его обратно в карман куртки.
– Мне не нужна твоя помощь, Яника. Это не кроссворд в газете. Это моя жизнь.
– Если это не один из нас, значит, кто-то из местных. Тебя тут много людей знает?
Анатоль безвольно откинул голову на подголовник.
– Кто-то был в доме, – сказал он. – Вчера поздно ночью или сегодня рано утром. Я думаю, часов в пять. Я слышал, как он разворачивался на подъездной дорожке. Это меня разбудило.
– Была машина?
– Да, была. Но шаги я тоже слышал. Можешь спросить Майю. Марсин уже вернулся?
– Нет. А куда он поехал?
– Точно не знаю. Но они могли разбудить и его. И всех, у кого окна выходят на дорожку. Уезжали они не по-тихому. – Анатоль постучал по карману куртки. – А потом я нашел это на коврике.
– То есть ты их не видел?
– Я не посмотрел. Я не до конца проснулся. Решил, что кто-то разворачивается. – Он указал на дорогу перед ними; лошадь пригнула голову. – Такое часто случается. Дорога тут не очень широкая.
– То есть у тебя нет предположений, кто это мог быть?
– Я рассказал тебе все, что знал, Яника. Рассказал даже слишком много.
Анатоль снова завел двигатель и, закинув руку на сиденье Яники, аккуратно въехал на пригорок задом. Вслепую припарковался перед домом.
– Ты мне ничего не рассказал, – сказала Яника во второй раз.
– Должен сказать, я ожидал большего сочувствия.
– С чего бы? Ты должен был что-то сделать, чтобы тебя шантажировали. Что-то плохое, или постыдное, или как минимум незаконное. Что ты сделал?
Анатоль только отмахнулся.
– Ничего такого, Яника. Наоборот, все очень скучно и формально. И связано с налогами.
Яника покачала головой.
– Я тебе не верю. Как кто-то мог это сфотографировать?
Яника проснулась в тесном замкнутом пространстве и уже подумала, что снова в самолете или в поезде, – ведь все путешествия по большому счету проходят в клетках, – но потом поняла, что она до сих пор сидит в пассажирском кресле кабриолета Анатоля. Она вгляделась в сумрак салона. Почувствовала привкус пыли во рту. Посмотрела налево и увидела очертания Майи, удаляющейся по гравийной дорожке. Ее шаги звучали как брошенные игральные кости. Яника еще раз моргнула, и форма обрела плоть.
Женщина опустила окно и высунула голову.
– Майя?
При попытке говорить у нее пошла слюна, и нёбо покрылось клеем. Яника разозлилась на себя, что потеряла большую часть дня.
Майя остановилась и развернулась. У живота она держала лакированную дубовую доску. На ней стоял мертвый хорек с пепельной мордой и полосками черного и карамельного меха. В его открытой пасти красовались острые зубы: два крошечных рядка белых полумесяцев. Майя подняла доску и пошла обратно к машине Анатоля, размахивая чучелом взад-вперед, как будто оно неслось галопом. Она подошла к окну Яники и поставила хорька на капот прямо перед ней. Его заостренная мордочка визжала на нее сквозь ветровое стекло.
– Смотри, что я нашла, – сказала Майя. – Правда кошмарный?
Яника закрыла глаза.
– Куда делся Анатоль?
– Он наверху, принимает душ. Сказал, что ты заснула. Но я не думала, что здесь.
– Лучше бы он меня разбудил. Я как будто провела ночь в ванной. – У Яники онемели все конечности, а когда она попыталась двинуться, машина закачалась как лодка. – Теперь я приварена к этому гробу на колесах. Давно я уже здесь?
– Примерно час. Ты выяснила свои имена?
Яника вздохнула.
– Я с ним не договорила. – Она приподнялась над заплатанной обивкой и вытянула ноги, а потом кивнула на хорька. – Майя, можешь его убрать? У меня кошмары будут.
Майя развернула хорька на девяносто градусов.
– Я нашла его в шкафу под лестницей. Анатолю он не нужен.
– Неудивительно. И что ты собираешься с ним делать?
– Он принадлежал Гусу. – Майя приподняла хорька, держась за доску, как за ручку. – Я решила, что могу сжечь пару его вещей, раз не попала на похороны. Сделаю несколько фотографий. Это будет очень мощно. Ты же не скажешь Анатолю, правда?
Яника пожала плечами.
– Он бросил меня торчать на станции. Как по мне, можешь хоть весь дом спалить… – Ей на память вновь пришел разговор с Анатолем. – Майя! А ты слышала, как сегодня рано утром на подъездной дорожке разворачивалась машина?
– Ты имеешь в виду Марсина?
– Это было примерно в пять часов. Вероятно, она съехала с дороги, развернулась, потом кто-то то ли из нее вышел, то ли нет, а потом она уехала.
Майя кивнула.
– Это же был Марсин, разве нет?
– А Марсин уехал в пять утра?
– Наверное, ближе к половине шестого.
– Но Марсин никогда так рано не просыпается. Во сколько он лег спать?
– Позже остальных. Он сидел тут допоздна и курил мои сигареты. Где-то в полночь я спустилась стрельнуть одну.
– А это точно был Марсин? В половине шестого?
Майя кивнула.
– Он меня разбудил. Я услышала, как хлопнула дверь. Посмотрела на часы, потом выглянула в окно. Мне было видно только половину дорожки, так что я не видела, как он садится в машину. Но зато я видела, как она уезжала. – Она постучала хорьком по бедру. – Может, за рулем был кто-то другой.
Задняя дверь захлопнулась от сквозняка. От холода Яника сжала руки в кулаки и спрятала в карманы кардигана, так что локти у нее торчали в разные стороны, как пара кавычек. Она осмотрелась и заметила голову, парящую над лужайкой в дальнем конце сада. Яника пошла к ней и обнаружила Фиби, лежащую на спине и прижимавшую к груди букет полевых цветов. Она выглядела то ли пьяной, то ли мертвой, то ли пережившей катастрофу. Рядом с ней в густой, вспененной траве стояла пустая бутылка пива. Фиби ковыряла этикетку.
– Что ты делаешь? – спросила Яника. – Тебе не холодно?
– Я собираю цветы, – сказала Фиби и показала свой букет. Она нарвала лютиков, кошачьей мяты и васильков и прибавила к ним трио ярких лопоухих маков.
– Я вижу. Но почему здесь? – Тянущаяся к небу трава дико разрослась. Ботинки Яники тонули в спутанной зелени. – Тут мокро, – пробормотала она.
Фиби провела рукой по траве и пожала плечами.
– На самом деле я просто убивала время. До ужина.
– Убивала цветы, – поправила ее Яника.
– Цветы попадают в рай, – сказала Фиби. – А конкретно эти попадут в мою комнату. Там так пусто. Это отвратительно. – Она подняла пивную бутылку и вставила стебельки в горлышко, а потом протянула ее Янике. Зеленая трава сверкала как сокровище. – А так они бы просто пропали.
Яника не вытащила рук из карманов. Она указала на дом перепончатым, шерстяным треугольником своего локтя.
– Анатоль вернулся.
– Я знаю. Я видела.
– Тогда что ты здесь делаешь? Тебе не кажется, что нам всем вместе надо выпить или еще что-нибудь? Чтобы отпраздновать? – Яника посмотрела на часы. – У Анатоля день рождения уже семнадцать часов как.
– Мы уже это сделали. Вчера в полночь.
– Но это было без меня.
– Тебя не было.
– Такое ощущение, что все меня избегают, Фиби. Анатоль возвращается, а ты здесь. Марсина все еще нет. На него я уже махнула рукой, но ты-то можешь зайти внутрь и выпить, нет?
– Мы все друг друга избегаем, – тихо сказала Фиби. Она поставила бутылку на землю и вцепилась в нее, чтобы подняться. Она присела, согнув ноги в коленях и схватившись за щиколотку. – Анатоль говорил тебе, что хочет продать дом?
– Нет. – Яника обернулась через плечо на ветхое здание. – И кто-то его покупает?
– Пока никто. Но ему нужно продать его, чтобы оплатить налог на наследство. Я решила оставить это в качестве сувенира. – Фиби снова взяла цветы. – Я их высушу и сохраню навсегда.
Яника растянула кардиган, пожав плечами, как крыльями.
– Так мне даже проще сообщить свои новости. Я переезжаю в Австралию, Фиби. В конце лета.
Фиби поникла; это было почти слышно.
– В Австралию? – эхом повторила она.
– В Сидней.
– Но ты будешь возвращаться повидаться с нами?
Яника постаралась осторожнее выбирать слова.
– Не очень часто. Иногда. Может быть.
– А я еще волновалась о том, что мы будем делать, когда Анатоль продаст дом.
– Поэтому я и приехала, – сказала Яника. – На эти выходные. Я бы предпочла отправиться домой и отоспаться, но это был мой последний шанс здесь побывать.
– Почему ты не говорила ничего раньше?
– Я ждала, пока мы соберемся все вместе. Мне не хотелось заводить один и тот же разговор раз за разом с пятью разными людьми.
– Ты там кого-то встретила?
Яника закатила глаза.
– Именно этот разговор я и не хотела заводить раз за разом, Фиби. Мне предложили работу.
– В университете? Ни с того ни с сего?
Яника покачала головой.
– Я была там на собеседовании. На самом деле не было никакой конференции. Я ее выдумала. Обычно конференции не длятся по три недели.
– А собеседования длятся?
– Я пыталась привыкнуть к городу, понять, смогу ли я там жить или нет.
– И сможешь? Несмотря на пляжи?
– Они не настолько омерзительны.
Фиби грустно посмотрела на собранные цветы; они неаккуратно торчали из пивного горлышка. Он сняла резинку с запястья и завязала ею стебли, чтобы собрать их вместе.
– Понятно. И что такого хорошего в этой работе? Больше денег?
– Там меньше преподавательской работы. И больше исследовательской. У меня хорошо получаются исследования. И плохо – преподавание. Оно требует слишком много пустых разговоров. Почему я вынуждена делать то, что у меня не получается, только потому, что это по касательной связано с моими интересами? Где еще такое бывает? Чтобы вместе были склеены две должности, не имеющие ничего общего?
– Такое бывает на любой работе. Почему я должна сидеть на собраниях?
– Ну, неважно. Ненавижу преподавать. Тупое занятие.
– Я преподаватель, Яника.
– Я знаю. И уверена, у тебя это отлично получается, Фиби.
Фиби покачала головой. Порылась в кармане джинсов.
– Как думаешь, сможешь сохранить секрет, Яника? Только на лето? Когда уедешь в Австралию, можешь говорить кому угодно, раз, похоже, мы больше никогда не увидимся.
– Думаю, справлюсь.
– Кто-то прислал мне письмо. – Фиби достала конверт и протянула его Янике. – Я пытаюсь выяснить кто. Тебе же нравятся загадки, да?
– Мне нравятся головоломки. – Яника открыла конверт. Его послали по почте: сверху был указан адрес квартиры Фиби в Крауч-Энде. – У головоломок есть разгадки. Здесь ничего нет, Фиби.
Конверт был пуст.
– Я вытащила письмо. Но посмотри на почерк. Его послали анонимно. Мне кажется, меня шантажируют.
Чтобы включить душ, потребовалось слишком много телодвижений – Майю затошнило. Она немного подождала, пока усеченный конус воды нагреется, а потом согнулась под ним и блеванула себе на колени. Закончив, она собрала рукой волокнистые кусочки и погнала их к сливному отверстию, а потом откинула голову назад и подставила язык под воду. Она почувствовала, как у нее жжет выгнутое горло.
Было начало шестого утра; конец длинных майских праздников; понедельник, 1998 год. До тридцатилетия Анатоля еще год. До смерти Гуса – одиннадцать месяцев. Майя провела праздники в доме Анатоля, как и обычно. После неполных четырех с половиной часов сна ее разбудил звук смыва в туалете в комнате Гуса. Его ванная располагалась прямо над ее спальней, и шума в трубах хватило, чтобы поднять ее на ноги.
Она еще не протрезвела после вчерашней ночи. Она проснулась с пульсирующей головной болью и снова заснуть не смогла.
Только рассвело. Небо было как пазл из плотных и тонких облаков, голубых и красных кусочков: выглядело так, будто ночь увезли на «Скорой».
Майя ввалилась обратно в комнату, накинув полотенце на плечи. Она распахнула занавески и сгорбилась перед окном, упершись мокрыми ладонями в стол. Часто мигая, она смотрела на ранний рассвет.
Майя пыталась сфокусироваться на пейзаже снаружи – через несколько часов ей предстояла поездка в Лондон, и нужно было трезветь, – но тут услышала тихий скрип половиц за своей спиной. Дом Анатоля всегда издавал звуки, особенно когда в нем никого не было, но ей показалось, что кто-то стоит за дверью.
Майя повернулась как раз вовремя, чтобы заметить свет в замочной скважине. Она максимально быстро пересекла комнату, задержавшись у стойки кровати, чтобы не упасть, и уже собиралась открыть дверь, когда вспомнила про полотенце. Она сняла его с плеч и вяло сжала у горла, так что оно прикрывало ее до бедер. Затем она открыла дверь, чтобы щелки хватило для одного глаза, и выглянула наружу.
Но в коридоре было пусто. Свет на ночь оставили включенным. Майя отпрянула при виде яркого серо-бурого ковра и веселеньких желтых обоев и прикрыла рукой глаза. Она подождала примерно минуты три, подглядывая через раздвинутые пальцы, но никого не увидела.
Майя закрыла дверь, замотала волосы в полотенце и вернулась к окну. Взглянула на изломанное небо, пытаясь понять, что сегодня надеть. Но было сложно определить, насколько будет тепло. Сквозь дыры в изгороди забило солнце.
Майя поморщилась и опустила глаза. Нелюбимые хозяевами клумбы цвели пышным цветом, но из-за дурного освещения имели пастельные тона. Глядя прямо на них, Майя разглядела нечто, чего не видела раньше. Между цветниками стояло пугало с тонкой белой соломой вместо волос. Свисавшие по обе стороны живота руки были спрятаны в карманы старого вельветового халата, заношенного и истончившегося до блеска. Его лицо как будто было нарисовано на чем-то плоском и повернуто прямо к Майе, как зеркало; но у него не было никакого выражения, только небольшая щелка между губами. У него были темные, тусклые глаза, которые она едва различала: они могли смотреть в любом направлении. Майя разглядела все это за секунду. А потом пугало завело руки в карманах за спину и распахнуло халат.
Наконец Майя узнала Гуса. Его лицо оставалось в тени, и он встал, гордо сцепив руки за спиной, обнажая рябую грудь и дряблую массу живота и гениталий: пузыри плоти в пене белых волос, свисающие между краями халата. И ноги, утопающие в цветах. Он высунул руку из кармана и дотронулся до себя.
Майя отскочила и задернула шторы, сорвав один пластиковый крючок. Подошла к комоду в другом конце комнаты, достала оттуда ключи и заперла дверь. Рядом стояла медная подпорка для двери в виде утки. Она приподняла ее, взяв за шею: примитивное оружие, тупое, но зато тяжелое и необычной формы. Потом она села на кровать, завернулась в одеяло и стала смотреть на дверную ручку.
– Твой отец опасен.
– Гус? – уточнил Анатоль.
– Да. Гус. А кто еще?
– Но Гус безобиден, Майя.
Анатоль стоял рядом с машиной Майи под раскидистыми ветвями боярышника. Майя сидела на водительском месте и выкуривала последнюю сигарету перед поездкой домой. Они не могли смотреть друг другу в лицо, но открытое окно позволяло им вести беседу. Кончик сигареты лег на высокий край стекла.
– Он опасен, – повторила Майя. – Сегодня я снова застала его за подглядыванием в замочную скважину.
Анатоль сложил руки на груди и презрительно взглянул на мансардное окно в верхнем этаже дома. Но Гуса там не было.
– Если дашь ему смотреть – он будет смотреть. Просто относись к нему как к гигантскому ребенку. Все равно его мозг движется в этом направлении.
– Ты не просил его перестать?
– Это бессмысленно. Я не могу его контролировать, Майя. Это болезнь заставляет его так себя вести. Тут нет ничего личного.
– Тогда почему он выбрал целью именно меня?
– Возможно, у него сохранились о тебе приятные воспоминания из прошлого. Ты с ним флиртовала.
– Я его терпела. Ему нравилось мое искусство. Но он всегда был стремным. Я никогда с ним не флиртовала.
– Ладно. Но ты же можешь прикрыть замочную скважину? Или просто оставлять внутри ключ?
– Этого будет недостаточно. Теперь. Этим утром, когда я вышла из душа, он стоял у моего окна.
– Можно же закрыть шторы?
– У него был член наружу, Анатоль.
– Но тебе же необязательно было на него смотреть?
Майя нахмурилась.
– Разумеется, я не могла на него не смотреть! Не в этом суть. Если сейчас он стоит в клумбе с торчащим из пуза членом, то кто знает, что он сделает дальше? Что, если он начнет шпионить за мной в душе? Его ванная прямо над моей. Что, если он просверлит дыру в полу? Мне уже начать использовать зонтик, когда я сажусь на унитаз?
– Не будет он этого делать. Он не такой рациональный и не такой прагматичный. Сейчас он скорее животное, чем человек, как это ни прискорбно.
– А что, если он зайдет ко мне в комнату, когда меня не будет. Наверняка есть запасной ключ. Мне каждый раз проверять под кроватью? И обыскивать шкаф?
Рябь шустрых теней пробежала по серебристой крыше машины. Анатоль мягко проговорил:
– Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, Майя. Запирать его в комнате, пока ты тут?
– Да! Для начала. И загороди чем-нибудь окна. Мне не нравится, когда он смотрит на меня.
– Представляешь, что скажет Фиби? Она даже цирк не одобряет.
– Фиби об этом знать не надо. Заткни ему рот и прикуй к постели, чтобы не шумел.
– А что, если начнется пожар?
Сигарета дрогнула.
– А это неплохая идея.
– То есть ты хочешь, чтобы я его убил? – грустно проговорил Анатоль.
Майя пожала плечами, хоть Анатоль и не мог видеть ее со своего места.
– Но почему он до сих пор не в учреждении?
– Потому что он не так плох. По крайней мере, пока ты не приезжаешь его соблазнять.
– Если продолжишь обвинять меня, Анатоль, я кастрирую тебя этой сигаретой.
– В общем, нет. Если я убью его, то стану главным подозреваемым. Ведь я один унаследую все.
– Тогда, может, его стоит убить мне.
– Ладно. И как ты это сделаешь?
Добитая сигарета упала на землю. Майя завела двигатель. С кустов слетела стайка дроздов. Мир приобрел черты сна, или грезы, и уже ни Майя, ни Анатоль не были уверены, на самом ли деле происходит этот разговор.
– Не знаю, Анатоль. Но у меня есть три часа в дороге, чтобы это обдумать.
День подходил к концу. Фиби снова оказалась в самом начале своего блокнота, вырвав из него предыдущие попытки. Края новой страницы были местами изодраны, и весь блокнот выглядел сальным и исхудавшим. Фиби нахмурилась, глядя на устроенный ею беспорядок, но заставила себя заполнить страницу. Закончив, она положила ручку и помассировала руку. Она сидела за столом в своей спальне. Лил сильный дождь. Фиби закрыла глаза и вслушалась в него, надеясь на вдохновение. А потом записала результат своих размышлений: «Можно ли утонуть в дожде, если он достаточно сильный?»
Дверь тихо открылась, и в комнату зашел Дин. Он не постучал, но Фиби услышала скрип половиц и поняла, что это он. Он подошел к краю кровати и боком прилег на матрас.
– Как продвигается?
Фиби не обернулась, но засвидетельствовала его приход движением плеч и спины и слегка наклонила голову в его сторону.
– Плохо. Я думала, что справлюсь лучше.
– Тебе нужно сделать перерыв. Я могу помочь.
Строчки Фиби напоминали натянутую колючую проволоку. Каждый раз, когда она смотрела на них, ее глаз напарывался на что-то неприятное. Она закрыла блокнот.
– У Анатоля пистолет в машине. Если не придумаю ничего лучше, то мой убийца просто пристрелит мою жертву. И вся история будет длиной в три слова.
– Мне кажется, ты слишком себя накручиваешь, Фиби. – Голос Дина опустился до шепота, когда он подошел к ней. – Это необязательно должен быть шедевр.
Фиби фыркнула.
– Моя гордость говорит другое.
– Гордость? – По голосу Дина было слышно, что он улыбался. – У меня на уме совсем другой смертный грех.
Дин положил руку на правое плечо Фиби, наклонился и поцеловал ее в шею. Его более грубая и менее скоординированная левая рука коснулась ее горла, а потом залезла под свитер и нащупала грудь. Ногти зацепились за чашечку лифчика. Это был неуклюжий маневр, но все же приятный. Все нутро Фиби оказалось сжато в двух теплых ладонях Дина. Она закрыла глаза, мечтая, чтобы всех их друзей тут не было; чтобы все они погибли по пути сюда в лавинообразной серии происшествий – передавлены фонарными столбами, истерзаны фургонами. А еще лучше, чтобы они все просто испарились.
– Тебе нравятся кошки, Дин?
– Умеренно. А что?
Фиби подняла руку и взяла его за запястье, прижавшись головой к его животу.
– Мы не можем сейчас этим заниматься. В доме слишком много людей.
– Майя и Марсин печатают свои истории.
– Я так отстаю!
– Они ничего не услышат. Печатные машинки громкие. А Анатоль на кухне.
– Прямо под нами?
– Я могу быть нежен.
– Эта кровать слишком скрипучая. Может быть, позже, Дин, когда все выпьют.
– И вырубятся в лужах собственной блевотины?
– Я не против досидеть допоздна.
Дин убрал руку с ее груди и упал обратно на матрас. Стальная рама заскулила под ним. Его грудь приподнялась и опустилась, как нефтяная вышка.
– Нужно было довезти тебя сюда, – сказал он. – Штурман был бы нелишним. Мне пришлось ехать через Солсбери. У меня только так получается не заблудиться. Но трафик был кошмарный. Будь ты со мной, мы могли бы остаться на А303. Это было бы логично, ведь мы оба едем из Лондона. Да и поезда сейчас недешевые, да?
Фиби взглянула на него.
– Более логично было бы, если бы я поехала с Майей. В противном случае мне бы все равно пришлось садиться на поезд до Кингстона, то есть проезжать мимо Ватерлоо. Или как минимум мимо Клэпхем-Джанкшен. А потом еще идти до вашего дома. Так что было проще доехать до Тисбери на поезде.
– А что, если бы я заехал за тобой в Крауч-Энд?
– Это час езды в противоположном направлении.
– Я знаю. Но мы могли бы остановиться где-нибудь по пути. Пара часов в придорожной гостинице – и никто бы не заметил. Представь, сколько мы могли бы спустить на сэндвичи! – Дин снова сел и сунул руки в карманы, пытаясь придать себе немного непринужденного очарования. – Я не против посидеть за рулем подольше.
– Мы договорились, что не будем делать ничего подобного. Договорились, что наберемся терпения и подождем подходящей возможности. И ты никогда даже до дома меня не подвозил.
Дин встал и начал ходить взад-вперед, глубоко и протяжно вздыхая.
– Ты знаешь, что я всегда тебя слушаюсь, Фиби. – Он достал руки из карманов и показал на окружавшие их стены. – Но это и есть возможность, разве нет? Просто нужно быть тише. Никто не войдет сюда без стука. И я могу спрятаться под кроватью, если что-то случится. – Дин встал позади Фиби и пробежался пальцами по ее спине. – Чем еще ты можешь заняться в ближайшие полчаса? Небольшой перерыв точно поможет. У тебя писательский блок, Фиби. Дай мне тебя разблокировать.
С тяжелым вздохом Фиби открыла свой блокнот и прочитала все, что написала за последние пятнадцать минут, – три мучительных абзаца. Когда она дошла до конца, ее стойкость была раздавлена: каждое слово было как кирпич, тяжким грузом ложащийся ей на спину. Во французском было название для такой смерти.
Тяжелое и мучительное наказание.
Она отодвинула блокнот, а потом повернулась и потянулась к талии Дина.
– Ладно, – сказала Фиби. – Раздевайся.
Майя уже дописала свою историю. Она стояла у зеркала в ванной, повернувшись к нему плечом, и сковыривала шутовской колпак из мертвой кожи с того места, где накануне выдавила прыщ.
Она потянулась добавить света, потому что видно было плохо. Но, когда дернула за выключатель – свисающий с потолка длинный пожелтевший шнур, пропущенный через пробку от шампанского, ничего не произошло. Послышался глухой щелчок, но лампа не зажглась. Она попробовала снова, а потом поплелась в спальню. Венчик из мертвой кожи спорхнул на ковер.
Но свет в комнате тоже не работал. Майя открыла дверь в коридор и выглянула. Все лампочки были выключены, по серо-бурому ковру плясали тени. Из-за двери в дальнем конце коридора доносился мерный стук печатной машинки. Это был звук захлопывающихся мышеловок. Майя вышла из спальни и пошла на звук к комнате Яники. Постучала в дверь. Стук прекратился.
– Что? – отозвался Марсин.
В комнате у Яники стоял сумрак, но не такая темень, как у Фиби. Марсин сидел за столом у окна, оглянувшись через плечо на Майю. Его руки застыли над клавишами. На нем были очки для чтения.
– Что? – снова спросил он.
– Можешь попробовать включить свет?
Марсин был на пороге завершения своей истории. Он имел вид человека, который сейчас чихнет.
– Что? – повторил он в третий раз.
Майя нажала на выключатель, но ничего не произошло.
– Мне кажется, электричество вырубило. – Она подошла к окну и вгляделась в горизонт. – Не вижу света в других домах. – Ближайшее здание, попадающее в поле зрения, находилось в миле от них. Марсин отказался взглянуть. Майя подошла к кровати и села на матрас. – После всех твоих причитаний ты, похоже, закончишь раньше всех. Кроме меня.
– Я пока не закончил, – отозвался Марсин. – Где остальные?
– Фиби и Дин пишут в своих комнатах. Наверное.
– Ясно. Тогда, может, пойдешь и пристанешь к ним?
– А Анатоль внизу, готовит ужин.
– Анатоль наверняка закончил. Скорее всего, он свою историю месяц назад написал.
– Вероятно. Тогда ты будешь третьим.
Марсин развернулся на стуле.
– Ты знала, что он собирается продавать дом? Фиби мне сказала, что он не в состоянии даже заплатить налог на наследство. У него проблемы с деньгами?
– Он ничего такого не говорил. – Майя оглянулась в комнате. – Кто его купит?
– Те же самые люди, что покупали у Гуса антиквариат. Ненавистники и охотники на лис. Убийцы и священники. Дачники с манией величия.
– То есть мы в последний раз празднуем его день рождения здесь?
Марсин кивнул.
– Только если новый владелец не решит превратить дом в отель.
– В любом случае, – сказала Майя, – Юли беременна. К этому времени в следующем году у Дина уже будет ребенок. Если даже мы снова соберемся, не думаю, что он к нам присоединится.
Марсин вскинул бровь.
– Что же, все должно когда-нибудь заканчиваться, не так ли? Кроме моей истории, конечно, если ты и дальше будешь мне мешать. – Он повернулся обратно к печатной машинке и опустил пальцы на клавиши. – Взгляни на это с хорошей стороны, Майя. Мы со спокойным сердцем можем сжечь все мосты.
Оргазм Дина обрушился на его мозг, как атомная бомба. Лежа в голом помрачении на полу в комнате Фиби, он постарался воспользоваться ее гнусным, тихим покоем, чтобы подумать об убийстве. Но его воображение выдало его валяющемуся на спине телу лишь образ человека, тонущего в неглубоком слое серой штукатурки – такого же оттенка, как и потолок над его головой.
Фиби провела пальцем от его шеи к животу.
– Нам нельзя засыпать.
Ее тело лежало параллельно его, только на животе и в кровати. Одну руку она свесила вниз и нарезала круги на его груди.
Дин заворчал. Он нашел использованный презерватив на ковре у себя между ног, поднял его и изучил содержимое, зажав латексную каемку между большим и указательным пальцами. Сверху было отверстие, как у пробирки или бокала для шампанского. Фужер, поднятый в честь его фертильности. Он завязал конец в узел, а потом аккуратно прощупал другой. Текстура была упругая, и одрябшая резина каждый раз надувалась там, где он ее сжимал. Внутри был надежно упрятан воздух. Дин мял его с гордостью: запечатанное свидетельство его достижений.
– Дин, – произнесла Фиби, глядя на него с молчаливым неодобрением.
Он пристыженно присел и пихнул скрученную резину в карман своих штанов, которые подложил под голову в качестве подушки. Фиби заворочала ногами, подползла к краю матраса и перевалилась через край.
– Кому-нибудь из нас надо спуститься вниз, – сказала она. – Пока не стало слишком подозрительно. Я не против. Я и так тут слишком долго просидела.
– А мне нужно пойти закончить свой рассказ. У меня есть кое-какие заметки. Надо просто свести их воедино. Ты правда не против, чтобы тебя убивали?
Фиби покачала головой.
– Я еще столько всего не успела… – с мрачной иронией сказала она.
Дин натянул трусы на щиколотки.
– Но сначала мне нужно с тобой кое о чем поговорить.
– О чем?
– Сначала оденемся.
– Это что-то плохое?
– Это не плохое и не хорошее. Или, может, и то и другое. Не знаю.
Дин отвернулся от Фиби и подцепил пальцами на ногах свои брюки, которые разложил перед собой на полу. Он специально одевался медленно. Фиби нашла свое белье под столом – бесформенные загогулины фуксии, похожие на граффити на сером ковре. Ее футболка перекрутилась в петлю. Она нашла рубашку Дина и кинула ему. Потом замерла, наполовину заглотив носком ступню.
– Хотя бы расскажи мне хорошую часть, – сказала Фиби.
Дин покачал головой, успев разочароваться в своем выборе слов.
– Все не так, – сказал он. – Это не что-то хорошее и плохое. Это просто одна вещь. Но она не плохая. Просто есть позитивные и негативные стороны.
– Не говори загадками, Дин. Ты уходишь от Юли?
– Уж точно не сейчас, – сказал он, застегивая пуговицы. – Извини.
– Она уходит от тебя?
– Я так не думаю. Не похоже.
Фиби нахмурилась.
– Тогда что же?
Когда Дин полностью оделся и тянуть было некуда, он подошел к окну. Погода за последние полчаса не изменилась. День по-прежнему был серый. Он услышал, как Фиби за его спиной села на кровати. Железный каркас засопел. Ее медленные, тяжеловесные движения подсказывали ему, что она теряет терпение. Но ее отражения в стекле он не видел, только свое собственное.
– Юли… – Дин запаниковал. – Майя, – в итоге сказал он. – Это наверняка Майя послала тебе записку. Я уверен. Об этом я и хотел с тобой поговорить.
Следующие несколько секунд прошли в тишине. Дин повернул стул и сел лицом к Фиби. Он уперся рукой в стол и закачался на задних двух ножках. В такой позе он и оставался, пока Фиби не заговорила.
– Майя? – В ее голосе послышалась злость. – Зачем Майе посылать мне записку со словами «Я знаю»?
– Потому что это в ее духе, – принял оборонительную позицию Дин, подняв руки. Качающийся стул с грохотом опустился на пол. – Она всегда заходит слишком далеко. Она как ребенок в посудной лавке. И она дружит с Юли. Все сходится.
– Но Майя не стала бы слать мне анонимные письма. Зачем?
– Может, она подумала, что ты примешь это за шутку?
– Сомневаюсь.
Фиби снова легла на кровать. Дин встал со стула и сел рядом с ней, прислонясь спиной к талии.
– В записке же не говорилось о деньгах или чем-то таком. Тут нет мотива, только если пославший не хочет, чтобы мы прекратили. И мне не приходит в голову, кого бы это могло волновать, кроме Майи. – Дин погладил бок Фиби. Сжал бедро. После двадцати минут наготы грубые синие джинсы на ощупь были как влажный цемент. – Это не первородный грех, – продолжил он. – Возмущать он может только Юли или ее друзей. И я бы скорее поставил на Майю, чем на Юли.
– Тогда почему она не отправила эту записку тебе? Это же ты женат.
– Наверное, не хотела, чтобы Юли ее увидела. Это логично. Майя знает о… – Пальцы Дина скользнули по низу живота Фиби, как раз там, где по его представлению должна начинаться матка. Он успел спохватиться, прежде чем закончил предложение. – Знает о нас, – быстро прошептал Дин.
– Она знает?
– Может быть. Я не знаю. Просто рассуждаю вслух.
– И в чем позитивные стороны?
– В смысле?
Фиби нахмурилась.
– Ты же мне это хотел сказать? А до этого заявил, что тут есть позитивные и негативные стороны. А теперь сообщаешь, что моя лучшая подруга посылает мне письма с угрозами. Или нет, Дин?
Анатоль кончил читать первые три истории в темноте поздним вечером субботы. Они рано поужинали, пока за окном было еще немного светло, а потом Анатоль убрал все тарелки. Когда он закончил, солнце уже село. Электричества все еще не было. Марсин, Майя, Фиби и Дин собрались в гостиной и сидели во тьме. Анатоль встал перед ними с историями в руках: первая помещалась на пяти печатных листах, скрепленных степлером и покрытых изломанными красными буквами.
– Я выбрал ее случайно, – сказал Анатоль. – Это такое же хорошее начало, как и любое другое. – Он попробовал выключатель, но ничего не произошло. – Полагаю, спешить нам некуда, раз света все равно нет. Кто хочет выпить? Не открыть ли нам шампанское, пока оно еще холодное? Осталось еще много. Это моего отца. Мы можем спокойно его пить. Начну читать, когда у всех будут налиты бокалы.
– Я принесу, – сказала Фиби и исчезла в коридоре, нащупывая дорогу до кухни.
Прежде чем они поели, Анатоль нашел тринадцать свечей и старинную масляную лампу и выставил все это в ряд на кофейном столике.
Марсин молча наблюдал, как Дин возится со свечами, прикрывая их рукой. Майя пошла к окну и наклонилась над телескопом. Анатоль вскоре к ней присоединился, отбросив тень на ее лицо. Они встали по обе стороны от треножника, образовав асимметричную арку. Майя прижала лицо к окуляру.
– На что я смотрю?
Окно перед ними было полуоткрыто, снаружи завывал ветер.
– На звезды, – сказал Анатоль.
Прямо над горизонтом в облаках была прореха; телескоп был направлен в нее.
– Они и выглядят как звезды. Я поэтому и спрашиваю. Они разве не должны быть больше?
– Они больше, – ответил Анатоль. – Без телескопа их не увидишь.
Майя убрала голову от окуляра и оглядела прибор по всей длине.
– То есть он увеличивает их настолько, чтобы они выглядели как остальные? Но какой в этом смысл? Нужно найти что-нибудь и так заметное и сделать его громадным. Где Венера?
– Я не знаю, Майя. Я впервые им пользуюсь. Дин, ты знаешь, где Венера?
– Нет. И закройте окно, а то свечи потухнут.
Гостиная находилась в защищенной от ветра части дома, но они все равно периодически ощущали, как он треплет их одежду.
– Ничего страшного, – сказал Анатоль. – У нас есть зажигалка. Сможем зажечь снова.
– А что насчет Луны? – спросила Майя.
– Луна с другой стороны дома. И ты не увидишь ее в грозу. – Одним движением мощной руки Анатоль развернул телескоп от Майи и направил себе в живот. – У меня день рождения. И мне нравятся звезды.
Марсин слушал их разговор с закрытыми глазами.
– Умно было с нашей стороны подарить тебе единственное устройство, работающее без электричества, – сказала Фиби, вновь возникая в дверях с бутылкой игристого и пятью фужерами. Все бокалы она держала в правой руке: три торчали между пальцев, а два она крепко прижимала большим пальцем к ладони. – На самом деле темнота – это его звездный час. – Она улыбнулась и подняла свою звенящую лапу.
– Прямо как у Майи, – пробурчал Дин, усаживаясь в тень.
При звуках своего имени Майя развернулась и пошла к дивану. Дин поднялся и предложил ей руку, проводив между неосвещенной мебелью.
– Пока ты не села, – заговорил наконец-то Марсин. – Думаю, сейчас самое время для той сигареты, которую мы сегодня обсуждали.
– Но Марсин! – воскликнула Фиби. – Ты так хорошо справлялся!
– Нет. Я справлялся отвратительно.
– Ты же можешь продержаться до ночи? Осталось всего несколько часов. Представь гордость от достигнутого, когда проснешься с утра!
– Нельзя бросать курить, когда пьешь, – сказала Майя. – Ни у кого нет столько выдержки. Нужно оставаться трезвым, или это безнадежно.
Марсин, прищурившись, посмотрел на обеих.
– Вы бы хоть совещались, прежде чем давать мне советы. Можно мне сигарету, Майя?
– Вы промокнете до нитки, – сказал Дин. – Я же говорил, что будет гроза.
– У меня есть зонтик, – отозвалась Майя.
– А молнии? – спросила Фиби.
– Ничего страшного, – пожала плечами Майя. – Марсин выше меня.
– Только не очень долго, – громко сказал Анатоль. Его взгляд был все еще направлен в телескоп, но слух улавливал происходящее. – Я хочу прочесть наши истории до того, как все станут слишком сонными или пьяными.
– Мы как будто уже в рассказе. – Майя с Марсином шли через ребристый из-за лунного света коридор; порывы ветра швыряли в окна потоки воды. – Ты же не убьешь меня, правда, Марсин?
– Нет, если дашь мне сигарету. – Он остановился, чтобы обуться. Но Майя была босиком и не прочь замочить ноги. На самом деле она была не прочь и удар молнии получить. Подумала, что это будет забавно: отдирать куски обугленной плоти от своих конечностей; разумеется, когда пройдет боль.
Марсин открыл парадную дверь и вышел наружу. Майя пошла за ним, крепко вцепившись в дверную ручку: она держала дверь у бедра, чтобы та не распахнулась или не захлопнулась из-за дождя. В свободной руке она держала пачку сигарет.
– Прикуришь мне?
Марсин взял у Майи пачку, воткнул в рот рядышком две сигареты, а потом отдал ее обратно. Зажигалка гасла из-за сильного ветра, но Марсин злобно присосался к обеим сигаретам, и ему удалось их прикурить. Он глубоко вдохнул, а потом отдал одну Майе.
– Как ощущения? – спросила она, пытаясь перекричать какофонию из трехголового рева ветра, дождя и листьев.
Долгий выдох Марсина был прерван налетевшим ветром.
– Да никак, – разочарованно прокричал он. – Я всегда считал, что это похоже на сытный обед после долгой голодовки. Но совсем нет, да? Это просто возвращение к норме. Легкие никогда не бывают целиком набиты, как иногда бывает желудок. Это просто два неудовлетворенных органа. Сколько у тебя еще осталось?
– Пятнадцать.
– Я после этой хочу еще одну.
– Уверен?
Марсин кивнул.
– Когда прорывает плотину, затапливает город.
Яростный ветер трещал деревьями, окружавшими дом. Это были сосны – пушистые наверху, но голые до пояса.
– Марсин, – начала Майя, глядя на их качающиеся взад-вперед мутные силуэты, – ты получил мою записку?
– Какую записку?
– Я оставила тебе записку.
Марсин застыл.
– Где?
– Узнаешь, когда найдешь.
– Ты послала что-то мне в квартиру?
– Нет! Я оставила ее у тебя в спальне.
– Это был не сложенный вдвое лист бумаги с крупными прописными буквами посередине?
– Нет. Это была желтая бумажка, скатанная в шарик, с пеплом внутри. Анатоль приклеил ее к двери. И я использовала ее как пепельницу.
Марсин, наконец, взглянул на Майю.
– Похоже, мы говорим о двух разных записках.
– Ну я оставляла только одну. Там было что-то про поездку на станцию, чтобы забрать Фиби. И про незапертую дверь.
– И где ты ее оставила?
– В твоей постели. Под одеялом.
– Зачем?
– Не знаю. Мне это показалось забавным. – Майя приподняла сигарету и внимательно вгляделась в тлеющий огонек, как будто усомнилась в ее реальности. – А теперь расскажи мне о той, другой записке, Марсин…
Был самый уголок ночи, и Майе не спалось. Ее мучила легкая зубная боль, и последние два часа она машинально надавливала на беспокоящий зуб, не давая себе заснуть.
Майя приподнялась на матрасе и включила лампу у кровати. Она хотела найти свое зеркальце с ракушкой, но сперва увидела лежащий на ковре тонкий коричневый конверт. Последний раз, когда горел свет, его тут не было. Наверное, кто-то сунул его под дверь минут тридцать назад, когда она слушала музыку, пытаясь заснуть под «Лучшее» Энии. Она была в наушниках, так что ничего не слышала. Но она даже не представляла, кто бы это мог быть.
Майя сползла с кровати и подняла конверт, а потом уселась на полу и оценила его внешний вид. Спереди не было ни имени, ни адреса. Ни марок, ни каких-либо еще опознавательных знаков вообще не было, не считая нескольких смазанных пятен в одном из углов; они отдаленно напоминали следы от пальцев. Майя поднесла конверт к свету и отметины вспыхнули алым. Цвет как у крови. Она перевернула конверт, чувствуя, как скользит внутри содержимое, и с другой стороны увидела отчетливый отпечаток пальца. В конверте было что-то более плотное, чем бумага, что-то квадратное и негнущееся.
Майя открыла его и достала два полароидных снимка, перетянутых неоново-зеленой резинкой. Резинка выполняла роль трусиков.
Под ней были фотографии Майи. Голой.
Все двери в коридоре были закрыты. Майя подошла к одной из них, осторожно подкравшись по скрипучим половицам, и постучалась. Звук утонул в тишине. Дверь оставалась неподвижна. Она подождала полминуты, потом попробовала снова. Ответа не последовало. Она как будто бросала камни в пруд.
– Дин, – пробормотала она, упершись лбом в косяк.
Дверь приоткрылась на несколько дюймов, и из-за нее выглянул Дин. Он был полностью одет: в опрятные брюки и дорогой шерстяной джемпер. В комнате за его спиной горел свет.
– Ты кого-нибудь разбудишь, – прошептал он. – Я спал.
– Не спал, – парировала Майя. – Ты одет.
– А ты ожидала, что я открою тебе голым?
Рука Дина обвила дверную ручку. Его большой палец был замотан в салфетки. Майя подняла конверт и помахала у него перед носом.
– Что это? – спросила она.
– Это конверт, Майя.
– Я в курсе, Дин. Откуда он взялся?
– Не знаю. С почты, полагаю.
– Кто-то сунул его мне под дверь.
– Не я. Я заснул, как только мы разошлись. А что там?
– Он в твоей крови. Что случилось с твоей рукой?
Дин спрятал палец в ладонь, поставив кулак между дверью и косяком.
– Я напоролся на гвоздь. Это может быть чья угодно кровь.
– Я узнала твой отпечаток. – Майя показала Дину оборот конверта. Несколько лет назад она сделала набросок с видом на Лондон из парка в Примроуз-Хилл и вместо контуров некоторых зданий вставила отпечатки пальцев. Например, палец Дина изображал купол собора Святого Павла. – Он у меня на стене висит, помнишь?
– Не делай добра – не получишь зла, – выругался Дин. – Ты мне за это даже не заплатила.
– Откуда он взялся? – повторила Майя свой вопрос.
Дин тяжело привалился к двери, расплющив кулак. От внезапной боли он выпрямился, встряхивая руку.
– Я нашел его в своей комнате, – сказал Дин. – Мне пришлось открыть, чтобы понять, что внутри. Но я не рассматривал фотографии дольше необходимого. Я подумал, ты захочешь их вернуть. Я пытался проявить порядочность. Не делай добра – не получишь…
– Где именно в твоей комнате?
– Это долгая история.
– Слушаю.
– Майя, уже поздно. Можем мы поговорить об этом утром?
– Я не устала. Ты не можешь кидать человеку под дверь его откровенные фото, не ожидая при этом каких-то дальнейших расспросов.
– Откровенные – это еще мягко сказано.
Майя стала наседать на дверь, пока Дин не сдался. У него не было энергии, чтобы дать ей отпор.
– Ладно, – пробормотал он. – Заходи, я тебе покажу.
Майя свернулась на кровати Дина в виде ушной раковины. Все ее лицо пульсировало от боли. Конверт она зажала между бедер.
– Говори, где ты его нашел.
Дин сидел за столом у окна.
– Не разговаривай так громко. Мы не хотим никого разбудить.
– Почему? Мне все равно.
– Есть такое слово – «приличия», Майя. Тебе стоит с ним познакомиться.
– Так и сделаю.
Дин постучал по столу.
– Он был в комнате Гуса, – сказал он. – Наверное, Анатоль спустил его сюда после его смерти. Раньше у меня здесь стояло что-то типа карточного стола. Середина викторианской эпохи, полагаю. Псевдоготика. Дуб, сукно. Но, видимо, его кому-то продали. Он был очень красивый, но этот гораздо практичней.
– Уже поздно, – сказала Майя, прикрывая глаза. – Переходи к делу.
В столе красного дерева было два ящика. Дин встал и открыл нижний.
– Ну я в него и заглянул, как всегда и делается. Но, разумеется, Анатоль его освободил. Только я заметил, что нижний ящик открывается не до конца. Почти неуловимо, совсем неуловимо, но как инженер я чувствую такие вещи. Измерения не совсем совпадают. – Он слегка выдвинул верхний ящик, а потом приподнял нижний и вытащил его из стола. – Здесь сзади – небольшой тайник.
Майя открыла глаза и приподняла голову. Дин держал в руках ящик и показывал ей. В задней части действительно была дополнительная перегородка, а за ней – ячейка примерно в дюйм[9] шириной.
– Тут я и нашел твои фотографии. А вот как он спрятан… – Он медленно перевернул ящик и показал Майе дно: из дерева торчал ржавый гвоздь. – Сделано так, чтобы он цеплялся за каркас стола. Но это очень примитивная конструкция. Повезло, что я просто палец об него порезал. Этот гвоздь мог пробить руку насквозь. Он достаточно острый.
Майя потянулась к ящику, и Дин отдал его. Она пошарила пальцами в тайнике.
– Куда ты дел остальные?
– Остальные? – переспросил Дин, ставя ящик на пол.
– Другие фотографии?
– В конверте было только две. Их я тебе и вернул.
– Я в этом сомневаюсь. Мы делали эти фотографии с Сеппом. Помнишь Сеппа? Мой бывший парень, архитектор? Они были частью арт-проекта. Исследование границ человеческого тела.
– Исследование границ? – Дин увлекся ящиком, согнувшись над ним. – А вам обязательно было чертить такую детализированную карту?
– Мы не стали развивать идею. Это был просто эксперимент.
– Не знаю, куда вы дальше могли ее развить. Я не пуританин, но…
– Мы сделали двенадцать фотографий, – перебила его Майя. – Где остальные?
– Может, Гус решил, что двух достаточно. Или более чем достаточно.
– Кто станет перетягивать резинкой две фотографии?
– Я не знаю, что тебе сказать. У него было только две. Но как они вообще попали к Гусу – вот что интересно.
Не двигаясь с места, Майя вытянула руку и открыла прикроватную тумбочку Дина. Порылась внутри и достала стопку из десяти полароидов.
– Это было просто, – сказала она.
Она сложила фотографии вместе.
Дин посмотрел на нее со страдальческим выражением.
– Я собирался отдать их тебе. Мне просто казалось, что я должен получить какую-то благодарность за труды. – Он показал окровавленный палец. – Процент за наводку. Всего пару тысяч. Может, пять или десять. Я не думал жадничать. Ты продаешь картины дороже.
– Я не буду тебе за них платить, Дин.
– Полагаю, кто-то может нанести большой вред с помощью этих фотографий. Послать их твоей семье, друзьям, коллегам…
– Да. Ну теперь они у меня. Думаю, я сожгу их. Или зарою.
Дин потрепал салфетку у себя на пальце.
– Штука в том, – сказал он, – что у меня есть копии. И ты их не найдешь. Они не здесь.
– Нет, нету. Нельзя сделать копии полароидов.
– Можно, с помощью сканера. Если у тебя есть компьютер.
– У Анатоля нет ни того ни другого.
– Но у меня есть. И то и другое. Дома. Я отсканировал их, когда нашел у тебя в квартире…
Майя заметила скрепку на тумбочке. Подняла ее, взяла в рот и начала посасывать, несмотря на зубную боль. Это была ее дурная привычка еще с детства. Она покачала головой.
Дин наблюдал за ней с отвращением, сложив руки на груди.
– Кто, по-твоему, дал их Гусу? Гус был не против мне за них заплатить. Но это было уже много лет назад. И мне нужно еще немного – за свои труды.
– Ты лжешь, – сказала Майя, прижав скрепку к нёбу.
– Надеюсь, ты в этом уверена. Ведь если ты не заплатишь, скажем, пять тысяч, я первым делом после возвращения домой разошлю копии этих фотографий всем, кого ты знаешь. И ты ничего не сможешь сделать, чтобы это предотвратить.
– Я могу убить тебя.
– И провести остаток жизни в тюрьме? Ты в курсе, что там нет диванов?
– Не проведу, если это будет выглядеть как несчастный случай.
– Ну да. Но я не думаю, что ты меня убьешь.
Майя выплюнула скрепку. Она приземлилась на ковер, с отметинами от зубов на металле. Майя встала, подняла ящик с пола, а потом подошла с ним к столу.
– Как вставить его обратно?
Дин встал на колени у стола и вытянул руки, чтобы забрать ящик у Майи.
– Давай сюда, – сказал он.
Дин запрокинул голову, обнажив шею.
– Ты слишком упрощаешь мне задачу, – сказала Майя.
Она опустила ящик Дину под подбородок и потянула со всей силы. Секретный гвоздь воткнулся ему в глотку. Кровь брызнула на ковер. Дин пытался кричать, но не мог открыть рот. Мешало дно ящика.
Майя сделала шаг назад, а ящик остался на месте, свисая с шеи Дина как гигантский ковбойский галстук. Он поднял руки и стал хвататься за ящик, но слишком запаниковал, чтобы вытащить гвоздь аккуратно. Он дернул его вниз и разодрал рану еще сильнее. Залитый кровью ящик стукнулся об пол.
– Майя, – с трудом проговорил Дин, хотя его голос был больше похож не карканье. – Это совсем не похоже на несчастный случай…
Он повалился на пол. Кровь потекла по шее с обеих сторон.
– Нет, – сказала Майя. – Но близко.
Верхняя створка раздвижного окна начала падать, как только Яника ее отперла. Она почувствовала, как соскользнувшее стекло чиркнуло по ее пальцам, и сразу отдернула руку. Панель с глухим ударом вошла в раму, оставив верхнюю часть окна открытым. В комнату ворвался холодный ветер.
Яника присела на ледяную простынь. Вытянула ноги и посмотрела на свои джинсы. Низ каждой штанины опоясывало темное кольцо. Джинсы промокли, пока она была на улице и ходила по заросшему газону. И теперь их отвороты превратились в липкие влажные кандалы. Яника вздохнула и сняла их. Пошла к комоду и нашла пару серых треников в одном из ящиков. Снова села и натянула их на ноги; это были третьи штаны, что она сменила за сегодня, но привезенных вещей хватило бы недели на три.
Дверь ее комнаты была слегка приоткрыта. Кто-то один раз постучался, а потом дверь начала двигаться. Яника протянула ногу и остановила ее.
Послышался глухой удар по дереву, словно через ткань. Яника почувствовала напряжение в щиколотке. А потом в дверь просунул голову Дин.
– Яника? – позвал он.
– Я переодеваюсь.
– О, извини. – Голова Дина исчезла.
Яника натянула штаны на бедра.
– Все нормально. Можешь заходить.
Дин вошел в комнату, направился к столу и остановился у окна спиной к Янике. Один его локоть был согнут: в правой руке он держал винтажную кофейную чашечку из потускневшего оранжевого стекла. Она была наполнена обжигающей черной жидкостью, хотя уровень кофе не доходил до ободка дюйма на два. Рукав его джемпера насквозь промок, а со дна чашки упорно капало.
– Извини, – снова сказал он. – Не хотел врываться. Я подумал, ты будешь не против чашечки кофе. Я просто делал себе. Помню, ты была очень уставшая.
– Ты можешь повернуться. Я уже переоделась.
Он взял чашку в левую руку, удерживая ее большим пальцем за край, а указательный подставив снизу. Протянул Янике. Она кивнула на стол.
– Можешь поставить?
– Ты не хочешь?
Яника пожала плечами.
– Зачем ты принес ее сюда? Я собиралась спускаться.
– Тебе необязательно пить. Я просто оставлю ее здесь. – Дин поставил чашку на стол. Пар из нее потек в окно. – На самом деле я хотел тебя кое о чем спросить.
– О чем?
Дин достал из штанов лист бумаги. Он был сложен вчетверо. Он раскрыл его и показал Янике.
– У тебя же талант ко всякому такому? Головоломки и прочее. Я хотел спросить, не узнаешь ли ты почерк.
Яника взяла записку и взглянула на нее.
– «Я знаю». Что это значит?
– Не обращай внимания на текст. Шрифт не кажется знакомым?
Яника видела его уже дважды. Один раз – в записке, которую ей показал Анатоль, а потом на конверте, адресованном Фиби. Слова были выведены высокими прописными буквами.
– Не особо, – сказала она, положив записку на одеяло рядом с собой. – А где ты это взял?
Дин стал теребить мокрый рукав.
– Нашел, – ответил он. – Я не знаю, чье это. Поэтому и спрашиваю тебя. Вдруг ты знаешь. Как ты думаешь, это могла написать Юли?
– Я не так хорошо знаю ее почерк.
– То есть ты ничего сказать не можешь?
Яника вытянула руку и снова посмотрела на записку с расстояния в несколько дюймов.
– Это гелевая ручка, – сказала она. – Писавший явно хотел сохранить анонимность. Буквы писали с помощью линейки. Но человек либо спешил, либо он в принципе нетерпеливый. Он отрывал ручку от бумаги слишком быстро. Каждая линия кончается небольшой зазубриной, как рыболовный крючок. Ты бы сказал, что Юли нетерпелива?
– Иногда. Но, значит, ты не узнаешь?
Яника снова кинула взгляд на записку.
– Она пришла в конверте?
– Она пришла не мне. Я же сказал.
Записка как раз поместилась бы в конверт, который Янике показывала Фиби.
– Так кому она пришла?
Дин покачал головой.
– Понятия не имею. – Он оглянулся в комнате, решив сменить тему. Яника нашла в саду бумажный самолетик, который Дин сложил, сидя у стола в ее комнате. Она принесла его обратно и кинула в корзину. Дин взял его и развернул.
– Это мой?
Яника кивнула.
– Он застрял в розах.
Дин разгладил бумагу и прочел слова, которые написал в шутку этим утром.
– «Пришлите помощь. Меня удерживают в заложниках». – Он с улыбкой покачал головой. – А я все еще здесь, болтаю с тобой, Яника. Похоже, это стокгольмский синдром.
– Там что-то есть с другой стороны, – сказала Яника.
Дин перевернул лист и взглянул на оборот.
– И правда. А я не заметил. «Марсин умрет первым». Марсин наверняка сам это написал.
– Марсин? Откуда ты знаешь?
Дин отдал ей листок.
– Это он оставил здесь печатную машинку. Он хотел писать в тишине, так что пришел сюда. Наверное, нереализованная версия его истории. Написал одно предложение и сдался. Выбросил в корзину. Похоже на Марсина.
– «Марсин умрет первым», – повторила Яника.
Три слова смазанными красными чернилами.
– Но это какая-то бессмыслица, – сказала она.
НАЙДЕННАЯ ЗАПИСКА, ПОРВАННАЯ НА НЕСКОЛЬКО ЧАСТЕЙ
Я не убийца. Я не виноват в том, что произошло в эти выходные.
Игра была моей идеей, это правда. И это я написал историю про то, как Марсин убивает Майю, насадив ее лицом на солнечные часы. Это тоже правда.
Но кровь на руках не у меня.
Нужно винить тех, кто потребовал у меня денег.
В понедельник с утра Янику разбудил стук. Она открыла дрогнувшие веки и увидела Анатоля, который стоял рядом с ее кроватью и барабанил костяшками по тумбочке. Она протянула руку и схватила его за запястье.
– Прекрати! Что ты делаешь?
Анатоль с извиняющимся видом замялся.
– Не убивайте гонца. Мне просто нужно прикинуть планы на сегодня. Можешь остаться поспать, если хочешь, просто мне не хотелось тебя здесь бросать.
Яника присела у изголовья. Она заснула с открытой библиотечной книгой на груди, и теперь ее ноздри были забиты пылью. Рядом с ней лежала другая книга, впившаяся в ребра. И повсюду валялись ручки. Она была здесь всего одну ночь, но уже успела превратить кровать в рабочий стол. Сквозь охряные занавески пробивался бледный дневной свет.
– Который сейчас час?
– Начало двенадцатого.
– Двенадцатого?! – Яника осела в кровати, оплакивая очередное потерянное утро, обычно самое свое продуктивное время. – Почему ты не разбудил меня раньше?
– Я подумал, ты будешь ругаться. Вчера ты казалась очень уставшей.
– Джетлаг, – сокрушенно вздохнула Яника. – Но я слишком долго проспала. Я уже хотела быть дома к этому времени.
– Все еще рано. Когда ты хочешь, чтобы я отвез тебя на станцию?
– А когда ты везешь Фиби?
– Фиби уже нет. Все остальные уехали.
– Уехали? – Яника соскользнула с кровати, вскочила на ноги и отдернула шторы. На подъездной дорожке не было ни одной машины, кроме кабриолета Анатоля. Только тогда она заметила, насколько в доме тихо. – Не попрощавшись?
– Видимо, они тоже подумали, что ты будешь ругаться. Вчера ты правда казалась очень уставшей.
– Я ругаюсь, когда меня
– Мы не смогли вспомнить, в какую сторону это работает. – Анатоль взглянул на часы. – Следующий поезд через тридцать минут. Хочешь сесть на него или хочешь позавтракать? Боюсь, и то и другое мы не успеем.
– Я не голодна. Сейчас соберу вещи, и поедем.
– Я буду внизу. Можешь взять какой-то еды в поезд, если хочешь. Я купил слишком много. Можешь и домой что-то взять.
– Не могу поверить, что они не попрощались.
Анатоль задумчиво постучал пальцем по подбородку.
– Уход – тоже форма прощания.
Яника разделась, сменила нижнее белье и сложила пижаму. Она надела ту же пару синих джинсов, в которых была вчера, свежую белую футболку и тот же черный кардиган. Потом она собрала оставшуюся одежду, нашла все валявшиеся среди постельного белья книги (еще одна, третья, оказалась под подушкой), взяла с пола тапочки и уложила все в чемодан.
Она слышала шум пылесоса внизу. Каждые несколько секунд он поднимался до писка, когда поток воздуха перекрывался. Где-то капал кран. Чем безлюднее этот дом, подумалось Янике, тем больше в нем мерещится призраков.
А потом она снова открыла чемодан и достала зубную щетку.
Почистив зубы в ванной в коридоре, Яника зашла в комнату Фиби и села на кровать. Шторы были раздвинуты, мусорная корзина вытряхнута, а кровать прибрана.
Она выглянула в окно в сад. И трава, и деревья приобрели один и тот же болотистый цвет военной экипировки. Небо было бледно-голубым. Над изгородью в дальнем конце лужайки кружил ястреб-перепелятник, тестируя камуфляж.
– Яника? Яника? – Анатоль просунул голову в дверь. В руках у него был завернутый в целлофан сэндвич. Он держал его над головой, словно флаг. – Что ты здесь делаешь? У нас не так много времени.
– Я подумала, что Фиби могла оставить мне записку.
– Не думаю.
– Не стоило ей уходить, не разбудив меня. Мы всегда ездим на поезде вместе. По крайней мере, до Бейзингстока.
– И что? Оставила она тебе записку?
– Нет. Я не нашла.
– А где смотрела?
– В ящиках.
Яника показала на желтовато-белый комод у кровати. Анатоль открыл верхний ящик.
– Тут пусто, – сказал он. – А с чего ей оставлять тебе записку?
– Во сколько она уехала?
– Не помню. Может, в девять.
– Есть поезд в девять пятьдесят.
– Наверное, на нем. А где ты еще искала? – Анатоль протянул Янике сэндвич. Он был из белого хлеба с обрезанными корками, с толстыми кусками светлого чеддера. Масло внутри тоже было белым. – Она могла на этом записку написать. Как думаешь?
Яника уставилась на сэндвич.
– Что это?
– Я просто пошутил. Потому что он похож на лист бумаги.
– Нет, вот это, – показала Яника.
На одном из кусков хлеба было размазано что-то красное.
– Это помидор, – сказал Анатоль. – Но внутри помидора нету. Он был на доске. Я до этого себе тоже делал, с помидором. Я не знал, любишь ли ты помидоры. Но ты все равно его не почувствуешь, если нет.
Яника положила сэндвич на кровать. Он был похож на подушку-ребенка рядом со своим родителем.
– Конечно, я люблю помидоры, – сказала она.
Анатоль подергал нижнюю губу.
– Можешь взять мой, если хочешь. Он с помидорами. Мы идем вниз?
– Еще минуточку. Я уберу зубную щетку.
– Не спеши, – сказал Анатоль. – Но уже скоро выходить.
Прежде чем выйти из комнаты, Анатоль задержался и взглянул на кровать. Он смотрел так, будто искал какие-то повреждения.
Яника помахала щеткой.
– На что ты смотришь?
– Просто удивляюсь, зачем Фиби прибрала постель. Я же все равно поменяю простыни.
– Сегодня утром все какое-то странное.
Анатоль улыбнулся.
– Утро понедельника всегда кажется странным.
Но Яника умела определять, когда Анатоль врет. Он явно заметил что-то необычное в постели Фиби. Но что?
Когда Анатоль пошел вниз, она поднялась и встала на то место, где до этого стоял он. Она рассмотрела кровать вдоль и поперек и заметила маленькое красное пятнышко в нижней части матраса. Это мог быть лак для ногтей или помада, но Фиби сняла бы простыню, если бы чем-то ее испачкала. Или это могла быть кровь. Но Фиби застирала бы пятно, если бы порезалась. Яника подняла одеяла и осмотрела матрас целиком. Других заметных следов она не увидела, но обнаружила под подстилкой два странных холмика. Яника на них надавила. Они оказались твердыми.
– Это еще что?
Кровать была сконструирована в виде деревянного ящика с внутренним пространством для хранения. Верхняя часть каркаса под матрасом была соединена с шарнирами у изголовья и приподнималась примерно до уровня головы, удерживаясь на пневматических рессорах «Ньютон 800». Яника подумала, что внутри может быть что-то большое, торчащее из-под ткани матраса. Она взяла зубную щетку в рот, щелкнула замком и подняла крышку кровати до подбородка.
При поднятии матрас вытянул за собой что-то тяжелое из пространства для хранения. Яника отвернула голову, чтобы щетка не зацепилась за кровать, и увидела его только краем глаза. По форме оно напоминало человеческое тело, прицепленное к матрасу за запястья и похожее на дешевый аниматроник в комнате ужасов. Яника слегка подалась назад, но ничего не поняла. Она выпрямила шею и отклонилась еще раз. Перед ней висело безукоризненное мертвое тело Фиби. Ее горло было перерезано. Открытую рану обрамляли две вывернутые розовые губы. Обе ее руки были выгнуты и вцеплялись в ткань матраса. Видимо, она еще была жива, когда ее заперли внутри истекать кровью. Последним, что она сделала в жизни, была попытка вырваться на свободу и процарапать себе путь сквозь пену и пружины.
Яника в шоке выплюнула зубную щетку. Ее белый сэндвич соскользнул с подушек и упал в лужу крови.
Анатоль стоял за ее спиной.
– Почему ты просто не уехала? – произнес он. – Я хотел тебя отпустить. – Он схватил Янику за волосы и нагнул ее над ящиком в кровати. В другой руке он держал нож. На лезвии все еще оставался прилипший кусок сыра.
Не нужно объяснять, что было дальше.
– Но такого не может быть, – сказала Яника. – Как одного человека могут убить дважды?
Была вторая половина дня воскресенья, и она пристала к Анатолю на кухне. Он был занят ужином и в этот момент добавлял тонкие, как бумага, кружочки редиса в миску салата. Из духовки доносился потный дух мяса.
– Майя сказала, что ее жертвой был Марсин, – продолжала Яника. – Но Марсин тоже себя вытащил. Смотри.
Она потрясла бумажным самолетиком, который соорудил Дин, и показала Анатолю три слова, напечатанные сверху, подчеркнув их большим пальцем.
– «Марсин умрет первым», – прочитал Анатоль и улыбнулся. – Бедный Марсин, не повезло ему. – Его улыбка скривилась, когда Яника не отреагировала на его слабую шуточку. – Ты не должна знать, какие имена у Майи, – добавил он. – Или у Марсина.
– Но у них не должно быть одинаковых имен.
Анатоль взял лист бумаги, взглянул на несколько строчек с обеих сторон и отдал его обратно.
– Ты уже написала свою историю?
– Нет.
– Тогда не беспокойся об этом. Я все равно не буду читать остальные истории до возвращения Марсина. Это будет нечестно.
– Почему? Первые три ты прочел без меня.
– Потому что ты свою еще не написала. А теперь тебе вообще не о чем беспокоиться. Не похоже, что Марсин сегодня вернется.
– Да я и не собиралась ничего писать. Все равно времени нет.
– Отлично. Значит, мы договорились?
Анатоль отвернулся к духовке. С крючков на стене свисали разнообразные смертоносные приспособления: ножи, заточки, чугунные сковороды. Он снял невинную деревянную лопатку для салата, и она зависла в воздухе.
– Нет, – сказала Яника и потянула его за рубашку, разворачивая к себе. – Это никак не связано с историей, которую я не собираюсь писать, Анатоль. Я спрашиваю, как у Марсина оказалась та же самая жертва, что и у Майи. Это против правил игры. И это было бы невозможно, если б в каждом бокале было только по одному имени. Не хочешь выяснить, как такое произошло?
Анатоль сунул руки в карманы и уклончиво пожал плечами. Он все еще держал лопатку для салата. Ее зубчатый конец торчал из-за его штанин.
– Ну я не люблю выдвигать обвинения, Яника, тем более Марсина тут нет и он не может защититься, но мне кажется очевидным, что он сжульничал. Ему не понравилась вытянутая жертва. Ему до ужаса хотелось поменяться с тобой, но я не разрешил.
– Значит, он взял имена Майи? Марсин? Он взял свое собственное имя у Майи?
– А теперь он пропал. – Анатоль снова улыбнулся, теперь уже более нагло. – Пусть это будет уроком всем, кто нарушает правила.
– И чье же имя он не захотел?
Был теплый вечер, до дня рождения Анатоля оставалось меньше недели. Марсин вышел из Доклендского легкого метро на станции «Айленд Гарденс»; до квартиры ему было идти пять минут. Его маршрут проходил через череду несчастных новостроек, которые безнадежно выстроились в очередь к реке, словно сгорбив плечи и сунув руки в карманы. Вид им закрывали более высокие здания, окаймлявшие полуостров. Когда он проходил мимо их девственно-чистых частных дворов под французскими балконами с пузатыми решетками, у Марсина зазвонил телефон – короткая лесенка мелодии, поднимающаяся по бесконечной восходящей в окружении тихой ночи. Он достал телефон из кармана и увидел номер Фиби, высветившийся на экране.
Он ответил на звонок.
– Ты где, Марсин?
– Иду домой.
Фиби вздохнула.
– Ты не придешь?
Марсин услышал звуки бара на фоне.
– Куда?
– В «Гордонс». Мы собирались сегодня купить Анатолю подарок. Я говорила тебе об этом. И послала сообщение два дня назад.
– Я ничего не получал.
– Нет, получал. Ты ответил.
– И что я сказал?
– Ты сказал: «О'кей», – Фиби проговорила каждый слог по отдельности. – Ты придешь или нет?
– Буду через час.
Марсин проверил почту по дороге к своему зданию. В его ящике было единственное бумажное письмо. Он перевернул его и рассмотрел с обеих сторон. Оно было адресовано ему и подписано от руки большими буквами; их будто чертили с помощью линейки. Но обратного адреса не было. Вообще ничего, кроме дорогой марки с бледным штемпелем.
Заинтригованный Марсин зашел в один из ожидавших в холле лифтов. Он разорвал конверт, не успели двери еще закрыться.
Через час Фиби позвонила снова.
– Ты где, Марсин? Мы тебя ждем.
Марсин по-прежнему был у себя в квартире, сидел в черном скандинавском кресле в форме яйца с бокалом виски в одной руке и сигаретой – в другой и смотрел на будто бы увитые паутиной мачты «Катти Сарк». Он закурил впервые за три недели. Телефон он удерживал между щекой и плечом.
– Извини, Фиби. У меня все-таки не вышло. – Он неубедительно кашлянул. – Кажется, я с чем-то слег…
Марсин взглянул на письмо, которое открыл в лифте. Единственный лист бумаги лежал у него на коленях, и он держал над ним сигарету, как ручку. Посередине черными, неаккуратными прописными буквами было выведено два слова:
«ИНСАЙДЕРСКАЯ ТОРГОВЛЯ».
Оставив Анатоля на кухне, Яника поднялась наверх. Она проходила мимо открытой двери в комнату Майи, когда ее позвал голос – совсем тихий, как будто из летаргического сна.
– Яника! Это ты?
Она остановилась и сделала шаг назад.
– Откуда ты знаешь?
Майя лежала на кровати, засучив рукав и сдавливая комариный укус на локте. Занавески были открыты. Струи льющегося в окна солнечного света заполняли ее мягким сиянием.
– Твоя походка, – ответила Майя. – Эти мелкие, озабоченные шажочки. Не только ты замечаешь всякое. – Она перевернулась на бок и рассмотрела Янику с ног до головы. Подушки на кровати лежали более напряженно, чем Майя. – Куда ты так спешишь?
– Хочу переодеть брюки. – Яника решила, что ее серые треники выглядят слишком неформально для вечера. – Ужин почти готов.
Майя сгруппировалась в сидячем положении. Взяла пару щипчиков и начала машинально ими щелкать.
– Тебе нужно что-нибудь выдернуть? Или подцепить?
Яника вошла в комнату и остановилась у окна.
– Я не в поликлинике, Майя. Ты вчера вечером была с Анатолем?
– С Анатолем?
– Ты была в его комнате?
– Ночью я была в куче разных мест.
– Ты о чем?
Майя постучала себя по лбу.
– Сны, Яника.
– Я говорю о реальности, Майя. Ты сказала, что с утра слышала машину. Но уточнила, что видела только половину подъездной дороги. Отсюда я вижу ее полностью. – Яника нависла над стеклом. Гравийная дорожка распростерлась перед ней, как кошачий лоток с наполнителем. – Единственное место, откуда ограничен обзор на подъездную дорожку, – это ванная Анатоля. Что ты там делала? Я не хочу распускать сплетни – просто хочу знать правду.
Майя откинулась на спину в кровати.
– Да. Я была там. Нарисовать тебе диаграмму?
В этот майский четверг стояла изнурительная жара. Анатоль оторвал свое голое тело от раздавленного живота Майи и рухнул на кровать рядом с ней. Он так сильно потел, будто его свежевали заживо, а Майя под ним чуть не утонула. Она нашла под подушкой пачку сигарет, зажгла одну и наблюдала, как она горит, пока у нее не выровнялось дыхание. Потом сжала ее губами и вдохнула горячий дым, наводнивший ее легкие.
– Мне жаль, что я не смогла приехать на похороны, – сказала она.
Со смерти Гуса прошло три с половиной недели.
– Правда? – спросил Анатоль.
– Он мне не нравился, но он был твоим отцом.
Кровать Майи представляла собой двуспальный матрас на антресоли с видом на творческий беспорядок ее мастерской. Анатоль, который был слишком высок для большинства обычных кроватей, находил это чрезвычайно удобным: одна его нога покоилась на верхней ступеньке деревянной лестницы, а вторая упиралась в низкий сводчатый потолок. Он потянулся за сигаретой и сделал одну затяжку; после нее у него слегка закружилась голова. Он отдал сигарету обратно и перевернулся на живот.
– Тут не поспоришь, – сказал Анатоль.
С укороченных перил антресоли свисала жардиньерка с трио филодендронов. Обычно она служила для Майи пепельницей, но когда с ней в постели был еще кто-то, она не могла до нее дотянуться, запертая в ловушке между треугольником расставленных конечностей Анатоля и стеной. Майя пожала плечами и вместо этого затушила бычок о потолок, где узор из черных отметин служил своеобразным отсчетом ее сексуальных связей. Потом она перекинула вонючий бычок через покоящееся тело Анатоля и перила антресоли, целясь ближе к входной двери, где точно сможет его найти.
– Но он мне правда не нравился! – с жаром повторила она. – Извини, но я паршивая лгунья.
– Тебе не надо врать. Я не просил.
На долю Анатоля приходилась примерно половина жженых пятен на потолке Майи. Несколько лет назад они пришли к соглашению: если у них одновременно не оказывается пары, то пару месяцев они могут спать друг с другом. Этот уговор существовал абсолютно отдельно от их давней дружбы; никто из их друзей о нем не знал, и они никогда не встречались за пределами квартиры Майи или спальни Анатоля.
– Ты же не имеешь никакого отношения к его смерти, правда?
Анатоль заворчал и отвернулся от Майи.
– Мы не разговариваем, Майя. Мы просто трахаемся. Кажется, мы всегда соглашались по этому поводу?
На спине Анатоля от плеча к плечу тянулся ряд прыщиков, повторяя линию воротника его отсутствующей рубашки. От жары они блестели. Майя не смогла удержаться: она сжала один прыщ ногтями с обоих концов и выдавила его сальный корень. Вылезши, он стал похож на семечко кунжута.
– Обычно да, – сказала Майя. – Но это серьезно. Я пойму, если имеешь, но, надеюсь, ты это сделал не ради меня.
Анатоль поморщился, когда ногти Майи впились в его кожу.
– Я думал, ты хотела, чтобы я убил его.
– Я хотела, чтобы он умер. Это не одно и то же. И это была просто мимолетная идея. Давным-давно.
Анатоль повернулся к ней, на секунду поддавшись не типичной для него нежности; провел потной рукой по ее волосам.
– Ты же не считаешь, что я на самом деле его убил?
В квартире было тихо, не считая звуков центрального Лондона, льющихся в открытые окна: на площадках Барбикана играли дети, машины гудели на близлежащих дорогах.
– Да нет, – ответила Майя. – Я просто хотела, чтобы ты сам это сказал.
– Я не убивал своего отца. Вот. Я это сказал.
Майя кивнула. Она решила, что обязана Анатолю сменой темы.
– Мне кажется, Юли может быть беременна, – сказала она.
Анатоль приварился к матрасу Майи из-за жары. Прошло десять минут. Простыни были влажными из-за не до конца высохшего пота и липли к его коже при каждом движении. Он лег на бок и тихо наблюдал через перила, как Майя внизу собирает свою одежду. На ней практически ничего не было, когда пришел Анатоль: белая футболка с мокрыми подмышками и розовые трусы, перекрутившиеся вокруг резинки на бедрах. А вот он парился в своем тяжелом твидовом пиджаке. Она нашла обе свои детали гардероба на диване, а потом исчезла за краем антресоли. Двери компактной кухоньки и крошечной уборной были прямо под ним.
Анатоль подождал, пока раздастся ровное шипение душа, потом перевернулся на спину и взглянул через собственные колени на приземистую тумбочку у изножья кровати. Это была единственная мебель на антресоли, не считая матраса. На ней, возвышаясь над кучей безделушек и старых кофейных чашек, стояло увеличительное зеркало, отражавшее его длинное голое туловище вверх ногами. Когда звуки душа превратились в прерывистый, сбивчивый гул и Майя встала под струи воды, Анатоль подался вперед, уселся на колени и перегнулся через край матраса. Он уперся рукой в свод потолка, наклонился над тумбочкой, открыл нижний ящик и порылся внутри. Пока он копался среди вещей, на столешнице дрожал стакан чуть теплой воды. Он нашел, что искал, под старым дневником – перетянутая вязкой резинкой стопка полароидных снимков.
Анатоль достал их и посмотрел на фотографию вверху стопки. На ней Майя и один из ее бывших партнеров нежно переплелись телами. Анатоль пересчитал фотографии – их было двенадцать – и сложил на матрас. Свою одежду он обнаружил неуважительно сваленной в кучу у одной из стен. Он снова лег, натянул трусы и вельветовые штаны, а потом спрятал стопку в один из карманов.
Уголки туго натянули ткань.
Дверь в ванную неплотно прилегала к косяку. Дин пытался найти щелку в зеркале над раковиной, но из такого положения ему было видно только собственную голову и плечи. Его периферийное зрение уловило тень Яники.
– Я не мешаю, нет? – спросила она. – Дверь была не заперта. Тебя не тошнит?
– Я в норме, – ответил Дин, отряхивая руки от воды. – Я просто умывался перед ужином. А что? Звук был такой, будто меня тошнит?
Дверь в ванную открывалась в коридор и находилась ровно между кухней и лестницей. Это было маленькое, загроможденное пространство без окон. К одной из стен был прикручен старинный бачок от унитаза, и две трубы торчали из него, как ноги у цапли. Напротив стоял ряд белых сильно выцветших бытовых приборов: морозильный шкаф, стиральная машина и сушилка. Рядом с унитазом стояла угловатая раковина с матовым медным смесителем. Шторка за раковиной отделяла часть пола, предназначенную под душ. В плитке был проделан жутковатый слив: на нем не было решетки, так что он выглядел как пустая глазница, уходящая в землю.
– Нет. – Яника облокотилась на край морозилки. – Но у тебя же похмелье, нет?
– Да, в общем-то, нет. Я просто устал. В последнее время алкоголь отнимает больше сил, чем спорт.
– Тогда почему ты не смог забрать меня со станции?
Дин заметил в зеркале свое невольно сморщившееся лицо. Он быстро поправил ситуацию и ответил:
– Тогда у меня еще было похмелье. Я проснулся с жуткой головной болью. Но сейчас мне гораздо лучше.
– Когда я приехала, ты не казался особенно перепившим.
– На вид – может быть. Но у внутренних органов похмелье точно было.
Яника покачала головой.
– По телефону ты сказал, что тебе больно смотреть на свет. Но потом ты сидел со мной в комнате, пока я разбирала вещи, и все время смотрел на свет.
– Ты не дала мне особого выбора, Яника. В твоих четырех стенах так-то не на что больше смотреть.
– Небо было очень яркое. Но тогда тебя свет не беспокоил.
– К чему ты это ведешь? – Дин наклонился над раковиной и плеснул себе воду в лицо, а потом не торопясь закрутил краны: их протяжный скрип вытаскивал душу. – Штука в том, что я еще успел пообедать, Яника. Между нашим разговором и твоим приездом. Когда поешь – чувствуешь себя гораздо лучше.
– Пообедать? – переспросила Яника.
– Похмелье – штука непредсказуемая.
Яника закатила глаза.
– Ты что-то скрываешь, Дин. То письмо, что ты мне сегодня показал. У Фиби конверт из-под него. Между вами что-то есть?
– Пока, Яника. Скоро увидимся.
Ранним днем в воскресенье Дин стоял в темном закутке у лестницы, надеясь, что его голос не долетит до гостиной. Он прислонился к большим часам с боем – ящику из красного дерева на пару дюймов выше его и чуточку шире. Он как будто привалился к собственному гробу. Телефон у него в руках замолчал.
– Яника?
Но Яника пропала.
Дин был прикован к стене длинным красным телефонным проводом. Он пробрался через неразличимую в темноте мебель, вышел на свет, повесил трубку, но тут же снова снял ее с крючка. Вытер ладони от пота и набрал свой домашний номер. Минуту он слушал гудки, но никто не ответил. По привычке он взглянул на часы. Они показывали полдень. Но было уже начало второго.
Дин повесил телефон на место и подошел к окну. Небо было рыхлое, заляпанное серым, но светлое: оно казалось холодным, но хотя бы точно не обещало дождя. Он прошел в гостиную и застал там Фиби. Она сидела напротив френч-пресса, схватив его обеими руками и наблюдая за оседающей кофейной гущей в ожидании, когда можно будет нажать на поршень. На вкус Дина жидкость уже была достаточно коричневой.
– У нас есть час, – сказал он. – Давай выжмем из него максимум.
Фиби взглянула на него.
– С кем ты там разговаривал по телефону?
– С Яникой. Она уже давно ждет на станции. И собирается идти сюда пешком. Непонятно, куда пошел Анатоль, потому что с ней его нет.
– Почему она пойдет пешком? Ты не предложил ее подбросить?
Дин покачал головой, крепко сжав губы.
– Она захотела пройтись, – сказал он. – Майя в ванной. Здесь только мы вдвоем, Фиби. Не хочешь сходить наверх?
Фиби приоткрыла рот. Она задумалась над ответом, медленно покручивая френч-пресс.
– Хочу. Но вдруг Марсин вернется?
– Мы услышим его машину.
– Кто-то о нас знает. Что, если за нами наблюдают?
Дин попытался улыбнуться.
– Нельзя же разоблачить нас дважды.
– Нет, но можно устроить сцену.
– Я знаю, куда мы можем пойти. Очень уединенное место неподалеку. Можем выпить кофе, когда вернемся. Он нас согреет. Когда еще в нашем распоряжении будет целый час?
В том месте, где у него из брюк выбилась рубашка, Фиби увидела точеные линии мышц его пресса, расходящиеся от бедер, словно оленьи рога. Ее тревога растаяла под напором желания. Она протянула руку и опустила поршень френч-пресса – это уверенное движение было как решительный вздох.
– Хорошо, – сказала она. – И куда ты меня поведешь?
– Вытащи все из карманов, – сказал Дин. – Чтобы ничего не намочить, если снова пойдет дождь.
Фиби нетерпеливо похлопала себя по заду.
– Ничего нет.
Дин скрючился у задней двери. Он завис над парой туфель, которые вряд ли моги перенести погодные условия снаружи: дождь кончился, но трава все еще была мокрая. Но повязывать целлофановые пакеты на ноги было уже слишком поздно. Фиби открыла дверь и вышла на каменные плиты.
– Одну секунду, – сказал Дин. Он лихорадочно завязал шнурки, оставив микроожоги у себя на пальцах, а потом выбежал за ней из дома. Фиби уже дошла до конца патио.
– Боюсь, как бы нас не увидели, – сказала она. – Куда мы идем? – Фиби надела резиновые сапоги Анатоля. Они ей были сильно велики. Ей приходилось при каждом шаге загребать ногами, чтобы они не свалились.
– Недалеко, – ответил Дин.
Он взяла Фиби за локоть и повел к краю участка, где деревянный забор отгораживал сад от соседнего куска леса. Дин перелез через него и приземлился в жесткую растительность с другой стороны, нахмурившись, когда его ботинки угодили в грязь. Он помог Фиби спуститься с забора, быстро подобрал свой скарб, и они пошли дальше.
Фиби обернулась на исчезающий позади дом.
– Еще далеко?
Дин подошел к ней со спины и закрыл глаза рукой.
– Не задавай вопросов, – игриво сказал он. – Это сюрприз.
Надавливая локтями ей на плечи, Дин повел Фиби вперед, используя ее голову в качестве руля. Это было нелепое зрелище: нет ничего столь чудовищно неуклюжего, как люди, пытающиеся подстроить мир под собственную фантазию. Но Фиби нравилось ощущать руки Дина у себя на плечах, и она вытерпела, сколько смогла. Высвободив лицо, она почувствовала необходимость что-то сказать в оправдание своего побега.
– Очень мило. Ты сам это построил?
Они дошли до небольшого расчищенного участка примерно в двадцати метрах от сада. Между тремя деревьями был натянут кусок ярко-синего брезента примерно в метре над землей. Четвертый конец висел свободно, болтался в воздухе и хлопал на ветру. Второй такой же прямоугольник брезента лежал на земле под ним.
Дин взял его за концы и встряхнул, а потом снял куртку и постелил сверху.
– Вуаля! – сказал он. – Лазурный Берег. Мы соорудили этот шалаш с Анатолем много лет назад. Хотели выбрать какое-нибудь живописное место, чтобы курить… Ну ты поняла… Пока его отец не видит. Я пришел сюда вчера и все починил.
– Я и не знала, что ты умеешь.
– Я инженер, Фиби, – сказал Дин, немного стушевавшись. – Это моя работа.
– Я понимаю. Но ты не работаешь руками.
Дин посмотрел на свои ладони. Пожал плечами и начал расстегивать брюки.
– Между прочим, я был бойскаутом.
– Ты не знаешь, этот лес чей-то?
– Скорее всего. Можем вернуться, если хочешь.
Фиби взглянула, как он раздевается.
– Нет, не хочу.
Дин скинул свои убитые туфли, а потом вылез из штанов, бросив их на брезент. Наклонился и достал что-то из кармана. Это была влажная упаковка жвачки со спрятанным внутри презервативом. Фиби сняла монструозные сапоги Анатоля и присоединилась к нему на подстилке. Она встала на колени и помогла ему спустить трусы до щиколоток. Четвертый конец висящего сверху брезента бешено бился на ветру, аплодируя каждому движению. Дин уже наполовину возбудился. Свисающая нить густой белесой жидкости соединила его пенис с резинкой трусов. Фиби ее убрала.
– Я как паук, – сказал Дин. – Готов сплести в тебе свою паутину.
Фиби поднялась. Стиснула лицо Дина в ладонях.
– Дин, – сказала она. – Ты же должен понимать: пауки не сексуальные…
Через двадцать минут они лежали на брезенте, закинув руки за головы и выгнув спины, наблюдая, как мелкие насекомые в исследовательском азарте переползают через невысокие арки из торсов. Фиби было слишком лень их смахивать, но она следила, чтобы не было кусачих. Дин обнаружил прилипший к его колену использованный презерватив. Он затянул узел и выкинул его в кусты, где он сохранится на долгие годы, как капсула времени.
– У меня остался еще один, – сказал он. – Будет обидно, если пропадет. Как думаешь, еще будет возможность им воспользоваться?
– Этой ночью. Когда все будут спать. Я наварю побольше кофе. Как думаешь, сможешь не заснуть?
– Ни за какие коврижки сегодня не лягу в постель. – Дин потянулся к Фиби и поцеловал ее в шею. – Но сначала мне нужно тебе кое-что сказать. Юли беременна.
Внезапный порыв ветра в листьях над их головами прозвучал как радиопомехи; Фиби услышала лишь его пропадающий голос.
– Что ты сказал?
Дин перевернулся на бок, отворачиваясь от нее.
– Она беременна. Ты скоро станешь тетей. Я решил, что лучше ты услышишь это от меня. Но постарайся изобразить удивление, когда она тебе скажет.
Следующие несколько секунд прошли в тишине. Дин водил пальцем по земле. Потом он почувствовал руку Фиби у себя на талии, ее ладонь, прижатую к его коже, ее щеку на своей узкой спине. Острый кончик ее носа слегка ткнул его в позвоночник.
– Извини, – сказала Фиби, – но кто отец?
Теперь Дин понял, откуда такая нежность, и схватил Фиби за запястье, готовый сбросить с себя ее руку, как неудобный костюм. Но он не пошел на столь открытую конфронтацию. Все равно он был тут с ней в ловушке.
– Я, – ответил он. – Я отец.
– О, – объятия Фиби ослабели. – Ты уверен?
Дин пожал плечами, и она почувствовала, как напряглись его мышцы. Потом он взял ее руку и опустил себе на живот.
– Настолько уверен, что даже не задавался таким вопросом. До этого момента. Почему ты считаешь, что отец – не я?
Фиби высвободилась из его хватки.
– А она тебе сказала, что ты?
– Нет. Но я и не спрашивал. Это подразумевалось.
– Каким образом?
– А она сказала бы, если нет?
Фиби села. Начала одеваться. Потом подняла большой лист и начала его рвать.
– Просто пять недель назад ты сказал, что у вас проблемы в семье. Что вы даже не спите вместе. Что она спит с кем-то другим. И теперь она беременна?
Дин перевернулся и взглянул, как она одевается. Разумность аргументов Фиби его покоробила.
– Все это правда, – сказал он. – Но это случилось раньше. Раньше, чем я узнал о ее романе. Это случилось примерно десять недель назад. И требуется примерно месяц, чтобы это как-то проявилось, верно? Тогда Юли и узнала. Поэтому и рассказала мне про Деклана, чтобы начать с чистого листа. Все сходится. Понимаешь?
Лицо Фиби было таким же пустым, как и небо за ее спиной.
– Она рассказала тебе про Деклана, потому что я потребовала. У нее не было выбора. Она была у врача?
– Да.
– Ты ходил с ней?
– Нет. Зачем мне это?
Фиби натянула джинсы. За прошедшее время вокруг посветлело, облака истончились. В изгибах ее тела собрались тени.
– Где она на этих выходных? Она же не простудилась, да?
– Ей просто не захотелось ехать. Тем более она все равно не может пить алкоголь.
– Похоже на то, что могла бы сказать Юли.
– Она это и сказала.
– Ты не боишься, что она с ним?
– С Декланом? Ты же не думаешь, что он отец? – Дин в голос рассмеялся. Вышло визгливо и вымученно. – Кто беременеет после интрижки с коллегой?
– Я не верю, что она на самом деле беременна.
– В смысле?
– Она врет, Дин. Она сказала тебе про беременность, чтобы ты от нее не ушел. Она тебе изменяет, но беременность снова вас объединяет, а потом что-то идет не так. Она в отчаянии. После этого ты снова не можешь ее бросить.
Дину не нравилась асимметричность в их обнаженности. Он чувствовал себя уязвимым. Он натянул трусы и брюки.
– Майя тоже знает, – сказал он. – Она сказала, что Юли в последнюю их встречу не пила.
– Значит, она методичная лгунья. Я свою сестру знаю.
– Хотелось бы верить, что я тоже. – Дин застегнул брюки и взглянул на Фиби сверху вниз. Она свернулась на брезенте в калачик и сжимала в руке изодранный стебель листка. – Ты ревнуешь, – сказал он.
– А если так, то что?
– Это просто секс? Или это нечто большее? Ты знаешь, у меня всегда были к тебе чувства.
Фиби покачала головой.
– Я не знаю, Дин. Но мне кажется, что, может, и большее.
Фиби завернулась в одежду, как в кокон: цветастый вязаный свитер с косами, бледно-голубые джинсы. Она лежала на кровати лицом вниз, вытянув руки вдоль тела. Солнце низко висело в небе, и бутылка с цветами, которую она принесла из сада и поставила на подоконник, отбрасывала мутные зеленые тени ей на спину.
– Что ты делаешь? – спросила Яника, глядя на нее из-за двери.
– Ничего, – ответила Фиби, перевернувшись. – Просто даю глазам отдохнуть. Нам уже пора выпить, как ты хотела?
– Пора ужинать. – Яника сделала один широкий шаг, преодолев узкую комнату, и села на свободный кусок постели между коленями и животом Фиби. Кровать накренилась, оторвавшись от стены; только три ее ножки касались пола. – Все мне врут, Фиби. Что происходит? Вы не хотели, чтобы я приезжала?
Фиби встрепенулась от такого внезапного обвинения и схватилась за стену, чтобы удержаться.
– Я тебе не врала.
– Нет?
– О чем я врала?
– Ты сказала, что Марсин взял с собой истории, когда отправился спать. И что он ушел к себе в комнату раньше тебя. Но Марсин все еще не спал, когда Майя посреди ночи спустилась покурить.
– Откуда ты знаешь?
– Она сама мне сказала.
По белой краске пошла паутина трещин. Фиби отколупала от стены белую чешуйку и уронила ее на пол. Она закрутилась в воздухе, словно зонтик.
– Может быть, Майя врет. Может, это она забрала истории.
– Значит, ты не видела, как их уносил Марсин?
– Видела. Или думала, что видела. Но, может, он снова спустился вниз, когда я ушла спать. Не знаю. Я просто пыталась помочь, Яника. – Она покачала головой и провела рукой по волосам. – К тому же я была слишком пьяна. И какая вообще разница?
Был поздний субботний вечер. Анатоль отправился спать, прочтя первые три истории. Электричества все еще не было, и большинство свечей тоже погасли. Майя, Марсин и Фиби сидели в гостиной, связанные лентами теней.
– Если бы я правда собралась кого-то убить, – сказала Майя, – я бы увезла жертву куда-нибудь подальше, например в лес. В такой большой лес, как в Норвегии или Северной Америке, где можно блуждать неделями. Я бы привязала ее к дереву и просто ушла. Никакого насилия. Никакого шума. Никаких физических усилий…
– Жестоко, – сказала Фиби.
– Да. Но почему я должна быть добра к тому, кого собираюсь убить?
Майя поднялась, потянулась и зевнула; это было самое энергичное, что она сделала за целый день.
– Я хочу прилечь, – сказала она. – Пойду спать.
– Можешь оставить сигареты? Я возмещу тебе завтра.
Это первое, что Марсин сказал за последние десять минут.
Майя взяла лежавшие на столе сигареты и бросила Марсину, поленившись прицеливаться. Они ударились о кресло, отскочили от подлокотника и приземлились в темноте под диваном.
– Угощайся, – сказал она. – Они где-то на полу.
После этого Майя ушла, оставив Фиби с Марсином одних.
– Хочешь еще выпить? – спросила Фиби, придвигаясь к нему на диване.
Марсин покачал головой и наклонил свою бутылку, показав, что она еще наполовину полная.
– Это не в твоем стиле – оставаться допоздна. Дин уже лег?
Фиби кивнула. Она посмотрела на стопку историй на столе.
– Я не смогу заснуть, – сказала она. – После всех этих разговоров про убийства. Мне будут сниться кошмары.
– Просто представь себя в каком-нибудь тихом месте, например в лесу.
Анатоль закончил читать истории несколько часов назад. Оставшиеся три он собирался прочитать в воскресенье вечером. Они договорились дождаться до завтра, чтобы обсудить все сразу. Три прочитанные Анатоль оставил на кофейном столике. Белые страницы резко выделялись в неосвещенной комнате. Корявые красные буквы выглядели как следы от укусов.
– Не жди от меня сочувствия, – сказал Марсин. – Ты сама захотела играть в эту игру.
– Играть захотел Анатоль, – возразила Фиби, – а я просто его поддержала. Но теперь понимаю, что лучше бы этого не делала. Я всю ночь не смогу заснуть.
– Теперь я это тоже понимаю. – Всю следующую минуту Марсин молчал, а потом дотянулся до ближайшей к ним свечи и отодвинул ее подальше. Свет на их лицах потускнел. Приватности это не прибавило, но Марсин почувствовал себя спокойнее. В его голосе прозвучало отчаяние: – Ты меня шантажируешь?
– Шантажирую тебя? – Фиби держала в руках пустой бокал из-под вина. Она поставила его на диван, и тот сразу упал. – С чего ты меня вообще о таком спрашиваешь?
Марсин пожал плечами и взболтал свое пиво.
– Кто-то же это делает.
– Кто?
– Не знаю. Дин или Анатоль. Может быть, Майя. Но на самом деле я не думаю, что это ты. Ты слишком скучная.
– Восприму это как комплимент, – сказала Фиби. – И чем же тебя шантажируют?
– Я не могу сказать. Потому-то это и шантаж.
– Скорее всего, кто-то просто над тобой подшутил, Марсин. – Фиби подняла ноги на диван. Бокал скатился к ее щиколоткам. – В любом случае мне не кажется, что нам стоит это обсуждать по пьяни.
Марсин поддержал ее мысль, подняв бутылку.
– Тогда спросишь меня завтра. – Он запрокинул голову к потолку и выпил.
Фиби наклонилась над ближайшей свечкой. Незаметно на нее подула, и комната погрузилась во тьму.
– Где зажигалка? – спросила она. – Свечи погасли.
– Вместе с сигаретами. Где-то на полу.
– Можешь поискать?
– Ладно. Погоди.
Пока Марсин шарил в поисках сигарет, Фиби забрала со стола истории. Она пересчитала скрепки, проверив, что взяла все три, а потом сложила вдвое и спрятала в карман джинсов. Чтобы они не торчали, сверху она натянула свитер.
– Не напрягайся, Марсин, – сказала она. – Мне все равно уже пора спать…
Когда Фиби поднялась на ноги, винный бокал упал на пол и разбился.
Вечером во время воскресного ужина обсуждались только две вещи: новая жизнь Яники в Австралии и гипотетический новый дом Анатоля.
– Давайте поднимем тост, – сказал Анатоль, – за Янику и ее повышение.
Собравшиеся друзья сгрудились вокруг стола. Анатоль возвышался над всеми и чуть не касался бокалом потолка. Угрюмые Дин с Фиби развалились в своих креслах, а Майя сидела боком, водрузив ноги на стул. Все трое подняли бокалы.
Яника сидела напротив Анатоля, упершись пятками в край стула и обняв себя за колени.
– Я хотела выпить, Анатоль. Но не за себя. И это не повышение. Это новая работа.
– Если б я знал, что мы будем праздновать, – сказал в ответ Анатоль, – я бы купил еще бутылку шампанского. Но я не ожидал, что ты доберешься. Доедешь сюда из самой Австралии.
– Я говорила тебе, что приеду. И говорила, на каком поезде. Ты должен был забрать меня со станции, а не поздравлять между делом.
– Ну, да. Но я же уже извинился?
– Тогда выпей за себя, – прошептала Яника сквозь зубы. – Тебе же сегодня тридцать.
– Мне кажется, тост уже готов, – сказал Дин. Его все еще поднятая рука начинала болеть. – Возможно, даже подгорает.
– Мы все вместе! – сказала Фиби. – Почему бы не выпить за это?
– Кроме Марсина, – вставила Яника.
Фиби закатила глаза.
– Ты хочешь выпить или устроить кулачный бой? – Не дожидаясь ответа, она пригубила шампанского. – Кто еще может превратить тост в ссору?
Остальные последовали примеру Фиби. Майя попыталась выпить, не отрывая головы от подоткнутой под нее руки: шампанское полилось ей на подбородок и рукав; Дин сделал большой глоток, и его чуть не вырвало, как будто вернулось отступившее похмелье; Анатоль выпил шампанское с равнодушным видом, как будто это вода. Не выпила только Яника. Ее руки по-прежнему оставались сцеплены на коленях.
– Я затеваю ссоры только потому, что не хочу уезжать в Австралию, – призналась она. – Я должна, из-за работы, но не хочу. Я там никого не знаю. – Яника проглотила свое шампанское в один присест. – И вы знаете, что у меня не очень хорошо получается заводить друзей. Вы пятеро – единственные настоящие друзья в моей жизни.
Свинцовый закат отравил небо, сделав его сначала желтым, потом ненадолго синим, потом снова серым и наконец черным. Яника извинилась и ушла в туалет. Пока остальные оставались в гостиной, периодически нанося микроскопический ущерб своим бокалам с шампанским, она пробралась в комнату к Фиби. Ее эмоции были искренни, но все же оставались вопросы, на которые она хотела найти ответы. Кто кого шантажировал? И куда делся Марсин? Она обыскала ящики Фиби в угасающем свете, потом посмотрела под подушками. А потом, преодолев легкую нерешительность, опустилась на колени и вытащила из-под кровати дорожную сумку Фиби из темной кожи.
– Извини, Фиби, – пробормотала она себе под нос. – Но ты же сама соврала, что Марсин забрал истории, да?
Она расстегнула сумку. Внутри оказалось несколько страниц А4, покрытых красными чернилами. Яника взяла их и пролистала. Они были разделены на три истории в несколько страниц, скрепленных степлером. Яника положила их на кровать, закрыла сумку и затолкала ту обратно в темноту.
Она поднялась и подошла к окну, захватив с собой страницы. Пустой коридор глядел на нее молча и разинув рот: Яника специально оставила дверь открытой, чтобы услышать, если кто-то будет подниматься по лестнице.
– Так что же вы скрываете?
Не включая свет и рассчитывая только на сумерки за занавесками, Яника приблизила первую страницу к глазам и начала читать. Но бумага в тусклом свете была слишком похожа на подушку; неизбежно она начала клевать носом.
Ее окутывали тени страшных снов.
У искусства много лиц, и смерть – одно из них, как и трагедия. Ранним воскресными утром перед Фиби предстали оба. Викторианская оранжерея в дальнем конца сада Анатоля горела. Предыдущие несколько недель он использовал ее для хранения старых вещей отца. Они были сложены в картонные коробки, из которых он выстроил башни у дверей. Несколько растений, которые еще виднелись между коробками, давно высохли. Но охвачены пламенем были только вещи его отца и растения – само здание никак не хотело заниматься. Восьмигранный вытянутый каркас оранжереи был сделан из чугуна и стоял на фундаменте из кирпича и строительного раствора по колено высотой. И каркас, и фундамент были выкрашены в белый. Стеклянные панели в старинных рамах были не больше двух футов на фут. В обычные дни оранжерея выглядела как шмат пены с кучей радужных окошек. Но ранним утром в день рождения Анатоля высокие прозрачные языки пламени заполнили ажурную конструкцию, превратив ее в изящный световой ларец, похожий на искусно ограненный бриллиант или самоцвет, вспыхивающий розовым и оранжевым; а легкий белый дым в углах создал переливающуюся перламутровую оправу. Это зрелище наводило на мысли о человеческом сердце, запертом в грудной клетке, или, может, о диких тиграх в Зоопарке Марвел. Или это были пылающие белок и желток?
Марсин был в оранжерее и искал в вещах Гуса что-нибудь дискредитирующее: дневники, счета, письма или признания, – пока Фиби стояла на стреме снаружи. Она услышала звук, похожий на резкий порыв ветра, и обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть обрушивающуюся горящую башню из коробок, увлекающую за собой еще две.
– Что случилось? – крикнула она.
– Не знаю, – в шоке отозвался Марсин. – Я попытался зажечь сигарету, и они просто взорвались. Запах такой, будто кто-то разлил здесь парафин.
Между ними была навалена куча хлама примерно по пояс: она блокировала выход. И ярко горела.
Марсин оказался заперт внутри.
– Ты можешь выбраться? – спросила Фиби, перекрикивая рев огня.
Марсин покачал головой. Он снял свитер и намотал его на правую руку. Этой импровизированной кашемировой рукавицей он пытался хвататься за коробки и отшвыривать их в другой конец оранжереи.
– Нет, – сказал он. – Помоги мне расчистить путь.
Но легко поддавались только те коробки, которые просто дымились. Те, что были полностью охвачены огнем, разваливались, стоило только Марсину к ним прикоснуться. Вскоре его наполовину сгоревший свитер уже валялся на полу, а незащищенные руки пульсировали, отяжелев от веса прилившей к ним крови. Марсин прикусил язык. Как курильщик, он уже привык к случайным ожогам, но такими ярко-красными он свои руки еще не видел. Ими можно было сигнализировать, как флажками. Он высоко их поднял и помахал Фиби.
– Сходи найди лопату или что-то типа того. Помоги мне убрать все это с дороги.
– Ладно. – Фиби осмотрелась в саду. – Я сейчас вернусь. Сохраняй спокойствие.
– Ты имеешь в виду, что сейчас я спокоен?
У одной из стен оранжереи стоял длинный деревянный стол на козлах. На нем громоздились коробки и несколько старых растений. Марсин приподнял его с одной стороны, так что горшки и засохшие листья полетели на пол, а потом взялся за ножки и перевернул. Подставив ногу под стол, Марсин попытался использовать его дальний конец в качестве огромного неэффективного совка, сгребая им горящие коробки в сторону от двери. Но стол был слишком тяжеловесным, и большинство коробок разваливались в ту же секунду, когда Марсин их сдвигал. Обе его руки истекали кровью. Едва он сделал небольшое углубление в куче, как стол загорелся.
Марсин отошел в самую глубину оранжереи, подальше от огня, и стал искать Фиби в помутневших окнах. Но ее нигде не было видно. Он попытался найти еще что-нибудь похожее на лопату, но ему было больно держать глаза открытыми. Их как будто терли наждачной бумагой. Во рту был привкус угля. Вся оранжерея наполнялась густым дымом. Когда Марсин сделал глубокий вдох, ощущение было такое, будто кто-то пытается загнать ему в глотку расплавленную автомобильную покрышку.
– Ты где, Фиби?
Он скинул туфли, поднял их с земли и сунул внутрь руки, растопырив пальцы. Разбил несколько окон в задней части постройки. Просунул голову в один из опустевших прямоугольников и несколько раз быстро вдохнул. Но за его спиной продолжал подниматься дым. От каждого вдоха горело горло. Марсин поднялся по перекладинам, закрыл глаза и разбил шесть стеклянных панелей на потолке, вслепую колотя по ним каблуком от ботинка. На пол посыпались крупные осколки. Но панели над огнем оставались нетронутыми, и из-за этого дым распространялся в стороны. Ему все еще было тяжело дышать. В отчаянии он швырнул оба ботинка в стекло прямо над огнем, но дважды промахнулся, так что туфли просто отскочили от чугунных перекрытий и приземлились прямо в огонь, тут же почернев и обуглившись.
– Фиби, мать твою, ты где?
Марсин почувствовал, как ему на плечо упало несколько капель воды. Он повернулся и увидел приближающуюся Фиби с садовым шлангом в руке. В другой она сжимала грабли.
– Почему ты так долго?
– Сарай был заперт, – сказала Фиби. – Но мне кажется, этим можно двигать коробки.
– Забудь об этом. – Каждое слово Марсина сопровождалось кашлем. Он задрал футболку и прикрыл ей рот. – Бей стекла, Фиби. Пусть дым выходит.
Фиби отдала Марсину шланг и стала обходить оранжерею, разбивая все попадавшиеся целые стекла и отходя каждый раз, когда ей надо было вздохнуть. Шланг был старый и подгнивший, и вода шла с привкусом резины, но горло Марсина запело. Он поднял шланг над головой и облился, а потом попытался направить струю в огонь. Но это произвело мало эффекта. Напор был слишком слабым, а пожар – слишком сильным.
Марсин схватил Фиби, когда она пошла на второй круг, и оставил на ее белом свитере кровавый след.
– Разбей потолок, – сказал он. – Дым идет наверх.
Фиби взглянула на крышу у него над головой.
– Предлагаешь разбить стеклянный потолок? – переспросила она, попытавшись развеять обстановку. – Никогда бы не подумала, что ты феминист.
– Фиби, я серьезно. Я здесь погибну.
Фиби шарахнулась от него.
– Извини, Марсин, – потупившись, сказала она. – Я вызвала пожарную бригаду. Они скоро приедут. Уверена, все будет хорошо.
Не дожидаясь ответа, Фиби продолжила кружить вокруг постройки, колошматя по стеклянным панелям на крыше. Но она все время била не под тем углом и расколола только одно стекло. Тонкая струйка дыма винтом поднялась в небо.
Марсин снова ее остановил.
– Дай мне.
Он вырвал грабли у Фиби из рук. Рукоятка стала скользкой от его крови. Марсин поднял железную часть над огнем, целясь в потолок. Но длинные узкие панели оказалось разбить сложнее, чем он ожидал. Они были не сильно шире наконечника граблей. А вокруг все тонуло в клубах дыма. После десятка попыток Марсин услышал звук бьющегося стекла. Но к этому моменту деревянная часть граблей уже почти почернела.
Он попал по железной балке, и она разломилась.
Марсин повернулся к огню за его спиной. Пустые окна были приблизительно фут на два. Он подумал, что мог бы попытаться протиснуться в одно из них, хотя понимал, что это невозможно. Но все остальное он уже перепробовал. Нагнувшись, Марсин смог просунуть наружу голову и руку, но грудь и плечи были слишком мощными и широкими. Он попытался приподнять раму, но она не поддавалась. Он стал пинать кирпичную стену под ней, пока его нога не онемела и не стала холодной и мокрой. Он сделал шаг назад и наступил на битое стекло. Под его ногами образовалась лужа крови.
– Фиби? – крикнул он.
Марсин стоял в углу оранжереи. Уже больше минуты он швырял в потолок разные предметы. Фрагменты цветочных горшков и старых картинных рам. Но ему не удавалось никуда попасть. У него кончились вещи, и он стал взглядом искать Фиби. Она куда-то ушла, чтобы найти еще инструменты. Но Марсин нигде ее не видел. Дым был слишком плотный. Он сел на корточки и кашлял, кашлял. Каждый вздох приносил боль и требовал непомерных усилий. Жар внутри тоже нарастал. Марсину как будто что-то давило на лоб и лицо – так сильно, что горела и слезала кожа. Из глаз текло, веки словно съедало кислотой. Ситуация казалась сугубо безнадежной.
Марсину пришло в голову, что надо было бежать к выходу, как только пожар начался, разгребая руками все на своем пути. Даже если бы он получил ожоги, даже если бы ему ампутировали ноги, даже если бы ему пришлось попрощаться с яйцами – он хотя бы выжил. Но такая это штука – огонь. Превращает любое твое непоследовательное решение в инструмент пытки или сожалений.
Силуэт Фиби возник как видение. Ее маленькие руки схватились за тонкие железные прутья.
– Марсин? – позвала она. – Сюда идет Анатоль. Он поймет, что надо делать.
– Слишком поздно, – Марсин едва мог говорить.
– Не говори так! – нервно и растерянно сказала Фиби. – Я не хотела, чтобы все так получилось, Марсин. Просто хотела преподать тебе урок с этим парафином. Тебе же нельзя курить, помнишь? Я хотела помочь тебе бросить. Это была плохая идея. Теперь я вижу…
От гнева Марсин поднялся во весь рост. Он потянулся к рукам Фиби, но она отступила от решеток.
– Ты же не злишься на меня, правда?
Марсин повернулся лицом к двери. Он не видел ее сквозь ватный дым, но приблизительно знал, где она. Он прислонился спиной к решетке и постарался крепче встать на ноги, глядя прямо перед собой. Какая у него еще была надежда?
– Я тебя убью, Фиби, – громко сказал Марсин, но она не слышала его сквозь дикий огонь.
Потом он задержал дыхание и на максимально скорости рванулся вперед, в пылающую сферу дыма и огня. На третьем шаге он упал.
Это было как упасть в кипяток.
НАЙДЕННАЯ ЗАПИСКА, ПОРВАННАЯ НА НЕСКОЛЬКО ЧАСТЕЙ
За то, что случилось с Марсином, нужно винить налоговиков.
Или самого Марсина.
Он целиком несет ответственность за собственные решения.
Телефон в доме Анатоля начал звонить поздно вечером в воскресенье. Пронзительный звук наполнил темный коридор, словно мигающий свет неоновой вывески. Яника закончила чтение первых трех рассказов несколько минут назад: она сидела рядом с лампой в комнате Фиби, и ее глаза еще не привыкли к темноте. Но от ярости сон как рукой сняло. Она прошла мимо звонящего телефона и двинулась дальше по коридору, внимательно следя за поворотом в дальнем конце на тот случай, если Анатоль резко вылетит из гостиной и врежется в нее в приглушенном свете. Когда она в целости и сохранности добралась до двери гостиной, она заглянула в ярко освещенную комнату. Анатоль сидел на корточках у окна и возился с телескопом; он как будто не замечал телефон.
Фиби наблюдала за ним, сложив руки на груди.
– Ты не хочешь ответить?
– Вряд ли это что-то важное, – отозвался Анатоль.
– Это может быть Марсин, – сказала Майя. Они с Дином растянулись на двух креслах в середине комнаты, раскрыв на коленях яркие журналы. – Как насчет этого?
Майя подняла журнал, демонстрируя разворот с блестящими фотографиями загородной недвижимости, и показала на один из домов.
– Ива слишком близко к дому, – прокомментировал Дин, качая головой. – Корни наверняка разворотят фундамент. Плакучие ивы – плакучие собственники…
Яника прошла мимо беседующих и остановилась у стеклянной витрины. С усилием нажала на дверцы и почувствовала, как внутри треснуло что-то деревянное. Витрина открылась. Яника перевернула бокалы для мартини, взяла свои имена с серебряного подноса и развернула их.
Телефон перестал звонить.
– Анатоль, – сказала Яника, – мне кажется, нам надо поговорить.
Единственный свет на кухне шел от луны.
– Мне не кажется, что я должна быть частью этой истории. – Яника стояла лицом к окну. Анатоль сидел за столом напротив нее и пил стакан молока. – Это история про шантаж. А меня нечем шантажировать.
Она убрала сложенные страницы в карман своего кардигана, и они почти сразу развернулись. У ее бедра вырос треугольный холм, который был скрыт за столом.
– Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь, – сказал Анатоль, тщательно выбирая слова.
– Нет смысла отпираться, Анатоль. – Яника достала три истории, расправила их на животе, а потом положила на стол. – Я прочла истории, которые ты написал. Эти три – с прошлого вечера. Теперь я понимаю, почему у Марсина та же жертва, что и у Майи. И не у него одного, верно? – Яника показала ему имена, которые взяла из витрины: Фиби – красная и Марсин – зеленый. – Я все поняла.
Анатоль пролистал истории, потом положил их на место.
– Ладно. Сдаюсь. Мне нечем крыть, Яника. Если только открыткой на день рождения. Ты же не можешь на меня сердиться в день рождения, правда? Уж точно не за обычную шутку.
– Это была не шутка, – сказала Яника. – Это была попытка шантажа. Я хочу, чтобы ты рассказал мне все, Анатоль. А потом уж я решу, насколько я зла.
Анатоль пожал плечами; по его широкой спине скользнул лунный свет.
– С чего мне начать?
– С начала. Что сегодня утром случилось на станции?
Анатоль вздохнул.
– Я был там, когда ты приехала, Яника. Я прятался в кустах рядом со стоянкой. Я видел, как прибыл твой поезд. Только я не думал, что ты в нем окажешься. Я отключил телефон на всю ночь. Я знал, что ты попытаешься позвонить и все подтвердить перед поездкой. Я подумал, что если никто не ответит, ты махнешь рукой и не станешь сюда тащиться. – Анатоль сжал кусок плоти под левым соском. – У меня сердце упало, когда я увидел тебя на платформе. Я наблюдал, как ты стояла там полчаса, как маленькая потерянная собачка. Я думал, ты ждешь следующего поезда обратно до Лондона. Потом ты воспользовалась таксофоном. Я решил, что ты вызвала такси. Я не думал, что ты правда пойдешь сюда пешком.
– Такси пришлось бы ждать полчаса. И что ты сделал после того, как я ушла?
– А это важно?
– Я уже сказала. Я хочу знать все.
– Я подождал в Тисбери следующего поезда, а потом еще одного. Пошел в кафе, выпил капучино и съел кусок торта. Это мой золотой день рождения, Яника. Мне положен торт. – Анатоль порылся в карманах блейзера и достал треугольный кусочек чего-то темно-коричневого, завернутого в белую бумажную салфетку, посеревшую от пропитавшего ее масла. – Я оставил это на потом.
– Торт? – Яника прикрыла глаза. – Анатоль, а ты не мог придумать план, который не доставил бы мне столько неудобств?
– Я же сказал. Я не думал, что ты приедешь на том поезде. Я думал, ты воспользуешься возможностью, поедешь домой и отоспишься. Ты ведь ужасно устала?
Яника открыла глаза.
– То есть ты все-таки не хотел, чтобы я приезжала? Ты не ответил ни на один мой имейл. Ты хотел, чтобы я передумала ехать?
– Так тебя это беспокоит? – Анатоль развернул салфетку. Внутри лежал маленький ломтик шоколадного торта. – Я в последнее время не заходил в библиотеку. Поэтому не отвечал на имейлы. Был слишком занят. Ничего личного. Вот, попробуй. Давай зароем топор войны. – Анатоль бесстыже улыбнулся, взяв кусок торта и изобразив, будто рубит им дерево. Потом придвинул его Янике. – Может, слегка суховат, но на вкус должен быть ничего.
Яника с опаской потыкала торт пальцем. Потом взяла и откусила малюсенький кусочек.
– Это беспокоило меня весь сегодняшний день, – сказала она с набитым ртом. – А теперь меня беспокоит, что ты шантажируешь наших друзей.
– В этом тоже нет ничего личного. Мне просто нужны деньги.
– Они твои друзья, Анатоль. И мои тоже.
– Но они не невинные овечки, Яника. Поэтому я их и шантажирую.
– Это должно прекратиться, – сказала Яника, постучав пальцем по страницам с историями. – Тебе нужно остановиться.
– Все уже прекратилось. Ничего на самом деле и не начиналось. Это же даже не шантаж, если у тебя не требуют денег. Ты сама мне так сегодня сказала, помнишь?
Яника покачала головой.
– Все прекратится, когда ты расскажешь остальным, что сделал. Ты соберешь всех вместе в гостиной, усадишь в круг и все расскажешь. Ты обязан.
– Но тогда я раскрою их секреты. Кому от этого станет лучше?
– Мы все тут друзья, – сказала Яника. – Если ты этого не сделаешь, то сделаю я.
Лицо Анатоля осветила задорная улыбка.
– В таком случае давай! – Он передвинул стопку страниц на столе. Между ними забились крошки. – Ты философ, Яника. Ты гораздо лучше умеешь все объяснять, чем я.
– Где остальные истории? Которые ты не прочитал?
Анатоль полез в свой огромный карман и достал оттуда стопку примерно в двадцать листов, сложенных в несколько раз.
– Вот.
Яника взяла оба набора историй и отправилась в гостиную; она остановилась в арке и обернулась.
– Ты не пойдешь со мной?
Анатоль допил свой стакан молока.
– Мне нужен напиток покрепче.
Яника пробралась через нагромождение мебели и уселась на ковер перед камином, превратив кофейный столик в свою импровизированную кафедру. Она облокотилась на нее обеими руками и уперлась подбородком в ладони. Локти вдавились в дерево.
– Марсина шантажировали, – тихо проговорила Яника.
У нее не было желания вставать и произносить громкие речи.
Дин опустил журнал, заложив пальцем страничку, чтобы продолжить с того же места; Майя перевернулась на бок и подоткнула руки под подушку; Фиби оставила телескоп в покое и прислонилась к спинке зеленого дивана. Все трое смотрели на Янику.
– Кто? – спросила Фиби.
– Анатоль, – ответила Яника. – Поэтому Марсин и уехал этим утром.
– Анатоль правда его шантажировал? Это была не просто шутка? Он хочет от Марсина денег?
Яника кивнула.
– Настоящий шантаж.
– Откуда ты знаешь? – спросил Дин.
– Догадалась.
Майя простодушно задала очевидный вопрос:
– А чем он его шантажировал? Это должно быть что-то серьезное?
Яника достала из кармана кардигана истории и положила на стол перед собой. Взяла одну из них и показала остальным.
– Все есть в рассказах, – сказала она. – Марсин убивает Майю, воткнув ей в голову острие солнечных часов. Делает он это потому, что она кому-то рассказала про его нелегальную инсайдерскую торговлю. Там упомянуто название компании – «Регекс Трейд». Но «Регекс Трейд» – реальная компания.
– Откуда ты знаешь? – снова спросил Дин.
– Потому что я покупаю «Файнэншл Таймс» ради кроссвордов. Марсин действительно совершал инсайдерские сделки. Но Майю, очевидно, не убили. Но остальная история на удивление достоверна. Ее написал Анатоль.
История Анатоля называлась «Солнечные часы». Она начиналась – весьма реалистично – с того, что Майя и Марсин выходят покурить. Пока они идут по заросшему саду к каменным солнечным часам посреди лужайки, Марсин обвиняет Майю в том, что она выдала кому-то секрет о его инсайдерских сделках. В последние секунды Марсин покровительственно объясняет Майе значение слова «гномон» («торчащая штука»), а потом насаживает ее голову на солнечные часы. История заканчивалась пространным описанием пути гномона сквозь мозг Майи, в написании которого Анатолю помог пыльный средневековый фолиант по анатомии, найденный в комнате Гуса.
– Это единственная история, которая мне понравилась, – сказал Дин. – Только в ней не было меня.
– Этой историей, – продолжила Яника, – Анатоль дал Марсину понять, что знает про его дела. И знает про «Регекс Трейд».
– Но откуда Анатоль мог знать? – спросила Фиби немного оскорбленным тоном. – Я об этом не знаю, а обычно я знаю все. Только не говори, что Анатоль читает «Файнэншл Таймс».
– Он знает, потому что я ему рассказала, – призналась Майя. – А Марсин сказал мне. Это часть рассказа – правда, хотя я даже не представляла, что делаю что-то не так.
Фиби обошла диван и встала спереди.
– Откуда ты взяла эти рассказы, Яника?
– Лучше тебе не спрашивать, Фиби.
Дин покачал головой.
– Но это по-прежнему звучит как продуманный розыгрыш, Яника, а не как настоящий шантаж. У Анатоля всегда было мрачное чувство юмора. Скорее всего, он просто шутит с Марсином. Может, Марсин слишком бурно отреагировал?
Майя вытащила руку из внутренностей дивана, наслаждаясь хрустом засохших крошек, которые оттуда извлекла.
– Кто-то послал ему записку, – сказала она, приподнявшись на локте. – Марсин сам рассказал мне вчера вечером.
– Какую записку?
– Он не сказал – только то, что она была анонимная и написана большими черными буквами.
Дин повернулся к Фиби.
– Но это похоже на… – Фиби остановила его, положив руку на запястье. – Что? – прошептал он. – Анатоль не мог написать все истории.
Яника вздохнула.
– Я пыталась быть тактичной, Дин. Но именно Анатоль написал все три истории, в том числе две про вас. Это стало для меня очевидным, как только я их прочла. Вы не заметили обилие ненужных описаний антиквариата, которые он в них ввернул? Это было не очень изящно. В первом – «колонна в псевдоготическом стиле», в другом – «псевдоготические солнечные часы», в третьем – «карточный стол периода псевдоготики».
– Он и правда любит псевдоготику, – сказала Майя. – Но зачем Анатолю писать три разные истории?
– Потому что он шантажирует вас всех. Все три истории, что он прочел вчера вечером, следуют одной схеме. В каждой есть обвинение. И все обвинения – правда.
– Меня никто не шантажирует, – сказала Майя.
– Одна из историй была о тебе, помнишь?
– Да. Но я не получала записки. Разве это шантаж?
– Ты не получала записки, – сказала Яника, – потому что Анатоль показал ее мне. Когда я стала допытываться про сегодняшнее утро, он сказал, что потерял счет времени из-за странной записки, которую ему кинули в почтовый ящик. Он был в шоке. Это было его оправдание, почему он пропустил мой поезд. Он показал мне предназначенную тебе записку в качестве доказательства. К счастью, я не такая легковерная. Она доказывала только его собственную причастность.
– И что же в ней было?
– «Фотографии у меня». – Яника вытащила из стопки несколько страниц и положила их перед Майей. – Эта история, – продолжила она, – про то, как Дин украл твои откровенные эротические снимки и потребовал денег за их возврат. Полагаю, такие фотографии действительно существуют?
– Для протокола, – вставил Дин, – я бы никогда такого не сделал.
Второй рассказ Анатоля, «Ковбойский галстук», открывался загадочной сценой: под дверь спальни Майи глубокой ночью подсовывают конверт. Внутри оказывается пара непристойных фотографий, которые были частью арт-проекта, затеянного Майей с ее бывшим любовником. Проведя небольшую детективную работу, включавшую кровавые отпечатки и пораненную руку, Майя приходит к заключению, что конверт подбросил Дин. Она немедленно врывается к нему в комнату и требует объяснений. После неудавшейся попытки все отрицать Дин говорит Майе правду: он нашел спрятанные фотографии в столе у Гуса и хочет за них денег. Вместо платы Майя всаживает ему в горло огромный гвоздь. Дин умирает с висящим под горлом ящиком стола, похожим на гигантский ковбойский галстук.
Отсюда и название.
– Они не были частью проекта, – сказала Майя. – Они были личные. Я думала, я их потеряла.
– Они у Анатоля. Тебя собирались шантажировать, Майя. Это игра просто прикрытие для вымогания денег. Анатоль косвенным образом даже выдал мне дальнейший план. В какой-то момент он собирался послать всем записки с конкретной суммой. Чем хуже ваша реакция на истории, тем больше нужно просить.
Майя молча кивнула.
– Я его убью, – сказала она. – Кого еще он шантажировал?
– Меня, – сказал Дин, прежде чем Фиби успела ответить. – Третья история была про мою измену Юли. В этом заключалось обвинение. И это правда. Я ей изменял.
– Со мной, – сказала Фиби, взяв Дина за руку. – Видимо, Анатоль нас подслушал.
– Все со всеми спят, – сказала Яника. – Как в мыльной опере.
Третий и последний рассказ Анатоля, «Оконная рана», изображал жаркую любовную сцену между Фиби и Дином в его комнате поздней ночью. Они планируют пойти прогуляться в саду. Ранее тем же днем Дин отодвигает один из камней у пруда к самому краю, чтобы он стал неустойчивым и Фиби упала в воду и утонула («с небольшой помощью»). Но Фиби отказывается гулять под дождем («я не леди Чаттерлей»), так что вместо этого Дин выталкивает ее из окна («до земли было четыре с половиной метра»). Через несколько минут Фиби возвращается к нему, растерянная и запутавшаяся, и Дин делает это снова. Она приземляется на то же самое место, что раньше («на этот раз Дин не сомневался»), и он выбегает на улицу, чтобы прикончить ее.
– Еще раз для протокола, – повторяет Дин. – Я бы не стал ничего платить только ради спокойствия Юли. Она сама не святая. – Он поднес руку Фиби к губам и поцеловал. – Она бы все равно рано или поздно узнала.
– Это неважно. Мне заплатит Марсин. – В дверях раздался звучный голос Анатоля. Он заполнил собой весь дверной проем и поднес открытую бутылку шампанского к губам. – Марсин с самого утра укатил в Лондон. Он бы этого не сделал, если б не чувствовал опасность. Наверное, пока мы тут разговариваем, он уничтожает улики.
– Анатоль, – обратилась к нему Майя. – Что с тобой не так? Ты так же отвратителен, как твой отец.
Анатоль отпил шампанского. Протер губы тыльной стороной ладони.
– Я не шантажировал тебя, Майя. Я написал эту историю, но записку ведь не послал. Мне было бы слишком тяжело.
Фиби вздохнула.
– Но ты шантажировал меня.
– Ничего личного, Фиби.
– Разумеется, это личное. Мы твои друзья, Анатоль.
– На ближайшие несколько часов. – Он пролил шампанское, взглянув на часы. – Нам недолго осталось быть друзьями.
– Почему? Ты о чем?
Анатоль подошел к окну и открыл шторы. Его руки были достаточно длинны, чтобы полностью раздвинуть их с того же места. Складки на спине его блейзера сложились в уродливую рожицу, которая подмигивала и ухмылялась при каждом движении его плеч. Анатоль тянул время, пока сочинял свою речь.
– Я знаю, что вы все обо мне думаете, – начал он, выйдя в центр комнаты. – Я – удобный друг с загородным домом. Я – богатый домовладелец. Песчинка в устричной раковине, сформировавшая нашу дружбу. Но я больше не богат. И на самом деле никогда не был хозяином этого дома. Так что теперь я снова всего лишь песчинка.
Анатоль возвышался над ними как огромный столб дыма над походным костром.
– Анатоль! – подалась вперед Фиби. Ее огромные округлившиеся глаза были как два белых зефира. – Никто не думает, что ты песчинка, Анатоль. Никто такого не говорил. Я не позволю тебе что-то себе придумывать и взваливать вину на нас. Все выходные мы занимались тем, что исполняли твои желания. Мы сыграли в эту игру, ведь так? Написали эти истории. А если кто-то и песчинка, то скорее я. Большинство из вас познакомились через меня.
– А кто тогда жемчужина? – рассеянно спросила Майя. Она была явно подавлена и даже по собственным стандартам слишком ушла в себя. – Извините, я не слушала.
Дин закатил глаза и простонал:
– А не слишком ли много мы все выпили?
– Я знаю, что вы все обо мне думаете, – продолжил Анатоль. – Сомневаюсь, что еще раз увижу кого-то из вас после завтрашнего отъезда. Если я продаю дом, то зачем вам это? Дружба может пережить все, кроме перемен.
– И что же, по-твоему, мы о тебе думаем? – спросила Фиби.
– Вы думаете, что я убил своего отца, – ответил Анатоль. В этот момент зазвонил телефон. Анатоль продолжил, заглушая его: – Я читал историю, которую написал Марсин. – Анатоль тряхнул плечами и вышел за дверь, обрадовавшись возможности уйти от этого разговора. – Я должен ответить. Возможно, это важно.
Эти праздничные дни были наполнены вымышленными смертями, но теперь колотилась в дверь и вопила в прорезь для писем реальность. Пронзительный звук сотрясал тишину. Анатоль пошел навстречу зубодробительному шуму вниз по коридору, в закуток под лестницей, где висел телефон. Он поднял трубку, и какофония прекратилась.
– Алло, – неуверенно ответил он.
У реальности был женский голос.
– Анатоль? – сказал он. – Наконец-то я дозвонилась, Анатоль. Произошло нечто ужасное.
Анатоль не понял, кто это, но голос звучал знакомо.
– Кто это? – спросил он. – С кем я говорю?
– Марсин… – сказал голос. – Марсин мертв.
– Почему дорожные покрытия всегда одного цвета?
Марсин задал себе этот вопрос, уезжая из дома Анатоля воскресным утром. Дорога перед ним было точно такого же оттенка серого, как и небо над головой. Он держал зажженную сигарету в той же руке, которой сжимал руль, и пытался настроить себя на более жизнерадостный лад, представляя асфальт лавандовым или синим, кремовым, алым или канареечно-желтым. Легкая ниточка дыма тянулась в окно справа от него. Он ткнул сигаретой в лобовое стекло и продолжил свой внутренний диалог.
– Почему все должно быть таким чертовски серым?
Марсин старался не заснуть. Он клевал носом рядом со Стоунхенджем и новыми зданиями в Бейзингстоке. Но только когда он подъехал к Лондону и уже сворачивал на М25, сон сморил его окончательно. Марсин зажег себе еще одну сигарету – последнюю из двадцати в пачке Майи – и проснулся от того, что она прожгла ему брюки на бедре. Он чертыхнулся и смахнул сигарету на пол, а потом снова взглянул на дорогу. Он чертыхнулся снова, на этот раз значительно громче.
Его машину унесло с дороги в сторону укрепленной обочины. Приземистый ремонтный автомобиль дорожной службы блокировал ему проезд, медленно тащась по асфальту. Его широкий зад украшали черно-желтые полосы. Марсин вдарил по тормозам. Из-под шин взвилось едкое облако черного дыма. Его машина притормозила, но недостаточно. Все еще двигаясь на большой скорости, он врезался в маркий зад грузовика. Передние полметра его машины сложились в гармошку. Марсина швырнуло вперед, в объятия металла. Он почувствовал, как у него из легких выбило воздух; потом в глазах потемнело. Оба автомобиля остановились. Сердце Марсина запнулось и встало. Его правая рука безвольно свесилась из открытого окна.
Струйка крови окрасила дорожное покрытие в красный.
Анатоль не вернулся после того, как ответил на звонок; вместо этого он отправился в столовую, уселся перед пишущей машинкой и несколько минут что-то печатал; а потом засел в своем кабриолете у дома с бутылкой шампанского. Остальные друзья все это время оставались в гостиной.
– Не думаю, что он вернется, – сказала Фиби. – Интересно, кто это звонил.
Дин свернул журнал в трубочку и крепко держал с обоих концов: запертый в клетке растерянности, он вцепился в ее прутья.
– Я все-таки не понимаю, – сказал он. – Что случилось с историями, которые написали мы? И кто достался Анатолю, когда мы вытягивали имена? Он не мог вытянуть три бумажки.
– Ваши истории у меня, – сказала Яника. – А имена ничего не значили. Это был просто трюк. Он показал вам два бокала, которые подготовил заранее. В бокале с жертвами было шесть бумажек. На трех было мое имя и на трех – Марсина. В бокале с убийцами тоже было шесть. На трех из них был Анатоль и на трех – Фиби, чтобы никому не достались одинаковые имена. Анатоль, видимо, выбрал Фиби и меня. В историях, которые он написал заранее, в качестве убийц были Майя, Марсин и Дин, а в качестве жертв – Дин, Майя и Фиби. Так что никаких пересечений. Он мог спокойно прочесть вчера вечером те три истории: никто бы не понял, что он сделал.
До сих пор не разобравшийся Дин замотал головой.
– Но как он собирался читать оставшиеся три? Те, что написали мы? Какие-то имена должны были дублироваться.
– Четыре, – поправила Яника. – Пять – если бы я решила написать свою.
– Извиняюсь, четыре. Или пять. Кому-то из нас пришлось бы умереть больше одного раза.
– Он вообще не собирался читать ваши истории, – с печальной иронией ответила Яника, – потому что я вообще не должна была приехать. И не должна была написать свою историю. Это стало бы поводом не читать остальные. Поэтому он и бросил меня торчать на станции. И поэтому телефон всю ночь был отключен. Если бы я не приехала, игра бы так и не завершилась. Мое отсутствие было своеобразным сопутствующим ущербом.
Дин постучал по стопке страниц своим импровизированным жезлом.
– Но что, если бы мы рассказали друг другу, у кого какие имена? Тогда бы весь план развалился.
– Это против правил, – сказала Фиби.
– Почему бы нам не прочесть остальные истории? – предложила Майя. – Те, что мы сами написали. Скоротаем время до возвращения Анатоля. Немного бессмысленного насилия – это именно то, что нам сейчас нужно.
Дин вздохнул и покачал головой.
– Я пойду поговорю с ним.
Сиденье было неудобным; в машине стоял ледяной холод. Анатоль накинул на себя пальто, как одеяло. Дверь слева от него открылась. Дин сунулся в машину, упершись коленом в пассажирское кресло. Ярко освещенный дом за его спиной возвышался над машиной, как праздничный торт.
– Как ситуация на дорогах? – спросил он. – Хочешь побыть один?
Анатоль почувствовал, как машина просела на рессорах. Он поднял пальто к подбородку и закрыл глаза.
– Ты садишься, Дин? Тут холодно.
– Вот. Возьми. – Дин ткнул Анатоля в плечо чем-то гладким. Это оказалась пластиковая фляжка. Анатоль неохотно ее взял, открутил крышку и понюхал содержимое.
– Кофе? – сказал он.
– С виски, – ответил Дин.
– Тогда почему ты просто не принес виски?
В ногах у Анатоля валялась пустая бутылка из-под шампанского.
– Я подумал, тебе захочется чем-то взбодриться, чтобы не заснуть. – Дин залез на пассажирское место. – Ты ведь не будешь тут спать?
– Я не планировал спать. Я просто хотел провести последний час своего дня рождения спокойно. Чего ты хочешь?
Дин посмотрел на часы; их серебряный циферблат поймал отблеск луны.
– Последние пятнадцать минут твоего дня рождения, – сказал он. – Я хочу кое-что у тебя спросить, Анатоль.
– Это не может подождать?
– На самом деле нет.
– А пятнадцать минут может?
Дин взял фляжку у Анатоля из рук и налил себе чашку кофе. Его руки дрожали.
– Весь этот план с шантажом, – сказал он. – Это же в основном ради денег?
– Шантажируют вообще обычно ради денег.
– Я знаю. Просто хотел уточнить.
– Но тебя я не шантажировал, Дин.
– Ты шантажировал Фиби – не такая большая разница. Она много для меня значит. – Дин попробовал свой кофе. – А что насчет убийства твоего отца? – продолжил он. – Это тоже в основном ради денег?
В какой-то момент пошел дождь. Капли падали со звуком телевизионных помех на минимальной громкости.
– Мой отец был нездоров, – сказал Анатоль. – Прервать его жизнь было добрым делом. Это было не убийство, а эвтаназия.
– Тогда ты мне так и сказал. Но я тебе не верю. После сегодняшнего – уже нет. Теперь, когда я узнал, как ты всех шантажировал. Думаю, это ты тоже сделал ради денег.
– А почему не может быть и то и другое? – спросил Анатоль. – Тем более мне почти не досталось денег от Гуса. Тебе не кажется, что я уже достаточно наказан?
– Нет, – сказал Дин. – Ради тебя я соврал полиции, Анатоль. Я не хочу до конца жизни носить такой груз на душе. Я больше не хочу быть твоим алиби. Если это было только ради денег.
Анатоль вздохнул.
– Тогда что ты собираешься делать, Дин?
– Я собираюсь рассказать правду. И все. Я был на работе в тот день, когда умер твой отец. Ты гостил у меня. Но когда в обеденный перерыв я пришел домой, тебя там не было. Я тебя не видел. Я не знаю, где ты был. Это все, что я собираюсь сказать.
– Ты кое-что должен знать, Дин. Марсин мертв.
– Что?
– Марсин мертв, – повторил Анатоль. – Разбился на машине на шоссе, когда ехал сегодня утром в Лондон. Звонила Октавия.
– Октавия?
– Мать Марсина.
Дин проглотил остатки своего кофе; от кислого вкуса у него свело края языка.
– Я тебе не верю, Анатоль. Ты все выдумываешь. Ты пытаешься сменить тему.
– Марсин мертв. Гус мертв. У меня нет денег, и все мои друзья меня ненавидят. А теперь ты хочешь упрятать меня в тюрьму? Потенциально до конца жизни?
Дин покачал головой, выдавливая из себя обвинения.
– Это не моя вина, Анатоль. Ты сделал меня соучастником убийства своего отца. Я об этом не просил.
– Я же тебе говорю, Дин! Это было не убийство. Это эвтаназия. – Анатоль завел машину. – Мы не можем разговаривать об этом здесь. Давай найдем место потише, где мы сможем все обсудить. Давай поедем в лес.
Отец Анатоля, Августин, умер от разбитого сердца. Это было теплое, свежее утро ближе к концу апреля. Анатоль гостил у Дина и Юли в Лондоне. Когда они оба ушли на работу, он поспешил на Ватерлоо и сел на поезд до Тисбери. Дошел до дома через поля, так что его никто не увидел, и спрятался неподалеку в тени деревьев и кустов, окружавших подъездную дорожку.
Миссис Новак – женщина, которая приходила убираться в доме, – высунулась из окна его спальни с сигаретой в зубах и листала журнал. Анатоль засел в пышных кустах ярко-розовой, как свежее мясо, азалии и стал наблюдать, как она рассеянно переворачивает страницы. Когда сигарета истлела, она метнула бычок через три этажа, словно дротик, и исчезла в доме. Бычок упал на гравий.
Анатоль всматривался в открытое окно, пытаясь вычислить по производимому ею шуму траекторию передвижений. Когда до него донеслось натужное кряхтение пылесоса, он понял, что можно двигаться дальше. Он развязал шнурки и оставил свои запачканные оксфорды лежать в цветах, а потом стиснул зубы и в одних носках зашагал по гравию.
Открыл входную дверь и пробрался по лестнице к одной из комнат на верхнем этаже. Это была одна из гостевых спален, где обычно ложилась Майя. Он открыл ящик внизу платяного шкафа и достал удлинитель, который положил туда три дня назад: компактный пластиковый цилиндр с двумя розетками наверху и примерно восемью метрами торчащего провода. С ним он дошел до конца коридора и поднялся по узкой лестнице в небольшой закуток под крышей, где располагалась комната и ванная его отца.
Он кинул ворох проводов на отцовскую кровать, а потом поспешно собрал орудие убийства. На прикроватной тумбочке стоял маленький кассетный магнитофон; коллекция кассет спряталась в шкафчике внизу. Анатоль выбрал какую-то случайную запись. Он вставил ее в магнитофон, подключил его к удлинителю, а удлинитель – к розетке в стене рядом с кроватью. Взял всю эту конструкцию под мышку, пересек комнату и прижался ухом к двери ванной.
Он услышал, как внутри его отец принимает ванну.
Анатоля впервые охватило сомнение, но он знал, что медлить нельзя. Ему нужно вернуться в Лондон до того, как кто-то что-то заподозрит. Он открыл дверь ванной и решительным шагом прошел в дальний ее конец, мимо развалившегося в ванне тела отца. Провод удлинителя задел синтетический коврик. Гус вскрикнул от шока и дернулся, потрясенный таким внезапным вторжением. Поток воды выплеснулся за край ванны. Анатоль не обратил на это никакого внимания. Он присел и кинул удлинитель в углу туалета, где вполне могли бы установить розетку, если бы ей кто-то пользовался.
– Я делаю это ради твоего блага, Гус, – сказал Анатоль, не глядя на отца. – Ты бы меня сам об этом попросил, еще когда был здоров, если б узнал, насколько все будет плохо.
Потом он нажал на воспроизведение и обернулся, спрятав магнитофон за спиной. Вторая часть девятой симфонии Бетховена завибрировала у его копчика и развернулась во всю ширь, как пара могучих крыльев. Анатоль улыбнулся, узнав мелодию.
– Бетховен, – сказал он в приливе энтузиазма.
Но хотя мутные глаза Гуса смотрели на Анатоля, его взгляд был расфокусирован, и он часто дышал. Его рука сложилась в кулак и колотила в грудь.
– Гус. Что ты делаешь?
Но Гус только запрокинул голову к потолку, широко открыл рот и выпустил воздух из легких с хрипящим, прерывистым стоном. Он мог издать только этот звук. Анатоль сделал шаг вперед и взглянул на голое тело своего отца, которое не видел таким уже многие годы. Его широкая грудь тряслась под водой; ноги дрожали; гениталии болтались, как петушиный гребешок.
Он завалился в одну сторону, медленно сползая вниз.
– У тебя сердечный приступ?
Гус уронил одну руку в воду с жутким, утвердительным всплеском.
– Все плохо? – спросил Анатоль. – Тебе больно?
Гус не ответил. Его веки трепетали, как свечи на ветру.
Анатолю необходимо было вернуться в Лондон до того, как Дин и Юли вернутся с работы, а то весь его план пошел бы прахом.
– Сам видишь, – твердо сказал он. – Это для твоего блага.
Он уронил магнитофон в ванну. Гус начал биться в судорогах, как свежепойманная форель. Его губы обнажили ряд зубов; глаза вылезли из орбит; девятая симфония побулькала и замолчала. Анатоль знал, что ему надо уходить, пока миссис Новак не придет выяснять, в чем дело.
Он последний раз взглянул на своего умирающего отца и вышел из комнаты, возвращаясь к своим оксфордам и поезду до Лондона.
Яника прочла оставшиеся истории, пока они сидели на полу в гостиной – Майя по правую ее руку, а Фиби – по левую, – и ждали возвращения Дина с Анатолем.
История Фиби, «Живописный маршрут», целиком происходила в машине Анатоля. Он везет Янику до вокзала в понедельник утром и пространно рассуждает о скорби, а Яника обвиняет его в убийстве. Перепалка заканчивается тем, что Яника отстегивает ремень безопасности Анатоля и разбивает его машину об каштан. Анатоль выживает при столкновении, хотя у него много травм и он истекает кровью; потом он выстреливает Янике в затылок.
– У Анатоля в бардачке пистолет, – объяснила Фиби. – Я узнала об этом вчера, когда он вез меня со станции, как раз после того, как мы увидели на дороге врезавшийся в дерево автомобиль. Поэтому у меня и возникла такая идея.
История Дина, «Место для хранения», тоже разворачивалась утром понедельника. Анатоль будит Янику, и она тут же узнает, что все их друзья уехали домой. Не веря, что Фиби могла уехать без нее, Яника обыскивает ее комнату и находит ее мертвое тело, спрятанное в ящике для хранения под кроватью. За этим ее застает Анатоль – разумеется, намеренно – и перерезает ей горло кухонным ножом, хотя Дин проявил галантность и не стал описывать смерть Яники.
Фиби и Майя сошлись на том, что момент с «пневматическими рессорами „Ньютон 800“» выдал автора с головой, потому что никто, кроме Дина, не остановился бы на такой интересной детали.
История Марсина, «Парадокс инцеста», представляла собой длинный разговор между Марсином и Анатолем в комнате последнего поздней ночью в субботу. Они обсуждают происхождение шахмат и математику генеалогии; Марсин долго рассуждает на эти темы, прежде чем обвинить Анатоля в убийстве отца. Потом Анатоль сталкивает его с лестницы. Марсин приземляется внизу со сломанной шеей.
– Это история про математику, – отметила Яника. – Думаю, мы бы все догадались, что это Марсин. Не уверена, что у кого-то еще достаточно знаний, чтобы такое написать.
– Я бы поняла еще по названию, – сказала Майя.
В центре истории Майи, «Оранжерея», оказался пожар в (вымышленной) викторианской оранжерее в саду у Анатоля. Марсин оказывается заперт внутри чугунной конструкции и медленно задыхается. Фиби предпринимает несколько попыток помочь ему выбраться, но потом признается, что сама спровоцировала пожар. Она хотела преподать Марсину урок о вреде курения. В итоге он погибает в дыму и пламени.
– Мне хотелось чего-то показательного, – сказала Майя.
Это был единственный рассказ, где смерть была долгой и растянутой.
Яника сложила все истории на кофейном столике.
– Вот и все, – сказала она. – Это все истории. Остальное случилось на самом деле.
Анатоль неизбежно убил бы снова. Вина – как порох. А его настроение после смерти отца стало крайне нестабильным.
Он снял часы и положил их на приборную доску.
– Какая стрелка окажется на двенадцати первая? – спросил он. – Когда наступит полночь?
Он отвез Дина в небольшой лесок на частной территории, примерно в миле от дома. А потом пересел на пассажирское сиденье.
– Ты о чем?
– Какая стрелка на часах придет первой?
– Зависит от часов, – сказал Дин, выпрямляясь в кресле. – Теоретически они должны показать двенадцать одновременно, да? Но, наверное, чтобы знать точно, понадобится камера, как Мейбриджу с его конями.
– Одновременно?
– В двенадцать часов, если быть конкретнее.
– Уже больше не мой день рождения, – сказал Анатоль. – Теперь можем поговорить.
– Уже двенадцать? – воскликнул Дин. – И какая стрелка пришла первой?
Анатоль достал из бардачка маленький серебряный револьвер.
– Не знаю, – сказал он. – Я не следил.
Сначала Дин решил, что пистолет в руках Анатоля слишком мал, чтобы быть настоящим, но потом осознал глубокое значение окружающего пейзажа. Они были одни посреди леса. Все деревья стыдливо отвернулись от них. Сохраняя спокойствие в голосе, он выдавил из себя улыбку.
– У тебя тут много оборотней водится, да?
Анатоль показал ему пистолет.
– Он антикварный.
Дин подумал, не попытаться ли ему убежать. Не стоило ему пристегивать ремень.
– Не делай того, о чем потом пожалеешь.
Анатоль приставил пистолет к голове Дина.
– Я не дам тебе отправить меня в тюрьму.
Это были выходные, полные воображаемых убийств. Но теперь реальность сгущалась, как собирающаяся гроза, и шумела листьями на деревьях. Анатоль нажал на курок, и правая сторона черепа Дина разлетелась у него на глазах. В центре окна за его спиной появилась красная звездочка. Горячий металл жег Анатолю руку. Не было никаких сомнений, что он действительно сделал это.
Тело медленно свернулось в вопросительный знак.
– Не спрашивай, – сказал Анатоль. – Ты знаешь почему.
И Дин умер с руками в карманах, чуть сжатыми, словно запятые.
Шагая обратно домой, Анатоль вспомнил о записке, которую написал тридцать минут назад, после телефонного разговора с матерью Марсина. Он достал ее из кармана и перечитал. Первое предложение уже не соответствовало действительности. «Дорогие друзья. Я не убийца…»
Он разорвал записку на мелкие кусочки и уронил на землю.
НАЙДЕННАЯ ЗАПИСКА, ПОРВАННАЯ НА НЕСКОЛЬКО ЧАСТЕЙ
Я не виноват в смерти Марсина.
Я знаю, что некоторые из вас воспримут ситуацию иначе, но моя совесть чиста.
Искренне ваш,
Анатоль.
Прочтя все истории, Яника отнесла их наверх, а Майя отправилась в спальню Анатоля найти фотографии, которые он у нее украл. Две женщины встретились на лестничном пролете спустя несколько минут. Вернувшись в гостиную, они обнаружили, что свет выключили и комната погрузилась во тьму. Луна подсвечивала им пейзаж снаружи и очертания окон, но больше ничего.
Майя наощупь дошла до велюрового дивана и рухнула на него.
– Где Фиби? – поинтересовалась она.
– Я здесь, – прошептала Фиби.
Яника включила свет. Фиби скрючилась на гранитно-сером диване; у нее на лбу зияла рана в форме стейка на кости. Кофейный столик был сдвинут. Ковер под ним изогнулся и вздыбился.
– Анатоль вернулся, – сказала Фиби вместо объяснения.
Потом из тени за ее спиной вышел Анатоль с миниатюрным револьвером в руках. Он непринужденно уселся на красный кожаный диван от Честерфилда и закинул свободную руку на высокий роскошный подлокотник.
– Присядь, – сказал он Янике.
– Анатоль, положи пистолет, пока никто не пострадал. – Яника двинулась на него. В сидячем положении он как раз был одного роста с ней.
– Я уже так пробовала, – сказала Фиби. – Вот что он со мной сделал.
Она прижала ладонь к ране, и сквозь пальцы просочилась кровь.
– Я не рассчитывал, что ты стукнешься о кофейный столик, – сказал Анатоль. – Я пытался не подпустить тебя к пистолету. Я не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал. Я просто хочу, чтобы вы выслушали меня. Хочу объяснить. – Он ткнул концом пистолета в воздух и последний раз улыбнулся Янике, хотя его обезоруживающая улыбка казалась гораздо менее очаровательной с оружием. – А теперь присядь, Яника, а то я прострелю тебе ногу.
Она опустилась на зеленый диван, придавив ноги Майи.
– Что объяснить?
– У меня плохие новости, – сказал Анатоль. – Марсин мертв.
– Марсин? – повторила Майя.
– Он умер этим утром по пути домой. Видимо, ехал еще пьяный после вчерашней ночи. Врезался в грузовик на шоссе.
Фиби была настроена скептично.
– И ты говоришь об этом только сейчас?
– Звонила его мать, Фиби. Она пыталась дозвониться весь вечер.
– Октавия? – Фиби достала свой увесистый мобильный из кармана. – Я ничего не слышала. Она ведь могла позвонить мне.
– Дин тоже мертв, – сказал Анатоль.
– Дин? – повторила Майя.
– Я выстрелил ему в голову. Несколько минут назад.
Фиби подалась вперед.
– Не неси чушь, Анатоль. Дин не мертв. И в смерть Марсина я тоже не верю. Где они?
– Дин в лесу, Фиби. В моей машине. У меня в голове помутилось. Я пристрелил его, пока он сидел на водительском месте. Я не хотел ехать сюда в луже его крови, так что вернулся пешком.
Анатоль показал свои ботинки. Они все были в грязи.
– Анатоль, – сказала Яника, – это шутка? Очередная история?
– Нет, – ответил он.
– Звучит как история.
– Я не буду пытаться вас переубеждать, – сказал Анатоль. – На самом деле даже лучше, что вы мне не верите. Так вы выслушаете то, что я должен сказать. А я хочу, чтобы вы это услышали. Я не хочу, чтобы вы считали меня плохим человеком.
Фиби прищурила глаза.
– Это строчка из моего рассказа.
– Хотелось бы мне, чтобы ты написала и все остальное. Потому говорить об этом тяжело.
– Рассказывай же!
Анатоль сделал глубокий вдох.
– Пять недель назад я убил своего отца. Но это было не убийство, это была эвтаназия. Его болезнь усугублялась. Надежды на выздоровление не было. Он представлял опасность для себя самого, а также для всех нас. Какой у меня был выбор?
Анатоль вспомнил тот день в конце апреля – как приемник погружался на дно ванны, пока его отец бился в конвульсиях под водой.
Он покачал головой и продолжил свою исповедь.
– Я сделал так, чтобы все выглядело как несчастный случай. Я не собирался объяснять полиции, что сделал Гусу только лучше, поэтому представил все так, будто весь день был в гостях у Юли и Дина. Только Дин возвращался домой на обеденный перерыв и знал про мою ложь. Он соврал полиции и сказал, что встретил меня дома.
Майя перебила его.
– Тогда почему ты его застрелил?
– Ничего он не сделал, – вклинилась Фиби.
– Я его пристрелил, – продолжил Анатоль, – потому что он собирался все рассказать полиции. Хотел запрятать меня в тюрьму. Понимаю, сейчас это кажется бессмысленным, ведь теперь для меня все равно все кончено. Но для меня это было как предательство. Я даже не шантажировал Дина.
– Анатоль, – сказала Фиби. – Положи пистолет, приведи Дина и прекрати рассказывать эти глупые истории. Наплевать на шантаж. Я просто хочу вернуть Дина.
– Ты все еще мне не веришь, Фиби?
– Нет.
– А что, если я застрелюсь? Тогда поверишь?
Фиби хладнокровно кивнула.
– Может быть. А что? Ты это сделаешь?
– Не надо, – сказала Майя.
– Но Анатоль, – прервала их Яника, – даже если сделать умозрительное допущение, что ты говоришь правду, с этической точки зрения ты можешь ссылаться на эвтаназию только в случае активного согласия второй стороны. Нельзя провести четкую линию между…
Анатоль поднял пистолет и выстрелил себе в голову. Реальность разбилась вдребезги. Его тело завалилось на диван. Из расколотого черепа потекла кровь.
И Майя была права: она была темнее чернил.
Сидней был городом агрессивных акул и разбитых сердец; культурных достопримечательностей и залитых солнцем кофеен; трехполосных улиц и похожих на ногти пляжей. Яника с друзьями сидела на террасе своего дома с видом на воду. Садящееся солнце было похоже на яичный желток или апельсин. Майя, которая провела весь день на пляже, теперь валялась в гамаке и вычесывала песок из волос. Яника зачитывала ей куски из своей последней публикации. Фиби за последние несколько дней научилась пользоваться стимером для молока и теперь делала всем латте на кухне, вырисовывая аккуратные сердечки на пене. Был последний день длинных майских праздников.
Только в Австралии их нет.
– Эта история чем-то кончится, Яника? – Фиби лежала у нее на кровати, пока Яника сидела на полу перед своим чемоданом. – Тебе нужно добавить в нее убийство. А то какой смысл? И еще она должна происходить здесь, а не в Австралии.
Фиби сидела на краю кровати, поджав под себя колени и обхватив их руками, с гигантским пластырем на лбу. Они втроем решили собрать вещи, пока ждут приезда полиции, но занимались этим по очереди, чтобы не разделяться. Никто не хотел оставаться в одиночестве. Тело Анатоля все еще лежало на диване внизу, с шиньоном из крови на затылке.
– Я пыталась поднять себе настроение, – сказала Яника. Верхний ящик комода был выдвинут. Она дотянулась до него и вытянула свои вещи. – Деликатность – не моя сильная сторона.
– Ты можешь добавить убийство, – тихо сказала Фиби. – Мы не обидимся. Нет смысла притворяться, что ничего не было.
Майя отрезала липкий локон волос Анатоля и теперь машинально расчесывала его у себя на подбородке.
– У меня не выходит из головы, каким он казался маленьким.
– Не надо, – сказала Фиби. – Не хочу об этом думать. Она покачала головой и надавила на свой пластырь. – Я просто хотела скучную жизнь. Что я скажу Юли?
Яника нащупала в ящике что-то не из ткани. Оно было блестящим, легким и упругим, как картон. Она поднялась на ноги и заглянула внутрь. Ящик был пуст, не считая пяти коробочек со сливочными помадками.
На каждой из них была дурацкая картинка с кенгуру.
– Я совсем забыла, – сказала она. – Я привезла вам всем подарки из Австралии. Ничего особенного. Просто то, что нашла в аэропорту. Вы знаете, что с выбором подарков у меня беда. – Яника протянула одну коробочку Фиби и одну Янике. Они обе ее поблагодарили. – Просто я хотела как-то показать, что не забыла про вас. И отблагодарить за вашу дружбу…
С чувством вины, сожаления и прежде всего недоумения Яника убрала оставшиеся три коробочки с помадками в свой чемодан.
А потом солнце стало ужасно красным и на террасе появилась Фиби, размахивая бензопилой в одной руке и огнеметом в другой. Она разрезала гамак пополам, пока там еще была Майя, и сожгла оба конца дотла.
– Вот, – сказала Яника. – Так вам достаточно убийств?
Находясь в поисках идей для книги, которая последует за моим первым романом «Восемь детективов», чей сюжет сам был глубоко укоренен в концепции «истории внутри истории», я подумал, что можно написать детективную историю, выстроив ее основную загадку вокруг неспособности читателя отличить саму историю от «истории внутри истории». Так и возникла задумка «Кто написал твою смерть».
На обдумывание идеи у меня ушло два года и много долгих часов. Хочу поблагодарить мою партнершу Джорджину за терпение. И еще спасибо моей маме.
Основное влияние на книгу оказали детективы в уединенных особняках, которые писала Агата Кристи и ее подражатели, телесериал «Друзья», а также роман Ширли Джексон «Солнечные часы», который за время написания «Кто написал твою смерть» я прочел несколько раз.
Я хотел бы поблагодарить своих редакторов Джоэля Ричардсона и Серену Джонс и моего агента Джеймса Уиллса. Также спасибо Элли Хьюз, Хэтти Эванс, Грейс Лонг и всей команде в «Майкл Джозеф», как и Зоуи Эффон и всей команде «Генри Холт».
Кому это выгодно? (
Эдвард Мейбридж (1830–1904) – английский фотограф, создатель хронофотографии – серии снимков, позволяющей изучать движение объекта. Среди самых известных работ – картотека «Лошадь в движении» (1878).
Небольшое абсурдистское стихотворение.
Бритва Оккама, или принцип простоты, – методологический принцип, в основе которого лежит идея простейшего из возможных вариантов объяснения того или иного явления с опущением ненужных и не влияющих на содержание высказывания деталей.
1 фут = 30,48 см.
Отсылка к фильму «Сияние», где главный герой – писатель, сходящий с ума, – печатал на машинке бессмысленный однообразный текст: «Одна работа, никакого безделья – бедняга Джек не знает веселья».
Had We But World Enough – строка из стихотворения английского поэта Эндрю Марвелла (1621–1678) «К стыдливой возлюбленной» (
Вид пыток в англосаксонской правовой системе, применявшийся к обвиняемым, отказывающимся участвовать в судебном процессе; заключается в постепенном увеличении давления на грудь человека тяжелыми камнями, которые укладывают поверх деревянной доски, положенной на подсудимого.
1 дюйм = 2,54 см.