Вопрос повис в душном, пропахшем лекарственными травами воздухе комнаты. Я почувствовал, как мышцы спины и плеч непроизвольно напряглись.

— А кто же еще? — спросил, делая лицо максимально нейтральным, как учил Звездный: ничего не выдавать, пока не поймешь, что именно противник знает.

Она посмотрела мне прямо в глаза. И в ее взгляде не было испуга, недоверия или осуждения.

— Я случайно услышала… неделю назад, разговор двух покупателей, когда отец на складе был. Один из них рассказывал, что у главы банды Червонной Руки, которая в твоем «Косолапом мишке» — постоянные клиенты, появился сын, молодой да ранний, который всех на уши ставит. Я не была уверена, но то, как ты пропадаешь, шрамы твои, деньги, которые ты то и дело показываешь, сила… Я мало что знаю, но вряд ли у простого сына трактирщика может быть сила Сбора Духа. Тот самый сын — это ты, да?

Я не отвечал несколько секунд. Варианты проносились в голове со скоростью молнии. Солгать сейчас, нагло и уверенно? Сказать, что купец спьяну спутал или сболтнул лишнего?

Но она смотрела слишком прямо. Она уже сопоставила факты: мои частые отлучки, связи, манеру держаться. Она уже решила для себя. Ложь сейчас будет не просто ошибкой, а оскорблением.

— Да, — сказал тихо, но четко. — Это я. Что… — я запнулся, — что ты по этому поводу думаешь?

Ждал от нее отвращения, страха, просьбы уйти и никогда не возвращаться. Но Аня лишь вздохнула, и в ее вздохе была досада, а не разочарование.

— Мне все равно, Саша. Правда. Папа говорит, в наше время каждый выживает как может. Кто торгует, кто ремесленничает, кто… силой и связями промышляет. Мне не нравится только… что ты врал. Прямо в глаза.

— Я врал, чтобы обезопасить тебя, — сказал я жестко, как отрубая. — Знания о таком — это опасность. Чем меньше ты знаешь, чем дальше от тебя вся эта грязь, драки и разборки, тем лучше. Тем больше шансов, что она к тебе не прилипнет. И прости, но я не могу пообещать, что больше никогда не совру. Моя жизнь сейчас… она такая. Но я могу пообещать, что никогда не совру о своих чувствах к тебе. Они — настоящие. Все остальное… это просто обстоятельства.

Она смотрела на меня, и постепенно грусть в ее глазах растаяла, сменившись тем же спокойным принятием. Потом медленно, преодолевая слабость, она приподнялась на подушках.

Рука, легкая и горячая, потянулась к моей щеке. Она притянула мое лицо ближе и мягко, по-детски нежно поцеловала в губы. Ее губы были сухими и горячими от жара.

— Я знаю, — прошептала, отстраняясь и снова опускаясь на подушку. — Иди. Делай свои дела. И будь осторожен.

Я встал. В голове был легкий, непривычный шум, как после глухого удара. Кивнул, не в силах найти нужных слов, развернулся и вышел из комнаты, стараясь не оборачиваться, чтобы не увидеть, как она снова закрывает глаза от усталости.

Неожиданно мне в спину донеслось:

— На самом деле то, что ты бандит, даже как-то будоражит…

Я резко развернулся, но Аня уже отвернулась к стене и накрылась одеялом с головой. Похоже, сама была максимально смущена тем, что сказала. Усмехнувшись, вышел из комнаты, спустился по лестнице, прошел через лавку, не глядя на Тимофея, который что-то говорил приказчику, и вывалился на улицу.

Вечерний прохладный воздух ударил в лицо, но не смог рассеять странное, теплое оцепенение, оставшееся от ее поцелуя и последних слов.

Тряхнул головой, заставляя мысли вернуться в практичное русло. Сейчас не время для этого. Не время размягчаться. Нужно двигаться. Я резко повернул от лавки и, заскочив домой, быстрым шагом направился к городским воротам.

Дальше — в лес. К Вирру.

Выйдя за городские ворота, свернул с наезженной дороги и углубился в знакомый подлесок. Свист, которым я звал Вирра, — короткий, высокий, — сорвался с губ сам собой, почти рефлекторно.

Умный Зверь с какого-то момента будто бы начал чувствовать, когда я собираюсь его навестить, появляясь в ответ на зов всего минут за пятнадцать-двадцать. И этот раз не стал исключением.

Не успел я зайти и на пару километров в лес, когда справа зашуршали кусты и ко мне выскочил здоровенный черный волк. Он издал низкое, радостное ворчание где-то в глубине груди, сделал несколько быстрых, почти скользящих прыжков по опавшей листве и уперся холодным, влажным носом мне в ладонь, тычась и фырча.

— Привет, — сказал я, проводя рукой по его густой, плотной шерсти на загривке.

Под пальцами чувствовалась упругая мускулатура. Его движения были стремительными, почти неслышными, с плавными переходами из стойки в стойку. Сила в них чувствовалась четко — уровень средних Вен Духа, не меньше. Он рос достойным своей матери.

Впрочем, ему бы тоже было неплохо вырасти в силе поскорее.

Я не взял его с собой на рейд, во-первых, потому, что в общей кутерьме был крайне высок шанс, что кто-нибудь нападет на него просто по ошибке, и во-вторых, потому, что кто-то из Топтыгиных мог бы провести параллели с черной волчицей, которая, как я знал, официально была виновна в моей «смерти».

И сейчас было очевидно, что я сделал правильно, оставив его дома. Но не собирался и дальше просто прятать его в лесу в окрестностях Мильска. Как минимум на предстоящей войне с Воронами хотелось, чтобы Вирр был со мной.

По сравнению с людьми Звери прогрессировали куда медленнее, но только если прогресс был естественным. Для накопления, например, силы начального Сердца просто по мере взросления и роста им могли понадобиться десятки лет.

Однако, с другой стороны, Звери были менее привередливы в том, из чего брать энергию для развития. Маги не могли поглощать Дух из плоти Зверей, он для них был ядом, для меня были бесполезны духовные травы и эликсиры. А вот Звери могли прекрасно жрать и то, и другое, и засчет этого прогрессировать ударными темпами.

Так что Вирру, возможно, можно будет попробовать скормить один из эликсиров, что создадут из добытых мной водорослей. Помимо этого, надо начать снабжать его богатым Духом мясом Зверей — благо сейчас, после рейда, этого добра на рынке должно быть даже с избытком.

Мы провели вместе несколько часов. На этот раз я не стал оставаться на ночь в лесу и не стал забирать его с собой в город. Мы даже не охотились. Просто немного поносились по лесу, в процессе чего я успел почти полностью освоиться с новой силой, а Вирр явно немало удивился тому, что его человек теперь может бегать на двух ногах быстрее, чем он на четырех.

Под вечер, когда солнце уже начало уходить за горизонт, мы выбрались на поляну у ручья. Вирр лег в прохладной тени под елью, высунув длинный розовый язык, но его уши оставались торчком, а прищуренные глаза бдительно следили за малейшим движением в окрестностях.

Я встал в центре поляны, закрыл глаза на секунду, вызывая в памяти мысленный образ страниц из четвертой главы книжечки Звездного. Позы там становились все более неестественными, требующими не просто гибкости — ее у меня теперь было с избытком, — а специфического, почти болезненного статического напряжения глубоких слоев мышц и сухожилий.

Из-за того, что прорыв на среднюю стадию Костей Духа прошел не естественным образом, а под давлением камня Духа Зверя, эти позы еще не стали для меня привычны так же, как предыдущие. Но благодаря достигнутой стадии пройти с первой до шестнадцатой позиции оказалось не так уж и сложно. Особенно с учетом того, что уже завершенные позы не нужно было удерживать подолгу.

И вот, следующий рубеж. Семнадцатая поза четвертой главы. Вообще, на нее должно уйти больше пяти часов, так что я в любом случае не собирался даже пытаться ее завершать сейчас. Но мне было интересно, насколько моих личных резервов энергии хватит для ее поддержания.

Итог оказался неутешительным. Исключительно на личных запасах Духа я сумел продержать режим взрывной закалки всего минут двадцать. Из пяти часов и сорока минут.

Чувствовалось, что со временем будет проще. Чем чаще я буду предпринимать попыток, тем меньше Духа будет уходить на каждую секунду процесса взрывной закалки, так как эффект от прошлых закалок будет накапливаться.

Но даже по самым примерным и наверняка очень оптимистичным прикидкам (ведь, как я уже привык, чем дальше — тем было сложнее) на завершение семнадцатой позы чисто на голом энтузиазме уйдет не меньше года.

Когда я уже чувствовал приближение своего предела, запустил пальцы в карман, достал три пилюли, которые взял из дома, и закинул в рот. Горьковатый привкус растекся по языку.

Эффект был знакомым и почти мгновенным: волна грубого тепла ударила в желудок, затем всплеск силы разлился по телу. Я чувствовал, как «грязная», неочищенная энергия пилюли растекается по сосудам, немедленно поглощаясь системой Крови и Плоти, подпитывая их, как дрова подпитывает огонь в печи.

Но когда я попытался направить ее на взрывную закалку, неожиданно выяснилось, что эти три пилюли и их энергия продлили процесс от силы минут на пять. Их энергия была слишком разреженной и нечистой, чтобы достаточно эффективно участвовать в закалке.

Просто на то, чтобы один раз пройти семнадцатую позицию, мне могло потребоваться штук семьдесят этих пилюль. А ведь до того, как пройти ее полностью, я неизбежно буду ошибаться и рушить весь процесс. Ведь поддерживать концентрацию на протяжении почти шести часов — это невероятно сложная задача, с какой стороны на нее ни взгляни.

И таких ошибок могут быть десятки. То есть на достижение одной-единственной позиции мне может понадобиться несколько тысяч пилюль. А после семнадцатой будет восемнадцатая, девятнадцатая… и каждая — сложнее предыдущей.

Вывод напрашивался сам собой: обычные пилюли теперь для меня работали просто как еда. Как хлеб или мясо. Они не давали того взрывного, преобразующего импульса, который дал Камень Духа или даже поедание сердца и мозга обычного Зверя в самом начале пути.

Они все еще могли подавить истощение после активации белого пламени, так что совсем забывать о них не стоило, но в плане тренировок смысла в них больше не было никакого.

Я выдохнул, разочарованный. Значит, так. Старые методы больше не работали. Мне нужны были ресурсы другого порядка, другой плотности.

Найти их в Мильске было невозможно. А если бы и нашлись одна-две пилюли высшего сорта, то в тренировках, которые требовали невероятного терпения и усердия, они бы мне все равно не помогли.

Впрочем, пока что этот вопрос можно отложить. Моя сила достигла такого уровня, что сравниться со мной во всем Мильске могло не так много бойцов. Да и для того, чтобы пройти вступительные экзамены в Вяземскую академию, уверен, этого будет более чем достаточно, ведь мне вовсе не нужно было занимать там какие-то высокие места.

А значит, пока что надо сосредоточиться на другом. На отработке техники боя, на расширении влияния, на противостоянии с Ратниковым, войне с Воронами, мести Лисицыну и Алексею. О том, что эти двое пытались меня прикончить, я тоже, разумеется, не забыл.

К городу я подошел в густых сумерках, когда синева неба сливалась с дымом из труб. Ворота закрывались через полчаса, и стоящие в очереди люди торопили стражников и явно немало нервничали, не желая ночевать на постоялом дворе.

Я никуда не торопился. Во-первых, знал, что всех, кто прибывает к городу не в кромешной темноте, в итоге пускают. Возможно, просто за дополнительную плату. Во-вторых, мне было нечего предъявлять для проверки, кроме своих карманов. А в-третьих, на воротах стояли знакомые мне стражники, которые, может быть, и не получали от Червонной Руки мзду, но совершенно точно не стали бы меня тормозить без особых причин.

Так что у меня просто появилось минут сорок свободных. Впрочем, совсем расслабиться я не мог.

Мысли крутились по одной колее: ресурсы. Где взять то, что сдвинет с мертвой точки Кости Духа? Ответа не было — только глухая стена.

Войдя в город даже без лишних трат, я прошелся по улицам, свернул в знакомый двор, вошел в дверь своего подъезда, поднялся на нужный этаж и замер от неожиданности.

Перед дверью в квартиру Червина в узком, плохо освещенном коридоре толпилось пять человек. Они не стучали, не пытались взломать дверь. Просто стояли, переминались с ноги на ногу, о чем-то негромко, но оживленно переговариваясь.

Когда все увидели меня, разговоры смолкли. Головы повернулись в мою сторону, лица стали внимательными, настороженными.

Я остановился в трех шагах. Трое мужчин — двое помоложе, лет по двадцать. Один постарше, лет сорока, с глубоким белесым шрамом, рассекающим верхнюю губу и уходящим в щеку. Еще двое — девушка, ровесница Ани, и женщина хорошо за тридцать.

Все одеты в простую, но крепкую одежду. Никаких нашивок или знаков кланов. Но по тому, как они стояли — не сутулясь, с прямой спиной, по тому, как держали руки — не в карманах, а свободно, готовые к движению, было ясно: бойцы.

Каждый на Венах. Сила разная: у девушки ранние, у одного из парней средние. У остальных — поздние.

— Александр? — первым нашелся старший со шрамом. Он сделал шаг вперед, пытаясь изобразить дружелюбную улыбку, но получился напряженный оскал, растянувший рубец. — Мы тебя… вас ждем. Некоторое время.

— Я вижу, — сказал нейтрально, не подходя ближе и не меняя позы. — Чего вы хотели?

Этот прямой, лишенный всяких церемоний вопрос, кажется, их немного озадачил. Они переглянулись — искали, кто начнет. Потом заговорили почти хором, перебивая и перекрикивая друг друга.

— Мы слышали, ты людей в свой отряд набираешь! — выпалил самый молодой и тощий, с лихорадочно горящими глазами. Говорил быстро, срываясь. — Я на средних Венах, недавно пробился! Я быстрый, очень быстрый, я в «Лисьем Хвосте» в забегах на выносливость всегда первым был!

— Я сильнее! — перебила его женщина. — Я на поздних — удар, как у быка! Возьми к себе в отряд, я точно не буду лишней!

— Меня выслушай, — вклинился шрамогубый, пытаясь говорить солидно, перекрывая других. — Опыт есть. Конфликтов не боюсь. Руководил малой группой в Тихом Яре. Слышал, ты обещаешь старые обиды забыть. У меня с вашей Рукой были стычки, но мне никогда не нравилось, как Шеянов, — это фамилия Семена, главы Тихого Яра, — бандой руководит. Но деваться было некуда, а тут ты набор объявил…

Они говорили все одновременно, толкаясь в тесном пространстве, стараясь перекричать друг друга, выставляя вперед грудь, размахивая руками, словно показывая свой товар на барахолке.

В их глазах, в интонациях читалась смесь эмоций: надежда на перемены, холодный расчет выгоды и подспудный, животный страх — страх опоздать, страх перед растущей силой, о которой теперь шептались по всему городу.

Я дал им выговориться, потом медленно поднял руку. Не резко, не угрожающе, но властно. Научился у Червина за месяцы общения. Они замолчали.

— Набор в отряд будет, — сказал четко, глядя не в их лица, а в пространство над их головами. Голос был ровным, без повышения. — Но не сейчас. Не вот так, у двери в темном коридоре. Через несколько дней. Для всех желающих сразу, в одном месте.

— Но… — попытался возразить тощий юнец, и его лицо исказилось от разочарования, — мы же первые! Это же должно учитываться!

— Без «но», — оборвал я. — Когда именно — решу завтра. И объявлю. А сейчас я устал, и ни с кем не буду разговаривать. Расходитесь.

В коридоре повисло тяжелое молчание. Они смотрели на меня, не веря, что их напор, их готовность, их «предложения» так просто разбиваются об стену безразличия.

— Послушай, парень, — заговорил старший. Уже без попыток улыбаться, а в голосе прозвучала металлическая нотка. — Мы тут стоим не просто так, время теряем. Мы серьезное предложение делаем. Себя в твои руки отдать хотим. Ты же понимаешь, какие сейчас времена наступают? С Воронами скоро драка. Тебе проверенные, сильные люди нужны как воздух. И мы вот они. Готовые.

— Мне нужны дисциплинированные люди, — парировал я так же холодно. — Которые умеют слушать приказы с первого раза и выполнять их. Первый приказ был: разойтись. Его не выполнили. Вы продолжаете стоять здесь и спорить. Значит, вы не те, кто мне нужен.

Я сделал шаг вперед. Просто один шаг — без рывка, без агрессивной стойки. Но в этом движении была вся уверенность и вся тяжесть Костей Духа. Буквально. Я сейчас весил заметно больше, чем было положено человеку моих роста и комплекции.

Они инстинктивно отпрянули, расступившись передо мной, прижимаясь спинами к шершавым стенам узкого коридора. Никакой явной угрозы я не демонстрировал. Просто прошел мимо к двери, будто они были мебелью. Достал из кармана ключ, вставил в замок.

— Ждите общего объявления, — бросил я, не оборачиваясь. — Или не ждите. Мне, в общем-то, все равно.

Открыл дверь, вошел внутрь и захлопнул ее за собой, не вслушиваясь в бормотание и возгласы. За дверью еще пару минут шептались, спорили на пониженных тонах. Потом послышались нерешительные тяжелые шаги, удаляющиеся вниз по лестнице. Ушли.

Шум в голове от их назойливого напора постепенно стихал, сменяясь усталой пустотой. И это явно было только начало. Слух, пущенный Червиным, работал, как и планировалось.

Эти люди — они были первыми ласточками. Самыми голодными, самыми нетерпеливыми или самыми напуганными грядущей бурей. Завтра их будет больше. И послезавтра.

Но главное, что не сейчас. Сейчас единственное, чего хотелось, — это темноты, тишины и неподвижности. Потому что, хоть я и проспал больше суток, отдохнувшим себя не чувствовал даже близко.

Прошел в свою комнату, не зажигая свет сбросил потную, пропахшую лесом одежду на холодный пол и рухнул на жесткую кровать. Тело отозвалось глухой благодарностью. Глаза сами закрылись, веки стали свинцовыми.

Последней обрывочной мыслью, перед тем как сознание погрузилось в черную пустоту, было: «Завтра. Завтра нужно будет все решить».

Утром направился в «Косолапого Мишку». Трактир уже открылся — я встал заметно позже обычного.

Кабинет Червина был полон густого сизого дыма. Сам хозяин сидел за своим столом, но перед ним стояли двое мужчин: незнакомых, крепких, в добротных, но неброских кафтанах. Они обернулись, когда я вошел. Червин махнул рукой, не вставая.

— Все, парни. Договорились. Сведения ваши я проверю. Если сойдется, вас найдут и вознаградят.

Мужчины молча кивнули, бросили на меня короткие, оценивающие взгляды и вышли, плотно притворив дверь.

— Кто это? — спросил я, подходя к столу.

— Предприимчивые граждане. С самого утра уже пятая пара. Приносят сведения о людях Ратникова. О его схемах с подрядчиками. О скрытых долгах. Думают, если предадут первыми, пока он еще не упал, то место под солнцем получат. Или хотя бы защиту потом, когда начнется зачистка.

— Значит, слух работает. Люди почуяли, куда ветер дует.

— Работает, — подтвердил Червин. Он выглядел усталым, но в его глазах светилось глухое, жесткое удовлетворение. — Ратников, скорее всего, обо всем этом уже узнал или скоро узнает, но да и черт с ним. Я вчера, когда ты ушел, посидел еще немного, подумал. И понял, что надоело мне терпеть его выходки. Лучше рискну и все на тебя поставлю. Потому что, думается мне, не прогадаю. Кстати, об этом. У ворот трактира с рассвета толпится народ. Человек двадцать, не меньше. Все спрашивают тебя.

— Видел, — коротко сказал я. Мимо этой толпы я прошмыгнул или, скорее, проскочил на такой скорости, что они даже не поняли, что произошло. — Нам нужно назначить конкретный день и место. Собрать всех разом и быстро отсеять шелуху.

— Согласен. — Червин потянулся к графину с водой, налил себе полную кружку, отпил. — Но сначала про Ворон. Ультиматум им отвезли ровно неделю назад. Ни ответа, ни привета. Полное молчание. Большой — их главарь — даже на встречу с посыльными не вышел. Это даже не отказ. Это демонстративное пренебрежение. Значит, считают себя достаточно сильными, чтобы нас не бояться. Значит, драка неминуема и уже решена в их головах.

— Когда ждать?

— Через неделю. Может, чуть больше. Они как раз соберут все свои силы, решат, где и как бить. Нам нужно быть готовыми к удару в любой день после этого.

Я обдумал это. Неделя. Очень мало времени, чтобы собрать, отобрать и хоть как-то сладить новый отряд с нуля. Но и тянуть с отбором нельзя: чем дольше ждешь, тем больше разговоров, слухов и неуверенности. Это ослабляет позицию.

— Значит, отбор через три дня, — сказал я, прикинув в уме. — Этого хватит, чтобы слух дошел до всех, даже до самых дальних окраин и притонов. И у нас останется еще три-четыре дня на минимальную подготовку перед самой дракой тех, кого возьмем.

— Три дня, — Червин кивнул, постукивая пальцами по столу. — Ладно. Я сегодня же объявлю. Местом будет наш обычный ангар.

— Это как скажешь.

После разговора с Червиным у меня появились четкие три дня. Я выстроил их буквально по часам.

Утро каждого дня начиналось с того, что за полчаса я добегал до карьера в десяти километрах от города. Там до сих пор вырабатывали камень для постройки домов, но были и закрытые из-за истощения ресурсов забои.

Сила Костей Духа была другой: не взрывной, а тяжелой, давящей. И добавление к этой силе Духа, который теперь мог сохраняться в костях лишь усугубляло ситуацию.

Я тренировал точность и дозировку. Находил булыжники размером с человеческую голову и пытался аккуратно вручную обрабатывать их до как можно более круглой формы. Сначала довольно быстро получались лишь горстки щебня и острых осколков. К третьему дню, после сотни или около того попыток, я мог голыми руками формировать уже достаточно ровные шары, чтобы свободно скатывать их под уклон забоя.

Дальше удары. Я бил по вкопанному в землю старому дубовому столбу — их осталось достаточно после рабочих. Не со всей силой, а с конкретной, какую заранее определил: легкий толчок, чтобы оставить вмятину в полсантиметра, средний удар, чтобы треснула древесина, и мощный, сокрушительный удар, чтобы расколоть плаху. Учился чувствовать и дозировать то, что теперь было в моем распоряжении.

Это все было с утра и до вечера, но параллельно я не забывал развивать искру белого пламени. Когда чувствовал, что она «проснулась», останавливался, закрывал глаза, искал внутри ту маленькую виноградину, выросшую из зерна, доставшегося от Звездного.

Теперь она отзывалась не только на ярость или теплые воспоминания. Достаточно было мысленного посыла и нескольких секунд сосредоточения. Даже без каких-либо дополнительных мыслей.

Ровное тепло разливалось из центра груди по телу, белое пламя окутывало кожу на мгновение, не обжигая. По сравнению с тем, что было до поглощения остатков Камня Духа, искра не стала давать какого-то значительного прироста силы.

Но теперь горела куда дольше и стабильнее. Когда я окончательно свыкся с ее новым уровнем, время горения белого пламени достигло почти десяти минут.

Потом пламя гасло само и накатывала знакомая слабость, но «отходняк» также стал куда более щадящим. Я сразу глотал пилюлю или две, и этого было вполне достаточно, чтобы продолжить тренировку, хотя нормальная пища мне тоже была нужна и в куда больших, чем раньше, количествах.

Позы из четвертой главы я практиковал минимально — только чтобы не терять ощущение и не забывать последовательность. Упругое напряжение в костях было, но прогресс оставался почти нулевым. Сейчас тратить время и силы на это было совершенно неэффективно.

После тренировок, ближе к вечеру, я шел к Ане. Каждый день. Ее простуда отступала, температура спала, но слабость еще никуда не ушла. Однако она все равно уже вставала, сидела у стола, занималась каким-нибудь тихим рукоделием — шила, вышивала.

Первым делом я проверял, пила ли она воду из кувшина, ела ли что-то, кроме хлеба. Потом садился рядом на свободный стул.

Сначала мы молчали: я просто отдыхал, глядя в окно.

Потом она начинала расспрашивать. Не о банде, не о делах, а о простых вещах: что я ел сегодня, не мерз ли, тренируясь, видел ли чего интересного по дороге. И сама рассказывала о делах в лавке, о соседях-ремесленниках, о новой партии шерсти, которую привезли из Таранска, и как Тимофей торговался за цену.

На второй день, когда я встал, чтобы уйти, она взяла меня за руку.

— Расскажи что-нибудь… необычное. Но нестрашное.

Я подумал и рассказал про Вирра. Как он вырос за полгода, как теперь охотится даже на мелких Зверей, как слушается свиста и понимает жесты. Она слушала, широко раскрыв карие глаза, и по ее лицу медленно расплывалась улыбка.

— Хочу его увидеть когда-нибудь, — сказала тихо. — Он, наверное, красивый.

— Может быть, — кивнул я. — Но лучше будет, если мы пойдем к нему. В городе, тем более в узких квартирах, ему некомфортно.

На третий день заметил во взгляде, когда она смотрела на меня, что-то новое. Не страх, не настороженность. Живое, неподдельное любопытство. И… одобрение?

Когда я сказал, что нужно идти по важному делу, она кивнула не с грустью или обидой, а с пониманием, и в ее глазах мелькнула быстрая, словно украдкой, искорка чего-то вроде гордости. А потом она вдруг добавила:

— Папа сегодня утром говорил с приказчиком. Тот сказал, что Червонная Рука — это не просто бандиты. Это те, кто порядок в Нижней Слободе и на рынках держит. Что без них… без вас там давно бы уже резня была из-за дележки территорий между мелкими шайками.

— Он приукрасил, — честно сказал я, — или упростил. Иногда бывает и ровно наоборот. Но чаще, конечно, да. Если драка мешает бизнесу, то ее пресекают.

— А ты… ты там много дерешься? С другими?

— Когда нужно. Когда это решает задачу. Просто так не дерусь. Так я бы только показал свою несерьезность.

Она кивнула, поднялась и обняла меня на прощание — быстрее и крепче, чем обычно, прижавшись щекой к моей груди на секунду. И когда я вышел на вечернюю улицу, до меня наконец дошло, прояснилось как факт.

Ей не просто «все равно». Ей… нравится. Нравится, что я не простой лавочник или приказчик, что моя жизнь не сводится к счетам и товару. Что я из тех, кто может постоять за себя грубой силой. И возможно, за нее тоже.

Что за моей обычной одеждой скрывается что-то сильное и опасное. В ее правильной, тихой, предсказуемой жизни я был тем самым «плохим парнем», и это ее притягивало, а не отталкивало.

Открытие было странным и немного сбивающим с толку. Но проблемой, угрозой или помехой — не было. Скорее, наоборот, мне это тоже нравилось.

Понятно, что я пошел к Червину не от лучшей жизни. И был бы у меня изначально выбор, наверняка выбрал бы не быть бандитом. Однако жизнь, которую жил сейчас, я совершенно точно не мог назвать плохой или неприятной. Мне нравилось то, кем я стал и куда все шло.

И разумеется, нравилось, что моя жизнь нравится девушке, которая нравится мне и которой нравлюсь я. Мысль была немного сумбурной, но, наверное, от того лишь более искренней.

Теперь оставалось только соответствовать.

Склад у реки был забит до отказа. Я, кажется, недооценил скорость, с которой слухи разносятся по Мильску, и ту жадную надежду, с которой люди хватались за любую возможность взобраться повыше.

Их собралось чуть больше сотни. Они стояли плотной, шумящей, дышащей массой в центре огромного помещения. Воздух был тяжелым, пропахшим сыростью, но от их тел и дыхания уже успел нагреться, несмотря на ранний час.

Скудный свет проникал сквозь закопченные стеклянные фонари под потолком и сквозь щели в стенах. Лампы до нашего появления не включали. То ли просто потому, что в этом не было смысла, то ли специально — для усиления психологического давления.

Я вошел с Червиным через боковую, обитую железом дверь. Гул разговоров на секунду схлынул, замер, потом вспыхнул с новой, еще большей силой. На меня уставились десятки глаз.

В них читалось разное: надежда, холодный расчет, сомнение, злоба, тупое любопытство. Меня сразу обступили плотным кольцом, оттеснив даже Червина, который остался у входа, прислонившись спиной к косяку. Вопросы, выкрики, предложения полетели со всех сторон, сливаясь в неразборчивый, оглушающий гам.

— Александр! Какие условия вступления? Сколько платить будут?

— Брать будешь сразу или будет испытательный срок?

— Я слышал, эликсиры своим даешь! Это правда?

— Я из Семи Соколов. На рейде мой отряд у Червонной Руки несколько Зверей отбил! Это считается старой обидой?

Я стоял на месте, пытаясь взглядом найти в этой каше знакомые лица. Нашел в итоге. Петр, Семен и остальные стояли с краю, у стены, наблюдая. Их присутствие было единственной точкой опоры в этом бушующем море.

Почувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд Червина. Обернулся и посмотрел на него. Он не двигался, лишь едва заметно кивнул, его взгляд говорил четко: «Твоя площадка. Твои правила. Решай сам. Покажи, на что способен».

Я не стал кричать. Просто резко повернулся и направился к центру склада — туда, где на невысокий, сколоченный из толстых досок постамент обычно поднимались ораторы во время больших сходок.

Шел не спеша, но твердо, не отклоняясь от прямой линии. Люди инстинктивно расступались передо мной — не из уважения, а скорее от неожиданности и нарастающего давления.

Я вскочил на помост, обернулся лицом к толпе. Гул поутих, перетекая в настороженное, густое ожидание.

Окинул всех взглядом. Сто с лишним человек. Я знал, что так будет, заранее получил от Марка списки.

Из них около сорока были из других банд. Правда, там большинство занимало не слишком высокие позиции, так что сказать, что я «переманил» кого-то у Веретенников или Лисьего Хвоста, было никак нельзя.

Семеро — люди Ратникова. Я их быстро вычислил, так как знал в лицо. Они стояли отдельной кучкой, стараясь не выделяться.

Остальные — одиночки, неудачники из распавшихся мелких группировок, те, кто только готовился вступить куда-нибудь или сидел без дела. Духовное зрение рисовало пеструю, переливающуюся картину.

Слабое, неровное свечение ранних и средних Вен. Более густое и мощное — поздние и пиковые Вены. И четыре ярких, плотных, пульсирующих сгустка — Сердце Духа. Один мощный, устойчивый — средняя стадия. Трое помельче, тусклее — начальная.

Я взял паузу, дав им всем рассмотреть меня, прочувствовать тишину. Потом заговорил. Голос звучал ровно, без напряжения, но четко, разносясь под высокими сводами склада.

— Первое правило, — сказал я. — Я не беру в свой отряд тех, кто слабее поздней стадии Вен Духа. Если у вас ранние или средние Вены — можете не тратить мое и свое время. Спасибо, что пришли. Выходите вон через ту дверь.

В зале повисло гробовое молчание. Потом поднялся ропот, похожий на шум прибоя. Кто-то возмущенно выкрикнул из задних рядов:

— Да, я на средних, но я ловкий как кошка! Дух — не главное в драке!

— Главное то, что решаю я, — парировал, даже не поворачивая головы в ту сторону. — Кто не соответствует минимальному порогу — свободны. Ждать не надо.

Люди начали двигаться. Нехотя, с тихими проклятиями, с оборачиваниями и недовольными взглядами. Но они шли к выходу. Зал заметно поредел, пространства стало больше.

Оставшиеся встали чуть прямее, в их глазах появилось больше напряженного внимания и меньше развязной надежды. Они поняли, что это не базар и не пивная, где можно поторговаться.

— Второе, — продолжил я, как только последний из не прошедших по силе вышел за дверь. — Возраст. Если у вас поздние Вены, вам должно быть не больше двадцати пяти. Пиковые Вены — не больше тридцати. Начальное Сердце Духа — не больше сорока. Для среднего порога нет. Кто старше — тоже можете идти. Ваш опыт мне не нужен. Мне нужен потенциал.

На этот момент возмущение было уже тише, но сконцентрированнее и злее. Мужчина лет пятидесяти с лицом, изборожденным шрамами, находившийся на начальном сердце, плюнул на пол, развернулся и грузно зашагал к выходу.

За ним, словно овцы, потянулись другие, кому не повезло с датой рождения. Еще тридцать пять человек.

Осталось двадцать семь человек. Из них двое с начальным Сердцем (оба выглядели на тридцать с небольшим; один коренастый и молчаливый, другой — высокий, с хищным лицом) и один со средним Сердцем — высокий, сухопарый мужчина лет сорока, с бесстрастным, как маска, лицом и холодными, светло-серыми глазами, которые смотрели прямо на меня, не мигая.

Все они смотрели на меня теперь с сосредоточенным интересом. С открытым вызовом — у некоторых. С ожиданием следующего, решающего условия, которое явно будет.

— Третье, — сказал я, и в голосе впервые зазвучала сталь. — Я не собираюсь вести за собой отморозков. Если в вашем прошлом есть насилие над невинными — над стариками, женщинами, детьми, над теми, кто не мог дать сдачи и не имел к вам никакого отношения, — то вам здесь не место. Если вы соврете сейчас, и я узнаю — а я узнаю, — вас выгонят. Но перед этим сломают руки. Может быть, не в одном месте. Чтобы запомнили и как врать, и как показывать свою силу там, где не следует. Так что лучше честно оценить свое прошлое прямо сейчас. Кто сомневается или знает за собой такое — сейчас последний шанс уйти без последствий.

Тишину нарушил тяжелый, сиплый голос. Из толпы вперед, толкнув плечом соседа, вышел тот самый мужчина на Средних Венах.

— Постой-ка, парнишка, — сказал он с явным вызовом. — Ты тут условия раздаешь: и сильные будьте, и молодые, и чтобы руки чистыми были. А отряд-то для чего набираешь? Для банды. Для улицы. Для грязной, кровавой работы. По-твоему, выходит, что все мы тут, кто постарше да жизнь повидал, — отбросы? А ты, чистенький юнец, выскочка, судишь нас?

Я смотрел на него, не меняя выражения лица, чувствуя, как по спине пробегает знакомая холодная волна перед дракой.

— Я никого не сужу. Просто ставлю условия для своего отряда. Если они тебе не подходят — ты свободен. Дверь там. Никто не держит.

— Условия! — мужчина фыркнул, его лицо покраснело, наливаясь темной кровью. — Условия ставит тот, кто может их отстоять кулаками. А ты что? Мальчишка, которому папаша отряд купил за красивые глазки. Смотришь на всех свысока. Думаешь, если пару лесных тварей завалил, то уже непробиваемый? Ты для лидера бандитов слишком мягкотел. И наивен до смешного. Настоящий мир не такой, как ты себе напридумывал.

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

— Предлагаю доказать, что ты можешь эти условия ставить, а не просто языком молоть, — мужчина оскалился, обнажив желтые, кривые зубы. Он резко сбросил свой потертый, заплатанный кафтан на пол, оставшись в простой холщовой рубахе. Засучил рукава по локти. Под тканью угадывалось жилистое, сухое, но крепкое тело, покрытое старыми шрамами. — Вызываю тебя на бой. Без оружия. До первой крови или сдачи. Покажу, насколько суров наш мир на самом деле. Или ты только на словах храбрый, а на деле — пустое место?

Я заметил, как Червин у входа напрягся, сжав руку в кулак. И ответил прежде, чем он успел что-либо сделать.

— Хорошо. Принимаю вызов.

Я спрыгнул с постамента. Сапоги глухо стукнули по твердому грязному полу. Люди расступились быстрее, образовав широкий, неровный круг в центре склада.

Мужчина уже занял стойку — низкую, устойчивую. Руки согнуты перед собой, кулаки сжаты, плечо прикрывает челюсть. По его телу, наполнившемуся силой, что давали техники, пробежала легкая, едва уловимая дрожь. Ничего экзотического вроде льда, но он явно стал очень силен физически. И, судя по стойке, быстр.

Однако я не принял никакой стойки. Просто стоял, опустив руки свободно вдоль тела, равномерно распределив вес на обе ноги.

— Ну? — провоцировал он, делая мелкий подшаг вперед. — Или передумал?

— Начинай, — сказал я.

Боец рванул вперед. Движение было действительно быстрым, резким. Для глаза человека со средними или даже поздними Венами это было бы смазанной вспышкой. Для меня — четкой, читаемой последовательностью: толчок ногой, перенос веса, разворот корпуса, удар.

Он наносил удар правой в солнечное сплетение, вкладывая в него инерцию всего тела помноженную на мощь техник. По-настоящему убийственный удар.

Я не стал уклоняться или блокировать. Просто подставил под летящий кулак раскрытую ладонь левой руки и, когда ощутил касание, скользнул пальцами вдоль запястья, хватая его за предплечье и выворачивая руку.

На его лице, искаженном усилием, мелькнуло сначала недоумение, потом быстро нарастающий ужас. Он инстинктивно попытался вырваться, дернуть руку назад со всей силой. Не вышло. Вместо этого его суставы хрустнули под давлением.

Тогда он взревел, хрипло и бешено, и нанес левой короткий, рубящий крюк в висок. Я поймал и этот удар так же легко. Теперь я держал оба его предплечья в стальных тисках Костей Духа.

— Ты сказал, я мягкотел, — напомнил ему спокойно. Без злобы или торжества, просто констатируя. — Правда?

Одним плавным движением, которое не требовало ни особого усилия, ни разгона, я скользнул пальцами обратно к его запястьям и выкрутил их наружу до предела, доступного моему собственному телу. А предел с точки зрения гибкости, благодаря практике позиций из книжечки, у меня был очень и очень далеко.

Прозвучал отчетливый, хрустящий двойной щелчок, похожий на ломающиеся сухие прутья. Кости предплечий не сломались, но суставы вышли из суставных сумок с разрывом связок и сухожилий.

Мужчина издал короткий, сдавленный животный вопль и рухнул на колени. Я разжал пальцы. Его руки безжизненно повисли, приняв неестественный угол. Он едва не завалился вперед, сумев чудом сохранить вертикальное положение, прижимая искалеченные конечности к животу и скуля сквозь стиснутые зубы. По его лицу текли слезы боли и унижения.

— Правда? — переспросил я, глядя на него сверху, не наклоняясь.

Он не ответил. Я обернулся к остальным. Их лица были бледными или, наоборот, покрасневшими от возбуждения. Выждал несколько секунд, давая этой тишине и картине впитаться.

— Кто еще считает меня мягкотелым или наивным?

Мой голос был ровным, без угрозы — просто вопрос.

Никто не ответил. Но через мгновение движение началось. Еще десять человек, те, кто знал о каких-то своих грешках в прошлом, либо же те, кто просто не готов был к такой жестокой демонстрации иерархии, молча, опустив головы, потянулись к выходу.

Они не хотели связываться с тем, кто так легко, почти буднично калечит опытного бойца. Осталось шестнадцать. Один на начальном Сердце, трое на пиковых Венах и двенадцать на поздних.

Я снова поднялся на постамент, оставив стонущего мужчину на попечение двоих людей Червина, которые молча подошли и грубо потащили его к выходу.

— Вы прошли предварительный отбор, — объявил я, окидывая взглядом оставшихся. — Но это только начало. Все вы приняты на испытательный срок. Он продлится до конца войны с Сизыми Воронами. Там, в настоящем деле, вы и покажете, на что действительно способны. Те, кто хорошо себя проявит, не струсит в критический момент и будет четко выполнять приказы — останется в отряде на постоянной основе. Остальные — уйдут. Без обид и без сломанных рук. На этом все. Сейчас все, кто остался, идут со мной в «Косолапого Мишку». Познакомимся ближе, без формальностей. Узнаю ваши имена. А вы узнаете, чего можете ожидать.

Следующие пять дней мы почти безвылазно проводили в лесу за городом.

Отряд теперь составлял двадцать два человека: шестнадцать новичков и шестеро моих старых ребят, которые взяли на себя роль инструкторов и звеньевых.

Первым делом я разделил всех на две группы. Задача была проста: стенка на стенку. Но не вольная драка, а слаженное, организованное движение.

Вместо настоящего оружия выдал деревянные палки. Тяжелые, обожженные на костре для твердости, примерно в метр длиной. Правила были простые: удары в голову запрещены, в пах — запрещены, добивание лежачего — запрещено.

Цель — «вывести из строя» ударом по корпусу или конечностям так, чтобы противник не мог продолжать бой. Силу удара нужно было контролировать, чтобы не калечить своих же, но справлялись с этим не все, так что ушибов было множество, с десяток трещин в костях и два сломанных ребра.

Первые два дня были сплошным хаосом. Новые, даже сильные, дрались каждый сам за себя, забывая про соседей.

Кто-то рвался вперед, ломал строй, оставляя брешь. Кто-то отставал, мешая перестроению. Кто-то в пылу забывал про палку и лез в драку кулаками и локтями.

Мои «старики» — Петр, Семен, Дима, Зина, Слава и Нина — пытались их выстраивать, кричали, свистели, ругались сквозь зубы. Я ходил между рядами, наблюдал, поправлял голосом или коротким движением.

На третий день появился Вирр. Я привел его утром после того, как скормил ему две трети оставшихся запасов пилюль и волчек провел трое суток в лихорадке, усваивая бешеную энергию. Физически он не вырос, но по силе со средних Вен подобрался к поздним, что для Зверя было невероятным прогрессом.

Новички замерли, увидев волка почти по грудь человеку, с мощной грудью и внимательными янтарными глазами.

— Это Вирр. Он свой, — объявил я. — На тренировках будет атаковать тех, на кого я ему укажу, в качестве дополнительной сложности. Целиться будет в ноги. Считайте его частью поля боя.

Поначалу они смотрели на него с откровенной опаской и недоверием. Но во время первой же схватки после обеда отношение начало меняться. Просто Вирр, по моей негромкой, условленной команде-свисту, молниеносно рванул в промежуток между двумя бойцами, схватил одного за голенище грубого сапога, с силой потянул на себя, повалив на землю, и тут же отскочил, услышав новый свист.

В общем, волчка они все еще боялись, разумеется, но быстро поняли, что он меня слушается практически беспрекословно, так что реальной угрозы для них нет. И теперь следили не только за «противником» напротив, но и за серой бесшумной тенью, кружившей по краю поля.

Я тоже участвовал в стычках, становясь то в одну, то в другую группу, меняя стороны. Разумеется, в полную силу я не сражался. Моя задача была не победить, а сработаться с ними и заставить их в экстренном порядке научиться противостоять мощным противникам общими усилиями. Потому что на войне с Сизыми Воронами очень немало бойцов будет на Сердце.

К концу четвертого дня они уже могли держать сомкнутый строй пять минут под непрерывным натиском противника. Двигались слаженно: палки встречали удары согласованно, атаковали по тройкам, сменяя друг друга и тут же возвращаясь в общую стену.

Вирр стал для них не угрозой, а частью тренировочного процесса: он бегал вокруг, и они научились ловить его присутствие краем глаза и не подставлять ноги, меняя стойку.

Я почти не видел Аню в эти дни. Забегал раз в день — поздно вечером, уже в сумерках, — только чтобы убедиться, что она полностью поправилась и ей не нужна помощь.

Она встречала меня усталой, но теплой улыбкой, спрашивала коротко: «Как идут дела?» и, кажется, искренне не обижалась на мою почти полную занятость. В ее глазах читалось спокойное понимание, что сейчас не до прогулок и разговоров. Это было неожиданно практично и комфортно. Не нужно было тратить силы на оправдания.

На пятый день, под вечер, когда мы, мокрые от пота и покрытые слоем липкой пыли, собирали разбросанные палки, ко мне подошел запыхавшийся мальчишка. Его лицо было бледным от быстрого бега.

— Александр! Иван Петрович зовет. Срочно. В кабинете.

Я кивнул, отдал последние распоряжения Петру и Семену, чтобы каждый выпил свою меру и шел отдыхать. Парни как раз командовали группами: «Собрать всех, построить, выдать по эликсиру». Последние пришли сегодня в опечатанном ящике: не такие качественные, как те, что были розданы «старой гвардии», но все-таки это были эликсиры. Потом развернулся и быстрым, размашистым шагом направился в город, не смывая с себя грязь.

Червин ждал в кабинете один.

— Пришел вызов от Ворон, — сказал он без предисловий. — Завтра в полдень. На поле в пятнадцати километрах к востоку от города. Стенка на стенку «за Мильск».

Он поморщился, явно цитируя не слишком нравящиеся ему строки.

— Даже место сами назначили, — заметил я.

— Тоже кажется, что они слишком наглеют? — согласился Червин, его лицо было каменным. — Явно уверены в силах. Или блефуют. Но блефовать сейчас, после молчания, смысла нет. Драка будет. Большая.

Я откинулся на спинку стула.

— Хорошо. Мои ребята готовы. Насколько могут быть готовы за пять дней.

— Все банды уже оповещены, — сказал Червин, потирая переносицу. — Собираемся завтра утром за городом у постоялого двора. В девять сбор, в десять — выход. Главное — прийти не слишком поздно, чтобы успеть перевести дух после марша.

— Успеем, — подтвердил я.

Спустя где-то час вернулись ребята моего отряда. На время перед войной было решено оставить их всех в «Мишке», разместив в подвале. Собственно, как и большинство бойцов банды, не занятых напрямую в каких-то заданиях. Впрочем, их тоже завтра всех соберут для отправки на битву, потому что, в отличие от рейда с Топтыгиными, сейчас речь шла уже не о добыче, а о выживании.

Я рассказал им о том, что все случится завтра. И на лицах увидел не оторопь или панику, а готовность идти в бой. Конечно, это было приятно. Но мысленно я не мог не вспомнить то послание-молитву, что послал в мир на Новый год.

Во время рейда с Топтыгиными погибло двое бойцов банды. Я с ними не особо близко общался и все равно, когда узнал об этом, почувствовал, как что-то оборвалось внутри.

А этих ребят, хотя с большинством мы были знакомы меньше недели, я уже успел неплохо узнать. С некоторыми, уверен, мы даже могли бы стать отличными друзьями, насколько вообще возможна дружба между начальником и подчиненными. Видеть их смерти…

На следующее утро перед постоялым двором за стенами Мильска было не протолкнуться. Вся банда — все шестьдесят с лишним человек — собралась в полном составе и вооружении, чтобы принять участие в событии, которое может не повториться еще много лет. На этот раз мы прибыли первыми и остались дожидаться остальных.

Кто стоял, кто сидел на лавках у стены, кто прислонился к колесу поставленной перед въездом на двор телеги. Не то чтобы была полная тишина: слышался сдержанный гул десятков голосов, скрип кожаных ремней, лязг проверяемого оружия.

Но обычного перед заданиями галдежа, похабных шуток, показной бравады — этого не было. Каждый понимал: сегодня не про добычу и не про деньги. Сегодня про то, выживет ли банда. Вернешься ли ты сам.

Вирр сидел у моей ноги, прижавшись боком к бедру. Шерсть на его загривке была слегка взъерошена, уши стояли торчком, поворачиваясь на каждый непривычный звук. Он считывал напряжение, исходившее от людей.

На мне была заказанная Червиным и врученная мне позавчера кожаная броня с кольчужной подкладкой на груди и спине. Тяжесть «доспеха», пусть и сравнительно небольшая, была непривычной, но приятной, создавая ощущение завершенности. На спине в новых ножнах была прикреплена секира, выжившая после столкновения со Зверем. В небольшой сумочке, притороченной к поясу, слегка побрякивали пилюли. Я был готов к бою настолько, насколько это вообще было возможно.

Мой отряд построился чуть в стороне, занимая свободный пятачок земли. Двадцать два человека, тоже полностью готовые: уже с настоящим оружием и в броне (у кого была).

Они не толпились, стояли свободно, но чувствовалось, что держатся вместе. По аурам «старой гвардии» было видно: эликсиры на основе водорослей сработали. Свечение их Вен стало ярче, ровнее.

Условно говоря, посередине между нами и людьми Ратникова расположился Червин со своими людьми. Ратниковцы занимали противоположный фланг нашей маленькой армии.

Его группа — человек двадцать пять. Несмотря на то, что часть его людей ушла ко мне, а часть, насколько я знал, он выгнал просто за попытку уйти, в последние месяцы он тоже не балду пинал и активно занимался набором.

Ратников разговаривал с Романом, стоя спиной ко мне. Но я видел, как некоторые из его бойцов, ловя мой взгляд, слегка опускали подбородок, вежливо здороваясь.

За четыре месяца мой авторитет в банде значительно вырос. И Ратников, конечно, видел эти кивки. Его спина под блестящей стальной кирасой была напряжена, будто он готовился к удару.

Червин стоял, поглядывая то на меня, то на него. Как-то незаметно все пришло к тому, что его людей теперь было меньше, чем у меня или у Ратникова. И хотя по среднему уровню силы старая гвардия банды все еще была впереди, как минимум благодаря четырем (считая самого Червина) бойцам на Сердце, было очевидно, что свои позиции глава уже почти потерял.

И мне это не то чтобы нравилось, на самом-то деле. Я не хотел отбирать у него власть, не собирался становиться новым лидером Червонной Руки. Мои амбиции были куда больше и дальше, и я не хотел, чтобы из-за них он чего-то лишался.

Так что я уже давно дал себе обещание сделать все возможное, чтобы, когда я отправлюсь в Морозовск, а потом в Вязьму, Червин остался бы и с полным контролем над бандой, и с силой внутри этой банды. Достаточной, чтобы перестать значиться на последнем месте среди банд Мильска.

Препятствиями к этому были, в порядке актуальности: Большой из Сизых Ворон, Ратников, Лисицын и, в теории, Борщ из Обжорного Крюка и Семен Шеянов из Тихого Яра. Последние двое — в случае если они не пересмотрят свои приоритеты и не перестанут поддерживать Лисий Хвост.

Кстати. Вспомни солнце — вот и лучик.

Первыми после нас подошли Лисий Хвост. Человек пятьдесят с небольшим. Впереди шел сам Евгений Лисицын. Рядом с ним — Алексей.

Я, в такие моменты не отключавший духовное зрение ни на секунду, сразу заметил рост его силы. В нашу прошлую встречу он находился на начальном Сердце, теперь же его энергия отчетливо фонила силой средней стадии. Похоже, не мы одни сумели достать во время рейда ценных духовных трав.

Он почувствовал мое внимание. Вряд ли так, как чувствовала Фая, скорее это был просто инстинкт. Наши глаза встретились. В его взгляде не было ни страха, ни злобы. Лишь холодный, чистый вызов.

Он слегка кивнул мне, уголок рта дернулся в сторону — не улыбка, а скорее оскал. Он верил в свои новые силы.

Вслед за ними подвалили Обжорный Крюк — шумная, нестройная толпа в почти шестьдесят человек. Борщ, их глава, все что-то кричал своим людям, размахивая короткой дубиной. Потом Тихий Яр — человек пятьдесят пять: все в темном, молчаливые, с закрытыми деревянными масками лицами. Веретенники — еще шестьдесят пять. Они выглядели поопрятнее, некоторые — даже в стеганых доспехах. И наконец, Семь Соколов Лядова. Сам Лядов, невысокий и жилистый, с острым взглядом, вел около восьмидесяти человек. Они шли не толпой, а несколькими четкими шеренгами.

И из каждой группы, проходящей мимо нашего расположения, находилось немало тех, кто оценивающе смотрел конкретно на меня. И на Вирра.

Взгляды были разными: любопытство, расчет, враждебность. Причина, помимо слухов о Звере, была понятна: я переманил к себе их людей. Для их главарей это был удар по авторитету, и разумеется, я многим перестал нравиться, даже если когда-то начал.

Когда все собрались, пространство перед постоялым двором заполнилось людьми. Триста пятьдесят человек или около того. Весь «цвет» бандитской изнанки Мильска.

Лядов вышел вперед, встал на обломок каменного фундамента у дороги. Его голос, резкий и высокий, прорезал воздух:

— Все главы на месте. Проверяю готовность. Лисий Хвост?

Лисицын, не сходя с места, крикнул:

— Здесь. Готовы.

— Обжорный Крюк?

— Есть! — рявкнул Борщ,

— Червонная Рука?

Червин, стоявший рядом со мной, поднял руку.

— Готовы.

Лядов сделал небольшую, но заметную паузу. Его взгляд скользнул по толпе, пробежал по лицам, и остановился прямо на мне.

— Александр Червин. Твой отряд готов?

Вопрос повис в глубокой тишине. Я почувствовал, как сотни глаз уперлись в меня. Сзади кто-то тихо выругался.

Это был чистый политический ход. Главы банды говорили за всех своих. Обращение прямо к командиру отряда внутри банды, минуя его главу, было нарушением негласного правила.

Лядов либо выделял меня, либо проверял, либо стравливал с Червиным. Если я отвечу, могу выглядеть как выскочка, который тянет одеяло на себя. Если промолчу или передам слово Червину, буду выглядеть слабаком, мальчишкой, которого не воспринимают всерьез даже его собственные люди. Лисицын усмехнулся в рыжую бороду. Алексей смотрел, не мигая, — ждал моей реакции.

Я повернул голову к Червину. Его лицо было усталым, но спокойным. Он встретился со мной взглядом и едва заметно кивнул.

Значит, ожидал такого. И это его устраивало. Он давал мне отвечать.

Я перевел взгляд обратно на Лядова.

— Мой отряд готов, — сказал громко, ровно, без вызова, но и без тени подобострастия.

Лядов выдержал паузу, его острый взгляд будто взвешивал меня. Потом коротко кивнул.

— Веретенники?

— Да.

— Тогда выступаем. Порядок движения — как договаривались. До поля два часа хода. Никаких выяснений отношений между собой. Все силы — на Ворон.

Он спрыгнул с камня и, не оглядываясь, зашагал по дороге на запад. Соколы двинулись за ним стройными рядами. Остальные банды нестройной массой потянулись следом. Я дал рукой сигнал своему отряду — занять место в хвосте общей колонны.

Нужное поле оказалось широкой, поросшей жухлой травой и низким кустарником низиной, почти со всех сторон окруженной лесом. Нас уже ждали.

Сизые Вороны стояли плотным, широким строем на противоположном конце поля. Их было около ста пятидесяти. Но они выглядели иначе. Не толпой, а именно строем.

Ряды были ровнее, интервалы между бойцами меньше. Они стояли без суеты, почти без разговоров. На плечах у многих были приколоты или привязаны вороньи крылья — видимо, как символ принадлежности банде. Зрелище было одновременно глупое и довольно зловещее.

Я включил духовное зрение. В центре их строя горело одно особенно мощное, плотное сгущение энергии — пиковая стадия Сердца. Рядом — три поменьше, но тоже очень ярких: поздняя стадия. Дальше — с десяток средних Сердец и около двадцати начальных. У остальных — ровное, стабильное свечение пиковых и поздних Вен. Ни одного среднего или начального. Элитный, отборный состав. Ни одна банда Мильска, даже «Семь Соколов», не могла похвастаться таким средним уровнем.

Я быстро прикинул наши силы. Наш пик Сердца — один, Лядов. Поздних Сердец — девять, если считать меня. Средних Сердец — чуть больше двадцати по всем бандам. Плюс перевес в две сотни общих бойцов. Численно и по сумме сил мы превосходили.

Но Вороны не выглядели ни напуганными, ни даже напряженными. Они стояли как каменные идолы и просто смотрели на нашу толпу. Как будто чего-то ждали. Или на что-то рассчитывали. Эта уверенность резала нервы.

Наша разношерстная армия, поскрипывая и гремя оружием, растеклась по полю, образуя неровную дугу напротив них. Банды не смешивались, каждая держалась своим куском. Я поставил свой отряд на правом фланге, рядом с людьми Червина. Велел построиться в две шеренги.

Вирр прижался к моей ноге, низко урча, шерсть на его загривке стояла дыбом. Он скалился в сторону Ворон, обнажая длинные клыки. Он чувствовал то же, что и я — что-то было не так. Слишком тихо. Слишком спокойно.

Лядов вышел вперед на несколько шагов, отделившись от наших рядов. Его голос, резкий и громкий, понесся через поле:

— Последний раз предлагаю по-хорошему! Убираетесь из Мильска и с прилегающих земель. Не лезете в наши дела. И можете уйти сейчас же, сохранив лица и жизни!

Ответом было движение в центре строя Ворон. Они расступились плавно, без суеты, и вперед вышел их лидер.

Большой. Это имя ему подходило идеально. Ростом хорошо за два метра. Но он был не просто высоким — массивным. Огромный живот, обтянутый броней, не выглядел дряблым: он был твердым, как бочка, поставленная на невероятно мощные, как столбы, ноги. Его плечи были шире, чем у любого кузнеца, а руки, покрытые синеватыми жилами, казались толщиной с мою талию. Вряд ли это было буквально так, но мужик и правда был Большим.

На его правом плече лежал топор. Не секира, а именно огромный, грубо выкованный топор. Рукоять — метра полтора из темного, полированного дерева. Лезвие — широкое, тяжелое, с толстым обухом. Весил этот монстр, на глаз, килограммов под двадцать, если не больше. Однако мужик нес его на плече так легко, как обычный человек несет зонт.

Большой остановился в двадцати шагах от своих людей, уставился на Лядова. Его лицо было широким, обветренным, с маленькими, глубоко посаженными глазками, в которых светилась непробиваемая уверенность. Он медленно опустил топор с плеча, упер его обухом в землю.

— Ультиматум твой, — прогремел он хриплым басом, который, казалось, исходил из самой земли, — засунь себе в жопу. И крути там, пока не посинеешь. Мы никуда не уходим. Мы будем драться.

Лядов ничего не ответил. Он не стал кричать, угрожать, повторять условия. Просто вернулся к нашим рядам. Его лицо было каменным. Он знал, что слов больше не будет.

Без крика «в атаку», без сигнала горном или взмахом флага, все началось.

Со стороны Ворон раздался единый рев, исходящий из полутора сотен глоток — глубокий, протяжный, полный решимости. И вся их темная масса пришла в движение: тяжелым, неумолимым шагом, который быстро, почти сразу, перешел в бег. Земля загудела под сотнями ног.

С нашей стороны на секунду повисла растерянность. Никто не отдал приказа. Но отступать было некуда. Сначала несколько человек в первых рядах, не выдержав, рванули навстречу с дикими, надсадными криками. Потом еще, и еще.

Хаотичная, яростная волна людей потекла с нашего края поля навстречу другой такой же волне. Промежуток между двумя стенами из людей стремительно таял.

Я не рвался в самую гущу, но и не отставал, держась на переднем крае линии атаки. Мой отряд был моим щитом и моим орудием — я держался в нескольких шагах впереди них, создавая точку прорыва, которую они могли бы развить.

Первый боец Ворон, на которого я наткнулся, был на пиковых Венах. Мужик лет сорока, с обветренным лицом и кривой саблей. Он замахнулся с криком. Я не стал парировать. Сделал шаг вперед, вложив в удар секирой вес всего тела, поворот бедер и силу Костей Духа.

Лезвие встретило его тело чуть ниже ключицы. Был глухой хруст, потом резкое сопротивление — ребра — и снова хруст, когда секира вышла сбоку, под мышкой.

Он даже не крикнул, его голову и плечи просто откинуло назад, когда они повисли на остатках мышц и позвоночнике. Кровь хлынула на жухлую траву.

За ним стоял второй, помоложе. Он застыл на мгновение, глаза расширились. Секира, вырвавшись из первого тела, описала короткую, смазанную дугу и снесла ему голову. Та отлетела, перекатилась по земле. Кровь брызнула мне на лицо и руки.

О том, что убил человека, я не думал. Мысль была простой и четкой: он пытался убить меня. Я убил его первым.

Так работал этот мир. Если замешкаюсь, меня убьют. Сожаление было роскошью, которую я не мог себе позволить.

После этого я не стал искать новых жертв. Отступил на шаг назад, встав плечом к плечу с Петром, Семеном и Ильей — так звали единственного оставшегося в отряде человека на Сердце Духа. Моя задача — не убивать, а быть авангардом, который принимает на себя основной удар и дает своим возможность бить наверняка.

— Держим линию, — бросил я.

Петр кивнул, прикрывая щитом левый фланг.

Так и пошло. Я отражал удары, парировал, отталкивал нападавших в сторону моих ребят, которые работали скоординированно, прикрывая друг друга и вырезая врагов.

Один из Ворон попытался проткнуть меня копьем. Я отбил древко ребром ладони, сломал его ударом локтя, а Илья тут же всадил ему в бок наконечник своего копья.

Вирр метался между нами, хватая тех, кто оказывался слишком неосторожен. Его челюсти смыкались с сухим щелчком, он рвал сухожилия, раздирал вены, перекусывал кости, опрокидывал людей на землю, где их быстро добивали.

Общая картина битвы, которую я видел краем глаза, казалась очевидной. Наша масса — триста пятьдесят человек — сомкнулась вокруг ста пятидесяти Ворон. Мы окружали их, сжимали кольцо.

Слышны были хриплые крики, звон стали о сталь, глухой стук по щитам, хруст костей. Вороны дрались отчаянно, но они были в меньшинстве, их строй начал терять форму под напором. Казалось, еще пятнадцать минут, и их сопротивление будет сломлено. Они либо побегут, либо будут перебиты до последнего.

Но это-то и напрягало. Слишком уж глупо они ввязались в этот бой на открытом поле против превосходящих сил. Слишком уж пассивно, почти по плану, они позволяли себя окружать.

Они не пытались прорвать наш строй клином, не предпринимали попыток уйти в оборону. Они просто сражались. И это была не ярость загнанного зверя. Это было… терпение.

И похоже, не мне одному это казалось. Слева, со стороны, где дрались «Лисий Хвост» и «Обжорный Крюк», донеслись резкие, отрывистые крики: не боевые, а командные.

— Стой! Назад! — Это был голос Лисицына, пронзительный и злой. — Не лезь дальше, сукины дети! Держи строй! Не преследовать!

Его люди начали сдерживать натиск, отходя на шаг, смыкая щиты.

Еще дальше донеслось рявканье Борща:

— Ко мне! Отрезать их, не пускать дальше! Сомкнуть ряды, щиты вперед!

Они не развивали успех. Они приказывали своим людям не прорываться вглубь сомкнувшихся Ворон, а лишь удерживать позиции. Как будто ждали подвоха.

И дождались.

Сначала я услышал оглушительный, пронзительный свист. Металлический, резкий, как удар иглой по барабанной перепонке. Он прорезал гул битвы, заставив на мгновение затихнуть все вокруг.

Это был условленный сигнал Лядова. Сигнал тревоги. Беды.

Я отбил удар очередного из Ворон, сломал древко и отшвырнул ошеломленного бойца в сторону Димы, который тут же прикончил его коротким ударом в висок. Обернулся, глядя туда, откуда, по логике, следовало в первую очередь ждать подвоха.

И верно. С нашего тыла на поле вливалась еще одна группа людей — около сотни. Они бежали быстро, молча, стремясь за минимальное время преодолеть разделяющее нас расстояние.

Мое духовное зрение сразу нашло самую яркую точку. Впереди этой сотни, обгоняя своих бойцов, почти летела женщина. Невысокая, в темной облегающей одежде из прочной кожи, не стесняющей движений.

В одной руке у нее был короткий, изогнутый клинок, в другой — небольшой, но массивный пистолет. Явно духовное оружие. Ее аура горела холодным, концентрированным огнем. Пиковая стадия Сердца Духа. Вторая за сегодня. Третья, считая Лядова.

На плечах этой сотни не было вороньих крыльев. Но было очевидно: это не случайная подмога для Ворон, а вторая часть плана. Засада.

Сразу все стало ясно. Вороны нарочно дали окружить себя, чтобы занять нас всех здесь, в центре поля. А их союзники ждали момента, чтобы ударить в спину, когда мы уже ввязались в драку и завязли в ней. Тактика простая, почти примитивная, но чертовски эффективная против такой разношерстной толпы, как наша.

Женщина с пистолетом и клинком была самой большой проблемой. Пиковая стадия Сердца. Дух в ее теле не горел стабильным пламенем, как у Большого. Он стремительно перетекал, пульсировал, метался по венам внутри тела, и я, примерно уже понимая специфики разных видов техник, догадывался, что такое движение характерно для бойцов, заточенных под скорость.

Собственно, и оружие на это намекало. Короткий клинок для ближнего боя, пистолет — для среднего. Она была специалистом по быстрому, точечному устранению.

Если она рванет в гущу наших рядов, не связываясь с сильными противниками, то выкосит десятки бойцов за минуты. Деморализует остальных. Даже главы банд на поздней стадии Сердца, вроде Лисицына или Борща, вероятно, не смогут ее удержать, если она не захочет с ними драться.

Единственным, кто мог ей противостоять в ее же стиле — скорость против скорости — был Лядов. Он тоже использовал пару легких топориков-клевцов, его движения были резкими, отрывистыми, почти неуловимыми. Но Лядов был наглухо занят Большим.

Может, кто-то из наших поздних Сердец кинется ей навстречу? Может. Но я не мог на это рассчитывать. Не мог быть уверенным, что она не пронесется, как косарь через строй, и не доберется до Червина, который дрался где-то левее. Или до моего отряда. Риск был неприемлемым.

То, что я собирался сделать, было избыточным. Глупым с точки зрения общей тактики. Но я не мог просто стоять и ждать. Мне нужно было освободить Лядова от Большого. Быстро. Прямо сейчас.

Я отбил очередной удар широкой сабли, отшвырнул противника резким пинком в грудину, чувствуя, как под каблуком ломаются ребра, и отступил на шаг к своему строю.

— Петр! Илья! — крикнул я, и голос сорвался на хрип. — Командование на вас! Держите строй, не расползайтесь! Вирра в гущу не пускайте! Я ненадолго!

Они кинули на меня короткий, понимающий взгляд. Петр хрипло рявкнул:

— Понял!

Илья молча кивнул, перехватив копье. Они не спрашивали, куда и зачем — просто верили в меня и мне. Вирр, почувствовав мое напряжение, глухо рыкнул в мою сторону, а потом с удвоенной жестокостью накинулся на атакующего Ворона, повалил и вцепился клыками в шею.

Я развернулся и рванул в сторону центра поля — туда, где слышался грохот и виделись вспышки Духа. Мне не нужно было прорубать путь. Сила Костей Духа делала меня неудержимым тараном. Столкновение со мной для бойца на Венах было, как удар телеги на полном ходу — человека отбрасывало в сторону с вывихнутыми суставами. И даже Сердцам приходилось несладко.

Лядов и Большой дрались на небольшой площадке, очищенной от сражающихся — все инстинктивно давали им место.

Лядов кружил вокруг гиганта, как разъяренный шершень. Его топорики сверкали, нанося десятки ударов в минуту — в лицо, в шею, в суставы рук, в пах.

Но Большой почти не уклонялся. Он стоял, слегка присев, а его тело было окутано плотным, землистым свечением Духа. И лезвия топориков оставляли на его коже лишь длинные, но неглубокие порезы.

Кровь сочилась, но это были царапины. Сам же Большой пытался поймать Лядова своими медленными, но чудовищно сильными взмахами топора. Он не попадал, но и Лядов не мог нанести решающий удар. Они завязли в патовой ситуации, и оба были в ярости.

Я разогнался, оттолкнулся ногой от спины замершего в нерешительности бойца «Тихого Яра» и прыгнул. Невысоко, но с ускорением. Секира была занесена для удара по темени Большого. В идеале этот удар должен был его и убить, но, очевидно, лидер вражеских сил не мог быть так небрежен.

Он почувствовал угрозу за долю секунды до удара. И его реакция для таких габаритов была неожиданно быстрой. Не оборачиваясь, он рванул свой огромный топор со свистом вверх, поставив его плашмя над головой, как щит.

Моя секира с оглушительным лязгом, высекая сноп искр, врубилась в полотно топора. Удар отдался болью в запястьях, меня отбросило назад. Я приземлился на ноги, проскользив на мокрой от крови траве.

Лядов отпрыгнул в сторону, его взгляд метнулся ко мне. В нем были и злость, и удивление, и доля расчетливого интереса.

— Ты что, черт, делаешь⁈ — крикнул я, указывая в сторону тыла, где уже слышались новые вопли и хлопки выстрелов духовного пистолета. — Разберись! Его я займу!

Лядов посмотрел на Большого, который, тяжело дыша, разворачивался ко мне, потом резко обернулся в сторону хаоса, творимого женщиной с Пиковым Сердцем.

Он сомневался секунду, не больше. Взвешивал риски. Потом его лицо, покрытое брызгами чужой крови, исказила гримаса ярости и решимости.

— Не сдохни, пацан, — бросил он сквозь зубы и, развернувшись, помчался прочь, растворяясь в толпе сражающихся.

Большой полностью развернулся. Его маленькие глазки, полные теперь чистой, незамутненной ненависти, уставились на меня.

— Щенок, — прохрипел он басом. — Сам на мясо пришел.

Большой не стал церемониться. Он не кружил, не искал слабых мест. Просто сделал широкий шаг вперед, размахнулся своим топором с плеча, будто собирался срубить дуб, и обрушил его на меня. Удар был небыстрым, но невероятно мощным. Воздух захлебнулся и засвистел, рассекаемый лезвием.

Уклоняться? Я не обладал скоростью Лядова. Попытка отпрыгнуть в сторону могла не сработать: траектория удара была слишком широкая — он накрывал почти три метра перед ним с учетом длины рук. Оставалось одно.

Я вскинул секиру двумя руками, перехватив ее за середину древка, ближе к лопасти, создав максимально короткий и жесткий рычаг. Ноги широко, колени согнуты, весь вес и сила Костей Духа упираются в этот блок. Не отвести, не смягчить. Принять и удержать.

Удар обрушился.

Звук был оглушающим. Древко секиры под моими ладонями прогнулось, затрещало, но выдержало. А вот мои руки — нет. Чудовищная сила удара, умноженная на массу топора и всего тела Большого, продавила мой блок.

Пятки проехали по мокрой земле на полшага назад. Лезвие топора, соскользнув с лопасти моей секиры, опустилось на несколько сантиметров ниже и вонзилось мне в левое плечо там, где начиналась ключица. Кожа, мышцы, даже верхний край кости — все разошлось под холодной сталью, несмотря на броню.

Боль, острая и яркая, пронзила все тело до пяток. Я почувствовал, как теплая кровь сразу потекла по груди и спине.

Однако я не упал. Стиснув зубы до хруста, собрал все, что было внутри, и рванул вверх. Мои кости, уплотненные Духом до стадии Костей, не сломались, выдержали давление. Мышцы, налитые яростью и отчаянием, напряглись.

Я отбросил его топор, вырвав его лезвие из своей плоти с влажным звуком. Шагнул назад.

Пиковая стадия Сердца. Это был другой уровень силы и плотности Духа, для меня пока что недостижимый. В лоб, силой против силы, я его не возьму.

Но мне ведь это и не было нужно. От меня требовалось только продержаться. Задержать его здесь, не дать развернуться и пройтись по нашим тылам как таран, пока Лядов разберется с той женщиной.

Кровь текла по руке, но рана уже начинала сжиматься, зудеть и жечь — работала Кровь Духа. Это было ничто. Пустяк. Главное — общая сила. А ее не хватало.

На секунду, пока Большой делал следующий замах, я обратился к искре, направив к ней резерв Духа, воспламенив одним усилием воли. Все-таки не просто так тренировался.

Белое пламя заполнило мое тело с головы до ног. Боль в плече притупилась, сменившись бодрящим жаром. Сила хлынула в мышцы, в кости, в каждую клетку. Десять минут. Мне должно хватить. Хотя бы для того, чтобы не умереть.

Снова бросился на Большого — на этот раз первым. Секира описала резкую горизонтальную дугу, целясь ему в ребра. Он парировал почти лениво. Топор принял удар, отбросив мою секиру с легкостью. И тут же последовала контратака — короткий, тычковый удар массивным обухом прямо в грудь.

Я едва успел подставить лопасть секиры, развернув ее плашмя. Удар, похожий на удар тарана, отбросил меня на два шага назад, пятки врезались в землю.

Даже с учетом белого пламени его чистая физическая мощь была подавляющей. Он был выше меня на две головы, тяжелее раз в три, а его техника Сердца делала эту массу управляемой и смертоносной. Каждое его движение имело такую инерцию, что противостоять им в лоб было самоубийством.

Бой превратился в серию коротких, жестоких обменов ударами. Я атаковал — он парировал и контратаковал. Я уворачивался от его размашистых взмахов, приседая или отскакивая, но не всегда успевал, и тогда приходилось блокировать — каждый раз с ущербом для себя.

Один удар, благо плоской частью моей собственной секиры, пришелся мне по левому бедру. Нога на миг онемела, и я едва удержал равновесие. Другой, вертикальный, принял на древко, и оно снова жалобно заскрипело, а по всей длине пошла тонкая трещина.

Я старался бить не по туловищу, а по рукам, по кистям, держащим топор, по ногам в районе колен и лодыжек, чтобы замедлить его, но его техника усиления плоти сводила большинство таких ударов к глубоким, но некритичным порезам. А нанести более основательный удар я не мог, так как тогда оказался бы открыт для смертельного контрудара.

Моя тактика непрерывного прессинга, которая работала против всех предыдущих противников, здесь не срабатывала. Я не мог его задавить, не мог заставить отступать или потерять инициативу.

Я мог только держаться. Отскакивать, блокировать, отвечать короткими выпадами и снова отскакивать, постоянно находясь на грани гибели. Я был как пес, кусающий медведя за ноги, не давая тому спокойно двинуться с места.

Прошло несколько минут. Белое пламя горело ровно, но я чувствовал приближение крайнего срока. Когда время выйдет, может быть уже не рухну без сил, но ослабну настолько, что не смогу даже одного тычка отразить.

А в руках тем временем уже сейчас нарастала тяжесть. Не мышечная усталость — тело Практика почти не знало ее в привычном смысле. Это была глухая, накапливающаяся нагрузка на кости и сухожилия от постоянных лобовых столкновений с невероятной силой.

Пальцы, сжимающие древко, онемели и плохо слушались. Предплечья горели огнем, будто в них залили раскаленный песок. Я почти перестал чувствовать левую руку — из-за первоначальной раны и постоянных отдач при блоках.

Но я стоял. И Большой все еще был передо мной, а не в толпе наших бойцов, круша все на своем пути. Это было все, что сейчас имело значение.

Я не видел, что творится на поле. Не слышал отдельных криков, только сплошной гул, в котором тонули все остальные звуки. Каждая моя мысль была привязана к движению противника: куда сместить топор, куда перенести вес, как парировать, чтобы не сломало секиру окончательно.

Поэтому, когда позади Большого из хаотичной массы сражающихся метнулась темная фигура и длинный клинок блеснул, вонзаясь Большому куда-то в спину, — для меня это стало полной неожиданностью.

Большой взревел от боли и ярости. Он сделал резкий разворот, пытаясь сбить напавшего с ног размашистым взмахом локтя. Нападающий отпрыгнул, приземлившись на одно колено, и я узнал его.

Червин. Его лицо было залито кровью и по́том, пустой рукав болтался будто штандарт. В руке он держал свой палаш, с плоского клинка которого капала алая кровь.

— Обстановка? — выдохнул я, отступая на шаг.

— Держимся, — отозвался Червин хрипло, не спуская глаз с Большого. — Ты связал его. Лядов связал ту стерву с пистолетом. Перевес снова наш, но уже не такой значительный. — Он резко дернул головой в сторону основного месива. — Я одного на позднем Сердце уложил и подумал, что ты тут в одного не вытянешь, раз Лядов сбежал.

— Не вытянул бы, — честно признал я. — Спасибо.

Большой, прекративший попытки дотянуться до нанесенной раны, с низким рыком рванул на меня, пытаясь раздавить одним ударом, пока Червин был сбоку и, казалось, не был готов.

Я снова пошел на лобовой блок, подставляя секиру, но на этот раз Червин среагировал быстрее. Он метнулся вперед, под самую дугу удара, и его палаш снова блеснул, целясь на этот раз в подколенный сгиб на правой ноге Большого.

Это заставило гиганта споткнуться, его равновесие на миг нарушилось. Запланированный удар топора ушел вбок: я отскочил, и массивное лезвие просвистело в сантиметре от моего плеча, разрезав воздух.

Червин был слабее меня с пламенем и несравнимо слабее Большого по чистой силе. Но он был опытен. Опасно опытен. Мы никогда с ним не спарринговали, я даже не видел, как он сражается. Но, как я и сказал когда-то Игорю Топтыгину, Червина ни в коем случае нельзя было сбрасывать со счетов.

Он не пытался бить в лоб. Он стал моей тенью, моим вторым клинком. Пока я принимал на себя основные, сокрушительные удары, отбивая их секирой и всем телом, Червин метался вокруг Большого.

Он использовал фирменную технику «Червонной Руки», которую я видел раньше у других бойцов, но не в таком совершенстве — накачку крови. Видно было, как перед атакой его тело на секунду обволакивалось багровым, едва заметным туманом Духа, вены на шее вздувались, будто готовы были лопнуть.

В этот момент его скорость и сила резко возрастали. Он наносил один, максимум два невероятно быстрых и резких удара, потом отскакивал. Багровый туман рассеивался, и в следующие несколько секунд Червин выглядел так, будто вот-вот отойдет в мир иной.

Но при этом он был достаточно силен, чтобы оставлять глубокие порезы на теле Большого. Куда глубже и опаснее, чем оставляли топорики Лядова, который специализировался на чистой скорости.

Большого это бесило все сильнее. Он ревел, крутился на месте, пытаясь поймать эту верткую, однорукую мишень, но Червин всегда успевал отскочить за мою спину или в сторону, и навстречу топору вновь шла моя секира.

Мы не говорили. Не было нужды. Червин чувствовал мой ритм, я чувствовал его заходы по изменению дыхания и по тому, как он готовился к очередной накачке.

Он атаковал, когда я блокировал и отвлекал внимание. Я переходил в короткое, яростное наступление на секунду, когда Червину нужно было отдышаться после всплеска силы.

Положение медленно, но менялось. Мы не могли убить Большого быстро — его живучесть и плотность Духа были чудовищны. Но мы его изматывали.

Кровь текла из ран на его руках, ногах, корпусе, даже на голове. Его дыхание стало хриплым, свистящим, как у кузнечных мехов. Удары оставались страшными, но уже не такими неудержимыми, не такими точными. Он начал ошибаться.

Я мысленно прикинул: с начала боя прошло минут пять, может, шесть. Пламя горело стабильно, без всплесков. Значит, у меня в запасе еще минуты четыре минимум.

За это время основная масса наших должна была разобраться с окруженными Воронами и начать давить на пришедших с тыла. Тогда кто-то из наших поздних Сердец — Лисицын, Борщ, кто-то из «Соколов» — смог бы подойти и сменить меня.

Нужно было просто продержаться эти несколько минут. Не дать Большому прорваться. Не дать Червину погибнуть. И не сломаться самому.

Проблема была в том, что я тоже очень и очень устал.

В какой-то момент Большой, истекая кровью из новой раны под мышкой, с бешеным ревом развернулся и нанес горизонтальный удар топором, целясь в поясницу Червина. Удар был размашистым, перекрывая все пути к отступлению.

Я подскочил, встал между ними и выставил секиру вертикально, древком к удару, пытаясь принять лезвие на металлическую втулку под лопастью. Но руки плохо слушались, пальцы онемели, реакция замедлилась. Я ошибся в расчете на сантиметр. Может, на два.

Топор Большого врезался не в сталь, а прямо в древко — туда, где к нему крепилась лопасть секиры. Раздался не звон, а короткий, сухой, как щелчок, треск.

Древко, уже изможденное предыдущими ударами, сломалось пополам. Верхняя часть с лопастью отлетела в сторону, упав в грязь. В руках у меня остался обломок длиной в метр, с неровным, острым сломом.

Импульс удара топора уменьшился, но не исчез. Тяжелое лезвие, потеряв часть скорости, но сохранив всю массу, продолжило движение прямо на меня.

Уклониться было уже невозможно. Я успел только инстинктивно подставить согнутые в локтях предплечья крестом перед лицом и грудью и попытался отпрыгнуть назад, чтобы погасить силу.

Лезвие ударило по скрещенным рукам. Сначала — холод стали, входящей в плоть. Затем — сокрушительное давление, которое вдавило лезвие глубже.

Кости в предплечьях — локтевые, лучевые — затрещали, как старые сучья под прессом. Но они выдержали. Усиленные до средней стадии Костей Духа, они не переломились пополам, но я почувствовал, что топор перерубил их больше чем наполовину.

Мышцы, сухожилия, крупные сосуды — все оказалось рассечено. Топор застрял, не пройдя насквозь, не отрубив мне руки, но сделав свое дело. Из двух глубоких, зияющих ран на обоих предплечьях хлынула темная кровь, смешиваясь с грязью.

Я рухнул на спину, зарычав от боли, которая на секунду перекрыла все другие чувства. Белое пламя на миг вспыхнуло ярче, пытаясь заглушить шок, Кровь Духа начала затягивание ран… Но повреждения были слишком серьезны, чтобы затянуться мгновенно.

Большой, тяжело дыша, встал надо мной. С его лица стекали кровь и пот, смешиваясь в грязные потеки. Он кряхтя поднял топор для следующего удара. На этот раз — добивающего.

Червин бросился вперед. Он встал между мной и опускающимся топором, занося свой палаш для отчаянного, безнадежного парирования. Блокировать удар такого веса и силы одной рукой было невозможно.

Топор ударил по плоской стороне палаша и буквально вбил его Червину прямо в грудь. Раздался глухой хруст — ребра. Червина отбросило назад. Он упал на спину, откатился на полметра и остался лежать, неподвижный.

Казалось, что это — конец, но в этот самый момент на Большого, словно из-под земли, налетел Лядов. Его одежда была изорвана, на щеке зияла свежая кровоточащая царапина, но топорики в его руках сверкали также ярко.

Он вонзил их Большому в спину, преодолевая сопротивление защитной техники, ослабевшей вместе с хозяином, и рванул на себя, оттягивая гиганта прочь от меня и от лежащего Червина. Большой заревел и развернулся, начав новую схватку.

Я лежал, пытаясь совладать с болью и накатывающей тошнотой. Мысли работали с трудом сквозь туман шока, но одно было ясно. Лядов здесь. Значит, с женщиной-убийцей покончено.

Большой был измотан, истекал кровью из десятков ран. Лядов тоже не в идеальном состоянии, но, судя по его виду, он хотя бы не был серьезно ранен.

Значит, стратегически мы победили. Даже если я и Червин выбыли, общая победа за нами. Это главное. Теперь нужно просто дождаться окончания боя, все равно я уже не был ни на что способен.

Я повернул голову, преодолевая боль в шее, пытаясь увидеть, что с Червиным. Он лежал в трех шагах от меня, не шевелясь. Его грудь в районе солнечного сплетения неестественно впала, лицо было бледным, рот приоткрыт. Однако он совершенно точно дышал. Тяжело, неровно, но дышал. Значит, еще не все потеряно.

Но тут я увидел другое движение. Не со стороны основного боя, где Лядов и Большой продолжали кружиться. Справа, из толпы сражающихся, быстро приближался Ратников.

В его правой руке был короткий кортик с прямым клинком. Его лицо, обычно скрытое маской расчетливого спокойствия, было искажено холодной, сосредоточенной ненавистью.

Он смотрел не на меня. Взгляд был прикован к неподвижному телу Червина. Он занес кортик для удара, губы шевельнулись, будто он что-то говорил сам себе, но слов я не разобрал.

Боль осталась где-то позади, как шум в ушах. Тело среагировало само, будто бы даже раньше мыслей.

Я вскочил, как подброшенный пружиной, и бросился наперерез. Ратников это заметил. В последний момент, когда до него оставалось два шага, он развернулся и на его лице отразился триумф.

— Попался, сука! — завопил он, и кортик, вместо того чтобы вонзиться в Червина, метнулся ко мне, в сторону сердца.

Я не пытался уклониться. Не хватило бы скорости, да и равновесие было шатким. Вместо этого я выбросил вперед правую руку, ту, что была чуть менее повреждена, раскрыв ладонь.

Острие вошло в ее центр. Было ощущение холодного давления, затем резкий толчок — клинок проткнул ладонь насквозь и вышел с тыльной стороны. Боли, однако, особо не чувствовалось: агония в наполовину перерубленных предплечьях перекрывала все.

Нашего общего импульса, однако, оказалось достаточно, чтобы я не сумел остановить кортик травмированной рукой, только отвести его в сторону от сердца, так что он вонзился мне глубоко в и так уже травмированное плечо.

Ратников замер на мгновение в шоке, глядя на на торчащий из моего плеча кортик. Потом попытался выдернуть оружие, чтобы нанести новый удар, но кортик уже был намертво зажат.

Не пальцами — пальцы моей правой руки почти не слушались. Его зажали мышцы плеча и ладони, окружающие лезвие. Следующим движением я с силой пихнул противника ногой в грудь, откидывая прочь. Кортик остался в ране.

Я посмотрел ему в глаза. В них был не только гнев, но и стремительно нарастающий страх. Осознание того, что его подлый расчет и даже хитрость с мнимой атакой на Червина не сработали.

Сглотнув комок крови, подступившей к горлу, я рванул руку от себя. Кортик, со скрежетом по кости и чавканьем рвущихся мышц, вырвался из моего плеча, оставшись вонзенным в ладонь.

Рванувшись вперед на шокированного таким Ратникова, я развернул кисть и ударил кортиком ему в лицо, целясь в левый глаз. Он инстинктивно отпрянул, отклонив голову. Лезвие прошло в сантиметре от глаза, но вонзилось ему в левую щеку.

Прошло насквозь, разрезая кожу, мышцы, внутреннюю сторону щеки, вышло с другой стороны, около уха. Ратников захрипел, из его рта и раны брызнула алая пена. Глаза расширились от невероятной, шокирующей боли.

Я не остановился. Продолжил движение вперед, всей массой своего тела толкая его. Он, ослепленный болью, потерял равновесие и рухнул навзничь. Я упал сверху, коленом придавив его к земле.

Из его горла вырвался булькающий, захлебывающийся стон. Я выдернул кортик из его щеки и занес для следующего удара. В шею, прямо над стальной кирасой. Рука поднималась медленно, будто сквозь густой кисель.

И тут меня вдруг накрыло. Как будто гигантская ледяная волна прокатилась изнутри, смывая остатки тепла, ясности и силы. Белое пламя, державшее меня на ногах последние минуты, погасло. Срок истек.

Всепоглощающая, тошнотворная слабость ударила по всем мышцам одновременно. Это было похоже на то, как будто из меня вытащили позвоночник. Мир поплыл перед глазами, краски поблекли. Рука с кортиком задрожала, пальцы расслабились сами собой.

Ратников, почувствовав это внезапное расслабление, воспрял духом. В глазах сквозь боль и панику блеснул шанс. Он изловчился, собрался и ударил меня головой в подбородок.

Звезды брызнули в глазах, челюсть сомкнулась со щелчком, я почувствовал вкус крови на языке. Он попытался вывернуться из-под меня, упираясь локтем в землю, а свободная левая рука потянулась к моему горлу — пальцы нацелились на сонную артерию.

Нет. Не сейчас. Не после всего.

Я собрал последнее, что оставалось. Не силу, не скорость — эти ресурсы были исчерпаны. Просто чистую волю. Пальцы не слушались, но я просто положил левую ладонь поверх рукояти кортика, торчащего из правой, и с силой ударил, ощущая, как трескаются дальше и так уже почти перерубленные кости предплечья.

Ратников успел подставить под удар правую руку — инстинкт самосохранения. Лезвие кортика пронзило теперь уже его ладонь. Кровожадно ухмыльнувшись, я, насколько мог, сжал кулак, обхватывая рукоять, и снова ударил левой рукой по кортику.

Лезвие кортика уже коснулось его горла. Я навалился сверху, прижимая врага к земле всем весом, давя на рукоять грудью.

Рука Ратникова, пронзенная кортиком, обмякла. Его тело дернулось в последней короткой судороге, выдох вырвался пузырями кровавой пены. Широко открытые глаза уставились в небо, больше не способные ничего увидеть.

Шум битвы вокруг тем временем начал меняться. Сплошной гвалт, звон стали, вопли — все это постепенно стихало, разрежалось, как туман на ветру.

На смену пришли отдельные выкрики, стоны раненых, тяжелое, прерывистое дыхание тех, кто еще стоял на ногах, и приглушенные команды. Минуты через три раздался протяжный, полный отчаяния рев — голос Большого. Но не яростный, а хриплый, предсмертный, обрывающийся на середине.

Последовал тяжелый, глухой удар — так падает срубленное дерево. Я не видел, но представил: Лядов, используя свою скорость и те десятки глубоких ран, которые мы с Червиным нанесли, измотал гиганта окончательно, а потом добил.

После этого у Ворон, сражавшихся в окружении, исчезла последняя воля к сопротивлению, еще теплившаяся после победы того же Лядова над женщиной на Пике Сердца. Я видел краем глаза, как кто-то с вороньим крылом на плече бросает оружие и падает на колени, закрыв голову руками.

Сражение рассыпалось на отдельные, вялые стычки, а затем и вовсе затихло, оставив после себя поле, усеянное телами и стонами.

Еще через какое-то время я нашел в себе силы подняться с тела Ратникова и сесть. Дышать было трудно, каждый вдох обжигал ребра. Слабость после пламени, помноженная на дикое истощение от боя и кровопотери, накрыла с головой, как мокрая, тяжелая тряпка, пропитанная ледяной водой.

Руки, просто лежавшие на коленях ладонями вверх, выглядели двумя опухшими, бесформенными кусками мяса, пронизанными тупой, пульсирующей болью. Но сквозь боль я уже чувствовал зуд: Кровь Духа работала — медленно, но верно.

Ко мне подбежал взявшийся непонятно откуда Марк. Его лицо было залито запекшейся и свежей кровью, но под ней я разглядел лишь один глубокий порез на лбу, пересекавший бровь. Его глаза, красные от напряжения и пыли, быстро оценили мое состояние.

— Саш, жив? Говори.

— Еле, — выдавил я, и голос сорвался на хрип. Горло было сухим, как пепел. — В мешочке на поясе. Пилюли. Не могу сам достать. Дай три.

Марк кивнул, быстро, без лишних слов запустил руку в кожаную сумочку, достал нужное, поднес мне. Я открыл рот, и он положил пилюли на язык. Я сглотнул, почти не чувствуя привычного горьковатого вкуса.

Вскоре в животе разлилось знакомое тепло. Оно сняло острое, ватное чувство опустошения, придало телу намек на твердость — достаточную, чтобы не потерять сознание здесь и сейчас.

— Помоги встать, — сказал я, когда тепло разлилось по конечностям.

Он подставил крепкое плечо, перекинул мою руку через него и поднял меня в вертикальное положение. Ноги держали, но мир слегка плыл перед глазами, краски были слишком яркими, а звуки, наоборот, — приглушенными.

— Червин где?

Марк кивнул в сторону, не отпуская меня. Червин лежал там же, где упал, — метрах в пяти. Вокруг него уже хлопотали Роза и еще пара бойцов. Мы подошли, Марк помог мне опуститься на корточки рядом.

Червин дышал. Дыхание было хриплым, прерывистым, с булькающим звуком где-то в груди, но было. Кожаную броню уже сняли, грудь была покрыта огромными, багровыми синяками, левая сторона неестественно вдавлена — явно сломаны ребра. От ключицы до бока зиял глубокий порез от лезвия топора. Посередине, где его притормозило лезвие палаша, вдобавок поперек пореза шла длинная полоса ужасной гематомы.

— Вы ведь все сделаете грамотно? — не столько спрашивая, сколько подтверждая свои мысли, обратился к Розе.

Она просто коротко кивнула. Я смотрел, как они осторожно, будто неся хрустальную вазу, подхватили Червина — один под плечи, другой под ноги — и понесли в сторону дороги. Там уже виднелась суета: организовывали нечто вроде перевязочного пункта, куда приводили и приносили раненых.

Марк остался со мной, все еще придерживая за локоть.

— Руки… — начал он, глядя на мои залитые кровью предплечья.

— Да. Перевяжи чем-нибудь, — коротко сказал я.

Кровь из них еще текла, но уже далеко не так обильно, как можно было бы ожидать от таких жутких травм, и я не особо хотел это показывать. Марк, не задавая лишних вопросов, оторвал от своей и моей рубах две широких полосы ткани и быстрыми, умелыми движениями стал плотно обматывать ими мои предплечья, создавая тугую, неаккуратную, но надежную повязку.

Пока Марк возился, к нам, прихрамывая, подошел Лядов. Он выглядел почти так же плохо, как и я. Одна штанина была разорвана от колена до щиколотки и пропитана кровью. На голове красовалась свежая глубокая царапина, пересекавшая висок.

— Червин жив? — спросил он первым делом хриплым голосом.

— Да, — ответил я. — Дышит. Ребра сломаны, но, кажется, жить будет. Унесли.

— Хорошо. — Лядов вытер рукавом кровь с подбородка. — Спасибо, пацан. Та стерва много дел могла бы в наших рядах наделать.

Он помолчал, обводя взглядом поле, усеянное телами и клубящееся паром от дыхания и крови. Потом его взгляд упал на обломок моей секиры, валявшийся рядом в грязи.

— Оружие потерял. Непорядок для бойца, — сказал он без упрека, констатируя факт. — Вот, — махнул рукой, и один из его «Соколов», стоявший поодаль, подтащил тот самый огромный топор Большого. Лядов взял его одной рукой, пусть и с заметным усилием, но тут скорее дело было в усталости, и воткнул древком вверх в землю передо мной, рядом с ногами. — Бери. Трофей. Он тебе больше подойдет, чем кому-либо здесь.

Я посмотрел на топор. Вблизи он был еще внушительнее.

Выше меня, древко из темного, тяжелого дерева, похожего на мореный дуб, окованное в нескольких местах матовой сталью. Лезвие — не просто широкое и толстое. Оно было массивным, с грубой, но функциональной формой, с характерным матовым, нестальным блеском.

И от всей этой конструкции исходило слабое, но устойчивое глубокое свечение, видимое в спектре духовного зрения. Не отголосок чужой техники, которую использовал Большой. Собственное, внутреннее свечение.

— Он… странный? — произнес я уклончиво, чтобы не выдать, что вижу энергию.

— Да, — кивнул Лядов. — Это не просто кусок железа. Явно выкован из духовной руды. Это по сути то же самое, что и духовные травы, — обычный металл, но пропитанный энергией. В другой ситуации мы бы его Топтыгиным продали, а деньги поделили, но сейчас, думаю, так поступать не стоит. Ты его заслужил.

Я кивнул, принимая подарок. К сожалению, взять топор в руки пока не мог физически, но уже был уверен, что трофей более чем достойный.

— Спасибо, — сказал я искренне, глядя на Лядова.

— Не за что, — Лядов хмыкнул, и в уголках его глаз дрогнуло что-то вроде усталой усмешки. — Владей с гордостью.

Через два дня я поднялся в личные комнаты Червина на верхнем этаже «Косолапого Мишки». Дверь была приоткрыта. Я толкнул ее плечом, так как руками действовать не мог, и вошел, прикрыв за собой ногой.

Ставни на единственном окне были полузакрыты, пропуская узкие полосы пыльного света. Воздух был тяжелым, пахло лекарственными травами, мазями и спиртом.

Червин полулежал на широкой кровати, подпертый сбитыми в груду подушками. Его торс, до пояса обнаженный, был туго забинтован чистыми белыми полосами ткани, поверх которых проступали желтовато-коричневые пятна.

Лицо было еще бледным, землистого оттенка, щеки впали, но глаза, когда он их открыл на скрип двери, смотрели ясно, без лихорадочного блеска или тумана. Он был слаб, дышал неглубоко и осторожно, но жив. И в полном сознании.

Мои собственные руки были зафиксированы лубками, которые намеренно выглядели немного неряшливо. Со стороны это не должно было выглядеть как крайне серьезные переломы обеих рук. Потому что под повязками я чувствовал не боль, а постоянный, навязчивый зуд и легкое, глубокое тепло — Кровь Духа делала свое дело.

Трещины в костях срастались с неестественной для обычного человека и даже для Мага скоростью. Уже сейчас, через два дня, я мог пошевелить пальцами. Через неделю, думаю, смогу снять лубки. Еще через неделю наступит почти полное восстановление силы и подвижности. А значит, сейчас это должно выглядеть куда лучше, чем было на самом деле в этот конкретный момент.

— Саша, — хрипло, но четко произнес Червин, следя за мной взглядом, — садись. Руки… как?

— Срастется, — коротко ответил я, придвинув табурет к кровати носком сапога и опускаясь на него. Спину держал прямо, хотя все тело ныло от усталости и скрытого напряжения. — Ты как, Иван Петрович? Врач что сказал?

— Ребра поломал, четыре штуки. Левое легкое хорошо задело. Вроде как сердце в порядке, но тут уже только время покажет. Врач говорит: месяц не двигаться, даже дышать глубоко нельзя. Но я еще покажу этому щелкоперу! — Он попытался усмехнуться, но лицо исказила гримаса острой боли. Он сдержал стон, лишь губы побелели. — Ладно. Я из новостного поля выпал. Доложи, чем все закончилось.

— Противников всего было около двухсот сорока, — начал я, уже знавший, что с этого все начнется, и подготовившийся. — Сто пятьдесят Ворон и еще примерно девяносто из их союзной банды Алых — тех, что напали из засады. Убито на поле шестьдесят пять. Пленных взяли около девяноста человек. Всех, разумеется, раздели и обобрали, потом перерезали Вены.

Процедура перерезания Вен была для меня в новинку: сам я никогда еще не становился свидетелем ее применения. Но, по сути, ничего невероятного в ней не было.

В одного человека сразу несколько других начинали вливать Дух, и его Вены просто не выдерживали напора, лопаясь по всему телу, начиная с самых тонких мест и заканчивая сердцем.

Так как Духовные Вены не были реальными органами, на жизнь человека перерезание никак не влияло, разве что сама процедура была крайне болезненной. Но после нее шансов на то, что он сможет восстановиться и начать использовать Дух снова, практически не было. Без, буквально, чуда это был билет в один конец.

Среди Магов перерезание Вен считалось чем-то, сравнимым по тяжести с убийством. Собственно, в каком-то смысле оно им и было, только убивали не самого человека, а его Дух, его силу и его будущее как Мага. Поэтому никто не использовал перерезание, иначе как после крупных бандитских разборок. Потому что, если бы бойцы одной банды перерезали Вены бойцу другой банды просто так, без серьезной причины, само это действие могло начать войну.

— Всем? — уточнил Червин. Его голос был ровным, без сожаления.

— Да. Всем, кто выжил и сдался. Кто убегал и кого догнали — тех добивали на месте. Преследовать слишком далеко не стали, впрочем. Большой мертв, женщину, Елену Лихую, главу Алых, Лядов взял в плен. Живую. Говорит, может пригодиться для переговоров с остатками ее банды или для выкупа.

— Знаю я эти его «переговоры», — хмыкнул Червин. — Ладно. Каковы наши потери?

— Общие по всем шести бандам — около восьмидесяти убитых. Больше всех пострадали Ярцы и Веретенники. Они были в центре строя, когда Алые ударили с тыла. Меньше всего пострадали Хвосты и Крюки — чуть больше десяти человек в сумме. Они были на левом фланге, дальше всех от атаки Алых, смогли перестроиться. Наши потери — шестнадцать человек. В основном те, кто не выдержал первого натиска или попал под удар магов. — Я сделал короткую паузу. — Из моего отряда погибли четверо. В том числе Петр.

Произнес это ровным, бесстрастным голосом, хотя внутри все сжалось в тугой комок.

Петр был первым, кого я завербовал. Умный, расчетливый, прирожденный заместитель. Собственно, эту позицию я и хотел ему дать, когда бы он достиг хотя бы пиковых Вен.

Но нет. Он погиб, прикрывая отход группы раненых, когда Алые прорвались к нашим рядам. Его похоронили вчера, вместе с остальными погибшими из Червонной Руки.

— Петр… — Червин закрыл глаза на секунду, его веки дрогнули. — Жаль. Хороший, надежный парень был. Сварливый, но свой. А Ратников?

Я почувствовал, как мышцы на спине и плечах напряглись.

— Он пытался добить тебя, когда ты лежал без сознания после удара. Я его остановил. И убил.

Червин медленно, как будто через силу, кивнул. На его лице не было ни удивления, ни злорадства. Лишь тяжелое, усталое понимание.

— И как на это его люди отреагировали?

— Роман и Клим открыто выступить не решились. Слишком много наших видели, как он бросился на тебя. Но зато почти сразу стали уговаривать бойцов со стороны Ратникова: мол, раз их лидер мертв, надо уходить, пока новая власть не разобралась со всеми старыми приспешниками. Об этом мне доложил Марк, а ему — кто-то из людей Ратникова, решивший переметнуться к нам. Я тут же приказал взять их вместе с самыми горластыми подпевалами. Сидят внизу, в камерах.

Червин медленно кивнул.

— Что насчет бухгалтеров?

Я хмыкнул.

— Попытались выскользнуть из города ночью, на подводе. Пудов, как оказалось, следил за ними и вовремя заметил исчезновение. Их вернули, бумаги и деньги изъяли. Теперь они тоже под замком, в отдельной камере. Без документов-то они никому не нужны, но знания о наших финансах… слишком ценны, чтобы просто отпустить. — Я посмотрел на свои забинтованные руки. Пальцы под тканью не шевелились. — Тянуть дальше нет смысла. Ратников мертв. Его люди либо сломлены, либо под арестом. Активы, что успели найти, под нашим контролем. Власть Стеклянного Глаза рассыпалась. Ее нужно забирать, пока еще есть что брать. Целиком. Но я не знаю, как это сделать правильно. Это не то же самое, что в сражении. Тут другие правила. Так что в числе прочего я пришел за советом.

Червин молчал секунд десять. В комнате было тихо, только потрескивали дрова в камине. Огонь отбрасывал прыгающие тени на стены из темного дерева.

— Политика, — наконец сказал он. В голосе слышалась привычная усталость. — Переговоры, сделки… Это то же сражение, Саша. Просто поле и оружие другие. Я мог бы сказать, как я сам поступил бы. Но методы, которые подходят мне, старому калеке, тебе не подойдут. Ты другой. — Он попытался приподняться, зашипел от боли и сдался. — Ты привык драться определенным образом. Дико, яростно, не давая шансов на контратаку. Не изменяй себе, на каком бы поле ты ни сражался. Если уж вступил в бой за власть здесь, в этом городе — дави. Не останавливайся. Не давай опомниться, перегруппироваться, найти союзников. Бей по слабым местам, которые уже нашел. Показывай силу тем, кто сомневается. И не оглядывайся. Сражайся так, как умеешь.

Его слова легли в голову легко, будто бы это было именно то, что я хотел услышать, просто не мог решиться сказать то же самое сам себе. Это была уже даже не тактика. Это была философия. Мой личный принцип, относящийся не столько к сражениям, сколько к самой жизни.

Ударить первым, захватить инициативу и не отступать ни на полшага, пока противник не сломается.

— Понял, — сказал я. В голове уже почти сложился план: собрать всех, от рядовых до бухгалтеров, четко обозначить новые правила. — Спасибо. — Я поднялся со стула. Тело отозвалось тупой болью в плече и глухой пульсацией в предплечьях. — Я все сделаю.

— Подожди, — Червин остановил, прежде чем я сделал шаг к двери. — Саша… Тебе не показалось, что Ратников в последнее время… слишком торопился? Рейд, покушение на тебя — это еще можно назвать «тактикой», хотя тоже на него не похоже. Слишком уж в лоб. Но то, что он выкинул перед смертью… Бросился добивать меня, а когда ты встал на пути, попытался убить и тебя? Это не похоже на него совершенно. Он был хладнокровной змеей, а не истеричной шавкой.

Я замер. Червин был прав.

— Он видел, что власть уходит, — сказал я неуверенно. — Я набрал отряд, частью из его подчиненных, моя репутация росла после рейда. Он понял, что время работает против него. Решил действовать, пока мог застать врасплох. Отчаяние сделало его неосторожным.

— Возможно, — Червин не стал спорить. — Возможно, это — одна из причин. Но я знал его много лет. Чтобы он потерял голову настолько… Должен быть еще какой-то повод. Сильный. — Он перевел дыхание, глядя куда-то поверх меня. — У него была личная квартира. Не та контора, где он вел дела, а именно жилье. О ней знали единицы. Адрес… — Червин назвал улицу и номер дома в районе зажиточных мещан. — Если ты схватил Романа, Клима и его счетоводов, есть шанс, что до квартиры еще никто не добрался. Ступай туда. Осмотри все. Тщательно. Может, найдешь ответ, почему он так спешил в могилу. И, — он посмотрел на меня прямо, — советую сделать это поскорее. Пока новость о его смерти не разнеслась слишком широко.

Совет Червина я воспринял очень серьезно. Так что пошел не к себе, а прямо к Пудову. Мои руки в лубках не годились для тонкой работы. Нужны были чужие пальцы и человек, который не станет спрашивать лишнего. Гриша подходил.

Благо он был дома — доедал похлебку, хлебая из глиняной миски, которую взял с собой, когда пошел мне открывать.

— Пойдем. Сейчас.

— Куда? — Он натянул свой поношенный кафтан, не дожидаясь ответа и отставив миску в сторону.

— На обыск. Мне нужны твои руки. И глаза, чтобы не пропустить ничего важного.

Он кивнул, вопросов больше не задал.

Нужный дом был трехэтажным, каменным. Штукатурка на фасаде облупилась местами. Окна первого этажа закрыты чугунными решетками. Дверь в подъезд была закрыта, но не заперта.

Мы поднялись по лестнице из темного дерева. Нужная дверь под номером семь оказалась дубовой, с латунной ручкой.

Я приложил ухо к дереву. Тишина. Из соседних квартир — ни звука. Я развернулся к двери боком, уперся здоровым плечом. Плечо тоже болело, но кость была цела. Собрал силу в ногах, в корпусе. Резко толкнул всем весом вперед.

Раздался сухой треск ломающегося дерева вокруг замка. Дверь распахнулась, ударившись о стену в прихожей. Но в ответ все еще тишина.

Вошли. Пахло пылью, старым деревом и слабым запахом дорогого табака. Прихожая узкая. Дальше — гостиная. Высокое окно, завешенное тяжелой темно-зеленой портьерой. Мебель добротная, темного дерева: стол, два кресла, шкаф.

— Ищем все, что может быть полезного или странного, — сказал я Грише. — Деньги, бумаги, записи. Смотри в столах, шкафах, под коврами. Я проверю спальню.

Мы разделились. Мои руки годились только на то, чтобы сдергивать покрывала, скидывать подушки на пол, пинать ногой сундук у стены. И в спальне я нашел под кроватью деревянный ларец с железными углами. Незапертый, к счастью.

Внутри лежали пачки денег. Много. Действительно много. Сверху — стопка облигаций Имперского займа. Я взял одну негнущимися пальцами, поднес к свету из окна.

Печать, водяные знаки… но я не был спецом, так что вряд ли смог бы отличить фальшивку, если она была качественной. А Ратников, насколько я знал, делал качественно.

— Саш! — позвал Пудов из гостиной. — Иди сюда.

Я вернулся. На столе он разложил находки. Толстые папки, исписанные колонками цифр, — бухгалтерские книги. Копии и подлинники. Это было ожидаемо. Но вот рядом Гриша уместил совершенно неожиданную коллекцию вещей. Небольшая картина в золоченой раме, на которой изображен мужчина с жестким лицом в императорской мантии — нынешний император Роман IV. Музыкальная шкатулка из темного дерева, с тем же профилем на крышке. Чайный сервиз из тонкого белого фарфора с синими императорскими гербами по краю. Карманные часы на серебряной цепочке, на крышке — выгравированная корона.

— Увлекался, похоже, имперщиной, — сказал Гриша, вертя шкатулку в руках. — Прямо как чиновник какой.

— Преступник, который молился на императора, — хмыкнул я.

Странно, конечно. Бороться с системой, но боготворить ее символ. Может быть, он втайне, где-то глубоко в душе, хотел занять место императора? Я отбросил эту мысль. Это не было главным.

— Ищи дальше. Это, конечно, необычно, но не тянет на причину открыть на меня охоту.

Он кивнул. Еще раз обошел квартиру, потом, будто что-то вспомнив, начал простукивать стенки шкафов. И действительно, тайник нашелся. Только не в шкафу, а в столе, в дне одного из ящиков.

Гриша не позволил мне просто сломать ящик, сказав, что справится. И действительно — через пару минут раздался тихий щелчок. Тонкая панель в задней стенке ящика отошла в сторону. Внутри, в узком углублении, лежали две маленькие книжечки.

Он вытащил их. Одна — в кожаном переплете, потрепанная, без надписи. Я смотрел из-за плеча Пудова, как он листает книжку. Это был личный дневник, в который, однако, он, похоже, не записывал ничего, касающегося дел. Просто личные мысли, жалобы на боли в спине, заметки о стоимости мяса в его любимой лавке. Ничего особенного.

А вот вторая была уже куда интереснее. Совсем тонкая, в серой бумажной обложке. На ней был отпечатан четкий черный шрифт: «Практики — чума общества». И ниже мельче: «Издание Императорского дома Российской Империи. Для служебного пользования. 978 год».

У меня резко застучало в висках.

— Открой, — сказал я. Голос прозвучал сдавленно.

Гриша раскрыл тонкую книжечку. Листов было десять, не больше. Мы начали молча читать.

«…индивидуумы, обозначаемые как „Практики“, отвергают естественный путь построения Духовных Вен, предпочитая варварское усиление собственной плоти…»

«…несмотря на возможное изначальное отсутствие злого умысла, психофизическая деградация неизбежна…»

«…Практик становится энергетическим паразитом, стремящимся к поглощению ресурсов любой ценой, что неминуемо ведет к причинению страданий окружающим…»

«…статистика, собранная Тайной Канцелярией, доказывает: развитие по пути Практика в ста процентах случаев приводит к массовым смертям на территории проживания индивидуума…»

«…единственным гуманным методом является пресечение на ранней стадии. Обнаруженные Практики подлежат безоговорочной ликвидации во избежание будущих катастроф…»

Они описывали меня. Мой голод к энергии. Мой путь. Но переворачивали все. Говорили, что я несу смерть. Что я не стану сильнее, чтобы защитить своих, а убью их первым. Что я чума, которую нужно выжечь.

Книжечка была короткой. И каждый абзац вбивал одну мысль: Практик равно смерть. Уничтожить.

Я посмотрел на потрепанную обложку с императорским гербом, потом на коллекцию портретов и безделушек, разложенную на столе. Все сложилось.

Ратников. Его странное увлечение императорскими безделушками. Эта книжка, изданная тем самым домом, которому он, судя по всему, поклонялся. Для него это был не пасквиль и не бессмысленная брошюра. Это был приказ. Закон.

Он выследил меня, сопоставил факты. Сила, растущая не по дням. Способность поглощать пилюли, о которых Червин не распространялся, но Ратников, похоже, как-то вызнал, на что Червин изначально давал мне деньги. Выносливость, непохожая на присущую Магам.

Он нашел совпадения с описанием из книжки. И сделал вывод. Я — Практик. Чума. Объект для ликвидации. Не конкурент, не угроза власти, а воплощение зла, которое нужно стереть. Это объясняло все.

Его осторожность и продуманная хитрость сменилась яростью не из-за спешки, а из-за уверенности в том, что меня нужно убить как можно скорее. Он увидел во мне не человека, а монстра. И действовал соответственно.

Гриша дочитал последний абзац и замолчал. Его палец замер на странице. Он медленно перевернул лист. Следующий заголовок гласил: «Признаки Практика».

И он не стал читать, просто резко захлопнул книжечку.

— На, — сказал, протягивая ее мне. Голос был ровным. — Когда руки заживут — прочтешь. Сам.

Смотрел он не на меня, а на стену, в угол комнаты. Он не хотел знать. Не хотел видеть этот список и ставить под угрозу наше сотрудничество и дружбу из-за самого факта своей осведомленности. Оставлял себе пространство для неведения. Эта наигранная слепота была его способом остаться рядом.

Меня это тронуло. Искренне.

— Гриша, — сказал я тихо.

Он вздрогнул.

— Открой. Дочитаем до конца. Вместе.

— Не надо, Саш, — он помотал головой, все еще глядя в угол. — Я и так… Я не…

— Я тебе доверяю, — перебил я. Слова давались тяжело, но они были нужны. — Если бы ты хотел меня сдать, сделал бы это давно. После первой пилюли. После того, как я их глотал пачками. После всего, что произошло за эти полгода. Ты видел все мои странности и молчал. Ты заслуживаешь знать правду. Всю. Открывай.

Гриша замер. Потом медленно повернулся ко мне. В его глазах была борьба: желание остаться в неведении против долга дружбы. Долг победил. Он вздохнул, сжал тонкую книжечку в руке и снова открыл ее на той же странице.

— «Признаки…» — пробормотал он и вдруг начал читать вслух — тихо, почти шепотом: — Первое. Стабильность энергетического поля при отсутствии сформированных Вен. Энергия распределена равномерно по всему телу. Второе. Аномально высокая физическая выносливость и сопротивляемость повреждениям на ранних стадиях. Третье. Потребность в экстремально больших объемах духовных ресурсов для прогрессирования. Без подпитки развитие практически останавливается. Четвертое. Качественные скачки в силе при получении концентрированных источников энергии.

Все сходилось. Один в один. Кто бы ни составлял этот список, он знал, о чем писал.

Пудов перевернул страницу.

— … многие Практики могут не осознавать своей природы, годами считая себя «бесталанными» в Сборе. Задача бдительного служителя порядка — выявить такого индивида заранее и не допустить его до практик, усиливающих контакт с Духом. Предотвращение начала пути — единственная форма спасения. — Я хмыкнул. Спасение. Путем изоляции. Или ликвидация. Удобно. — … существует ряд физиологических маркеров, статистически чаще встречающихся у Практиков: определенные формы дальтонизма, специфический рисунок радужной оболочки… — Дальше шли еще несколько признаков. Настолько специфических, что для их выявления в том же Мильске в принципе не существовало методов. — … большинство признаков не являются абсолютными. Однако Имперской Медицинской Академией достоверно установлен единственный неоспоримый маркер — особая группа крови, условно называемая «Корень». Кровь типа «Корень» универсальна для донорства, но ее носитель может принимать только кровь того же типа.

В книжечке оставалось несколько страниц. Гриша молча перелистнул. Новый заголовок: «Методы нейтрализации и подавления». Он пробежал текст глазами, его лицо стало жестким, как камень. Потом прочел последний абзац вслух, монотонно, без выражения:

— … посему долг каждого верного подданного Империи — бдительность и беспощадность. Состоявшийся Практик не может быть исправлен. Практик потенциальный не должен получить шанса вступить на гибельный путь. Милость здесь — преступление против будущих жертв.

Он закрыл книжечку. Звук захлопывающейся бумаги был отчетливым в тишине.

Он не смотрел на меня, разглядывая серую обложку, будто пытался запомнить каждый сгиб.

— Я эту книжку не видел, — сказал наконец тихо, но четко. — Никогда. Если кто спросит — не знаю, о чем речь. Только если… — он поднял на меня глаза, — только если ты сам не скажешь мне говорить. Иначе мой ответ один: не видел. И на всякий случай скажу: я не верю тому, что они пишут.

Он перевел дух.

— Ее надо сжечь. Сейчас.

Я кивнул. Мысль была верной. Вещественное доказательство, которое могло меня убить. Одна такая книжка в чужих руках — и любой, кто заметит мои странности, получит инструкцию и оправдание.

— Сожги.

Пудов повернулся, отыскал глазами в углу комнаты небольшую печь из темного кирпича. В топке лежало несколько сухих щепок и свернутый в трубочку пожелтевший плакат. Он достал из кармана коробок спичек, чиркнул, поджег бумагу. Когда занялись сухие щепки, положил в печку книжечку, развернув на середине, чтобы сгорело все до конца.

Бумага вспыхнула быстро, ярко. Пламя лизало буквы, превращая «чуму общества» и «безоговорочную ликвидацию» в хрупкий пепел. Мы оба смотрели, как она горит.

Огонь пожирал лист за листом. Через минуту от книжечки осталась горстка серой золы. Пудов взял кочергу с крюком, висевшую рядом, и растер пепел в пыль.

Я кивнул на кожаную тетрадь — дневник Ратникова.

— Это тоже надо будет прочесть. Если там нет ничего обо мне, отдам Червину. Если есть — сожгу. Положи мне в карман, пожалуйста.

Пудов только кивнул, вытирая сажу с пальцев о грубую ткань штанины, встал, взял дневник и запихнул мне в карман куртки.

В голове роились мысли. Много мыслей. Но главная была такой: в книжке говорилось, что Практики могли не знать, кто они. Что они могли рождаться даже в обычных семьях, у «ничего не подозревающих» родителей.

Я думал, что путь Практика был чем-то уникальным для рода Ясеневых и, возможно, для еще нескольких родов, которых истребили так же, как мою семью. Но похоже, хотя я и остался последним из Ясеневых, это вообще не означало, что я был последним Практиком.

Возможно, где-то в одной из тысяч деревень этой планеты сейчас жил парень, который, как и я когда-то, смотрел на тренировки сотника и других деревенских детей и не мог ощутить Дух. Или, может быть, девушка.

Они бились головой о стену, не зная, что их путь — просто другой. Что им нужна не система Вен, а просто книжечка с позициями, по которой они гарантированно дойдут хотя бы до пика Сбора, чтобы иметь возможность постоять за себя и сделать свою жизнь лучше. И которую они никогда не получат.

Меня это дико злило. Я знал эту пустоту, когда все старания уходят в песок. И не менее отвратительно было то, что сейчас я все еще ничего не мог сделать.

Мне помогли госпожа Удача и посланный ею Звездный. Однако сам я ничем не мог помочь всем тем Практикам, что сейчас жили в том же Мильске, считая себя бесталанными. Я ведь не мог ходить и шептать: «Эй, я знаю, в чем твоя проблема. Держи книгу, но если тебя поймают — убьют». Это было бы самоубийством. Да и непонятно было, кому это нужно шептать.

Эх…

— Ладно, — сказал я, отрываясь от этих мыслей. Они ни к чему не вели. — Здесь мы все сделали. Уходим.

Мы собрали найденные деньги и облигации в холщовый мешок, который Пудов нашел в гардеробе. Имперские безделушки оставили на столе — разбираться с ними будут другие. Я вышел, прикрыл сломанную дверь, чтобы она хотя бы выглядела целой снаружи.

Вернулся в «Косолапого Мишку» уже в темноте. Вместе с Гришей мы потратили пару часов на доскональное изучение дневника Ратникова, а также всех его бумаг на предмет присутствия намеков на Практиков. Но похоже, такие вещи он старался держать при себе, так что отдавать все найденное в Червонную Руку было безопасно.

— Квартиру проверили, — сказал я, входя в комнату Червина. — Много наличных, облигаций, ценных бумаг. Часть, думаю, фальшивые. Бухгалтерские книги. И еще коллекция. Картины, шкатулки, посуда. Все с императорскими гербами.

— Значит, искали не зря. Нашли что-нибудь, что указывало бы на причину его странного поведения?

Я не сразу ответил. Гриша узнал про мой секрет — я разрешил ему знать. Червин, по идее, заслуживал этого не меньше, тем более что он был сторонником еще Федора Семеновича на протяжении многих лет.

С другой стороны, если бы он хотел что-то у меня узнать, спросил бы куда раньше. И я бы рассказал. После всего, что он для меня сделал, — рассказал бы.

Было очевидно, что он прекрасно понимал: я скрываю некий большой секрет, который мог в итоге принести беды не только мне, но и ему. Но он никогда ничего у меня спрашивал, что могло бы вывести на тему моего пути.

В отличие от Пудова, Червин не был моим другом. Он был старшим товарищем, авторитетом для меня, в каком-то смысле даже отцовской фигурой. Но именно поэтому я не мог просто раскрыться ему так, как это было с Гришей.

— Нашли, — кивнул я и замолчал.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. И я понял, что он понял.

— Хорошо, — просто кивнул в ответ Червин. — А теперь расскажи, что именно ты намереваешься сделать с активами Стеклянного Глаза. Уверен, у тебя уже появилось несколько идей.

— Появилось, — задумчиво протянул я. — А раз ты сказал, что я должен действовать как привык, напролом, надо ли мне с тобой советоваться по поводу своих планов?

— Ты палку-то не перегибай, пацан, — беззлобно фыркнул Червин. — То, что я позволил тебе принимать решения, не значит, что ты вдруг резко стал главой этой банды. И уж тем более не значит, что ты резко исцелился от всей возможной глупости. Поступай как знаешь, но сначала скажи, что ты придумал, чтобы я хотя бы сказал, адекватно это или нет!

— Ладно-ладно, — поднял я руки. — Это ведь шутка была, чего ты.

— Шутка шуткой, — погрозил мне пальцем он, тут же скривившись от боли в груди, — но субординацию не забывай, «сынок». Так что там у тебя?

— В общем, так, — начал я, подсаживаясь поближе. — Все надо будет сделать быстро…

Лубки с рук сняли накануне. Под ними кожа была бледной, морщинистой, как после долгого купания. Но руки работали уже совершенно нормально. Локтевые кости, прошитые стадией Костей Духа, срослись ровно. Ни боли, ни хруста при резком движении.

Прошло две недели. Городская возня после войны с Воронами не утихла, а вспыхнула с новой силой. Тихий Яр и Веретенники, потерявшие немало людей, сжимались. Их территории уже давно стали яблоком раздора. И наша банда в этой суматохе не стояла в стороне.

Слухи работали. Про Зверя Камня Духа, про бой с Большим. Про то, как я на отборе сломал мужику на средней стадии Сердца обе руки.

Имя Александра Червина теперь значило немало. Ко мне прислушивались. На меня смотрели: одни со страхом, другие с расчетливой надеждой.

Червин вызвал меня в кабинет после полудня. Я как раз вернулся с первой после восстановления рук вылазки к речному складу — пошли с ребятами, чтобы объяснить остаткам Тихого Яра, что спорная территория теперь наша.

Объяснение было коротким. Мой новый топор оказался очень убедительным.

В кабинете пахло табаком, старым деревом и травяной настойкой. Червин сидел за своим столом. От самых тяжелых последствий боя с Большим он уже тоже избавился, но все-таки не был даже близко таким же выносливым и живучим, как я, так что в запавших глазах легко читалась огромная усталость. Он снова командовал, но каждый день давался ему тяжело.

— Садись, — сказал он, отложив в сторону лист с колонками цифр.

Я сел, поставил топор у стены. Червин, кажется, впервые видевший меня с этим монстром после снятия лубков, смерил топор уважительно-оценивающим взглядом.

— Не тяжело? — спросил он.

— Тяжело, — кивнул я. — Но я привыкаю.

— Как руки?

— В порядке. Кости целы. Мышцы восстановились. Никаких проблем.

— Рад слышать, — в углу его рта дрогнуло что-то похожее на улыбку. — С Ярцами тоже все уладил? — Я кивнул. — Ну и не удивительно. — Он помолчал, постукивая костяшками пальцев по столешнице. Звук был глухим, ритмичным. — Ладно. Городская суета — ерунда. С ней справимся. Нам тут посерьезнее проблема пришла. Из Морозовска.

Я насторожился. Морозовск означал только одно — последствия истории с Большим.

— Банда Роканиксы. Знакомо?

— Нет.

— И не должно было. Ратников вел с ними дела. Не просто дела. Фальшивомонетную схему свою, судя по книгам, через них проводил. Или, скорее, они через него проводили. Грубо говоря, он был их агентом здесь, в Мильске. Печатал или сбывал фальшивые облигации. Держал ячейку.

Червин отодвинул от себя листок, будто тот был грязным.

— Мы эту ячейку раздавили. Вместе с Ратниковым и его людьми. Твоя политика — забрать все, что плохо лежит, а несогласных выкинуть с перерезанными венами — дала результат. Мы получили ресурсы, укрепили власть внутри. Но снаружи получили проблему. Сегодня утром пришел гонец от Роканиксов.

Он посмотрел на меня прямо.

— Им нужны деньги, — тяжело вздохнул я.

— Ага. Требуют компенсацию. Пятьсот тысяч рублей. За разрушенный бизнес, за потерю агента. Либо, — Червин четко выдохнул, — мы возобновляем сотрудничество. Берем на себя обязательства Ратникова. Становимся их новой точкой в Мильске.

Пятьсот тысяч. Сумма нереальная. Даже если сложить все наличные из квартиры Ратникова и продать все его безделушки — не наберется и половины. В целом у банды можно было сыскать такие деньги. Но это придется всю Червонную Руку заложить и продать раза по три.

Однако второй вариант был еще хуже. Ввязаться в подделку императорских бумаг? Когда я все еще планировал отправиться в Морозовск на экзамены уже таким недалеким летом? Да и Червину от этого фальшивомонетничества будут одни проблемы.

— Они серьезно? — спросил я. — Грозят из другого города?

— Роканиксы не Сизые Вороны, — вздохнул Червин, откидываясь на спинку кресла. — Это не банда отщепенцев вроде той, что привел Большой. Они — важная сила в Морозовске. И их лидер находится на уровне Первого Круга.

Эти два слова прозвучали будто приговор. Пятьсот тысяч — это была пугающая, почти абстрактная сумма. Но Первый Круг — это конкретная категория силы. То, что отделяло дворянина-мага от простолюдина с Сердцем Духа.

— Первый Круг? — переспросил, чтобы убедиться. — У главы банды? Но Круги — дворянские методики. Секреты родов. Без учителя, без знаний… это тупик. Как бандит мог до этого дойти?

Это шло вразрез со всем, что я знал о системе. Круги были не просто следующей ступенью. Они были качественным скачком, доступным только избранным. Огражденным знаниями, кровными линиями, поддержкой клана.

По сути, именно поэтому Топтыгины и прочие рода позволяли бандам плодиться и размножаться и даже пользовались их услугами. Потому что понимали: при желании, если банды начнут слишком дерзить или выйдут из-под контроля, они смогут мгновенно их усмирить, послав одного-двух магов, перешедший на уровень Кругов, и банды никогда не смогут этому противостоять.

И тут уже было неважно, из какого города была банда. Маленький Мильск, более крупный Морозовск, Вязьма или столичный Смоленск Красный. Без родовых методик, одобренных императорской семьей, достижение уровня Круга было буквально чудом.

Червин медленно кивнул. Его лицо было серьезным, в глазах — усталая ясность.

— Сам по себе — нет, не мог. Но он не сам по себе. В Морозовске другие правила. Там бандами напрямую заправляет дворянский род Полозовых. Банды — их бизнес.

Он откинулся на спинку кресла. Кожаный чехол скрипнул под его весом.

— Лядов выбил это из той женщины, Елены Лихой, когда она была в плену. В Морозовске крупные банды — Роканиксы, Сизые Вороны, ну, до того, как Большой убил прошлого главаря и им пришлось валить, еще пара — они все под Полозовыми. И главами этих банд становятся тоже Полозовы. Тех, кто провинился, но не настолько, чтобы убить, и кто слишком ценен как боец, изгоняют из рода, но дают выбор: уйти навсегда и стать никем, либо взять под контроль одну из банд и служить роду из тени. Они становятся руками для грязной работы. Фальшивки, контрабанда, вымогательство — все, что бросало бы тень на Полозовых, делают банды. А род остается чист.

Он сделал паузу, давая мне осмыслить.

— Конфликт в Сизых Воронах начался именно из-за этого. Большой был помощником прошлого главы. Но ему надоело быть марионеткой. Так что он убил того самого изгнанного Полозова и всех лояльных ему бойцов и захватил власть. После этого он с верными людьми и Алыми, которые тоже переметнулись, был вынужден бежать из города. Иначе его бы достали другие банды.

Информация ложилась в сознании, перекраивая карту. Я думал, что банды и дворянские роды существуют параллельно, иногда сотрудничая, как Топтыгины с нами.

Оказалось, так было не всегда и не везде. В других местах они могли быть просто разными ветвями одной структуры. А в третьем месте, значит, все могло быть еще по-другому.

Я обдумал это. Потом задал два вопроса, которые жгли изнутри.

— Что нам делать с Роканиксами? И… это моя вина? Если бы мы не вычистили людей Ратникова так жестко, не разгромили его сеть… Может, они бы не предъявили претензий?

Червин посмотрел на меня пристально, почти сурово.

— Вины нет. Ни твоей, ни моей. Мы не знали о связях с Полозовыми. Мы действовали по ситуации: устраняли угрозу внутри, консолидировали власть. Сомневаться в решениях, потому что потом могут всплыть неизвестные последствия — путь в никуда. Это парализует. Принимаешь решение на основе того, что знаешь сейчас, и потом стоически сталкиваешься с последствиями. Все.

Он помолчал, и, когда заговорил снова, его тон уже смягчился.

— Что делать? Лидер Роканиксов — Первый Круг, это факт. Но он не приедет сюда. Он ценный актив Полозовых, их тень. Им не будут рисковать, отправляя в чужой город для выбивания долга с местной банды. И всю свою банду он тоже не пошлет. Полторы-две сотни бойцов — это сила, которую нельзя просто так двинуть за триста километров. Это заметно, дорого, это уже война. Им это не нужно. Скорее всего, пришлют уполномоченного. Может, с десятком-другим бойцов для веса. Чтобы передать ультиматум, получить ответ, запугать. Но не более. С этим посланцем и его охраной разберемся. Вопрос в другом. Как мы ответим на сам ультиматум? Пятисот тысяч у нас нет. А становиться новой ячейкой Роканиксов, а значит, Полозовых… — Он покачал головой. — Это рабство. Так что вопрос стоит так: как отказать банде, которая действует по указке дворянского рода, и при этом не быть стертыми в порошок? Вот над этим, Саша, тебе и нужно подумать. Самому. Как придумаешь — обсудим. Я подскажу, что можно будет сделать лучше, остановлю, если пойму, что ты творишь совсем уж дичь. Но меня ты о решении не спрашивай.

— Немного неподходящее время для проверки, Иван Петрович, — хмыкнул я невесело.

— Как раз самое подходящее, — отмахнулся он. — Нет лучшего времени понять, на что способен, чем в момент наибольшего кризиса. Но дело в первую очередь не в этом.

— А в чем?

— В том, что я вряд ли смогу придумать вариант, который нас спасет, Саша. А ты сможешь. Сколько мы знакомы? Около шести месяцев, да? И за это время ты для Червонной Руки сделал больше, чем я за прошлые два года. Притом что изначально был тут никем. Я не умаляю своего вклада в этот итог. Но, даже окажись на твоем месте я сам в твои годы, да с нынешними знаниями, я бы не смог добиться большего. Я понимаю, ты сомневаешься. Это очевидно хотя бы по твоему вопросу о том, виноват ли ты в вызове Роканиксов. И сомневаться нормально. Но сомневаться можно только в том, какое решение принять. Ты не должен сомневаться в том, что решение должно быть принято, и тем более сомневаться в решении, когда его уже принял. Жить так очень сложно, могу сказать тебе на личном опыте. У меня так получалось далеко не всегда. Но я уверен, что у тебя получится. Ты понимаешь меня?

— Не уверен, — вздохнул я с неловкой улыбкой на лице. — Но я не стану спорить с тобой о том, что придумывать, как разбираться с Роканиксами, придется мне. Хотя мне и кажется, что ты просто скинул на меня ответственность, чтобы не думать самому, а всю эту пафосную мишуру придумал, чтобы навешать лапши на уши.

Червин неожиданно зашелся довольным смехом.

— Может быть, и так! Но ты ведь все равно с этим ничего не сделаешь!

— Не сделаю, — кивнул я, тоже улыбаясь.

Я замолчал, прокручивая варианты. Ни один из тех, что предоставлены нам Роканиксами, не подходил. А значит, нужно было найти новый. Это было вполне логично и даже, я бы сказал, очевидно.

Просто убивать или даже избивать посланника Роканиксов было нельзя. Это могло настроить против нас не только эту банду, но и вообще весь Морозовск. Но как минимум нужно было сделать так, чтобы, прибыв, он не смог свободно качать права.

— Нам нужно стать сильнее, — сказал я. — Не только моему отряду, и не с помощью всяких полумер. У нас есть деньги, которые мы забрали у людей Ратникова. Те, что получили трофеями с бойцов Ворон. Те, что ты копил в банде. Мы используем их все.

Червин оценивающе смотрел на меня, кивнул.

— На эликсиры?

— Да. Скупи все, что сможешь достать. Нужно поднять средний уровень по банде. Хотя бы человек тридцать-сорок, самых надежных, вывести на пик Вен. Чтобы у посланника Роканиксов даже мысли не возникло вести себя вызывающе.

— Как скажешь, — Червин даже о собственных резервах спорить не стал. — Закупкой займемся сегодня же. Легально, нелегально — неважно. Главное — качество и количество.

— Да. Хорошо. И… еще одно. Я хочу встретиться с Игорем Топтыгиным. Снова.

Он нахмурился. Мышцы на его скулах напряглись.

— Это опасно, Саша. Игры родов — не наши уличные разборки. Там ставки выше, а правила еще грязнее.

— Я знаю. И не собираюсь впадать в зависимость. Но он предлагал мне союз. Значит, мы ему чем-то интересны. Сейчас, когда на нас давят из Морозовска, он может увидеть в этом свой интерес. Возможность ослабить Полозовых через нас. Или втянуть нас в свою борьбу с братьями. Нужно узнать, что он может предложить. Хотя бы чтобы видеть все варианты.

Червин долго молчал, разглядывая меня. Потом вздохнул, тяжело.

— Ладно. Рискованно, но ладно. Сам ведь сказал, что ты решаешь. Я организую встречу. Что-то еще?

— Нет вроде. Пока только это. Да и в любом случае я еще зайду, так что время добавить что-то будет.

Он кивнул. Деловой разговор был исчерпан. Я встал, взял свой топор.

И тут вспомнил, что вопросом с Ярцами меня оторвали от сборов. Сегодня вечером театр с Аней. И после — ее ночевка у меня. Тимофей уехал в Таранск по делам на пару дней.

Я вернулся в свою квартиру, скинул «рабочую» одежду, умылся ледяной водой из жестяного таза, смывая с лица пыль и ощущение долгого дня. Надел чистую белую рубаху, темные шерстяные брюки, простой, но добротный камзол из темно-серого сукна.

Осмотрел себя в зеркало над умывальником. Шрамы на руках еще были видны, но выглядели так, будто им несколько месяцев, а не пара недель. Волосы отросли, пока я был занят со всеми этими организационными вопросами банды. Схуднул немного из-за отсутствия нормальных тренировок. Но в целом ничего страшного, все было поправимо. Главное — дожить.

Театр оказался небольшим, камерным, хоть и в богатом квартале. Зал был полупустым. Шла какая-то столичная мелодрама про любовь и долг, с витиеватыми диалогами и пафосными жестами.

Я мало что понял в сюжете, больше следил за движениями актеров, оценивая их позы и баланс, как на тренировке. Но Ане, судя по ее сияющим глазам и тому, как она сжимала мою руку, нравилось.

Она смотрела на сцену, зачарованная, а я смотрел на нее. На плавную линию шеи, на волосы, собранные в простую, но изящную прическу, на губы, приоткрытые от волнения.

В этот момент не было банд, Полозовых, Практиков. Была только она, тепло ее ладони и странная, незнакомая легкость где-то под грудью.

После спектакля мы шли по тихим вечерним улицам. Она говорила о пьесе, о героях, их чувствах, а я просто слушал ее голос, мягкий и оживленный. Дошли до моего дома. Я открыл дверь ключом, впустил ее внутрь.

Дверь захлопнулась, отсекая последние звуки города. В прихожей пахло деревом, кожей и одиночеством — моим обычным, суровым бытом. Аня повернулась ко мне, чтобы что-то сказать — вероятно, поблагодарить.

Я не дал ей начать. Всё напряжение дня, вся тяжесть решений и предстоящих угроз выплеснулись одним простым, животным порывом. Я шагнул к ней, прижал к стене в узком пространстве прихожей и нашел ее губы своими.

Жестко, без предисловий. В этом не было театральной нежности. Была только жажда, потребность ощутить что-то настоящее, простое и не принадлежащее тому жестокому миру, из которого я только что вышел.

Аня уснула. Я стоял в дверном проеме, слушал ее ровное, тихое дыхание. Потом осторожно прикрыл дверь и прошел в кухню.

Сон не шел. В голове — обрывки разговора с Червиным, цифры, угроза из Морозовска, строчки из сожженной книжки, которые теперь никак меня не отпускали, что бы я ни делал.

Тело требовало не отдыха, а работы. Знакомой, тяжелой, чтобы выжечь мысли жаром мышц и скрипом костей.

Я скинул рубаху, остался в штанах. Книжечка лежала на столе, раскрытая на пятой главе. «Тело Духа». Последний известный этап. Но глава была неполной — только первые двадцать позиций из сорока.

Начал с первой позы этого уровня. Боль была тупой, глубокой. Я продержал позу десять вдохов, чувствуя, как Дух под кожей отзывается слабым, ровным теплом. Перешел ко второй. Потом к третьей.

Прорыва не ждал. Для того, чтобы он произошел, я должен был как минимум завершить уровень Костей, а там прогресса так до сих пор и не было почти никакого. Я занимался, чтобы не терять форму, чтобы просто запомнить позы главы на будущее. И чтобы не думать.

Выполнив четвертую позу, попытался в который уже раз мысленно выстроить общую схему пятой главы. Здесь принцип, в противовес взрывной закалке уровня Костей, заключался в максимально стабильном и равномерном насыщении всего организма Духом. Чтобы убрать все слабые места, еще остававшиеся после предыдущих уровней, и превратить тело, по сути, в живое оружие.

Каждая поза добавляла новую область для стабилизации: пальцы, колени, легкие, шея, область кишечника и так далее. Проблема была в том, что следующая зона выбиралась, на первый взгляд, совершенно случайно. Но при этом для успешного прогресса было невозможно выбрать какую-то другую зону: все было невероятно тонко взаимосвязано и переплетено.

С учетом того, что я не знал не только последовательности зон из последних двадцати позиций, но и даже самих этих зон, по ощущениям додумать вторую половину пятой главы просто так, наобум, было совершенно нереально.

Но никто не запрещал мне думать об этом и прикидывать разные идеи. Это как минимум углубляло мое понимание Духа и пути Практика, а как максимум могло в какой-то момент приблизить к правильному ответу, пусть даже ненамного.

Пот покрыл спину липкой пленкой. В квартире стояла тишина — только скрипели половицы под босыми ногами и слышалось мое собственное дыхание.

Где-то между седьмой и восьмой позой, когда я замер в положении, напоминающем готовящегося к прыжку зверя, в дверь врезались удары. Не просто стук — в дверь буквально колотили. Часто, громко. Такого не было еще ни разу.

Все лишние мысли вылетели. Тело выпрямилось само, мышцы собрались в жгут. Я подскочил к двери, на ходу втискивая ноги в стоящие там же сапоги.

На пороге, едва дыша, стоял Пудов. Лицо багровое от бега, глаза вытаращены.

— Саш! «Мишка»! — выдохнул он, хватая воздух. — Напали… Лисий Хвост и Обжорный Крюк… вместе… Уже бьются…

Я не стал слушать дальше. Затворил наполовину дверь, вынуждая Гришу отступить обратно в коридор, схватил стоящий за дверью топор Большого. Холодная рукоять плотно легла в ладонь. В карман штанов отправился мешочек с пилюлями.

Из комнаты вышла Аня — сонная, в моем одеяле.

— Саша?..

Я сделал шаг к ней, наклонился, прижал губы ко лбу.

— Сиди здесь. Закройся. Не выходи.

Вылетел на лестницу и бросился вниз, перескакивая через ступеньки.

Ублюдки решили, что могут закончить то, что начали три года назад? Ну уж нет!

Улицы перед рассветом были пустынны. Я бежал, не чувствуя усталости, вкладывая в каждый шаг силу Костей Духа. Дома мелькали темными силуэтами. Я мчался, оставляя позади все, кроме одной мысли: добраться, успеть.

«Косолапый Мишка» показался в конце улицы. Над крышей — столб черного дыма. Языки пламени лизали ставни второго этажа.

Но вокруг была не паника, а работа. Часть наших сбилась в цепь, передавая ведра с водой из колодца и песком. Другие с оружием в руках стояли стеной в узком проходе между трактиром и забором, отбивая атаки, чтобы не пустить противника во двор.

Червин, без кафтана, в расстегнутой рубахе, стоял в дверях, вместе с Марком и еще парой бойцов обороняя вход в сам трактир. Отдавал команды хриплым, но четким голосом. Он был бледен, но на ногах.

Узкое пространство входа работало на нас: нападавшие не могли использовать численность и лезли по трое-четверо. Но давление было сильным, особенно из-за того, что помимо младших бойцов-претендентов в тушении приходилось принимать участие и действующим бойцам. Наши линии прогибались.

Я не сбавил ход. Вместо этого на полном бегу вырвал изнутри искру. Она ответила мгновенно — белое пламя хлынуло по жилам, вскипело в мышцах, прочистило сознание до ледяной ясности. Десять минут. Хватит.

Врезался в боковой отряд нападавших — тех, что давили с фланга на защищающихся у ворот. Топор Большого описал короткую дугу. Его вес и длина, вообще не легкие для меня даже сейчас, на Средних Костях, умноженные силой Пламени, сделали удар неотразимым.

Первый боец не успел поднять клинок — лезвие прошло от плеча до бедра. Второй, стоявший дальше, развернулся и получил тычок в грудь. Кости хрустнули, он отлетел, сбив еще двоих. Теплая кровь брызнула на голую грудь и лицо.

Я сделал два шага вглубь их строя, чтобы перерубить еще одного и посеять панику в тылу. Но меня уже заметили.

— Мальчишка! — резкий, знакомый голос.

От толпы, не сражавшиеся до сих пор, но отдававшие команды и ждавшие удачного шанса, отделились трое. Лисицын, Алексей с молотами наперевес. И третий — коренастый мужик с двуручной дубиной в кольцах. Степан из «Обжорного Крюка». Поздняя стадия Сердца. Тот, кто выиграл для них аптеку на сходке.

Лисицын остановился в десяти шагах, два клинка — длинный и короткий — были уже в руках. Он окинул меня быстрым взглядом, хмыкнул.

— Спасибо, кстати, за Большого, — сказал он почти деловым тоном. — Помог убрать ублюдка. Хотя я, конечно, хотел бы прикончить суку лично, но тут уж ничего не поделаешь. Но… — он вздохнул, пожал плечами, — ничего личного. Просто бизнес.

Алексей, не говоря ни слова, рванул на меня первым, молоты были занесены для удара. Степан двинул следом, замахиваясь дубиной, чтобы зайти сбоку.

Ярость, которую я сдерживал с момента, как покинул квартиру, прорвалась.

Они снова здесь. Снова напали исподтишка. Если бы не Пудов… Я не стал ждать, пока они окружат. Не стал парировать. У меня в запасе десять минут, и против троих — главы банды и двух сильных бойцов — выжидание было смертью.

Проигнорировал Алексея и Степана, сделав шаг навстречу Лисицыну. Весь импульс, всю мощь пламени и Костей Духа вложил в один горизонтальный удар топором. Я даже особо не целился. Рубил пространство между нами, чтобы перехватить его до того, как он сам начнет действовать.

Его тело дрогнуло, и он исчез — сместился вбок, оставив смазанный след. Фирменная техника Лисьего Хвоста. Та же, что у Алексея. Но Лисицын ушел дальше и быстрее — почти на три метра, оказавшись у меня с левого фланга.

Он думал, что мой топор пройдет впустую, а я окажусь открыт. Но я ждал смещения. И уже знал, как с этим бороться.

В момент, когда лезвие должно было пройти точку, где он стоял, я разжал пальцы на древке. Тяжелое оружие по инерции проскользнуло вперед, увеличив дистанцию на полметра.

Еще чуть меньше полуметра я получил, качнув корпус в сторону Лисицына, нарушая равновесие и баланс, но при этом же добавляя замаху дополнительного импульса от движения. И одновременно сделал еще один, максимально широкий шаг вперед, что дало мне еще метр. С учетом того, что он сместился не ровно назад, этого оказалось вполне достаточно.

Лисицын только закончил смещение. Он был в движении, вес на задней ноге. Увидел, что топор все еще летит на него. Времени на второе смещение не было. Только блок.

Он скрестил клинки перед грудью, вкладывая в защиту весь Дух. Длинный клинок принял лезвие топора.

Дребезжащий лязг ударил по ушам. Клинок не сломался. Но сила удара была чудовищной.

Защиту продавило, клинки с силой вогнало в его собственное тело. Он успел в последний миг оттолкнуться ногами, качнувшись назад и в сторону, пытаясь погасить импульс.

Это спасло его от рассечения. Но не от последствий. Удар оказался таким мощным, что Лисицын подлетел в воздух, пронесся почти десяток метров и врезался в стену трактира с внутренней стороны двора.

Инерция от удара все еще крутила меня. Я использовал ее, развернувшись на пятке, чтобы встретить атаку с флангов. Алексей был уже в прыжке, а оба молота занесены для удара сверху. Степан тяжело наступал, с размаху бил окованной дубиной по моим ногам, пытаясь подсечь.

Я не стал останавливаться. Продолжил вращение, вернув на рукоять правую руку, описывая топором вокруг себя разрушительную дугу. Это заставило обоих отпрыгнуть назад.

Но Алексей был быстрее за счет все того же смещения. Отскочив и тут же вернувшись на близкую дистанцию, когда топор уже пронесся мимо, он нанес молотом короткий, хлесткий удар по моему правому плечу. Метился в голову, но я успел слегка отклониться, чтобы не получить смертельного удара.

Тем не менее попадание было мощным. Я услышал глухой, влажный звук — сминание мышц и сухожилий. Боль пронзила плечо.

Кость выдержала, но рука сразу стала тяжелой, непослушной. Пальцы ослабели. Функциональность упала наполовину.

Степан, видя это, рванулся вперед, снова целясь в корпус. Алексей, ободренный успешной атакой, был готов для нового нападения.

Времени не было. Нужно уменьшить количество угроз. Более опасным из оставшихся был Степан, находившийся на поздней стадии и явно мало уступавший даже тому же Лисицыну в бою, раз на сходке сумел победить выставленного Лядовым бойца.

Я проигнорировал боль в плече и сгруппировался. Вместо отступления сделал короткий, резкий выпад ему навстречу. Левой, здоровой рукой направил топор не на него, а на его оружие.

Лезвие врезалось в середину дубины — туда, где стальные кольца не закрывали дерево. Раздался громкий треск. Прочная дубина переломилась пополам. Верхняя часть с набалдашником отлетела в сторону.

Это был огромный плюс оружия Духа. Хотя я, в отличие от Магов, не мог перекачивать Дух в предметы. В моих руках такое оружие имело в лучшем случае половину эффективности, но даже само по себе оно было куда прочнее и разрушительнее любого обычного, ведь в нем уже содержался Дух.

Степан на миг замер в шоке, глядя на обломок в руках. Этой секунды хватило, чтобы резко затормозить уже потерявший часть импульса замах и, подняв топор повыше, махнуть им в другую сторону, обрушив обух мужчине на висок.

Удар вышел не самым мощным, но скорости и веса хватило, чтобы проломить череп без каких-либо усилий. Тело рухнуло на землю, конвульсивно дергаясь.

За то, что полностью сосредоточился на Степане, я получил еще два удара. Один молот Алексея пришелся по ребрам сбоку, второй, слабее, — по уже травмированному плечу, которое я поднял, чтобы защитить голову.

И снова боль, и снова плечо выдержало и не сломалось, хотя рука повисла плетью — удар выбил сустав. Ребра треснули, причем далеко не одно, но тоже не сломались. Прочность, даруемая уровнем Костей Духа, было нельзя недооценивать. Будь Алексей на поздней стадии Сердца, у него бы вышло, но сейчас — нет.

Я приготовился к очередному удару, который пришлось бы наносить одной левой рукой, что с учетом веса топора было бы совершенно неблагодарным занятием. Развернулся к Алексею, уже заводя руку с топором за спину, чтобы замах получился помощнее.

Но он, увидев тело Степана и поняв за секунду, к чему все идет, вдруг замер. Ярость сменилась страхом, после чего он просто отшвырнул молоты в сторону. Они упали на землю, звякнув по камню.

— Сдаюсь! — выкрикнул он, поднимая руки. — Хватит!

Я нахмурился. Убивать безоружного, который сдался, было будто бы не слишком правильно. Но отпускать — тоже. Он пытался убить меня дважды.

Тут же вспомнил идею, крутившуюся в голове уже какое-то время. Что будет, если направить белое пламя в другого человека?

Я шагнул к Алексею. Он попятился, но не стал убегать, видимо решив, что раз он сдался, а я опустил топор, то ему ничего не грозит. Зря.

Поставив топор на землю и прислонив его к боку, я прижал к его груди освободившуюся ладонь левой руки и вытолкнул через нее пламя одним импульсом. Духовным зрением увидел, как сгусток белой энергии проник сквозь кожу и вонзился в пульсирующее скопление Духа в его груди.

Эффект был мгновенным. Белое пламя, встретившись с энергией Сердца, воспламенило ее. Внутри Алексея вспыхнул ослепительный свет.

Он закричал. Даже нет — завизжал, как свинья, которую режет плохой мясник. Его тело затряслось в судорогах. Он рухнул на колени, хватаясь за грудь, где теперь бушевал пожар, питаемый его собственной силой.

Смерив его изучающим взглядом, я развернулся обратно к трактиру. Вмешаться в бой он уже точно не сможет, а у меня еще были дела. Алексей остался позади, корчась на земле с хрипящим воем.

Стиснув зубы и направив к правому плечу столько энергии Крови Духа, сколько был способен, я резко дернул левой рукой правую вертикально вниз. Боль от встающего на место сустава прострелила все тело.

Нормально рука после такого не будет слушаться. Но это точно было лучше, чем орудовать топором только левой — сейчас не время полумер.

Топор снова пошел в работу. Сначала я просто врезался в ближайшую плотную группу. Двое стояли спиной, третий разворачивался. Топор вошел в первого меж лопаток — лезвие прошло легко, почти без усилия, лишь на миг наткнувшись внутри на что-то твердое и хрустнувшее.

Рванул древко на себя, выдергивая, и следующим движением снес второму голову. Третий успел поднять тесак, его глаза расширились в смеси страха и ярости.

Я не стал убирать топор для нового замаха — это отняло бы лишнюю долю секунды. Вместо этого я просто ткнул им вперед, прямо в лицо. Послышался глухой хруст, человек откинулся назад и рухнул на камни с растекающейся по лицу кровью и больше не двигаясь.

Еще после пары убийств я добрался до наших. Тут широко размахивать огромным топором уже было опасно. Один из новичков моего отряда, парень лет двадцати с пиковыми Венами, отбивался от двух нападающих. Он работал ножом и кулаками, отступая, но его теснили к стене.

Шагнув за спину ближайшему к нему противнику, схватил того рукой за шиворот куртки, рванул на себя, нарушая равновесие, и, пока тот падал, врезал ему локтем в грудь. Средние Кости, сравнимые с поздним Сердцем, против поздних Вен? Грудину вмяло, раздался треск, и изо рта бойца Обжорного Крюка вырвался фейерверк кровавых брызг.

Второй враг, увидев меня, резко отпрыгнул. Его взгляд мельком скользнул по моему лицу, потом по топору, и он бросился бежать, расталкивая своих же.

— Держись к стене! — бросил я парню, не оборачиваясь. — Координацию с другими держи! Не лезь в одного против двух.

Он кивнул, отплевываясь кровью, и отступил к ограде, присоединившись к другому нашему бойцу. Я огляделся.

По улице к трактиру сбегались наши. Я увидел Розу, Илью, еще пару человек вдалеке. Вскоре они врубятся в ряды нападающих, которые все еще пытались прорваться к главным дверям трактира.

Сам трактир еще горел. Я заметил провалившуюся крышу в паре мест, но до масштабного пожара дело уже вряд ли бы дошло. Червин явно сделал выводы после прошлого раза и неплохо подготовился.

Сам глава банды все еще держал оборону в дверях. Было заметно, насколько ему тяжко, но клинок продолжал мелькать, отсекая атаки. Рядом с ним стоял Марк, держась настолько уверенно, насколько только возможно с его начальным Сердцем. Они явно могли продержаться еще несколько минут, не меньше.

Да и ряды нападающих начинали редеть. Хвосты и Крюки явно не послали в атаку всех, кого могли, хотя явились и главы, и сильнейшие бойцы. Вот только Степана я убил, Алексея обезвредил, а Лисицын, которого отправил в полет, не показывался. То ли последствия удара оказались еще хуже, чем я изначально предположил, то ли он, почуяв запах жареного, успел свалить.

Кто-то из врагов уже разворачивался и бежал. И не только рядовые бойцы, решившие, что разборки «больших дядь» — это для них слишком.

— Борщ удирает! — крикнули хриплым голосом справа.

Я повернул голову. Лидер Обжорного Крюка отбивался от двоих наших, но при этом пятился, постепенно выходя из зоны сражения. Один из наших бросился ему наперерез, но Борщ коротким, мощным ударом кулака в грудь отшвырнул его. Хрустнули ребра — я услышал этот звук даже с расстояния. Боец упал, скрючившись.

Борщ воспользовался паузой, развернулся и неуклюже, но с неожиданной для его комплекции ловкостью ломанулся по улице прочь. Догнать? Нет. Сейчас важнее было закрепить победу здесь, а не гнаться за одним, пусть и сильным, беглецом. Он никуда не денется из города, тем более ночью.

Я снова двинулся вперед тяжелым, мерным шагом, держа топор наготове. Те нападающие, что еще оставались и видели мое приближение, либо бросали оружие и поднимали руки, либо срывались с места в панике, толкая друг друга.

— Хватит! — раздался хриплый, но громкий голос Червина. — Кто сдается — к стене! Руки за голову! Кто держит железо — того резать!

Последние звуки боя затихли. Где-то застонал раненый. Кто-то глухо выругался, сплевывая кровь. В воздухе стояла густая смесь запахов: гарь от тлеющего дерева, медная вонь крови, кислый пот и пыль, поднятая с земли.

Я подошел к Червину, завершая горение белого пламени и тут же доставая и закидывая в рот пару пилюль. Он стоял, опираясь плечом о косяк двери, дышал тяжело, с присвистом. На его лице и разорванной рубахе были темные брызги крови — по большей части не его, но я заметил довольно глубокий порез на боку. Впрочем, не настолько глубокий, чтобы как-то угрожать здоровью.

— Все? — спросил я.

— Да, — он кивнул, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Вроде как.

Подошла Роза. Она появилась уже под конец, так что почти не сражалась и не устала.

— У нас еще пленник особый остался, вы в курсе?

Лисицын сидел у стены трактира во дворе. Он был жив и вполне дееспособен, но его туловище и ноги были туго обмотаны толстой пеньковой веревкой, а руки прижаты к бокам. Видимо, связали, пока он был не в себе после удара о стену. Над ним стояли двое наших бойцов, нацелив на него ножи.

Когда мы с Червиным подошли, Лисицын попытался пошевелиться, но веревки держали крепко. Он плюнул. Плевок угодил Червину в сапог, чуть ниже голенища.

— Ну что, старый ублюдок, радуешься? — просипел Лисицын, его голос был хриплым от напряжения. — В этот раз тебе повезло.

Червин молча посмотрел на темное пятно на потертой коже сапога, потом медленно поднял взгляд на пленника. Его лицо ничего не выражало.

— Почему сейчас? — спросил я, опуская тяжелый обух топора на землю и опираясь на древко. — И почему только с Крюком? Почему Яр не позвал? Слишком самонадеянно, даже для тебя.

Лисицын скривил губы в подобие улыбки, обнажив окровавленные зубы.

— Иди на хер, выкормыш. Тебе не понять. Ты думаешь, все по учебникам делается?

— А я, может, попробую понять за него, — спокойно, почти буднично сказал Червин. Он перевел взгляд с Лисицына на меня. — Лядов, после того как взял ту женщину, Елену, поделился информацией о Полозовых со всеми, не только со мной. О том, как они в Морозовске бандами рулят. О том, насколько они сильнее наших Топтыгиных. Насколько наглее.

Я кивнул, не сводя глаз с лица Лисицына. Наблюдал за мельчайшими изменениями в его выражении.

— Лисицын не мог знать, что Роканиксы поставили нам ультиматум, — продолжил Червин. — А вот о том, что ты сыграл важнейшую роль в убийстве Большого, который бывшего главу, полозовского протеже, убил, очевидно, знал. И решил, что раз ты такую услугу Полозовым невольно оказал, то те нас обязательно отметят и поддержат — как минимум чтобы прикормить перспективного парня. А потом, когда мы станем сильнее и получим от них крышу, мы обязательно к Лисьему Хвосту за старые долги нагрянем. И он решил бить первым, пока может. Убрать меня, развалить банду. Ты, даже если бы тебя не получилось убить, вряд ли смог бы организовать Полозовых на месть Хвостам. И тем более не смог бы отомстить сам, лично.

Лисицын не сказал ни слова. Он просто смотрел на Червина, и та чистая ненависть, что была в его взгляде секунду назад, медленно сменялась чем-то другим — холодным признанием, острой досадой, злобной горечью. Он молчал, а значит, Червин попал в самую точку.

Червин повернулся ко мне.

— Он мой пленник, но вопрос тебе я задам. Что с ним делать? Твое мнение.

Я взглянул на Лисицына, потом обвел взглядом двор, где наши бойцы собирали пленных, ставили их на колени, связывали.

— Роканиксы могут прийти в любой момент. В Мильске не должно остаться тех, кто сможет ударить в спину, когда мы будем заняты ими. Он — точно сможет. Если оставим в живых, даже с перерезанными Венами, он найдет способ отомстить. Словом, связями, деньгами.

Червин медленно кивнул, сжимая и разжимая рукоять клинка.

— То есть — убить.

— Да. Но не просто убить. Он пришел отнимать. Пусть почувствует, каково это.

Я снова посмотрел на Лисицына.

— Твою руку он отнял. Хочешь вернуть долг сам?

Глава ничего не сказал. Он просто шагнул к одному из наших бойцов, стоявших рядом, и взял у того топор. Подошел к Лисицыну, который попытался отползти, упираясь пятками в землю, но веревки мешали.

— Держите его, — ровным голосом сказал Червин.

Дождавшись, когда я, Роза и Илья прижмем Лисицына к земле, топором рассек веревки на его груди, освобождая руки.

Пленник попытался выкрутиться, но мы держали крепко. Марк схватил его за руку, оттянул в сторону и прижал к земле, упершись коленом в ладонь.

Червин взмахнул топором. Движение было резким, точным, без лишнего театрального замаха. Сталь вошла в руку чуть выше локтя, но застряла, встретив кость.

Уверен, при желании он мог бы отсечь руку одним движением, но явно хотел, чтобы враг мучился подольше. И у него получилось.

Хотя Лисицын изо всех сил пытался не закричать, что у него получилось, его лицо стало густо-красным от напряжения, а по штанам начало быстро растекаться темное пятно. Похоже, не закричать и не обмочиться одновременно было выше его сил.

Червин рванул топор на себя, выдернул его с усилием и ударил снова, почти в то же место. На этот раз рука отделилась, упала на землю, пальцы судорожно сжались на мгновение и замерли. Кровь хлынула почти черным в тусклом свете фонарей потоком, смешиваясь с пылью.

Лисицын издал сдавленный, хриплый стон. Его тело выгнулось дугой, затряслись связки на шее, лицо исказила гримаса боли и ужаса.

Не говоря ни слова, Червин перешел на другую сторону. Топор в его руке влажно блестел. Правую руку вытянули и прижали точно так же. Второй удар топора был точнее, рассчитаннее — пришелся точно в сустав.

Он отступил на шаг, дыша ровно и глубоко, глядя на то, что осталось от Лисицына. Широко открытые, безумные глаза главы Лисьего Хвоста, теперь уже, видимо, бывшего, невидяще смотрели в ночное небо. Дышал он прерывисто, с булькающим хрипом в горле.

Какое-то время Червин не двигался. Может, минуту, может, две. Стоял и смотрел, пока пульсация крови из культей не стала слабее, а алая лужа под телом не перестала расширяться. Пока взгляд Лисицына не начал мутнеть.

Потом он показал на мой топор:

— Можно?

Я кивнул. Мы с Розой и Ильей встали. Пленник уже не пытался сопротивляться.

Третий удар, который Червину пришлось проводить одной рукой, с большим замахом, был очень медленным. Уверен, для Лисицына, наблюдавшего за приближающейся смертью, эти несколько секунд показались вечностью.

Топор вошел в шею у самого основания, заглушил последний хрип, и голова откатилась в сторону. Тело дернулось в последней судороге и затихло.

— Всем пленным, кто сдался, — перерезать Вены, — сказал я, вставая. Червину, пожалуй, сейчас нужно было какое-то время наедине с самим собой. — И отпустить. Кто окажет активное сопротивление — добить.

Марк кивнул и передал приказ остальным. Наши принялись за работу. Подходили к каждому пленному по трое-четверо, в зависимости от уровней, прижимали к земле, клали руки на спины и начинали вливать Дух.

Крики, стоны, сдавленные проклятия и плач снова наполнили двор, звуча жутковато на фоне окружающей зловещей тишины. Очевидно, что все, кто жил по соседству, уже давно были в курсе нападения на «Косолапого мишку», и, разумеется, в курсе была городская стража. Но в разборки между бандами, пока они не касались простых людей, последние почти никогда не лезли, и сейчас вряд ли стоило ожидать какой-то облавы или чего-то похожего.

После процедуры, когда человек бледнел и начинал трястись от шока и внутренней пустоты, ему давали пару минут, чтобы прийти в себя, а потом просто указывали на ворота. Теперь с точки зрения пользователей Духа эти люди были калеками, а бить или унижать юродивых еще больше было как-то грязно, что ли.

Я подошел к забору, где бойцы кинули не пытавшегося оказывать сопротивление Алексея. Он лежал на боку, свернувшись калачом, прижав колени к груди. Дышал поверхностно, рывками, как рыба на берегу.

Его кожа была серой, будто пепельной, а по телу пробегали мелкие, беспорядочные судороги, дергающие пальцы и веки. Внутри тела я видел «доедающие» его Дух остатки белого пламени, но это были именно остатки. Уничтожив Вены и Сердце, сила Звездного успокоилась. Жизни Алексея ничего не угрожало.

Он был в сознании — глаза, мутные от боли, следили за моим приближением. Но в них не было уже ни ненависти, ни вызова, только всепоглощающая агония и опустошение. Такое глубокое, что даже я, стоя над ним, на мгновение ощутил ледяной холодок вдоль позвоночника.

Остановился, глядя на него, оценивая ситуацию.

Добить? Сейчас он был слабее ребенка, и даже когда оклемается, использовать Дух ему не поможет никакое чудо. Белое пламя, в отличие от простого перерезания, не просто разорвало Вены — оно выжгло их полностью.

Его страдание уже было наказанием и, возможно, куда более жестоким, чем быстрая смерть. И, в отличие от Лисицына, у него не было таких связей, чтобы исключительно благодаря каким-то старым знакомствам поднять для мести мне реально серьезные силы. Авторитет Алексея строился на его силе, а теперь, когда сила исчезла, исчез и авторитет.

— Когда сможешь встать, — сказал я, присев перед ним на корточки, — свали куда подальше. И больше не попадайся мне на глаза.

Не став убеждаться, что он меня услышал, я развернулся и пошел обратно, к центру двора, оставив его лежать в грязи и его личном аду.

— Организовать общий сбор! — мой голос прозвучал громко, железно, перекрывая последние стоны и приказы. — Все, кто может ходить, кто не на посту возле пленных или раненых, — здесь, у трактира, через четверть часа!

— Есть! — Марк отозвался сразу.

Я повернулся и направился к двери в трактир, а оттуда к лестнице, ведущей в подвал. Мне нужно было поговорить с Романом и Климом.

В отдельном закутке, вход куда был далеко не у всех, располагалось четыре небольших камеры. В одной из них сидели бухгалтеры Ратникова, с которыми мы до сих пор иногда консультировались по поводу разных непонятных активов Стеклянного Глаза.

В другой камере Роман и Клим сидели на полу, спинами к холодной каменной стене. Их ноги были скованы короткой, но толстой цепью, прикованной к заржавевшему железному кольцу, вбитому в пол.

Оба выглядели измотанными, немытыми — видно, что здесь их не баловали. Роман при моем появлении напрягся, как пружина, его взгляд стал острым и враждебным. Клим лишь тяжело поднял голову, его лицо выражало усталую апатию.

Я остановился перед решеткой.

— Лисий Хвост и Обжорный Крюк только что напали на «Мишку». Полномасштабный штурм, с поджогом. Мы отбили. Лисицын мертв. Борщ сбежал.

Клим медленно кивнул, будто ожидал чего-то подобного. Роман хмыкнул, его губы искривились в усмешке.

— И что? Нам теперь жалеть вас, что ли?

— Нет. Но ситуация в целом изменилась. На нас давят Роканиксы из Морозовска. Пятьсот тысяч или война. Сейчас не до внутренних разборок, не до дележа власти. Червонной Руке нужна сила. И она должна быть сплоченной.

Роман смотрел на меня с той же язвительной усмешкой, но в его глазах запрыгали мелкие острые искорки.

— И ты, такой важный, пришел сюда, в подвал, просить нашей помощи? Молить, чтобы мы встали под твои знамена?

— Я пришел предложить выбор. — Мои слова прозвучали ровно. — Отбросить старые счеты. Перейти под прямое руководство Червина. Работать вместе против Роканиксов. Объединить остатки людей, активы, информацию. Или…

— Или что? — выпалил Роман, наклоняясь вперед насколько позволяли цепи.

— Или вас выгонят из города. Сегодня же. Содержать вас здесь, кормить, сторожить — трата ресурсов. А сейчас на счету каждая копейка.

Клим вздохнул — звук вышел тяжелым, усталым. Он посмотрел на Романа, потом перевел взгляд на меня.

— Я согласен. Под Червина пойду. У меня в Мильске жизнь. Я не хочу отсюда никуда уходить. Да и Ратников, раз помер, мне больше не указ.

Роман резко повернулся в сторону Клима, потом назад, ко мне. Его лицо покраснело.

— Я — нет. Ни за что. Ни за какие коврижки. Под этого однорукого калеку? Ну нет! Дайте мне уйти — и я не вернусь в Мильск, можете быть уверены. Мешать ничем не буду.

Я внимательно изучал его лицо. Злоба, да. Упрямство, да. Но под ними — страх. Страх потерять последнее, страх унижения. Он не блефовал в своем отказе, но этот отказ был истеричным, отчаянным.

— Хорошо, — сказал я, принимая решение. — Тогда тебе перережут Вены и отпустят, как только откроются городские ворота.

Роман замер. Его глаза расширились, усмешка исчезла, сменяясь чистым недоумением, а за ним — леденящим ужасом.

— Чего⁈ Ты… ты же сказал — выгнать! Просто выгнать! Не… не резать!

— Я сказал, что выгоню, — подтвердил я. — И выгоню. Но не сказал, что выгоню целым и невредимым.

Роман вскочил, рванулся вперед, но цепи звякнули и натянулись, удерживая его.

— Ты сволочь! Подлец! Бесчестный ублюдок! Это не по правилам!

— Можно подумать Ратников по правилам действовал, — хмыкнул я После чего открыл дверь камеры, вошел, разомкнул сковывавшие Клима кандалы. — Пойдем. У нас есть кое-что, что нужно сделать прямо сегодня.

На дворе уже собрались почти все, кто мог держать оружие. Я встал рядом с Червиным, окинул взглядом строй.

Народу было мало. В сражении с Лисицыным и Борщом погибло девятеро, в том числе четверо из моего отряда. Еще пятеро были тяжело ранены и не могли сражаться.

Итого осталось около сорока бойцов. Из них половина — мой отряд, еще немного пополнившийся за две недели после войны с Сизыми Воронами и Алыми. Это было даже меньше, чем осенью, когда я только пришел в банду.

Однако общая сила выросла значительно. Начальных Вен не осталось, средних было всего двое. Часть убили в боях, а так как большинство их было из сторонников Ратникова, немало более слабых бойцов просто разбежалось. И Сердец теперь насчитывалось целых девять. Червин, Роза, Марк, Александр (третий боец на Сердце из старой гвардии Червина), Клим, я сам. А также Семен из уже моей «старой гвардии», прорвавшийся несколько дней назад благодаря эликсирам, Илья и Олег — один из совсем недавних пополнений моего отряда. Но при этом и самое ценное пополнение, так как находился на среднем Сердце.

Я вышел на шаг вперед, чтобы меня все видели.

— Лисий Хвост и Обжорный Крюк решили, что смогут одолеть нас. Пока мы не до конца восстановились после битвы с Воронами, после разборок с делами предателя Ратникова, после травмы нашего главы. Они ошиблись. Их главари мертвы или в бегах. Но это не значит, что мы на этом остановимся.

Я посмотрел на лица, ловя взгляды. Видел усталость, но также видел и злость. Это было хорошо. Злость можно использовать.

— Они пришли к нам домой. Подожгли наш трактир. Убили наших товарищей. Значит, сейчас мы идем к ним. Сначала на скотобойню, главную базу Обжорного Крюка. Туда, скорее всего, побежал Борщ. Потом — к «Пивной Сестре», к трактиру Лисьего Хвоста. Мы уничтожим тех, кто решил, что нас можно уже во второй раз безнаказанно прижимать. И покажем всем остальным в Мильске, что случается, когда лезут к Червонной Руке!

Никаких ликующих возгласов, никаких криков не последовало. Только тихий, согласный гул, несколько жестких, одобрительных кивков, сжатые кулаки. Этого было достаточно.

— Пошли.

Скотобойня Обжорного Крюка представляла собой большой, грязный двор, вымощенный неровными, скользкими камнями и окруженный низкими деревянными сараями с покатыми крышами. В воздухе висела стойкая, въедливая вонь: свежая кровь, застарелый навоз и едкий химический запах дезинфекции, которой пытались залить все остальное.

Мы подошли с двух сторон почти бесшумно: я с десятком своих ребят, самых быстрых, с главного входа, Червин с остальными — сзади, через пролом в заборе.

Нас не ждали. На дворе копошилось человек двадцать пять, не больше. Часть — те самые, кто сбежал от «Мишки», — занимались тем, что перематывали раны бинтами или пили воду из общего ведра, стоявшего на колоде. При нашем появлении на их лицах отчетливо проступили паника и отчаяние. Другие, выглядевшие свежими и отдохнувшими, вели себя более уверенно и, увидев наши фигуры, выходящие из темноты, хватались за разбросанное рядом оружие — ножи, топорики, дубины.

Я вошел первым, не крича, не предупреждая. Просто шагнул во двор и ударил топором ближайшего человека, который повернулся ко мне, приготовившись атаковать. Удар пришелся по ключице, лезвие ушло глубоко.

— Никого не выпускать! — крикнул я через плечо, не оглядываясь. — Всех, кто держит оружие, — кончать! Кто сдается — не добивать, но ломать ноги, чтобы не сбежали!

Наши ребята, злые от потерь и еще не остывшие после предыдущего боя, врубились в растерянную толпу. Преимущество было полным — и в индивидуальной силе, и в численности, и в готовности.

Краем глаза я видел, как Семен мощными ударами кулаков раскидывал нападавших. Как Марк орудовал своей дубиной, делая точные, экономичные тычки в горло, под ребра, в пах, укладывая одного за другим.

Мне же нужен был Борщ.

Я увидел его у дальнего сарая, где тускло горела коптилка. Он стоял спиной к дощатой стене, держа в руках тяжелый мясницкий топор на коротком древке. Лезвие было широким и тупым от работы. Возле него — еще трое.

Кивнул Червину, который как раз подходил справа, обходя груду бочек. Мы двинулись к нему вместе, без слов понимая друг друга.

Лицо Борща, и без того багровое, потемнело еще больше, стало почти фиолетовым.

— Суки! — проревел он, и голос сорвался на хрип. — Вы совсем охренели⁈ Лисицына вам мало?

Червин ничего не ответил. Он атаковал первым, сделав быстрый, резкий выпад клинком, целясь в горло. Борщ инстинктивно отбил удар своим топором — металл звонко клацнул, высек искры.

Я в это время обошел слева, намеренно целясь не в Борща, а в одного из его прикрывавших. Тот, увидев мое движение, замахнулся. Я пропустил слишком медленный для меня удар мимо и махнул топором. Хруст, тело обмякло, и я оттолкнул его ударом ноги в другого бойца.

Второго прикрывающего, пытавшегося ударить Червина в бок, пока тот был занят Борщом, уже заколол сам Червин, успевший после первого выпада отскочить и мгновенно сменить угол атаки на короткий удар снизу вверх под ребра.

Третьего, более рослого мужика я добил следующим выпадом, впечатав ему топор, будто таран, в грудь, а затем добив, когда он упал. Остались мы вдвоем с Червиным против Борща, отрезав его от внешних стен, чтобы не сбежал снова.

Борщ дышал тяжело, шумно, водя топором перед собой, как метлой.

— Давайте… давайте поговорим! — выдохнул он. — Деньги, территория! Все можно решить без этого!

Червин снова атаковал, игнорируя слова. Его клинок сверкнул, целясь в шею. Борщ отбил, но я в этот момент шагнул вперед и ударил своим топором по его оружию. Из рук не выбил, но лишил его защиты.

Тут же, используя открывшуюся брешь, Червин нанес короткий удар в корпус. Борщ извернулся всем тучным телом, и лезвие лишь прочертило глубокую, кровавую полосу по его боку, разрезав кожу и жир.

Но затем снова атаковал я. Такой же таранный удар в центр груди. В отличие от мужика, которого таким ударом я наполовину прибил, Борщ лишь отлетел на пару шагов назад. Дыхание у него сбилось, изо рта вырвался сиплый выдох, но на этом все: я, похоже, даже ничего ему не сломал.

Вот только шансов защититься или уйти от следующего удара у Борща уже не осталось. Червин был быстрым и точным. Клинок вошел противнику в бедро, чуть выше колена — глубоко, до кости. Борщ высоко и пронзительно закричал, его нога подкосилась. Он едва удержался, схватившись за рану.

Я ударил снова. На этот раз плашмя, по кисти руки, все еще сжимавшей топор. Его пальцы рефлекторно разжались, оружие упало в грязь с глухим шлепком.

Борщ осел на одно колено, потом на оба, хватаясь за истекающее кровью бедро. Кровь текла густо.

— Сдаюсь! — выдохнул он хрипло. Голос был полон паники и боли. — Хватит! Я… я уйду из города! Сегодня же! Сейчас! Все брошу! Можете забирать банду и все территории!

Я опустил топор, глядя на него, оценивая ситуацию.

Что сейчас, что два года назад он был ведомым. Шел за Лисицыным, выполнял его план. Не он придумал эти нападения, не он был инициатором.

Но он согласился. Он привел своих людей, своих бойцов. Он отдал приказ атаковать. И из-за этого приказа погибли девять наших. Их не вернешь.

Его подчиненные могли просто бояться ослушаться, не иметь выбора. Да, в конце концов, слепое подчинение никто не отменял! И за это сложно судить. Однако у него, как у лидера, выбор был всегда.

Он выбрал войну. Выбрал нападение на наш дом. И за этот выбор нес личную ответственность.

Я взглянул на Червина. Тот стоял немного поодаль с опущенным клинком, смотрел на меня, не на Борща. Он ждал. Ждал моего решения.

С Лисицыным у него были личные счеты. Уверен, даже если бы я сказал, что главу Лисьего Хвоста надо отпустить, Червин бы не согласился. Но теперь решал именно я.

— Нет, — сказал я тихо, но так, чтобы он услышал. — Не уйдешь.

Борщ поднял голову. В его глазах, маленьких и глубоко посаженных, были уже не расчет и не злоба, а чистый, животный ужас.

— Нет… подожди! Я все отдам! Все деньги! Все склады! Контракты! Я…

Я занес топор. Движение было привычным, отработанным.

Крупное лицо исказилось последней гримасой, в которой смешались мольба, проклятие и неверие.

Лезвие промелькнуло быстро. Удар пришелся точно по основанию шеи, чуть выше ключицы. Крик оборвался, превратившись в булькающий хрип. Голова откатилась по грязным, заляпанным кровью камням, тело рухнуло набок, дернулось несколько раз и затихло.

Я обернулся, чтобы оценить обстановку во дворе. Бой уже затихал, превратившись в разрозненные стычки и добивание.

Наши, увидев, что их главари справились с лидером противника, начали действовать еще увереннее, напористее. Те немногие из бойцов Крюка, кто раньше пытался сопротивляться, теперь либо уже лежали в грязи, мертвые или обезвреженные, либо застывали в нерешительности, оглядываясь на нас с Червиным.

— Ваш главарь мертв! — крикнул я, и мой голос гулко пронесся по вонючему двору, перекрывая последние звуки борьбы. — Кто бросает оружие — остается жив! Кто держит — умрет тут же на месте!

Это сработало. Один за другим, под аккомпанемент глухих шлепков падающего в грязь железа и дерева, люди Обжорного Крюка поднимали руки. Некоторые, особенно те, кто был ранен, просто садились или ложились на землю, покорно ожидая своей участи.

Я быстрым взглядом оценил потери. Увидел только одного человека из наших, кто не двигался и уже вряд ли сможет когда-нибудь. Трое просто получили травмы, и им уже оказывали первую помощь. Со стороны Крюка погибших было чуть больше, но тоже не слишком много. Человек пять или шесть. Бой продлился недолго, и большинство дожило до смерти Борща.

Но в любом случае сейчас это уже не имело значения.

— Связать всех, кто сдался, — приказал я, обращаясь к Марку, который стоял неподалеку, вытирая окровавленный клинок. — Затем перерезать Вены. Всем без исключения. И отпустить.

— Понял, — коротко кивнул Марк, его лицо было усталым, но собранным. — Услышали⁈ Приступать!

Процедура прошла быстро, даже уже как-то буднично. Раздавались короткие крики, сдавленные стоны, потом приглушенные рыдания от боли или отчаяния.

Я не стал дожидаться, пока закончат с последним пленным. Подошел к Червину, спокойно вытиравшему клинок о кусок мешковины.

— Следующая точка — «Пивная Сестра». Сейчас, пока Хвосты не опомнились, пока страх свеж и нет нового лидера.

— Согласен, — Червин кивнул. Я посмотрел на наших бойцов, заканчивающих с последними пленными. Вид у многих после уже двух масштабных стычек за ночь был изможденный, но глаза горели. — Командуй.

— Строиться! — рявкнул я. — На выход! Кто ранен тяжело — остается здесь, охраняет территорию!

Мы двинулись по спящим ночным улицам к следующей цели. После применения искры усталость давила на плечи, а в мышцах ныла глухая боль, но сейчас было не до нее. Скорость и неослабевающий напор — вот что решало сейчас, что могло сломить волю противника еще до начала нового боя.

«Пивная Сестра» была двухэтажным трактиром похуже и победнее нашего «Мишки», стоявшим в более грязном и темном районе у старых доков. Не то чтобы Лисий Хвост был беднее, просто Лисицын меньше следил за внешним видом той ширмы, которой прикрывалась, пусть и очень условно, его банда.

Мы подошли к нему без особой скрытности, это было уже не нужно. В нескольких окнах нижнего этажа горел тусклый желтый свет, слышались приглушенные, взволнованные голоса. Видимо, те, кто вернулся с провального нападения, уже успели принести вести, и внутри шло бурное обсуждение.

Я вошел первым, выбив дверь с ноги. Дерево треснуло, дверь распахнулась, ударившись о стену.

В главном зале было больше тридцати человек, но мало кто из них мог составить нам реальную конкуренцию. Сильнейших Лисицын взял с собой, и многие из них так и не вернулись на базу.

Люди сидели за грубыми столами, стояли у закопченной стойки, некоторые — перевязанные, в засохшей крови. Все разговоры смолкли мгновенно, как по команде. Взгляды, полные страха, неверия и ужаса, уставились на нас.

— Лисицын мертв, — сказал я громко и четко, сделав пару шагов от входа, чтобы могли войти Червин и остальные. — Борщ мертв. Обжорный Крюк как банда перестал существовать. Та же участь ждет и Лисий Хвост. Без вариантов. У вас есть один выбор. Кто сложит оружие на пол сейчас — уйдет отсюда, лишившись только Духа. Кто нет — присоединится к своим главарям, лишившись жизни. Считаю до трех.

Тяжелая, давящая тишина повисла на пару секунд. Потом где-то в дальнем углу у кого-то дрогнули руки, и глиняная кружка упала на пол, разбившись с глухим звяканьем.

Один из сидевших за центральным столом, мужчина лет сорока с перебинтованной головой, медленно поднялся, подошел ко мне и просто сел на пол.

— Я… я сдаюсь. Режьте и отпускайте.

Это было как общий сигнал. Оружие начало падать на пол. Никто не взглянул с вызовом, не решился сопротивляться. Без Лисицына у них не было ни воли, ни смысла драться. Остались только животный страх и желание выжить любой ценой.

— Что делать, уже, думаю, все выучили, — произнес я.

Здесь все прошло еще быстрее, несмотря на то, что народу было больше. Через двадцать минут в трактире «Пивная Сестра» остались только члены банды Червонная Рука, да несколько стонущих на полу бывших членов Лисьего Хвоста, перенесших процедуру хуже остальных и теперь медленно, как улитки, выползавших на улицу.

Осмотрев помещение, я отдал следующую команду:

— Теперь делим оставшиеся силы на три группы. Одна — те, кто устал больше всех, — возвращается в «Мишку», помогает раненым. Вторая — остается здесь и зачищает трактир: бумаги, контракты, деньги разумеется. Когда осмотрите и вынесете все, трактир сжечь. Только проследите, чтобы не начался пожар в соседних домах. Третья группа возвращается с теми же задачами на скотобойню Крюков. Ее только не сжигайте, общественно полезное предприятие все-таки. Кто куда — решите сами, смотрите по состоянию. На то, чтобы определиться и договориться, даю пять минут.

Начались тихие обсуждения, причем, насколько я понял, большинство хотело не возвращаться в «Мишку», а, наоборот, продолжать какую-то деятельность. Благо при содействии Марка, Ильи и Розы удалось найти десять человек, кто имел какие-то раны или был до крайности истощен. Их послали обратно в трактир, а оставшихся просто разделили на две примерно равные группы.

Убедившись, что все дальше пойдет по стабильной схеме, повернулся к Червину:

— Я хочу вернуться домой. Мне надо поспать хотя бы пару часов.

— Иди. — Червин хмыкнул, в его голосе сквозь усталость пробивалось что-то вроде понимания. — Ты сегодня заработал свою долю покоя. Я тут присмотрю за всем, пока не вернешься.

Я кивнул, развернулся, прошел мимо своих бойцов, кивнул Семену, Илье, Олегу и вышел на пустынную, холодную улицу, направляясь в сторону своей квартиры.

Дверь скрипнула на не до конца смазанных петлях, когда открыл ее своим ключом. Я вошел, прислушался, затаив дыхание. Полная, густая тишина. Свет из комнаты не пробивался — щель под дверью была темной.

Странно. Я думал, что Аня будет ждать, встревоженная моим долгим отсутствием, или хотя бы услышит шаги и выйдет в прихожую.

Я снял сапоги, тяжелые от грязи и запекшейся крови, оставил их у порога и босиком, стараясь ступать мягко, прошел в комнату. Кровать была пуста, одеяло аккуратно застелено.

Замер на пороге, стараясь не шуметь, анализируя возможные варианты, и тогда уловил звук из кухни. Оттуда доносился тихий шорох босых ног по голому деревянному полу и сдавленное, прерывистое дыхание.

Я подошел к приоткрытой двери и заглянул внутрь, не выдавая своего присутствия.

Аня стояла спиной ко мне. Она была в одной своей легкой ночной сорочке из тонкого полотна, теперь прилипшей к спине и плечам от пота. Ее волосы, обычно аккуратно убранные в скромную косу, теперь были распущены и висели мокрыми темными прядями вдоль шеи.

Она стояла в знакомой до боли позе — первая базовая позиция первой главы. Ноги чуть согнуты в коленях, ступни развернуты под неестественным углом, спина выпрямлена в струну, руки вытянуты вперед параллельно полу, ладони развернуты особым, точным образом, который нельзя угадать. Его можно только знать.

Она медленно, с видимым физическим усилием начала переход ко второй позиции. Мышцы на ее руках и плечах дрожали мелкой, частой дрожью от непривычного напряжения.

Аня старалась повторить движение, которое я делал тысячи раз, но у нее не выходило плавности и точности. Ее тело сопротивлялось, не слушалось, было чужим и неподатливым.

Я почти рефлекторно активировал духовное зрение. Мир наполнился свечениями и потоками. А в глубине ее мышц рождались и тут же гасли крошечные, едва заметные искры чистого Духа. Они были тусклыми, нестабильными, но были.

Свечение кардинально отличалось от ровного, направленного потока Духа, который я видел у Магов. Это было похоже на то, что я чувствовал и видел в себе самом в самом начале. При первом, робком, неконтролируемом пробуждении собственной внутренней силы.

Сомнений не было. Она была Практиком. Точь-в-точь как я. Как писалось в той проклятой, сожженной книжонке, найденной у Ратникова. Не просто неспособной к магии обывательницей, а носителем иного пути.

Отступил на шаг, и под ногой предательски скрипнула старая половица.

Аня вздрогнула всем телом, резко обернулась, потеряв баланс и едва не упав. Ее лицо было раскрасневшимся от усилия, глаза широко раскрыты от внезапного испуга. Она увидела меня, застывшего в дверях, и замерла, словно пойманная на месте преступления, с выражением вины и вызова одновременно.

— Саша… — прошептала она, и ее голос сорвался. — Я не…

Я вошел в комнату, позволив двери открыться полностью.

— Ты подсмотрела, — сказал я. Не упрек, не обвинение, просто констатация факта. — В книжечку.

Она кивнула, смущенно опустив взгляд на свои босые ноги.

— Прости. Я… я не хотела. Просто тебя не было очень долго, я не знала, куда себя деть. Увидела эту книжку, и мне стало интересно.

— И давно ты так?

— Я не уверена… который час?

— Около девяти.

— Значит, где-то часа… четыре? — она, похоже, сама удивилась. — Ничего себе…

— И ты действительно просто продолжала практиковаться все четыре часа? Почему? — спросил, делая шаг ближе. Опять же без осуждения. Мне самому очень хотелось узнать ответ. — Это ведь очень сложно и больно, ты должна была уже понять.

Она подняла на меня глаза, и теперь в них не было страха. Только упрямство, твердое и ясное, которое я раньше в ней не замечал.

— Потому что это кажется правильным. Когда я пробую повторить эти позы, чувствую напряжение во всем теле, это кажется… единственным верным способом стоять, дышать, двигаться. Как будто все остальные позы, все другие движения — они неправильные, ненастоящие. А эти — настоящие. К тому же ты этим занимаешься, и я… тоже хочу.

Ее простые и искренние слова тут же нашли отклик внутри меня, пробудивший воспоминания о том, как я сам начал практиковаться на огороде тети Кати после работы. То самое ощущение, когда впервые сумел удержать позу, когда почувствовал внутри первый, робкий отклик Духа, когда замкнул цикл в первый раз. Не гордость, не триумф, а глубокая, спокойная уверенность в правильности выбранного пути.

И сейчас, глядя на нее, я ощутил нечто большее, чем просто радость от того, что она хочет быть ближе ко мне. Это была радость от осознания, что я не один. Что на самом деле есть еще кто-то в этом мире, кто может… кто должен идти той же трудной дорогой.

Я подошел к ней вплотную, взял за напряженные плечи. Кожа под моими ладонями была влажной и очень горячей.

— Ты права, — сказал я, и мой голос прозвучал тише, но твердо, — это правильно. Для тебя — это единственный правильный путь. Я это вижу.

Она смотрела на меня, не до конца понимая глубину моих слов.

— Я покажу тебе все, — пообещал я. — Объясню все принципы, все ловушки и боли, которые сам прошел. Но… только не прямо сейчас.

Усталость ненадолго отступила из-за радостного осознания сущности Ани. Но тело все-таки требовало немедленного покоя. Мышцы ныли глубокой, тупой болью, в висках стучало, веки слипались.

— Сейчас я должен лечь и поспать хотя бы несколько часов. И ты тоже должна отдохнуть. Сил на практику нужно много.

Она снова кивнула — послушно, без возражений.

Мы вышли из кухни, прошли в спальню. Я сбросил с себя остатки грязной, пропахшей дымом и кровью одежды и рухнул на прохладные простыни. Наверное, было бы правильно хотя бы намочить полотенце и обтереться им, но, стоило представить, как это делаю, сразу наваливалась еще большая усталость.

Аня легла рядом, осторожно прижалась ко мне, положив голову мне на грудь. Я обнял ее одной рукой, чувствуя, как ее дыхание постепенно выравнивается, становится глубже и спокойнее.

Потом темнота и тишина накрыли меня с головой, и я провалился в глубокий сон без сновидений.

Дверь в банный комплекс была тяжелой, массивной — из темного плотного дерева с коваными железными накладками в виде сплетающихся дубовых ветвей. Я толкнул ее, и меня встретил густой поток теплого, влажного воздуха, пахнувшего дубовым веником, целебными травами и чем-то дорогим, сладковатым — возможно, редкими эфирными маслами.

Внутри стояла тишина, приглушенная мягкими коврами и высокими сводчатыми потолками. Стены и пол были выложены светлым, почти белым мрамором с прожилками, в глубоких нишах горели матовые лампы, дававшие ровный, не режущий глаза свет. Ничего общего с дымной, пропахшей потом и плесенью городской помывкой.

У низкой стойки из темного дерева в небольшом предбаннике сидел пожилой поджарый слуга в простой, но безупречно чистой одежде из серого льна.

— К Игорю Топтыгину, — сказал я. Голос прозвучал гулко в этой тишине.

Слуга молча, без лишних вопросов кивнул, встал и жестом пригласил следовать за собой. Он провел меня по короткому коридору в мужскую раздевалку — просторное, прохладное помещение с широкими деревянными лавками и рядом закрытых шкафчиков из полированного темного дерева с медными номерками.

— Ваши вещи оставьте здесь, — его голос был тихим и безличным. — Полотенце, прошу.

Он протянул мне сложенный в идеальный квадрат отрез плотной, но мягкой, ворсистой ткани. — Господин Игорь ждет в основном зале. Вам показать?

— Найду, — ответил я, принимая полотенце.

Слуга молча поклонился и вышел.

Я расстегнул куртку, снял сапоги, остальную одежду, сложил все в предоставленный шкафчик, замкнул его маленьким медным ключом на кожаном шнурке, который мне оставили. Обмотал полотенце вокруг бедер, закрепил его и босиком прошел дальше, вглубь комплекса, следуя звуку воды и легкому шуму пара.

Пар висел в основном зале легкой, переливающейся дымкой, смягчая контуры. В центре зала, под самым куполом, располагался огромный овальный бассейн, из которого поднимался струящийся пар. Вода была почти прозрачной, с легким бирюзовым оттенком, а на дне просматривалась темная мозаика.

В бассейне, прислонившись спиной к мраморному борту, полулежал Игорь. Вода доходила ему до середины груди. Кроме него и двух слуг, стоявших в почтительно застывших позах у дальних колонн, в зале больше никого не было. Пространство дышало пустотой и дорогой уединенностью.

Я спустился по гладким мраморным ступенькам в воду. Она оказалась горячей, но не обжигающей, сразу снимая напряжение с мышц. Я пересек бассейн, чувствуя, как плотная вода сопротивляется движению, и остановился в паре метров от Игоря, опустившись, как и он, на изогнутую «лавку», в которую переходили борта.

Вблизи, без одежды, Игорь выглядел очень даже внушительно. Широкие, покатые плечи, мощные, рельефные руки и грудь, покрытые не густым, но явно боевым узором шрамов — несколько тонких, аккуратных белых линий от клинков, пара более грубых, звездообразных вмятин от чего-то тупого и тяжелого.

Никаких следов разгульной жизни, дряблости или излишков жира — только тренированное, дисциплинированное, готовое к работе тело. С учетом того, что он кучу времени проводил в трактирах и борделях, играя роль повесы и лентяя, такая физическая форма была тем более удивительной.

Сейчас, впрочем, он явно был абсолютно трезвым.

— Чай? — спросил Игорь.

Его голос, слегка гулко отдаваясь под каменными сводами, звучал ровно и спокойно.

— Да, спасибо, — ответил я.

Он почти незаметно кивнул одному из слуг. Тот бесшумно подошел к краю бассейна, держа в руках небольшой деревянный поднос с двумя фарфоровыми чашками без ручек и маленьким круглым глиняным чайником. Налил из чайника темно-янтарную, почти коричневую жидкость в обе чашки и наклонился к нам.

Я взял ближайшую чашку, прислонился спиной к прохладному борту.

— Итак, — начал Игорь, слегка помешивая чай, — разрешаю перейти на «ты». В приватных встречах титулы не нужны.

Я кивнул.

— Ты просил встречи. Надеюсь, для того, чтобы наконец-таки принять мое прошлое предложение? О спонсировании твоего восхождения на трон Червина?

В его ровном голосе звучала легкая, но без труда уловимая насмешка.

Я сделал небольшой, осторожный глоток. Чай был крепким, горьковатым, с явным дымным послевкусием — дорогим и незнакомым.

— Тебе, как человеку с доступом к информации, должно быть в деталях известно, что произошло в городе за последние сорок восемь часов, — ответил я, поставив чашку на край бассейна. — Смерть Лисицына и Борща, захват их активов, укрепление власти в Червонной Руке. Поэтому твой вопрос я вынужден счесть риторическим или шуткой. В какой-либо внешней поддержке для того, чтобы стать фактическим лидером, я уже не нуждаюсь. Это и так состоявшийся факт.

Игорь усмехнулся — коротко и беззвучно, лишь уголки его губ дрогнули.

— Правда. Извини, старый грех — люблю провоцировать, смотреть на реакцию. Так интереснее. Тогда задам другой, более прямой вопрос: а планируешь ли ты формально стать главой? Сместить Червина, раз уж реальная сила и влияние теперь сосредоточены у тебя? Закончить начатое.

Я посмотрел на него, давая себе секунду на оценку. Он снова проверял, но теперь уже на амбиции.

— Нет, — ответил четко. — Никогда к этому не стремился и не стремлюсь. Червонная Рука — банда Червина. Он ее создал, выстроил, он — ее дух и закон. Я не собираюсь ее у него забирать. Моя роль в ней… иная.

Игорь тоже пару секунд внимательно изучал мое лицо, как бы ища в нем малейшие признаки лжи, игры или скрытых намерений. Не нашел. Он отпил из своей чашки, тоже поставил ее.

— Тогда я переспрашиваю в третий раз и, надеюсь, в последний. В чем истинная цель нашей сегодняшней встречи? Чего ты хочешь?

— Мне не нравится схема «поддержка в обмен на будущую неопределенную услугу», которую ты мне предложил в прошлый раз. Она создает долг, привязку. Тогда я отказался от такого предложения. И не буду менять свою позицию сейчас.

Игорь слегка приподнял бровь, но промолчал, давая мне продолжить. Его лицо было спокойным, внимательным.

— Поэтому я хочу предложить иное. Мои услуги — здесь и сейчас, под конкретную задачу. А ты заплатишь за них справедливую цену потом, когда работа будет выполнена и когда я эту цену назову. Не долг, не обязательство, а прямая оплата по факту. Ты — мне, я — тебе. Ну, наоборот, в данном случае.

Игорь не шевелился, лишь внимательно, почти пристально смотрел на меня сквозь легкую дымку пара, явно ожидая продолжения. Его руки лежали на бортике бассейна, пальцы слегка постукивали по мрамору.

Я сделал небольшой вдох, чувствуя, как горячий влажный воздух дразнит нос. Теперь нужно было дать ему достаточный кусок правды, чтобы он понял мою мотивацию, но не раскрывать все карты.

— Моя личная цель — попасть на отбор в Имперскую академию магии и военных наук в Вязьме. Для этого мне нужно к июлю быть в Морозовске и иметь на руках официальный, легальный статус, дающий право на участие во вступительных испытаниях. Я говорю это не для того, чтобы просить у тебя помощи в получении пропуска или статуса. Это сделаю сам. Я говорю это для того, чтобы ты понял: у меня жесткие временные рамки. Я буду в Мильске и доступен для действий ограниченный срок. Может, месяц, может, чуть больше. Потом уеду и вернусь очень нескоро. И если у тебя есть дело, которое нужно решить именно сейчас, в эти несколько недель, я бы хотел знать, чем могу быть полезен. Что могу сделать для тебя за тот промежуток, пока я еще здесь, в городе, и пока у меня есть силы и возможность действовать?

Игорь слушал, его взгляд стал более собранным. Когда я закончил, в его глазах что-то быстро мелькнуло — моментальная переоценка, просчет новых вариантов. И вдруг он начал смеяться.

Сначала тихо, сдержанно — лишь плечи слегка вздрагивали. Потом громче. Смех был не издевательским, не притворным, а каким-то искренне удивленным, даже восхищенным, гулким и резонирующим в каменном зале.

Он смеялся, запрокинув голову назад, хлопая одной ладонью по поверхности воды, создавая мелкие брызги. Смеялся долго, может, полминуты, и это время тянулось в тишине, нарушаемой только этим смехом и легким шипением пара.

Я не двигался, не менял выражения лица. Не понимал, в чем конкретно заключалась шутка, но сдерживал любое проявление недоумения, раздражения или нетерпения. Просто ждал, сохраняя нейтральную позу, следил за его руками, за торсом — на всякий случай.

Наконец Игорь успокоился, вытер ладонью слезу, выступившую в уголке глаза, и вздохнул, все еще широко улыбаясь.

— Черт возьми, — выдохнул он, и голос еще слегка дрожал от остатков смеха. — Знаешь, чему ты очень быстро, пугающе быстро научился за… сколько? Четыре месяца с нашего знакомства? Ты научился знать себе цену. Не ту, которую тебе навязывают другие, а которую ты сам определяешь. Это редкий и очень, очень дорогой навык. Большинство либо завышают ее из гордыни и остаются ни с чем, либо продаются за гроши из страха и нужды. А ты… ты предлагаешь ровно столько, сколько сможешь дать. И не делаешь из этого представления. Блестяще. Просто блестяще.

Я ничего не ответил на его слова. Внутри, за маской спокойствия, мысль мелькнула короткой, холодной вспышкой: цена этому навыку — жизни Севы, Петра, других ребят, которых я потерял за эти четыре месяца.

Плата за знание своей истинной цены была слишком высокой, оплаченной кровью, а не деньгами. Но я не сказал этого вслух. Это было не для его ушей.

Игорь перестал улыбаться. Он отпил из чашки последний глоток, поставил ее обратно на поднос, услужливо поднесенный слугой, с легким стуком фарфора о дерево и откинулся на мраморный бортик, запрокинув голову, глядя на плотный пар, медленно поднимавшийся к темным сводам потолка.

— У меня есть дело, — сказал он наконец. Голос прозвучал ровно, без следов недавнего смеха. — Как раз к началу лета. Идеально вписывается в твой график.

Он повернул голову, и его взгляд снова стал острым, деловым.

— Ты, наверное, в курсе, что Топтыгины выросли не из дворянских покоев, а из бюро сопровождения? По сути — из наемников, охраны. У нас поэтому и традиции остались… специфические. Каждый год в мае глава рода — мой отец — дает своим взрослым сыновьям одно задание. Его нужно выполнить к последнему числу месяца, к тридцать первому мая. Кто справится лучше всех по итогам — получает его благосклонность, щедрые награды из семейной казны, доступ к ресурсам. И одну особую привилегию. Право объявить одному из проигравших братьев «год тишины».

Я молчал, слушая, стараясь уловить все нюансы в его тоне и формулировках.

— Тот, на кого пал «год тишины», теряет право голоса в семейных советах на все двенадцать месяцев. Не может пользоваться общим кошельком и людьми рода — только своими личными сбережениями и верными слугами. И главное: у него отбирают «Знак Медведя».

Игорь выждал короткую паузу, давая мне осознать вес этих слов. Он внимательно следил за моей реакцией.

— Это такой жетон металлический, с гербом. Если предъявишь его городской страже или даже местным чиновникам — все твои текущие обвинения, кроме самого отъявленного ужаса, снимаются безоговорочно. Один раз, но «Знак» надо отдать. А потом информация доходит до отца, и он решает, заслужил ли владелец новый знак. Лишиться его… это не просто потерять козырь. Это потерять лицо, статус, доверие.

Он провел рукой по поверхности воды, разгоняя легкую рябь.

— Восемь лет подряд, с моего совершеннолетия, я не выигрывал ни одного такого состязания. Не потому, что был слаб или глуп. Просто не хотел лишнего внимания, лишних вопросов, преждевременных столкновений. Держался в тени. Но сейчас ситуация в семье меняется. Отец стареет, здоровье сдает. Пора показывать зубы, заявлять о себе. В этом году я хочу не просто участвовать. Я хочу выиграть.

Я коротко кивнул, показывая, что слежу за мыслью и понимаю ставки.

— Задание простое на словах. Нужно добыть для отца духовную траву. Не абы какую. Чем она ценнее, чем чище и больше в ней концентрированной энергии — тем выше шансы на победу. Поэтому я и поехал в тот рейд на Зверя Камня Духа — надеялся, что в таких местах могут расти редкие экземпляры. Не нашел. Однако у меня есть информация из проверенного источника. Есть одно конкретное место у границы территорий Зверей, где, по слухам, уже много лет растет трава исключительной силы. Такая, что рядом с ней все, что ты видел и даже мог бы представить, — просто сорная зелень.

Он замолчал, изучая мое лицо, словно пытаясь предугадать ответ. Продолжил спустя почти полминуты:

— Проблема в том, что, если я пошлю кого-то из своих прямых подчиненных, людей из моего дома, или не дай бог решусь поехать сам, мои братья — а они не дураки — сразу заподозрят неладное. Начнут следить, подошлют своих шпионов или даже перехватчиков. А людей со стороны, которым я мог бы доверить такое деликатное дело без риска утечки, у меня не так много.

Он оттолкнулся от борта и наклонился в мою сторону. Голос его понизился, стал чуть более напряженным в тихом плеске воды.

— Ты вне этой нашей игры, вне рода. Ты — сила со стороны. Независимая, не связанная с нашими внутренними дрязгами. Если сможешь добыть эту траву, действуя без шума, самостоятельно, и принести ее мне до последнего числа мая, если она вообще существует, это гарантирует мне победу. С большим отрывом. И тогда, как и сказал, я буду твоим должником. Ты назовешь цену после того, как выиграю. Сейчас, выслушав тебя, я уверен, что не станешь лукавить и просить больше, чем заслуживаешь. И я заплачу. Без вопросов.

Я подумал несколько секунд, молча, взвешивая все аспекты. Задача была конкретной и ясной: добыть редкий ресурс в дикой местности. Сроки — жесткие, но выполнимые. Сегодня было двадцать пятое апреля. До конца мая чуть больше месяца.

Риски — высокие: неизведанная территория у границ земель Зверей. Но потенциальная выгода перевешивала: расчет с влиятельным союзником, чья победа во внутриклановой борьбе укрепит его позиции, а значит и плату, которую с него можно будет потребовать. Шанс получить серьезного партнера, не связанного обязательствами, а купленного за конкретную услугу.

— Хорошо, — сказал, встретившись с ним взглядом, — я попробую. Цену назову, когда трава будет у меня в руках.

Игорь согласно кивнул, его лицо окончательно сменило расслабленность на сосредоточенную, деловую серьезность.

— Договорились.

На этом деловые разговоры закончились. Мы еще пару часов провели в бане. Попарились в парилке, где раскаленный воздух обжигал легкие и заставлял пот ручьями стекать по коже. Потом окунулись в небольшой ледяной бассейн-погружалку, отчего тело приятно сжималось от контраста.

Говорили об отвлеченных вещах: о сравнительных достоинствах секиры и алебарды в бою, о породах лошадей, о том, как новые фабрики меняют облик районов.

И в этом разговоре я ясно осознал разрыв между нами в фундаментальном образовании. Игорь с детства изучал историю клановых войн, тактику полевых сражений, естественные науки. Не раз и не два я банально не понимал что-то из того, что он говорил.

Но также с холодным удовлетворением я отмечал, что за последние полгода упорного чтения в библиотеке и самостоятельных занятий многое наверстал. Многое было еще непонятно, но также многое — термины, имена, географические названия, которые раньше были пустым звуком, — теперь имело смысл и контекст.

Я мог не просто слушать, а поддержать разговор, задать уточняющий вопрос, привести контраргумент, основанный на прочитанном. Это было новое, по-иному приятное и надежное ощущение: я больше не невежда из глухой деревни. Я человек, который учится, и это знание было частью моей силы.

Позже, уже одеваясь в раздевалке, застегивая чистую простую рубаху, Игорь наконец выдал конкретику:

— Место находится строго к югу. Почти восемьсот километров по прямой от Мильска, если мерить по карте. Как и сказал, у самых границ так называемых диких земель, где кончаются карты и начинаются территории, контролируемые стаями Зверей высокого уровня. Никаких городов, форпостов, поселений.

Когда я застегнул пряжку ремня, Игорь, поправляя рукав, добавил:

— Завтра к полудню в «Косолапого Мишку» придет мой человек. Он передаст тебе все, что мне известно: карту предполагаемого района произрастания той травы, точное содержание слухов, возможные угрозы, сезонные особенности. Буду ждать от тебя вестей, Александр.

Мы кивнули друг другу на прощание — короткий, мужской кивок, — и я вышел из банного комплекса в прохладный вечерний воздух, который после пара на секунду показался ледяным.

Отправился прямо к Червину и застал его в его кабинете за столом, заваленным бумагами и бухгалтерскими книгами, доставшимися от Лисьего Хвоста, Обжорного Крюка и еще, наверное, частично от Ратникова. Он просматривал их при свете лампы.

— Игорь дает задание, — сказал я, закрыв за собой дверь. — Нужно добыть одну очень редкую траву. Далеко на юге, у границ диких земель. Конечный срок — конец мая. Я поеду за ней. Сейчас, пока Роканиксы еще не выдвинули ультиматум и не начали активных действий, — самое время. В обмен мы получим его безвозмездную поддержку, с помощью которой будет намного проще с ними справиться и закрыть этот вопрос раз и навсегда.

Червин отложил перо, откинулся на спинку кресла, изучил мое лицо.

— Рискованно. Незнакомая территория, далекий путь, неизвестные угрозы. Но раз уж ты решил — делай, что должен. Банду я здесь пока придержу, укреплю позиции. Постарайся держать связь, если будет возможность.

— Спасибо, — кивнул я. — Постараюсь.

Потом собрал свой отряд. Все двадцать три человека уместились в основном зале трактира, который уже привели в относительный порядок после пожара.

Они стояли, ожидая, — многие уже с новым, жестким блеском в глазах. Видно было, что недавние победы и пережитые потери их закалили.

— Я уезжаю на несколько недель, — сказал, обводя их взглядом, стараясь встретиться глазами с ключевыми бойцами. — На жизненно важное для банды задание. Пока меня не будет, ваша единственная задача — стать еще сильнее, сплоченнее и опаснее. Червин закупит для вас партию качественных эликсиров Духа на средства, которые мы забрали у Лисьего Хвоста, Обжорного Крюка и со счетов Ратникова. Используйте их с умом и до последней капли. К возвращению я хочу видеть не просто умелых бойцов, а настоящую элиту. Ту силу, перед которой дрогнут и отступят любые Роканиксы. Понятно?

В зале прошел негромкий, но единодушный гул одобрения. Я видел, как загорелись глаза у Семена, как тверже выпрямился Илья, как даже самые новые ребята закивали с решимостью.

— Этого достаточно, — сказал я, и легкое напряжение спало. — А теперь давайте выпьем за мою удачную дорогу.

Мы устроили небольшую, шумную пирушку. Я выпил лишь одну кружку темного пива, больше наблюдая за остальными. За этими людьми, чьи жизни теперь были переплетены с моей, кто зависел от моих решений, а я зависел от их верности и умения.

На следующее утро я зашел к Ане. Она была уже одета, прибирала комнату.

— Уезжаю по делам, — начал я, опять же без предисловий. — Надолго. Месяц, может больше. Далеко на юг.

Ее лицо дрогнуло, в глазах мелькнула тень тревоги, но она лишь сжала губы и кивнула, сохраняя внешнее спокойствие.

— Будь осторожен. Возвращайся целым.

Я достал из внутреннего кармана куртки несколько аккуратно сложенных листов плотной бумаги. Это была переписанная мной от руки первая глава книжечки с базовыми позами и моими комментариями.

— Держи. Тренируйся по ним. Но не торопись, не геройствуй. Основа — это повторение, а не скорость. Когда уверенно дойдешь до четвертой позиции и впервые по-настоящему почувствуешь в себе Дух, то сходи в «Косолапого Мишку», найди Гришу Пудова — я вас знакомил как-то зимой. Скажи ему, что от меня. Попроси достать для тебя мясо Зверя. Любое, какое сможет. Оно… необходимо. Без него прогресс будет мучительно медленным и даже болезненным.

Она взяла бумаги, крепко сжала их в руках, кивнула, не задавая лишних вопросов. Она понимала значимость.

— Вернись, — тихо сказала она, глядя мне прямо в глаза.

— Постараюсь, — ответил, и это было самое честное, что я мог сказать.

Обнял ее на прощание, почувствовав, как она на мгновение прижимается ко мне всем телом, а затем вышел, не оглядываясь.

В своей квартире я быстро собрал походный рюкзак: запасную прочную одежду, инструменты для лагеря — палатку, кресало, небольшой топорик, веревку, котелок и так далее, — немного сухарей и вяленого мяса в дорогу, пустые фляги для воды. Проверил топор, под который как раз закончили шить специальный чехол.

Последней остановкой перед отправкой была знакомая опушка леса в получасе ходьбы от стен. На этот раз на то, чтобы меня услышали, ушло всего минут десять.

Кусты шевельнулись, и из-за стволов появился Вирр. Он подошел неслышной, мягкой походкой, ткнулся холодным влажным носом мне в ладонь, требуя внимания.

— Пойдем. — Я почесал его за ухом. — В долгую дорогу.

Вышел на главный тракт, ведущий на юг. Тяжелый рюкзак за спиной, топор в чехле, а рядом, не отставая ни на шаг, легко и мощно бежал крупный черный волк.

Ночной лес шумел ровно, без порывов — где-то высоко в кронах ветер перебирал листву, но до поляны звук доходил приглушенным. Языки пламени лизали почерневшие концы палок, на которых жарились толстые куски мяса. Жир капал на угли, шипел, и запах шел такой, что желудок сжимался от предвкушения.

Вирр лежал в двух шагах от меня, положив морду на вытянутые лапы. Его янтарные глаза не отрывались от мяса, кончик хвоста иногда вздрагивал. Я протянул руку, почесал его за ухом — шерсть была жесткая, горячая от близости костра.

— Скоро, — сказал я негромко.

Вирр дернул ухом, но взгляда не отвел.

Я перевернул один из кусков, всматриваясь в поджаристую корочку. Мясо Зверя, убитого позавчера, — крепкий кабан на пике Вен. Хорошая добыча, но далеко не главная цель.

Я прикинул даты. Заканчивалось семнадцатое мая. Из Мильска я ушел двадцать четвертого апреля. Двадцать три дня.

Из них неделю сюда добирался, а остальное время, то есть еще две недели с хвостиком, прочесывал этот квадрат леса, отмеченный на карте Игоря. Обшарил каждый овраг, каждый заваленный буреломом распадок, заглядывал под корни, облазил все каверны, пещеры, глубокие расщелины, места под скальными козырьками, до которых мог добраться. Духовное зрение включал постоянно, до рези в глазах.

Пусто.

Я мысленно перебирал информацию от Игоря. Трава растет только в темных и сырых местах. Это объясняло, почему я ее до сих пор не нашел. Такие места даже с духовным зрением заметить непросто, если не подойти вплотную.

Но сроки поджимали. Я поставил себе границу — конец мая. Не только из-за Игоря. Роканиксы маячили на горизонте огромной угрозой. Если не успею вернуться и обеспечить банде поддержку Игоря, Червину придется туго. Но я в любом случае не мог пропустить этот конфликт и позволить им сражаться без меня.

Обратная дорога до Мильска — дней пять-шесть быстрым ходом. Неделя, чтобы с запасом. Значит, на поиски оставалось от силы дней пять-шесть. После этого нужно будет выдвигаться — даже с пустыми руками.

М-да…

Я снял с огня один из кусков, проверил пальцем — прожарился. Отломил половину, бросил Вирру. Он поймал мясо на лету, с хрустом сжал челюсти, заворчал довольно. Взял вторую половину себе, откусил. Мясо жестковатое, с привкусом дыма и дичи, но сытное. Дух внутри отозвался слабым, ровным теплом.

Вирр доел и снова уставился на оставшиеся куски. Я уже протянул руку, когда ухо уловило звук, не вписывавшийся в ночной шум.

Шаги.

Человеческие. Не звериные. Зверь ступает мягче, аккуратнее. Здесь же тяжелая, но осторожная поступь, с хрустом сухих веток под подошвами. Да и количество ног отличалось. Кто-то шел прямо на поляну — не таясь, но и не торопясь.

Я рывком поднялся. Вирр вскочил следом, шерсть на загривке встала дыбом, из пасти вырвался глухой, предупреждающий рык. Я положил руку ему на холку, успокаивая, и шагнул от костра, разворачиваясь к лесу. Духовное зрение включилось само, рефлекторно, раскрашивая лес в оттенки свечения.

Шаги приблизились. Кусты на опушке раздвинулись, и из темноты вышла девушка.

Высокая. Сантиметров на десять выше меня, в броне. Причем броня была очень изящная и с украшениями — явно не рыночная поделка. Темная кожа, тонкая выделка, металлические вставки на плечах и груди с тонким, сложным узором. Под броней — плотная ткань, тоже даже на вид не дешевая.

В правой руке рапира. Длинное, тонкое лезвие, сложная гарда. И она четко фонила энергией, как и мой топор. Духовное оружие. Но держала она ее не как боец, готовый к атаке, а словно трость — расслабленно, почти небрежно.

Я скользнул взглядом по лицу с тонкими аристократическими чертами, и не смог не задержаться на глазах. Они были разные. Левый — зеленый. Правый — голубой. Экзотично и очень красиво.

И сила. Духовное зрение высветило плотный, яркий сгусток. Поздняя стадия Сердца Духа. Притом что на вид девушке не дашь больше двадцати. Игорь, достигший того же уровня в двадцать пять, мог считаться гением, а она… Даже сложно было подобрать слово для описания такого таланта.

Она увидела меня, и лицо ее, напряженное, с тонкими чертами, вдруг расслабилось. Веки на миг прикрылись, губы приоткрылись в выдохе — облегчение. И она направилась прямо ко мне, не сворачивая.

Я поднял руку с топором, до того упертым в землю. Лезвие направил на незнакомку.

— Стой там, — сказал я.

Девушка замерла, не дойдя до костра шагов пять. На лице мелькнуло удивление — искреннее, без игры. Брови приподнялись, губы чуть приоткрылись.

— Ты серьезно? — спросила она. В голосе не злоба, только легкая, почти недоуменная претензия. — Девушка одна в лесу, ночью, заблудилась и вышла к костру, а ты встречаешь ее топором?

— Девушки разные бывают, — ответил я. Топор не опустил. Вирр за спиной глухо рыкнул, но я жестом остановил его. — Кто ты? Откуда здесь?

Она помолчала, разглядывая меня. Потом вздохнула, плечи чуть опустились — не расслабленно, а устало.

— Заблудилась, говорю же. Отстала от своих. Бродила-бродила, потом увидела свет костра и пошла. Больше ничего интересного.

— И просто так подошла к незнакомцу в лесу?

Она хмыкнула, и в этом звуке проскользнула усмешка.

— Во-первых, ты просто пацан. Во-вторых, я не беззащитная девочка. В-третьих… — запнулась, повела плечом, поправляя лямку брони, — выбора не было. Лес большой, ночью одной делать нечего. А ты костер развел, не в темноте сидишь.

Я оценил дистанцию. Пять шагов. Даже если рванет с той скоростью, на которую способна поздняя стадия Сердца, успею встретить ударом или отскочить. Но она не выглядела агрессивной. Стояла открыто, без боевой стойки.

— У меня ничего нет, — сказала девушка. — Денег ни монеты. Еды тоже. Но если пустишь к костру и дашь поесть, обещаю отплатить. Потом. Когда найду своих.

Вариантов всего два: прогнать — тогда либо уйдет и приведет кого-то, либо останется рядом следить. Убивать же дворянку, а никем иным с таким уровнем и такой амуницией она быть не могла, — себе дороже. Особенно сейчас, когда на носу война с Роканиксами и каждая лишняя проблема может стать последней. Оставалось только пустить к костру.

— Ладно, — сказал я. — Но рапиру оставь там, где стоишь. Воткни в землю и подходи.

Она нахмурилась — теперь всерьез, без прежней легкой претензии.

— Это духовное оружие. Родовое. Его бросать…

— Значит, не хочешь греться, — оборвал я. — Решай.

Она закусила губу, помолчала. Потом резко, почти зло, наклонилась и с силой воткнула рапиру в землю. Тонкий клинок вошел в дерн легко, будто в масло, оставшись торчать под углом.

— Доволен? — спросила, выпрямляясь.

Кивнул, опуская топор, но не убирая далеко. Девушка медленно приблизилась к костру. Вирр проводил ее настороженным взглядом, из пасти вырвалось низкое предупреждающее рычание. Но негромкое и скорее обозначающее присутствие, чем готовность атаковать.

Я покосился на волка. Если бы он чувствовал реальную угрозу, рычал бы иначе. Сейчас он просто обозначал, что я свой, а она чужая, предупреждал ее. Значит, злых намерений у девушки действительно нет.

Опустился на место, подхватил палки с мясом и продолжил поворачивать их над огнем. Девушка села напротив, по другую сторону костра, подобрав под себя ноги. Броня тихо скрипнула.

Минут десять мы сидели молча. Я крутил мясо, она смотрела на огонь. В лесу шумели кроны, где-то далеко ухнула сова. Костер потрескивал, выстреливая редкими искрами.

Я снял с огня еще один кусок, проверил. Все, готово. Отложил на плоский камень рядом. Потом второй, третий. И тут заметил взгляд.

Девушка смотрела на мясо. Не просто с интересом — с голодом. Глаза ее, зеленый и голубой, блестели в свете костра, и в них читалось такое откровенное, почти животное желание, что я невольно хмыкнул.

Я подцепил один из кусков, протянул ей, но на полпути остановил руку.

— Только предупреждаю сразу — это мясо Зверя. Не просто дичь, а Зверь с большой буквы. Может кончиться несварением, а то и хуже. Если желудок слабый — лучше не рисковать.

Девушка фыркнула. Не обиженно, а скорее с вызовом.

— Я не обычный человек и не рядовой Маг. Ела и не такое. Давай сюда.

Она протянула руку, и я отдал ей кусок. Ответ прозвучал как само собой разумеющееся, без хвастовства — просто констатация факта. В который раз за этот короткий разговор я убедился, что передо мной кто-то из дворян. Слишком уверенная, слишком привыкшая к тому, что ей все должны.

Впрочем, мне было все равно. Из какого бы рода она ни была, в этом лесу мы были просто двумя людьми у костра. Один из которых очень хотел есть.

Девушка схватила мясо обеими руками и впилась в него зубами. Жир потек по подбородку, но она не обратила внимания. Только зажмурилась на секунду от удовольствия и зачавкала громко, по-детски жадно.

Я смотрел на нее, откусывая от своего куска. Вирр, унюхав запах, подобрался ближе, а когда я бросил ему половину — поймал на лету, довольно заурчал.

Девушка дожевала, облизала пальцы, вытерла их о штанину. Посмотрела на оставшееся мясо на камне.

— Можно еще? — спросила.

Кивнул, подвинув камень ближе к ней. Она взяла второй кусок, но теперь ела медленнее, откусывая небольшие порции и тщательно пережевывая.

— Хорошее мясо, — сказала между укусами. — Какой Зверь?

— Кабан. Позавчера взяли.

— Вдвоем с волком?

— Ага.

Она покосилась на Вирра, который уже доел свою долю и теперь лежал, положив морду на лапы, но уши держал настороженно.

— Необычный у тебя питомец.

— Скорее друг, — ответил я.

Она хмыкнула, но промолчала.

Мы ели еще минут пять. Девушка доела второй кусок, откинулась назад, на руки и закрыла глаза. Дышала ровно, спокойно.

Я подкинул в костер пару сухих веток. Вирр подполз ближе, положил голову мне на колено, и я машинально почесал его за ухом.

— Спасибо, — сказала девушка, не открывая глаз. — Ты меня выручил.

— Бывает.

Она помолчала, потом добавила:

— Знаешь, а ведь мог и не пустить. И правильно бы сделал. Я на твоем месте, наверное, не пустила бы.

Я не ответил. Она открыла глаза, посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты не охотник, — сказала вдруг. — Я сначала подумала, что охотник. Но нет. Охотники так не смотрят.

— Как?

— Как будто прикидываешь, с какой стороны удобнее бить.

Я усмехнулся.

— Может, я просто осторожный.

— Может, — она не стала спорить. — Ладно, не хочешь говорить — не надо. Я тебе за еду спасибо сказала — хватит с тебя.

Она снова закрыла глаза.

Костер догорал. Угли светились глубоким багровым жаром, изредка вспыхивали короткими синими язычками, облизывая почерневшие головешки. Ветки, которые я подкладывал в последний раз, уже прогорели, и тепло теперь шло ровное, без резких всплесков.

Девушка уже полулежала, опершись на локоть. Глаза ее слипались, веки тяжелели, она то и дело встряхивала головой, пытаясь стряхнуть сон. Выглядела она сейчас не как дворянка из сильного рода, а как обычная уставшая девчонка, которую разморило теплом и сытостью.

— Когда ты собираешься спать? — спросила она, с трудом ворочая языком. Голос звучал хрипловато, сонно.

— Посижу еще, — ответил я. — Не люблю спать, когда в лесу кто-то ходит.

Она хмыкнула, но спорить не стала. Помолчала, потом все же задала следующий вопрос, которого я ждал:

— А где мне… ну, лечь? Ты же не прогонишь меня обратно в лес?

Я мотнул головой в сторону палатки, темным пятном стоявшей в отдалении от костра.

— Поспи там. Часа два-три дам. Потом разбужу.

Она не стала ломаться, не спросила, точно ли я не шучу. Просто кивнула, с видимым усилием поднялась и, пошатываясь, побрела к палатке. Шла неуклюже, тихо поскрипывая броней, но сил снимать ту, видимо, уже не было.

Забравшись внутрь, она повозилась там с полминуты, устраиваясь, а потом я услышал приглушенный голос:

— Аскетично… обставил ты свое жилье, конечно…

Усмехнулся. Палатка должна защищать от дождя и ветра — и хватит.

Я подождал, пока возня стихнет, дыхание станет ровным. Потом поднялся, отошел от костра и начал тренировку.

Первая поза четвертой главы. Я замер, отслеживая внутренние ощущения. Дух послушно потек по телу, концентрируясь в костях, в суставах, в связках, которые сейчас испытывали максимальное напряжение. В плечах появилось знакомое жжение — нагрузка шла не на мышцы, а глубже, на саму структуру костей.

Вторая поза. Третья. Четвертая. Пятая.

Я прошел по знакомой цепочке, останавливаясь на каждой позе ровно настолько, чтобы почувствовать, как Дух повышает свою концентрацию и давление на кости. Дошел до шестнадцатой позиции.

Даже спустя больше чем месяц прогресса не было: плотность энергии в костях оставалась прежней, семнадцатая позиция не поддавалась. Я чувствовал эту стену, упругую и плотную, как натянутая кожа на барабане. Чтобы ее пробить, нужен был удар — мощный, концентрированный источник энергии, такой же, как камень Духа лиса. Может, даже мощнее.

Я выдохнул и переключил внимание на искру.

Вызвал пламя одним усилием воли, без всяких воспоминаний или эмоций. Белый жар разлился по телу, привычный, почти родной. Я отслеживал внутренние ощущения, считал про себя секунды.

Пятнадцать минут двадцать секунд. Шестнадцать. Шестнадцать сорок.

Пламя держалось ровно, без сбоев. Я чувствовал, как оно питается моим Духом, как перераспределяет энергию, усиливая каждую клетку. В голове прояснилось, мышцы наполнились силой, даже усталость от долгого дня отступила.

Семнадцать десять. Семнадцать сорок.

Я погасил искру, когда почувствовал легкое головокружение — первый признак того, что скоро начнется откат. Но это была уже далеко не та всепоглощающая слабость, которая валила с ног раньше.

Постоял, прислушиваясь к себе. Пульс ровный, дыхание спокойное. Еще минута — и головокружение прекратилось.

Прогресс был очевидным. Полтора месяца назад я держал пламя от силы минут десять. Сейчас — почти восемнадцать. Искра росла, и я чувствовал, что рано или поздно смогу пользоваться белым пламенем без всяких откатов и ограничений. Это радовало.

Я оглянулся на палатку. Тихо. Только ровное дыхание спящей девушки.

Вирр сидел в стороне, внимательно наблюдая за мной. Его янтарные глаза светились в темноте, отражая тлеющие угли. За три недели похода волк почти не изменился внешне. Все-таки он уже был слишком большим, чтобы заметно вырастать за такие сроки. Но, когда я посмотрел на него в духовном зрении, отчетливо увидел ровное, плотное свечение Духа внутри тела.

Для Зверей это был естественный предел, первая большая стена, отделяющая стадию Сбора Духа. Дальше шел Рост Духа, когда Дух начинал не просто скапливаться в теле, а напрямую впитываться в ткани.

По сути, это было в чем-то похоже на мой путь Практики. Но если мое тело по мере закалки начинало само продуцировать все больше и больше Духа для свободного использования, то у Зверей Дух полностью шел на физическое усиление, и к тому же оно шло равномерно повсюду, а не поочередно в разных тканях, как у меня в крови, мышцах и так далее.

Вирр находился на пике Сбора Духа. У обычных Зверей сила этого уровня примерно равнялась поздним Венам. Но Вирр, предположительно из-за того, что почти сразу после рождения питался моей кровью, на том же уровне по силе был равен скорее пиковым Венам.

Тем не менее на том уровне, на котором мне предстояло вскоре сражаться, этого тоже было даже близко недостаточно. А для прорыва на стадию Роста Вирру нужен был мощный толчок. Концентрированный источник энергии. То же, что требовалось и мне.

И я рассчитывал, что одна из трав, которые искал по заданию Игоря, могла бы стать таким источником. Ведь Зверям не было принципиально, откуда брать энергию.

Но конечно, для начала те травы вообще надо было найти.

Вирр перевел взгляд на меня, будто почувствовал, что я о нем думаю. Коротко рыкнул — тихо, скорее обозначая присутствие, чем предупреждая об опасности. Я кивнул ему, давая знак, что все в порядке.

Он отвернулся и снова уставился в темноту, вслушиваясь в шорохи. Хороший мальчик.

Я инстинктивно проверил топор и снова приступил к практике поз. Прогресса это давало мало, но забрасывать тренировки из-за малых результатов было не в моих правилах. Да и ложиться спать, пока рядом чужак, пусть и вполне дружелюбного вида красивая девушка, я точно не собирался. Так что пусть спит сколько хочет.

Костер догорал, тепло уходило, но мне было не холодно. Ночной лес шумел ровно, без резких звуков — только далекий крик ночной птицы, только шелест листвы под легким ветром.

Небо на востоке начало светлеть, пробивая серую предрассветную муть первыми розоватыми полосами. Костер давно погас, только серая зола и пара угольков, в которых еще теплилась жизнь, напоминали о ночном тепле. От поляны тянуло сыростью — выпала роса, трава под ногами стала скользкой.

Я закончил с позами, сделал глубокий вдох, расслабляя мышцы. Тело чувствовало себя нормально — усталость после ночной тренировки была, но привычная, рабочая. В плечах легкое жжение, в ногах тяжесть, но это даже приятно — значит, не зря ночь простоял.

Подошел к палатке, намереваясь разбудить гостью, но не успел. Полог откинулся, и изнутри показалась голова, а следом и вся девушка. Выбралась наружу, потянулась долго, с хрустом в спине, запрокинув голову и жмурясь на светлеющее небо. Руки ушли вверх, броня на груди натянулась, тихо скрипнула. Она замерла так на пару секунд, потом выдохнула и опустила руки.

— Доброе утро. — Голос ее был сонным, с хрипотцой, но уже бодрее, чем ночью. — Ты вообще не спал, что ли?

— Поспать всегда успею, — ответил я, отходя к малому рюкзаку, который собирался взять с собой. Присел на корточки, проверил завязки, убедился, что все на месте. Книжечка на дне, пилюли в мешочке, карта Игоря в отдельном кармашке, всякие походные мелочи. — Как выспалась?

— Сносно. — Она зевнула, прикрыв рот ладонью. — Для палатки без подстилки даже лучше, чем можно было ожидать. Только холодно к утру стало.

— Утром всегда холоднее, — сказал я, поднимаясь. — Костер погас, тепло ушло, роса, опять же.

Она кивнула, поежилась, потерла плечи руками. Помолчала, потом заговорила уже серьезнее, без утренней расслабленности:

— Слушай, я тут подумала… Я заблудилась ночью, и если мои люди меня ищут, то они, скорее всего, прочесывают район, откуда я пришла. Если останусь на месте, они меня быстрее найдут. Так что… можно я тут еще посижу?

Я прикинул варианты. Оставлять ее наедине с моими вещами было как-то неуютно, но, если задуматься, какой ей смысл тут шариться? Чего у нее нет такого, что даже теоретически может быть у меня? Да и, даже если попробует, ничего не найдет. Все ценное и важное было в походном рюкзаке.

— Ладно, — сказал я. — Я сам в лес уйду, до вечера. К тому времени, может, и найдут тебя.

— Должны, — она кивнула, но в голосе не было полной уверенности. — Если не найдут, тогда уж не обессудь — еще на ночь напрошусь.

— Договорились.

Она вздохнула, провела рукой по волосам, собирая их в хвост. Волосы были темные, с рыжеватым отливом на свету, густые. Собранные в хвост, они открыли лицо — тонкие черты, высокие скулы, легкая бледность после ночевки в лесу.

— Спасибо тебе. Правда. — Помолчала и добавила с усмешкой: — Хотя вел ты себя крайне невежливо для встречи с девушкой. Да еще и с девушкой из дворянского рода. Тебя вообще учили, как с благородными обращаться?

В ее голосе не было обиды или злости — скорее легкая насмешка, даже доброжелательная. Будто она проверяла, как я отреагирую.

Я хмыкнул, закидывая рюкзак на плечо.

— А какая разница? Кто я, откуда — ты не знаешь. Значит, и риска для меня никакого. Пожаловаться на невежливость будет некому. К тому же ты сама не представилась.

Она рассмеялась — легко, искренне, запрокинув голову. Смех был приятный, без фальши.

— Логично. Ладно, будь по-твоему. — Она сделала шаг вперед, протянула руку. — Катерина Громова.

Я посмотрел на ее руку — узкая ладонь, длинные пальцы без колец, но тонкий металлический браслет на запястье. Пожал. Хватка у нее оказалась крепкой, а еще на ладони ощущались мелкие мозоли, уже огрубевшие. Сразу чувствовалось, что тренировалась она тоже немало и рапира была не для вида.

Кивнул, но своего имени не назвал. Развернулся и, не оглядываясь, пошел в лес. В спину донеслось немного обиженное хмыканье, но что-либо говорить Катерина не стала. Вирр, следивший за нами уже из-под деревьев, бесшумно скользнул следом — только ветки чуть шелохнулись за его спиной.

Мы углубились в чащу. Шли быстро, я выбирал тропы, где поменьше подлеска, чтобы не шуметь. Вирр держался чуть сзади и сбоку, принюхивался, но молчал.

В голове крутилась фамилия. Громова. Я слышал ее, читал, но никак не мог ухватить, откуда именно. Память цеплялась за что-то, но соскальзывала.

Остановился, прислонившись к стволу старого дуба. Кора была шершавой, в глубоких трещинах, пахло прелой листвой и сыростью. Вирр сел рядом, уставился на меня, ожидая.

Я прокрутил в голове все, что читал в библиотеке Мильска. География, административное деление, крупные рода. Червин рассказывал о соседях, о волостях. Морозовская, Шуйская, Таранская…

Шуйская волость.

Выдохнул, когда картинка сложилась. Шуйская — одна из соседних с Морозовской. Почти втрое больше по территории. И правит там как раз род Громовых, которые вроде как даже сильнее Полозовых. А уж Топтыгины по сравнению с ними — и вовсе просто шваль.

Перевел взгляд на Вирра, который терпеливо ждал, сидя на тропе. Его янтарные глаза смотрели спокойно, без напряжения.

— Правильно я сделал, что не назвался, — сказал ему негромко.

Волк дернул ухом, будто соглашаясь, и коротко махнул хвостом.

Я оттолкнулся от дерева и пошел дальше, вглубь леса.

День снова прошел впустую. Глаза уже болели от напряжения, в висках стучало, но я заставлял себя всматриваться в каждый подозрительный участок. Увы, никакого свечения. Никаких следов травы.

Я заглядывал под каждый крупный валун, который мог создать тень и сырость. Обходил поваленные деревья, проверял, не растет ли что-то под их гниющими стволами. В одном месте, под корнями старой ели, нашел светящийся мох, но это был просто мох — слабый, без энергии. Не то.

К вечеру, когда солнце уже начало клониться к горизонту и лучи еле пробивались сквозь густую листву, я выбрался на знакомую тропу и направился к лагерю. Вирр бежал рядом, уставший не меньше моего. Язык вывалился, дышал тяжело, но не отставал.

Это был уже шестнадцатый день бесплодных поисков. Сроки таяли. Но ночью искать даже с моим зрением мало смысла. Нужно было возвращаться к лагерю.

Поляна встретила меня тишиной.

Я остановился на опушке, всматриваясь. Кострище холодное — серая зола, никакого дымка. Палатка стояла на месте, темным пятном на фоне деревьев. Но что-то было не так. Всматривался пару секунд, и, когда понял, внутри поднялась глухая, тяжелая волна.

Вещи разбросаны.

Рюкзак валялся в стороне от палатки, метрах в трех. Клапан распорот — ровный разрез, будто ножом полоснули. Содержимое вывалено на траву: запасные портянки, кусок веревки, запасной спальник. Все вперемешку, примятое, грязное.

Из палатки все вытащили наружу и тоже распотрошили, причем очень аккуратно, но почему-то не через вход, а через боковину, распоров ее от верха до низа. Запасная одежда, которую я аккуратно свернул перед уходом и убрал в чехол, теперь лежала кучей.

Шагнул вперед, сжимая топор до побелевших костяшек. Вот, значит, чем дворянки отвечают на дружелюбие? Вирр прижался к ноге, шерсть на загривке встала дыбом, из пасти вырвалось тихое, низкое рычание.

Я подошел, с сожалением осматриваясь. Многое из того, что валялось тут и там, уже было непригодно для дальнейшего использования, но хотелось собрать хотя бы что-то.

Выдохнул, заставляя себя успокоиться. Злость сейчас была плохим советчиком.

Понятно, что произошло. Катерина. Вернее, все-таки вряд ли это была она сама. Скорее те, кто за ней пришел.

Уверен, они отнеслись к ее рассказу о случайном ночлеге с подозрением — это в крови у таких: видеть угрозу в любом простолюдине. И решили перетрясти все, до чего смогли дотянуться, в поисках компромата. Может, охрана. Может, специальные ищейки. Сути не меняло.

Я оглядел разгром еще раз. Ничего не сожжено. Ничего не уничтожено намеренно — просто перерыто, перерезано, перевернуто. Грубый, наглый обыск.

— Ладно, — сказал я вслух, опуская топор. — Разберемся.

Присел на корточки, начал собирать вещи. Спальник — выбросить, толку от него теперь нет. Одежду перебрать, то, что еще можно как-то зашить, сложить обратно в рюкзак.

Вирр сидел рядом, но уши его оставались настороженными, поворачивались на каждый звук. Трава под пальцами была влажной от вечерней росы, испорченные вещи противно хлюпали. Я комкал их, бросал в кучу, стараясь не думать о том, что кто-то чужой рылся в моем, касался того, что принадлежало мне.

Успел сложить примерно половину, когда почувствовал Дух.

Мощный. Плотный. Он давил, приближаясь. Я дернулся, вскакивая, и духовное зрение включилось само, рефлекторно, раскрашивая реальность в оттенки силы.

Пиковая стадия Сердца Духа. Яркий, плотный сгусток энергии двигался быстро: Маг не бежал, но шел уверенным шагом человека, который знает, что ему здесь никто не помешает.

— Вирр, в лес! — бросил я негромко, но жестко.

Волк тут же метнулся в кусты — даже ветки не шелохнулись, только тень мелькнула и исчезла.

Я подхватил топор, отступил от кучи разбросанных вещей на открытое место. Ноги сами нашли ровную площадку, где не было корней и кочек. Развернулся лицом к источнику Духа и принял боевую стойку.

Она вышла из-за деревьев, когда я уже успел трижды прокрутить в голове варианты.

Женщина. Лет тридцать, может, чуть больше. Высокая, поджарая, в легкой дорожной броне — темная кожа, металлические вставки на плечах и груди. Никаких излишеств, все функционально.

Лицо острое, с резкими скулами, тонкие губы, темные волосы стянуты в тугой узел на затылке, ни одной выбившейся пряди. В руке — рапира. Тонкая, изящная, с более тяжелой гардой, чем у Катерины. Не духовное оружие, обычное.

Она увидела меня, и на лице не мелькнуло ни удивления, ни опаски. Только холодное, оценивающее внимание. Взгляд скользнул по мне, по топору, по разбросанным вещам, вернулся к лицу.

— Стой там, — сказал я, чуть приподнимая топор.

Лезвие качнулось, поймало отсвет закатного неба.

Она проигнорировала. Шагнула на поляну, еще шаг, еще. Остановилась шагах в пяти. Рапира висела в опущенной руке, но я видел, как пальцы сжимают рукоять — не расслабленно, а с готовностью.

Ладно. Пять шагов — дистанция опасная, но не критичная. Если рванет, я успею либо встретить, либо отскочить.

— Кто ты? — спросила она. Голос низкий, ровный, без эмоций. Будто не меня спрашивала, а фиксировала факты. — Откуда здесь?

— Путник, — ответил я. — Лагерь разбил на ночлег.

— Где был прошлой ночью?

— Здесь.

Я просчитал дистанцию. Еще два шага, и она войдет в зону гарантированного поражения моим топором. Но женщина явно знала, что делает, и не торопилась. Остановилась ровно на границе, где еще могла успеть среагировать на рывок.

— Здесь, значит, — повторила она. — Кого видел?

Я выдержал паузу, прикидывая, что ей уже известно. Если она пришла искать Катерину, то девушка наверняка рассказала о встрече. Может, в деталях, может, в общих чертах. Но скрывать очевидное — значит вызвать еще больше подозрений.

— Девушка вышла к костру. Сказала, заблудилась. Посидела, поспала пару часов в моей палатке. Утром я ушел, оставил ее здесь, чтобы ее смогли найти.

Женщина шагнула еще раз. Четыре шага до меня. Я чуть сместил вес, готовясь.

— О чем говорили?

— Ни о чем. Она есть хотела, я дал мяса. Поспала. Ушла.

Еще шаг. Три шага. Теперь я видел ее лицо четче — тонкие морщины у глаз, плотно сжатые губы, никакой расслабленности.

— Как она выглядела?

— Высокая. В броне. С рапирой. Глаза разного цвета.

Женщина остановилась. На миг мне показалось, что она удовлетворена ответами — ровными, без запинок, без попыток скрыть очевидное. Но лицо оставалось каменным. Только в глазах что-то мелькнуло, какая-то тень.

— И все? — спросила она. — Больше ничего?

— А должно было?

Тишина повисла на пару секунд. Я слышал свое дыхание — ровное, несмотря на напряжение. Слышал, как ветер шевелит листву, как где-то далеко кричит ночная птица.

Женщина смотрела на меня в упор, и в ее взгляде медленно, но неумолимо закипала злость. Не та, горячая, которая бросает в драку очертя голову. Холодная, расчетливая — та, что опаснее.

— Последний вопрос, — сказала она. — Ты знаешь ее имя?

Я мог бы соврать. Сказать, что она не представлялась, что мы вообще не разговаривали толком. Имя — лишняя зацепка, лишний повод для подозрений. Но оно всплыло в голове само — Катерина Громова, — и я, чуть замешкавшись, ответил правду.

Потому что, казалось, не было смысла скрывать. Девушка назвалась сама, и если эта женщина — ее охрана, то уж этот-то ответ ее не впечатлит.

— Катерина Громова, — сказал я.

Глаза женщины вспыхнули. Буквально — я успел заметить, как в них блеснуло желтоватое свечение. Ее тело дернулось, и в то же мгновение рапира в руке окуталась потрескивающими желтыми разрядами.

Молнии взбежали по клинку, перекинулись на пальцы, запястье, плечо… Через секунду вся фигура женщины дрожала в светящемся коконе, от которого в воздухе запахло озоном и гарью.

Она рванула вперед, и воздух разрезал свист клинка.

Искра отозвалась мгновенно, едва я осознал, что она атакует. Белое пламя хлынуло по жилам, заполняя тело жаром, прочищая сознание до ледяной ясности. Никаких лишних мыслей — только дистанция, траектория, скорость.

Я рванул топор навстречу летящему клинку, не атакуя, но защищаясь.

Рапира, окутанная голубыми разрядами, ударила в широкое лезвие топора, и я почувствовал, как по рукояти пробежала вибрация — не только от удара, но и от чужой энергии, пытающейся проникнуть в меня через металл. Молнии скользнули по стали, лизнули пальцы, и белое пламя встало стеной, не пропустило. Только легкое покалывание, и все.

Я не стал ждать. Пользуясь тем, что она вложилась в выпад и оказалась открыта, сразу же, без замаха, перевел топор в горизонтальный удар. Широкий, на полную силу Костей Духа. Вес топора, умноженный на скорость и инерцию, делал этот удар смертельным для любого, кто не успеет уклониться.

Женщина ушла в сторону. Резко, почти без подготовки — ноги сами вынесли ее из-под удара. Но не успела полностью — лезвие зацепило ее по касательной, скользнуло по броне на предплечье.

Металл выдержал, но я увидел, как она дернулась, как на лице мелькнуло удивление. Короткое, но явное. Она не ожидала такой скорости и такой мощи от случайного лесного пацана.

— Что за… — выдохнула она, отскакивая на шаг и встряхивая рукой. Молнии на клинке на миг погасли, потом вспыхнули снова.

Опомниться ей я не дал. Шагнул следом, снова замахнулся, целя в корпус. Она парировала. Рапира затанцевала в ее руке, уходя от ударов, молнии плевались искрами, но она явно перешла в оборону, пытаясь понять, с кем имеет дело. Видел это по глазам — они бегали, сканировали, оценивали.

Я давил. Удар за ударом, вкладывая в каждый всю доступную силу. Топор гудел, рассекая воздух. Женщина отступала, блокируя и уворачиваясь, но с каждым моим движением ее лицо становилось все более сосредоточенным, а глаза — холодными.

Она приспосабливалась. Хотя нет. Скорее, просто отпускала удивление.

Я держал духовное зрение включенным и видел плотный, концентрированный сгусток в ее груди. Он пульсировал в такт с молниями, переливаясь ровным желтым светом.

Та же пиковая стадия Сердца, что и у Большого. Но родовые техники, контроль стихий — это был далеко не тот же уровень, что у какого-то там бандита. Может быть, против Большого этой женщине и пришлось бы несладко, но, скорее всего, в итоге он бы пал от выпадов ее наполненной молниями секиры. А ведь Большой был куда сильнее меня.

Сделал ложный замах слева — специально широкий, чтобы открыться. Она повелась, сместилась под контратаку, и я тут же рубанул вниз, вкладывая всю массу тела. Удар должен был разрубить ее пополам.

Она не стала парировать. Ушла, пропуская лезвие мимо тела, и тут же контратаковала, целя в подбородок. Я едва успел отшатнуться — острие распороло воздух в сантиметре от кожи. Я почувствовал его движение, холод близкой смерти.

Еще секунда промедления — и она перехватит инициативу. Тогда мне конец. Пиковое Сердце с родовыми техниками в ближнем бою — это не тот противник, которого можно задавить одной только грубой силой.

Я рванул топор назад, набирая размах для очередного удара, и когда женщина приготовилась к блоку, вместо атаки просто со всей силы толкнул ее плашмя, широкой стороной лезвия, вкладывая в толчок вес и инерцию.

Она не ожидала — пошатнулась, отступила на пару шагов, восстанавливая равновесие. Молнии на ее теле на миг вспыхнули ярче, сбрасывая лишнюю энергию.

Этой секунды хватило, чтобы я смог рвануть к ближайшей опушке — туда, где лес начинался стеной.

— Стоять! — рявкнула женщина за спиной.

Я бежал, вкладывая в каждый шаг всю силу Костей Духа. Земля уходила из-под ног, корни и камни мелькали где-то внизу, ветки хлестали по лицу, но я не сбавлял скорости. Пять шагов до деревьев, четыре, три…

Воздух позади взвыл. Я не оборачивался, но чутье подсказало, что она пустила в ход что-то мощное.

Удар пришелся в спину, чуть ниже лопаток. Сначала почувствовал только толчок — будто кто-то с размаху ткнул палкой. А потом пришла боль. Жгучая, рвущая, она впилась в кожу, в мышцы, поползла внутрь, к позвоночнику, к ребрам, растекаясь по телу искрами чужой энергии. На миг перехватило дыхание, ноги подкосились.

Я влетел под кроны деревьев, споткнулся, едва не упал, ухватился за первый попавшийся ствол, чтобы не рухнуть. Спина горела огнем. Чувствовалось, как молнии пляшут под кожей, как пытаются пробиться глубже, к сердцу, к легким.

Но внутри меня уже кипело белое пламя.

Оно не ждало команды, не спрашивало разрешения. Оно само хлынуло к месту удара, встречая чужеродную энергию.

В теле началась война. Два Духа схлестнулись в схватке. Я чувствовал их столкновение не как боль, а как пульсацию где-то внутри, чужую, выбивающую из ритма. Белое пламя обволакивало желтые разряды, сжимало их, гасило.

И вдруг произошло неожиданное.

Белое пламя, подавив молнии, не вытолкнуло их наружу, не рассеяло в воздухе. Оно… втянуло их. Сжало, переплавило и всосало в себя, как голодный зверь заглатывает добычу.

Я ощутил это как короткий, резкий всплеск тепла — и все. Чужая энергия исчезла, растворилась в белом пламени, став его частью. Искра внутри, оставшаяся от Звездного, на миг вспыхнула ярче, впитывая в себя остатки молний.

Спина саднила, кожа горела, но внутри все было чисто. Белое пламя успокоилось, отхлынуло, оставив после себя только глухую, привычную усталость. Я закинул в рот пилюлю, разжевал, проглотил.

Вирр выскочил из кустов, прижался к ноге, зарычал в сторону поляны. Женщина уже была рядом — ломилась следом, не собираясь останавливаться. Она явно не привыкла упускать добычу.

— Бежим, — выдохнул я, отталкиваясь от дерева. Ноги слушались, хотя спина ныла. — За мной.

Мы рванули в глубину леса, в спасительную темноту. Топор за спиной, убранный в чехол, тянул, — все же тридцать килограммов стали и дерева., Нно вес был распределен правильно, привычно. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли за ноги, но я уже знал это место. Знал каждую тропу, каждый овраг в округе, где можно укрыться. Успел выучить за две недели. Здесь, в лесу, я был на своей территории.

Ветки хлестали по лицу, по плечам, но я не замечал. Дыхание держалось ровно — тело Практика позволяло не сбивать ритм, даже находясь на пределе.

Вирр мелькал справа, то исчезая в кустах, то выныривая обратно. Он бежал легко, без видимых усилий — лес был его стихией. Но и я не отставал. Знал, где можно ускориться, где лучше притормозить, чтобы не влететь в овраг, а где корни выступают из земли, готовые подставить подножку.

Я выбирал тропы, которые помнил еще с прошлых заходов. Здесь, за этим буреломом, начинался спуск в низину — там ноги увязают в прелой листве, скорость падает. Лучше уйти правее, по гребню, где земля плотнее. Там, за соснами, ложбина с ручьем — через нее надо прыгать, не сбавляя хода, иначе завязнешь.

Позади трещали ветки. Женщина ломилась следом, но с каждым десятком метров шум ее преследования становился громче, хаотичнее. Я слышал, как она споткнулась: глухой удар, сдавленный выдох, шорох осыпающейся земли. Потом снова топот, и снова — ветка хлестнула, она выругалась сквозь зубы, но не остановилась.

Она была сильнее в бою. Пиковое Сердце, родовые техники, молнии. Но бег по пересеченной местности явно не был ее коньком. Городская, тренированная на плацу, а не в чаще. Здесь скорость давало не только усилие ног, но и чутье, опыт, умение читать лес. А этого у нее не было.

И я начал отрываться. Сначала на несколько метров, потом на десяток. Шум погони становился тише, отдалялся.

Я пробежал еще метров пятьдесят, перепрыгнул через поваленный ствол, пригнулся под нависшей веткой и, наконец, увидел то, что искал.

Старая вывороченная коряга. Огромные корни, поднятые к небу, образовали под собой глубокую яму, скрытую от глаз нависшим дерном. Идеальное укрытие.

Я нырнул туда, увлекая Вирра за собой. Втиснулись вдвоем в темноту, замерли, стараясь дышать бесшумно. Сверху свисали корни, пахло прелой листвой и сырой землей. Я прижал волка к себе, чувствуя, как под шкурой тяжело бьется его сердце. Рука легла ему на морду — тихо.

Женщина появилась где-то неподалеку уже через несколько секунд. Под ее ногами хрустнула ветка. Но я не шевелился, и Вирр тоже замер — даже уши не дрогнули.

И она, решив, видимо, что я слишком оторвался, чтобы она могла меня слышать, устремилась дальше по той же траектории.

— Сиди здесь, — шепнул Вирру, оставляя топор в яме. — Я быстро.

Выбрался наружу и бесшумно скользнул следом за женщиной. Скрываться теперь нужно было от нее, но двигаться — быстро и тихо, нагоняя. Я знал, что она устала, что злость застилает глаза. В таком состоянии ошибки неизбежны. А у меня уже не было утяжелителя в виде топора.

Я ориентировался по мельканию между деревьев Духа, и увидел ее спину напрямую где-то через сотню метров. Она бежала, но уже не так уверенно, явно не понимая, куда я делся. Я сократил дистанцию до пяти метров. Она не слышала.

Три метра. Два.

Последний рывок — и я налетел на нее сзади, обхватывая рукой за шею. Локоть под подбородок, предплечье сдавливает горло, пережимая дыхание и кровоток. Техника удушающего, которую ставил мне Червин. Главное — зажать сонные артерии, тогда отключение займет секунды.

Женщина дернулась, но не закричала и не запаниковала. Вместо этого засмеялась. Ну, попробовала. С зажатым горлом это было той еще задачей.

Желтые разряды ударили в меня, впились в руки, в грудь, в шею. Кожа взвыла болью, мышцы свело судорогой. Но я был готов. Я знал, что она так сделает.

Дух уже тек по рукам, концентрируясь в пальцах, в запястьях, создавая барьер. Белое пламя вспыхнуло внутри, встречая чужую энергию. Я не пытался уклониться или отпустить — я держал захват, вложив в него всю силу, какую мог.

Молнии жгли, но неглубоко. Поверхностные ожоги, не больше. Кожа на руках покрывалась волдырями, но мышцы под ней работали. А та сила, что все же проникала в тело, тут же перехватывалась белым пламенем, сжималась, поглощалась. Искра работала, хватая и переваривая каждую крупицу чужого Духа, как голодный зверь.

Я чувствовал это: как чужая энергия втекает в меня, как белое пламя оборачивается вокруг нее, сминает, переплавляет, всасывает. Это было странно, почти пугающе, но сейчас я не думал об этом. Только держал захват.

Женщина дергалась, пыталась ударить локтем, достать меня рапирой, но я давил на нее, вложив весь вес в удушающий. В итоге ее ноги подкосились, она завалилась назад.

Секунда. Две. Три. Ее тело обмякло.

Молнии погасли. Она повисла на моих руках тяжелым, безвольным грузом. Я подхватил ее, не давая упасть, прислушался — дышит. С хрипом, бульканьем, но дышит. Жива. Просто отключилась.

Выдохнул, чувствуя, как дрожат руки от перенапряжения и эмоций. Ожоги саднили, кожа горела, но это было терпимо. Подхватил женщину поудобнее и потащил обратно к укрытию, где ждал Вирр.

В яме первым делом забрал у нее рапиру. Сунул в угол, принялся за обыск.

Поясная сумка пуста. Совсем — даже носового платка нет. Карманы на броне — тоже. Ни денег, ни документов, ни записок — ничего, что могло бы открыть личность. Только ружие и броня.

Долго отключка не продлится, нужно было действовать. Я уложил ее на землю лицом вверх, развел руки в стороны, чтобы не могла резко дернуться. Взял топор, поднес лезвие к шее так, чтобы холодный металл касался кожи. Одно неосторожное движение, резкий вдох — и она сама перережет себе горло.

Вирр сел рядом, глядя на бессознательное тело с любопытством, но без агрессии. Только нюхнул воздух и чихнул от остатков запаха озона.

Спустя несколько секунд веки женщины дрогнули. Она втянула воздух резко, судорожно, и тело рефлекторно дернулось, пытаясь вскочить.

Лезвие топора надавило на шею. Легкое прикосновение стали к коже всего на миг, но этого хватило. Она замерла и медленно, очень медленно опустилась обратно. Пальцы ее, уже упершиеся в землю, разжались, легли плашмя.

Глаза распахнулись. Сначала мутные, непонимающие — зрачки метались, не фокусируясь. Потом они нашли меня, и в них плеснуло узнавание.

Взгляд скользнул вниз, к топору, прижатому к шее, потом по сторонам, оценивая обстановку. Увидела Вирра, сидящего в отдалении и внимательно наблюдающего янтарными глазами, овраг.

— Лежи смирно. Резких движений не делай.

Она дернула подбородком, проверяя давление лезвия. Я чуть усилил нажим — сталь вжалась в кожу, оставляя тонкий след. Она замерла, и на лице мелькнуло понимание. Одна неосторожность — и она сама перережет себе горло. Как бы ни был тяжел мой топор, его лезвие оставалось бритвенно острым — я за этим внимательно следил.

— Ты… — выдохнула она. Голос сел, сорвался на хрип. Она сглотнула, прочищая горло, и заговорила громче, с нарастающей злостью: — Ты понимаешь, что наделал? Я из рода Громовых! Если тронешь меня, тебя будут искать до конца жизни! Найдут и казнят так, что мало не покажется!

Я не ответил. Просто смотрел на нее, давая выговориться. Вирр за спиной тихо рыкнул — предупреждение.

— У меня люди в этом лесу, — продолжала она, и злость в ее голосе крепла, заслоняя страх. — они начнут прочесывать каждый метр. Тебя найдут. Даже если зароешься в землю.

Я ждал. Она говорила еще с минуту: перечисляла, какие страшные кары ждут того, кто посмел поднять руку на представительницу рода Громовых, какие у них связи, какая мощь. Я слушал молча, не перебивая, давая ей выпустить пар.

Когда она выдохлась и замолчала, тяжело дыша, я чуть надавил на топор. Лезвие вжалось сильнее — на коже выступила тонкая полоска крови.

— Ты закончила? — спросил я.

Она дернулась, но тут же замерла.

— Еще раз дернешься — и искать будут не меня, а твое тело в этом лесу. А я просто исчезну. — Наклонился ближе, глядя ей прямо в глаза. — Леса здесь большие, поверь моему опыту. Я в них не первый день. Уйду так далеко, что никто не найдет. Да и, даже если найдут… тебе-то что от этого? Ты к тому моменту уже давно будешь кормить червей.

Она сглотнула. Злость в ее глазах дрогнула, смешиваясь со страхом, который не спрятать за громкими словами о родовой чести.

— Я ни в чем не провинился перед твоим родом, — сказал я, не убирая топора. — Катерина вышла к моему костру ночью. Одна, в лесу, без сопровождения. Я ее накормил, дал поспать в своей палатке. Утром мы расстались. Я даже имени своего не назвал.

Она смотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение.

— А в ответ, — продолжил я, — твои люди перерыли все мои вещи. Распороли рюкзак, изрезали спальник, перевернули все, до чего смогли дотянуться. А ты сама напала на меня без предупреждения, без объяснений, просто потому, что я сказал ее имя.

Я наклонился ближе. Топор не дрогнул.

— И теперь я чувствую себя ущемленным. Очень. И хочу понять — почему. Расскажи, будь добра. Потому что как минимум сама Катерина не производила впечатление кого-то, кто решает все вопросы через «Да ты вообще знаешь, кто я такая⁈» И мне подумалось, что и ее род не должен в целом придерживаться такого отношения. Глобально, по крайней мере. Или можешь просто умереть, а я уйду.

Женщина молчала несколько долгих секунд. Смотрела на меня, и в ее глазах боролись долг, страх и, кажется, остатки гордости. Губы сжались в тонкую линию, на скулах заходили желваки.

Страх победил.

— Она не должна была здесь быть, — выдохнула она наконец. Голос сел, стал тише, почти без эмоций. — Катерина. Ее присутствие в этом лесу — строжайший секрет. Никто не должен был знать, что она здесь. А ты… ты знаешь ее имя. Это уже утечка информации. Так что я должна была тебя устранить. Без вариантов.

Я нахмурился, переваривая.

— Почему секрет? — спросил я. — Что такого в том, что она в лесу? Маги часто выезжают на природу. Для охоты, для тренировок, для пикника, в конце концов.

Женщина отвела взгляд, уставившись куда-то в стену ямы, на переплетение корней. Потом снова посмотрела на меня. Видимо, решила, что раз уж сказала А, придется говорить и Б. Или просто поняла, что другого выхода у нее нет.

— Георгий Железный, — сказала она, — сын главы рода, Сергея. Он положил на нее глаз. Хочет сделать своей женой.

Я напряг память. Да, эту фамилию я тоже знал. Железные. Как Топтыгины контролировали Мильск, а Громовы — Шуйск, Железные контролировали Вязьму. Это уже были не просто дворяне, а элита. Те, кто правит уездным центром. Чьи представительства есть в столице и кто способен без труда мобилизовать силу, способную стереть Мильск в порошок.

— И в чем проблема? — спросил я. — Это вроде выгодный брак для Громовых.

Она хмыкнула. Коротко, зло, без тени веселья. В этом звуке была только горечь.

— Катерина — гений, — сказала она. — Редчайший в истории рода. В девятнадцать лет — поздняя стадия Сердца Духа. Ты понимаешь, что это значит?

Я понимал, хотя и явно не до конца.

— Она может стать главой рода, — продолжила женщина, и в ее голосе прорезалась гордость, смешанная с отчаянием. — И не просто главой, а достичь уровня, которого не достигал еще никто в роду. Но если она уйдет к Железным, этим планам конец.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Я ждал, не перебивая.

— Железные это понимают, — добавила она с нарастающей злостью. — Поэтому и хотят забрать ее. Не для брака даже, а чтобы ослабить нас. Лишить Громовых будущего лидера. Забрать гения и сделать своей!

Она дернула плечом, насколько позволяло положение.

Я кивнул, слабо, но представляя себе эти политические игры больших дяденек и тетенек. Там думали не о том, как выжить в моменте, а о том, что будет через десятки лет.

— И поэтому она здесь, в глуши? — спросил я. — Прячется?

— Официально — тренируется, — она вздохнула. — Георгий заявился в Шуйск без предупреждения. Три дня назад. С очередным предложением, от которого невозможно отказаться официально. Отец Катерины не мог ему отказать в приеме, не мог выставить за дверь. Катерину срочно отправили сюда, в глухомань, под видом учебного выхода. Чтобы Железные не нашли. Но их разведчики как-то нас выследили, и Катерине пришлось бежать одной, пока остальные удерживали Железных. Собственно, так она и «потерялась».

Я уточнил, прикидывая логику:

— А какой тогда смысл в прятках? Вечно бегать она ведь не сможет. Рано или поздно они все равно встретятся.

Женщина дернула плечом, насколько позволяла ее поза. Глаза ее следили за мной настороженно, но в них уже не было прежней злобы — только усталость и, кажется, смирение.

— До лета надо дотянуть. До вступительных испытаний в Императорскую академию. В Вязьме.

Я вздрогнул от упоминания знакомого мероприятия, но, разумеется, не стал ничего говорить, ждал продолжения.

— Когда Катерина поступит, Железные ничего не смогут сделать. Академия под юрисдикцией императорской семьи. Даже Железным, хотя Академия в их городе, туда вход заказан без приглашения. А через несколько лет она выпустится. К тому времени, если все пойдет как надо, достигнет уровня Кругов. Тогда сможет официально претендовать на позицию наследницы рода. И Железные потеряют право требовать выдать ее замуж без ее согласия.

— Не поздно для поступления? — спросил я. — Я знаю, обычно раньше идут.

Женщина хмыкнула, и в этом звуке проскользнула тень гордости — уже не за себя, за свою подопечную.

— Вообще, поступление разрешено с шестнадцати до двадцати. Но многие, как и она, специально тянут. Хотят набрать максимум силы перед экзаменами. Чтобы не просто поступить, а занять первое место на отборочных в волостном центре.

— И что такого в том первом месте? — спросил я, хотя внутри уже начало складываться понимание ответа.

Женщина посмотрела на меня с легким превосходством, будто объясняла прописные истины ребенку. Но в ее положении — с лезвием у горла — это превосходство смотрелось странно, даже жалко.

— Награда, — сказала она. — Каждый год за первое место в волости дают приз. Оружие Духа, эликсиры высшего уровня, личные наставления от магов Круга. Всегда что-то невероятно ценное. Катерине это нужно для дальнейшего роста.

Я замер, обдумывая услышанное. Изначально планировал на экзаменах не выделяться. Просто поступить, получить доступ к библиотекам, к ресурсам, к информации. Собственно, добраться до Вязьмы, где были и банк с моим наследством, и таинственный автор «Практики жизни». Но если за первое место дают такое…

Даже если приз окажется бесполезен для меня — как эликсиры, которые мне не нужны, или наставления, которые мне не помогут, потому что я иду другим путем, — его, скорее всего, можно будет продать. Выручить сумму, на которую реально купить, например, Камень Духа Зверя. А Камень Духа — это ресурс, который может двинуть меня вперед. Очень далеко вперед. Может быть, даже до пика Костей, если повезет.

Мысль была заманчивой. Но думать ее дальше сейчас точно не время. Сначала надо решить, что делать с этой женщиной. Я тряхнул головой, отгоняя лишнее, и вернулся к текущему моменту.

Посмотрел на нее. Она лежала смирно, только грудь тяжело вздымалась. Глаза следили за мной настороженно, но без прежней злобы. В них читалась усталость — физическая и моральная. Проигрыш, унижение, осознание, что она в моей власти.

Я прикинул варианты. Убивать? Она выполняла приказ. Защищала свою подопечную, делала то, что должна была. К тому же их вынудили быть настолько бдительными. Да и Катерина показалась мне нормальным человеком.

Правда, я не знал, была ли она в курсе того, что эта женщина должна меня убить. Если да, то ее цинизму, наоборот, можно ставить памятник. А кстати, что мешает узнать?

— Катерина в курсе того, что ты меня караулила?

— Нет. Когда мы нашли твой лагерь и она рассказала, как вы встретились, мы обыскали все и ушли. Против обыска она не возражала, но глава отряда, да и я, были уверены, что будет против того, чтобы мы тебя допрашивали.

Вот и ответ. Может, конечно, она соврала, чтобы выставить свою госпожу в лучшем свете и, как следствие, разжалобить меня. Это не исключено, ведь и ей самой должно быть понятно, что дело идет к развязке и сейчас у меня в голове решается ее судьба.

Но такие сложные конструкции я решил не возводить. Пока этому нет каких-то серьезных доказательств, не стоит искать второе и третье дно, особенно если это может привести к еще бо́льшим проблемам.

— Слушай сюда, — сказал, чуть ослабляя давление топора. Лезвие перестало врезаться в кожу, только касалось. — Я не хочу тебя убивать. Ты делала свою работу. Заботилась о своей госпоже, которую явно уважаешь и ценишь. Так что я готов считать это нападение недоразумением.

Женщина молчала, но в глазах мелькнуло облегчение. Короткое, едва уловимое, но я его заметил.

— Но, — я снова надавил на топор, возвращая внимание, — при одном условии. Ты сделаешь все, чтобы меня больше не преследовали. Скажи своему главе, что допросила меня и не увидела во мне угрозы. Или расскажи правду, но подчеркни, что я не был ни слухом ни духом о ваших разборках и просто защищался. Понимаю, что вам, дворянам, этого может быть недостаточно. Но если вы даже после проявленной мной уже во второй раз по отношению к вашему роду доброжелательности решите меня убить и, не знаю, пошлете за мной уже целый отряд или еще что, то я уже не буду никого щадить. И, если выживу, буду мстить всему вашему роду столько, сколько смогу. — Я присел, чтобы смотреть ей прямо в глаза. — Думаешь, это пустая угроза, раз вы — дворяне с Магами Кругов в составе?

Женщина смотрела на меня долго, изучающе. Я видел, как в ее глазах проносятся мысли, оценки, сомнения.

— Нет, не думаю. Хорошо. Клянусь честью рода Громовых, что сделаю все, чтобы тебя оставили в покое.

Она помолчала, собираясь с мыслями, потом добавила:

— Ты не похож на людей Железных. И Катерина сказала, что ты вел себя… прилично. Для простолюдина. — Она криво усмехнулась. — Я и сама не вижу смысла тебя преследовать дальше.

Я выдохнул. Убрал топор, отложил в сторону, прислонил к корням. Протянул руку, помогая женщине подняться.

Она встала, пошатываясь, потерла шею, на которой уже наливался багровый след от лезвия.

— Можешь забрать, — сказал, показывая на воткнутую в землю рапиру. — Она мне ни к чему.

Она хмыкнула, наклонилась за оружием. Я шагнул вперед.

Руки снова сомкнулись у нее на шее. Женщина дернулась, попыталась вывернуться, ударить локтем, но на этот раз молнии не применяла, так что все прошло куда менее болезненно. Секунда. Две. Ее тело обмякло.

Я подхватил ее, не давая упасть, аккуратно опустил на землю. Прислушался к дыханию — ровное, глубокое.

Вирр подошел, обнюхал женщину, вопросительно глянул на меня. В его глазах читалось недоумение: зачем снова, если договорились?

— Чтобы не узнала, куда мы уйдем, — пояснил ему тихо. — Все, пошли.

Я забрал топор, проверил рюкзак — все при мне. Книжечка, карта, остатки пилюль, нож. Оглядел яму, корни, бессознательное тело.

Мы выскользнули из укрытия и углубились в лес. Я взял направление на север — прочь из этого района, прочь от лагеря, куда решил не возвращаться.

Все ценное было при мне. Палатка, спальник, запасная одежда — все это не критично, тем более для Практика. А оставаться в месте, где меня могли искать всерьез, после того как женщина очнется и доложит своим, было бы глупостью.

Вирр бесшумно бежал рядом, только изредка мелькал тенью между стволами. Лес принимал нас, скрывал, давал дорогу.

Мы ушли от того места быстро и без оглядки. Часа два продирались через чащу, пока я не уверился, что погони не будет. Лес здесь был густой, с подлеском, цепляющимся за одежду, с неожиданными оврагами, в которые можно было свалиться, если не смотреть под ноги.

Потом еще три часа шли на запад, удаляясь от старого лагеря, поляны и женщины, которая могла привести подмогу. Темп держал высокий, почти бегом, останавливаясь, только чтобы перевести дух и прислушаться. Вирр бежал рядом легко, будто прогуливался. Для него такой бег был игрой.

К рассвету мы отошли километров на пятьдесят. Точнее не скажешь: лес есть лес — здесь расстояние меряется не шагами, а временем и усилиями. Главное — достаточно далеко, чтобы, даже если она поднимет тревогу, прочесывать начинали с другого квадрата.

Отдыхать легли прямо под открытым небом. Я выбрал место под густой елью — лапы свисали почти до земли, создавая естественный шатер, защищающий от ветра и чужих глаз. Валежника накидал для мягкости — сухие ветки, прошлогодняя листва, мох. Улегся, прижимаясь спиной к теплому боку Вирра. От него шло успокаивающее ровное тепло, почти как от печки.

Костер разводить не стал. Во-первых, незачем — май, да и время уже было такое, что сырость утра ушла. К тому же с моей выносливостью и регенерацией простудиться было маловероятно. Во-вторых, огонь мог привлечь тех, кто, возможно, еще искал. Свет в ночном лесу видно далеко, а дым в дневном — еще дальше.

Вирр вздохнул, дернул лапой, догоняя во сне какую-то добычу. Я смотрел в небо сквозь редкие просветы в лапах, и прокручивал в голове события дня и ночи. Катерина. Женщина с молниями. Железные. Громовы. Слишком много для одного похода, цель которого была совсем другой.

Спали недолго — часа три. После чего продолжили поиски духовной травы.

Я обшаривал лес с упорством отчаяния. Овраги, расщелины, пещеры — если место выглядело хоть немного сырым и темным, я лез туда, тратя часы на обследование каждого закоулка.

Вирр бегал рядом, иногда уходил в сторону, возвращался, смотрел на меня с непонятным выражением. Будто спрашивал: долго еще? Я не отвечал. Сам не знал.

Отведенный срок таял. Я считал дни, отмечая их мысленными зарубками. Двадцатое мая. Солнце в зените, я сидел на краю очередного оврага, вытирая пот с лица. Двадцать первое. Ночь под открытым небом, живот урчит от голода, но мясо закончилось, а на охоту нет времени. Двадцать второе.

До моего жесткого дедлайна оставалось два дня. Два дня, чтобы либо найти траву, либо признать поражение и выдвигаться обратно в Мильск без нее.

Я сидел на поваленном стволе, тупо глядя перед собой, когда взгляд наткнулся на знакомый силуэт. Скала. Огромный кусок камня, торчащий из земли посреди леса, будто какой-то великан вбил его сюда для непонятной цели.

Я уже натыкался на эту скалу. Три, может четыре раза за последние дни. Обходил, осматривал. Но это был обычный камень, поросший мхом, метров пяти в высоту и где-то сорока в поперечнике, с плоской вершиной. Ничего интересного.

Но сейчас, в отчаянии, когда варианты кончились, я решил потратить время на то, чтобы изучить ее максимально тщательно.

Встал, подошел. Обогнул скалу по кругу, вглядываясь в каждый изгиб. Мох скрывал трещины, и я сдирал его пальцами, проверяя, нет ли пустот. Забрался наверх — там скала была почти плоской, засыпанной листвой и мелкими ветками.

Расшвырял их ногой, осмотрел поверхность. Камень как камень — серый, с редкими вкраплениями кварца.

Спрыгнул, присел у основания. Топором, используя его как лопату, начал копать землю вокруг скалы. Просто так, от безысходности. Чтобы сказать себе: я сделал все. Проверил каждый сантиметр.

Земля была влажной, податливой. Я двигался по кругу, сам не уверенный, собираюсь ли так обкапывать всю скалу или нет. Металл скреб по камню, высекая редкие искры. Руки быстро устали, но я не останавливался. Запах сырой земли смешивался с запахом пота, в глазах темнело от напряжения, но я копал.

Прокопал уже где-то метров пятнадцать вдоль подножия, когда лезвие вдруг провалилось в пустоту. Я замер. Отбросил топор в сторону, опустился на колени, разгреб землю руками.

В скале, у самого основания, зияло отверстие. Узкое, кривое, примерно полметра в высоту и столько же в ширину. Края неровные, будто кто-то долбил камень вручную, но очень давно — поверхность зашлась темным налетом и сыростью.

Тоннель.

Сердце забилось чаще. Я отбросил еще несколько пригоршней земли, расширяя лаз, чтобы можно было протиснуться. Тоннель уходил вглубь скалы чуть под уклоном вверх, благодаря чему его не затопило. Оттуда тянуло холодом и влажностью — тем, что нужно для той самой редкой травы.

Я выпрямился, переводя дух. Вирр подошел, сунул морду в дыру, чихнул и отшатнулся — видимо, запах ему не понравился. Или же не понравилось узкое пространство. Втянул воздух, зарычал тихо, но не агрессивно, скорее предупреждающе.

— Жди здесь, — сказал я, сбрасывая рюкзак. — Охраняй. Никого не подпускай.

Топор оставил рядом с рюкзаком — в лаз с ним было не пролезть. Снял куртку, рубаху, сапоги, остался в одних штанах. Голой кожей меньше рисков за что-то зацепиться в узком проходе. Еще раз оглядел отверстие, прикидывая, пролезу ли.

Вирр смотрел на меня, склонив голову набок. В его глазах читалось беспокойство.

— Я быстро, — сказал ему. — Надеюсь.

Еще раз вдохнул, примерился к отверстию и полез внутрь.

Узкий лаз встретил холодом и сыростью. Стены скалы были гладкими на ощупь, но с острыми выступами там, где камень крошился. Я двигался медленно, вжимая голову в плечи, работая локтями и коленями, буквально пропихивая себя вперед. Кожа на животе и груди саднила от трения о камень, но я старался не обращать внимания.

В некоторых местах проход сужался так, что приходилось задерживать дыхание и втягивать живот, чтобы протиснуться. Один раз застрял основательно — плечи уперлись в стенки, и я повис, не в силах двинуться ни вперед, ни назад.

Сердце забилось чаще, в висках застучало. Я заставил себя успокоиться, выдохнул, вжался грудью в пол и протащил тело еще на пару сантиметров. Прошло. Плечи выскользнули из ловушки, и я снова пополз, тяжело дыша.

Не знаю, сколько так полз — потерял счет времени. Может, десять минут, может, полчаса. Тоннель вилял, уходил то немного влево, то вправо, но главное — не заканчивался. Не уходил в тупик.

Это уже было удачей, потому что развернуться здесь было нереально. Пришлось бы пятиться назад, а это было бы куда сложнее. Я уже представлял, как буду лежать здесь, в каменном мешке, вечность, пока Вирр воет снаружи.

Глаза, привыкшие видеть в темноте, здесь не работали. Свет не проникал вообще никакой — ни отражений, ни проблесков. Абсолютная чернота.

Я даже собственных рук не видел, только чувствовал их перед собой. Двигался на ощупь, ориентируясь только по рельефу стен. Пальцы скользили по камню, находили трещины, выступы, впадины.

И вдруг впереди что-то изменилось.

Свечение. Слабое, едва уловимое, но оно было. Я замер, вглядываясь в темноту. Сначала подумал — показалось. Но нет. И тем не менее это свечение было не реальным: его мне показывало духовное зрение. Там впереди, куда вел тоннель, пульсировал источник Духа. Неяркий, но плотный, ровный. Как далекий огонек в ночи.

Я пополз быстрее, забыв про усталость и ссадины. Локти и колени уже не чувствовали боли, в голове билось только глухое, ритмичное «вперед-вперед-вперед». Свечение становилось ярче с каждым метром. Уже не просто точка, а размытое пятно, заполняющее дальний конец тоннеля.

Тоннель вдруг резко пошел вверх, становясь круче. Я уперся ногами, подтягиваясь на руках, карабкался, цепляясь пальцами за малейшие неровности.

И вдруг лаз кончился. Пещера. Я залез внутрь, ощупал стены.

Маленькая, тесная — потолок не доставал даже до метра, так что можно было только сидеть, и то согнувшись. Диаметр шагов пять, не больше. Стены неровные, с глубокими трещинами, из которых сочилась влага. На полу — мелкая каменная крошка, смешанная с чем-то похожим на перегной.

Но не это было главным. Главное росло прямо из каменного пола.

Трава.

Фиолетовая, слабо светящаяся собственным внутренним светом, совершенно не разгоняющим тьму. Она росла небольшими пучками, рассыпанными по всей пещере, будто кто-то специально разбросал семена. Я насчитал сорок три. Листья — длинные, узкие, с заостренными кончиками, чуть закрученные по краям. От них исходил слабый, приятный запах — что-то среднее между мятой и мокрой землей.

И от каждого пучка исходил Дух. Не просто сильный — чудовищный.

Я смотрел на это свечение духовным зрением и не верил глазам. Водоросли из озера лиса, которые я считал верхом удачи, рядом с этой травой выглядели жалкими сорняками. Та энергия, что я добыл тогда, была мощной, но здесь концентрация превышала ее в разы. В пять, даже может, в десять раз. Каждый пучок пульсировал ровным, плотным светом, будто маленькое солнце.

Пожалуй, впервые я пожалел, что не являюсь Магом и не смогу ничего получить из этих трав, даже если перегнать их в эликсиры.

Я сидел, вдавленный в низкий потолок, и глупо улыбался в темноте. Игорь просил один пучок. Один. Чтобы предъявить отцу и выиграть семейный конкурс. А здесь их были десятки.

Протянул руку, коснулся ближайшего пучка. Трава была прохладной, чуть влажной. На ощупь — упругая, плотная, не ломалась в пальцах, а гнулась. Потянул — корни поддались легко, выскользнув из каменной крошки, в которой росли. В голове уже крутились расчеты.

Вирру нужен прорыв на Рост Духа. Такая трава — идеальный источник. Я прикинул: для прорыва Зверю нужно много энергии, но один-два пучка, скорее всего, запустят процесс. Может, три.

Часть можно будет оставить себе и отдать Червину для эликсиров. Или продать. За такие деньги можно купить что угодно. Может, даже Камень Духа Зверя, если повезет найти.

А Игорю… Игорю я отдам, конечно, не один пучок. С таким богатством можно было быть щедрым. Дам три-четыре.

Я выдергивал пучок за пучком — аккуратно, стараясь не повредить корни. Каждый прятал в холщовый мешочек, который достал из кармана штанов. Мешочек был небольшой, но плотный. Я укладывал траву аккуратно, чтобы не помялась, благо пучки были совсем маленькими и прекрасно влезли.

Когда мешочек наполнился до половины, завязал горловину покрепче и примотал свободным концом веревки к ноге чуть выше щиколотки. Руки должны были быть свободны для обратной дороги.

После чего, вздохнув, нырнул обратно в дыру и пополз обратно. Хорошая добыча. Лучшая, на какую я мог рассчитывать.

Тоннель вилял, я протискивался в узких местах, уже зная, где можно ускориться, а где приходится задерживать дыхание и втягивать живот. Локти и колени саднили, но я не обращал внимания. Полпути прошло без проблем.

И тут я услышал визг. Жалобный, пронзительный, полный боли. Вирр.

Я замер на секунду, вжимаясь в камень, прислушиваясь. Сердце пропустило удар, потом забилось часто, толчками, готовое выпрыгнуть из груди.

А следом — голоса. Мужские, грубые, с командными нотками. Слова разобрать было трудно — тоннель искажал звуки, — но интонации были явно недружелюбными.

— … держи его, не давай уйти…

— … сейчас я этого пса…

Визг повторился и оборвался. Коротко, будто Вирра ударили или он захлебнулся криком.

Я заскреб локтями и коленями, вжимаясь в камень, пропихивая себя вперед с утроенной силой. Забыл про осторожность, про то, что можно застрять, про ссадины и боль. Только вперед — быстрее, еще быстрее. Каменные стены сдирали кожу, но я не чувствовал.

Визг не повторялся. Тишина давила хуже крика.

Я рванулся еще раз, еще, и вдруг тоннель впереди озарился яркой вспышкой. Свет — не духовный, а настоящий, оранжево-красный, с гулом и жаром. Огонь.

Он ударил из входа в тоннель, заполняя проход, пожирая воздух, несясь на меня стеной пламени. Я успел увидеть, как воздух перед ним дрожит от жара.

Времени не было. Совсем.

Искра вспыхнула внутри будто бы даже раньше, чем я успел подумать. Белое пламя залило тело, концентрируясь в коже, в мышцах, создавая барьер. Я направил Дух в голову, плечи, руки — те места, которые будут гореть первыми. Вжался в пол тоннеля, насколько мог, закрыл голову руками, вдавил лицо в камень, стараясь стать как можно меньше.

Огонь накрыл.

Боль пришла мгновенно — жгучая, рвущая, нестерпимая. Кожа на спине, затылке, руках вздувалась волдырями, лопалась, горела. Я слышал, как трещат волосы, как шипит плоть, чувствовал запах паленого мяса — своего собственного.

Но белое пламя держало удар. Оно встречало чужой Дух, заключенный в огне, подавляло его, не пускало глубоко. Внутри меня шла война: чужеродная энергия пыталась пробиться к органам, а белое пламя сжималось вокруг нее, гасило, переваривало.

Внешняя боль заглушала все. Я сжимал зубы так, что они, кажется, трещали. Счет времени потерял напрочь — может, секунда, может, вечность.

Поток огня стих.

Я лежал, вдавленный в камень, чувствуя, как дымится спина, как саднит лицо, как руки покрыты коркой запекшейся крови. Дышал — рвано, часто, сквозь стиснутые зубы. Каждый вдох отдавался болью в обожженной груди.

Но надо двигаться. Вирр меня ждал.

— Готов, — раздался голос. — Никто бы не выжил. Я такой огонь всадил — там камень плавился.

— Проверить надо, — ответил второй, более осторожный. — Вдруг ушел глубже? Тоннель длинный — мог уползти.

— Куда там глубже? — первый усмехнулся. — Тоннель узкий, огонь все сожрал. Пошли, займемся волком. Хороший зверь, жаль портить шкуру огнем. Но ничего: бок подпалили, остальное целое. Хороший трофей будет.

Ярость плеснула в груди горячей волной, перекрывая боль.

Я рванул вперед, забыв про ожоги, про боль, про то, что каждая мышца горела огнем. Полз, работая локтями и коленями, наверняка сдирая обожженную кожу о камни, но не чувствуя этого. Только вперед. В ушах стучала кровь, в глазах темнело от напряжения, но я полз.

Свет впереди — выход. Я вывалился из тоннеля на свет, выбрался из ямы на уровень земли, вскочил на ноги.

Двое, мужчины. Оба в легкой дорожной одежде: темные куртки, штаны, удобные сапоги. Никаких опознавательных знаков, но мне в любом случае было плевать. Оба на поздней стадии Сердца Духа.

Один держал в руках огненный шар, готовый к броску, — пальцы светились изнутри, энергия пульсировала в такт сердцебиению. Второй, с коротким мечом, прицеливался для удара, ноги в широкой стойке, готовые к рывку.

А между ними метался Вирр.

Он был в ужасном состоянии. Шерсть на боку была выжжена до мяса, из раны сочилась кровь, смешанная с сукровицей. Передняя левая лапа поджата — видимо, зацепили мечом.

Но он не бежал, не прятался. Наскакивал, используя скорость, бросался то на одного, то на другого, заставляя их отвлекаться от тоннеля. Рычал, щерил клыки, финтил. Прикрывал мой выход.

Знал, что я там, что выжил.

Маг с огнем выпустил шар. Вирр ушел в сторону — кувырок через бок, скулеж до боли, приземление на три лапы, — шар ударил в дерево, разбрасывая щепки и выжигая кору. Второй рубанул мечом, целя в шею. Волк отпрыгнул, но лезвие зацепило бок, и Вирр снова взвизгнул, откатился, оставляя на траве темный след крови.

Я рванул вперед.

Мешочек с травами оторвал одним движением, бросил в сторону — лишний вес сейчас не нужен. Топор лежал там, где я его оставил, — у рюкзака. Схватил на бегу.

Белое пламя внутри взревело, заливая тело жаром. Боль от ожогов отступила на задний план, сменившись полыхающей яростью. Маги заметили меня, только когда я был в пяти шагах.

— Жив⁈ — выдохнул тот, что с мечом. Его глаза расширились от неверия, рот приоткрылся. — Твою мать…

Он не успел договорить.

Я не дал ему опомниться, не дал перестроиться. Топор описал дугу, и я вложил в удар всю злость, всю боль, весь страх за Вирра. Лезвие вошло в шею чуть ниже уха мягко, почти без сопротивления — только хруст позвонков и теплый фонтан крови. Вышло уже в районе талии, рассекая человека на две половинки.

Маг дернулся, выронил меч, повалился набок, заливая землю темной кровью. Ноги его еще несколько секунд дергались в агонии.

Второй развернулся ко мне, вскинул руки. Ладони уже светились, энергия копилась, формируясь в технику. Из них ударил огонь. Прямая, плотная струя, как копье, ударила мне в грудь.

Я не стал уклоняться. Не стал отступать. Просто бросился вперед, прямо в пламя.

Оно впилось в кожу, в мышцы, вздувая новые волдыри поверх старых ожогов. Запах паленого мяса снова ударил в нос. Белое пламя внутри взбесилось, вцепилось в чужой Дух.

Я чувствовал, как энергия Мага втекает в меня, как искра жадно хватает ее, но боль была адской. Каждый нерв кричал, каждая клетка горела. Но я продолжал двигаться вперед на полной скорости.

Маг попятился, но было поздно. Я вынырнул из огненной струи вплотную к нему, занося топор для удара. Лицо мага исказил ужас — чистое, животное выражение человека, который понял, что проиграл.

Лезвие опустилось на плечо и вошло в плоть. Хрустнули кости — лопатка, ключица, — брызнула кровь. Рука мага отделилась от тела, упала в траву, пальцы еще несколько раз сжались в судороге, хватая воздух.

Маг зашелся в крике, зажимая культю уцелевшей рукой. Кровь хлестала между пальцев, заливала грудь, траву под ним. Он дергался, пытался встать, но ноги не слушались — шок, боль. Лицо его стало серым, глаза закатывались, но он находил силы орать — высоко, пронзительно, на одной ноте.

Я шагнул к нему, схватил за грудки, рванул вверх и с силой прижал спиной к ближайшему дереву. Голова мотнулась, затылок глухо стукнул о кору.

Крик на миг оборвался, сменившись сдавленным хрипом. Он заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд. Впрочем, после того как я сам вцепился в кровавый срез и хорошенько сжал пальцы, он снова завизжал свиньей.

— Тихо, — сказал я.

В моем голосе было достаточно злобы, чтобы мужчина замолчал и уставился на меня осоловелыми от боли глазами.

Я свистнул — коротко, резко. Вирр подскочил мгновенно, хотя ему было больно — бок почернел и кровоточил. Встал рядом, скаля окровавленную пасть прямо в лицо Магу, и низко, с вибрацией в груди зарычал.

— Сейчас я задам вопросы, — сказал Магу. — Если соврешь или замолчишь, — я кивнул на Вирра, — он откусит тебе яйца. В придачу к руке. Понял?

Маг закивал часто-часто, не в силах вымолвить ни слова. Глаза его метались между мной и волком, зрачки были расширены так, что радужки почти не осталось.

— Кто послал?

— Евгений… Евгений Топтыгин… — выдохнул он. Голос срывался, слова перемежались всхлипами и сглатываниями. — Старший брат Игоря…

Я нахмурился.

— Зачем?

— Приказал следить… — Маг сглотнул, дернулся, когда Вирр шагнул ближе, и продолжил быстрее: — Выяснили, что ты с Игорем встречался… в банях… Евгений сказал, что Игорь что-то затевает, а ты его человек… Приказали проследить, а когда пойдешь обратно… напасть и убрать…

— Дальше.

— Следили издалека… от самого Мильска… — Он говорил, захлебываясь словами, будто боялся, что я прерву его и отдам волку. — Держались на расстоянии… потом следили за лагерем…

— Потом ты вдруг ушел из лагеря… — продолжал маг. — Мы потеряли, искали несколько дней… Думали, ушел далеко, но потом услышали твоего волка. Увидели тоннель, поняли, что ты полез за чем-то ценным… Решили сначала убить тебя там, огнем… Думали, готов…

Он замолчал, глядя на меня с ужасом и неверием. Мол, как ты выжил-то?

Я выдохнул. Месяц в лесу, и все это время за мной был хвост. А я не почуял, не заметил. Расслабился, поверил, что лес — мой дом. Только дом оказался с тараканами.

С другой стороны… напади они вдвоем исподтишка, когда я не ждал, шансов бы практически не было. Белое пламя активировать бы не успел, раз — и труп. А так — выжил, пусть и обгорел.

— Кроме вас, есть еще?

— Нет! — быстро ответил Маг. — Только мы двое!

Я кивнул. Посмотрел на него внимательнее. Бледный, трясущийся, но из культи уже не хлещет — видимо, сам себе прижег сосуды внутри плеча. Даже в такой ситуации быстро вернул самообладание.

Женщину я отпустил, нужно ли отпускать этого? Он ведь тоже вроде как просто выполнял приказ. Впрочем, это был скорее риторический вопрос.

Я вспомнил Вирра, его обожженный бок, его визг, его попытки прикрыть меня, пока я полз по тоннелю. Вспомнил, как этот Маг метал в него огненные шары. Как они говорили про шкуру — «хороший зверь, жаль портить».

— Спасибо за откровенность, — сказал я.

Маг дернулся, в глазах мелькнула надежда. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, попросить, пообещать, но я не дал.

Одним резким движением взял его за подбородок и голову и свернул шею. Хруст прозвучал глухо, будто ветку переломили. Маг дернулся и обмяк. Тело сползло по стволу, оставляя на коре темный кровавый след, и ткнулось лицом в траву.

Вирр подошел, обнюхал труп, чихнул и отошел, припадая на переднюю лапу. Бок его кровоточил, но уже не так сильно — видимо, звериная регенерация начинала работать.

Я осмотрел тела. Как и у женщины из Громовых, совершенно пусто. Никаких личных вещей, да и в принципе ничего, кроме оружия. Похоже, это было негласным правилом для дворянских слуг, которых отправляли на грязные делишки.

Скорее всего, у них где-то в лесу были припрятаны рюкзаки с походным скарбом, но искать это все я точно не собирался.

Бросил взгляд на трупы. Наверное, по-хорошему их стоило спрятать, но тащить тела куда-то и тем более закапывать не было ни сил, ни времени. Да и смысла особого.

Лес большой. Звери здесь не дураки — мясо не пропадет.

— Пошли, — сказал я Вирру, обуваясь и собирая одежду в рюкзак, так как обожженная кожа точно не была бы рада чему-то на себе. — Надо уходить. Домой.

Мы уходили быстро, не разбирая дороги.

Я использовал Кровь Духа на полную. Энергия текла по телу, концентрируясь на ожогах, затягивая кожу, сращивая обгоревшие ткани. Лицо, руки, плечи — все саднило, пульсировало тупой болью, но под воздействием Духа регенерация шла быстро. Я чувствовал, как стягиваются волдыри, как розовеет новая кожа. К следующему утру должны остаться только розовые пятна.

Вирру было хуже. Ожог на боку был серьезным. Шкура прожжена до мяса, из раны сочилась сукровица, смешиваясь с потом и грязью. Вирр не скулил — терпел, молчал, только дышал часто и поверхностно. Но я видел, как он замедляется, как спотыкается на ровном месте.

Звери не умели сознательно управлять Духом для исцеления. Их живучесть была выше, чем у обычных животных, но против таких ран, как у волка, она не помогала. Через час ходьбы он споткнулся, едва не упал, заваливаясь на бок, и я понял: дальше так не пойдет.

— Стой, — сказал, сам останавливаясь.

Вирр послушно замер, тяжело дыша, свесив язык почти до земли. Бока его ходили ходуном, глаза затянулись мутной пленкой усталости. Я подошел, присел, прикинул вес. Волк был крупным, килограммов под девяносто, но сила Костей Духа позволяла таскать и не такое.

— Давай.

Я развернулся спиной, присел, подхватил его, взвалив на плечи и крякнув от боли ожогов. Вирр дернулся, заскулил, но быстро затих, только жалобно вздохнул у самого уха, уткнувшись мордой мне в шею.

Дальше шел, неся на себе волка, топор и рюкзак. Это было где-то сто тридцать килограммов лишней массы. Ноги вминались в лесную подстилку, но дыхание держалось ровным.

Я считал шаги, чтобы не сбиться с ритма. Пройти нужно было как можно дальше от проклятого места. Мало ли кто еще мог прийти к той скале и телам.

Вес давил на плечи, но я не останавливался. Лес принимал нас, скрывал, путал следы. Еще час, еще полчаса, еще немного.

Часа через два, когда солнце уже начало клониться к закату, я нашел то, что нам было нужно.

Пещера. Небольшая, в скальном выходе, прикрытая густым кустарником. Вход узкий — надо протискиваться боком, — но внутри расширялся. Я заглянул — темно, сыро, но пол каменный, стены замшелые, без следов зверей. Идеальное укрытие.

Осторожно протиснувшись, опустил Вирра на землю, сам сел рядом, переводя дух. Волк лежал на боку, тяжело дыша. Глаза его были закрыты, только грудь вздымалась часто-часто.

— Сейчас, — сказал я, развязывая мешочек. — Потерпи. Сейчас все будет хорошо.

Трава. Фиолетовая, с легким свечением, пахнущая сыростью и чем-то неуловимым. Я отщипнул одну травинку — тонкую, длинную, с заостренным кончиком. Поднес к морде Вирра. Он открыл глаза, понюхал, чихнул, отвернулся. Есть не хотел.

— Надо, — я разжал ему пасть, положил травинку на корень языка, заставил сжать челюсти. Вирр дернулся, попытался выплюнуть, но я придержал, заставляя глотать.

Он сглотнул. Дернулся еще раз и вдруг замер.

Я включил духовное зрение. И увидел, как в теле Вирра, там, куда упала травинка, начало разгораться свечение. Сначала слабое, робкое, как далекий огонек, но с каждой секундой оно становилось ярче, плотнее, насыщеннее. Энергия травы впитывалась в кровь, растекалась по всему телу.

Я отщипнул вторую травинку. Поднес к морде. Вирр уже не отворачивался — взял сам, прожевал, сглотнул. Третью. Четвертую.

Его язык хватал траву, челюсти двигались ритмично, глаза закрылись от удовольствия. Свечение внутри разгоралось все сильнее, заливая тело волка ровным фиолетовым светом.

Я считал про себя. Пятая травинка. Шестая. Седьмая. Вирр жевал, не останавливаясь, и я видел, как энергия накапливается, достигая предела.

Полпучка. Целый. Полтора. Три. Пять…

Вдруг тело Вирра дернулось. Мелкая дрожь пробежала по шкуре, по мышцам, по лапам. Он заскулил, прижимая уши, но я не вмешивался. Духовное зрение показывало: энергия заполнила его целиком, достигла пика. Дальше был только прорыв.

Вирр затрясся сильнее, в судорогах, будто через него пропускали ток. Лапы заскребли по камню, из пасти вырвался сдавленный вой. Я положил руку ему на холку, чувствуя, как под пальцами ходуном ходит шкура, как дергаются мышцы, как бьется сердце — часто-часто, готовое выскочить.

— Держись, — сказал я. — Ты сильный. Ты справишься.

Дрожь усилилась, стала почти конвульсивной. Вирр выгнулся дугой, замер на миг — и вдруг затих.

А я смотрел и не верил глазам.

Ожог на боку — черный, рваный — прямо на глазах начал зарастать. Края раны порозовели, стянулись, будто их сжимала невидимая рука. Новая кожа поползла от краев к центру, закрывая мясо, сращивая ткани.

За ней — шерсть. Темно-серая, густая, жесткая, она пробивалась сквозь еще влажную, розовую плоть, покрывая бок плотным покровом. Минута — и от раны не осталось и следа, только чуть более светлый участок шкуры, который быстро темнел, сравниваясь с остальным окрасом.

И это было только начало. Шерсть стала гуще, длиннее, особенно на загривке и холке: теперь там поднимался настоящий гребень — жесткий и плотный. Когти на лапах потемнели, заострились, на кончиках появился почти металлический блеск. Я заглянул в пасть — на клыках с внутренней стороны проступили острые режущие кромки, которых раньше не было. Мелкие, как пила, и явно смертоносные. Точно такие же были на клыках его матери.

Теперь он выглядел опаснее. Сильнее. По-настоящему Зверем с большой буквы.

Дух внутри Вирра тоже изменился. Он стал плотнее, гуще, концентрированнее. Если раньше он был размазан по телу неравномерно, тонкими струйками, то теперь распределился по всем тканям. Стадия Роста Духа. Прорыв завершился, теперь надо было дать телу привыкнуть к новой силе.

Я откинулся спиной на стену пещеры. Тишина давила на уши, только редкие капли воды падали где-то в глубине. Пахло сыростью, камнем и кровью — моей, чужой, Вирра. Прошел, наверное, где-то час.

И вдруг он открыл глаза.

Не плавно, как просыпаются обычно, а резко, рывком. Веки распахнулись, зрачки расширились, в них плеснуло что-то дикое, незнакомое, первобытное. Я даже моргнуть не успел.

В следующее мгновение Вирр рванулся.

Я не дернулся. Не успел. Челюсти сомкнулись на моем плече, вокруг ключицы, в опасной близости от шеи. Клыки вошли в плоть глубоко, до кости, прорывая кожу, мышцы, связки. Я почувствовал, как они скользят по ключице, как давят, но не ломают — кости Духа выдержали.

Боль вспыхнула остро, ярко, застилая глаза красной пеленой. Я зашипел сквозь зубы, сжимая их так, что они, кажется, затрещали. Но не двинулся. Не отшатнулся, не попытался вырваться, не схватился за топор.

Вирр был не в себе. Последствия прорыва, какая-то звериная вспышка, откат. Если я дернусь резко, могу только нарушить процесс его восстановления и сделать хуже.

Он дернул головой, и челюсти сжались крепче. Клыки пропахали раны, раздирая ткани изнутри. Я услышал, как что-то хрустнуло — наверное, сухожилие. Кровь хлынула теплым, густым потоком, потекла по груди, руке.

И он начал глотать.

Жадно, часто, ритмично, будто в детстве, когда я впервые поднес к его слепой мордочке руку с распоротой веной. Я чувствовал, как каждый глоток отдает пульсацией в ране, как кровь уходит из меня в него, как тело реагирует на потерю слабостью и головокружением.

А потом ощутил нечто иное.

Чужой Дух.

Он проникал в меня вместе с укусом, через кровь, через открытую рану. Слабый, едва уловимый, но совершенно точно — Дух Вирра. Звериный, дикий, пахнущий лесом, добычей, кровью. Он втекал тонкой струйкой, смешиваясь с моим собственным Духом, растекаясь по телу.

Я мог бы подавить его. Сжечь белым пламенем, вытолкнуть, рассеять в прах. Моя сила была несравнимо больше. Искра внутри вздрогнула, готовая ринуться в бой.

Но что-то меня остановило.

Никогда не слышал о таком. Чтобы зверь передавал Дух человеку через укус. Чтобы кровь становилась мостом. Чтобы два разных существа могли делиться энергией. Это было за пределами всего, что я знал, что слышал от Звездного.

Любопытство перевесило. Риск? Да. Но интуиция кричала: не мешай. Смотри.

Я позволил чужому Духу течь, отпустил внутреннюю защиту, наблюдая за ним.

Дух Зверя двигался по моему телу медленно, будто ища дорогу, пробуя пути. От плеча — в грудь, через сердце, обтекая его. От груди — выше, к шее, к сонным артериям. И дальше, в голову.

Собрался где-то в глубине черепа, за глазами, в районе затылка. Сжался в маленький плотный комочек, пульсирующий в такт сердцебиению Вирра. И замер.

И мир изменился.

Звуки стали четче, объемнее, резче. Я услышал, как в нескольких метрах от входа в пещеру скребется мышь под корнями старой сосны — коготки царапают кору, шуршит сухая листва. Слышал, как капает вода с камня где-то в глубине пещеры. Слышал, как бьется сердце Вирра — часто, сильно, торопливо, как бешеное. Слышал свою кровь, текущую по жилам.

Запахи. Вирр пах теперь по-другому — сильнее, насыщеннее. Кровь, шерсть, железо, лес, мускус. Но и все остальное: сырая земля, камень, моя собственная кровь на полу, прелая листва, занесенная ветром в пещеру — все обострилось внутри носа, стало объемным, многослойным.

Зрение. Раньше я просто мог видеть в темноте, но теперь даже в полумраке пещеры я видел каждую трещину в камне, каждую ворсинку на шкуре Вирра, каждый волосок у себя на руке. Цвета стали ярче, контрастнее.

Более того: я чувствовал и все вокруг себя — не глазами, не ушами, а чем-то иным, новым. Где стены, где выход, где лежит топор, где рюкзак. Будто невидимые нити тянулись от меня ко всему окружающему, давая знать о каждом предмете, каждом препятствии.

Я сидел, оглушенный новыми ощущениями, пытаясь осмыслить, что произошло. Потом Вирр отпустил.

Разжал челюсти, оторвался от плеча, отшатнулся, и я увидел в его глазах не дикость или звериную ярость, а ужас. Самый настоящий, почти человеческий, виноватый ужас.

Он прижал уши, попятился, споткнулся о собственные лапы, а потом снова бросился ко мне и начал лизать рану, скуля и повизгивая, будто просил прощения, будто умолял не наказывать.

— Тихо, — сказал я, проводя рукой по его голове. — Тихо, мальчик. Все хорошо. Ты не виноват.

Он не успокаивался, лизал и лизал, размазывая кровь по своей морде, по шкуре, скулил, вздрагивал. Я чувствовал его страх, его вину — теперь чувствовал буквально, будто они были моими собственными.

Перевел взгляд на плечо. Рана была глубокой, рваной, края кожи торчали лохмотьями, мышцы виднелись в глубине. Кровь все еще сочилась, но уже не хлестала.

Я сосредоточился, направляя Кровь Духа к поврежденному месту. Привычный процесс, отработанный до автоматизма за месяцы тренировок и боев. Энергия послушно потекла к плечу, концентрируясь на ране.

Ничего не произошло.

Я попробовал снова. Послал больше энергии, сконцентрировал ее на рваных краях, на мышцах, на коже. Заставил течь активнее.

Понятно, что ожидать того же эффекта, что я только что увидел на ране Вирра, бессмысленно. Даже с уровнем восстановления Крови Духа было невозможно человеческим глазом уследить за процессом регенерации. Но тут я почему-то точно знал: она попросту не работала.

Холодок пробежал по спине, собираясь в ледяной комок где-то в животе. Кровь Духа всегда работала. Всегда. Даже после боя с Большим, когда руки были перерублены до костей. Даже после ожогов сегодня — она затягивала кожу за часы. А тут — не брало.

Я посмотрел на Вирра. Он замер, глядя на меня, и в его глазах была все та же вина, но еще и страх. Будто он понимал. Понимал лучше меня, что сделал что-то непоправимое.

— Не страшно, — сказал я, отрывая взгляд от раны. Голос прозвучал тверже, чем я себя чувствовал. — Разберемся.

Я достал из рюкзака рубашку — все равно ничего более подходящего не было. Рванул ткань, раздирая ее на широкие полосы. Прижал одну к ране, туго обмотал вокруг плеча, зафиксировал, затянул зубами свободный конец. Вторая полоса — сверху, чтобы держалось и не сползало.

Кровь пропитала повязку почти сразу, проступила алым на серой ткани, но хотя бы перестала течь.

— До утра посидим здесь, — сказал Вирру. — Отдохнем. А там видно будет.

Он ткнулся носом мне в колено, снова заскулил — тихо, жалобно. Я почесал его за ухом, чувствуя под пальцами новую, жесткую шерсть, под которой перекатывались мощные мышцы. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.

В пещере было тихо. Только капала где-то вода — мерно, ритмично, — и слышалось наше дыхание. Я прислонился спиной к стене, прикрыл глаза, но не спал: слушал, нюхал, чувствовал. Новое восприятие не отключалось, работало само, делая мир вокруг ярче, четче и опаснее.

Это было странно. Непривычно. Но не пугающе.

Вирр устроился рядом, положил голову мне на ногу. Дышал ровно, но я знал: не спит, тоже слушает, тоже чувствует меня теперь как-то иначе.

Рассвет пришел медленно, серым светом, просочившимся в пещеру сквозь узкий вход. Я поднялся, осторожно, чтобы не разбудить Вирра, но он уже открыл глаза и смотрел на меня.

Проверил повязку. Кровь остановилась, запеклась темной коркой, пропитав ткань насквозь. Рана саднила, дергала тупой болью, но терпеть было можно. Рука двигалась, пальцы сжимались — значит, сухожилия целы.

Вирр встал следом, встряхнулся всем телом. Выглядел он отлично: шерсть блестела, глаза горели янтарным огнем, движения стали четче, резче, пружинистее. Сила чувствовалась в каждом шаге, в каждом вздохе.

— Пошли, — сказал я, подбирая топор и рюкзак. Мешочек с травами на месте, тяжелый, плотный. — Домой пора. Там, кажется, война на носу.

Мы вышли из леса, когда солнце уже перевалило за полдень. Впереди, за полосой вырубки, поднимались деревянные стены Мильска. Знакомые, уже родные, даже несмотря на то, что я никогда не считал этот город домом. Просто место, где можно отдохнуть и подготовиться к следующему шагу.

Плечо ныло тупой, навязчивой болью. Повязка, которую я менял каждый день, стирая, снова пропиталась сукровицей, но крови уже не было. Только желтоватая липкая влага, которую не остановить никакой тканью.

Рана не заживала, хотя прошла неделя. Для Практика с моей регенерацией это было максимально странно. Такие травмы обычно затягивались за пару дней, оставляя после себя розовые шрамы. Здесь же — будто Кровь Духа просто игнорировала поврежденное место, обтекала его, не желая тратить энергию.

Я покрутил рукой, проверяя подвижность. Работала. Почти свободно, только при резких движениях простреливала болью до локтя, и пальцы слегка немели. Значит, жить было можно. Для боя сгодится.

Вирр остановился у кромки леса, глядя на меня. В его янтарных глазах читался вопрос: идем вместе?

— Иди, — сказал я, махнув рукой в сторону чащи. — Я скоро вернусь. Как утрясу дела — приду.

Он понял. Коротко вильнул хвостом и растворился в тени деревьев — даже ветки не шелохнулись. Бесшумный, быстрый, опасный.

Я поправил лямку рюкзака, перекинул топор поудобнее и зашагал к воротам.

Стража пропустила без вопросов — меня здесь уже знали в лицо. Пара кивков от стражников, один удивленно-понимающий взгляд на забинтованное плечо, и я уже внутри, на знакомых улицах, ведущих к «Косолапому Мишке».

Трактир появился в конце улицы. Целый и невредимый, даже вывеска блестела свежей краской — видимо, Червин решил обновить после пожара. Красный медведь на темном фоне выглядел почти агрессивно.

Из-за здания, с заднего двора, раздавались голоса и стук. Удивленно подняв бровь, я открыл калитку и вошел.

Человек десять-двенадцать отрабатывали удары. Кто-то с деревянными дубинками, кто-то врукопашную, без оружия. Марк стоял в центре, покрикивал, поправлял, тыкал палкой в спины тем, кто ошибался. Роза работала с парой бойцов, показывая захваты — коротко, резко, без лишних движений. Олег, главное «приобретение» моего отряда, гонял еще троих по кругу, заставляя уворачиваться от его быстрых выпадов. Уворачивались плохо — Олег был быстрее.

Я остановился у входа, наблюдая. И чуть не присвистнул, когда включил духовное зрение.

Марк — средняя стадия Сердца. Роза — поздняя, ярче, насыщеннее. Олег — средняя, как и был, но уже вплотную к поздней.

А те, кого они гоняли…

Семен. Илья. Александр. То, что эти трое на начальных Сердцах, не было новостью. А вот рядом с ними тренировались еще шестеро. Нина и Слава — я узнал их по движениям, по стойке, по тому, как держали плечи. Еще Дмитрий из старой гвардии Червина, Рома из второго набора моего отряда и двое незнакомцев, судя по всему, набранных уже после моего ухода. И все они светились плотным, ровным светом Сердца Духа.

Нина, Слава, Дмитрий и Рома — начальная стадия. Из парочки новичков один на начальной и один на средней. Итого, считая меня, тринадцать человек на Сердце. Четырнадцать, если учитывать Вирра, чья сила после прорыва тоже достигла примерно начального Сердца. Плюс, разумеется, Червин.

Меня заметили.

— Саша!

Семен первый оторвался от тренировки, рванул ко мне, едва не споткнувшись о собственную ногу. Остальные обернулись, и через секунду я был в плотном кольце.

— Вернулся!

— Живой!

— А мы уж думали, сгинул где-то в лесах…

Вопросы сыпались со всех сторон, перебивая друг друга. Меня хлопали по плечу — здоровому, слава Духу. Кто-то тискал руку, кто-то просто скалил зубы в улыбке.

— Как сходил? Нашел?

— Что с плечом? Подрался с кем?

Я поднял руку, останавливая поток вопросов. Ладонь замерла в воздухе, и все затихли, глядя на меня.

— Все нормально. Экспедиция удалась. Подробности позже. — Я обвел взглядом собравшихся, отмечая знакомые лица, новые ауры. — Вижу, вы тут тоже не сидели сложа руки. Поздравляю с прорывами.

— Это благодаря эликсирам, — подал голос Марк, подходя ближе и отодвигая плечом особо ретивых. Выглядел он уставшим, но довольным. — Червин раскошелился. Сказал, что, раз ты велел вкладываться в силу, будем вкладываться. Почти всю казну спустили, но результат видишь.

— Вижу, — кивнул я. Тринадцать Сердец. Даже у Семи Соколов меньше. — Где он, кстати?

— В комнате своей сидит, — ответила Роза, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Третий день уже. Велел никого не пускать, даже еду оставляем под дверью. Зайдешь — а тарелка стоит, нетронутая. Потом заберем, новую поставим.

— Что случилось?

— Ничего не случилось, — Марк пожал плечами. — Мы сначала думали, может, плохо ему, не хочет показывать. Но из-за двери слышно, как он там ходит, что-то отрабатывает, бормочет. Работает над чем-то. Есть все шансы, что это…

Он многозначительно замолчал, так как говорить о таком вслух считалось плохой приметой.

Я кивнул, прекрасно понимая, о чем идет речь. Скорее всего, Червин и для себя приберег несколько эликсиров, чтобы прорваться на пик Сердца. И значит, мешать ему нельзя. Ни в коем случае.

— Тогда не будем его трогать. А вы рассказывайте, — я перевел взгляд на остальных, — что тут без меня было. Роканиксы приходили?

Марк откашлялся, бросил взгляд на трактир, будто проверяя, не вышел ли кто, и заговорил.

— Пять дней назад они заявились. Десять человек, все на Сердце. Четверо на начальной, трое на средней, двое на поздней и один на пике.

Я присвистнул про себя. Пиковая стадия — это уровень Лядова, главы Семи Соколов. Серьезный аргумент в любом споре. Даже если за спиной никого нет.

— Червин собрал всех, кто был на месте. Выстроились мы во дворе, они напротив. По числу, понятно, нас куда больше было, но у них все Сердца, да и пик есть, так что напряжение было знатное.

— И что? — спросил я, хотя уже догадывался.

— А то, что они борзели откровенно, — перебила Марка Роза, сплюнув в сторону на пыльную землю. — Их главарь сразу начал с ультиматума. Мол, почему молчали, почему ответа не дали, сроки вышли, теперь или деньги, или война, или работа на них. Червин пытался говорить, объяснять, что полномочий у посланников нет, что решение должны принимать главы, а не выездная бригада. А этот ржет и говорит: «Я здесь глава. Мне Полозовы доверили. Считайте, что я — Роканиксы в этом городе».

Я нахмурился. Все-таки Полозовы. Не верить данным допроса Алой оснований не было, но теперь есть прямое подтверждение. За Роканиксами стоял дворянский род. Не просто крыша, а прямой контроль. Это усложняло дело. Если мы врежем их людям, Полозовы могут воспринять это как вызов лично им.

— Чем кончилось?

— Чуть не подрались, — вздохнул Марк. — Этот пиковый начал наезжать, мол, вы никто, Червин — калека, а пацан, про которого байки травят, сгинул где-то в лесу. Ну, наши завелись, понятно. Я сам еле сдержался, чтобы не броситься на него. Но тут появились они. Шестеро. Откуда взялись — никто не понял. Просто вошли на двор, вежливо так поздоровались с Червиным, будто старые знакомые, и встали рядом с нами. Спокойно, без вызова, но уверенно.

Я поднял бровь.

— И кто это был?

— А вот тут самое интересное, — хмыкнула Роза. — Мы так и не узнали наверняка. Из шести двое на поздней стадии, четверо на средней. В процессе переговоров они ничего не сказали, а когда все закончилось, просто ушли. И Червин запретил нам их останавливать. Но благодаря им, десятка Роканиксов тут же сдулась. Поняли, что с таким перевесом мы их выхлестнем на раз. Их главарь позеленел, покрутился, плюнул и сказал: «Первое июня. Последний срок. Или вы решаете, или мы приходим всем скопом». И ушли.

Я переварил информацию. Шестеро на Сердце, двое поздних. В Мильске такие Маги, чтобы о них не было известно членам банд, которые друг друга встречают по многу раз в уличных разборках, могли быть только у Топтыгиных. А из Топтыгиных нам бы никто не помог, кроме Игоря.

— Мы уже потом додумались, что это, скорее всего, Топтыгин послал, который с Червиным дела имеет, — подтвердил мои догадки Марк. — Глава не подтвердил, но больше вроде как и некому.

— Скорее всего, — кивнул я. — Так говорите, срок до первого числа? Сегодня двадцать девятое. Значит, два дня с половиной.

— Два дня, — подтвердила Роза, подходя ближе и вытирая шею полотенцем. — И если они явятся всем скопом, нам придется туго.

— Ничего, — ответил я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая холодная решимость. — Я успел. И не с пустыми руками вернулся.

Они переглянулись. Роза прищурилась, Марк дернул бровью, Олег подался вперед. Но вопросы задавать не стали. Видели, что я не в настроении рассказывать подробности. Пока.

— Контакт с Игорем остался? — спросил у Марка. — Отец сейчас не выйдет, а мне с ним поговорить надо. Срочно.

Марк кивнул, поправил ремень с дубинкой.

— С середины мая в трактире человек сидит. Червин велел его не трогать, не беспокоить, еду носить, и все. Сначала мы думали: может, должник какой, или свидетель. А потом, когда те шестеро пришли, стало ясно, что это связной. Червин к тому же сказал, что, если ты вернешься раньше, чем он выйдет, отправить тебя к этому человеку. Он, мол, знает, что делать.

— Где он?

— В общем зале, у дальней стены. Всегда за одним столом сидит, книжки читает. Не пьет почти, только чай. Ест мало, больше сидит смотрит. Иногда в окно, иногда просто в стену.

Я кивнул, разворачиваясь к трактиру.

— Потом отпразднуем мое возвращение, ребята, — бросил через плечо, уже делая шаг к двери. — Но сейчас надо дела решать.

И быстро направился к входу в «Косолапого Мишку». За спиной слышалось, как Марк раздает команды, как возобновляется тренировка.

Человек Игоря сидел за дальним столиком у стены, как и говорил Марк. Невзрачный мужик лет сорока в простой одежде — серая рубаха, потертая куртка, никаких отличительных знаков.

В руках книга, перед ним кружка с остывшим чаем, даже пара не идет. Он поднял взгляд, когда я подошел, и отложил книгу, заложив страницу пальцем.

— Александр? — спросил негромко.

Голос спокойный, без подобострастия, но и без вызова.

— Да. Мне нужно встретиться с Игорем. Сегодня.

Он кивнул, будто ожидал этого, будто сидел здесь все эти дни именно ради этого момента.

— Где и когда?

— Квартира Червина. На Левобережной. Знаете?

— Найду.

— Вечером. Часов в восемь.

— Передам.

Он поднялся, сунул книгу в карман куртки и, не прощаясь, вышел из трактира. Только дверь скрипнула.

Я проводил его взглядом и направился в ту же квартиру. В голове уже крутились варианты разговора, но сначала — душ и чистая одежда.

Душ — холодный, колодезный — смыл грязь, кровь и недели лесной жизни. Вода текла по спине, по груди, смывая серую пленку усталости. Я стоял под струей, чувствуя, как вода заливает рану на плече, и радовался, что та хотя бы не гноится. Края розовые, чисто, но не срастаются. Странно, но не смертельно.

Перебинтовался по-человечески, оделся в чистое. Запасная рубашка из шкафа, свежие штаны, куртка полегче — для города. Топор оставил в прихожей, прислонил к стене. Мешочек с травами взял с собой в маленькой сумке. Оставить их где-то я бы ни за что не решился.

Потом вышел и направился к лавке Селивановых.

Аня. О ней я думал всю дорогу обратно. Как она там, справляется ли, не бросила ли практику? Страх, что она могла испугаться или разочароваться, грыз изнутри.

Тимофей стоял за прилавком, перебирал какие-то скобы — металлические, разные, для мебели или для строительства. Увидел меня, и лицо его вместо обычной приветливой улыбки стало серьезным, даже напряженным. Он оглянулся на дверь в склад, потом поманил меня пальцем.

Я подошел, чувствуя, как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Саша, — сказал он тихо, почти шепотом, наклоняясь через прилавок. — Рад тебя видеть. Ты как вообще? Долго тебя на этот раз не было.

— В порядке, — ответил я с улыбкой. — Все нормально. Поездка затянулась, но все в порядке.

Он кивнул, но взгляд оставался тревожным. Руки его теребили край прилавка.

— Я что хотел спросить… — Он понизил голос еще больше, так что мне пришлось наклониться. — Ты… ты знаешь что-нибудь о мужике, с которым Аня последние недели разговаривает на улице у лавки? Не один раз, несколько раз я видел. Она сказала, это репетитор. Ты, мол, нанял.

Я внутренне выдохнул. Пудов. Я просил его помогать Ане с мясом, с первыми шагами.

— Знаю, Тимофей Игнатьич. — Я постарался, чтобы голос звучал уверенно. — Да, мы знакомы по Таранску — он там преподавал, а потом в Мильск решил перебраться. Все в порядке.

Тимофей посмотрел на меня долгим взглядом, будто проверял, не вру ли.

— Выглядит он… подозрительно, — сказал он наконец. — Не похож на учителя.

— Ну а я не слишком похож на сына трактирщика, — хмыкнул, пожимая плечами.

Тимофей несколько секунд сверлил меня взглядом, а потом хмыкнул в ответ.

— Ну да. Не стоит людей по внешности судить. Ладно. Верю. — Он махнул рукой в сторону склада. — Она там, товар разбирает. Новую партию привезли — сортирует. Иди уже. Только… — Он замялся. — Ты с ней аккуратнее. Она по тебе скучала. Переживала.

Я кивнул, прошел через прилавок, открыл дверь на склад.

Там пахло деревом, маслом и свежей стружкой. Вдоль стен громоздились ящики, мешки, какие-то железки. Аня стояла спиной, перебирая содержимое одного из ящиков — скобы, гвозди, засовы. Движения у нее были быстрые, привычные.

На звук шагов обернулась.

Секунда — и она оказалась у меня в объятьях. Обхватила за шею, я прижал ее к себе, чувствуя, как она дрожит, как часто бьется ее сердце. Губы нашли губы сами, без слов, будто и не было месяца разлуки.

Целовались долго, жадно. Я чувствовал ее запах — мыло, дерево, немного пота после работы. Она пахла простой и понятной жизнью — той, к которой я всегда стремился.

Наконец она отстранилась, переводя дыхание, и посмотрела на меня. Глаза блестели, на щеках выступил румянец.

— Живой, — выдохнула. — А я уже думала… Там слухи ходили, что ты в лесу пропал, что на тебя напали…

— Живой, — подтвердил я.

Она хотела спросить еще, но я перевел разговор, потому что уже активировал духовное зрение и увидел, как в ее теле, в глубине мышц и тканей, пульсировало свечение. Слабое, едва заметное на фоне обычной плоти, но совершенно определенное — Дух. Он собирался там, где положено, по тем путям, что я описывал в заметках.

— Ты усердно занималась, — сказал ей с улыбкой.

Аня улыбнулась гордо, по-детски, будто ребенок, которого похвалили за рисунок.

— Каждый день. Как ты велел, — говорила быстро, взахлеб, будто боялась, что я перебью. — Позы, потом мясо, которое твой… Григорий давал. — Она запнулась на имени, покосилась на дверь, но продолжила: — Сначала было очень трудно. Особенно четвертая позиция, я на ней пять дней сидела. Думала, не справлюсь — руки затекали так, что я плакала по ночам. А потом… потом пошло.

— До какой дошла?

— До шестой, — она сказала это с такой гордостью, будто сообщала о прорыве на Сердце. — Уже чувствую, как внутри тепло собирается. Иногда даже искры вижу, когда закрываю глаза. Маленькие такие. Это нормально?

— Нормально, — кивнул я. — Это Дух. Он будет копиться, пока не наберется достаточно для следующего уровня.

Я прикинул в уме. Шестая позиция за месяц с небольшим. С мясом Зверей, с моими заметками, с возможностью практиковать не прячась, в любой свободный момент.

Сам я без мяса и подсказок, просто на упрямстве и голоде, продолжая вкалывать в огороде и вынужденный прятать свои занятия, добрался туда же за четырнадцать дней.

Разница в таланте была очевидной. Похоже, хотя Практиком теоретически мог быть каждый, важность наследственности все-таки нельзя было недооценивать.

Но меня это не смущало и уж тем более не вызывало никакой гордости за себя. Скорее уж за нее. Ведь главное — что у нее получается, что она не испугалась боли и трудностей.

— А ты? — спросила она, глядя на меня с любопытством. В глазах ее горел неподдельный интерес. — Сколько тебе понадобилось до шестой?

— Чуть меньше месяца, — сказал я. — Примерно столько же.

Она выдохнула с облегчением, и плечи ее расслабились.

— А я думала, у меня медленно. Думала, может, я не способна, раз так туго идет. Значит, нормально?

— Нормально, — подтвердил я уверенно. — Даже хорошо. Для первого раза — очень хорошо. Главное, что ты не бросила.

Аня улыбнулась, прижалась ко мне, уткнувшись лицом в грудь.

— Я по тебе скучала, — сказала тихо. — Очень.

Обнял ее, чувствуя, как внутри разливается тепло, не имеющее ничего общего с белым пламенем.

— Я тоже. — И это была чистая правда.

Мы просидели на складе почти два часа. Я рассказывал про лес, про то, как мы с Вирром охотились, как ночевали под открытым небом, как искали нужное место. Про скалу, про тоннель, про траву.

Рассказал почти все, утаив только встречу с Катериной и нападение магов Евгения. Это были детали, которые могли ее напугать или, того хуже, впутать в ненужные проблемы. Чем меньше она знала о таких вещах, тем было безопаснее.

Слушала она жадно, подавшись вперед, задавала вопросы, смеялась, когда я описывал, как Вирр ворчал на особо наглых белок, которые дразнили его с веток. Глаза ее блестели в тусклом свете единственной лампы, и на время я забыл про Роканиксов, про Игоря, про все, что ждало снаружи этого пропахшего деревом склада.

Но за окнами, запыленными и маленькими, начало темнеть. Время уже шло к восьми.

— Мне пора, — я с сожалением поднялся с ящика, на котором сидел.

Аня сразу сникла. Улыбка сползла с лица, плечи опустились, руки бессильно упали на колени.

— Ты только пришел… — Голос ее дрогнул.

— Знаю. — Я взял ее за руку, сжал пальцы. — Но в ближайшие дни будет очень много дел. Я постараюсь вырваться, но не обещаю. Если не получится — не обижайся.

Она молчала, глядя в пол. Расстроилась — явно, сильно. Я помедлил, чувствуя, как внутри поднимается что-то, что я редко себе позволял — сомнение. Потом спросил:

— А если позову тебя в другой город? Поедешь?

Она вскинула голову, глаза расширились. В них мелькнуло недоверие, смешанное с надеждой.

— В другой город? Куда?

— В Вязьму.

Аня замерла. Секунду смотрела на меня, не веря. Потом переспросила — тихо, будто боялась спугнуть:

— В Вязьму? Это же… это столица уезда. Там академия, дворцы, Маги Высших Кругов… Это не для таких, как мы. Мы же простые.

— Нет ничего невозможного, — ответил твердо.

Молчала она долго. Я видел, как в ее глазах проносятся мысли, сомнения, страхи. Потом она выдохнула:

— Я… мне надо с отцом посоветоваться.

— Конечно, — кивнул. — Думай. Решай. Но знай: если скажешь «да», я сделаю все, чтобы это случилось. Обещаю.

Она обняла меня на прощание — крепко, вцепившись пальцами в куртку. Уткнулась лицом в грудь, и я чувствовал, как она дрожит. Потом отпустила, отступила на шаг, и я вышел со склада, чувствуя спиной ее взгляд, прожигающий лопатки.

Шел быстрым шагом, прислушиваясь, привычно уже проверяя, нет ли слежки. Мешочек с травами в сумке жег бедро. Меня ждала встреча с Игорем.

В квартире зажег лампу, проверил топор, стоящий в углу, — на всякий случай.

Мешочек с травами достал, высыпал на стол. У меня было сорок три пучка изначально. Пять скормил Вирру, остальное — вот оно, лежит передо мной, светится слабым фиолетовым светом. Я разложил их, пересчитал еще раз, просто чтобы убедиться. Тридцать восемь штук.

Игорь просил один. Один, чтобы предъявить отцу и выиграть семейный конкурс.

Я собирался отдать три-четыре — и этого хватило бы с лихвой: отец Игоря точно оценил бы качество. А остальное планировал оставить себе. На эликсиры для ребят, на продажу, на черный день. На камень Духа, если повезет найти.

Но Игорь помог. Помог, когда я еще ничего ему не принес. Послал своих людей, поддержал Червина перед Роканиксами. Рискнул, влезая в чужие разборки прямо перед критическим моментом их семейного соревнования, когда, уверен, каждый рубль был на счету и братья следили друг за другом, как шакалы, потратил ресурсы, поставил на меня — без всяких гарантий.

Такое нельзя было просто отбросить. И от такого нельзя откупиться просто тремя пучками.

Я отсчитал двадцать. Больше, чем половину. Пучок к пучку, аккуратно сложил в отдельный мешочек, затянул шнурок. Остальные спрятал обратно, убрал в сумку.

Двадцать — это серьезно. Это не просто благодарность. Это уже мой вклад. Чтобы Игорь знал: со мной можно иметь дело, и я не жадничаю, когда приходит время платить по счетам.

Стук в дверь раздался, когда я уже заваривал чай — простой, из трав, что нашел в шкафу. Я открыл. На площадке стоял Игорь. Один. Без охраны.

Открыл.

— Заходи.

Он переступил порог, огляделся. Квартира Червина изначально была почти пустой, но я за полгода, что тут жил, плюс-минус обставил ее, хотя ни о каких декоративных штучках речь, конечно, не шла. Аня хотела внести сюда немного уюта, но я ей не позволил, потому что это в первую очередь все-таки было не столько жилье, сколько база моего, пока что крошечного и неофициального, но все-таки клана.

— Чай будешь? — спросил я, закрывая дверь.

— Если только чай, — усмехнулся он.

Я кивнул, прошел к столу, разлил заварку по кружкам — глиняным, толстостенным, из тех, что держат тепло. Игорь сел напротив, положил руки на стол и замер, глядя на мешочек, который я специально оставил на видном месте.

— Это оно? — спросил он негромко.

Голос звучал ровно, но пальцы дрогнули.

Я кивнул.

Он взял мешочек, развязал шнурок, заглянул внутрь. И замер.

Я видел, как меняется его лицо. Сначала недоверие — брови приподнялись, губы приоткрылись. Потом изумление — глаза расширились, зрачки дернулись. Следом что-то похожее на благоговейный страх, когда понимаешь, что держишь в руках нечто, цену чему даже не можешь предположить.

Он вытащил один пучок, поднес к лампе, рассматривая фиолетовые листья на просвет. Повертел в пальцах, сжал — лист не сломался, только прогнулся. Понюхал, прикрыв глаза. Осторожно, кончиком языка лизнул крайнюю травинку, поморщился от горечи.

— Высшее качество, — выдохнул он. Голос сел, сорвался, будто он долго бежал. — Это… это высшее качество, Саша. Такой концентрации я даже у отца в хранилище не видел. А он коллекционирует редкости лет сорок. Сколько здесь?

— Двадцать пучков.

Игорь моргнул. Один раз, второй.

— Двадцать? — переспросил он. — Ты принес двадцать?

— Я принес сорок, — немного подумав, признался. — Половина — твоя.

Он ничего не ответил. Сидел, уставившись на мешочек с травами, будто пытался прожечь его взглядом. Лицо напряженное, глаза прищурены, пальцы сцеплены в замок на столе. В свете лампы тени на его лицо падали резко, делая черты жестче.

Я не торопил. Отпил чай, поставил кружку. Чай был теплый, с легкой горчинкой. За окном ветер шелестел листвой, где-то далеко лаяла собака. Тишина висела в комнате плотная, как перед грозой.

— Кстати, — сказал я, нарушая молчание, — на меня напали. Твои родственники.

Игорь поднял взгляд. В глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженностью.

— Люди Евгения. Двое, на поздней стадии Сердца. Шли по следу от самого Мильска, ждали момента. Мне повезло, что они потеряли бдительность. Иначе, с большой долей вероятности, я бы не вернулся. А так я убил обоих.

Игорь молчал, только желваки на скулах заходили.

— Если что, говорю не для того, чтобы цену набить. Просто предупреждаю: возможно, у Евгения в твоем окружении есть глаза и уши. Иначе откуда бы он узнал про встречу в банях?

Игорь молча кивнул. Взял кружку, отпил глоток. Поставил обратно. И снова уставился на травы.

Я ждал. В комнате слышалось только тихое шипение лампы и наше дыхание. Пальцы Игоря на столе чуть подрагивали — нервный тик, который он не мог контролировать.

— Ты знаешь, зачем отцу понадобились эти травы? — спросил он наконец. Голос звучал глухо, будто издалека.

— Догадываюсь. Для прорыва.

— На Третий Круг, — кивнул Игорь. — Он уже старый. Сила уходит, годы берут свое. Прорыв даст ему еще лет пять-десять активной жизни. И статус рода поднимет. Третий Круг — это уже серьезно, заявка на статус волостного центра. Не сразу, конечно, но если еще пару поколений будут появляться Маги того же уровня, то, может быть, Вязьма выделит нам свою землю.

Я молчал, давая ему выговориться. Такие вещи не говорят просто так — значит, доверяет.

— Впрочем, шансы невелики, — продолжил Игорь, глядя куда-то в стену, на выцветшие обои. — Даже с такими травами. Но он пойдет на все. Ради силы и власти — пойдет на что угодно. Как и любой, кто держал их в руках всю жизнь.

Он перевел взгляд на меня. В глазах была странная смесь — усталость, горечь и что-то похожее на зависть. Я видел как дернулся уголок его рта.

— Я его не люблю. Презираю даже. И не хочу, чтобы он оставался у власти. Но вынужден играть по его правилам. Иначе ничего не достигну. — Он усмехнулся криво, без веселья. — А ты… у вас с Червиным все иначе.

Я вздрогнул. Внутри кольнуло — неужели что-то знает? Пальцы сами сжались в кулак под столом.

Игорь заметил напряжение. Ухмыльнулся шире, и в этой ухмылке не было злорадства, только усталая ирония.

— Я же говорил, что изучал вопрос. Когда Червин просил похлопотать за тебя перед Новым годом, но не сказал, кто ты ему, хотя это сняло бы все вопросы, мне показалось это странным. Проверил документы. Выписки из детдома, данные о месте и времени рождения. Очевидно, что ты не его сын. И он не мог не знать.

Я молчал. Отпираться смысла не было.

— И что? — спросил я. Голос прозвучал ровно, без вызова.

— И то. — Игорь развел руками, и в этом жесте была какая-то обезоруживающая искренность. — Он ведь все равно тебя поддерживал. Поверил в тебя. Вложился. Не как в чужого, а как в своего. Рисковал, тащил, не жалел ресурсов. — Он помолчал, глядя на лампу. — Я даже позавидовал, если честно. Но потом подумал: у меня с детства было все. Ресурсы, учителя, защита рода, имя. А у тебя — ничего. И ты сам пробился. С нуля. Если бы я начал как-то мелочиться из-за того, что у тебя есть то, чего нет у меня, это была бы просто грязь.

Он отпил еще чая, поморщился — остыл уже.

— Но сейчас я понял кое-что другое. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Червин поддерживал тебя не только потому, что он такой честный мужик. А потому, что ты тот, кто заслуживает поддержки. Потому что ты сам готов платить тем же. Не словами, а делом.

Игорь кивнул на мешочек.

— Я бы на твоем месте ни за что не отдал столько. Ведь у нас не было никаких официальных договоренностей, у тебя нет никаких гарантий, кроме моего слова. А в дворянской среде слово часто ничего не стоит. Мы привыкли торговаться, выгадывать, переигрывать. А ты просто поверил.

Он откинулся на спинку стула.

— Ладно. Теперь скажи: зачем тебе Вязьма? Что ты там хочешь?

Я смутился. Внутри кольнуло — похвала Игоря была неожиданной, а главное, немного неуместной. Ведь я буквально сегодня утром не планировал отдавать ему двадцать пучков. Думал о трех-четырех, не больше. Но вслух, конечно, ничего не сказал. Только кивнул, принимая комплимент, и ответил на вопрос:

— Цель простая. Основать свой клан.

Игорь ухмыльнулся. Не насмешливо, а скорее одобрительно, даже с каким-то уважением.

— А я-то думал, что у меня амбиции высокие. — Он покачал головой, и в этом жесте была смесь самоиронии и удивления. — Похоже, я себя переоценивал.

Помолчал, глядя на мешочек с травами. В свете лампы фиолетовые листья отливали темным бархатом. Он провел пальцем по ткани, будто проверяя, не сон ли это.

— С таким подарком победа у меня в кармане. — Голос звучал уверенно, но без бравады. — И я уже знаю, на кого потрачу право «года тишины». — Он посмотрел на меня многозначительно, и в этом взгляде читалась холодная решимость. — Евгений давно напрашивался. Пора платить по счетам.

Я кивнул. Логично и заслуженно.

— Но все травы отцу я не отдам, — продолжил Игорь, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Налаживать с ним отношения поздно. Да и я, в отличие от тебя, не настолько великодушен, чтобы раздаривать такие богатства. — Он усмехнулся, но в усмешке не было злости, только констатация факта. — Большую часть оставлю себе. Попробую прорваться на Первый Круг в ближайшие годы. С такой концентрацией шансы есть.

Он перевел дыхание, и я понял — сейчас будет главное. То, ради чего он сюда пришел, помимо благодарности.

— Теперь о плате. Я помню наше условие: ты называешь цену сам. — Он поднял руку, словно останавливая меня от возражений. — Но дай мне сначала предложить свой вариант. Послушай, а потом решишь.

Я кивнул, жестом показывая: говори.

— Я в курсе про Роканиксов, как ты уже понял. И знаю, разумеется, что за ними стоят Полозовы. Полозовы куда сильнее нас. У них есть маги Третьего и даже Четвертого Круга. Де-юре мы с ними равны — оба под Железными из Вязьмы. Статус волостного центра не дает Морозовску официальной власти над городами внутри волости. Но де-факто они могут отдавать и часто отдают приказы кланам вроде Топтыгиных, пока это не касается большой политики.

Я слушал внимательно, сопоставляя с тем, что уже знал от Червина. Информация ложилась в общую картину, делая ее объемнее.

— Из-за какой-то банды Полозовы не полезут в открытую войну, — продолжал Игорь. — Им это невыгодно — лишнее внимание, лишние риски. Но и Топтыгиным лезть в разборки с ними тоже не с руки. Поэтому те люди, которых я послал на подмогу Червину, не представились и задавали посланников Роканиксов просто своим присутствием. К сожалению, дойди дело до драки, они бы не смогли вмешаться, потому что тогда им бы пришлось раскрыть фирменные техники рода, и это могло стать поводом для скандала между нами и Полозовыми. — Он кивнул на травы. — Но теперь ситуация меняется.

Он подался вперед, локти на стол, взгляд в упор.

— Через два дня, тридцать первого, я выигрываю состязание. Это почти гарантированно. Получу от отца привилегии, доступ к ресурсам, право голоса в семейных советах. И тогда я окажу Червонной Руке такую помощь в войне с Роканиксами, на какую буду способен. — Он сделал паузу. — Людьми, деньгами, связями. Чем смогу. Это первая часть платы. За те травы, что я оставлю себе.

Я кивнул.

— А вторая часть платы, — Игорь выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза, — будет за те травы, что я отдам отцу. Я организую для тебя официальное приглашение на вступительные экзамены в Императорскую академию Вязьмы. От лица рода Топтыгиных. И не простое, а особого класса.

— Что это значит? — спросил я, впервые услышав такой термин.

— Это значит, что, если поступишь, ты сможешь официально взять с собой людей. — Он говорил четко, разделяя слова. — Десять человек получат право учиться в низших группах академии. Там, конечно, не такой уровень преподавания, как на основных курсах, преподаватели реже появляются, больше самостоятельной работы. Но это все равно Императорская академия. Библиотеки, тренировочные залы, доступ к информации, связям — масштаб ресурсов несравним с тем, что есть в Мильске даже в нашей родовой академии.

Он улыбнулся уголком рта.

— И еще сможешь официально взять десять человек простых гражданских. Без права на учебу, но с правом жить в Вязьме под защитой академии. Сможешь взять прислугу, помощников, да хоть родственников. Если они, конечно, согласятся ехать в такую даль.

Я молчал, переваривая. Двадцать человек. Если я поступлю, смогу забрать с собой Аню, Пудова, ребят из отряда, которые этого захотят. Червина, хотя он, конечно, вряд ли согласится. Дать им шанс на другую жизнь, подальше от бандитских разборок и вечного риска, и заложить куда более прочную основу для будущего клана, чем я когда-либо мог даже представить.

— Я… — Я запнулся, пытаясь подобрать слова. — Это даже больше, чем я мог бы пожелать. Я принимаю. С радостью.

Игорь кивнул, но я видел: он ждет продолжения. Вопрос повис в воздухе — тяжелый, как тот самый мешочек с травами. И я его задал:

— Но скажи мне, почему ты вдруг так щедр? Просто в ответ? Не обижайся, но мне в это слабо верится.

Игорь усмехнулся.

— Помнишь конец нашей первой встречи? В ресторане, когда ты отказался от моего предложения? Ты дал мне совет. Сказал: не отворачивайся от Червина, не сбрасывай его со счетов.

Я кивнул.

— Я последовал этому совету. Не потому, что верил в Червина особо, а потому что ты меня заинтересовал, да и от меня в этом случае, собственно, ничего не требовалось, так что было несложно. Решил посмотреть, что из этого выйдет. Простой эксперимент. Червонная Рука была последней среди банд Мильска. Ее никто всерьез не воспринимал. А сейчас? По количеству Магов Сердца она уже обошла «Семь Соколов». Поднялась с колен за полгода.

Он подался вперед, опираясь локтями на стол.

— Да, ты сделал для этого немало. Но дело не только в этом. Ты верил в Червина. Поддерживал его. Не пытался захватить власть, хотя мог. У тебя были все возможности: люди тебя любят, сила есть, авторитет вырос. А ты даже не дернулся.

Игорь помолчал, глядя на мешочек с травами.

— И я подумал: если ты так относишься к Червину, значит, он этого заслуживает. И наоборот, если бы он этого не заслуживал, вряд ли твое отношение было бы таким категорично положительным и поддерживающим.

Я слушал не перебивая.

— Кстати, ты даже вряд ли сможешь представить, насколько выросли мои позиции благодаря подъему Червонной Руки. При том что мне это практически ничего не стоило. Просто потому, что я оказался рядом с тем, кто поднимается, — он хмыкнул. — Ну это так, к слову. Сейчас я смотрю на эти травы, — продолжил Игорь, кивая на мешочек, — и понимаю: тот совет, что ты дал мне в первый раз, он характеризовал не Червина. Он характеризовал тебя. Ты потратил единственную возможность попросить что-то у представителя рода Топтыгиных не на себя, а на другого. На того, кто помог тебе раньше, кто рисковал ради тебя.

Он покачал головой.

— И теперь я, предлагая тебе такую плату, фактически покупаю то же отношение. Твою лояльность, твою готовность платить добром за добро. Твою память на такие вещи. Делаю ставку на то, что однажды это окупится. Может, через год, может, через десять лет. Когда ты поднимешься настолько, что твоя поддержка будет значить для меня больше, чем все эти травы вместе взятые. — Он развел руками. — Так что не обольщайся. Я, как и раньше, не хороший человек и забочусь в первую очередь о себе. Просто понял, что с тобой выгодно дружить. Выгоднее, чем враждовать, делать вид, что мы не знакомы, или даже «вести дела».

Я смотрел на него и чувствовал, как на губах сама собой появляется улыбка. Искренняя, теплая, неожиданная для самого себя. В этой комнате — после месяца в лесу, после боя, после всего — я вдруг понял, что нашел не просто союзника. Нашел кого-то, с кем можно быть честным. Хотя бы иногда.

Молча поднял чашку с чаем. Он давно остыл, но это было неважно.

Игорь поднял свою.

Чокнулись. Стук прозвучал в тишине комнаты как печать под соглашением. Твердо, но без лишнего пафоса. Просто — договорились.

— За будущее, — сказал я.

— За будущее, — отозвался он.

Вечер следующего дня выдался безветренным. Солнце уже клонилось к закату, но жара еще держалась — май в этом году был жаркий. На дворе «Косолапого мишки» мы вшестером — я, Семен, Илья, Олег, Нина и Слава — таскали тяжелые бревна, тренируя выносливость. Они таскали по одному, я — три.

Обычная физподготовка. Маги часто пренебрегают этим, надеясь на техники, но я знал: тело должно быть готово к любым нагрузкам.

Бревна были метров по пять, сырые, тяжелые. Сосна, только что срубленная, еще пахла смолой. Мы перекидывали их с плеча на плечо, приседали, выжимали над головой. Пот лил градом, заливая глаза, мышцы гудели, но это было приятное, рабочее напряжение, когда знаешь: каждое усилие делает тебя сильнее.

Рана от клыков Вирра на плече мешала, но я уже привык ее игнорировать, и если правильно распределял усилия, то она о себе почти не напоминала.

Остальные бойцы занимались своими тренировками под присмотром Марка и Розы. На них я не смотрел — свое дело они знали.

Я как раз взял бревно поудобнее, готовясь к очередному приседу. Ноги чуть шире плеч, спина прямая, бревно прижато к ключицам. Вдох, присед, выдох — встал. И тут со стороны трактира донесся знакомый голос:

— Саша! Быстро в кабинет! Червин вышел!

Гриша стоял у двери, махал рукой, и даже на расстоянии было видно, как он взволнован — аж подпрыгивал на месте, будто его пчела ужалила.

Я опустил бревно на землю с тяжелым глухим стуком. Кивнул ребятам:

— Без меня продолжайте.

Быстрым шагом направился к входу. Пудов распахнул дверь передо мной, пропуская, и заскочил следом, пританцовывая от нетерпения.

— Он там, — выдохнул он, когда мы уже были внутри. — Сам не свой. В хорошем смысле.

Я кивнул, прошел к потайной двери, толкнул ее.

Червин стоял спиной ко мне, по виду — делая простую зарядку, но скорее я бы сказал, что он пытался привыкнуть к новой силе. Мне это было очень знакомо. Услышав шаги, он обернулся, и я замер.

Он выглядел… иначе. Словно сбросил лет пять, а то и все десять. Кожа разгладилась, глубокие морщины у рта и на лбу стали мельче, почти незаметными. Глаза горели молодым блеском. Не тем усталым огоньком, что я видел раньше, а настоящим, ярким. Осанка стала прямее, плечи расправились. Даже седина в волосах будто поредела, уступив место темным прядям.

— Саша!

Голос его звучал звонко, без привычной хрипотцы. Он шагнул ко мне, протянул руку.

Шагнув навстречу, я протянул свою.

Но вместо рукопожатия Червин вдруг рванул меня к себе и сжал в крепком объятии. Хлопнул по спине и рассмеялся. По-настоящему: громко, заливисто, как пацан, получивший подарок на именины.

Я опешил. Червин вообще редко смеялся. Усмехался, хмыкал, иногда криво улыбался, но чтобы вот так, от души, с чувством, я не слышал, наверное, никогда. И замер, не зная, как реагировать.

Он отпустил меня, отступил на шаг, все еще улыбаясь во весь рот.

— Прости, — сказал он, чуть сбавляя тон, но радость так и плескалась в глазах, в каждом движении. — Не сдержался. Ты даже не представляешь, что сейчас произошло.

— Догадываюсь, — ответил, тоже улыбаясь. — Поздравляю с прорывом.

Это виделось отчетливо. Энергия пикового Сердца в его груди.

— Да не просто с прорывом, Саша! — Червин взмахнул единственной рукой, будто хотел обнять весь мир. — Я три года назад, когда руку потерял, думал — все. Пик Сердца остался мечтой. Недостижимой юношеской мечтой.

Он нервно, возбужденно прошелся по кабинету.

— Денег не было, ресурсов не было, Ратников бюджет тянул, банда еле дышала. Я смирился. Решил, что доживу как-нибудь.

Подошел к столу, оперся на него рукой, посмотрел на меня.

— А тут… Сначала Стеклянный Глаз развалили, потом Лисий Хвост с Обжорным Крюком. Я и подумал: а почему бы не попробовать, раз уж мы к войне с Роканиксами готовимся? Месяц тренировался, вливая в себя эликсиры как последний барчук, и вот…

Он посмотрел на свою руку, сжал кулак. Костяшки побелели.

— Пик Сердца, Саша. То, о чем я мечтал с двадцати лет. Думал, это уже не для меня. А оказалось… И все благодаря тебе.

— Я только помог, — начал я, но Червин перебил, рубанув воздух ладонью:

— Не скромничай. Если бы не ты, Ратников до сих пор сидел бы у меня на шее и пил кровь. А Лисий Хвост и Крюк продолжали наезжать, отжимать территории. Ты дал банде силу. Ты дал ей направление. И мне дал шанс. Последний, может быть.

Я кивнул, принимая. В конце концов, спорить сейчас было бесполезно — он светился изнутри, и этот свет было не погасить словами.

— Поздравляю еще раз, Иван Петрович, — сказал я. — Рад за тебя. Правда. А теперь давай я расскажу, что со мной было, пока…

— Погоди. — Червин поднял руку, останавливая меня. — Успеешь. Расскажешь. У меня есть предложение.

Вопросительно посмотрел на него.

— Спарринг, — сказал он и ухмыльнулся — уже знакомой, хитрой ухмылкой. — Хочу проверить, на что теперь способен. И тебя заодно.

Я замялся. Спарринг с Червиным? Он только что вышел из затвора после прорыва, а я с перевязанным плечом, с кучей новых сил, которые еще не до конца освоил, с этим странным восприятием после укуса Вирра. И главное — как-то неловко было биться с ним, пусть и не всерьез. Он для меня всегда был авторитетом, старшим, почти отцом.

Но вдруг вспомнились слова Игоря. Про то, что Червин для меня сделал, про отношения, которые строятся не на крови, а на доверии и общем деле.

Спарринг — это ведь не просто проверка сил. Это еще один способ укрепить связь. Показать, что я не боюсь, не стесняюсь, готов быть с ним открытым. Что уважаю его не как памятник прошлой силе, а как бойца.

Я улыбнулся. Решение пришло само.

— Хорошо. Пошли.

Мы вышли во двор. Ребята, только что таскавшие бревна, заметили нас и явно сразу поняли: что-то готовится. Семен длинно, с переливом присвистнул и бросил бревно на землю. Олег отставил камень, которым жонглировал, и подошел ближе, вытирая руки о штаны. За ними потянулись остальные: Нина, Слава, Илья. Потом и те, кто занимался с Марком, начали подтягиваться.

— О, бой! — крикнул кто-то из толпы. — Ставки принимаются!

Пудов, как всегда, оказался быстрее всех. Он вынырнул из-за спин бойцов, потирая руки, и сразу встал в центр, раскинув их в стороны, будто собирался обнять весь двор.

— Так, господа хорошие, кто на кого ставит? Саша — молодой, дерзкий, восходящая звезда нашей банды и нашего города! Иван Петрович — наш многоуважаемый глава, мудрый и опытный, а теперь еще и только после прорыва! Кто кого?

— А деньги? — спросил Слава, прищурившись.

Он вообще любил, когда в деле был азарт.

— Без денег, — отрезал Червин, тоже выходя в центр двора. Голос его прозвучал твердо, без тени сомнения. — Хотите спорить — спорьте. Но просто на интерес. Мы вам не скаковые лошади.

Пудов картинно вздохнул, прижал руку к сердцу, но спорить не стал.

— Ладно, на интерес так на интерес. Кто за Иван Петровича — справа, кто за Сашу — слева. Голосованием определим фаворита!

Народ зашумел, задвигался, разделяясь на две кучки. Я мельком глянул: разделились примерно поровну, но на пару человек больше все-таки было за Червина. Вряд ли потому, что я им как-то не угодил. Скорее, просто трезво оценивали шансы. Пудов, подумав, встал в центре, заявив, что он нейтральный наблюдатель, чем вызвал ехидные смешки.

Я скинул куртку, рубаху. Плечо под повязкой ныло — тупо, навязчиво, но терпимо. Рука двигалась свободно, только при резких движениях слегка простреливало, но это не должно было никак помешать. Топор привычно лег в руку, рукоять плотно устроилась в ладони.

Червин встал напротив, в десятке шагов. В его руке блеснул палаш — длинный, чуть изогнутый клинок, с которым он не расставался. Я видел его в деле, знал, на что он способен. Червин крутанул палаш, разминая кисть, сделал пару шагов вперед, назад, приседая, проверяя ноги.

Я увидел в его глазах азарт. Молодой, почти мальчишеский. Таким я его даже не помню.

— Не сдерживайся, — сказал он. — Я теперь не тот, кого надо жалеть.

— Учту.

Я глубоко вздохнул и активировал искру.

Белое пламя вспыхнуло внутри, разлилось по телу привычным жаром. Сила хлынула в мышцы, кости, прояснила сознание до звенящей чистоты. Я чувствовал каждый мускул, каждое сухожилие, каждый удар сердца.

Но этого было мало. Пиковая стадия Сердца — это уровень Большого. Даже с пламенем мне с ним не сравниться в лобовой мощи.

Запустил свободную руку в карман, достал пилюлю. Горьковатый шарик лег на язык, я сглотнул. И тут же ощутил знакомое, но и какое-то новое движение энергии.

Раньше пилюли давали только грубую силу, которую Кровь Духа перерабатывала в топливо для прорыва. Теперь все изменилось. Дух из пилюли, едва попав в желудок, начал подниматься сам, без моего участия, обратно вверх по телу. Тонкой струйкой, по позвоночнику, к голове.

Туда, где после прорыва Вирра собрался крошечный сгусток чужого, звериного Духа.

Сгусток жадно впитал энергию пилюли, разбух, запульсировал в такт сердцебиению. И мир взорвался красками.

Я не видел спиной, но чувствовал каждого, кто стоял за мной. Слышал дыхание, пульс, скрип ремней и ткани. Обонял запахи двора, сосновых бревен, пота и земли. Видел мельчайшие бороздки на лезвии палаша Червина, отдельные волоски в его недельной щетине, напряжение и расслабление мышц под рубашкой.

И главное — чувство опасности. Инстинктивное, на уровне звериного чутья. Это было новое, странное ощущение: будто пространство вокруг меня наполнилось невидимыми нитями, и каждая нить вела к тому, кто мог быть врагом.

Вирр подарил мне это. Сам того не желая.

Я посмотрел на Червина иначе. Не просто на противника, а на структуру — как он стоит, как дышит, как готовится к движению. Вес на задней ноге, левая сторона открыта — без руки ему сложнее прикрываться. Палаш в опущенной руке, но пальцы сжимают рукоять не расслабленно, а с готовностью. Дыхание ровное, но чуть чаще обычного.

Вокруг нас сомкнулось кольцо зрителей. Пудов поднял руку, готовясь дать сигнал.

— Ну, — сказал я, улыбнувшись Червину, — начинаем?

Он кивнул.

А я не стал ждать сигнала. Рванул с места, вкладывая в первые шаги всю доступную скорость. Подошвы сапог скользнули по утрамбованной земле, но я поймал баланс, перенес вес вперед. Топор пошел вниз, набирая инерцию для рубящего удара слева направо — широкого, перекрывающего сразу несколько секторов.

Лезвие пело, рассекая воздух.

Червин ушел. Не блокировал, не принял на клинок — просто сместился в сторону, пропуская лезвие в сантиметре от груди. Палаш полоснул воздух в ответ, целя в мой открытый бок.

Я довернул корпус, встречая удар древком. Металл звякнул о дерево, вибрация пробежала по рукам, и я тут же, не останавливаясь, рубанул снова — сверху, в голову.

Он отступил еще на шаг, опять пропуская удар мимо, — лезвие просвистело перед самым лицом, — и тут же контратаковал. Два быстрых выпада — в плечо и бедро. Я отбил оба: первый — плашмя полотном топора, второй — доворотом корпуса, снова подставляя древко.

Чувствовал, как работает звериное чутье. Оно не давало картинку, но подсказывало: удар придет вот отсюда, вот сейчас, вот под таким углом. Руки сами выставляли блоки, корпус сам уходил с линии атаки. Я почти не думал — просто двигался, доверяя инстинкту.

Мы закрутились в центре двора. Я давил, наседал, заставляя Червина отступать. Мои удары были мощными, размашистыми — топор пел в воздухе, рассекая его с тяжелым гулом.

Каждое движение теперь было не просто ударом, а будто продолжением тела. За месяц в лесу я окончательно свыкся с огромным топором Большого, научился не бороться с весом, а использовать его. Тридцать килограммов стали и дерева становились продолжением рук, если не мешать им, а вести.

Червин не принимал удары в лоб, понимая, что даже с Пиком не выдержит. Он уходил, отскакивал, парировал только самые опасные, а в ответ сыпал сериями. Два-три удара на каждую мою атаку.

Скорость, с которой он работал палашом, заставляла вздрагивать в напряжении. Даже с одной рукой он умудрялся доставать меня с неожиданных углов, заставляя блокировать, уворачиваться, тратить силы на защиту.

Краем глаза я видел зрителей. Они замерли, превратившись в единую темную массу с блестящими глазами. Слышно было только наше дыхание, топот ног по утрамбованной земле, свист рассекаемого воздуха и лязг стали. Кто-то выкрикнул — не разобрал, голос потонул в ударе.

Бой набирал темп. С каждой секундой он становился быстрее, жестче. Мышцы горели, пульсировала кровь в висках. Белое пламя внутри держалось ровно, не давая усталости захватить тело. Звериное чутье обострилось до предела — я видел движения Червина будто за миг до того, как он их сделает.

Я понимал: если так пойдет и дальше, все решит выносливость. В теории у меня, как у Практика, ее было несравнимо больше. Но топор весил под тридцать килограммов, и каждый удар, каждый блок требовал неимоверных усилий.

Червин, с другой стороны, явно экономил силы, включал кровавую накачку только в моменты контратак. Его тело на миг окутывалось багровым туманом, вены на шее вздувались, и он взрывался серией ударов. А потом отступал, давая себе передышку.

Кто выдохнется первым, совершенно непонятно. Но похоже, выяснить это нам было не суждено. Вдруг Червин взорвался силой.

Он не отступал больше, а рванул вперед. Палаш замелькал с бешеной скоростью — серия ударов, одна, вторая, третья. Я едва успевал подставлять топор, отбивать, уходить. Он бил в корпус, в ноги, в голову, заставляя меня отступать, терять инициативу.

Звериное чутье работало на пределе. Я чувствовал каждый удар за миг до того, как он приходил, и это позволяло ставить блоки почти не глядя. Только благодаря этому я еще держался. Руки сами знали, куда двинуть топор, корпус сам уходил с линии атаки. Я превратился в машину защиты, работающую на чистом инстинкте.

Но контратаковать не получалось. Топор был слишком длинным, слишком тяжелым, чтобы размахнуться в такой плотной обороне. Каждый раз, когда я пытался отвести его для удара, Червин тут же вклинивался, не давая пространства.

Я мог бы прервать эту вакханалию, продолжив бой в уже давно отработанном стиле. Пропустить один удар, позволить Червину достать меня, положиться на живучесть пути Практика, и в этот момент вложиться в собственную атаку.

Принять палаш на себя, но рубануть в ответ. Обмен «удар на удар». В реальном бою это сработало бы — моя регенерация позволила бы пережить рану, а попадание топором нанесло бы почти смертельную рану.

Но это был не реальный бой, а спарринг. И калечить Червина перед битвой с Роканиксами — верх идиотизма.

К тому же нужно было учитывать и другой аспект. Если я сейчас, после всего, что сделал для Червонной Руки, после прорыва Червина, выиграю этот бой, что останется от его авторитета?

Он только что достиг пика Сердца и, по сути, своего теоретического пика в этой жизни, как Мага. А я, мальчишка, которому нет и двадцати, все равно победил его. Даже если просто в спарринге. Даже если не всерьез.

Червина все равно продолжили бы ценить и уважать. Но это стало бы сигналом, что его время безвозвратно ушло. И даже если я не буду претендовать на власть, подспудно, незаметно, но банда начнет терять единство. В итоге все сведется к противостоянию старой и новой «гвардий».

Это совершенно точно было не тем, чего я бы хотел. Тем более если учесть, что, уехав в Вязьму, я уже не смогу никак ни на что повлиять.

К тому же через два дня — битва с Роканиксами. Там нужна сплоченность. Нужен единый лидер, которому верят безоговорочно. И этим лидером должен быть Червин. Он — глава банды. Он создал ее. Он имел полное право вести людей в самый важный в ее истории бой.

Я принял еще два удара. Отступил еще на шаг. Край круга — за спиной уже зрители. Червин хотел атаковать, но я поднял топор над головой лезвием вверх.

— Сдаюсь, — сказал я, переводя дыхание. — Ты быстрее. Я не успеваю.

Зрители взорвались аплодисментами. Кто-то свистел пронзительно. Кто-то кричал «браво» и «молодцы, оба». Кто-то просто хлопал по плечам соседей, выражая свои эмоции.

Червин опустил палаш. Подошел ко мне, тяжело дыша. Глаза его блестели. Он хлопнул меня по здоровому плечу — крепко, с чувством.

— Хороший бой, — сказал негромко, чтобы слышал только я. В голосе его была хрипотца, но слова звучали четко. — Ты мог бы… но спасибо.

Я кивнул. Он понял. Но это было неважно.

— Пошли, — Червин махнул рукой в сторону трактира. — Отметим.

Мы пошли, и за нами хлынули все. Двор опустел быстро — факелы погасили, бревна оттащили к стене. А в общем зале «Косолапого мишки» началось то, что Пудов назвал бы «мероприятием».

Гулянка удалась. Столы ломились от еды: жареное мясо, соленья из больших бочек, свежий хлеб из пекарни. Пиво лилось рекой. Кто-то притащил самогон, от которого у неподготовленных слезы наворачивались, а подготовленные только крякали и просили добавки.

Пили за Червина. За прорыв, за новые силы, за то, что банда снова на вершине. Вставали по очереди, говорили тосты — кто складно, кто коряво, но от души. Пили за меня. За возвращение, за травы, за то, чтобы меня и в будущем ждали неменьшие успехи. Я отшучивался, пил вполсилы, но атмосфера была такой, что хмель все равно брал свое.

Семен пытался петь — выходило плохо, но громко. Он орал какую-то разбойничью балладу, сбиваясь со слов, но попадая в настроение. Роза танцевала с кем-то из новеньких — парнем на начальном Сердце, — кружилась, хохотала, отбросив обычную серьезность. Марк рассказывал байки из молодости, сидя в центре компании и размахивая кружкой.

Часа через три, когда гулянка пошла на спад — голоса стали тише, тосты короче, а двигающиеся тела медленнее, — Червин поймал мой взгляд через весь зал. Кивнул едва заметно в сторону.

Я поднялся, стараясь не шататься. Ноги слушались, но в голове шумело — самогон оказался крепче, чем я думал. Прошел мимо столов, хлопнул по плечу Семена, который уже клевал носом в кружку с недопитым пивом.

В кабинете было тихо. Свет от лампы падал на стол, на потертое кресло с продавленным сиденьем, на старую карту Мильска, приколотую к стене булавками. Червин сел за стол, жестом предложил мне сесть напротив. Кресло скрипнуло подо мной.

Он молчал, глядя на меня. Взгляд его был странным — не тем, которым он смотрел обычно. Более мягким, и в то же время более напряженным.

Потом заговорил:

— Саша. Я хочу спросить тебя об одной вещи. Ты только подумай хорошо, прежде чем отвечать.

Я насторожился. В голове пронеслось сразу несколько вариантов — о банде, о будущем, о Роканиксах.

— Спрашивай.

Червин помолчал еще немного, будто собирался с духом. Провел ладонью по лицу, потер переносицу.

— Ты не против, если я тебя официально усыновлю?

Я замер.

— По-настоящему. Чтобы все знали: ты — мой наследник. Моя кровь. Чтобы уже не было важно, родной ты или нет.

В груди что-то дрогнуло. Теплое, тяжелое, непривычное. Я не ожидал такого. Совсем.

— Иван Петрович… — начал я.

— Погоди, не отвечай сразу. — Он поднял руку, останавливая меня. — Я понимаю, что у тебя есть настоящие родители. И не собираюсь их заменять. Просто… Если бы у меня был сын, я хотел бы, чтобы он был таким, как ты. Честным, сильным, верным. Способным думать не только о себе.

Я смотрел на него. На лицо, изрезанное морщинами. На пустой рукав, аккуратно подвернутый и закрепленный булавкой. На глаза, в которых сейчас не было ни хитрости, ни расчета — только искренность и что-то очень похожее на надежду.

— Я безмерно уважаю тебя, Иван Петрович, — сказал медленно, чувствуя, как тяжело даются слова. — Ты дал мне больше, чем кто-либо. Ты поверил в меня, когда я был никем. Ты научил меня многому. Ты рисковал ради меня. Но…

Вздохнул, собираясь с мыслями. В голове всплыло лицо Звездного. Письмо от Федора Семеновича. Имена, выжженные в памяти: Дмитрий Владимирович и Анна Георгиевна Ясеневы.

— У меня есть родители. Они мертвы, я их никогда не видел, но они были. Я не могу от них отказаться. Даже ради тебя. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Прости.

Червин смотрел на меня несколько секунд. Потом грустно усмехнулся — криво, одними уголками губ.

— Я так и думал, что ты откажешься. — Он покачал головой, и в этом движении не было обиды, только усталое понимание. — Что ж, это правильно. Чти родителей, Саша. Это дорогого стоит. Те, кто забывают корни, превращаются в перекати-поле.

Он замолчал. В комнате стало тихо — только слышно было, как еще гудит затихающее веселье, как кто-то пытается петь, как звенит посуда.

Потом Червин снял с мизинца перстень.

Простое кольцо с плоской печаткой. Ни герба, ни вензелей, ни камней — только гладкий металл, чуть потемневший от времени. На плоской поверхности печатки не было никакого рисунка — лишь мелкие царапины, следы долгой носки.

— Вот, — сказал он, протягивая его мне. — Это кольцо моего прадеда. Он получил его за то, что помог одному дворянину в сложной ситуации. Дворянин магией стер свой герб с печатки, чтобы никто не мог предъявить претензий. С тех пор кольцо передается в нашей семье от отца к сыну как реликвия. Честно говоря, даже не знаю, из какого он металла.

Я молчал, глядя на перстень.

— Четыре поколения, Саша. Прадед, дед, отец, я. — Червин усмехнулся, но усмешка вышла горьковатой. — Я думал, что отдам его сыну. У меня пока только дочка, но я не терял и не теряю надежды найти жену помоложе и заделать наследника. Пусть даже на старости лет. Просто последние годы, сам понимаешь, были не слишком мирными.

Он протянул руку ко мне. Кольцо лежало на широкой ладони, и я видел, как пальцы его чуть дрожат.

— Но теперь я хочу, чтобы оно было у тебя. Пусть наше родство — выдумка. Но по духу ты мне ближе, чем любой кровный родственник. Ты стал для меня сыном, Саша. Прими это кольцо.

Я хотел отказаться. Сказать, что не заслужил, что оно должно остаться в роду, что найдутся те, кто имеет на него больше прав. Слова вертелись на языке, готовые сорваться.

Но, посмотрев в его глаза, я понял: отказ обидит так сильно, что выстроившимся между нами отношениям в том виде, к которому они пришли на сегодняшний день, скорее всего, придет конец.

Протянул руку и взял кольцо. Оно было теплым — от его пальцев, от тела, от сердца.

Червин носил его на мизинце. И хотя от постоянного орудования сначала садово-огородными инструментами, а потом боевым топором ладонь Ани казалась детской в моей ладони, у меня пальцы были тоньше чисто из-за возраста.

Так что на мизинец кольцо было все-таки велико. На безымянный — в самый раз, но там оно смотрелось не к месту. Все-таки на этом пальце носили другие кольца. Тогда я надел его на средний палец левой руки. Кольцо село плотно, не болталось, не давило. Будто всегда там было.

— Спасибо. — Голос сел, и пришлось прочистить горло. — Я буду беречь его. И память о твоем роде. О тебе. Где бы ни оказался.

Червин кивнул, и в глазах его блеснула влага. Он отвернулся быстро, будто проверял что-то на столе — бумаги переложил, перо поправил. Но я успел заметить.

— Ладно, — сказал он хрипловато, чуть надтреснутым голосом, — иди отдыхай. Завтра тяжелый день. Послезавтра — еще тяжелее.

Я поднялся. Подошел к двери, задержался на пороге. Обернулся.

— Иван Петрович.

— А?

— Спасибо. За все.

Он просто махнул рукой.

Я вышел. В коридоре прислушался к себе. Кольцо на пальце ощущалось непривычно — легкое, но ощутимое. Теплое.

В главном зале еще гудели, но я прошел через задний ход, минуя остатки гулянки. Пошел к себе.

Следующий день я провел на дворе «Косолапого мишки», гоняя себя до седьмого пота. Бой с Червиным показал, что даже с белым пламенем и звериным чутьем мне еще было куда расти. Роканиксы — не спарринг-партнер, там ошибка будет стоить жизни.

Таскал бревна. Сырые, тяжелые, они скользили в руках, норовя вырваться и приложить по ногам. Приседал с камнями, прижимая их к груди, — по пятьдесят приседаний, пока ноги не начинали дрожать мелкой дрожью. Отжимался на одной руке — здоровой, плечо все еще ныло под повязкой, и я старался его не тревожить лишний раз. Пот заливал глаза, смешивался с пылью, оставлял на лице грязные разводы.

Пилюли снова шли в дело регулярно. Уже не для того, чтобы ускорить прорыв Костей Духа, и не для сохранения выносливости, а чтобы подпитать звериный Дух.

С каждой пилюлей чутье обострялось на время, пока пилюля не растворится, мир становился ярче, детальнее, понятнее. Но главное — я чувствовал, как растет этот резерв.

Искра сжигала все лишние примеси в Духе и потому росла очень неспешно по сравнению с количеством энергии, что я ей скармливал. Но сгусток Духа Зверя принимал энергию из пилюль с жадностью, усваивая все без остатка, и не было похоже, что хоть когда-нибудь в ближайшем будущем этот процесс упрется в стену. Если так пойдет и дальше, через месяц-другой, может, он даст что-то большее, чем просто интуицию и усиление органов чувств.

В сумерках, когда небо налилось густой синевой и во дворе зажгли первые факелы, из трактира выскочил Пудов.

— Саша! — заорал он еще от двери, размахивая руками. — Тебя спрашивают!

Я кивнул, отставил камень, который как раз поднимал для очередного приседа, и вытер лицо рубахой. Зашел в трактир.

Внутри пахло пивом, жареным мясом и потом — обычный вечерний запах. За дальним столиком у стены — там же, где и в прошлый раз, — сидел посланник Игоря. Тот же, что и раньше. Увидев меня, он отложил книгу и молча протянул сложенный листок.

Я взял, развернул. Внутри было всего несколько слов без какой-либо подписи, написанных четким, размашистым почерком:

«Все прошло как надо. Завтра ждите подкрепления».

Улыбка сама полезла на лицо. Игорь выиграл. Теперь у него в руках были привилегии, доступ к ресурсам и право официально мобилизовать силы рода для нашей поддержки.

Я кивнул посланнику. Он поднялся и, не прощаясь, вышел. Я сунул записку в карман и пошел к Червину.

— Игорь выиграл, — сказал без предисловий от двери. — Завтра пришлет людей.

Червин откинулся на спинку кресла, потер переносицу. Кожаные подлокотники скрипнули.

— Хорошо. Хотя я ему не до конца верю, помощь лишней не будет.

— Он свое слово сдержит. Я уверен.

— Посмотрим. — Червин вздохнул, взял со стола какую-то бумагу, повертел в пальцах и отложил. — Ты главное сам завтра не лезь на рожон. С твоим-то стилем — сразу в гущу. Ты нам нужен живой.

— Я не самоубийца.

— Знаю. — Он усмехнулся уголком рта. — Ладно, иди отдыхай тогда. Хватит тренироваться. Завтра тяжелый день.

Я кивнул, поднялся. В дверях задержался.

— Иван Петрович. Ты сам-то как?

— А что я? — Он пожал плечом. — Старый, однорукий, на пик Сердца вылез. Самое время воевать. Иди, не переживай.

Я вышел на улицу и, заскочив домой, чтобы помыться и переодеться, направился к лавке Селивановых.

Аня. Я должен был ее увидеть перед боем. На час, на полчаса — просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Чтобы запомнить ее лицо перед тем, как завтра, возможно, придется убивать и умирать. Глупость, конечно. Но без нее — тоже никак.

Тимофей возился с полками. Обернулся, увидел меня, кивнул коротко.

— Она наверху. Только долго не сидите — завтра у нас дела.

Я кивнул, вышел на улицу, зашел с другой стороны дома, поднялся на второй этаж в квартиру.

Аня прибиралась. Протирала полы шваброй. Услышав шаги, обернулась.

Я сразу понял: что-то не так.

Она была напряжена. Плечи сведены, взгляд бегал по сторонам, руки затеребили край фартука, стоило ей меня увидеть. Это была совсем не та Аня, которая пару дней назад бросилась мне на шею и целовала взахлеб. Другая. Чужая почти.

— Что случилось? — спросил я, подходя ближе.

— Ничего. — Голос сел, она прочистила горло, попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, натянутой. — Все нормально.

— Не ври.

Взгляд ее уперся в пол, в щель между досками.

— Отец. В лавке проблемы. Поставщики давят, один отвалился совсем… — Она говорила быстро, будто заученный текст. — Я не хочу тебя грузить, у тебя своих забот хватает.

Я смотрел на нее. Врала? Наверняка. Вот только о чем? По лицу понять не получалось. Но если она не хотела мне говорить, то не стоило докапываться. У меня ведь тоже были от нее секреты, не обязательно было знать все.

— Если нужна помощь — скажи, — просто пожал я плечами. — Деньги, связи — все решим. Ты же знаешь.

Она кивнула, но взгляд оставался странным. Благодарности в нем не было. Только напряжение. Повисла пауза. Тяжелая, неловкая.

А потом Аня вдруг спросила:

— Саша, а из какой ты деревни? Ты никогда не говорил.

Я удивился. Вопрос выбивался из контекста.

— А зачем тебе?

— Просто интересно. — Она наконец подняла на меня глаза. — Ты столько рассказывал про свою жизнь там, про лес, про охоту, про тетку с дядькой… а название ни разу не назвал. Я только сейчас поняла.

Внутри шевельнулась привычная осторожность. Я дал себе слово: никто не должен знать, откуда я на самом деле. Слишком многое связывало ту деревню со Звездным, с его смертью, с магами, которые могли искать следы. Если кто-то копнет поглубже — пострадают не только те, кто знает, но и те, кому я соврал. Аня в первую очередь.

— Из Малых Логовищ, — сказал я.

Это была соседняя деревня, километрах в пятнадцати от моей. Я бывал там пару раз с дядей Севой — помогал с погрузкой товаров в подводу.

Аня кивнула, и напряжение чуть спало с ее лица. Плечи опустились, взгляд стал мягче.

— Далеко, — сказала она. — Как ты вообще оттуда выбрался?

— Долгая история. — Я улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Как-нибудь расскажу. Когда будет больше времени.

Она не стала настаивать. Разговор потек в обычном русле. Она жаловалась на поставщиков: наглые, цены ломят несуразные, качество хуже. Я рассказывал про тренировки, про то, как после боя с Червиным все мышцы гудят. Она слушала, кивала, но я чувствовал — часть ее осталась там, в той напряженной минуте.

Через полчаса, когда за окнами начало темнеть, я поднялся.

— Мне пора. Завтра у меня очень важный день.

Она встала следом, подошла близко. Обняла меня крепко, уткнулась лицом в грудь. Я чувствовал, как бьется ее сердце — часто, неровно.

— Будь осторожен, — сказала тихо, почти в ткань рубахи.

— Буду.

Я поцеловал ее в макушку — пахло мылом и деревом, — разжал ее руки и вышел.

На улице было свежо. Я шел к себе, прокручивая в голове разговор. Странная она была. Напуганная чем-то. Или просто устала от отцовских проблем? Или что-то другое?

Я выдохнул, заставляя себя не думать. Завтра бой. Завтра решится судьба Червонной Руки. А Аня… с Аней разберусь потом.

Утро первого июня выдалось ясным, безветренным. Солнце только поднялось над крышами Мильска, заливая улицы золотистым светом, когда Червонная Рука в полном составе выстроилась у постоялого двора за восточными воротами. Стража косилась на нас, но не лезла — знали, что сегодня не до них.

Я окинул взглядом строй и мысленно присвистнул. За месяц, пока меня не было, банда раздалась вширь и вверх. Люди стояли плотно, но не толкаясь — каждый знал свое место. Кто-то переминался с ноги на ногу, сжимая оружие, кто-то тихо переговаривался, кто-то просто смотрел на дорогу, уходящую в лес.

Шестьдесят с небольшим человек.

Из них тринадцать на начальной стадии Сердца — если считать Вирра, который сидел у моей ноги, скаля пасть в сторону леса.

Трое на средней — Марк, Клим и Олег. Марк стоял в первом ряду, поигрывая дубиной. Лицо спокойное, сосредоточенное. Клим хмурился, поглядывая на лес, Олег, наоборот, улыбался — предвкушал драку.

Двое на поздней — я и Роза. Роза поправляла наручи, коротко кивнув мне, когда наши взгляды встретились. В ее глазах не было страха — только холодная готовность.

И Червин на пике. Он стоял чуть впереди, опираясь на палаш, и смотрел на дорогу.

Остальные — почти поголовно пиковые Вены, только десяток поздних. Я знал, что «Семь Соколов» все еще больше числом, но по боевой мощи мы их уже обходили значительно.

До поля, где договорились встретиться с Роканиксами, было километров пять. И в принципе уже можно было отправляться, но сначала требовалось дождаться обещанной подмоги.

И ждать пришлось не особо долго. Вскоре от городских стен к нам подошла небольшая группа. В одинаковой темной одежде, поверх которой были надеты доспехи, в ножнах — мечи. А на плечах — вышитые гербы Топтыгиных.

Марк всмотрелся в лица и выдохнул:

— Это вы!

Понять, что он имел в виду, оказалось несложно. Это были те самые люди, что поддержали Червина во время визита посланников Роканиксов. Те, кого прислал Игорь. Только на этот раз их было семеро, а не шестеро.

Один из семерых — высокий, широкоплечий, с холодными глазами — отделился от группы и подошел прямо ко мне. Остальные остались стоять, но я видел, как они оценивающе оглядывают наших бойцов.

— Александр? — спросил он.

Голос низкий, спокойный, без тени подобострастия, но и без дворянского высокомерия, что было приятно и примечательно.

— Да.

— Михаил. — Он протянул руку, я пожал. Ладонь была жесткая, в мозолях, с крепкой хваткой. — Игорь велел передать, что мы будем с вами до конца.

Я кивнул, окинув его духовным зрением. Пиковая стадия Сердца. Плотное, ровное свечение, без слабых мест. С учетом того, что он из дворянского рода и прорвался не пару дней назад, он точно был даже сильнее Червина. За ним — двое на поздней, четверо на средней. Довольно серьезный отряд даже в рамках дворянского рода.

Конечно, идеально было бы, пришли Игорь кого-то на Круге. Но мобилизовать Мага такого уровня для поддержки бандитских разборок — слишком жирно.

— Рад, что вы здесь, — сказал я.

Михаил усмехнулся в усы.

Червин подошел ближе, кивнул Михаилу.

— Иван Червин. Спасибо, что пришли.

— Михаил Топтыгин, — коротко ответил Михаил. — Не за что. Отправляемся?

— Да.

Михаил кивнул, махнул своим. Семеро бесшумно влились в строй, занимая позиции рядом с нашими Сердцами. Никто не возражал — наоборот, народ заулыбался, увидев подкрепление, хотя и немного скованно.

И наконец мы двинулись.

Не торопились, максимально экономя силы. Так что поле открылось через минут сорок пять. Ровное, поросшее жесткой травой, с редкими кустами по краям.

Червин подал знак, и наши начали выстраиваться. Я встал в центре, рядом с ним, Вирр прижался к ноге. Слева от меня — Роза и Олег, справа от Червина — Михаил с двумя своими поздними. Остальные заняли позиции: Сердца впереди, Вены сзади, фланги прикрыты Марком и Климом.

Ветер шевелил траву, доносил запах леса и сырой земли. Кто-то сзади перешептывался, но быстро замолкал под взглядами старших. Я слышал, как бьются сердца — часто, неровно, в ожидании.

Минут через двадцать на противоположном краю поля показались они.

Роканиксы. Шестьдесят с небольшим человек. Шли плотной группой, без строя, но уверенно, будто на прогулку вышли. Я включил духовное зрение, вглядываясь.

Ни одного на поздних Венах. Вообще. Только пиковые и Сердца. Двадцать человек на Сердце. Четверо на позднем, шестеро на среднем, семеро на раннем. И трое на пиковом. В целом, мы выигрывали, если просто сравнивать численность и среднюю силу.

Но проблема была в пиковых Сердцах — сильнейших боевых единицах на поле. У них было трое, а у нас — только Червин и Михаил. А значит, кому-то — и этим «кем-то», очевидно, был я — придется столкнуться с третьим пиковым Сердцем.

Я скользнул взглядом по фигурам пиковых, выбирая. Тот, что шел правее, — крупный, с тяжелой секирой, похожей на мою старую. Грубый, мощный, явно привыкший к силовым столкновениям. Подходящий противник.

Я тронул Червина за локоть, кивнул в сторону этого.

— Мой.

Червин глянул, оценил, кивнул.

— Хорошо. Михаил, берешь того, что в центре. Левый — мой.

— Договорились, — отозвался Михаил.

Банды остановились друг напротив друга. Метров пятьдесят разделяло нас. Тишина повисла над полем — только ветер шелестел травой да где-то в лесу крикнула птица.

Никто не вышел для переговоров. Никто не крикнул ультиматум. Мы все знали, зачем здесь. Слова закончились, еще когда их посланник ушел ни с чем.

Краем глаза я увидел, как Червин перехватил палаш поудобнее. Как Марк сжал рукоять дубины, поигрывая плечами. Как Михаил положил руку на меч, чуть выдвигая его из ножен. Роза присела в легкую стойку.

Вирр зарычал — глухо, с вибрацией в груди. Шерсть на загривке встала дыбом.

И одновременно, без команды, без сигнала, оба войска рванули друг на друга.

Земля загудела под двумя с половиной сотнями ног. Гул этот шел снизу, через подошвы, через кости, отдавался в груди. Я бежал, чувствуя, как в груди разгорается белое пламя — привычно, послушно, заливая тело жаром. Как звериное чутье обостряет восприятие. Как мир вокруг замедляется, готовый к бою.

Топор в руках тянул привычной тяжестью. Тридцать килограммов стали и дерева сейчас станут продолжением моих рук.

Враг приближался. Расстояние таяло с каждым шагом. Сорок метров, тридцать, двадцать.

Пиковый с топором бежал прямо на меня, размахивая оружием, и в его глазах горела уверенность. Я улыбнулся и ускорился.

Бой закрутился вокруг нас с первых секунд. Два отряда столкнулись, и пространство сжалось до небольшого пятачка, вокруг которого каждый рубил каждого, с трудом разбирая своих и чужих. Воздух наполнился лязгом металла, хрипами и глухими ударами по телам.

Мы сошлись стремительно. Удар я нанес первым — размашисто, с плеча, вкладывая вес тела и инерцию движения. Он встретил мой топор своей секирой, лоб в лоб. Металл взвизгнул, высек искры, и я почувствовал, что мои руки дрогнули сильнее, чем его.

Чуть-чуть, на гран, но сильнее. И быстрее.

— Тяжелый, — выдохнул он сквозь зубы не столько мне, сколько себе.

И не стал дожидаться, пока приду в себя. Сразу рубанул в ответ — коротко, без замаха, целя в корпус. Я едва успел довернуть топор, принимая удар на древко. Отдача пробила в плечо, рука на миг онемела.

— Неплохо для мальчишки, — оскалился враг, и в этот момент я почувствовал это.

От его тела волной пошло что-то липкое, тягучее. Дух, направленный не на усиление удара, а на подавление противника. Техника. Она попыталась втереться в мои мышцы, сковать движения, замедлить реакцию.

На секунду стало трудно дышать. Будто грудь сдавило невидимыми ремнями, а руки налились свинцом. Я моргнул, пытаясь сбросить наваждение, и в тот же миг искра в груди полыхнула сама, без команды.

Белое пламя рвануло по жилам, встречая чужеродную энергию. Сопротивление длилось мгновение: липкая волна схлестнулась с белым огнем и схлопнулась, рассеялась, не оставив и следа. Часть ее, мелкие ошметки, искра даже втянула в себя, переварила, добавив крохи к своим запасам. Я моргнул, прогоняя остатки наваждения.

Мужик с секирой замер. Его лицо, искаженное боевым оскалом, дернулось в недоумении. Он явно ждал, что я сейчас обмякну, стану удобной мишенью. А я стоял прямо и дпже заносил топор для удара.

— Что за… — выдохнул он, уходя в глухую защиту.

В его голосе проскочило непонимание, смешанное с раздражением.

Я рубанул снова. И снова, и снова. Он отбивал, но уже без прежней уверенности. Техника, на которую он явно привык полагаться в схватках с равными, просто не работала.

Каждый раз, когда противник пытался накрыть меня парализующей волной, искра сжирала ее, не давая даже толком коснуться тела. Я чувствовал это как легкое давление, которое тут же исчезало, оставляя после себя только тепло в груди.

Он остался со своей чистой физикой. А физика, как выяснилось, была не настолько лучше моей, чтобы решить исход боя в пару ударов.

— Да что ты за… — рявкнул он, отбивая очередной удар.

Я не отвечал. Просто давил. Не давал опомниться, перестроиться, придумать что-то новое. Мои удары сыпались градом — сверху, сбоку, по ногам, в корпус. Он отбивал, отступал на полшага, снова отбивал. Мы кружили на месте, врубаясь в общую свалку.

И постепенно я начал читать его движения.

Дух Вирра в голове работал как часы. Я не думал, куда враг ударит в следующий миг — просто знал. Чувствовал кожей, затылком, кончиками пальцев на древке топора. Его замах, перенос веса, короткий выдох перед ударом — все это складывалось в узор, который я успевал опередить за долю секунды.

Вот он хочет рубануть слева — я уже ставлю блок и контратакую. Вот он отшатывается, открывая бок, — лезвие моего топора уже летит туда, заставляя его дергаться и защищаться в последний миг. Его преимущество в силе и скорости таяло на глазах, потому что я бил туда, где его еще не было, и не оказывался там, где бил он.

Он попытался сменить тактику: перестал пробовать техники, ушел в глухую оборону, пытаясь вымотать меня. Но Кровь Духа работала, затягивая микротравмы в мышцах, а злость только добавляла сил.

— Да чтоб тебя! — рявкнул он, когда мой топор в очередной раз чиркнул по его предплечью, рассекая рукав и кожу.

Он злился. По-плохому: не распаляя себя, а, наоборот, сдерживая и загоняя в рамки. Его удары стали хаотичнее, злее, но оттого — предсказуемее. Я поймал ритм: после каждого промаха он на мгновение открывался, пытаясь восстановить равновесие. Этого хватало, чтобы достать его снова.

В общем, перехватил инициативу полностью.

Удар, еще удар, еще. Я теснил его, заставляя пятиться, спотыкаться, врезаться в своих же. Топор в моих руках жил своей жизнью — тяжелый, неудержимый, он описывал дуги, сметая все на пути.

Краем глаза видел, как рядом мелькают фигуры бойцов Роканиксов. Кто-то пытался ударить меня в бок, кто-то заходил со спины. Я не останавливался. Просто на полном ходу, не сбавляя темпа атаки на главного противника, работал топором в стороны.

Первый — парень с коротким копьем — попытался ткнуть меня в ребра сбоку. Я, даже не глядя, махнул топором левой рукой, зажав древко поудобнее. Лезвие встретило его предплечье, перерубив почти до кости. Он заорал, выронил копье и схватился за рану, открывая шею. Следующим движением я довернул топор и рубанул уже по горлу. Хлынула кровь.

Второй — здоровый мужик с дубиной — успел замахнуться, целя мне в затылок. Инстинкт от Вирра сработал раньше, чем я осознал угрозу. Пригнулся, пропуская дубину над головой, и тут же, не разгибаясь, полоснул топором назад, на уровне пояса. Лезвие вошло ему в живот, вспороло до позвоночника. Он выдохнул со свистом и повалился вперед, но там меня уже не было.

Лезвие входило в чужие тела, как в масло. Хруст костей, влажный звук рассекаемой плоти, короткие вскрики. Убить больше никого не убил, но покалечил многих. Я не считал, сколько их было. Трое, четверо, пятеро. Они просто попадались под руку, и я их убирал, не отвлекаясь от главной цели.

Мужик с секирой пятился, уже не пытаясь атаковать в ответ. Он только закрывался, принимая удары. Его лицо побагровело от натуги, дыхание сбилось в хриплый, свистящий ритм. По лбу тек пот, смешиваясь с кровью из рассеченной брови.

— Стой! — выдохнул он, когда очередной мой удар едва не снес ему полголовы. — Стой, падаль!

Я не остановился. Ударил снова. Он едва успел подставить секиру — лезвия скрежетнули друг о друга, высекая сноп искр. Его руки дрожали от напряжения.

— Ты кто вообще⁈ — прохрипел он, пытаясь оттолкнуть меня древком. — Какого хрена?

Я не ответил. Просто продолжал давить. Мои руки работали, как поршни, каждый удар вкладывал в древко всю силу, что была. Он шатался, но держался. Упрямый, сволочь.

И вдруг сорвался.

С диким, нечеловеческим ревом рванул вперед, забыв про защиту. Секира в его руках взлетела для последнего, отчаянного удара. Он собирался разрубить меня сверху донизу. Ему было плевать на то, что будет потом. Только ярость, только желание убить, чего бы это ни стоило.

Я ждал этого.

В тот миг, когда его секира пошла вниз, не отпрыгнул назад. Вместо этого я шагнул слегка вбок, разворачивая корпус.

Лезвие его секиры прошло мне по груди, оставляя глубокую, до самых ребер, но уже не смертельную рану. Боль вспыхнула ярко, на миг затмив сознание, но я уже не думал о ней.

Мой топор, занесенный для удара еще до того, как я сделал этот шаг, продолжал движение. Лезвие вошло в грудь врага чуть ниже ключицы, наискось. Я почувствовал, как оно рассекает мышцы, хрустит по ребрам, проваливается внутрь. Теплая кровь хлынула на меня.

Он замер.

Широко раскрытые глаза смотрели на меня с неверием. Изо рта вырвался булькающий хрип. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из горла хлынула алая пена.

— Как… — выдохнул он, и это было последнее, что он сказал.

Я дернул топор на себя, высвобождая лезвие. Его тело обмякло, колени подломились, и он рухнул на траву, заливая ее кровью из страшной раны. Секира выпала из ослабевших пальцев и глухо стукнулась о землю.

Я не стал смотреть, как он умирает. Времени не было.

Рванул в сторону — туда, где кипела свалка. Рана на груди горела огнем, кровь заливала живот, но руки еще держали топор, а ноги несли. Этого хватало.

Марк обнаружился справа, шагах в пятнадцати. Он сражался вместе с двумя средними Сердцами Топтыгиных. Их противник, плотный, коротко стриженный детина с круглым щитом и коротким мечом, был на поздней стадии.

Он держался, работал грамотно, не давая зайти с флангов. Щит летал, принимая удары, меч раз за разом выстреливал в ответ, заставляя Марка и его напарников отступать. Марк уже прихрамывал — по левой ноге ниже колена расползалось темное пятно крови.

Я врубился в бой с ходу: просто влетел в свободную зону слева от детины. Топор пошел вниз, целя в бок между щитом и локтем.

Он заметил меня в последний миг, когда лезвие уже летело. Рывок корпуса, щит метнулся навстречу — поздно, но успел подставить край. Лезвие врубилось в невероятно плотное и тяжелое дерево, содрало щепу, застряло на палец.

— Добивай! — рявкнул я топтыгинцам.

Они не подвели. Худой ткнул мечом сбоку, целя в поясницу. Детина дернулся, уходя от удара, и тут же нарвался на Марка. Короткий тычок копьем пришелся в бедро, распорол штанину, оставив глубокий порез. Кровь брызнула на траву.

Детина взревел, развернулся ко мне, заслоняясь щитом. Я рванул топор на себя, высвобождая лезвие, и в этот момент второй топтыгинец, тот, что покрепче, шагнул вперед и всадил ему меч в бок. По самую рукоять, под ребра.

Он дернулся, попытался достать обидчика щитом, но сил уже не было. Рука с мечом обвисла, щит накренился. Я довернул топор и обрушил его на голову врага сверху.

Лезвие вошло в темя, раскроив череп. Тело рухнуло, дернулось пару раз и затихло.

— Спасибо! — выдохнул Марк, утирая пот с лица.

Я не ответил. Рванул дальше. А дальше была просто мясорубка.

Больше не выбирал. Перестал искать сильных, слабых, удобных. Просто рубил всех, кто попадал в поле зрения и носил не наши цвета. Короткие перебежки, удар, еще удар, разворот, блок, снова удар.

Справа какой-то Роканикс с топориком попытался достать меня по ногам. Я подпрыгнул, пропуская удар под собой, и в падении рубанул его сверху. Лезвие вошло в плечо, разрубило ключицу, ушло в грудь. Он осел, захлебываясь кровью, а я уже бежал дальше, не оглядываясь.

Слева ткнулись двое с копьями. Один высокий, второй пониже, оба в одинаковых серых куртках. Я ушел в сторону, пропустил древки мимо, и одним широким взмахом снес голову ближнему — высокому. Брызги ударили в лицо второму, он зажмурился на миг, попытался отскочить. Я добил его, просто ткнув топором в горло. Лезвие вошло мягко, хрустнули позвонки.

В спину прилетело. Кто-то достал меня коротким мечом, чиркнул по ребрам справа, вспорол кожу и мышцы. Я дернулся от боли, но не остановился. Развернулся, поймал взглядом его испуганное лицо и обрушил топор на голову. Он даже закричать не успел — только рот открыл.

Еще один удар в бок, теперь слева. Кто-то меткий, с кинжалом, успел ткнуть в живот. Я зарычал от боли, но рука с топором уже летела туда, откуда пришел удар.

Мужик отпрыгнул, но напоролся на Семена, который как раз прорывался ко мне. Семен приложил его дубиной по затылку — коротко, без замаха, просто ткнул окованным торцом в висок.

— Саша, ты!.. — крикнул Семен, подбегая.

Его лицо было залито кровью, своей или чужой — непонятно.

— Руби! — рявкнул я в ответ и снова рванул вперед.

Время спрессовалось в одну сплошную череду ударов, блоков, уворотов. Я не думал, куда бежать и кого бить — ноги сами несли, руки сами рубили, топор сам находил цели.

Дух Вирра в голове работал на пределе, выдергивая из серой мглы боя силуэты врагов, которые хотели ударить. Я уходил от смертельных и критичных атак за миг до того, как они достигали цели, игнорируя неглубокие раны и боль. И просто косил.

Удар, еще удар, разворот, блок, снова удар. Топор входил в тела, выходил, входил снова. Я перестал чувствовать руки, только слушался того внутреннего голоса, который говорил: бей, бей, не останавливайся.

Кто-то из своих крикнул: «Саша, справа!» Я не глядя махнул топором, и чей-то вскрик оборвался хрипом.

Кто-то слева: «Прикрой!» Я шагнул в ту сторону, рубанул, отбросил чье-то тело, освобождая пространство для своих.

Давно уже сбился со счета. Десять, пятнадцать, двадцать? Неважно. Важно было только одно: каждый убитый мной Роканикс — это минус один враг, который мог бы достать кого-то из наших. Марка, Семена, Нину, Славу — любого из тех, кто сейчас дрался рядом, кто верил мне и шел за мной.

В какой-то момент я увидел Нину. Она стояла шагах в десяти, прижимаясь спиной к Славе, и отбивалась от двоих. Я рванул туда, влетел в ближнего, снес его топором с ног и тут же развернулся ко второму. Он попятился, но Слава уже достал его мечом в бок.

— Спасибо! — выдохнула Нина, не глядя на меня, — она уже искала следующую цель.

Я кивнул и побежал дальше.

Топор тяжелел с каждым взмахом. Руки гудели, плечи горели, раны ныли и кровоточили. Левая сторона груди, где достала секира, пульсировала тупой болью, бок справа, с порезом от меча, саднило при каждом движении.

Еще пара ударов по спине, еще один в бок — я сбился со счета, сколько раз меня достали. Искра в груди работала на износ, выжимая из меня последние резервы, заставляя тело двигаться, когда сил уже почти не осталось.

Я перестал различать лица. Только фигуры, только оружие, только цвета: наши темные куртки, их — серые. Своих пропускал, чужих рубил. Голый инстинкт — без мысли, без жалости.

В какой-то момент зацепился ногой за труп и едва не упал. Удержался, вцепившись в тукнувшийся в землю топор, как в единственную опору. Мир плыл перед глазами, но я заставил себя сделать шаг, потом еще один, подальше от мешанины тел и криков.

Ноги заплетались, ступни скользили по мокрой от крови траве, но я дошел до относительно чистого пятачка, где земля еще не была сплошь залита красным.

Вокруг мелькали знакомые лица. Я, кажется, неосознанно вышел из боя к своим. Оперся на топор, согнулся, пытаясь отдышаться. Грудь горела, руки тряслись, в глазах темнело. Каждый вдох отдавался болью в ране от секиры. Кровь перестала течь, но края дергало при каждом движении.

Поднял голову, чтобы оценить обстановку. Поле перед глазами качнулось — пришлось моргнуть пару раз, чтобы сфокусироваться. И в этот момент справа, из-за груды тел, вылетела фигура.

Крик — дикий, полный отчаяния и злобы. Мужик в рваной куртке, с окровавленной саблей в руке несся прямо на меня. Лицо перекошено, глаза бешеные, из разбитой губы течет кровь.

Сердце Духа — начальная стадия, но для меня сейчас, в таком состоянии, даже кто-то с Венами был бы опасен. Я дернулся, пытаясь поднять топор, но руки не слушались. Слишком медленно. Он уже рядом, сабля занесена для удара.

Никто не успевал прийти на помощь.

И вдруг из-за моей спины, метнувшись черной молнией, вылетел Вирр.

Он ударил мужика в плечо, сбивая с ног, и они покатились по земле клубком из шерсти, стали и криков. Волк рычал, рвал зубами куртку, пытаясь добраться до горла. Мужик орал, бил саблей куда попало.

Лезвие мелькало в воздухе, один удар пришелся Вирру в бок. Я увидел, как оно вошло, как брызнула кровь — темная, почти черная на черной же шкуре.

Но волк даже не взвизгнул. Только усилил напор, и через миг раздался хруст — он добрался до горла.

Кровь хлынула фонтаном, заливая Вирра и все вокруг. Мужик захрипел, дернулся пару раз и затих. Вирр отпустил его, поднялся, отряхнулся.

Из раны на боку текла кровь, оставляя на шерсти мокрый след, но волк, казалось, не замечал. Он повернул голову ко мне, облизнулся и коротко рыкнул — будто спросил, все ли в порядке.

Я кивнул, не в силах говорить. Горло перехватило.

Вокруг вдруг стало тихо. Совсем.

Огляделся. Бой замирал на глазах. Те Роканиксы, что еще держались, увидели эту сцену. Как огромный, черный волк разрывает глотку их товарищу.

Кто-то выронил оружие первым. Звякнул металл, и этот звук стал сигналом. Следом еще и еще. Они пятились, разворачивались и бежали. Сначала по одному, потом группами, бросая раненых, бросая все.

Цепная реакция сработала мгновенно. Через минуту на поле не осталось ни одного сражающегося Роканикса — только трупы и наши, добивающие тех, кто не успел убежать. Кто-то из топтыгинцев рванул было вдогонку, но Михаил рявкнул: «Не рассыпаться! Стоять!» — и те послушались.

Я стоял, глядя на это, и чувствовал, как силы окончательно покидают меня. Топор под ладонью дрожал. Или это руки дрожали — я уже не понимал. Ноги подкашивались, хотелось просто лечь и закрыть глаза.

— Саша!

Ко мне бежали двое. Червин и Михаил. Оба забрызганы кровью, но целы. Червин — злой, встревоженный, сжимающий палаш так, будто готов рубить дальше. Михаил — спокойный, с оценивающим прищуром, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, когда он окинул взглядом меня и валяющиеся вокруг тела.

Червин подхватил меня под локоть, не давая упасть. Хватка у него была железная.

— Ты как? — рявкнул он, заглядывая в лицо.

Я мотнул головой. Говорить было трудно, голос срывался на хрип.

— Заживет. — Я попытался отстраниться, сильнее оперся на топор, чтобы стоять самому. Получилось, но с трудом. — Потери?

Червин посмотрел так, будто хотел еще что-то спросить, но сдержался. Перевел взгляд на поле, прикидывая. Губы сжались в тонкую линию.

— Минут десять бой шел, не больше. — Он говорил отрывисто, рублено. — Он помолчал, сглотнул — на шее дернулся кадык. — Червонная Рука потеряла четверых. Твой отряд — троих.

Я кивнул. Цифры плыли перед глазами, но смысл доходил. Семь человек. Из шестидесяти с небольшим. Против почти равной силы. Против трех пиковых Сердец.

Чудо. Настоящее чудо.

— Хорошо, — выдохнул хрипло, — я рад.

Глаза застилало темнотой. Топор выскользнул из ослабевших пальцев, глухо стукнувшись о землю. Я повалился вперед, прямо в руки Червина, и последнее, что услышал, — его голос, вдруг ставший далеким:

— Эй, Саша! Саша, твою мать, держись!

Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала — запах. Трав, мази, чистого белья. Потом — свет. Мутный, сквозь прикрытые веки. И боль. Тупая, разлитая по всему телу, но какая-то далекая, будто не моя.

Открыл глаза.

Потолок. Знакомый, деревянный, с трещиной вдоль балки. Моя комната в «Мишке». Я лежал на кровати, укрытый одеялом, и был перебинтован так, что походил на кокон. Грудь, плечи, руки — все замотано в чистую ткань. Под бинтами саднило и зудело — работала Кровь Духа, затягивала раны.

Я повернул голову. Рядом на стуле сидел Гриша. Он спал, откинувшись на спинку, свесив голову на грудь. Лицо усталое, под глазами круги. Руки сложены на животе, пальцы мелко подрагивают — видно, даже во сне не отдыхал по-настоящему.

В горле пересохло. В животе урчало так, что, кажется, даже Пудов мог бы услышать. Голод навалился дикий, звериный. Я не ел… сколько? С утра? Со вчерашнего дня? Время сбилось.

— Гриша, — прохрипел я.

Он дернулся, открыл глаза, уставился на меня мутным взглядом. Секунда — и лицо расплылось в улыбке.

— Саш! Очухался! — Вскочил, наклонился ко мне, заглядывая в лицо. — Твою мать, ну ты и напугал. Лежишь, не дышишь — уже день целый. Червин уже лекаря звал. Думали, все…

— Воды, — перебил я. — И еды. Много.

— Ага, ща! — Он метнулся к двери, на ходу бросив: — Я мигом!

Дверь хлопнула. Я закрыл глаза, пытаясь собрать мысли. Голод давил, отвлекал. Все остальное было неважно. Сейчас еда. Потом — все остальное.

Вернулся Гриша не один. Следом за ним в комнату ввалились Червин с Марком, за ними — Семен, Нина, Илья. Все сразу. Тесно стало, не протолкнуться. Лица у всех довольные, глаза блестят.

— О, живой! — Марк хлопнул ладонью по косяку. — А мы уж думали, ты решил отдохнуть недельку-другую.

— Вставай давай, — Семен ухмыльнулся. — Топор твой заждался тебя.

— Дай пройти, — Червин отодвинул их плечом, подошел ближе. Глянул на меня, оценивая. Осторожно присел на край кровати, рукой пощупал лоб. — Как ты?

— Жив, — ответил я. Голос сел окончательно, пришлось откашляться. — Чем все закончилось?

— Мы тебе потом скажем. Ешь давай сначала.

Пудов уже ставил на тумбочку поднос. Хлеб, мясо, каша, кувшин с водой. Пар шел от каши, мясо было нарезано крупными ломтями, хлеб — свежий, с хрустящей корочкой. Я потянулся, но руки дрожали, не слушались. Пальцы скользнули по кружке, едва не опрокинув.

Гриша поднес кружку к моим губам. Я пил жадно, большими глотками, и вода текла по подбородку, капала на одеяло. Потом откусил хлеб, запихнул в рот мясо. Жевал быстро, давясь, почти не чувствуя вкуса. Только тепло в животе, разливающееся с каждым проглоченным куском.

— Тише, — Червин положил руку мне на плечо, — успеешь. Никто не отнимет.

Я кивнул, заставляя себя жевать медленнее. С каждым глотком силы прибывали. Руки перестали трястись, в глазах прояснилось. Я откусил еще, прожевал, запил водой.

— Ну что там? — спросил, проглотив очередной кусок.

Червин переглянулся с Марком, усмехнулся.

— А что там? Победа. Роканиксы разбиты, кто не сдох — те убрались. Игорь свое обещание сдержал, бойцы его хорошо помогли. — Он помолчал, потер переносицу. — Ты, главное, как?

— Я в порядке, — мотнул головой.

— Вообще не похоже на то, — покачал головой Червин. — Тем более что ты в одиночку убил больше их бойцов, чем все остальные вместе взятые.

— В банде теперь только о тебе и говорят, — добавил Марк. Он стоял у двери, опираясь плечом о косяк. — Авторитет твой выше некуда. Петровича уважают, тебя — боготворят. Сегодня только с утра уже пятеро просились в твой отряд. И это я называю только тех, кто по твоим параметрам проходит.

— Да ладно, — я отмахнулся, но внутри шевельнулось что-то теплое.

— Не ладно, — Червин нахмурился. Говорил он серьезно, без тени улыбки. — Ты понимаешь, что это значит? Ты теперь не просто «сын главы». Ты — легенда всея Мильска. Все хотят быть с тобой. И тут есть одна проблема…

Я насторожился.

— Пудов, зараза, — Червин мотнул головой в сторону Гриши, — трепанул всем, что Игорь тебе особый пропуск в академию организовал. И что ты можешь взять с собой людей. Теперь там, — он показал большим пальцем на дверь, — настоящая драка идет. Кто с тобой поедет. Чуть ли не в кулачных схватках решают.

Посмотрел на Пудова. Тот уже стоял в углу, делая вид, что рассматривает узоры на стене. Заметно было, что он старается не встречаться со мной взглядом.

— Гриша, — позвал я.

Он дернулся, повернулся, виновато улыбнулся. Лицо было — ну чисто провинившийся щенок.

— Ну, Саш, я ж не со зла. Своим только. А свои своим… — Он развел руками. — Ну, ты понял. Я ж не думал, что оно так разлетится.

Я вздохнул. Ругаться не было сил. Да и настроение, несмотря ни на что, было хорошим. Победили. Выжили. Семь человек — это много, но могло быть в десять раз больше. А Гриша… Ну что с него взять. Он такой, какой есть.

— Ладно, — сказал я. — Пусть дерутся. Посмотрю потом, кто выиграл, и решу, брать их или нет. Мне вся банда в Вязьме не нужна. Мне нужны те, кто реально пригодится.

Червин хмыкнул.

— Разумно. — Он осторожно хлопнул меня по плечу, чтобы не задеть раны. — Ешь давай. Поправляйся. Мы пойдем, дел еще много.

Он кивнул остальным, и они начали выходить. Марк на прощание подмигнул. Семен хлопнул кулаком по груди — жест уважения. Нина просто кивнула, но в ее глазах я прочитал больше, чем в любых словах. Илья задержался на секунду, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел.

Дверь закрылась, и в комнате снова стало тихо.

Гриша подошел, присел на край стула. Подвинул поднос ближе ко мне.

— Ешь, — сказал он. — Я помогу, если что.

Я взял еще кусок мяса, откусил. Жевал, смотрел на Гришку. Он вертелся, будто хотел что-то сказать, но не решался. То на меня глянет, то в сторону, то руки на коленях поправит.

— Гриша, — начал я, проглотив, — спасибо тебе. За все. И за то, что с Аней помогал. Мясо ей носил, пока меня не было. Я ценю. Правда.

Он хмыкнул.

— Саш, я Ане ничего не носил, ты чего?

Я перестал жевать.

— Что?

— Я с ней ни разу вне «Мишки» не встречался, — повторил Гриша. — Я ж понимаю, что ее отец не в курсе, кто ты. И что будет, если он узнает, что я, из банды, к его дочери хожу? Он же меня с лестницы спустит. И тебе потом по шее надает, когда узнает. Так что нет, я ведь не тупой.

Я смотрел на него и не верил. Не мог поверить.

— Как не встречался? — переспросил, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то холодное. — А кто тогда носил ей мясо? Она говорила, что какой-то мужчина приходил. Я думал, это ты.

Он покачал головой, лицо стало серьезным. Понял, что шутки кончились.

— Саш, я тебе клянусь. Ни разу. Я знаю, где она живет, но никогда туда не совался. Ты просил помочь — я помогал, но отсюда. Деньги передавал, мясо. Да. Но в «Мишке». Она сюда приходила раз в несколько дней. — Гриша осекся, увидев мое лицо. — Ты чего? Саш?

Я не ответил.

Мысли заметались, обгоняя друг друга. Кто-то приходил к Ане. А она ничего мне не сказала. Кто?

Варианты проносились в голове, один абсурднее другого. Любовник? Нет, бред. Аня не такая. Кто-то из банды? Но Гриша отвечает за связь с ней, он бы знал. Кто-то чужой? Тогда зачем? Что ему нужно?

Я вспомнил ее вопрос про деревню. Про то, откуда я родом. Она спросила в лоб, хотя раньше никогда этим не интересовалась. Я ответил. Сказал про соседнюю, не свою. Но если тот мужчина спрашивал…

Холодок пробежал по спине.

— Саш? — Пудов смотрел встревоженно. — Ты бледный. Ложись, тебе нельзя…

— Гриша, — перебил я, ровным голосом, хотя внутри все дрожало, — оставь меня. Потом поговорим.

Он хотел возразить, но встретился взглядом со мной и осекся. Кивнул, поднялся, вышел, прикрыв дверь.

Я остался один. Смотрел в потолок, пытался успокоить дыхание. Раны ныли, голова кружилась, но это было неважно. Важно было понять.

Кто этот мужик? Что ему надо? Почему Аня молчала? Ответа не было. Только глухая, тяжелая тревога, которая росла с каждой минутой.

Сначала я хотел подождать. День, два, пока окрепну. Но с каждой минутой лежать становилось невыносимее. Мысли грызли изнутри, подозрения множились, и я понимал, что не усну, не успокоюсь, пока не узнаю правду.

Надо идти. Сейчас же.

С горем пополам дождался ночи. Когда на улице стихли последние голоса и город погрузился в тишину, я сел на кровати. Голова закружилась, пришлось упереться руками в матрас, чтобы не упасть. Раны, пусть и успевшие подзажить, отозвались болью, но я стиснул зубы и поднялся. Ноги дрожали, но держали.

Одежда висела на стуле. Я натянул штаны, рубаху, накинул куртку. Бинты под тканью давили, мешали двигаться, но это было терпимо.

Подошел к окну. Второй этаж. Внизу — пустой двор, залитый лунным светом. Никого. Я открыл створку, перекинул ногу через подоконник. Руки дрожали от слабости, но я заставил их работать. Спустился медленно, чувствуя, как ослабляются бинты и открываются раны.

Ноги коснулись земли. Я постоял секунду, переводя дух, и двинул к забору.

Улицы были пусты. Ночь, поздняя, темная. Фонари горели через один, и я шел тенями, стараясь не попадать в полосы света. Каждый шаг отдавался болью в груди, в боку, в плечах, но я шел.

Лавка Тимофея показалась через четверть часа. Окна первого этажа светились тусклым желтым светом. Тимофей работал. Как всегда, когда не спалось.

Значит, Аня наверху. Одна. Идеально.

Я обошел дом, нашел водосточную трубу, ведущую к окну второго этажа. Подтянулся, полез. Руки срывались, но я лез, несмотря ни на какую боль. Добрался до подоконника. Постучал костяшками по стеклу — тихо, чтобы не услышал Тимофей.

Внутри зажегся свет. Шторы дернулись, и в окне показалось лицо Ани. Испуганное, бледное, с темными кругами под глазами. Щеколда лязгнула. Окно открылось.

— Саша? — прошептала она. Голос дрожал, срывался. — Ты… ты как? Ты ранен! Зачем? Зачем ты пришел?

Я перекинул ногу через подоконник, влез в комнату. Аня попятилась, прижимая руки к груди. Она была осунувшейся, какой-то дерганой, с красными глазами, будто не спала несколько ночей. Волосы растрепаны, рубашка сбилась на плече.

Закрыл окно, повернулся к ней.

— Аня, — сказал тихо, но жестко, — что ты сделала?

Она вздрогнула, будто я ударил ее. Губы задрожали, глаза наполнились слезами, но она молчала, только смотрела на меня с ужасом и… виной. Чистой, неприкрытой виной. Руки ее тряслись, пальцы вцепились в ткань рубашки, будто она пыталась за что-то удержаться.

— Саша… — выдохнула она. — Я… я не…

— Что ты сделала?

Она всхлипнула. Потом еще раз. И вдруг ее лицо исказилось — не болью, нет. Обидой. Злостью.

— А ты почему мне не сказал⁈ — выкрикнула она шепотом, но с такой силой, что я отшатнулся. — Почему не предупредил, что эти позы настолько запретны и недопустимы для практики? Сказать: «Только никому об этом не рассказывай», — явно было мало, Саша! Что я теперь… что я…

Голос ее сорвался. Она закрыла лицо руками, плечи затряслись. Я стоял, чувствуя, как внутри все обрывается. Кровь стучала в висках, раны на груди запульсировали в такт сердцу.

— Аня, расскажи мне. Все. С самого начала. Кто это был? Что он говорил?

Она всхлипывала, размазывая слезы по лицу. Говорить было трудно, слова вырывались сбивчиво, с паузами. Я ждал, стараясь не давить, хотя внутри все кипело.

— Он… он пришел, когда ты был в отъезде. — Она судорожно вздохнула, вытерла щеку тыльной стороной ладони. — Сказал, что его зовут Дмитрий Топтыгин. Особый следователь рода. — Снова всхлип. — Спрашивал про тебя. Кто ты, откуда, чем занимаешься. Говорил, что знает — ты не сын трактирщика, а из банды. Но что между Топтыгиными и Червонной Рукой перемирие и нам ничего не грозит, если я отвечу на пару вопросов.

Я слушал, сжимая кулаки. Бинты на руках натянулись, в ранах запульсировало. Под тканью стало мокро — кровь проступила.

— Я сначала отвечала на вопросы типа куда мы ходим, как часто ты куда-то ездишь и все такое. — Аня говорила тихо, быстро, будто боялась, что я перебью. — Думала, что это правда, что ничего страшного. А потом он начал спрашивать про другое. Про то, где ты был раньше, откуда пришел, есть ли у тебя какие-то странности. — Она подняла на меня заплаканные глаза. — Я сказала, что больше не хочу с ним говорить. А он сказал, что если я не скажу, то ему придется забрать меня в управу для более детального разбирательства. Что там такие разговоры ведутся совсем по-другому.

Снизу донесся звук — Тимофей кашлянул, задвигал стулом. Мы замерли оба, прислушиваясь. Шаги, скрип половицы, снова тишина.

Аня выдохнула, прижала руку к груди.

— Я испугалась, Саша! — выдохнула она почти беззвучно. — Тебя не было, я не знала, что делать. К Пудову пойти боялась — вдруг это тоже опасно? К отцу — он бы в стражу побежал, а это точно нельзя. Я думала, если отвечу еще на пару вопросов, он уйдет.

— Что ты ему сказала?

Она сглотнула. Взгляд заметался, ушел в сторону, наткнулся на стену и замер.

— Я рассказала про позы. Про то, что ты меня учил.

Я молчал. Внутри все кипело, но я заставлял себя слушать. Дослушать до конца.

— Он кивнул и ушел. Ничего не сказал. — Аня вытерла слезы, размазав их по щекам. — Думала, все обошлось. Через пару дней ты вернулся. А он пришел еще через день. Сказал, что те позы, которым ты меня учил — это путь Практика. Что Практики — враги империи, что их уничтожают. И что я теперь тоже преступница, потому что практиковала. Что, если кто узнает, меня повесят, а отца сошлют на рудники.

Она подняла на меня взгляд, полный отчаяния. В этом взгляде было все: страх, обида, злость и еще куча всего.

— Почему ты мне не сказал? — прошептала она. — Почему я узнала об этом от чужого человека?

Я не ответил. Не мог.

Она продолжила, не дожидаясь:

— Он сказал, что единственный способ для меня избежать виселицы — сотрудничать. Доносить ему на тебя обо всем. И что, если я откажусь, он заберет и меня, и отца, и всю нашу лавку перероют так, что камня на камне не останется. — Голос дрожал, срывался, но она говорила и говорила, будто не могла остановиться. — Он велел спросить у тебя, откуда ты родом. Я спросила. Ты сказал: Малые Логовища. Я передала ему. А он… он сказал, что ты врешь. Что у Малых Логовищ нет реки. И что он теперь почти уверен — ты тот самый парень, который был связан с каким-то невероятно опасным преступником. Тот, кого считали мертвым, а он выжил и теперь прячется в городе под чужим именем.

У меня перехватило дыхание.

Звездный. Он вышел на Звездного. Через Аню, через мою ложь про деревню, через нестыковки. Дмитрий Топтыгин — тот самый, что был с Ренатом на рейде с лисом. Я вспомнил его лицо — холодное, надменное, с прищуром. Тогда он со мной немного поговорил и, похоже, заинтересовался. А теперь сложил два плюс два.

Что тот Сашка из деревни, который якобы погиб в лесу вместе с опасным преступником, и этот Александр Червин — одно лицо. И вдобавок Практик.

Вопрос оставался лишь в том, почему же Дмитрий не нагрянул в «Мишку» с отрядом магов? Почему не арестовал Аню сразу, не устроил облаву? Ведь если верить той книжечке, что мы сожгли у Ратникова, Практики — чума, враги империи, объекты для немедленной ликвидации.

Вопрос повис в голове без ответа. Может, хотел собрать больше доказательств? Может, боялся, что я сбегу раньше? Или у него были свои планы: использовать Аню как шпиона, выведать все до конца, а потом ударить наверняка?

Неважно. Важно было другое: он знал. И мне оставалось только бежать. Какую бы силу или статус среди банд Мильска я ни обрел, против дворянского рода это все было бессмысленно и бесполезно.

Бежать. Не только для того, чтобы спастись самому. Но и потому что каждый лишний час в Мильске — это риск для всех, кто рядом. Для Червина, для банды, для Гриши, для Ани. Если Дмитрий возьмет меня, он не остановится. Выяснит все связи, всех, кто помогал, кто знал. И тогда «Червонная Рука» превратится в пепелище. А Аню с отцом просто сотрут.

Я посмотрел на Аню. Она стояла, прижимая руки к груди, и дрожала. Маленькая, несчастная, загнанная в угол чужими играми. Моими играми. Я видел, как трясутся ее плечи, как она кусает губы, чтобы снова не разрыдаться. На щеках — дорожки от слез, волосы растрепались, прилипли к вискам.

— Аня, — сказал таким тихим, севшим голосом, что пришлось откашляться, — прости. Я должен был сказать тебе. Про путь, про все. Не сказал, потому что боялся. Думал, что так будет безопаснее. Для тебя. Ошибся.

Она молчала, только смотрела на меня заплаканными глазами. В них было столько всего — боль, обида, неверие. И еще что-то, чему я не мог подобрать названия. Пустота? Обреченность?

— Теперь мне придется исчезнуть, — продолжил я. — Уехать из Мильска. Навсегда, скорее всего. Если останусь, он придет за мной, и тогда пострадают все. Так будет лучше.

Шагнул к ней, раскрывая руки. Хотел обнять на прощание, почувствовать тепло в последний раз, запомнить его перед дорогой в никуда. В груди саднило — то ли от ран, то ли от того, что сейчас происходило.

Но Аня отшатнулась. Так резко, будто я был прокаженным. В ее глазах, еще минуту назад полных слез и отчаяния, вспыхнуло что-то другое. Злость. Обвинение.

— Не трогай меня, — выдохнула она. — Ты… ты… ты воспользовался мной. С самого начала. Я думала, что ты… что мы… — Она сбилась, сглотнула комок. — А ты просто использовал меня. Игрушку нашел. Дурочку, которая поверит любому красивому слову.

— Аня, нет! — попытался я перебить. — Ты не так поняла. Я…

— Не так⁈ — Она повысила голос и тут же прикусила губу, вспомнив про отца внизу. Зашептала яростно, сжимая кулаки, вся подавшись вперед: — Ты подсунул мне ту книжечку! Знал, что это запрещено, знал, что за это убивают! И молчал! Сделал меня соучастницей, преступницей, даже не предупредив! Тебе было плевать на меня, плевать, что со мной будет! Тебе нужна была только… только…

Она не договорила, всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. Вытерла щеку тыльной стороной ладони, шмыгнула носом.

— Я думала, ты любишь меня. А ты просто… решил поиздеваться. Поиграть и бросить. Как надоевшую игрушку.

— Аня, послушай, — шагнул к ней, но она отступила к стене, вжалась в угол, — я не играл. Я действительно…

— Замолчи! — прошипела она, зажимая уши ладонями. — Не надо мне теперь ничего говорить! Ничего! Ты уходишь — и уходи. Исчезай, как и собирался. Я сама разберусь со своим отцом. Сама разберусь со следователем. Без тебя! Ненавижу тебя!

Аня опустила руки, сжала их в кулаки. Стояла, глядя на меня исподлобья, и в глазах больше не было слез. Она сыпала словами, и с каждым словом голос ее становился увереннее, а глаза — суше.

Она больше не плакала. Она злилась. И в этой злости была защита — последняя, отчаянная попытка спасти себя от боли, от разбитого сердца.

Я понял это. Понял, что сейчас любые мои слова только подольют масла в огонь. Она не хотела слышать правду, зато хотела верить в то, что я чудовище. Потому что так было легче. Легче ненавидеть, чем любить и терять.

Опустил руки. В груди что-то оборвалось. Пускай, раз так. Но это не значило, что я был готов оставить ее перед суровой участью, что грозила всем Практикам в этом мире.

Шагнул вплотную и, несмотря на то, что она тут же попыталась вырваться, схватил одной рукой за ее руки, поднял. Вторую ладонь прижал к ее груди, где под тонкой тканью ночной рубашки билось сердце. Аня начала брыкаться, попыталась меня укусить, но даже ослабленный я был намного сильнее нее.

Я сосредоточился. Вызвал искру. Белое пламя послушно отозвалось, потекло по руке, собираясь в ладони. Тонкая струйка, не больше мизинца. Я видел духовным зрением ее тело: крошечные сгустки Духа, разбросанные по мышцам, органам, крови. Немного, но достаточно, чтобы ее обвинили в этой «ереси».

Еще до того, как пламя коснулось их, Аня будто что-то поняла. Замерла на секунду, а потом начала дергаться с удвоенной силой, а из ее глаз полились слезы.

— Ты дал это мне, — зашептала она быстро-быстро. — Позволил почувствовать нечто настолько невероятное, а теперь забираешь⁈ — Голос вдруг взвился до вопля: ей уже было плевать, что Тимофей нас услышит. — Да будь ты проклят!

Я ничего не сказал. Надеялся, что однажды она поймет.

А когда пламя коснулось первого сгустка Духа, Аня закричала уже не от злости, а от агонии. Крик был дикий, пронзительный, полный такой боли, что у меня сердце оборвалось.

Но я держал не отпуская, продолжал аккуратно вести пламя по ее телу. Видел, как белый огонь находит сгустки, обволакивает их, выжигает. Дух практика горел ярко, сопротивлялся, но белое пламя, подпитываемое моим Духом, было сильнее. Оно сминало чужеродную энергию, переваривало, превращало в ничто. Каждый сожженный сгусток отзывался новой судорогой в теле Ани.

Она кричала, задыхалась, тело сотрясали спазмы. Из глаз текли слезы и капали на мои руки. Я слышал, как скрипят ее зубы, как хрипит горло.

Вдруг она как-то вывернулась, подтянулась, зашептала на ухо быстро, сбивчиво, пересиливая боль:

— Саш, прости! Прости, что рассказала ему все! Прости, что из-за меня ты теперь…

— Тихо-тихо, молчи, — прошептал в ответ, чуть отстраняясь и целуя ее в лоб. — Не надо, я все понимаю…

— Я… я тоже понимаю… давай! — В ее голосе проступила жестокость, причем направленная на саму себя. — Выжги все! Не оставь этому гаду ни шанса прийти за моей или твоей семьей!

— Держись, моя хорошая, держись…

Я усилил напор пламени, и Аня вновь завопила, не в силах больше сопротивляться.

Снизу донесся грохот. Что-то упало, покатилось по полу. Тимофей.

Но быстрее было нельзя. Если я ускорюсь, пламя выжжет не только Дух, но и ее саму. Аня захлебывалась криком, но я продолжал. Еще немного, еще чуть-чуть. Последние капли энергии, последние следы пути. Я чувствовал, как пламя доедает их, как тело Ани становится пустым, чистым, обычным.

Шаги послышались внизу на лестнице с улицы. Я убрал руку. Пламя погасло.

Аня обмякла, все еще вздрагивая, всхлипывая, но уже без крика. Я подхватил ее на руки — она была легкой, почти невесомой, — перенес на кровать, уложил на подушку. Она смотрела на меня мутными глазами, губы шевелились, но слов не было слышно. Только тихий, жалобный стон.

Дверь распахнулась, ударившись о стену.

В комнату влетел Тимофей. Бледный, растрепанный. В руке — тяжелая кочерга, которую он, видимо, схватил внизу. Глаза бешеные, налитые кровью. Увидел меня, увидел дочь на кровати, ее бледное лицо, дрожащее тело, мои залитые кровью бинты.

— Тварь! — заревел он и бросился на меня, занося кочергу для удара.

Я был быстрее. Даже израненный, даже вымотанный до предела, я оставался Практиком. Тело сработало само — уход в сторону, рывок к окну, перекинуть ногу через подоконник. Кочерга просвистела в воздухе, врезалась в стену.

— Стой, ублюдок! — крикнул Тимофей, бросаясь следом. — Я тебя!..

Я не слушал. Оттолкнулся от подоконника и полетел вниз.

Приземлился на четвереньки, едва не рухнув лицом в грязь. В руках, ногах, в груди все горело, раны кричали, но я вскочил, игнорируя боль. Рванул прочь от лавки — в темноту, к «Косолапому Мишке».

В голове было пусто. Только одна мысль — холодная, тяжелая, как камень: все кончено. С Аней кончено. С нормальной жизнью кончено. С тем, что я мог бы остаться, мог бы попытаться построить что-то настоящее, — кончено.

Осталась только дорога. Бегство. И Вязьма — последний шанс.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.