— Скажите, меня что, посадят? Уже утро, вы допрашиваете меня всю ночь, ну просто вывернули меня наизнанку, я вам всю жизнь свою рассказал, о себе, о Веронике… Вы сами-то не устали? Я уже сто раз рассказал вам, как все случилось. Это не я сбросил Вероничку, я не убивал ее. Зачем? Если бы все мужики, которые решили расстаться со своими женами, убивали бы их, число женщин на земном шаре значительно сократилось бы, вы не согласны?

И что вы теперь молчите? Пишете что-то там, потом заставите меня подписать… Говорю же, это не я. Это она сама. Она была девушкой впечатлительной, вот и не выдержала. Все произошло на эмоциях. Я просто сказал ей, что мы расстаемся, что я женюсь на ее сестре, что мы в отношениях со Светланой уже два года. Что нам надоело прятаться, но я тянул с разговором именно по той причине, что знал характер Вероники. Знал, что будет грандиозный скандал со слезами, истерикой. Но уж точно не мог предположить, что она выбросится из окна. Я вообще всегда подозревал, что ее истерики носят какой-то театральный характер. Она и сама рассказывала мне, что мечтала стать актрисой, но что ей просто духу не хватило даже отнести документы в какой-нибудь театральный вуз. Она понимала, что не сможет быть на сцене, что она слишком закрытый человек, что сцена ее «проглотит». Да, она так и говорила. Что даже когда она училась в школе и пыталась просто постоять на школьной сцене в актовом зале, причем когда там никого не было, ее охватывало странное чувство, будто бы ей не хватает воздуха…

Да что вы там все пишете? Отпустите уже меня! Я не убивал свою жену. Повторяю, она сама выбросилась из окна. Знаете, у меня такое чувство, словно этим хотела создать мне проблемы, наказать меня, отомстить. Дура! Вот вы сами подумайте, гражданин следователь, зачем бы это я среди белого, что называется, дня взял да и выбросил свою жену в окно, как ненужную вещь, чтобы все видели и понимали, что я убийца? А если кто-то в доме напротив увидел бы меня, как я это проделываю? Как вы думаете, он сообщил бы в полицию? Думаю, что сообщил бы. И рассказал бы, что сам, своими глазами видел, как девушка распахнула окно, встала на подоконник и спрыгнула… Сама спрыгнула, понимаете? Я в это время был на кухне, как раз достал из холодильника бутылку водки, чтобы нам с ней, с Вероникой, выпить.

Я собирался ей сказать, что квартиру оставляю ей, хотя она моя, она досталась мне от моей бабушки, то есть я стал ее владельцем до брака. Но я готов был переписать ее на Веронику в качестве извинения, понимаете? Я же не зверь какой и не подлец. Вот об этом я и собирался рассказать ей за водкой. Чтобы нам обоим не было так тяжело. Вообще-то она не пьет, говорит, что, когда выпьет, становится дура дурой. Знаете, я вот сейчас говорю о ней, и у меня ком в горле, и хочется плакать. Я не могу поверить, что ее уже нет в живых. А это точно, что она умерла? Все-таки там палисадник, трава…

В сентябре неожиданно, как снег на голову, приехала мама Жени. Все четыре года, что Женя проживала в доме братьев Бориса и Петра Бронниковых сначала в роли домработницы, а потом и жены Бориса Бронникова, адвоката, они с мамой встречалась крайне редко, да и перезванивались не так часто. Женя тянулась к матери, но мать, как-то сразу после замужества погрузившись в новую жизнь и родив молодому мужу двух детей, растворилась в нем, если и вовсе не потерялась. И то тепло, то ощущение близости матери к своей дочери куда-то делось, мама отдалилась от нее, и Женя могла лишь предполагать, что связано это было с глубоким чувством вины матери перед ней, которая, встретив мужчину гораздо младше себя, все свое внимание, любовь и время направила сначала на мужа, а потом и на детей.

Известие о замужестве дочери мама встретила с радостью, ее словно отпустило, и она успокоилась, что дочь теперь пристроена, за нее можно не беспокоиться. Она поздравила Женю, но на свадьбу не приехала — дети заболели скарлатиной. Время от времени она звонила Жене, спрашивала, как дела, на вопросы дочери, как она сама, как семья, всегда отвечала, что все нормально, да и виделись редко. Но голос ее звучал всегда одинаково несчастливо, был бесцветным, как если бы она боялась выдать свое истинное состояние.

Вот почему для Жени тема своих отношений с матерью была болезненной. Так уж получилось, что мама как-то сразу от нее «отвязалась», свив гнездо новой семьи и нарожав детей во втором браке. И непонятно, почему Женя не испытывала к своим сводным маленьким братьям каких-то особых, родственных чувств. Быть может, потому что она редко их видела или же чувствовала, что муж матери держится откровенно холодно по отношению к Жене и не очень-то рад ее визитам? Но тогда почему же сама Женя испытывала чувство ответственности перед этими детьми и в свое время с легкостью согласилась пожертвовать своей долей в квартире, лишь бы им было хорошо? Или подсознательно хотела разделить эту самую ответственность вместе с матерью, которую любила и которую считала существом слабым и ведомым?

Женя очень хорошо помнила тот период своей жизни, когда прежние хозяева дома, продав его братьям Бронниковым, получается, передали дом в их руки вместе с домработницей. Женя, которая знала и любила этот дом и почти что считала своим, оставшись без работы, не спешила его покидать. Да, она собралась, уложила свои вещи, но не уехала, а встретила новых хозяев на крыльце, сидя на чемодане, со слабой надеждой, что ее возьмут на работу. Надежда была слабой по очень простой причине — Женя не умела готовить. Прежняя хозяйка, ее родственница, троюродная сестра Марта, сама любила готовить, поэтому к этому недостатку своей помощницы (и родственницы, нуждавшейся в деньгах, чтобы оплачивать ипотеку) отнеслась совершенно спокойно, впрочем, как и ее муж, Гриша. Им было важно, чтобы в доме было чисто и сад содержался в порядке, кухней же занималась Марта. У нее была большая коллекция книг по кулинарии, и она так много готовила, что они не успевали это съедать.

Борис… Женя помнила их первую встречу с будущим мужем.

Борис Бронников, адвокат, высокий крепкий мужчина в свитере и джинсах, поднялся на крыльцо только что купленного им дома в сосновом бору и обнаружил сидящую на чемодане возле двери девицу странного вида, худую, испуганную, с вызывающей пестрой повязкой на голове, да еще и дерзкую, если не нахальную.

— Получается, что я купил вас вместе с домом?

— Хотите сказать, что вас не предупредили обо мне? — Она пошла напролом.

— Предупредили. Григорий так и сказал мне, что, мол, без Женечки ты не обойдешься и что она, то есть вы, — просто клад!

— Так-то оно так, да только известно ли вам, сколько я стою?

— Вы?

— Ну, то есть мои услуги. — Она почувствовала, что краснеет.

— Признаться, нет. Но, думаю, мы сговоримся.

— Думаете, со мной так легко можно о чем-то вообще договориться? — Она уже не могла остановиться.

— Что-то я не понял. Вы хотите здесь остаться и продолжать работать в этом доме? — Он начинал сердиться. — Или нет?

Она, помнится, заломила высокую цену. Как потом ей расскажет Петр, реакция его старшего брата на ее условия была просто ужасна, он вскипел:

— Слушай, Петя, я тебе сейчас такое скажу! Эта Евгения, прикинь, будет зарабатывать сотню тысяч рублей в месяц и при этом она совершенно не умеет готовить! Я попросил ее просто заварить чай и приготовить бутерброды, и знаешь, что она мне сказала? (Это был телефонный разговор.)

— Что?

— Она, прикинь, заявила мне, что готовить она не нанималась!

— И что, ты ее прогнал?

— Нет. Подожду, когда ты приедешь, вот вместе все и решим.

— Она хоть красивая?

— Настоящий крокодил!

И вот на этом крокодиле он потом женился. Жизнь — такая непредсказуемая штука!

Готовить Женя училась теперь уже у своей домработницы, в которой она души не чаяла и которой во всем доверяла, Галины Петровны, женщины средних лет, прекрасной кулинарки, на плечах которой, помимо кухни, лежало все большое хозяйство. Интерес к кулинарии проявлял и Петр.

Петр. Человечище! Они сразу стали друзьями. Добрейшей души человек, и с первых дней ее работы на братьев Бронниковых только он и поддерживал ее.

У него был свой бизнес, человек он был далеко не бедный и мог бы купить себе тоже дом, но братья предпочитали жить вместе, одной семьей.

За четыре года семья увеличилась: Женя родила сына Мишу, а Петр, неудачно женившись на одной легкомысленной особе Наташе, развелся с ней и теперь сам воспитывал крошку-дочку Милу. В доме также проживали две няни — Соня и Маша, в правом же крыле дома с выходом в сад жил садовник Сергей.

Дом находился рядом с сосновым лесом, на окраине Подольска, то есть не так уж и близко от Москвы, однако дом был часто полон гостей, вернее даже друзей, причем близких. Два друга, Валерий Ребров и Павел Журавлев, следователи следственного комитета, были в доме своими. У Реброва даже была своя комната, которую он все чаще делил со своим другом Павлом. Все сложилось таким образом, конечно, благодаря Жене. Она так долго искала себя, не знала, куда направить свою энергию, пока не вышла замуж за Бориса, известного московского адвоката, и однажды, оказавшись посвященной в одно криминальное дело, помогла его другу Реброву расследовать убийство… Потом они назовут это дело «Комната для трех девушек»[1].

До замужества, проживая в доме Бронниковых и постоянно конфликтуя с Борисом, страдая от его грубости, Женя не раз пыталась объяснить ему, что она моет в доме полы и косит в саду траву не потому, что бестолковая и ни на что другое не способна.

«Я из хорошей, благополучной семьи. Меня воспитывала мама, филолог по образованию, она научила меня шить, вышивать, вязать, рисовать, оплачивала частные уроки живописи, музыки, ландшафтного дизайна и прочее. Я закончила филологический факультет одного из провинциальных университетов, но поняла, что преподавание — это не мое. Я где только не работала, даже таксистом, садовником, расписывала стены в богатых домах, продавала цветы, пытаясь найти себя, пока не запуталась окончательно, потому что мне нравится многое…»

Всегда во время подобных разговоров, когда Женино терпение уже было на исходе и она готова была, спасаясь от грубости Бориса, все бросить и уйти, громко хлопнув дверью, ее выручал, спасал Петр. И разве могла она тогда предположить, что именно этот грубиян, это чудовище Борис, таким вот нелепым образом пытаясь скрыть свое влечение к ней, признавшись ей в своих чувствах, станет таким нежным и любящим мужем?

Сколько раз ей хотелось рассказать об этом маме!

Родительница приехала неожиданно, с небольшим чемоданом, сказала, что муж с детьми уехал на море и что теперь у нее появилось свободное время, которое она хотела бы провести с дочерью и внуком. А еще поближе познакомиться с зятем. Женя предоставила ей свою комнату, тщательно оберегаемое ею личное пространство, где хранила свои книги, рисунки, краски, альбомы по живописи и ландшафтному дизайну, где могла спрятаться ото всех, поспать, подумать, поплакать. Сейчас же она доверила свою комнату матери.

— Прими душ, переоденься, сейчас будем обедать, — сказала Женя, — потом познакомлю тебя со всеми обитателями дома.

— Только, пожалуйста, не представляй им меня как Веру Евгеньевну. Терпеть не могу, ты знаешь, свое отчество, да и вообще, я же еще молодая, поэтому имени будет достаточно.

Да, именно так она и сказала Жене, словно оправдываясь, когда встретила своего Александра, Сашу, преподавателя университета, который был младше нее на девятнадцать лет, и в которого она влюбилась без памяти. Когда она выходила замуж, ей было сорок четыре, а ему двадцать пять. Но мама и правда не выглядела на свои сорок с хвостиком, ей можно было тогда от силы дать лет тридцать. Высокая, стройная, с копной светлых волос. Лицо совсем молодое, без единой морщинки.

Сейчас же она потускнела, поблекла, и дело было даже не в коже, которая до сих пор была гладкой и свежей, или морщинах, которых прибавилось совсем немного, разве что печальные тонкие лучики, сбегающие от ноздрей к уголкам рта. Все дело было в ее глазах, в притаившейся там грусти.

— Так как же тебя звать? Просто Вера?

— Ну да. Конечно.

— Тебе что-нибудь нужно? Халат там, не знаю… — Женя и сама не знала, зачем спросила про халат. Мама терпеть не могла халаты.

— У меня все есть. Скажи, они не съедят меня? Я имею в виду твоих домашних. У тебя же целый штат! Плюс эти братья…

— С каких это пор ты стала бояться людей?

— Не знаю… — Она развела руками, и было в этом жесте столько слабости и растерянности, что Жене захотелось заплакать. Она подошла и обняла мать.

— Мам, здесь живут хорошие люди, сама в этом скоро убедишься. Так что давай, приводи себя в порядок и выходи на террасу. Сегодня солнечно, тепло, будем ужинать там.

Конечно, все в доме знали о приезде Веры. Во-первых, ее встретил Петр (Бориса не было дома), он поздоровался с ней, принял чемодан и проводил до комнаты Жени. Но мама, по-видимому, была так взволнована, что не поняла, кто перед ней, а потому могла принять его как за водителя, так и за зятя.

Кроме того, в детской, куда Женя проводила ее к внуку, она познакомилась с няней Соней. А когда они вместе с Женей направлялись уже на террасу, им повстречалась Галина Петровна, в руках которой была большая корзинка с пирожками. Домработница вежливо поздоровалась с матерью хозяйки.

Мама, вероятно для того, чтобы казаться еще стройнее и моложе, надела черные узкие джинсы и обтягивающую красную кофточку. Женя, увидев ее, в очередной раз восхитилась ею:

— Мам, ты выглядишь просто потрясающе! — И тут же, без перехода и довольно жестко: — Как соберешься с духом, так расскажешь мне про своего Александра, хорошо?

Женя не могла сдержаться, она чувствовала, что приезд мамы вызван уж точно не сильным желанием повидаться с дочерью и внуком. Что-то случилось и ей пришлось уехать. Понятное дело, что детей она оставила либо с мужем (причем не исключено, что Александр действительно увез их на море), либо с кем-то из близких подруг. Но то, что между ними произошла ссора, Женя не сомневалась. Иначе что помешало бы маме приехать всей семьей? Она же понимала, как обрадуется Женя такой встрече!

— Женя, этот козел изменил мне, что же еще? Прощения просил, чуть ли не на коленях ползал, говорил, что жить без меня не может, что детей любит… Билеты в Сочи были уже куплены, вот они и полетели втроем, без меня. И прощать я его не собираюсь. Это если в двух словах.

Женя остановилась, слезы подступили совсем близко. Еще немного, и она расплачется. Как же ей хотелось обнять мать, прижать к себе, и как же она была ей благодарна за это откровение. До двери оставалось несколько шагов, и сейчас, когда они были вдвоем и их никто не видел и не слышал, она могла дать волю своим чувствам. Да, она почувствовала, как исчезает между ними напряжение, как мама возвращается к ней, и как же они друг по другу соскучились, как же им все эти четыре года не хватало друг друга — и Женя снова обняла мать.

— Женечка! — Мама прижалась к ней и зашептала тихо и быстро, желая за несколько секунд выговориться. — Ты прости меня… Знаешь, я словно в другом измерении жила все эти годы… Ты можешь мне не поверить, но мне было тупо стыдно перед тобой за этот брак, за то, что я, очертя голову, бросилась в эти отношения. Потом беременность, проблемы со здоровьем и постоянная, хроническая ревность, переходящая в паранойю… Вот, собственно, и вся моя жизнь без тебя. И стыдно, стыдно…

Послышался звук шагов, Женя обернулась и увидела Петра. Нарядный, уже не в своем «обломовском» халате, в котором он так любил расхаживать по дому, а в светлых брюках и легком джемпере мятного цвета. Он сиял, глядя на Веру.

Мама отпрянула от Жени, испугавшись, что появившийся неожиданно за их спинами мужчина мог услышать ее исповедь.

— Мама, познакомься, это Петр, брат Бориса.

— Очень приятно, — Петр поцеловал руку Веры. — Но разве вы можете быть Жениной мамой? Вы слишком молоды для этого…

В эту самую минуту дверь распахнулась и в холле появился румяный, бодрый и какой-то радостный Борис. Конечно, он был предупрежден Женей о приезде мамы. То ли он на самом деле радовался этому и хотел познакомиться со своей тещей, то ли у него был просто хороший день, может, он выиграл дело и уже успел отметить это, но, как бы то ни было, Борис был в прекрасном расположении духа, и Женя как-то успокоилась.

— Женя, ты хочешь сказать, что это моя теща? Ты ничего не перепутала? Я Борис! Правда, мы уже виделись, но все равно, вдруг вы меня подзабыли?! — Представился он Вере и по-родственному обнял ее. — Вот это да! Какая же вы красавица и как молодо выглядите! Все молодеете и молодеете с каждым годом!

Женя зажмурилась, боясь услышать нечто вроде «…вот что значит выйти замуж за молодого парня». Но, к счастью, этого не случилось.

— Стол уже накрыт, я сейчас быстро переоденусь, помою руки и присоединюсь к вам! Там пирожки! Умираю хочу есть. Женечка, пусть Соня возьмет Мишу и посидит с нами за столом, так скучаю по нему…

Значит, ничего не отмечали в ресторане, подумала Женя, и он не пил. Приехал, получается, на своей машине, а радостный такой просто потому, что ему хорошо.

За столом собрались все обитатели дома, даже Сергея, садовника, пригласили. Со временем он стал своим в доме, его все полюбили, как и двух нянь, Соню и Машу, Галину Петровну и ее мужа Юрия, водителя.

Но Галина Петровна, перекусив, быстро ушла, за ней приехал муж, потом куда-то исчез и Сергей. Няни тоже, поужинав и накормив Мишу и Милу, пошли укладывать их спать. Остались Женя с мамой и Борис с Петром.

Мужчины пили виски, выпила немного и Вера.

— Как у вас здесь хорошо… Честное слово! — Она расслабилась немного и выглядела уже не так напряженно, как в первые минуты своего пребывания в доме. — Такая красота! Сад просто дивный! И эти розы… Понимаю, что они уже отцвели, но представляю, как здесь было красиво летом! А ваша Галина Петровна — настоящий клад. Я же знаю, что Женечка не умеет готовить…

Она повернулась к дочери, как бы проверяя, не обидела ли она ее.

— Мам, ты не поверишь, но я учусь! — Женя не то что не обиделась, а наоборот, не могла нарадоваться тому, что рядом с ней сидит мама, здесь и сейчас, и что это не сон. — А куда деваться, все-таки семья. Петр вот, например, учит меня запекать курицу… Да много чего еще.

Женя несколько раз порывалась заплакать от переполнявших ее чувств. И от радости, и от жалости к маме.

Когда Борис хорошо уже выпил, то, окончательно расслабившись и уже воспринимая Веру как близкую родственницу, все-таки она была его тещей, поделился с ней тем, что, видимо, мучило его, лишало покоя — об увлечении Жени расследованиями.

— Не поняла… — Вера, тоже для храбрости и чтобы не думать о своем, выпив, не сразу поняла, о каких-таких расследованиях идет речь. — Ты что, учишься на юриста?

— Все не так, — вмешался Петр, решивший внести ясность. — Женечка не учится на юриста. Просто у нее талант, она умеет ладить с людьми, входит в доверие и потрошит их как рыбу!

— Петя. Какая еще рыба?! — расхохотался Борис. — Ты сейчас совсем запугаешь Веру. Петр имеет в виду, что Женя помогает нашему другу, следователю Валере Реброву, раскрывать дела! Убийства!

— Это как же? — нахмурилась Вера и повернулась к Жене. — Разве так можно? Это же все серьезно, насколько я понимаю. Ты что, ищешь убийц?

Женя молчала. Разговор на эту тему она планировала начать гораздо позже. Не рассказывать матери о своем увлечении, о том, чем она занимается помимо домашних дел, она тоже не могла, потому что уже завтра утром она должна была отправиться в Москву на встречу с Ребровым — у них было новое убийство!

— Вы не переживайте, — попытался успокоить ее Петр и даже протянул к ней руку, чтобы коснуться ее, но зацепил рукавом графин с соком и опрокинул его. К счастью, графин был почти пуст. Женя бросилась Петру на помощь, схватила салфетки и принялась промокать остатки апельсинового сока на скатерти. — Спасибо, Женечка! Верочка, дорогая, Женя просто опрашивает свидетелей, собирает информацию, вот и все! Конечно, иногда ей приходится рисковать, она же не знает, где убийца…

— Женя… — прошептала Вера, уставившись на дочь. — Это правда? Тебе это нужно?

— Ваша дочь, дорогая Вера, — словно протрезвев, начал объяснять Борис, хотя со стороны это выглядело так, словно он собирается пожаловаться теще на свою жену, — совсем не знает страха! Она встречается с незнакомыми людьми, представляется им… даже не знаю кем… Но как-то умудряется разговорить их, выведать важную информацию, и ей это удается по той лишь причине, что ее воспринимают просто как обычного человека, женщину.

— Это неправда, — взялся защищать ее Петр, — не следует умалять ее талантов. У нее дар выводить людей на откровенность.

— У нее дар создавать на пустом месте проблему! Вместо того чтобы жить спокойно, заниматься хозяйством и воспитывать ребенка, она занимается расследованиями, подчас рискуя жизнью, вы понимаете?

— С трудом, — искренне призналась Вера. — И что же теперь делать? Женя, вы меня так напугали. Какие еще убийства? Что за бред?

— Пожалуйста, не включай «маму», — вдруг расхохоталась Женя. — Я уже взрослая! И что плохого в том, что я помогаю расследовать преступления? Борис, нечего на меня жаловаться маме. Не хватало только, чтобы вы объединились и начали меня перевоспитывать!

— Вот сейчас, к примеру, у них с Ребровым новое дело, — неожиданно прервал Женю Борис, начав, сам того не замечая, живо рассказывать Вере о трагической смерти молодой женщины. — Представьте себе — женщина покончила с собой, выбросившись из окна девятого этажа…

— Десятого, — поправил его Петр. Он сидел, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. У него был вид человека, который знает эту историю не понаслышке. Вере не оставалось ничего другого, как только внимательно слушать.

— Хорошо, десятого, — отмахнулся от брата Борис.

— Покончила собой, — повторила Вера. — Ну и какое же здесь расследование? Вы же сами говорите, что покончила с собой. Или же ее кто-то столкнул?

— Мам, она на самом деле покончила с собой, — Женя пустилась в объяснения. — В этот день муж объявил ей, что уходит от нее к ее сестре. Вероника и не выдержала этого и, пока муж ходил на кухню за выпивкой, забралась на подоконник и выбросилась. Погибла.

— Вот дура-то… — вырвалось у Веры.

Женя с облегчением восприняла ее реакцию: слава богу, мама адекватна и никогда так не поступит, какую бы гадость ни совершил по отношению к ней ее муж.

— Я поняла, поняла. И что дальше? Обвинили мужа?

— Не в этом дело, да и не виноват он вовсе, нашелся свидетель из дома напротив, который все видел и подтвердил, что девушку никто не сталкивал, — продолжил рассказывать Борис. — Вероника погибла вечером, а утром на том же месте, где лежало ее тело, в траве, обнаружили труп другой женщины, которая была уже зарезана. Вот это убийство мы и расследуем.

— Ого! Ничего себе, совпадение или, я бы даже сказала, загадка, — сказала Вера. — Установили личность убитой?

Женя, отвернувшись, прыснула. Ничего себе, мама включилась в процесс!

— Да, — ответил ей Борис. — Ее зовут Ольга Чумантьева. Ей тридцать семь лет.

— Какая странная и незапоминающаяся фамилия, — заметила Вера. — И что? Каким боком она к этой погибшей девушке? Вы же, надеюсь, понимаете, что совпадением это никак не назовешь. Убийца явно хотел этим что-то сказать. И эти две женщины точно связаны. И как далеко продвинулось следствие? А муж? Может, у него была связь с этой Чум…

— Чумантьевой, — помогла ей Женя, которая сама с трудом запомнила фамилию жертвы. — Мы про себя для удобства зовем ее просто — Чума.

— Главное, чтобы завтра на том же месте не появился еще один женский труп, — задумчиво проговорила Вера, прикусив губу.

Приходила какая-то женщина. Думаю, она из полиции, хотя представилась подругой Оли. Но у Оли не могло быть подруг. Ни одна бы рядом с ней не выдержала. Оля всегда все внимание тянула на себя. Кроме того, Оля живет в каком-то своем мире, в выдуманном, и ей там вполне комфортно. Подруга бы посмеялась над ней, стала бы ее урезонивать, мол, что ты такое напридумывала, да кто тебе поверит? Но она в своих фантазиях была так убедительна, что вот лично я ей верил. Вернее, мне хотелось ей верить.

Я ничего о ней не знал, откуда она, из какой семьи и кто ее родители. Мы познакомились с ней в кафе. Это была окраина Москвы, я возвращался с дачи, и у меня сломалась машина. Я вызвал эвакуатор и забежал в придорожное кафе. Была осень, прямо осень такая осенняя, холодная, промозглая, я терпеть не могу такую погоду. Моя жена с маленькой дочкой отдыхали в это время в одной из жарких стран. Они уехали, и я вдруг почувствовал себя совершенно свободным. То есть я мог расслабиться и ничего не делать. Великое множество домашних дел, каких-то поручений, которые мне беспрестанно давала жена, что-то там отвезти-привезти, куда-то заехать, с кем-то встретиться… Моя жена командовала мной, но не скажу, что мне это не нравилось. Кто командует, тот и несет ответственность, между прочим.

Так вот, я остался один, и пустая квартира давила на меня своей тишиной. Впереди было два выходных, и я решил отправиться на дачу. Собрал там оставшиеся зимние яблоки, свернул и уложил в сарае шланги, снял краны, перекрыл воду, выпил чаю, после чего отключил и электричество. Словом, подготовил дачу к зиме, запер ее и поехал домой.

И вот, пока дожидался в кафе приезда эвакуатора, заметил неподалеку от себя сидящую за столиком девушку. Шатенка, худенькая такая, хрупкая, в накинутой на плечи курточке, сидела, обхватив ладонями большую прозрачную кружку с какао, и тоже, по-видимому, грелась.

Я сразу же попытался представить себе ее раздетой. Мужчины меня поймут. Я разглядывал ее всю от макушки до маленьких розовых пяток. И она была прекрасна. В какой-то момент я увидел ее не в маленькой капсуле своего воображения как бы отдельно от того места, где она находилась, а прямо там, в кафе. И все присутствующие мужчины тоже, как и я, не сводили с нее глаз.

Я в бешенстве оглянулся, тряхнул головой, но все оставалось на месте: эта худенькая обнаженная девушка и глазеющие на нее мужики.

Оказывается, я заснул! Может, на минуту или две. Передо мной стояла чашка кофе, который принесла мне официантка, которую я не заметил. Моя девушка уже была одета в курточку и, кажется, плакала. Во всяком случае, кончик маленького аккуратного носа ее порозовел, а веки от размокшей туши почернели. Но даже эта неприбранность ей шла и добавляла трогательности.

Я подсел к ней. Спросил, что случилось и почему она плачет. Она сказала, что с ней-то все в порядке, но что она не так давно познакомилась с одним человеком, случайно, в Зарядье, в лектории, где слушала лекцию о естественных науках, потом они вместе пошли пить кофе, но как потом оказалось, этот человек был очень голодным, и тогда она решила его угостить там, в гастроцентре, заказала утку.

Она рассказывала это мне с такой готовностью и так четко, гладко и с подробностями, словно заранее знала, что я непременно подсяду к ней и спрошу, почему она плачет. Но у меня было много времени, и вот, чтобы не скучать, я с удовольствием слушал ее. И поначалу меня снова начало клонить в сон, но потом, когда я начал вникать в то, что она говорила, мой сон улетучился. Такого я еще не слышал! Да я и с самого начала никак не мог понять, что за бред она несет об ушах этого человека.

— Он еще совсем молод, — рассказывала она мне (ее, кстати, звали Оля), — ему на вид было лет двадцать пять, ростом невысок, худощав, но самое удивительное в нем — это, конечно, его невероятные уши! Вы можете себе представить, что у нас здесь, в Москве, реально (!) можно встретить такого вот удивительного человека! Нет, я слышала, конечно, что в мире проводят немало экспериментов по выведению человека-животного с заданными свойствами. Согласно некоторым сведениям, ученые добились даже того, что в организме трансгенных мышей-химер могут вырабатываться человеческая сперма и яйцеклетки…

Я не сразу начал вникать в то, что она говорила мне, как-то несерьезно к этому отнесся. Между тем она продолжала, быстро проговаривая словно заученный наизусть текст:

— По словам Дэвида Магнуса, директора Стэнфордского центра биомедицинской этики, осталось только оплодотворить спермой самца мыши-химеры самку химеры, изъять оплодотворенную яйцеклетку и поместить в чрево суррогатной матери. Она выносит плод и родит младенца, однако его настоящими родителями будут мыши-химеры… Представляете?!

И вот тут я проснулся окончательно и прекратил глазеть на нежную кожу Олечки, на голубую жилку в области горла.

— Подождите! — Я смотрел уже ей прямо в глаза. — Вы что, хотите сказать, что вы накормили уткой существо, родителями которого являются мыши-химеры?

— Да он сам химера! — Пылко зашептала она, смахнув слезы со щек. — Он — жертва жуткого и бесчеловечного эксперимента! Какие-то наши ученые поработали над клетками, не знаю, генами, что-то там соединили, смешали, и вот, готово дело — перед нами вроде бы человек, но, повторяю, его родители — мыши. Да и уши у него такие серые с розовым, пушистые… Он прикрывает их волосами, чтобы не пугать людей.

Мне бы расхохотаться, но я боялся, что расхохочусь даже не до слез, а до истерики, обморока или даже смерти.

— И?… — Честно, я едва сдерживал смех, внутри меня все клокотало и грозилось прорваться наружу. — В чем проблема? Почему вы плачете-то?

— А вы не понимаете, жестокий вы человек! Мне его так жалко… — И тут же выдала на-гора главное: — Он собирается в Америку, чтобы ему поменяли уши с мышиных на человеческие, он копит деньги на визу, билет… Теперь ясно?

— Мне кажется, сейчас не самое удачное время для визы и поездки в Америку, — я решил включиться в игру. — Но ему-то видней.

— Я ему уже немного помогла. — Она пропустила мое замечание мимо ушей (чудесных, кстати, розовых ушек!). — Дала ему пятьсот долларов, но этого же мало.

— И сколько же ему не хватает?

— Я даже и не знаю… Но много. Я обзвонила всех своих друзей, кто сколько мог, столько и дал.

— Я тоже могу дать. Тысячи долларов хватит?

— Ох, да вы что?! Это же просто огромная сумма! Да, конечно, это значительно поможет ему! Точно поможет! — Деловито отреагировала она.

— А как его зовут?

— Кого? — Она захлопала ресницами. — Ах, да… его зовут Миша. Представляете, имя еще такое, я бы сказала, издевательское. Хорошо, что не Мыша.

— Но у меня денег с собой нет. И поехать сейчас домой за деньгами я тоже не могу, потому что жду эвакуатор. Но если вы действительно так хотите помочь вашему приятелю, то мы могли бы дождаться, когда мою машину увезут в мастерскую, на такси доехали бы до ближайшей гостиницы, и оттуда я бы позвонил своему другу, и он точно привез бы нам деньги…

Я с удовольствием окунулся в теплое и безнаказанное озеро абсурда, причем коснулся, как мне тогда показалось, самого пошлейшего дна. Мне становилось все веселее и веселее. И цель моя была ясной, как утренний луч июньского солнца.

Да и она была согласна на все. И вот примерно через полтора часа мы уже лежали на кровати гостиничного номера, и я с интересом рассматривал ее разные глаза — синий и зеленый. Она, склонившись надо мной, такая легкая, теплая и чудесная в своей милой распущенности, рассказывала мне шепотом, с придыханием, словно признаваясь в преступлении, что на самом-то деле у нее, в отличие от людей с гетерохромией, цвет глаз постоянно меняется! Это сейчас у нее один синий, другой зеленый, а завтра, возможно, они станут красным и желтым, а иногда оба бывают яркого фиолетового цвета.

Как же она была хороша в своей фантастической непохожести на других женщин! Она не стонала от долгов по ипотеке или кредитов, не жаловалась, что не хватает денег на операцию маме, нет! Нет! Она пошла дальше, она была дерзкой и веселой! Она кормила уткой (на минуточку!) химеру! Бедолагу-Мыша! Человека, который, как и она, посещает лекторий в Зарядье, где люди, сидящие рядом с ним за столиком в ресторане, понятия не имеют, что родители этого невысокого парня с пушистыми серо-розовыми ушами — настоящие мыши!

Я дал ей тысячу долларов, вернее, перевел ей на карточку соответствующую сумму в рублях, и мы договорились встретиться с ней на следующий день. И ведь она пришла! А я был уверен, что уже не придет. Ведь она неплохо заработала на мне.

Про Мыша мы больше не говорили. Думаю, рано или поздно он улетит в Америку и ему пришьют нормальные уши. А может, там же найдутся и его нормальные, человеческие родители.

Но как бы то ни было, мы провели с Олей прекрасные две недели, пока мои были на море. Жили на даче, где мне снова пришлось включить электричество, растопить камин, чтобы мы, уютно расположившись на кровати среди пледов и одеял, могли в тепле и комфорте пить вино, закусывая его виноградом и сладкой дыней, играть в карты и целоваться…

Мне сказали, что ее убили. Но я не хотел верить, что ее уже нет в живых. Что ее кто-то зарезал, что кто-то посмел всадить нож в ее такое нежное и теплое тело. Этот человек… Хотя нет, какой он человек? Это даже и не зверь. Это убийца — существо, которое я бы лично казнил своими руками. Или, если бы мог, превратил в крысу…

Все же думаю, что Оля жива, что убили девушку, похожую на нее. Оля всегда была склонна к мистификации, возможно, это ее двойник, сестра или вообще призрак…

Перед сном Женя заглянула в комнату, куда устроила маму. В своей голубой пижаме та выглядела еще моложе и даже казалась веселой. Ужин в кругу приятных и интересных людей немного развеял ее печаль. Кроме того, Женя не могла не заметить, как увлекла ее история убийства молодой женщины.

— Женька, вот никогда бы не подумала, что ты, гуманитарий, человек творческий и склонный к живописи, садоводству, вдруг увлечешься расследованиями. Думаю, это произошло потому, что твой муж адвокат, а его приятель Ребров — следователь. Если бы ты вышла замуж, скажем, за архитектора, то, возможно, вращаясь в определенных кругах, увлеклась бы дизайном, к примеру.

— Может быть, — рассеянно проговорила Женя, желая как можно скорее сменить тему, не дожидаясь, пока мать не примется, как и ее муж, увещевать ее прекратить заниматься опасным делом.

— Но я понимаю тебя… — Вера улеглась, прикрылась одеялом и вздохнула. — Вообще не представляю, как можно в такой огромной Москве найти убийцу. Понимаю, сейчас камеры на каждом шагу, но все равно… Надо же понять, кто и за что ее убил… Чума. Знаешь, даже в том, как вы зовете между собой эту несчастную девушку, есть что-то символическое. Возможно, она из неблагополучной семьи.

— Что? С чего это ты взяла? Да мы просто для удобства сократили ее фамилию, вот и все. А зовут ее Ольга.

— Скажи, расследование только еще в самом начале или уже что-то известно? Есть какие-то предположения, за что ее могли зарезать? Бррр… Да еще способ такой жестокий… Бедняжка.

— Нам повезло, — Жене так и не удалось перевести разговор на другую тему, и она поспешила поделиться с матерью тем, что ей известно о жертве. — К счастью, в ее сумочке мы нашли записную книжку, куда она записывала номера телефонов своих знакомых и друзей. Ты же знаешь, сейчас многие хранят подобную информацию в телефоне. У меня, к примеру, помимо списка абонентов, есть еще и электронный блокнот с заметками, куда я записываю ну просто абсолютно все, начиная со списка продуктов или лекарств, к примеру, которые собираюсь купить, или названия удобрений для своих растений и заканчивая разными полезными ссылками… И всегда, когда мне кажется, что я потеряла телефон, жалею, что у меня нет обычной записной книжки с важными номерами телефонов. А вот Чума… Ольга эта не доверяла телефону и записывала все важное, как я поняла, в записную книжку. Сейчас, когда она убита и когда мы ищем убийцу, эта простая записная книжечка с алфавитом представляет собой настоящую ценность.

— Список знакомых и друзей, да, конечно, это важно. С этими людьми же можно поговорить, узнать, какой была эта девушка, с кем жила, встречалась, кого любила или ненавидела…

— О чем и речь! — Взволнованно воскликнула Женя, радуясь в душе тому, что мать понимает ее. — Ты пойми, профессионалы, я имею в виду следователей, подчас элементарно не успевают опросить всех свидетелей, а на некоторых и вовсе не обращают внимания. К тому же эти самые свидетели подчас сами и не понимают, что они свидетели, что их показания потом можно использовать в процессе расследования, потому что я разговариваю с ними на общечеловеческом языке, это же не допрос, понимаешь?! И когда, предположим, произошло убийство и я появляюсь с этим трагическим известием в качестве знакомой или родственницы жертвы перед нужным мне человеком (назовем для удобства этих людей «свидетелями»), он на эмоциях может рассказать мне много чего важного, полезного и интересного о жертве.

— Конечно, перед следователем в допросной он повел бы себя иначе, я понимаю. Так вот, значит, чем ты, моя дорогая, занимаешься. Что ж, очень благородно с твоей стороны помогать следствию. Но что Борис? Как ты ладишь с ним, когда тебя подолгу не бывает дома, когда мой прекрасный внук Мишка остается на попечении няни?

— Ругаемся с ним, — отмахнулась Женя, чувствуя себя рядом с матерью особенно защищенной, а потому не считая нужным что-то скрывать. Уж с мамой-то можно быть до конца искренней. И кому, как не ей, можно сказать чистую правду. Ну, разве что Тоне, близкой подруге. — Я же не клуша какая, не могу дни напролет только и делать, что заниматься домашним хозяйством, которое просто огромное, да сидеть с Мишей. Он еще слишком мал, чтобы оценить это. Но ты не думай, что я не занимаюсь им. Нет, конечно. Мы с ним часто играем, я беру его с собой в какие-то поездки, он не обделен моим вниманием. Это Бориса скорее можно упрекнуть в том, что он проводит с сыном мало времени. Но он-то у нас адвокат, ему можно, он кормит всех нас, и ему простительно. А кто такая я? Ты понимаешь меня?

— Понимаю, конечно. И одобряю. К счастью, у тебя есть и домработница, и няня, тебе проще. У меня-то все иначе. Я — настоящая клуша, и я осознаю это. Я все время провожу с детьми и сижу дома. Нет, конечно, мы тоже много гуляем, куда-то ездим, развлекаемся. Ты думаешь, мне не хочется как-то разнообразить свою жизнь? Думаешь, мне не хотелось бы пойти на работу?

— Ты хочешь вернуться к преподаванию?

— Не знаю еще. Может, в библиотеку. Там как-то спокойнее, кроме того, я могла бы взять учеников. Но все это только мечты — у меня маленькие дети, и позволить себе няню я просто не могу. К тому же сейчас я и вовсе нахожусь в состоянии, близком к разводу.

Задавать наводящие вопросы, выпытывать подробности, чтобы понять, не ошиблась ли мама, действительно ли муж ей изменил или это всего лишь ее догадки, Женя не посмела. И пожалела, что их разговор все-таки плавно подошел к теме развода.

— Мама, если ты считаешь, что другого выхода нет, тогда тем более действуй. А я тебе помогу. Поскольку квартира принадлежит тебе и в случае развода твой муж уйдет, ты получишь полную свободу! Ты сможешь по-прежнему жить там со своими детьми, мы наймем тебе няню (об этом я позабочусь и возьму на себя все расходы), и ты выйдешь на работу, или же есть еще один вариант… Ты сможешь с мальчиками переехать сюда, к нам! Дом большой, и второй этаж практически пустой! Там только Ребров с Журавлевым иногда ночуют. Я подготовлю вам комнаты, найдем еще одну няню, и будем жить здесь все вместе! Твой муж не посмеет сюда сунуться, к тому же у нас охрана. Ты же видела у ворот пост охраны, дом хорошо охраняется!

— Женечка, о чем ты?! Вот еще придумала — жить здесь! Мне интересно было бы посмотреть, как отнесся бы к этой твоей безумной затее Борис.

— Ты просто не знаешь Бориса. Я уверена, он будет только рад! Я уж не говорю о Петре!

— Женька, ты такая выдумщица и фантазерка! Ладно, давай уже спать. Что-то я сегодня утомилась… так много впечатлений! Но я очень, очень рада, что я здесь, с тобой. И не знаю, какие найти слова, чтобы ты простила меня за то, что я на несколько лет словно выпала из твоей жизни. Сама не знаю, как это все произошло…

Вера протянула руки к Жене, они обнялись.

— Ты все-таки подумай над моим предложением, я серьезно, — произнесла Женя напоследок, чувствуя, как внутри нее все клокочет, бурлит от ощущения какой-то совсем близкой и возможной радости, да так сильно, что она едва не расплакалась. Как бы это было прекрасно, если бы мама перебралась сюда, к ним! Началась бы совсем другая жизнь, и Женя, хотя и была счастлива с мужем, но подчас, как и все женщины в браке, чувствуя себя порой одинокой, теперь никогда не будет одна, мама всегда примет ее сторону! Эх, они и развернутся!

В тот день он снова позавтракал у Клары Николаевны, соседки. В его доме всегда была еда, мама регулярно приносила домой продукты, но чаще всего это были сыр с колбасой, овощи, фрукты. У Клары же всегда была вкусная домашняя горячая еда, она вообще хорошо готовила, а в тот день, который он теперь никогда не забудет, утром были, например, блинчики с какао. Сережа заглянул к ней под предлогом, не надо ли ей купить хлеба или молока, схитрил, конечно, но они оба знали, что ему просто хотелось снова увидеть ее, побыть в ее уютной квартире, волшебной кухне и поесть теплой домашней еды, того, чего ему так не хватало дома.

Сережа Шишкин, тринадцатилетний подросток, жил в полной семье. Его отец был автомехаником и целыми днями пропадал в мастерской, а мама, маникюрша, все свободное время проводила то с подругами, то с мужчиной, дядей Андреем, который заезжал за ней на большом черном джипе и который часто передавал через маму для него подарки. Он же привозил и продукты. Мама говорила, что это друг семьи, но папе об этом знать необязательно, а больше Сереже и знать-то ничего не надо было. В их доме всегда было спокойно, тихо. Отец вечерами, уставший, после ужина (а ужинал он гораздо позже Сережи с мамой) сразу ложился спать, мама прибиралась на кухне, потом долго разговаривала с кем-то по телефону, курила на балконе, после чего, пожелав сыну спокойной ночи, тоже ложилась спать.

Сережа рано понял, что отец и мать живут как бы отдельными жизнями: никуда вместе не ходят, у них редко бывают гости, разве что иногда заглядывает папин друг, дядя Виталий, с которым они пьют пиво, да и дома родители бывают редко. Те важные детские вопросы, которые мальчик должен был задавать родителям, так уж случилось, он задавал соседке, чудесной и красивой Кларе Николаевне, которая с самого начала их знакомства просила обращаться к ней просто по имени. Сережа знал, что у нее есть муж, известный актер, Аркадий Февралев, но жил он почему-то не с Кларой, а где-то в другом месте, у него в Москве, судя по разговорам Клары, была не одна квартира. Он часто гастролировал, уезжал на съемки, кажется даже, у него была другая семья, но Клара все равно оставалась его женой и близким другом. Когда в его жизни происходили какие-то не очень приятные события, возникали серьезные проблемы или, к примеру, он заболевал, то сразу же появлялся у Клары как ни в чем не бывало. Клара лечила его или успокаивала, кормила его, ухаживала за ним так, как если бы они никогда и не расставались.

Когда из квартиры Клары доносились аппетитные запахи запеченной утки или еще чего-то невозможно вкусного, это означало только одно — она ждет в гости мужа. В такие дни Сережа старался не беспокоить соседку. Но наготовив всего много и накормив прожорливого мужа, потом проводив его либо на гастроли или съемки, либо отправив его в очередную новую жизнь, Клара сама звонила Сергею и звала в гости. Иногда ему казалось, что глаза Клары заплаканы. И он, мальчик, понимал, почему так. И хотя он был подростком, но много читал, смотрел хорошее кино, которое ему, кстати, рекомендовала Клара, поэтому кое-что знал о взрослой жизни. Понимал, что такое измена, ревность, однако имел самое смутное представление о таком понятии, как любовь, но догадывался, что чувство это сильное и теплое, и что Клара любила своего мужа, любила и страдала от того, что он живет не с ней, что не ценит ее и принимает ее любовь как должное.

Родители были не против дружбы сына с соседкой. Догадывались, что бездетная, добросердечная женщина ничему дурному его не научит, напротив, подкормит его, подскажет, какие книги читать, какие фильмы смотреть, и присмотрит за ним в целом. В благодарность за то внимание, что Клара уделяет сыну, Марта, мама Сережи, иногда по-дружески заглядывала к соседке с бутылкой хорошего вина или тортом, женщины подолгу разговаривали, но Сергей точно знал, что мать говорит не о нем, а делится с ней своим, женским. Но в его глазах эти визиты выглядели все же скорее как извинение. Марта таким образом как бы извинялась за себя и за отца, что они совершенно забросили сына, что отец главным считает заработать как можно больше денег, чтобы, накопив, открыть свою мастерскую, а она, мать, и вовсе, чувствуя себя молодой и почему-то свободной, закружилась в своей новой любви.

Позже Сергей узнает, что любовник мамы на самом деле является другом семьи, другом отца. И что отец, по всей видимости и внешнему отсутствию ревности, знал об этой связи, но что его это положение почему-то устраивало.

Сережа не мог понять, почему, сделав всего несколько шагов из своей квартиры в квартиру Клары, он всегда чувствовал, что у соседки дома намного теплее. Да, он чувствовал это кожей!

— Сережа, привет, мой хороший, заходи! — встречала его Клара улыбкой.

Клара — хрупкая стройная высокая женщина с рыжими волосами, большими карими глазами и бледно-розовыми губами. Даже дома она всегда была одета шикарно, предпочитая все светлое, нарядное.

Клара нигде не работала, жила, как он понял, когда повзрослел, на деньги от аренды своих квартир, кроме того, у нее тоже был друг. Кажется, какой-то театральный критик. Его звали Леонид, это был пожилой, интеллигентного вида мужчина с хорошими манерами и жирненьким (словно он только что проглотил кусок масла) голосом, всегда одетый с иголочки и надушенный хорошим парфюмом. И Сергей всегда считал, что их с Кларой связывает исключительно любовь к искусству. Только с ним Клара, разряженная в пух и прах, вся в блестках и увешанная драгоценностями, часто ездила в театр или на концерты.

В музеи же или на выставки Клара брала с собой за компанию маленького Сергея. «Ты, Сережа, должен напитываться искусством, — любила повторять она, — это поможет тебе в жизни, сам потом все поймешь».

Потом, когда он подрос, она стала брать его с собой в консерваторию, много рассказывала ему о музыке. Он так и не понял, кем по образованию и профессии она была и где работала. Он был уверен, что такие женщины, как Клара, вовсе не созданы для работы. Они созданы для любви, искусства, радости и счастья. Иногда ему казалось, что Клара ему больше, чем даже мать. Поэтому он и доверял ей больше.

Да, в тот день он позавтракал у нее блинчиками с какао. На Кларе был темно-красный халат, поверх которого она повязала белый кухонный фартук.

— Кушай, Сережа, не забывай поливать блинчики медом, он очень полезный… Чем сегодня будешь заниматься? Сегодня же выходной. Может, съездим в зоопарк? Сто лет там не была…

— Нет, я сегодня не могу, — ответил он ей с набитым ртом, — мы с мальчишками договорились погулять.

Мальчишки — это его друзья и одноклассники. Валька Маковский и Леня Осин.

— Друзья — это хорошо, — вздохнув с сожалением, произнесла Клара, у которой на этот день, по-видимому, никаких других планов не было, и она, поскольку зоопарк был отменен, теперь проведет его дома, в одиночестве, предаваясь лени, как она любила говорить, или за просмотром кино.

Через несколько часов Сережа с белым как мел лицом позвонит в дверь ее квартиры, и его будет так колотить от страха и ужаса, а зубы будут стучать так сильно и громко, как если бы его, подсоединенного к оголенному электрическому проводу, било током. Он и не знал, что его тело может двигаться самостоятельно, отдельно от его сознания, его воли.

Пока он ждал, когда откроется дверь, он смотрел на свои взбесившиеся руки и не мог поверить в увиденное — они тряслись, причем сильно и непроизвольно. Может, это уже предсмертные судороги? Может, я сейчас умру?

Дверь открылась, и Сергей ввалился на непослушных ногах в знакомую, родную прихожую, опустив голову, прижался к Кларе, уперся лбом в ее мягкий бархатный халат на уровне живота, словно боясь поднять глаза, прижался к ней, желая только одного — чтобы она обняла его в ответ и успокоила.

— Клара, — прошептал он, давясь слезами, горло его словно кто-то цепкий и сильный сдавил и не отпускал, — я убил человека.

Женя везла маму в Москву — знакомиться с Валерием Ребровым.

— Женя, как хорошо ты водишь машину! Молодец. А я вот боюсь. И ничего не могу с собой поделать.

— Если боишься, то и не надо, — ответила Женя машинально, думая совсем о другом.

Если вчера перед сном они долго говорили и Женя предложила маме перебраться с детьми к ним, чтобы жить всем вместе, то сегодня, оглушенная своим же предложением, к тому же получив ночью одобрение на этот счет Бориса, причем с легкостью, чувствовала себя немного растерянной.

Вот почему так? Как так случилось, что то, что вечером казалось ей вполне себе реальным и правильным, при утреннем отрезвляющем свете выглядит подчас абсурдно и странно? Почему-то, когда Женя вчера озвучила свое желание жить вместе с мамой и ее детьми, она даже чуть не расплакалась от счастья, так растрогалась, представив на минуту их совместную жизнь, и радость ее просто зашкаливала, а сегодня она чего-то испугалась. Но чего?

Она не станет хозяйкой в своем доме? Вдруг мама, привыкшая к самостоятельности и по-своему представляющая, как следует вести хозяйство или, скажем, воспитывать детей, отберет у дочери бразды правления и примется устраивать все под себя, а ее, Женю, будет при каждом удобном случае поучать, вмешиваться во все ее дела, встревать в ее отношения с мужем, обидит (не дай бог!) Петра?! Что, если нагрубит Галине Петровне или предложит уволить ее? А няни? Их в доме две, и кто знает, какие отношения у мамы сложатся с ними? Сейчас в доме царит хорошо организованный порядок, каждый из работников знает, что ему делать, между собой никто не конфликтует, все понимают друг друга с полуслова и помогают друг другу. Но если мама со свойственной ей прямолинейностью и желанием все сделать по-своему нарушит, а то и вовсе разрушит весь семейный и хозяйственный уклад, то кто за это будет отвечать? Женя! Так может, она погорячилась вчера, когда предложила ей переехать?

— Женя, я вот что думаю… — Мамин голос прервал горестные размышления Жени. — Возьми меня как-нибудь с собой, чтобы я послушала, как ты будешь разводить какого-нибудь свидетеля.

— С чего ты взяла, что я развожу? — Жене не понравилось, как мама принизила ее работу, превратив ее чуть ли не в мошенницу.

— Ну я просто не так выразилась… Как ты выводишь их на чистую воду? Как заставляешь их говорить? Ты не боишься? Тебе не страшно — а что, если это и есть убийца?

— В том-то и дело, что этого никто не может знать.

— Получается, вы как бы просеиваете информацию, анализируете, чтобы понять, близко ли вы подобрались к преступнику, — сама себе ответила мама. — Понимаю. Но мне было бы страшно.

— Главное, чтобы человек, с которым ты имеешь дело, не понял, что ты его подозреваешь, что ты что-то о нем знаешь. Чтобы он не увидел в тебе угрозу.

— Ну вот сейчас, к примеру, мы ж едем в Москву не просто так. Ну, познакомишь ты меня с Ребровым, и все? У тебя ведь есть план!

— Ну есть, конечно. Когда я в Москве, то стараюсь использовать каждую минуту своего пребывания здесь, чтобы помочь Реброву. Сегодня, к примеру, я наметила встретиться с одним человеком, который был знаком с Чумой, вернее с Ольгой.

— И что это даст?

— Я тебе просто не успела рассказать о своей встрече с одним довольно интересным человеком, приятелем Ольги. Красивый молодой человек, женатый и очень обеспеченный. Ольга какое-то время была его любовницей. Не сказать, что они часто встречались, но каждая встреча была для него незабываемой, яркой. Его зовут Владимир Тришкин. Он познакомился с Ольгой случайно в придорожном кафе, где он дожидался эвакуатора: у него сломалась машина. Он заметил плачущую девушку за столиком и от скуки подошел к ней. Они разговорились. И она знаешь, чем заинтриговала его?

— Откуда же мне знать… — почему-то раздраженно ответила Вера.

— Она рассказала ему забавную историю о том, как познакомилась с необычным человеком, рождение которого могло бы вызвать настоящую сенсацию в научном мире. Эксперимент якобы был произведен в Америке. Взяли яйцеклетки мышей обоих полов, как я поняла, и поместили в матку суррогатной матери. И она выносила ребенка! И так получается, что родители его — мыши! И вот эта наша Оля развела Тришкина на деньги, якобы она собирает деньги этому парню-мышу на обратный билет в Америку. Ах да, забыла сказать — у этого парня были серые пушистые уши, которые он прятал под волосами…

— Господи, бред-то какой! И этот Тришкин повелся? Поверил и дал денег?

— Дал. Его заинтересовала не история этого мыша, а сама девушка. Она была хороша собой, трогательна, нежна, оригинальна, и он включился в игру, наговорил ей тоже какой-то ерунды, словом, заманил в гостиницу, переспал с ней, дал ей тысячу долларов…

— Сколько-сколько?! — встрепенулась недоверчиво Вера.

— Да-да, ты не ослышалась, он дал ей тысячу долларов и подумал, что раз она получила свое, то больше они уже никогда не увидятся, но она, представь, позвонила ему, и они начали встречаться. Больше небылиц она ему вроде бы не рассказывала или же он это скрыл, чтобы не показаться передо мной совсем уж лопухом.

— Какая странная история…

— И не говори… Так вот, от знакомства с Олей у него осталось очень хорошее впечатление. Она понравилась ему. Интересная, понимаешь?

— А ты таким образом оставила в своем списке свидетелей галочку, мол, у Тришкина мотива для убийства не было, так?

— Ну, если примитивно, то да, так.

— Но это и я бы так смогла разговорить кого угодно.

— Даже спорить не буду. Ты, как и я, человек общительный, людей не боишься. Ты справишься! К тому же тебе нужны новые впечатления, ведь так?

Женя в ту минуту ненавидела себя. Ее истинной целью было увлечь мать расследованием, чтобы потянуть время и хотя бы на время отложить вопрос об ее окончательном переезде в Подольск, в их дом.

Та фраза, которую она произнесла, чтобы дать ей понять, что она тоже способна с легкостью включиться в расследование, на самом деле ничего общего не имела с правдой. Женя не верила, что мать способна кого-то правильно разговорить и добыть нужную информацию. Но дело было сделано — мама на время замолчала, переваривая услышанное предложение. Да, именно так она и восприняла комплимент дочери о ее способностях.

В Москве они встретились в Валерием Ребровым в его кабинете как раз в тот момент, когда там находился и Павел Журавлев. Женя уже не так, как прежде, реагировала, когда видела его. Ее влюбленность, увлечение им, которое едва не разрушило ее брак с Борисом, плавно переросло в нежную дружбу, во всяком случае, внешне это выглядело так. Тем более она знала, что за ней все равно продолжают наблюдать — и муж, и Валерий. А Борис так и вовсе время от времени устраивает им обоим проверки, обращаясь к Павлу с просьбой сопроводить Женю, подстраховать ее, если нужно, в ее поездках или встречах. Это была горькая и никому не нужная, в чем-то даже унизительная игра, отказаться от которой Женя, чувствуя свою вину перед мужем, не имела права. Рассказывать матери о своем коротком романе с Павлом Женя, конечно же, не собиралась. Да и зачем, дело-то ведь прошлое.

Валерий, слегка растерявшись, увидев Веру, которая внешне могла бы сойти за сестру Жени, поцеловал ей руку.

— Валерий, Женя так много мне рассказывала о вас. Я благодарна вам за то, что вы помогаете ей реализовать свои таланты.

Речь матери прозвучала нелепо, и Женя покраснела. Что теперь подумает о ней Ребров? Что если бы не она, то он не раскрыл бы множество своих дел? Ей было страшно стыдно и неудобно.

— У Жени дар, — внезапно похвалил ее теперь уже Журавлев. Он с появлением Веры встал, приветствуя ее, но руку целовать не стал, просто широко улыбнулся. — Проходите, присаживайтесь, пожалуйста.

Женя с мамой сели на предложенные им стулья. Она успела заметить, каким взглядом смотрит мать на Павла. Конечно, она, как и любая другая женщина, не могла не обратить внимания на природную красоту этого парня. Брюнет с синими глазами, высокий, стройный. Когда они с матерью останутся одни, та непременно поделится с Женей своими впечатлениями и скажет, что Журавлев должен сниматься в кино.

— Ты узнал адрес Савельева? — И тут же, обернувшись к матери, Женя пояснила: — Данила Савельев, еще один приятель Чумантьевой.

— Да, сейчас перекину тебе адреса. Позвонишь ему и назначишь встречу. Только будь с ним осторожна.

— В смысле?

— Он мясник. Настоящий мясник. Работает в мясном отделе гипермаркета.

— Почему я должна быть с ним осторожна? Боишься, что он ненароком зарубит меня? — Женя хмыкнула, давая понять Реброву, что его шутка несмешная.

— Если я правильно поняла, наша жертва предпочитала богатых мужчин, таких как Тришкин, — мама, вдохновленная Женей, пошла напролом, выдавая свою готовность немедленно подключиться к делу. — А что ее могло связывать с мясником?

— Про богатых любовников мы можем только предполагать, — спокойно отреагировал Ребров, догадавшись о том, что Женя по какой-то причине была вынуждена предложить матери помочь ей в расследовании. — Мы вообще мало что о ней знаем. Только то, что у нее не было своего жилья, что она нигде не работала, время от времени снимала номера в дорогих гостиницах и что когда-то у нее была своя комната в Тушино, но она ее продала и после этого уже где-то скиталась, может быть, даже бомжевала. Судя по всему, она перешла кому-то дорогу, кого-то либо ограбила, либо обманула, либо ее убили из ревности. Я видел ее… в морге. Она даже мертвая была красивая. Очень. Удивительно, что она не вышла замуж. Уверен, если бы она встретила правильного мужчину, то сейчас была бы жива. Мы не нашли место, где она проживала последнее время. Пока не нашли, но найдем. Все, что нам известно о ней как о женщине, — что она обладала хорошим вкусом, что носила дорогое белье, что ее одежда хоть и была потрепана, но стоила когда-то немалых денег. В принципе, ее можно было бы даже назвать ухоженной, поскольку при всем своем непонятном образе жизни у нее были ухожены ногти, да и зубы были все целы, даже кариеса не было! Это я к тому, что она следила за своим здоровьем.

— Так ухожена или нет? Что-то я не поняла… — Бесцеремонно перебила его Вера. — Одежда дорогая, но старая… Зубы хорошие, ногти с маникюром, а что не так-то?

— Она любила выпить, — спокойно ответил ей Ребров.

Здесь даже Женя удивилась.

— Она пила?

— Да. У нее даже на одежде были пятна от красного вина. И курила, конечно же. Из всего этого можно сделать вывод, что она все-таки скиталась, жила в разных местах, скорее всего, у мужчин, некоторые из них давали ей большие деньги, и тогда она могла позволить себе купить хорошую одежду и белье, а то и снять дорогой номер в отеле, чтобы отдохнуть и почувствовать себя в безопасности и комфорте.

— Но было и еще кое-что… — подал голос Павел. — В ее волосах была обнаружена шерсть… волчья шерсть…

— Чего-чего? Вы что, разыгрываете меня? — возмутилась Вера, не поверив Журавлеву и посчитав это за грубую и глупую шутку.

— Нет, это чистая правда, — заверил ее Ребров. — Возможно, там, где она обитала, была волчья шкура, на диване, к примеру… или на полу. Но вот что она делала в подмышках жертвы? В паху?

— Валера, да вы просто разыгрываете нас! Если так, то мы прямо сейчас и уйдем! — взорвалась Женя, поскольку услышанное на самом деле больше походило на розыгрыш.

— Да вы сами посмотрите… Я сделал снимки в морге. Судмедэксперт тоже ничего не понял. Он взял шерсть на анализ и выяснил, что шерсть эта волчья, и что взята она с живого зверя.

— Час от часу не легче! — всплеснула руками Вера. — Ну и дельце вы нам подсунули!

Женя впилась в нее взглядом, она была в шоке от такого бесцеремонного поведения матери — можно подумать, ее вообще кто-то позвал сюда и попросил о помощи! Потом посмотрела на Реброва, пытаясь хотя бы взглядом извиниться за мать.

— Да у нас почти все дела такие… запутанные… — Валерий так же, одним взглядом, успокоил Женю, мол, не переживай, я все понимаю.

— Ну что ж, я поняла, что от нас требуется. Надо встретиться с мясником и поговорить с ним об этой девушке. Еще не факт, между прочим, что между ними что-то было. Может, когда у вашей Чумы водились денежки, она просто покупала у него мясо?!

— Может быть, — с трудом скрывая усмешку, сказал Журавлев.

Ребров отправил Жене координаты Савельева, и Женя с матерью вышли из кабинета.

Женя готова была обрушить на мать ворох упреков, ей было стыдно за такое поведение матери, как вдруг она услышала:

— Этот Журавлев… Он женат?

Я приболел, поэтому остался дома. Мне позвонила какая-то женщина и сказала, что ей нужно поговорить со мной. Я был удивлен. По голосу я не определил, знакомы ли мы. Я спросил, что ей от меня надо, она сказала, что является хорошей знакомой Оли Чумантьевой. И тогда я сразу согласился встретиться с ней. Потому что Оля — это моя любовь, моя беда, мой кошмар и ужас. И я надеялся, что хоть кто-то скажет мне, где она.

Я ее потерял. Вернее, мы потерялись. Она не выходила на связь. Да и как она могла выйти, если прямо на глазах она умчалась в лес… И больше я ее уже не видел. Хотя прошел почти уже месяц!

Рассказывать я об этом случае никому не мог. Меня сочли бы за сумасшедшего.

Удивился ли я тому, что Оля послала мне весточку? Я сразу понял, что этот звонок не случаен. Что Оля попросила кого-то сообщить мне что-то важное. Может, она нуждается в моей помощи или же, наоборот, она вернулась в свое прежнее состояние и просто хочет меня увидеть. Но перед этим хочет понять, хочу ли я этого. Успокоился ли я. Вот почему я согласился встретиться с незнакомкой, назвал ей свой адрес, хотя уверен, что она его знала, просто хотела проверить, дома ли я.

Когда домофон издал свой мерзкий звук, мне он показался настоящей музыкой. Ведь сейчас я узнаю что-то об Оле.

Я открыл дверь и увидел на пороге двух женщин, удивительным образом похожих друг на друга.

— Меня зовут Вера, а это Женя. Мы бы хотели поговорить с вами о Чуме.

— О ком о ком?

— Многие звали ее просто — Чума.

— Ее звали Оля. Оля Чумантьева, — ответил я, в душе злясь на то, что эта Вера так бесцеремонно произнесла вслух кличку, которая, по словам Оли, прицепилась к ней еще со школьных времен. Она, конечно, привыкла к ней, но любила, когда ее называют просто Оля. — Проходите, пожалуйста.

Я боялся обидеть этих женщин, спугнуть их, если хотите. Не просто же так они ко мне пришли. Выглядели вполне нормально. Такие чистенькие, культурные и ухоженные. Та, что помоложе, в основном молчала. Ее звали Женя. А Вера… Она сразу мне не понравилась. Ну и ладно, подумал я тогда.

Я уже заварил чай, но готов был сварить и кофе. Мне не было стыдно за мою кухню, она была в полном порядке. Я вчера вечером даже плиту помыл.

И вообще я люблю порядок. Поэтому мне никогда не стыдно, когда ко мне, пусть даже и неожиданно, кто-то приходит. Вот как в этот раз.

Я устроил гостей в гостиной за накрытым столом. Придвинул каждой чашку с блюдцем, спросил, что они желают, чай или кофе, и в какой-то момент почувствовал, как по моей спине побежали мурашки. Это были даже не мурашки, а змеи, которые заползли мне под рубашку и теперь, извиваясь, ползали под ней… У меня волосы встали дыбом, когда я предположил, что передо мной не простые девушки, что они из той же породы, что и Оля.

— Где она? — Это был главный вопрос, ради которого я их, собственно, и впустил в свой дом.

— В морге, — сказала обычным, словно речь шла о купленной в магазине буханке хлеба, тоном Вера, и у меня все поплыло перед глазами.

Чтобы не упасть и не быть съеденным этими женщинами, я даже закрыл лицо ладонями. Я не понимал, что происходит. Что, если мне все это привиделось и они не настоящие?

— Вы вообще кто? Я подумал, что вы от нее…

— В какой-то степени да. Вы же знали Ольгу?

— Не то слово! — вырвалось у меня. — Конечно!

— Тогда примите наши соболезнования.

— Что с ней случилось?

— Ее убили.

Я закрыл снова глаза и представил себе быструю, мчащуюся по лесу, как ветер, волчицу с горящими глазами и высунутым языком, вдруг подстреленную метким выстрелом случайно оказавшегося там охотника.

— Ее застрелили?

— Нет, зарезали. Мы с Женей на самом деле никакие не знакомые Ольги. Мы помогаем следствию, собираем материал, чтобы понять, кто и за что мог ее убить. Понимаете, у следователей не так много времени, чтобы встречаться со всеми, с кем была знакома Чума… Чумантьева.

— Если ее и убили, то только выстрелом, в лесу… Если же ее зарезали, то это не она…

— Взгляните, — Вера протянула мне свой телефон, и я увидел фотографию, при виде которой меня тотчас затошнило. Мой организм отказывался верить в увиденное. Да, это была Оля. Бледная, с заострившимся носом и полураскрытым ртом. Я тысячу раз целовал этот рот и тысячу раз целовал эти меняющие свой цвет глаза.

— Вы пришли ко мне, чтобы узнать, не я ли ее убил? Зарезал? Нет, это не я, — во мне все клокотало. — Я ее любил.

— Когда вы видели ее в последний раз и при каких обстоятельствах?

Но я не собирался рассказывать им о том, что моя девушка была оборотнем. Что она превратилась в волчицу и убежала. И что когда я, исходив лес в ее поисках, вернулся к себе на дачу, где мы жили с ней последнее время, то вся наша постель оказалась в волчьей шерсти…

— Лучше расскажите, как вы с ней познакомились, — это произнесла уже вторая девушка, Женя.

И моя память тотчас отнесла меня в то время, на ту улицу, по которой я шел в поисках нужного мне дома. Вернее, это была не улица, а переулок. В руке я сжимал листок с написанным там адресом: «Графский переулок, 12…».

Мне назначила там встречу одна женщина, с которой мы долгое время переписывались на сайте знакомств. Мне, если честно, не везло с женщинами. Какие-то они все алчные, заносчивые, или мне так только казалось. Когда они узнавали, что я мясник, отпускали глупые шутки, намекая на то, что я человек некультурный, необразованный и даже жестокий, что в моей руке чаще бывает топор, чем книга… И это чистая правда. Но и начитанных девушек мне что-то не попадалось. Дуры дурами. Ни ума, ни фантазии. Судят о других, хотя сами ничего собой не представляют.

Но эта женщина была чуть постарше меня, ей было за сорок, как я понял. Милая, добрая, хозяйственная, мечтала создать семью, но что-то ей тоже не везло с мужиками. Все обманывали, просили денег, жили в ее квартире, как в своей, обманывали ее, давили на жалость, мол, помоги, жить негде, на работу еще не устроился. История известная. Но я-то москвич, у меня все в порядке. И не собирался я никого обманывать. Вот только женщина вряд ли захочет в таком возрасте рожать. А мне хотелось ребенка. Вот я и решил не отписываться, прячась за тестом, что намерен с ней расстаться, а встретиться вживую, поговорить с ней и объяснить по-человечески, что мне нужна женщина помоложе, что мне нужны дети.

Я искал ее дом, шел, представляя себе наш разговор, и настроение у меня было не самое лучшее. Мне жалко было эту женщину. Потом, откуда мне знать, как она на самом деле выглядит? Фотографии, которые женщины выкладывают на сайтах знакомств, могут им и не принадлежать. К тому же они могут искажать, портить женщину. Есть же такие нефотогеничные женщины, которые плохо получаются на фотографиях, а на самом деле очень даже привлекательные. А может, думал я, она вообще старушка, которая развлекается, переписываясь с мужчинами.

И чем ближе я приближался к ее дому, тем беспокойнее себя чувствовал. Еще немного, и я бы развернулся и пошел обратно, к машине.

И тут произошло нечто удивительное. Понимаете, я мясник, я люблю свою работу, но еще больше я просто люблю мясо. Люблю хорошо приготовленное мясо. И, как мне казалось, я умею его готовить. Я по запаху могу определить качество приготовленного мяса, какие туда положены специи и многое другое. Я никогда не ем мясо с гарниром, разве что с маринованными овощами. Так вот, иду я по этому Графскому переулку и чувствую, как из открытого окна доносится аромат тушеной баранины… На кухонном окне была сетка, и я не мог видеть того, кто готовил эту баранину. Но запах меня заворожил. Я так захотел попробовать эту баранину, что просто не знал, что мне делать. Я был уверен, что это женщина. А вдруг это та самая Лариса, с которой я переписывался? Что, если она, дожидаясь меня, готовится, и эта баранина предназначена для меня?

Окно было на первом этаже! И я воспринял это как знак. Она, эта женщина, находится совсем рядом со мной, стоит мне только ее позвать, как сразу все станет ясно, старушка ли это, молодая девушка или усатый армянин-гурман?

Понимая, что я поступаю неправильно, что так нормальные люди не делают, я приблизился к окну, а оно было все-таки довольно высоко, задрал голову и позвал повара.

Сказал примерно так: «Это кто это так вкусно готовит?»

Я очень боялся оказаться в дурацком положении, когда решетка поднимется и я увижу мужика. Придется просто убегать. Если же это будет старушка, я спрошу ее, что такого волшебного она положила в баранину, что прохожие стоят под ее окном и облизываются.

— Это я готовлю, — услышал я голос явно юной девушки и сразу понял, что никуда не уйду до тех пор, пока не познакомлюсь с ней.

Это была Чума. Да, она так мне и представилась, впустив меня в себе домой. Она так и сказала:

— Входите, чего ждете? Я не кусаюсь. Угощу вас бараниной.

Она назвала номер квартиры для домофона, и я поднялся к ней. Перед дверью я дрожал, еще не видя ее. Кто она такая, что так легко впускает к себе незнакомых мужиков?

Она распахнула дверь, и я увидел хрупкую девушку в длинном, почти до пола, джинсовом фартуке. Под лямками его виднелась розовая трикотажная кофточка с короткими рукавами. Маленькое нежное личико с розовым румянцем, непослушные каштановые волосы, собранные кверху, тонкая шея, большие зеленые глаза, вернее, один зеленый, а другой бледно-голубой, почти белый… Она была как инопланетянка. Необычная, красивая, чудесная. И она никого не боялась. Словно вообще не понимала, что такое страх. Жила без страха и приняла такую жестокую смерть…

Квартира была, конечно, ужасная, она ей не шла. Такая девушка, как Оля, должна была жить пусть и в маленькой, но уютной чистенькой квартирке, а не в этой берлоге.

— Я ее снимаю, — сказала она, словно читая мои мысли, — скоро съеду. Но мясо чистое и сковородка новая, не бойтесь.

Она усадила меня за стол, предварительно постелив на липкую, с виду засаленную клеенку чистое голубое полотенце, поставила передо мной сковородку с большими кусками поджаренного мяса, и я, вообще перестав что-то соображать, набросился на еду. Меня словно заколдовали. Никогда в жизни я не ел такой вкусной баранины. Куски большие, с корочкой, а внутри мясо мягкое, нежное и сочное. Я и не слышал, что она говорила о пряностях, я ел и боялся поднять на нее глаза…

— С вас тысяча долларов, — сказала она, не моргнув глазом, когда я отодвинул от себя сковородку. И расхохоталась. Потом выпроводила меня, похлопав по плечу как старого знакомого.

На следующий день я после работы, было уже поздно, приехал туда, позвонил в домофон, но мне никто не открыл. Кухонное окно тоже было закрыто. Но я не собирался сдаваться. Вряд ли она так быстро съехала. Если вчера я оставил машину довольно далеко от дома, то в этот раз припарковался почти под нужным мне окном и стал ждать.

Я долго ждал, очень долго. Почти все окна дома зажглись, люди вернулись с работы, но нужное мне окно оставалось темным. Я от скуки даже начал наблюдать за мелькающими в своих квартирах людьми, пытался даже расслышать, о чем они говорят. Потом свет в окнах дома постепенно начал гаснуть, люди ложились спать, а моя Оля все еще не возвращалась. И где она была? Главное, с кем?!

Я проснулся от того, что меня словно кто-то толкнул. Открыв глаза, я увидел, что кухонное окно светится ярким желтым светом! И за стеклом мелькает розовое пятно. Та же ее блузка! Я выскочил из машины и бросился к домофону, набрал номер ее квартиры.

— Оля, открой, это я, Данила!

— Это тот прожорливый мужчина, который вчера не заплатил за обед? — услышал я ее смеющийся голос.

— Да, это я.

— Заходи. — И я услышал перламутровые переливы звука домофона, извещавшего о том, что вход открыт!

Я поднялся к ней, дверь уже была открыта.

— Ну, привет, Данила. Но еды у меня нет. Я поужинала у друзей. А ты чего пришел-то?

Я начал нести какую-то чушь, вроде бы извинялся за то, что вчера вел себя как полный идиот, что раньше я никогда себе этого не позволял. Постарался уверить ее в том, что она не должна меня бояться, что я не причиню ей вреда, что она понравилась мне, что я влюбился…

— Когда-нибудь ты пожалеешь, что пришел сюда во второй раз, — произнесла она загадочную фразу.

— Ты замужем? — Я должен был это узнать, это было для меня важно.

— Нет, не замужем. И никогда не стану ничьей женой.

— Это еще почему?

Мы все еще разговаривали с ней на пороге.

— Потом узнаешь…

Я спросил ее, почему она меня не впускает, и она просто так ответила, что в квартире беспорядок, что ей стыдно, что это вообще не ее квартира, что здесь раньше жила какая-то сумасшедшая старуха, но ее увезли в дом для престарелых, а она, Оля, просто заселилась сюда временно, пока квартиру не продадут. То есть она заняла ее без разрешения хозяев.

— Поедем ко мне, — предложил я.

— Хорошо. Только соберу свои вещи.

— И она вот так запросто согласилась поехать ночью к незнакомому мужчине? — спросила Вера.

— Да. Думаю, я был убедителен. Она почувствовала, что со мной ей будет безопасно. Я привез ее к себе, и она долго отлеживалась в ванне. Я тем временем постелил ей в спальне, а себе в гостиной. Мне очень хотелось произвести на нее хорошее впечатление. Потом она забросила в стиральную машинку свое белье, кое-что из одежды, и мы устроились с ней на кухне, пили чай, потом перешли на коньяк…

Она была такая хрупкая, на вид беззащитная, и мне так хотелось ее защищать от всего, что только может причинить ей зло. Я предложил ей жить вместе. И она сразу согласилась. Я уже понял, что ей негде жить. Лишних вопросов не задавал, чтобы ее не спугнуть. Может, она ушла от родителей, может, от мужа. Конечно, вопросов было много, но я молчал. На работе я думал только об одном — чтобы поскорее промчалось время и я вернулся домой. И больше всего боялся, что не застану ее.

— А вы не думали, что она ограбит вас? Что заберет деньги, к примеру?

— Нет. Я сам дал ей денег. Вернее, показал, где они лежат. Сказал, что если у нее проблемы, то буду рад помочь ей хотя бы так, деньгами… А она смотрела на меня своими разными глазами, и я, хоть и понимал, что у нее линзы, но продолжал воспринимать ее как какую-то неземную принцессу… Мне вообще для нее ничего не было жалко. Она была очень красивой, очень. И она жила со мной, с мясником, с простым работягой, к тому же не очень-то и богатым, понятное дело. Она была ласковая и заботливая, она готовила мне еду, и я был с ней невозможно как счастлив…

— А что за тема про волков?

— Как-то мы проснулись, а у нее на плече появилась шерсть… серая, грубая… Пробилась через ее нежную кожу… Я перепугался. Она вскочила, бросилась в ванную и вернулась уже без шерсти, сбрила… Потом рассказала мне, что ее мать точно так же напугала однажды ее отца… А потом ночами стала куда-то убегать… Возвращалась грязная, под ногтями земля, хвоя… В волосах тоже лесной мусор. Все эти разговоры вызывали во мне оторопь… Потом она спросила меня, нет ли у меня дачи. Я сказал, что есть, небольшая в лесу. Вы бы видели, как загорелись ее глаза!

— И вы переехали туда?

— Больше того — я взял отпуск за свой счет! Да я совсем потерялся, я думал только о ней, я прямо как с ума сошел…

Оля часто проводила время в лесу, и, когда она там прогуливалась, мне иногда казалось, что она там подвывает… Однажды я заметил утром на полу влажные следы… то ли собачьи, то ли волчьи… Оля крепко спала, а на виске ее снова пробилась серая шерсть…

— Да она просто морочила вам голову! — воскликнула женщина, что представилась Верой. — Что она выманивала у вас? Какие-такие сокровища или документы? Быть может, вы подписали ей квартиру или ту самую дачу?

— Да ничего я ей не подписывал! И денег она у меня брала немного. Купила какую-то хорошую бритву, я так думаю, чтобы сбривать появлявшуюся шерсть… Какие-то еще витамины, мази… Лечила ступни, они все были исколоты хвоей и ветками… А я бинтовал их ей.

— Как вы с ней расстались?

— Она превратилась в волчицу и убежала… Она была оборотнем, вы понимаете? Дьявольским существом. Она меня заколдовала, но как же я был рад быть заколдованным! Только тогда я и был счастлив по-настоящему…

— Вы же хотели детей… А если бы она забеременела от вас? То кто родился бы? Тоже оборотни? — задумчиво произнесла эта невозможная женщина, и я в который уже раз пожалел, что вообще впустил этих двух особ в свой дом.

— Это не я ее убил, если вы за этим пришли… Не я. Я бы ей все отдал, все, что у меня есть… Я читал, чтобы превратить оборотня-волка обратно в человека, надо на него надеть что-то там с определенными узлами… Кажется, она говорила мне, что есть один такой человек, который может помочь ей, но за свою сложную работу он берет какие-то просто немыслимые деньги…

— И вы дали их ей?

— Нет, она сказала это вскользь… Хотя я готов был ей помочь.

— Она хоть и мошенница, но явно просто пожалела вас, а то бы развела на большие бабки, — сказала безжалостная и циничная Вера.

— Я могу увидеть ее? — спросил я, все еще надеясь, что произошла ошибка и что убили не Олю.

— Думаю, что да, — сказала на этот раз Женя. — Мы вам позвоним.

— Ты уверен, что женский крик тебе не послышался?

— Уверен. Мы расставили жестяные банки из-под пива, которые специально для этого собирали, и начали стрелять. Кажется, я выстрелил первым…

— Так, Сережа, рассказывай все с самого начала, — потребовала взволнованная моим рассказом Клара. — Откуда у вас вообще пистолет?

— Так на пустыре и нашли примерно неделю назад. В траве! Он заряжен был! Валя нашел, друг мой. Вообще-то нас трое: я, Валя и Леня. Мы друзья и часто играем на нашем пустыре, за домом. Там, где начинаются посадки, кусты, мы строили шалаш, приносили туда еду, воду… Но когда Валя нашел пистолет, мы поняли, что теперь игры будут другие, взрослые. Мы же скоро вырастем, и совсем даже неплохо научиться стрелять. Что-то мы прочли в интернете, что-то видели в кино. Главное, как нам казалось, научиться попадать в цель. Мало ли что в жизни может случиться. Короче, мы насобирали пивных жестяных банок и отправились стрелять на этот пустырь. Поставили все на какой-то старый ящик, который там же и валялся, отошли и стали тянуть спички, кто будет стрелять первым. И я вытянул… Конечно, я волновался. Пистолет был тяжелым, да и целиться я не умел, конечно. Выстрелил, в банку не попал, пистолет сразу схватил Ленька, выстрелил и тоже промахнулся, а вот Валька попал в банку, она упала…

В кустах, как мне показалось, кто-то вскрикнул. Но мои друзья не остановились. Мы постреляли еще немного и пошли к Вале домой. У него родители были на даче, то есть дома никого. У его отца дома целый бар! Валя достал вино, налил нам, и мы выпили. Потом еще и еще… Мне было страшно. Я несколько раз спросил друзей, слышали ли они крик в кустах после того, как я выстрелил. Они сказали, что ничего не было, что мне показалось, что я просто трус и это кричала моя трусость. Да, вот так и сказали. Меня начало клонить в сон. Я и пить больше не стал, а они уснули…

Я пытался объяснить Кларе, что пил, в отличие от своих друзей, не для куража или удовольствия, а от страха и для смелости. Я-то слышал этот женский крик! Когда мои друзья заснули, я взял пистолет, чтобы выбросить его, ведь на нем остались следы, и отправился на пустырь.

— Я примерно представлял себе траекторию полета пули, а потому пошел туда, к кустам, откуда и донесся крик.

— И что? Что ты там увидел? — Клара тоже разволновалась и достала сигареты, закурила. Она держала своими длинными тонкими пальцами коричневую сигаретку и курила. Брови ее нахмурились. Она-то сразу поверила, что произошло несчастье.

— Я нашел в кустах женщину, ее плечо было прострелено, одежда напитывалась кровью… Но она была еще жива, жива!

— Она видела тебя?

— Не знаю… Я спрятался за кусты. Мне же надо было ее спасти, вызвать полицию, скорую помощь! Но как? Как сообщить в полицию так, чтобы нас не поймали и не посадили в тюрьму? Не к родителям же обращаться!

— Ты правильно сделал, что пришел ко мне. Пойдем, надо действовать. Ты, похоже, на самом деле ее ранил. Постой. А почему ты решил, что крикнули после твоего выстрела?

— Потому то я стрелял первым.

— Но ты же мог и ошибиться!

— Ну не знаю… Выстрелил же первым я, потом уже Ленька…

— А где пистолет? Куда ты его дел?

— Там, чуть подальше, местные жители устроили свалку… Кто-то притащил старый диван, грязный, в больших пятнах матрац… Может, кто умер, какой-нибудь старый человек, и после него все выбросили на помойку… Короче, я засунул пистолет в дыру в диване…

— Ну и хорошо. Ты его, надеюсь, протер?

— Да, протер. Еще когда на Валькиной квартире был, влажной салфеткой протер, сунул в пакет. То есть я к нему больше не прикасался.

— Хорошо.

Клара меня тогда спасла. Мы отправились в ближайшее ателье связи, она сказала, чтобы я дожидался ее на улице. Вышла она оттуда нескоро, сказала только, что раздобыла сим-карту, с помощью которой можно, не боясь, что нас вычислят, позвонить и в полицию, и в скорую…

И она это сделала. Она говорила с полицейским по телефону, нафаршированному безопасной симкой, быстро, четко, по-взрослому содержательно, ведь ей же надо было объяснить, где находится этот пустырь… После этого мы пошли обратно, к нашему дому, обошли его с другой стороны, вышли на пустырь и расположились в таком удобном месте, устроив себе наблюдательный пункт, откуда можно было наблюдать, что происходит там, где находилась раненая женщина, но при этом нас никто не видел. И обрадовались, когда на дороге, ведущей на пустырь, появилась машина полицейских, потом очень быстро приехала и карета скорой помощи. И хотя мы были без бинокля, все же нам удалось разглядеть, что женщина, которую выносили из зарослей на носилках, не была прикрыта с головой, как это бывает, когда человек умер. Она была жива! На ней было голубое платье и белые туфли…

— Ну вот, Сережа, видишь, она жива, значит, ты не убийца. Успокойся. Ты же сам сказал, что ранил ее в плечо, покажи на мне, в какое место точно ты ей попал.

Я показал. Клара кивнула:

— Не переживай, в этом месте, как ты и сам понимаешь, нет жизненно важных органов, а это значит, что сейчас ей окажут помощь, извлекут пулю, если она вообще там, ведь пуля могла пройти и по касательной… Но если так, то полиция сейчас будет внимательно изучать место преступления. И если найдут пулю…

— И что? Мы даже не знаем, что это за пистолет, откуда он. Мы же его нашли на этом же пустыре!

— Ну и ладно. Ты, главное, никому ничего не рассказывай, даже своим друзьям. Им не надо этого знать, тем более что они, как ты говоришь, даже не слышали крик. Сейчас они проспятся и не вспомнят, что ты говорил об этом.

— Но они будут искать пистолет!

— Скажи, что не знаешь. Скажи, что тоже спал, но потом проснулся и пошел домой. Вот и все! Они же выпили гораздо больше твоего, раз их так сморило.

Клара была на удивление спокойной. И это спокойствие перешло и ко мне. Моя чудесная соседка накормила меня куриным супом и уложила спать.

Когда я проснулся, в квартире был еще кто-то, какой-то мужчина, это мог быть как ее блудный муж, так и театральный критик Леонид. Во всяком случае, из кухни доносился мужской голос. Я уверен, что она кормила этого мужчину, потому что слышал несколько раз произнесенное мужчиной слово «супчик». Кажется, он им восхищался.

Я поднялся, и Клара, словно почувствовав, что я проснулся, или услышав мое шуршание тапок по паркету, пришла в комнату, присела рядом со мной, обняла меня.

— Ничего не бойся и живи так, словно ничего не произошло. Ты понял меня, Сережа? Никому, никому ничего не рассказывай! Ни родителям, ни друзьям.

— А что с сим-картой?

— Сожги ее! — И она отдала мне симку. — Ты понял? Молчи!

Но меня и просить-то не надо было об этом. Родителям я бы точно ничего не рассказал, потому что они родители. А Вальке с Леней не рассказал лишь потому, что по моей вине мы остались без пистолета.

Вот только не думать об этой раненой женщине я не мог. Я должен был убедиться в том, что с ней все в порядке. Я пришел домой (родителей, само собой, не было), открыл компьютер и прочел в интернете, как узнать, куда, в какую больницу увезли женщину, вставил волшебную симку в свой телефон, позвонил в скорую помощь и спросил, куда увезли человека с такого-то адреса, я назвал нашу улицу. И уже через несколько минут я знал адрес больницы.

Все, теперь симка мне была не нужна, я вышел из дома, прихватив папину зажигалку и маленький пинцет, прошел несколько шагов, повернул за угол, в тихое и не просматриваемое камерами место, достал зажигалку и поджег маленький кусочек пластика. Симка свернулась от пламени, затем скукожилась, почернела, и когда остыла, я ее просто раскрошил пальцами.

После этого, вернув в телефон родную симку, я сел на маршрутку и поехал в больницу. Я примерно знал ее местонахождение, как-то раз мы туда ездили вместе с Кларой навестить ее приболевшего мужа.

Но как спросить про эту женщину в регистратуре больницы? Кем представиться? Или же им там до лампочки, кто спрашивает? Но если все же ранение как бы криминальное, тем более огнестрел, то могут и обратить внимание на подростка с озабоченным лицом. Ладно бы я был взрослым, мог бы представиться родственником, к примеру. Но мне тогда было всего тринадцать лет, кем я мог бы назваться? Сыном? А вдруг женщина пришла в себя и ее сейчас допрашивают, а тут я, сын! Иди-ка сюда, дорогой!

Я трясся от страха. Но и уходить не собирался, пока все не узнаю.

Совершенно растерянный и напуганный, я присел на одну из длинных белых скамеек и стал думать, как мне быть дальше. Что предпринимать. Наконец, решившись, я подошел к женщине за регистрационной стойкой и спросил прямо в лоб, рассчитывая, что если мой вопрос вызовет у нее подозрение, то просто выбегу из больницы, да и все!

— Скажите, вот сегодня к вам сюда привезли женщину с огнестрелом, ее ранили… Как ее фамилия? Мне очень надо знать…

— Минуточку, — даже не глядя мне в лицо, женщина принялась листать журнал. — А, вот, нашла.

— Она жива, с ней все в порядке?

Но на этот вопрос я ответа не получил, потому что в холл ворвалось, похоже, целое семейство, человек пятнадцать, с целью узнать состояние родственника, внезапно загремевшего в больницу и теперь ожидавшего операцию. Стоял шум, гвалт, люди, в основном пожилого возраста, перебивая друг друга, постоянно называли фамилию заболевшего, кажется, Кириллов.

Мне не оставалось ничего другого, как вернуться на скамью и дожидаться удобного случая вновь обратиться к регистраторше со своим конкретным вопросом, жива ли Лебедева.

Не помню, сколько времени я провел на этом этаже, наблюдая за тем, что происходит вокруг меня, и понимая, что попал в преддверие самого настоящего ада, где там, за стенами и выше меня, на этажах, люди болеют, страдают и умирают.

И там же я совершенно случайно познакомился с моим ровесником, мальчишкой, который так же, как и я, подойдя к регистраторше и спросив о состоянии своей матери, отошел от нее, пятясь, с закрытыми глазами, и мне пришлось даже подхватить его, чтобы он не зацепился своими огромными кроссовками о порог и не упал.

— Что случилось? — спросил я его.

— Мама… Она умерла. Только что узнал.

Я почувствовал, как все мое тело покрылось мурашками. Волосы на голове зашевелились, словно мне только что сказали о смерти моей мамы. Господи, я тоже закрыл глаза, мысленно уже оказавшись у гроба, где лежала моя красивая мама, но только почему-то с белым, словно сильно напудренным лицом и плотно закрытыми глазами. Вот горе-то, горе!

— Как ее фамилия? — спросил я, сам не зная зачем.

— Лебедева, — проговорил мальчишка, не глядя на меня.

И тут меня словно ударило током. Да, я знаю эти ощущения, когда тебя бьет током. Когда-то со мной это уже случалось. Как-то под Новый год, когда уже не терпелось нарядить елку и мы украсили ее фонариками, перед сном надо было их отключить, то есть выдернуть из розетки шнур. Ну я и потянул, но не за пластиковую гуттаперчевую вилку, а за сам шнур, выдернув его таким образом (это с какой же силой я тянул!) из вилки, разъединив их. Вилка с торчащими из нее оголенными проводками все еще продолжала находиться в «пилоте», тройнике. И я по инерции сунул руку в подъелочную темень, чтобы схватиться за вилку и выдернуть ее, и попал рукой прямо в проводки… Меня пронзила такая острая и какая-то судорожно-опасная боль, что я чуть не потерял сознание!

Вот и тогда, услышав лебединую фамилию, мне стало плохо. Я — убийца. Как жить дальше? А этот мальчик? Как он-то теперь будет жить один, без мамы?

Мне хотелось его обнять и прижать к себе, наобещать ему помимо дружбы какие-то еще пока что неизвестные мне облака счастья. Я мысленно уже поселил его в своей комнате, отдав ему свою кровать, а сам разместившись на полу на надувном матрасе. Я готов был отдавать ему все свои котлеты или пироги, карманные деньги, свою одежду и даже компьютер! Да что там компьютер, я готов был даже познакомить его со своими лучшими друзьями!

— Ты сядь, сядь, — я усадил его рядом с собой на скамью, обнял его за плечи. — Ты крепись, братишка. Что уж тут поделать…

Но тут внезапно рядом с нами оказался мужчина. Достаточно еще молодой, должно быть, его отец, потому что, увидев мальчишку, он поднял его со скамьи, крепко обнял и принялся неестественно быстро, словно боясь, что он исчезнет, растает, гладить его ладонями по голове.

— Антон, ты мой хороший… Мы же знали, что так будет… Врачи сделали все, что могли. Но сердце… Оно могло остановиться еще в прошлом году, и это просто счастье, что мы оставались с мамой еще целый год…

— Его мама умерла из-за сердца? — Забыв о том, что только что готов был впустить этого несчастного, только что осиротевшего Антона в свою жизнь и даже уступить ему свою кровать и компьютер, спросил я.

— Да, — не глядя на меня и продолжая тискать своего сына, ответил вдовец. — Третий инфаркт.

Они ушли. Я вышел из больницы и еще долго слонялся, наблюдая за перемещением по больничной территории людей в белых халатах, на женщин, толкающих впереди себя тележки, в которых перевозили баки с пищей для больных, на курящих в сторонке врачей или медсестер, и думал о том, что я ошибся больницей.

Потом я снова вернулся на свой пост, на скамейку. И чуть не обмер от страха, когда совершенно неожиданно мимо меня, вынырнув из глубины коридора, прошла быстрым шагом женщина в голубом платье, в которой я узнал свою жертву. Ее левое плечо было забинтовано. Каблуки ее белых туфель звонко цокали по плиткам пола. Следом за ней бежала девушка в белом халате.

— Лебедева, стойте, вы куда? Стойте, говорю вам! Сейчас приедет полиция, вы должны дать показания!

Но Лебедева почему-то сбежала. Словно ей и не было никакого дела до того, кто ее подстрелил.

Я вернулся домой уставший, но счастливый. Я должен все забыть, правильно говорит Клара. Вот просто взять и забыть. И жить дальше.

Я вернулся домой. К Кларе идти не хотелось. Мне было стыдно.

Дома была мама. К моему удивлению, она стояла у плиты, на столе рядом лежала разделочная доска, на которой высилась горка нашинкованной белоснежной капусты.

— Привет. — Она обняла меня и прижала к себе. — Борщ варю. Как ты любишь.

Она была живая, красивая. И улыбалась. Я подошел и обнял ее.

— У тебя все в порядке, сынок?

— Да, мам, в полном порядке.

И я едва сдержался, чтобы не разрыдаться.

— Ты чего так долго? Я же тебе через домофон дверь открыл минут двадцать назад!

Герман и без того был не очень-то и рад визиту своей любовницы-свояченицы, а тут еще пришлось ее дожидаться так долго, словно она на своих каблуках поднималась как старуха. Могла бы на самом деле перейти уже на удобную обувь, как будто ей непонятно, что ему сейчас, в его положении и состоянии, глубоко наплевать на то, что на ней надето и обуто.

Теперь она одним своим появлением будет напоминать ему, что он убийца, что они оба убили Веронику. И если первой здравой и спасительной мыслью, как ему казалось в первые часы после трагедии, был его отъезд, причем не важно куда, то теперь, когда душевная усталость навалилась на него всей своей необратимостью, да и физически он сразу ослаб, словно постарел лет на пятьдесят, он понял, что у него нет сил, совсем.

Да и куда он поедет? Нет-нет. Вот похоронят они со Светой Веронику, и он останется, конечно же, жить в этой же квартире, будет по-прежнему ходить на работу, встречаться со Светой (но теперь уже не как с любовницей, потому что все изменилось, но и порвать с ней окончательно он не сможет, потому что она, как ни крути, стала ему единственно близким человеком), да и просто жить дальше.

— Что ты все ворчишь?! — мягко огрызнулась Света, сбрасывая с себя туфли. Низко наклонившись и приподняв свой крепкий задок так, как если бы точно была уверена в том, что ему это понравится, она принялась потирать свои порозовевшие, с красными узорами сдавливания ступни.

Вот все, просто каждый ее жест теперь вызывал у него отвращение. Но, с другой стороны, он вот только сейчас начал понимать, что, несмотря ни на что, начал радоваться ее приходу. На кухне он уже накрыл для них стол. Да ему и самому нравилось теперь потихоньку, рюмку за рюмкой, попивать водку, закусывая ее маринованным огурчиком или колбаской. Он согревался таким образом — и физически, и душевно. Теперь же, когда пришла Светлана, они будут согреваться вдвоем, за компанию. И поминать, поминать до ночи Вероничку.

— Да не ворчу я. Надевай тапки. Так чего так долго шла-то? Где застряла?

— Соседку встретила. Пожилая женщина. Она откуда-то знает, что я сестра Вероники, поэтому и задержалась возле меня. Она собралась куда-то, а тут я. Сначала она выразила мне свои соболезнования, а потом начала рассказывать, что видела ту, вторую девушку, которую зарезали, много раз. Что живет она, вернее, теперь уже жила, в соседнем подъезде. У вас первый подъезд, а девушка эта жила во втором, понял?

— Я что, похож на имбецила? Конечно, понял. Проходи, я заждался тебя уже.

— Да? — Глаза Светланы радостно сверкнули, и она потянулась было уже к Герману, чтобы его обнять, но он мягко ее отстранил:

— Свет, пожалуйста, не надо… Мы с тобой теперь просто родственники, понятно? Ты можешь приходить ко мне хоть каждый день, и я буду рад тебе, потому что мне страшно, мне постоянно чудится, будто бы Вероничка здесь… Но между нами теперь — все! — Герман поднял кверху скрещенные руки. — Ты поняла?

— Поняла, конечно, — казалось, она нисколько не огорчилась, не веря своему любовнику и явно надеясь на продолжение преступного романа, — я же тоже не дура.

Они устроились за кухонным столом. Помимо непочатой бутылки водки там были приготовлены две хрустальные рюмки, на тарелке разложены тоненькие желтые листочки жирного сыра, тонко нарезанная, источающая вкусный чесночный запах краковская колбаска и ломтики ржаного хлеба.

Герман разлил водку по рюмкам.

— Царствие ей небесное, — произнес он тихо. — Не чокаясь.

Они выпили.

— Гера, ты почему никак не отреагировал на то, что я тебе сказала? Про эту девушку! Соседка сказала, может, ты не понял, что она проживала в вашем доме в соседнем подъезде! А что, если они с Вероникой были знакомы? Ну или как-то связаны, раз ее убили на том же месте, что и Веронику? Ну не просто же так убийца сделал это на том же самом месте! Точно есть какая-то связь.

— А мне-то какая теперь разница? Веронику все равно не вернуть, а кто и за что убил эту девушку… Ну сама подумай, до нее ли мне теперь?

— Да, я понимаю, нам-то все равно. Но следствию-то это может помочь. Я позвоню следователю, визитка у меня есть, и расскажу все, что сказала мне соседка. И даже скажу, в какой квартире она живет.

— Как хочешь. Я скажу, у тебя железные нервы, раз ты после допроса можешь вот так легко звонить следователю. Помнится, когда ты к нему шла, тебя всю трясло и ты считала себя чуть ли не виновницей смерти Вероники. И нас свиньями назвала.

— Что есть, то есть. Но теперь все в прошлом. Вероника сама приняла такое решение. А вот та девушка — нет. Кто-то ее наказал или казнил. Соседка говорит, девушка была очень красивая. Как актриса. Пусть уже найдут ее убийцу и посадят. Все, иду, пока не пьяная, надо позвонить.

Герману на самом деле было все равно. Пока Светы не было (он слышал, как она разговаривает по телефону в гостиной), он выпил еще одну рюмку и закусил кусочком колбасы.

— Все! Готово дело! Я рассказала!

— И что? Тебе спасибо сказали?

— Представь себе да!

Света подошла к столу, Герман уже налил ей очередную порцию водки, и она залпом выпила. Потом протерла губы ладонью и потянулась, как если бы тело затекло от долгой неподвижности.

На ней была тесная зеленая облегающая кофточка и черная юбка.

— Пойду переоденусь, хотя бы лифчик сниму…

На Германа ее слова не произвели никакого впечатления, он устал уже сопротивляться или что-то ей объяснять. Вспомнив, что где-то в кладовке завалялась прошлогодняя банка маринованных маслят, он отправился туда, принес ее, вымыл, пыльную, под краном, обтер полотенцем, открыл ключом и понюхал. Пахло хорошим пряным маринадом. Достав салатник, он вывалил туда грибы, затем принялся чистить луковицу.

— А вот и я!

Светлана появилась за его спиной в халатике Вероники и обняла Германа, прижала к себе.

— Хватит уже, — мягко сказал он, — садись. Смотри, какие маслята нашел!

— В лес, что ли, бегал, пока меня не было? — мелким заливистым хохотком отреагировала Света.

И Герман, вместо того чтобы злиться на нее, на этот ее дурацкий смех и желание расшевелить его как мужчину, впервые подумал о ней с благодарностью: сейчас, когда ему так плохо и он не знает, что с ним будет дальше, вырвется ли он из этой своей тяжкой смури и вырвется ли вообще, именно такая женщина, легкая, глуповатая и веселая, ему сейчас и нужна. Она спасет его, поможет.

— И куда мы теперь? Ну кто там дальше по списку?

Они вернулись в машину, и Женя с силой хлопнула ладонями по рулю. Она была так зла на мать, что не знала, куда ей сейчас деть эту свою злую энергию.

— Мама, ты что себе позволяешь? Ты зачем комментируешь или делаешь выводы в присутствии наших свидетелей? Какое право ты имеешь давать им оценку? Или тем более говорить такие чудовищные вещи про жертву?! Называть ее мошенницей?! Это просто недопустимо!

— Женя, ты же сама говорила, что надо вести себя как можно естественнее, что я и делала. Что это ты на меня набросилась?

— Мама, ты зачем сказала, что мы никакие не знакомые Чумы, а помогаем следствию? Мы зачем вообще туда пришли?

— Я подумала, что, если признаться, что мы никакие не знакомые, что ведем расследование, то и отношение к нам будет серьезное, что нам расскажут всю правду.

— Больше ты со мной никуда не поедешь, понятно? Я сейчас же наберу такси и отправлю тебя домой, в Подольск.

— Я не хочу туда. Что я там буду делать?

— Это твое личное дело. Можешь, в конце-то концов, оставаться в Москве, походить по магазинам, делай что хочешь, но уже без меня.

— Ходить по магазинам? У меня что, деньги лишние есть?

Женя достала свою банковскую карточку и протянула матери:

— Вот тебе деньги. Сходи в кафе, съешь пирожное… Запоминай код…

— Так давай вместе сходим. Что ты меня гонишь? Ну что я такого сделала? Женя, успокойся уже!

Жене не нравилось, что мать пытается ее успокоить. Такое грубое вмешательство в ее расследование происходило уже второй раз. Первый раз ее грубо подставила бывшая жена Петра, Ната. После чего они и рассорились навсегда. Но одно дело подруга, другое — мать. С ней-то рассориться не получится. Тем более что еще вчера она сама предложила ей переехать с детьми к ним, жить вместе!

Что вообще произошло? Когда мама успела так измениться, причем в худшую сторону? Откуда эта циничная бесцеремонность и неуважение? Может, это не случайно муж завел себе любовницу? Может, жизнь с ней стала невыносимой?

— Ты даешь мне свою карту и предлагаешь пойти в кафе и съесть пирожное? Это сколько же там у тебя денег? Пара тысяч?

Женя почувствовала, как лицо ее начало гореть. Ей стало так стыдно за свою мать, что она не знала уже, как и реагировать.

— Мама, выходи из машины, — она, кипя от злости, уставилась в окно, не желая даже видеть мать.

— Никуда я не выйду, пока ты не успокоишься. Я приехала к тебе, к дочери, чтобы отогреться душой, как к самому близкому и родному человеку, а ты предлагаешь мне выйти из машины… Что я такого сделала?

— Ты мешаешь мне работать, — стиснув зубы, проговорила Женя, уже сто раз пожалевшая о том, что была откровенна с матерью и рассказала ей о том, чем занимается.

— Женя, брось! Какая это работа? Тебе просто приятно тусоваться среди молодых мужчин, а они и рады стараться, делают вид, что ты реально им помогаешь. Да и перед мужем тебе, бывшей домработнице, хочется показаться умнее и полезнее. Думаю, что за спиной они смеются над тобой…

Женя молчала. Если бы она заговорила или предприняла что-то решительное, к примеру, за руку бы вытянула мать из машины, то больше никогда бы ее не увидела. Но желание такое было. И очень сильное.

— Думаешь, я не заметила, каким взглядом на тебя смотрит этот, второй, Павел Журавлев, кажется? У вас с ним роман? Знаешь, я не удивилась бы. Хоть твой Борис и шикарный мужчина во всех смыслах, но Журавлев — просто красавчик. И молодой. Он твой любовник?

Женя завела машину.

— И куда это мы? К следующей жертве? Да-да, ты не ослышалась. Это мужики твоей Чумы — жертвы. Она оказывает на них какое-то магическое влияние, она манипулирует ими как хочет. Завораживает, гипнотизирует, называй как хочешь. И они ведутся, что самое странное. Я не знаю, чем она их берет, возможно, своей красотой, но еще больше своей непохожестью на других женщин. Ну и, конечно, тянет с них деньги. Хотя Данила это отрицает…

Женя уже не знала, как себя вести и что делать. Отпусти она мать на все четыре стороны, потеряет покой и будет постоянно думать о матери, о том, где она и как потом доберется до Подольска.

— Ладно, оставайся. Мы поедем сейчас по моим делам, но ты останешься в машине, понятно?

— Нет, я не останусь. Мне тоже интересно увидеть и послушать ее очередного любовника. Обещаю, что буду молчать.

Женя заглушила мотор, вышла из машины, отошла, чтобы мать не могла ее слышать, и позвонила Реброву. Рассказала о встрече с Данилой.

— Жень, ты что говоришь? Чумантьева — оборотень? Ты сама-то в это веришь?

— Я просто рассказала тебе, что слышала.

Ребров довольно эмоционально отреагировал на тему оборотня и назвал Данилу идиотом. Женя обратила его внимание на способ знакомства.

— Она что, совсем ничего не боялась? Позвать постороннего, с улицы, к себе домой и накормить бараниной? Что ж, если так, то теперь хотя бы понятно, что ее мог убить просто любой прохожий. Так что, может, мы вообще не там ищем…

— Ладно, может, скоро все и выяснится. Кто там по списку следующий?

— Виктор Растворов.

— Растворов? Какая интересная фамилия… И кто он?

— Он-то, может, и никто, но его отец — крупный финансист, поэтому, думаю, у сынка тоже нет проблем с финансами. И с ним Чумантьева разговаривала не так давно. Я тебе скину его адрес и контакты.

— Валера, ты же не хочешь сказать, что я должна буду встречаться со всеми ее любовниками? — В какой-то момент Женя подумала, что, встречаясь со знакомыми Чумантьевой, просто теряет время. Что все это бессмысленно, учитывая непредсказуемость жертвы, ее характер, отсутствие инстинкта самосохранения и количество любовников.

— Ты можешь вообще ни с кем не встречаться, — отреагировал бесцветным голосом, как если бы они вообще были чужими, Ребров.

Женя вспыхнула. Да что за день сегодня? То мать выводит из себя, то теперь вот Ребров обиделся.

— Валера, я не к тому, что не хочу работать…

— Валера, если Женя устала, я могу за нее поработать… — услышала Женя над самым ухом, и в тот же момент телефон был выхвачен из ее руки, и теперь похитительница телефонов Вера напрямую разговаривала с Ребровым.

Женя не верила своим глазам. Это что вообще такое? Да как она посмела?

Вырвав телефон из рук матери, она быстро добежала до машины, села, и буквально через несколько секунд автомобиль с визгом сорвался с места.

Отъехав на приличное расстояние от Веры, Женя перезвонила Реброву и дрожащим голосом, едва сдерживая слезы, пожаловалась ему на мать, делая акцент на ее неадекватном поведении во время встречи со свидетелем.

— А куда деваться? Она же твоя мать. Ее надо принимать такой, какая она есть. Но на встречи больше не бери, иначе потеряется всякий смысл. И где она сейчас? Раз ты говоришь со мной сейчас о ней, значит, ее нет рядом.

— Я оставила ее на улице и уехала, когда она вырвала у меня телефон, чтобы поговорить с тобой.

— Вырвала телефон?

— Да! — И Женя рассказала, как все случилось.

— Да, что-то с ней происходит… Ты будь с ней поосторожнее.

— Сама вижу, что с ней что-то не так… Но у нее сейчас в семье проблемы, иначе она бы ко мне и не приехала. Мы с Борисом уже сколько лет вместе, а она ни разу у нас не была. Ну, может, когда-то давно, уж и не помню…

— Но для матери это очень странно, — поддержал Женю Ребров. — А где сейчас ее дети?

— Отдыхают на море с отцом.

— Надо бы это проверить. А вдруг там случилось что… Может, он украл детей и уехал за границу?

— Валера, не пугай меня…

— Скинь мне паспортные данные ее мужа, я проверю.

— О господи, только этого мне еще и не хватало!

— Ты где ее оставила?

— Недалеко от квартиры Савельева.

— Деньги у нее есть?

— Есть. Я ей свою карточку дала. И код продиктовала. Надо будет, снимет наличные или карточкой расплатится. Знаешь, мне теперь уже все равно…

— Ну, если деньги есть, доберется до вас на такси. Теперь о главном. Нам удалось узнать кое-что про нашу жертву. Ольга Чумантьева — дочь актрисы Соломии Голанской. Ну это, понятное дело, ее псевдоним, настоящая ее фамилия Чумантьева. Ксения Чумантьева. Давно уже живет в Америке. Лет семь назад она приезжала, продала свою однушку и снова уехала. О самой Ольге Чумантьевой у нас мало информации. Закончила школу и исчезла. Нигде не оставила след. Нигде не училась. Полтора года назад, правда, купила комнату в Тушино, но через полгода продала. И вот теперь ее убили… И вот еще что. Сестра Вероники Соловьевой, той, что выбросилась из окна, позвонила мне и рассказала кое-что интересное. Ее остановила соседка, проживающая в том же подъезде, что и Соловьевы, и сказала, что видела нашу жертву раньше, что якобы она проживала в соседнем подъезде. Мы сейчас отправили туда человека, чтобы он проверил камеру. Конечно, соседка может и ошибаться, но проверить надо. На этом пока все. Ладно, Женя, поезжай к Растворову. Может, он окажется более адекватный и расскажет о Чумантьевой что-то поинтереснее оборотней…

Женя позвонила Растворову, представилась знакомой Чумантьевой, сказала, что есть важный разговор. Но Виктор сказал, что не знает никакой Чумантьевой, и бросил трубку. Тогда она перезвонила и сказала, что она подруга убитой девушки, в записной книжке которой был его номер телефона. Он попросил прислать фотографию девушки. Она отправила на его номер фотографию Ольги. И Растворов сразу же перезвонил. Назначил встречу в кафе «Доктор Живаго». Женя знала это заведение, они не раз обедали там с Борисом. Если бы не Растворов и ей не надо было напрягаться, она заказала бы солянку. А так, решила она, обойдусь одним кофе.

Растворов — высокий блондин с темными глазами. Белая рубашка, малиновый джемпер, брюки в мелкую клетку, рыжие ботинки. Очень приятный молодой человек. Голос негромкий, спокойный, бархатистый. Интеллигентный, воспитанный. Ну что общего у него могло быть с Чумой, с этой необузданной и рисковой фантазеркой-мошенницей? Хотя попался же на ее удочку Владимир Тришкин, тоже воспитанный, состоятельный, добросердечный. Что они все находили в ней? Что их так привлекало? Ее молодость и красота?

— Ее звали, вернее, она назвалась Индигердой, — сказал Виктор, разглядывая фото Чумы в своем телефоне.

Женя уже и не знала, как реагировать. Индигерда! И где она только откопала это сказочное имя?

— Вы сказали, что убили. Как же так? За что? Кто?

— Вот я и пытаюсь это выяснить.

— Но расскажите хоть, при каких обстоятельствах. Где? И чем я могу помочь?

— Понимаете, я не могу сказать, что была ее близкой подругой, просто знакомой… Мы какое-то время вместе снимали квартиру…

— Что? Она снимала квартиру? Но зачем? У нее была квартира, я не раз там бывал… Она, может, и была девушкой со странностями, но с чудесными странностями, которые я в ней так любил, но при этом вполне благополучна. Не понимаю, зачем ей понадобилось снимать квартиру, когда у нее, повторяю, была своя шикарная квартира, да и вообще, она всегда была при деньгах… Она одевалась в «Охотном ряду», носила драгоценности… Что с ней случилось? Неужели ее убили из-за этих драгоценностей? А я предупреждал ее, чтобы она не носила свои изумруды…

— Давайте по порядку. Чтобы понять, за что ее убили, следователь проверяет всех людей из ее телефонного списка, из записной книжки. Так мы вышли на вас…

— Подождите… Кого это вы имеете в виду, когда говорите «мы»?.. — Растворов замотал головой, словно желая прийти в себя или хотя бы попытаться понять, что он пропустил. — Вы вообще кто?

— Ее знакомая, говорю же. Просто так случилось, что я знакома со следователем, который ведет это дело, и как могу помогаю ему в расследовании…

— Интересно… Ну ладно… — Он как будто успокоился. — Так что там про записную книжку?

— Там список немалый, хоть прожита не такая уж длинная жизнь, она с кем-то встречалась, общалась… В этом списке, как и у каждой девушки, есть номера телефонов портнихи, маникюрши… — Женя, как это случалось не раз при подобных обстоятельствах, сочиняла на ходу. Сейчас же ей важно было подыграть Растворову, который, судя по всему, понятия не имел, что его подружка — бомж. — Скажите, где и при каких обстоятельствах вы с ней познакомились?

— Послушайте…

— Извините, я не представилась. Меня зовут Женя.

— Женя, я спросил вас, как это случилось, как ее убили?

— Ее зарезали. Тело нашли под окнами многоэтажки. — Женя опустила подробности, связанные с самоубийством Вероники Соловьевой.

— Адрес можете назвать?

Женя назвала, решив, что вряд ли это является тайной. Но поняла, зачем это Растворову — он хочет знать, совпадает ли этот адрес с адресом квартиры Чумантьевой.

— Нет, нет… Ее квартира находится в Лаврушинском переулке.

Женя от удивления не могла произнести ни слова. В голове прочно поселилась мысль, что у Чумантьевой была сестра-близнец. Квартира в Лаврушинском переулке! Да она стоит как чугунный мост!

— Мы точно говорим об одном и том же человеке? Вы хорошо рассмотрели фотографию?

— Учитывая, что вы прислали мне фото мертвой Оли…

— Так все-таки ее звали Оля?

— Ну да. Я по натуре своей человек осторожный и, признаться, побаиваюсь девушек. Понимаю, что им всем от меня нужно — деньги! Поэтому, познакомившись в клубе с Индигердой (да-да, не удивляйтесь, я поначалу к ней так и обращался, раз ей это было приятно), я прежде, чем пригласить ее к себе, конечно же, взглянул на ее паспорт, придумал безобидный предлог…

— Понимаю. И что? Узнали ее фамилию?

— Чумантьева Ольга Владимировна. Правда, не успел взглянуть на страничку с адресом, она как-то быстро забрала у меня паспорт…

— Тогда почему же, когда я назвалась подругой Чумантьевой, вы сказали, что не знаете девушку с такой фамилией?

— Сам не знаю… Может, не расслышал или… Не знаю… Так вот, про квартиру. Мы жили там какое-то время. Очень чистая, уютная и просто огромная!

— Что она рассказала вам о себе? Из какой она семьи?

— Отца она не знает, а ее мать… Она давно уже живет в Америке, но общаются они редко. Время от времени Герда все же рассказывала мне о своей матери, восхищалась ею. Говорила, что женщина она необыкновенная, что живет по своим правилам, что любит путешествовать, встречаться с интересными людьми, что у нее много друзей среди ученых… Что она и сама очень интересный человек и считает, что жизнь дана человеку для того, чтобы он постоянно восхищался ею и радовался каждому прожитому дню. И что самая любимая книга матери (ее, кстати, зовут Соломия) «Степной волк» Германа Гессе и что эта книга открыла ей глаза на то, как научиться радоваться жизни… Герда с таким упоением рассказывала мне, как и сама зачитывалась романом, как понимала главного героя Гарри, как восхищалась его подружкой Герминой, пытавшейся расшевелить его, научиться радоваться жизни. Эти его танцы с Герминой, наслаждение едой, магический театр… Я, признаться, тоже прочел роман, но на меня он особого впечатления не произвел, это для меня слишком сложно, в чем я сейчас вам, собственно, и признаюсь…

Женя увидела, как по розовым щекам парня покатились слезы. Он постепенно осознавал, насколько реальна его потеря. Может, он любил свою Индигерду?

— Скажите, на ней были драгоценности? — спросил он и тотчас сам тихо и истерично расхохотался, понимая, насколько глупо было спрашивать об этом. — Убить и не забрать драгоценности? Это было бы какое-то прямо из ряда вон выходящее убийство. Как казнь…

— Что-что вы сказали? Казнь? Но почему вам это пришло в голову? За что ее можно было казнить?

— Она бросила меня… Исчезла. Но оставила записку: «Ухожу, чтобы ты ни о чем не сожалел…»

— И что вы почувствовали? Вряд ли желание ее наказать или казнить?

— Она своим уходом из меня словно душу вынула… — признался Растворов. — И больше всего мне тогда хотелось разыскать ее и спросить, что произошло. Что не так?! Чем я был для нее не хорош? Я вообще готов был жениться на ней. Во-первых, она была невероятно красива, но вы и сами это знаете… Во-вторых, умна, чистоплотна. Понимаете, она была бы для меня хорошей подругой. Она умела любить, была ласковая, заботилась обо мне, хорошо готовила… Но самое главное — она была необычайно интересная. Рассказывала разные истории из своей жизни, из жизни матери…

— Вспомните хотя бы одну из таких историй.

— Мне запомнился случай из жизни ее двоюродного брата. Он познакомился с девушкой, влюбился, как водится, без памяти, а потом начал замечать, что по утрам у нее на теле в некоторых местах вырастает шерсть… Типа волчья шерсть… Смешно, да? А я слушал, раскрыв рот!

— И что случилось дальше? — спросила Женя, хотя продолжение этой истории она уже знала.

— Вы будете смеяться надо мной…

— Девушка оказалась оборотнем и сбежала, да?

Растворов вздохнул, покачал головой, заранее готовый к тому, что над ним посмеются.

— Она, как я понял, тоже рассказывала вам про этот случай?

— Да, рассказывала. И я, признаться, поверила, — чтобы поддержать его, сказала Женя.

— Да?! — встрепенулся Виктор обрадованно. — И вы тоже? Вот! И я тоже поверил. И мне хотелось в это поверить. Герда часто повторяла, что люди сами боятся принять тот факт, что жизнь не так проста, как это может показаться. Что рядом с нами живут и оборотни, и привидения, и признаки, и даже домовые! Она, к примеру, всегда оставляла на ночь на кухне что-нибудь вкусное для домового…

— Как вы думаете, за что ее могли убить? Что такого ужасного она могла совершить, чтобы спровоцировать человека и довести до убийства?!

— Вы не ответили мне, когда ее нашли, на ней были драгоценности?

— Да нет же, — ответила Женя, не переставая удивляться всей абсурдности этого вопроса. Какие драгоценности, когда Чума была беднее церковной мыши и ей приходилось пускаться во все тяжкие, чтобы развести мужчин на деньги! Ну, за редким исключением…

— Так я и знал. Значит, ее убили либо с целью ограбления, либо из-за ревности, можете мне поверить! Ревность, знаете ли, сильное чувство. Вот лично мне всегда была невыносима мысль, что моя Герда может быть с кем-то другим, думая об этом, я испытывал физическую боль. И когда она ушла, причем без всякой причины…

— Виктор, может быть, я вас сейчас утешу, но причина, по которой она ушла от вас, самая банальная. Поверьте, она бросила вас не потому, что разлюбила… — Женя была уверена, что поступает правильно, открывая влюбленному в свою Индигерду парню всю правду о ней. — У нее просто закончились деньги.

— Не понял… При чем здесь деньги?

— Ольга Чумантьева на самом деле никогда не была богатой, и у нее просто не могло быть квартиры, о которой вы рассказываете. Скорее всего, когда она продала свою комнату, да, комнату, ее единственное жилье, то она, вероятно, сняла ту самую шикарную квартиру, о которой вы говорите, потратила деньги на то, чтобы выглядеть такой, какой вы ее встретили в клубе, шикарной девушкой без финансовых проблем, да к тому же еще и с фантазией, а когда деньги закончились, то она, как Золушка, чья карета вот-вот должна была превратиться в тыкву, исчезла…

— Нет-нет, этого не может быть! Она же не актриса какая, чтобы играть ту роль, что вы ей приписываете…

Женя, конечно же, все это предположила, основываясь на той информации, которой поделился с ней Ребров.

— А мать, которой она так восхищалась, в действительности бросила ее, предполагаю даже, оставив без средств к существованию, и укатила в Америку, вот это точно правда. А потом вернулась ненадолго, чтобы продать квартиру, после чего снова уехала. Думаю, между матерью и дочерью был конфликт, и она уехала, оставив дочь нищей и без крыши над головой. Виктор, расскажите мне еще что-нибудь про Ольгу. Как вы с ней проводили время, что она вам еще рассказывала? Какие ее фантазии вам заполнились больше всего?

— Господи, да что вы такое о ней говорите? Как будто речь идет совсем о другом человеке!

— Она — бомж, говорю вам. После того как вы с ней расстались, она скиталась, жила где придется, точнее, кто пригласит пожить…

— Но она такая любознательная! Она интересовалась искусством, музыкой, мы часто бывали с ней в Зарядье, слушали Баха и Моцарта, и она плакала, когда слушала хорошую музыку, говорила, что она очищается таким образом. Ходили в лектории, слушали интереснейшие лекции… Однажды там произошел один случай. Прямо перед нами сидел молодой человек, и Герда сказала, чтобы я обратил внимание на его уши… Но я ушей-то не видел, потому что они были скрыты волосами. Так вот, Герда сказала, что хорошо знает этого человека, что его родители — мыши…

И Виктор рассказал Жене историю о человеке-мыши, уже знакомую ей со слов Владимира Тришкина.

— Она сказала, что собирает ему деньги на поездку в Америку, чтобы ему сделали операцию на уши, чтобы они не были мышиными?

— Да, точно! Вижу, она и вам тоже рассказала эту историю. Человека зовут Михаил.

— Предполагаю, что после того, как вы с ней расстались, ей было очень тяжело. Возможно, она тоже вас любила, но, чтобы не разочаровывать вас, ушла. Ушла в свою нищенскую, тяжелую жизнь. Насколько мне известно, она звонила вам не так давно, вероятно, ей было совсем уж плохо, возможно даже, она голодала.

— Да? Но я не знал. Может, просто не обратил внимания. Знаете, я в последнее время стараюсь вообще не реагировать на незнакомые номера. Думаю, я не отреагировал на ее звонок, потому что стер ее номер из телефона. Но если она была бедна, то у нее и драгоценностей не могло быть. Значит, убийство из корыстных целей уже исключается.

— Поэтому я и спрашиваю вас: за что, скажем, мужчина мог так разозлиться на нее и пожелать ее смерти?

— Нет-нет, это не мужчина. Хоть мне и неприятно об этом говорить, но мужчина, который был с ней, который успел прочувствовать ее, простил бы ей ну просто все… Он был бы очарован ею так же, как и я. Это не любовник сделал, точно. Может, женщина. Да, скорее всего, женщина, муж которой, к примеру, изменил ей с Гердой. Женщина в таком состоянии, я имею в виду жгучую ревность, вполне способна на такое жестокое преступление.

— Скажите, Виктор, а если бы Герда взяла и призналась вам, что она не та, за кого себя выдает? Что бедна, что продала комнату, а все деньги потратила на то, чтобы снять дорогущую квартиру в Лаврушинском переулке, да приодеться, как бы вы отреагировали?

— Вот честно, не удивился бы! — Моментально, не раздумывая, ответил Виктор. — И я сделал бы все, чтобы она стала счастливой. Возможно, тогда и она бы стала со мной откровенна и рассказала бы мне уже правду о своей матери, не стала бы ею восхищаться, а призналась бы, что мать бросила ее, оставив ни с чем… Я же человек, не зверь какой! Я женился бы на ней, мы переехали бы ко мне. Она родила бы мне ребенка. Я был счастлив с ней, понимаете? Мне не верится, что ее нет… Скажите, я мог бы взглянуть на нее?

— Не боитесь разочароваться, испугаться? — спросила Женя и тотчас пожалела, что задала этот тяжелый вопрос.

— Да что вы?! Просто я хотел бы убедиться, что это точно она. К тому же, зная ее характер и склонности к мистификации и к разным таким штучкам, я бы не удивился, если бы в морге она вдруг открыла глаза и подмигнула мне… И потом оказалось бы, что и вы — просто ее подружка, которую она попросила разыграть меня… Вот это было бы настоящее счастье!

Женя почувствовала подступающие слезы. Ей нестерпимо жаль было этого парня. Но, к сожалению, в морге он увидит лишь безжизненное тело своей возлюбленной.

— Виктор, у вас случайно нет ее фотографии в телефоне? — Она давно уже хотела задать ему этот вопрос, поскольку в ее распоряжении было лишь фото мертвой Чумантьевой.

— Да, конечно! Только мне потребуется время, сейчас я полистаю галерею…

Он нашел и отправил ей на телефон несколько снимков. Да, она была необыкновенной, сияющей, полной жизненных сил, какой-то солнечной, белозубой, улыбчивой! Очень красивая девушка.

Женя поблагодарила Растворова, не зная, как ему взглянуть в глаза — в морге-то он увидит ужас что…

— Скажите, я могу рассчитывать на то, что вы будете держать меня в курсе расследования? А если вам понадобится моя помощь — всегда можете на меня положиться. Деньги, транспорт, люди… У моего отца целый штат хорошо обученных людей…

— Хорошо. Вот вам моя визитка, — и Женя протянула наискромнейшую визитку, где кроме имени и фамилии был только номер телефона. — Тогда будем на связи.

— Нет-нет, вы меня не поняли. Отвезите меня, пожалуйста, в морг.

— Мне надо позвонить…

Женя вышла из кафе и позвонила Реброву, объяснила ему ситуацию.

— Без проблем, — сказал Валерий. — А вдруг на самом деле окажется, что это не она…

— Скажи еще, что оживет… Вы проверили информацию, полученную от соседки?

— Да, на камерах действительно видно, как Чумантьева заходит или выходит из подъезда. Теперь надо только выяснить, в какой квартире она проживала, опросить соседей того подъезда.

— Отлично. Ну все тогда. Предупреди в морге, что мы приедем.

Женя вернулась в кафе. Растворова она застала рыдающим за столиком. Подошедшая к нему официантка принесла ему стакан с водой.

— Виктор, я обо всем договорилась. Вы готовы поехать в морг? — последнее слово она произнесла как можно тише.

Он встал, достал из кармана брюк платок и промокнул им лицо.

— Да, я готов.

И они вышли из кафе.

Они договорились встретились в «Кочевниках», что на Сретенке. Они всегда встречались только в этом ресторане, как по поводу, так и без повода. Когда выдавался свободный вечер, Валя Маковский обзванивал своих друзей, Леню Осина, Сергея Шишкина, и говорил, что невозможно постоянно общаться только по телефону, что надо видеться, разговаривать. Что жизнь несется слишком стремительно, что нельзя допустить, чтобы они начали забывать лица друг друга. Что ему уже не терпится послушать истории Лени о трех своих детишках и посмотреть их фотографии, что ему хочется узнать продолжение любовной истории Сережи, который давно уже влюблен в замужнюю женщину, которая никак не наберется смелости и решительности, чтобы развестись со своим мужем, и не пора ли Сереже самому принять какое-то решение, чтобы создать уже семью, быть может, расставшись с этой замужней и познакомившись уже с девушкой без проблем. Да и у самого Валентина Маковского в кармане было всегда полно разных историй и планов.

Все трое школьных друзей неплохо устроились в этой жизни. У Лени Осина была своя семейная кондитерская, где всем заправляли его жена и теща: подрастали трое детей. Сережа открыл свою мастерскую по ремонту бытовой техники. А сам Валя недавно выкупил большое помещение для своего ателье, где можно было не только заказать пошить театральный костюм, но и взять настоящие театральные костюмы напрокат. В отличие от своих друзей, Валентин не спешил обзаводиться семьей, ценил свободу.

Проблем с женщинами у него никогда не было. Высокий, стройный, с густой копной ярко-рыжих, ну просто «золотых» волос, с добрыми карими глазами и выразительным крупным носом — на него просто невозможно было не обратить внимания. Зарабатывал он хорошо, любил вкусно покушать, покупал только дорогие напитки, одевался всегда элегантно, шикарно, и пахло от него всегда дорогим парфюмом. Маковский был добр и щедр к своим подружкам, не скупился на подарки и вообще очень любил женщин. А они — его.

Его голос, всегда звучащий по телефону как-то особенно радостно и звонко, словно у него никогда не было проблем, на этот раз звучал совсем по-другому. Чувствовалось, что он явно чем-то всерьез встревожен, напуган. Сказал, что надо немедленно встретиться и поговорить. «Вопрос жизни и смерти».

Сергей сразу подумал, что Валя заболел и ему нужна помощь. Может, он искал хорошего врача или надо было найти лекарство. Леня почему-то решил, что Валентин собрался жениться и ему нужен совет.

Валентин пришел в ресторан первым и заказал только выпивку. Друзья должны были приехать на такси, так было условлено с самого начала. Вот почему заказ пока состоял лишь из хорошего виски и фруктов.

— Девушка, нарежьте нам груш и апельсинов, — сказал Маковский, забыв даже улыбнуться хорошенькой официантке.

Он бы сразу заказал и шашлык, как они любили, целое блюдо с маринованными луком и огурцами, салатом, лимоном и лавашем, но на этот раз не было аппетита совсем, и когда его друзья приедут и он расскажет им истинную причину, по которой они встретились, им тоже не захочется ничего, кроме виски.

Валентин Маковский в этот вечер был в костюме из черного бархата, а пальцы его украшали перстни с черными камнями. Ох, подумают еще, что у него кто-то умер!

Они пришли одновременно, Сергей и Леня. Шли по залу быстрым шагом и, приблизившись к столику, за которым сидел уже совсем не бледный, а порозовевший от алкоголя Валентин, испугались его траурного образа.

— Валя, да что случилось?

Валентин встал, и все обнялись.

— Ты здоров?

— Все живы?

— Да, все живы и здоровы, если вы имеете в виду моих родственников и друзей, но нам всем, похоже, крышка. Или, как бы это сказать помягче, все мы, мои дорогие, в одном месте… Готовьте по миллиону, и это только начало…

Все выпили, и Валентин начал рассказывать.

— Она пришла, чтобы взять напрокат бальное платье. Настоящее бальное платье. А девушка, надо сказать, фантастическая! Красивая, глаз не оторвать! Я начал предлагать ей платья, она остановила свой выбор на голубом, самом дорогом. Пошла в примерочную, вышла оттуда, и я чуть не прослезился! Ну до чего же хороша! Нет, вы не подумайте, я, конечно, сразу обратил внимание, что у нее дешевый маникюр, что она без макияжа, ну, разве что немного туши на ресницах да помада. Но мысленно-то я ее уже и отмыл, что называется, и причесал… Господи, а какие у нее волосы! Каштановые, с медным оттенком, и это при белой нежной коже! А глаза! Зеленые, как весенняя трава!

— Ты влюбился, что ли? — Наконец, догадался Сергей. — Это поэтому ты во всем черном? Типа прощаешься со своей свободой? А наши миллионы — это подарки на твою свадьбу?

— Нет, не угадал… Давайте еще по одной.

Они еще выпили. Сергей с Леней были заинтригованы, но, слушая друга, едва сдерживались, чтобы не захохотать.

— Ты подарил ей это платье, я угадал?

— Да, подарил, конечно. Но дело не в этом. Я закрыл ателье, пригласил ее в свой кабинет, где мы выпили коньячку и так хорошо провели с ней время, я так расслабился… Вы даже не представляете себе, как может действовать алкоголь на нежных особ с фантазией!

— Да брось… У тебя было столько женщин, не думаю, что тебя можно чем-то удивить, — сказал Сергей, все еще не понимая, когда же он услышит то главное, ради чего Валька всех растревожил, чем заинтриговал.

— Бэлла рассказала мне совершенно невероятную историю о том, что она была замужем…

— Кто-кто? — Переспросил, закусывая виски ломтиком спелой груши, Леня. — Бэлла? Ее так звать?

— Да, ее зовут Бэлла! — вскричал Маковский и, нервно скатав из салфетки шарик, швырнул его на пол. — Так вот, она была замужем, но, когда у нее открылся дар левитации, то есть когда она начала летать по ночам, муж от испуга начал заикаться, потом у него случился припадок и он чуть не умер!

— Валя, ну хватит уже! — Отмахнулся от него Сергей. — Давай уже закажем шашлык!

— Не думаю, что ты захочешь сейчас есть… — нахмурился Валентин. — Да, вы правы, мне было интересно ее слушать, я даже представлял ее себе, летающую над городом, как Маргарита у Булгакова, и при этом она сидела у меня на коленях, и я просто пылал, я горел! Может, маникюра у нее и не было, но пахла она восхитительно!

— Валя! Зачем ты нам все это рассказываешь?

— Маникюр, парфюм… Честное слово! Давайте уже заказывать нормальную еду!

— А потом она показала мне шрам, — сказал Маковский. — На плече.

— Здесь должна звучать песня про графский пруд, — хихикнул Леонид, начавший пьянеть.

— Вспоминайте! — Валентин поднял руки, сжал кулаки и дернул ими, как если бы этот жест мог им что-то напомнить. — Ну?! 2006 год! Мы на пустыре стреляем из пистолета по пивным банкам!

Сергей начал нервно засовывать дольки апельсина в рот. Прямо с кожурой. Он моментально все вспомнил, да и догадался, откуда на плече этой «летающей» женщины шрам.

— Ну стреляли, и что? — вяло спросил Леня, который уже устал ждать эмоциональной кульминации Валькиного рассказа.

— А то, что, помните, Сергей нам сказал, что в кустах кто-то вскрикнул? Вроде женский крик, как если бы наша пуля попала в нее.

— А кто первым стрелял-то? И когда раздался крик? — Леня силился вспомнить.

— Да разве ж теперь вспомнить? — с набитым ртом ответил Сергей. — Сколько лет прошло!

— Девятнадцать, я подсчитал, — сказал Маковский. — Но кто-то из нас выстрелил, но попал не по банке, а в нее, в эту женщину.

— Так, постой… Это было девятнадцать лет назад. А этой твоей Бэлле сейчас сколько? Пятьдесят?

— Ей тридцать семь, а в 2006 году было восемнадцать. Но она не выглядит на свои годы. Ей от силы можно дать лет двадцать пять. У нее прекрасная кожа, волосы, ни одной морщинки, она прекрасно сложена…

— Допустим, — Сергею захотелось подробностей. Понятное дело, что он не поверил в эту историю, поскольку в тот день, когда это произошло, он сам видел в больнице женщину, которую подстрелил. И ей было уж никак не восемнадцать. Помнится, на ней было голубое платье и белые туфли. Она сбежала из больницы! — Значит, она сказала тебе, что она и есть та самая женщина, которую мы подстрелили. А какое у нее доказательство? И что она вообще хочет?

— Денег! Чтобы каждый из нас дал ей миллион. Три миллиона за молчание.

— И что ты ей на это ответил?

— Сначала посмеялся, сказал, что это было сто лет тому назад и что я вообще не при делах, и никогда ни с кем не стрелял на пустыре. Но она сказала, что у нее есть знакомый мент, который тогда приезжал на место преступления, и хотя женщина не подавала заявления в полицию, да и в больнице ее не успели допросить, потому что она сбежала, но в полиции точно знают, что трое ребят, среди которых был рыжий парень по фамилии Маковский, стреляли на пустыре. Она откуда-то знает, что меня тогда допрашивали.

— Тебя допрашивали? — удивился Сергей. — Но ты никогда нам про это не рассказывал.

— Да, приходил один полицейский, задавал вопросы. Мы же тогда напились у меня, помните? Я проснулся, ни тебя, Серж, ни тебя, Ленчик, уже не было… У меня во рту так противно, мы же еще и курили сигареты. Короче, я сказал, что не был на пустыре… Он начал мне вчехлять что-то про камеру, что, мол, на подъезде есть камера, которая нас засекла. Ну, я и сказал, что мы на этом пустыре гуляем каждый день, и что с того? Откуда бы взяться пистолету? Короче, он что-то записал и ушел. И все, больше, сами знаете, нас никто не тревожил.

— Тогда как же она нашла тебя? — спросил Сергей.

— Как-то нашла. И пришла ко мне в ателье, получается, не случайно. И так мягко стелила, такие сказки рассказывала… Да что там, она переехала ко мне жить! Она и сейчас у меня живет! И я кормлю ее черной икрой! Покупаю ей шампанское, виски. И все бы ничего, если бы она не сказала, что будет жить у меня до тех пор, пока мы не дадим ей три миллиона за молчание.

— Да она прохиндейка, мошенница, — сказал безразличным голосом Леня, который для себя уже все решил, на него этот рассказ вот уж точно не произвел никакого впечатления. — Даже если бы я ей поверил, то ни копейки бы не дал. Сроки все вышли, это во-первых, во-вторых, никто в нее не попадал! И неизвестно, настоящий ли у нее шрам. Вон на маркетплейсах полно наборов для шрамирования, такой специальный грим для приколов.

Сергей, который точно знал, что это он во всем виноват, что это он ранил женщину, молчал и не мог рассказать, что сам, своими глазами, видел настоящую жертву. И что ей бы сейчас точно было за пятьдесят.

— Она просто откуда-то узнала об этом, возможно, от настоящей пострадавшей, — сказал он с большой осторожностью. — Где-то услышала, увидела шрам, вот женщина и рассказала историю.

— Спрашивается, — задумчиво проговорил Леонид, — а что она вообще делала в кустах?

— Понятное дело что, — среагировал Маковский, тряхнув своей огненной гривой. — Уж точно не с мужем кувыркалась. В нее попали, но в полицию она не побежала, ей же надо было бы тогда рассказать, что она делала в кустах. Не грибы же собирала. Наверняка была там с женатым мужчиной или же сама была замужем… По-тихому дома плечо перевязала, да и забыла. Но шрам остался… Как-то так, да?

— Вот это похоже на правду, — закивал Леня. — Ну так что? Шашлык будем заказывать? Я уже пьяный, например.

— Так, а что ты будешь делать с этой Бэллой? — спросил Сергей.

— Скажу, что люблю ее и без ее приколов. Постараюсь объяснить, что легенда эта ее не прокатит. Предложу ей пожить у меня, если у нее проблемы с жильем. Да пусть у меня живет, мне не жалко. Она женщина приятная во всех смыслах. Хорошо готовит. Вы бы попробовали ее баранину! Ум отъешь!

— То есть даже после того, как она предъявила тебе требование на три миллиона, ты оставишь ее у себя? И это никак не скажется на ваших, извиняюсь, интимных отношениях?

— Никак. Знаешь, иногда мне кажется, что у нее вообще нет дома… И что она так соскучилась по комфорту, теплу, что ей больше всего хочется свернуться в клубок, как кошечка, и спать, спать… Она на самом деле очень домашняя девушка. Но что-то в ее жизни произошло такое, что сломало ее и превратило (вы правильно ее назвали) в мошенницу. Ей приходится как-то добывать себе пропитание, где-то жить… Еще она любительница выпить. Говорит, что, когда выпьет, ей становится легче и теплее.

— Так, может, ты женишься на ней? — усмехнувшись, предложил Леонид.

— Я бы женился, — на полном серьезе ответил ему Валентин, — да боюсь, она распахнет окно и улетит…

Перед тем как вернуться домой, Женя после встречи с Растворовым, который в последнюю минуту отказался ехать в морг на опознание, отправилась к Реброву. Ей не терпелось рассказать ему о том, что нового она узнала о Чумантьевой.

Какие же взлеты и падения! Где она взяла деньги на покупку комнаты в Тушино? Кто же ей их подарил? Это каким же хитроумным способом ей удалось у кого-то выманить такую круглую сумму? За какую же невероятную, сногсшибательную историю ее очередной любовник заплатил ей столь щедрый гонорар?

Оставив машину подальше от главного входа в следственный комитет, чтобы не занимать чужое парковочное место, Женя быстро поднялась к Реброву, и когда уже была довольно близко к двери, ей послышался знакомый женский голос.

Он доносился откуда-то слева, из коридора, ведущего к лестнице. Женя развернулась, чтобы проверить, ошиблась она или нет. Оказалось не ошиблась! На лестничной площадке между первым и вторым этажом возле окна стояли двое — ее мать и Журавлев. Вера увлеченно рассказывала Павлу что-то, очевидно, смешное, поскольку заливисто хихикала сама, вот только Журавлев стоял с кислым видом и делал вид, что ему интересно.

Женя, не сказав ни слова, пошла к Реброву.

— Что она тут делает? — с ходу набросилась она на Валерия, имея в виду свою мать. — Это ты ее сюда пригласил?

— Женя, во-первых, успокойся. Во-вторых, она сама сюда пришла. Сказала, что будет дожидаться тебя здесь. Я еще удивился, ты же меня не предупредила.

— Ну да, мы же говорили о ней, ты сам, помнится, сказал, что раз у нее есть деньги, то она запросто доберется до Подольска на такси.

— Женя, да я глазам своим не поверил, когда увидел ее. Но она сразу же взяла в оборот Павла, попросила его показать, где и что здесь находится, сказала, что ей все ужасно интересно и что она тоже могла бы стать следователем… Короче, несла всякую пургу. Но Журавлев, сама знаешь, парень вежливый, согласился провести ей экскурсию.

— Они стоят на лестнице, она травит ему анекдоты… — Женя боролась с охватившим ее приступом жгучей ревности. И кого ревнует? Собственную мать!

— И что теперь собираешься делать?

— Понимаю, что должна отвезти ее домой, но боюсь, что, когда мы с ней останемся в машине вдвоем, я не выдержу, выкину ее как ненужный багаж…

— Женька, да что с тобой? Она же твоя мать, — добродушно засмеялся Валерий.

— Поедемте со мной, а? Ты, Паша… Заодно дома все и обсудим. Я расскажу вам о своей встрече с Растворовым. Полагаю, что портрет Чумантьевой я уже хорошо себе представляю. И если сложить все, что нам о ней известно, в особенности то, что касается денег, в единую картину, то мы поймем, в какие периоды ее жизни она становилась внезапно богатой. Словом, там есть над чем поразмыслить.

— Ну хорошо, поедем. Мяса по дороге купим, пива.

— Пойди уже, позови Журавлева, освободи его от моей матери.

— Кстати, про твою маму. Вернее, про ее мужа и детей. Все в порядке, они на самом деле сейчас отдыхают в частном пансионе в Геленджике. Все живы и здоровы.

— Ну и слава богу! — вздохнула Женя, искренне обрадовавшись такой новости. — Мама об этом знает? Ты ей рассказал?

— Ну уж нет. Я в ваши дела лезть не буду. Ты попросила меня проверить, я проверил. Зачем ей об этом знать? Это же не она встревожилась или что-то заподозрила, это мы с тобой, вконец испорченные люди, во всем видим негатив.

— Это уж точно.

Присутствие Реброва придавало Жене уверенности, рядом с ним она всегда чувствовала себя защищенной. Странное дело, казалось бы, мама — самый близкий и родной человек, но почему же рядом с ней она сегодня так нервничала и воспринимала ее как помеху, как постороннего человека, сующего нос в ее дела? И этот поднявшийся со дна ее души страх перед матерью, которую она, получается, как будто бы и не знала и которая ее теперь так сильно раздражает, страх, что Вера теперь (причем по инициативе самой Жени!) поселится рядом и будет действовать ей на нервы?! Как дальше жить, что делать?

А еще ей было совершенно не стыдно за свой поступок перед матерью, когда она оставила ее на улице и уехала. Она бы повторила это снова не раздумывая.

Сейчас же, когда мать явно флиртовала с красавцем Журавлевым, Женя и вовсе не знала, как себя вести.

— Валера, что мне делать? — Она кивнула в сторону двери, имея в виду парочку на лестнице. — Я не знаю, как себя с ней вести. Я же оставила ее на улице… Зачем она сюда пришла?

— Будь просто вежливой, и все. Она пришла сюда в прекрасном расположении духа, между прочим. А это значит, что с нее как с гуся вода, понимаешь? Она у тебя какая-то непробиваемая, железобетонная. Другая бы на ее месте пришла вся в слезах и рассказала, как переживает из-за ссоры с дочерью, пожаловалась бы наконец на тебя. А она — нет. Ей как будто бы даже по приколу было вернуться сюда. Больше того, мне показалось, что она знала, зачем пришла, вернее, за кем…

— Она положила глаз на Пашу, ты все правильно понял. И мне ужасно неудобно.

— Забей! — по-свойски отозвался Ребров. — Пашка не поведется, будь уверена. Он до сих пор страдает по тебе, сама знаешь.

— Брось! Между нами уже давно ничего нет. И ты прекрасно об этом знаешь.

— Так-то оно так, но сердцу не прикажешь.

— Ладно, Валера. Сколько времени тебе нужно, чтобы собраться?

— Да я, собственно говоря, готов. Сейчас вот дождемся Журавлева…

Пока они ждали возвращения Веры с Павлом, в кабинет заглянул помощник Реброва.

— Я узнал, — начал он, но, заметив сидящую в уголке с телефоном в руках Женю, запнулся.

— Говори, Саша.

— Чумантьева проживала в том же доме, в квартире, принадлежащей Валентину Маковскому. Это подтвердили соседи.

— Да, я в курсе. Мне позвонила сестра погибшей Вероники Соловьевой. И что говорит сам Маковский? Кто он вообще такой?

— В квартире никого нет. Маковский занимается пошивом и прокатом театральных костюмов, завтра утром я отправлюсь в его ателье.

— А что показывают камеры?

— Они разбиты, Валерий Николаевич. Соседи видели в ночь убийства человека в черном плаще с капюшоном, понятное дело, что это был Маковский, все-таки он занимается театральными костюмами… Лица, само собой, не видно. Судя по всему, он ее и убил, я имею в виду Чумантьеву. Убил, разбил камеры и притащил на место, где лежал труп Вероники Соловьевой, просто чтобы запутать следствие, чтобы мы подольше голову поломали, пытались привязать одну смерть к другой… Уверен, что в ателье Маковского нет, что он вообще скрылся…

— Что говорят о Маковском соседи?

— Они хорошо о нем отзываются. Говорят, что Маковский — человек широкой души, щедрый, добрый, при деньгах, что у него всегда можно занять денег. Ну и что женщины к нему похаживают, причем разные. Машина у него дорогая, одевается шикарно. И что последние несколько недель проживала у него молодая женщина, очень красивая, с разными глазами. Один зеленый, другой голубой.

— Вы его пробили по базам?

— Да. У него был всего лишь один эпизод. Когда был пацаном, в 2006 году проходил свидетелем по одному делу. Там подростки стреляли на пустыре из пистолета по банкам и ранили женщину.

— И что с женщиной?

— Ранили в плечо. В деле нет даже ее фамилии. Ее, раненую, привезли в больницу, но она после перевязки сразу сбежала. Не дождалась, когда ее допросят.

— А как вычислили пацанов?

— Соседи видели, как трое мальчишек играли на пустыре, и среди них был один рыжий. Вот так, по рыжей гриве, и вычислили мальчишку, пришли к нему, но он все отрицал, говорил, что да, они с друзьями играли на пустыре в тот день, да и вообще, они там часто играют, но пистолета у них никакого не было. И дело закрыли.

— Но кто-то же вызвал полицию, скорую помощь…

— Да, был звонок с номера, который так и не определили. Звонила женщина, сказала, что на пустыре по такому-то адресу ранили женщину, что она, звонившая, слышала звуки выстрела и видела женщину в крови.

— Ну хорошо, приехали, забрали ее в больницу, а чего она сбежала-то? — Ребров задумался.

— Валера, ты лучше подумай, что она могла делать на пустыре, где-нибудь в кустах… С мужчиной она была, понятно? Поймала пулю, кавалер ее испугался, надел штаны, да и сбежал, — предположила Женя. — Значит, женатый. Сразу смекнул, что сейчас появится полиция, что его задержат, будут допрашивать. Лично я так вижу себе эту ситуацию. Или ты думаешь, она собирала там грибы? Да уже тот факт, что она сбежала из больницы, о многом говорит.

Помощник Реброва в дверях столкнулся с Верой. Та, увидев дочь, просияла:

— Я же говорила, что она за мной заедет! Привет, дорогая! Как дела?

Женя ничего не ответила. За спиной Веры показался Павел.

— Отойдем? — обратился к нему Ребров, и они оба вышли из кабинета.

Женя поняла, что Валерий собирается сообщить ему о приглашении в Подольск.

Вера же, устроившись поудобнее на стуле поближе к окну, достала из сумочки помаду и принялась красить губы. И Женя вдруг догадалась, в чем дело, поняла, и сердце ее сжалось: мать, испытав настоящее потрясение, вызванное изменой мужа, и почувствовав себя, мягко говоря, немолодой на его фоне (это было как раз то, чего она наверняка боялась, выходя за него замуж), теперь отчаянно проверяет свое женское очарование на всех находящихся поблизости мужчинах. Здесь, в отделе, ее объектом соблазнения стал Журавлев. А кого она выберет своей жертвой дома? Наверняка Бориса. Или… молодого садовника Сергея?

— Женя, как у тебя там все прошло? Ты же еще с кем-то встречалась? — Не поворачивая головы, веселым легкомысленным тоном спросила, продолжая колдовать над губами, Вера.

Но Женя ничего не ответила. К ее радости, вернулись мужчины. Решено было поехать в Подольск на двух машинах — с Павлом на его машине поедет Вера, а Ребров составит компанию Жене. Мясо с пивом купит Павел.

— Валера, спасибо тебе! — поблагодарила Реброва Женя уже в машине, когда они тронулись в путь. — Я хоть и поняла, что с ней происходит, но все равно не смогла бы оставаться с ней наедине. Я вообще ее не узнаю. Этот брак, похоже, отразился на ее психике.

Женя позвонила мужу, домработнице, Петру, всех предупредила о том, что будут гости.

Когда две машины подъезжали к воротам дома (Павел, закупив продукты, быстро догнал Женю с Ребровым), почти одновременно с ними вернулся на своей машине садовник Сергей. Он еще в обед отправился в садовый центр за удобрениями и семенами наперстянки. Все вышли из машины.

— Наверное, вы хороший садовник, — сказала Вера, приблизившись к Сергею и не спуская с него взгляда.

— Не знаю… — Он пожал плечами. — Мне нравится то, чем я занимаюсь.

Вера хотела продолжить разговор, но Павел, взяв ее под локоть, повел к крыльцу, сам же, вернувшись в машину, поехал в сторону навеса для автомобилей.

— Я в сад? — Спросил Сергей, имея в виду, что проедет на машине до оранжереи.

Женя кивнула, он вернулся в машину и уехал.

Ребров загнал Женину машину в гараж.

Галина Петровна вынесла на террасу поднос с бутербродами и чайник. Женя поблагодарила ее и отпустила, после чего сразу же отправилась в детскую, к сыну. Няня Соня, увидев ее, тотчас отбросила от себя книгу, покраснела.

— Мы с ним с самого утра играем, — сказала она. — Сначала ползали за игрушками, потом играли в мяч.

Женя взяла сына на руки и поцеловала.

— Насморк, вижу, прошел?

— Да, все в порядке. Витамины давала, как вы сказали. Пообедали хорошо, он все съел. Книжки читали, Агнию Барто… Порвали немного…

— Это не страшно. Главное, чтобы Миша знал, что это книга, а не игрушка, что после чтения ее надо поставить на полку, я говорила…

— Еще два часа гуляли в саду, погода была дивная! Петр Михайлович с Милочкой тоже гуляли с нами.

Женя вернулась к гостям. Мужчины сидели на террасе, курили, перекусывали бутербродами. Сергей в сторонке уже занимался мангалом. Потом подошел и Петр. Примерно через полчаса должен был подъехать Борис.

Вера появилась на террасе в узких черных брючках и белоснежном вязаном свитере.

— Господи, какая же у вас тут красота! И так уютно! Нет, все-таки частный дом — это прекрасно, ни в какое сравнение не идет с квартирой!

Когда угли были готовы, Павел с Ребровым взяли поднос с нанизанным на шампуры мясом и пошли жарить шашлык. Вера увязалась за ними.

— Как прошел день? — спросил Петр, когда они остались наедине с Женей.

— Вы не представляете себе, какое интересное дело! Наша жертва, Ольга Чумантьева, — просто какая-то невероятная! Ее и мошенницей-то назвать трудно. Уверена, что она напрочь лишена каких-то профессиональных мошеннических уловок, приемов, действует по наитию, словно развлекается, умудряясь при этом как-то жить, зарабатывать. Она словно играет, понимаете? Мать бросила ее, судя по всему…

Женя принялась рассказывать Петру о том, что сама узнала о Чумантьевой, упомянув и исчезнувшего Маковского. И рассказывая, пыталась представить, как бы повел себя, встретившись с нею, к примеру, сам Петр. Вот Борис бы быстро ее раскусил, с ним бы у нее номера не прошли. В крайнем случае угостил бы ее выпивкой в баре. А вот Петр — готовая жертва. Впечатлительный, восторженный, наивный как ребенок, и ценящий красоту — он точно повелся бы на ее игру и с легкостью подарил бы ей квартиру. Больше того, увлекшись ею, он начал бы писать роман, главной героиней которого сделал бы девушку с сине-зелеными глазами.

— Она — глубоко несчастный человек, — вдруг сказал Петр, выслушав Женю. — Судя по тому, что ты мне рассказала про нее, она была еще с детства очарована своей матерью. Она восхищалась ею, и ее модель поведения, я имею в виду мать, казалась ей единственно правильной. Мать, женщина с фантазией, которую унаследовала и дочь, наверняка жила за счет мужчин, и ей везло с ними. Встретив мужчину-иностранца или просто какого-то авантюриста, она укатила с ним в Америку, но там пошло что-то не так, возможно, она осталась без средств к существованию, и вот тогда она принимает решение продать единственную квартиру, в которой живет ее дочка, приезжает в Москву, вешает лапшу на уши девочке, мол, она вложит деньги в какой-то проект, скорее всего, театральный, разбогатеет и вернет Оле ее долю или что вообще станет ее содержать. Снимает дочери комнату в Москве и с деньгами улетает обратно в Америку. И никаких денег она, понятное дело, ей не присылает. Скорее всего, ее там обманули, кинули… И вот Оля остается в большой и жестокой Москве одна. Встречается с мужчинами, живет за их счет, придумывает свои сказки, чтобы их очаровать, но не всегда это у нее получается.

— Значит, у нее просто не получилось? Придумала очередную историю, да так обманула мужчину, ну просто надругалась над его светлыми чувствами, что он не выдержал и убил ее?

— Вот это очень похоже на правду. Вот только как найти этого мужчину? Ножа с отпечатками пальцев нет, никаких следов нет…

— Конечно нет. Есть только ее последняя «жертва» — Маковский, о котором я вам сейчас рассказала и у которого самые свежие впечатления об этой девушке. Пока что он является главным подозреваемым.

К беседе присоединился Ребров, который, услышав последнюю фразу, высказал свое сомнение по этому поводу.

— И ты веришь, что он и есть убийца? То есть он, прекрасно зная, что рано или поздно мы узнаем о том, что она проживала в его квартире, все-таки и камеры, когда еще были целы, успели ее зафиксировать, да и соседи рассказали, что видели ее, знали, у кого она живет, взял да и убил ее, а сам скрылся? Маковский, судя по всему, личность яркая. Кроме того, он, судя по всему, человек общительный. Да и нечего ему было тогда что-то скрывать… И не факт, что это он разбил камеры…

— Но тогда чего же он скрылся? — спросил Петр.

— Узнал, что его подружку убили, да и отправился в какой-нибудь бар пить или же к друзьям пошел.

Приехал Борис, в хорошем настроении. Обнялся с Ребровым и Журавлевым, поцеловал по-родственному в щеки Веру и отправился переодеваться. Женя последовала за ним.

— Как Мишка? Все в порядке? Я загляну к нему, вот только руки помою.

— Боря, постой… Мне надо тебе что-то сказать…

В спальне Женя призналась ему в том, что уже не хочет, чтобы ее мать проживала вместе с ними.

— Говорю это тебе просто для того, чтобы ты знал. Я ее вообще не узнаю… Она очень уж активно лезет в мои дела, дерзит мне, да и вообще ведет себя иногда просто неадекватно…

— Женечка, ты не торопись с выводами. Вспомни себя, какой ты была, когда мы с тобой были в ссоре. Давай подождем и посмотрим, как будут развиваться события. Но если твоя мать захочет какое-то время пожить у нас, я не буду возражать. Все-таки измена — это сильнейшее потрясение, понимаешь? Мы должны быть к ней терпеливыми. Она твоя мать.

Женя слушала его, вытаращив глаза. Но и возразить ему вроде было нечего. Она вдруг поймала себя на том, что и замуж-то за него вышла не только потому, что полюбила и почувствовала к нему влечение, но и потому, что увидела в нем серьезного, умного и благородного человека. Так чего же сейчас удивляться? Вот если бы он согласился с ней или просто отмахнулся от проблемы и Женя поняла бы, что ему нет никакого дела до Веры, то она, скорее всего, разочаровалась бы в нем. Так может, прислушаться к его мнению и набраться терпения? Попытаться увидеть в матери не самоуверенную истеричную особу, прилипалу и эгоистку, а несчастную, потерявшую уверенность в себе женщину?

— Боря, спасибо тебе. — Она обняла мужа.

— Как прошел твой день, Женечка?

— Я тебе потом все расскажу… — ответила она. — В голове пока сплошная каша.

Когда они вернулись на террасу, за столом не обнаружили Веры и Сергея.

— А где мама? — спросила Женя у Петра. Стол уже был накрыт, на большом блюде были разложены шампуры с горячим шашлыком.

— Она попросила Сергея показать ей оранжерею, — сказал Журавлев, стараясь не смотреть на Женю, как если бы и ему стало стыдно за поведение Жениной матери, которая, похоже, уже ничего, кроме жалости и сочувствия, ни у кого не вызывала.

— Что ж, хорошо, — сказал Борис весело, в предвкушении вкусного ужина потирая ладони и усаживаясь за стол. — Оранжерея у нас прекрасная, спасибо Женечке и Сергею, и там на самом деле есть на что посмотреть!

— Валера… Ты не будешь возражать, если я завтра отправлюсь в Тушино, в ту квартиру, где проживала Чумантьева? Ты же скинешь мне ее адрес?

— Боже мой, какие прекрасные цветы! Ты знаешь, я такие люблю…

Клара приняла из рук Сергея большой букет, состоящий из множества нежнейших маленьких кустовых роз.

— Сережа, да мой ты хороший! — Клара встретила Сергея как сына. Конечно, за эти годы многое изменилось, мать Сергея давно уже разошлась с его отцом и вышла замуж за другого мужчину, у него маршруточный бизнес, живут неплохо, мать домохозяйка.

Отец Сережи переехал в Подмосковье, в Коломну, открыл свою мастерскую, ремонтирует и перепродает машины. Женился на своей бывшей однокласснице, учительнице русского и литературы. У них двое сыновей-погодок. Сергей часто ездит к родителям, любит своих младших братьев, но самым близким человеком для него так и осталась Клара, соседка. Несмотря на свой возраст, выглядела она прекрасно — красивая, ухоженная женщина.

Клара похоронила мужа, любовника и теперь жила одна, наслаждалась культурной московской жизнью, искусством, музыкой. Любовник оставил ей средства, квартиру и дачу. Сергей помог ей с ремонтом, научил водить машину, и теперь Клара могла свободно, ни от кого не завися, перемещаться в пространстве, чем ужасно гордилась.

Теплое время года она жила на даче, но в этот погожий сентябрьский день, когда Сергей позвонил ей и попросил о встрече, она была в Москве, они с подругой долго ждали гастролей Дягилевского фестиваля и вечером должны были отправиться на оперу «Страсть» Паскаля Дюсапена.

— Проходи, Сереженька! Сейчас вот только цветы в вазу поставлю… Как у тебя дела? — Ее голос доносился уже из кухни. — Чайку? Или кофе? Но учти, у меня здесь, в квартире, кроме печенья и замороженного пирога с мясом, ничего нет.

— Я не голодный. Клара, мне надо с тобой поговорить. Дело серьезное.

— Так чай или кофе?

— Ничего.

Она вернулась в гостиную, села напротив Сергея. На ней были льняные домашние штаны серого цвета и голубая батистовая рубашка мужского покроя. Короткая стрижка ей очень шла. Даже не накрашенная Клара выглядела очень хорошо. Сергей, всякий раз глядя на нее, боялся, что она снова выйдет замуж, и тогда она станет какой-то другой, быть может даже, недоступной и очень занятой. Снова будет заботиться об очередном недостойном ее мужчине: кормить его, лечить, вытаскивать из долгов…

— Ты же помнишь, — иногда у него прорывалось это свойское «ты», — 2006 год, я подстрелил женщину. Я рассказал об этом только тебе. Валька с Ленькой так и не поняли ничего, они в тот день напились и уснули… Я прибежал к тебе и все рассказал. Потом, как ты знаешь, я поехал в ту больницу, куда отвезли ту женщину, видел ее, она была еще в голубом платье. Эта раненая сбежала оттуда, так и не дождавшись допроса… Ей еще сделали перевязку, и она ушла. Когда я рассказал тебе об этом, ты рассмеялась и сказала, что можешь только догадываться, чем она занималась на пустыре, что наверняка она была не одна, что был еще мужчина и он сбежал первым…

— Да, конечно, я все помню! И что?

— Хотел спросить, когда я рассказывал тебе о выстреле, в квартире еще кто-нибудь был? Может, кто-то случайно услышал?

— Да бог с тобой, мой мальчик! Никого не было! Так что случилось-то? Ты ее встретил? Узнал? Но прошло так много лет, девятнадцать, кажется…

И Сергей рассказал про любовницу-шантажистку Маковского.

— Как, ты говоришь, она назвалась? Бэллой?

— Да.

— И она — любовница Валентина? Это сколько же ей лет? Под пятьдесят?

— Нет, сейчас ей тридцать семь, а в 2006 году было восемнадцать.

Клара спокойно, как если бы она произнесла это слово на чистейшем литературном языке, сочно выматерилась.

— Да мы и сами понимаем. Я-то видел ту женщину, ей тогда было под тридцать лет, а эта… Я не видел ее, но Валька говорит, что красотка она невероятная. И мошенница. Шантажирует, требует, чтобы мы все трое дали ей по миллиону каждый, мол, мы стреляли и попали в нее. И даже показала шрам! Правда, не на том месте! Я-то прекрасно помню, какое плечо было перевязано.

— И в чем проблема? Вы что, испугались какой-то прошмандовки? Серьезно? Где она сейчас? Что говорит? Денег ждет?

— Она по-прежнему живет с Валькой. Говорит, что не съедет из его квартиры до тех пор, пока не получит свои три миллиона.

— Да пусть он спустит ее с лестницы, и все! Мужик он или нет?

— Нет, он на это не способен…

— Но чего вы-то все боитесь?

— Ну, Леня… У него семья, трое детей, он точно не хочет, чтобы его жена волновалась.

— Ему-то чего волноваться, если не он стрелял?! Так же, как и твой Валентин. Чего им бояться? Да и ты тоже молчи и не говори, что это твой выстрел был первым и таким неудачным. Ты вообще молодец, по-человечески поступил, не оставил женщину, прибежал ко мне, и мы вызвали скорую…

— …и полицию. Оказывается, полицейский, вернее, тогда еще была милиция… Так вот, у Вальки в тот день был милиционер, кто-то из соседей видел нас троих на пустыре, и его вычислили по рыжей гриве! Но не задержали же.

— Вот именно. Так что ничего не бойтесь. Дело заведено не было, никто ни в кого не попал. А эта ваша Бэлла просто случайно узнала про этот случай, может, встретилась с женщиной, у которой был шрам… В бане, например, или в бассейне! Да мало ли где. Взяла эту историю себе в копилку и, когда у нее закончились деньги, купила себе на маркетплейсах набор для шрамирования, да и прилепила, нарисовала себе шрам… Так что успокойтесь, понятно? Все это чушь собачья! А Валентин твой должен уже научиться разбираться в женщинах и не тащить к себе в дом кого попало. Только вот я не поняла, как она нашла Маковского? Откуда она узнала его фамилию?

— Дело… Дело сначала завели, я думаю, а потом, когда пострадавшая сбежала, да и Маковский все отрицал, его и закрыли. Но его фамилия в деле осталась, я имею в виду в базе…

— Возможно, у кого-то из этих двух женщин, твоей раненой и этой Бэллы, есть кто-то в органах. Иначе как?

— Так что теперь делать?

— Ничего. Поговорите с Валентином, пусть он как можно скорее избавится от этой Бэллы. Пока они вместе, она чувствует себя сильной. Ей кажется, что он на ее стороне… Сережа, все дело в том, что мы, скажем так, приличные люди, подчас совершенно забываем о том, что есть люди, которые постоянно врут. Что это их образ жизни. Вы вот услышали про три миллиона и сразу в штаны… В смысле испугались. Не надо! В Москве знаете, сколько мошенников разных мастей? Позвони Валентину, Лене, поговори с ними, объясни, что с мошенниками следует обращаться соответствующим образом. Или вообще обратитесь в полицию!

Сергей вышел от Клары неудовлетворенный разговором. Клара произносила дежурные вещи, ничего нового он и не узнал. Но, с другой стороны, что еще она могла ему посоветовать, как не обращать внимания на эту Бэллу? Главное, он выяснил, что в тот момент, когда еще мальчишкой Сергей доверился соседке, она дома была одна. Значит, никто ничего не подслушал, утечки не было. И да, скорее всего, эта Бэлла услышала эту историю от настоящей потерпевшей, от женщины в голубом платье. И решила ею воспользоваться. И на что же она рассчитывала? Ладно, если это было бы убийство. Но ранение пустяковое, пуля просто задела плечо…

Сергей вернулся домой, этим вечером он должен был встретиться с Тамарой и предложить ей расстаться. Уж слишком затянулся их роман, пора уже было ставить точку. Если бы она, эта женщина, в которую он был влюблен и на которой мечтал жениться, хотела бы того же самого, то что мешало бы ей развестись с мужем? Получается, что прав Валентин, ей удобно быть замужем и одновременно встречаться с Сергеем. Есть такие женщины, которым мало одного мужчины. В жилах таких особ вместо крови сплошной адреналин. Не зря же она часто назначала свидание прямо у себя дома, в супружеской спальне, и ее это так заводило!

Клара советовала ему расстаться с Тамарой. Найди, говорит, Сережа, свободную девушку, да и женись уже.

Дома он принял душ, хотел было уже одеться, как вдруг почувствовал страшную усталость. Он понимал, что это его организм сопротивляется предстоящей встрече. Поэтому он прилег на диване укрылся пледом и уснул.

Проснулся от телефонного звонка, который набатом рвал тишину квартиры.

Валентин. Что еще? Бэлла продолжает ему диктовать новые условия? Бэлла! На самом деле какая-нибудь Машка или Ленка. Придумала себе новое имя как новую жизнь. Нет, дорогая, такие номера не проходят. Надо не имя менять, а саму жизнь. Неужели она еще не поняла, как ей повезло с Маковским?! Что Валентин — отличный добрый парень, к тому же увлеченный ею. Она что, не понимает, что он настолько прикипел к ней, что оставил в своей квартире даже после того, как она пыталась провернуть свой дешевый шантаж?

Звонил Валентин. Матерился в трубку долго, вязко и сумбурно, как если бы ему позволили это после долгого воздержания. Сергей сначала толком и не понял, что произошло. Вроде кто-то вошел в его ателье, когда он в туалете мыл руки, и запер его там. Он не видел, кто это был, что это за шутник такой (или шутница). Он сам выломал дверь туалета, которая (какая удача!) оказалась хрупкой, как «вафелька мороженого» (он так смешно и истерично выразился), выскочил в зал — посетителей уже не было. И начал проверять густо висящие на кронштейне костюмы, не украли ли чего. Но так и не понял. Костюмов было слишком много, и видимых признаков вмешательства в строгий ряд цветного тряпья он не обнаружил. Деньги были в сейфе, сейф не вскрыт.

— Я так и не понял, зачем это нужно было! — орал он в трубку, Сергею пришлось даже отстранить от себя телефон, чтобы не оглохнуть.

— И что? Тебе нужна моя помощь? Хочешь, я приеду, и мы вместе все осмотрим.

— Да нет, ладно. — Он сдулся, как резиновый шарик, успокоился. — Просто я так разозлился…

— Ты долго был заперт?

— Понимаешь, мне не хотелось ломать дверь. Сначала я пытался договориться с шутником, хотел вывести его на разговор. Я слышал шаги, какие-то звуки, как если бы шуршали платья… Ну точно, приходили за чем-то конкретным и заперли меня. Но как узнали, что я именно сейчас пойду в туалет? Выходит, следили за мной снаружи, глядя в окно, и как только я зашел, сразу вошли и заперли меня…

— Говорю — если хочешь, приеду.

— Нет, Серега, не надо. Я домой. Пока. Извини, что шороху навел.

И он повесил трубку.

Сергей еще раз принял душ, вышел из ванной, растираясь толстым махровым полотенцем, словно желая не только проснуться окончательно после дневного болезненного сна и отойти от непонятного разговора с Валентином, но и настроиться на разговор с Тамарой. После чего сварил себе кофе.

Так не хотелось никуда идти, что он начал подумывать уже о том, чтобы перенести встречу с Тамарой, позвонить ей, ничего не ведающей о приближающемся финале их утомительного романа, и сказать, что у него появились какие-то срочные дела, что они созвонятся позже.

Но он так и не успел — позвонил Леонид.

— Привет, Серега. Что вы там решили с шантажом? Заплатим или пошлем ее?

— Леня, ты чего? У тебя лишний миллион завелся? У тебя кондитерская, семья, трое детей… Лишние деньги завелись? С какого боку-припеку мы должны платить этой мошеннице? Ты сам все трезво взвесь!

— Да я так понял, она борзая, неуправляемая, дерзкая. Еще в полицию обратится, там дело поднимут, мало ли чего найдут. Сейчас мошенники такие наглые стали…

— Ты боишься?

— А вдруг мы и правда в кого-то попали? Подумай, как она об этом узнала! Да и шрам у нее на плече, Валик видел. Я уже и деньги приготовил. Наличные. На новую машину собираю.

— Ну и дурак. Я лично в этом не участвую. Больше того, я бы хотел встретиться с нею, посмотреть в ее бесстыжие глаза.

— Ну ладно. Я как вы. Скажете заплатить, у меня все готово.

— Леня, не позорься!

Он хотел крикнуть в трубку, мол, ты трус, но не стал этого делать.

«Я же сам трус, к Тамаре не поехал и даже не позвонил ей».

Поужинать он решил поехать куда-нибудь центр, вызвал такси. Был вечер, Москва засверкала, заиграла огнями, он мчался по освещенным улицам, мимо спешащих куда-то людей, он даже стекло опустил, чтобы вдохнуть в себя эту прохладную, шумную, пахнущую бензином и ресторанной едой вечернюю Москву. Сейчас он окунется в нее и хотя бы на время забудет про эту Тамару, уже одно имя которой вязло на зубах… И правда, чего это он до сих пор с ней? Может, она его приворожила? Женщины это умеют, платят большие деньги ведьмам, которые разными мерзкими и дурно пахнущими способами пытаются сделать приворот… Уф, даже думать об этом было неприятно.

Он собирался поужинать в мясном ресторане. Но не поужинал. Он уже вошел, начал подниматься по лестнице наверх, между торчащими из стен головами устрашающего вида бутафорских быков, как ему позвонил Валентин.

— Маковский, твою мать! — не выдержал Сергей. — Дай уже поужинать спокойно! Тебя снова где-то заперли?

— Приезжай. Немедленно. Ты слышишь? — хрипел Валентин в трубку, как если бы ему перерезали горло.

— Ты чего? — Сергей остановился, почувствовав неприятный холодок на темени. — Ты там жив?

— Жив. Но приезжайте! Позвони Леньке! Я жду вас. Если не придете — нашей дружбе конец!

— Маковский, не дури! — Но встревоженный Сергей уже развернулся и почти скатился, не чувствуя ног, вниз, выбежал на свежий воздух, налетел на мужчину в черном плаще и с сигаретой во рту, извинился. — Что случилось?

— Бэллу убили, — услышал он и тотчас поток отборного жирного мата исторг из себя, как плевок.

Сначала я согласился поехать в морг, потом струсил и отказался. Но когда эта девушка, кажется, ее звали Женя (хоть она и представилась подругой Герды, но понятно же было, что она из полиции), уехала, оставив меня на улице, я все же позвонил по номеру, который она продиктовала мне на тот случай, если я снова передумаю (как оказалось, это был номер следователя Реброва), и поехал на опознание.

В тот день я понял, насколько хитро устроен наш организм. Меня словно выключили, вернее, переключили на режим сна. Все, что происходило со мной в тот день, после встречи с девушкой, которая явно служит в полиции, было словно в тумане или во сне. Поэтому и боль от увиденного в морге была притупленная. То есть я не грохнулся на пол без сознания, чего боялся, договариваясь с этой Женей. Было бы совсем уж стыдно.

На столе лежала Индигерда. Ее тело специально для меня выкатили из холодильника или морозильника, не знаю. Это потом я прочту, что это все же холодильники, но низкотемпературные. Да и вообще, о чем это я?

Это была моя прелестная подружка Герда. Да, я звал ее Гердой. Монстр, кромсающий трупы, снял покрывало с головы моей любимой и замер, глядя на меня и как бы вопрошая, дальше открывать или поберечь вас, молодой человек.

Я кивнул, сам еще не понимая, чего хочу. Уже в первые секунды, как мне открылось ее лицо, я сразу же узнал ее. Безусловно, это была она. Ее волосы, каштановые, густые, которые я так любил целовать и которые всегда так хорошо пахли какими-то цитрусовыми духами, явно отросли и доходили до плеч. Личико ее стало каким-то треугольным, маленьким. Глаза не закрыты плотно, а прикрыты, и я увидел, что ресницы ее, также зацелованные мною, были настоящими. Маленький нос, побледневшие губы, некрасивая чернота под глазами… Она была мертва и словно уже и не походила на себя. Индигерда, которую знал и любил, должна была быть живой, жизнерадостной, веселой, странной, ускользающей, исчезающей, хохочущей… Она смешно морщила свой носик, часто машинально поправляла локон за ухом, облизывала языком пересохшие губы, щурила свои космические глаза разного цвета…

Сейчас же передо мной лежала кукла, потрепанная, исколотая, раненая, убитая, мертвая и уже зашитая грубыми нитками… Какие жуткие порезы на животе! Кто-то вытер, смыл кровь с ее живота. Должно быть, этот монстр, мясник, судмедэксперт, который вряд ли мальчиком мечтал потрошить трупы. Возможно, он школьником ходил в музыкальную школу и мечтал стать пианистом или петь в хоре, а может, хорошо рисовал или увлекался математикой. А может, писал стихи! Но жизнь так посмеялась над ним, что теперь он все свое время проводил с безмолвными мертвыми людьми, которых и за людей-то не считал. Интересно, а у него у самого сердце осталось или оно растворилось в его жирной туше, пока он месил кулачищами внутренности своих пациентов, вернее, каких пациентов? Умершие, убитые для них трупы или материал. Это я тоже прочел, когда вернулся домой.

Я ненавидел этого огромного мужика, хозяйничавшего в морге. Знал по фильмам, что они, судмедэксперты или патологоанатомы, спокойно жрут бутерброды, запивая их чайком рядом с трупами. И что они циники страшные.

Это я видел перед собой убитую девушку, прекрасную Индигерду, которая вяла, как цветок, прямо на глазах. А он видел просто труп.

Я недоумевал: кто мог ее зарезать? Что же такого она сделала, сказала, придумала, чтобы так сильно кого-то задеть, обидеть, оскорбить? Неужели мужчина, которого она довела до такого состояния, не понимал, что она просто веселая девушка с фантазией, которая заигралась и потеряла всякий страх. Но разве ее за это можно убивать? Нет-нет, ее убила женщина, которая сильно уступала ей в очаровании. Именно в очаровании. Герда была очаровательна, изящна, интересна и очень красива. Проводить с ней время было настоящим счастьем. Она была легкой, смешливой и какой-то своей. Она много читала и вообще много знала. Но больше всего ее интересовал загадочный мир, который давно уже перекочевал со страниц интернета в ее маленькую, набитую золотыми мозгами головку. Она просто бредила криптидами, обогащала своей неуемной фантазией истории об этих фантастических существах, то о суррейской пуме из Англии, то о гигантских анакондах (одну из которых она самым неожиданным образом увидела ползущей по мокрому асфальту мимо ночного ресторана). Могла взахлеб рассказывать о пятнистых львах, белоклювых дятлах или морской корове. Сказала, что у нее была ручная чупакабра, которая от нее все-таки вырвалась и убила бабушкину козу… О волках-оборотнях, призраках…

Я слушал ее всегда как завороженный, потом проверял все то, что она наговаривала мне, листая сайты, и мне казалось, что где-то там между строк должно появиться и еще одно мистическое существо — Индигерда, красивая хрупкая девушка, которая примагничивает мужчину и порабощает его.

Да, конечно, я лукавил, когда говорил этой Жене, что воспринимал Герду как девушку, если уж и не из высшего общества, то точно из богатой семьи. Да, у нее было много денег какое-то время, и я понимал, что она играет роль «упакованной» девушки с упоением. Ей хотелось быть богатой и счастливой, как и миллионам других девушек по всему миру, и я сразу понял, что она явно сорвала банк — причем не важно, каким образом. Может, и правда в карты выиграла крупную сумму или же просто украла у кого-то деньги (вот почему-то идея про обрушившееся на ее головку крупное наследство мне ни разу не пришла в голову, уж слишком отчаянно она тратила деньги). Скорее всего, что-то провернула, хапнула и дала деру.

Но эта история, придуманная уже мной, только прибавляла к ее образу очарования. Маленькая разбойница, которой хотелось верить, и я постоянно подыгрывал ей. А сколько раз мне хотелось добиться от нее искренности и сказать ей: Герда (или как тебя там, милая), расслабься и прекрати уже этот маскарад, эти бездумные траты! Зачем ты сняла эту квартиру (то, что хозяева ее сдают, я без труда узнал от соседей), что заставляет тебя жить одним днем? Может, ты больна? Причем неизлечимо? Это многое бы объясняло.

И когда я завел с ней разговор о здоровье, сказал, что лично я — законченный ипохондрик, что страшно боюсь заболеть и каждый день прислушиваюсь к своему организму, ищу признаки болезней. Я хотел увидеть ее реакцию. Будь она больной, может, как-то выдала себя. Но она, милая, решила мне подыграть, решив, что все богатые только и делают, что заботятся о своем здоровье. И поскольку заниматься спортом (как это модно и полезно) ей было просто лень, она согласилась со мной поехать в частную клинику, где наблюдается вся наша семья, чтобы сдать анализы. И когда она согласилась, я сразу понял, что она здорова. К нашей общей радости, это оказалось правдой, и я сильно обрадовался.

Но тогда откуда же это отчаяние, это желание жить на полную катушку, не думая о будущем? Зачем тратить все деньги сразу? Или же их так много, что ей хватит их на всю жизнь даже при таких вот крупных тратах? Она помешалась на изумрудах, говорила, что и ее глаза тоже изумрудные. Что ей «по штату положено носить изумруды». Вот будь она со мной честна, разве я не подарил бы ей драгоценности? Может, я и не женился бы, мне бы родители не разрешили, но я бы оставался с ней, даже будучи женатым и с детьми! Она была бы моей душой, моей радостью, подарком, счастьем.

Она исчезла сразу, как только закончились ее деньги. Возможно, ее искали и ей грозила опасность. Я обратился к отцу, в его службу безопасности, чтобы разыскать ее. Но мы ее так и не нашли.

Почему я разыгрывал перед обманщицей Женей идиота, поверившего в сказки Индигерды? Потому что мне было приятно даже произносить имя Герды, вспоминать ее, и мне не хотелось предавать ее. И теперь пусть в полиции копаются в темных закоулках ее жизни, пытаются выяснить, кем же она была на самом деле и откуда у нее было так много денег. Это их работа.

Возможно, из-за этих денег она и пострадала. Но мне даже думать об этом было противно, потому что тогда с образа моей возлюбленной слетел бы романтический флер. А мне бы этого не хотелось. Она, моя Герда, жила ярко, красиво, словно предчувствуя свою скорую смерть…

Ничего не зная о том, есть ли у нее родители (кажется, ее мать живет в Америке, но я ей, конечно, не поверил) или кто-то близкий, кто захотел бы ее похоронить, я сам решил заняться похоронами. Отложил звонок Жене до утра, чтобы сообщить ей об этом и спросить, могу ли я это сделать, позволят ли мне.

Я еще какое-то время провел в морге, разглядывая мою драгоценную девочку и прощаясь с нею. Я откуда-то знал, что, когда ее положат в гроб, она будет уже другая, что нос и горло нашпигуют ватными тампонами с раствором, что веки заклеят, а перед этим положат под них специальные пластиковые подкладки, чтобы глаза не выглядели запавшими. Ее прекрасные глаза… Интересно, линзы уже вынули?

Возвращаясь домой, я уже вызванивал человека, который пообещал мне устроить похороны Герды по высшему разряду, и это при том, что согласия на это мне пока еще никто не давал. Но я был уверен, что, если даже кто и захочет похоронить ее, то я уговорю этих людей предоставить это право мне. Не думаю, что кто-нибудь откажется, это недешево. Если бы у нее кто-то и был близкий и родной, уж в полиции бы этого человека вычислили и ко мне не подсылали бы какую-то невразумительную девицу с ворохом вопросов.

Уже добравшись до дома, я, не зная, куда себя деть, решил напиться. Я плакал и пил, вспоминал Герду и вот в какой-то момент вдруг решил, что если на похороны приедут те, с кем она была знакома (уверен, что полиция не ограничится только моей персоной для сбора информации), то пусть они даже после ее смерти убедятся в том, что она не была обыкновенной девушкой, что она была фантомом, оборотнем…

…Рассказывала же она историю о том, как девушка ее брата превратилась в волчицу и убежала… Конечно же, это была ее личная история и волчью шерсть на свою нежную кожу приклеивала она сама, нагоняя жути на какого-нибудь наивного и влюбленного в нее парня…

Вот, пусть они, приблизившись к гробу, увидят где-нибудь на ее виске, рядом с чистым, вымытым шампунем локоном немного волчьей шерсти… Пусть надеются на то, что она выберется, сильная, с оскаленной пастью, из гроба, разроет землю и умчится в сырую холодную ночь, в лес, растворится в осени…

Больше всего Женя боялась, что, когда заглянет в комнату, отведенную матери, ее там не окажется. Это будет означать, что либо она бродит где-то по саду или оранжерее, либо находится в гостях у садовника Сергея.

Оставив мужчин на террасе за столом, Женя отправилась на поиски мамы. Шашлык давно остыл, кажется, мама к нему и не притронулась или Женя просто упустила это из виду.

Надо же, какой тяжелый был сегодня день! Ссора с мамой, тяжелые разговоры с Данилой Савельевым и Виктором Растворовым. Вроде хорошие, адекватные парни, а в голове у них такая неразбериха! Встреча с Чумантьевой (ей точно подходит прозвище Чума) оставит в их сердцах глубокий след, и они еще долго будут вспоминать удивительную девушку, подарившую им возможность пролезть в сказочное измерение, где им всем было так хорошо и тепло.

Женя остановилась перед дверью и тихонько, нерешительно постучала: что, если мама спит или, не дай бог, она там не одна?!

Но ей не ответили, и тогда она, решив, что в комнате никого нет, открыла дверь — в комнате горел ночник, на кровати, укрывшись одеялом, лицом к стене спала мама.

Женя хотела уже тихонько выйти, как мать ее окликнула.

— Не уходи… Посиди со мной.

Вера повернулась к Жене и теперь лежала на боку. Волосы ее растрепались, на сильно напудренном лице появились акварельные подтеки туши — мама точно плакала, а потом уснула. Даже не умылась. Как можно ложиться спать в таком виде? Утром она встанет с постаревшим, несвежим лицом, посмотрит на себя в зеркало и ужаснется.

— Мам, ты бы приняла душ, что ли… Умойся! Как выйдешь из комнаты, следующая дверь налево — ванная комната. Там есть все для лица: и пенка, и крема разные — увидишь. Я приготовила для тебя там и полотенце розовое, и халат.

— Женя. — Вера тяжело, как если бы постарела за этот долгий день, поднялась с постели, оказывается, на ней был тот же белый свитер, в котором она пришла на ужин, и черные брючки. — Ты не переживай, я скоро уеду. Спасибо, конечно, за приглашение пожить здесь, но я же понимаю, что ты сделала это на эмоциях, от жалости ко мне. Повторяю, я благодарна тебе за это. Но ты и сама прекрасно понимаешь, что нам здесь с детьми не место. У вас своя семья, свои правила. А у нас все по-другому. К тому же, как это ни прискорбно признавать, я не представляю себе жизни без Саши. Да, я все знаю про него, понимаю, что об меня вытерли ноги, но если он уйдет, то что будет со мной?

И Женя, которая еще несколько часов тому назад была в бешенстве от поведения матери и мечтала только о том, чтобы та поскорее уехала, исчезла из ее жизни, снова почувствовала прилив любви и нежности к ней и готова была расцеловать ее и прижать к груди.

— Душ, говоришь? — Вера откинула одеяло, встала, обула Женины маленькие домашние сланцы и направилась к двери. — Так стыдно… Дома никогда не ложусь спать неумытой. Просто мы с твоим садовником так хорошо поговорили по душам, у него было пиво: он угостил. Ну я ему все и рассказала, душу открыла, потом такая усталость навалилась, я пришла сюда и, даже не раздеваясь, легла…

Женя не знала, что ей ответить. Ну рассказала и рассказала.

— И как он воспринял?

Вот этого не надо было спрашивать. Но спросила же!

— Он сказал, что измену прощать нельзя. Потому что если ты и простишь, вернее, скажешь партнеру, что простила, то на самом деле в душе не простишь никогда. И эта измена, это предательство, ложь всегда останется между нами, и счастлива я уже больше никогда не буду. Ты тоже так считаешь?

Женя чуть было не проговорилась, мол, Борис же меня простил. Но вовремя остановилась.

— И что ты решила?

— Прогоню мужа, вернее, то, что от него осталось, из квартиры, да и заживем с мальчишками. Во всяком случае, мне так будет спокойнее. Я не буду каждый раз вздрагивать, услышав шаги на лестнице или звон ключей… Не буду звонить ему, чтобы проверить, где он и с кем, обнюхивать его рубашки, проверять карманы… Я устала от ревности. Думаю, что и он тоже. Надо его просто отпустить, и все.

— А что, если он от тебя не отстанет? И будет приходить каждый день и трепать тебе нервы? Говорю же тебе — поживите с детьми здесь. Пусть он помучается. Будет приезжать сюда, да только кто его пустит? Ты здесь будешь полностью защищена.

— Ладно, я подумаю. Скажи, ты сильно на меня сегодня разозлилась?

— Сильно. Не поняла, зачем ты вообще все это устроила… Ты же понимаешь, что так нельзя…

— Да меня взбесило, что нормальный мужик повел себя как идиот. Слепец! Как он вообще мог не понять, с кем связался? Да уже тот факт, что она впустила его к себе, чтобы накормить, взяла прямо с улицы! А что было потом, ты помнишь? Она сразу согласилась поехать к нему домой. Не побоялась, а вдруг это был маньяк? И его-то, самого Данилу, это не насторожило. Если она согласилась поехать ночью к незнакомому мужчине, значит, она так привыкла. И сколько у нее уже было этих мужчин? Потом. Он сказал, что она долго отлеживалась в ванной, бросила свое грязное белье в стиральную машину… Да, он не совсем идиот и понял, что ей негде жить. Но не предположил, что она бомжиха, ему хотелось думать, что она ушла, к примеру, от мужа, от родителей. Его, как он говорил, охватило желание защищать ее, оберегать. Хотя на самом деле желание было другое, животное… Поймал ночную бабочку и начал пользоваться ею бесплатно, вот и все! Вот это меня и взбесило. Ты и меня пойми — мой-то муж ничем не лучше!

— Мама, беседовать со свидетелями надо очень осторожно, я тебе говорила…

— Да я все понимаю, — как-то уж совсем легкомысленно и поспешно ответила Вера, отмахнувшись. — Но я-то думала, что свидетели — они и есть свидетели, обычные люди, безобидные, что ли.

— Мама!

— Это теперь я начинаю понимать, что за словом «свидетель» может скрываться кто угодно, что ты просто для удобства их так называешь, а это может быть даже убийца! Где доказательства того, что этот же Данила не прирезал ее? Может, у него от общения с этой ненормальной девицей крыша поехала? Он носился по лесу, искал свою волчицу, а потом, потерявшись во времени и запутавшись в сознании, убил ее.

— Чтобы ее убить, у него должен был быть мотив. Кроме того, он должен был каким-то образом узнать, где она обитает, а это значит узнать о существовании Маковского.

— А я о чем тебе говорю?! Да у него мотивов миллион и маленькая тележка! Одна только ревность к Маковскому может перевесить все остальное, включая его безумство. Если бы ты или я вдруг как-то выдали себя…

— Да ты и так призналась, что мы помогаем следствию, чем сразу же нарушила нашу с тобой договоренность и свела на нет принцип моего разговора!

— Я сейчас не о том. Если бы мы выдали себя, что, к примеру, подозреваем его, то кто бы нас спас, если бы он набросился на нас с ножом? Женя! Тем более что этот Данила — настоящий профессиональный мясник! Как же хорошо я сейчас понимаю твоего мужа!

— Да в том-то и дело, что беседовать со свидетелем надо так, чтобы он воспринимал тебя как человека, не имеющего никакого отношения к полиции или следствию. Ладно, не будем сейчас об этом. Иди уже в ванную.

— Можешь записать меня в свои враги, но я на стороне Бориса.

— Уже записала, — сказала резко Женя и вышла из комнаты.

Двигаясь по коридору, она слышала звуки шагов Веры: как она вошла в ванную комнату, как заперлась на защелку.

Заглянув в детскую, она убедилась, что там темно и все спят: и Миша, и няня.

Вернувшись на террасу, она подсела к Борису и прижалась к нему. Он, веселый и розовый, в отличном расположении духа, обнял ее за плечи и спросил заговорщицким тоном на ухо, обдавая ее горячим дыханием, к которому примешивался запах виски:

— Что, достала тебя твоя матушка?

— Боря, она спалилась сразу… Сказала одному нашему свидетелю, что мы, типа, помогаем следствию… А если бы это был убийца?

Ребров с Журавлевым и Петром, которые до этого момента о чем-то громко спорили, кажется, сверкнуло слово «чупакабра», примолкли. Петра за столом уже не было, он отправился спать.

— Женя, мы тут пришли к выводу, — начал Ребров, — что в список своих партеров Чумантьева занесла лишь тех мужчин, с которыми рассталась более-менее вежливо, если так можно выразиться. То есть это те мужчины, к которым она могла бы вернуться в случае нужды или больших проблем, понимаешь? Иначе зачем ей их номера телефонов? Они были ей нужны как спасательная подушка…

— Поэтому мы согласны с тобой в том плане, — поддержал его Павел, — что не стоит и дальше встречаться с остальными.

Женя почувствовала, как загорелись ее уши. Буквально сегодня они чуть не поссорились с Ребровым, когда она, самостоятельно придя к такому же выводу, сказала ему прямо: мол, Валера, ты же не хочешь сказать, что я должна буду встречаться со всеми ее любовниками? На что тот ответил ей довольно резко: ты можешь вообще ни с кем не встречаться.

Видимо, Ребров потом и сам почувствовал, что перегнул палку, и, хорошенько все взвесив и посоветовавшись с Павлом, решил таким вот замысловатым образом сгладить свою вину.

— Да я и без того уже понимаю, что ее убил точно не любовник. Все мужчины, с которыми она была в отношениях, если и не любили ее, то уж во всяком случае относились к ней с нежностью. Я же все вам рассказывала — мужчины были очарованы ею. Но был кто-то еще, с которым у нее никаких отношений не было, но кому она все-таки причинила сильную боль.

— Женщина? — склонив голову набок, отчего его румяная щека коснулась высокого ворота вязаного свитера, предположил Борис.

— Да запросто! — ответила ему Женя. — Вот только хорошо бы понять, что же такого Чумантьева могла ей сделать, чтобы вызвать такую злость и желание убить?

— Так мужика увела, — пожал плечами Ребров. — Женька, ты же и сама знаешь, как много у нас уже было смертельных случаев из-за ревности, когда убийцей оказывалась женщина.

— Валера, что там эксперты говорят?

— Чумантьеву убили в другом месте, труп притащили. Перед тем как это провернуть, убийца в черном плаще с капюшоном, который скрывал его лицо, разбил установленные на козырьках подъездов камеры. Мой помощник не стал дожидаться утра и сегодня вечером отправился в ателье Маковского. Понятное дело, что там все было закрыто, в окнах было темно. Но Маковский мог спрятаться там, поэтому я завтра же задним числом оформлю постановление об обыске…

— Так он вскрыл ателье? — прогремел увлеченный беседой Борис. — И что там?

— Да, вскрыл. Грубовато, конечно, получилось, он просто пригласил знакомого из службы вскрытия замков…

— И? — хором в нетерпении спросили Женя с Валерием.

— Маковского там не оказалось. Вроде бы там все в порядке, за исключением сломанного замка туалетной двери. Как если бы там кого-то заперли…

— Так Маковского и заперли! — сказала Женя уверенно.

— Но зачем? — Павел после приличного количества выпитого осмелился посмотреть Жене в глаза.

— Его запер тот, кому понадобился черный плащ с капюшоном. Хорошая маскировка, между прочим, ни тела не видно, ни лица, и, главное, отличный способ подставить самого Маковского, не у всех же в шкафу водятся черные театральные плащи. Мы же сами сразу, когда узнали о человеке в черном плаще, подумали на Маковского.

— Но тогда с Маковского можно снять все подозрения! — сказал Борис. — Убийца пришел к нему в ателье, вернее, он следил за ним с улицы в окно, ждал, когда Маковский зайдет в туалет.

— Долго же ему пришлось ждать! — усмехнулся недоверчиво Ребров.

— Как знать… — поддержала мужа Женя. — Ладно, пусть так. Вот Маковский скрывается в туалете, убийца заходит в ателье, запирает там хозяина, забирает плащ и спокойно выходит. Так надо же проверить камеры поблизости!

— Сделаем, — пообещал Журавлев.

Я планировал сделать это по-другому. Уж точно не так. Да я и сам от себя не ожидал, что в меня словно вселится другой человек или даже зверь, безжалостный и настолько переполненный злобой и желчью, что не в состоянии почувствовать после содеянного ничего, кроме облегчения.

Это потом уже придут страхи, которые будут терзать меня постоянно. Но в тот вечер, прекрасный теплый июньский вечер, когда над Москвой небо порозовело и никому не хотелось сидеть дома, все и свершилось. Вместо того чтобы валяться на продавленном диване в несвежей майке и штанах, хотелось вымыться, переодеться, сесть в машину и покатить туда, где весело, где играет живая музыка, где официант поставит перед тобой запотевшую рюмку с водкой, принесет закуску и где ты в какой-то момент почувствуешь себя счастливым.

Моя жена была молодая, красивая и богатая. Квартира на Патриарших прудах, шикарный кабриолет, деньги. Эта дура так меня любила, что готова была отдать мне все, лишь бы только я был с ней. И как все девушки, хотела выйти замуж. Уверяла меня, что не хочет пышной свадьбы, потому что это дорого, что лучше уж она отдаст деньги мне, я погашу ипотеку (там осталось-то всего два взноса, каких-то сто тысяч), зато я буду знать, что у меня есть своя собственная квартира, да и денег еще много останется.

Мы поженились, после регистрации просто напились в баре, где она призналась, что не хотела свадьбу еще и потому, что поссорилась с родителями, которые собирались отправить ее учиться за границу…

Она легко убедила меня, что, как только я расплачусь с банком и буду иметь право распоряжаться своей квартирой, то смогу продать ее и купить другую, пусть и такую же, но поближе к метро, тогда ее и сдавать я смогу за большие деньги. Она сама нашла и покупателей, а потом и квартиру, и сделка состоялась. Очень ловко она все это провернула.

Потом оказалось, что квартира на Патриарших прудах ей не принадлежит, она была там всего лишь домработницей, и что хозяйка, молодая девчонка, укатив отдыхать куда-то в Африку, по доброте душевной (или по дурости) разрешила ей пользоваться своей шикарной машиной. Вот только я не понял, откуда у моей «жены» было столько денег. Может, продала какую-нибудь ценную картину из квартиры, может, до меня обобрала до нитки очередного любовника…

Хозяйки не было два месяца. За это время эта сволочь вышла за меня замуж, подсуетилась, чтобы я расплатился с ипотекой и купил другую квартиру, которая теперь уже будет по факту куплена в браке, призналась, глядя мне в глаза и раздражая блеском красной жирной помады на губах, что разводить таких «козликов», как я, — ее профессия (тут я вмазал ей по ее раскрашенной противной физиономии так, что из носа хлынула кровь).

Размазывая кровь по лицу, она орала, что, понятное дело, никогда меня не любила, что жалеет, что потратила на меня, алчного и жадного до денег (здесь она была права), слишком уж много, но ничего, зато теперь, после развода, на котором она настаивала, ей будет положена половина стоимости моей новой квартиры, а это с лихвой окупит все ее расходы. Сказала, что она ненавидит мужчин, что презирает их и при каждом удобном случае наказывает их уже за то, что они просто мужчины. Видать, кто-то ей крепко насолил…

Мы переехали в ту самую квартиру, что поближе к метро, и первые недели я ходил как оглушенный, никак не мог понять, где были мои мозги и глаза, когда меня так грубо дурачили, смеялись надо мной.

Да, девчонка красивая, шмотки фирменные, дорогие (понятное дело, что все было хозяйское), машина роскошная, дорогущая… Она казалась мне такой легкой, доверчивой дурочкой, сорящей деньгами и, конечно же, влюбленной в меня. Это какой же надо было быть актрисой (или все же стервой), чтобы уметь вот так реалистично внушать мужчине страсть.

И ведь я повелся. Вспоминая себя в то время, когда я познакомился с ней, могу сказать, что у меня было такое чувство, словно в моих жилах текла не кровь, а шампанское, словно я сорвал джекпот.

Если бы не дорогая машина, в которую она пригласила меня на первом свидании и которая одним только запахом кожаных сидений вскружила мне голову (говорят, что при выделке кожи для таких автомобилей ее пропитывают ароматными маслами), может, я и обратил бы внимание на ее невоспитанность, разные непонятные словечки типа «кишка», «изжульканная рубашка», «лудяга» (как потом мне перевела моя уралочка, это означало: красивая одежда, мятая одежда и мелкие деньги), какой-то непонятный окающий говор… Но нет! Меня тогда не раздражало в ней ничего, даже то, что она чавкала во время еды, «пукала» ртом, хохоча за столом, громко смеялась и разговаривала в общественных местах, скандалила по пустякам в кафе или ресторанах, когда ей кто-то не нравился, материлась, как сапожник! А эти ее жуткие колготки с люрексом! А эти огромные каблучищи в то время, как многие современные девушки стали носить даже с женственными платьями кроссовки. И полное отсутствие вкуса при, казалось бы, наличии огромного количества одежды. А эти жуткие крепкие, мужские сигареты «Cherokee Dominiocana Blend»! Это позже, когда мы стали уже чужими и ненавидели друг друга смертельно, я не выдержал и спросил, кто ж тебя, милая, подсадил на эти сигареты, и она, пуская мне дым в лицо, сказала, мол, есть у нее человечек, который доставляет ей их прямо из Доминиканы, и что я ничего не понимаю в сигаретах, что она просто улетает от этого потрясающего орехового привкуса в дыме. Дура, эти сигареты продаются на каждом углу, говорил ей я.

Да она была вульгарна! Я же принимал это за причуды богатой «мажорки» (она сказала, что родители живут за границей, а она, что поделать, осталась в Москве, в родительской квартире, и что отношения сложные, конфликт).

Утром и днем мы собачились, я называл ее нищебродкой, гадиной, словом, обзывал как хотел, потом мы спускались в магазин, приносили выпивку и тупо напивались. Просыпаясь, я понимал, что в пьяном угаре, может, снова видел в ней свою «маленькую жену», которая, как и я, идиот, была не прочь переспать со мной. Это была дорога в никуда. Деньги, которые оставались у меня от той жизни на Патриарших и которые я припрятал от нее, тратились в основном на выпивку и еду. В квартире не убиралось, постельное белье не менялось, в полупустых комнатах стояли какие-то коробки, клетчатые китайские огромные сумки с барахлом, пустые бутылки, коробки из-под заказанной еды; на кухне на табурете скучал старый электрический чайник. Мы заказывали пиццу, суши и роллы, запивая все это пивом, и, расположившись на старом, оставленном прежними хозяевами диване, смотрели телевизор.

Она настаивала на разводе, а я все откладывал визит к адвокату. Да, я раскусил замысел своей преступной женушки, да, я понимал, что она спит и видит, как разведется, чтобы отобрать у меня полквартиры. Возможно даже, она действовала не одна, может, у нее был сообщник, партнер в ее гнусных делишках. Но вспоминая наше с ней знакомство, наши полные удовольствия дни, какое-то безудержное счастье, которое обрушилось тогда на меня, мне не верилось, что это один и тот же человек. Я же видел, какими глазами она смотрела на меня, помнил ее воспаленные от поцелуев губы… Мы были счастливы. Быть может, мне простить ее и начать жить другой, более чистой и правильной жизнью? Вымыть полы, приготовить обед, вернуться на работу, откуда меня уже давно уволили за прогулы, взять мою милочку за плечи, встряхнуть как следует и сказать ей, что я люблю ее, что хочу жить с ней, хочу, чтобы она родила мне детей!

Я подозревал, что квартиру все же мне не придется с ней делить — если попадется хороший адвокат, то он докажет, что квартира куплена на деньги, вырученные от продажи той, первой, ипотечной. Так я рассуждал. И я не знаю, сколько еще продолжалась бы наша бесполезная и пьяная жизнь, если бы как-то вечером, когда я возвращался из магазина, нагруженный пивом, меня не избили. Я даже не видел, кто бил и сколько их было.

Я попал в больницу и пролежал там довольно долго. Моя жена навестила меня один раз, принесла яблоки и ушла, не сказав ни слова. Что-то сломалось во мне в тот момент, когда я ясно представил себе, что меня чуть не убили, но убийство по счастливой случайности сорвалось, вот почему у моей женушки был такой кислый вид. А убить меня хотели по ее просьбе.

Я лежал в темной палате, рядом со мной дышали, сопели больные, а я смотрел на голубой потолок, на узоры теней от покачивающихся деревьев больничного парка и представлял себе свою жену, сидящую в обнимку с кем-то другим в моей квартире на продавленном диване с банкой пива в одной руке и с сигаретой в другой.

Была ночь, и я беспрепятственно вышел из больницы, добрался на такси домой, позвонил в дверь, сердце мое готово было выскочить из груди… Кто там с ней? Неужели я сейчас увижу его, своего невидимого соперника? Своего несостоявшегося убийцу?

Дверь мне открыла жена. Заспанная, в черной кружевной сорочке. В нос мне хлынул теплый и затхлый запах грязной квартиры.

Она открыла дверь и впустила меня. Ни капли удивления, ничего. И я понял, что она дома одна. Проверил спальню, где вместо кровати на полу был разложен матрац, — никого.

Со стороны балкона потянуло запахом сигареты. Я слышал голоса, женские голоса. Она с кем-то разговаривала.

Я даже свет не включал. Шел к балкону, спотыкаясь о какие-то предметы, шел, сам не знаю зачем. Все тело мое болело. У меня были сломаны ребра, разбито лицо: медсестра постоянно мазала его лекарством, от запаха которого меня тошнило. К тому же сильно болела голова, кажется, меня били по голове ботинками. Удивительно, что я вообще остался жив.

Что я здесь делаю? Вернее, не так: что здесь делает эта невозможная женщина, этот монстр? Какое право она имеет находиться здесь?

Я боялся включать свет, боялся после больничной чистоты и белизны увидеть свою квартиру, которую мы оба превратили в помойку.

Я не дошел до балкона, развернулся и уверенно, словно меня кто-то подталкивал сзади, прошел на кухню, где все было голубым от льющегося в окно света уличного фонаря, взял со стола нож, тоже голубой, грязный и липкий.

Со стороны балкона продолжали раздаваться голоса. Вернее, голос. Это моя жена с кем-то разговаривала по телефону. Но потом стало тихо. Я стоял в комнате, а в двух шагах от меня, на балконе, опершись на перила, спиной ко мне в коротком черном халатике стояла она. Оранжевая точка горящей сигареты время от времени черкала зигзаги на фоне лилового неба — она курила.

Я подошел к ней совсем близко, оглянулся — никого. Я с силой ударил ее ножом в бок, затем еще раз. На большее количество надежных ударов у меня не осталось сил. Она ахнула и обмякла. Я побежал, спотыкаясь, в кладовку, где в коробке, я точно знал, лежали рулоны плотных и просто огромных черных мешков. Я сам покупал их для перевозки вещей.

Я включил свет в кладовке, нашел в коробке рулон: он был черный и тяжелый. Отмотал, оторвал и, расправляя, надувая на ходу, чтобы вернуться на балкон уже с подготовленным саваном для своей любимой жены, как-то ловко и быстро засунул в него ее тело. Она, я так предполагаю, была уже мертва. Во всяком случае, звуков не подавала. Я втащил тяжелый мешок в комнату, включил везде свет, нашел скотч и залепил им скрученный конец мешка, как если бы допускал возможность, что она может выбраться оттуда. Присел рядом, начал щупать еще теплое тело, чтобы понять, жива моя жена или нет. Кажется, она все же не дышала.

Мешок с трупом еще долго стоял посреди гостиной. Мне надо было решить, что я буду делать дальше. Утром я планировал найти ее телефон, чтобы выяснить, с кем она разговаривала накануне своей смерти, отмыть балкон: там наверняка есть ее кровь. А потом вывезти труп куда-нибудь подальше.

Я ходил по квартире, везде включая свет. В спальне под нашей кроватью я заметил использованный презерватив (определить, как долго он находился на пыльном полу и имел ли я к нему отношение, я не мог, но допустил, что моя жена, пользуясь моим отсутствием, развлекалась здесь со своим подельником), на тумбочке рядом с ее изголовьем нашел маленькие женские очки в золоченой оправе. Не знаю, что меня больше удивило — презерватив или очки. Вот так живешь с человеком и не знаешь, что он носит очки. Возможно, раньше она носила линзы, поэтому я и не знал, что у нее плохое зрение.

Я собирался вернуться в больницу, мне не хотелось оставаться в квартире с трупом. Кроме того, мне необходимо было все обдумать: куда спрятать тело жены и как жить дальше.

Быть может, все-таки избавиться от ее вещей? Скажу в полиции, что жена меня бросила. Я открыл шкаф и начал вытряхивать на постель ее вещи. Много вещей, все в страшном беспорядке и давно не стиранное. Кто она такая? Что за женщина? И как меня угораздило сойтись с ней?! Я — законченный идиот.

У стенки в шкафу был пакет, а в нем деньги. Много денег.

Я, уверенный в том, что мне все это снится и я все еще в больнице, в своей палате, засунул все ее вещи обратно в шкаф, завалив пакет с деньгами, вымыл руки, выключил везде свет и, бросив в темноту «Прощай, Оля!», вышел из квартиры, запер ее и поехал в больницу. Там я разбудил медсестру и попросил ее сделать мне обезболивающий укол.

— Маковский, ты зачем нас сюда позвал? — Леня Осин стоял посреди комнаты, на полу которой лежал труп девушки, и по щекам его катились слезы. — Это ты познакомился с этой шантажисткой, это тебя она обольстила, обманула и в твоей квартире поселилась. И здесь же ее кто-то зарезал. Вот и скажи мне на милость, зачем ты решил затащить в эту помойную яму и нас? Может, вы с ней были заодно и это тебе понадобились деньги, чтобы, например, открыть еще одно ателье с этой театральной рухлядью?

— Леня, перестань, — Сергей, возмущенный мерзкими словами Осина, слегка толкнул его кулаком в плечо. Как же он был жалок! — Успокойся! Так нельзя, это нехорошо, как бы страшно тебе ни было. Мы все-таки друзья. Посмотри на Валю — он же и сам похож на труп. Бледный, напуганный. И вообще, если уж говорить все по чесноку, то во всем виноват только я и никто больше.

Тут уже Валентин, медленно повернув голову в его сторону (одна бровь его взлетела в удивлении), уставился на него в полном недоумении.

— Это я тогда на пустыре, когда мы стреляли из пистолета, попал в ту женщину, а потом, когда вы уснули дома у Вали, я вышел и отправился в посадки, нашел ее… Она действительно была ранена в плечо…

Он рассказывал, как ему казалось, последовательно, но друзья мало чего поняли. Маковский так и вовсе отмахнулся от него, явно не поверив, словно Сергей только что сочинил эту историю, чтобы разделить с ним его вину.

— Эта девушка, Бэлла, не имеет… не имела ничего общего с той историей, — продолжал Сергей. — Той молодой женщине сейчас может быть уже под пятьдесят лет. И я помню ее лицо, я бы узнал ее, если бы встретил. И она меньше всех хотела тогда засветиться в этой истории, поэтому и сбежала из больницы. Мы сейчас вообще должны думать о другом.

— Хочешь позвонить в полицию? — Мрачно глядя исподлобья, спросил Маковский. — Но если позвонишь или вы все позвоните, то знайте — я буду первым подозреваемым, понятно? Там, в полиции, особо со мной церемониться не станут. Она была моей любовницей, ее убили в моей квартире, да еще и моим ножом. Даже если постараться и стереть все отпечатки, то сейчас экспертиза такая… Я хочу сказать, что все равно найдут мои следы, все-таки это мой нож.

Нож лежал тут же, рядом с трупом.

— Убийца не дурак, тоже постарался и стер свои отпечатки, зная, что нож твой, ты правильно говоришь… — сказал Сергей. — Я бы не торопился звонить в полицию. Валя, что ты еще о ней знаешь?

— Да ничего. Странная она была, конечно. Жить ей точно было негде. А еще она готова была на все, что угодно, чтобы срубить бабла. Она, как я понял, пережила какую-то трагедию, может, развелась с мужем, не знаю, но точно оказалась на самом дне… Из последних сил пыталась заработать своей внешностью. Все свои сказки, небылицы сочиняла на ходу, пыталась произвести впечатление, и не всегда, судя по всему, у нее это получалось.

— Валя, отпусти меня, — взмолился Леонид, доставая из внутреннего кармана куртки конверт. — Вот, здесь миллион, можешь дать взятку полицейскому или следователю, но только отпусти меня, прошу тебя.

— Осин, ты спятил?! — Сергей едва уже сдерживался, чтобы не влепить Леониду пощечину. — Я не знал, что ты такой мерзавец и трус. Друг еще называется! Ты же понимаешь, что Валька никого не убивал?

— Теперь уже и не знаю…

— Гад ты, — сплюнул ему под ноги Маковский. — Иди! И нечего совать мне конверт! Засунь его уже знаешь куда?.. Иди! Деньги он мне дает, да у меня уж побольше твоего будет… Это ты на машину собираешь, копишь уже который год, в то время как твоя жена уже три машины сменила, а у меня проблем с баблом никогда не было!

— Ну уж нет! Пусть остается! — зашипел Сергей. — Никто из нас никого не убивал. Валю заперли в ателье, чтобы он не был помехой. Эта Бэлла была здесь, дома и ждала его после работы. Видели на плите сковородку с котлетами, кастрюлю с супом?! Повторяю, она была дома одна и поджидала возвращения Вали. Убийца все рассчитал правильно. Позвонил в дверь, и твоя Бэлла сразу открыла, думая, что это Маковский. Знаете, это как в кино. Идет девушка к двери, улыбается, ждет своего парня или мужа, отрывает, а на пороге он, ее убийца. Он следил за ней, за Валей, он охотился за ней и собирался подставить Вальку. Она открыла, он сразу же нанес ей несколько ударов в живот и ушел. Валька, у вас во дворе есть камеры?

— Есть, — буркнул Маковский. — Но если бы я был на его месте и если бы планировал убийство, то изучил бы местность и, обнаружив камеры, разбил бы их. Вот так. Поэтому я и не позвонил в полицию. Сами же видите — убийство спланировано. Меня запер, Бэллу убил… Где его искать? Кто он такой?

— И что, что теперь делать? Куда отвезем труп? — спросил убитый необратимой проблемой Осин.

— Была у меня одна мысль… Бредовая, конечно…

И Маковский рассказал о случае суицида, совершенного не так давно жительницей его дома.

— Предлагаешь подбросить труп на то же место, где был труп той несчастной девушки? — переспросил потрясенный жутковатой идеей Маковского Сергей.

— Ну да — зришь в корень. Следователи, они знаешь какие? Будут непременно копаться, искать связь между этими смертями. Если девушка, как рассказала мне соседка, выбросилась из окна из-за измены мужа, он параллельно жил с ее родной сестрой, то вдруг кто-то решил таким образом, я имею в виду ножом, убить девушку, которая поступила точно так же, спала с мужем ее сестры… Но это я просто рассуждаю. И тогда, если нам удастся ее туда перетащить, нам уже ничего не будет грозить. И уж с тобой ее смерть точно никто не свяжет.

— Валя, какой же ты наивный и недальновидный! — начал заламывать руки близкий к истерике Леонид. По его покрасневшему лицу катился пот.

— Да что не так? — в тон ему вскричал Валя, и Сергей тотчас сделал ему знак, приложив указательный палец к губам, мол, тише, чего орешь?! — А что ты предлагаешь, оставить ее здесь, в моей квартире?

— Ты общительный человек, Валентин, ты дружишь с соседями, общаешься с ними, здороваешься, разговариваешь, даешь им деньги в долг, ты сам говорил… Как ты думаешь, они заметили, что у тебя появилась новая девушка?

— Точно… Здесь ты прав. И если им покажут фотографию убитой Бэллы, они сразу же скажут, что эта бедняжка проживала последние недели у меня.

— Вот! О чем я и говорю. Поэтому надо быть готовым к вопросам. Итак, ты предлагаешь оттащить труп к соседнему подъезду или где там это место, куда рухнула девушка-самоубийца. Твои действия?

— По-хорошему, надо сообщить в полицию о пропаже Бэллы, — проблеял неуверенным голосом Леонид.

— Дело говорит! — Сергей поднял кверху большой палец. — То есть она не пришла вечером, вообще пропала, и ты забеспокоился… А потом от соседей же и узнал, что труп девушки обнаружен неподалеку от твоего подъезда. Ты в шоке, конечно, бежишь туда и видишь — вот она, Бэлла!

— И тогда меня берут за белы рученьки и тащат на допрос. Может, мне рассказать еще о ее попытке шантажа?

— Брось, сейчас не до шуток! — нахмурился Леонид. — Но мне этот сценарий совсем не нравится. Я бы предпочел, оставив труп на траве, просто сбежать куда подальше, но как это сделать, чтобы нас не заметили? Мы что, все втроем должны тащить ее туда?

— Для начала надо выяснить, что с камерами, — рассуждал Валентин. — А потом подъехать на машине к подъезду, достать из багажника тело…

— Нет, это может прокатить только в кино. Реально же все будет слишком громко, соседи с первого этажа могут услышать, как хлопаем дверцами, багажником, и увидеть, как мы достаем из багажника труп.

Маковский вдруг резко сорвался с места и выбежал из квартиры.

— Сбежал? — И Леня Осин, который курил ну очень редко, достал из кармана пачку сигарет и закурил.

— Думаю, он пошел проверять камеры… — предположил Сергей.

Валентин вернулся довольно быстро. Рассказал, что камеры оказались разбитыми, причем самым жестоким образом. Орудовали молотком или даже топором.

— Все равно я не уверен, что нас никто не заметит. — Валентин принялся нервно чесать голову, словно ему в волосы запустили целую пригоршню проворных вшей. — Тогда сделаем так. Вы, друзья мои, сейчас выходите из моего подъезда и идете не налево, как обычно, а направо, обойдете дом, там по диагонали двора будет дорожка, дойдете до конца, свернете влево и там на первом этаже соседнего дома увидите бар. Ждите меня там.

— Что ты придумал?

— Она же легкая… Возьму ее на руки и пронесу вдоль стены дома до нужного мне места и положу на траву. Если прижаться к дому, вы понимаете, да, то меня точно никто не увидит из окон. На улице стемнело, меня не увидят и из дома напротив. Оставлю ее, бедолажку, на траве и присоединюсь к вам. Алиби на момент убийства у меня есть — я был в ателье, это я сумею доказать. Да даже если предположить, что меня кто и заметил в то время, как я нес ее, и даже если поймают, честно скажу, что обнаружил труп девушки в квартире, испугался и поспешил от него избавиться. Вот и все. Это не преступление. Главное — я не убивал!

— Возьми миллион, — взмолился Леня и снова достал конверт с деньгами, протянул Валентину. — Ты пойми, в реальности все будет выглядеть на самом деле очень плохо: ты не сможешь доказать свое алиби и станешь главным подозреваемым. И вот тогда, когда ты останешься наедине со следователем, и передашь ему конверт.

Маковский взял конверт, сунул в карман, чтобы только отвязаться от Леонида. Затем принес простынку и, завернув в нее тело Бэллы, чтобы не перепачкаться кровью, поднял с пола и прижал к себе. Заплакал, целуя ее мертвое лицо.

— Скажите, что это сон! Как так? Господи, ну сделай уже так, чтобы она открыла глаза!

Но девушка была мертва.

— Уж лучше бы ты улетела… — вырвалось у него.

Он тяжело вздохнул и уверенно, ловко лавируя в узком коридоре, чтобы голова и ноги девушки не касались ни острых углов тумбочки, ни груды вещей на перегруженной вешалке, зашагал к двери.

— Выходите следом, захлопните дверь, — бросил он, не поворачивая головы, и идите в бар. Если я присоединюсь к вам, значит, все нормально. Если же меня долго не будет — сами решайте, что делать дальше.

…Он появился в баре через сорок минут.

— Где простынка? — спросил Сергей.

— Здесь, — Валентин похлопал себя по выпуклости в области груди, там, под свитером, вероятно, он и спрятал окровавленную улику.

— На полу кровь осталась… — сказал, поморщившись, Осин, опрокидывая в себя очередную порцию водки.

— Не осталась. Я же вернулся и протер там все с «Доместосом».

— Вернулся в квартиру?

— Ну да. Быстро все сделал. По пути никого не встретил. Оставил ее, мою Бэллочку, на траве…

— Постойте! — вдруг сказал Сергей. — А нож? Где нож? Ты оставил его там же?

— Сережа, ты за кого меня принимаешь? Полы, значит, вымыл, а нож оставил? Я так тебе скажу: Беллу убили другим ножом. Сами же понимаете, что убийство планировалось. И Бэллу убили сразу, как только убийца вошел в квартиру. То есть у него при себе был нож. А когда она уже была на полу, мертвая, убийца пошел на кухню, взял первый попавшийся нож, мой нож, перепачкал его кровью… А может даже, и всадил его в тело, чтобы разрез совпал с размерами лезвия, понимаете? Теперь только эксперты могут ответить на вопрос, один ли был нож, или два.

— Так где твой нож-то?

— Здесь же, — Маковский похлопал себя по свитеру, под ним захрустел пакет. — В простынку завернул. Сейчас выйду из бара через служебный вход, там в проулке стоят мусорные контейнеры, вот и брошу туда все это… Там такое глухое место, уверен, что камер нет.

— Я бы на твоем месте… — начал Сергей, но фразу так и не закончил. — Честно говоря, не так-то все это и просто — найти место, где можно легко избавиться от улик.

— В следующий раз будешь думать, кого тащишь в дом, — сощурив глаза, назидательным тоном проговорил Леонид и смешно и нелепо вскинул голову, как если бы ему хотелось убрать со лба длинный чуб.

— Он пьяный, не обращай на него внимания, — сказал Сергей. — Предлагаю нам всем поехать в гости к одной милейшей женщине. Надеюсь, она сможет обеспечить нам алиби.

— К женщине?

— Ну да! Только по дороге купим цветов и шампанского.

— А кто это? Твоя замужняя пассия? — хихикнул Осин.

— Нет, это моя крестная мать. Ее зовут Клара.

Борис шептал ей слова любви, когда в дверь громко постучали. Не размыкая жарких утренних объятий и надеясь, что этот стук им обоим послышался, поскольку никто в доме не смел вот так дерзко ломиться в дверь, Женя с мужем замерли и прислушались.

— Господи, только бы ничего не случилось, — прошептала она, с неохотой высвобождаясь из рук Бориса.

— Ты лежи, я открою… — Он встал (стук, настойчивый и бесцеремонный, продолжился с новой силой), быстро набросил халат и открыл дверь.

— С добрым утречком! — Хмурая, как дождливая осень, Вера стояла на пороге, потрясая феном. — Он не работает! Хотела уложить волосы — и вот вам, пожалуйста!

— Вера, вы что, спятили?! — прорычал Борис и, развернувшись, злыми шагами направился в ванную комнату.

Женя, вцепившись в край одеяла, доходившего ей до подбородка, смотрела на мать уничтожающим взглядом.

— Мама!

— Что, разбудила? А я всегда так рано встаю! Твоя домработница уже давно здесь, блины печет…

— Выйди из нашей спальни! — приказала Женя. — Немедленно!

— А фен? Как я буду волосы сушить?

— Спроси у Галины Петровны, она знает, где у нас лежит фен для гостей.

— Ну ладно… — покачивая недовольно головой, как китайский болванчик, принялась куражиться Вера, которую явно забавляла ситуация. Как же — она разрушила утреннее счастье своей дочери и зятя. Ну и пусть.

Женя, шокированная и расстроенная хамским поведением матери (понятное дело, что причина такого поведения крылась не в отсутствии воспитания, а совсем в другом, что было еще более отвратительно, мерзко!), сорвав с себя одеяло, поднялась с постели, обнаженная, и приблизилась к Вере:

— Ты сегодня же съедешь отсюда, понятно? Немедленно! И верни мне мою карту.

Вера с силой захлопнула дверь, да так громко, что из ванной комнаты на звук выглянула мокрая голова Бориса. Женя к тому времени уже была в халате. Она без единого звука развела руками, мол, извини, вот такая она ужасная невозможная, но я знаю, что делать.

Вера принесла банковскую карту на кухню, где все семейство и гости собрались за завтраком. Резко выставив руку с картой, она сунула ее чуть ли не под нос дочери:

— Вот тебе твоя карта.

Женя покраснела. Не самая красивая сцена, ей стало стыдно перед всеми за мать. И уже в который раз!

Борис, который к тому времени уже во всем разобрался, придумал, как осадить зарвавшуюся тещу (Вера, к тому же еще нарушив все правила приличия этого дома, появилась на кухне в Женином открытом пеньюаре!):

— Вы, Вера, можете какое-то время пожить в нашей московской квартире, думаю, двух недель вам хватит, потому что вскоре там начнется капитальный ремонт. Если вам нужны средства, мы вам поможем. После завтрака я сам отвезу вас туда.

— Но зачем же туда? Мне и здесь хорошо, да и дом у вас большой. Нет-нет, я никуда не поеду.

— Мы полагаем, — громким, хорошо поставленным, как у диктора, голосом заговорил Борис, поливая блинчик клубничным вареньем и не глядя на тещу, — что прежде всего вам следует разобраться с вашим мужем и решить уже, разводитесь вы или нет. Понимаю, что мое мнение для вас ничего не значит, но послушайте меня хотя бы как адвоката: чем раньше вы с ним расстанетесь, тем лучше для вас. Первым делом он должен съехать с вашей квартиры, которая, кстати говоря, полностью стала вашей после благородного жеста вашей дочери, которая отказалась от своей доли и приобрела собственную квартиру в ипотеку, если вы не забыли, и помогла ей, кстати, ее родственница, а не вы! Если вы сделаете все в точности так, как я вам советую, и освободитесь от мужа, то мы с Женей будем помогать вам материально, пока вы не найдете работу. А чтобы вы смогли работать, мы поможем вам с оплатой няни.

Вера отшвырнула от себя вилку, встала с грохотом из-за стола и вышла из кухни.

Ребров прошептал:

— Да уж…

— Очень вкусные блины, — не зная, что сказать, произнес Павел.

— Валера, пришли мне, пожалуйста, адрес в Тушино, где проживала раньше Чумантьева, я поеду туда, поговорю с соседями, — Женя незаметно положила ладонь на руку мужа, желая поблагодарить его за поддержку.

— Ох! И правда забыл, честное слово! Прямо сейчас и отправлю!

— Нож на том месте, где обнаружили труп Чумантьевой, так и не нашли? Хорошо искали?

— Да, хорошо искали, но не нашли. Сегодня утром проведем обыск в квартире Маковского.

— Хорошо. Галина Петровна, спасибо вам большое за завтрак.

Все поблагодарили женщину за вкусные блины и начали собираться.

— Боря, спасибо тебе, — оставшись вдвоем, Женя поблагодарила мужа. — Хоть бы только она не устроила ничего такого… Кстати, я проверила карту — она успела снять двести тысяч, представляешь?! И мне ничего не сказала.

— Полагаю, что семейные проблемы отразились и на психике твоей матери, ты не находишь? Она ведет себя неадекватно. Или, быть может, я ее просто не знаю?

— Она не была такой. Ей было бы неплохо обратиться к психиатру или психоаналитику. Ей нужна помощь.

— Так давай поможем. Ты только спроси ее, согласна ли она. Не силком же тащить ее к специалисту.

— Как ты думаешь, она сейчас собирается?

— Ну не совсем же она дура. Почему бы ей не пожить в центре Москвы, в огромной квартире, да к тому же еще и с деньгами? Когда вернется ее муж, пусть она позвонит мне, и я помогу ей с разводом. Вот увидишь, когда она станет свободной, когда избавится от человека, который постоянно причинял ей боль, унижая изменами, она воспрянет духом. Она боится старости, никак не может смириться с тем, что годы идут… Но выглядит она реально молодо. Это я тебе как мужчина говорю. Уверен, что не пройдет и года, как она встретит другого мужчину, и все у нее наладится.

Маму Женя нашла в детской, Вера прощалась с внуком. У двери стояли ее небольшой чемодан и сумка.

— Пока-пока, Мишенька! Бабушка будет тебя навещать! — сквозь слезы говорила Вера, стараясь не глядеть на стоящую здесь же Соню. — Ладно, все, мне пора.

Она вернула Мишу няне, подхватила чемодан с сумкой.

— Борис уже в машине?

— Думаю, он подъедет к крыльцу минут через пять, пойдем, я тебя провожу. И еще, мама… не медли с разводом. У тебя есть номер телефона Бориса, он тебе поможет.

— Ладно, разберусь.

Женя была очень удивлена, увидев на крыльце садовника Сергея. Неужели он пришел провожать Веру? Но еще больше удивилась, когда они обнялись у всех на глазах как старые друзья. Или как близкие друзья?

Подъехал Борис, помог Вере погрузить багаж. Выбежала Галина Петровна с пакетом.

— Верочка, я положила вам тут кое-что, вы же приедете в пустую квартиру, там ничего нет… Подогреете все в микроволновке.

Галина Петровна обняла Веру.

— Спасибо вам. — Вера обвела всех взглядом, глаза ее наполнились слезами. — Но я не прощаюсь. Теперь будем видеться чаще. Берегите моего внука!

Все случилось неожиданно, этот отъезд, и даже Галина Петровна догадалась передать ей еду на первое время. А Женя? Ничего не успела купить для своих маленьких братьев. Ну ничего, она все наверстает. К тому же двести тысяч не такие уж и маленькие деньги! Хоть бы все получилось, устроилось!

Ворота распахнулись, автомобили один за другим покинули территорию Бронниковых.

Женя поехала в Тушино, не особенно надеясь, что кто-то может знать или помнить Ольгу Чумантьеву, все-таки прошло почти двадцать лет. Квартира, где она снимала комнату, находилась на Тушинской улице в старой пятиэтажке. Сколько примерно могла стоить комната площадью, скажем, двадцать метров? Но там же еще и кухня, прихожая, балкон, к примеру, ну пусть тогда тридцать метров.

Еще до поездки Женя поискала в интернете информацию о ценах на комнаты в Тушино в 2005 году. Примерно пятьдесят тысяч за квадратный метр. Значит, где-то полтора-два миллиона за комнату в старом жилом фонде. Не такие уж и большие деньги. Но только не для Ольги, которую мать оставила практически без средств и на улице.

Вот интересно, как сложилась жизнь у нее у самой, артистки-аферистки, Соломии Голанской? То бишь Ксении Чумантьевой. Вот о ней она в интернете не нашла ни слова. Соцсети молчали. Скорее всего, она умерла, сгинула в Америке, так и не осуществив свои мечты. Если бы у нее там все сложилось, да пусть хотя бы личная жизнь, пусть бы она даже вышла за водителя такси где-нибудь в Нью-Йорке и была бы счастлива, она не оставила бы дочку без средств. Может, к себе позвала бы… Черная кошка пробежала между ними… Быть может, Ольга была слишком красива, и мать завидовала ей? Может, Ольга ненароком отбила у нее мужчину? Да разве ж теперь узнаешь? Соломия… Наверняка тоже красивая женщина была, молодилась, как и Вера, страдала от любви, измен, жила на полную катушку…

Ее размышления прервал звонок Реброва. Он был еще в пути, когда ему поступила информация: список знакомых Чумантьевой в ее телефоне, не считая номеров из записной книжки, на самом деле оказался не таким уж и длинным, что помимо ее реальных любовников — Тришкина, Савельева и Растворова — там встречаются номера «проходных» мужчин: сантехника, зубного врача, гинеколога, распространителя театральных билетов, официанта — словом, всех тех, кто когда-то оказывал ей какие-то услуги или получал от нее чаевые.

Рассказал также, что поступили сведения о ее банковских счетах, там время от времени действительно появлялись значительные суммы, но быстро исчезали. Но крупного поступления в размере хотя бы трех миллионов, какие Чумантьева могла бы потратить на покупку комнаты в Тушино, не было. Значит, она расплачивалась либо наличными, либо кто-то перевел за нее эти деньги во время сделки. На момент убийства ее счета были пусты, на картах сущие копейки. Она, можно даже предположить, голодала, и, если бы не Маковский, неизвестно, где бы она закончила свою жизнь, быть может, на вокзале…

Это уже рассуждал Ребров.

Рассказал он и о результатах обыска квартиры Маковского — Чумантьева была убита там, следы крови обнаружены в прихожей. Конечно, кровь пытались замыть, но экспертам все равно удалось выявить несколько пятен.

Напоследок Валерий порадовал ее хорошей новостью — Маковский нашелся, и его везут на допрос. Оказывается, все то время, что он находился в розыске, он с друзьями гостил на даче одной женщины, в Крекшино, Клары Миловановой.

Ребров пообещал отправить Жене контакты этой женщины. Потом добавил, что у него появилась одна идея — собрать всех троих приятелей Чумантьевой у себя в кабинете, вернее, оставить их в допросной и послушать, о чем они будут говорить…

— То, что ты хочешь их собрать, это хорошо. Но самое интересное начнется после того, как ты отпустишь их и они поговорят уже без тебя где-нибудь в баре… — предположила Женя. — Валера, помнишь, ты говорил, что Маковский проходил по одному делу, там подростки стреляли, ранили кого-то… Ты не мог бы узнать фамилию этой пострадавшей?

Добравшись до Тушино, Женя припарковала машину в тихом зеленом дворе скромной пятиэтажки. Проблемы с домофоном она решила просто, дождавшись, когда в подъезд войдет старушка с покупками. Старушка. Как правило, такие старушки всегда много чего знают и помнят о жильцах, соседях.

Женя помогла донести женщине тяжелые пакеты на четвертый этаж.

Старушка была благообразного вида: седые, почти белые волосы собраны на затылке в аккуратный пучок; темные брюки, голубая шерстяная кофта, под ней белая блузка. Лицо гладкое, морщин совсем мало и свежий румянец.

— Вы извините, но у меня к вам есть одно дело… — начала Женя, и старушка, ускорив шаг, быстро приблизилась к своей двери, открыла ее, выхватила из рук Жени пакеты и скрылась в квартире, поспешно хлопнув дверью.

— Какое еще дело у вас может быть ко мне?! Вокруг столько мошенников! Нет-нет, никаких дел у вас ко мне не может быть!

— Но мне надо расспросить вас об одной девушке, она раньше здесь жила, купила комнату на третьем этаже в двадцать четвертой квартире. Это было в 2005 году. Ее звали Ольга Чумантьева. Я могу показать вам ее фото.

Неосторожное любопытство взяло верх. Старушка открыла дверь, пряча преисполненное интереса лицо за хлипкой цепочкой. В полумраке оно, прежде по-старушечьи розовое, стало серым и неприветливым. А вместо румянца на щеках словно проступили черные пятна теней.

Женя показала ей фото на телефоне. Та сразу же узнала Ольгу.

— Да, я знаю эту девушку. Ее звали Оля. А вы кем ей приходитесь?

— Никем, — честно призналась Женя. — Просто ее убили, и я помогаю следствию, пытаюсь понять, кто и за что мог с ней это сделать… Ее зарезали.

И тут Женя, впечатав яркую, убийственную фразу, решила прибегнуть не к самому лучшему способу, как не только впечатлить, но и расположить к себе женщину — она напугала ее последним, посмертным снимком Чумантьевой.

Старушка прошептала: «Господи!» И тотчас впустила Женю. Включила свет в передней и, уже совершенно не опасаясь незнакомки, провела ее в гостиную, пообещав напоить чаем.

— Ну и работа у вас, у следователей, честное слово! — доносилось из кухни. — Я вот каждый раз, когда смотрю сериалы про следователей, детективы там разные, и думаю, ну как, как вообще можно найти, к примеру, в большом городе убийцу? Это какие же надо иметь мозги?

— Следствию надо помогать, — заметила Женя. — Без помощи населения никак. Поэтому я здесь. Меня зовут Женя, а вас?

— Меня Татьяна Ивановна. — Старушка принесла поднос с чашками с горячим чаем, потом донесла вазочку с печеньем и конфетами. — А покажите мне еще раз ее, Олечку, только, пожалуйста, те первые, красивые фотографии. Ох, ну точно, это она!

Татьяна Ивановна любовалась снимками, цокала языком, охала, качала головой, а потом прослезилась.

— Знаете, как говорят? Не родись красивой, а родись счастливой. Это точно про Олечку. Она же тогда была совсем юная и очень красивая. И она знала это, она пользовалась этим… Но я не осуждала ее. Теперь-то понимаю, что правильно делала, сами видите, какой короткой была ее жизнь.

— Вы общались с ней? Что вы о ней вообще знаете?

— Вы вот говорите, что она купила эту комнату. Это так, да, правильно. Но до этого она ее снимала. Это двухкомнатная квартира, но хозяйка ее, Элеонора Васильевна, я-то звала ее просто Эля, и не сказать, что совсем уж глупая женщина, но сдавала всегда только одну комнату, потому что вторую превратила в склад. Не могла она, видите ли, расстаться со старой мебелью, выбросить весь этот хлам… Мы с ней часто говорили на эту тему, даже открывали эту вторую комнату, она показывала ее мне, и я говорила ей, что если она, предположим, не знает, как взяться за это, то существуют такие агентства, которые все сделают за нее сами. Приедут, заберут мебель и отвезут куда нужно или на свалку. Так вот, эту комнату снимала Оля. Бывали у нее, конечно, мужчины, но не так часто. В основном она была одна. И, честно вам, Женечка, скажу, попивала она. Нигде не работала, сидела дома, смотрела телевизор, читала книжки, слушала музыку, и музыка, знаете ли, всегда была такая грустная… Как ни приду к ней (а я заглядывала к ней, приносила чисто по-соседски то котлетки, то пирожки), вижу, сидит моя голубушка одна, глазки уже залиты… Винцо, виноград, сыр… Знаете, иногда мне казалось, что с ней что-то произошло, что из нее будто душу вынули, что она страдала… Никто из женщин к ней не приходил, я имею в виду ни мать, к примеру, ни сестра или подруга. Такая одинокая была! Конечно, я спрашивала ее, где ее родители. Она говорила, что у нее есть мать, но она уехала в Америку и что оттуда ни одного письма не написала, не позвонила. Что, возможно, с ней что-то случилось. И что, если бы у нее были деньги, она бы туда поехала. Да только адреса не знает. Может, придумала она эту историю, а может, и нет.

— Ну хорошо, она снимала квартиру. Регулярно платила?

— О, это да! Больше даже скажу — она платила иногда за полгода вперед! Думаю, мужчины ей помогали. Потому что, говорю же, она нигде не работала. Иногда, когда у нее заводились денежки, она готовила. Она вообще хорошо готовила и тогда приглашала меня в гости. Приговаривала, что ей некого кормить. Что, если бы у нее были деньги, она открыла бы ресторан. Она хорошо разбиралась в специях, в мясе, хорошо пекла. Но была какая-то неприкаянная, что ли. Вот смотришь на нее, вроде девка красивая, очень, но такая тоска в глазах! А иногда чудила…

— В смысле?

— Помню такой случай. Она ждала своего приятеля, накрыла ему стол. Я сама лично видела, случайно к ней зашла, как она доставала из духовки пирог. Видела на кухне и миску с салатом, рыбу в промасленной бумаге… Вечером она заходит ко мне, говорит, что ей не по себе… Ну, я иду. Странно, думаю, вроде у нее свидание, а она, вот уже поздний вечер, зовет меня, бабку, к себе в гости. Наверное, думаю, свидание сорвалось, может, не пришел он… И она в горести, хочет поплакаться мне. Я захожу и вижу — на столе все красиво разложено, два прибора стоят, еда тронутая, то есть они ужинали… И тут она рассказывает мне, что мужчина этот, его Виктором зовут, приходил, они сидели, разговаривали, ужинали, выпивали, потом он сказал, что ему нужно вымыть руки, вышел из-за стола и больше не вернулся. Она не слышала, чтобы хлопнула дверь, не слышала его шагов… В ванной комнате влажное полотенце, она специально ему для рук повесила. Мыльце мокрое, вроде как руки он мыл. В прихожей нет его куртки, а следы на полу есть, капли воды, это зимой было, снег растаял, что был на ботинках… Она распахнула дверь, окликнула его — тишина.

— Они поссорились?

— Хуже, — Татьяна Ивановна сделала такие глаза, как если бы рассказывала внучке страшную сказку о мертвецах.

— Господи… — даже Жене стало не по себе. — Так что же случилось?

— Она вернулась к столу, налила себе еще вина и позвонила этому Виктору. Фамилия этого Виктора была запоминающаяся — Растворов. Так вот, надо сказать, что человек он был не бедный, часто по делам за границу летал, у него отец — какой-то крупный бизнесмен. Так вот, звонит она ему, дозванивается, и хорошо, что не спросила, куда он от нее убежал… Оказывается, он все это время был где-то в Германии, представляете?! Она попросила его включить видеосвязь, и сама своими глазами увидела его на балконе какого-то отеля, кажется, в Мюнхене…

— Как это? — Женя захлопала ресницами, чувствуя, как спина ее покрылась гусиной кожей. — И что же было дальше? Может, она просто много выпила, заснула и ей все это привиделось?

— Не знаю… не скажу, что она была пьяной или сонной. И потом рассказала мне, что с ней еще и не то происходило. Пыталась объяснить мне, что она так любила этого Растворова и так хотела, чтобы он пришел к ней на ужин, что он как бы и пришел, но на самом деле не пришел… Вот такая история.

Женя подумала, что это так похоже на Чумантьеву!

Чай остыл. Татьяна Ивановна после задумчивой паузы поднялась и пошла на кухню — поставить чайник. Вернулась и некоторое время еще молчала, потом вздохнула и продолжила:

— Он потом приезжал, этот ее Растворов.

— Вы его видели?

— Нет, не видела. Ни разу. Иногда мне казалось, что она его выдумала. К ней приходили молодые мужчины, но Растворова среди них не было, это точно. Во всяком случае, мужчину, которого она мне описывала, я не видела. Это должен был быть высокий блондин с черными глазами, интеллигентный, воспитанный. Возможно, она его выдумала, честное слово!

— Нет, не выдумала. Я с ним только вчера встречалась. И он точно такой, как вы его сейчас описали. Думаю, что вчера он пережил, возможно, настоящее горе, когда поехал в морг… Он любил Олю и не мог поверить, что ее убили.

— Так значит, он действительно существовал… Как жаль, что так все закончилось…

— Скажите, но как же получилось, что Ольга потом выкупила эту комнату?

— Вы и об этом знаете. Да, выкупила. Как-то раз она заглянула ко мне и попросила меня поговорить с Элеонорой, хозяйкой квартиры, чтобы та продала комнату. Я знала, что та не собирается продавать ни квартиру, ни тем более комнату. Но Оля пообещала мне, если я уговорю Элеонору, заплатить триста тысяч рублей. Типа комиссионные. Ну я и рада стараться…

Щеки Татьяны Ивановны стали еще ярче, ей было неловко за такое признание.

— И я уговорила. Конечно, мы узнали, сколько может стоить эта комната, около полутора миллионов, ну или два миллиона. Оля согласна была заплатить ей даже два с половиной миллиона. Цена была хорошая, особенно если учесть, что вся квартира была в плачевном состоянии, там требовался ремонт. Но я и Олю тоже понимаю, она уже привыкла к квартире, ко мне. Ей нравился наш тихий зеленый двор. Она любила сидеть на балконе, там рукой можно было достать до веток тополя, курить, слушать музыку.

— Два с половиной миллиона плюс комиссионные риелтору, вам… Видать, ей на самом деле кто-то очень хорошо помог. Но она так и не призналась вам, откуда у нее деньги?

— Нет, не сказала. Но и так же все ясно — любовник подарил, не сама же она заработала. К ней мужчины на шикарных машинах приезжали. Нет, я ничего не могу сказать про нее плохого, выбирала девушка, думаю.

— И что же, много было мужчин?

— По-моему, двое. Один постарше, приезжал на большом черном джипе. Я много раз видела, как он поднимается к ней с пакетами, букетом. Солидный такой мужчина. — Тут соседка встрепенулась. — Вы что, думаете, что это он ее убил?

— Я ничего пока не думаю… Убийство — до этого человека надо довести! Должен быть мотив, понимаете?!

— Ну, может, он ее приревновал… Хотя что я такого говорю? Сколько лет-то прошло! Ей сейчас сколько было бы?

— Так, постойте… Вы так рассказываете о ней, словно это была зрелая женщина. Но в 2005 году ей было всего семнадцать или восемнадцать лет! Не думаю, что она была уже тогда знакома с Растворовым, хотя…

— Да, правильно. Что-то я запуталась. Но я так скажу, сначала она снимала комнату и довольно долго, потом купила. Быть может, она уже позже рассказывала мне про случай с этим мужчиной… Память, знаете ли, подводит… И вот еще что! Точно! Ей было тогда, в 2005-м, семнадцать, а потому оформить сделку она не могла. Поэтому она просто передала деньги Элеоноре, при свидетелях, то есть при мне, рисковала, конечно, а оформила уже позже, когда стала совершеннолетней.

— Что случилось потом? Она же продала эту комнату?

— Ох, я очень хорошо помню, как все это произошло и почему… У нас в соседнем подъезде жила одна супружеская пара, Еремеевы. Так вот — они оба пропали. Следователи ходили по квартирам и всех опрашивали, не видели ли мы их. Но даже если и видели, что ж с того? А потом их нашли убитыми. Девушку, точнее, то, что от нее осталось, в лесу ее лисица раскопала… А мужа ее вроде бы нашли в погребе на какой-то даче неподалеку от того места, где нашли труп девушки. Соседи рассказывали, что убийцу так и не нашли. Дело темное, никто ничего не знает. Брать у них было нечего, в квартире полно каких-то коробок, они недавно купили квартиру и переехали, но устроиться на успели, у них даже мебели не было, пили они вроде…

— И как это может быть связано с Ольгой?

— Так они стали к ней приходить по ночам, я имею в виду призраки…

— Как это? Почему?

— Кошмары ее начали мучить. Хоть и не знала она этих соседей, но они приходили к ней, типа, по очереди. То мужчина придет, страшный такой, говорит она, сядет в кресло и сидит, жути наводит. Потом исчезает и появляется девушка, то в это же кресло сядет, то возле батареи затаится, в углу…

— И правда, как-то все это странно и страшно.

— Я ей говорю — тебе надо сменить обстановку, а то сопьешься, милая… Ну вот и уговорила ее продать комнату и кому, как вы думаете?

— Бывшей хозяйке, — догадалась Женя, как-то сразу погрустнев. История про двойное убийство вызвала у нее приступ тошноты. Ей реально стало плохо. — В каком году это было, не припомните?

— Купила она комнату в 2005-м, а продала, получается, через два года, в 2007-м. Продала она комнату, да и съехала, и больше мы с ней не виделись. Я-то надеялась, что она все-таки выйдет замуж…

— Нет, она не была замужем.

— Странная она все-таки была… Милая, очень милая и добрая, но малость с чудинкой. И очень несчастная. Как же ее жалко-то!

Татьяна Ивановна достала платочек и промокнула слезы, потом аккуратно высморкалась.

— Не понимаю, у кого же поднялась рука на такую красавицу? Вы так и не сказали мне, сколько же ей сейчас лет, что-то не могу сейчас посчитать?

— Тридцать семь. Все, кто ее знал вплоть до смерти, говорили, насколько молодо она выглядела, что была как законсервированная.

— Может, она была ведьмой? — проронила женщина и тотчас прикрыла рот рукой. — Ой, простите, сама не знаю, что несу…

Единственным желанием Клары, когда она приняла у себя друзей Сережи, было накормить их и согреть. Безусловно, она была удивлена этому визиту, встревожена, но, предельно доверяя своему обожаемому Сереже, можно сказать, воспитаннику и просто близкому дружочку, сразу приняла решение встать на их сторону.

Свою проблему Сережа озвучил по телефону уже перед самой поездкой к ней на дачу убийственно коротко: «Клара, Бэллу убили, Валя ни при чем, помоги. Мы едем к тебе».

На что она ответила:

— Я на даче, приезжайте.

Мы — это означало, что их трое: невзрачный и неинтересный как человек Леня Осин, жизнелюб и весельчак, добрейшей души человек Валя Маковский и Сережа, ее душа, родной ей человечек.

Они попали в беду. Убили Бэллу. Вспоминая свой разговор с Сергеем о мошеннице, Клара ужаснулась тому, что сама же и посоветовала ему поговорить с Валентином, и, чтобы он как можно скорее избавился от этой Бэллы. Ну не мог же он убить девушку. Убить, а потом собрать всех друзей и признаться в этом: типа я влип, давайте помогайте мне разгребать все это.

Леня Осин на убийство точно не способен, не тот тип человека, трус и слизняк, Клара знала это по рассказам Сергея. Удивительно, как он вообще оказался в компании таких ярких и харизматичных парней, как Сережа и Валя.

Маковский точно не мог убить, это противоречило бы его природе. Он мог бы позвать друзей только в том случае, если бы не был виновен, и что просто растерялся и не знал, как ему поступить.

Но где убили Бэллу? Что вообще произошло и какое отношение это может иметь к Валентину? Неужели ее убили в его квартире?

Конечно, Клара нервничала, поджидая Сергея и его команду. Первым делом она растопила камин, все-таки вечер, прохладно, а ночью будет еще холоднее. Сама надела теплый кроваво-красный свитер, домашнюю темную шерстяную юбку до пола, поверх повязала нарядный, в лимонах, фартук и принялась готовить ужин. Как же хорошо, что еще утром она достала из морозилки кролика, теперь он окончательно разморозился, оставалось только разрубить его на куски, положить с пряностями в глиняную кастрюлю, залить красным вином и поставить в духовку. К приезду гостей он должен быть уже готов.

Из погреба Клара достала вино, солености. Накрыла на стол и, когда все было готово, вышла на крыльцо: подышать свежим воздухом. Сад благоухал влажными увядающими розами, перезревшими и уже подгнивающими упавшими яблоками, землей. Да, осень совсем близко, и это удивительно, что еще так тепло, во всяком случае, в свитере сейчас в саду она не мерзнет. Вспомнила, что надо бы заранее открыть ворота, может, мальчишки приедут на машине, тогда ее надо будет сразу загнать под навес. Вряд ли возьмут такси, чтобы не светиться или… Хотя кто знает, в каком они состоянии?

Они приехали на такси, и, как показалось ей, все трое были пьяны. Особенно «хорош» был Леня Осин. Его, как тряпичную куклу, друзья втащили в дом, Клара приказала уложить его, бесчувственного, на диване на веранде. Поставила рядом тазик — на всякий случай.

Обняла Сережу и Валю. Валя был напуган, его огромные, слегка навыкате голубые глаза были влажными: вот-вот заплачет.

Сережа казался растерянным, но держался, хотя, конечно же, волновался, что втянул ее в свою историю.

— Клара, прости, — несколько раз он тихо бросал в воздух, когда она проходила мимо него то с блюдом, наполненным розоватым ароматным мясом, то с графином.

— Мальчики, сейчас мыть руки, потом за стол. И расскажете мне все-все, всю правду.

Это было ее главным требованием.

Они рядом с ней почувствовали себя на самом деле мальчишками, нашкодившими и в то же время невиноватыми. Клара усадила их за стол спиной к пылающему камину. Они, видать, так тщательно намыливали свои руки, что, даже вернувшись из ванной комнаты, пахли мылом. Клара села напротив, придвинула к ним сначала бутылку вина, но потом, передумав, вручила Сереже бутылку виски.

— Итак, что случилось?

Сергей с Валентином переглянулись. Рассказывать начал Маковский. Клара слушала его, не перебивая и отлично понимая, что случилось с ним, молодым мужчиной, страстно увлекшимся красивой женщиной. И он точно не врал. Рассказывал все как на духу. С подробностями. Сожалел, что не сразу сообразил, кто перед ним. Говорил, что не помнил, как подарил ей, еще в ателье, бальное платье. Что его словно загипнотизировали. Что только потом, значительно позже, когда ему удалось хорошенько рассмотреть ее, он понял, что она находится в бедственном положении. Что хоть маникюр у нее свежий, остальное просто кричит о безденежье. Он останавливался на деталях, помня, что перед ним Клара, взрослая женщина, которая все поймет и оценит.

— У меня было много женщин, Клара, и я кое-что смыслю в женском белье, к примеру… Я сам люблю дарить своим девушкам белье, а потому знаю, сколько это может стоить. Так вот, белье на Бэлле было очень дорогое, и душилась она перед тем, как зайти ко мне в ателье, дорогими духами. Я сделал вывод, что она — женщина с прошлым, что было в ее жизни много чего интересного, что у нее, может, и была возможность привыкнуть к красивым и дорогим вещам, но что-то случилось, и она все потеряла… Может, ушла от мужа или любовника, который ее обеспечивал… — Маковский, прищурив глаза и глядя куда-то мимо Клары, словно перебирал в своей памяти цветные картинки своего романа с Бэллой, цеплялся за каждое изображение. — У нее была прекрасная фигура, просто восторг! Она не могла не нравиться мужчинам, и она понимала это. Возможно, пользовалась этим. Она была умна, интересна, умела рассказывать разные небылицы, сочиняла на ходу, думаю… Однажды я заметил у нее возле уха странное пятно серого цвета, а когда рассмотрел, то оказалось, что это шерсть… Спросил ее, конечно, что это такое. Она посмотрела на меня грустно так, а потом улыбнулась и сказала, что она на самом деле волчица… Что она — оборотень!

— И ты верил ей? Или?

— Отвечу честно — мне хотелось ей верить, — признался Валентин. — Мне хотелось, чтобы она просто была рядом со мной, и не важно, что она будет делать, говорить или пить вино, спать у меня на плече, читать, грызть семечки, очищать апельсины, жарить мясо… С ней было так хорошо!

— Ну, а эта шерсть… — эта тема особенно зацепила Клару. — Тебе не показалось, что это уж слишком… Она же принимала душ, и, если это был грим, если шерсть была приклеена, ты бы заметил, ведь так?

— Да, вы правы, однажды она лежала в ванне, и шерсть эта размокла, отклеилась… Но я сделал вид, что ничего не заметил. Понимаете, у нее с собой была сумка, довольно объемная, хоть и не хозяйственная. Дамская. И дорогая, между прочим, но потрепанная, как и все остальное. Так вот я, признаюсь, заглянул туда и увидел там просто огромную косметичку, в которой было много чего интересного, в том числе и набор для шрамирования, разные кусочки кожи, шерсти, волосы, клей, краски…

— А тот шрам на плече?

— Он появился не сразу… — еще одно признание.

— Валя, но если ты все понимал, то почему продолжал подыгрывать ей? Ведь она, увлекшись своими фантазиями, пыталась развести на деньги твоих друзей!

— Ленька вон сразу хотел дать миллион, только бы его отпустили! — не выдержав, возмутился молчавший до этого Сергей. — Да и вообще, история такая мерзкая!

— Не знаю, — почти по слогам ответил, краснея, Маковский. — Сам не знаю, что со мной тогда произошло. Конечно, я понимал, что все это лишь спектакль, что ей просто нужны были деньги. И я знал, что до этого не дойдет, что никто ей, конечно, не заплатит, что она все это выдумала, но мне было интересно наблюдать за ней, смотреть, что же будет дальше.

— А это ничего, что ты нам нервы трепал? — вскричал Сергей, наливая себе виски.

— Сережа, он был увлечен, ты никак не можешь этого понять. Она его не то что околдовала, покорила его сердце. Так, что было дальше?

И Клара, набравшись терпения и стараясь больше не перебивать Валентина, дослушала историю до самого конца, вплоть до того момента, как после всего пережитого друзья рванули к ней на дачу.

— История скверная, это верно, — вздохнула она. — Но вам переживать не стоит. У тебя, Валя, железное алиби: ты в момент убийства был в своем ателье, тебя заперли в туалете. Ты нарушил закон только один раз, когда потревожил труп и перенес мертвую девушку на газон. Но за это не сажают. Ты испугался, ведь убийство произошло в твоей квартире. Там был нож, оружие убийства?

— Был мой нож, но не думаю, что она была убита им… Убийца же пришел ее убивать, уверен, что у него был свой нож, а мой он подкинул, чтобы меня подставить…

— Возможно. И где этот нож?

— И нож, и простынку, в которую я ее заворачивал, — все это я выбросил в мусорный контейнер позади бара, где мы пили…

— Думаю, что уже завтра утром мусор из этих контейнеров будет вывезен, так что и за это переживать не стоит. А поэтому я советую вам просто выпить, хорошенько поужинать да и лечь спать. По сути, ничего страшного именно для вас не произошло. Конечно, погибла девушка, это печально, безусловно. Но это же не вы ее убили.

— Думаете, мне надо было вызвать полицию? — убитым голосом спросил Валентин.

— Несомненно, — ответила Клара.

— Я так не думаю, — поддержал друга Сергей. — Вот точно на него повесили бы убийство.

— Но они все равно будут его искать. И найдут. Обязательно. Бэлла же жила у тебя дома, ее видели соседи. Думаю, сейчас их как раз и опрашивают, показывают ее фото с телефона, где она мертвая, правда… Ты должен быть готов, Валя, за тобой придут. Возможно даже, приедут сюда, ко мне на дачу.

— Но как? — Сергей окончательно скис. Он-то думал, что помог друзьям спрятаться хотя бы на время в безопасном месте.

— По моему телефону, — Валентин закрыл лицо своими огромными ладонями. — Получается, что я и вас, Клара, втянул в это дело?

— Да мне-то что? Я преступников не прячу. Вы не преступники, а просто напуганные мальчишки, вот и все. Но должна предупредить: если и меня будут допрашивать, расскажу все как есть, то есть правду. Советую и вам тоже говорить только правду. Только так ты, Валя, сможешь выкрутиться из этой непростой ситуации. Если вы еще не поняли, Бэллу убил человек из ее прошлой жизни. Он искал ее, нашел и убил. Причем он готовился, искал ее и даже тебя, Валя, запер в твоем ателье, чтобы Бэлла оставалась дома одна, чтобы ты не помешал ему убивать. Даже, я бы сказала, казнить ее. Но вы, мои дорогие, не имеете к этому убийству никакого отношения. Так что советую вам расслабиться. Вы ешьте, ешьте… Это кролик в красном вине.

Рано утром, когда Клара, уставшая всю ночь убирать и проветривать комнату за фонтанирующим Леней Осиным, задремала, у ворот остановился автомобиль. Затем раздался звонок, и она нутром почувствовала, что приехали за парнями.

Быстро умывшись, она разбудила всех троих и, приказав им немедленно привести себя в порядок, набросила на плечи теплую шаль и сама вышла к утренним незваным и явно казенным гостям.

Но она ошиблась. Это были так называемые «калифорнийцы», люди, разводящие калифорнийских червей для производства гумуса, чудесного удобрения для садоводов. Клара вежливо отказалась от покупки, пожелав бизнесменам удачи. Вернулась в дом — все трое ее парней с белыми лицами смотрели на нее, как приговоренные к казни.

— Расслабьтесь. Все нормально. Простите, что разбудила, сама вся на нервах, подумала, что если это за вами, то надо бы, чтобы вы хотя бы успели умыться. Если хотите, можете вернуться в свои теплые постели, а если уже окончательно проснулись, то давайте уже позавтракаем.

Понятное дело, что все проснулись. А проснувшись, вернулись в тревожную реальность.

— Мне надо домой, — просипел Осин.

— Тебя здесь никто не держит, — бросил через плечо Валентин. — Хочешь, я сам вызову тебе такси?

Леня смотрел на него, как будто бы чего-то ждал.

— Он ждет, чтобы ты вернул ему деньги, — догадался Сергей.

— Неправда! — взвизгнул Осин. — Эти деньги могут понадобиться для адвоката!

— Тогда скажи, чего хочешь?

— Я с вами, — махнул рукой Осин и, мотая головой, словно разговаривая беззвучно сам с собой, ушел в гостиную и там, устроившись в кресле, набрал номер жены. Все слышали, как он блеет супруге что-то про неожиданную командировку. Нагородив кучу-малу какой-то несуразицы, он совсем выключил телефон, понимая, что, опомнившись, жена завалит его потом вопросами, о какой командировке может идти речь, когда у них кондитерская?!

— Ты за сливками, что ли, поехал или за ванилью? — спросил, хохотнув, Валентин.

— Думаете, кондитеры не ездят в командировки? — хмуро проговорил Леонид.

— Понятия не имею, — пожал плечами Маковский. — Просвети.

— Однажды нам заказали торт, примерно пятнадцать килограммов, и мы отвозили его за сто километров от Москвы. Чем вам не командировка?

Клара распахнула окна в гостиной и принесла пепельницы. Разрешила курить. Потом сделала по интернету заказ, и, пока готовила завтрак, курьер привез коробку с продуктами и ящик пива.

— И где это у нас можно заказать через интернет пиво? — удивился Сергей.

— Нигде, — ответила Клара, не отходя от плиты, где жарила оладьи. — Я оформила самовывоз, знакомый парень-курьер просто поехал в магазин и забрал оттуда все, что я заказала. Здесь не только пиво, но и крепкие напитки…

Открыв коробку, Клара достала из нее, помимо хлеба, масла, колбасы и сыра, еще и бутылки со спиртным.

Завтрак протянулся почти до обеда. Клара рассуждала вслух, пытаясь успокоить своих впавших в уныние гостей.

— Валя, твое ателье находится в центре, насколько я понимаю, так? Значит, где-то поблизости непременно есть камеры, которые могли зафиксировать человека, который вошел в ателье, чтобы запереть тебя там, то есть убийцу. И, соответственно, время, когда тебе удалось выбраться из ателье и поехать домой. Ты же понимаешь, что в то время, что ты маялся в туалете и недоумевал, кому бы это понадобилось тебя запирать, Бэллу и убивали. Поэтому записи камеры обеспечат тебе настоящее алиби. Так что расслабься! Или ты думаешь, что следователь не учтет этот факт и просто повесит на тебя убийство Бэллы лишь только потому, что она проживала у тебя?

После завтрака всех сморило — наступил тихий час. Даже Клара, уложив грязную посуду в посудомойку и быстро замариновав мясо, тоже решила прикорнуть.

Ближе к вечеру в саду разожгли мангал, начали жарить шашлык.

Глядя, как парни немного успокоились и даже развеселились под воздействием крепкого алкоголя, свежего воздуха и вида жарящегося мяса, Клара молила Бога только об одном — чтобы за Валей приехали как можно позже, чтобы пульс его телефона как можно дольше не проявился на полицейской карте.

За ужином все словно и вовсе забыли о мертвой Бэлле. Даже Осин размяк и выглядел счастливым, оторвавшись от своей семьи, приторных тортов и маленьких детей. Парни вспоминали детство, какие-то безобидные проказы, приключения, хохотали, запивая шашлык ледяным пивом. Спали все крепко: мужской храп раздавался на весь дом.

Клара прибралась и, приняв душ, тоже легла. Но на душе ее было тревожно. Хоть и успокаивала она Маковского, пытаясь убедить его в том, что не все следователи недобросовестные, что ему нечего переживать, раз он не виноват, и у него железное алиби, но на душе было муторно, нехорошо. Да еще и напоила ребят!

Они приехали рано утром. Клара, увидев в окно машину, быстро всех разбудила.

Мужчин было трое. Калифорнийскими червями здесь и не пахло.

Два оперативника и помощник следователя. Как она и предполагала, приехали только за Маковским!

— Мы ищем Валентина Маковского. Он здесь?

— Да, здесь. А в чем дело?

— Позовите его.

Она не собиралась спорить. Зашла в дом. Трое друзей стояли в гостиной с понурым видом. Хуже всех выглядел бледный Осин — он снова перепил и старался не смотреть на Клару.

— Значит так, — говорила она взволнованным, с нервной хрипотцой голосом. — Приехали за тобой, Валя. Как мы и договаривались — говори им только правду. А вы, друзья, готовьтесь к тому, что будете свидетелями, уверена, они и до вас доберутся. Но вы ничего не бойтесь. В случае чего я найму хороших адвокатов. Все, Валя, иди.

Она обняла его, такого огромного, похожего на сутулого рыжеволосого эльфа, и подтолкнула к двери.

— Вот увидишь, все будет хорошо.

Сведений о пострадавшей женщине на пустыре найти не удалось — папка с делом исчезла. Женя узнала об этом от Реброва по дороге в Крекшино, где находилась дача Клары Миловановой, женщины, у которой прятался Маковский.

— Валера, как это — папка исчезла?

— Думаю, дело сначала открыли, но потом закрыли из-за отсутствия состава преступления. Заявление-то никто не писал.

— Но тогда на каком основании его открывали?

— Возможно, кто-то увидел детей на пустыре, машину скорой помощи… Сейчас точно сказать трудно. Но раз потерпевшая не заявляла, то и дело как открыли, повторяю, так и закрыли.

— Но ты же откуда-то знаешь, что Маковский проходил по этому делу свидетелем.

— Да, всплыла такая информация.

— Тогда, может, назовешь дату, когда все это случилось, когда открыли дело?

Ребров перезвонил через полчаса. В ожидании его звонка, не зная, куда ей ехать: то ли свернуть в Москву, чтобы заняться поиском потерпевшей, то ли продолжать движение в сторону Крекшино, чтобы встретиться с Миловановой, Женя заехала в Троицк выпить кофе.

Мысли о матери не давали ей покоя. Интересно, как поведет себя Вера в их московской квартире, кого туда приведет?

Когда Женя задавалась этим вопросом, перед ней возникал мускулистый, с открытым лицом садовник Сергей. Что, если они начнут встречаться? Ей бы этого, конечно, не хотелось. Во-первых, мать снова наступила бы на те же грабли — Сергей слишком молод для нее. Во-вторых, Жене неудобно было бы перед Сергеем за распущенность матери. Прикрываясь семейными неурядицами и изменой мужа, она, получается, готова повеситься на шею каждого, кто проявит к ней сочувствие, как это случилось с Сергеем. А вдруг между ними уже что-то было?

Когда позвонил Валерий, Женя уже доедала клин грибной пиццы.

— Спасибо, друг! — поблагодарила она его с набитым ртом за информацию о дате несчастного случая на пустыре. — Родина тебя не забудет!

Теперь ей предстояло вычислить больницу, куда скорая могла бы отвезти подстреленную женщину. Зная примерное местоположение пустыря, где и произошла эта нелепость с подростками, она попыталась с помощью интернета составить список близлежащих больниц.

Снова позвонил Ребров.

— Минут через пять начну допрашивать Маковского. Женя, я только не понял, зачем тебе копаться в прошлом этого Маковского? Ему было всего тринадцать лет! И никакого преступления не было! Просто мальчишки палили по пивным банкам из пистолета, и одна пуля случайно задела женщину. Женя, повторяю, это было очень давно, почти двадцать лет назад, и что тебе может рассказать эта подстреленная? Какую такую страшную тайну, которая помогла бы нам вычислить убийцу Чумантьевой? И с чего ты решила, что эта история с ней как-то связана?

— Просто хочу проверить… — сказала Женя, вот только сейчас почувствовав полную беспомощность. Как объяснить Реброву, что ею движет исключительно интуиция, что ей словно кто-то подсказывает, что надо делать. Она чувствует, что для того, чтобы понять тайну Чумы, этой удивительной девушки, убитой самым жестоким образом, надо заняться прошлым Маковского. — Валера, вы же проверили его алиби? Это же точно, что в момент убийства он был далеко от дома, в своем ателье?

— Да, мой помощник нашел камеры в салоне мебели, как раз напротив ателье, и увидел момент, когда туда входит мужчина, предполагаемый убийца, в куртке с капюшоном, надетым так, что не видно лица, и выходит с пакетом, в котором наверняка был спрятан театральный плащ, а потом уже через полчаса видно на камере и самого Маковского, пулей выскочившего из ателье… Маковский бросился к припаркованной в соседнем переулке машине, там тоже есть камера.

— Понятно. Маковский вернулся домой на своей машине, а куда делся убийца?

— Он прошел до конца улицы, свернул… Возможно, он оставил свою машину где-то на соседней улице, камеры его нигде не зафиксировали. Но уж точно не на такси — чтобы вызвать такси, ему понадобилось бы время, да и свидетель-таксист ему был ни к чему. А когда он приехал к дому Маковского, то тоже наверняка оставил ее подальше, в одном из дворов. В любом случае Маковский, как мы выяснили, точно не виноват. Но допросить его, как ты понимаешь, мы просто обязаны уже хотя бы потому, что убийство произошло в его квартире, да и тело, скорее всего, перенес к соседнему подъезду тоже он: испугался. Кроме того, он интересен еще и тем, что последнее время Чумантьева жила именно у него дома, с ним. Он, пожалуй, единственный мужчина, который имел с ней дело перед смертью. Возможно, она рассказывала ему что-то о себе.

— Конечно, рассказывала. Она убалтывала своих любовников до смерти… Завораживала их своей непохожестью на других женщин, придумывала разные истории, которые завораживали мужчин и заставляли их видеть в ней женщину, во-первых, уникальную, во-вторых, безусловно, очень красивую, то есть такую, на которую не жалко было тратить деньги.

— Но тогда вдвойне интересно, какую же историю она могла придумать двадцать лет назад, чтобы некто заплатил ей за ее сказку два или три миллиона рублей.

— Для того чтобы это узнать, я и хочу заглянуть в прошлое Маковского. Возможно, во время допроса он будет молчать, все-таки убийство произошло в его квартире и он сильно напуган, кроме того, сразу же потребует адвоката, а вот когда мы узнаем что-то такое, что по-настоящему встревожит его, вдруг да он и расскажет о своей подружке нечто важное.

— Если честно, Женя, то я считаю твое погружение в прошлое этого парня просто тратой времени. Да и как ты найдешь, во-первых, больницу, куда привозили подстреленную женщину почти двадцать лет назад, во-вторых, не факт, что ей известно о том, кто именно в нее стрелял. Не в упор же в нее стреляли!

— Про больницу… ты прав. Это как искать иголку в стоге сена, — вынуждена была признаться Женя. — Но тогда я поеду к Миловановой. Кто эта женщина? И почему Маковский прятался у нее? Кем она ему приходится?

— Она старше его вдвое, ей шестьдесят четыре. Возможно, она какая-нибудь его родственница или просто знакомая. Может, актриса. Мы о ней пока ничего не знаем.

— А почему актриса?

— Ну, или имеет отношение к театру. Маковский же занимается театральными костюмами, поэтому я и предположил.

— Понятно. Вот я поеду к ней и все узнаю. Кстати, о театральных костюмах. Насколько я помню, убийца, чтобы подставить Маковского, надел на себя театральный плащ с капюшоном, замотавшись в него по самые брови. В таком виде он, если верить показаниям соседей, увидевших его во дворе дома, проник в квартиру Маковского, убил Чумантьеву и, судя по всему, сбежал. Но предварительно разбил камеры.

— Чтобы подставить Маковского, он не только воспользовался украденным из его ателье плащом, но и Чумантьеву прирезал у него дома! Странно только, что он не подумал об его алиби.

Жене показалось, что разговор пошел по кругу и что она вместо того, чтобы дать Реброву возможность подготовиться к допросу, только отнимает у него время. Кроме того, она переживала, что Валерий не одобряет план ее действий.

А что, если ею движет не интуиция, а простое женское любопытство? Кто такая Клара Милованова и почему Маковский, обнаружив у себя дома труп Чумантьевой и избавившись от него, прятался именно у нее? Получается, что он доверял ей как близкому и родному человеку.

Пожелав Валерию удачи, она вышла из кафе, села в машину и поехала в Крекшино.

Белоснежный коттедж, окруженный садом и огороженный металлической решетчатой оградой, трудно было назвать дачей. Это был настоящий дом, ухоженный, уютный. Под навесом похожий на гигантского черного жука симпатяга-крайслер. А ведь до того, как Женя увидела место обитания Клары Миловановой, она представляла себе скромную дачу с верандой и хозяйку, скромную пожилую и почему-то стриженую седую женщину, любительницу широких удобных джинсов, в которых она ездит за покупками в местный магазин на велосипеде с корзинкой.

Но на звонок на крыльце появилась женщина, удивительным образом походившая на нее саму, на Женю! Такая же высокая и хрупкая, с густыми рыжими, уложенными на затылке волной волосами. Белый свитер, белые брюки и мягкие кожаные мокасины. Добрые карие глаза.

Женя подумала, что ей и самой хотелось бы иметь в подругах такую вот Клару Милованову. Она сразу же потянулась к ней и решила на этот раз быть искренней и не придумывать историю, в которой она фигурировала бы как помощница следователя.

— Здравствуйте. Меня зовут Женя. И мне надо поговорить с вами о Валентине Маковском.

— Здравствуйте. Можно поинтересоваться, кем вы ему приходитесь? — Жене показалось или у Миловановой на самом деле был усталый голос, как если бы она до этого момента успела принять у себя с десяток визитеров, активно интересующихся личностью Маковского?

— Никем. Я — подруга следователя и иногда помогаю ему в расследовании. Вы можете прямо сейчас отправить меня куда подальше и будете правы. Но, понимаете, убита молодая женщина, и мне ужасно хочется помочь найти убийцу. Сразу скажу — Валентин Маковский вне подозрения, у него есть алиби, думаю, и вам об этом известно. Но Ольга Чумантьева убита в его квартире…

— Входите, — Клара пригласила Женю в дом. — Я читала, конечно, криминальные романы, где расследованиями занимаются домохозяйки, кухарки и тому подобные барышни. Но чтобы увидеть вот так, реально, живого детектива…

— Да какой я детектив… — Женя почувствовала, что краснеет.

Что ее сейчас ждет? Вдруг эта Клара вовсе не такая милая и добрая, какой кажется на первый взгляд?

— Женя, вы можете мне не поверить, но я сейчас и сама уже готова заняться расследованием, чтобы только как можно скорее закончилась эта скверная история. Так что, если у вас есть ко мне вопросы, я честно на них отвечу. Но и вы тоже будьте любезны ответить на мои.

— Договорились, — неуверенно проговорила Женя.

Клара предложила ей кресло. Сама же расположилась на диване напротив. В доме было полно красивых вещей, повсюду были разбросаны книги по искусству, на стенах картины современных художников, вдоль прозрачной стены, за которой открывался вид на сад, были расставлены большие горшки с растениями. Гостиную украшал большой мраморный камин белого цвета. И это была уж точно не бутафория — рядом на притопочном металлическом листе Женя заметила горсть древесного мусора и немного золы.

— Вы говорите, как ее звали, убитую? — спросила Клара, явно позабыв предложить незваной гостье напитки.

— Ольга Чумантьева.

— Для Вали она была Бэллой.

— Это и неудивительно. Она любила придумывать себе необычные, красивые имена. Индигерда, к примеру. Или называла себя Чумой. Но потом все равно раскрывалась и позволяла называть себя настоящим именем — Ольга. Для вашего приятеля она, значит, была Бэллой. Что ж, это очень на нее похоже.

— У вас есть ее фото? — неожиданно спросила Клара.

— Да, есть.

— Можно взглянуть? Уж очень хочется увидеть ту, из-за которой столько шума, нервотрепки, страхов, паники… Кому же эта девушка перешла дорогу?

Клара долго смотрела на экран Жениного телефона, разглядывая фото живой Чумантьевой.

— На самом деле красивая девушка. Так о чем вы хотели меня расспросить? Вы сами сказали, что Валя не при делах, что это не он убил. Правильно, у него есть алиби. Если вы в курсе всего, то знаете, что в момент убийства он был…

— …в своем ателье. Да, это так. Но меня интересует другое.

И Женя осторожно, готовая в любой момент зажмуриться от взрыва негодования Миловановой, попросила ее рассказать о том, что произошло двадцать лет назад на пустыре. И была просто потрясена, когда Клара совершенно спокойно рассказала ей во всех подробностях о том происшествии, называя даже имена и фамилии всех троих ребят.

— Я говорю об этом спокойно, поскольку там и дела-то никакого не было. Но как вы догадались, что эта Бэлла каким-то образом связана с этим выстрелом?

Услышав такое, Женя заликовала! Вот оно! Вот и не называй это интуицией! Так значит, связь все-таки есть, есть! И сейчас она все узнает!

— Бэлла заинтриговала, обольстила Валю, заявившись к нему в ателье, раскрутила на очень дорогое бальное платье, после чего с легкостью переспала с ним, ну а потом и вовсе осталась у него жить. Прошло не так много времени, как она из любовницы превратилась в шантажистку! — И Клара рассказала совершенно удивительную историю о вымогательстве трех миллионов. Женя не поверила своим ушам.

— Как, она представилась жертвой того самого выстрела? И даже показала шрам?!

— Тогда и стало понятно, что появилась она у него в ателье не случайно, она знала, кто он такой. Мы с мальчишками долго ломали голову, а потом догадались, как она вообще узнала об этой перестрелке. Скорее всего, Бэлла случайно встретилась с настоящей жертвой, той самой женщиной, которую ранили… И просто решила воспользоваться этой сказкой: купила себе специальный грим, сделала шрам… Я так и не поняла, на что она рассчитывала? Что парни вот просто так дадут ей три миллиона? Может, она не совсем нормальная?

— Сложно сказать применительно к женщине, что является нормой. Но наша жертва точно не была похожа на других женщин. И историю с выстрелом пустила в ход просто от отчаяния. Возможно, что от настоящей жертвы она узнала имя свидетеля: Валентина, еще мальчишкой, навещал следователь или полицейский, нашла его, а дальше уже начала импровизировать. Эта история с бальным платьем лишь подтверждает это. Ну а потом, узнав его поближе, стала его сожительницей.

— Да, Валька очень добрый! Не знаю, зачем она стала развивать эту тему с шантажом, ведь и без того было ясно, что дело не выгорит. Больше того, она должна была понимать, что настаивать на своих требованиях может быть для нее опасным. Хорошо, что мои парни — люди адекватные и не причинили бы ей вред. Но попадись она с подобной аферой к другим, кто знает, чем бы это закончилось…

— Вы тоже заметили, что эта женщина напрочь лишена страха? — Женя и прежде задумывалась об этом.

— Да вся эта история — полная чушь! И рассчитана она была на идиотов! Но зачем-то она это сделала! Вопрос только зачем?

— От отчаяния, — повторила Женя. — Вероятно, она настолько глубоко погрязла в своих финансовых проблемах, что ей просто не на что было жить! Думаю, у нее и до Маковского были разработаны разные схемы выкачивания денег, но ни одна из них не сработала…

— А я думаю иначе — сработала, еще как сработала! Да только напугала эта Бэлла кого-то сильно, шантаж, по-видимому, так мощно сработал, что ей пришлось поплатиться за это своей жизнью.

А ведь она права, подумала Женя, почувствовав в Кларе своего человека.

— И ведь кто-то из ее окружения может знать, за что ее убили, вот только как его вычислить? — вздохнула Клара. — Вы же в курсе расследования, так, может, знаете кого-то из окружения этой женщины, может, они рассказали что-то интересное, полезное?

Женя рассказала Кларе о Тришкине, Савельеве и Растворове. Клара слушала, то и дело покачивая головой, явно удивленная или даже потрясенная поведением мужчин. Потом, не выдержав, добавила некоторые детали совместного проживания Бэллы с Валентином Маковским, рассказала о ее даре левитации.

— Она рассказала ему, что умеет летать? — Теперь пришла очередь Жени удивляться, точнее, восхищаться фантазией погибшей.

— Казалось бы, Валя — вполне себе адекватный неглупый мужчина, правда, большой любитель женщин. Деловой человек, состоятельный, повторяю — не дурак. Я не удивилась бы, если бы он признался в том, что поверил ей. Так получается, что те мужчины, которых мы знаем или с которыми вы, например, общались лично, эти трое, сами хотели во все это верить. Им нравилось подыгрывать ей. Или же она обладала если и не даром левитации, то, может, гипноза?

— Я думаю, что у нее был дар очаровывать, завораживать мужчин, — размышляла Женя, — дар превращать их в ручных зверьков. И она безошибочно определяла свою жертву, перед тем как начать ее дурачить.

— Жаль, что она была начисто лишена другого дара — предчувствия опасности или просто страха.

— Клара, я вот о чем сейчас подумала. Смотрите, у нас сейчас есть уже четыре свидетеля, прямо скажем, любовника Ольги. Но все они, само собой — мужчины. История со шрамом наводит на мысль, что она, скорее всего, была знакома с той женщиной, которую ранили на пустыре, иначе откуда в ее копилке оказалась история с выстрелом? Что, если нам ее все-таки найти и поговорить с ней? Насколько я могу судить, вспоминая мой разговор с ее соседкой, Чумантьева с женщинами могла быть более откровенна.

— Вы хотите ее найти? Давайте вместе попробуем, если вы не против. Меня тоже заворожила та история. К тому же я хочу помочь с поиском убийцы этой Бэллы. Вы уж извините, но для меня она так и останется Бэллой.

— Вы думаете, это реально? Я пыталась составить список больниц… — начала было Женя, но Клара, мягко остановив ее, сказала, что есть человек, тот самый стрелок, Сережа, который сам своими глазами видел ту женщину и уж точно знает, в какой больнице ей оказали первую помощь и откуда она сбежала, так и не дождавшись полицейского.

Клара позвонила Сереже, сказала, что есть важный разговор, они договорились о встрече, после чего она переоделась, и они с Женей поехали в Москву.

— Клара, но ведь прошло так много времени!

— Я знаю, что история болезни хранится в больнице двадцать пять лет. Но вряд ли ранение можно назвать болезнью. Понимаю, что шансов узнать ее фамилию и тем более адрес маловато, но все же! Возможно, Сережа знает. Я не стала ему пока ничего говорить, расскажем ему, кто вы и чем занимаетесь, при встрече.

Женя, не переставая удивляться открытости Клары, спрашивала себя, а чем она лучше? Не прошло и получаса, как она выдала ей все, что ей было известно о трех приятелях Чумантьевой. Конечно, своим откровением она как бы благодарила Клару за ее понимание — ведь Женя с самого начала призналась ей, что она, по сути, не имеет никакого отношения к правоохранительным органам, а просто человек, который решил помочь своему другу-следователю найти убийцу.

И теперь они, объединившись, едут на встречу с одним из стрелков. А как сам Сергей отреагирует на то, что его знакомая с легкостью выдала его? Хорошо, если с пониманием. Ведь если они помогут следствию найти убийцу Чумантьевой, то все три друга вздохнут с облегчением.

Не могла Женя и спросить, есть ли у Осина с Шишкиным алиби на момент убийства. Клара ответила, что Сергей Шишкин, если верить хронологии событий, озвученных Маковским, до того момента, как Валентин ему позвонил, находился в городе, зашел в мясной ресторан. И что проверить это можно будет по камерам. Осин же находился в своей кондитерской, что тоже будет легко проверить таким же образом.

Они уже заехали в Москву, когда позвонил Ребров. Женя, зная, как громко звучит голос в ее телефоне, решила сразу же дать понять, что она не одна, что разговор невозможен. Мало ли что собирается ей рассказать Ребров после допроса Маковского. Нельзя было допустить, чтобы Клара услышала этот разговор.

— Мне сейчас неудобно говорить, — начала она, но Ребров, не обращая внимания на ее предупредительные слова, гаркнул громко, словно вспарывая голосом воздух:

— Тело Чумантьевой исчезло из морга.

Его голос прогремел на весь салон! Сидящая рядом Клара ахнула и, прошептав «Матерь Божья!», добавила:

— Улетела!

Лиля Лебедева слегка прихрамывала (последствия автокатастрофы), но эта хромота ничуть ее не портила, даже наоборот, придавала ее облику некую хрупкость или даже шарм. Во всяком случае, мужчины из ее жизни не исчезли.

Она по-прежнему встречалась со своим старым знакомым, любовником Борисом, давно и надежно женатым. Кроме того, время от времени навещала в больнице переломанного и несчастного кузена Владимира (того самого, по чьей вине они и разбились на машине, он был за рулем), с которым отважилась вступить в связь еще в юности лишь только потому, что была уверена, что его мать забеременела от кого угодно, но только не от ее родного дяди, а потому у них разная кровь.

Лиля проживала в частном доме в Раменском и прежде работала в местном ресторане официанткой, но после того как повредила ногу, перешла в посудомойки, то есть продолжала работать в том же ресторане.

Понятное дело, что чаевых она лишилась напрочь, да и в зарплате потеряла, но хозяин заведения, Виктор Сергеевич, немногословный, добрый и вообще очень приятный во всех отношениях мужчина (женатый, разумеется), из жалости к ней время от времени, особенно когда был в настроении, приезжал к ней, привозил продукты и подкидывал деньжат.

Ему нравилась эта безотказная и добрая Лилечка, тоненькая блондинка с полной грудью, незамужняя, свободная и в свои пятьдесят не обремененная ни детьми, ни, соответственно, внуками.

Не отказывала Лиля и своему соседу, крепкому, ласковому и щедрому пенсионеру Михаилу, которого вынуждена была держать на расстоянии и соглашалась встречаться с ним лишь на его территории, поскольку всегда была начеку — ждала в гости непредсказуемого Виктора Сергеевича (он хоть и предупреждал звонком о визите, но мог появиться очень скоро; исключение составляли лишь ее выходные, на этот счет между ними существовала особая договоренность).

Специально для него, для их свиданий она держала в шкафу черный кружевной пеньюар, черные чулки и маленькие домашние тапочки на каблучке и с кокетливым пушком. А в серванте в гостиной стояли наготове старинные французские, лиможского фарфора, тарелочки, два хрустальных фужера с золотым кантом и хрустальная пепельница — этому любовнику разрешалось в ее доме все.

В свой выходной Лилечка отсыпалась. Набиралась сил, чтобы на следующий день рано утром ехать на работу, где, надев резиновые перчатки, намывать посуду. Тарелки и бокалы мылись сами в посудомойке, но вот сковородки, кастрюли, сотейники, подносы, все самое жирное и грязное, ей приходилось мыть вручную.

Она никого не ждала, а потому, проснувшись после обеда, даже не заправив постель, ходила по дому в пижаме, растрепанная, расслабленная и желающая только одного — побаловать себя вкусной едой да посмотреть какой-нибудь интересный сериал.

На улице шел дождь, и Лиля решила включить электрический камин — чтобы было теплее, уютнее. А чтобы было как-то еще и посветлее, повеселее, включила в гостиной не только люстру с тремя рожками, но еще и два торшера.

Курьер привез из кондитерской коробку с клубникой в шоколаде и пирожные. Лиля дала парню на чай и, чрезвычайно довольная собой, отправилась на кухню варить кофе.

Устроившись на диване с подносом и уже выбрав сериал, она вздрогнула, когда раздался звонок. Ворота были заперты, калитка тоже. Кто-то пришел без предупреждения и теперь звонил, напрашиваясь в гости. Кто? Всех своих мужчин Лиля предупредила, чтобы без предварительного звонка не приезжали. В выходной она отдыхала и от Виктора Сергеевича.

Как же не хотелось выходить из дома! Сад мок под слабым, но настойчивым дождем. Дорожка, ведущая к калитке, поблескивала и казалась живой от дождевых капель.

Лиля надела на пижаму длинное домашнее платье, сверху желтый дождевик, накинула капюшон и вышла на крыльцо, пытаясь разглядеть съежившихся под дождем за калиткой людей. Их было трое — две женщины и один мужчина. Кто такие? Что им нужно?

Сунув ноги в широкие резиновые калоши, Лиля, сгорбившись, словно эта унизительная поза могла спасти ее от воды, побежала открывать.

— Вы кто? — недовольно, не в силах скрыть свое раздражение, спросила она троицу. Вдоль забора были припаркованы две машины, черная и белая.

— Вы Лилия Лебедева? — спросила одна из женщин, та, что постарше.

— Ну да, я, — ответила Лиля.

Мужчина пристально разглядывал ее, потом тронул женщину за руку и, склонившись к ее уху, что-то сказал.

— Что происходит? — встревожилась Лиля, когда увидела, что мужчина вдруг бросился к одной из машин, быстро сел в нее, завел мотор и сорвался с места. Очень странное поведение. — Кто вы такие?

— Лиля, пожалуйста, не держите нас под дождем, — сказала женщина та, что постарше. — Мы уже вымокли до нитки. У нас к вам есть одно дело.

Сказав это, другая женщина, та, что помоложе, достала телефон и показала фотографию девушки.

Лиля ее мгновенно узнала. И как-то сразу успокоилась. Сейчас хотя бы она поняла, что этот визит связан не с ней лично, что это не жены ее любовников, к примеру, и не банковские служащие (тем более что все долги по кредитам она с помощью своих приятелей погасила).

Мысль о деньгах мгновенно развилась и обросла деталями главной сентябрьской проблемы: сейчас ей срочно понадобились деньги для замены радиаторов в доме и прочистки газового котла. Лиля и сама подивилась тому, какой же мешаниной заполнена ее голова и какой только паровоз из связанных между собой ассоциаций не возникнет в мозгах при взгляде на обычную фотографию ее подруги Берты.

— Вы знакомы с этой девушкой?

— Ну да, знакома, — странное дело, но в ту минуту, когда она увидела фотографию, вместо того чтобы удивиться или как-то встревожиться, она, наоборот, успокоилась. Меня это не касается! Она даже не спросила, что случилось! Лиля, которая всю жизнь подворовывала чужих мужей, получается, больше всего боялась какой-то кары, платы, возмездия. Сейчас же ей точно ничего не грозило.

— Нам бы поговорить, — сказала та, что старше.

— Ох, господи, да, конечно, проходите! Совсем вымокли!

Старшую звали Клара, младшую — Женя. Только развесив их одежду на электрической сушилке в кладовке и дав женщинам переодеться, Лиля вдруг поймала себя на том, что в суете так и не спросила о причине визита. Нехорошая мысль царапнула, но сразу исчезла: если бы с Бертой что-то случилось, то они сразу бы ей сказали. А так просто поинтересовались, знакома ли она ей.

— Я сейчас чайник поставлю. У меня пирожные есть… Вы уж простите меня, что я вас так долго держала за воротами… Не поняла сначала, кто вы такие… А вас, оказывается, интересует Берта.

— Берта? Ее зовут Берта? — удивилась Клара.

Лиля присмотрелась к посетительницам — обе рыжеволосые, похожие друг на друга. Должно быть, мать и дочь. Или сестры?

— Ну да, Берта. Она что, снова пропала? — Лиля не случайно задала этот вопрос. Берта на самом деле имела обыкновение время от времени исчезать из поля зрения.

— Ее убили, — сказала Клара, и Лиля, которая в это время разливала чай по чашкам, пролила кипяток прямо на скатерть. — Убили зверски, зарезали. Мы ее подруги и пытаемся понять, кто же это сделал.

Глаза Лили моментально наполнились слезами. Охнув, она прикрыла ладонью рот.

— Да кто же это сделал?! Какой ужас! Постойте, но как вы меня нашли? Откуда вы знаете, что мы с ней знакомы?

— Мы просто предположили… Лиля, пожалуйста, расскажите, где и как вы с ней познакомились.

Лиля мысленно перенеслась в ресторан, где впервые за столиком в компании молодого человека увидела красивую девушку. Дело было осенью, и эта пара довольно часто заходила в ресторан поужинать, и всегда в руках девушки был букет из осенних листьев. Когда она уходила, оставляла листья на скатерти. Но этот факт не особо злил Лилю, работавшую в ту пору официанткой, она забирала листья и украшала этими красно-желтыми букетами свой дом. Девушка была настолько красива и мила, что Лиля готова была простить ей все. Даже то, что потом уже, когда эта девушка, очевидно, расставшись со своим кавалером, приходила ужинать уже одна, заказывая самую дешевую еду (в основном гарнир, хлеб и сок), и ей зачастую нечем было заплатить, Лиля шла ей навстречу и оплачивала заказ из своих денег, делая вид, что верит ее обещанию расплатиться по счету в самое ближайшее время. И Берта действительно возвращала долг, появляясь в ресторане с разными мужчинами.

В один из зимних вечеров, когда в ресторане отгремела свадьба и Лиля, убирая со столов грязную посуду, заметила в самом углу за столиком, под пальмой, Берту перед пустой тарелкой, то есть даже не сделавшей заказ, она не выдержала, подошла к ней, хоть и едва стояла на ногах от усталости, и спросила в лоб: тебе есть где жить и что кушать? Берта призналась, что хозяйка выгнала ее с квартиры и что ей теперь некуда идти. И что она, к тому же еще, замерзла и очень голодна.

Тем вечером Лиля забрала ее к себе. Шли по скрипучему снегу, держа тяжелые пакеты с не тронутой гостями едой. Падал снег стеной, и конца снегопаду, казалось, не было.

Лиля позвонила знакомому таксисту, только что закончившему развозить «свадебных» пьяных гостей по домам, и попросила, пока дороги не замело, отвезти их домой. Как в воду (снег) глядела: на следующее утро, когда Лиля с Бертой проснулись и выглянули в окно, оказалось, что дом «по уши» засыпало снегом.

Сутки, пока снег не расчистили, они провели дома. Девушку звали Бертой. Она рассказала о себе, о том, как ее бросила мать, обманула с квартирой и оставила без средств к существованию и без крыши над головой. Когда Лиля пыталась узнать, где училась Берта и кто она по профессии, та отвечала, что она нигде не училась и не умеет работать. Что к чему бы она ни прикасалась, все только портит. Так, к примеру, словно в доказательство сказанного, она, моя посуду, разбила четыре чашки, одну вазу, а пытаясь приготовить шарлотку, сломала миксер. Потом Берта честно призналась, что у нее есть ангел, который помогает ей, сводит с мужчинами, которые ее обеспечивают, но что ей от них нужны не только деньги, но и любовь, душевное тепло.

Она постоянно мерзла, и Лиля постепенно отдала ей все свои свитера и подарила теплые зимние ботинки на меху.

Еще Берта постоянно рассказывала о себе какие-то удивительные истории. На вопрос, к примеру, почему она не выходит замуж, она сказала, что ни один нормальный мужчина не сможет жить с женщиной-волчицей…

Лиля поначалу слушала ее с недоверием, но однажды, когда Берта спала, она увидела на ее шее и щеке выросшую за ночь щетину, похожую на мягкую, молодую собачью шерсть.

А потом Берта исчезла, и Лиля не видела ее несколько лет, а когда та внезапно появилась, то выглядела просто роскошно. Она сказала, что с ней произошло настоящее чудо. Что когда она снимала квартиру в Москве где-то в Тушино, однажды к ней пришел человек и молча всучил ей пакет с деньгами. Там было три миллиона рублей! Скорее всего, рассказывала она, ее с кем-то спутали. Но деньги она приняла.

Клара с Женей внимательно слушали рассказ Лили и, услышав про три миллиона, одновременно, в один голос, спросили, в каком это было году. И услышав, что в 2005-м, многозначительно переглянулись.

— Она рассказала, что на эти деньги купила комнату, ту же самую, что и снимала раньше, потом призналась, что влюбилась в мужчину, чудесного и прекрасного, и что, возможно, она выйдет за него замуж.

— Она появилась у вас дома или в ресторане?

— В ресторане. Заказала шампанское, икру, пригласила меня за столик, но нам нельзя… А еще… Еще она дала мне конверт с деньгами, поблагодарила меня за то, что я не оставила ее на улице голодную. Мы так душевно с ней посидели, вспомнили тот снегопад, наши разговоры, холодные отбивные, что остались после свадебного банкета… И подарила мне свитер. Просто шикарный, дорогой. Он у меня до сих пор.

— Скажите, Лиля, вот вы проживаете в Раменском… Вы не могли бы вспомнить, где были в 2006 году… — И Женя назвала точную дату.

— Да разве ж я могу вот так вспомнить? — Лиля удивилась такому вопросу.

— Вы сразу вспомните, если покажете нам свое плечо… Там наверняка остался след.

Лиля обомлела, мгновенно вспомнив тот кошмарный день, когда в нее попала чья-то шальная пуля! Она приехала в Москву, чтобы встретиться со своим двоюродным братом, связь с которым скрывала всю свою сознательную жизнь, он привез ее на какой-то пустырь, в посадки, расстелил на траве плед… И в самый сладостный момент на ее плечо словно пролился кипяток! Они с Володей не сразу поняли, что ее ранили. Звук выстрела словно застрял в ветвях сирени! И как же комично выглядел напуганный до смерти Володя (на удивление быстро убедившийся в том, что ранение не опасное), спешно натягивающий на себя штаны и убегающий, продираясь сквозь кусты, к машине… Он так испугался, что «место преступления» моментально заполнится «любопытствующими или сердобольными людишками», что рванул на машине подальше от пустыря…

— Я была в шоке и не знала, что мне делать, — рассказывала Лиля, демонстрируя своим гостьям шрам на плече, — то ли самой звонить в скорую, то ли вызывать такси и самой мчаться в травмпункт. Должно быть, прошло довольно много времени, пока я одевалась да пыталась остановить кровь колготками, но, к счастью, я дождалась приезда скорой помощи. Это потом я узнаю, что меня подстрелили подростки, палящие по пивным банкам. Это выяснил по своим каналам Володя. Но сделал он это, как вы понимаете, исключительно для того, чтобы понимать, видел ли его там кто или нет. Патологический трус. Заяц! Понятное дело, что заявлять в милицию ни я, ни тем более Володя не собирались.

— Но вас же привезли в больницу, — напомнила ей Клара. — Разве там у вас не взяли показания?

— Я сбежала. Дождалась, пока мне сделают перевязку, да и ушла. Но какое это имеет отношение к Берте?

— Когда вы виделись с ней последний раз?

— Да в прошлом году. Она приехала ко мне на такси как-то поздно вечером летом. С деньгами. Привезла шампанское, виски, закуски разной. Снова подкинула мне деньжат. Поделилась со мной, сказала, что какой-то мужчина снимает ей квартиру, содержит ее. Мы с ней хорошо так посидели, выпили, и она рассказала, что в этой квартире с ней происходят какие-то странные вещи… Что иногда ночью она просыпается, а прямо над ней рядом с кроватью стоит женщина во всем черном и в черной шляпе. И что это, скорее всего, ее мать. И что ей страшно. Она предположила, что мать ее умерла там, в Америке, и теперь находится в аду и что очень хочет, чтобы дочь ее простила за все то, что она ей причинила. Кроме того, Берта рассказывала мне, что умеет летать…

— Значит, в прошлом году… — протянула Клара, последнюю фразу о левитации она почему-то пропустила мимо ушей. — А когда она увидела ваш шрам на плече?

— Да она постоянно про него говорила, и в нашу последнюю встречу тоже, считала, что я должна разыскать этих мальчишек и раскрутить их на деньги. Что они уже взрослые мужики, что наверняка испугаются…

— Она пыталась узнать у вас фамилии тех подростков?

— Я знала только одну фамилию, это Володя узнал, Валентин Маковский. И не факт, что он имел к этому происшествию отношение. Просто его, рыжего, заметили на пустыре, ну и поговорили… Сама не знаю, как запомнила его фамилию. Но чтобы Берта от меня отстала, назвала ее. Постойте… Тот молодой человек, с которым вы приехали и который, увидев меня, сбежал, может, это и есть тот самый Маковский?

— Нет, это человек, который видел вас в больнице сразу после ранения и который видел, как вы сбегали оттуда, не дождавшись, пока с вас снимут показания.

— Так, я уже окончательно запуталась… Одно дело — мое раненое плечо, и другое — убийство Берты. Как это может быть связано? Неужели она, бедняжка, присвоила себе мою историю, чтобы найти этого рыжего парня и потребовать с него денег? Но этого не может быть!

— Может. Именно так она и сделала. Больше того, она сотворила себе шрам, нашла всех троих участников той стрельбы и потребовала с них три миллиона.

— Но если вы все знаете, так пусть их и задержат — кто-то из них ее и убил! Это же ясно!

— Мы же не следователи, но их алиби наверняка уже проверили, — неуверенно проговорила Женя. — Скажите, Лиля, вы могли бы повторить все то, о чем нам рассказали, следователю, для протокола? Ведь это очень важно.

— А разве вы сами не можете это сделать? Если честно, мне бы не хотелось снова ворошить прошлое моей подруги. Вы же сами уже поняли, какой образ жизни она вела. Нигде не училась, не работала, жила за счет мужчин. Знаете, я бы не назвала ее профессионалкой, вы понимаете, о чем я, да? Нет, она была не такая, и все то, чем она занималась, я бы назвала скорее игрой. Она словно играла в жизнь. И виной всему психологическая травма, которую нанесла ей ее мать. Или вы думаете, что она все это придумала в свое оправдание?

— Нет-нет, вот именно это она как раз не выдумала, и ее мать на самом деле давно уехала в Америку, продав квартиру и не поделившись деньгами с дочерью, — ответила Клара.

Здесь Лиля сделала паузу, задумалась. Кто же эти женщины?

— Вы все-таки из полиции? — наконец спросила она.

— Нет, мы не из полиции, но заинтересованы в том, чтобы найти убийцу Оли…

— Оли? Какой еще Оли? — забеспокоилась Лиля.

— Вашу подругу на самом деле звали Ольга Чумантьева.

— Ольга? Надо же… Хотя я могла бы и догадаться, что никакая она не Берта. Дело в том, что она рассказывала мне, что время от времени выдумывает себе разные имена, знакомясь с мужчинами, считая, что от имени может зависеть судьба. Я-то в это не верю, если что… Если бы так было, все бы меняли имена. Ну что ж, пусть будет Ольга… Вот интересно, в тот момент, когда ее убивали, под каким именем она жила?

Сказав это, Лиля и сама испугалась того, как глупо и неуместно прозвучал ее вопрос.

— На тот момент ее звали Бэлла, — ответила Клара.

— Так на чем мы остановились? На ее выдумках? Как вы сказали про то, что ее мать укатила в Америку? Что именно это она как раз не выдумала… Вы имеете в виду, наверное, ее сказки, которые она как раз выдумывала и рассказывала мужчинам, да и мне? Про призрак ее матери, к примеру, который появляется перед ней по ночам, или про то, что у нее есть способность летать и что ночью она может превратиться в волчицу, что она, наконец, оборотень? Знаете, я сразу поняла, что она девушка непростая, но не хочется называть ее девушкой со странностями или сумасшедшей. Она просто жила в своем мире, потому что реальность считала, очевидно, скучной, неинтересной и очень жестокой. И, поскольку не создана была для работы, то пользовалась своим единственным даром — быть непохожей на всех. Она даже линзы разные носила, чтобы привлечь к себе внимание. Знаете, о чем я сейчас подумала? Быть может, она предчувствовала свой скорый конец и ей хотелось, подсознательно конечно, как-то приукрасить действительность, наполнить ее чем-то необычным, интересным… Возможно даже, у нее был еще один дар — гипноз. Как-то же она привораживала мужчин! Женя, вы сейчас на меня так посмотрели, словно я сказала глупость! Прошу вас. Не думайте о моей Берте плохо…

— Да с чего вы взяли? — нахмурилась Женя. — Лиля, вы так и не ответили на мой вопрос: могли бы вы повторить все то, что вы рассказали нам про вашу подругу, следователю для протокола?

— Но на это уйдет время, это же поездки в Москву, свидетельские показания или как там у них это называется… А у меня работа, я же до сих пор работаю в том же ресторане, правда, теперь уже не официанткой, вы же заметили, что я прихрамываю? Я теперь посудомойка и не хотела бы потерять даже эту работу. Хозяин этого ресторана добр ко мне, помогает и деньгами, и продуктами, но если меня подолгу не будет, то сами понимаете… Кто посуду-то будет мыть?

— Мы вам заплатим, — неожиданно для Лили сказала Клара, — заплатим прилично, но при условии, что вы не только побеседуете со следователем, но и, рассказав историю вашего ранения, добавите, что никаких претензий к стрелявшему у вас нет.

Лиля мгновенно прикинула, какую сумму ей бы хотелось получить (перед глазами замаячил ряд новеньких радиаторов), но улыбчивое нежное лицо еще живой Берты заслонило собой всю эту отопительную братию.

— Мне ничего не нужно, я поеду и все расскажу, как было. И про ранение, и про Берту. Вы уж извините, но для меня она останется навсегда Бертой…

И Лиля расплакалась.

— Я тут тебе все рассказываю, может, тебе и неинтересно? — спохватилась Женя.

После ужина они с Борисом ушли к себе, и Женя, под впечатлением событий дня, принялась рассказывать ему о своих встречах с Кларой Миловановой и Лилией Лебедевой.

— Ну почему же, очень даже интересно.

То, каким тоном Борис ей ответил, Жене не понравилось. Как если бы он ответил ей из вежливости.

— Борис, если хочешь, я вообще замолчу… Вижу, что ты думаешь о чем-то своем. Или просто устал.

— Я, конечно, устал, у меня был тяжелый процесс, и неизвестно еще, чем все закончится, заседание перенесли, потому что два наших свидетеля не пришли. Мой подзащитный недоволен.

— А что за дело?

— Запрещенные вещества… Моей целью было продемонстрировать суду несостоятельность позиции прокурора…

— Но твой подзащитный на самом деле невиновен?

— Конечно. Его подставили. Если бы ты знала, Женечка, как часто мне приходится произносить это грязненькое и дурно пахнущее слово «подставили». А уж когда речь идет о запрещенке, то сама понимаешь, с какой легкостью эту самую запрещенку можно подкинуть…

— А что за свидетели, которые не пришли на заседание?

— Вот самые что ни на есть «чистые», реальные свидетели, которые должны были дать показания о том, что в то время, когда мой подзащитный был в командировке в Питере, в его квартиру, причем когда его жена была дома, заходили какие-то там сотрудники банка с требованием вернуть кредит…

— Не поняла про свидетелей… Кто-то видел, как эти банковские служащие вошли в квартиру?

— Да! Это были строители, которые меняли плитку в ванной комнате.

— Так может, это они и подкинули?

— Они работали в квартире уже две недели.

— Ну и что?

— Если бы хотели подкинуть, то сделали бы это давно. К тому же они начали работать, когда Самойлов, это фамилия моего подзащитного, еще был в Москве. Нет-нет, это не они. И знаешь еще почему? Да потому что в этой семье ни у кого нет проблем с деньгами, кредитами, банками… Уф… Ладно, не стану тебя грузить… Думаю, что строителей этих просто подкупили, и теперь надо бы их разыскать, что не так просто.

— А не проще ли найти этих псевдобанковских служащих?

— Разберемся… Знаешь, у вас с Ребровым дело поинтереснее будет. Одна только личность жертвы чего стоит.

— Да уж… А вот скажи мне, Боря, как бы ты отреагировал, если бы встретил такую вот девушку… Я же показывала тебе ее фотографию.

— Девушка, бесспорно, красива. Причем у нее не модельная внешность, она какая-то другая… Не знаю, как тебе это объяснить…

— Хорошо, она красива, понимаю. Но когда она открывает рот и начинает рассказывать какие-то нереальные истории, пытается внушить тебе, что умеет летать, что время от времени превращается в оборотня…

— Честно?

— Ну да! Только не обижайся.

— Борис!

— Буду слушать ее, открыв рот. И восхищаться ее смелостью, фантазией, сделаю вид, что верю ей, что повелся на ее сказки. Если надо, дам денег, но сам буду ждать момента, когда ее можно будет уложить в койку. Вот и весь расклад. Мужской расклад.

Женя разозлилась, почувствовала, как щеки ее начали предательски гореть. Ей было неприятно это признание мужчины. Причем мужчины неглупого, все понимающего. Получается, что мужчины готовы платить за заведомо ложные истории, подыгрывать таким вот «чумантьевым», но почему? Ведь сразу же ясно, что она была мошенницей!

— Боря… Но как же так?

— Ты же хотела честного ответа, вот я и ответил.

— Получается, что если бы она встретилась с тобой, то схема была бы приблизительно такой же? И у тебя не возникло бы желания поставить ее на место, назвать ее мошенницей, даже наказать ее за то, что она пыталась развести тебя на деньги?

— Если бы это была какая-то грубая мошенница, цыганка, к примеру, или просто чучело, короче, если бы она не завела меня, то я так бы и поступил. Но эта твоя Чумантьева была, похоже, девушкой, обладающей множеством талантов. Возможно, во что тебе трудно, конечно, поверить, она была искренна в своих рассказах и сама верила в то, что умеет летать, что на самом деле она волчица… Она так заигралась, что уже и не знала, где ее выдумка, а где реальность. И к своим мужчинам-жертвам она относилась не так, как мошенница, возможно, она их любила, вот в чем дело. И деньги они ей давали от чистого сердца, чтобы избавить ее от проблем.

— Но как же так, Боря?!

— Вот так. Что же касается списка номеров телефонов… Постой, давай разберемся. Ты сказала, что важными оказались номера ее трех любовников, которые вы нашли в ее записной книжке. Что уже указывает на то, что она сохранила их для надежности на бумаге, боясь потерять. Но был еще и телефон с другим списком. И что там?

— Ничего особенного. Люди Реброва проверяли. Это сантехник, зубной врач, гинеколог, распространитель театральных билетов, официант…

— И с кем из них она разговаривала незадолго до смерти?

— С официантом.

— Кто-нибудь встретился с ним, поговорил? Спрашивается, о чем вообще можно разговаривать с официантом?! Я понимаю сантехник, это важный человек, особенно когда прорвет трубу, к примеру…

— Но у Чумантьевой не было своей квартиры…

— Тем более! Возможно, она снимала квартиру, комнату или угол, и там случился потоп… Конечно, первым человеком, которого она позовет, будет знакомый сантехник, который все быстро устранит, чтобы твоей Чумантьевой не пришлось платить еще и за ремонт затопленной квартиры.

— Теперь гинеколог. Этот человек — мужчина, как я понял, да?

— Да, там написано гинеколог Зубов.

— Ты представляешь себе, как много о своих пациентках может знать гинеколог?

— Смутно… Он может знать о состоянии ее органов, но вряд ли она рассказывала ему о своих любовниках и называла имена.

— А что, если он был, к примеру, ее другом? Хорошим знакомым? Познакомились где-то на вечеринке или в баре, он дал ей свой номер, она записала, но на приеме не была. Когда она разговаривала с ним?

— Примерно неделю назад.

— Вот! Тебе с ним просто необходимо встретиться! Кто там еще в списке?

— Распространитель театральных билетов.

— Да уж, интересно. Получается, что твоя Чумантьева увлекалась театром?

— Не знаю. Но с ним она вообще не разговаривала.

— Кто еще?

— Официант Андрей.

— С ним когда говорила?

— Только один раз, тоже за неделю до убийства.

— Официанты — отличные, полезные свидетели. Если хочешь, мы можем вместе поехать в то заведение, где он работает, и поговорить с ним.

— И как это сделать? Позвонить ему и спросить, где он работает?

— Что-то ты совсем растерялась, милая. Звонить ему буду я. Придумаю что-нибудь и договорюсь о встрече. Если твоя Чумантьева была в ресторане за неделю до убийства, и если не одна, к примеру, то можно будет увидеть, вычислить ее спутника по камерам.

— Ты так уверен, что официант — лишь свидетель? Что он не может сам быть убийцей?

— Ее наверняка убил человек, которого она хорошо знала, причем настолько хорошо и, возможно даже, продолжительное время, что успела испробовать на нем одну их своих мошеннических схем. И которым не дорожила, если учесть, что номера дорогих ее сердцу мужчин она все же занесла в записную книжку. Схема сработала, Чумантьева, возможно, обобрала мужчину до нитки, скрылась, он ее нашел и убил. Вот так.

— Нет, это невозможно. Потому что в ателье Маковского она появилась абсолютно без денег, бедной и голодной. И околдовывала она его, если так можно выразиться, из последних своих сил. Поэтому не факт, что убийца был жертвой ее финансовых махинаций или схем. Быть может, она крепко оскорбила его, унизила. Да причин может быть много…

— Или же он ее приревновал, почему бы и нет? Может, она клялась ему в любви, а потом он увидел ее с другим и убил. А может, ее убила женщина, обуреваемая жесткой ревностью, полубезумная… Хотя я, кажется, увлекся. Мы же знаем, что это был мужчина. Это же он запер Маковского в ателье, потом в театральном плаще засветился на камерах дома, да и убивал он девушку, скорее всего, в этом же черном плаще…

— Знаешь, Боря, я уже и не удивлюсь, если это была женщина. Ведь человек, который вошел в ателье, был в куртке с капюшоном, скрывавшим лицо.

— Тогда можно только представить себе, в каком же бешенстве она была и как долго копила в себе ярость и ненависть, пока планировала убийство, чтобы довести дело до конца и всадить в тело соперницы нож…

— Да уж… Очень интересное дело. Так, а что там с похищением тела из морга?

— Ребров еще не отзвонился, но, как сказала Клара, она улетела…

— А я думаю, что никакого похищения не было, — уверенно произнес Борис. — Ты сказала, что Ребров вызвал ее приятелей для допроса, я правильно понял?

— Ну да…

— Вот просто уверен, что, когда эти мужики собрались уже после того, как с ними побеседовали, помянули Чумантьеву и решили, не дожидаясь разрешения, сами похоронить ее.

— Как это?

— Очень просто. Все они люди состоятельные, обратились к кому следует, заплатили и получили официальное разрешение на захоронение. Они провернули это быстро и на эмоциях, заплатив немалые деньги и за само разрешение, и за похороны. Вот позвони сейчас кому-нибудь из этих ее друзей…

— …Тришкину, Растворову или Савельеву?

— Вот-вот. И любой из них тебе ответит, что девушку уже похоронили. Или, к примеру, похороны назначены на завтра. То есть все это сделали быстро, понимаешь? И теперь, как говорится, комар носа не подточит.

— Знаешь, слушаю вот тебя и думаю: жертва наша какая-то уникальная, невероятная особа. И при жизни умела удивить, и даже после смерти. Наверное, я не удивлюсь, если даже в гробу она будет походить на волчицу…

— Женя, не юродствуй!

— Жаль, что ее все опознали и что погибла на самом деле она. А так бы можно было предположить, что она жива или ожила.

— Да может, и ожила… — задумчиво проговорил Борис.

Женя почувствовала, что не может совладать с одолевающим ее сном, глаза начали слипаться, и она уже теряла нить разговора, боялась уснуть на полуслове.

— Ложись сюда. — Борис, почувствовав это, придвинулся к ней, сонной, вплотную и, дождавшись, когда ее голова ляжет в теплую ложбину его плеча, поцеловал жену в макушку. — Спи, Женечка, а я подумаю еще, кто может знать убийцу в лицо.

— Официант, — сказала Женя перед тем, как провалиться в сон.

Я снял дачу неподалеку от того леса, где закопал свою любимую. Отвечая сам себе на вопрос, зачем я это делаю, я бы сказал так: мною кто-то руководил. Кто-то рогатый и с копытами. Иначе как можно объяснить то, что я каждый день видел из окна лес, где в холодной влажной земле гнило ее тело? Ведь когда-то я любил ее, восхищался ею, мне нравилось в ней все, и многое из того, что должно было меня шокировать или вызвать недоумение или даже отвращение, я не замечал.

Видимо, я был испорчен изначально, когда увидел ее перед собой в образе легкомысленной и ужасно привлекательной «мажорки». Ладно я, позарился на ее деньги, со мной все ясно. Но что нашла во мне она? Ведь я для нее был самым обыкновенным парнем, вся привлекательность которого состояла в практически полностью погашенной ипотеке. Но не думаю, что она об этом знала. Просто, полагаю, надев на себя шмотки своей хозяйки и расположившись в ее шикарной машине, она решила проверить на первом встречном свою способность влюбить в себя или хотя бы произвести впечатление.

И этим парнем оказался я. Полагаю, если бы я встретил ее где-нибудь в дешевом баре, одетую, как и все простые, считающие копейки девчонки, вряд ли бы я запал на нее. Но я увидел в ней ту, с чьей помощью и я тоже смогу по-настоящему насладиться жизнью. Разве могло мне тогда прийти в голову, что это не я использую, а меня используют. Я и рад стараться, выкладывался по полной на кровати, клялся ей в любви, говорил ей те слова, которые она хотела услышать. Я вел себя как последний мерзавец, но ровно до тех пор, пока не влюбился в нее.

Скорее всего, это была никакая не любовь, а чувство благодарности за ее щедрость и ласку. И я на самом деле хотел уже и жениться на ней, и завести детей, почему бы и нет, раз у нее столько денег и возможности. Ее совет продать квартиру, на которую я горбатился столько лет и которую выкупил, чтобы поменять ее на другую, поближе к метро, я счел вполне себе полезным. Все знают, что сдавать квартиру ближе к метро гораздо выгоднее.

Моя подружка показалась мне на тот момент не такой уж и легкомысленной или тем более бестолковой. Наоборот, я назвал бы ее практичной. Тем более что мы уже планировали женитьбу. То есть мы постепенно становились семейной парой. И мне тогда, честно говоря, было по барабану, умеет ли моя невеста готовить или мыть полы. Мы оба готовились к легкой жизни, где все бытовые проблемы будут решаться с помощью домработницы, а потом, когда появятся дети, наймем няню.

Встречаясь с Олей, я был пьян и без алкоголя, я был счастлив, как если бы мне посчастливилось выиграть в лотерею.

День, когда все открылось, взорвал мою жизнь. Я не мог смириться с тем, что меня использовали, что постоянно обманывали, что со мной играли, как с щенком…

Тень ее сообщника постоянно преследовала меня. Это сейчас я понимаю, что действовала она одна. Чего только стоят ее слова о том, что она ненавидит мужиков, что презирает их и при каждом удобном случае наказывает их просто за то, что они мужчины. Как только я услышал это, сразу понял, что она пережила что-то серьезное, что оставило след и на ее сердце, а может, и на теле. Может, она стала жертвой насилия, может, ее кинули на деньги или кто-то жестоко поиздевался над ней. И если это так, то зачем ей какой-то сообщник? Она могла спокойно действовать в одиночку (правда, меня постоянно мучает вопрос, кто же меня тогда избил?!). Быть может, она действовала зеркально, то есть разыграла меня в точности так, как это проделали и с ней? То есть какой-то мерзавец, выставив себя крутым, богатым и влюбленным в нее парнем, под конец, когда она, к примеру, забеременела, бросил ее, посмеявшись над ее чувствами, унизил ее так, как только может сделать мужчина по отношению к женщине, уничтожил ее, сломал, заставил ее страдать.

Если бы она оправилась после этой драмы и пришла в себя, да пусть бы даже и разыграла меня, намереваясь в самое ближайшее время раскрыться, превратив обман в шутку, разве я бы не понял? Но нет, вероятно, ее рана была так глубока, что она не успокоилась бы, пока не наказала меня (а до меня, возможно, целый отряд невинных парней) за все то, что сделал ей какой-то подонок. Быть может, она выбрала меня еще и потому, что я был похож на того парня? Кто теперь знает…

Я смутно помню, как покидал больницу, как пришел домой и убил Олю. А она в ту ночь словно поджидала меня и провоцировала до последней минуты жизни. Перед моими глазами до сих пор стоит ее темный, застывший в недвусмысленной позе силуэт на фоне балкона и ночного фиолетового неба. Опершись руками об ограждение, она беззаботно, казалось, курила, прекрасно осознавая, что я здесь, совсем рядом, ведь это же она сама впустила меня в квартиру. Могла ли она предположить, что я с ней сделаю, увидев ее в такой призывной позе? Может, она нагнулась нарочно, чтобы я, обняв сзади, взял ее грубо, как только возможно, пусть даже и причинив ей боль? Неужели она, уверенная в своем магнетизме, привлекательности, ожидала именно этого, неужели могла допустить, что я простил ее после всего, что она сделала со мной, после той боли, что она причинила мне?! Да, она точно ждала совсем других ударов… Но получила то, что получила.

Я смутно помню, как выносил ее тело из квартиры. Вспомнив, что в нашем подъезде у кого-то идет ремонт и рабочие постоянно выносят огромные мешки со строительным мусором, я и вынес мешок с трупом моей жены, представив себе, что в нем старая битая плитка, обломки штукатурки и рваные обои. Так мне самому было легче спускать все вниз. Правда, когда уже укладывал мешок в багажник машины, отчетливо понимал, кто там. Но понимал и то, что она уже давно не дышит, а потому ничего не чувствует.

Когда я запихивал, можно сказать, тело, надавливая на выступающие части, чтобы крышка багажника хорошенько придавила мой страшный груз, я физически испытывал какую-то муторную слабость и призрачную боль в своем теле в тех местах, как и у трупа, до которых дотрагивались мои руки или крышка багажника. Это было очень странное чувство. До мурашек.

Не помню, в каком магазине я купил саперную лопату.

Я мчался вон из Москвы, петляя по Подмосковью, не зная, где мне лучше остановиться, в каком лесу, чтобы меня никто не увидел. Было раннее утро, накрапывал дождь, и я понимал, что это мое настроение, этот поселившийся во мне кошмар убийцы, не отпустит меня теперь никогда. И что меня будут искать, и найдут, а потом посадят. И жизнь моя будет кончена.

Когда я думал о тюрьме, то уже заранее как бы горевал, скучал по ванне с горячей водой, по возможности в любой момент сбегать в магазин и купить пива и сигарет, по этим невинным благам, которые делали мою жизнь приятной.

Неизвестно, повезет ли мне с соседями по камере, может, меня будут бить.

А чем там кормят? И где я буду стирать свое белье? Чем будет пахнуть тюремное постельное белье?

Закопав тело Оли в лесу, я сначала намеревался вернуться домой и заняться вплотную уборкой. Желание очиститься, отмыться самому и начать жизнь с относительно чистого листа охватило меня, и я мысленно уже купил средства для уборки, тряпки, щетки. Но только мысленно. Потому что, уже выезжая из леса, я вдруг понял, что мне нельзя возвращаться домой. Разве что на полчаса, чтобы забрать деньги, оставшиеся мне в наследство от моей убитой жены, и провернуть еще одно дельце, благодаря которому я, возможно, спасусь от тюрьмы, от ее грязной камеры, вонючей постели и тошнотворной баланды.

Но сделав все это, я снова поехал к лесу (не нарушать же порядок — убийца всегда возвращается на место преступления; и хоть моя жена была убита в квартире, саперной лопаткой я орудовал здесь, в лесу!), остановился, приметив поблизости дачный поселок, свернул к нему и въехал в зеленое (но для меня безрадостное, как и все вокруг) облако садов и уже очень скоро узнал от приветливых и милых (им хорошо, они-то никого не убивали) дачников, кто сдает дачу на лето.

Мне подсказали, и я поехал по указанному маршруту. Нашел нужную мне дачу. Хозяйкой оказалась женщина средних лет. Мы с ней быстро поладили, я, назвавшись Андреем и выдумав себе прохладную и запоминающуюся фамилию «Северов», заплатил ей за полгода вперед, чему она, потеряв всякую бдительность и даже не спросив у меня паспорта, была несказанно рада, после чего женщина показала мне дом и сказала, что, в сущности, в нем можно жить круглый год, потому что там есть и газ, и вода, и котел — словом, не дом, а мечта! Так я и поселился в доме, окна гостиной которого выходят на лес, где спала вечным сном моя любовь.

Понятное дело, что не тоска по жене заставила меня поселиться там — это был мой наблюдательный пост. Мне важно было знать, что тело не найдено, и пока его не нашли, я мог дышать свободно. Я понимал, что меня наверняка ищут, а потому в квартиру уже не возвращался. Я же не дурак, предполагал, что за квартирой следят. К тому же в подобных историях первым подозреваемым является муж убитой или пропавшей жены. И это так, это правильно. Кто знает, какие отношения предшествуют убийству. Чувства супругов порой накаляются, воспаляются до такой степени, что облегчение может принести лишь смерть одного из них. Я прочувствовал это на себе.

Лето заканчивалось, приближалась осень, холода, но в доме всегда было тепло, уютно. Жаль, что оставшихся у меня денег вряд ли хватило бы на покупку пусть даже самого скромного отапливаемого дома, пока что это оставалось мечтой. Деньги еще были, их хватало не только на аренду дачного дома, но и на многое другое.

Примерно через неделю после совершенного мною убийства ко мне начал заявляться призрак Оли. Она, прозрачная и молчаливая, возникала примерно через полчаса после того, как я укладывался спать. В дачном поселке была явная проблема с освещением улиц, во всяком случае, в моей спальне ночью было жутко темно, не так, как в городской квартире, освещаемой даже ночью уличными фонарями, там из-за яркого света в спальне даже глубокой ночью казалось, что за окном день. Но даже несмотря на густую темень спальни дачного дома, когда, открыв глаза, пугаешься внезапно парализующей тебя слепоты, я каким-то образом все-таки видел призрак. Больше того, мое зрение волшебным образом обострялось до такой степени, что я видел даже застрявшие в волосах моей мертвой жены хвоинки и сухие листья… Признаться, я был груб с ней, гнал ее прочь, размахивая руками, матерясь. Но она не уходила. Если бы я мог ударить ее или снова убить, я сделал бы это только уже за то, что она отравляла мне жизнь.

Мысли о неизбежной тюрьме возвращались вновь и вновь. Я нарочно теперь, как бы впрок запасаясь теплом и комфортом, с наслаждением принимал горячую ванну по два раза на день, спал до обеда, валялся в теплой постели часами, покупал себе в сельском магазине все самое лучшее, вкусное и дорогое. А иногда ездил в Москву, прямиком в «Елисеевский», запастись неприличными для меня, убийцы и труса, деликатесами — осетровой икрой, колбасами из милых моему сердцу зайцев, косуль и оленей, безумной вкусноты малиновыми эклерами…

Но чаще всего до головной боли думал о том, как бы все же избежать наказания за убийство. И не сесть за решетку. И решение пришло неожиданно, само, оттуда, откуда я его и не ждал! Мне надо было всего ничего: чтобы и мой труп поскорее нашли, и сочли меня умершим. Вот и все! Меня не волновало, под какой фамилией я буду жить дальше и где.

Неподалеку от дома, который я снимал, проживал парень примерно такого же возраста, как и я. И тоже какой-то мутный. Я подозревал даже, что он живет на чужой даче бомжом. Или же его наняли сторожем, и такое тоже бывает. Когда видел его в магазине, понимал, что денег у него в обрез: он покупал только хлеб и дешевые сосиски. Решил с ним подружиться, пришел как-то к нему с водкой и закуской. Точно, сторож! Но не поверил я ему. Уж больно глаза его бегали нехорошо. Зато паспорт увидел на старом комоде, быстро, пользуясь отсутствием «сторожа», просмотрел: Егор Сытин, точно мой ровесник, прописан в Тамбове, не женат. Напоил его и выяснил, что прячется он от своего родного брата, которого кинул на бабки. И что деньги эти украли у него в поезде, пока он, пьяный, спал. И что теперь не знает, что ему делать.

Проломив ему голову обрезком трубы, найденным во дворе «охраняемой» им же заброшенной дачи, я, снабдив его своим паспортом, спустил в подвал…

Теперь надо было подумать, когда следует запустить туда участкового…

В лесу пока было все тихо, лес проспал всю осень, пока я жрал икру и нежился в ванне, всю зиму, и только весной я заметил там какое-то движение. Как потом я узнаю, могилу моей жены разрыла лисица… Вот теперь наступило самое время «найти» меня, вернее мой труп, в подвале.

Я понимал, что, обнаружив труп, сразу же поднимут дело, разворошат и возобновят слежку за моей квартирой. Поэтому я решил сделать им, следователям и прокурорам, подарок: подкинуть полуразложившееся тело супруга убитой Ольги Еремеевой — Юрия.

Зашел в местный магазин за хлебом и сказал, что, проходя мимо заброшенной дачи, что на Весенней улице, почувствовал нехороший запах. Возможно, там сошел снег и пахнет от погибшей собаки…

На самом деле я сам заранее приоткрыл погреб, чтобы выпустить оттуда чудовищный запах смерти…

Что знает продавщица магазина, то вскоре узнает и участковый, новость моментально будет передана по цепочке, состоящей из неравнодушных местных жителей. Меня нашли, установили по паспорту в кармане убитого личность. То есть теперь надо будет искать убийцу уже не только Ольги Еремеевой, но и ее супруга, несчастного Юрия Еремеева.

И только теперь, когда меня как бы не было, я был убит, и мне бы покинуть Москву и спрятаться где-нибудь в провинции, я вдруг понял, что не могу вот так взять да и оставить моей сестре, единственной своей наследнице, квартиру.

Я собирался отправиться к ней во Владимир, но потом решил, что сделаю это после моих похорон. Да, рано или поздно ей сообщат о моей смерти. Возможно даже, ей придется взять на себя расходы на двойные похороны. Моя сестра Маша — хороший человек, и, даже зная о том, что она является наследницей и через полгода станет владелицей моей квартиры (треклятой квартиры, ради которой все и закрутилось!), она не обрадуется этому обстоятельству и будет искренне оплакивать меня, вернее ту субстанцию, что положат, брезгливо поморщившись, в гроб, то есть останки какого-то хмыря, который ограбил собственного брата и был наказан мною за его алчность и глупость.

Потом, решив, что ряд дежурных экспертиз сильно притормозит процесс расследования и, соответственно, мое тело будет передано сестре еще не скоро, я решил все-таки отправиться к ней незамедлительно и поговорить. Но для того, чтобы расположить ее к себе и придумать историю, где я предстал бы перед ней жертвой, а не убийцей, мне требовалось время.

Мне же надо было ей объяснить, почему в подвале оказался не я, а другой человек, но с моим паспортом. Да и убийство жены тоже надо было как-то связать с этим Егором.

Я снял скромную комнату возле Павелецкого вокзала (поскольку из дачного поселка мне надо было срочно выметаться, что я и сделал, полностью расплатившись с хозяйкой и оставив ей полный холодильник деликатесов) и буквально каждую минуту мучился над сочинением легенды по поводу моей вынужденной смерти. Моей целью было, во-первых, не напугать сестру своим внезапным появлением (воскрешеньем), во-вторых, убедить ее в том, что я ни в чем не виновен, и в-третьих, попросить ее, чтобы спустя полгода, когда она вступит в права наследования, продать мою квартиру и отдать хотя бы половину денег мне (надо же было мою Машу как-то серьезно мотивировать!).

Я уже знал, что на свою долю от продажи я смогу купить дом в Подмосковье и жить там либо как Егор Сытин, что довольно опасно, поскольку человек на фотографии ну никак не похож на меня, либо найти человека, который сделал бы мне более-менее нейтральный и абсолютно безопасный паспорт с моей физиономией на фото. Но вот где найти такого человека и как мне действовать в этом направлении, не имея нужных связей, я не знал.

Пока еще оставались деньги и я мотался по мокрой, тающей Москве, вдыхая пахнущий уже весенней грязью воздух, судьба закинула меня в ресторан на Малой Ордынке. Я продрог, мне хотелось согреться и поужинать.

Ресторан внутри был похож на старинный бордель, стены и потолок которого мерцали затейливыми украшениями из фальшивого золота, весь в завитушках, бархате, коврах. Между столиками сновали официанты с приторными улыбками.

Я заказал ростбиф с белыми грибами и луковый суп. Ну и водку, конечно. Мне постоянно хотелось себя ущипнуть, я так и не успел привыкнуть к себе другому, новому и ужасному. Да, я боялся себя.

Меня обслуживал парнишка-официант и так уж старался в надежде получить от меня хорошие чаевые, что даже смотреть на него было неприятно. Я спросил себя, а чем буду заниматься я сам, когда закончатся все деньги моей убитой жены. Но ответа не находил. Возможно, устроюсь официантом. А что, буду всегда сытым и при деньгах. Может, встречу женщину с деньгами… Думая об этом, я вновь представлял себе мою жену, красногубую Олю в сверкающем платье, призывно машущую мне рукой из кабриолета…

В ресторан вошла пара, девушка и солидный господин, уже другой официант посадил их за соседний столик. На девушке было платье изумрудного цвета, оно обтягивало ее так, словно это была ее кожа. Женщина-змея. Обворожительная, необыкновенной красоты. Она не улыбалась, на ее прекрасном лице было написано отвращение. Она ненавидела своего спутника, хотя наверняка жила на его деньги. Не знаю, почему я сразу так подумал. Ведь я мог и ошибаться, они могли быть поссорившимися супругами.

Мне было интересно за ними наблюдать. И вдруг в какой-то момент, когда до меня донесся ее слегка хрипловатый голос, я вздрогнул… Меня словно пробило током, да так, что я уронил на стол ложку, которой ел суп.

Я узнал ее по голосу. Потом, присмотревшись, убедился в том, что это она. Ошибки быть не могло.

В тот момент, когда до меня дошло, кто она, девушка встала и, сказав что-то своему спутнику низким гортанным голосом, прошла мимо меня, на мгновение задержалась, повернув голову в мою сторону, и я понял, что она тоже узнала меня.

И улыбнулась мне улыбкой змеи. Самой настоящей змеи. Мне даже показалось, что ее нежные розовые губы мгновенно выстрелили тонким черным раздвоенным язычком…

Это был знак, и я последовал за ней…

Да, конечно, Борис помогал ей и раньше, но вот сегодня он должен был совершить, на ее взгляд, невероятное: встретиться с официантом, о котором они ничего не знали, кроме того, что его номер был записан в телефоне Чумантьевой, и поговорить с ним о ней, понять, что могло их связывать.

Благородный и великодушный Борис рисковал быть осмеянным, униженным и, главное, совершенно не понятым. Скорее всего, этот официант просто пошлет его и скажет, что понятия не имеет о девушке, фотографию которой он ему предъявит.

Женя и сама как-то раз, пообедав в ресторане без Бориса, который всегда давал официантам щедрые чаевые (благо у него всегда имелись наличные) и обнаружив, что у нее-то как раз наличных и не оказалось, решила перевести услужливому и вежливому парню-официанту чаевые по номеру телефона. Вот так его номер и поселился, правда, ненадолго, в списке ее абонентов. Так что, помня этот случай, она давала девяносто процентов, что и на этот раз случилось нечто подобное и номер официанта оказался в телефоне Чумантьевой совершенно случайно.

Но, с другой стороны, зачем ей было впечатывать его в телефон намертво с целью запомнить, да еще и с указанием его имени? Официант Андрей. Помнится, сама Женя, записав номер официанта и отправив ему чаевые, тотчас удалила его.

В Москву они приехали вместе с Борисом, тот, созвонившись с официантом и придумав какую-то совершенно неправдоподобную историю об оброненном в ресторане кошельке, должен был встретиться с ним в ресторане, в котором работал, на Малой Ордынке.

Женя, не зная, куда себя деть в ожидании, пока Борис не отзвонится и не расскажет о встрече, решила проведать мать. Поехала на их московскую квартиру, точнее на московскую квартиру братьев Бронниковых, доставшуюся им от родителей и находящуюся на Арбате.

Консьержка, узнав Женю, вежливо поздоровалась с ней.

— Вы же знаете, что Борис Михайлович поселил в вашей квартире женщину… — сказала она тихим, вкрадчивым голосом хронической сплетницы. — Он сказал, что это его теща.

Консьержка, Любовь Михайловна, вдова, женщина преклонных лет, с аккуратной стрижкой и сильно напудренным круглым лицом, хлопала наращенными ресницами, страстно желая услышать либо правду, либо насладиться замешательством на лице сытой и довольной жизнью молодой девки. Она тайно ненавидела всех обитателей этого престижного дома, завидуя им круглосуточно и мечтая только об одном — чтобы один из них, какой-нибудь немолодой интеллигентный мужчина поскорее овдовел либо развелся, чтобы обратить внимание на нее, яркую, привлекательную и полную жизни женщину, и вступить с ней в брак. Она хотела увидеть свое имя в списке жильцов, и желание это было неистребимо.

— Да, это моя мама, — сказала Женя. — Надеюсь, с ней все в порядке?

Эта фраза на самом деле содержала в себе целый ворох сопутствующих вопросов: Женя хотела знать, не водит ли мать мужчин, не шумит ли, не показывается ли пьяной, не занимает ли денег, не болтает ли лишнего?!

— Да вроде бы все в порядке, — слегка разочарованно протянула консьержка, но потом, словно спохватившись, начала докладывать тихо, но четко, заговорщицким тоном: — Из дома выходит часто, думаю, просто гуляет по Арбату, и почти всегда возвращается с красной фирменной коробочкой торта «Птичье молоко» кулинарии ресторана «Прага». Я и сама обожаю этот торт…

Женя по дороге к матери тоже купила торт, шоколадный с вишней.

— Она дома? — мягко перебила она женщину.

— Да, с самого утра не выходила.

Женя, конечно же, должна была позвонить и предупредить мать о своем приходе. Но нехорошее желание застать Веру врасплох победило: а вдруг она застанет ее с садовником Сергеем? И что тогда делать? Хотя, случись такое, чрезмерно болтливая консьержка наверняка бы проговорилась, не выдержала. Значит, дома она одна. Что ж, уже хорошо.

— Женька! — Вера бросилась к дочери и обняла ее. — Как же хорошо, что ты пришла! Проходи!

Вера впустила Женю в квартиру, подала ей домашние тапочки. Выглядела она неплохо, одета была так, как если бы собралась снова прогуливаться по Арбату.

— Мам, ты куда-то собралась? Я не вовремя?

— Женька, да что ты такое говоришь? Я ужасно рада, что ты пришла, и если бы я и отправилась гулять, то только от безделья. Правда, я сегодня с самого утра все окна перемыла, даже люстру почистила. И как себя за это не наградить, выпив кофе на Арбате? Женя, в каком прекрасном месте вы живете и какая чудесная квартира! Как же тебе повезло с Бронниковым! — И тут же, чисто по-женски: — Какие высоченные потолки, столько воздуха! Хорошо в кладовке стремянку нашла, иначе до люстры бы не добралась.

И после этих слов Вера, словно что-то вспомнив, даже зажмурилась, как если бы хотела отогнать от себя нехорошие мысли.

— Дочка, тебе чай, кофе?

Женя прошла на кухню, достала из пакета коробку с тортом.

— Давай чайку, — сказала она. Ей показалось или мать действительно чем-то встревожена? — Мам, у тебя все в порядке?

— Боже, какой тортик! Знаешь, я тут скоро растолстею, наверное! — вернулась Вера к своему фальшивому, как теперь уже стало ясно, щебету, и Женя напряглась. Что еще она натворила? — Представляешь, целыми днями сплю или валяюсь в постели. Но в основном смотрю сериалы, подсела основательно. И это так приятно, оказывается, ничего не делать, ни за кого не отвечать, не вздрагивать каждый раз, когда зазвенят ключи: это значит Саша пришел… Я звонила ему, кстати, разговаривала с детьми, у них все в порядке.

— Ты сказала мужу о том, что собираешься разводиться?

— Нет пока. Пусть спокойно отдыхает.

— Ну и правильно. Надеюсь, ты сделаешь все правильно. Повторю в который раз — мы с Борисом тебя не оставим.

— Я так благодарна Боре… Он у тебя такой замечательный! Держись за него! Он и правда как каменная стена: надежный, крепко стоящий на ногах и, главное, верный!

Вера заварила чай, накрыла на стол, и Женя, наблюдая за матерью, пыталась представить себе, как проходят здесь ее дни и, главное, о чем она думает, находясь здесь. Вернее: что она задумала?

— Мама, что с тобой? Я же вижу, что ты какая-то не такая. Узнала что-то еще о своем муже? Расстроилась? Да не думай ты о нем! У нас же есть план, причем хороший. Прогонишь мужа и заживешь как королева! Он еще побегает за тобой! Было бы неплохо, кстати говоря, собрать доказательства его измены. Ты подумай над этим…

— Женя, да не о нем я думаю! — Вдруг взорвалась Вера. — Вообще о другом! Я должна тебе что-то рассказать, но уже заранее знаю, что ты мне на это ответишь, поэтому и медлю…

— Только не говори, что снова влюбилась… — Женя едва сдержалась, чтобы не упомянуть садовника.

— Женя, почему ты постоянно думаешь, что твоя мать — какая-то легкомысленная, помешанная на молодых парнях женщина?! Ты думаешь, что у меня что-то было с твоим садовником? Я угадала?

— Во всяком случае, ты провела какое-то время в его комнате, это во-первых, во-вторых, он вышел тебя провожать.

— Да, мы с ним подружились. Он отличный парень, но, поверь мне, между нами ничего не было. Да мне сейчас вообще не до этого! А уж сегодня и подавно! Ты же не знаешь, что со мной случилось!

— Ты выходила из дома и угодила в историю? — Женя и сама знала, что гадать, что произошло, глупо, но и остановиться не могла. — Или же разбила вазу, испортила диван, я не знаю, пролила кофе на ковер… Но все это чепуха!

— Да, я понимаю, квартира наполнена дорогими вещами, и ты переживаешь, но все куда более драматичнее…

— Ладно, не стану гадать. Что случилось?

— Сейчас…

Вера вышла из кухни и вернулась с коричневым бумажным пакетом, расчистила место, смела крошки в сторону и вывалила на стол две толстенькие пачки пятитысячных рублей. Сверху упал маленький полиэтиленовый пакетик. Вера быстро раскрыла красную полоску зип-замочка, и оттуда выпал перстень.

— Мама, ты куда вляпалась?! — застонала Женя. — Так и думала, что тебя нельзя оставлять одну! Где ты это нашла?

— Я не нашла… История удивительная, но ты должна мне поверить. Итак, слушай. Сегодня утром сижу вот здесь, на кухне, пью кофе. И вдруг слышу — котенок мяукает за дверью. Я понимаю, что в этом доме мимо консьержки и мышь не пробежит, не то что чужой котенок. Значит, думаю, котенок свой, местный, так сказать, просто выбежал из какой-то квартиры, и его наверняка ищут. Я решила выйти и посмотреть на него. И точно, смотрю — маленький черный котенок, смотрит на меня своими голубыми глазками. И котенок вроде бы породистый, такой красавчик. Я уже хотела взять его на руки и отнести консьержке, думаю, она-то знает, чей он, поможет вернуть его хозяевам. Но котенок бросился от меня наверх, я за ним. И он, представь себе, исчез! Я подумала, что негоже мне носиться по лестнице за котенком, найдется, куда он денется. И хотела было уже вернуться к себе, как вдруг передо мной возник мужчина. Я даже испугалась его внезапному появлению. И спрашивает меня: вы Вера? Да, говорю, удивившись. А в чем дело? Он спрашивает меня: вы из этой квартиры? И указывает на дверь за моей спиной, а это дверь в квартиру, расположенную как раз над этой вашей квартирой. И моя мысль унеслась сразу очень далеко! Я вдруг подумала, что это мой Саша каким-то невероятным образом узнал, где я сейчас живу, соскучился и решил передать мне привет или, может, деньги, и прислал ко мне своего знакомого. Вот такая схема моментально возникла у меня в голове. И тогда этот мужчина передает мне пакет и стремительно так бросается к лестнице, я слышу звуки его шагов… Я еще подумала, почему не к лифту, все-таки четвертый этаж, а пешком… Но, видимо, ему нужно было как можно скорее уйти, а лифт еще неизвестно, когда придет.

— И как долго ты слышала звуки его шагов? Ты могла бы определить, до какого этажа звучали звуки его шагов? Ну, может, на нашем или еще ниже…

— Да, похоже, до самого низа шумел…

— То есть он пробежал мимо консьержки. — Женя в досаде прикусила губу. — И что было дальше? Судя по этому, — Женя кивнула на деньги, — ты не собиралась его догонять и объяснять, что ты вовсе не та Вера, которой предназначался миллион…

— Да! Вспомнила, он еще сказал, когда передавал мне пакет, что двух миллионов не было, что вместо второго миллиона она передает вот этот перстень с брильянтом.

— Мама, ты почему не бросилась его догонять?! И не говори, что собиралась отдать все это соседке сверху!

— Да! Не собиралась! Не собиралась! — заорала Вера со слезами на глазах. — Это же судьба! Я понимаю, что меня спутали с другой Верой, я не дура, но зачем же я буду отдавать какой-то другой Вере, которой и без того хорошо живется в этом доме (ты же понимаешь, что здесь, на Арбате, живут настоящие небожители, которые уж точно не голодают)! Ты вообще представляешь, сколько стоят здесь ваши квартиры? Сотни миллионов! А тут ей, какой-то там Вере, еще один миллион подкинули! Нет, и не проси даже! Никому не отдам!

— Мам, ты дура, что ли?! Разве так можно? Неужели ты не понимаешь…

Женя только еще начала свою пламенную речь, как Вера поспешно засунула деньги и перстень обратно в пакет и теперь плотно прижимала его к груди.

— Мама, неужели ты не понимаешь, что просто так деньги, тем более такие крупные, не отдают. Что это либо долг, либо какой-то человек, по-видимому, женщина эта, Вера, заплатила за услугу, к примеру, понимаешь? Да мало ли за что один человек может задолжать другому? И в какое положение ты теперь поставила ту, что передала настоящей Вере деньги? Может, она последнее собрала, да еще кольцо, чтобы расплатиться, чтобы не быть должной. А деньги-то к настоящей Вере не попали. А тот человек, назовем его курьером, хотя наверняка это какой-то близкий человек той, что передала деньги… Теперь и его будут подозревать в том, что он присвоил себе деньги и перстень. Ты, получается, подставила обоих людей. Кроме того, эти деньги, возможно, Вера как раз и заняла у своей, к примеру, подруги. Может, она попала в тяжелое положение, и ей просто необходимы были эти деньги. Может, ее муж — тиран и держит ее в черном теле… Мы же ничего не знаем.

— Или же та, что прислала деньги, изменила мужу, — с каменным лицом проговорила Вера, — а Вера, узнав об этом, теперь шантажирует подругу.

Женя задумалась. И вдруг, вспыхнув радостью, в порыве благодарности обняла мать:

— Вот спасибо тебе, дорогая!

— Чего-чего?

— Моя Чума, Чумантьева! Ведь она, совсем юная, нигде не работая и не будучи замужем, буквально озолотилась и купила комнату… А что, если и ее тоже с кем-то спутали? Вот просто подошли, как к тебе, и всучили пакет с большими деньгами? А потом все эти годы человек, который по вине этой ошибки лишился, быть может, здоровья (его могли крепко избить), семьи (может, и жене досталось!), да мало чего, искал ее долгое время, а потом нашел, потребовал деньги назад, но поскольку денег у этой девушки не было, просто от отчаяния убил ее…

— Ну ничего себе ты схему нарисовала! Скажи еще, что если я не верну деньги, то и меня тоже убьют?

— А ты как думала? Сама видишь, в каком доме мы живем. И люди здесь непростые. С ними шутки плохи, — напускала туману Женя, целью которой было напугать мать последствиями и уговорить ее вернуть деньги по назначению. — Ты должна вернуть эти деньги, поняла? Немедленно! Вот прямо сейчас иди, позвони в квартиру и попроси Веру.

— Никуда я не пойду и ничего не отдам, — насупилась Вера. — Ни за что!

— Ну тогда тебя постигнет та же участь, что и Чумантьеву, — Женя уже не церемонилась с упрямицей.

— Не постигнет. Меня здесь никто не знает. Я же скоро съеду отсюда. Да вот прямо сегодня и вернусь к себе домой, вот только соберусь и поеду! На тебя тоже никто не подумает, потому что тот мужчина, «курьер», видел только меня, он же именно мне отдал пакет. Стало быть, он не знал и настоящую Веру в лицо. Консьержка… Вот она могла знать этого мужчину, поскольку пропустила его. Но вряд ли она свяжет его со мной, она прекрасно знает, кто я такая, она мне уже устраивала допрос…

Женя уже не знала, что делать, какие приводить доводы, чтобы мать вернула деньги своей тезке. Но то, что надо вернуть пакет во что бы то ни стало, в этом она была уверена. Но не отбирать же силой!

И как раз в эту минуту позвонил Борис.

— Как дела, Боря? Ты поговорил с ним? — Она имела в виду официанта Андрея.

— Да, поговорил. Знаешь, милая, дело становится все интереснее и интереснее. Ты где?

— Я у мамы, на Арбате.

— И как она там? Надеюсь, все в порядке?

— Да, все в полном порядке, — ответила ему Женя, не сводя глаз с Веры, спешно пакующей чемодан. — Мама решила вернуться к себе и уже там дожидаться возвращения детей.

— Хорошо, ей виднее. Надеюсь, она не передумала разводиться?

— Нет-нет.

— Я сейчас за вами приеду.

Выйти из комнаты во время разговора Женя не успела, а потому часть разговора Вера услышала.

— Ты ему расскажешь? — яростно утрамбовывая свитер в чемодан, спросила Вера. — Прошу тебя: не надо! Мы же обе знаем, как он на это отреагирует. Запугает меня до смерти! Я и без того вся на нервах!

— Дай мне хотя бы перстень, — кисло произнесла Женя, уже понимая, как уладить это дело без ущерба для матери.

— Это еще зачем?

— А ты не понимаешь?

— Перстень дорогой, что ты с ним будешь делать? Понесешь ювелиру?

— Зачем это? Нет, я сама буду его носить.

Вера положила коричневый пакет с ворованными, по сути, деньгами и перстнем поверх свитера и перед тем, как закрыть его на молнию, оглянулась, поискав взглядом, что бы еще можно было поместить в чемодан.

— Ты забыла в ванной комнате свои духи, — сказала Женя, отлично зная, что мать сейчас же рванет туда, даже если там никаких духов нет, просто на всякий случай.

Жене этого времени хватило на то, чтобы достать из пакета перстень и переложить к себе в карман. Она уже знала, как будет действовать.

Вера вернулась с баночкой крема и зубной щеткой.

— Хорошо, что напомнила, — сказала она и, даже не взглянув на покрасневшую от волнения дочь, засунула крем и щетку между вещами и закрыла, наконец, чемодан. Потом бросилась к дамской сумке, достала из нее флакон духов и подушилась.

— Мам, куда ты так много духов вылила на себя? — поморщилась Женя. — Сейчас весь дом провоняет!

— Женька, ничего ты не понимаешь. И вообще, это не твое дело, — Вера принялась энергично, резкими движениями растирать остатки духов между ладонями, еще немного, и они воспламенятся от трения. — Ну вот, теперь все, я готова! Продукты из холодильника я забирать не стану, сама все потом куплю. Я так поняла, что Боря меня довезет? Попроси его, пожалуйста, остановиться где-нибудь возле супермаркета, чтобы я купила средства для уборки. Знаешь, Женька, у меня руки прямо чешутся — так хочется сделать генеральную уборку у себя дома. Все хорошенько помою, перестираю постельное белье, занавески… Приедут дети, а в квартире порядок, холодильник набит продуктами. А Сашу отправлю куда подальше. Все, хватит, мне надоело жить в постоянном страхе перед расставанием. Теперь я сама созрела для развода. Буду свободной и счастливой! Вот так!

Женя смотрела на мать, и ей было за нее стыдно. Надо же — прибрать к рукам чужие деньги! Да как так можно?! Ничего человек не боится. Ей ведь и в голову не пришло, что вся эта история вдруг совершенно неожиданным образом может коснуться их с Борисом! Она на самом деле еще не знала, как это может произойти реально, поскольку, о чем и говорит Вера, ее видел только «курьер», но в жизни чего только не случается! Что, если момент передачи пакета увидели соседи с четвертого этажа в глазок? Что, если кто-то из них знает, что Вера — теща Бориса Бронникова?

Расспрашивать сейчас мать о том, общалась ли она с соседями, Женя не стала. Пусть уж она скорее уезжает, Женя расскажет обо всем Борису, и они уже вместе решат, что делать.

Женя освободила холодильник, сунув в пакет остатки продуктов, в том числе и коробку с недоеденным тортом. Подумала, что торта много, он свежий и что можно угостить им охранников дома. Но потом, передумав, быстро вынесла пакет из квартиры, чтобы по дороге к машине выбросить в мусорный бак.

Приехал Борис, задумчивый, неразговорчивый, но Веру все же обнял по-родственному тепло и неуклюже, приободрил какими-то дежурными словами, мол, мы вас не оставим, все будет хорошо, взял ее чемодан, и все трое покинули квартиру.

— С одной стороны, мне нравилось здесь жить, гулять по Арбату… Классное место, ничего не скажешь, — говорила Вера уже в машине с сожалением в голосе. — Но что поделать? Жизнь-то идет вперед, надо жить уже своей жизнью, а не облизываться на других. У меня, между прочим, тоже хорошая квартира. Мы же заедем по дороге, купим кое-что для уборки, да, Женя?

Она вела себя так, словно ничего особенного и не произошло, словно она не присвоила себе чужие деньги. Во всяком случае, она была спокойна, в отличие от Жени. Мошенница, авантюристка, воровка! Неизвестно еще, какой она была в юности, молодости, еще до рождения дочери. Может, тоже рассказывала сказки своим приятелям, как Чума? А теперь сама невинность.

Проводив притворщицу Веру домой, они наконец-то остались вдвоем и могли поговорить. В машине все еще крепко пахло ее приторными духами.

— Ну, рассказывай, Боря! — неприятный разговор о матери Женя оставила на потом.

— Рассказываю. Значит, так. Андрей уже давно не официант, а директор ресторана. Не путать с хозяином ресторана. То есть с тех пор, как они познакомились с Чумантьевой, прошли годы. А точнее, они познакомились аж в 2007 году! Получается, что Чумантьева записала его номер, когда он был еще официантом. Познакомились они в ресторане, где он работал и куда Ольга пришла с каким-то своим знакомым. Он обслуживал их столик и стал свидетелем ссоры Ольги со своим кавалером. Тот, по-видимому, сказал ей что-то оскорбительное, и она зарядила ему пощечину, после чего этот мужик встал и ушел, не расплатившись. Андрей разволновался, поскольку тот успел заказать и выпить дорогой коньяк, да и горячее уже принесли… Ему так стало жаль девушку, она показалась ему такой чистой, как он мне рассказывал сейчас, невинной и совсем юной, что готов был и сам заплатить за нее и даже успел ей это предложить, на что она ответила ему, что у нее есть деньги и что она сама кого хочешь может угостить в этом ресторане. Да хоть бы тебя, сказала она. Она заплатила по счету, дала ему щедрые чаевые и предложила ему после того, как он закончит работу, пойти в какой-нибудь бар, что они и сделали. Была глубокая ночь, они гуляли по Москве, она рассказала Андрею, что недавно продала свою комнату, что денег у нее теперь много, а вот жить пока негде, она еще не успела снять квартиру, а до этого она проживала у этого мужика, того самого, который ее и оскорбил в ресторане, предложив заняться сексом в туалете. Они шатались по барам, пили, после чего Андрей пригласил ее к себе домой. Он в то время жил с бабушкой. Она пожила у него несколько дней, потом съехала неожиданно. И долгое время не давала о себе знать. Потом снова появилась, и снова с каким-то, но уже другим мужчиной. Андрей уже тогда догадывался, как она зарабатывает себе на жизнь, пытался понять, зачем она это делает, почему нигде не учится, не работает, тогда бы ей не пришлось спать за деньги, жалел ее. Но потом понял, что не имеет права вмешиваться в чужую жизнь. Он рассказал мне, что в том же 2007 году он снова увидел ее, она пришла в ресторан как-то вечером с очередным кавалером, на ней было бросающееся в глаза шикарное платье зеленого цвета, словом, выглядела она потрясающе. «Как драгоценная змея». Андрей сразу, как только увидел ее, показал знаком, за какой столик им следует сесть, чтобы именно он их обслуживал. Конечно, она ему нравилась, и каждый раз, когда он подходил к ним, то не сводил с нее глаз, пытаясь понять, счастлива она или нет, все ли у нее хорошо, не нуждается ли она в его помощи. Он сказал еще такую фразу, что, мол, Ольга принадлежит к такому типу девушек, которых хочется оберегать, которым хочется помочь.

— И что же было потом?

— Мужчина, с которым она пришла, отошел на несколько минут, и Андрей успел даже подумать, что вот и сейчас ее кинули, как в прошлый раз, когда ей придется расплачиваться за ужин… Но он ошибся, мужчина этот вернулся. Андрей сказал, что мужчина был, похоже, влюблен в Ольгу, смотрел на нее с такой нежностью. Вот только называл ее почему-то Гердой…

— Боря, это же был Растворов!

— Я тоже так подумал. Так вот, Ольга заметила кого-то еще в зале и грязно, что ей было не свойственно, выругалась… Словом, когда ее спутник (назовем его и правда Растворов) вернулся, она встала и пошла к выходу, тоже, должно быть, в туалет, и вот там, в холле, у нее состоялся неприятный разговор с другим мужчиной.

— И?! Что это за мужчина?

— Неприметная внешность, высокий, худой и очень бледный. Словно больной. Ольга вернулась за столик, и Андрей заметил, что и она тоже сильно побледнела, у нее даже руки тряслись. После ужина, уже перед самым уходом она, улучив момент, уединилась с Андреем возле бара, чтобы якобы лично дать ему чаевые, и сказала ему, показывая взглядом на мужчину, который испортил ей весь вечер: запомни его хорошенько! И добавила, мол, как только он появится в этом ресторане еще раз, чтобы он позвонил ей, что это очень важно. Что он самый мерзкий и опасный человек на всей земле.

— Интересно, кто же это мог быть? И что было дальше?

— Само собой, она дала в тот вечер Андрею какие-то непомерно большие чаевые, сказала, что, если вдруг ему понадобится ее помощь, она всегда на связи, только пусть позвонит. Что она помнит его доброту, что ценит их дружбу и все такое. Но ни с какими денежными просьбами он к ней, конечно, не обращался. Иногда звонил ей, чтобы пригласить прогуляться, выпить с ней вместе. Она рассказала ему, что у нее все в порядке, что она скоро, возможно, выйдет замуж… Потом они еще несколько раз встречались, и она, однажды разоткровенничавшись, рассказала ему о своей матери, которая бросила ее и уехала в Америку. Когда он спросил, кто же ее отец, она назвала ну очень известную фамилию: это композитор, который пишет музыку известным эстрадным певцам, и рассказала удивительную историю о том, как познакомилась как-то раз в ресторане с одним солидным мужчиной, они разговорились и она, узнав, что он композитор, рассказала ему о том, что как-то раз, гуляя по парку, заметила похожих на ноты сидящих на проводах птиц и сфотографировала их. Причем провода были расположены таким образом, что составляли настоящий нотный стан — ровно пять параллельных линий, разве что без скрипичного ключа. В свое время она уже показывала это фото какому-то знакомому музыканту и попросила его напеть мелодию, которую «сочинили» птицы-ноты, и ей эта мелодия понравилась. Правда, в тот раз эта история продолжения не имела. Но вот теперь, когда перед ней сидел настоящий композитор, она попросила и его оценить мелодию.

— Скажи еще, что он использовал ее и она стала шлягером, — недоверчивым тоном произнесла Женя, слегка уже утомившаяся от сказок Чумантьевой.

— Да, именно так все и произошло.

— И чем же закончилась эта история с композитором?

— Чумантьева сказала, что как-то раз она услышала песню, которая была точь-в-точь как та самая мелодия птиц. Эта песня доносилась, как сейчас говорят, из каждого утюга или чайника! Стала очень популярной. Чумантьева хотела найти этого композитора, даже узнала его адрес, приехала к нему в его загородный дом, но охранники ее не пустили.

— А зачем она туда поехала? Чего хотела? Узнала, что он ее отец?

— Нет, тогда она просто хотела у него попросить денег… Видимо, в ту пору она была совсем на мели, думала, он поделится с ней гонорарами, мелодию-то он себе присвоил.

— И как же она узнала, что он ее отец?

— Андрей предположил, что вот именно эту историю она как раз и выдумала. Он не поверил ей, слишком уж она показалась ему невероятной. Хотя кто знает, может, Ольга всегда знала, кто ее отец, ей о нем могла рассказать мать. Или, может, общаясь с ним…

— Да как его фамилия-то?

— Да ты знаешь его, известный и популярный композитор — Август Дождев. Но, думаю, это его псевдоним.

— Извини, я перебила. Ты сказал, что Ольга, общаясь с ним…

— Да! Она сначала могла познакомиться с ним просто как с мужчиной, но когда они разговорились, он сам мог рассказать ей о женщине, которая родила от него девочку и укатила в Америку… Возможно, мать сказала ему, что уехала в Америку вместе с его дочерью, это чтобы он ее не искал.

— Но почему? Уезжая и бросая дочку без жилья и денег, она, наоборот, должна была их перед этим познакомить, как бы передать дочь отцу, чтобы он заботился о ней… Вот бы узнать правду… Но если предположить, что этот Август действительно ее отец, и Ольга об этом знала, то и «познакомилась» она с ним в ресторане неслучайно, знала, к примеру, где он обедает или ужинает, и сама себе организовала эту встречу. И что было потом?

— А потом она надолго пропала, но время от времени они все же созванивались. Андрей продолжал работать в том же ресторане, постепенно карабкаясь по карьерной лестнице. И вот буквально не так давно он снова увидел за столиком того самого мужчину, который тогда одним своим видом вселил с Ольгу ужас и заставил ее по-настоящему испугаться.

— Он позвонил ей?

— Да. Позвонил. И она сразу же примчалась. Но выглядела, как он рассказывал, ужасно. И одежда, и волосы — все не в порядке, какая-то она была неприбранная… Андрей поджидал ее, встретил у входа, а когда увидел, просто обомлел, насколько она не похожа была на прежнюю Ольгу. Сразу спросил, как у нее обстоят дела с деньгами. Она лишь отмахнулась от него и решительно двинулась к столику, за которым сидел тот невзрачный мужчина. Тот же, увидев ее, даже отодвинул от себя тарелку. Она села напротив него, они разговаривали недолго и очень тихо: Андрей ничего не мог разобрать. Услышал только последнюю фразу, которую она бросила ему перед тем, как уйти: я не шучу!

— И что? Кто же он такой? Андрей не пытался узнать?

— Он его не знает. Он потом показывал его фото, которое успел тайно сделать, своим официантам — нет, никто не знает ни кто он, ни где живет. И это уж точно не постоянный гость ресторана, хотя деньги у него водятся, раз он заказывал дорогую еду.

— Ей что-то от него было надо. Возможно, он ей задолжал денег. Их явно что-то связывало… И, вполне возможно, что он ее и убил… То есть она примчалась в ресторан, поговорила с ним, а в скором времени ее нашли зарезанной… Боря, он скинул, надеюсь, тебе его фото?

— Слава богу он сохранил тот снимок! Да, сейчас покажу.

Получив фото, Женя долго и внимательно изучала его.

— Какой же неприятный тип! Мы должны отправить это фото Реброву, срочно! У них есть какая-то аппаратура, которая может определить по фото личность человека.

— Ты имеешь в виду фотопортретную экспертизу. Но с чем можно сравнить этот портрет? Хорошо, если сведения об этом человеке есть в базе данных, то есть если он где-то засветился, совершил преступление, находится в розыске или просто проходил свидетелем по делу, ты сама все понимаешь. А если нет?

— Но есть же какие-то платные базы данных… — неуверенно проговорила Женя.

— Ребров в любом случае знает, что делать. Будем надеяться, что у него получится установить личность этого человека. Но ты сама видишь, какого низкого качества фотография, Андрей снимал издалека…

— Боря, я знаю, что нам следует сделать — срочно связаться с Растворовым. Он точно его видел тогда в ресторане, в 2007 году. Может, внешне и не запомнил, но Ольга могла прокомментировать свою встречу с ним, бросить хотя бы пару слов…

— Здравая мысль. Так и поступим. Можешь прямо сейчас позвонить ему и договориться о встрече.

— Борис, у меня к тебе еще одно дело… И очень неприятное, — и Женя рассказала ему о ситуации с матерью, которая присвоила себе чужие деньги.

— Женя, ты должна была заставить ее вернуть эти деньги. Теперь я хотя бы понял, почему она так быстро вернулась домой. Ох, Вера, Вера…

— Мне ужасно стыдно…

— А тебе-то чего стыдиться? Ты не можешь отвечать за поступки другого человека, запомни это на всю жизнь. Ты же объяснила ей, насколько это может быть опасно?

— Да, даже привела в пример убитую Чумантьеву, предположила, что и ей в какой-то момент с неба упали деньги, чужие деньги (кстати, это одна их моих свежих версий). Но на нее это, как сам понимаешь, впечатления не произвело. Она положила пакет с деньгами в чемодан и теперь ни за что их не отдаст…

— Мы можем, конечно, сами заплатить моей соседке, Вере, но надо же как-то привести в чувство твою мать. Ты думаешь, она не понимает, что повесила как бы на нас эти деньги, этот долг?

— И как мы можем привести ее в чувство?

— Я придумаю. Ты не думай об этом.

— Если что, я перстень успела забрать, он у меня. Я так и думала, что это нам придется возвращать деньги. Но, если бы я не взяла его, то как бы мы ни поступили, про перстень она узнала бы точно от того, кто ей его и передал…

— Умница! Но твоя мама… Господи боже мой! Что за женщина?! Ладно, я все решу, не думай об этом. А теперь звони Растворову.

— Боря, ты лучший! — Женя обняла его.

— А я, Женя, благодарен тебе за то, что ты не скрыла от меня эту историю с мамой. Знай — я всегда на твоей стороне, я всегда помогу.

После встречи со следователем Ребровым мы пили всю ночь. Я нашел родственные души, тех парней, которые, как и я, любили Индигерду.

Нас было трое — Вова Тришкин, Даня Савельев и я. Все понимали, что допросы ни к чему не приведут. Что это не мы ее зарезали. У каждого из нас была своя история, связанная с этой удивительной девушкой. Возможно, были и другие, ведь у нее для каждого была припасена своя легенда, своя история. Не будь Герда такой, не обладай она внутренней силой и неистребимым свободолюбием, не бойся она разочаровать меня, признайся она в том, что тратит последние деньги, стараясь как-то возвыситься, пусть даже и в собственных глазах, я бы женился на ней, и мы были бы счастливы. Я бы с радостью принимал все ее истории, верил бы ей до последнего вздоха. Я и сам не ожидал от себя такого водоворота чувств, таких сильнейших эмоций, получается, что прежде я не знал, что такое настоящее и переливающееся через край моего одиночества счастье. Индигерда и была моим счастьем. И я не удивился бы, если потом оказалось, что она меня околдовала. Она, несомненно, обладала сверхспособностями, возможно даже, и умела летать. Жаль, что мне не довелось увидеть ее полет… Она закончила свою земную жизнь в металлическом ледяном ящике, исколотая, изрезанная ножом.

И теперь мы трое (так было решено к утру, когда мы по самые уши налились спиртным) пообещали себе найти ее убийцу и разрезать на кусочки. Вот только с чего начать поиск? Как понять, догадаться, кто бы это мог быть?

Примерно через сутки после допроса Реброва, когда я все еще приходил в себя после выпитого и мне было ужасно плохо, он позвонил мне и спросил: где и когда похоронят Ольгу.

Я не понял. Я тряс головой, пытаясь понять, что он от меня хочет. Он же сам сказал нам (всем троим по очереди), что пока неизвестно, когда нам передадут тело. Что помимо того, что над ним все еще работают эксперты, идет поиск ее близких родственников. И что мы можем и не надеяться на то, что нам выдадут тело для захоронения. И тут вдруг этот звонок, этот вопрос.

— А разве не вы добыли документ на разрешение захоронения? — со злостью спросил Ребров. — Все оформлено официально, тело забрали. Кто это сделал, как не вы трое?

Я пообещал ему, что сейчас же обзвоню своих новых приятелей и спрошу, быть может, кто-то из них это сделал. Может, у кого-то есть связи?

Вова и Даня, как оказалось, ничего на этот счет не предпринимали и были удивлены не меньше моего.

— А что, если тело забрал убийца?! — вскричал я, обращаясь к Реброву.

Тот ничего не ответил и отключился. А я собирался продолжить разговор, предъявить ему, мол, ты следователь, вот и узнавай все по своим каналам.

Мысль, что теперь тело убитой им Герды будет принадлежать ему и он похоронит его, была нестерпима.

Я не мог работать, вернулся домой, и тут мне позвонила Женя. Сказала, что надо срочно встретиться. Я сразу же предположил, что ей все известно о похищении тела. Да, именно похищении, а как иначе? Но когда я с ней встретился, причем она была не одна, ее спутником оказался адвокат Борис Бронников, мне задали вопрос, к которому я вообще не был готов: помню ли я человека, с которым Герда встретилась в ресторане, где мы с ней были, в 2007 году и который «испортил ей настроение».

Я и сам удивился, когда, едва услышав вопрос, моментально перенесся в тот вечер, в тот ресторан, и вспомнил человека, с которым Герда разговаривала в холле. Она вышла из зала, и ее долго не было, я встал и тоже прошел туда, чтобы узнать, все ли у нее в порядке. И увидел их двоих, Герду и этого хмыря. Ужасно неприятный тип, у него был вид человека, который долгое время провел без воздуха. Почти белое лицо, маленькие глазки и тихий, вкрадчивый голос. Мне тогда еще подумалось, что, если бы не его бледность и неприятный голос, его можно было бы принять за вполне симпатичного мужчину. Не знаю, откуда тогда у меня появилась мысль, что он должен был нравиться женщинам. Возможно, я успел приревновать ее к нему.

…Я встал таким образом, чтобы меня не было им видно. О чем они говорили, я не слышал. Говорила в основном Герда. Она даже не говорила, а шипела, явно обвиняя его в чем-то, потом резко развернулась и пошла прямо на меня, я едва успел увернуться, иначе мы бы столкнулись.

Я спросил ее, кто этот человек и что ему от нее нужно. Она ответила, чуть ли не зарычав, как она всегда делала, когда сильно злилась: «Скотина! Воскрес!»

И добавила, чтобы я больше никогда ее не спрашивал о нем, и она постарается забыть об этой встрече.

Потом она ловко, как только она умела делать, отвлекла меня разговором об официанте, который нас обслуживал. Сказала, что всегда уважала официантов и что сама лично хочет дать ему чаевые. И действительно, пошла к бару, и там они о чем-то говорили, но недолго.

Рассказывая об этом Жене, я заметил, как она кивает головой, словно соглашаясь со мной, возможно, зная что-то большее об этой встрече.

— Официант Андрей — ее друг, — прояснила она. — Когда-то давно он помог ей, и с тех пор она поддерживала с ним отношения. Тем вечером, когда вы пришли с ней в ресторан и она встретилась с тем мужчиной, она не просто пошла к бару, чтобы дать Андрею чаевые, а чтобы попросить его сообщить ей, когда этот человек снова появится там. И вот недавно, буквально за несколько дней до ее убийства, он позвонил ей и сообщил о том, что этот человек пришел. Она моментально приехала. Выглядела она, по словам Андрея, совсем не для ресторана, словно просто поднялась с дивана, переоделась, взяла такси и примчалась, чтобы только успеть застать этого человека. Они поговорили недолго, и она ушла.

— А потом ее убили… — протянул я, почему-то уверенный в том, что этот бледнолицый и есть убийца.

— Последние слова, которые Ольга произнесла при расставании с этим человеком, были «Я не шучу!», — добавил Бронников.

— Это могло прозвучать как угроза, — сказал я. — Вам так не кажется? То есть она ему что-то сказала, что-то такое, что он мог поначалу воспринять несерьезно, словно не поверив ей или даже посмеявшись… Да, точно, она угрожала ему чем-то.

— Да, я тоже так считаю, — сказал Бронников. — Скорее всего, она шантажировала его. Как вы сказали? Она произнесла фразу «Скотина! Воскрес!»?

— Ну да.

— Значит, до этой встречи с ним она была уверена, что его уже нет в живых, — сказала Женя. — Вот чувствую, что там какая-то мутная и очень нехорошая история… Но как узнать, кто он такой и что его с ней связывало!

Я был бессилен им помочь и, даже толком не понимая, почему расследованием занимается девушка, представившаяся подругой Индигерды, и адвокат, надеялся, что им удастся пролить свет на это запутанное дело, найти убийцу. Теперь, когда я понимал, насколько глубоко они погружены в это расследование, можно было предположить, что Женя никакая не подруга Герды, что она представилась так единственно для того, чтобы расположить меня к себе, чтобы я доверился ей. Что же касается участия в этом расследовании адвоката, то можно было предположить, что задержали человека, которого он защищает. И почему-то я был уверен, что эта пара связана с Ребровым.

Промелькнула мысль (жутко неприятная, до тошноты) и о том, что, возможно, сам Бронников был когда-то знаком с Гердой, может, они были любовниками, хотя, может, она просто нанимала его когда-то в качестве адвоката.

Теперь это было не важно. Герду-то не вернешь. Поэтому какая разница, какие отношения связывали ее с Бронниковым, главное, чтобы они помогли найти убийцу.

Я спросил их, известно ли им, кто забрал тело Герды из морга. Они не знали. Признались, что сами прежде предполагали, что это сделали мы с Володей и Данилой.

— Пожалуйста, найдите того, кто убил ее… — попросил я, глотая слезы. — Если нужны деньги, какая-то помощь — я всегда готов. И еще запомните: тот, кто это сделал, никогда ее не любил. Я хочу сказать, что он не был ее любовником, там что-то другое, более серьезное и опасное. Возможно, их связывало другое преступление.

Окончательно раскиснув и заливаясь слезами, словно до меня только что в полной мере дошло осознание моей потери, я попросил их, если им станет что-то известно, сообщить мне дату и место похорон Герды.

— Боря, надо действовать! И незамедлительно, я прямо сейчас звоню Реброву…

— Женя, что с тобой? Успокойся!

Они разговаривали в машине.

Встреча с Растворовым взволновала Женю.

— Послушай, мы с тобой вдвоем разговаривали с Растворовым и, получается, я ничего не понял, а ты будто бы теперь точно знаешь, что делать. Может, не стоит так спешить? Зачем тебе звонить Реброву?

— Борис, — Женя в нетерпении даже сжала кулаки, плечи ее поднялись, окаменев, она уже не владела собой. — Ты пойми, главное, что мы узнали, — это реакция Чумантьевой на появление того мужика в ресторане… Ты запомнил, что она сказала о нем Растворову?

— Конечно. Она сказала: «Скотина! Воскрес!» Я не дурак, Женечка, и понял, что она встретила человека, который считался мертвым. Но кто это? Откуда мы можем это знать?

— Может, ты и не знаешь, мы же раньше не так подробно говорили об этом деле… Но я тебе сейчас расскажу. По соседству от комнаты, где проживала Чумантьева, комнаты, которую она выкупила, когда ей еще не исполнилось и восемнадцати, проживала супружеская пара. Вспоминаешь? Думаю, что я тебе все же рассказывала… Это супруги Еремеевы. Сначала пропала жена, потом муж, короче, оказалось, что их убили. Труп жены нашли в лесу, а труп мужа — в подвале дачи неподалеку от того леса, где была убита жена…

— И что? С чего ты решила, что человек из ресторана и есть тот самый Еремеев? Ты думаешь, за всю жизнь у Чумантьевой была только одна подобная история? И что рядом с ней никто не умирал и никого не убивали?

— Но проверить-то нужно! И знаешь еще почему? Соседка ее рассказывала, что Оля долгое время спать не могла, что ее замучили призраки этих людей… Но если так, то какой напрашивается вывод?

— Ну впечатлительная она была, какой еще вывод?

— А я думаю иначе. Вполне возможно, что Чумантьева как-то замешана в этом убийстве.

— Женя!

— А что, если это она убила жену Еремеева? Может, помогла мужу избавиться от жены или убила случайно. Но они как-то точно связаны, я чувствую это! Они расстались с этим Еремеевым полюбовно, я хочу сказать, кто-то кому-то заплатил за молчание, и он должен был как бы умереть, исчезнуть. И вдруг появился, чем разозлил ее страшно! Воскрес, скотина! То есть она не обрадовалась его воскрешению, а наоборот. И потом еще одна встреча, когда она в том же ресторане, после разговора с ним бросила напоследок, мол, я не шучу… Видимо, она собиралась его отдать на съедение органам. Она могла знать, что он убийца, и шантажировать его, понимаешь?! Она угрожала ему там, в ресторане, где появилась вся такая неприбранная, растрепанная. И он, Еремеев, понял, что она не шутит, что она может рассказать в полиции о том, что это он убил свою жену. Да, это точно сделал он. И труп, который приняли за его труп, на самом деле принадлежал кому-то другому. Боря, мы должны уговорить Реброва узнать адрес того места, где нашли труп Еремеевой, а потом и труп ее мужа. Убийство произошло в 2007 году. Валера поможет, он все выяснит. Отправим туда Сергея, нашего садовника, с фотографией мужчины из ресторана, он справится. Я же не могу разорваться. А потом пусть он поедет в дом, где проживала Чумантьева в Тушино, я скажу ему, в какой квартире живет соседка, с которой я разговаривала и которая больше других знает об Ольге, пусть он и ей покажет фотографию. И я, Боря, больше чем уверена, что все эти люди, с кем Сергей будет разговаривать и показывать фотографию, узнают Еремеева. Вот точно это он! Соседка его сразу узнает, стопроцентно. Возможно, узнают и в дачном поселке, где он мог проживать, снимая дачу и наблюдая за лесом, где зарыл свою жену и где убил мужчину, вложив в его одежду свой паспорт… Мне лично эта история видится именно так.

— Ты все-таки допускаешь, что Чумантьева связана с этим убийством?

— Возможно, они оба убивали его жену. И хотя соседка говорит, что брать у супругов было нечего, они только переехали, даже вроде бы чемоданы не распаковали и пили, но жена-то пропала… А потом нашли два трупа…

— Ты так убедительно говоришь… — Борис задумался. — А что, если Чумантьева никакого отношения к убийству жены не имеет, а если и имеет, то косвенное…

— Не поняла.

— Раз они жили по соседству, то она, Чумантьева, могла оказаться свидетелем убийства. Она могла просто увидеть, как Еремеев убивает свою жену.

— Боря… — Женя закрыла глаза и глубоко вздохнула, как бы готовясь сказать что-то важное. — Боря, ну вспомни про маму! Ей по ошибке вручили кучу денег и перстень!

— Пока не понял…

— Боря, да напряги уже свои извилины! — разозлилась Женя, раздражаясь из-за того, что умный Борис никак не поймает ее мысль. — Вполне возможно, что Чумантьева ничего и не видела, понимаешь?! Она могла просто находиться, к примеру, где-то рядом, может, на балконе или еще где, и ничего не видела и не знает, но Еремеев, уверенный в том, что она — свидетельница, идет к ней и всучивает ей пакет с деньгами, таким образом покупая ее молчание. После этого исчезает и инсценирует свою смерть. А Чумантьева на эти деньги выкупает комнату. То есть она все же как-то причастна к этому убийству, она знает, что Еремеев убил свою жену. Вот почему к ней являются призраки… И вот почему она, в конечном итоге, продает комнату и просто прогуливает эти деньги… К тому же вспомни, я рассказывала тебе про Лилю, женщину, которую подстрелили тогда на пустыре…

— А это-то при чем?

— Да при том, что Чумантьева, которая была ее подругой, можно так сказать, однажды рассказала ей, как с ней произошло настоящее чудо. Что, когда она снимала квартиру в Москве где-то в Тушино, однажды к ней пришел человек и молча всучил ей пакет с деньгами. Там было три миллиона рублей! Скорее всего, рассказывала она, ее с кем-то спутали. Но деньги она приняла. Только это было не в 2005 году, эта Лиля спутала, а позже…

— Хорошо, пусть так. Хотя не станем отметать вариант, что она на самом деле была реальной свидетельницей убийства. Теперь-то мы об этом никогда не узнаем, если только не поговорим с самим воскресшим Еремеевым.

— Ладно, твоя взяла. Звони Реброву, пусть пришлет адрес дачного поселка, и мы отправим туда Сергея. Удивляюсь себе, у меня полно своих дел, а я так увлекся этим расследованием!

— Но и это еще не все. Смотри: Еремеев признан погибшим, но квартира-то его отошла наследникам. Как ты думаешь, если он живет под чужим паспортом, скитается, он что, вот просто так позволит кому-то из своих родственников жить в его квартире?

— Думаешь, он договорился с наследниками?

— С наследником. Полагаю, что договориться можно только с одним наследником. Если их несколько, то это небезопасно.

— Значит, спроси Реброва, кто наследник, кто живет в его квартире. И тогда мы сами с тобой навестим этого человека.

— Боря, ты чудесный!

— Да это-то понятно… — Борис нежно клюнул жену в щеку. — Я такой, я хороший, Женя, но ты же уверена, что это он убил Чумантьеву. Считаешь все-таки, что он испугался, что она его сдаст, и поэтому убил? И если мы его найдем и он во всем признается, то мы, получается, раскроем это запутанное дело?

— Ну да! — горячо воскликнула Женя. — Конечно! У нас все получится!

— Ну тогда звони Валере, расскажи ему о своих планах. А мне пора в офис. Думаю, что сегодня вернусь домой поздно, мне нужно готовиться к процессу. А ты потом куда? По телефону будешь договариваться с Сергеем или поедешь домой?

— По телефону. Есть у меня еще одно дело…

— Секрет?

— Да нет. Хочу встретиться с Августом Дождевым, отцом Чумантьевой. Может, он что знает.

— Но как ты с ним встретишься?

— Знаю, что он живет в Апрелевке, поеду туда, поговорю с ним.

— Женя, что за детский сад? Во-первых, надо бы найти его номер телефона, созвониться с ним, а уж потом куда-то ехать…

— Но я не могу уже обращаться к Валере…

— Тогда обратись ко мне! Ты думаешь, я не в состоянии тебе помочь? Да у меня есть клиент, который раздобудет мне любые контакты знаменитостей. Слово какое ужасное — знаменитости! Как вроде и не люди, а какие-то картонные трафареты… Больше того, я сделаю так, что тебе организуют встречу с этим Дождевым.

— Да? Ну хорошо… Но как мне представиться?

— Вот с ним можешь ничего особо не придумывать и уж точно не представляйся помощником следователя, скажи, что подруга Ольги, что хочешь помочь следствию…

— Ну ладно…

Жене было непривычно, что Борис вдруг так увлекся расследованием. Верить ему или нет, она пока еще не решила. Возможно, таким образом он хочет продемонстрировать ей свою готовность помочь ей? Но почему тогда он не делал этого раньше? Лишь в редких случаях. Или на самом деле это дело показалось ему особенно интересным, а может, и не дело, а личность жертвы? Что, если он был с ней знаком? Такое может быть? Или он, все еще переживая по поводу Журавлева, его вовлеченности в расследования Жени, хочет его заменить? Ведь раньше он сам, как истинный мазохист, просил влюбленного в Женю Павла Журавлева, коллеги и друга Реброва, сопровождать Женю в ее поездках. И что теперь? Не хочет больше щекотать себе нервы или даже рисковать, оставляя их наедине? Или же искренне желает помочь жене?

В любом случае именно сейчас, когда перед Женей развернулась карта реальных действий и версий, когда надо было вплотную заняться поисками главного подозреваемого — Юрия Еремеева и замаячила возможность встретиться и поговорить с отцом Ольги Чумантьевой, жертвы, поддержка Бориса оказалась очень даже кстати, что бы им ни двигало.

После нескольких звонков и сорока минут ожидания (в течение которых Женя основательно поговорила с Ребровым) была достигнута договоренность о встрече.

Женя не верила своей удаче. Неужели она прямо сейчас отправится в Апрелевку, где Август Дождев сам назначил ей встречу?

Борис вызвал ей такси:

— Держи меня в курсе, хорошо? И не нервничай ты так. Он такой же человек, как и мы, только музыку пишет.

Подъехало такси, Борис поцеловал жену, посадил в машину, а сам поехал по своим делам.

Конечно, Женя уже успела собрать некоторую информацию про композитора Августа Дождева. Да, если судить по фотографиям Чумантьевой, они были родственниками. Очень интересная внешность, благородные черты, шапка светлых, с проседью, волос, выразительные глаза. Судя по многочисленным фотографиям в Сети, Дождев не любил фотографироваться с кем-то из своих женщин, которых у него наверняка было с избытком. Он не был женат, много работал, путешествовал, в Нью-Йорке у него был дом, студия, по сути, он жил на две страны. И как при таких обстоятельствах не предположить, что, живя время от времени в Америке, он все же встречался с матерью Ольги, Соломией Голанской. Другой вопрос, какие между ними были отношения.

Чем ближе подъезжали к Апрелевке, тем больше Женя нервничала. Она не знала, как начать разговор. То ли засыпать композитора вопросами, то ли подождать, что начнет рассказывать он сам. К тому же, может, он и не отец Ольги. И тогда ей и вовсе будет трудно.

К тому же она так и не поняла, как представили ему ее, Женю. Борис, разговаривая со своими людьми, не был в машине, и она не слышала разговор.

Охрана поселка была предупреждена, ее пропустили, и вот она стоит перед воротами его дома. Двухэтажный, серый, стильный, окруженный садом. Позвонила, и почти тотчас замок в калитке щелкнул, Женя толкнула ее, вошла и направилась по дорожке к широкому мраморному крыльцу. Дверь дома открылась, и она увидела Дождева. Джинсы, белый свитер. Приветливое лицо. Что она сейчас ему скажет? Или спросит? А знаете, вашу дочку убили…

— Вас ведь Женя зовут? — Дождев протянул ей руку, она тоже подала ему руку, совершенно смутившись. Он пожал ее, его рука была теплой. — Проходите, пожалуйста.

Женя едва вошла, как сразу же остановилась, почувствовав, что ноги ее не идут: большое зеркало в холле было задернуто черной прозрачной тканью, а на противоположной от зеркала стене висел внушительного размера черно-белый фотопортрет Ольги Чумантьевой. Она была изображена сидящей на корточках на траве в прозрачном белом платье, веселая, счастливая, с белозубой улыбкой и развевающимися волосами, а на голове венок из ромашек. Девушка поистине редкой красоты.

Получается, Жене не придется сообщать ему о смерти дочери. И то, что она его дочь, теперь она тоже не сомневалась.

— Проходите сюда, Женечка, — по-свойски пригласил ее Дождев в гостиную. Женщина в голубых брюках и белой блузке, вероятно, помощница по хозяйству, тотчас внесла на подносе фарфоровый чайничек с чашками. — Меня предупредили, что вы — супруга Бориса Бронникова, адвоката, и что, проникнувшись нашей трагичной историей, помогаете следователю в его делах. Я так понимаю, вы были знакомы с моей дочерью.

Вот теперь Жене стало и вовсе нехорошо. Лгать сейчас и здесь, где воздух пропитан печалью и непролившимися слезами, она не могла.

— Господин Дождев… — начала она и вдруг поняла, что и сама плачет. Что ей невыразимо жаль такую молодую и красивую девушку. И что только теперь она максимально приблизилась к человеку, который имеет к Ольге, Индигерде и Бэлле самое непосредственное отношение. Любовники — это одно, но родной отец — это совсем другое. — Господин Дождев, я никогда не была знакома с вашей дочерью. И то, что у нее есть отец, тоже не знала. Просто Ребров, Валера Ребров, мой близкий друг, и иногда я просто помогаю ему в его делах. У следователей не так много времени, чтобы встречаться с многочисленными свидетелями, понимаете?

— Я счастлив, что над этим делом вообще работают, что процесс запущен, и очень надеюсь, что убийцу моей дочери найдут.

Женя хотела воскликнуть: да я уже почти вычислила его! Она была на сто процентов уверена, что Ольгу убил Юрий Еремеев. И едва сдержалась. Понимала, что, пока его не найдут и пока он не сознается в убийстве, она должна молчать.

Не понимала она и того, почему, когда обозначился отец жертвы, никто из представителей правоохранительных органов еще не навестил его, не допросил. Может, никакой он и не отец?

— Ваш друг Валерий Николаевич Ребров как раз вызвал меня к себе, — словно услышав ее мысли, сказал Дождев, — поговорить, как он сказал, мы договорились на завтра, в девять. Но это будет официальная беседа, под протокол, что называется. Вы же приехали ко мне, чтобы поговорить по душам, так сказать, по-человечески, и понять, кто и за что мог убить мою ласточку. Я правильно понимаю истинную причину вашего участия в расследовании?

Женя молчала. Она совсем уже стушевалась. Он издевается над ней или действительно настроен на искренний разговор? С незнакомыми людьми всегда нужно быть начеку.

— Господин Дождев…

— Зовите меня Августом.

— Хорошо. Скажите, пожалуйста, когда вы последний раз видели вашу дочь?

— За две недели до убийства, — четко ответил он. — Она пропала, и я сразу же начал нервничать…

— Где она проживала последнее время, я имею в виду до того, как пропала?

— Как это где? Здесь, у меня, конечно же!

Он был, казалось, удивлен. Но не меньше была удивлена и Женя. Вся нарисованная ею картина последних месяцев Ольги Чумантьевой потекла, как акварель под дождем… Так значит, она не то что не голодала, она жила, что называется, как у Христа за пазухой! Жила у отца в прекрасном доме с прислугой, была сыта, согрета, тогда зачем же прилепилась к этому Маковскому? Зачем он ей вообще был нужен, если она и в деньгах точно не нуждалась?! Зачем пыталась шантажировать Маковского и его друзей, напомнив им историю двадцатилетней давности, причем выдавая себя за жертву, хотя на самом деле к этому делу и отношения-то не имела?! Какой во всем этом был смысл?

— Так значит, она долгое время жила с вами? — протянула она, не зная, о чем говорить с ним дальше, какие вопросы задавать, если он и понятия ни о чем не имеет. — Знаете что, я все-таки расскажу вам про Маковского…

И Женя, уже не в состоянии сдерживать себя, подготавливая почву для дальнейших важных вопросов, начала рассказывать Дождеву о последних днях жизни его дочери, начиная с того момента, как она пришла в ателье Валентина, как поселилась у него, как начала шантажировать ребят…

Дождев слушал молча и даже не пошевелился. Он ничего этого не знал, как не был знаком и со «стрелками».

— Скажите, на что ей могли понадобиться три миллиона? Она что-нибудь говорила вам об этом? Быть может, просила у вас денег?

— Женечка, — наконец со вздохом проговорил Дождев, — мне трудно и тяжело об этом говорить, но моя дочь была не совсем здорова… Думаю, те люди, которые были вовлечены в круг ее общения, ее возлюбленные, друзья, им и в голову не приходило, что она порой бывает не в себе. Я нашел ее не так давно, примерно полтора года назад. Случайно встретился с ее матерью в Нью-Йорке, и она только сейчас, можно сказать, когда Оля уже стала совсем взрослой женщиной, рассказала мне о том, что я ее отец… Ксюша не знала ни номера телефона Оли, ни тем более ее адреса. Я уже по своим каналам узнавал, что Ксения вообще бросила дочь на произвол судьбы… Но я очень быстро нашел дочь. Не понимаю, как Ксения не могла ее найти, ведь Оля оставила свою фамилию, Чумантьева… Понятное дело, что она ее и не искала. Еще не зная, не предполагая, как Оля отреагирует на мое появление в ее жизни, я сам подстроил нашу с ней встречу. Человек, который занимался ее поисками здесь, в Москве, узнал, где она иногда бывает. И мы встретились. И когда я увидел ее, то просто поразился тому, как она вообще выглядит…

— В смысле?

— Она выглядела шикарно! И я подумал тогда, это какой же внутренней силой надо обладать, чтобы выжить здесь, в этом жестоком городе, не имея ни денег, ни жилья, ни матери… Ксения — она летящая, безбашенная и страшная эгоистка… Я вообще не понимаю, почему она скрыла от меня, что у меня есть дочь. Почему не пришла перед тем, как уехать, и не передала мне на руки дочку… Да я бы все для нее сделал!

— А это правда, что, когда вы с Олей встретились, она показала вам фотографию птиц на проводах?

— Вы даже это знаете? Что ж, вот теперь я понимаю, почему Ребров не против того, чтобы вы ему помогали… Вы правы, следователю далеко не все расскажешь… Но это правда! Она показывала мне этих птиц.

— Хорошо, вот вы с ней встретились, но почему же сразу не рассказали ей о том, кто вы, кем ей приходитесь?

— Я решил не торопиться. Она показалась мне такой самостоятельной, такой как бы неприступной… Я боялся, что она оттолкнет меня. Не знаю, как это объяснить… Мне хотелось, чтобы она в первую очередь увидела во мне человека, понимаете?

— Это ошибка, — вырвалось у Жени. — И знаете почему? Потому что, если бы у вас была возможность еще встретиться и вы бы заговорили с ней, то она точно восприняла бы вас как мужчину, и не факт, что захотела бы общаться.

— Да, я тоже думал об этом. Но я следил за ней, вернее не я, а нанятый мной человек…

— Но если он следил за ней, то как же получилось, что, когда она приехала к вам сюда с требованием гонорара за мелодию, охрана ее не пустила?

— Такого не было, что вы!

— А мелодия, та, которая была как бы сочинена птицами на проводах… Это правда, что вы на эту мелодию написали песню?

— Нет, конечно…

— Значит, это одна из ее историй?

— Вероятно.

— Когда же вы созрели для того, чтобы рассказать ей, что вы ее отец? Как встретились?

— В какой-то момент, когда я знал, что она совсем на мели, я просто снова приехал в тот ресторан, где она ужинала кофе с пирожком, и спокойно рассказал ей, кто я. Она не поверила, мы сделали тест… И когда я все же убедил ее в том, что она моя дочь и взял ее к себе, она проплакала несколько дней. Конечно, ей было тяжело. Очень. Примерно с год она привыкала к новой для себя жизни. Но психика ее была уже разрушена… Она хотела увидеть мать. Считала, что та в Америке голодает или вовсе умерла. Я рассказал ей, что ее мать играет в мюзик-холле, что живет с другом, что у нее все более-менее. Но травма, нанесенная ей в юности матерью, ее отъездом, сыграла с Олей злую шутку: не желая поверить в то, что мать бросила ее, она придумала себе настоящую драму или даже трагедию, которая произошла с ее матерью: либо та голодала в Америке, либо ее уже не было в живых. Оле так проще было принять тот факт, что мать вычеркнула ее из жизни. И чем больше проходило времени с тех пор, как мать покинула Россию, тем сильнее она ее любила и жалела. И в тот момент, когда закончились ее собственные скитания, когда исчезла необходимость зарабатывать себе на хлеб своими сказками…

— Вам и об этом известно? — не смогла сдержаться Женя. Уж очень захотелось узнать, что думает по этому поводу ее отец.

— Поскольку мать не дала своей дочери образования, не помогла с выбором профессии, лишила жилья и не оставила денег, Оле пришлось зарабатывать тем, чем наградила ее природа: превосходной внешностью, богатым воображением и обаянием. В свои тридцать с небольшим она выглядела на двадцать, не больше. И все это благодаря отменному здоровью и природным особенностям организма. Что же касается ее сказок-легенд, которые она сочиняла на ходу и которые скармливала своим знакомым, то я и сам был готов поверить в них… Я тоже попал под ее влияние и каждое утро, за завтраком, разглядывал ее, боясь увидеть на ее нежной коже волчью шерсть, например. Иногда я просыпался ночью, и мне казалось, что входная дверь открыта, а по дому гуляет холодный ветер, я выскакивал из постели, бежал вниз, к двери, оказывалось, что она на самом деле распахнута, и стоя на крыльце, в пижаме или халате, вглядывался в темноту сада, боясь увидеть там волчицу…

— Вы показывали ее врачам?

— Безусловно. Оля принимала таблетки, и ей, как мне казалось, становилось лучше, она успокаивалась и просто радовалась жизни. Мы с ней проводили много времени вместе. Я брал ее с собой и в студию, где записывал свою музыку, и на концерты. Когда она показывалась рядом со мной, в вечернем платье, все мужчины буквально не сводили с нее глаз, настолько она была хороша…

Август Дождев плакал.

— Я просматривала ваши фотографии в Сети, но ни разу не видела вас вместе с Ольгой.

— Да, у меня есть один человек, который уничтожал эти фото. Понимаете, у Оли было много знакомых мужчин, и я боялся, как бы они не возникли вновь в ее жизни, узнав, из какой она семьи и кто ее отец. Я хотел ее оградить от ее прошлого. Но журналисты, они, сами знаете, не спрашивают, когда щелкают своими фотоаппаратами… И я понимаю их — повторяю, Оля была необычайно красива.

— Мы отвлеклись… Три миллиона… На что ей могли понадобиться эти деньги? Может, она хотела кому-то помочь? — напомнила Женя ускользнувшую тему разговора. — Она просила у вас эти деньги или нет?

— Да, просила. На эти деньги она собиралась в Америку, хотела отправиться на поиски матери.

— То есть она не поверила вам, что мать жива и здорова и даже работает в Нью-Йорке?

— Да, точно.

— Но вы сами могли бы поехать туда вместе с ней, чтобы повидаться с матерью.

— Я предложил ей это. Но с ней было трудно. Иногда у нее появлялись всплески, когда ей хотелось быть самостоятельной, хотелось сорваться с цепи, это ее выражение, и умчаться в лес… Но мы-то с доктором понимали, что таким образом дает о себе знать ее болезнь.

— Но она же была здесь свободна, я извиняюсь… Вы же не запирали ее?

— Боже упаси, запирать! Она была свободна, но в ее распоряжении была машина с водителем… Не думаю, что это можно было бы назвать несвободой.

— Она отлучалась сама, на такси, к примеру?

— Да, и такое бывало. Уедет в Москву, но вечером вернется, или же я посылал за ней шофера. Нет-нет, вы не подумайте, мы жили с ней дружно. И оба были счастливы. Она в какой-то момент окончательно согрелась возле меня, и мы долгие зимние вечера проводили, сидя на диване обнявшись… Постепенно она перестала плакать. И вот вдруг эта ее странная мечта отправиться в Америку навестить мать…

— Когда она исчезла и ее не было долгое время, вы пытались ее найти?

— Разумеется! Но не нашли…

И не нашли бы, подумала Женя, кому бы пришло в голову искать ее у бабника Маковского? Откуда Дождеву было знать историю Лили? Вряд ли даже во время душевных бесед она рассказала бы отцу о Лиле и ее шраме, преподнеся это как одну из потенциальных мошеннических схем на черный день. Поэтому сомнительно, что она рассказала ему о Маковском.

Лиля! Настоящая жертва стрелков! Она же сама рассказывала, когда Женя с Кларой навещали ее в Раменском, что Ольга не раз твердила, что должна «разыскать этих мальчишек и раскрутить их на деньги. Что они уже взрослые мужики, что наверняка испугаются…».

И это Лиля рассказала ей, что запомнила только одну фамилию, Маковский, и что ей назвал ее двоюродный брат (и одновременно любовник) Володя. Точно! Нет-нет, Дождев не знает эту историю.

— Оля не рассказывала вам о своей подружке Лиле, которую однажды подстрелили на пустыре? — спросила она на всякий случай.

— Да я сейчас так и не вспомню… Она так много мне всего рассказывала, к тому же мне приходилось каждый раз как бы просеивать ее истории… Понимаете? А что там с этой Лилей?

Женя вкратце рассказала.

— Теперь понятно, почему мы ее не нашли. Она проживала у этого Маковского… Господи, ну зачем она это сделала? Весь ее шантаж был шит белыми нитками! Неужели она на что-то надеялась? Взрослые мужики, да чтобы повелись на это? К тому же, как я понял, той женщине, Лиле, уже много лет…

— Но мужчины заволновались, между прочим… У всех, ну, может, кроме Маковского, семьи, своя жизнь…

— Так может, кто-то из них испугался настолько, что и… Да сам Маковский?!

— Ее шантаж не удался, — сорвалось с языка Жени. — И поэтому она случайно, причем не так давно, встретив одного человека из своего прошлого, который ей однажды, быть может, уже заплатил за шантаж, но другого рода… Уф… Короче, я предполагаю, что она снова прибегла к шантажу, фамилия человека Еремеев, и он, судя по всему, убил свою жену, а Оля оказалась свидетельницей (или же он так решил), а потому этот Еремеев, испытывая смертельный страх, дал ей кучу денег, на которые она и купила комнату…

И тут Женя, понимая, что она не должна этого делать, но уже не в силах остановиться, как потерявший управление поезд, принялась с жаром рассказывать Дождеву о «воскресшем» Еремееве все, что только знала, и даже то, что отправила «своего помощника» с фотографией «убийцы» и в дачный поселок, и в Тушино.

— Женя, вы меня просто потрясли! Получается, что это вы вычислили его, этого гада! Теперь, если подтвердится, что это он проживал в том поселке и его там опознают, и если подтвердится, что он был хозяином квартиры в Тушино, его останется только найти, поймать… Надо бы еще дождаться результатов разговора Реброва с наследниками, которые сейчас там проживают, и, если они узнают, что их погибший, хотя на самом деле живой и здоровый, родственник — убийца, они точно расскажут, где он прячется… Хотя нельзя исключать, что такой человек, как Еремеев, наверняка предварительно договорился с наследниками о деньгах, может, предложил им продать его квартиру на правах наследников и поделить с ним деньги или же просто чтобы, вселившись туда, они заплатили ему какую-то часть за молчание. Ну не просто же так он, будучи живым, отдал им свою квартиру.

Женя, выдав всю информацию Дождеву и почувствовав себя опустошенной, ощутила, как по щекам ее катятся слезы. Эмоции зашкаливали. Она презирала себя за несдержанность. Похвалилась своими успехами, Женечка? И что дальше? Когда еще поймают этого Еремеева, а она выдала ему такой крупный аванс…

— Август, послушайте, пока еще рано что-то утверждать, и мне не надо было вам все это рассказывать. Но что случилось, то случилось. Я же обыкновенная женщина, нарисовала себе схему преступления, но я же могла и ошибиться!

— Я понимаю вас. Не переживайте. Подождем, что скажет Ребров. И успокойтесь уже.

— Но однажды уже я ошиблась, посчитав, что последнее время Оля голодала, была без средств, хотя на самом деле она жила у вас и ни в чем не нуждалась. Может, я и на этот раз тоже ошибаюсь.

— Как бы то ни было, я благодарен вам за ваше участие в расследовании. Что же касается поведения Оли, я уже сказал вам, что она была нездорова и что сбежала, по сути, из дома, чтобы снова пуститься в свободное плаванье и раскрутить кого-то на деньги для поездки в Америку. Знаете, когда человек нездоров, очень трудно понять мотивы его поступков.

— Это вы забрали тело? — спросила наконец Женя.

— Да.

— Вы же не будете против, если на похороны приедут ее друзья?

— Нет, конечно.

— Музыка… — Женя не знала, как так сформулировать вопрос, чтобы он понял, что она беспокоится о его вдохновении.

— Я вас понял. Пока что я словно и сам умер, — признался он ей. — Я и в студии-то давно не был. Не могу пока.

Женя тепло попрощалась с Дождевым. Он предоставил ей машину с шофером, чтобы отвезти ее домой.

Во время поездки Женя окончательно раскисла, плакала, глядя в окно, и скучный осенний пейзаж, подернутый легким туманом, лишь усугублял ее состояние. Она жалела уже не только погибшую Олю Чумантьеву, судьба которой была настолько тяжелой, что не позавидуешь, но и самого Дождева. Что стоят теперь, когда он сначала обрел, а потом так быстро потерял единственную дочь, все его удачи, известность и богатство? Он, талантливый музыкант, человек ранимый, с тонкой душевной организацией, какую он будет теперь писать музыку, способен ли будет восстановиться, вернется ли к нему вдохновение?

— Проходи, Женечка! Спасибо, что откликнулась на мое приглашение! — Клара впустила Женю к себе в дом, и женщины обнялись как настоящие подруги. — Знаешь, я, как только познакомилась с тобой, сразу поняла, что мы встретимся еще не раз. Мы чем-то похожи… И я рада, что судьба свела меня с тобой. Ты с самого начала была со мной искренна, не стала изображать из себя следователя, а сказала все как есть, и я оценила это. Проходи, проходи, дорогая!

— Я тоже рада тебя видеть, Клара. Как у тебя вкусно пахнет!

— Я сварила суп с чечевицей. Пообедаем?

— Сто лет не ела супа с чечевицей, вообще забыла про нее… С удовольствием поем.

— А я часто готовлю бобовые, они же очень полезные.

Так, болтая о чечевице, а заодно о фасоли с горохом, Клара устроила Женю в гостиной в кресле перед пылающим камином, подкатила к ней сервировочный столик с горячим с супом и гренками.

— Ну, рассказывай, как все прошло. Я не то что не люблю бывать на таких мероприятиях, просто не могу. От кладбищ меня и вовсе бросает в дрожь. Мне кажется, что покойники смотрят на нас, живых, с портретов на памятниках или крестах и как бы спрашивают: ну как вы здесь, без нас? И не стыдно вам жить в то время, как нас уже нет? Вот такие идиотские мысли и чувства я испытываю каждый раз, когда мне просто необходимо там присутствовать. Ты не осуждай меня, просто я похоронила многих своих близких людей, и для меня это было настоящим испытанием. Все мои мужчины, я имею в виду мужа, любовников и просто дорогих мне людей, были красивыми, молодыми… А мне пришлось увидеть их в таком виде… Вот почему я довольно часто пересматриваю свои домашние видео, где они все еще такие, какими я бы и хотела их запомнить. Мы с мужем и нашими друзьями часто выезжали на природу, потому у меня сохранилось много видео на фоне природы: у кого-то на даче, на шашлыках, на озере… И если раньше я плакала, когда смотрела эти домашние фильмы, то теперь, наоборот, мне становится на душе хорошо, когда я имею возможность перенестись в свою молодость, слышать родные голоса, видеть милые сердцу лица. И это придает мне силы.

— Спрашиваешь, как все прошло?

Женя мысленно вернулась на кладбище, где Август Дождев хоронил свою дочь, Олю. Шел дождь, и было невыразимо грустно смотреть на утопающую в белом облаке прозрачной вуали заснувшую невероятно долгим сном молодую женщину.

Женя так много слышала о ней восторженных отзывов, но в реальности же она могла увидеть лишь ее фотографии с телефона Растворова. И пусть она сейчас была мертва и было сложно, глядя на нее в гробу, представить ее живой, с румянцем и блестящими, живыми глазами, но Женя все же попыталась это сделать. Что в ней удивительного, колдовского, за что ее так любили мужчины? Что такого в ее внешности? Должно быть, для красоты достаточно правильных, сотворенных природой гениальных пропорций. Понятное дело, что убитый горем отец заплатил немалые деньги покойницкому гримеру, так называемому танатопрактику или косметологу, чтобы лицо его дочери было максимально похоже на ее еще недавно живое лицо.

Возле гроба собрались уже знакомые Жене любовники Оли (Герды, Бэллы и Берты). Хотя, безусловно, они были не столько ее любовниками, сколько ее поклонниками, обожателями, в свое время восхитившимися ее незаурядной красотой и талантом.

— Клара, на них было больно смотреть… Солидные мужики, все в черном, какие-то торжественные, бледные, с глазами, полными горя и слез… Я видела, как Растворов, приблизившись к гробу, чтобы положить белые розы, незаметно для других сунул под покрывало какой-то предмет, я могу догадываться, конечно, но, возможно, это было что-то драгоценное или же, не удивляйся, клок волчьей шерсти…

— Да я бы не удивилась, если бы своими глазами увидела, как уже перед закрытием крышки гроба лицо Бэллы вдруг покрывается шерстью, превращаясь в волчью морду, и как она сама, к ужасу или, наоборот, к восторгу присутствующих, превращается в волчицу, выпрыгивает на упругих лапах из гроба, сбрасывая с себя подвенечное платье, и прыткая такая, полная жизни, несется прочь, подальше от этого гиблого места… Да, я знаю, мы с тобой уже говорили об этом… Она была нездорова. Я с самого начала это подозревала. Тем более что и отец подтвердил… Это понятно. Как понятно и то, кто сделал ее такой. Как ее мать вообще могла так поступить с ней?

— Мать… Да уж, вот такой вот непонятный и известный факт, который я никак не могу понять и принять — почему дети из неблагополучных семей любят недостойных родителей: алкоголиков, наркоманов, убийц, воров… Что это?

— Я тоже не понимаю, но это действительно так. Бэлла… Казалось бы, мать тебя бросила, по сути, отдала на съедение этой не знающей жалости и милосердия проклятущей и жирной Москве, тебя, невинную красивую девочку… Даже отцу не сообщила о твоем существовании, вот же гадина! Эгоистка! И это же просто чудо какое-то, что Бэлла, нигде не учась и не работая, продавая лишь свою внешность и болезненные фантазии, дожила до тридцати семи лет и могла сохранить свое здоровье и красоту. Ведь она, как рассказывал нам Валя, на удивление молодо выглядела, я правильно понимаю?

— Да, ей на самом деле никогда не дашь столько лет. Хотя разве имею я право так утверждать, когда видела ее только… мертвую… Если уж мы заговорили о ее матери… Там на кладбище была одна женщина, очень худая, высокая, в черном плаще до пят и черной шляпе, лицо под черной вуалью. Дождев сказал мне, что это и есть та самая Соломия Голанская, точнее будет сказать, Вера Чумантьева.

— В черной шляпе?

— Да-да, я знаю, о чем ты сейчас подумала. Лиля, да?

— Да, Лиля рассказывала нам, что Берту, как звала она Ольгу, посещали призраки…

— Да, что она просыпалась ночью, а рядом с ее кроватью стояла женщина во всем черном и в черной шляпе. И что она полагала, что это призрак ее покойной матери. Она считала, что раз мать не дает о себе знать, значит, она умерла.

— Она до последнего ее оправдывала… Ей так было легче жить.

— Получается, что она, я имею в виду Ольгу, на самом деле обладала некоторыми способностями, видишь, четко описала Лиле эту картину — призрак матери…

— Или же предчувствовала свою смерть… Получается, что Соломия узнала о смерти своей дочери от Дождева, скорее всего, он и оплатил ее поездку… — вздохнула Женя. — И это при том, что в смерти Ольги, по сути, виновата только она… Как будто в ней осталось что-то человеческое и она будет страдать… Не верю я в ее страдания. Если бы у нее было сердце и совесть, разве она могла бы так поступить с единственным ребенком? По-видимому, у нее напрочь отсутствует материнский инстинкт.

Женя, разговаривая, доела суп.

— Очень вкусный…

— Да ты не почувствовала вкуса, я уверена, мы же говорили о таких вещах…

— Клара, ты же не просто так меня пригласила?

— Когда ты позвонила мне и рассказала, что твои предположения оказались верными и что все, с кем встречался твой садовник Сергей, подтвердили личность Еремеева, а потом и его сестра Мария, узнав, что ее брат — убийца, сразу как бы отреклась от него и сообщила его адрес… Ты еще сказала, что после того как она, поселившись в его квартире на правах наследницы, заплатила ему приличную сумму за молчание, он на эти деньги купил дом, где и жил под чужим именем. И ведь он во всем признался, не так ли?

— Да, он признался в убийстве своей жены Ольги и Егора Сытина, человека, которого убил и бросил в подвал, положив ему в карман свой паспорт… Рассказал он и то, как, паникуя, решив, что в ночь убийства находившаяся на соседнем балконе девушка стала свидетельницей того, как он убивал жену, поскольку перед смертью Ольга якобы с кем-то разговаривала, он решил заплатить ей за молчание.

— Но это же миллионы! Откуда у него эти деньги?

— Он утверждал, что нашел их в шкафу в своей квартире уже после того, как убил жену. Он вообще много рассказал о своей жене, о том, как она обманула его, что она мошенница. И, что самое удивительное, он не лгал, потому что люди Реброва нашли бывшую хозяйку его жены, которая подтвердила тот факт, что на время своей поездки, кажется, в Африку, она дала ключи от своего кабриолета домработнице и что не видит ничего плохого в том, что та пользовалась в ее отсутствие ее нарядами… Подтвердила и то, что из квартиры пропали какие-то дорогие вещи и немного драгоценностей, но заявлять в милицию она не стала, пожалела «девчонку»…

— Знаешь, если бы не двойное убийство, может, адвокат, обладая такими сведениями, мог бы значительно скостить, как говорится, его срок…

— Нет-нет, там без вариантов, Борис говорит, что ему светит двадцать лет…

— Постой… Ты сказала «двойное»…

— Клара, я же знаю, зачем ты пригласила меня. Да, я сказала тебе по телефону, что убийца Чумантьевой все еще находится на свободе. Ты же хотела узнать подробности, так? Вот я и рассказываю тебе, что Еремеев признался только в двух убийствах — своей жены и того бомжа, что якобы сторожил дачу. Но Ольгу Чумантьеву он не убивал.

— Но как же так?

— Да, он признался, что заплатил ей за молчание и думал, что на этом все, и что они больше никогда не увидятся. Но увиделись, ты знаешь, в ресторане. И если тогда, когда Еремеев дал ей три миллиона, она не совсем, может, и поняла, за что он дал ей эти деньги, поскольку была тогда, возможно, нетрезвой и даже предположила, что он ее с кем-то спутал, то позже, когда все уже в доме знали, что он убил свою жену, все встало на свои места. Когда же она встретила его снова, узнала его, то потребовала уже пять миллионов, угрожая ему в случае, если он не даст ей денег, сообщить о нем в полицию. Вот тогда-то и прозвучала ее фраза: «Я не шучу!»

— Ну вот тебе и мотив убийства! — воскликнула Клара.

— Да, ты права, мотив и правда железный. И его точно бы обвинили в ее убийстве, если бы не одно обстоятельство… Еремеев сейчас глубоко больной человек, и в тот день, вернее, он уже месяц как находился в больнице в тяжелом состоянии, у него большие проблемы с почками, да и не только… Его вообще не было в Москве, и свидетелей того, что он долгое время безвылазно находился в больнице, много. Все тщательнейшим образом проверили-перепроверили. И камеры в больнице — все проверили! У Еремеева на момент убийства Чумантьевой железное алиби. И с ним не поспоришь.

— Вот как, значит… — У Клары явно испортилось настроение. Она заметно помрачнела.

— Клара, что случилось?

— Получается, что ты все это время искала убийцу, приложила так много усилий, и все напрасно?

— Ничего, и такое бывает. Зато я сделала все, что могла, и Еремеева посадят за два убийства. Разве это плохой результат? Мы много чего узнали. Если бы не наши совместные с Ребровым и Борей усилия и твоя помощь, мы бы не узнали о существовании отца Ольги… Я только корю себя за то, что никому из нас не пришло в голову, что на тот момент, когда Ольга встретилась с Валентиной, она ни в чем не нуждалась. Мы, уже достаточно много о ней зная, поверили в ее очередную сказку о бедности. А ведь в то время она жила с отцом в загородном доме и была полностью обеспечена.

— Да разве нам могло прийти в голову, что она психически нездорова и что искала деньги на поездку в Америку? Женя, но что же теперь будет? Где и как искать настоящего убийцу?

— Не знаю, надо подумать. Знаешь, я так много времени потратила на это дело, вовлекла еще и Бориса… Думаю, что пора уже остановиться и вернуться в семью. Мы же с тобой все-таки не следователи, может, что-то и упустили…

— Женя… Я должна признаться тебе в том, что пригласила тебя к себе вовсе не для того, чтобы услышать подробности вашего расследования. Я не настолько любопытна… И как бы мне сейчас ни было тяжело об этом говорить, но мне кажется, что я знаю, кто убил Бэллу…

— И кто же?

— Господи, прости меня… — Клара перекрестилась, глаза ее были полны слез. — Я до последнего не хотела в это верить, но все же указывает на него… И моя уверенность в этом усилилась именно тогда, когда ты рассказала мне о том, что Бэлла была нездорова. Вот я и подумала, а что, если это она первая набросилась на Валентина, приняв его тоже за какой-нибудь призрак или еще по какой причине…

— Ты думаешь, это Валентин? — Эту версию Женя отмела с самого начала как несостоятельную. Если бы Валентин убил свою сожительницу, то зачем бы ему привлекать к этому делу своих друзей, показывать им ее труп? Мог бы просто вывезти потихоньку из дома, да и все.

— Он мог просто обороняться, — с жаром воскликнула Клара. — Историю с шантажом он выдумать не мог, это ясно, тем более что Лиля реально существует и ее на самом деле ранили… Но никто не знает, что могло произойти между Бэллой и Валентином, какие на самом деле отношения их связывали. Быть может, они были знакомы и раньше, не просто же так она заявилась к нему…

— Клара, но как же его алиби? Ты же сама рассказывала мне, как все было. Парни были у тебя, ты лучше всех теперь знаешь, как все обстояло на самом деле. И если бы ты сомневалась в правдивости его слов, вряд ли приняла бы его в своем доме. Кроме того, его алиби сто раз проверили, его действительно заперли в его ателье, и Бэллу убивали как раз в то время, как он возвращался домой. Он не мог убить!

— Мог, Женя. Вместо него в ателье мог быть совершенно другой человек, которого он нанял. Это мог быть ничего не подозревающий актер, у Маковского полно друзей из актерской среды, и они за деньги исполнят любую роль, что такому актеру стоит изобразить, как он выбегает из ателье и едет куда-то там… Да придумать, как можно обмануть всех разными способами. Это он, Валентин, надел на себя черный театральный плащ, спокойно прошел на камеру к себе домой…

— Так, в плаще, говоришь, да? Но если он не собирался, к примеру, убивать Бэллу и убил ее случайно, как ты же только что говорила, обороняясь, то зачем ему было надевать плащ? Получается, что он готовился к убийству, ты понимаешь? И актера нанял, и плащ надел, а потом, когда убил уже, позвал друзей, чтобы они разделили его горе, ужас, кошмар, беду… Получается, что он не только убийца, но и настоящий мерзавец! И что же твой Сергей, которого ты так много лет знаешь и которому доверяешь, мог не распознать в своем друге подлеца?

— Значит, не мог.

— И что теперь прикажешь делать? — Женя была ошеломлена новой версией Клары.

— Есть у меня один план. Поэтому и пригласила тебя. Надо собрать их всех вместе — Сергея, Валентина и Леньку Осина на какой-нибудь нейтральной территории, но чтобы все выглядело по-домашнему тепло и уютно.

— И под каким предлогом?

— Придумаем кому-нибудь день рождения.

— Я бы пригласила всех к себе домой… Я так понимаю, что планируется разоблачение, я бы предупредила своих, не впервой… — неуверенно проговорила Женя. — Но какое отношение они могли бы иметь ко мне? К тебе, если что…

— Правильно. Я скажу, что помогла следствию, что убийца задержан и дает признательные показания и что ты пригласила меня к себе в гости…

— Нет, не стоит упоминать вообще об убийстве.

— Тогда… Постой! А почему они, собственно, должны приехать все вместе? Пусть каждый приедет сам по себе. А причину мы сейчас придумаем каждому отдельно! Чем занимается Маковский?

— Театральными костюмами.

— Вот именно! Мой деверь курирует театр лилипутов, и театру могут понадобиться костюмы для нового спектакля. А так как костюмы будут особенные, мы и решили обратиться к специалисту. Вот пусть приедет, чтобы поговорить о заказе.

— Отлично!

— С твоим кондитером, я думаю, вообще проблем не будет, закажем ему торт. Скажем, что это будет торт-образец, торт-репетиция, и если он нам понравится, то ему закажут еще один точно такой же, но уже для банкета в день премьеры спектакля в этом театре. Пусть этот торт будет большой, дорогой, скажем, с маленькими человечками, клоунами, шарами… Он же сможет привезти его сам?

— Ну да, он рассказывал, как они возили заказы чуть ли не в другой город… Да, он не откажется.

— Отлично! А что с твоим Сергеем?

— Для него и придумывать ничего не надо. Скажу, что меня пригласили в гости, что компания будет веселая и что там будут его друзья, тоже расскажу про театр лилипутов. Он точно поедет со мной.

— Тогда решено! Пусть все это случится завтра вечером. И торт успеют испечь.

— Хорошо. Тогда я могу прямо сейчас позвонить Лене.

— Звони. А я дома всех подготовлю.

— Ох, Женя… ты не представляешь себе, как я нервничаю, а вдруг я ошиблась?

— Клара, знала бы ты, как много раз я вот на таких, казалось бы, домашних ужинах в компании Реброва и Журавлева разоблачала настоящих убийц. Я их чувствовала, понимаешь, этих нелюдей? И хотя в моей голове уже все, казалось бы, указывало на убийцу и я точно знала, что это он (или она), но в последний момент мне становилось страшно, что все улики и мотивы я как бы подтасовала сама в своей голове, что, возможно, нафантазировала себе что-то… И тогда у меня начиналась паника, ведь от меня ждали развязки, в меня как бы верили, а что, если я ошибаюсь? То есть я испытывала почти те же чувства и сомнения, как ты сейчас. Я не стану тебя пытать, требуя, чтобы ты рассказала мне все подробности, хотя, признаюсь, заинтригована… Ты же понимаешь, что и я тоже рискую, организовывая этот ужин, приглашая следователей. Но где наша не пропадала?! Если ты сможешь доказать вину Маковского, если ты знаешь что-то, чего не знаем мы, то флаг тебе в руки, Клара! А если он еще и признается, то ты окажешь Реброву неоценимую услугу. Итак. С Маковским разобрались, с кондитером тоже. Надеюсь, ты не станешь предупреждать своего Сергея о Маковском? Он ничего не знает?

— Нет-нет, что ты!

— Вот и хорошо.

Клара так разволновалась, что принялась обмахивать свое порозовевшее лицо салфеткой.

— Знаешь, — голос ее вдруг зазвучал неестественно бодро и весело, как у талантливой актрисы в искрометной комедии в момент, когда она только что узнала о смерти близкого человека, — даже если у меня ничего не получится, я постараюсь не огорчаться и даже порадуюсь поездке, тем более что я давно хотела посмотреть, как ты живешь, увидеть твоего сыночка, познакомиться поближе с Борисом и его братом.

— Вот именно. Значит, решено?

— Решено!

Женя возвращалась домой в сильном волнении. Конечно, она пригласит и Реброва с Журавлевым, но стоит ли их предупреждать о плане Клары? А что, если ничего не получится? Нет, все же она должна предупредить их о Маковском, пусть захватят наручники, мало ли что… Только попросит их подыграть Кларе, поначалу пусть ведут себя, как обыкновенные гости. Ну а потом видно будет. Может, они со своими трезвыми мужскими умами и остудят их, слегка запутавшихся в этом деле женщин. Но и Бориса с Петром, разумеется, предупредит. Петра-то и вовсе проинструктирует. Пусть возьмет из театра пьесу для правдоподобности, эскизы уже сшитых, готовых костюмов как бы для наглядности. И охрану надо будет предупредить, чтобы никого из гостей не выпускали. С Сергеем, садовником, поговорит, он тоже должен там присутствовать.

Так много надо всего сделать, подготовиться, аж дух захватывает! Неужели завтра за ужином они разоблачат Маковского?!

Клара не могла вспомнить, когда еще она так сильно переживала. Конечно, болезни и смерть близких не в счет. Это другое. Но сегодня вечером ей, похоже, удастся сделать невозможное — указать на убийцу! Если она ошибается, то что ж с того? Человеку вообще свойственно ошибаться. Вся надежда была только на неожиданность, шок! Убийца, который ничего не подозревает, но который тем не менее живет все эти дни в страхе перед разоблачением, может не выдержать и расколоться, признаться. Ну не профессиональный же он убийца! Он вообще слабак!

Клара собиралась, Сергей должен был заехать за ней через полчаса. Она надела черное платье с красной розой на груди. Волосы она уложила в слегка небрежное каре, тщательно подкрасилась, подушилась и, уже не зная, куда себя деть, в страшном волнении вышла на крыльцо — покурить.

Все мысли были о предстоящем разоблачающем спектакле. Все ли приедут? Все ли сложится так, как она задумала? Ужин, гости… Большой красивый торт точно придаст ужину праздничности. Маковский должен, должен приехать, он не упустит возможности заработать, тем более что речь идет о большом заказе для театра, для нового спектакля.

Женя уже отзвонилась, сказала, что Петр все подготовил. Все домашние были предупреждены, охрана тоже. Женя поделилась даже, какое их ждет меню. Баранина, пироги… Что-то очень домашнее и наверняка вкусное. Клара с Сергеем везли спиртное и маринованные грузди. Для сынишки Жени, Мишеньки, Клара купила несколько книг-сказок с иллюстрациями Елены Базановой, Ивана Билибина и Энн Гилберт и, конечно, несколько развивающих игр и игрушку — большого пушистого медвежонка. Для крохотной двухлетней дочки Петра Бронникова Клара тоже приготовила подарок — чудесное розовое платьице, белые туфельки и сказки-раскладушки. Сергей вез Жене букет цветов.

Когда он подъехал, Клара готова была уже выпить бутылку виски и остаться дома — так ей стало невыносимо тревожно.

Сергей, заметив ее состояние, спросил, что с ней. Клара ответила ему, что всегда нервничает, когда едет в гости к малознакомым людям.

Собирались к восьми, чтобы на улице было темно. Это была идея Клары — пусть чернота за окнами навеет еще бо́льшую тревогу на преступника, пусть пощекочет его нервы.

Но когда они подъехали к воротам, она улыбнулась: огромный особняк светился чуть ли не всеми окнами! А вдоль дорожек и в саду горели фонари. Настоящий праздничный ужин! Что ж, пусть так. Может, это даже к лучшему. Пусть убийца расслабится!

Ворота открылись, их встретил охранник и показал место под навесом, куда припарковаться.

— Смотри, Клара, Леня и Валька уже здесь! Видишь шикарный «мерседес» Вальки и старенькое «рено» Лени? А вот и еще машины… Наверное, хозяйские или других гостей. Да здесь целый парк!

— Ну и слава богу, — с облегчением вздохнула Клара.

Сергей, припарковав машину, вышел и помог выйти Кларе. Затем открыл багажник и принялся доставать оттуда коробки, сумки, пакеты, все это передал охраннику, чтобы тот отнес в дом. Сергей же, прижимая к себе большой букет розовых роз, придерживая свою спутницу под локоть, двинулся следом.

— Ох, какой прекрасный дом! — воскликнула Клара, осматриваясь. Они с Сергеем поднялись на крыльцо, дверь открылась, и на пороге появилась Женя. Тоже, как ни странно (они точно не сговаривались), в черном платье с кружевными рукавами.

— Что это вы сегодня в трауре? — хотел пошутить Сергей, но осекся, смутился и торопливо, словно опомнившись, всучил Жене букет. — Извините. Вам с Кларой черное удивительным образом идет!

— Как хорошо, что вы приехали! Проходите, проходите! — Женя, разрумянившаяся от волнения, провела их в гостиную, где помимо высокой люстры горело еще много разных светильников.

Стол был уже накрыт, за ним уже сидели, переговариваясь и улыбаясь, ничего не подозревающие мужчины. Женя представила всех друг другу. Клара еще сильнее занервничала: Ребров! А рядом с ним кто, его коллега? Такой красавчик, брюнет с голубыми глазами… Как его зовут? Кажется, Павел. А это кто? Блондин, такой крепкий, спортивного вида… Сергей. Ах да, садовник, Женя же рассказывала, надежный помощник в ее секретных делах. Борис и Петр, вроде бы и похожие друг на друга братья, и в то же самое время совсем разные, так бывает.

Приятной наружности опрятная женщина внесла салатницу с груздями, которые привезла Клара. Домработница, определила она.

Подошла Женя.

— Клара, куда так много подарков детям?!

— Женечка, они все подписаны: Мише, Миле…

— Спасибо большое…

Маковский с сияющей от света рыжей блестящей гривой о чем-то оживленно разговаривал с Петром. Ну, конечно, о деле! На скатерти между телефонами и пока еще пустыми тарелками уже были разложены фотографии, должно быть, обсуждают костюмы для театра. Леня Осин сидел, довольный, с улыбкой поглядывая на стоящий в стороне на столике огромный голубой торт, украшенный сверху затейливыми фигурками, шариками, конфетти, и цвета украшений такие нежные — розовые, желтые, красные…

— Торт великолепный, Леонид! Браво! — восхитилась Клара. — Видно, что его готовили настоящие профессионалы! Представляю, какой он вкусный.

Да уж, обстановка за столом была поистине праздничная, все были веселы, возбуждены. Клара смотрела на убийцу, и силы ее, похоже, начали таять. Ну не такой должна была быть в ее представлении атмосфера за ужином. Темные окна, свечи, мрачные лица собравшихся, и она, тихим голосом, как в английском кино по Агате Кристи, объявляющая преступника…

Может, Женя не поверила ей и решила просто всех собрать в своем доме, чтобы Ребров каким-то образом сумел ее убедить, что она ошибается? Чтобы не унизить, а, наоборот, успокоить?

Когда, в какой момент она должна рассказать правду? Когда показать пальцем на убийцу?

Сейчас все примутся за еду, неудобно как-то…

— Клара! — вдруг громко сказала Женя, и все за столом мгновенно притихли.

Клара от ужаса готова была провалиться в тартарары. Тишина ватой заложила уши. Голова закружилась. Еще немного, и она упадет.

— Говори, не бойся! — еще громче потребовала Женя. — Мы все знаем, зачем собрались.

Лицо Жени было серьезным. За столом установилась надежная, гробовая тишина. Праздник исчез, садовник Сергей встал и погасил огромную люстру над столом, гостиную теперь освещали лишь уютные разноцветные лампы Тиффани. Клара подумала — как в театре. А она стоит на сцене, совсем одна, и все смотрят на нее… А вдруг она ошибается? И что тогда? Как она посмотрит в глаза Сергею?

Она поднялась, так неловко и некстати уронив вилку, которая с глухим стуком упала на ковер, и повернула голову:

— Леня, встань! — Голос звучал громко, с тонкой истеричной нотой. — Встань, Иуда! Встань и расскажи, как ты всю жизнь ненавидел Валю, завидовал ему и, наконец, когда появилась возможность, подставил его, зарезав Бэллу! — Женя от удивления стала хватать ртом воздух. — Расскажи нам, как ты устал от своего брака, как ненавидишь своих жену и тещу, которые считают тебя ничтожеством, как ты устал от своих детей, которые вовсе и не твои, и тебе это давно известно, потому что у твоей жены другой мужчина! Расскажи, как ты не можешь простить Валентину, что твоя девушка, когда тебе было двадцать, ушла от тебя к нему, забеременела от него и родила ребенка, а ты до сих пор помогаешь ей, считая, что это твой ребенок… Как ты страдаешь от того, что тебе не дают распоряжаться деньгами, которые ты зарабатываешь в поту, как держат в черном теле и как ты давно мечтаешь о новой машине… Ты ненавидишь не только своих близких, но и всех вокруг. И ты всегда хотел бы жить так, как живет Валя… Женщины, деньги, дорогие напитки, шикарные машины… И еще, Леня…

Леонид Осин помертвел. Он сидел с белым лицом, уставившись в одну точку, возможно, в пуговицу на рубашке сидящего напротив него Реброва, и молчал. Голова его медленно втягивалась в плечи.

— Ты должен знать… — продолжала Клара, не понимая, откуда у нее взялись силы все это произнести вслух. — В ту ночь, когда вы ночевали с друзьями у меня, когда я приняла вас, взяла под свое крыло и мы все сидели за столом и пили, я поставила вам много выпивки, чтобы вы расслабились, я вдруг увидела твое лицо, страшное лицо, и услышала, как ты, пьяный и ничего как будто бы не соображавший, еще за столом, где вы пили, глядя на Маковского, шипел тихо, очень тихо, но я услышала: ненавижу, ненавижу… И потом добавил: будь ты проклят, сгниешь за решеткой… Я была уверена, что эти слова услышал хотя бы ты, Сережа, — она метнула на Сергея взгляд, который пока что не находил поддержки, — ты сидел рядом… Надеялась, что ты все понял, как и я…

— Но я ничего не слышал! — фальцетом выстрелил потрясенный Сергей.

— Я тоже, — прохрипел Маковский, промокая салфеткой красное, мокрое от пота лицо. — Осин, сволочь, так это ты?! Ты убил мою Бэллу? Запер меня? Скотина! Но зачем?

Но Осин молчал.

— Он запер тебя, должно быть, для того, чтобы ты не помешал ему убить Бэллу… — заговорил Сергей, неуверенно подбирая слова и пытаясь представить себе ход событий того вечера. — Он же знал, что после того, как ты выломаешь дверь и освободишься, сразу же помчишься к Бэлле… Она же ждала тебя, столько всего наготовила. Время ее смерти вполне могло бы совпасть с твоим возвращением… Думаю, он знал, что дверь ты выломаешь без труда…

— Я любил ее, я хотел ей помочь… — Маковский обхватил длинными пальцами голову и принялся нервно ерошить свою рыжую, словно воспаленную шевелюру.

— Понимаете, — продолжала Клара, — все мы искали мотив убийства в поведении самой Бэллы, что, мол, это она сама совершила что-то такое, за что ее хотели убить… Поэтому и остановились на Еремееве, и я тоже поступила бы так же, если бы не услышала те слова…

— Вы помните? Он больше других испугался, — вдруг вспомнил Маковский. — И больше всех возмущался тем, что я вас позвал.

— Да, я отлично помню, — сказал Сергей, — как он набросился на тебя, мол, это ты, Валька, познакомился с шантажисткой, которая тебя обольстила, обманула, а теперь ее кто-то зарезал, и зачем, мол, ты затащил и нас в эту помойную яму?! А потом и вовсе сказал, что ты с ней заодно, и что это тебе понадобились деньги, чтобы открыть еще одно ателье, это я точно теперь вспомнил!

— Да, теперь и я вспомнил, — протянул Маковский, — он сказал, что я собираюсь открыть ателье с театральной рухлядью… А потом вдруг предложил мне денег для шантажистки…

— И больше всех пил! — сказал Сергей.

— Он так много пил, что не мог остановиться, он всю ночь… сами знаете, что делал, его выворачивало наизнанку, он изгадил мой ковер! — поморщилась Клара. — Это не только из-за алкоголя, это был страх, ужас… Его рвало от нервов. Быть может, до него только тогда и начало доходить, что он натворил.

— А ведь он больше всех пил и тогда, в тот день, когда мы ранили женщину на пустыре… — вспоминал Маковский. — А ты, Сергей, с чего вообще взял, что твой выстрел был первым и что это именно ты ранил женщину? Вот я лично помню, что в кустах вскрикнули как раз после выстрела Осина…

— Сережа, как же так? — воскликнула Клара.

— Не знаю… Я подумал, что это я ранил кого-то… — нахмурился Сергей.

— Да я отлично помню, как все было! — не унимался Маковский. — Это Осин, Осин ее подстрелил, он потому и пил много, что испугался, да он и сам нам признался, когда ты, Серый, ушел, что больше всего боится тюрьмы… Было такое?

Осин молчал. Теперь по его бледному лицу катился пот. Он заливал белую, подпорченную красноватыми узелками псориаза тонкую шею.

— Осин, за что ты убил Бэллу? — Клара, которая теперь, когда ее предположение подтвердилось и Леонид ничего не отрицал, имела право задавать ему прямые, жесткие вопросы. Но он молчал.

— А ведь ты, сволочь, планировал убийство! — не мог успокоиться Сергей. — Запер Валентина, носился по двору в черном плаще… А потом, когда Валька позвал всех нас, пришел к нему как ни в чем не бывало, скинув плащ, и принялся возмущаться шантажом… И ведь это ты, ты первый предложил сообщить в полицию об убийстве. Как же тебе не терпелось поскорее сдать Вальку, ты понимал, что его обвинят в убийстве в первую очередь. Ты дурак, Осин. Ты даже не догадался, что, заперев его в ателье, сам же и обеспечил ему алиби… И что там есть камеры, которые могут подтвердить это самое алиби…

— Да, камеры… — просипел, словно очнувшись, Леонид. Весь его вид говорил о том, что он не до конца осознает, где находится и кто его окружает. Мысленно он был, возможно, в ателье и запирал своего друга в туалете или же вонзал нож в тело молодой девушки. — Я не подумал… А она, Бэлла, была очень красивая. Она открыла мне дверь с улыбкой, но ждала она, конечно, не меня. Меня вообще никто так не ждал.

— Как вы ее убили? — прервал молчание Ребров.

Все сидящие за столом не сводили глаз с Осина.

— Я сказал Бэлле, — начал говорить Осин тихо, как если бы у него закончились силы, — что пришел от Валентина, что он идет следом. Попросил разрешения подождать его дома. Потом сказал, что хочу пить, сам пошел следом за ней, на кухню… Схватил нож и ударил ее, она побежала со стоном в сторону прихожей… Потом ударил еще и еще раз… Не помню…

— Ну не надо, — заплакал Маковский, обращаясь к Реброву. — Прошу вас… Не здесь.

Тот понял, встал из-за стола — на запястьях Осина защелкнулись наручники. Подоспевший Журавлев вывел Осина из гостиной. Ребров вышел следом, и все слышали, как он громко вызывает по телефону наряд.

Когда Осина увезли, а мужчины еще оставались на улице, курили и разговаривали, Женя вернулась в гостиную, где застала Клару с рюмкой в руке.

— Это уже четвертая. Извини, но мне надо снять стресс.

Женя смотрела на нее с восхищением:

— Клара, ты потрясающая! Но откуда тебе известны такие подробности из его жизни? Про его семью, детей, которые не от него, о девушке, которая родила от Валентина? Надеюсь, ты все это не придумала?

— Да мне Сергей рассказывал. Откуда же еще я могла знать? Но я как-то не придавала значения всему этому. Я не была знакома с Осиным, но заочно жалела его. Знала я и то, что Осин недолюбливает Валентина, что не может ему простить эту историю с девушкой, которую любил и которая однажды с вечеринки, куда пришла с Леней, уехала с Валентином. Но разве я могла предположить, что все проблемы Осина, как снежный ком, однажды обрушатся на голову бедного Маковского?

— Но когда ты все это затевала, ты же не могла точно знать, что убийца именно он, Осин? — Это был важный вопрос, и Женя хотела знать правду. — Ты же и мне ничего не сказала, перевела стрелку на Маковского…

— Я рисковала, и весь мой расчет строился на слабости Осина, на шоке, который сломает его, заставит во всем признаться… Просто передо мной стояло его лицо, исполненное ненависти к Валентину, а в ушах звучал его голос: «Ненавижу, ненавижу… Будь ты проклят, сгниешь за решеткой…» Он был смертельно пьян тогда, у меня дома, и по его виду я поняла, что он на самом деле готов растерзать Валентина. Но что он мог ему сделать? Дать в морду? Это невозможно. А вот поджечь ателье, к примеру, или зарезать, подставив его капитально, Бэллу…

В гостиную вернулись мужчины, все, кроме Сергея-садовника, он ушел к себе. Ребров, подойдя к Кларе с рюмкой, поклонился ей и приобнял.

— Нет слов… Вы нам очень помогли. Женя не даст соврать — мы до последнего были уверены, что это Еремеев…

Клару засыпали комплиментами, благодарностями, Борис даже подсел к ней, чтобы расспросить о каких-то деталях, в то время как Маковский, к которому вернулось хорошее настроение, с огромным облегчением и уже вполне себе искренне вернулся к разговору о костюмах для театра лилипутов. Он так и не понял, что история с заказом была лишь поводом собраться. Хотя кто знает, может, Петр и предложит директору театра сотрудничать с Валентином.

Ужин продлился почти до утра. Все гости разъехались на такси, даже Ребров с Журавлевым, понимая, как устали хозяева, не остались ночевать, поехали домой.

Женя, едва стоя на ногах, пожелала Петру спокойной ночи, и они с Борисом отправилась спать.

Около шести утра с охраны позвонили и сообщили, что у ворот стоит женщина и требует, чтобы ее впустили. Переговорив с охранником, Борис разбудил Женю:

— Просыпайся, Вера приехала. Половина пятого утра — самое время повидаться с любимой дочкой. Иди, встречай! — Борис сказал, повернулся на бок и тотчас захрапел.

Женя с трудом открыла глаза. Мама. Что, что ей нужно в такую рань? Точно замучила бессонница. И теперь примчалась, потому что либо догадалась, что перстень забрала Женя и собирается потребовать его обратно, либо, во что верилось с трудом, полна решимости вернуть деньги соседке, которой все и было предназначено. Может, ее совесть замучила?

Женя набросила халат, надела шлепанцы и вышла из спальни. Как же хотелось спать!

Она не успела дойти до входной двери, как послышался настойчивый и громкий стук. Ну конечно, дверь-то заперта. Женя открыла, впустила Веру.

— Привет! Мне бы кофейку, — потребовала та, слегка отодвинув Женю и устремившись в кухню. — Замерзла я что-то. Надо было пальто надевать, а не куртку.

— Мам, что случилось? — Женя хотела только одного — вернуться в постель. — Ты чего так рано-то?

— Это же ты украла мой перстень?

— Ну я. Ты должна вернуть и его, и деньги… Мам, я уже устала повторять тебе одно и то же.

— Мой муж позвонил, — каждое сказанное матерью слово отзывалось в голове Жени, как удары колокола. — Они уже вернулись в Москву, но домой пока не собираются, он сказал, что отвезет детей своей матери на две недели, они поживут на даче, в лесу, там свежий воздух, а у соседей козы, молоко, а сам отправляется в Питер по делам, но я полагаю, что у него там не дела, а свидание. Вот я и подумала, а что я-то буду делать одна дома? Поживу-ка я снова на Арбате!

Женя слушала ее, с трудом воспринимая услышанное.

— И? Что ты хочешь от меня?

— Как что?! Мне нужны ключи от квартиры и деньги. С соседкой, я так полагаю, вы с Борисом сами разберетесь, расплатитесь… Хочу пожить немного для себя.

Женя с тоской взглянула на мать. И когда она только стала такой? Или, может, она всегда именно такой и была? Приехать ни свет ни заря, чтобы потребовать денег, да еще и ключи от московской квартиры?

— Кофе приготовь себе сама…

Женя плотнее запахнула халат, развернулась и быстрым шагом направилась к себе. Легла, обняла Бориса и закрыла глаза. Что это было? Мама на самом деле сейчас на кухне пьет кофе или же это просто предутренний кошмарный сон? Пусть это будет сон.

…

Читайте об этом в книге А. Даниловой «Комната для трех девушек».